Ганс Якоб Гёбелер

Стальной корабль, железный экипаж. Воспоминания матроса немецкой подводной лодки U-505. 1941—1945

© 2008, 2016 by Hans Jacob Goebeler and John Vanzo

© Перевод и издание на русском языке, «Центрполиграф», 2018

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2018

* * *

Об авторе и его книге

Настоящая книга посвящается Акселю Олафу Лёве, первому командиру U-505, и моей жене Эрике: я был, я есть и пока буду жив, да и после своей смерти останусь рядом с тобой

Хорст Айнброт, старший лейтенант флота, член экипажа подводной лодки u-351

Из приблизительно 37 000 обученных и подготовленных членов экипажей подводных лодок после окончания Второй мировой войны лишь около 6000 человек, переживших ее, смогли благополучно вернуться к себе домой в Германию. Цифра эта дает представление о самом крупном проценте потерь какого бы то ни было рода войск во всей истории войн. Из 1000 или чуть больше германских подводных лодок, участвовавших в войне, после 1945 года на плаву остались лишь единицы. Невозможно себе представить, но история жертвоприношения германских подводников никогда ранее не была известна и с полной достоверностью описана в Германии. Лишь ныне, когда архивы Великобритании открыли доступ к вахтенным журналам и военным дневникам, объективные факты и события стали доступны для журналистов и историков.

Мой друг и товарищ Ганс Гёбелер талантливо описал в своей книге «Стальной корабль, железный экипаж» повседневную жизнь в военное время экипажа подводной лодки. Чувство товарищества, заботы и волнения экипажа, многие незабываемые моменты на борту его подводной лодки правдиво изображены в этой автобиографии. О боевых действиях подводных лодок было написано множество книг, но почти всегда их авторами были командиры этих лодок, которые основное внимание уделяли окружающей обстановке и своим действиям. Книга Ганса выделяется из всего этого множества воспоминаний тем, что она написана с точки зрения и восприятия событий обыкновенным членом экипажа. Будучи членом команды центрального поста управления лодкой, он смог прочувствовать и пережить подлинную атмосферу на борту своего сражающегося боевого корабля.

К сожалению, Ганс не смог дожить до выхода этого честного (и, надеемся, станущего популярным) изображения кригсмарине германских военно-морских сил во Второй мировой войне. Ганс Гёбелер покинул этот мир 15 февраля 1999 года после долгой продолжительной болезни.

Аксель Лёве, бывший капитан 3-го ранга, первый командир U-505

Ганс собирал материалы для своей книги и работал над ней в течение многих лет. Настоящее письмо Гансу написал его бывший командир А. Лёве незадолго до того, как скончался в декабре 1964 года.

С достойными высочайшей похвалы тщательностью и старанием Ганс Гёбелер, бывший член экипажа подводной лодки U-505, собрал и исследовал факты о подводной лодке и ее экипаже, предполагая опубликовать их в форме книги. От всей души желаю, чтобы цель этой книги – собрать воедино все, что свидетельствует о едином волевом акте фронтового товарищества, – была в результате достигнута.

Я принял под свое командование U-505 26 августа 1941 года и в 1942 году совершил на ней три операции, в том числе переход в Лорьян[1]. При приеме ее в состав флота лишь два человека из всей команды имели опыт боевых действий, однако экипаж в кратчайший период обрел такой высокий уровень профессионализма, что уже в первый год своих действий на море достиг первых успехов. К тому моменту, когда я оставил командование ею, и впоследствии экипаж продемонстрировал столь высокий уровень профессионализма, что лодка не претерпела сколько-нибудь серьезных аварий.

Этими написанными мною словами я хотел бы приветствовать всех моряков, которым довелось сражаться на борту U-505, которые образцово исполняли свой воинский долг и сохранили взаимопомощь и взаимовыручку на протяжении всех этих победных и трудных лет.

Джон П. Ванцо, доктор философии, колледж Бейнбридж

С самого первого дня, когда молодой новобранец Ганс Гёбелер вступил на палубу подводной лодки, на которой ему предстояло служить, вся его жизнь и душа вращались вокруг U-505. Во время войны он отправил сотни своих фотографий и записей о своих впечатлениях на борту субмарины своим родителям, чтобы они сохранили их. По окончании войны он тщательно собрал все сделанные им записи и сопроводил своими заметками. Настоящая книга целиком представляет собой результат его усилий по воспоминаниям о его службе на лодке.

Ганс никогда не скрывал своей гордости действиями его U-505 и подводного флота Германии в целом. В условиях жесткого политически корректного климата послевоенной Германии он зачастую страдал, не желая демонстрировать якобы переживаемые им стыд и раскаяние. Он не стал бы делать этого, говорил он, даже если бы его призывали к чему-то подобному. Вплоть до самого конца своей жизни он упорно и решительно защищал отвагу и преданность своих товарищей, германских моряков военно-морских сил, вне зависимости от того, чем бы это ни грозило ему лично и его карьере. «Я – не хамелеон!» – с гордостью произносил он.

Когда в 1954 году U-505 была помещена в качестве экспоната в Чикагский музей науки и промышленности, Ганс поклялся себе когда-нибудь поселиться около нее. Верный своему слову, выйдя через 30 лет на пенсию, Ганс с семьей перебрался в предместье Чикаго. Обосновавшись там, Ганс организовал первую встречу членов экипажа U-505 и команд американских кораблей, которые захватили в плен подводную лодку 4 июня 1944 года.

Следует заметить, что Ганс был в основном удовлетворен публикациями в прессе, посвященными истории его подводной лодки. В 1950-х годах Дэниэл Гэллери, командир оперативной группы, взявшей в плен U-505, опубликовал довольно подробное описание этого инцидента под названием «Двадцать тысяч тонн под водой». Гэллери в целом достаточно аккуратно описывает этот инцидент, хотя Ганс оспаривал его вывод о низком состоянии боевого духа экипажа U-505. Ганс также одобрил краткие воспоминания, написанные его другом и бывшим боевым товарищем Гансом Иоахимом Деккером, которые были опубликованы в качестве статьи для «Американского института военно-морских операций» под названием «404 дня! Жизнь в ходе боевого патрулирования германской U-505».

Все это изменилось, однако, с появлением в 1986 году книги Лоуренса Кортези под названием «Победа U-505». По мнению Ганса, книга эта была собранием вопиющих фактических ошибок. Ужаснувшись тому, что он расценил как сплошное извращение истории событий, происшедших на его лодке, он ускорил работу над автобиографией, представляя исторические события в их истинном виде. Присовокупив к своим интереснейшим мемуарам копию вахтенного журнала U-505 и интервью со многими своими бывшими товарищами из числа экипажа, Ганс завершил свою 300-страничную рукопись о действиях подводной лодки в военное время.

Десять лет Ганс тщательно работал над своими воспоминаниями. В течение этого времени ему пришлось переехать на юг центральной Флориды ради сохранения здоровья своей жены. Именно там мы и встретились с ним в начале 1996 года. Ганс позволил мне взять у него интервью в связи со статьей, появившейся в июльском 1997 года выпуске журнала «Вторая мировая война». Эта публикация была встречена очень хорошо и побудила Ганса принять мою помощь в подготовке его мемуаров для публикации. Я счел честью для себя оказать ему эту помощь.

В процессе работы над его рукописью я оставался в высшей степени верен бескомпромиссному требованию Ганса о том, чтобы эта книга была фактически точной передачей его приключений военного времени. В ходе нашей совместной работы он неизменно отклонял все попытки каким-то образом подвергнуть определенной цензуре или романтизировать его воспоминания. Я предупредил Ганса, что в таком случае он предстает в своих воспоминаниях не столь уж симпатичной личностью. Но он считал, что это не важно, и настаивал на том, что книга должна адекватно передавать испытанное им – как плохое, так и хорошее.

То, что было им создано, – это подлинный кусочек жизни, уникальный взгляд на критический момент истории, который крайне редко можно выразить в полной мере честно. У автора получилось комплексное изображение происходившего, которое может разочаровать тех, кто привык видеть германских солдат нечеловеческими монстрами или же героическими суперменами. В своей основе повествование Ганса представляет собой историю реакции обыкновенных молодых мужчин на чрезвычайные обстоятельства. В своем роде оно отражает реакцию целого поколения молодых людей, посланных воевать, безотносительно к их национальности.

К сожалению, 75 лет жизни, отпущенные Гансу Гёбелеру на этой земле, окончились ранним утром 14 февраля 1999 года. Рак и ужасная смесь из различных прописанных докторами химических веществ превратили его некогда мускулистое тело в трогательную хрупкую оболочку. Жена перенесла его на диван в гостиной, где он сразу же пришел в сознание. Лежа в кольце рук его любимой Эрики, он внезапно широко открыл глаза, устремив взгляд вверх, словно увидев нечто парящее в высоте над собой.

– Нет, еще нет. Пока еще нет, – пробормотал он.

Спустя мгновение он скончался.

Никто из тех, кто знал Гёбелера при жизни, не воспринял его последние слова как выражение страха перед смертью. Ганс много раз смотрел смерти в лицо, причем никогда не уклонялся от ее прямого взгляда. Нет, он не боялся смерти. В этих его словах звучало лишь беспокойство, что работа над книгой не завершена. Все последние годы единственными амбициями в его жизни было «адекватно отразить события», через которые пришлось пройти U-505 и людям, служившим на ней. К моему глубочайшему сожалению, ему не удалось увидеть свою книгу в типографски изданном варианте. «Стальной корабль, железный экипаж» представляет собой наиболее полное и корректное повествование о U-505, первом вражеском корабле, взятом в плен в открытом море военно-морскими силами США с войны 1812–1814 годов[2].

Я полагаю, Ганс был бы доволен этой книгой.

P. S. для Ганса:

До свидания, мой старый друг. Где бы в космосе ни витала твоя душа, да будет у нее всегда семь футов под килем!

Предисловие

Я встретил Ганса Гёбелера в 1989 году в самом начале моей работы в Чикагском музее науки и промышленности. В этот момент я был скромным помощником регистратора поступающих экспонатов и хранителя коллекций и работал над окончанием проекта реставрации подводной лодки U-505 в 1988–1989 годах. Окончание этой реставрации – самой энергичной с момента поступления лодки в музей в 1954 году – было решено отметить особым мероприятием, на которое были приглашены ветераны военно-морских сил США и Германии. Поскольку я только-только начал работать в музее, на это мероприятие я приглашен не был. Однако, побуждаемый моим интересом к военной истории в целом и к U-505 в частности, все же я сумел получить приглашение на это мероприятие, дав при этом слово, что не буду ни к кому приставать с расспросами!

Самым большим впечатлением, полученным мною в тот день, стала живость общения, с которым бывшие враги обсуждали перипетии былого. Они были искренне рады встретиться друг с другом. Они вели разговоры о лодке, некоторые рассказывали о том, что они лично делали в то утро 4 июня 1944 года, и все испытывали радость оттого, что снова оказались среди новых и старых друзей. Одним из этих встретившихся былых друзей и врагов был и Ганс Гёбелер.

Именно во время этой встречи я и познакомился с этим удивительным человеком. Хотя Гёбелер относился к «низшим» чинам центрального поста подводной лодки (и, следовательно, не был офицером), он играл ключевую роль в воссоединении экипажа U-505. Этот человек ростом 154 сантиметра (идеальным для подводников Второй мировой войны) обладал громадным обаянием, которое производило на меня неизгладимое впечатление всякий раз, когда мы встречались с ним, вплоть до его смерти в конце 90-х годов. Бывший подводник в возрасте 65 лет регулярно занимался физической культурой, поднимая штангу, чтобы оставаться в форме, и это помогало ему сохранять прекрасную физическую форму времен его молодости. Он излучал уверенность и обладал обаятельной бесовской улыбкой, которая буквально притягивала к нему людей. Его взгляд постоянно лучился весельем и хорошим настроением. Ганс поведал мне о своих студенческих успехах, о том, как поступил на службу в подводный флот, и о том, как первые проложили ему дорогу к последующей службе. На протяжении нашего знакомства мы делились множеством шуток и анекдотичных историй, и он всегда был готов вспомнить и рассказать добрую историю из времен своей службы «на старой лодке».

После нескольких частных визитов Ганса ко мне и множества телефонных разговоров с ним я осознал, что все, поведанное им, может быть отличным материалом для потомства. Его рассказы посетителям музея во время осмотра U-505 могли запечатлеться в их памяти, но эти воспоминания неизбежно были бы потеряны или искажены, не будучи записаны. Вдобавок к рассказам о своих собственных действиях во время морских сражений Ганс неизменно повествовал о маневрах и событиях на U-505. Где бы он ни останавливался во время экскурсии по лодке, Ганс обычно сообщал посетителям какую-нибудь неформальную информацию. Со временем он стал неотъемлемой частью этих ежедневных экскурсий, пребывая в контрольном посту и растолковывая назначение того или иного узла оборудования каждому, который проявлял к этому интерес. Неизбежным образом экскурсанты стали понимать, что этот человек напрямую и неформально связан с этой лодкой. Возможно, они понимали это по его акценту или просто потому, что он мог дать ответ на любой, самый сложный вопрос, но, коль скоро Ганс начинал рассказывать, им оставалось только остановиться и слушать.

Осмотр U-505 с бывшим членом его команды в качестве экскурсовода был одновременно редким и незабываемым впечатлением. Для Ганса же это было очень приятно. Я не уставал наслаждаться, наблюдая абсолютное внимание экскурсантов, когда он рассказывал им о жизни на борту U-505, стоя на своем привычном боевом посту в центральном отсеке. Экскурсанты, как можно предположить, слушая этот рассказ, испытывали почтительный страх. Многие из них пользовались возможностью, чтобы задать какой-нибудь непростой вопрос о том, что значило быть германским подводником во время Второй мировой войны, какой была жизнь на борту подводной лодки, что он испытывал во время плена и что он чувствует теперь, много десятилетий спустя.

Я думаю, что такое отношение посетителей музея и их благодарные высказывания помогли Гансу конкретизировать свои воспоминания и завершить их. Я был рад услышать, что он подумывает о том, чтобы запечатлеть их в письменном виде, и собирает информацию у своих бывших коллег, сверяя с ними, равно как и с другими источниками, те или иные эпизоды и факты. Ганс хотел быть уверенным, что ему удалось наилучшим образом поведать свою собственную историю, но он хотел наряду с этим представить и взгляд на тот или иной эпизод и обыкновенного матроса. К счастью для всех нас, Ганс скорее с юмором, чем с раздражением относился к любой критике его усилий, поскольку понимал, что они помогают ему как можно скорее завершить воспоминания. В отличие от множества других военных воспоминаний Ганс нашел способ представить свой собственный опыт в куда более широком контексте Второй мировой войны. Его воспоминания, куда более ценные для еще нерожденных поколений, описание его походов на U-505, служебных обязанностей на подводной лодке (Ганс проделал все свои боевые патрульные походы на одной и той же лодке), увольнения на берег, захват лодки в плен 4 июня 1944 года включают в себя и весьма интересную его жизнь в качестве военнопленного. Я, в частности, наслаждался его историями о жизни в море и рассказами о буднях экипажа, оказавшегося военнопленными, – все они позволяли вдохнуть жизнь в представление о 750-тонной U-505.

В 1998 году Музей науки и промышленности начал планировать осуществление важного устного исторического проекта. Целью его было взять как можно больше интервью как у бывших членов экипажа германской подводной лодки, так и у основных командиров боевой группы CTG 22.3 – специального подразделения Дэна Гэллери, взявшего в плен U-505. Проект был серьезно подготовлен и стартовал на следующий год, а мы определяли людей, которых, по нашему мнению, считали необходимым проинтервьюировать для будущего. Ганс охотно предложил свое содействие. От нашего имени он установил несколько контактов со своими бывшими боевыми товарищами и, вполне естественно, согласился взять у них интервью.

А затем разразилась трагедия. Примерно в это же время у Ганса был диагностирован рак легких, который затем унес его жизнь. Ганс сохранял оптимизм в борьбе с тяжким недугом и только просил нас зайти к нему после очередного сеанса химиотерапии, утверждая, что таким образом он обязательно справится с раком. Я говорил с ним по телефону незадолго до его смерти, и к этому времени мы все знали, что борьба с болезнью им безнадежно проиграна. Эрика, жена Ганса, сообщила нам, что он выглядит не настолько хорошо, чтобы быть записанным на видеокамеру, да и по его голосу было понятно, что болезнь одолевает его; у него больше не было сил даже для интервью. Мы все испытали тяжкую грусть, когда распространились сведения о состоянии его здоровья. Мы также понимали, что теряем важную для нас возможность запечатлеть его воспоминания в виде фильма; оставалось только благодарить небо за то, что я успел записать на магнитофон множество его устных воспоминаний. Ганс был последним из живущих в США членов экипажа U-505. После его смерти в живых осталось одиннадцать членов экипажа; ныне число их сократилось до десяти.

Смерть Ганса стала большой утратой для его семьи, всех сотрудников музея и братства подводников. Оставалось поблагодарить судьбу за то, что Ганс неустанно работал в последние месяцы своей жизни, стараясь завершить свои воспоминания, которые впервые были опубликованы небольшим тиражом в маленькой частной типографии после его смерти.

Я представляю, какую гордость испытал бы Ганс ныне, если бы смог увидеть свою «старую лодку». Сейчас U-505 помещена в новое подземное выставочное помещение и получила свою первоначальную окраску военного времени (как снаружи, так и изнутри). Я, в частности, испытываю гордость от того, что благодаря нашим долгим разговорам с Гансом и сведениям, которые сообщил бывший член экипажа лодки, каждый посетитель музея может получить аутентичное представление от истинного облика этой подводной лодки.

Благодаря своим частым посещениям Ганс помог музею и его кураторам понять всю сложность современной подводной лодки и тонкости ее устройства и управления. Его посмертные мемуары «Стальной корабль, железный экипаж» помогают всем нам понять и оценить все трудности службы на борту U-505.

Кейт Джилл, куратор U-505 в Музее науки и промышленности

Глава 1

Моя судьба решена

4 июня 1944 года стало самым худшим днем моей жизни. Мои боевые товарищи из экипажа лодки и я в их числе оказались запертыми в стальной клетке на борту американского авианосца. Жар, поднимающийся от двигателей авианосца, превратил и так уже душную атмосферу этой стальной клетки в нечто подобное жару доменной печи. Но хуже всего, гораздо хуже всего было то, что мы могли видеть нашу гордую подводную лодку, германскую субмарину U-505, буксируемую за кормой авианосца подобно раненому серому волку, которого волокут в клетку. Несмотря на все мои попытки потопить ее, она целехонькой попала в руки американцев, став первым вражеским кораблем, захваченным в открытом море американскими военно-морскими силами со времен войны 1812 года.

Однако пятьдесят пять лет спустя потрясение и стыд того дня в значительной мере стерлись под влиянием ностальгической гордости за нашу везучую старую лодку. Ныне U-505 можно видеть стоящей на постаменте в Чикагском музее науки и промышленности. Надпись на памятной табличке гласит, что субмарина стоит здесь в честь всех американских моряков, погибших во время Второй мировой войны. Но для нас, членов экипажа U-505, подводная лодка олицетворяет также те трудности и жертвы, которые нам пришлось перенести за два года кровопролитной войны против превосходящих сил противника. Эпопея военных приключений нашей подводной лодки достаточно обширна, чтобы включить в себя обе интерпретации надписи на памятной табличке.

В течение ряда лет я организовывал несколько совместных встреч американских и германских ветеранов войны, принимавших участие в пленении нашей подводной лодки. В ходе их ненависть и взаимонепонимание, некогда разделявшие наших людей, постепенно исчезли. Мы, ветераны, обнимались друг с другом, подобно нашим теперешним странам, ставя во главе угла наше сходство, а не наше различие. Теперь мы понимали, что во время войны были всего лишь молодыми мальчишками, делая то, что считали нашим патриотическим долгом. Ныне же наши споры крутились в основном вокруг того, кто будет оплачивать следующий заказ спиртного для всей компании.

Эта книга была написана мною, чтобы поведать полную и истинную историю нашей жизни на борту U-505, как я это ощутил на себе самом. Я ничего не скрывал и ничего не преувеличивал. Единственная уступка, сделанная мною, заключается в умолчании нескольких имен моих товарищей по экипажу, что было сделало из уважения к просьбам их семей. Я надеюсь, что подробный рассказ о жизни на борту сражающейся подводной лодки в ходе Второй мировой войны позволит полнее и лучше понять военную историю и поведение человека на войне. Окончательное же суждение о нашей стране и нашем народе следует оставить грядущим поколениям.

Будучи молодым человеком, исключительно по собственной воле я принял решение стать военным подводником, а не летчиком или танкистом. Для меня никогда не было сомнения в том, что, когда наступит срок, я буду защищать свою Родину в составе того или иного рода войск. В конце концов, я родился в семье, которая гордилась своими воинскими традициями.

Я, Ганс Якоб Гёбелер, родился 9 ноября 1923 года в небольшом гессенском сельскохозяйственном селении Боттендорф неподалеку от Марбурга (Марбург-ан-дер-Лан). Еще малышом я провел много часов на коленях у своего деда Матиаса, который сражался на самой блестящей для Германии войне – на франко-прусской войне, 1870–1871 годов, кульминационным пунктом которой стал захват столицы французского государства, бывшего старинным врагом Германии. Это вселило в мой юный мозг видения героических сражений и славы побед.

О темной, нечеловеческой стороне войны мне поведал мой отец, Генрих, переживший ужасы Первой мировой войны. Отец записался в германскую армию добровольцем в возрасте 18 лет. Он сражался на Восточном фронте, где участвовал в нескольких крупных сражениях против России. Двадцатого ноября 1914 года он попал в плен и следующие несколько лет провел в ужасающих условиях в трудовом лагере Катское (?) в Сибири. Из 20 000 немецких солдат, захваченных вместе с ним в плен русскими и помещенных в этот лагерь, 18 000 человек умерли в первый же год из-за непосильного труда и недоедания. Лишь благодаря появлению известной шведской медсестры Международный Красный Крест узнал о существовании этого лагеря и настоял на улучшении условий содержания в нем.

После окончания войны выжившие обитатели лагеря оказались в огне русской революции. В течение более чем трех лет мой отец и его товарищи медленно пробивались на запад, порой в один и тот же день попадая под огонь белых и красных армий. Во время всего своего торного пути мой отец наблюдал неописуемые жестокости, творимые коммунистами над русским народом. В его душе крепло убеждение никогда не позволить призраку коммунизма появиться в нашей стране.

В ноябре 1922 года, через семь лет, проведенных им в плену и в дороге, мой отец наконец добрался до своего дома. К своему ужасу, он обнаружил, что зараза коммунизма достигла и распространяется по Германии. Во многих городах были созданы революционные советы, а в политической системе страны сверху донизу царил совершенный хаос. «Красные» имели особенно сильные позиции в профсоюзных объединениях. Мой отец вернулся было на свое прежнее место работы в качестве начальника железнодорожной станции, но со временем в результате своего военного прошлого и отказа вступить в коммунистическую партию он был уволен. Попав в черный список «красных» профсоюзов, мой отец провел пять мучительных лет, пытаясь найти постоянную работу, чтобы содержать семью.

Ситуация еще больше ухудшилась, когда в национальной экономике наступил коллапс. Читатель должен помнить, что в мире началась Великая депрессия, которая с наибольшей жестокостью ударила по Германии. Деньги потеряли всякую ценность, в стране господствовал голод. У меня осталось много навязчивых воспоминаний о нищете и голоде, с которыми наша семья пережила этот период. То тут, то там возникали стихийные бунты и восстания. Германское общество, некогда самое благополучное и культурное во всей Европе, распадалось на глазах.

Именно в это время в стране появился политик, который обещал решить проблемы нашей страны; дать еду и работу обездоленным, вернуть потерянные нами территории, сделать улицы снова безопасными и восстановить честь и достоинство нашего народа. Мы проголосовали бы за этого человека, будь его фамилия хоть Шмидт или Майер; но случилось так, что его фамилия оказалась Гитлер.

Сколько и чего бы ни говорилось о национал-социалистах, никто не может отрицать, что они выполнили свои ранние обещания германскому народу. Несмотря на недоверие, а порой и отвращение многих людей к нацистам, все сомнения были быстро рассеяны потоком реформ и улучшений, которые они сделали для страны. Ныне многие люди утверждают, что мы, немцы, заключили договор с дьяволом, подобный тому, который заключил Фауст; но в то время он казался единственным способом вырваться из национального кошмара. Никто не жалел о неудаче короткого и совершенно неудачного эксперимента с демократией – Веймарской республики.

Для моей семьи избрание Гитлера рейхсканцлером сразу же обернулось совершенно конкретным благом. Коммунисты были вышвырнуты из железнодорожных профсоюзов, и мой отец снова получил должность сотрудника новой государственной железнодорожной системы. Что до меня, то я вступил в гитлерюгенд. В этой системе я трудился с искренним энтузиазмом и вскоре стал самым молодым лидером Deutsches Jungvolk[3] в стране. Я до сих пор храню на память мой членский билет гитлерюгенда и фото моих более старших и высоких товарищей по этой организации. Воспитание в гитлерюгенде с упором на патриотизм, верность и жертвенность прекрасно сочеталось с теми ценностями, которые заложил во мне мой отец. Мы не могли даже подозревать, что все эти качества, заставившие наш народ последовать за Гитлером, станут причиной катастрофы.

В то же время я не запускал и занятия в школе. Наряду с подготовкой к экзаменам я проглатывал книгу за книгой, посвященные истории Первой мировой войны. Действия наших субмарин – подводных лодок – в особенности восхищали меня. С моей точки зрения, победа над Британской империей могла быть достигнута только на море. Поскольку Германия была не в состоянии напрямую бросить вызов Королевскому военно-морскому флоту Британии, наши субмарины оставались единственным ключом к победе. Когда ближе к концу 1930-х годов международная ситуация стала ухудшаться, я все чаще стал подумывать о вступлении в армию.

Война представлялась неминуемой летом 1939 года, поэтому тогда же я сделал попытку поступить в ВМС. К моему ужасу (и неописуемому облегчению моей матери), призывная комиссия отвергла меня на том основании, что мне было только 15 лет, а также по причине ошибочного диагноза моего неверного цветового зрения. Быстрый осмотр у нашего семейного доктора рассеял этот ошибочный диагноз, но мой возраст по-прежнему не устраивал призывную комиссию.

«Закончи сначала школу, – посоветовала мне комиссия, – и выучись чему-нибудь, что сделает тебя нужным для кригсмарине. Тогда, возможно, у тебя появится шанс».

Через несколько недель разразилась война в Европе. Вместо того чтобы продолжить обучение в школе или поступить в гимназию, я решил последовать совету людей из призывной комиссии и получить техническую специальность, которая сделает меня нужным для военно-морских сил. С удвоенным рвением я набросился на учебу. Я неудержимо рвался на войну, пока она еще не закончилась. Благодаря своей настойчивости и военной необходимости я смог закончить курсы механиков-мотористов за два года – вдвое быстрее обычного срока. Я также смог получить водительские права, что для молодого человека тех дней было изрядной редкостью. Единственным нетехническим предметом, к которому я позволил себе проявить интерес, было изучение английского языка. Изучение языка нашего противника считалось несколько непатриотичным, поэтому я уделял внимание учебнику английского языка в свое свободное время.

В августе 1941 года, когда мне исполнилось 18 лет, я снова написал заявление, в котором просил призвать меня в кригсмарине, и принес его в призывную комиссию. На этот раз я был немедленно зачислен в ряды вооруженных сил. Естественно, уход из родного дома стал весьма эмоциональным событием. Особенно расстроенными этим были моя мать Элизабет и две моих сестры Анна Мария и Кэти. Моя мать подарила мне небольшую черную Библию для чтения и велела мне молиться каждый день. Отец изо всех сил старался держаться спокойным, но смесь гордости и беспокойства в его взгляде никого не могла обмануть.

Моя начальная военно-морская подготовка проходила в больших казармах военного лагеря Луитпольд на территории оккупированной Бельгии. К моему безграничному разочарованию, нам выдали обыкновенное пехотное обмундирование, стальные каски и винтовки «Маузер», которыми была вооружена пехота. Вероятно, потому, что наша начальная военная подготовка была точно такой же, как и начальный курс подготовки в вермахте.

Инструкторы гоняли нас в этом лагере буквально как собак! Единственным видом искусства, которым я овладел в совершенстве, было ползти как змея на животе сквозь густую грязь. Я уступал в росте большинству моих сослуживцев, но, несмотря на это обстоятельство, я прошел все те же испытания, что и они. Спустя три с половиной месяца достаточно жесткой подготовки мы были физически и морально в состоянии немедленно выполнить любой приказ.

Незаметно для нас самих за нами внимательно наблюдали и оценивали нас вербовщики из подводного флота. Размышляя о причинах, побудивших их выбрать меня, я могу предположить, что их впечатлил мой энтузиазм, не говоря уже о том, что в тесном внутреннем пространстве подводной лодки мой невысокий рост был неоспоримым достоинством. Во всяком случае, после завершения подготовки моя фамилия появилась в списке тех выпускников, кому предоставлялся шанс попробовать поступить в школу подводников. Естественно, я прыгал от радости, получив возможность попасть в этот элитный род войск. Такой чести удостоились лишь около 10 % выпускников.

Моим следующим пунктом назначения стала главная военно-морская база в Вильгельмсхафене на Северном море. Я был горд, как павлин, поднимаясь по лесенке в железнодорожный вагон поезда, идущего в Германию. Особенно я был доволен тем, что был облачен в наглаженную форму моряка, вместо грубой шерстяной шинели пехотинца. Выданные мне командировочное удостоверение и проездные документы содержали совсем другое место назначения для того, чтобы скрыть тот факт, что я направляюсь в пункт подготовки подводников. Прибыв в Вильгельмсхафен, мы подверглись тщательному медицинскому осмотру и письменным экзаменам, которые я прошел без всяких осложнений.

Спустя месяц я был направлен для начальной подводной физической тренировки в город Нойштадт на Балтийском море. Мы провели три мучительные недели в герметичных камерах, где создавалось различное давление, и в глубоких вертикальных цистернах для ныряния. Основной задачей этого периода подготовки было дать нам привыкнуть к изменению давления в субмарине и научить нас покидать затонувшую подводную лодку, используя индивидуальные дыхательные аппараты. После окончания этого этапа подготовки наша группа численностью 80–90 человек была направлена в 1-е училище подводников в Пиллау[4] (Восточная Пруссия) для прохождения более обширной подготовки.

Если кто-то из нас было решил, что самая трудная часть подводной подготовки уже позади, то он явно ошибался. Было похоже на то, что инструкторы школы в Пиллау определенно пытались сделать все возможное, чтобы максимально «промыть» нас. И это работало. Прежде всего, физические условия стали еще более жесткими. Каждый день, несмотря на снег по колено, нас заставляли совершать марш на несколько километров; при этом из одежды на нас были только короткие спортивные шорты. Утренняя гимнастика выполнялась при таких же условиях. Через пару минут наши руки и ноги теряли всякую чувствительность от холода, но никто при этом не жаловался. Мы также совершали длинные форсированные марши, призванные повысить нашу выносливость. Но самым ненавистным для нас упражнением был бег вверх и вниз по песчаным дюнам вдоль побережья с надетыми противогазами. Малейшая выказанная слабость или жалоба только отягощали бы это упражнение.

Некоторые из физических упражнений явным образом содержали и психологические моменты подготовки. Так, например, мы получали приказание перепрыгивать через стену, не зная, что нас ждет на другой стороне, или спрыгивать с платформы, не зная, как высоко она находится и что нас ждет внизу. Тем из курсантов, которые не могли пересилить себя, давалась вторая попытка; но те, кто и во второй раз не мог выполнить упражнение, немедленно отчислялись из школы подводников. Порой нам вручали боксерские перчатки и сводили в поединках с превосходящими нас противниками. Мои противники в таких поединках всегда были выше меня, порой на целую голову, но я старался устоять против них и держался, пока мог. При всем этом я старался выполнить то или другое упражнение, потому что мы все знали, что малейшая наша реакция обязательно фиксируется.

Когда наши инструктора не занимались с нами физической подготовкой, они готовили нас к той новой технике, с которой нам предстояло работать. Я был несколько разочарован, когда мне было предписано осваивать электрические моторы вместо дизельных двигателей, которые уже были моей специальностью. Вскоре я понял, что служба на подводной лодке требует от нас самых разнообразных знаний и каждый из нас должен был готов выполнять обязанности другого члена экипажа, который может быть ранен во время боевого похода. Во время занятий в классе инструктора требовали от нас той же мгновенной реакции, что и во время физической подготовки. Услышав обращенный к кому-либо из нас вопрос, мы мгновенно вскакивали со своего места, вытягивались по стойке «смирно» и давали максимально полный ответ на вопрос без малейшей задержки.

К окончанию курсов только примерно девять или десять курсантов из каждой сотни кандидатов оканчивали школу. Тех, кто отсеялся во время обучения, направляли на другие корабли военно-морских сил. Когда мне сообщили, что я успешно окончил школу, я был на вершине блаженства. Этот день стал величайшим в моей жизни.

Самые выдающиеся выпускники были назначены непосредственно членами экипажей подводных лодок, выполняющих боевые задания. Выпускники, показавшие менее значимые достижения, направлялись сначала на верфи, где они могли наблюдать последние этапы сооружения подводных лодок; таким образом они пополняли свои знания и глубже знакомились со структурой и функциями своих будущих подводных лодок. Здесь я снова получил подтверждение тому, что мои успехи в учебе были весьма основательны. Нашивка на левом рукаве моего мундира гласила, что я имею квалификацию моториста второго класса. После краткой побывки дома я получил приказ следовать для участия в боевых действиях в составе экипажа одной из подводных лодок 2-й флотилии, базирующейся в городе Лорьяне в оккупированной части Франции.

Я летал на крыльях наслаждения, пока старенький поезд медленно тащился по дороге в Лорьян. Довольно долго я всматривался в свое отражение в стекле окна, столь знакомое мне лицо в непривычной форме создавало какой-то полупрозрачный, призрачный образ, двигавшийся вдоль французской равнины. Мне пришло в голову, что крылья судьбы подхватили меня и влекут в самый центр могучего урагана событий, которым охвачен весь мир. Наши подводные лодки каждый месяц отправляют на дно океана десятки вражеских судов, и я тоже стану причастен к их славе! Я был уверен, что все это будет точно так, как в тех героических рассказах, которые я прочел в своих исторических книгах. Восторг и гордость переполняли мою душу по мере того, как поезд приближался к месту моего назначения.

Я изо всех сил пытался высмотреть остатки тех сражений, во время которых мы одержали столь удивительную победу над англо-французскими армиями в прошлом году, но мне удалось лишь мельком заметить один или два подбитых во время боев вражеских танка. В основном же было очень мало внешних намеков на военную кампанию прошлого года. Пожалуй, единственным признаком того, что Франция сражалась вообще, а не только проиграла большую войну, были указатели на железнодорожных станциях, обозначавшие на немецком языке расположение различных германских частей.

Спустя 18 изматывающих часов путешествия я наконец прибыл в Лорьян в Бретани. Этот живописный порт на атлантическом побережье был местом, где была построена первая германская база подводных лодок, что давало возможность воспользоваться нашим завоеванием Франции. По сравнению с нашими старыми базами на Балтийском и Северном морях, Лорьян позволял нашим подводным лодкам выходить непосредственно в Атлантический океан, не подвергаясь риску атаки во время длинного и опасного прохождения вокруг Британских островов. В гавани Лорьяна был построен громадный бетонный бункер для защиты наших подводных лодок от атак с воздуха. Подобные базы подводных лодок были построены также в Бресте, Ла-Рошели, Сен-Назере и Бордо.

Первые несколько дней я провел в Лорьяне, решая сотни раздражающих административных вопросов, требуемых военной бюрократией, чтобы отправить человека на войну. Когда эти мелочи, показавшиеся мне вечностью, наконец иссякли, меня в конце концов определили на подводную лодку U-105. Это была старая потрепанная лошадка подводной войны под командованием капитан-лейтенанта Георга Шеве. Едва я успел устроиться на ней, как получил новое предписание – теперь местом моей службы была определена новая лодка U-505.

Во второй половине дня я отправился к тому защищенному железобетоном отсеку бункера, где была причалена U-505. По ее состоянию я мог сказать, что она только что была построена на верфи, об этом свидетельствовала заводская светло-серая краска с темно-серыми разводами, типичными для первых лет войны. На конической рубке лодки был изображен красивый символ – разъяренный лев, держащий в одной лапе боевой топор. Проходящий мимо докер сообщил мне, что эта эмблема символизирует командира лодки, имя которого на немецком языке означает «Лев». Подводная лодка пленяла своей красотой. Если бы U-505 была женщиной, в нее можно было бы влюбиться с первого взгляда.

В отличие от средних подводных лодок типа VII, которые составляли основу германского подводного флота времен войны, U-505 была одной из больших подводных лодок типа IX, сконструированных для самостоятельных действий на значительном удалении от баз на просторах Атлантического океана. Большее водоизмещение позволяло им нести больше горючего и торпед, увеличивало радиус действия и вооружение, по сравнению с их более мелкими кузинами. К сожалению, лодки типа IX обладали значительно большей длиной и более значительным весом, что делало их менее маневренными и более медленными при погружении, чем подводные лодки среднего размера, повышая их уязвимость при внезапных атаках с воздуха. Их строительство обходилось в три раза дороже, чем строительство лодок типа VII. Сочетание всех этих факторов определило то, что количество лодок типа IX никогда не превышало 25 % германского подводного флота в военное время.

Киль U-505 был заложен 12 июня 1940 года на верфи, специализирующейся на строительстве подводных лодок, Deutsche-Werft в Гамбурге. Она стала одной из первых лодок подтипа Модель С, 1232-тонная версия которой воплотила в себя последние достижения судостроения, базирующиеся на опыте военных действий. Подводная лодка имела 252 фута в длину и 15,25 фута в диаметре центральной секции[5]. Расстояние между ее килем и завершением перископа составляло 44,5 фута (13,55 м), то есть ее перископная глубина была около 14 метров в европейской системе счисления. Отражая ненапряженные темпы германского промышленного производства в первые годы войны, строительство лодки было завершено почти за год.

Планировка U-505 было типичной для субмарин той эпохи. Начиная от носа, первым крупным помещением был носовой торпедный отсек. Установленные здесь четыре торпедных аппарата представляли собой основное противокорабельное вооружение нашей лодки. Помимо четырех торпед, уже покоящихся в трубах этих аппаратов, в этом же отсеке хранились на стеллажах еще четыре торпеды для перезарядки. Когда не было военных действий, этот отсек использовался также как носовой кубрик экипажа. Но места для всего экипажа в нем не хватало, поэтому каждое спальное место использовалось двумя членами экипажа: пока один спал, другой нес вахту. Спальные места свертывались и складировались в стороне, когда было необходимо вести огонь или перезаряжать торпедные аппараты.

Миновав носовой торпедный отсек, через водонепроницаемый люк в массивной переборке вы попадали в отсек унтер-офицеров. Этот отсек был столь же тесен, как и наш, но, по крайней мере, им не приходилось делить свою постель с кем-то еще.

Сразу же за койками унтер-офицеров располагался крошечный камбуз, где готовилась пища. Еда разогревалась на трех конфорках электроплиты и в двух небольших духовках, которые также работали на электричестве. Здесь же находился небольшой холодильник и ящик для хранения продуктов. Поскольку камбуз был страшно тесным, запас свежих продуктов для похода распределялся на любом свободном пространстве лодки. Лишь когда боевое патрулирование затягивалось и мы подъедали запас продуктов, на лодке появлялось минимальное свободное пространство, в котором можно было разойтись. Независимо от того, какое количество свежих продуктов мы старались загрузить в лодку (обычно около четырех тонн), ко времени возвращения мы все страдали симптомами нездоровой диеты.

Следующими отсеками следовали офицерская кают-компания и рабочее место радиооператора/подводного акустика. Чтобы добавить хоть чуточку роскоши в помещение офицеров, переборки в их кают-компании были обшиты шпоном дуба. Если в данный момент не требовалось место для сна, нижние койки можно было сложить и образовать нечто вроде комнаты для собраний или проведения отдыха. Этот отсек также располагал такой роскошью, как бассейн для плавания. К сожалению, поскольку корабельная дистилляционная установка производила ежедневно только 64 галлона свежей воды[6], которой едва хватало для приготовления пищи, питья и пополнения электролита в аккумуляторных батареях, этот офицерский бассейн оставался только символической роскошью.

Рабочее место радиооператора/подводного акустика также было популярным как место отдыха, особенно когда техники настраивались на популярную радиопередачу или проигрывали граммофонные пластинки. Напротив радиооператора располагалась каюта командира подводной лодки. Как и кают-компания, переборки его крошечной каюты были обшиты дубом, она также располагала бассейном. Если он не использовался, то закрывался опускной крышкой и превращался в небольшой письменный стол.

Следующий отсек, расположенный по центру подводной лодки, прямо под ее конической рубкой, был центральным постом управления всем кораблем. Он представлял собой оперативное сердце подводной лодки. Сотни рычагов, клапанов, датчиков, рукоятей и вентилей покрывали буквально каждый квадратный дюйм этого отсека. Мое первое рабочее место как помощника в центральном посту управления находилось у передней переборки этого отсека. Там я должен был управлять гидравлическим подъемным устройством перископа. В ходе атаки командир работал перископом из конической рубки над отсеком. Через некоторое время меня перевели на пост в углу центрального поста по левому борту. На этом посту я нес гораздо большую ответственность: управлял примерно тремя дюжинами ручных вентилей, которые позволяли заполнять и осушать различные балластные и уравнительные цистерны.

За центральным постом управления, за другой водонепроницаемой переборкой, располагался дизельный отсек. Два громадных двигателя, которые мы прозвали «Джамбо»[7], были девятицилиндровыми дизелями МАN[8], способными развивать 2200 лошадиных сил каждый. Со стандартной загрузкой дизельного топлива в количестве 208 тонн эти дизели обеспечивали нам запас хода приблизительно в 13 000 морских миль (примерно 24 000 км). Максимальная скорость, которую позволяли развить эти дизели, составляла чуть более 18 узлов (более 33 км/ч). Разумеется поскольку «Джамбо» являлись двигателями внутреннего сгорания, они могли работать только тогда, когда лодка двигалась в надводном положении. Лишь позднее в ходе войны спускаемые на воду подводные лодки стали оснащать устройством шноркель, которое позволяло нашим субмаринам ходить под дизелями на перископной глубине.

Мы всегда сочувствовали перемазанному смазкой и сажей экипажу дизельного отсека, который мы дружески прозвали «черным экипажем». Этот отсек всегда был полон ужасным шумом и удушливыми выхлопами, когда работали «Джамбо». Еще хуже приходилось всем, когда какой-нибудь молодой член экипажа в центральном посту перекрывал клапан чуть раньше, когда дизели еще работали. В этом случае они высасывали воздух из двух отсеков, создавая разряжение, больно влияющее на уши экипажа.

Для движения под водой мы располагали двумя электромоторами фирмы «Сименс», питавшимися от аккумуляторов, которые обеспечивали нам скорость подводного хода в 7 узлов (около 13 км/ч) и радиус действия примерно 63 мили (около 117 км). Два длинных стеллажа 110-вольтовых аккумуляторов постоянного тока, расположенных под пайолами[9] внутренней палубы, необходимо было перезаряжать примерно через 10 часов хода на электромоторах. Требовалось примерно 7 часов хода на дизелях, чтобы полностью зарядить аккумуляторы. Двигаться 7 часов по поверхности моря, не погружаясь, практически не составляло проблем в начале войны. Но позднее, когда конвои наших противников стала прикрывать авиация с эскортных авианосцев, их самолеты частенько заставляли нас прекращать зарядку аккумуляторов и не позволяли эффективно действовать в подводном положении, превращая нас для противника буквально в сидящую на месте утку, только находящуюся под водой, с разряженными аккумуляторами. Отсек электромоторов был расположен ближе к корме сразу же за отсеком дизелей. В этом же отсеке располагались пульт управления электромоторами, управление рулями и воздушный компрессор.

Внутренняя планировка подводной лодки завершалась кормовым торпедным отсеком. В нем располагались только два торпедных аппарата, а также восемь спальных мест для шестнадцати членов экипажа. В самом дальнем конце кормового отсека было установлено вспомогательное рулевое колесо на случай выхода из строя обычного рулевого управления.

Все эти отсеки были заключены в одну большую сигарообразную конструкцию, называемую прочным корпусом. Прочный корпус был сделан из толстых листов спецстали, чтобы противостоять мощному давлению воды, действующему на корпус при погружении подлодки. В технических документах на лодку была указана максимальная глубина погружения – 100 метров, но в случае чрезвычайных обстоятельств мы могли погружаться на вдвое большую глубину – или еще глубже. Снаружи к прочному корпусу были прикреплены другие различные цистерны. Часть их была балластными цистернами, в которые закачивалась морская вода или вытеснялась воздухом, с целью погрузиться или всплыть на поверхность соответственно. Цистерны поменьше, дифферентовочные, использовались с целью большего контроля нашего погружения. Другие цистерны содержали наш запас дизельного топлива. Весь подводный корабль был заключен во внешний, так называемый легкий корпус, изготовленный из более тонкой листовой стали.

Плоская верхняя поверхность легкого корпуса называлась нашей верхней палубой. Деревянный настил, покрывавший верхнюю палубу, создавая трение с нашей обувью, давал нам возможность передвигаться по ней. На первый взгляд верхняя палуба нашей подводной лодки была совершенно пустынна. Однако под деревянным настилом располагались прочные вместительные цилиндры, в которых хранились десять запасных торпед. Изначально U-505 была вооружена большим 105-мм палубным орудием, установленным на верхней палубе прямо перед конической рубкой. Но позднее, когда в ходе войны артиллерийские атаки на суда противника стали совершенно непрактичными, палубное орудие было демонтировано и заменено зенитной установкой.

На верхней же палубе, точно над центральным постом управления, располагалась надстройка подводной лодки. Надстройка эта представляла собой боевую рубку, которая задействовалась в качестве командирского поста управления в ходе сражения на перископной глубине. Наверху конической рубки располагался открытый сверху мостик. Платформы для нашего различного зенитного вооружения располагались за мостиком ближе к корме. Понятно, что мостик и зенитные установки могли быть задействованы, только когда подводная лодка находилась в надводном положении. Поверх всего этого возвышалась перископная труба.

На момент окончания своей постройки U-505 была самым совершенным орудием войны. Однако необходимо было помнить, что с точки зрения техники она была только «ныряющей» лодкой. Это означает, что она, подобно всем так называемым подводным лодкам того периода, была по преимуществу надводным кораблем, обладающим временной способностью погружаться под воду на незначительное время. Подлинные подводные лодки, при создании которых в них была заложена возможность проводить под водой большую часть времени, были созданы ближе к концу войны, когда появились и пошли в серию наши великолепные подводные лодки XXI серии[10].

На следующее утро я представился моему новому начальнику, командиру U-505 капитан-лейтенанту Акселю Олафу Лёве. Он оказался человеком среднего роста, с головой украшенной густой шевелюрой непокорных темных волос. Первое мое впечатление о нем оказалось не особенно благоприятным. Он показался мне весьма небрежным как в одежде, так и в поведении. Разговор со мной он начал в неформальной, почти дружеской манере, которая резко контрастировала с авторитарным тоном инструкторов училища подводного плавания. И он совсем не совпадал с образом командира подводной лодки, которых я представлял, читая свои приключенческие книжки!

Но скоро я обнаружил, что спокойная, несколько небрежная манера поведения базировалась на прочном основании высокого профессионализма и способностей. А мои будущие боевые товарищи растолковали мне, что очень хорошим офицерам нет никакой необходимости швыряться направо и налево приказаниями, им достаточно вести подчиненных своим собственным примером. Лёве был именно таким офицером.

Командир усадил меня в свою тесную каюту и принялся расспрашивать меня о моей семье, о пройденной подготовке и о моем отношении к службе на подводных лодках. Все время нашего краткого разговора я чувствовал на себе быстрые, пронизывающие взгляды его глаз, которыми он оценивал мои ответы. Через несколько минут разговора он перешел к существу вопроса. Его глубокий, мягкий голос внезапно сменился сугубо деловым тоном.

– Гёбелер, из ваших документов ясно, что вы подготовлены для работы с электродвигателями, а к тому же имеете сертификат мастера по обслуживанию дизельных двигателей. Военный флот требует двух специалистов в лице одного члена экипажа. Ну а я предпочитаю иметь трех специалистов в одном лице. Если вы примете мое предложение, то я назначу вас на рабочее место в центральном посту управления. Работа многогранная, и даже незначительная ошибка может привести к затоплению лодки, но полагаю, вы с ней справитесь. Если же она придется вам не по душе, вы всегда сможете занять свое место в дизельном отсеке. Что вы скажете на это?

Я не колебался ни секунды, принимая предложение своего командира. На лице Лёве расплылась улыбка, означающая, как мне кажется, что его оценка меня оказалась правильной. Скрепляя нашу договоренность, мы крепко пожали друг другу руки. Затем я встал по стойке «смирно», отдал честь и пошел переносить мои пожитки на борт моей новой лодки.

Следующие несколько дней я провел, вживаясь в повседневный быт члена экипажа боевой подводной лодки. Я ожидал определенной зависти со стороны других членов экипажа из-за моего назначения в центральный отсек управления, но оказалось, что я ошибался. Командир уже создал себе репутацию, что назначаемый им человек в полной мере соответствует своему боевому посту, что бы там ни говорилось в его документах. На лодке служили даже двое парней, у которых в свое время имелись проблемы с полицией. Ни один другой командир не взял бы их на свою лодку, но Лёве готов был их держать в своей команде, пока они хорошо справляются со своей работой. Он даже как-то сказал, что если они проявляют такую же находчивость, сохраняя нашу лодку на плаву, с какой находчивостью уклонялись ранее от тюрьмы, то тем лучше!

Причины, по которым имелись вакантные места в экипаже U-505, которые надо было заполнить в первую очередь, объяснялись тем, что несколько человек из первоначального экипажа не подходили для перевода из Германии в Лорьян. Наш командир использовал свои навыки в оценке людей для того, чтобы сознательно сформировать экипаж, который мог бы работать как одна команда.

Самый важный урок, преподанный нам капитан-лейтенантом Лёве, гласил: звания и награды не значат ничего на борту U-505; имеет значение только то, как человек выполняет свои обязанности в качестве члена команды.

Со временем мы выяснили, что каждый из нас имеет свои специфические сильные и слабые стороны; и организовывались соответственно этому. Так, например, один из моих лучших друзей был великолепным моряком при нормальных условиях. Я хочу сказать, что он был абсолютно идеален, а кроме этого, был душой нашей компании.

Но как только около подводной лодки начинали рваться глубинные бомбы, он становился бесполезен. Мы все это знали, поэтому, когда дела шли плохо, кто-нибудь автоматически брал на себя его обязанности. Я думаю, что это глубокое знание личности друг друга и помогло нам преодолеть проблемы, с которыми мы столкнулись позже, уже под руководством других командиров.

Я проводил дневные часы, изучая тонкости своих обязанностей в центральном посту управления. Моя основная работа заключалась в обслуживании гидравлической системы поднятия и опускания перископа и управления ею во время боя. Другая моя основная обязанность заключалась в передаче команд из конической боевой рубки над нами членам экипажа в центральном посту управления. Снова и снова я напоминал себе, что один неправильно понятый или переданный приказ может стать для нас роковым. Вскоре я уже демонстрировал мастерство в исполнении этих обязанностей.

Во время свободных от вахты часов я читал технические руководства и постепенно знакомился со всем экипажем. Я узнал о первом испытательном походе U-505 и о ее переходе из военно-морской базы в городе-порте Киль на Балтике в Лорьян. Вместо того чтобы проследовать туда гораздо более коротким, но гораздо более опасным путем через пролив Ла-Манш, U-505 обогнула с севера Британские острова, а затем направилась на юго-восток к Лорьяну. Пару раз во время перехода на U-505 замечали английские эсминцы, но оба раза сильное волнение на море препятствовало атаке. Мои товарищи по экипажу предупреждали меня о морской болезни, «последнем испытании» для каждого моряка.

В начале февраля последние приготовления были завершены для выхода в наше первое боевое плавание в заданный район. Прежде всего буквально целая гора различных запасов была погружена на борт лодки. Внутренность нашей субмарины теперь, когда погрузка была закончена, гораздо больше напоминала интерьер гастронома, чем грозного боевого корабля.

Несколько последних ночей перед выходом в боевое плавание я почти не мог спать. В то время как последние члены нашего экипажа вкушали ночную жизнь Лорьяна, я лежал на своей койке, читая и перечитывая должностные инструкции. Я также находил утешение в Библии, которую моя мать дала мне на прощание. Я читал молитвы, надеясь на то, что мое поведение в бою будет достойным моей семьи, моей страны и угодным Господу.

Глава 2

Мой первый боевой поход

Мое первое военно-морское приключение на борту U-505 началось 11 февраля 1942 года с довольно церемонно обставленного выхода из Лорьяна. Члены экипажа, не занятые вахтой, выстроились узким парадным строем на верхней палубе. Остальные члены экипажа исполняли свои обязанности на своих постах внутри лодки. Я отчаянно старался не допустить какой-либо оплошности в самом начале этого первого настоящего боевого похода нашей подводной лодки. Командир и вахтенные офицеры тесной группой стояли на мостике, который по этому поводу был украшен гирляндами цветов. Волна возбуждения прошлась по всем нам, когда капитан-лейтенант Лёве громко скомандовал отдать швартовы.

Отдача швартовых тросов стала сигналом для исполнения местным оркестром серии прощальных маршей. Три громких возгласа «Ура!» прокричали все собравшиеся проводить нас в поход в доках, а эхо повторило их крики, отразившись от стен скупо освещенных бункеров. В это время, ровно в 18:00, наша лодка начала медленное движение по темной маслянистой воде вокруг причала для субмарин в гавань Лорьяна.

Отойдя от причала, мы встали в кильватер подводной лодки U-68, которая должна была проводить нас до пункта расставания. На внешнем рейде гавани мы встретились с нашим эскортом, малым минным тральщиком. Музыка и приветственные крики постепенно затихали вдали, когда наша небольшая флотилия прокладывала свой путь до Пор-Луи, последнего клочка дружественной земли, который мы сможем видеть еще некоторое время.

Капитан-лейтенант Лёве повернулся к вахтенному офицеру и сказал:

– Ноллау, выбросьте цветы за борт.

Согласно старинной военно-морской традиции является плохим предзнаменованием нести на борту корабля цветы, не имея в виду земли. Обер-лейтенант Ноллау кивнул, подтверждая распоряжение, и цветы полетели за борт. Никто не хотел оскорбить морского бога Нептуна во время нашего первого похода против неприятеля!

Когда глубина океана достигла 200 метров, мы совершили наше последнее тестовое погружение, предварительную процедуру, выполняемую всеми подводными лодками, выходящими на боевое патрулирование. После успешного прохождения этого испытания мы всплыли на поверхность и просигналили нашему эскорту: «Все в полном порядке».

В ответ они просигналили нам: «Счастливого возвращения и удачной охоты!», после чего развернулись и отправились обратно в порт. Теперь мы были предоставлены самим себе.

Наши дизели взревели на полных оборотах, и нос U-505 начал рассекать себе путь через волны Бискайского залива. Послеобеденное время нашего выхода в море было рассчитано так, чтобы пересечь пространство залива под покровом тьмы. Англичане не переставали вести непрерывное наблюдение за поверхностью залива и воздушную разведку, направленные на обнаружение выхода наших субмарин в море и их возвращение в порт. Вскоре мы даже прозвали это место «кладбищем подводных лодок» из-за всех несчастных субмарин, потопленных здесь. Ближе к концу войны большинство подводных лодок не имело шансов вступить в единоборство с неприятелем, не преодолев предварительно кордон смерти, поставленный союзниками по антигитлеровской коалиции вокруг портов базирования наших субмарин. Несмотря на наши опасения относительно того, что ждало нас в битве за Атлантику, мы были полны решимости не быть захваченными здесь и не быть потопленными, пока мы не прольем кровь противника.

Довольно скоро после того, как наш эскорт предоставил нас нашей судьбе, мы услышали клик интеркома – громкоговорящей системы внутренней связи. Каждый из нас насторожил уши, повернувшись к ближайшему громкоговорителю, чтобы не пропустить ни одного слова командира, доносившемуся до нас сквозь грохот дизелей.

«Говорит капитан-лейтенант. Нами получен приказ вести охоту вдоль побережья Западной Африки. Районом наших операций будет точка сбора союзнических конвоев на траверзе порта Фритаун. Нам будут противостоять самые быстрые суда, охота за которыми определенно будет не легким делом. А тем временем держите глаза открытыми и будьте бдительны! Это все, что я хотел вам сказать».

Мало кто из нас, членов экипажа, представлял себе, где находится Фритаун. От офицеров мы узнали, что это столица и порт страны Сьерра-Леоне[11], представляющий собой крупный центр заправки топливом союзнических конвоев, следующих для снабжения фронта в Северной Африке против сил Роммеля. С радостью мы узнали, что будем играть непосредственную роль, помогая Роммелю и его Африканскому корпусу сражаться против томми[12].

Вскоре после этого обращения командира мы получили радиограмму, приказывающую нам изменить курс и оказать помощь одной из наших подводных лодок, получившей тяжелые повреждения в результате воздушной атаки у побережья Испании. Некоторые из самых молодых членов экипажа пребывали в разочаровании; мы рвались быть воинами, но отнюдь не медицинскими сестрами или помощниками санитаров! Лишь позднее, повзрослев и набравшись опыта, мы осознали, что тот, кто спас жизнь товарища, герой в той же степени, как и тот, кто убил врага. Вопрос решился сам собой, когда некоторое время спустя мы узнали, что поврежденная подводная лодка смогла добраться до одного из испанских портов своим ходом. Мы снова легли на предписанный нам курс к побережью Западной Африки.

За время пересечения нами Бискайского залива мы были вынуждены совершить несколько «экстренных погружений» из-за сближения с вражеской авиацией. Это было подлинное испытание для экипажа субмарины: скрыть подводную лодку под морскими волнами еще до того, как вражеские самолеты получат шанс обрушить на наши головы свой смертоносный груз. Во время первых таких налетов наши сердца стучали, я думаю, громче наших работающих дизелей, но через на удивление краткое время подобные погружения стали для нас совершеннейшей рутиной. Порой мы слышали, как над нами взрываются глубинные бомбы, сброшенные этими стервятниками, но они ложились слишком далеко, чтобы причинить ущерб или заставить нас серьезно волноваться.

После того как мы пересекли Бискайский залив, напряжение несколько ослабло. Проходя Азорские острова, мы выключили один дизель и пошли на половинной скорости, чтобы экономить горючее. Капитан-лейтенант даже стал разрешать трем членам экипажа одновременно постоять вместе с вахтенными на мостике, покурить и насладиться свежим воздухом. Какое же это было наслаждение – стоять на мостике с хорошей сигаретой, ощущая, так теплый африканский бриз бьет тебе в лицо! Дома, в Германии, в это время года наши семьи все еще теснились вокруг еле горящего камина.

Довольно скоро, однако, экваториальная теплота превратилась из благословленной в сущее проклятие. После того как мы пересекли тропик Рака, подводная лодка в дневное время стала прогреваться подобно доменной печи. Германские субмарины не были оборудованы системами кондиционирования воздуха, поэтому мы использовали любой возможный предлог, чтобы выбраться на палубу и спастись от температуры обжарки внутри корпуса. Когда мы погружались, океанская вода охлаждала прочный корпус, вызывая постоянный дождь из конденсата, льющийся на нас. Мы переоделись в облегченную до предела тропическую форму: брезентовые шорты цвета хаки и без рубах. Выбираясь на палубу, мы надевали на головы тропические пробковые шлемы с широкими полями. Вскоре, густо загорев, мы стали похожи на истинных жителей Африки.

Тропическая жара портила наши запасы продовольствия куда быстрее, чем ожидалось. Так, например, в момент нашего выхода из Лорьяна у нас на борту было 3000 яиц. В холодных водах Северной Атлантики яйца могли продержаться свежими по меньшей мере два или три месяца, прежде чем начали бы портиться. Теперь же, в жарком африканском климате, яйца начали портиться уже через пару недель. Командир решил, что мы должны съесть их как можно быстрее, и объявил, что мы можем есть их сколько угодно каждому за завтраком, обедом или ужином. На борту нашлись такие любители яиц, которые начали истреблять их буквально дюжинами ежедневно. Спустя несколько дней никто из нас уже не мог даже видеть этих маленьких белых дьяволов. Многими из нас даже их запах еще долгие годы воспринимался как омерзительный.

Долгими ленивыми днями мы медленно продвигались на юг. В ясные прохладные ночи мы выбирались на верхнюю палубу, рассаживались на ней и, глядя на пылающий над головой Южный Крест, рассказывали различные истории из нашей прежней жизни, которые могли вспомнить. Поначалу казалось идиллическим плыть под этими странными созвездиями навстречу нашей неизвестной судьбе. Но недели через три после нашего выхода из Лорьяна эта скучная рутина начала действовать мне на нервы. Нескончаемый цикл вахт, попытки освоить по учебнику английский язык под непрекращающейся капелью конденсата, рассказы по десятому разу все тех же жизненных историй, заводимые в сотый раз одни и те же граммофонные записи. Для таких молодых парней, как мы, все это бездействие превращалось в медленную психологическую пытку.

Конечно, насмешки и подначки в экипаже имели самую разнообразную природу. Я был куда меньше и моложе большинства членов экипажа и поэтому должен был вынести куда большую долю подначек, прежде чем быть принятым в коллектив в качестве своего. Также у меня было меньше опыта, чем у других, потому что я избежал первоначального перехода U-505 из Киля в Лорьян. Самой значительной задачей для меня было обретение мною «морских ног». Во время штормов подводная лодка могла испытывать крен до 60 градусов в обе стороны. В подобной ситуации, даже если вы едва ли не умирали от морской болезни, вы все равно должны были исполнять свои служебные обязанности безупречно. Мы все прекрасно знали, что многие подводные лодки никогда не вернулись на базу из-за малейшего просчета, допущенного кем-то на центральном посту управления. В определенном роде мне повезло, что первый боевой поход проходил в весьма суровой обстановке, поскольку если вы сумели научиться работать в подобных обстоятельствах, то потом вам легче нести вахту. Некоторые члены экипажа так и не смогли приспособиться к постоянной болтанке и перемене давления в лодке. Один из унтер-офицеров с сожалением был вынужден согласиться с переводом его на эсминец, поскольку ему так и не удалось приноровиться к трудностям жизни на подводной лодке.

Во всяком случае, через несколько недель, проведенных в море, я получил повышение относительно своих обязанностей на центральном посту управления. Командир освободил меня от обязанностей оператора перископного насоса и перевел на должность оператора управления многочисленными клапанами заполнения и опорожнения балластных цистерн рядом с моим местом. Мои новые обязанности оказались гораздо более сложными, теперь я отвечал за управление многочисленными клапанами нескольких балластных цистерн. Эти цистерны было необходимо продувать воздухом или заполнять водой в определенной временной последовательности, иначе лодка могла потерять управление по тангажу. За исключением нескольких чрезвычайных ситуаций, когда я помогал мотористам дизельного отсека в ремонте двигателей, пост управления клапанами балластных цистерн оставался моим вплоть до конца моей военной карьеры на U-505.

Во время нашего перехода к оперативному району на траверзе Фритауна мы несколько раз замечали клубы дыма на горизонте от идущих конвоев. Однако патрулирующим британским самолетам, обычно одному из огромных четырехмоторных «Сандерлендов»[13], всегда удавалось заметить нашу подводную лодку до того, как мы успевали выйти на позицию для атаки. Однажды в такой ситуации мы были вынуждены совершить экстренное погружение, что дало возможность судам противника уйти от нас, поскольку электродвигатели U-505 развивали в подводном положении только скорость в 7 узлов. Даже если бы мы были в благоприятной позиции на пути конвоя, такая скорость была слишком мала для перехвата цели и производства атаки. Капитан-лейтенанту Лёве оставалось только, ругаясь, смотреть в перископ, как этот конвой исчезает вдали.

Пару раз самолеты не замечали нас, что позволяло нам оставаться на поверхности моря и использовать наши мощные дизель-моторы для погони за целью. Но, даже двигаясь на полном ходу, мы развивали скорость всего на несколько узлов большую, чем большинство конвоев. Поэтому нам пришлось бы маневрировать перед их ожидаемым курсом, чтобы занять позицию для атаки и перехватить их. Несколько раз мы включали двигатели в опасном форсированном режиме, чтобы догнать конвой, но всякий раз случайное или намеренное изменение курса их движения спасало вражеские суда от атаки.

Вы не можете представить себе возбуждение, которое охватывало весь экипаж во время этих погонь. «На этот раз, – думали мы все, – мы сможем нанести наш первый удар!»

Но в конце концов мы слышали, как надсадный рев дизелей возвращается к своему обычному уровню, а командир извиняется по внутреннему переговорному устройству за неверное прогнозирование курса конвоя. В такие моменты настроение всего экипажа субмарины опускалось до нуля, а все пережитые разочарования и мелкие ссоры последних недель возвращались к жизни. Внезапно снова ощущался жар и стуки на камбузе, в ноздри лез запах того осточертевшего варева, которое кок пытался приготовить на обед. Имея на руках команду молодых, совсем зеленых парней, капитан-лейтенант Лёве знал, что нам нужна победа – куда больше для поднятия морального состояния экипажа, чем для военного эффекта.

В попытке предоставить нам хоть какое-то занятие капитан начал организовывать наши внеслужебные хобби в общекорабельный конкурс. Самыми популярными соревнованиями стали шахматы и карточные игры. Моими любимыми играми стали три подобия викторин, в которых мы должны были назвать столицы иностранных государств или ответить на вопросы по истории. Победители этих конкурсов освобождались от вахты или получали дополнительную порцию десерта. Эти игры частично помогали, но все, от командира до последнего моториста, знали, что не было лучшего лекарства для моральных проблем, чем несколько победных вымпелов, развевающихся над рубкой.

Когда мы достигли нашего района операций у западноафриканского побережья, значительно повысилась воздушная активность сил антигерманской коалиции. Их военные самолеты шныряли над нашими головами, как стаи рассерженных шмелей. Бесчисленное количество раз они вынуждали нас совершать экстренные погружения, но никто из нас не придавал значения повышенной опасности, поскольку это означало бульшую вероятность встречи с возможным противником. Утром 8 марта 1942 года мы наконец прибыли в отведенный для нас район патрулирования на траверзе Сьерра-Леоне. Теперь, было у всех на уме, либо мы их, либо они нас.

Целый день мы безуспешно ждали появления вражеских судов. Наконец, в 18:36 один из остроглазых наблюдателей на мостике заметил некую точку на горизонте. Это оказался вражеский сухогруз, который нес груз даже на палубе и направлялся во Фритаун. Он шел со скоростью 12 узлов, зигзагообразно меняя курс и с притушенными огнями. Нам пришлось маневрировать четыре часа, пока мы смогли занять позицию для атаки на это судно.

Напряжение в центральном посту управления достигло предельных значений, когда мы заканчивали подготовку к атаке. Мое собственное сердце едва не выскакивало из груди, когда я устанавливал подводную лодку по горизонтали, чтобы скомпенсировать заполнение водой труб торпедных аппаратов. После всех тренировок и тяжких трудов, после всего томительного ожидания мы были готовы нанести удар по врагу!

Затаив дыхание, мы все прислушивались к словам торпедистов, рассчитывавших расстояние до цели и скорость. Наконец, на расстоянии 600 метров до цели, мы услышали, как глубокий голос капитан-лейтенанта Лёве произнес: «Торпеды, пли!» С шипением сжатого воздуха и содроганием всего корпуса лодки две торпеды вырвались из труб своих аппаратов. Не дыша, мы отсчитывали секунды, остающиеся до взрыва. И вдруг… ничего! По какой-то причине обе торпеды прошли мимо цели.

Но капитан не дал нам времени переживать промах. Мы почувствовали резкий поворот корпуса лодки и услышали, как дизели снова взревели на пределе мощности. Море мощно фосфоресцировало, наши винты оставили в нем большой дугообразный след резкого разворота лодки. Наши нервы были натянуты, как струны скрипки. Гнев теперь преобладал над всеми другими чувствами, которыми были переполнены наши сердца. К черту осторожность, теперь мы ДОЛЖНЫ достать этот сухогруз!

Неожиданный звонок машинного телеграфа заставил некоторых из нас подпрыгнуть на месте. Звонок этот передавал новую скорость и курс, новые данные должны были быть заведены в управляющее устройство торпед. Никто не произнес ни слова, все, что мы хотели сказать друг другу, читалось теперь в наших взглядах.

Оглушительный грохот дизелей, казалось, совершенно смолк, когда с мостика прозвучала новая команда: «Второй аппарат, дистанция 400 метров, глубина 3 метра… Торпеда пли!»

Мне казалось, что мы все вместе нараспев отсчитываем время торпеды до цели: …15… 16… 17… 18… 19… Бум! Взрыв! Торпеда попала сухогрузу в район мидель-шпангоута, остановив его дальнейшее продвижение. Команда сухогруза начала спускать шлюпки, задействовали также большой ночной светящийся маяк-буй. Отважный радист сухогруза, еще остававшийся на борту парохода, лихорадочно передавал в эфир отчаянное SOS. Из его передачи мы узнали, что нами был торпедирован британский сухогруз Ben Mohr водоизмещением 5920 тонн.

Ben Mohr погружался в воду, но очень медленно. Когда вся команда оставила пароход и спасательные шлюпки отошли на значительное расстояние, Лёве приказал выпустить еще одну торпеду в качестве coup de grace[14]. «Угорь», как на нашем языке обозначалась торпеда, был выпущен буквально в упор, с расстояния в 300 метров. Она попала пароходу точно под мостик, и сухогруз начал разваливаться надвое.

К 23:47 на поверхности воды не осталось ничего, кроме спасательных шлюпок и самых разнообразных обломков. Мы находились так близко к нашей цели, что прекрасно видели, как выжившие моряки выбираются из воды в шлюпки. Это может показаться странным, но несмотря на то, что наши страны были традиционными врагами, мы не испытывали ненависти к британским морякам. Мы были довольны тем, что смогли утопить вражеский пароход, но у нас не было никакого желания видеть наших братьев-моряков уничтоженными. Некоторым образом это походило на автомобильные гонки: кому-то нравится наблюдать эффектное столкновение машин, но в то же время надеяться, что водитель не пострадал.

Однако у нас не было времени размышлять над нашей первой победой, поскольку луна светила вовсю, так что нам надо было побыстрее покинуть место нашей схватки. Удовлетворенный тем, что английские моряки не пострадали, Лёве приказал нам покинуть место сражения на полной скорости. Мы все оказались занятыми нашими обязанностями на наших боевых постах, но в глубине души испытывали триумф. Все трудности и разочарования, которые мы испытывали ранее, были забыты. Потопление полностью груженного парохода уже на первом боевом дежурстве, решили мы все, стало добрым предзнаменованием.

Уже на следующее утро мы заметили другой столб дыма, тянущийся к подветренной стороне горизонта. Неожиданное появление над нашими головами британского «Сандерленда» прервало нашу погоню, однако несколько часов спустя мы снова заметили этот дым. Прямо впереди по нашему курсу, преодолевая сильный дождь со шквалом, двигался на скорости 10 узлов зигзагообразным курсом большой танкер. Двигался он в том же направлении, что и вчерашний сухогруз. Флага на нем не было, но морской справочник сообщил нам, что это был британский танкер класса Confidence водоизмещением приблизительно 8000 тонн. Больше всего нас обрадовало то, что он двигался, глубоко сидя в воде, а следовательно, был полностью загружен горючим для вражеских сил в Северной Африке.

Мы заняли позицию для атаки и погрузились на перископную глубину, ожидая, когда наша добыча приблизится к нам. К тому времени, когда капитан-лейтенант Лёве поднял свой перископ для атаки, мы были так близко от цели (менее чем в 200 метрах), что в поле зрения перископа можно было видеть лишь треть цели. Нам следовало поспешить с атакой, иначе танкер мог приблизиться к нам на такое расстояние, что нам могли угрожать последствия взрыва собственных торпед.

– Товсь, торпеда, глубина 4 метра, курс 130.

Старшина переднего торпедного отсека заполнил водой трубу торпедного аппарата, а я скомпенсировал вес принятой воды, приведя лодку в горизонтальное положение. В этот драматический момент все, казалось, двигаются в каком-то замедленном темпе. Я в своем воображении видел, как рука офицера-торпедиста поднялась к красной кнопке стрельбы и остановилась там, словно нож гильотины, зависший над головой приговоренного. Мы все затаили дыхание, ожидая неизбежной команды «огонь!». Напряжение стало невыносимым; какого черта они еще ждут?

И вот наконец прозвучал приказ:

– Торпеда 5… пли! Торпеда 6… пли!

С громким шипением сжатого воздуха длинные черные «угри» рванулись из своих труб на свою миссию уничтожения. Часы в этот момент показывали 11:31. С такого расстояния мы ведь просто не могли промахнуться, не правда ли?

И снова мы начали отсчитывать секунды до попадания: «…7… 8… 9…» Резкий звук взрыва едва ли не оглушил всех нас. Спустя мгновение громадная волна, поднятая взрывом, накрыла нас, палуба ударила нас по ногам, а лодка закачалась, как детская колыбель. Громадные волны не позволяли ничего увидеть через перископ минуты две.

Когда же его поле зрения расчистилось, все, что мы могли увидеть, было громадное облако белого дыма. Танкер, который был, по всей видимости, до предела загружен бензином, взорвался подобно бомбе после попадания в него торпеды. Находясь в подводной лодке, мы еще слышали глухие взрывы внутри погружающегося танкера в течение нескольких минут после первого взрыва.

Волна от первого взрыва повредила что-то в муфте нашего дизеля. Неисправность механики устранили довольно быстро, и капитан-лейтенант Лёве отдал приказ: «Стоять по боевому расписанию, всплываем».

Как только рубка подводной лодки оказалась на поверхности, командир и вахтенная группа быстро пробрались через люк и рассыпались по мостику. Все, что они увидели в первый момент, были бесчисленные обломки танкера и большое, быстро расширяющееся масляное пятно на месте погружения судна. А затем, неожиданно, один из вахтенных заметил в море спасшихся людей из команды танкера. Их было примерно двадцать человек, все с головы до ног перемазанные толстым слоем масла, они гребли к нам в шлюпке и на двух плотах.

Лёве сманеврировал лодкой так, чтобы поближе подойти к ним, еще толком не пришедшим в себя после такого взрыва. Многие из них были обожжены. Мы снабдили их пресной водой, едой, лекарствами и бинтами. Благодарные моряки сообщили нам, что мы потопили танкер Sydhay, шедший во Фритаун.

Мы успели только выяснить у них название танкера, когда вахтенные на мостике заметили еще один «Сандерленд», приближающийся с востока на высоте около 8000 футов (около 2500 метров). Довольные тем, что сделали для спасшихся все, что было в наших силах, мы провели срочное погружение. После войны мы установили, что этот самолет каким-то образом ухитрился не заметить ни нашу лодку, ни громадное масляное пятно, хотя в тот момент нам казалось, что он нас обнаружил.

Следующие два дня были проведены в бесплодных поисках новых целей. Время от времени мы были вынуждены уходить под воду, чтобы не быть обнаруженными патрулирующими самолетами. Два потопленных нами судна, похоже, разворошили целое гнездо шмелей, так что теперь целые стаи разгневанных самолетов затмевали небо у нас над головой. Яростный тропический шторм в конце концов заставил наших мучителей остаться на своих аэродромах, а нам позволил подняться на поверхность и перезарядить торпеды в носовых аппаратах. Проливной дождь и тяжелое волнение мешали нашей работе, но главной проблемой стала неисправная пластина верхней палубы, сделанная в Лорьяне. Это было первое наше столкновение с саботажем кораблестроителей в Лорьяне, проблема, которая разрасталась и становилась все более серьезной в ходе войны.

Через два часа труднейшей работы по перегрузке торпед мы завершили зарядку носовых торпедных аппаратов и скрылись в относительной безопасности под тропическими волнами. Нам просто повезло, что ни один противолодочный самолет не заметил нас. Всего год спустя, после усиления воздушной активности союзников, провести два часа на поверхности океана безусловно означало быть замеченными и атакованными с воздуха.

Два потопленных нами судна разожгли наш аппетит к дальнейшим сражениям, но здесь мы стали заложниками нашего собственного успеха: коммерческий транспорт союзников стал избегать этого района. Порой мы замечали судно какой-нибудь нейтральной страны или же эсминцы союзников, патрулирующие район, но не видели ни одного сухогруза или танкера, которые были бы в состоянии атаковать. Радиограмма от капитана второго ранга Карла Мертена, командовавшего субмариной U-68, действовавшей также в районе Фритауна, лишь подтверждала знакомую нам ситуацию: никаких целей.

В конце концов наш разочарованный капитан отправил радиограмму в штаб адмирала Дёница, командующего всем подводным флотом Третьего рейха, прося у того разрешения перебазироваться в экваториальную область Атлантики и начать охоту за судами, идущими из Южной Америки. Запрос Лёве был отвергнут, однако, из-за деликатной политической ситуации. Таким образом, нам было предписано оставаться плескаться в теплых водах Африки в тщетных попытках обнаружить вражеские суда.

К сожалению, в этих краях не ощущалось недостатка во вражеской авиации. По нескольку раз в день нам приходилось экстренно погружаться, чтобы избежать атаки этих проклятых самолетов. Чисто физические и эмоциональные усилия, затраченные на эти многочисленные экстренные погружения, значительно изматывали нас.

Сегодняшние подводники представить себе не могут, какой комплекс операций надо было совершить экипажу подводной лодки времен Второй мировой войны, чтобы уйти под воду. Когда машинный телеграф передавал сигнал «Тревога», было необходимо произвести те или другие действия (открыть или закрыть) с несколькими дюжинами ручных вентилей или клапанов, причем в определенной последовательности и до определенного уровня. В душном, переполненном людьми контрольном центре управления лодкой мне приходилось расталкивать моих товарищей, чтобы провести определенные действия с инструментами. Не оставалось никакого времени для эмоций или извинений – в голове сидела одна мысль: сделать свою работу вовремя и правильно с первого же раза! При этом не хватало даже времени, чтобы полностью объяснить порядок действий; обычно это было одно слово или даже просто сигнал рук. Один лишь Господь в небесах знает, сколько субмарин оказалось на дне морском из-за элементарной ошибки или недопонимания.

В течение нескольких последующих дней мы опять-таки не добились успеха. Заметили только вдали несколько сухогрузов, идущих на предельной скорости, а по одному из них даже умудрились выпустить пару торпед с далекого расстояния, прошедших мимо цели. Мы продолжали идти на юг вдоль побережья Африки. Дни похода в нашем сознании начали смешиваться в один бесконечный дымящийся ад.

Именно в это время мы пережили наше первое настоящее крещение со стороны врага. Ранним утром 29 марта мы заметили какую-то подозрительную тень, скрывающуюся за завесой дождя. Подойдя поближе, мы рассмотрели очертания грузового судна, но с несколько необычным силуэтом. Лёве решил проявить осторожность и преследовать судно под водой.

Мы преследовали идущее зигзагообразным курсом судно более четырех часов, но с нашими медленными электромоторами мы никак не могли сократить расстояние между нами и целью. В 05:50 взошла яркая луна, давая нам краткую возможность совершить надводную атаку до восхода солнца.

Мы всплыли на поверхность и запустили дизель-моторы, когда, совершенно неожиданно, появился самолет, осветивший все ближайшее к нам пространство ослепительным светом прожекторов. Мгновение спустя по нашему правому борту появился другой самолет, который начал сигналить грузовому судну миганием своих навигационных огней. Затем оба самолета и грузовой пароход, резко развернувшись, пошли на сближение с нами.

Этого маневра оказалось вполне достаточно для Лёве, которому уже приходилось видеть подобное. Мы экстренно погрузились и совершили маневр уклонения. Выждав двадцать минут, в течение которых ничто не нарушало тишину, мы подвсплыли на перископную глубину, чтобы осмотреться. Если бы самолетов не было, мы, скорее всего, попробовали бы из-под воды атаковать подозрительное судно. Но едва верхушка перископа показалась над водой, как мы все услышали безошибочное «пингс!» установленного на боевом корабле гидролокационной системы АСДИК – своего рода подводного звукового радара. Локацию АСДИК[15] можно сравнить со схватками женщины во время родов – чем они чаще, тем скорее наступает решающий момент. Эти «пингсы» все приближались – и с пугающей быстротой!

Командир немедленно скомандовал срочное погружение на 100-метровую глубину. Едва стрелка глубиномера миновала отметку 40 метров, как четыре мощных взрыва глубинных бомб бросили нашу лодку в разные стороны, мотая ее под водой. Теперь мы воистину знали, что представляет собой близкий взрыв глубинной бомбы! После 10 минут маневрирования звонки АСДИК начали потихоньку удаляться и затихать. Мы пришли к выводу, что замеченный нами грузовой корабль был судном-ловушкой, использовавшимся англичанами для борьбы с нашими подводными лодками.

Когда мы убедились, что находимся в безопасности, раздался клик внутрилодочной трансляции и командир обратился к команде:

– В этот момент я хочу поблагодарить экипаж подводной лодки за образцовое исполнение своих обязанностей в ходе крещения лодки вражеским огнем. Иногда в ходе войны, – напомнил он нам, – охотники добиваются успеха. Но в другой ситуации они иногда сами превращаются в преследуемых. Держим курс на юг. Здесь мы достаточно повеселились. Это все.

Наше близкое знакомство и выживание после знакомства с «кораблем-ловушкой» было облегчением, однако нас удручало, что нас изгнали из района операций, не дав нам возможности сделать хотя бы один выстрел. Для нас, самых молодых членов экипажа, этот инцидент только увеличил недовольство самими собой, проведшими три недели без единой победы. Экстренные погружения по нескольку раз на дню, чтобы избежать атак с воздуха, настолько измотали нас морально и физически, что это начало действовать нам на нервы. Не добыв за все это время никаких новых побед, наша битком набитая лодка превратилась в замкнутый котел, набитый эмоциями. Не занятый на вахте персонал стал проявлять симптомы так называемого Blechkoller… то есть «закрытой консервной банки». Психологическое состояние, вызванное длительной изоляцией в ограниченном пространстве, стало проявляться классическими симптомами «ссор из-за ничего» между ребятами экипажа, причем дело порой доходило до ругани и драк.

Именно в подобных ситуациях истинный лидер проявляется в полном блеске, принципиально отличаясь от человека, способного просто отдавать приказы. Капитан-лейтенант Лёве в такой обстановке проявил себя истинным лидером первого ранга. Он чувствовал настроение экипажа и решил провести небольшую ментальную диверсию, что ему позволяло сложившееся затишье.

Несколько скорректировав свои приказы, Лёве вывел U-505 немного южнее определенной ему границы оперативного района действий. 1 апреля мы пересекали экватор, что послужило поводом отслужить древний ритуал встречи Нептуна.

Церемония эта происходила на верхней палубе подводной лодки, в присутствии всего экипажа. После фанфарного призыва на мостике появился король Нептун, как полагалось по ритуалу, с развевающейся бородой и с трезубцем в руках. Дополнительный повод для веселья дал наш энсин[16] с мальчишеским лицом, которому была доверена двусмысленная задача изображать русалку, жену Нептуна.

Бывалые морские волки из экипажа субмарины, не раз уже пересекавшие экватор, облаченные в фантастические костюмы свиты Нептуна, немало повеселились, готовя нас, впервые пересекавших линию экватора в другое полушарие, тщательно разработанными ритуалами и невинными пытками. Немало было изведено забортной воды, и пришлось поработать щетками, чтобы смыть с нас грязь Северного полушария и приготовить наши тела к вступлению в южную половину владений Нептуна!

Разумеется, нам было сказано, что все мы должны быть чистыми не только снаружи, но и изнутри. В зависимости от того, сколь много «черных шаров» набрал тот или иной член экипажа, нам было предложено съесть определенное количество слабительных шариков, специально приготовленных из муки и касторового масла. К этим двум ингредиентам были добавлены еще перец и другие дьявольские специи для большего эффекта при развлечении. Если кто-то не мог проглотить шарик размером в мяч для гольфа, не разжевав его, ему тут же готовы были помочь доброхоты с пожарными шлангами. Затем мы должны были снять наши шорты и пробраться по длинному настилу, лежащему поперек палубы и выступающему за борт лодки. Добравшись почти до его конца, мы рассаживались вокруг большого отверстия, просверленного в настиле, и дожидались действия касторки.

Вне всякого сомнения, это был самый глупый и запомнившийся мне «день дураков» из всех, которые мне пришлось пережить. Когда весь ритуал закончился, мы все получили сертификаты от короля Нептуна, подтверждающие наше право на пребывание в Южном полушарии. Это может прозвучать странно, но получение этой глупой маленькой бумажки изрядно помогло капитан-лейтенанту Лёве поднять наше настроение.

Утро после «дня встречи Нептуна» выдалось спокойным. Мы проводили время, тренируясь в срочном погружении и приводя себя в порядок после облегчения наших желудков накануне. За исключением срочного погружения вследствие неожиданного появления в небе «Сандерленда», до вечера ничего не происходило.

В 16:22 мы заметили пароход, идущий к западу от нас и держащий общее направление на юг. Появление рядом с ним эскорта, однако, убедило нашего командира в том, что ночная атака будет наиболее безопасным образом действий.

В 21:50 мы выпустили по цели две торпеды с дистанции в 1000 метров. Обе торпеды либо прошли мимо цели, либо не взорвались при попадании. Последующие десять часов мы пытались занять позицию для следующей атаки, но постоянно налетавшие мощные шквалы ограничивали нашу видимость до 100 метров. Постепенно мы потеряли контакт с этим судном. Подобная ситуация, как мы говорили, была столь же эффективной, как и попытка подоить мышей.

Капитан-лейтенант предпринял попытку обнаружить цель, пустив нашу субмарину по широкой дуге. На следующее утро мы опять обнаружили утерянный было нами пароход и, продвинувшись вперед, заняли позицию для атаки впереди него. Как только мы ушли под воду на перископную глубину для подготовки к атаке, тут же был замечен другой пароход, идущий в противоположном направлении. К сожалению, этот второй пароход сопровождали два конвойных эсминца. Тем не менее Лёве решил атаковать вновь появившийся пароход, поскольку тот шел под более выгодным для нас углом. Кроме того, он счел, что более мощно охраняемый пароход гружен более ценным товаром.

В 21:00 мы всплыли на поверхность для надводной атаки по пароходу с двумя кораблями прикрытия. Они шли прямо на нас – в самом деле, один из кораблей эскорта шел пересекающимся с нами курсом. Лёве, со своими стальными нервами, подпустил эскорт на дистанцию в 400 метров, потом резко развернул нашу лодку на правый борт и выпустил две торпеды по грузовому судну.

Согласно нашему отсчету времени, первая торпеда прошла мимо, но вторая поразила цель с громоподобным взрывом. Колонна воды, блистая белым в лунном свете, поднялась от ватерлинии прямо перед мостиком. Должно быть, полученные пароходом повреждения оказались значительными, поскольку он сразу же начал тонуть с большим дифферентом на нос. Его радист еще успел передать краткий сигнал SOS, из которого мы узнали его название: West Irmo (5775 тонн водоизмещения). При двух кораблях конвоя, жаждущих мести, мешкать было нельзя. Мы быстро развернулись кормой к тонущему судну и пустились в бегство. Уходящий под воду пароход быстро исчез из виду, но даже на удалении мы отчетливо слышали глухие взрывы его котлов на пути судна ко дну.

Наше потопление West Irmo раз и навсегда устранило моральные проблемы, существовавшие среди экипажа лодки. Мы чувствовали себя так, словно с наших плеч свалился тяжкий груз. В особенности же мы гордились тем, что потопили судно прямо под носом у двух кораблей эскорта и ушли, не дождавшись даже выстрела с их стороны. Мы чувствовали, что стерли с себя позор, вызванный встречей с «судном-ловушкой», и были горды, как успешные уличные забияки.

У капитан-лейтенанта было какое-то мистическое чувство, что в этом районе еще может быть добыча. Довольно скоро, в 14:07 следующего дня, наши остроглазые вахтенные на мостике заметили клуб дыма далеко на горизонте к югу от нас. Пароход находился на расстоянии 25 морских миль от нас (более 45 км), но весь наш экипаж, без исключения, был совершенно уверен, что мы добьемся нового успеха.

Было относительно поздно, когда мы смогли установить параметры его движения, поэтому наш командир решил применить тот же метод ночной атаки без погружения, который сослужил нам такую хорошую службу накануне. Мы держались за пределами видимости парохода, тщательно следя за тем, чтобы нос нашей лодки был постоянно направлен на нашу цель, а сама U-505 представляла собой максимально узкий силуэт для идущего парохода.

В 21:00 мы услышали звук включения внутренней лодочной трансляции, за которым последовала команда, которую мы так долго и с нетерпением ожидали. Глубокий, уверенный голос Лёве произнес: «Стоять по боевому расписанию!», послав глубокое волнение в душу каждого из нас.

Наши сердца трепетали от неограниченной гордости и веры в нашего командира… и в нас самих. Каким-то непостижимым образом наши совместные труды, пережитые опасности и даже глупости церемонии «встречи Нептуна» испытали мистическое алхимическое перерождение, произведя на свет возмужалый и профессиональный экипаж, готовый претерпеть любые опасности или трудности на службе своей стране. Это был магический процесс, который мы сами до конца не осознавали. Но в этот момент мы все его чувствовали.

С дизелями, работающими на полной скорости, мы сблизились с целью менее чем за 30 минут. Одиночная торпеда была выпущена с расстояния 800 метров, угодив пароходу в носовую часть. Пароход быстро затонул, высоко задрав нос, когда уходил под воду.

Лёве, осторожно маневрируя, подвел нашу лодку к спасательным шлюпкам, чтобы оказать помощь. От спасшихся в них мы узнали, что пароход был голландским коммерческим судном Alphacca водоизмещением 5759 тонн, перевозившим груз шерсти из Кейптауна во Фритаун. Спасшийся на шлюпках экипаж никого не потерял, а их спасательные шлюпки были обильно снабжены едой и всем необходимым. Разговор нашего командира со спасшимся экипажем, который велся на английском и немецком, был на удивление едва ли не дружеским, несмотря на все обстоятельства. Голландский экипаж даже поблагодарил нас за помощь и, более того, пожелал счастливого пути и bon voyage! Покидая место действия, мы размышляли над иронией судьбы, которая втравила нашу страну в войну против таких дружелюбных людей, которые даже говорили на нашем языке.

Мы покинули место потопления корабля, ложась на прежний курс. С точки зрения спасшегося экипажа мы вообще возобновили наше движение на север. Коль скоро Alphacca не имела возможности послать сигнал бедствия, наш командир считал, что суда союзнических сил, перемещающиеся в этом районе, могут вообще не знать о нашем присутствии здесь. Следующая пара дней прошла без происшествий, единственным стоящим упоминания событием было перемещение запасных торпед из палубных контейнеров в торпедные аппараты и носовой торпедный отсек.

Однако утром 6 апреля нам всем пришлось изрядно поволноваться. Мы двигались в надводном положении, когда внезапно с мостика раздался голос одного из вахтенных: «Самолет!»

«Сандерленд» держал курс точно в направлении на нас. Лёве приказал срочное погружение, но клапан сброса воздуха одной из балластных цистерн никак не хотел открываться. Отказавший клапан не только не позволял нам уйти на глубину, но и вызвал драматическое распределение веса внутри лодки. Через несколько секунд U-505 оставалась на поверхности воды, но при этом ее нос глубоко ушел под воду, а корма, обнажившись, задралась в воздухе под углом 40 градусов! Мы были абсолютно бессильны уйти от приближающегося «Сандерленда».

Благодаря молниеносной реакции старшего механика Фрица Фёрстера удалось временно освободить клапан. Тем временем командир отдал приказ всему экипажу бегом собраться в кормовом отсеке лодки, чтобы хоть как-то исправить дифферент на нос. Мы все задержали дыхание, когда корма лодки стала медленно уходить под воду, прикидывая, когда же начнется атака с воздуха. По счастью, «Сандерленд» не атаковал нас, дав нам возможность скрыться под водой.

Мы снова поднялись на поверхность воды в 14:30. Работы по ремонту клапана балластной цистерны сопровождались всеми возможными образцами черного юмора.

Лучшей шуткой была признана следующая: английский пилот отказался от атаки, поскольку принял U-505 за устрицу, голова которой была в воде, а хвост оставался на поверхности. Этот разгул черного юмора был вызван тем, что все мы прекрасно понимали – мы все были на волоске от смерти либо от бомб «Сандерленда», либо от неконтролируемого удара о дно океана. Инцидент этот также послужил к еще большему уважению технического опыта нашего старшего механика и самообладания капитан-лейтенанта Лёве. На всем протяжении этого инцидента наш капитан ни разу не поднял тон голоса из чувства гнева или страха.

К концу нашего похода обстоятельства понемногу успокаивались. Мы заметили еще несколько судов, но обычно были не в состоянии атаковать их. Когда же мы все-таки готовились атаковать их, они оказывались или судами нейтральных стран, или английскими эсминцами, которым капитан-лейтенант Лёве разумно решался не бросать вызов. Миновали нас и угрозы с воздуха. Срочные погружения стали ежедневной рутиной, которая порой спасала нас от очень близко ложившихся бомб или глубинных бомб. 18 апреля один из «Сандерлендов» положил свои «яйца» так близко к нашей лодке, что они даже причинили ей небольшой ущерб.

К концу апреля как наша лодка, так и ее экипаж демонстрировали все признаки утомления. Дизельные двигатели явно требовали капитального ремонта, горючего оставалось крайне мало. Мы даже не могли позволить себе погони за более-менее крупной целью, чтобы не лишить себя остатка горючего для возвращения на базу. Кроме того, часть экипажа страдала незаживающими язвами на коже и имела симптомы цинги из-за недостатка свежей пищи на борту лодки. Все это настоятельно требовало возвращения домой.

К началу мая, двигаясь генеральным курсом на север, мы оказались у входа в Бискайский залив. Сумев сохранить лодку и экипаж в столь далеком походе, Лёве вел себя очень осторожно на этом последнем этапе нашего маршрута. Он удваивал количество дозорных на мостике, когда мы шли в надводном положении, из-за возросших шансов воздушных атак. Мы также старались не попадаться на глаза французским рыбакам, которые, как мы подозревали, информировали о замеченных подлодках англичан.

Порой Лёве демонстрировал какое-то сверхъестественное чувство опасности, когда никаких признаков ее еще не было видно. Так, например, во второй половине дня 5 мая, когда мы спокойно двигались в надводном положении, по непонятной причине капитан-лейтенант приказал частично заполнить водой балластные цистерны. Эта предосторожность, пояснил он, может значительно уменьшить время, необходимое для экстренного погружения. Спустя буквально четыре минуты двухмоторный бомбардировщик, стартовавший с берега, спикировал на нас непонятно откуда и сбросил девять бомб. Хотя мы быстро погрузились, не получив ни одного попадания, несколько бомб легли так близко от нас, что впоследствии, снова поднявшись на поверхность, мы нашли на мостике несколько осколков этих бомб. Предосторожность командира, основанная на его предчувствии опасности, стала для нас водоразделом между жизнью и смертью. С этого происшествия мы двигались днем в основном в подводном положении, всплывая только ночью, чтобы зарядить аккумуляторы.

Вечером 5 мая мы получили радиограмму из штаба 2-й флотилии подводных лодок, в которой содержались детали нашей встречи с судами портового эскорта. До встречи с ними нам следовало ориентироваться на радиомаяк порта и свет его маяка, которые должны вывести нас к точке встречи с эскортом.

Ближе к вечеру 7 мая мы различили островок Груа у входа в гавань Лорьяна. Спустя несколько мгновений появился и наш эскорт, который должен был сопровождать нас до причала. С четырьмя вымпелами, развевающимися над мостиком и символизирующими наши четыре победы, мы гордо проделали последние мили до нашей базы.

Глава 3

Лорьян

Эскорт из гавани Лорьяна встретил нас в условленной точке как раз в тот момент, когда рассвет забрезжил над горизонтом. Утреннее солнце согревало лучами наши счастливые лица, когда мы следовали за нашим эскортом к своему хорошо защищенному причалу[17]. Наше нетерпение становилось совершенно невыносимым, когда мы проделывали эти несколько миль, ведущие к нашему причалу. Наши души едва не запрыгали отдельно от наших тел, когда мы увидели прием, ожидающий нас.

На пирсе нас ожидали сотни встречающих, все они громко приветствовали нас и размахивали руками. Был здесь и военно-морской оркестр, маршевые мелодии, которые они исполняли, добавляли торжественности происходящему. Мы получили команду выстроиться за ограждением, которым был обнесен док, на его верхней палубе. После трех месяцев, проведенных в море без нормальной бани или бритья, мы представляли для встречающих то еще зрелище (к счастью, мы стояли достаточно далеко от них, чтобы они могли ощущать наше «благоухание»). Мы старались стоять по стойке «смирно», но большинство из нас были не в состоянии сдерживать широкие улыбки, когда мы перехватывали завистливые взгляды на четыре победных вымпела, реющие над нашим мостиком.

Со стороны дока мы услышали:

– Трижды «ура» U-505 и ее отважному и успешному экипажу!.. Ура!.. Ура!.. Ура!

Мы испытали редкое чувство быть приветствуемыми толпой, особенно когда замечали в этой толпе симпатичных санитарок и женщин-служащих.

Весь командный состав 2-й флотилии подводных лодок поднялся на борт, чтобы пожать руки нашим офицерам. Капитан-лейтенант Виктор Шютце, командующий флотилией и кавалер Рыцарского креста с дубовыми листьями, произнес трогательную речь, восхваляя наши достижения. Вторая флотилия подводных лодок была самым успешным подразделением во всем германском военно-морском флоте, и ее сотрудники воистину знали, как следует приветствовать своих коллег, вернувшихся из похода. Боже мой, как трепетали от гордости наши сердца при словах командира флотилии! Стоя в строю прямо перед ним, глядя на яркий орден, висящий у него на шее, я уже начинал мечтать о возвращении в море, чтобы заслужить такую же награду для нашего командира. Но в глубине сознания теплилась мысль о том, что я снова нахожусь в безопасности, защищенный от вражеских воздушных атак крышей массивного напряженного железобетона бункера для субмарин[18].

Ритуал встречи продолжался еще полчаса, и все это время мы мечтали только о четырех вещах: горячей бане, хорошей еде, письмах из дома и… да, именно об удовлетворении человеческого желания женского общества, которое испытывает каждый моряк после долгого морского путешествия.

К сожалению, нам не позволили выбирать последовательность наших желаний. Поначалу нас всех провели в большой банкетный зал, где мы обнаружили почтальона, ждущего нас. Мы чувствовали себя детьми, которых на Рождество посетил Дед Мороз, когда почтальон открыл большую папку с почтой и начал раздавать письма и посылки. Выкрикивая наши имена, он неизменно получал ответ: «Здесь!» и, открыв свой большой ящик, выдавал счастливчику письма и посылки. То, что последовало за этим, было практически неописуемо: все чувства, сжатые в человеческих душах в течение трех месяцев, полились вдруг открытой рекой… У этого моего товарища родился сын… Брат другого коллеги погиб в России… Любая из представимых реакций витала в громадном холле. Некоторые улыбались, других трясло от ярости. Но большинство из нас сидели, примостившись где-нибудь в уголке, читая и перечитывая письма родных повлажневшими от слез глазами.

Затем нас расселили в казарме. После невыразимо приятного горячего и долгого душа мы прилегли на кровати, чтобы немного вздремнуть перед вечерним торжеством. Банкет, организованный этим вечером, запомнился воистину всем. В качестве награды за наши усилия нас угощали всеми видами деликатесов, давно уже не виданными для всех других бойцов вермахта. Сочные сосиски, белый хлеб, свежие овощи, зрелые фрукты и французские сладости на десерт украшали наши столы. И все это великолепие венчало пиво! Не та ужасная бурда – эрзац-пиво, которым снабжали другие роды войск, но настоящие бутылки Becks и Falstaff. Некоторые парни, непривычные к богатой еде и хорошему алкоголю, вскоре уже не вязали лыка. Но до последней возможности они сидели вместе с нами за столом, наслаждаясь тем, что, как мы все знали, может оказаться нашим последним шансом побывать на таком пиршестве.

Когда с едой было покончено, мы стали уделять все большее внимание бутылкам с пивом и крепким французским вином. Бокалы наполнялись и осушались, тост следовал за тостом. Зал быстро заполнился синим дымом трубок и сигарет, когда мы оставили в покое стол и занялись перевариванием превосходной пищи. Поскольку наши основные потребности были удовлетворены, разговоры начали сворачивать на другие, менее джентльменские интересы моряков, сошедших на берег. Члены экипажа с женами или подружками посмеивались над нами, но рассказы об экзотических наслаждениях, ожидающих нас в веселых районах Лорьяна, разожгли наше воображение холостых парней. Наша служба в военно-морском флоте скорее сделала из нас мужчин, чем что-либо еще!

Следующий день был посвящен подготовке U-505 для транспортировки в сухой док, расположенный в бронированном бункере. Сотни больших и малых подготовительных операций должны были быть проведены и закончены, прежде чем она могла быть переведена в док и капитально отремонтирована. Когда все эти рутинные работы были окончены, в действие вступили рабочие верфи. Наконец наши основные заботы о нашей лодке были завершены, а экипажу розданы первые проездные билеты на поезда, уходящие домой. В отпуск уходила только половина экипажа, тогда как другая половина должна была нести вахту и выполнять тренировочные обязанности на борту U-505. Через неделю в отпуск должна была уйти уже вторая половина экипажа.

Я чувствовал, что недели отпуска совершенно недостаточно, чтобы посетить своих родителей и вдоволь наговориться, поэтому я решил остаться в Лорьяне вплоть до нашего следующего боевого похода. Первую пару дней я провел, капитально очищая свое хозяйство и выполняя незначительные работы по его обслуживанию. Но как только наша лодка была поставлена в защищенный сухой док, началась настоящая работа. Мы заменяли масло, капитально ремонтировали двигатели, производили поверку контрольно-измерительных приборов, выполняли множество других работ. Проводились также тренировки, призванные держать нас в курсе последних тактических приемов и операционной рутины.

Вечерами, однако, вахты мы не несли и могли в полной мере наслаждаться честно заслуженными удовольствиями. Главной целью наших удовольствий был Дом подводников в Лорьяне, где мы могли посмотреть самые новые германские кинокартины, сыграть в карты, отправить или получить почту, купить дешевого пива и закусок, а также общаться с другими подводниками.

Несмотря на все усилия командования военно-морского флота предоставить нам полезные и здоровые развлечения, «веселый квартал» гражданских развлечений притягивал нас как магнит. Для парней вроде меня, которые провели всю свою жизнь в маленькой сельскохозяйственной деревне и ничего другого не видели, улицы Лорьяна представлялись сбывшейся мечтой. Случайный человек, увидевший оживленную ночную жизнь на здешних улицах, никогда бы не догадался, что Франция является завоеванной страной, да и вообще не сообразил бы, что где-то идет кровопролитная война.

Нашу любимую улицу мы прозвали «улицей всегдашнего движения» из-за не прекращающейся на ней жизни ни днем, ни ночью. Музыка и смех звучали почти из каждого окна. Французские любовные песни, германские морские «соленые» частушки и даже американская джазовая музыка, официально считающаяся «упаднической», сочетались в дикой мешанине звуков.

Сладкий аромат духов также царил в ночном воздухе, околдовывая своей гипнотической магией. Несколько домов по улице были отремонтированы специально для красивых девушек, которые за небольшую плату могли приласкать и развлечь одинокого моряка. Гламурные девушки в нарядных платьях и с цветами в волосах манили из дверей этих домов. Владея как французским, так и немецким языками, эти обольстительные сирены пытались завлечь нас.

– Заходи, моряк, развлечься! Хорошая музыка, много танцев, отличная выпивка, любовь…

Зашедших в это заведение лично приветствовала «мадам»:

– Привет, ребята! Как вы там поживаете? Только что пришли с моря?

Беря у нас наши кепи и мундиры с медалями, она восхищалась только что полученными нами наградами, тогда как ее подопечные девицы спешили к нам с бутылками вина и анисовой настойки. Выпивка стоила вдвое дороже, чем в обычном баре, но кто думает об этом, когда прекрасная молодая девушка сидит у тебя на коленях? Если все девушки были заняты, мы могли в ожидании посмотреть небольшой учебный фильм о «французской» любви. Поскольку большинство из нас никогда не имели дела с девицами, эти «учебные фильмы» давали нам понять, как следует обходиться с женщинами, когда подойдет твоя очередь. Когда через несколько часов мы возвращались в свои казармы, лица наши были покрыты многочисленными следами помады и румян.

Со временем мы наладили особые личные отношения с «мадам». Когда мы приходили в ее заведение, она знала нас по именам, приветствовала как старых друзей и сообщала, когда освободится та или иная из предпочитаемых нами девушек. Через несколько недель, когда наши деньги начали иссякать, она могла заверить нас, что наша выпивка пойдет «за счет заведения».

Мы проявляли такое же отношение к нашим боевым товарищам по флоту. Сразу после нашего прибытия, когда карманы наши были полны денег, мы могли угостить выпивкой наших коллег с других лодок. Спустя несколько недель, когда мы пересчитывали последние пфенниги, а до нашего следующего выхода в боевой поход оставалось не так уж много, они могли угостить выпивкой нас. Эта взаимная щедрость создала чувство товарищества между нами, моряками. Это чувство товарищества распространилось даже между нами и армейцами, несущими службу в нашем регионе. Я, например, подружился с солдатом из расположенного неподалеку танкового полка. Я угощал его едой и выпивкой, недоступной для обычных армейцев, он взамен обещал дать мне прокатиться на своем бронированном чудовище. Позднее, ближе к концу войны, он сдержал свое обещание и прокатил меня на башне своего громадного «Тигра». Было совершенно необычно с ревом носиться по тренировочному полю, снося небольшие деревца.

Разумеется, мы не проводили все свободное время в объятиях и поцелуях, нам приходилось также участвовать в случайно завязывавшихся драках. Порой экипажи других подводных лодок, перебрав несколько бутылок пива, начинали хвастаться тем, что именно их субмарина – лучшая или что их командир – лучше всех. В подобных случаях у нас не было другого выхода, как вбить малость здравого смысла в их головы! А еще мы не любили служащих различных групп администрации, которые ухитрялись увешивать свою грудь наградами, занимаясь весь день не чем другим, как только перекладыванием бумажек. Пока мы были в боевых походах, эти «моряки-герои письменных столов» сидели в безопасности на базе, наслаждаясь всем, что им мог предложить Лорьян. Для нас не было ничего более потешного, чем немного попугать этих маленьких червяков.

Но величайшим объектом нашего презрения, однако, была Feldgendarmerie, военная полиция. Мы прозвали их «цепными псами» из-за больших металлических горжетов, которые они в качестве знака различия носили на шеях на металлической цепи. Поначалу они не обращали внимания на наши выходки и позволяли нам делать все, когда мы только что вернулись из похода. Но спустя несколько дней их терпение иссякло, и они начали прекращать наши безобразия. Каждый случай ареста человека военной полицией ложился черным пятном на его карьеру. Если мы замечали идущих «цепных псов», то издавали особый предупреждающий свист и маленькими группами разбегались в разных направлениях. Через некоторое время мы вновь встречались в нашем любимом баре и снова начинали резвиться. Обычно мы не хотели иметь никаких конфликтов с военной полицией, хотя порой и затевали с ними драки, несмотря на риск.

Я догадываюсь, что тому, кто никогда не служил на борту субмарины, трудно понять наше желание напиваться, резвиться с проститутками и затевать драки с полицией. Представители вооруженных сил нашей страны, разумеется, не имели подобной репутации. Но, проведя три месяца в тесной стальной сигаре, тяжело работая и подвергаясь постоянной, зачастую смертельной, опасности, человек должен иметь возможность выпустить пар! По счастью для нас, командование флотилии подводных сил это прекрасно понимало. Врачи военно-морских сил регулярно проверяли девиц из заведения «мадам» на наличие заразных болезней. Группа обслуживания субмарин снабжала нас самыми лучшими продуктами и напитками, которые только можно было достать, а ближе к концу войны даже посылало команды подводных лодок на лыжные курорты. Когда же мы оказывались под арестом, наши командиры прикладывали все усилия, чтобы договориться с военной полицией, выгораживая нас. Безусловно, я не могу гордиться всем, что мы проделывали в те дни на берегу, но, если вы вспомните тот факт, что из 38 000 человек, которые служили на немецких подводных лодках во время войны, погибло более 30 000 человек, наше поведение может показаться более простительным.

Когда я впервые попал в Лорьян, то большую часть времени провел, гуляя взад и вперед по «улице вечного движения», знакомясь с каждой из девушек, готовой пойти со мной. Видеть на улице так много красивых и доступных женщин – было нечто такое, чего я никогда ранее не испытывал. В моем родном селении Боттендорфе большинство девушек вели себя осмотрительно, чтобы не заработать репутацию шлюхи, которая спит с разными мужчинами. Однако подобное поведение здесь, в Лорьяне, могло принести девушке лишь заслуженное уважение среди нас, моряков.

Тем не менее в этот период у меня сложились особые отношения с одной французской девушкой, которую я встретил. Ее звали Жанетта, и она работала в одном из заведений, официально одобренных командованием подводных сил для посещения их экипажами. Она была красивой девушкой, со стройной фигурой и мягкими светло-русыми волосами. Она понравилась мне с первого взгляда. Я стал все чаще и чаще навещать ее.

Однажды, после одного из наших свиданий, она спросила меня, не могу ли я проводить ее к парикмахеру. Я был удивлен ее просьбой, но тут же согласился. Должен сказать, что, несмотря на мои сомнения, я искренне наслаждался полученными впечатлениями. Мне было очень интересно сидеть, ожидая Жанетту, в окружении других французских женщин, которые живо тараторили, явно обсуждая нас.

После парикмахерской мы отправились в бистро и поужинали. Там мы провели довольно много времени, разговаривая, смеясь и все лучше и лучше узнавая друг друга. Я не знаю, как или почему это случилось, но именно после этого ужина мы почувствовали глубокую привязанность друг к другу. Мы не осмеливались назвать это любовью, потому что это было в нашей ситуации безнадежно. В конце концов, она была всего лишь женщиной ночи, питающей некоторое чувство к вражескому моряку, а я был членом экипажа подводной лодки, с крайне незначительными шансами выжить в этой войне. Возможно, мы испытывали симпатию друг к другу из-за полной неопределенности нашего будущего.

Во всяком случае, когда мы покинули бистро и возвращались в город по тротуару, она неожиданно остановилась перед витриной ювелирного магазинчика. «О боже, – подумал я, – она хочет, чтобы я купил ей кольцо!» Но вместо этого она вошла в магазинчик и быстро вышла обратно, держа в руке фигурку святого Христофора на цепочке.

– Вот, – сказала она, – я хочу, чтобы ты взял это. Святой Христофор – покровитель всех плавающих и путешествующих; он поможет тебе безопасно вернуться ко мне.

Когда она отдала мне подарок, я обнаружил, что он сделан из чистого золота. Я было запротестовал, что не могу принять от нее такой дорогой подарок, но она даже не хотела слышать об этом. В конце концов, сказала она со смущенной улыбкой, она потратила на меня мои же деньги.

После этого вечера мы стали еще ближе. Это были странные, не совсем обычные отношения. Между нами установилась глубокая эмоциональная связь, и мы по-прежнему не осмеливались назвать ее словом «любовь». Мы по-прежнему сохранили «деловой» аспект наших взаимоотношений, когда я в первый раз вернулся из похода с карманами, полными денег, которые хотел потратить. Но через несколько недель, когда в моих карманах уже ничего не оставалось, она сама платила за нас двоих. Вообще же она потратила на меня гораздо больше, чем я мог потратить на нее. Порой, лежа на своей койке в боевом походе, я осмеливался думать о будущем для нас двоих.

Последующие недели промелькнули довольно быстро, поскольку мы завершали окончательную подготовку к следующему боевому походу U-505. Во время предыдущего похода мы прошли расстояние в 13 253 морских миль (более 24 500 км), так что дизельные двигатели срочно требовали капитального ремонта. Как только ремонт был окончен, мы начали грузить на лодку торпеды и другие припасы. В отличие от нашего первого похода на этот раз никто из нас не возражал против чрезмерной загрузки продуктами. Мы все запомнили гастрономическую монотонность питания в первом походе и проблемы со здоровьем, которые мы все испытывали из-за отсутствия свежей пищи. К тому времени, когда мы закончили погрузку, наш центральный пост управления был больше похож на ресторанную кладовку.

За время предыдущего похода мы к тому же так хорошо изучили конструкцию лодки, что у каждого из нас было свое собственное секретное местечко, где мы хранили особые, наши личные вещи. Вещи эти разнились в зависимости от личных вкусов их владельцев. Небольшие запасы шоколада, сигарет, спиртного и пара-тройка сувенирных буклетов с женщинами в нескромных позах были тщательно запрятаны в различных укромных местечках U-505.

Накануне нашего отхода у нас на лодке побывал адмирал Карл Дёниц, командующий всеми подводными силами Третьего рейха. У Дёница было правило лично знакомиться со всеми командирами подводных лодок, и мы, весь экипаж, были польщены, когда адмирал прошел по настеленным мосткам на борт нашей лодки. Обсудив боевое задание с капитан-лейтенантом Лёве, адмирал Дёниц записал в бортовом журнале U-505: «Первое боевое задание командира новой подводной лодки выполнено продуманно и тщательно. Несмотря на долгое пребывание в оперативном районе, незначительная интенсивность движения вражеских судов не позволила добиться большего успеха».

Посещение высоким, уважаемым адмиралом нашей подводной лодки произвело на меня неизгладимое впечатление. Мы, подводники, питали к нему безграничное уважение за его способности и преданность долгу. Именно за эти качества мы заслуженно прозвали его Большой Лев. Многие читатели могут не знать, что в последние дни войны Карл Дёниц стал официальным главой Германского государства после смерти Гитлера[19]. После войны, несмотря на настойчивое желание мести союзников, Дёниц (и подводные силы в целом) не были признаны виновными в совершении военных преступлений Нюрнбергским трибуналом, прежде всего в результате мужественных показаний американского адмирала Честера Нимица[20].

Я никогда не переставал восхищаться гросс-адмиралом (с 1943 г.) Дёницем. В 1980 году я присутствовал на праздновании 89-й годовщины его рождения в старинном доме Дёницев в деревне Аумюлле в Германии. В кратком тосте, пока мы подняли бокалы за наших павших товарищей, Большой Лев выразил свою сердечную признательность верности и жертвам, принесенным подчиненными ему подводниками. Он произвел глубокое эмоциональное впечатление на всех нас. Несколько позднее в том же году я получил подписанное им личное письмо, одно из последних писем, которые он написал. Обращаясь ко мне как к «товарищу», он сердечно приветствовал мои усилия организовать встречу ветеранов U-505. Вскоре, 6 января 1980 года, я получил грустную честь присутствовать на его похоронах. Гросс-адмирал Карл Дёниц навсегда запомнится друзьям и врагам как мастер стратегии и истинный джентльмен.

В начале июня U-505 снова была готова к выходу в новый боевой поход. На этот раз недостатка в целях не предвиделось: адмирал Дёниц решил отправить нашу подводную лодку в богатые дичью угодья Карибского моря. Разумеется, «официально нейтральные» США агрессивно атаковали наши подводные лодки с сентября 1941 года, за целых три месяца до объявления войны Германии[21]. Мы горели жаждой мести за то, что рассматривали как недобросовестную войну Рузвельта против нас. С первых дней этой необъявленной войны американцы значительно усовершенствовали тактику своих действий против наших подводных лодок, но, даже учитывая это обстоятельство, ожидалось, что будет еще много недостаточно хорошо защищенных целей, которые мы могли бы потопить.

Что касается нас, членов экипажа, наша следующая миссия не могла начаться довольно скоро. Несмотря на различные виды развлечений, доступные для нас, мы были уже по горло сыты жизнью на базе. И несмотря на все трудности и опасности, мы заслужили возвращение в море. В наших жилах, можно сказать, уже текла морская вода. Мы также уже знали, что война вступает в решительную фазу. Сражения достигли своей наивысшей точки в Африке и России, и мы рвались вложить нашу лепту в эти военные успехи.

И вот 7 июня 1942 года U-505 вышла из гавани Лорьяна, и мы отправились в свой второй военный поход.

Глава 4

Карибский поход

К 20:30 вы вышли из гавани Лорьяна и направились в открытое море. Нашим первым местом назначения на этом плече плавания был квадрат карты DD50. Придя сюда, наш командир вскрыл запечатанный пакет и узнал оперативный район, в котором нам предстояло действовать: Карибское море. Нам предстояло рыскать в западной части Карибского моря и перехватывать суда, идущие через Панамский канал. Трепет прошел по нам, когда мы узнали, что нам предстоит плавание через Атлантику, поскольку американские воды все еще оставались богатыми охотничьими угодьями для наших подводных лодок на этом этапе войны.

Воды Бискайского залива трепали летние штормы, поэтому в течение нескольких дней мы прошли примерно треть этого расстояния в погруженном состоянии, сберегая моторесурс дизель-моторов и силы экипажа.

11 июня мы получили несколько кратких радиограмм от одной из подводных лодок того же проекта, что и наша U-105, тоже вышедшей из Лорьяна под командованием Генриха Шуха. Сквозь краткие строки радиограмм сквозило отчаяние: подводная лодка была атакована с воздуха и находилась в ужасном состоянии – теряла горючее и не имела возможности погрузиться. Спустя несколько минут радиограммы перестали поступать. Затем мы получили приказ из штаба Дёница: на полной скорости идти к тому месту, откуда была получена последняя радиограмма с U-105, и оказать ей содействие. Прежде чем мы достигли этого места, поступил новый приказ: нам следовало вернуться на наш прежний курс. Мы все прекрасно понимали, что это могло означать.

Когда же после окончания похода вернулись на базу, мы с радостью узнали, что U-105 не была потоплена, но в тот момент мы все переживали, думая о той судьбе, которая, как нам казалось, выпала на долю наших товарищей. Особенно плохое настроение испытывал я, поскольку первоначально, как только появился в Лорьяне, был назначен именно на U-105. Если бы не последующий счастливый перевод на U-505, думал я, то сейчас бы я был в той же водной могиле, что и мои прежние товарищи. Разумеется, жизнь шла своим чередом, и я должен был со всей ответственностью выполнять мои боевые обязанности в центральном посту управления лодкой. Но порой, когда все стихало и было слышно только монотонное гудение дизелей, я погружался в свои мысли и представлял себе лица моих товарищей, покоившихся в стальной могиле на дне моря.

К сожалению, счастливая судьба U-105 была исключением, но не правилом. Почти все из наших товарищей по этому начальному периоду войны постепенно исчезали в ходе боевых действий. Смерть столь многих товарищей, членов нашей боевой семьи, делала многих из нас угрюмыми и испуганными. Но не меня. По мере увеличения потерь подводников я становился только более яростным и убежденным в конечном поражении врагов нашей страны. Возможно, я был слишком молод и идеалистичен, чтобы прочитать надпись на стене[22], но я верил – до самого конца – что Германия победит в войне.

Последующая пара недель прошла спокойно. Мы могли большую часть времени двигаться по поверхности, неплохо проводя время при пересечении Атлантики. Я полюбил нести вахту на мостике, особенно в относительно прохладные ночи. Пылающие звезды усыпали небеса, вся вселенная, казалось, окунается в море, нежно раскачиваясь с нашей лодкой. Около полуночи Антон (Тони) Керн поднимался на мостик, чтобы побаловать нас дымящимся котелком Mittel-wдchter, бодрящей смесью очень крепкого кофе с добавкой рома. Ему приходилось хранить этот котелок подобно ястребу, поскольку очень многие члены экипажа были охочи до его вкусного черного содержимого, даже не неся вахты.

Тони и я стали хорошими друзьями. Я вспоминал первоначальные времена, когда он пытался сварить большой котелок горячего чая для всего экипажа. Большинство немцев предпочитают кофе, поэтому Тони не учили заваривать чай на его четырехнедельных кулинарных курсах в нашем училище подводников. В своем неведении он пытался использовать такую же порцию чайных листьев, какую он брал для приготовления кофе. Эти листья он кипятил до тех пор, пока жидкость в котелке не напоминала своей чернотой старое машинное масло. Когда мы попытались попробовать его на вкус, то жидкость оказалась горькой, как яд. Мать капитан-лейтенанта Лёве была голландкой, поэтому сам командир предпочитал чай. Естественно, он потребовал, чтобы чай был заварен правильно. Было очень забавно наблюдать, как командир стоит, склонившись над плитой, словно терпеливая старая тетушка, пытаясь научить смущенного Тони секретам заварки чая.

Остаток нашего путешествия через Атлантику выдался вполне спокойным. Погода стояла довольно холодная, так что мы избежали серьезного внимания неприятеля с воздуха. Однажды мы осмелели до того, что вытащили стол на верхнюю палубу и насладились ужином alfresco[23]. Это был последний раз за всю войну, когда нам удалось покрыть такое расстояние по поверхности океана без назойливого внимания противника с воздуха.

Несколько раз нас навещали стайки дружески расположенных к нам дельфинов, которые прыгали в воздух и пытались играть со своим новым и таким большим собратом. Было чудесно наблюдать за этими мощными игривыми созданиями, наслаждающимися своей беззаботностью и блаженно не подозревающими о той смертельной вражде, которая развертывается между их человеческими собратьями. Однажды старший помощник командира Нассау попробовал было поймать одного из этих гладких млекопитающих, чтобы прокатиться верхом на нем. К счастью для дельфина, а также и для Нассау, ему не удалось проделать такой трюк.

Спустя три недели такого спокойного плавания мы уже почти завершали наш путь через Атлантику. На всем протяжении нашего плавания мы сталкивались только с судами нейтральных стран. Но во второй половине дня 28 июня мы заметили в отдалении судно, идущее прямым курсом на юго-восток. Мы определили это судно как сильно вооруженный американский сухогруз типа «Робин Гуд» примерным водоизмещением 7000 тонн. Приказ Лёве стоять по боевому расписанию поверг нас в суматоху активности, когда же все заняли свои места, то воцарилось спокойствие, лишь наши сердца бились все чаще по мере роста оборотов наших главных двигателей. Неисправность нашего гирокомпаса была виной тому, что мы поначалу зашли в корму сухогрузу, но после семи часов гонки на предельной скорости мы догнали и обогнули сухогруз, заняв позицию для атаки. Такая гонка была связана с большим расходом горючего, но мы рассматривали это как наше вложение в победу.

Ровно в 18:00 мы услышали звонок, оповещавший о погружении, за которым последовало пение наших электромоторов «Сименс», поскольку мы уходили на перископную глубину. Еще через час преследования мы заняли идеальную позицию для проведения атаки. Мы в центральном посту управления были заняты тем, что точно уравновешивали лодку по горизонтали, ожидая того, когда сухогруз пересечет наш маршрут.

Судовая трансляция донесла до нас низкий уверенный голос Лёве:

– Мы начинаем атаку цели. Торпеды в аппаратах… один и два установить на глубину хода 3 метра, дистанция 800 метров… Товсь… ПЛИ!

Шумы, доносящиеся в центральный пост, сообщили, что торпеды вышли точно по команде. Потекли секунды до попадания… 22… 23… 24… БУМ! Первая торпеда ударила в борт сухогруза как раз перед капитанским мостиком, взметнув колонну воды высотой с мачту. Через мгновение вторая такая же колонна взметнулась чуть позади мостика. Идеальный двойной выстрел!

Сухогруз начал медленно уходить под воду с дифферентом на нос. Спасательные шлюпки были спущены, но Лёве приказал нам оставаться на перископной глубине. Причина этого приказа становилась ясна при одном взгляде через перископ: расчеты орудий вражеского сухогруза оставались на своих постах как у 100-мм бакового орудия, так и у 40-мм кормовых противовоздушных автоматов. Через час бравые артиллеристы, очевидно подчиняясь команде, покинули свои боевые посты и заняли места в спасательных шлюпках.

Когда около сотни спасшихся моряков из команды сухогруза отошли на достаточно большое расстояние от тонущего парохода, мы выпустили еще одну торпеду, предварительно установив ее на глубину хода в 4 метра. Она попала в то же самое место, что и первая, и погружение сухогруза ускорилось. Какое прекрасное зрелище представлял собой пароход, на палубе которого было установлено двадцать двухмоторных самолетов, а на корме дерзко развевался американский флаг, пока волны не скрыли его! Спустя несколько лет я узнал, что этим доблестным пароходом был Seathrush водоизмещением 6900 тонн.

Большую часть следующего дня мы провели, заряжая запасные торпеды, хранившиеся на стеллажах, в пустые торпедные аппараты – нудная и трудная процедура, требующая усилий половины экипажа. Даже те, кто не участвовал в этих работах, все равно не могли отдохнуть, потому что должны были убрать свои спальные места, пропуская 23-футовых (7-метровых) длинных черных «угрей». Когда эта работа была окончена, наши основные усилия сосредоточились на изготовлении небольшого брезентового победного вымпела, символизирующего наш пятый успех.

Мы были так переполнены энтузиазмом и гордостью от нашего успеха, что свободные от вахты члены экипажа, лежа в своих койках, сначала даже не уловили изменения в скорости вращения наших главных моторов. А ведь мы уже начали погоню за нашей следующей жертвой! Большое, тяжеловооруженное торговое судно, хорошо заметное в ярком лунном свете, шло зигзагообразным курсом в общем направлении на юг. Судно это шло без сопровождения, и нам понадобилось несколько тревожных часов, чтобы, сманеврировав, выйти на позицию для стрельбы. К нашей изрядной радости, корабельная трансляция, кликнув, донесла до нас приказ капитан-лейтенанта Лёве стоять по боевому расписанию.

Вскоре мы услышали, как носовые аппараты с шипением выпустили две торпеды, от чего подводная лодка было колыхнулась, но тут же заняла обычное горизонтальное положение. Торпеды неслись к своей цели, отстоящей от лодки на 1200 метров. Затем… вхум! Один из «угрей» угодил судну в корму, отчего оно немедленно потеряло ход. И снова бравые американские артиллеристы оставались на своих боевых постах, пока остальная команда спускала лодки и покидала подбитое судно.

Когда спасательные шлюпки отошли от тонущего судна, Лёве скомандовал всплытие, чтобы оказать помощь спасшимся. Поначалу люди в шлюпках пригнулись и даже легли на дно, полагая, вероятно, что мы откроем по ним огонь из пулеметов. Но когда они увидели, что мы не собираемся причинять им вреда, они привалились к бортам спасательных шлюпок, несколько нервничая, но явно любопытствуя насчет действий «безжалостной германской субмарины».

Мы передали лекарства и часть столь драгоценной для нас питьевой воды раненым людям в спасательных шлюпках. Наш командир, говоривший по-английски, узнал у спасшихся с парохода, что это был совершенно новый Thomas McKean водоизмещением 7400 тонн, делавший свой первый переход из Нью-Йорка в Тринидад. Подобно Seath-rush он нес на палубе около двух дюжин больших самолетов, которые все должны были быть доставлены в советский порт Баку[24]. Мы все неимоверно обрадовались, что эти бомбардировщики уже никогда не обрушат свой смертоносный груз на наших ребят на Восточном фронте.

Хотя Thomas McKean после попадания торпеды и приобрел значительный крен на левый борт, он упорно отказывался тонуть. Предпочтя не тратить на него еще одну торпеду, командир отдал приказ расчету нашего носового орудия потопить его артиллерийским огнем. Расчет орудия открыл огонь, целясь в ватерлинию, но из-за медленного крена судна все снаряды ложились выше. Потребовалось выпустить 80 снарядов нашего мощного 105-мм орудия, прежде чем объятое пламенем судно перевернулось килем вверх и затонуло. Ранее Лёве был артиллерийским офицером, и он явно был расстроен столь большим расходом снарядов.

Командир позволил всем свободным от вахты членам экипажа подняться на верхнюю палубу и стать свидетелями горькой драмы потопления только что спущенного на воду парохода. По иронии судьбы, это стало для большинства команды единственным зрелищем проделанной ими работы. Картина была довольно эффектной, и кто-то воспользовался случаем сделать снимок горящего судна.

Когда судно окончательно исчезло под водой, несколько бомбардировщиков, сползших с его палубы, еще продолжали держаться на поверхности воды. Лёве сказал, что мы должны убедиться, что все бомбардировщики потоплены, так что он лично открыл по ним огонь из нашей 20-мм зенитной автоматической пушки. Он объяснил это тем, что мы должны уничтожить все свидетельства потопления этого судна, чтобы нас не обнаружили, но мы заподозрили, что руки старого артиллерийского офицера просто скучали по спуску зенитного автомата. Мы, конечно, не стали лишать его этого удовольствия, потому что победа добавила еще один вымпел на наш перископ, а наш дух воспарил к небесам. Как только командир вдоволь настрелялся, мы спустились под палубу и ушли из этого района.

Спустя 50 лет после окончания войны я встретился с одним из спасшихся тогда на спасательных шлюпках с Thomas McKean на собрании ветеранов в Тампе, Флорида. Чарлз Сандерсон был одним из членов экипажа, ответственным за состояние этих двадцати пяти самолетов, отправленных в Советский Союз. Кульминацией этого вечера встречи был момент, когда он опознал себя на одной из фотографий, сделанных нами с палубы подводной лодки. Разумеется, это был молодой Сандерсон, со шляпой на голове и с веслом в руках, сидящий в одной из шлюпок, которым мы передавали помощь. Во время этой встречи не было никакой враждебности между американцами и нами, немцами. Мы уважали их отвагу и доблесть, тогда как они были благодарны за гуманное отношение и помощь выжившим. Естественно, я подарил Чарлзу копию этой фотографии, и с тех пор мы стали друзьями.

День после потопления Thomas McKean мы провели почти так же, как и предыдущий: заряжали торпедами носовые торпедные аппараты и создавали еще один победный вымпел. Ближе к вечеру мы заметили катер, бороздивший воды, где затонул Thomas McKean, очевидно подбирая спасшихся. Лёве поспешил отдалиться от катера.

В течение следующей недели мы не заметили ни одного парохода. Очевидно, наш двойной успех разогнал все суда из этой акватории. Когда мы стали прочесывать воды севернее Пуэрто-Рико, экипаж воспользовался возможностью выбраться наружу и подышать свежим воздухом. Некоторые из членов экипажа оставались на солнце слишком долго и получили болезненные солнечные ожоги.

4 июля 1942 года мы вошли в акваторию Карибского моря. Температура воды составляла 29° по Цельсию и ощущалась как теплая ванна. Условия внутри лодки становились непереносимо жаркими, особенно в дневной период. Чтобы хоть как-то отвлечься от жары, я читал захваченный с собой английский роман Джона Найтеля, но капли конденсата, падающие с потолка, так пропитали страницы книги, что она склеилась в сплошную массу. Ко всем прочим прелестям, море начало штормить. Когда мы миновали западную оконечность Карибского моря, погода ухудшилась еще больше. Теперь мы чувствовали себя как участники американского родео на гигантских волнах, то поднимающих нас к небу, то опускающих в пропасть. Волнение достигало шести с половиной баллов. Лёве радировал в штаб флотилии, что он переходит ближе к южноамериканскому побережью, чтобы перехватывать суда, идущие через Панамский канал.

Когда мы приблизились к побережью Колумбии, активность вражеской авиации многократно возросла, но мы все равно никак не могли встретить хотя бы одно коммерческое судно. На второй неделе июля воздушные тревоги стали столь частыми, что мы даже не могли оставаться на поверхности достаточно долго, чтобы полностью зарядить сжатым воздухом баллоны высокого давления. Постоянные тревоги крайне отрицательно действовали на экипаж, поскольку мы были практически лишены полноценного сна. Я отчетливо помню, что мне как-то раз снился прекрасный сон, в котором фигурировала Жанетта, когда меня разбудила очередная тревога. Я сразу же проснулся, и мой чудесный сон тут же сменился душной и вонючей атмосферой нашего существования. Мне хотелось рыдать от разочарования. Тревога была объявлена потому, что мы начали было преследование цели, но наша добыча исчезла в начавшейся грозе, так что тревога оказалась напрасной.

Изматывающая тело и душу рутина гроз и воздушных тревог продолжалась еще более двух недель. Даже ночные часы не могли защитить нас от вражеских стервятников, постоянно стерегущих небо над нашими головами. Теплые моря отличаются частой флюоресценцией воды из-за множества микроорганизмов, делавших видимыми наш путь даже под водой за много миль с воздуха.

Ситуация еще больше ухудшилась после появления американских летающих лодок Consolidated[25], которые каким-то образом имели возможность обнаруживать нас в полной темноте, даже без фосфоресценции. Быстрота и точность, с которой эти летающие лодки были способны обнаружить нас, вызвали у нас подозрения, что эти вражеские самолеты были оборудованы самолетными радарами. Несколько раз глубокой ночью мы были ошеломлены внезапно расцветшим над нами цветком осветительной авиабомбы, превратившим ночь в яркий день. Когда такое случалось, у нас оставалось несколько секунд на экстренное погружение, прежде чем самолет разворачивался для захода на бомбежку. Пару раз они чуть было не потопили нас своими авиационными и глубинными бомбами. Со временем мы должны были бы стать экспертами по уклонению от налетов береговой авиации, но в результате постоянного напряжения и позорных пряток наше настроение и здоровье стали значительно ухудшаться.

Во второй половине дня 22 июля мы совершили диверсию, которая должна была иметь далекоидущие последствия. Мы лежали без хода у маленького островка Коуртаун-Кейс, когда в 30 градусах по нашему правому борту была замечена большая трехмачтовая шхуна с роскошным автомобилем, закрепленным на ее палубе. Прекрасная парусная шхуна не несла на корме никакого флага и шла зигзагообразным курсом – таким образом идут коммерческие и боевые суда, уклоняясь от торпед, но не парусники, ловящие ветер. Необычная шхуна вызвала любопытство Лёве, и он скомандовал подняться на палубу расчету бакового орудия.

Расчет орудия благодаря многократной практике быстро выбрался на палубу и изготовил орудие к ведению огня. Менее чем через 30 секунд орудие было заряжено и готово открыть огонь. Командир велел старшему офицеру артиллерийского расчета Штольценбергу сделать предупредительный выстрел по ходу шхуны – общепринятый сигнал остановиться и принять команду для досмотра. Но расчет орудия либо не понял команды, либо просто промахнулся, потому что первым же выстрелом снес грот-мачту шхуны. Прекрасный парусник теперь выглядел сплошным хаосом, поскольку его мачта с распущенным парусом накрыла его палубу подобно гигантскому тенту.

Несмотря на такое повреждение, шхуна и не думала останавливаться. Капитан-лейтенант Лёве приказал сделать еще два предупредительных выстрела по ее курсу. Парусник поднял колумбийский флаг, но по-прежнему и не думал ложиться в дрейф. Неужели они и в самом деле думали, что лишенный одной мачты парусник сможет обогнать подводную лодку? Мы двинулись параллельно курсу шхуны, поскольку та по-прежнему отказывалась остановиться для досмотра. На корме шхуны мы прочитали ее название: Roamar из Картахены.

По выражению лица Лёве можно было понять, что он борется с собой, намереваясь принять серьезное решение. После минутного раздумья наш командир все же принял решение, о котором он будет сожалеть до конца своей жизни.

– Потопите ее, Штольценберг, но сделайте это побыстрее.

Первого же снаряда, попавшего в борт шхуны, оказалось достаточно, чтобы убедить ее испаноязычный экипаж в необходимости покинуть парусник. Мы дождались, когда едва ли не впавшие в истерику члены экипажа отошли от парусника на спасательных шлюпках на достаточное расстояние, и открыли беглый огонь на поражение. Расчету нашего бакового орудия потребовалось только 40 минут, чтобы превратить в пылающий факел 400-тонный парусник. Это было прекрасное достижение для расчета нашего бакового орудия, но Лёве чувствовал, что сделал большую ошибку. Мы немедленно покинули этот район, сообразив, что парусник располагал вполне долгим временем, чтобы сообщить о нашем пребывании.

Мы считали, что у нас были все правовые основания для потопления парусника. Технически мы вообще имели все причины потопить судно, находившееся в объявленной зоне боевых действий, которое отказалось лечь в дрейф и позволить проверить его груз. Если не рассматривать правовые вопросы, то после первого сделанного нами выстрела, который снес грот-мачту парусника, у нас не было другого практического выхода, как только стереть все следы нашего пребывания здесь, потопив шхуну.

Лёве, однако, никак не мог отделаться от ощущения, что совершил огромную ошибку. Капитан-лейтенант, обычно воплощение стального спокойствия, начал проявлять признаки нервного срыва. Его физическое состояние резко ухудшилось в течение нескольких следующих дней и начало влиять на принимаемые им решения. Он, казалось, буквально сам считал себя больным. Все чаще и чаще решение рутинных ежедневных вопросов корабельной жизни стал брать на себя первый помощник командира лодки Герберт Ноллау. (СПРАВКА: На основании компетенции, проявленной во время этого происшествия, Ноллау был повышен в должности и стал командовать своей собственной подводной лодкой, U-534, которая была потоплена 5 мая 1945 года глубинными бомбами, сброшенными с британского самолета типа «Либерейтор». В 1993 году лодка Ноллау была поднята в проливе Каттегат у побережья Дании. Она была выкуплена Обществом сохранения кораблей, перевезена в Англию в мае 1996 года и сейчас выставлена в морском музее «Наутилус» в Биркенхеде под Ливерпулем. Таким образом, по иронии судьбы, Ноллау служил на двух из трех подводных лодок, сохранившихся до наших дней.)

Остаток июля мы провели в бесполезном крейсировании вдоль побережья Южной Америки в поисках целей. Нам стало казаться, что союзники каким-то образом постоянно знают наше местоположение и направляют маршруты своих судов в обход нас. Как впоследствии оказалось, наши подозрения были вполне обоснованными. Втайне от нас союзники не только определяли наше местоположение методом триангуляции с использованием радаров, но и смогли взломать наш самый секретный код «Энигма»[26] и теперь свободно расшифровывали всю переписку подводных лодок и штаба.

Тем временем наши проблемы продолжали множиться. Лицо командира день ото дня становилось все более бледным, говорил он теперь редко. Ноллау продолжал выполнять все больше его обязанностей. Состояние моря тоже ухудшалось, на поверхности гулял семибалльный шторм. Подводную лодку мотало с борта на борт так, что буквально все вещи внутри корпуса приходилось привязывать, чтобы потом не искать их на полу. Удары волн были столь сильны, что даже сорвали наружную крышку одного из торпедных аппаратов. Члены экипажа постоянно думали о том, как бы не оказаться на полу, даже во время попыток хоть немного поспать. Ужасная погода имела только одно преимущество: она держала вражескую авиацию на земле.

В последнюю ночь июля мы наблюдали запомнившееся нам знакомство с огнями святого Эльма, причудливым атмосферным явлением, вызванным большой электрической насыщенностью воздуха. Вся коническая рубка лодки и ее верхняя палуба начали светиться мистическим голубым светом. Если намочить одну руку, то пальцы ее тоже начинали мерцать этим светом. Подобный феномен представляет изрядное развлечение для тех, кто следует на круизном лайнере в мирное время, но мы волновались, не будем ли мы замечены в этом свете нашими «друзьями» в воздухе. Сменившись с вахты, мы наслушались многих баек бывалых матросов о значении этого загадочного явления.

А состояние Лёве тем временем продолжало ухудшаться. Только с величайшим физическим напряжением и мобилизовав всю силу воли он мог выполнять свои обязанности. Становилось совершенно ясно, что ему просто физически плохо – намного хуже, чем просто беспокойство относительно инцидента с парусником. 1 августа мы отправили в штаб флотилии радиограмму о том, что вынуждены вернуться на базу по причине здоровья командира. Естественно, мы были разочарованы необходимостью возвращаться только с тремя победными вымпелами, но нашей главной заботой было спасти жизнь нашего обожаемого командира.

Во второй половине дня 3 августа нам опять пришлось прибегнуть к экстренному погружению из-за атаковавшего нас самолета. Большой бомбардировщик, спикировав, пронесся так близко к нам, что во время погружения мы могли слышать рев его моторов. Было ясно, что вахтенные на мостике прохлопали его приближение. Мы были удивлены, когда капитан-лейтенант Лёве, щекам которого на краткое время вернулся их обычный цвет, с трудом вышел из своей каюты, чтобы обратиться к экипажу. Не повышая тона голоса, но так, что его слова и то, как они были произнесены, невозможно забыть, он напомнил нам о необходимости сохранять бдительность. Ни один человек не был наказан, хотя тихое разочарование Лёве стало наказанием для всех нас. Вахтенный матрос, оплошность которого в первую очередь позволила самолету подобраться к нам так близко, после этого похода был переведен на другую лодку, но без всяких порочащих отметок в его послужном листе.

Я не стыжусь признаться в том, что пронесшаяся так близко к нам смерть породила в нас настоящий страх. Грохот дизелей, который так часто раздражал меня, теперь казался красивой мелодией, возвещавшей о нашем возвращении на базу. К востоку от Антильских островов мы встретились с подводной лодкой U-463, чтобы заправиться с нее недостающим горючим для возвращения на базу. U-463, которой командовал ветеран подводных лодок, участвовавший еще в Первой мировой войне, Лео Вольфбауэр, была субмариной из серии «дойных коров», специально сконструированной, чтобы пополнять лодкам, находящимся в боевом походе, запасы горючего, торпед и других расходных материалов. К счастью для нас, море было гладким как зеркало, и мы без труда соединили разъемы наших шлангов для перекачки горючего.

Приняв с подлодки снабжения 25 кубометров драгоценного горючего, мы сердечно попрощались с нашим объемистым благодетелем. Расстыковав шланги, мы облегченно вздохнули, радуясь тому, что нас не потревожил ни один самолет противника; несколько подводных лодок уже были потоплены авиацией союзников именно в тот момент, когда они заправлялись в море и были особенно уязвимы. Впоследствии U-463 была застигнута в надводном положении британским бомбардировщиком «Галифакс» и потоплена со всем экипажем в мае 1943 года. Мы были в высшей степени удручены известием о ее гибели, вспоминая о том, сколь важной она была для нашего благополучного возвращения на базу.

Восточнее Азорских островов мы встретились с еще одной подводной лодкой, на этот раз U-214, выходящей в боевой поход. Это была просто встреча двух одиноких волков, один из которых покидал свой охотничий район, а другой направлялся туда. Капитан-лейтенант Гюнтер Реедер, командир U-214, спросил со своим сильным фризским акцентом, не можем ли мы поделиться с ними чаем. Его у нас оставалось в избытке, поскольку, несмотря на все попытки командира привить нам вкус к чаю, мы дружно предпочитали кофе. Мы передали две запаянные банки чая Реедеру, пока офицеры обменивались новостями. Наконец мы пожелали друг другу удачи и продолжили свой путь. Когда их лодка исчезала в тумане моря, мы думали про себя, не станет ли эта маленькая «чайная вечеринка» посреди океана с экипажем U-214 последним разом, когда мы видим их.

Когда мы вошли в Бискайский залив, то ощутили все большее и большее внимание со стороны британских воздушных патрулей. Атаки глубинными бомбами с воздуха стали столь частыми, что мы были вынуждены пройти всю акваторию залива в погруженном состоянии, появляясь на поверхности только для зарядки аккумуляторов и баллонов с воздухом высокого давления. На этом участке нашего пути у нас появились серьезные навигационные трудности. Наш гирокомпас снова стал создавать нам проблемы, а чтобы осложнить положение еще больше, одновременно магнитные аномалии искажали показания нашего магнитного компаса. Ко всем этим осложнениям опасность с воздуха не позволяла нам всплыть на достаточно долгое время, чтобы определиться по звездам с помощью секстанта. В результате мы могли двигаться, лишь приблизительно оценивая наш курс в пределах пяти градусов.

Вечером 24 августа мы наконец оказались достаточно близко от Лорьяна, чтобы всплыть на поверхность и попросить включить радиомаяк, ориентируясь на который прошли бы оставшиеся мили пути. По нашей просьбе радиомаяк был немедленно включен, он читался ясно и четко, так что мы могли скорректировать по нему наш курс. Ранним утром следующего дня мы наткнулись на небольшой флот французских рыболовных баркасов. Все суда немедленно включили все свои навигационные огни. Было ли это дружеским приветствием или же указанием на наше положение для английской авиации? Чтобы не ошибиться, мы погрузились под волны и шли так, пока рыбацкие суда не пропали из вида.

Уже под вечер мы встретили наш эскорт в точке встречи Lusi-2. Через несколько часов мы были уже надежно ошвартованы у нашего пирса в гавани Лорьяна. Нас снова приветствовали флотский оркестр и командир нашей флотилии Шютце. Встречала нас и большая шумная толпа наших обожателей, среди которых на этот раз было много женщин, жаждущих соединиться со своими дружками. Мое сердце едва не выскочило из груди, когда я увидел в толпе милое лицо Жанетты. Она выглядела куда прекраснее, чем обычно.

Разумеется, мы были счастливы вернуться обратно в порт. Но почему-то, когда мы стояли в шеренге на верхней палубе, приветствия и крики «ура» показались нам несколько вымученными. В конце концов, во время этого похода нам удалось потопить только два заслуживающих упоминания парохода, к тому же над нашим командиром висела темная туча неопределенности. Этот поход, начавшийся так благополучно, закончился разочарованием.

Когда все официальные церемонии завершились, мы поспешили закончить все необходимые работы на борту, прежде чем ступить на жестких, несгибающихся ногах на твердую землю. Как и раньше, мы получили поступившую почту и насладились великолепным банкетом. Затем мы кое-как добрели до наших казарм и, не имея энергии даже для того, чтобы раздеться, повалились на наши койки. Будучи физически и эмоционально опустошены, мы спали, подобно мумиям, и проснулись лишь поздно на следующий день.

Глава 5

Новый командир

Несколько следующих дней мы провели, разгружая U-505 и готовя ее к переводу к причалу в бронированном бункере. Как только сама лодка и наши личные вещи были надежно укрыты, мы наконец получили разрешение выходить из казарм. Естественно, большую часть нашего свободного времени мы проводили, посещая наши любимые места в «веселом» районе Лорьяна. Однако, в первый раз после этого похода покинув казарму, мы были поражены, увидев, как изменился город за время нашего отсутствия. Англичане подвергали город все более мощным бомбежкам. К счастью для нас, основные разрушения приходились на район порта; наши любимые улицы бомбежки затронули относительно меньше. Многие другие кварталы города, однако, подверглись полному разрушению.

Женщины Лорьяна были очень рады снова видеть нас, особенно с тех пор, как они были лишены того, по чему так долго скучали: сигарет, шоколада и даже небольших карманных денег. Разумеется, в глубине моего сознания я старался убедить себя в том, что Жанетта любит меня потому, что считает меня красивым и очаровательным… но и пара милых презентов ничуть не мешает этому! Во всяком случае, было чудесно снова оказаться на твердой земле. Даже военная полиция уже не так приставала к нам. Они предпочитали смотреть в другую сторону, когда мы шатались из бара в бар в поисках «еще одной маленькой выпивки». Со временем мы обнаружили скрытый проход в периметре наших казарм, который позволил нам возвращаться в казарму в любое время. После этого наши возможности отдыха были ограничены только нашей способностью выполнять свои обязанности на следующий день.

Наряду с развлечениями, однако, над нашими головами продолжала висеть темной тучей судьба нашего командира. Оказалось, что капитан-лейтенант Лёве страдает от тяжелого случая аппендицита. Быстрое медицинское вмешательство устранило опасность для его жизни, но физическая боль, которую ему пришлось перенести, была ничем по сравнению с моральным страданием, которое он испытывал после потопления той проклятой трехмачтовой шхуны. Инстинктивно Лёве понимал, что это потопление было колоссальной ошибкой.

Мы достаточно быстро узнали, что 400-тонный Roamar был собственностью одного колумбийского дипломата. Его потопление, хотя с юридической точки зрения совершенно законное, стало политическим основанием для объявления Колумбией войны Германии! Конечно, в данный момент мировой войны объявление войны Колумбией имело для нас примерно такой же эффект, как вой собаки на луну. Но эффект на карьеру Лёве был катастрофическим: он был отстранен от командования U-505 и переведен на береговую службу. Адмирал Дёниц, однако, всегда ценил таланты Лёве и устроил его в свой штаб. Назначению Лёве в штаб Большого Льва позавидовали бы многие офицеры военно-морского флота, но оно разбило сердце нашего командира отстранением от боевой службы на море.

Новости о переводе Лёве стали причиной большой скорби для всех нас. Мы испытывали громадную привязанность к нему и безмерное уважение к методам его командования лодкой. Даже в самые опасные моменты наш командир не терял самообладания. Сколь много раз один только звук его глубокого спокойного голоса вселял спокойствие в юного члена экипажа во время какого-нибудь происшествия. Молодые члены экипажа чувствительны к подобным вещам, так что Лёве не упускал случая вернуть им уверенность. У Лёве также была редкая способность интуитивно чувствовать опасность. Пренебрежение уроками выживания, которые он давал нам, в будущем могло обернуться значительными жертвами. Но важнее всего, Лёве был прирожденный лидером с глубоким пониманием того, как вести себя с экипажем в ограниченном пространстве подводной лодки на войне. Он всегда относился к нам с уважением, никогда не унижал и никогда не злоупотреблял своим авторитетом. Куда чаще он предпочитал вести нас своим личным примером. Не будет преувеличением сказать, что Аксель Олаф Лёве был для нас подобен родному отцу. Лишь немногие из нас смогли удержаться от слез во время его прощальных слов.

После того как первая часть нашего экипажа отправилась в краткосрочный отпуск на родину, мы встретили нашего нового командира, капитан-лейтенанта Петера Чеха.

Молодой, красивый и интеллигентный, он представлялся идеальным образцом нового поколения командиров подводных лодок, портреты которых министерство пропаганды любило печатать на обложках журналов и демонстрировать в фильмах. Сопровождаемый слухами, что он сын адмирала, Чех принял командование нашей лодкой, имея самую высокую репутацию. До командования U-505 он был старшим помощником капитана на U-124, подводной лодке аса подводной войны Йохана Мора, знаменитой «лодке эдельвейса»[27]. Наши личные впечатления о нем заключались в том, что он интеллигентен, уверен в себе, но несколько надменен… как аристократ. Почти сразу же мы, однако, обнаружили, что эта его надменность имеет взрывной характер. Его внезапные приступы гнева и резкие перемены общего настроения резко контрастировали со спокойным подходом Лёве к командованию.

Чех также, казалось, хотел, возможно, даже слишком хотел получить возможность схватиться с врагом. Ему даже хватало наглости критиковать своего наставника Йохана Мора за то, что тот был «слишком робким»! Мы отнеслись к этому со скептицизмом, поскольку Мор повсеместно считался одним из величайших командиров подводных лодок. Мы подозревали, что Чех болен «болезнью шеи», которой подвержены многие из молодых офицеров, мечтающие только о том, чтобы носить на своей шее Рыцарский крест.

Поскольку Чех был новоиспеченным командиром подводной лодки, мы относились к его бахвальству как к юношескому задору. Несмотря на некоторые опасения по поводу его неопытности, Чех имел великолепные рекомендации, и мы надеялись, что под его командованием сможем приблизиться к успеху, достигнутому его U-124 (потоплено судов суммарным водоизмещением более 100 000 т).

В качестве замены покидающего нас старшего помощника командира Ноллау, который получил под свое командование новую лодку, к нам был назначен обер-лейтенант Тило Боде. Боде был ближайшим личным другом Чеха и вместе с ним окончил военно-морские офицерские курсы в 1936 году. С самого начала службы мы воспринимали его как весьма заносчивого человека. Его отношение к людям было исполнено величайшего презрения, он даже отказался представиться своему новому экипажу! Природа его «дружбы» с Чехом тоже порой приводила нас в замешательство. Боде и Чех часто уединялись вдвоем на долгие часы, а порой держали друг друга за руки даже в присутствии экипажа. У меня с самого начала были изрядные сомнения относительно нашего нового помощника командира, но большинство экипажа хранило оптимизм, считая, что все проблемы будут решены во время нашего следующего боевого похода.

Еще одним новым офицером, относительно которого ни у кого из нас не было ни малейшего сомнения, стал обер-лейтенант Йозеф Хаузер. Этот самодовольный, с детским выражением лица инженер-механик вел себя так, словно он знал абсолютно все о подводных лодках, но всем сразу стало понятно, что он почти ничего о них не знал. Наш старший механик Фриц Фёрстер должен был учить Хаузера буквально каждому аспекту его должностных обязанностей. Командуя одним из первых экстренных погружений, Хаузер допустил такие ошибки, которые привели к тому, что U-505 чуть не врезалась носом в морское дно. Лишь быстрая реакция Фёрстера позволила нам избежать ужасной смерти.

Я был свидетелем того, как Фёрстер много раз повторял нашему новому механику одно и то же наставление: «Эта подводная лодка отнюдь не твоя игрушка! Всегда помни о том, что на ней служат еще сорок девять человек, которые хотят вернуться домой после боевого похода!»

Помню, как я бормотал про себя: «Аминь!»

Надо признать, что эти новые пришедшие к нам офицеры обращали на экипаж довольно мало внимания, общаясь в основном между собой. Вообще эти офицеры вели себя так, словно страх был куда лучшей мотивацией, чем уважение. Как это отличалось от методов командования Лёве, который всегда говорил, что на субмарине звание человека не имеет ничего общего с тем, как хорошо он выполняет свою работу!

Разумеется, все служившие в армии знают, что новый командир всегда старается «перетряхнуть вещи» в своем подразделении с целью установить свой авторитет для своих подчиненных. В этом случае, как мы все считали, эти три новых офицера, однако, зашли слишком далеко. С этим были согласны даже наши офицеры-ветераны Фёрстер и Штольценберг. Нашего нового командира и его друзей, казалось, возмущает любой совет от наших старых офицеров, даже если он был высказан в самой дружелюбной и почтительной форме. Они, казалось, были настроены наиболее враждебно к Фёрстеру, который, будучи старшим механиком, имел более высокое звание, чем капитан-лейтенант Чех. В конце концов, им пришлось оставить в покое Фёрстера благодаря его ценнейшему и богатейшему опыту.

Дискомфорт наших старых офицеров был ничто по сравнению с тем, что досталось на долю обычных членов экипажа. Первым приказом Чеха был такой: весь личный состав должен пройти, помимо других дисциплин, курс подготовки пехотинца! Всем нам выдали новенькие карабины «Маузер 98k», с которыми мы приступили к изучению тактики действий пехоты. Мы привыкли к реальной тренировке вполне быстро, хотя нас раздражала необходимость постоянно держать оружие и обмундирование в полном порядке. Никто из нас не понимал, для чего все это нужно, если мы служим на подводной лодке. Все больше и больше членов экипажа начинало ворчать по поводу поступков нашего нового командира, хотя большая часть не высказывала своих суждений, считая, что Чех должен проявить себя как командир в море.

В то время как мы изображали собой пехоту, ползая в грязи, наша U-505 проходила ремонт и модификацию. Чтобы уменьшить необходимость пополнения запасов в море с «дойных коров», была увеличена емкость топливных цистерн. Все эти улучшения в действительности были спроектированы еще капитан-лейтенантом Лёве. Что было более важным, лодка была оснащена одной из первых версий нового радара о раннем приближении самолетов под названием Metox. Эта довольно грубо выглядевшая штуковина представляла собой крестовидную деревянную раму, обтянутую проволокой. Она действовала по тому же принципу, по которому действуют современные радары, установленные на многих автомобилях. Существовала надежда, что эти аппараты позволят устранить неприятные сюрпризы, особенно связанные с неожиданными воздушными атаками. Со временем это устройство получило прозвище «Бискайский крест» из-за крестовидной формы антенны и ее критической помощи при пересечении опаснейшего участка в Бискайском заливе.

На нашей подводной лодке произошли еще кое-какие изменения, включая перевод на нее двух членов экипажа с U-124, прежней лодки Чеха. Два старших матроса не проронили ни слова относительно нашего нового командира, но нам стало совершенно ясно, что, несмотря на выдающуюся репутацию их бывшей лодки, эти двое ребят не соответствовали нашим стандартам при выполнении своих обязанностей. Один из них смог приспособиться к нашим требованиям и вполне успешно служил на борту U-505 вплоть до ее захвата в 1944 году. Другой, однако, попросил перевести его обратно на его прежнюю лодку после окончания нашего следующего боевого похода. Позднее, как мы узнали, он погиб вместе со всем остальным экипажем U-124, когда лодка была потоплена в Атлантике в 1943 году.

Наша команда пополнилась также двумя новыми унтер-офицерами. Один из них был специалистом по дизельным двигателям, а второй – специалистом по электродвигателям. Они были только что выпущены после окончания училища подводного плавания. Этим двум парням пришлось многое узнать о жизни на борту боевой подводной лодки. Так, например, в первый день появления на нашей подводной лодке они принялись упрекать нас в том, что мы не отдаем им честь при встрече в проходе лодки! Однако довольно быстро они узнали, что здесь не действует «курс молодого бойца». Их главной ошибкой было подольститься к Чеху, заставляя нас заниматься строевой подготовкой и гимнастикой во время нашего следующего выхода в море на боевое задание. Эта дурацкая идея породила много «теплых» чувств к ним у экипажа, но, вернувшись в порт, мы тщательно подготовили им месть. К счастью для всех действующих лиц, после того, как мы осуществили свой замысел, эти двое вполне адекватно вписались в остальной экипаж.

Работы на нашей лодке были завершены к концу сентября. Замена командира повлекла за собой и замену эмблемы на рубке. Лев с топором в лапе капитан-лейтенанта Лёве был заменен новой эмблемой – большим комплектом олимпийских колец, нарисованных краской на фронтальной части рубки. Эти кольца символизировали дружбу Чеха с несколькими другими командирами подводных лодок, которые учились вместе с ним на курсах Военно-морской академии, окончив их в 1936 году (год Олимпийских игр, состоявшихся в Германии). В этой маленькой клике набралось пять или шесть командиров, тоже выбравших олимпийские кольца в качестве эмблем своих подводных лодок. Но в качестве уступки той любви, которую мы испытывали к нашему прежнему командиру, и в знак преемственности между двумя командирами Чех позволил нам оставить по топору из лап льва на боковых поверхностях рубки.

Тяжелая работа по загрузке лодки продуктами, горючим и боеприпасами началась в начале октября. Наше настроение в этот период описать было довольно трудно – так оно разнилось. С одной стороны, мы испытывали разнообразные чувства по поводу замены Лёве на Чеха. Мнения по этому поводу резко разделялись, вплоть до того, было ли назначение нового командира шагом в правильном направлении. С другой стороны, мы все горели желанием стереть из нашей памяти инцидент с парусной шхуной. Куратор действий подводных лодок на западном направлении Эберхардт Годт от имени адмирала Дёница записал следующую оценку нашего последнего похода в боевом журнале лодки: «В результате болезни командир лодки был вынужден прервать боевой поход до истечения срока. Незначительность шансов для атаки целей произошла вследствие сокращения трафика в указанном районе. Потопление колумбийского парусника лучше было не производить. Других замечаний нет». С новым командиром или нет, мы были полны решимости исправить свою ошибку во время следующего боевого похода.

Мы отправились в свой третий боевой поход ровно в 18:00 4 октября 1942 года. Наш маршрут выхода из гавани Лорьяна имел новый элемент: весь не занятый на ответственных боевых постах экипаж должен был собраться на верхней палубе и пребывать там, пока мы не миновали волноломы. Красный буй в канале отмечал место, где за неделю до этого возвращающаяся подводная лодка подорвалась на мине, сброшенной предыдущей ночью вражеским самолетом. Лодка затонула на глазах людей, собравшихся для ее встречи. Из всего ее экипажа спаслось только двое человек, хотя глубина воды в этом месте была всего 10 метров. Вероятно, удар при взрыве мины сломал позвоночники у многих членов экипажа. В результате все уходящие и возвращающиеся подводные лодки получили приказ при входе в гавань или выходе из нее держать всех не занятых на ключевых постах членов экипажей на верхней палубе с надетыми спасательными нагрудниками. Более того, мы должны были стоять на коленях, что считалось необходимой предосторожностью от перелома позвоночника при возможном взрыве мины.

Поскольку мой боевой пост был в центральном посту управления, то я оставался внутри подводной лодки все время ее выхода из гавани Лорьяна. Я не особенно думал о возможной опасности, потому что мое отношение к ней было близко к откровенному фатализму. Я полагаю, что моя точка зрения была общей в среде молодых моряков – в особенности в таком опасном роде деятельности, как служба на подводном флоте. Мы не тратили много времени в рассуждениях о том, что будет завтра; мы просто-напросто жили одним днем. Смерть могла прийти за нами сегодня или же завтра, а то и вообще никогда. Я просто хотел получить свою долю хорошего в жизни и достойно встретить свою судьбу, когда придет конец. Как говорят французы, C’est la vie!

Менее чем через час после выхода из гавани Лорьяна мы познали вкус жизни, которую нам придется вести в море с капитан-лейтенантом Чехом. Как обычно, наша коническая рубка и мостик были украшены гирляндами цветов во время церемонии отхода. Во избежание возможного несчастья после выхода в море наша вахта на мостике начала собирать эти цветы и выбрасывать их в море. Чех увидел их действия и буквально заорал во весь голос, чтобы они прекратили это. Второй вахтенный офицер Штольценберг попробовал защитить вахтенных, объяснив командиру, что таков был наш обычай, но в середине предложения Чех с налитым кровью лицом зло перебил его:

– Капитан-лейтенант Лёве больше не командует этой лодкой! – Он буквально заходился в крике. – Это моя лодка, и теперь только я могу отдавать здесь приказы! Я хочу, чтобы все поняли это!

Штольценберг и его вахтенные были озадачены и смущены подобной вспышкой гнева. Никто из них даже не пытался поставить под сомнение авторитет Чеха. Почему же он реагировал на пустяк таким образом?

С этого происшествия Чех мог быть абсолютно уверен, что каждый член экипажа прекрасно понимает, как мы привыкли говорить, «в какую сторону дует ветер». За несколько последующих дней буквально каждый член экипажа лично ощутил на себе командирский гнев. Было только два исключения. Первым исключением был старший помощник командира, «личные» отношения которого с Чехом преобладали над всякими профессиональными соображениями. Вторым исключением был наш старший механик Фёрстер. Он имел более высокое звание, чем Чех, хотя Чех, имея должность командира, командовал всей лодкой. Из уважения к его более высокому званию и технической эрудиции Чех оставил Фёрстера в покое, во всяком случае на первое время. Что касается всех остальных, то мы начали молиться небесам, чтобы Чех оказался настолько же неприятным для врага, насколько он стал для своего собственного экипажа.

Мы продолжали двигаться на запад, пробивая себе путь сквозь высокие, идущие нам навстречу волны. Ночью 6 октября новая радарная система Metox оправдала свое наличие, предупредив нас о приближении вражеского самолета. Мы смогли экстренно погрузиться еще до того, как союзнический стервятник был замечен визуально. Следующей ночью мы получили радиограмму от командования подводных сил Дёница, в которой был указан наш предварительный район назначения: акватория квадрата ED99. Мы должны были вести охоту в Карибском регионе, на этот раз у побережья Тринидада.

Утром вышел из строя наш левый дизель-мотор. Пока мы сидели погруженные, надеясь починить его, наш акустик доложил о взрыве и слабом шуме пароходных винтов к западу от нас. Капитан-лейтенант Чех решил подвсплыть и осмотреться и поднял U-505 на перископную глубину. В перископ мы ничего не увидели, но несколько минут спустя мы получили радиограмму с другой подводной лодки, которая сообщила о небольшом конвое союзников примерно в пятидесяти морских милях от нас. По меньшей мере дюжина вражеских судов словно ждала удара наших торпед, но мы не могли нанести их, потому что один из наших двигателей вышел из строя! Мы висели в толще воды, разочарованные и беспомощные, а наш акустик докладывал о новых взрывах. Кое-кто из команды приписывал нашу неудачу не выброшенным за борт цветам. Не думаю, что хоть один человек серьезно верил в этот предрассудок, но об этом глухо говорила вся команда.

Наши обязанности на несколько следующих часов определялись необходимостью запустить этот проклятый дизель. Когда он был наконец исправлен, все разговоры были только о том, была ли причиной неисправная часть двигателя или же результат саботажа одного из механиков в Лорьяне. Мы пытались заставить себя не думать о том, что это могло быть еще одним дурным предзнаменованием.

Когда занялся рассвет 11 октября, мы заметили паруса на западе. Держась на перископной глубине, мы подкрались к судну, чтобы получше рассмотреть его. Палуба судна, которое было, по всей видимости, португальским, была загромождена пробковыми шарами для рыбацких сетей. После случая с Roamar у нас уже не было никакого желания связываться с другим парусным судном. Мы оставили его в покое, даже не став проверять его груз на контрабанду.

К концу второй недели плавания мы вышли из опасной зоны Бискайского залива и углубились в просторы Атлантики. За нами фосфоресцировала длинная кильватерная полоса, но наш верный Metox давал нам возможность быть более расслабленными, чем в предыдущих походах.

Утром 15-го числа мне было поручено выполнение одной из самых мерзких обязанностей, которые могут выпасть на долю оператора центрального поста управления: выбрать гнилой картофель из мешков с провизией, которые буквально загромождали каждый свободный квадратный сантиметр центрального поста. Вонь черной гнилой картошки смешивалась с «ароматами» тухлых яиц, выхлопных газов дизелей, дизельного топлива и застоявшейся трюмной воды, создавая адский букет, который я никогда не забуду. После нескольких недель такой работы человек обычно привыкал к таким запахам, но они вдобавок пропитывали всю его одежду.

Я пытался забыть эти мерзкие запахи, поднимаясь на мостик и наслаждаясь куревом, но на борту был только один сорт сигарет: ужасного вкуса Jan Maats. Собираясь в Лорьяне, мы могли запастись любым из хороших сортов сигарет вроде Antikah, Memphis и Gold Dollar. Но по какой-то причине вы не можете ощутить вкус табака, когда курите хорошую сигарету в море. Возможно, что довольно частые изменения давления при погружениях и всплытиях, воздействие морской соли влияли на табак лучших сортов; мы этого так и не поняли. Мы знали только следующее: спустя две недели плавания гнусные маленькие Jan Maats остаются единственными сигаретами, которые сохраняют вкус табака. Весь ужас заключался в том, что этот вкус был совершенно отвратительным! Курить их приходилось следующим образом: курильщик должен был вынуть понюшку табаку из конца сигареты (в те дни сигареты не имели фильтров) и, зажав ее между большим и указательным пальцами, затягиваться дымом через нее, чтобы отбить буквально тошнотворный запах. Наши мнения по поводу того, что мерзостнее, разделились – половина экипажа стояла за Jan Maats, а половина – за гнилую картошку.

Читателю, возможно, покажется недостойным читать о таких заботящих нас мелочах, как связанные с цветами суеверия или вкус сигарет, но во время долгих перерывов между атаками на подводной лодке нет ничего другого, что занимало бы мышление экипажа. Если вы возьмете пятьдесят человек, затолкнете их в узкий стальной цилиндр, как сардины в банку, без всякой возможности уединиться, и полностью изолируете их от остального мира, самые незначительные вещи, вроде описанных, приобретут важнейшее значение. Это происходит подобно тому, как любая сплетня в маленьком городе, даже о самых незначительных вещах, оказывается в фокусе интенсивного интереса. Разговоры об этих вещах кочуют туда и сюда, курсируют от носа до кормы и обретают все большую интенсивность с каждым рассказом. Ничтожное удовольствие, такое как курение сигареты из хорошего табака, оказывается самой важной вещью для одинокого молодого моряка на корабле посередине океана. Только когда раздается приказ стоять по боевому расписанию, все эти незначительные вещи сжимаются до их истинного значения.

20 октября мы получили радиограмму, содержавшую хорошие новости для капитан-лейтенанта Чеха, но ужасные для всего остального экипажа: нашему старшему механику Фёрстеру было приказано перейти в море на другую подводную лодку. Таким образом, был устранен последний из старших офицеров прежнего экипажа капитан-лейтенанта Лёве. Спустя два дня, сразу же после захода солнца, мы встретились в море с U-514, чтобы осуществить переход. Наше прощание с Фёрстером было вполне трогательным, хотя никто из нас не осмелился выразить ему всю глубину наших чувств в присутствии офицеров Чеха. Через полтора часа U-514 исчезла из виду, унося с собой того, кого капитан-лейтенант Чех считал последним остатком сопротивления своему авторитету на борту лодки. Несколько дней океан штормило, как будто Нептун был недоволен последним поворотом событий.

С уходом Фёрстера Чех и его помощник Тило Боде стали еще больше тиранить нас. Мы в общем-то не были особенно против постоянных практических упражнений; в конце концов, доскональное знание своих обязанностей всегда было лучшей гарантией и залогом выживания на войне. Вскоре мы побили наш собственный рекорд по скорости выполнения упражнений и были искренне горды этим. Но Чех, казалось, никогда не был удовлетворен, он даже не признал наше мастерство. Вместо этого его домогательства только усилились. Теперь недостаточно было быть мастером своих дел, каждый член экипажа должен был справляться с бесконечным потоком других обязанностей, большинство из которых требовалось для того, чтобы человек был «занят работой».

Самая раздражавшая меня обязанность, которую я испытал за это время, было прислуживание офицерам во время приема пищи. Человек со стороны мог подумать, что они обедают в каком-нибудь шикарном ресторане Парижа, глядя на то, как надменно они возвращают еду на камбуз как якобы неудовлетворительную. Ты должен был слушать их постоянные глумливые жалобы, ни словом не возражать и произносить только: «Так точно, герр такой-то». И горе тому моряку, который не стоял все время по стойке «смирно», пока они ели свои блюда! Пару раз мне приходилось ползать в брюхе лодки, очищая трюм, за совершение столь серьезного нарушения. Подобное наказание было особенно неприятным тем, что я, а порой даже наш кок Тони Керн не успевали поесть и ложились спать голодными из-за этих дополнительных обязанностей официантов.

К началу ноября мы прибыли в отведенный нам район патрулирования у побережья Южной Америки. Нам было приказано прочесывать узкий пролив Бока-де-ла-Сьерне между Тринидадом и побережьем Венесуэлы, концентрируя наши усилия на любых танкерах, везущих нефть из устья реки Ориноко. Вспоминая мощнейшие взрывы и пожары, произошедшие в результате нашей предыдущей атаки на танкер, мы надеялись устроить отличный фейерверк для местных крестьян, живущих, как мы заметили, вдоль побережья.

Хотя наступила уже поздняя осень, вода и воздух оставались невыносимо жаркими. Конденсат, постоянно капавший на нас, был нашим единственным спасением от этой жары. От воздействия достойной сауны жары внутри лодки и постоянных мучений от офицеров наши нервы истрепались и страсти стали разгораться. Ребята ссорились, чаще всего из-за ничего, а затем начиналось махание кулаками. Обычно это заканчивалось через пару секунд, после чего только что дравшиеся пускались в смех и соглашались забыть об этом идиотском эпизоде. Было ясно, что нам надо идти в бой, чтобы занять наши умы действительными проблемами. В противоположность ожиданиям, однако, движения вражеских судов через залив не было. Мы сутками просиживали в нашей стальной раскаленной скороварке, ожидая цели, которые никак не появлялись.

Моим любимым времяпрепровождением в этот период затишья в действиях было исподтишка следить за тем, как недавно пришедший к нам новый старший механик Хаузер прихорашивается в офицерских кругах. Вскорости мы дали ему кличку Енот за его постоянную возню с растительностью на своем лице. Он часами готов был сидеть перед зеркалом, расчесывая, подстригая и выщипывая свою хилую маленькую бороденку, отчаянно пытаясь придать себе вид бывалого «морского волка». Когда же он считал, что привел ее в идеальное состояние, то начинал корчить перед зеркалом различные гримасы и авторитетное выражение лица. Разумеется, ему и в голову не приходило, что эти его тренировки мог видеть кто угодно сквозь приоткрытый люк в переборке, ведущий в центральный пост.

Мы не питали особого уважения к этому человеку. Естественно, он куда слабее разбирался в технике, чем наш старый Фёрстер, но в основном нас раздражала в Еноте эта его невротическая возня с собственной бородкой. Любой член команды механиков, который осмеливался вырастить бороду больше и гуще, чем у стармеха, рисковал весьма серьезным образом. Енот любил наказывать таких смельчаков за малейшие провинности, уменьшая им дни положенного после похода отпуска.

Но самым большим нашим бичом, помимо, разумеется, самого Чеха, оставался его старший помощник Тило Боде. Он обладал совершенно неприятным характером, со склонностью становиться еще хуже по мере отсутствия у нас каких-либо успехов. Старпом всегда говорил с нами в очень злобном тоне, постоянно подчеркивая нашу лень и некомпетентность. Насколько мы понимали, то именно он сам был некомпетентным. Его любимым наказанием было назначать человека на дополнительную часовую вахту, во время которой ему нечего было делать, разве что насвистывать свою любимую мелодию.

Разумеется, германский военнослужащий традиционно привычен к строгой дисциплине и напряженной подготовке, однако всегда существовало подчеркнутое уважение между офицерами и солдатами, основанное на понимании того, что трудности и их преодоление идут на пользу подразделению. Однако эти офицеры зашли слишком далеко за разумный предел, что вредило нашему боевому духу и даже нашей физической способности выполнять свою работу.

Я очень четко запомнил одну из своих стычек со старпомом. Только что минуло двенадцать часов дня, и я пытался заснуть, поскольку имел право на шестичасовой отдых перед следующей вахтой. Но как только я заснул, меня растолкали и сказали, что Боде немедленно требует меня на мостик. Менее чем за минуту я оделся и вскарабкался по вертикальному трапу на мостик. Стоя перед ним по стойке «смирно», я услышал, для чего я понадобился вне своей вахты.

– Ефрейтор машинной группы прибыл по вашему приказу, герр!

– Гёбелер, принесите мне кофе, и побыстрее!

Прерывать драгоценный сон сменившегося с вахты матроса ради столь тривиального дела мне показалось совершенно непонятным. Капитан-лейтенант Лёве никогда бы не потерпел столь уничижающий приказ, отданный одним из офицеров. Но к этому времени мы все уже привыкли к подобному обращению с нами новых офицеров. Я спустился вниз, завернул за угол прохода в лодке, где располагался наш камбуз, и сказал моему другу Тони, что надо сварить свежий кофе для Боде. Тони чувствовал, что Боде пребывает в дурном настроении, и уже держал наготове кипяток для заварки. Через пару минут я снова поднимался на мостик с парой чашек и кувшином горячего свежезаваренного кофе.

Требуется немало ловкости, чтобы преодолеть два трапа, ведущие на мостик, с кофейником и двумя чашками в руках, но я это проделал, не пролив при этом ни капли кофе.

Я доложился Боде и наполнил чашки горячим ароматным напитком (естественно, Боде получил при этом первую чашку). Обстановка выглядела вполне удовлетворительной, и я начал спускаться по трапу в центральный пост.

Внезапно я ощутил жгучую боль от обжигающей жидкости, выплеснутой на мою голову сверху. Боде вылил чашку только что заваренного кофе на мою голову и требовал меня обратно на мостик. Через пару секунд я уже был наверху, стоя по стойке «смирно», но весь дрожа от шока и боли.

– Ты идиот, никогда не обращал на это внимания? Я сказал – свежего кофе, а не этой вонючей трюмной воды! Спустись вниз и принеси мне настоящий кофе, немедленно!

– Jawohl, Herr Oberleutnant![28]

Я снова спустился вниз, на камбуз, где Тони, слышавший каждое слово, приготовил еще один кофейник свежего кофе. Готовя его, Тони предупредил меня не терять с Боде самообладания, поскольку всякое неуважение к офицеру строго наказывается – несмотря на то что оно спровоцировано.

Я поспешил на мостик, держа в одной руке чашку и хватаясь другой за перекладины трапа. К сожалению, когда я поднимался по второму трапу, немного кофе выплеснулось из чашки. Когда я доложился Боде, он снова взглянул на чашку и взорвался в гневе:

– Я приказал принести одну чашку… но полную чашку! Спустись вниз и принеси мне другую, но в этот раз полную до краев. Быстро!

Второй вахтенный стоял тут же, замерев от страха и не веря своим глазам. И снова я спустился на камбуз за порцией кофе.

Мой приятель Тони заговорщицки взглянул на меня и прошептал:

– Вот что тебе надо сделать, Ганс. Набери в рот кофе и взбирайся вверх по трапу. Когда доберешься до последних ступенек, выпусти этот кофе изо рта к нему в чашку. Увидишь, как ему понравится этот «свежий» кофе!

Последовав совету кока, я стал подниматься в третий раз. Снова, когда из чашки выплеснулась примерно ложка кофе, я наполнил ее до краев так, как мне посоветовал Тони. Как и предсказал кок, Боде остался доволен этой порцией и даже спросил меня, почему я не поступил так еще в первый раз.

Мне пришлось покинуть мостик как можно быстрее, чтобы не лопнуть от смеха. Я только задержался у камбуза и поблагодарил Тони за данный мне совет, а потом направился прямо к своей койке. Все эти игры со старпомом стоили мне часа драгоценного сна, но последним посмеялся все-таки я.

За весь октябрь мы так и не обнаружили вражеского судна, к которому смогли бы подойти для атаки. Нашими единственными соседями в пустынном океане были наши друзья дельфины, которые танцевали и прыгали рядом с нашей лодкой, словно маленькие дети, играющие рядом с материнской юбкой.

Однажды мы наткнулись на гигантский косяк летучих рыб. Сотни этих рыбешек постоянно выпрыгивали в воздух, пролетая расстояние в 50 и даже до 100 метров за раз. Затем, словно по единому сигналу, они все снова погружались в воду, исчезая в сине-зеленых волнах. Некоторые из наших самых суеверных матросов считали это хорошим предзнаменованием, указывающим на то, что у нас всегда будет время погрузиться под воду, чтобы избежать опасности.

Условия внутри лодки становились совершенно невыносимыми. Жара и не думала уменьшаться. Постоянные учения и тренировки, проводимые по приказу капитан-лейтенанта Чеха, опускали барометр матросского настроения ниже нуля. Полное отсутствие движения вражеских транспортных судов лишь усугубляло наше разочарование. Единственным развлечением среди этой рутины были вечерние визиты нашего радиста, который, будучи еще и корабельным медиком, ежевечерне появлялся в центральном посту со списком экипажа и большим увеличительным стеклом. Он вел охоту за маленькими паразитами, которых мы называли «летающими антилопами». Одного за другим он вызывал по списку наши имена, и мы должны были спускать наши шорты, чтобы он с помощью увеличительного стекла мог высмотреть у нас ниже пояса маленьких пассажиров, которые, возможно, перебрались на наши тела после общения с mademoiselle в Лорьяне. Несмотря на нечастые возможности купаться в океане, большинство из нас объявлялось чистыми и аккуратными. Тем матросам, которым не повезло, приходилось принимать лекарства, которыми их потчевал радист, и служить предметами подначек для всех остальных.

К сожалению, проблемы здоровья экипажа лодки этим не ограничивались. Жара и выбросы части выхлопов дизель-моторов отрицательно действовали на машинную команду, а также на всех остальных, работавших и живших в кормовых отсеках лодки. Из-за действия выхлопных газов они постоянно ходили с красными веками, многие страдали от инфекций. Несмотря на эти проблемы, Чех ни на йоту не отступал от своей строгой политики, разрешая лишь двум членам экипажа единовременно подниматься на верхнюю палубу, чтобы подышать свежим воздухом.

1 ноября мы получили приказ из штаба подводного флота сменить оперативный район, двигаясь от острова Тринидад на север мимо острова Барбадос. В штабе надеялись, что в результате мы окажемся в центре напряженного движения вражеского флота. Однако единственным движением, с которым мы здесь встретились, оказалось движение вражеской авиации. Нам постоянно приходилось уходить под воду, поскольку Metox, не уставая, предупреждал нас о приближении самолетов союзников.

Большую часть своего свободного времени я проводил, уткнувшись в учебник английского языка, повторяя значения слов и грамматику. Многие из моих товарищей по экипажу лодки спрашивали меня, почему я учу английский.

– Это ведь они должны будут учить немецкий, – твердили мне товарищи.

Я был уверен, что они правы. Но, думалось мне, всегда хорошо знать хотя бы еще один иностранный язык, помимо своего – даже когда мы выиграем эту войну.

Около полуночи 7 ноября мы были разбужены ото сна неожиданным резким увеличением числа оборотов дизель-моторов, ревом наших «Джамбо». Работа дизелей на столь высоких оборотах могла означать только одно: мы догоняли цель! Выпрыгнув из коек, мы разбежались по нашим боевым постам, не дожидаясь объявления боевой тревоги.

Нас всех охватил восторг погони за целью на предельной скорости. Нос подводной лодки вздымался вверх по набегавшим волнам, затем скатывался вниз в глубокие провалы между ними. Засасываемый дизелями воздух тянулся холодным сильным ветром по всей длине лодки. Комбинация разрывающего слух рева дизелей, вздымание и опускание носа лодки и внезапный порыв чистого, свежего воздуха взволновали нас всех и вызвали душевный подъем. Наконец-то мы снова вышли на охоту за врагом!

Альфред Райниг, наш старший штурман, отправился наверх, чтобы определить нашу позицию, «стреляя по звездам» из секстанта. Мне было приказано помогать ему. В процессе работы он называл имена различных звезд, а я записывал в этот момент минуты и секунды для его последующих расчетов. Была одна особенность боевого поста в центральном пункте управления подводной лодкой: вы всегда могли быть призваны выполнять самые различные задачи, от самых интересных до самых обыденных.

Мы двигались в надводном положении, пока не услышали команду стоять по боевым постам. Прошел еще один наполненный напряжением час, когда мы услышали приказ изготовить торпедные аппараты к стрельбе.

– Положение цели 90 градусов, скорость 11 узлов. Дистанция 1500 метров. Торпеды изготовить к пуску… Аппараты один и два товсь… ПЛИ!

Пока секундомер отсчитывал секунды, мы все затаили дыхание. Когда прошло соответствующее число секунд, я, повернувшись, увидел Чеха, глядящего через люк в рубке. Лицо его покраснело, он что-то прошипел себе под нос. Я не мог слышать, что он сказал, но я понимал, что это значит: торпеды прошли мимо цели. Позднее мы узнали, что он неправильно оценил скорость цели в широких пределах.

Чех отдал команду в машинный отсек, и наша лодка снова заполнилась ревом дизелей. Дистанция между нами и целью тем временем все увеличивалась; нашим единственным шансом нанести удар оставался теперь только пуск на дальнюю дистанцию… 2000 метров.

Ровно в 04:00 трубы торпедных аппаратов № 3 и № 4 выпустили своих длинных черных «угрей». Акустик доложил, что торпеды вышли чисто и движутся к цели. Дистанция выстрела в 2000 метров делала отсчет до ожидаемого взрыва едва ли не бесконечным. Прошла одна минута, за ней последовала вторая. 2 минуты 33 секунды… 34… 35… 36… 37… затем за металлическим лязгом немедленно последовал громкий взрыв. Четыре секунды спустя снова грохот нового взрыва. Первая торпеда попала точно посередине корпуса судна, выбросив колонну воды вплоть до верхушек мачт. Вторая торпеда ударила между мостиком и трубой: идеальное попадание.

Несмотря на темноту ночи, мы не наблюдали вспышки взрыва или пламени пожара. При свете огней на палубе судна мы видели, однако, как команда спускает спасательные шлюпки. Нос судна быстро исчез под водой, заставив корму подняться высоко в воздух. Замерев на мгновение, она быстро скользнула под воду. Через две минуты от разыгравшейся в ночи драмы не осталось и следа.

Хотя мы не перехватили никакой радиопередачи с тонувшего судна, Чех отдал приказ уходить с места его гибели, не удосужившись проверить, в каком положении пребывают спасшиеся с него моряки. Это поразило меня. Мы все знали, по прошлым случаям, как вражеская пропаганда очерняет репутацию германского подводного флота. Будучи под командованием капитан-лейтенанта Лёве, мы делали все, что могли, чтобы придерживаться законов ведения войны и общей порядочности. Теперь, попав под командование капитан-лейтенанта Чеха, я чувствовал, что мы действуем как те самые бессердечные охотники, образ которых старательно лепила из нас вражеская пропаганда. Ведь в воде были люди, человеческие существа, плывшие под не важно каким флагом. Коль скоро это не грозило нам осложнением нашего положения, почему бы не оказать им помощь из одной только гуманности?

Другие члены нашего экипажа не соглашались со мной. Они указывали мне, что британцы совершенно спокойно позволяли немецким морякам тонуть после потопления наших судов и кораблей в Северной Атлантике. Многие сотни наших ребят, которые были намеренно оставлены замерзать насмерть после потопления линкора «Бисмарк», были прекрасным примером этого[29]. Даже отчетливо обозначенные германские госпитальные суда и спасательные средства были предметом охоты для Королевского воздушного флота и Королевского военно-морского флота. Некоторые члены нашего экипажа считали, что было бы только справедливо поступать с ними так, как они поступали с нашими матросами. Но я хотел верить, что мы ведем эту войну с большей честью, чем англичане, и я знаю, что часть нашего экипажа разделяла мое мнение. Однако ни один из нас не осмелился высказать это мнение капитан-лейтенанту Чеху. Нам всем было известно, как он реагировал, когда кто-либо сравнивал его со старым капитаном.

Спустя много лет после окончания войны мне удалось выяснить, что судно, которое мы тогда отправили на дно, называлось Ocean Justice и имело 7173 тонны водоизмещения. Вплоть до сегодняшнего дня я не знаю, имело ли какое-нибудь значение то, что мы могли оказать какую-нибудь помощь спасшимся, но не сделали этого, и я желал бы, чтобы мы это сделали.

Воспоминание о случае с Ocean Justice пришло мне на память куда ярче, чем раньше, когда, пару лет тому назад, я получил возможность спуститься с аквалангом к останкам судна, потопленного другой подводной лодкой у побережья Key Largo, Флорида. Когда я увидел большое отверстие в корпусе судна, проделанное взрывом торпеды, мне тут же пришло на память печальное воспоминание о былом. Неизвестная судьба бедных моряков с Ocean Justice продолжала беспокоить мою память[30].

В конце концов, однако, равнодушие Чеха к жизни других настигло его самого, и он столкнулся с навязанной самому себе формой «океанской справедливости». Устройство Metox по-прежнему вовремя предупреждало нас, давая возможность своевременно уклониться от нападения врага.

Глава 6

Силлкок

Мы провели следующую ночь, перезаряжая носовые торпедные аппараты. Эта операция всегда была трудна для нас из-за тесноты в носовом торпедном отсеке. Массивные цилиндры диаметром 533 миллиметра приходилось снимать со стеллажей, к которым они были надежно прикреплены, и, подавая вперед, загружать в пусковые трубы торпедных аппаратов. Осуществить эту процедуру становилось несколько проще, когда лодка имела небольшой дифферент на нос, поэтому мы уравновешивали лодку в воде так, чтобы сила тяготения помогала нам в работе. Никто из не занятых на вахте матросов почти не спал в эту ночь, поскольку они должны были держаться за свои койки, иначе они бы соскользнули с них и оказались на палубе. Парни, которые обычно спали в носовом торпедном отсеке, не могли даже прилечь, потому что должны были сложить свои койки, чтобы открыть путь для передвижения торпед вперед.

Во второй половине наступившего дня вахтенные на мостике заметили клуб дыма на востоке. Мы немедленно пустились в погоню, однако частые воздушные тревоги значительно затрудняли это преследование. Неприятель, должно быть, знал, что мы находимся в этом районе, потому что часто зигзагообразно менявший курс пароход постоянно был прикрыт сверху воздушным патрулем. В конце концов, после захода солнца, самолеты прикрытия были вынуждены вернуться на базу. Теперь был наш шанс: сейчас или никогда. Мы дали залп двумя торпедами, но неожиданный поворот, совершенный пароходом в самый неподходящий момент, привел к тому, что торпеды прошли мимо. Наша несостоявшаяся добыча, идя на скорости более двенадцати узлов, исчезла в темноте.

Ночью мы провели еще пару часов, снова перезаряжая пустые торпедные аппараты. Обнаружилась также опасная течь вентиля балластной цистерны левого борта, которую было необходимо устранить. И словно всего этого оказалось недостаточным, мы были вынуждены постоянно погружаться из-за воздушных тревог. Стало очевидно, что самолетные радары авиации противника стали гораздо эффективнее, что лишало нас традиционного прикрытия темноты ночи. Стаи вражеских самолетов, постоянно круживших над нашими головами, были столь многочисленны, что, поднимаясь на поверхность, мы сами были вынуждены идти зигзагообразным курсом, чтобы избежать шанса неожиданно заполучить бомбу с воздуха. Неимоверно раздражала необходимость постоянно менять курс, словно перепуганный маленький пароходик, но лучше безопасность, чем раздражение.

Оглядываясь назад с преимуществом знания всей информации, становится ясно, что западные союзники знали о каждом нашем передвижении. Мы далеко не полностью осознавали это в то время, но чувствовали, что весь ход войны в Атлантике решительно оборачивается против наших подводных лодок. Прежде всего, наращивание вражеской авиации сделало нашу предыдущую тактику совершенно неэффективной. Безвозвратно миновали те дни, когда мы могли маневрировать прежде всего на поверхности и уходили под воду только для атаки или скрываясь от самолетов. Устройство Metox по-прежнему своевременно предупреждало нас о появлении вражеской авиации, давая возможность вовремя скрываться от их атак под водой; но как только мы вынужденно погружались, наша скорость позволяла нам перехватывать только самые медленные из судов противника. Вынуждая нас оставаться в погруженном состоянии, союзники превращали наши подводные лодки в нечто чуть большее, чем медленно движущиеся минные поля, опасные для их судов только в том случае, если те пересекали наш путь. Мы пробовали обнаружить конвой противника по его активному радиообмену, но это позволяло союзникам засечь наши попытки и направить конвой в обход нас. Как только конвой оказывался в безопасности, бомбардировщики и истребители тут же слетались на нас, как стая шакалов.

Технологическая гонка была, безусловно, важным, но далеко не единственным фактором. Как только союзники смогли взломать нашу совершенно секретную систему шифровки данных «Энигма», они получили возможность читать буквально каждое радиосообщение между нашими лодками и штабом подводных сил. Другим важным фактором, о котором мы не знали еще долгое время после окончания войны, было предательство адмирала Канариса, начальника нашей военной разведки. Канарис, один из величайших предателей Второй мировой войны, ответствен за смерть многих из моих товарищей. Сегодня я не питаю никакой неприязни к нашим бывшим противникам (британцам и американцам), но я никогда не прощу Канариса за его хладнокровное предательство многих из моих бывших сограждан[31].

Располагая знанием наших оперативных планов, в сочетании с их растущим числом морских и воздушных сил, неприятель постепенно перешел от стратегии обороны к стратегии наступления в битве за Атлантику. Наши массированные атаки «волчьих стай» подводных лодок на вражеские конвои, в результате которых мы планировали получить невероятный урожай потопленного тоннажа, обернулся вместо этого возможностью для противника ошеломить и потопить наши лодки. Разумеется, у нас не было возможности узнать об этом в то время, но одна вещь стала совершенно ясной: happy time[32] для германских подводных лодок закончилось.

Опыт нашей службы на U-505 отражал более широкую стратегическую картину. Из-за интенсивной воздушной активности над нашими головами капитан-лейтенант Чех решил покинуть этот район как можно быстрее. Как только ремонт нашей балластной цистерны был завершен, мы попытались поступить таким образом. Но уйти далеко нам не удалось. Буквально каждый раз, когда мы поднимались на поверхность воды, чтобы задействовать наши дизели, устройство Metox поднимало тревогу, сообщая, что оборудованный радаром самолет противника преследует нас. Целый день нам только тем и приходилось заниматься, что мы поднимались на поверхность, чтобы запустить дизели и подзарядить аккумуляторы, и здесь оказывалось, что мы должны снова погружаться, чтобы избежать атаки с воздуха. В этом отношении устройство Metox заслуживало неоднозначной оценки. Оно исправно предупреждало нас о неожиданной атаке с воздуха, но, поскольку его механизм был лишен возможности измерения дистанции до вражеского сигнала, мы были не в состоянии отличить идущий на нас в атаку самолет от того, который проходил далеко от нас. В результате каждое касание нашей лодки лучом самолетного радара, даже не интересующегося нами, вынуждало нас к экстренному погружению. Постоянные тревоги измотали наши нервы, лишили сил наши тела и никак не давали нашей лодке полностью пополнить запас воздуха и как следует зарядить аккумуляторы.

Однако ночь на 9 ноября в течение этого периода оказалась особенной. Я нес вахту в центральном посту управления U-505, оплакивая про себя тот факт, что очередное срочное погружение лишило меня возможности поужинать. Ровно в полночь наш старший штурман Альфред Райниг протиснулся сквозь люк в переборке центрального поста и подошел ко мне. Остановившись передо мной, он схватил мою руку и стал энергично трясти ее.

– Поздравляю, Ганс! Тебе ведь сегодня исполнилось девятнадцать, не правда ли?

Я совершенно забыл о своем дне рождения!

– Так точно, герр старший штурман! – выдавил я из себя.

– Да ладно тебе, Ганс, величать меня по уставу! Особенно после того, как успешно мы с тобой поработали весь этот год! Кроме того, кто знает, где мы окажемся на будущий год!

Широко улыбнувшись и хлопнув меня по спине, Райниг стал возвращаться через люк в переборке к своей койке. Я предпочел бы, чтобы он никогда не напоминал мне о моем возрасте. Ностальгия навалилась на меня, как большая зеленая океанская волна. Календарь утверждал, что я стал на год старше, но я в этот момент ощущал себя одиноким ребенком в куда большей степени, чем когда-либо в жизни.

Новый сигнал тревоги, поданный устройством Metox, вывел меня из задумчивости. Мне хотелось стонать, смеяться и плакать, и все в одно и то же время. В конце концов победила ярость. Я стоял на своем боевом посту, угрюмо выполняя все необходимые для погружения операции и обвиняя в душе британцев за лишение нас возможности наслаждаться нормальной жизнью.

К моей изрядной досаде, слух о моем дне рождения вскоре распространился по всей подводной лодке. Последовало еще больше хлопков по спине и пожатий рук. Подарок на мой день рождения от офицеров выразился в том, что я получил разрешение провести час вахты на мостике, где я мог надышаться свежим воздухом. Мой друг Тони обнаружил бутылку пива Beck’s, которая «случайно» оказалась погруженной в камбуз вместе с другими припасами. Мы распили ее на двоих. Я был благодарен своим таким хорошим друзьям, но у меня не выходила из головы фраза, сказанная штурманом: «Кто знает, где мы будем в следующем году».

Непрерывный цикл то всплытия на поверхность для зарядки аккумуляторов, то немедленного погружения, чтобы избежать атаки с воздуха, продолжался весь следующий день. В отчаянии от этого Чех принял решение идти на полной подводной скорости в попытке стряхнуть с нашего хвоста наших воздушных преследователей.

Около полуночи мы наконец смогли оторваться от этой жужжащей стаи и всплыть на поверхность без назойливого интереса вражеской авиации. К западу от нас простиралось побережье Тринидада, причем так близко, что мы могли ощущать сладкий, пряный аромат тропических растений в полном цвету. У нас над головой толстый слой облаков закрывал солнце, держа нас в благословенной прохладной тени. Великолепные бирюзовые волны нежно перекатывались через наш корпус. Это было затишье перед бурей.

Второй вахтенный офицер Штольценберг, несший вахту на мостике вместе с командиром, испытывал беспокойство. Ему казалось подозрительным, что тучи вражеских самолетов, многочисленными роями кружившиеся над нами в предыдущие дни, внезапно исчезли. Еще больше его беспокоил густой слой серых облаков, нижняя граница которого располагалась так низко, что казалось, цепляется за его пилотку. Подобные сочетания погодных условий капитан-лейтенант Лёве привык называть «идеальной погодой для воздушной атаки». Чех был еще более ворчлив, чем в предыдущие дни, но Штольценберг больше не мог сдерживать себя. Что-то в глубине его сознания говорило ему, что мы пребываем в опасности.

– Герр командир, я бы предложил удвоить вахту на мостике, чтобы не подвергнуться внезапной атаке.

Чех повернулся к вахтенному офицеру и брезгливо ухмыльнулся ему:

– Нет необходимости так нервничать, Штольценберг, Metox заранее предупредит нас о любом самолете.

Несмотря на ледяной сарказм в голосе Чеха, Штольценберг не готов был сдаться.

– Может быть, стоит по крайней мере несколько притопить лодку, чтобы в случае тревоги быстрее погрузиться? Капитан-лейтенант Лёве обычно так делал…

При одном только упоминании предыдущего командира лодки Чех взбеленился и во всю мощь своего голоса напомнил вахтенному офицеру (как будто кто-то из нас нуждался в таком напоминании), что теперь командиром является он, а не Лёве. Удовлетворенный тем, что он подтвердил свои полномочия перед своим подчиненным, Чех спустился с мостика и уединился в своей каюте. Через пару минут известие о последней истерике Чеха облетело всю лодку. Я нес вахту в центральном посту и последующие несколько часов только и делал, что старался не попадаться на глаза никому из офицеров. Они тут же усвоили настроение капитан-лейтенанта и теперь старались имитировать его, чтобы самим держаться подальше от неприятностей.

Все оставалось тихо вплоть до 15:14, когда неожиданно заревела сирена, вызывая наверх расчет зенитной установки. Прозвучавший сразу за ней визгливый сигнал тревоги потребовал немедленного погружения. Мы все в недоумении смотрели друг на друга, поскольку сигналы были противоречивыми: как мы могли работать с палубным орудием и в то же время погружаться под воду?

Буквально долей секунды позже, пока мы пытались разобраться с ситуацией, мы все услышали и безошибочно узнали рев авиационных двигателей, потрясших весь корпус лодки. Я непроизвольно втянул голову в плечи, спасаясь от этого звука, инстинктивно почувствовав, как низко должен идти этот самолет, если рев его двигателей перекрыл стук наших дизелей. Неожиданно оглушающий взрыв, в тысячу раз более громкий, чем гром во время грозы, сбил нас всех с ног. Впечатление было такое, словно гигантский кулак вбил нашу лодку в воду.

Через долю секунды еще три взрыва разорвали воздух – причем много громче, чем первый. Стальной корпус нашей лодки загудел, как церковный колокол, от ударов. На этот раз взрывная волна подбросила нашу лодку вверх, заставив взлететь в воздух тех, кто еще остался стоять на ногах после первого взрыва.

Один из вахтенных, несших вахту на мостике, унтер-офицер, был сброшен силой первого взрыва через верхний люк вниз, в боевую рубку. Вторая серия взрывов перекатила его тело через люк в центральный пост, куда он упал и уперся головой в стальную палубу прямо передо мной.

Внутри лодки творился настоящий ад. Освещение вырубилось, отсеки лодки заполнил густой едкий дым. Когда же включилось аварийное освещение, глазам нашим предстала сцена из Дантова «Ада», сопровождающаяся стонами раненых и горящими газами. Крики из кормовых отсеков лодки сообщили нам, что там в корпусе имеется большая пробоина. Толстая струя морской воды вливалась в лодку, заполняя трюмный отсек под дизелями и затопляя машинное отделение. Кто-то доложил, что глубиномер показывает, что поступающая вода тянет лодку вниз. Перевод: мы тонем!

Я не в состоянии достоверно описать, что происходило в тот момент в лодке. Не могу я описать и собственное эмоциональное состояние. Никогда еще в своей жизни я не испытывал столь непреодолимое желание выбраться из лодки – карабкаться, цепляясь, если надо, зубами за скобы трапа, ведущего в боевую рубку, к солнцу и свежему воздуху поверхности океана. Что-то, однако, удержало меня, и я смог подавить звериное желание бежать от опасности. Возможно, это сработала моя подготовка или профессиональная гордость. А возможно, это был просто мальчишеский страх предстать перед коллегами трусом. Как бы то ни было, я каким-то образом смог подавить желание бежать. Несмотря на наше отчаянное положение, стальная решимость выполнять свой долг и бороться за спасение своей лодки быстро и безмолвно передалась от каждого члена экипажа к другому. Ни один из нас не покинул свой пост.

Но не все, однако, были столь готовы остаться на борту лодки. Капитан-лейтенант Чех пробежал через центральный пост управления и вскарабкался по трапу на мостик. То, что он увидел оттуда, похоже, так ужаснуло его, что пару секунд спустя он выкрикнул сверху вниз, в центральный пост, приказ покинуть корабль. Но мы все неподвижно замерли на своих постах, не имея возможности или желания исполнить такой приказ.

Но когда команда покинуть судно дошла до следующего отсека, старший механик группы дизелистов, унтер-офицер Отто Фрикке, как бешеный бык, промчался через центральный отсек. С гневом и презрением в голосе он крикнул наверх Чеху:

– Что ж, вы можете делать что хотите, но техническая команда остается на борту и будет держать лодку на плаву!

С хмурой брезгливостью на лице Фрикке развернулся и пробежал через отсек обратно в машинный отсек, чтобы начать там борьбу за живучесть. Выражение лица Чеха постепенно менялось от страха до смущения, а потом перешло в неловкость.

– Ну хорошо, в таком случае делайте все, что возможно, – пробурчал он, когда Фрикке уже давно покинул центральный пост.

Через несколько минут механики закрыли отверстие в корпусе лодки толстыми листами резины, укрепив их против давления воды длинными деревянными полосами. По счастью, главный осушительный насос еще работал, так что, несмотря на многочисленные течи вдоль левого главного дизеля, морская вода постепенно перестала затапливать моторный отсек. Переключив подачу воздуха для правого дизеля на внутреннее пространство лодки, Фрикке смог отсосать удушающий воздух. Мы все были благодарны небесам за нашего умного старшего механика и его бравых подручных из машинной команды.

Когда непосредственная опасность была устранена, мы смогли выбраться наверх и осмотреться. Обозревая то, что нам представилось, мы едва могли верить своим глазам. Теперь мы поняли, почему Чех отдал приказ покинуть корабль: наша подводная лодка была разорвана едва ли не напополам внезапной воздушной атакой! Деревянный настил верхней палубы выглядел так, словно по нему проехал бульдозер. В центре повреждения огромная дыра в легком корпусе, занимавшая едва ли не всю кормовую часть лодки, открывала вид на смятое и исковерканное оборудование под ней. Наша 37-мм зенитная установка силой взрыва была совершенно сброшена за борт, ее крепежные болты были срезаны начисто, словно бритвой. Добрая половина стальных листов боевой рубки была сорвана или болталась в воздухе, стукаясь друг о друга, когда невысокие волны покачивали лодку. Одна глубинная бомба (или просто бомба, в этом мы не были уверены) взорвалась на находящихся под давлением цилиндрах, в которых хранились запасные торпеды, полностью разрушив одну из торпед, за исключением ее боевой части. Если бы боевая часть этой торпеды тоже сдетонировала, никто из нас уж точно не выжил бы.

Несмотря на изрядные повреждения боевой рубки, лейтенант Штольценберг и еще двое матросов, которые несли вахту вместе с ним, остались живы. Сейчас они лежали без сознания на мостике в лужах морской воды и собственной крови. Штольценберг получил значительные ранения осколками в голову и спину и истекал кровью.

Загадка того, почему мы не попали под другую воздушную атаку, была ясней ясного: метрах в тридцати по нашему правому борту недалеко от носа лодки плавали искореженные обломки большого вражеского самолета. Изуродованное тело одного из членов экипажа безжизненно распласталось на обломке одного из крыльев. Через несколько минут крыло затонуло, увлекая за собой и тело летчика. Самолет разрушился от взрыва собственной глубинной бомбы! Но у нас не было времени раздумывать о смерти вражеского летчика или о нашей удаче; все наши люди были заняты тем, чтобы лодка могла держаться на плаву.

Лишь спустя много лет после этой атаки я в точности узнал, что же происходило в тот день. В великолепной книге Гейлорда Кейлша «Подводная война на Карибах» я узнал, что атаковавший нас самолет был «Локхид Хадсон», бортовой номер PX/L, один из больших двухмоторных бомбардировщиков, которые Британское командование побережья задействовало с Эдинбургского аэродрома на острове Тринидад для противолодочного патрулирования. Пилотом самолета был сержант Рональд Силлкок, ветеран австралийской авиации, общепризнанный лучший охотник за подводными лодками в 53-м авиаотряде.

Силлкок и его опытный многонациональный экипаж на прошлых неделях уже удачно атаковали две наши подводные лодки. Во время одной из атак он нанес значительные повреждения лодке U-155 под командованием капитан-лейтенанта у побережья Мартиники. Спустя несколько дней Силлкок снова продемонстрировал свою отточенную аккуратность в бомбометании, атаковав и почти потопив лодку U-173 под командованием Швайхеля. Поговаривали о том, что Силлкок, используя уникальную глубинную бомбу «Хадсона», достигает максимальной эффективности, никогда не промахиваясь мимо цели.

Баснословный успех сержанта был основан на тактике бомбардировки, разработанной им самим, которая при этом базировалась на все растущем у нас доверии к прибору Metox, которое он использовал в своих целях. В течение нескольких дней хитрый Силлкок патрулировал район, где, по его мнению, могла находиться подводная лодка, включив свой самолетный поисковый радар, но не атакуя ее, в то же время точно определив положение подлодки и успокоив ее надежностью прибора Metox, который определит нахождение поблизости любого самолета. Затем, когда набежавшие облака ограничивали визуальную способность субмарины наблюдать приближающийся самолет, Силлкок патрулировал район нахождения лодки с выключенным радаром. Когда его наблюдатель визуально замечал подводную лодку, Силлкок заходил на нее со стороны солнца с выключенными двигателями и обрушивался, неслышный и невидимый, на свою цель подобно ястребу. В последнюю минуту он снова включал двигатели, сбрасывал свой бомбовой груз и выходил из пикирования.

К несчастью для Силлкока и его экипажа, на этот раз его прицел оказался слишком точным. Прямое попадание по нашей корме направило силу взрыва глубинной бомбы вверх, разорвав его самолет в клочья. Его тактика сработала идеально, но знаменитый охотник за подводными лодками стал жертвой собственного искусства.

В ходе попыток ремонта U-505 мы обнаружили несколько обломков ярко-оранжевого дюралюминия от самолета Силлкока, застрявших на нашей палубе. Позднее наши механики использовали эти обломки, чтобы сделать из них небольшие топорики (символ нашей лодки с дней командования капитан-лейтенанта Лёве) для нас, членов экипажа, так, чтобы их можно было носить на наших пилотках. Причем это не было демонстрацией неуважения к экипажу самолета, который едва не убил нас. Подобно множеству людей во время Второй мировой войны, они заплатили своими жизнями за выполнение своего долга перед своей страной. Мы уважаем их за это и не скрываем своего глубокого восхищения их искусством боя и мужеством.

В 1998 году я посетил Тринидад и возложил цветы на мемориал подводникам, не только как дань памяти моим павшим товарищам, но и в честь отважного и умелого экипажа того «Хадсона». Со времени нашей схватки с Силлкоком каждый год я дважды праздную свой день рождения: в свой истинный день рождения и в годовщину того дня, когда мы столь чудесным образом избежали смерти от рук отважного сержанта-авиатора.

А что те маленькие оранжевые топорики, сделанные из обломков самолета Силлкока? Я до сих пор ношу их как талисман на счастье и в память о былом.

Глава 7

Долгий путь домой

С зияющим отверстием в корпусе U-505, заделанным не чем более существенным, как резиновые баллоны, наша лодка была совершенно неспособна погружаться под воду, чтобы избежать новых воздушных атак. К тому же мы были абсолютно безоружны. Наше 37-мм зенитное орудие было сброшено взрывом за борт, и у нас оставалось совершенно ничтожное 20-мм одноствольное орудие для защиты от самолетов. Чтобы сделать ситуацию еще труднее, на море стоял абсолютный штиль, без всяких волн с барашками, которые могли хотя бы немного скрыть наш кильватер. А еще мы тянули за собой большое масляное пятно, которое образовало горючее, просачивающееся из лопнувшей цистерны. Это было особенно опасно, вражеские самолеты могли воспользоваться этим, чтобы найти нас, как охотники по кровавому следу находят раненое животное.

К счастью для нас, Силлкок соблюдал радиомолчание перед атакой, чтобы не выдать своего местоположения, а взрыв его собственной глубинной бомбы положил конец всяким его шансам связаться с базой после атаки. Это давало нам малую надежду уйти из этого района, пока британцы не направили сюда дополнительные воздушные силы. Повезло нам еще и в том, что низкая облачность продолжала висеть в воздухе. Царь Нептун, очевидно, присматривал за старой U-505, потому что неприятели не заметили нашу подводную лодку в период ее максимальной уязвимости.

Следующие 18 часов мы провели, следуя самым полным ходом, который только могли развить в этих холодных сине-зеленых волнах, используя последний оставшийся на ходу дизельный двигатель, работая как пчелы над ремонтом второго. Чем больше мы находили повреждений в нашей лодке, тем больше убеждались, что нам невероятно повезло остаться в живых.

Самой насущной проблемой для нас было залатать отверстие, пробитое во внешнем корпусе. Чтобы сделать это, нам надо было довольно много листовой стали. Проблемы в этом не было, поскольку разбитая палуба и боевая рубка снабдили нас рваными листами металла, в которых мы нуждались. Сначала мы провели несколько часов, срезая ацетиленовой горелкой согнутые и порванные листы. Затем, нагрев листы факелом и работая кувалдой, мы придали металлу приблизительно нужную нам форму. Затем, используя электроэнергию одного из электромоторов, мы заварили металлом пробоину в корпусе. Мы пытались также заварить текущую цистерну с горючим, но, несмотря на все наши усилия, за лодкой продолжала тянуться широкая масляная полоса всех цветов радуги.

Когда были приварены на место большие куски металла сорванной части палубы, даже пробитые и имевшие глубокие вмятины от взрыва глубинной бомбы, мы обнаружили, что значительная часть палубы в порядке. Это означало, по крайней мере теоретически, что мы снова постепенно способны погружаться. Но прежде чем мы были способны подумать о погружении, нам следовало починить или заменить дюжины водных и воздушных коммуникаций, разрушенных взрывом. Следовало также отремонтировать один из громадных глушителей для дизель-моторов, а также надо было привести в должный порядок всасывающие и выбрасывающие клапаны, смятые взрывом. Мы принялись за каждый участок этой работы с решимостью, порожденной отчаянием. По мере решения той или иной проблемы в нас креп оптимизм, что мы сможем выбраться из этой ситуации и вернуться домой.

Мы работали подобно кули[33], день и ночь, чтобы снова придать нашей лодке возможность действовать. Без нужных инструментов работа не всегда ладилась, но всегда от нее ломило спину. Но когда наступил рассвет 10-го числа, я почувствовал уверенность в том, что мы способны доложить Чеху о том, что мы можем попытаться совершить очень неглубокое погружение. Известие о пробном погружении возбудило нас всех.

Дизель был выключен, и лодка постепенно остановилась. Неожиданная тишина только подчеркивала серьезность наших затруднений и умножала нашу тревогу. Мы все знали, что поставлено на карту: единственное неправильное или несработавшее соединение в небольшом листе стали или трубе может отправить нас на морское дно.

Прозвенел звонок к погружению, неожиданно напугавший нас своим громким боем – мы уже успели отвыкнуть от него за время ремонта. Ожидание переходило в муку, когда мы слышали, как медленно, очень медленно клокочущая вода заполняет балластные цистерны. Осторожно, частями по 50 литров за один раз, цистерны были заполнены. С каждым незначительным добавлением веса наша лодка все глубже и глубже опускалась в воду.

Через время, показавшееся нам всем вечностью, мы услышали доклад, которого ждали все это время:

– Люк мостика под водой!

Мы сделали это! Да, было еще несколько небольших протечек воды вдоль установки левого дизеля и кое-где в местах наших любительских сварок, но в общем все держалось. Мы все веселились, как футбольные болельщики.

Но проверка еще не была закончена. Хотя формально мы были под водой, верхний лист боевой рубки погрузился всего на несколько сантиметров и был прекрасно виден с любого самолета, пролетающего над нами. Чтобы выжить в переходе через Атлантику, а в особенности активно патрулируемый участок Бискайского залива, мы должны были держаться под водой на глубине по крайней мере в 35 метров. Командир отдал приказ:

– Центральный пост всем отсекам: тщательно контролировать любое появление воды. Пока все отлично… погружаемся глубже!

На наше счастье, носовой перископ оказался прикрыт от основной ударной волны взрыва кормовым перископом и, по крайней мере частично, работал. Чех использовал его, чтобы осмотреть кормовую часть лодки. Он отметил, что лодка по-прежнему теряет значительное количество горючего, но, по крайней мере, больших потерь воздуха не наблюдалось.

Мы услышали, как загудели электромоторы, и лодка медленно двинулась вперед. Когда мы погрузились несколько глубже, некоторые из стальных листов начали скрипеть и стонать. Все мы в центральном контрольном посту обменялись тревожными взглядами, но ни один не произнес ни слова. Стрелка указателя нашего глубиномера, несколько поколебавшись, показала глубину в 35 метров. Наконец-то мы выровнялись и опустились на необходимую глубину. Наше дикое ликование было смешано со слезами радости.

Мы должны были ожидать этого, но для нас все же стало неожиданностью, когда в момент нашего ликования Чех и его старший помощник испортили его. Чех расстроился из-за того, что из своего первого похода он вернется только с одним победным вымпелом на перископе. Его старший помощник был зол на то, что ему придется стоять больше вахт на мостике, поскольку Штольценберг лежал тяжелораненым. Как и можно было предсказать, их депрессия в усиленном варианте отразилась на экипаже. Независимо от этого, они не могли ослабить наш боевой дух. Мы пережили самое худшее, что британцы могли сбросить для нас, и все же остались на плаву. Мы были горды собой, даже если наши командиры были другого мнения.

Все светлое время дня мы оставались под водой, двигаясь на нашей новой максимальной глубине в 40 метров. Нам необходимо было уйти как можно дальше от места атаки Силлкока, потому что мы понимали, что его друзья будут разыскивать своего боевого товарища – и нас. Через перископ Чех видел, как за нашей лодкой тянется большой хвост вытекающего горючего, но справиться с этим мы не могли, и нам оставалось только молиться, чтобы вражеские самолеты его не заметили. Небо оставалось хмурым с низко висящей плотной облачностью.

Сразу после полуночи мы всплыли, чтобы передать радиограмму в штаб подводного флота о нашей ситуации, а также список наших экстренных требований. Мы также запросили экстренную медицинскую помощь для наших раненых товарищей, все трое из которых, похоже, находились на грани смерти. Пару часов спустя мы получили ответ из штаба Дёница. К сожалению, штабники могли сообщить нам, что сейчас в Карибском регионе действуют только две подводные лодки с медиками на борту. Встреча с ближайшей из них, U-163 под командованием Энгельмана, была исключена, потому что лодка сама только что получила сильные повреждения в результате воздушного нападения. «Дойная корова», грузовая субмарина снабжения U-462 под командованием Вове, также исключалась из-за интенсивной авиационной деятельности в ее районе. В конце концов штаб подводного флота рекомендовал нам направиться в квадрат ЕЕ6680 для встречи с подводной лодкой U-154 под командованием Шуха, на борту которой хотя и не было врача, но она могла оказать нам определенную помощь.

Штаб подводного флота также передал медицинские рекомендации относительно обращения с нашими ранеными: их советовали содержать в прохладном месте и давать усиленное питание. Это было все, чем мы могли помочь им! К сожалению, у нас не было возможности снабдить подобными вещами кого бы то ни было, даже наших раненых товарищей.

В 18:20 13 ноября мы смогли заметить U-154. У них не только не было на борту врача, но они даже не смогли выручить нас запасными частями для нашего поврежденного дизеля. Вся их помощь ограничилась 20 ампулами морфия, который на определенное время мог бы дать облегчение нашим раненым. Через час подводная лодка Шуха снова растворилась в темноте. Мы же опять могли рассчитывать только на собственные силы.

Морфия, которым пропахла вся лодка, хватило ненадолго. Его запах вскоре снова сменился нервирующими нас стонами наших раненых, похожими на стоны подстреленных животных. Тем временем к ним присоединились стоны и проклятия наших товарищей, продолжающих бесконечные ремонтные работы. Самой изматывающей работой, в которой я участвовал, оказалось извлечение поврежденной торпеды из имеющего избыточное давление герметично закрытого цилиндра хранения под верхней палубой. Откровенно говоря, каждая из этих запасных торпед оказалась поврежденной. Одна из них была почти разорвана на две части. Другие были изрешечены осколками глубинной бомбы, ударившей по ним, как шрапнель. Порой повреждения находились буквально в нескольких дюймах от их боевых частей, каждая из которых содержала более 600 фунтов (более 270 кг) мощной взрывчатки. Один за другим эти длинные неуклюжие монстры предстояло вытащить из их цилиндрических хранилищ с помощью блоков и рычагов, а затем выбросить за борт. Это была непосильная и опасная работа, на которую мы затратили несколько дней.

Вдобавок к ранениям людей и повреждениям боевой техники, Чех и его закадычный приятель Боде продолжали вести себя оскорбительно по отношению ко всем нам. Но мы, члены экипажа, обрадовались, обнаружив, что в этот час испытаний в каждом из нас оказались разнородные таланты и умения, которые мы смогли применить себе на пользу. По мере того как каждая задача оказывалась решенной, мы все больше и больше гордились собой. По сути, мы боролись с четырьмя врагами: морем, англичанами, повреждениями техники и нашими собственными офицерами… и вышли победителями из сражений с ними всеми. Мы постоянно напоминали самим себе, что экипажи подводных лодок считаются элитой военно-морских сил и что в том переплете, в который мы попали, мы оказались достойны этой репутации. При всем, что нам пришлось сделать, мы начали думать, что даже среди этого элитного рода войск мы продемонстрировали, что занимаем место выше уровня среднего экипажа.

Разумеется, все эти мысли так и остались неозвученными. Хвастуну немедленно указали бы его место. Девиз, который родился в среде подводников U-505, гласил: «О, это всего лишь маленькая рыбка». Значение его состояло в том, что все трудности, которые нам пришлось пережить, не значат ничего перед гораздо большей картиной. Так что прекрати мечтать, дружище, и возвращайся к работе, которая позволит нам вернуть подлодку в порт!

Вскоре после полуночи 14-го числа мы всплыли на поверхность, чтобы передать радиограмму в штаб подводного флота. Спустя несколько минут нам посчастливилось перехватить донесение лодки U-154 капитан-лейтенанта Шуха в тот же штаб. Шух докладывал о том, что вскоре после расставания после нашей встречи накануне они потопили в этом районе два больших сухогруза.

Позавидовав успеху U-154, Чех решил попробовать добавить несколько победных вымпелов на наш перископ перед возвращением на базу. Мы сочли такое решение крайне опрометчивым. Но когда узнали, что он намеревается войти в гавань Тринидада при полном свете дня, мы подумали, что он буквально сошел с ума. Даже внешние подходы к гавани хорошо охранялись. Огни маяков ярко горели вдоль всего южноамериканского побережья, а мощный поисковый прожектор, установленный у входа в гавань Тринидада, постоянно сканировал море. Не приходилось сомневаться и в наличии прибрежного радара. Даже подводная лодка в отличном состоянии, задумавшая такую наглость, в значительной степени испытывала бы судьбу, а в нашем изуродованном состоянии мы сочли подобную задумку истинным самоубийством.

Тем не менее мы выполнили приказ командира без колебаний и проложили курс прямо к судоходному каналу, ведущему в гавань Тринидада. Вскоре вахтенные с большими биноклями на мостике заметили в море султан дыма, зигзагообразно приближающегося прямо к нам на большой скорости.

Несколько человек и я возились на верхней палубе, завершая последние ремонтные работы, когда услышали команду Чеха:

– Срочное погружение! Стоять по боевой тревоге!

Наскоро похватав разбросанные инструменты, мы буквально свалились в люк, распределяясь по боевым местам.

Целью оказался большой сухогруз. Неужели богиня войны и в самом деле решила вознаградить Чеха за его дерзость? Мы выровняли горизонтально лодку для атаки и выпустили две торпеды со средней дистанции. Обе они прошли довольно далеко от цели, поскольку командир, уже в который раз, неправильно оценил скорость парохода.

Лицо Чеха покраснело от разочарования и гнева. Естественно, он обвинил всех в ошибке, в которой виноват был только он один. Его заместитель постарался утешить своего друга с обычной степенью нежности и близости. Нам пришлось отвернуться в смущении и отвращении.

Мы, члены экипажа, отнюдь не горели желанием, как это делал старпом, утешать нашего командира. Лихорадка в крови Чеха обрекала нас на высочайший риск в обмен на крайне малые шансы на успех. Ворча между собой, мы считали, что вместо того, чтобы совать голову в пасть тигру, нам следует как можно дальше уходить от Тринидада. Мы хотели иметь смелого командира, но такого, который бы дружил со здравым смыслом. В конце концов, у нас были раненые, о которых надо было заботиться, и ремонт, который следовало закончить профессионально. Зачем рисковать всем в этом безумном желании добычи? Внутри нас продолжала кипеть обида.

Противник немедленно обнаружил наше присутствие и бросил против нас все имеющиеся в его распоряжении воздушные силы. У нас не было иного выхода, как развернуться на 180° и бежать отсюда. Нам пришлось уклоняться от пяти воздушных атак, прежде чем мы удалились от разворошенного на Тринидаде шмелиного гнезда. Было чудом, что нам удалось живыми убраться из этих мелких вод. По счастью для нас, погода после захода солнца стала нелетной, держа вражеские самолеты на земле.

Когда мы оказались в относительной безопасности в открытом море, мы попытались дать полный ход, используя наш дизель. Но, как назло, большие волны набегали на корпус лодки со стороны поврежденного левого борта. Одна особенно высокая волна сорвала герметичный цилиндр, в котором хранилась запасная торпеда. Каждая новая волна мотала этот цилиндр взад и вперед, ударяя им о выхлопную трубу дизеля. В цилиндре по-прежнему находилась снаряженная торпеда, и, если бы ее боевая часть сдетонировала, с лодкой все было бы кончено. Весь свободный от вахты персонал был задействован, чтобы освободиться от этого болтающегося цилиндра. К сожалению, рельсы, по которым торпеда подавалась в цилиндр для хранения, были смяты взрывом, а у нас не было никакого подходящего инструмента, чтобы совладать с ситуацией. Тем временем погода начала портиться. Волны, которые становились все выше, вынудили нас закрепить цилиндр. Но время от времени этот крепеж рвался, и цилиндр снова принимался раскачиваться, грозя еще больше повредить и так еле державшийся борт.

Мы все были чертовски злы на Чеха. Если бы не потеряли время на бесплодную атаку в гавани Тринидада, то не были бы захвачены штормом в море. К счастью для нас, звук разбивающихся о борт волн и громыхание металла не давали возможности старпому слышать наши проклятия. Наконец нам удалось поднять руками торпеду весом 3400 фунтов (около полутора тонн) и выбросить ее за борт. Нам потребовалось 12 часов, чтобы справиться с этой проклятущей штукой. Мы возблагодарили Бога за то, что никто из нас не был придавлен этой дьявольской торпедой и не смыт волной за борт.

Как лунатики, мы побрели к нашим койкам. Наши голоса стали хриплыми после того, как мы пытались перекрикивать шум волн, а волосы торчали как солома из-за нанесенной в них ветром солью. У большинства из нас на руках были глубокие раны от рваного металла. Но, как знает каждый моряк, море дает в равной степени то, что и забирает. Соленая вода действовала как природная первая помощь, помогая останавливать кровотечения и исцеляя раны. Царапины и порезы зудели неимоверно, но заживали довольно быстро.

Вскоре после полуночи мы получили радиограмму из штаба подводного флота, направлявшую нас в квадрат моря ЕН6555 для встречи с двумя другими подводными лодками. В ответ Чех передал детальный список понесенного нами урона. Было поразительно услышать полный перечень понесенных нами повреждений.

Еще через несколько часов мы получили официальный приказ прекратить наш боевой поход и после встречи с лодками возвращаться на базу. Мы, экипаж лодки, были неимоверно рады, узнав эту новость. Приказ этот наверняка, думалось нам, положит конец безрассудным попыткам Чеха попытаться потопить еще одно вражеское судно. Единое наше мнение было следующим: доставить U-505 обратно в Лорьян, получить ее полностью отремонтированной и снова уйти в поход на врага.

Когда занялся день 17-го числа, мы получили приказ выбросить за борт вторую поврежденную торпеду. Двигаясь подобно зомби, мы стали подниматься по скоб-трапу на верхнюю палубу, где нам снова предстояла борьба с одним из «угрей», который надо было вытащить из его вместилища. Боевая часть этой торпеды была повреждена гораздо сильнее, дополняя опасность работы с ней.

– Поосторожнее, ребята, эта зверюга опаснее большой акулы! – крикнул старший нашей команды, перекрывая шум разбивающихся о корпус лодки волн.

Потребовалось приложить до последней унции все наши физические и моральные силы, но с течением времени нам все же удалось столкнуть эту торпеду с кормы нашей лодки.

Этой ночью мы заползли в наши койки, думая, что в первый раз за трое суток свободные от вахты смогут поспать. Несколько часов мы засыпали там, куда удалось добраться, в позах мертвецов. Затем кто-то стал кричать нам прямо в уши, чтобы мы вставали. Я помню, что последовал за идущим передо мной матросом, в большей степени сонный, чем проснувшийся. Оказалось, Нептун приветствовал нас громадной волной, которая перехлестнула через вершину нашей боевой рубки. Полностью проснувшись, мы привязались к релингам[34] и снова принялись устранять причиненные нам повреждения. Краешком глаз мы замечали, что Чех появляется на мостике каждые минут двадцать, нервно обводя взглядом горизонт. Большая часть экипажа предположила, что он опасается воздушных атак, заботясь о нашем благополучном возвращении. Но мы, те, кто обычно нес боевое дежурство в центральном посту, подозревали горькую правду: он пытался увидеть цель, по-прежнему отчаянно желая потопить еще одно вражеское судно перед возвращением в Лорьян.

Мы трудились на верхней палубе, пока для нас не наступило время приступать к нашим обычным обязанностям в центральном посту управления. Спустившись по трапу к нашим боевым постам, мы стали свидетелями еще одного примера садистского чувства юмора нашего старшего помощника командира. На этот раз в главной роли выступал Тило Боде, гонявший молодого матроса по главному проходу лодки.

– Я научу тебя двигаться быстрее! – кричал он, когда перепуганный парень пытался протащить за собой тяжеленный мешок.

Несколько ранее заместитель командира приказал старшему торпедисту положить в этот мешок около трех сотен фунтов (около 136 кг) тяжелых металлических частей, а затем приказал молодому парню перенести все это в центральный контрольный пункт. Когда парень даже не смог поднять этот мешок, Боде принялся кричать ему в ухо и гонять по центральному проходу лодки.

Чех и пара его подхалимов думали, что это будет чрезвычайно забавно, но никто из нас, матросов, даже не улыбнулся. Не поймите меня неправильно, мы все всегда считали, что существует время и место для подначки над новыми членами коллектива. Более того, невинные смешные розыгрыши всегда были частью традиционного ритуала принятия нового человека в качестве члена элитной группы. Такое всегда существовало в любых армиях мира на протяжении всей военной истории. Однако никакого смысла не было в том, что пытался проделать этот офицер. Помимо всего прочего, этот мешок мог заблокировать проход в случае какого-либо происшествия. Мы все ощутили, что наша подводная лодка становится похожей на плавучий сумасшедший дом.

Работы и издевательства в лодке продолжались все то время, пока наш единственный исправный двигатель медленно влек нас в Лорьян. Не знаю, сколько скрытых психических резервов потребовалось нам, чтобы день за днем переносить эти издевательства, не поднимая бунта, но мы сделали это. Еще долго после того, как все срочные ремонтные работы были закончены, Чех продолжал доводить нас до состояния коллапса, совершенно не думая о нашем здоровье. Было очень похоже на то, что он старался изжить свои собственные разочарования, заставляя нас страдать.

Чеха, похоже, точно так же не заботило и состояние раненых. Я не могу вспомнить случая, чтобы он проявил хоть какой-то интерес к их состоянию. Раненый вахтенный матрос получил несколько ужасно выглядевших ран в голову, которые обильно кровоточили несколько часов после воздушной атаки. Затем он впал в глубокую кому, но, выйдя из нее несколькими днями позже, почувствовал себя гораздо лучше. Мы посчитали, что он перенес сильное сотрясение мозга и несколько серьезных ран черепа, но ничего опасного для жизни. Тем не менее он должен был оставаться в койке еще надолго.

Двое других раненых пребывали в гораздо более серьезном положении. У обоих металлические осколки пробили черепные кости, мы также подозревали, что у них сломаны ребра. Положение лейтенанта Штольценберга нас особенно тревожило. Он кашлял кровью, а когда мы погружались под воду, дышал с большим трудом. Наш доморощенный медик предполагал, что у него пробиты легкие, но, не имея в своем распоряжении нужного медицинского оборудования, не мог поставить точный диагноз или справиться с внутренними кровотечениями. Во время коротких промежутков времени, когда он приходил в сознание, лейтенант галлюцинировал и часто впадал в жестокие судороги.

Мы все задумывались над иронией судьбы – почему именно Штольценберг, единственный из всех офицеров, получил такие ранения. Ведь это именно он предупредил Чеха, что после отхода из Лорьяна надо сбросить прощальные цветы, и сказал про удвоение вахты в день воздушной атаки Силлкока. По лодке начали распространяться суеверные сплетни, что Чех проклят, а праведные невинные, как Штольценберг, обречены заплатить за грехи командира.

Я также испытывал огромную жалость к третьему раненому, унтер-офицеру. Он, будучи ранен, упал с рубки через ее открытый люк и распластался без сознания у моих ног в центральном отсеке. Он находился в очень плохом состоянии: оглох и имел резаные раны по всему телу.

Он был уже довольно стар для экипажа подводной лодки, где-то под тридцать или за тридцать лет. Этот унтер-офицер располагал вполне комфортабельным рабочим местом в штабе флотилии, но его ненасытное желание стать обладателем золотого знака подводника[35] привело его служить добровольцем на борт фронтовой подводной лодки. Как назло, Чех уже сделал осуществление его мечты невозможным. За пару недель до атаки Силлкока Чех пробирался через фронтальный люк с верхней палубы в боевую рубку. В люке он столкнулся с унтер-офицером, которого сбил с ног. Парень инстинктивно ухватился за то единственное, что было ему доступно: рубашку командира. Чех в ярости оттолкнул его с такой силой, что бедный парень упал на штурманский стол, разбив при этом незащищенную электрическую лампу.

Шипя от негодования как змея, Чех развернулся и за все «прегрешения» дал унтер-офицеру наказание за неловкость в виде… пяти дней строгого ареста. Такое пятно в личном деле безусловно означало конец всякой надежды на дальнейшее продвижение человека на флоте, не говоря уже о невозможности для него получить знак подводника, о котором тот так мечтал. А теперь он страдал из-за этих страшных увечий, также полученных, возможно, благодаря Чеху.

Тот факт, что Чех столь беззаботен в отношении состояния этих раненых, заставлял нас качать головами в непонимании. Даже самый старый «морской волк» в нашем экипаже еще никогда не встречал подобного командира! По мере того как проходили дни, истощение, отчаяние и ненависть стали сливаться в единое раскаленное добела пламя неразличимых эмоций, которые горели в наших сердцах. Мы были германскими моряками, и между нами никогда не вставал вопрос о неповиновении, не говоря уже о бунте. Но, мой бог, как же мы ненавидели этого Петера Чеха!

Утром 22-го числа мы встретились с подводной лодкой U-68 и подводной «дойной коровой», лодкой снабжения U-462. В непосредственной близости находилась также подводная лодка U-332, но она держалась на некотором расстоянии от нас, обеспечивая противовоздушную оборону и поджидая своей очереди на получение горючего для своих дизелей.

Мы получили несколько запасных частей от U-68, но основная помощь пришла от толстобрюхой U-462. От нее мы получили всю номенклатуру необходимых нам запасных частей, инструменты, продукты и горючее. Пока мы размещали оборудование и перекачивали топливо, к нам на борт поднялся доктор и осмотрел наших раненых. Штольценберг, который находился в самом плохом состоянии, был переправлен на U-462 для экстренной операции. Заменивший его лейтенант Кнокке влился в наш экипаж в качестве второго вахтенного офицера.

Мне было поручено помогать раскладывать свежую провизию по рундукам для продуктов. Мы воспользовались этой возможностью, чтобы припрятать несколько батонов твердокопченого салями и копченых сарделек под носом у офицеров. Наш кок Тони, который следил за размещением продуктов, прекрасно видел, что происходит, но поощрил нас, исподтишка подмигнув нам. Тони и сам припрятал кое-что из вкусностей в наших тайных убежищах. Когда мы посмотрели, чем ему удалось поживиться, то были просто поражены – это оказался паштет из гусиной печенки с цельными трюфелями, другие дорогие деликатесы, явно предназначенные для офицерской кают-компании. Старый добрый Тони! Уж он-то хорошо понимал, кто своей тяжкой работой заслужил все эти деликатесы.

С этого времени, когда кому-нибудь из нас или машинного отсека хотелось полакомиться чем-нибудь вкусненьким, мы передавали друг другу секретные знаки руками или взглядом, когда подход к тайнику свободен и оттуда можно вытащить кусочек. Офицеры ни разу ничего не заподозрили. Способ этот оправдывал старинную народную поговорку: «Слова – серебро, молчание – золото».

Думаю, мы должны были стыдиться подобного воровства, но ничего подобного не испытывали. Прежде всего, мы получили продовольствие с U-462, и у нас было вполне достаточно еды. Мы ни у кого ничего не вырывали изо рта, просто вознаграждали себя за хорошо сделанную работу.

Если бы Чех обладал хотя бы половиной того здравого смысла и гуманности, которыми располагал капитан-лейтенант Лёве, нам никогда не пришло бы в голову ничего подобного. Наслаждение офицерским меню не было просто дополнением к нашей диете; это превращалось в маленький акт возмездия. Наслаждаться чистым морским воздухом, неся вахту на рубке мостика и балуя себя запретными вкусностями, было почти чувственным наслаждением. Это был, хотя бы на несколько минут, побег из вселенной, которой правил сумасшедший бог.

Получив все предметы снабжения с U-462, мы передали в штаб Дёница радиограмму, что направляемся домой. Все тайно вздохнули, представляя себе, что менее чем через три недели будем в Лорьяне, живыми и здоровыми.

Но судьба, однако, не была согласна с такой постановкой вопроса. Буквально на следующий день Чех заметил верхушки мачт парохода впереди по правому борту. Он немедленно приказал догнать его. К сожалению, наш единственный работающий дизель не мог развить такой скорости, так что пароход, словно издеваясь над командиром, медленно исчез за горизонтом.

Незадолго до полуночи, однако, мы заметили пароход, шедший курсом, который позволил нам выйти на позицию для торпедной атаки. Чех приказал погрузиться на перископную глубину для проведения атаки, но наша имевшая течь балластная цистерна не позволяла нам удерживать постоянную глубину. Естественно, Чех отвернул от перископа свое свекольного цвета от негодования лицо и во всем обвинил старшего механика. Почти все, кто находился в центральном посту управления, только покачали головами, молча осуждая поведение командира.

Мы продолжали догонять это судно в погруженном состоянии, пока заряд наших аккумуляторов почти совершенно не истощился. Наконец Чех приказал нам занять места по боевому расписанию. Отдыха для нас не существовало, и мы продолжили 18-часовой день. Поскольку официально я имел квалификацию механика-дизелиста, большую часть своего времени я проводил, возясь с левым «Джамбо».

Следующим вечером мы натолкнулись на другой пароход водоизмещением около 6000 тонн. Мы выпустили по нему две торпеды со значительного расстояния, обе из которых прошли мимо. Скорость цели была замерена трижды, так что мы знали, что на этот раз это не была ошибка Чеха. Скорее всего, промах торпеды определялся неполадкой механизма, поскольку деликатный гирокомпас был разлажен после взрыва глубинной бомбы Силлкока. Механики считали, что новые пуски торпед будут бесцельными, а то и опасными.

Их мнение ничуть не повлияло на решение Чеха повысить счет побед. Он приказал запустить дизель на полные обороты, с целью догнать пароход для новой атаки. Старый двигатель шипел и трясся так, что всем становилось ясно, что он готов разлететься на части. Теперь уже машинной команде стало ясно, что у Чеха не в порядке психика. Они молили его снизить число оборотов двигателя. В конце концов, если наш единственный оставшийся двигатель выйдет из строя, то мы останемся посреди Атлантики без единого шанса выжить. Не было никакого ажиотажа при пуске этой торпеды, поскольку никто из экипажа не ожидал, что она попадет в цель. Как и ожидалось, торпеда прошла мимо. Я совершенно не уверен, что мы как-нибудь среагировали, даже если бы торпеда попала в цель, – поскольку большинство из нас работало без сна более 72 часов, так что многие засыпали стоя.

Спустя 45 минут Чех отдал команду выпустить еще одну торпеду. Дистанция до быстро исчезающего парохода была около 4000 метров – даже теоретический предел для нашего оружия. Когда нашим командиром был Лёве, он редко торпедировал суда с расстояния более 1000 метров и никогда с дистанции более 1500 метров. С каждой выпущенной торпедой все большее число членов экипажа убеждалось, что Чех буквально повредился в уме.

Что касается меня, то я забылся в полусне и лишился понятия о нашем затруднительном положении. Стараясь согреться, я вспоминал капитана в «Моби Дике» и то, как его навязчивое желание добыть белого кита в результате погубило его самого и его корабль. Мои мысли были в миллионах миль от дизеля, когда, совершенно неожиданно, мы услышали громкий металлический лязг о корпус нашей лодки. Торпеда, которую мы недавно выпустили, сделала оборот и ударилась о борт нашей лодки. Спустя несколько минут мы услышали слабый гул от ее взрыва на большой глубине.

Очевидно, управляющий механизм торпеды получил такое повреждение, что она описывала циркуляции, вместо того чтобы двигаться по прямой. После удара о наш корпус она, вероятно, продолжала описывать циркуляции, пока ее аккумуляторы полностью не разрядились. Когда ее мотор прекратил работать, она затонула, взорвавшись на дне океана под нами.

Чех приказал нам погрузиться глубже, на случай того, если другие торпеды вращаются вокруг нас. Когда наша лодка медленно погружалась, один поврежденный выпускной клапан самопроизвольно открылся, дав воде доступ в одну из балластных цистерн. Неожиданное увеличение веса перевело нашу лодку в почти отвесное неконтролируемое погружение. Мы погрузились на опасную глубину, пока сумели переложить горизонтальные рули, подняв нос лодки, затем вывели ее на поверхность с помощью электромоторов. Двойное касание смерти, в конце концов, произвело впечатление на Чеха. Мы оставили бесплодную погоню за вражескими пароходами и снова легли на курс домой. Чех пошел дуться на судьбу в свою каюту, ветер тут же покинул его паруса.

Мы всплыли на поверхность на следующей неделе, чтобы осмотреть то место, где неисправная торпеда ударилась в наш корпус. Мы не смогли найти никакого следа удара, но когда мы вернулись в порт и встали в сухой док, то нашли вмятину на борту нашей лодки. По характеру повреждения было видно, что торпеда ударилась под очень острым углом, вследствие чего ее взрыватель не сработал, а сила инерции отбросила торпеду от лодки. Если бы торпеда была оснащена магнитным взрывателем или ударилась под несколько большим углом, мы все были бы уже кормом для рыб.

Во время войны несколько субмарин были поражены собственными дефектными торпедами. U-505 стала единственной, пережившей подобный инцидент. Подобные случаи заставили меня удивляться, как люди в здравом уме называют U-505 несчастливой лодкой, как это сделали несколько авторов и комментаторов после войны.

Мы продолжали ковылять на одном дизеле обратно в Лорьян. В этот период войны союзники еще на смогли перекрыть «воздушный промежуток» над Атлантикой своими авианосцами, так что мы вполне спокойно продвигались по поверхности воды даже на одном двигателе. Если наше настроение повышалось в преддверии вступления на сухую землю в Лорьяне, Чех проводил свое время в одиночестве, уединившись в своей каюте, погрязнув там в унынии и жалости к себе.

Во второй половине дня 30 ноября мы встретились с другой «дойной коровой», U-461, под командованием Зиблера. Эта лодка передала нам антенну для замены на нашем Мetox для подготовки к нашему переходу через бискайскую «дорогу самоубийц». Зиблер также отправил с нами больного солдата, которого следовало доставить на базу. Бедняга подхватил какое-то венерическое заболевание в Лорьяне и теперь пребывал в глубокой тоске из-за своей неосмотрительности. Ко всем прочим неприятностям, доктор, который передавал нам заболевшего парня с U-462, сказал, что тот должен быть помещен в карантин, поскольку является носителем инфекции. Бедный парень провел последующие одиннадцать дней в изоляции, будучи помещен в крошечную носовую душевую, которая в обычных условиях использовалась для хранения продуктов.

3 декабря мы прошли сквозь холодный атмосферный фронт, который вызвал драматическое падение температуры в лодке. Мы все еще не могли отвыкнуть от карибской жары, поэтому были вынуждены обматывать наши торсы полотенцами, чтобы предохранить почки от переохлаждения. Конденсат лился на нас сверху, как холодный дождь. Особенно неприятно приходилось тем, кто спал на верхних полках.

Несколько дней спустя кто-то заметил, что одна из больших вмятин в тонком корпусе, вызванная бомбардировкой Силлкока, начала прогибаться внутрь. Каждый раз, когда мы погружались, корпус прогибался заметно сильнее даже на глаз. Мы все молились, чтобы нам не пришлось погружаться больше чем на 40–50 метров, прежде чем мы вернемся на базу. Но были у нас и хорошие вести. Матрос, получивший рану в голову, сделал первые шаги без посторонней помощи по лодке. Правда, ходил он как старик, но каждый из нас был рад видеть его самостоятельность. Раненый унтер-офицер, однако, подняться не мог и не владел ни одним из своих пяти чувств.

7 декабря, в первый раз за последние недели, мы получили несколько предупреждений от Metox о касании нас лучами радаров. Это было совершенно четкое предупреждение о том, что мы входим в Бискайский залив. С этого момента мы тщательно следили за появлением любого вражеского корабля или самолета. Мы были особенно осторожны, когда пересекали маршрут британских самолетов, которые вели челночное патрулирование между Гибралтаром на юге и мысом Лендс-Энд (крайняя западная точка полуострова Корнуолл) на севере – печально известный «путь самоубийц».

На следующий день мы радировали в Лорьян просьбу организовать наш эскорт в порт. Они ожидали нашего прибытия через 36 часов, но нам пришлось задержаться из-за многочисленных экстренных погружений и тяжелых зимних штормов. Среди экипажа только и было разговоров, что мы будем делать в веселых кварталах Лорьяна. Исключением был, конечно, бедный парень с венерической болезнью. Он был молчалив и угнетен предстоящим ему неизбежным арестом и пугающими медицинскими процедурами.

У нас возникли некоторые проблемы с навигацией на последнем этапе подхода к Лорьяну, поскольку наш радиомаяк вышел из строя. Старший штурман Райниг попытался было определить наше положение с помощью секстанта, но мощные серые облака закрывали все звезды. Чех ненадолго, как у него теперь вошло в привычку, появился в центральном посту управления и зло выругал штурмана за все наши проблемы. Но теперь вся ругань Чеха ни на кого не произвела ни малейшего впечатления. Мы находились слишком близко к Лорьяну, чтобы что-то могло испортить наше настроение. Наше настроение было столь высоким, что кое-кто из нас даже смягчил свое отношение к нашему командиру. Возможно, мы надеялись, что его злой нрав и припадки безумия исчезнут после нескольких недель отдыха.

Погода ухудшалась по мере нашего приближения к побережью Бретани. Гигантские волны обрушивали ледяные потоки морской воды на боевую рубку и вниз, через открытый люк, в отсек центрального поста. Мы, горемыки, несшие вахту в центральном отсеке, были вынуждены сидеть там часами, время от времени обдаваемые холодным рассолом. Мы были промокшими, а наши глаза от соленой воды становились красными. Когда мы высыхали после вахты, соль, пропитавшая нашу одежду, заставляла нас чесаться повсюду. Мы проклинали убогую зимнюю погоду. Наш дискомфорт усиливался еще и оттого, что мы знали, как близки к дому. Мы считали буквально каждый час до первого роскошного горячего душа в наших бараках.

Свои свободные от вахты часы мы проводили за упаковкой наших личных вещей, чтобы сразу, не тратя на это времени, бежать в бараки. С учетом погоды одежда, выбранная для нашего прибытия, состояла из серой кожаной куртки и таких же брюк. Нам приходилось счищать и протирать плесень, которая успела вырасти на них за время плавания.

Я едва мог спать в последнюю ночь перед прибытием домой. В основном мне не давало спать предвкушение родного дома, каким стали для нас бараки, но также и беспокойство. Побывав так близко от смерти за время похода, мне совершенно не хотелось теперь лишних испытаний всего в нескольких милях от комфорта и безопасности. Лежа в своей койке, я прислушивался к малейшему звуку, который производил механик или тот или иной механизм. В конце концов усталость победила, и я погрузился в сон без всяких сновидений.

Глава 8

Террор сверху

Мы встретились с нашим эскортом точно, как и было запланировано, в 08:00 12 декабря. Нас удивили количество и силы эскорта; все его корабли, встречавшие нас, были особенно обильно снабжены зенитными средствами.

Через два с половиной часа мы пришвартовались у пирса. Нас встречали с военным оркестром, здесь же были военные моряки, армейские солдаты, медицинские сестры и мастеровые доков. Мы четко слышали их крики удивления, когда они увидели массивное повреждение нашей лодки после атаки Силлкока. Когда слух о нашем повреждении распространился по всем докам, толпа встречающих выросла еще больше за счет прибежавших взглянуть на него любопытных. Впереди этой толпы были люди из штаба флотилии, размахивавшие своими фуражками и приветствовавшие U-505 троекратным «Ура!».

Когда наша подводная лодка была надежно ошвартована у пирса, мы выстроились в шеренгу на узком пирсе. Я снова вспомнил это удивительное чувство, когда твердая земля ходит и качается у тебя под ногами первые часы, когда ты ступил на нее после долгого морского путешествия.

Чех выступил перед нашей шеренгой и отсалютовал командиру флотилии, капитану третьего ранга Виктору Шютце:

– Докладываю: подводная лодка U-505 вернулась из боевого похода.

Шютце широко улыбнулся:

– Рад приветствовать вас дома! Да здравствует экипаж U-505!

В ответ мы все крикнули в унисон:

– Да здравствует герр капитан третьего ранга!

Чех повернулся лицом к нам, явным образом раздраженный, что командир флотилии приветствует нас, экипаж лодки. Глаза его горели яростью, он распустил нас, шипя слова сквозь зубы, как рассерженная змея.

Но нам было наплевать на чувства Чеха. После команды «Свободны» мы завопили и стали забираться обратно на U-505 за нашими морскими мешками с личными принадлежностями. Среди нас было несколько неудачников, которым выпало стоять вахту, оставаясь на борту несколько дольше остальных, обеспечивая безопасность важных клапанов и других устройств, но вскоре их должен был сменить резерв дивизии, так что мы не слишком беспокоились о них. Честно говоря, сейчас мы могли думать только об одном: долгий горячий душ. В нашем стремлении большинство неслось в казармы. Я же слонялся в толпе, ища взглядом Жанетту, но не видя ее.

На пути к казармам я понял, почему наш морской эскорт, проводивший нас в гавань Лорьяна, был так обильно оснащен зенитным оружием: повсюду я видел большие воронки от бомб и горящие дома. Несмотря на все эти повреждения, мы не испытывали недостаток оборудования или задержку его поступления во время пребывания в порту.

Ближе к вечеру наш экипаж собрался в большом обеденном зале для традиционного послепоходного банкета вместе со штабом дивизии. Как обычно, блестящие от крахмала скатерти были уставлены дюжинами бутылок с пивом, коньяком и ликерами. Единственным разочарованием было то, что нехватка продовольствия заставила военно-морской флот сократить роскошный праздник, которого все ожидали.

Мы выпивали около часа, затем нам раздали полученную в наше отсутствие почту. Большое число наших сослуживцев получили новости об их братьях и других родственниках, погибших на фронте или пропавших без вести. В письмах было также много трагических рассказов о бомбежках, которым подвергались наши города.

Горькие новости из дома заставили многих из наших товарищей отказаться от всякой сдержанности с алкоголем.

Через некоторое время кто-то запел старые морские песни. Это не были сентиментальные или мелодичные песни, но песни, приправленные острой солью. Всем стало понятно, что мы – экипаж, отчаянно нуждающийся в том, чтобы выпустить пар. Наша сдержанность, ослабленная алкоголем, разочарования и напряженность последних недель буйным потоком вырвались наружу.

Командование флотилии почувствовало настроение экипажа и довольно быстро скромно удалилось. Некоторые из наших офицеров вскоре последовали за ними. Для всех нас, остальных, однако, это была длинная ночь пьянства. Ко времени наступления полуночи несколько ребят уже были в отключке, храпя как паровозы. Они лежали головами на столе, уткнувшись лицами в стоявшие перед ними тарелки. Другие еще держались и пытались петь, но издавали только неразборчивые звуки.

Именно в этот момент мы решили, находясь в состоянии пьянящей справедливости, что наступило время выполнить давно задуманный план мести двум унтер-офицерам, которые заставляли нас заниматься строевой подготовкой на борту U-505. В ходе вечерних торжеств мы заметили несколько больших бочек с водой и несколько больших джутовых мешков, заполненных песком, хранившихся на втором этаже рядом с ванной комнатой. Вода и песок были напасены как материал для тушения пожара, если здание загорится во время бомбардировки. Мы освободили от песка пару мешков, а затем спрятали в углу душевой. Теперь оставалось только ждать, когда два унтер-офицера последуют зову природы.

Нам пришлось подождать несколько минут, когда мы услышали, как один из этих унтер-офицеров поднимается на лестнице на второй этаж. Мы разработали особую систему секретных свистков, которыми наши оставшиеся внизу друзья должны были проинформировать нас о приближении унтер-офицеров, но система эта оказалась ненужной, поскольку эти двое унтер-офицеров были самыми громогласными говорунами во всем экипаже.

Первый унтер-офицер завернул за угол, и мы набросились на него. Несколько человек держали его руки и ноги, другие натянули мешок на его тело и связали ноги на уровне колен веревкой. Он брыкался, как дикое животное, но веревка надежно удерживала его в мешке. Чья-то рука надежно закрывала его рот, да и из-за шума в банкетном зале никто не слышал его полусердитых-полуиспуганных криков о помощи.

Спустя несколько минут второй унтер-офицер стал подниматься по лестнице и попал в такой же переплет. Мы подняли наших пленников и опустили их, ногами вперед, в бочки с водой. Боже мой, как же они проклинали нас, когда очутились в этой мерзкой холодной воде! Мы оставили их там и побежали, радуясь, как школьники, и хохоча во все горло, обратно в наши казармы.

Унтер-офицеры простояли в воде примерно полчаса, пока дежурный по казарме офицер не обнаружил и не освободил их. Когда мы услышали, что дежурный по казарме и два унтер-офицера подходят к нашей комнате, мы все были уже в койках и делали вид, что крепко спим. Дежурный офицер, со своей стороны, похоже, втайне наслаждался сложившейся ситуацией.

Пару мгновений спустя дверь нашей комнаты в казарме распахнулась и луч фонарика пробежался по нашим койкам, не пропуская ни одной. Все, что можно было увидеть в его свете, – это полная комната сущих ангелов, безмятежно наслаждающихся сном. Дежурный по казарме офицер слегка усмехнулся, оценив наше представление, а затем сердито повернулся к двум протестующим унтер-офицерам:

– Послушайте, вы двое. Сейчас же ступайте в свои комнаты, и совершенно бесшумно, чтобы не разбудить спящий экипаж! Вам ясно?

Унтер-офицеры вытянулись по стойке «смирно» и щелкнули каблуками.

– Так точно, герр обер-лейтенант! – произнесли они в унисон.

Когда все трое были на середине пути, они могли услышать наш смех и крики восторга, касающиеся понимания дежурного офицера.

Очень рано утром мы услышали свисток, который издавал человек, ходивший вдоль казарм. Это был молодой помощник гарнизонного боцмана, который ходил от комнаты к комнате, пытаясь разбудить наши экипажи. Когда он открыл нашу дверь, на него обрушился поток ботинок, подушек, касок и проклятий. Не выдержав этого, он молнией отправился за подкреплением.

Разумеется, мы прекрасно себе представляли, кого он может привести с собой, поэтому, несмотря на трещащие головы и привередливые желудки, мы спрыгнули из коек и постарались привести себя в порядок холодным душем. К тому времени, когда помощник боцмана вернулся со своим шефом, мы были уже одеты и готовы к утренней поверке.

После завтрака мы все собрались, чтобы получить дальнейшие указания. Чех поставил нас в известность, что, как обычно, половина экипажа отправляется домой на побывку. Остальная половина будет продолжать строевые занятия, «чтобы у вас спина не обросла мхом», как он выразился. Сегодня, однако, мы все отправлялись на U-505, чтобы помочь кораблестроительным рабочим разобраться с полученными повреждениями. О предыдущей выходке накануне ночью с двумя унтер-офицерами ничего не было упомянуто. Интересно, что наша маленькая шутка сработала, поскольку с этого времени эти двое унтер-офицеров стали гораздо дружественнее относиться к нам, обычным членам экипажа.

Перед тем как отправиться на U-505, мы увидели унтер-офицера, который был ранен во время атаки Силлкока, – его доставляли в госпиталь. Бедный парень по-прежнему был глух и ничего не соображал. Больше нам не довелось его увидеть. Чех даже не сказал ему ни слова благодарности и не попрощался с ним, несмотря на его состояние. Мы же пожелали парню снова попасть под командование его прежнего командира, хотя знали, что это всего лишь мечты.

После того как нам позволили разойтись, парочка ребят из центрального поста управления и я с ними взяли баркас и направились к бункерам субмарины. Наша лодка по-прежнему стояла в «мокром» доке, окруженная несколькими барками, на которые из нее выгружали припасы и снаряжение. На борту был старший инженер флотилии, он только качал головой, не в состоянии поверить, что наша старая U-505 смогла выдержать подобное повреждение. Другие работники кораблестроительного завода лазили по палубам, отмечая подробные детали повреждений. Их окончательный доклад подтверждал, что получившая чрезвычайно тяжелое повреждение U-505 смогла добраться до базы своими силами. Этот рекорд продержался до конца войны. Когда доклад, описывающий повреждения лодки, попал к Дёницу, Большой Лев написал личное благодарственное письмо всему экипажу лодки.

Позднее мы узнали о том, что специальная запись была сделана в судовом журнале о действиях Чеха во время похода. Неужели в штабе подводного флота не знали о его готовности покинуть лодку? Или о его оскорбительном, унижающем членов экипажа поведении как командира? Или о его безответственной угрозе, которой он подвергал еле держащуюся на поверхности воды лодку – все из-за его маниакального желания потопить еще один вражеский пароход перед возвращением на базу? Мы посчитали, что в штабе либо просто не знали всех обстоятельств, либо сделали эту запись, чтобы повысить моральный дух Чеха. Во всяком случае, мы только качали головой, когда читали эту запись.

Тем временем, возвращаясь к U-505, мы просто стояли на верхней палубе нашей лодки, ошарашенные шумом деятельности, происходящей вокруг нас. Откуда-то появился граммофон, игравший военные песни и марши. Шумная толпа, подогреваемая военной музыкой, создавала какое-то впечатление карнавальной атмосферы, выглядящей довольно сюрреалистически для нас.

Мы еще толком не отошли от празднества накануне ночью, к тому же нам не хотелось сразу же приступать к своим обязанностям, поэтому мы решили дождаться того момента, когда осмотр повреждений будет закончен. Мой друг и я взяли инструменты и спрятались под пайолами трюма. На дно трюма мы постелили по нескольку мешков, которые захватили с собой, и устроили уютное гнездышко среди трубопроводов и клапанов. Каждые несколько минут или около того один из нас стучал гаечным ключом по трубе и громко ругался, создавая впечатление, что мы работаем изо всех сил. Запах в нашем маленьком темном укрытии стоял отнюдь не благоухающий, но подремать там было именно то, в чем мы нуждались.

Через пару часов кто-то сверху крикнул нам, чтобы мы все собрались на верхней палубе для какой-то другой работы. Но когда мы выбрались наружу, «аромат» трюма, исходящий от наших комбинезонов, был настолько впечатляющ, что командующий этим унтер-офицер только отвернул в отвращении лицо. Он приказал нам привести себя в порядок, поэтому мы с удовольствием направились в казарму, пока кто-нибудь не нашел нам другое занятие. Когда остальные ребята из экипажа закончили порученные им работы, они с удивлением увидели нас, несших вахту на центральном посту управления, уже чисто вымытых и переодетых в свежую форму для проведения давно ожидаемой церемонии награждения, запланированной на поздний вечер.

Когда все привели себя в порядок и переоделись в синюю форму, мы собрались на большом квадратном плацу перед казармами для предстоящей церемонии. Чех начал церемонию, выкликнув имена нескольких человек. Эти вызванные люди выстроились перед нами и были награждены Железными крестами 2-го класса. Этот аристократический бастард, каким он являлся, отказался присвоить рядовым морякам более высокую награду, чем Железный крест 2-го класса. Сам же он получил Железный крест 1-го класса и не мог переносить вид рядового моряка с такой же, как и у него, наградой.

Во время нашего первого военного похода в Карибском море капитан-лейтенант Лёве рекомендовал нескольких человек, в том числе и меня, представить к награждению Железным крестом 2-го класса. Став нашим командиром, Чех проигнорировал рекомендацию Лёве, так что мы никогда не получили эти награды. По его понятиям, Железные кресты должны были быть зарезервированы прежде всего для его любимчиков среди команды. Нас это не волновало; уважение наших коллег среди экипажа значило для нас гораздо больше, чем еще одна цветная ленточка на груди.

Во всяком случае, после раздачи Железных крестов было вызвано еще большее число членов экипажа, включая меня самого, для получения столь желанных знаков подводника. Этот красивый золотой знак символизировал высокую степень профессионализма его обладателя на службе в подводном флоте. К знаку прилагалось высоко ценимое удостоверение, подписанное собственноручно Дёницем. Мы, команды подводных лодок, куда больше гордились значком подводника, чем Железным крестом. Позднее, в ходе войны, командование раздавало Железный крест кому угодно, но золотой знак подводника до самого конца войны оставался знаком принадлежности к элитному роду войск и бесспорной храбрости[36].

Однако вы не знаете того, что самый торжественный момент вручения этих знаков был испорчен старшим помощником Чеха. Не прошло и двух минут после вручения знаков подводника, как помощник электромеханика был вызван из строя заместителем Чеха и разруган за внешний вид.

– Ты выглядишь как бродяга! – орал Боде. – Ты недостоин служить на подводной лодке. Я должен сорвать этот знак с твоей груди!

К счастью, этот матрос-ветеран – знавший об электросистеме подводной лодки больше всех в экипаже – просто стоял по стойке «смирно», не говоря ни слова и не шевеля даже ресницами. Боде устал от всех попыток заставить его отреагировать и позволил ему вернуться в наш строй. Мы не могли понять, зачем старпом нарушил торжественность всей процедуры этим совершенно бессмысленным всплеском. Наши чувства гордости были сметены прочь и сменились ненавистью к старпому. Конечно, мы чувствовали равный уровень презрения и к Чеху, который просто стоял здесь и смотрел, как его верный пес осуществляет это издевательство. Всем также пришло на ум, что здесь должен был бы присутствовать и бедный раненый унтер-офицер, который также заслуженно получил бы свой знак подводника. Боже мой, как же мы тосковали по нашему старому командиру Лёве, который был столь щедр на похвалы и награды тем, кто действительно их заслужил!

Ради справедливости к старпому следует сказать, что со временем из него получился вполне зрелый офицер. По мнению некоторых наших товарищей, толчком к такому изменению послужила наша реакция на происшествие во время награждения. Другая часть экипажа считала, что он в конце концов осознал, что метод руководства Чеха с позиции силы не столь эффективен, как управление на своем примере. Как бы там ни было, в последующие месяцы Тило Боде постепенно превратился из педанта-солдафона в офицера, которому можно было доверять. Безусловно, его отношение к дисциплине совершило поворот на 180 градусов! К тому времени, когда он был переведен с нашей лодки, он признал нас в качестве жесткой и способной команды, какой мы и были. Прощаясь с нами, он даже написал по этому поводу особое письмо. «Если бы мне снова довелось командовать подводной лодкой, – были там такие строки, – я хотел бы надеяться, чтобы у меня был такой же экипаж, который продемонстрировал такую же стойкость и отвагу, какую проявили вы».

В общем, мы были признательны Боде за то, что он принял наш образ мышления – что войны выигрывают пот и кровь, а не шик и блеск. К сожалению, в противоположность старпому, Чех не сумел обуздать демонов своего характера до того времени, как это стало уже поздно.

Вскоре после войны один любитель истории принял сторону Чеха во всем, что тогда произошло. Он выразил мнение, что бомбовая атака Силлкока сломала наш боевой дух, так что мы утратили способность сражаться или подчиняться приказам. Он предположил, что Чех и его старпом всего лишь пытались восстановить дисциплину, а лучшим выходом из этого было бы разделить нашу команду на две части и распределить ее по другим лодкам. Этому так называемому историку было бы лучше использовать свой здравый смысл, вместо того чтобы набить клавишами столь безосновательный бред! Разумеется, мы были разочарованы тем, что нам не удалось вернуться в Лорьян с большим числом победных вымпелов, развевающихся на нашем перископе. Конечно, мы нарушили правила, когда нам пришла охота повеселиться в порту. Но ничто из этого не имело значения, когда мы отправлялись в бой. Чтобы предположить, что мы потеряли волю к сражению или вели себя не как первоклассный экипаж, надо обладать воображением абсолютно абсурдным. Подобные сказки базируются на невежестве и жалости к тому, что случилось с Чехом, но отнюдь не на фактах, которым я лично был свидетель.

После церемонии награждения мы все получили разрешение побывать в городе до 20:00 этого вечера. Разумеется, никто из нас не намеревался возвращаться к назначенному времени, поскольку мы все к этому времени успели найти тайные проходы, которые позволяли нам проникнуть на базу необнаруженными в любое устраивающее нас время. Прежде чем уйти, однако, мы должны были придать нашим койкам вид, что в них кто-то спит. Используя стальную каску, несколько свернутых предметов одежды и пару ботинок, это было достаточно просто. Замаскировав таким образом наши койки, мы набили карманы деньгами и вырвались за ворота части, намереваясь осыпать наших знакомых девушек сэкономленными за время плавания деньгами и накопленной страстью.

Но, выйдя за ворота базы, мы были поражены, увидев полное уничтожение центра Лорьяна английскими бомбардировщиками, налетавшими на город. Целые кварталы города представляли собой груды развалин. Едва веря своим глазам, мы шли по пустынным улицам города, окруженные абсолютной тишиной, нарушавшейся только скрипом камней и хрустом стекла под нашими ногами.

Не дойдя еще нескольких кварталов до нашего любимого района города, мы были воодушевлены и подбодрены знакомыми синкопами саксофонной музыки, слышимой издалека. Абсолютно точно, он был на месте: наш любимый квартал развлечений, каким-то чудом уцелевший от разрушения! Он был полон сотнями красивых девушек в переливающихся различными тонами цветах. Воздух благоухал сладким ароматом духов и экзотических коктейлей, делавших улицу похожей на магический уголок сада. Девушки, конечно, были ароматными украшениями этого чудесного сада, ждущими, когда их сорвут моряки.

Военная полиция, как обычно, тоже была настороже. Они прохаживались попарно, лениво обозревая нас, когда мы проходили мимо. Они понимали, точно так же, как и мы, что мы непременно схватимся с ними еще до того, как опустится ночь. Экипаж боевого корабля чертовски нуждался в первый вечер увольнения в том, чтобы выпустить пар, и не было лучшего способа сделать это, чем схватиться с «цепными псами».

Хотя прежде всего мы нуждались в хорошей выпивке и нежном женском обществе. Мы не стали ждать наших девушек, чтобы продемонстрировать им наши новые награды, поэтому разбились на небольшие группы, договорившись встретиться около полуночи. Девушки были очень рады увидеть нас, возможно, потому, что мы были полны денег и желания потратить их.

В моем любимом доме мадам у стойки сама приветствовала меня по имени. С широкой улыбкой на лице она помогла мне снять мою тяжелую серую шинель и пригласила в зал. Свою меховую шапку я швырнул через весь гардероб и попал на тот же крюк, где повесили шинель… безусловно, это был хороший знак! В мгновение ока я уже сидел, держа в руках бокал с выпивкой и хорошенькую девчонку у себя на коленях.

Однако, когда я спросил о Жанетте, мадам сказала мне, что она оставила их без предупреждения и выехала из города. Эти новости меня ошеломили. Я ссадил девицу с моих коленей и принялся пить. Чем больше я пил, тем больше злился на Жанетту за отъезд без прощания. Как я мог так ошибиться в отношении ее чувств? Как я мог оказаться таким глупым?

Через некоторое время, с помощью моих друзей, я нашел утешение в объятиях другой молодой женщины, которая сказала, что всегда любила меня. Я не поверил ей ни на минуту, но это была попытка с ее стороны развеять мою боль и разочарование. Наши лица были покрыты губной помадой, румянами… и сияли широкими улыбками. Несмотря на свою клоунскую внешность, я чувствовал в глубине своей души глубокую, непроходящую боль из-за поступка Жанетты.

Когда наша группа пустилась было в наше следующее излюбленное место, завыли сирены воздушной тревоги. Закаленные в боях (не говоря уже о том, что очень пьяные) воины вроде нас испытывали полное презрение к вражеским бомбардировщикам. В конце концов, если даже бомба Силлкока не смогла справиться с нами, то что могут сделать летящие на большой высоте несколько дюжин бомбардировщиков?

Даже когда зенитные батареи базы открыли огонь, мы не стали искать укрытия. На самом деле мы даже не ускорили шагов, когда бомбы стали рваться вблизи от наших казарм. В нашем алкогольном состоянии это действо заинтересовало нас, хотя и представлялось довольно далеким и каким-то нереальным… как ролики фронтовой кинохроники, которые мы смотрели в кино.

Но когда мы вошли на центральную площадь городка, мы были выведены из нашего безразличного состояния резким треском 37-мм зенитных орудий, открывших огонь с крыши соседнего шестиэтажного дома. Если орудие такого незначительного калибра открывает огонь, это значит, что бомбардировщики находятся очень близко. К тому же мы поняли, что ковровая бомбардировка движется прямо в нашем направлении.

Окна домов начали хлопать и разбиваться по мере того, как сотрясающая землю волна бомбовых взрывов приближалась к нам. Все мысли о беззаботности оказались забыты, когда мы со всех ног неслись к самому большому бомбоубежищу в центральном парке города. Оно представляло собой большой подземный бункер, способный принять три или четыре сотни жителей. Мы бегом преодолели двадцать ступеней, которые вели в бомбоубежище, и обнаружили, что большие стальные двери в него закрылись прямо перед нами. Мы добрались слишком поздно! Теперь нам не оставалось ничего другого, как только забиться, скорчившись, в углы лестничной клетки и ожидать решения нашей судьбы.

Вздрагивания грунта становились все более сильными. Сотрясение от каждого оглушительного взрыва ощущалось как удар в грудь. Я изо всех сил свернулся в позе эмбриона, чтобы стать как можно менее заметным. Напряжение стало невыносимым, когда волна взрывов приблизилась ко входу в убежище.

Затем раздались четыре или пять взрывов буквально поверх наших голов. Мы едва не теряли сознание от ярости взрывов. Каким-то чудесным образом мы не были поражены осколками бомбы, хотя в течение нескольких минут ничего не видели, поскольку взрывная волна подняла пыль и дым.

Мы намеревались обрести хоть какое-нибудь укрытие над нашими головами, но ни стук в двери, ни мольбы не убедили оккупантов убежища хотя бы приоткрыть дверь для нас. Животный страх взял свое, и мы решили покинуть это место. Кто-то предложил спрятаться в здании с зениткой наверху, в надежде на то, что наличие зениток заставит бомбардировщики миновать это место. Мы прикинули, что у нас есть минута или чуть больше до появления следующей волны бомбардировщиков, так что по счету «три» мы выбежали по лестнице укрытия на разрушенную улицу наверху.

Разрушения были повсюду. Прохожие, захваченные бомбардировкой на улице, ничего не видя и не слыша, бродили среди развалин. Кровь хлестала у них из носов и ушей, рты были разинуты в беззвучном крике.

Мы быстро проделали наш путь среди ужасных картин к высокому зданию с зенитной установкой на крыше. Взрывная волна от близко упавшей бомбы вдавила входную дверь внутрь, так что мы вошли в здание без всяких проблем. Мы были знакомы с обращением с 37-мм зенитками, а поэтому решили вместо того, чтобы дрожать, как перепуганные дети, на первом этаже, подняться по лестнице на крышу и помочь зенитчикам.

Мы были примерно на полпути вверх, когда услышали и безошибочно определили звук моторов тяжелого бомбардировщика, перемежающийся очередями 37-мм зениток с крыши. Не успев сказать ни слова, мы почувствовали, как все здание вздрогнуло, как рухнула одна из наружных стен, послав оползень дыма, пыли и обломков по внутренней лестнице.

Зенитчикам явно нужна была помощь, поэтому мы прорвались сквозь нагромождение досок и обшивки лестничной клетки на крышу здания. Выбравшись туда, мы увидели, что бомба попала прямо на позицию зенитчиков. Мы услышали негромкий стон и обнаружили одного зенитчика еще живым, с головы до ног залитого кровью. Других зенитчиков нигде не было видно; очевидно, они были разорваны на части силой взрыва или сброшены на землю взрывной волной.

Стараясь быть как можно аккуратнее, мы с моим другом Вилли понесли раненого по лестнице. Когда мы добрались до первого этажа, Вилли внезапно выпустил из рук ноги раненого. Когда я повернулся, чтобы посмотреть, что случилось, то увидел, что Вилли застыл от ужаса, глядя круглыми, как чашки, глазами на самую большую бомбу, которую мне приходилось видеть в жизни. Это был гигантский монстр, его загнутые хвостовые стабилизаторы торчали из груды щебня. Память этого видения до сих пор холодит мою кровь.

Мы знали, что англичане часто сбрасывают бомбы, которые только похожи на обычные, но на самом деле на них установлен механизм задержки взрыва, специально рассчитанный так, чтобы сработать, когда пожарные будут тушить пожары, а спасательные команды – разгребать завалы, чтобы найти выживших. Вилли и я совершенно не хотели знать, к какому именно типу относится эта бомба. Мы как можно быстрее отнесли раненого зенитчика от здания и уложили его в относительной безопасности на главной площади. Мы знали, что в большом бомбоубежище есть медицинский работник, поэтому мы направились туда.

По дороге миновали старую католическую церковь. Двадцать минут назад это была прекрасная достопримечательность, одна из моих любимых в Лорьяне. Теперь же это были дымящиеся развалины непонятно какого здания. Меня разозлило то, что в этом мире уже ничего святого не осталось.

Мы доставили раненого зенитчика фельдшеру в бомбоубежище и направились обратно в казармы. Улицы Лорьяна напоминали изображения одного из средневековых видов ада. Глубокие воронки испещрили улицы и шоссе, повсюду виднелись горящие дома. В воздухе висела симфония сигналов машин скорой помощи и испуганных криков женщин и детей.

После того как прозвучал сигнал сирены «Отбой», улицы внезапно наполнились тысячами впавших в панику жителей города. Военные полицейские, сердито крича во все горло на толпу и жестикулируя своими жезлами, оказались бессильны восстановить порядок и предотвратить грабеж. Вскоре на улицах появились запряженные лошадьми повозки, доверху набитые членами семей и их имуществом. Несколько недель тому назад Королевский воздушный флот разбросал над городом сотни листовок, предупреждая гражданских лиц о необходимости эвакуации. Теперь похоже было на то, что гражданские лица вняли этим предостережениям.

Мы вернулись в наш казарменный комплекс несколько позже, чем обычно, с ног до головы покрытые пылью и сажей. Унылые охранники в воротах тщательнее обычного изучали наши документы. Мы удивились, обнаружив район гавани совершенно нетронутым. По всей видимости, целью воздушной атаки база подводных лодок вообще не была. Скорее, походило на то, что британцы намеренно сделали своей целью гражданское население Лорьяна, возможно намереваясь оставить наши верфи без рабочей силы.

Вернувшись в нашу казарму, мы с облегчением обнаружили, что все члены нашего экипажа выжили во время бомбового налета без сколько-нибудь значительных повреждений. Следующие несколько часов мы провели, попивая коньяк и рассказывая друг другу, что мы делали во время воздушного налета. Из всех этих рассказов мы вывели одно пьяное заключение: мы встретили старых друзей, близко пообщались с mademoiselles, немного поволновались, но никто из нас серьезно не пострадал. В общем, провели в порту очень хороший первый день!

События дня в конце концов утомили меня, и я очень крепко спал в эту ночь. Следующим утром половина экипажа отправлялась по домам на краткосрочную побывку. Нам, остающимся, снова предстояла пехотная подготовка. Удачей стало то, что бомбардировщики нас больше не тревожили. Когда мы вернулись в казармы днем, то увидели, что рядом с ними полным ходом ведется строительство двух больших бомбоубежищ.

Естественно, мы снова провели вечер в центре Лорьяна. Удивительно, но район развлечений снова произвел на нас такое же впечатление, словно на него никогда не было авиационного налета. Музыка, девушки, драки с военной полицией – ничего не изменилось! Все точно так же было и для нас; тот ужас, который мы пережили накануне, теперь казался нам далекой древней историей.

Строгости были суровее обычных, так что нынешним вечером мы все отправились в казармы в положенное время отбоя. Вскоре после полуночи меня вырвал из глубины сна оглушительный вой сирены воздушной тревоги. Почти сразу же наши зенитные батареи базы поставили плотную завесу заградительного огня для невидимого противника. Я не двинулся ни на дюйм из теплой постели, лишь прикрыл ухо от пронзительного воя сирены.

Секунду спустя дневальный по казарме пробежал, крича во все горло:

– Всем укрыться в бункере номер один! Побыстрее, экипаж U-505 на выход! На выход!

И все-таки мы бы не сдвинулись с места. Пять минут тишины, казалось, подтверждали нашу убежденность в том, что никакая опасность нам не грозила. Затем неожиданно три или четыре бомбы чрезвычайно крупного калибра взорвались рядом с нашей казармой. Все здание закачалось, как живое, от силы этих взрывов. Теперь дневальному не надо было поднимать нас! Похватав в охапку наши пожитки, мы побежали вниз по лестницам.

Когда мы выбегали на лестничную клетку, упавшая бомба разнесла весь угол нашего здания. Сквозь разлом проникал свет, а воздух был полон удушающей пыли и звуков тяжелых падающих обломков. Лестницы, по которой мы собирались покинуть здание, больше не существовало. Тем не менее бомбы продолжали падать, а мы отчаянно пытались как можно быстрее выбраться из здания. Наконец мы выбросили из одного подъезда наши морские мешки с вещами, сформировав из них нечто вроде подушки.

Снаружи было светло как днем от зданий, горящих вокруг нас. Мы все понеслись, как стая гончих, к открытой двери в бункер номер один. Дежурный, державший дверь в бункер открытой, кричал на нас во всю мощь своих легких:

– Шевелите своими задницами! И побыстрее, потому что дверь сейчас закроется!

Выйдя из бункера на следующее утро, мы обнаружили, что все казармы превратились в кучу дымящихся развалин. Автобусы доставили нас и другие экипажи подводных лодок в наши новые казармы Lager Lemp, бывший реабилитационный центр для выздоравливающих, расположенный в 8 километрах от Лорьяна. Все утро мы готовились к переезду к нашему новому месту расквартирования. После обеда нам было приказано вернуться для продолжения восстановительных работ на U-505.

Пока мы переживали все эти перипетии, наша подводная лодка была передвинута. Теперь она была ошвартована в ремонтном доке Keroman, на другой стороне города. Поскольку регулярное сообщение поддерживалось только до затона, мы с моим другом Вилли решили добираться до лодки пешком. Наш путь простирался через Лорьян, или, скорее, то, что от него осталось. Когда до затона оставалось около полукилометра, без всякого предупреждения сирен о воздушной тревоге зенитные орудия открыли огонь. Вполне понятно, что вскоре опять появились бомбардировщики, сбрасывая свои смертоносные яйца, которые полетели в нашу сторону.

Рядом с нами, примерно в 25 метрах от нас, располагалось старое французское кладбище, обнесенное высокой каменной стеной. Во время вчерашнего бомбового налета одна из бомб разрушила эту каменную стену недалеко от нас, что немедленно родило во мне и Вилли одну и ту же идею. Не говоря ни слова, мы проникли сквозь эту брешь на территорию кладбища. Быстро осмотревшись по сторонам, мы спрыгнули в большую свежую воронку от вчерашней бомбы.

Бомбы стали падать вокруг нас, так что Вилли и я инстинктивно прижались к боковым поверхностям каменного гроба, частично открывшегося из земли во время вчерашней бомбардировки. Через несколько мгновений мы обнаружили, что мраморная крышка гроба сдвинулась, обнажив его содержимое. Заглянув внутрь, мы обнаружили, что смотрим в пустые глазницы черепа покойника, лежавшего в этом гробу. Он, очевидно, был морским офицером, судя по остаткам истлевшего мундира, надетого на нем. Наше предположение подтвердила и бронзовая табличка на крышке гроба, которая аттестовала покойника как французского Capitain de Fregatte (капитана второго ранга).

Мы корчились рядом с обитателем этого спасительного для нас убежища так долго, что это время показалось нам вечностью. Все моряки в той или иной мере подвержены вере в сверхъестественное. Для нас ситуация была несомненным напоминанием о смерти. Как только взрывы бомб стали удаляться от нас, Вилли и я посмотрели друг на друга и одновременно кивнули:

– Бежим отсюда!

После этого мы, не останавливаясь, бежали до бункера, в котором была ошвартована наша подводная лодка. Под семиметровой крышей прочнейшего бетона мы наконец почувствовали себя в безопасности. Остальные члены нашего экипажа тоже были рады видеть нас, поскольку посчитали нас убитыми под бомбами, которые падали как раз у нас по пути.

Все эти события продолжались около часа. Нам было приятно ощущать себя рядом с бункерами подводных лодок, где мы чувствовали себя в безопасности от авиационных бомб. Когда наши товарищи стали возвращаться после побывок домой, мы прежде всего требовали от них рассказов о той ужасной трагедии, которую переживали их семьи в результате продолжавшихся авиационных бомбардировок союзников. Наша реакция? Еще большая решимость отправлять вражеские суда на дно моря, где их груз уже никому не причинит ущерба.

Мы провели ночь на борту U-505, но на следующий месяц нашим домом стал Lager Lemp. Там же были размещены и экипажи 2-й и 10-й флотилий подводных сил. Мы не были особо довольны подобной ситуацией, но армейским пехотинцам, расквартированным поблизости, она нравилась еще меньше. Во-первых, поблизости располагался только один небольшой городок, Пон-Скорф в 8 километрах к северу от Лорьяна. Вскоре все излюбленные армией пабы и бистро были оккупированы моряками. Вдобавок к прочим обидам пехотинцев, местные девушки стали предпочитать моряков-подводников обычным солдатам. Тем не менее я начал проводить большую часть свободного времени в Доме отдыха подводников, хотя там, в отличие от Лорьяна, можно было найти гораздо меньше развлечений.

Поначалу было много драк между армейскими пехотинцами и подводниками, но со временем мы крепко, по-настоящему, сдружились с ними. Мы узнали, что солдаты ведут довольно скудную жизнь, лишенную всех тех привилегий, которые могли обеспечить подводникам их командиры. Они, в свою очередь, уважали нас за те высокие потери, которые приходилось нести в боях подводникам. Со временем мы начали приглашать армейцев поесть и выпить в наш Дом подводника. Наш центр отдыха представлялся чем-то вроде седьмого неба на земле для этих бедных солдат. Большинство из них не могло позволить себе наслаждаться такими роскошествами даже в мирное время. Мы провели там много приятных вечеринок, наслаждаясь изысканными угощениями, попивая тонкое вино и ликеры, просматривая фильмы, слушая концерты и танцуя с местными девчонками.

Что касается экзотических наслаждений Лорьяна, то если Магомет не идет к горе, то гора вынуждена идти к Магомету! Вскоре все пространство вокруг Lager Lemp было заполнено французскими торговцами из Лорьяна, предлагающими цветные шарфики, шелковые чулки, шампанское, коньяк «Хеннесси» и небольшие буклеты местных девчонок в игривых позах. Вскоре территория у ворот Lager Lemp кишела привлекательными французскими женщинами, готовыми помочь германским солдатам скоротать их время и расстаться с деньгами.

«Чем больше времена меняются, тем больше остаются теми же самыми», как любят говорить французы.

Глава 9

Наконец-то отпуск

Нашу первую ночь в Lager Lemp нельзя было назвать приятной. Все наши шерстяные одеяла сгорели во время воздушной атаки на наши казармы, так что мы всю ночь ворочались от холода. Утром мы вернулись на нашу лодку для аварийных учений, которые заключались в основном в спуске по трапам, используя только поручни. Мы ничего не имели против этих учений, так как понимали, что экономия даже пары секунд при занятии своего боевого поста может означать на субмарине разницу между жизнью и смертью.

Когда мы вернулись в лагерь на обед, мы обнаружили, что все лагерное пространство затянуто камуфляжной сетью. Дошло до того, что под ней было полностью скрыто даже близлежащее озерцо с целью лишить противника использовать его как навигационный ориентир. Эти мероприятия не вселили в нас должной уверенности, так как мы прекрасно знали, что пройдет совсем немного времени, и силы французского Сопротивления передадут командованию бомбардировочной авиации союзников данные о нашем новом расположении. Гораздо хуже было то, что у нас не было никакого подземного бомбоубежища. Нашим единственным укрытием от бомб были несколько открытых узких «щелей». Мы начали прикидывать, что же опаснее: участвовать в морском бою или же «отдыхать» здесь на базе.

Эти открытые «щели», однако, снабдили нас еще одним преимуществом, помимо защиты от бомб. Стоя в этих «щелях», мы заметили рощицу небольших деревьев и кустарника, росших за пределами колючей проволоки, которой был обнесен периметр. Закрытые от взглядов начальства этой зеленью, мы тайно прорыли узкий туннель под проволокой, который давал нам возможность покидать лагерь незамеченными и так же тайно возвращаться в него. С этих пор мы могли уходить в городок и возвращаться из него без всякого разрешения командования.

Некоторые из наших товарищей по экипажу по каким-то странным причинам не любили покидать казармы. Когда мы пускались в одну из наших ночных экспедиций, они укладывали наши спальные принадлежности так, как будто мы спали в своих койках. Что же они получали в качестве вознаграждения от «походников»? Те обязаны были сделать подробнейший отчет о побудивших их причинах и тех приключениях, которые им встретились по пути. Я никогда не мог понять, почему оставшиеся в казармах не присоединялись к нам, чтобы самим пережить то, про что только слышали.

Совместное расквартирование в Lager Lemp вместе с нашими товарищами из 10-й флотилии подводных сил также имело свои преимущества. Они рассказали нам о живущем неподалеку французском фермере, который гнал вполне крепкий и довольно приятный на вкус кальвадос, местную версию яблочной водки. Довольно скоро мы обнаружили фермера неподалеку от его фермы с большой корзиной, переполненной его фирменным напитком. Нам повезло, что старик был готов принимать в уплату оккупационные марки[37] на условиях, что мы не позволим его жене обнаружить его маленький побочный бизнес.

Спустя сорок лет после окончания войны, проезжая через этот район с моей женой Эрикой, мы навестили этого старого фермера. Он и его жена любезно пригласили нас в дом, угостили кофе и пустились в воспоминания о былом. Через некоторое время моя жена спросила меня (на немецком, чтобы хозяева не могли понять), не страдает ли старый фермер нервным заболеванием, которое заставляет его подмигивать мне. Я сразу сообразил, что означает это подмигивание: он хотел сказать мне что-то такое, чего его жена не должна была слышать. Я попросил Эрику начать разговор с хозяйкой на французском, поскольку он хочет что-то сказать мне по секрету. Фермер попросил меня показать ему мой «Мерседес-Бенц», и я тут же согласился.

Как только мы вышли на улицу, он попросил меня подождать. Исчезнув за углом дома, он возвратился через минуту, что-то прижимая себе к животу. Мы быстро сели в мой автомобиль, где он достал из-под свитера две большие бутылки кальвадоса. Через сорок лет старик не только сохранял свою деятельность в тайне от своей жены, но и предпочел получить его стоимость в германских марках! Мы расстались наилучшим образом, старик-фермер на ломаном франко-немецком языке превозносил свое восхищение германскими подводниками, которые некогда были его соседями.

В конце 1942 года на нашей U-505 начались большие ремонтные работы. Когда рабочие верфи удалили все поврежденные секции корпуса и боевую рубку, наша бедная U-505 стала похожей на разрезной макет-тренажер, используемый для тренировок. Тем не менее мы, экипаж лодки, были довольны. Ремонт и модернизация могли бы сделать нашу лодку лучше, чем прежде, не говоря уже о том, что они обещали более долгие отпуска домой и более легкую службу вплоть до нового боевого похода.

Эти дни и ночи в порту прошли очень быстро для нас. Ничем не занятый много дней, я полюбил бродить по порту. Любимым моим занятием стал поиск небольших обломков алюминия, которые мои друзья и я собирали как материал для кустарного производства сувениров будущих походов. Мы обычно называли такой поиск различных обломков «организацией». Благодаря моему опыту в «организации» обломков металла, у нашего экипажа всегда было много маленьких символов U-505 в виде топориков, которыми мы украшали наши фуражки или дарили в качестве сувениров членам семьи и друзьям[38].

Я также начал заходить в старинный близлежащий бретонский городок, называющийся Энбон. Это было чудесное маленькое место, не уступавшее своим шармом Лорьяну, но не размещавшее такое количество моряков. Мне запомнился замок с очень высокими шпилями, который буквально очаровал меня. Следовало, однако, соблюдать осторожность, поскольку люди из французского Сопротивления иногда устраивали засады на наших ребят, ходивших по дороге между Lager Lemp и Энбоном. Чтобы избежать подобного нападения, мы были порой вынуждены ходить через поля, а не по дорогам. Несколько раз группы наших моряков, идущие по полям, были неожиданно атакованы сзади. Эти участники Сопротивления получили жесткий урок и поняли, что навлечь на себя гнев германских подводников обойдется им очень дорого.

В один замечательный день перед Рождеством нашу подводную лодку посетили двое из самых знаменитых героев этой войны: генерал-фельдмаршал Эрвин Роммель и генерал люфтваффе Адольф Галланд. Известный всему вермахту как Лис Пустыни, Роммель был искренне любим как командующий Африканским корпусом. Галланд был знаменит как выдающийся пилот-истребитель своими победами в Битве за Англию и считался лидером национальной воздушной обороны. Они, сопровождаемые большой делегацией офицеров других родов войск: парашютистов, танкистов и даже войск СС, совершали инспекционный тур укреплений нашего Атлантического вала. Почти все из них носили на шее Рыцарские кресты. Я не мог слышать точно, о чем говорил Роммель, но несколько раз видел, как он качал головой, не в силах поверить, что с такими повреждениями U-505 добралась до базы своим ходом. Он пожелал нам удачи в следующий раз, а затем повел делегацию дальше.

Когда инспекция была окончена, на U-505 началась настоящая работа. Большие компрессоры провернули, что громом отдалось во всех цистернах лодки. Из корпуса были извлечены заклепки, и большие куски прочного корпуса вынуты кранами. Наша лодка стала похожа на громадного кита, которому делают серьезную операцию. Никому из нас еще не приходилось видеть столь масштабный ремонт подводной лодки, и действия ремонтников собрали большую толпу народу. Всегда готовый обзавестись очередным сувениром, я прихватил небольшой обломок корпуса U-505, который был почти оторван глубинной бомбой Силлкока. Я храню его и по сию пору.

Через несколько дней после посещения лодки Роммелем со мной произошел интересный случай, когда я нес вахту часового у трапа. Поздней ночью, когда я стоял на своем посту на верхней палубе, я услышал шаги, доносившиеся до меня с пирса. То был одиночный офицер-моряк, одетый в форму капитан-лейтенанта. Пройдя по сходням, он попытался самовольно проникнуть на борт лодки. Зная, что он не относится к экипажу лодки и не является офицером ночного патруля гавани, я, следуя стандартной уставной процедуре, крикнул:

– Стой! Пароль!

Он проигнорировал мои слова и с мягким взглядом, полным досады, попытался пройти мимо меня. Мне не оставалось ничего другого, как только спустить предохранитель моего МП-40 и направить ствол прямо ему в грудь.

– Стойте на месте, иначе стреляю! Руки вверх!

Он, очевидно, поверил, что я выполню свою угрозу, потому что замер на месте, подняв вверх руки. Не смея пошевелить ни мускулом, он с угрозой в голосе произнес:

– Вы сошли с ума? Неужели не видите, что я офицер? Не обращая внимания на его гнев, я вызвал разводящего унтер-офицера. Когда тот прибыл, он потребовал документы задержанного. Когда последний отказался предъявить их, то был немедленно арестован. Двадцать минут спустя появился начальник караула, чтобы лично разобраться в ситуации. Во время быстрого обыска так называемого капитан-лейтенанта у него был найден небольшой фотоаппарат. Шпиона тут же увели, ему светило весьма неприятное продолжение его судьбы.

На следующий день, перед всем строем нашего экипажа, старпом вынес мне благодарность за бдительность. К сожалению, это оказалась не последняя моя встреча со шпионами и саботажниками в Лорьяне.

Бомбовые налеты союзников на Лорьян постоянно усиливались как по частоте, так и по интенсивности за весь описываемый период. К январю 1943 года большинство гражданских жителей города упаковали свои пожитки и покинули город. Что, разумеется, и было главной целью этих «налетов террора». Поскольку противники знали, что они не в состоянии разрушить наши бункеры для подводных лодок, они пытались достичь следующей цели, которую были в состоянии осуществить: выжить все гражданское население города, в основном рабочих-специалистов, или убить тех, кто решил остаться.

Что касается нашей базы, то все, что было невозможно спрятать под крышей бетонных бункеров для подводных лодок, было рассредоточено в окружающей сельской местности. Lager Lemp был наиболее густо камуфлирован. Это подтвердило даже наше люфтваффе (ВВС): несколько полетов самолетов с проведением аэрофотосъемки над территорией лагеря не обнаружили никаких недочетов.

Британские бомбардировщики навещали нас почти каждую ночь. Наши отрытые траншеи стали зрительскими местами, откуда мы наблюдали ночные драмы, разыгрывающиеся над нашими головами. Это были впечатляющие представления, когда лучи наших прожекторов, бороздящие небо, подобно гигантским пальцам, нащупывали в темноте цели. Несколько раз мы наблюдали, как они ловили один из больших бомбардировщиков в перекрестье своих лучей. Лучи нескольких прожекторов превращали самолеты в бессильные цели, не способные вырваться из паутины света. Затем наступало время одной из тяжелых зениток, выпускавших снаряды, которые превращали самолет в огненный факел, стремившийся к земле. Порой мы видели даже желто-оранжевый шар взрыва, когда подбитый самолет сталкивался с землей.

Во время редких дневных налетов нашим друзьям из люфтваффе порой удавалось отправить немногие истребители на перехват бомбардировщиков. В этих случаях нам предстояло быть зрителями настоящих «собачьих боев». Однако, несмотря на все усилия наших истребителей, вражеским бомбардировщикам всегда удавалось прорваться к цели, чтобы обрушить свой смертоносный груз на наши головы. Разумеется, наши подводные лодки были надежно укрыты от воздушных атак в железобетонных бункерах для субмарин, поэтому неприятель изменил свою тактику и стал пытаться уничтожать экипажи субмарин. Пытаясь хотя бы частично замаскировать нас, некоторые из наших подразделений воздушной маскировки стали создавать гигантские облака дымовых завес с целью прикрытия автобусов, перевозивших нас от казарм к бункерам подводных лодок.

Воздушные атаки становились также активнее, когда наши подводные лодки покидали гавань или возвращались в нее. Сопровождавшие нас корабли, которые в начале кампании представляли собой один-другой морской тральщик, теперь состояли из значительного числа больших и сильнее вооруженных кораблей. Как изменилась обстановка по сравнению всего с шестью месяцами тому назад! В конце концов, однако, наша воля сражаться никогда не уменьшалась перед лицом этих решительных нападений. В самом деле, эти мощные воздушные атаки на нас представлялись доказательством угрозы наших подводных сил для выживания союзнических сил. Мои боевые друзья из нашего экипажа и я сам были более чем когда-либо исполнены определенности заставить врага платить за те горе и разрушения, которые он почти ежедневно обрушивал на нас.

Когда первая половина нашего экипажа вернулась из отпуска домой, наступила моя очередь повидать родной дом. Я чувствовал себя гордым, как павлин, щеголяя элегантно выглядевшей морской формой в толпе армейцев и гражданской публики. Темно-синий цвет формы постоянно выделял меня из океана облаченных в фельдграу[39] армейцев, а эмблема подводников с блестящей золотой субмариной на левой стороне груди привлекала восхищенные взгляды многих молодых девиц.

Поездка домой на поезде не принесла мне особого интереса, хотя и я заметил несколько разрушенных бомбами домов в городах, вдоль которых проходил поезд. Первые две недели я провел с моими родителями в Боттендорфе. Вряд ли стоит упоминать, что они были очень рады видеть меня. Я был особенно рад видеть гордость на лице моего отца, когда его затуманенный взгляд падал на мою форму. Отец мой был из молчаливых людей, но взгляд его, как барометр, точно отражал его настроение.

Навестить меня приходило несколько соседей. Чтобы побаловать меня, они приносили несколько разнообразных видов домашней колбасы, копченого мяса и даже кое-что из выпечки, которую мне предстояло отведать прямо сейчас или захватить в казарму и там разделить с моими товарищами. Все эти вкусности были драгоценным товаром даже в нашей крестьянской местности. Лишь тот, кто пожил на скудном военном рационе, может оценить, чем были эти продукты для меня и моих товарищей.

Что и говорить, чудесно было проводить время дома с родителями, но через несколько дней я испытал невыносимый зуд поделиться своими переживаниями с кем-нибудь еще. Не оставаясь дома каждый вечер, я начал заглядывать в таверны неподалеку от Франкенберга. Мою мать, строгую религиозную женщину, беспокоили те долгие часы, которые я проводил, попивая со старыми и новыми товарищами. Но мой отец замолвил за меня словечко. Будучи сам ветераном сражений, он понимал, что значит быть молодым солдатом в отпуске.

Однажды вечером я гулял с молодой девушкой, с которой я познакомился несколько лет тому назад. Она была дочерью фермера, который жил недалеко от дома моих родителей. Она была привлекательной молодой девушкой, с очень светлыми волосами и фигурой, которая очаровательно расцвела за те два года, которые я ее не видел.

Мы обнаружили, что у нас есть много общего. В итоге я потратил третью и последнюю неделю своего отпуска на осмотр достопримечательностей Вены вместе с ней. Мы чудесно провели время в этом прекрасном старинном городе.

Вернувшись во Франкенберг, мы много говорили о нашем будущем. Она очень нравилась мне, но, зная удручающе малые шансы на выживание у нас, экипажей подводных лодок, я не чувствовал себя вправе обещать ей что-то постоянное. В конце концов, мы расстались друзьями.

Казалось, слишком быстро наступило время вернуться в Лорьян. Два последних дня своей свободы я провел со своими родителями, стараясь запомнить каждую деталь того теплого кокона, каким был дом моего детства. Мысль о том, что это может быть нашим последним временем, когда мы видим друг друга, тяжелым грузом висела на наших сердцах. Как обычно, моя мама не могла сдержать своих чувств, тогда как отец хранил позу спокойного стоицизма. Попрощавшись со всеми, я отправился на железнодорожную станцию.

До последней минуты я глупо ждал, когда мой поезд отправится от вокзала Франкенберга, когда обнаружил, что поезд на Франкфурт-на-Майне неожиданно отменен. Это означало, что я опаздываю на соответствующий поезд в Париж. В кригсмарине довольно строго относились к людям, опаздывающим в свои части в военное время. В самом деле, опоздание хотя бы на одну минуту из отпуска составляло три дня пребывания в карцере. Я был в полном отчаянии.

К счастью для меня, мой отец все еще оставался железнодорожным служащим. Подергав за какие-то лишь одному ему известные струны, он устроил для меня поездку на каком-то старом грузовом составе до города Марбург-ан-дер-Лан. Там другой поезд должен был подождать три минуты, пока я доберусь до него. Мне пришлось бежать и на ходу запрыгивать в уже тронувшийся поезд, чтобы успеть на пересадку во Франкфурт-на-Майне. Я благополучно добрался до Лорьяна, но как только я вышел из здания железнодорожного вокзала, направляясь в свою казарму, как значительный участок железнодорожного пути был уничтожен мощной бомбардировкой. Я вышел из здания вокзала буквально в последнюю минуту. Железнодорожное путешествие обратно в свою казарму оказалось одним из самых волнующих воспоминаний моего отпуска!

7 февраля весь наш экипаж был отправлен поездом на Бад-Висзе[40], в лыжную курортную зону южнее Мюнхена. Прибыв туда, мы были направлены провести десять дней в гостинице Hotel Wolf, доме для отдыха и занятия спортом экипажей подводных лодок, недавно шикарно отремонтированном. К сожалению, шесть человек и я путешествовали отдельно от всего остального экипажа. Мы должны были тщательно перевозить багаж и четыре больших ящика, полных административными документами.

Из-за опоздания поезда мы не успели попасть на соответствующий поезд в Париже. Единственный другой поезд, следующий в нашем направлении, был специальный состав, зарезервированный для служебного персонала и курьеров. Я был убежден в своей способности «импровизации» путешествий, поэтому мы решили отправиться этим поездом. Мы подождали, пока до отхода оставалось две минуты, а затем двое из нас вломились в этот поезд. Мы открыли несколько окон, а наши товарищи передавали багаж с платформы нам через окна. В нескольких купе места были заняты только парой пассажиров, поэтому мы выгнали их вон и складировали багаж на их места.

Дело не обошлось без криков, поскольку некоторые привычные к застольной работе обезьяны жаловались, что их лишили мест. Один из них ушел и вернулся с нарядом железнодорожной полиции: капитаном и тремя невооруженными солдатами. Старший штурман Райниг, командовавший нашим отделением, попытался объяснить им, что мы везем секретные документы, которые должны быть доставлены на место через 36 часов. Гримасничающий капитан, однако, не пожелал ничего слышать. Он приказал нам высадиться на следующей остановке.

На следующей остановке капитан вернулся в наше купе и попытался настоять на своем требовании покинуть купе. Мы проигнорировали его. Когда один из его солдат попытался вытащить наш багаж, вспыхнула потрясающая драка. Достаточно сказать, что нам удалось привести в чувство тех солдат, и они решили оставить нас в покое.

В Меце мы выгрузили наш багаж и сменили поезд на мюнхенский. К сожалению, нас уже ждала встречающая команда, жаждущая заключить нас в свои объятия, – отделение железнодорожной полиции с поручением арестовать нас, причем на этот раз они были вооружены! Но прежде чем арестовать нас, нас еще следовало поймать! Последовала комическая погоня, вслед за нами толкали тележку, нагруженную нашим багажом. К счастью для нас, на платформе ждали своей отправки еще несколько сотен солдат. Солдаты, матросы и летчики не всегда живут в мире друг с другом, каждый род войск считает себя основой армии. Но когда кого-то преследует полиция, все тут же становятся братьями по оружию. Солдаты расчищали путь нашей повозке, но «случайно» перекрывали путь полиции, позволив нам увернуться от их преследования.

Увы, капитан-лейтенант Чех уже знал по телефону про наше маленькое приключение и ждал нас, когда мы прибыли в Бад-Висзе. Он приветствовал нас самыми отборными проклятиями. На следующее утро нам были объявлены наши взыскания. Штурман и старший торпедный механик получили по шесть дней строгого ареста в карцере. Боцман заработал шесть дней, а все остальные получили по три дня. К счастью, наказание должно было вступить в силу после нашего возвращения в Лорьян, а пока что все мы отлично проводили время, катаясь на лыжах на прекрасном альпийском курорте.

Мы были поражены состоянием U-505 после нашего возвращения в Лорьян. Вся боевая рубка была целиком заменена, и вместо нее красовалась совершенно новая в модернизированном стиле. 105-мм палубное орудие тоже было снято. Из-за усилившегося воздушного прикрытия судов союзников атаки из надводного положения обстрелом из палубного орудия стали считаться непрактичными. Вместо единственного крупного орудия мы были теперь вооружены четырехствольной 20-мм зенитной установкой. Нашлось место и для установки двух двухствольных 20-мм зениток. Для того чтобы приспособить установки для новых зенитных орудий, в задней части новой рубки была смонтирована большая расширенная платформа с прозвищем «Зимний сад». Замена нашего палубного орудия большой зенитной установкой была красноречивым свидетельством повышения эффективности воздушных атак на наши подводные лодки.

На лодке были произведены и внутренние изменения. Более 36 квадратных метров новых пластин прочного корпуса было заменено и приварено по месту. Один из наших электромоторов был заменен на более тихий, но в то же время более мощный. Прошло несколько недель, как рабочие верфи трудились над переменами в нашей лодке.

Королевские ВВС тоже не дремали все это время, нанося бомбовые удары по нескольку раз в неделю. Англичане упорно старались разрушить все связанное с подводными лодками, если уж не могли добраться до самих лодок. Целые предместья Лорьяна, в том числе довольно отдаленные, в которых проживало население, были превращены в груды развалин.

Несмотря на разрушения города, мы, матросы, все же находили возможность наслаждаться. По существу, недостаток денег в наших карманах куда больше мешал нам в наших поисках наслаждения, чем действия авиации союзников. Когда у нас осталось всего по нескольку драгоценных рейхсмарок и оккупационных марок, другие экипажи, понимая наше положение, стали приглашать нас на обеды, сдобренные выпивкой.

Разумеется, много раз случалось так, что приглашавшие нас экипажи не возвращались из следующего боевого похода. Мне приходилось слышать от ветеранов войны других наций, что они не спешили завязывать дружеские отношения со своими боевыми коллегами из-за эмоциональных переживаний, когда те бывали убиты. Но эта идея никогда не находила себе приверженцев в тех экипажах подводных лодок, которые я знал. Сражения против опаснейшего врага и безжалостного океана порождали в нас чувство теснейшего боевого братства. Мы ценили нашу дружбу, дружбу друг с другом, и, когда война оборачивалась против нас и все больше и больше наших товарищей не возвращались после боевых миссий, память об этих друзьях была всем, что нам оставалось.

Разумеется, эти философские рассуждения пришли ко мне спустя более полувека после окончания войны. Но в то время, несмотря на понесенные нами тяжелые потери, мы продолжали верить в наше будущее. Мы были избранной элитой военно-морского флота, ее лучшими 10 процентами, выбранными за нашу физическую и моральную стойкость. Возможность поражения никогда не обсуждалась. Мы считали, что если нам придется умереть, то это будет наша жертва на алтарь победы. Между тем мы жили тогда жизнью одного дня, решив наслаждаться каждым восходом, дарованным нам Богом.

Работы на U-505 продолжались до весны 1943 года. Большую часть времени мы проводили в практической подготовке и физических тренировках. В начале марта я был направлен, однако, вместе с некоторыми другими членами экипажа в школу зенитной артиллерии в Мимизан, в 100 километрах от испанской границы. По какому-то невероятному совпадению, вместе со мной отправлялись те же парни, которым довелось пережить столько трудностей, доставляя багаж в Бад-Висзе. Почему-то, когда мы собирались вместе, обязательно происходила какая-нибудь заваруха.

Нам предстояло пятичасовое ожидание в Бордо, прежде чем мы могли сесть на поезд, идущий в Мимизан. Естественно, мы отправились в Клуб моряков, чтобы скоротать там время до подхода нашего поезда. Было приятно узнать, что экипажи подводных лодок, дислоцированных в Бордо, имеют те же склонности к развлечениям, что и мы, – а может, это вкусы всех моряков с начала времен.

Благодаря все тому же совпадению мы встретили экипаж подводной лодки, некогда размещенный в Лорьяне. На предыдущей неделе они только что вернулись из боевого похода и только начали тратить полученные ими деньги. Нет необходимости говорить, что мы были только счастливы принять их щедрое предложение и разделить с ними новую порцию выпивки. Пять свободных часов пролетели как пять минут, пока мы шутили, смеялись и пели песни с нашими новыми друзьями. Мы исполняли особенно похабную матросскую частушку, когда поняли, что у нас появилась аудитория: военная полиция.

«Цепные псы» совсем не душевно сопроводили нас до вокзала и забросили наши малоподвижные тела в вагон. Уже в поезде мы допили еще пару бутылок вина, которые наши друзья подарили нам как сувенир из Бордо. Кто-то из попутчиков, на наше счастье, разбудил нас, когда мы добрались до нашей станции. Стоять по стойке «смирно» перед казармами зенитной школы потребовало от нас всех немногих оставшихся сил. Один особо мерзкий унтер-офицер долго повествовал нам о нашей жизни в этой школе. По его словам выходило, что мы обязаны только выполнять любой отданный нам приказ, и ничего больше.

В течение одной полной недели нас и в самом деле гоняли как собак. С одной стороны, мы действительно практиковались в стрельбе по воздушным баллонам, которые буксировали за собой самолеты вдоль пляжа, но большинство занятий в так называемой зенитной школе было никому не нужной травлей. Особенно нас возмущало высокомерное отношение тренеров, большинству из которых никогда не приходилось бывать в настоящих боях. Ранним утром последнего дня пребывания в школе мы зажали в угол нескольких самых мерзких оскорбителей и устроили им хорошую «темную». Это было не очень-то джентльменское напоминание им быть более уважительным к подводникам в будущем.

К середине марта, когда мы вернулись в Лорьян, мы были по горло сыты обращением с нами как с простыми армейцами. Мистическая, загадочная сила моря звала нас, манила нас вернуться. Я часто ловил себя на том, что, стоя в гавани, всматриваюсь в даль, думая о сине-зеленых просторах Атлантики.

Большинство из нас также хотели снова схватиться с врагами Отечества. Последние несколько месяцев были неудачными для военных действий Германии. Наши ребята сдались русским в Сталинградском котле. Британцы и американцы, имея сокрушительный технический перевес, так же покончили с нашим Африканским корпусом. На море и в небе над Германией развернулась кровавая война на истощение, исход которой определит дальнейший ход всей войны. Мы были в меньшинстве, на нас наступали со всех сторон, как на наших отцов в Первую мировую войну. Мы были готовы показать нашим семьям и всему миру, что мы согласны на любые жертвы для того, чтобы добиться победоносного конца войны.

Тем не менее мне грустно сообщить, что на борту U-505 был один член экипажа, который не разделял наше желание вернуться в бой: мой друг Вилли. Мы с ним стали очень близкими друзьями, особенно после нашего совместного укрытия на французском кладбище во время бомбардировки. За неделю или около того до нашего выхода в море Вилли уединился со мной и показал мне фальшивый паспорт, который он раздобыл через свою французскую подругу. Он сказал мне, что собирается перебраться в Швейцарию, за несколько дней до того, как мы выйдем в новый боевой поход. Если я захочу, сказал он, он может раздобыть фальшивый паспорт и для меня.

План Вилли поразил меня как молнией. Разумеется, я всегда чувствовал, что он изрядный прохвост. В возрасте 14 лет он убежал из дома, чтобы жить на улицах портового района Гамбурга. Вырастая в этом окружении, он приобрел психологию портовой крысы. И все же я никогда не допускал даже мысли о том, что он может поступить подобным образом! Если «цепные псы» схватят его во время побега, он будет казнен за дезертирство во время войны. Кроме того, я подозревал, что его подруга связана с французским Сопротивлением, а все это представляет план похищения целого экипажа подводной лодки.

После долгого и порой напряженного обсуждения я, в конце концов, обещал не докладывать начальству о его планах, но предупредил Вилли, что, если он сделает хотя бы малую попытку дезертировать с нашей лодки, я должен буду рассказать командованию все, что знаю. Вилли пришел в себя и честно служил на борту U-505 вплоть до дня нашего плена. Наша дружба, однако, перестала быть такой, как раньше. Основой любых дружеских отношений является доверие, а я просто не мог приятельствовать с человеком, который готов был бросить своих товарищей и свою страну в дни кризиса.

К концу мая 1943 года ремонт и модернизация нашей лодки были почти закончены. С лодки ушла толпа сварщиков верфи в своих плотных коричневых сварочных костюмах. Лишь несколько техников завершали последние, самые тонкие операции.

U-505 обрела совершенно новый силуэт. Нам особенно нравилось стоять на площадке «Зимнего сада» с его смертоносно выглядевшими четырехствольными зенитными орудиями. Считая еще две двухствольные 20-мм зенитные установки по обеим сторонам боевой рубки, наша лодка теперь обладала восемью зенитками, которыми она могла угрожать атакующим ее самолетам. По крайней мере, думалось нам, у нас теперь будет шанс против вражеских птичек, готовых осыпать нашу лодку своими смертоносными «яйцами».

Мы также приняли на борт улучшенный тип торпед, которые могли быть запрограммированы на взрыв определенным образом. Было смонтировано также несколько новых радио- и звуковых установок. Часть экипажа была отправлена осваивать обращение и работу с этими установками. Все делалось по-тихому, из-за боязни шпионажа. И в самом деле, многие из нас ничего не знали про эти новые установки, пока мы не вышли в море. Мы, которые несли службу в центральном контрольном посту, отрабатывали наши маневры до автоматизма, до того, что выполнить их за меньшее время было просто невозможно.

Экипаж лодки был пополнен несколькими новыми людьми. Наиболее выделялся из них обер-лейтенант Пауль Майер, который заменил раненого второго вахтенного офицера Штольценберга. Мы полюбили Майера с самого начала. Поначалу он служил унтер-офицером, помощником штурмана на вспомогательном крейсере, где был произведен в офицеры за храбрость в боях. Его унтер-офицерский опыт сделал его отношения с нами куда сердечнее, чем со старшими офицерами. Он даже несколько раз навещал наш матросский кубрик, чтобы отметить то или иное событие. Это злило Чеха и старпома, что еще больше радовало нас. Майер, по своей собственной инициативе, заменил строевую подготовку командными спортивными играми. Это куда более благотворно действовало на нашу физическую форму. Задолго до выхода в море Пауль Майер стал самым популярным офицером на борту.

Эти окончательные приготовления побуждали нас покинуть Лорьян и выйти в открытое море. Рокочущий рев дизелей во время их испытаний вызывал в нас ностальгические воспоминания: свежий соленый ветер моря, маятникообразные движения звезд над головой, веселые прыжки дельфинов и напряжение погони за вражеским судном. Неугомонное море звало нас к себе, и мы были готовы ответить на его зов.

Глава 10

Cаботаж

Хотя сирены в море звали нас, в то же самое время я испытывал и ностальгические чувства по отношению к Лорьяну. Несмотря ни на что, город мне нравился. Виды его разрушений оставляли пустоты в моем сердце. Я стал бродить по его разрушенным улицам, желая запечатлеть в памяти столько, сколько удастся до нашего выхода в море.

Я бродил после обеда по руинам одной некогда прекрасной выходящей к казарме улицы, размышляя о разных вещах, когда заметил привлекательно одетую французскую девушку, шедшую в том же направлении. Было нечто знакомое в этой молодой девушке. Когда она повернула голову ко мне, я сразу же узнал ее: Жанетта.

Когда она увидела меня, бросилась мне на шею, прижала к себе и заплакала. У нее были проблемы, сказала она, поскольку она вела себя по-дружески с нами, германскими солдатами. Она почувствовала, что ее жизни угрожает смертельная опасность от maquis[41], и у нее не было другого выхода, как только покинуть Лорьян, чтобы спасти свою жизнь.

Когда Жанетта увидела, что я по-прежнему ношу образок святого Христофора, который она подарила мне, снова расплакалась. Я делал все возможное, чтобы успокоить ее, но, поскольку мне вскоре предстояло участвовать в патруле, я мало что мог сделать для нее. Я думал, что она оценит, что кто-то захотел пообщаться с ней, поскольку все ее друзья и соседи отвернулись от нее.

Эту ночь мы провели вместе. На следующий день она подарила мне несколько пачек сигарет, чтобы скрасить мою жизнь в море, а потом уехала, чтобы начать новую жизнь где-то на востоке страны. Я больше ничего не слышал о ней, хотя никогда не мог забыть ее. Я носил подаренный ею мне образок со святым Христофором вплоть до того дня в 1944 году, когда один американский солдат сорвал его у меня с шеи как сувенир.

Срок нашего выхода в море приближался, и мы начали грузить на борт U-505 наше личное имущество. Наиболее явным признаком предстоящего нам выхода в море стало перетаскивание наших собственных коек из Lager Lemp на борт U-505.

В одну из ночей один торпедный механик, несший вахту на верхней палубе, спускаясь по скоб-трапу с мостика в центральный отсек, чтобы разбудить своего сменщика, зацепился взведенным затвором своего автомата МП-40 за одну из скоб трапа. Затвор встал на боевой взвод, спусковой крючок зацепился за что-то, и автомат выпустил короткую очередь из трех выстрелов по людям, несшим вахту в центральном отсеке. Один из вахтенных получил легкое ранение мякоти руки 9-мм автоматной пулей.

Услышав автоматную стрельбу, мои друзья и я тут же вылетели из своих коек и побежали в центральный отсек отбивать абордаж любыми ключами и трубами, до которых удалось бы дотянуться. Когда же мы увидели, что произошло, то разразились неудержимым смехом. Пара ребят достала аптечку и, не переставая смеяться, наложила такую повязку, что бедный раненый стал походить на египетскую мумию.

Нам кое-как удалось упросить вахтенного унтер-офицера не докладывать об этом маленьком инциденте, удалось найти и три автоматных патрона, чтобы пополнить отсутствовавшие в магазине автомата. Офицеры так никогда и не узнали об этом инциденте, хотя постоянно задавались вопросом, почему вахтенный навсегда получил прозвище «снайпер».

1 июля U-505 была передвинута в заполненное водой отделение бункера. С ее новой и намного большей боевой рубкой, покрытая слоем свежей темно-серой краски, она была совершенно не похожа на ту же самую лодку, которую мы еле-еле привели в гавань чуть больше шести месяцев назад.

Начались последние подготовки к выходу в море. Как всегда, самой трудной задачей была погрузка торпед. Борт о борт к U-505 подошли плоскодонные суда с длинными черными «угрями». Эти «угри» были приподняты и вручную с помощью блоков и рычагов спущены вниз через носовой и кормовой люки в соответствующие торпедные отсеки. Когда каждый из них был размещен во внутренностях нашей лодки, я часто представлял себе, как эти монстры проламывают борта вражеских судов.

Следующими подошли грузовики с продовольствием. Большие упаковки с провизией поднимались кранами и перемещались ими на верхнюю палубу, а уже оттуда укладывались внутрь лодки в строгом порядке в соответствии со списком. Меня воротило от вида грузившейся картошки после моего отвратительного знакомства с этим гнилым продуктом во время последнего похода. Даже запах картошки вызывал спазмы в моем кишечнике, хотя на этот раз картофель был вполне свежий.

Затем наступила очередь погрузки боеприпасов. Новое вооружение нашей лодки делало эту задачу относительно простой по сравнению с прошлым временем, поскольку магазины с 20-мм боеприпасами было куда проще ворочать, чем массивные 105-мм артиллерийские снаряды, которые нам раньше приходилось складировать. Эта большая четырехствольная зенитная установка внушала изрядную уверенность в том, что мы сможем отбиваться от атак самолетов. Действительно, мы уже выбрали на ее широком щите пространство, где изобразили силуэты наших самолетов-врагов. Но при всей нашей браваде, порожденной этими 20-мм зенитными установками, мы понимали, что достаточно одному атакующему самолету прорваться сквозь завесу их оборонительного огня, как со всеми нами будет покончено.

Последней работой после погрузки была проверка лодки на герметичность. После того как были задраены все люки и клапаны, был запущен большой компрессор, который создал в лодке частичный вакуум. Установленный в лодке барометр, показания которого были выведены наружу, показал, что утечки воздуха не существует. Все проверки показали нормальное состояние оборудования, и мы были готовы отправиться в боевой поход.

На следующий день мы вернули лодку из бункера на спускной слип и завершили длительный процесс размагничивания лодки, который, как мы надеялись, поможет защитить нашу лодку от любой магнитной мины, заложенной в гавани авиацией союзников. Нервное возбуждение нарастало внутри нас по мере того, как, шаг за шагом, мы приближались к часу отплытия.

Вечером мы организовали традиционный отправной банкет. Как всегда, было много выпивки и тостов, так как мы пустили в дело наши последние запасы пива и крепких напитков. Истратив последние деньги и попрощавшись со всеми, мы наконец были готовы уйти в боевой поход.

Мы получили разрешение выспаться несколько дольше, чтобы уменьшить воздействие банкета. Затем, в 10:30, мы заняли места в автобусе, идущем к лодке, и захватили наши последние личные вещи. Я лично захватил с собой пакет с несколькими дюжинами лимонов в качестве профилактического средства от выпадения зубов, обычного бедствия на лодке, следствия нашей скудной диеты в море.

Наша церемония отплытия была несколько менее торжественной, чем в прошлые разы. Прежде всего, не было оркестра военно-морских сил. Его заменяли несколько аккордеонистов, которые играли и пели традиционные военно-морские песни. Несколько офицеров из штаба флотилии и около пятидесяти провожающих пришли попрощаться с нами и пожелать удачи. У многих из них на глазах поблескивали слезы, как и у некоторых членов экипажа нашей лодки.

Сколь различными по тону были эти проводы с предыдущими! Исчез дикий оптимизм и безмерный шовинизм. Их место заняла стальная решимость выполнить свой долг, чего бы это ни стоило. А ведь мы хорошо представляли себе, чего стоила битва за Атлантику. За три прошедших месяца не менее девяноста подводных лодок не вернулись на свои базы! Поскольку весь наш подводный флот состоял из нескольких сотен боевых субмарин, это были ошеломляющие потери. Но мы были профессионалами, частью гордой военно-морской традиции. Нашей родине грозила опасность, и у нас была работа, которую следовало сделать.

Последние швартовы были отданы, и мы начали свой поход. Мы со смешанным чувством горечи и радости попрощались с Лорьяном и нашими провожающими, а затем приступили к своим обязанностям. Медленно отойдя от пирса, мы увеличили скорость нашего хода до среднего и направились к выходу из бухты. Наш транзит сквозь гавань и к водам Бискайского залива был живой иллюстрацией всех опасностей, которые нам грозили. Словно иронично имитируя тактику конвоя противника, мы выходили в море в обществе четырех других подводных лодок: U-168, U-183, U-514 и U-433. Следуя в одной группе и объединяя наши зенитные возможности, считалось, что наши шансы быть потопленными вражескими бомбардировщиками значительно снижаются. На удивление крупные силы из семи минных тральщиков формировали наш эскорт, готовые в последнюю минуту проверить наш путь на наличие мины и предоставляя нам дополнительный зонтик против самолетов противника. Когда мы покидали причал, только шесть человек оставались в корпусе лодки, контролируя работу тех или иных механизмов. Весь остальной экипаж пребывал на коленях на верхней палубе на тот случай, если мы все-таки наткнемся на мину.

Завеса густой мороси приветствовала нас, когда мы покидали гавань. Лунный свет придавал серый, призрачный вид остальным кораблям, которые сопровождали нас до глубокой воды. Что же до самого моря, то вода отсутствием волн напоминала танцевальный пол. В целом эффект, когда мы покидали Лорьян, был совершенно неземной.

Около полуночи дизели наши стали чихать и кашлять так, что вскоре их пришлось остановить. Остальные корабли нашей маленькой флотилии сгрудились вокруг, прикрывая нас темнотой. Лишь один тральщик стоял вне этой небольшой группы, готовый прикрыть нас, лихорадочно работающих над дизелями, зенитным огнем в случае появления вражеских самолетов. Через полтора часа лихорадочной работы дизели снова проснулись к жизни. Мы все с облегчением вздохнули; остаться без движения при солнечном свете означало неизбежную смерть для всех нас.

Несколько часов спустя мы прибыли в назначенный пункт, откуда начинался наш поход, с кодовым названием Punkt Kern. Корабли эскорта уже повернули обратно в гавань, чтобы избежать какой-нибудь ранней воздушной атаки, оставив нас в одиночестве для проведения испытания на глубокое погружение. Поскольку корпус до сих пор оставался непроверенным, мы погрузились на глубину всего лишь в 40 метров. Поначалу погружение происходило штатно, но через тридцать минут винтоприводной вал правого борта дал течь. Исходя из этого 40 метров глубины стали нашим новым максимальным погружением. Некоторые командиры лодок могли при обнаружении этого факта повернуть отсюда обратно в порт, но мы решили продолжать выполнять задание, тщетно надеясь, что нам как-нибудь удастся ликвидировать течь. Однако несчастья продолжали преследовать нас: спустя несколько минут детектор нашего нового радара FuMB Metox замкнуло накоротко. Так, меньше чем через полусуток после выхода из порта мы уже имели серьезные механические и электрические проблемы!

Отказы механической части были не только у нас одних. Около полудня следующего дня мы получили радиограмму от U-533, в которой сообщалось, что у нее не действует один из выпускных клапанов цистерн. Такую проблему нельзя было устранить в море, так что вечером этого дня U-533 была отозвана обратно в Лорьян. Мы немедленно заподозрили саботаж со стороны кораблестроителей верфи. Для устранения шансов саботажа практически все рабочие на подводных лодках принадлежали к категории Volks-deutsch, то есть были этническими немцами, жившими в Польше и других восточноевропейских странах. Представьте, сколь велико было наше разочарование – если это и в самом деле были акты саботажа, то наши собственные этнические братья были теми, кто замышлял нашу кончину.

Пространство Бискайского залива мы пересекли практически под водой, чтобы избежать обнаружения все увеличивающимся числом союзнических кораблей и самолетов. Над нашими головами проходил маршрут бомбардировщиков Королевских ВВС между Англией и Гибралтаром, создававший практический кордон смерти между портами выхода лодок и Атлантикой, который мы называли «растянутое самоубийство». Если подводная лодка была замечена, но избежала уничтожения с воздуха, к месту ее обнаружения немедленно высылались группы эсминцев. Когда эсминцы прибывали на место, начиналась игра в кошки-мышки. И это буквально была игра кота с мышами. Коты играли с мышью, дожидаясь, пока их добыча обессилеет настолько, что возможно будет нанести завершающий удар. В этом случае эсминцы преследовали подводную лодку до тех пор, пока у нее совершенно не иссякал запас воздуха или электрической энергии. Всплыв на поверхность, субмарина тут же становилась легкой добычей для поджидавших ее боевых кораблей. В качестве мыши наш единственный шанс состоял в том, чтобы обнаружить кошек раньше, чем они заметят нас. Офицерам не надо было напоминать нам, сколь важно было держать наши глаза открытыми и быть бдительными во время вахты на мостике!

Утром 7 июля мы миновали скопление португальских рыболовных судов. Португальцы были нейтралами, однако было широко распространено мнение, что среди них присутствуют английские шпионы с радиостанциями. Нашей лодке пришлось обогнуть их по широкой дуге, чтобы избежать возможного обнаружения.

В этот вечер вышел из строя наш прибор для подводного обнаружения шумов. Это сделало нашу лодку буквально глухой, лишив нас одного из самых необходимых приборов для выживания. Такая полоса неудач, особенно в самом начале нашей миссии, лишила даже самых упорных скептиков мысли о всего лишь совпадении. Разговоры о том, что мы стали жертвами хорошо скоординированной программы саботажа, начали преобладать в наших обсуждениях после окончания вахты. Наш командир особенно близко принимал к сердцу отказы нашей техники. С каждым отказом поведение командира становилось все более и более неуравновешенным, колеблясь между угрюмой интроверсией и садистскими взрывами агрессии.

Несмотря на механические отказы техники, которые продолжали свирепствовать, мы упрямо продолжали наш поход.

Новые члены нашего экипажа быстро привыкли к ритму нашего похода. Он складывался из продолжительных переходов в погруженном состоянии, когда ничто, кроме монотонного гула электромоторов, не напоминало нам, что мы находимся в движении. Затем, как перерыв от скуки, подъем на спокойную поверхность моря, где под грохот дизелей мы заряжали аккумуляторы и проветривали отсеки. Если море было неспокойным, то время, проведенное на поверхности, было настоящим катанием на американских горках, если сравнить его со спокойными подводными переходами.

Вахта на мостике была особенно напряженным временем, поскольку мы были не намерены больше попадать под воздушную атаку. Тем временем новые члены экипажа постепенно обретали то, что называлось «морские ноги», и вполне усвоили трудный урок: приступ «морской болезни» не является основанием для того, чтобы отвлекаться от обязанностей вахтенного на мостике.

«Ты держишь бинокль у глаз, а не у рта, – постоянно повторяли им. – Если ты позеленеешь, страви все из желудка на палубу; следующая волна наведет полный порядок». Мы лишь позволяли себе добродушно ухмыляться, когда новые члены экипажа медленно приспосабливались к движениям корпуса лодки.

На следующее утро мы потеряли контакт с подводной лодкой U-514 под командованием Ауфферманна, нашего партнера по походу через Атлантику. Мы двигались вместе с ней вдоль 200-метровой линии глубин, когда обнаружили, что наша радиостанция молчит. Вследствие этого мы потеряли обусловленное время передачи, а неспокойное море не позволяло установить визуальный контакт с U-514. Около полудня мы обнаружили, что мы не можем развернуть нашу остронаправленную радиоантенну, она оказалась заклиненной в походном подводном положении. Это простое полукруглое устройство было одним из самых необходимых на борту. Несколько позже нам удалось отремонтировать радио и наше устройство FuMB Metox. Два шага вперед, два шага назад!

Когда мы обходили под водой мыс Финистерре на испанском побережье, мы были ошеломлены неожиданной серией из шести быстрых взрывов, очень близких и очень громких. Очевидно, самолет каким-то образом заметил нас, несмотря на то что мы находились на глубине 40 метров. За несколько минут до этого мы погрузились с 18-метровой глубины, на которой шли, на предельные для нас 40 метров. И это небольшое увеличение глубины, возможно, спасло наши жизни. Еще несколько минут спустя четыре глубинные бомбы взорвались еще ближе к лодке, заставив ее содрогнуться от носа до кормы. Мы было надеялись, что у самолета нет глубинных бомб, но на всякий случай задействовали Bold, контейнер с химикалиями, задуманный, чтобы создавать большую массу воздушных пузырей. Мы надеялись на то, что атаковавший нас самолет сочтет нашу лодку потопленной. Это, очевидно, сработало, потому что новых атак не последовало.

С бездействующей узконаправленной антенной и GHG, не говоря уже о возможности уходить на большую глубину, наша подводная лодка явно потеряла всякую боеспособность. Мы также подозревали, что в одной из топливных цистерн имеется течь, которая позволяет нашим врагам устанавливать наше положение под водой, следя за масляным пятном. В свете такой ситуации Чех решил вернуться в Лорьян для ремонта. Мы все согласились с его решением. В 20:00 мы погрузились на 40 метров, развернулись и взяли курс обратно на базу.

Буквально через несколько минут нашего поворота к базе, однако, мы услышали звук, которого страшатся все подводники: шум высокооборотных винтов, безошибочный признак приближающихся эсминцев. Самолет, очевидно, передал по радио наше расположение боевым кораблям, чтобы они закончили начатую им работу. Мы задраили все люки и приготовились к неизбежному.

Эсминцы двигались прямо на нас. В абсолютной тишине нашей подводной лодки мы все четко услышали всплески девяти глубинных бомб, сброшенных прямо на нас. Через несколько секунд все внутреннее пространство лодки превратилось в сплошной кошмар летающих предметов и разбитых стекол. Все, что не было закреплено на столах и полках, было сброшено взрывами на палубу.

Люди кричали и ругались, но никто не потерял самообладания. Несмотря на серию ужасающих взрывов, обрушившихся на лодку, образовалось только несколько незначительных течей. Во время минутного затишья перед очередной серией взрывов каждый держался за что-то неподвижное, бессознательно глядя вверх, на невидимого врага. (По какой-то неведомой причине люди в подводной лодке во время атаки глубинными бомбами всегда смотрят вверх, несмотря на хорошо всем известный факт, что самыми опасными являются взрывы под корпусом. Я никогда не мог понять этот феномен или объяснить, почему тоже смотрел наверх во время бомбардировки.)

Минут десять спустя мы снова услышали шум винтов эсминцев, заходящих на новый курс. Девять еще более мощных взрывов снова подбросили нашу лодку, а затем… ничего. Постепенно звуки винтов стихли из-за возрастания дистанции. Мы около минуты смотрели друг на друга, еще не в силах поверить, что остались в живых.

После все только и говорили, что об этой атаке. Мы представляли себе, как вражеские моряки протирают бока глубинных бомб и молятся о том, чтобы с нами случилось самое худшее, ожидая момента, когда на поверхности появятся пузыри воздуха вперемешку с машинным маслом и телами экипажа, что служит точным признаком гибели подводной лодки. Затем легким, еле слышным шепотом члены экипажа, которые видели Чеха во время атаки глубинными бомбами, потихоньку рассказывали остальным, что они наблюдали: выражение лица нашего командира абсолютно убедило их, что желания его ничуть не отличались от желаний вражеских моряков. Обоснованные подозрения тут же расползлись по нашей лодке, передаваемые от одного другому только приглушенным голосом, – Чех охвачен жаждой смерти. Несколько его лучших друзей по военно-морской академии совсем недавно погибли, и мы предполагали, что он охвачен бессознательным желанием соединиться с ними.

Я лежал в своей койке, стараясь экономить кислород и расслабляясь после предыдущих атак, когда снова услышал гудение винтов возвращающихся эсминцев. Небеса будут мне свидетелем, что для всех нас они прозвучали как звук погребального хорала. Опять прогремели взрывы девяти бочек смерти. Наша лодка стала одной гигантской литаврой, вибрирующей ритмом, установленным самим дьяволом. На этот раз взрыв оседлал нас; неким чудом стало то, что мы не были разорваны пополам ударами двух дьявольских молотков.

Мы вскрыли еще два контейнера Bold и попытались убраться из этой опасной для нас зоны тихим, почти неслышным ходом. После часа относительной тишины Чех поднял U-505 на перископную глубину и постарался рассмотреть наших преследователей. Слева по борту U-505, примерно в 3000 метрах от лодки, наблюдалось три эсминца. Один из них был необычно велик и напоминал крейсер класса «Бирмингем». Даже думать об атаке на эсминцы было неразумно из-за зеркально гладкого моря; поэтому Чех приказал нам покинуть район как можно быстрее, на той скорости, которую могли обеспечить наши электродвигатели.

Контрольные партии из отсеков начали докладывать о понесенном уроне. Мы обнаружили, что вышла из строя установка нашего подводного телеграфа. У нас не оставалось другого выхода, как только возможно быстрее вернуться прямо на базу.

Бесшумно скользя под водой, мы подошли к побережью у испанского города Ла-Корунья поздно вечером. Мы всплыли и использовали наши дизель-моторы для броска на высокой скорости. Чтобы использовать некоторую защиту от обнаружения радарами, мы огибали испанское побережье, держась примерно в трех морских милях от уреза воды. Это было довольно захватывающее чувство – плыть на полной скорости по мелководью. Разожженные вдоль берега костры, как маяки для рыбацких лодок, придавали нашей подводной лодке жуткий желтый цвет.

Мы ушли под воду незадолго до рассвета. Через пару часов Чех всплыл на перископную глубину, чтобы осмотреться по сторонам. Мы все слышали, как он во весь голос произнес в боевой рубке: «Verdammte Scheiβe!»[42] Командир сказал нам, что за лодкой тянется огромный, мерцающий всеми цветами радуги клин теряющегося топлива. Наши подозрения насчет утечки топлива оказались верными. Не говоря больше ни слова, Чех влетел в свою каюту.

В течение следующих нескольких дней мы шли, повторяя эту тактику: полный ход ночью близко к побережью, медленный ход днем в погруженном состоянии. Несколько дней мы останавливались и отдыхали на дне моря близко к побережью в надежде на то, что береговые волны развеют тянущийся за нами топливный след. Обычно мы сидели там несколько часов, покачиваемые прибрежными волнами, до тех пор, пока не считали, что масло надежно отметило наше положение. Затем мы всплывали со дна и быстро покидали этот район.

Пересекая Бискайский залив, мы часто рисковали двигаться в надводном положении. Бурная непогода позволяла нам меньше опасаться быть замеченными самолетными радарами. Мы также обнаружили, что в надводном положении оставляем меньший след вытекающего топлива. Последний переход в Лорьян, однако, был завершен в погруженном состоянии из-за опасности воздушных атак.

Во второй половине дня мы получили по подводному телеграфу сообщение, которое, как мы подозревали, предназначалось нам, но которое мы не могли расшифровать из-за неработающего оборудования. Идя в надводном положении этой ночью, мы получили радиограмму от Западного командования подводных сил, в которой указывалось время и место встречи. У нас оставалось 24 часа, чтобы достичь Punkt Kern и встретиться там с эскортом.

Благодарение Богу, мы прибыли в точку встречи вовремя. Как только мы различили два наших эскортных корабля, орлиные глаза наших вахтенных на мостике заметили два вражеских самолета, подкрадывающиеся быстро и низко с востока на высоте 300 метров. Наш совершенно новый Metox не дал нам никакого известия об их приближении, несмотря на то что они должны были использовать свои самолетные радары, чтобы обнаружить нас. Экстренное погружение позволило нам избежать атаки, но, поскольку звуки взрывов были слышны внутри лодки, всплывая, мы беспокоились, на месте ли наши корабли эскорта. На перископной глубине мы оказались на 20 минут позже. Наш эскорт, к счастью, оказался на месте; крошечные минные тральщики твердо держались перед лицом бомбардировщиков союзников. Мы вернулись в гавань Лорьяна под охраной нашего галантного маленького эскорта.

Около 01:30 бомбардировщик, ставивший мины, неожиданно возник из темноты и начал обстреливать нас из крупнокалиберного пулемета. Пули, попадая в воду, образовывали длинные линии фосфоресцирующих кругов вокруг нас. Мы отвечали им из наших 20-мм орудий, расписывая небеса ярко светящимися трассирующими пулями. Пожалуй, наш ответ оказался слишком горячим для нашего гостя, и он предпочел побыстрее исчезнуть. И снова наш Metox не предупредил нас о приближении самолета, который в темноте ночи обязательно должен был использовать свой локатор, чтобы найти нас.

Германский прорыватель блокады, который скрывался рядом в темноте, был привлечен всей этой перестрелкой и присоединился к нам в качестве эскорта в гавани. Впереди двинулись минные тральщики на случай, если бомбардировщик все-таки успел поставить мину. Оставшуюся часть пути мы невозбранно прошествовали в порт.

Незадолго до полуночи мы вошли в бронированный Skorff Bunker и ошвартовались у причала, предназначенного для U-505. На этот раз нас отнюдь не встречали с фанфарами, на пирсе стояли лишь несколько скептически выглядевших специалистов. Мы получили четкое впечатление, что они недовольны нашим скорым возвращением в порт. Но когда они изучили список отказавшего во время похода оборудования, их отношение к нам стало более примирительным.

На следующее утро после нашего возвращения в порт главный инженер флотилии с группой высокопоставленных сотрудников верфи произвел тщательный осмотр нашей подводной лодки. Они обнаружили, что почти все сальники наших воздушных вентилей, клапанов срочного погружения, балластных цистерн, аккумуляторов и топливных цистерн совершенно заржавели. Это объясняло утечку топлива, которая едва не стоила нам жизни. Сначала сотрудники верфи настаивали на том, что материалы, поставленные им производителями, были некачественными, но позже были вынуждены признать, что это не так. В конце концов они неохотно пришли к выводу, что кто-то вылил аккумуляторную кислоту на сальники и клапаны.

Несколько других подводных лодок также пожаловались на необъяснимые отказы оборудования. Некоторым из них, без сомнения, просто не повезло. Однако имелось много случаев несомненного саботажа. На одной из лодок обнаружили присутствие сахара в смазочном масле. На другой нашли труп отравленной собаки в цистерне для питьевой воды. На многих лодках среди еды были обнаружены вздувшиеся от ботулизма или небрежно закрытые банки консервов.

Конечно, сравнительно с более серьезными случаями, такими как магнитные мины, прикрепленные к корпусу, это были относительные мелочи, правда могущие обернуться весьма неприятными случаями в походе.

В течение следующих двух недель наша лодка прошла серьезный ремонт. Заменена была также четырехствольная 20-мм зенитная установка – на 37-мм орудие «Эрликон» современной конструкции. Это швейцарское орудие работало как часы все оставшееся время до конца лодки. Тем временем небольшая часть экипажа была отправлена на специальные курсы, но большая часть осталась на борту, помогая в осуществлении ремонта. При этом мы не спускали глаз с рабочих верфи, осуществлявших ремонт.

Как я уже упоминал выше, один автор пришел к заключению, а другие подтвердили этот факт, что инцидент с бомбардировкой Силлкока отрицательно повлиял на наш боевой дух в тот период. Он подразумевал, что наш боевой опыт был потрясен случившимся, а технический урон, который мы получили, был просто надуманным предлогом вернуться в Лорьян и избежать сражения. Я категорически заявляю, что это была совершенная чепуха!

Никакая подводная лодка не может продолжать боевой поход с теми повреждениями оборудования, которые мы получили. Тем более что наш боевой дух был на высоте. Мы, экипажи подводных лодок, были особо отобранными людьми и специально подготовленными для этой профессии. Мы гордились этим и стремились выполнить свой долг, несмотря на все возрастающие против нас шансы. Когда наша лодка была поражена воздушной атакой Силлкока, мы ни на минуту не остановились, сражаясь за ее плавучесть. Сама история U-505, как самой сильно пораженной в бою лодки, самостоятельно вернувшейся в порт, служит красноречивым свидетельством нашей решимости не сдаваться. Равным образом мы были готовы снова вернуться в бой, как только это станет возможным. Принимая во внимание то, что позднее произошло с Чехом, я могу понять, почему некоторые авторы получили ошибочное впечатление о нашей лодке, но боевой дух остального экипажа никогда не падал.

В ходе войны я узнал, что многие из 32 000 членов экипажей своих подводных лодок никогда не вернулись из своих боевых походов и упокоились в своих «стальных гробах» на дне морей и океанов. Я также знавал многих из них, которые дожили до нашего времени. Как люди они были, а некоторые такие и сейчас, довольно жестокого характера. Подводный флот германских военно-морских сил понес самый высокий процент потерь, в сравнении с любым другим родом войск в истории. И все же, несмотря на эти ужасающие потери, мы продолжали выходить в море против наших врагов вплоть до самого последнего дня войны. Хотя история жестоко осудила германское политическое руководство за развязывание этой войны, ни один человек не посмел осудить отвагу, мужество и преданность долгу, проявленную экипажами подводных лодок.

Ныне существует громадное количество людей, которые начитались книг, насмотрелись кинокартин и на основании этого считают себя экспертами того, что происходит на борту подводной лодки. Но на самом деле никто не может в точности знать этого, кроме тех, кто был там. Цель этой книги состоит в том, чтобы продемонстрировать истинное положение дел, пусть даже для того маленького кусочка войны, в котором я участвовал. И я говорю вам теперь, искренне и без каких бы то ни было неумолчаний, что экипаж U-505 никогда не переставал жить по самым высоким стандартам, установленным для нашей службы адмиралом Дёницем.

1 августа 1943 года мы вновь покидали гавань Лорьяна для действий в богатых охотничьих угодьях Западной Атлантики. На этот раз мы шли в компании и других лодок: U-68, U-523 и U-123. Я присоединился к большинству экипажа, стоя на коленях на верхней палубе со спасательным нагрудником на шее на случай подрыва мины. Религиозный символизм нашего выхода из гавани с преклоненными коленями никогда не ускользал от нас.

Бискайский залив встретил нас непогодой. Большие зеленые волны перехлестывали через носовую часть лодки и обдавали тучами брызг вахтенных на мостике. К рассвету нам удалось преодолеть сильное волнение, пробиться к Punkt Kern и изготовиться к нашему последнему пробному погружению перед следованием на запад. Мы до сих пор не имели возможности погрузиться глубже 40 метров со времени проведенного ремонта нашего прочного корпуса, в том числе нашего предыдущего, сокращенного похода. Хотя эти погружения уже стали частью обычного ритуала перед выходом в поход, именно этот один заставил нас поволноваться.

Поскольку наш отремонтированный прочный корпус оставался непроверенным, погружение происходило медленнее, чем обычно. До 40 метров мы погрузились без проблем. Затем, с каждым новым набранным метром глубины, мы смотрели и слушали в отсеках с возрастающей интенсивностью.

Достигнув глубины 50 метров, мы услышали громкий металлический треск, за которым последовали еще несколько подобных звуков меньшей интенсивности. Мы задержались на этой глубине на несколько минут, пытаясь найти источник звуков, но ничего не обнаружили. Было решено, что, так или иначе, мы должны найти источник этих звуков и установить, безвредны ли они или же представляют собой нечто серьезное. Мы продолжали наш спуск.

На глубине 60 метров мы услышали отчетливый шипящий звук, который становился все громче по мере нашего погружения. Потом раздался громкий мяукающий звук, возникающий снаружи по мере увеличения давления на прочный корпус. Мы оставались на этой глубине около часа, пытаясь обнаружить его источник. Ничего обнаружено не было.

Всплыв на поверхность, мы тщательно просмотрели всю верхнюю палубу и контейнеры с повышенным давлением, в которых хранились запасные торпеды, но ничего не обнаружили. Мы погрузились снова. На 60 метрах был услышан громкий удар, исходящий из района контрольного отсека правого борта. Пошептавшись между собой, старший механик и Чех решили прервать поход и вернуться на базу. U-523, которая должна была сопровождать нас в походе, была извещена о нашем решении. К полуночи мы уже вернулись в Skorff Bunker.

Инженеры фермы тоже не смогли найти никаких свидетельств утечек в нашем корпусе. Тем не менее они решили задержать нас в порту в течение недели, пока FuG Naxos, улучшенный вариант нашего Metox, будет установлен у нас на борту.

Было довольно тягостно наблюдать за медленной установкой Naxos, но куда больше нас раздражал скептицизм, которым были встречены наши рапорты о шумах при погружении – как будто мы их выдумали!

Но до чего же сладким было подтверждение инженеров верфи с докладом о том, что они в самом деле нашли источник саботажа – пустотелые швы во вновь отремонтированных участках прочного корпуса. Вместо надежно проваренного шва они нашли обрывок пакли (нечто вроде пропитанной маслом веревки, используемой для конопачения), которой были проложены стыки металлических листов. После этого пакля была закрыта тонким слоем припоя, чтобы скрыть следы саботажа. Соединение листов прочного корпуса подобным образом значительно ослабляло его, погружение на значительную глубину означало неизбежную гибель лодки и смерть экипажа. Последствия саботажа устранялись в течение двух недель. Каждый дюйм каждого сварного шва был проверен, прежде чем нам дали разрешение на новый выход в море.

Сразу после захода солнца 14 августа мы снова отдали швартовы и направились к выходу из гавани Лорьяна. На этот раз нашим охотничьим партнером должна была быть подводная лодка U-68.

Пройдя 200 метров после выхода из бухты, мы начали пробное погружение. Когда наша лодка успешно достигла глубины в 50 метров без всяких инцидентов, мы ощутили оптимизм относительно того, что все наши технические трудности остались позади. Наши надежды были разбиты, когда на глубине 60 метров раздался знакомый грохочущий звук, за которым последовало уже знакомое бульканье. Нижний клапан воздухозаборника начал вибрировать все сильнее, по мере того как булькающий звук становился все громче. Лицо Чеха приобрело цвет свеклы, затем стало призрачно-белым. Сжав губы в тонкую линию, он сделал знак старшему механику зайти в его каюту. Побыв там с командиром несколько минут, тот возвратился в центральный отсек управления с мрачным лицом, не сказав ни слова.

Чех тоже появился из своей каюты через пару минут и гневно отдал команду подниматься. Ему снова предстояло возвращение в порт. Каждый член экипажа испытывал чувство разочарования. Оказавшись на поверхности и осмотревшись, мы обнаружили, что воздухозаборный канал был раздавлен, став совершенно плоским, и к тому же порван. Почти одновременно мы получили радиограмму от U-68, извещавшую нас, что она тоже имеет серьезные технические трудности.

Когда мы получили сообщение от U-68, что она тоже испытывает механические дефекты, наш гнев достиг предельной интенсивности. Как можно ожидать от нас победы в этой войне, когда наше лучшее оружие страдает от намеренной и повсюду проникающей программы саботажа, осуществляемой кораблестроительными рабочими?

Мы повернули обратно к Лорьяну, двигаясь в надводном положении с целью достичь его как можно скорее. Как раз перед заходом солнца двухмоторный самолет спикировал на нас на очень малой высоте. Расчет двуствольной зенитки бросился заряжать орудие, собираясь открыть огонь, – память о Силлкоке еще была свежа у всех нас. К счастью, кто-то опознал германский двухмоторный самолет, так что огонь не был открыт.

К тому времени, когда мы вернулись в Лорьян этим вечером, настроение всего экипажа было одной сплошной яростью на саботажников. Совсем немного наших лодок исчезли бесследно без видимых причин, и причиной этого, скорее всего, был именно саботаж. Было довольно трудно сражаться с сильным и опытным врагом в открытом море; а теперь нам еще приходилось думать о врагах в нашем порту!

Некоторые авторы предполагают, что мы, моряки, верили в преследование нас духом Силлкока, или парусным судном Лёве, или даже не вовремя выброшенными цветами. И снова скажу, что все эти спекуляции не имеют под собой никакого основания. Верно, что моряки в массе своей народ суеверный, но в конце концов каждый из них вынужден быть реалистом – романтический мечтатель или суеверный дурак не смогли бы долго продержаться в море, особенно во время войны. Нет, мы отнюдь не заблуждались в причине различных поломок.

Другой лживый автор отметил в своем труде, что экипаж U-505 в этот период стал причиной насмешек и издевательств со стороны экипажей других подводных лодок. Это тоже высосанная из пальца выдумка. Почти каждая лодка флотилии испытала на себе последствия саботажа того или другого рода; и ни один человек не позволил себе обвинять нас в этих технических проблемах. Всегда существовала затаенная благодушием конкуренция между экипажами, но я никогда не слышал, чтобы кто-то ставил под вопрос нашу храбрость или высмеивал нас.

Во время нашего пребывания в порту, 16 августа, чтобы быть точным, лучший друг Чеха – его старпом – был переведен на другую подводную лодку, став ее командиром. Отношение Боде к нам, экипажу лодки, за последние недели несколько изменилось. Во время прощальной церемонии он даже сделал необычный шаг, пройдя вдоль строя нашего экипажа и отдавая честь каждому, которого он миновал. В своей прощальной речи он сказал:

– Я многое понял и узнал, с тех пор как стал членом вашей команды. Сейчас, когда мы расстаемся, я желаю всем вам успеха и счастливого возвращения из всех ваших походов. А себе я желаю получить на моей следующей лодке экипаж, обладающий таким же боевым духом и мужеством!

Мы были довольны, что Боде созрел как офицер и человек за время своей службы у нас старпомом. К счастью, он стал одним из тех немногих командиров подводных лодок, чьи лодки выжили во время Битвы за Атлантику. Ныне он живет тихой, благополучной жизнью в Германии.

На следующий день второй вахтенный офицер обер-лейтенант Пауль Майер получил звание старшего помощника командира. В штабе флотилии предполагалось издать приказ, в соответствии с которым Майеру полагалось окончить школу командных офицеров, но он упросил кадровиков флотилии не отправлять его в тыл, а оставить на борту сражающейся лодки, желательно нашей. Само по себе это было строгим свидетельством, что он рассматривал нас как передовой экипаж. Майер сказал, что хочет сражаться вместе с таким экипажем, который, получив сильнейшее повреждение лодки в бою, смог доставить ее самостоятельно на базу. Он был любимцем нашего экипажа, и мы были в восторге, что он стал нашим старпомом. Мы чувствовали, что если сумеем привести U-505 в надлежащее боевое состояние, то сможем причинить изрядный урон противнику. Тем более что замена приятеля нашего командира столь популярным офицером, вероятно, оставит Чеха в большей степени морально изолированным, чем раньше.

Тем же самым вечером у меня произошла самая тесная встреча со шпионажем. В некотором смысле это был самый страшный опыт в моей жизни.

Я отправился со своим другом в Энбон, небольшой городок, расположенный примерно в 6 километрах от наших казарм. В конце дороги от Пон-Скорф располагался небольшой ресторан, после реконструкции называвшийся Pommes de Terre («Жареный картофель»). Официанты при заказе картофеля обычно добавляли небольшой кусочек мяса, которые они называли кроликом, но мы, матросы, считали его кошатиной. Во всяком случае, я находил это блюдо довольно вкусным, особенно если запить его парой бокалов крепкого красного вина.

Мой друг быстрее справился с поданным блюдом и ушел вместе с девушкой-француженкой. Я же решил задержаться немного дольше и спросил еще вина. Как только я остался в одиночестве, парень, сидевший с несколькими другими ребятами за соседним столиком, начал говорить громко, явно адресуя свои слова мне. Он говорил, глядя прямо на меня, рассказывая своим друзьям, что эмблема на моей пилотке явно означает мое отношение к U-505. Я был уверен, что опознал его как одного из рабочих, трудившихся над нашей лодкой.

– Что ж, U-505 снова вернулась в порт. Она уже никогда не выйдет из него! – сказал он на немецком языке, который я должен был понимать. – Что ж, я уверен, даже если и выйдут, то далеко не уйдут.

Все сидящие в этом маленьком зале повернулись, чтобы увидеть мою реакцию на эту явную провокацию. Для меня же это был намек, что это был один из тех негодяев, которые намеренно портили нашу лодку. Все разочарование и гнев, которые накопились во мне за эти несколько последних месяцев, перешли в неконтролируемую ярость. Я подскочил к его столу и отвесил ему хлесткую пощечину, традиционный вызов на драку. Его крысиные глазки уставились на меня, полные страха и ненависти, но он не сделал ни одного движения, чтобы ответить на мой вызов. Мне стало противно от трусости этого наглого диверсанта. Помедлив одно мгновение, я схватил его за грудки куртки и выволок наружу. Ни один из его собутыльников не шевельнул даже пальцем, чтобы остановить меня. Как только мы оказались во дворе на задворках ресторана, я начал молотить его кулаками.

Я точно не помню, сколько ударов нанес ему. Я только помню внезапно возникшую германскую военную полицию, мой арест и заключение в инженерные казармы для допроса. Дежурный капитан полиции сказал мне, что парня отняли у меня полумертвым и арестовали для моего собственного спокойствия, а то бы французы могли бы линчевать меня. Что же касается рабочего верфи, то он отказался от всякой медицинской помощи и исчез. Продержав меня в камере три часа, полицейские вернули мне мою солдатскую книжку и отпустили.

Когда я подошел к главной проходной Lager Lemp, мне передали приказ немедленно следовать в офицерские квартиры и предстать перед Чехом. Подойдя у двери, я постучал три раза. Кто-то изнутри крикнул:

– Входите!

Как было положено по уставу, я открыл дверь, сделал три больших шага внутрь, взял фуражку в левую руку, а правой отдал честь:

– Ефрейтор Гёбелер явился по вашему вызову, герр капитан-лейтенант!

– Как будто нам и так уже не хватает проблем! А тут еще и твоя драка! Ладно, что там произошло? Почему тебя арестовали?

Я рассказал ему, что я услышал и что сделал. Чех спросил меня, где находится этот так называемый саботажник, и я объяснил ему, что полиция вермахта позволила ему уйти.

– Ладно, – сказал он, несколько остыв. – Но я должен как-то на это прореагировать, возможно даже, отдать тебя под суд. Но я все же хочу дать тебе шанс. У тебя будет сорок восемь часов, чтобы найти этого типа и заключить его под стражу, и мне все равно, как ты это сделаешь. На следующие пару дней ты свободен от службы. А теперь ступай отсюда!

Я отдал честь и быстро вышел из комнаты, стараясь не потерять ни одной минуты из предоставленных мне 48 часов. Я услышал, как Чех крикнул мне: «Тебе лучше найти его!» через закрытую дверь, когда я пробегал через холл.

Когда я вернулся обратно в казармы, то узнал, что все уже знают о моем положении. Каждый из моего экипажа предлагал свой способ отыскать саботажника, но, поскольку только я видел его в лицо, я знал, что мне предстоит сделать это самому.

Рано утром на следующий день я вместе с моим экипажем направился к лодке, но на борт подниматься не стал. Вместо этого я пошел вдоль секций верфи, где, по моим прикидкам, мог работать саботажник, задерживаясь у часов, на которых рабочие пробивали время прихода на работу. У меня был неплохой шанс узнать его, глядя на рабочих, которые, стоя в линию, отбивали время прихода. Через некоторое время их лица стали сливаться все в одно. У меня появились сомнения, смогу ли я узнать своего заклятого врага, даже если увижу его лицом к лицу.

Спустя пять минут ночная смена, тоже выстроившаяся в линию, начала отбивать время своего ухода. Я быстро сообразил, что подобным методом никогда не найду необходимого мне человека, поэтому отправился в офис пересмотреть папки с персоналом. Заведующий персоналом клерк подозрительно посмотрел на меня, но после некоторых уговоров все же принес мне стопку папок. Я просидел над ними около часа. Через некоторое время фотографии тоже начали походить друг на друга. Этот метод оказался еще хуже, чем стоять у часов.

Я начал чувствовать приступы отчаяния. Хотя лицо саботажника стало расплываться в моей памяти, другой образ становился все яснее и яснее в моем сознании: я сам в парадной форме стою перед морской судебной комиссией. Но что еще я мог сделать?

Весь вечер и все следующее утро я околачивался вокруг лодки, надеясь на то, что виновник явится на работу в доки. Но все было напрасно. У меня оставалось всего лишь несколько часов до установленного срока, и я сходил с ума от отчаяния.

В тот момент, когда я почувствовал бесполезной последнюю попытку найти его, я решил вернуться в Энбон, туда, где вся эта история началась. Солдат вермахта на мотоцикле увидел, как я бреду по обочине шоссе, и подбросил меня в город. Все послеобеденное время я бродил вдоль и поперек улиц этого маленького городка, подобно заключенному в камере, ожидающему приведения приговора в исполнение.

Буквально за несколько минут, когда я решил возвратиться к себе в казарму и отдаться в руки власть предержащих, я увидел группу парней и молодую французскую девушку, приближающихся ко мне. Они смеялись и что-то пели по-французски, но по их акценту я понял, что они не французы. Большинство из них было в штатском платье, но пара человек в форме организации Тодта[43]. Когда они поравнялись со мной, я не поверил своим глазам: парень в центре группы, самый веселый из всех, оказался тем самым саботажником! Несколько синяков на его лице подтверждали, что это был именно он.

Я быстро объяснил всю ситуацию паре солдат германской армии, стоявших неподалеку, и попросил их помочь мне в случае, если его друзья окажут сопротивление.

Широкие улыбки расплылись на их лицах.

– Конечно, давай действуй! У нас сейчас как раз настроение с кем-нибудь схватиться!

С несколькими солдатами вермахта, наблюдающими за развитием событий с расстояния пары шагов, я подошел к веселой группе сзади, схватил руку негодяя своей рукой и заломил ее ему за спину. Он попытался было освободиться, но, заломив ему руку повыше, я убедил его прекратить всякое сопротивление.

Мои армейцы, оказавшиеся тут же в мгновение ока, посоветовали всей компании продолжить прогулку и пение, иначе они могут оказаться в неприятной ситуации. И снова ни один из друзей этого парня даже пальцем не пошевельнул, чтобы помочь ему.

Я отвел саботажника, крепко держа его за заломленную руку, обратно в нашу казарму. Всякий раз, когда я чувствовал, что он хочет что-то предпринять, я дергал его руку вверх, напоминая, что он под контролем. Вместе с ним я прошел через дверь казармы прямо в комнату военной полиции, крикнув дежурному на входе, что иду к дежурному офицеру. Менее чем пять минут спустя саботажник уже оказался за решеткой.

Дежурный офицер задал мне множество вопросов и составил длинный протокол. Затем штаб-сержант с мотоциклом отвез меня обратно в Lager Lemp. Когда я доложил о своих успехах Чеху, он выглядел весьма довольным.

– Ты проделал отличную работу, Гёбелер. Завтра у тебя тоже свободный день, можешь отдохнуть.

Он даже улыбнулся и хлопнул меня рукой по спине. Это был один из немногих случаев, когда он кого-то похвалил. Я побыстрее покинул его квартиру, пока его настроение не изменилось.

Позднее я узнал, что саботажник был прощен, потому что у него были пятеро детей и хорошие рекомендации от его работодателя. Хотя он и был оправдан, ему запретили работать на подводных лодках. Я был неимоверно рассержен тем, что ему назначили такое легкое наказание, но, по крайней мере, сам я избежал военного суда, не говоря уже о том, что получил сатисфакцию, наказывая его своими собственными кулаками.

Тем временем последствия саботажа на нашей лодке были устранены. Инженеры также обнаружили причины треска и мяукающих звуков при погружении лодки: корпус одного контейнера, в которых при повышенном давлении хранились запасные торпеды, был нарушен. Они также установили новый воздухозаборник и соединительную муфту. В течение последующих четырех дней все на лодке подверглось тщательнейшей инспекции. 20 августа лодка была признана готовой к походу и бою. Естественно, мы думали, что уж на этот раз сможем выйти в море без проблем.

Вечером 21 августа 1943 года мы снова отдали швартовы и, рокоча дизелями, вышли из бункера к выходу из гавани. В 05:47 мы были в точке Punkt Liebe, готовые к пробному погружению. Мы произвели пробное погружение с развевающимися знаменами; не было и следа от обычных ранее шумов. Мы были в восторге! Ничего, кроме улыбок и хлопков по спине, для экипажа лодки, который наконец освободился от холодной, трусливой хватки саботажников!

Мы подвсплыли на перископную глубину, чтобы Чех мог осмотреть обстановку, пока солнце еще не взошло. В центральном отсеке, после того как мы успешно прошли контрольное погружение, царило почти феерическое настроение. Вскоре мы сможем услышать рокот работающих полным ходом дизель-моторов и вдохнуть свежий аромат моря. Мы уже устали быть запертыми на суше механиками и жаждали снова стать подводными воинами.

Внезапно со стороны боевой рубки мы услышали до боли знакомый голос Чеха, проклинающего все на свете. В голосе его был шипящий оттенок, который мы уже давно привыкли ассоциировать с большими неприятностями. Вполне понятно, что так оно и оказалось: за лодкой тянулась широкая мерцающаяся и переливающаяся полоса многоцветной воды: мы опять теряли топливо.

У нас сразу изменилось настроение, словно на нас всех кто-то опрокинул ушат холодной воды. Несколько мгновений мы пребывали в шоке, затем отчаяние пересилил гнев. Как могло снова произойти такое? Капитан-лейтенант Хенке, командир подлодки, сопровождавшей нас в этом походе, тоже заметил наше состояние. Два командира субмарин пришли к заключению, что миссия должна быть прервана, и обе подводные лодки повернули обратно в Лорьян.

Никогда еще мне не приходилось видеть экипаж лодки, вернувшейся в порт, в таком жалком состоянии. Не было обычных подначек, пока швартовы крепили в доке. Вместо этого мы собрались для получения указаний на верхней палубе, подхватили наши морские вещевые мешки и заняли места в автобусе, направлявшемся в Lager Lemp, и все это – не произнеся ни единого слова.

Забросив наши вещички в казарму, мы проследовали en masse в таверну – так всем хотелось выпить. Нам хотелось напиться, и никто не терял даром времени. Спустя несколько часов мы более чем достигли своей цели. Но опьянение вышло злым, тяжелым, вместо обычного веселого настроения. Около полуночи управляющий попросил нас покинуть таверну – заведение уже закрывалось, но мы отказались сделать это, пока он не продал нам несколько бутылок рома.

Мы брели в казарму, жалуясь на наше постоянное невезение. Открыв дверь казармы, мы увидели старпома Майера, стоящего там в ожидании нас. «О, черт, – подумалось нам, – только этого нам не хватало».

Мы изготовились было к хорошей ругани на нас, но вместо этого быстро сообразили, что он тоже пьян. Более того, он даже захватил с собой какой-то напиток, чтобы разделить его с нами. Этот Пауль Майер – свой человек, быстро решили мы, и расположились для хорошей пьянки. Вакханалия длилась едва ли не до утра.

Чех, очевидно, что-то пронюхал про наш загул, потому что на следующий день он приказал всему экипажу скрести краску и вычистить грязь в трюме. Я не имел ничего против того, чтобы забиться в темный холодный трюм и прийти в себя после прошедшего загула. Все дело в том, что трюм выглядит одинаково, был он зачищен или нет. Поэтому, как уже не раз проделывали это и раньше, мы нашли уютное маленькое местечко среди труб и клапанов, постелили в него несколько мешков для комфорта и вздремнули несколько часов. Самым важным делом было не забыть забрать с собой все мешки, потому что даже один забытый мешок может нарушить работу клапана или трубы. Надо сознаться, выспались мы хорошо, наш сон никто не прерывал, поскольку считалось, что все это время мы отбываем наказание.

Инженеры с верфи снова попытались убедить нас, что потери нашего топлива происходят из-за дефектных сальников. Потребовалось три недели, чтобы заменить их. Когда работа была закончена, они взялись испытывать цистерны на протечки. В результате они оказались в недоумении: тест показал, что сальники отнюдь не проблема, лодка продолжала терять горючее. Самый тщательный осмотр показал, что кто-то просверлил небольшое, с карандаш, отверстие в одной из цистерн с горючим. Отверстие было слишком маленьким, чтобы его заметить, но достаточно большим, чтобы тянуть за нами ясно видимую дорожку горючего, когда мы были на ходу. Инженеры с верфи скромно признали свою неправоту и устранили неисправность. Они также установили новый, недавно разработанный детектор радарного облучения, который получил прозвище Wanze (постельный клоп).

18 сентября, сразу после захода солнца, мы выскользнули из бункера, чтобы осуществить новый удар по врагу. На этот раз мы все, офицеры и рядовые равным образом, приняли решение, что отправимся для действий против врага вне зависимости от того, какие технические трудности возникнут перед нами. Поднимаясь по сходням на борт подлодки, мы даже «постучали по дереву», чтобы судьба дала дополнительный толчок нашему счастью.

Мы вышли из Лорьяна в компании U-103, U-155, U-228 и нескольких небольших кораблей эскорта. Наша маленькая флотилия ощетинилась целым лесом нацеленных вверх зенитных орудий. Я поймал себя на том, что даже хочу, чтобы британские бомбардировщики попробовали что-нибудь предпринять против нас.

Прохождение древнего форта Louis на краю гавани было для нас сигналом к запуску дизельных двигателей. Наши «Джамбо», взревев, пришли к жизни и вынесли нас из бухты. Мы снова прибыли в Punkt Liebe накануне рассвета для проверочных испытаний. Инженер, охваченный тревогой, с самым мрачным выражением лица слушал, как балластные цистерны медленно заполняются водой. Какое-то мгновение наш дух трепетал, поддерживаемый тихим и успешным прохождением испытания, но потом машинное отделение хмуро сообщило, что выпускной клапан выхлопов дизеля правого борта неплотно закрыт и пропускает воду. За тридцать минут в трюм машинного отделения поступило около тонны забортной воды.

Неисправные выхлопные клапаны, безусловно, означали прерывание боевого похода. В лодке раздался хор голосов: только не надо! Но наш старший дизелист Отто Фрике предложил, что, если мы всплывем и какое-то время пойдем под дизелями, жар выхлопных газов расширит металл и закроет утечку. Мы были готовы испробовать все, что угодно, только бы не возвращаться снова на базу, так что мы решили испытать его предложение. Предложение оказалось остроумным: протечка уменьшилась до приемлемых значений. Клапан по-прежнему травил воду примерно около трех тонн в день, но трюмная помпа вполне справлялась с этим объемом, откачивая его за борт.

Мы шли в погруженном состоянии весь день, поднимаясь на поверхность только с наступлением темноты, чтобы зарядить наши аккумуляторы и идти на повышенной скорости дизелей. Вахтенным на мостике приходилось напрягать все свое внимание, когда мы шли по поверхности моря. К этому времени Бискайский залив заслужил оправданное название «путь самоубийц» из-за частых и зачастую смертоносных атак противника.

Следующей ночью наш радиомаяк застыл в одном и том же положении. В то же самое время либо отказало наше радио, либо англичане стали сжимать радиосообщения каким-то дьявольским образом. Постоянный отказ нашего электронного оборудования сделал для нас невозможным отсеивать помехи, так что мы могли принимать сообщения только на самой длинной частоте. Тем не менее не было и мысли о возвращении на базу. Мы были намерены продолжать нашу миссию.

В предрассветные часы 22 сентября мы шли полным ходом в надводном положении, когда машинный телеграф просигналил нам в центральный пост управления приказ на погружение. Наш неопытный инженер-механик по прозвищу Енот немедленно открыл носовую балластную цистерну, но слишком медленно провозился с открытием кормовой цистерны. Дисбаланс веса немедленно увлек нос нашей лодки под воду. В течение пары секунд мы получили дифферент на нос в 42 градуса и устремились ко дну на чрезвычайно опасной скорости.

В этот день я нес вахту у большого колеса управления дифферентовочным клапаном, расположенным чуть выше справочной таблицы. Правее колеса располагался секундомер штурмана, подвешенный на цепочке, которая заканчивалась большим рыболовным крючком. Обычно эта цепочка висела вертикально, но в том экстремальном положении, в котором мы оказались, она сдвинулась к ободу колеса, которым я оперировал.

Все мое внимание было сосредоточено на стрелке глубиномера, поскольку мы должны были продуть цистерны на 35 метрах, иначе возникал риск неконтролируемого погружения. Когда мы достигли 38 метров, я крикнул инженер-механику, что нам надо продуть цистерны. Когда он наконец отдал приказ: «Продуть!», я повернул колесо так быстро, как только смог. К несчастью, секундомер двинулся вслед за моей рукой и, прежде чем я успел осознать это, рыбный крючок пронзил мой левый указательный палец целиком через сустав.

Моя левая рука свешивалась теперь с крючка и цепочки, как истекающая кровью рыба, не способная вращать колесо. Но вращать его было необходимо для спасения наших жизней. Мне пришлось вытянуться во всю свою длину, чтобы дотянуться до клапана своей правой рукой, не обращая внимания на рвущую боль в левой руке, раздираемой крючком. Клапан был широко открыт, но мы продолжали погружаться из-за большой инерции. Мы камнем погрузились на глубину 100 метров, когда наш спуск наконец-то прекратился. Дюжине моряков пришлось карабкаться по наклонной палубе на корму, пока наконец-то удалось устранить дисбаланс в весе. Лишь после нескольких минут работы нам удалось поставить подводную лодку на ровный киль.

Это было уже не первое подобное происшествие. В предыдущий раз наш прежний старший механик Фриц Фёрстер лишь резко выругал инженера-механика. Единственное, что отвлекало меня от боли, было лицо Енота, еще более бледное, чем мое.

Несколько минут спустя ко мне подошли двое моих ребят из экипажа с широкими улыбками на лицах. С собой они принесли большой пинцет и набор первой помощи.

– Сейчас мы будем снимать тебя с крючка, Ганс! – со смехом заявили они.

Кто-то протянул мне бутылку шнапса в качестве анестезирующего средства:

– Давай выпей – только не все!

После пары хороших глотков парень с пинцетом надежно подцепил крючок и выдернул его из моей плоти.

Приходя в себя в своей койке, я вспомнил старую народную мудрость, которая гласила: «После того как ребенок упал в колодец, его прикрыли». Воплощая в жизнь эту поговорку, я вернулся в центральный пункт и обработал наконечник крючка, пока он не стал тупым и закругленным. После этого уже никто не попадет в положение, подобное моему. Мой палец болел еще некоторое время после происшествия, но, по крайней мере, я остался жив, чтобы пожаловаться на это.

Глава 11

Прощай, чех

Шторм на море разгулялся во всю мощь, когда мы вошли в центр Бискайского залива. Всю лодку трясло, как в лихорадке, когда мы пробивали себе путь между водяных гор и глубоких ложбин. Волны были так высоки, порой достигая 10 метров в высоту, что перехлестывали боевую рубку, заливая центральный отсек соленой водой. В самом деле, лодка набирала столько воды, что наша трюмная помпа работала не переставая, чтобы не дать лодке чересчур отяжелеть. Никто из нас не был против того, чтобы покататься по ледяным горкам. Пронзительно холодный ветерок, продувавший лодку вплоть до дизелей, был приятным разнообразием липкой несвежести длительного подводного путешествия.

Проделывая наш путь сквозь Бискайский залив, мы слышали бесчисленные взрывы авиационных и глубинных бомб. Чех принял решение изменить первоначально проложенный курс в свете усиливающейся вражеской активности и ухудшения погоды. Как раз в тот момент, когда мы обсуждали, каким образом лучше обойти опасный район, нас настигла катастрофическая электрическая неисправность. Электромотор правого борта и основная помпа вышли из строя в результате взрыва нашего недавно установленного распределительного электрического щита «Сименс», сопровождавшегося дымным коротким замыканием. Несмотря на этот критический для корабля отказ электрооборудования, мы продолжили нашу миссию. Наше очередное донесение в штаб флотилии было намеренно туманным, поскольку, если бы они узнали размер отказа электрооборудования, они, скорее всего, отдали бы приказ возвратиться на базу. Но мы решили держать язык за зубами, надеясь на то, что мы сможем каким-нибудь образом починить оборудование, прежде чем вступим в бой.

В результате нам удалось заставить работать электромотор, но не главную помпу. Отказ главной помпы особенно беспокоил нас, поскольку это была единственная помпа, способная удалять из лодки воду на глубине более 30 метров. Механики обнаружили причину ее отказа – распределительный щит включили на работу помпы, но клапаны были закрыты. В результате обратное давление воды вывело из строя помпу – вероятно, починить такой отказ в море без мастерской мы не могли. В нормальных условиях это означало бы досрочное прекращение боевого задания, поскольку главная помпа относится к одному из самых фундаментальных элементов оборудования для субмарины. Из-за нашей страстной решимости схватиться с врагом, однако, мы решили продолжить свой боевой поход. Все, что угодно, даже смерть в бою, было предпочтительнее для нас, чем, хромая, притащиться обратно в Лорьян, не сделав ни одного выстрела.

Мы продолжали прочесывать, в основном в погруженном состоянии, определенный для нас район. Следует заметить, расстояние, проделанное нами по поверхности, примерно соответствовало дистанции, пройденной в погруженном состоянии. Дело в том, что надводное движение было гораздо быстрее, а мы большее количество времени проводили под водой. Как все это отличалось от первых дней войны, когда мы так привольно чувствовали себя на поверхности, что позволяли себе загорать и купаться с верхней палубы! Погруженным состоянием в те дни мы пользовались в основном для проведения атак и быстрого отхода в случае угрозы. Ныне же нам приходилось проводить большую часть времени в погруженном состоянии, то есть делать то, для чего подводные лодки тех времен предназначены не были.

Эти длинные подводные переходы были весьма утомительны. Если мы не всплывали или не погружались, лишь небольшая часть экипажа была задействована на вахте. Свободные от вахты члены экипажа проводили большую часть времени за игрой в карты или кости, сплетничали или же спали. Я проводил большую часть своего свободного времени за изучением английского языка.

Хорошим обстоятельством было то, что мы почти не видели Чеха. Лишь после долгого периода молчания он, бледный и выглядевший нервным, появлялся из своей каюты, только когда обстоятельства делали его присутствие абсолютно необходимым. Он даже избегал общества своих коллег-офицеров. Когда он отдавал нам, рядовым, один из немногих своих приказов, взгляд его скользил туда и сюда по нашим лицам, словно спрашивая: «А правильно ли я поступаю?»

В дополнение к его неуверенности в действиях добавились также несомненные признаки глубокой депрессии. Многие из его соучеников по военно-морской академии уже погибли, в том числе почти все командиры подлодок, носивших на рубке олимпийские кольца в качестве эмблемы. Чех, представляется, был убежден в том, что его очередь придет скорее раньше, чем позже. Кроме того, в Лорьяне ходили неприятные слухи, вызывавшие сомнение в его храбрости и компетентности, обрывки которых, вне всякого сомнения, доходили до него. Разумеется, когда мы слышали, как кто-то распускает слухи о нем на базе, мы быстро заставляли такого человека замолчать. Между собой мы могли горько жаловаться на нашего командира, но никто помимо нашего экипажа не имел на это права.

Наши чувства по отношению к нему постепенно изменились от ненависти до жалости, и я думаю, он понял это. Кто знает, может быть, это только ухудшило положение. Он, очевидно, имел одно время большие амбиции в отношении себя, и мы были уверены (по крайней мере первоначально), что он принесет нашей лодке большой успех, чего, однако, не произошло.

Наш гнев тех дней мы хранили для предательских рабочих верфи, которые придумывали все более и более изощренные способы нашего убийства. В то время как мы противостояли ярости моря и вражеским орудиям смерти, эти вредоносные, убийственные трусы сидели в довольстве и относительной безопасности Лорьяна. Мы решили между собой, что любой человек не из нашего экипажа, пока мы стоим в порту, должен расцениваться как потенциальный враг. И в то же время мы постарались научиться жить без полноценного капитана у руля корабля.

Ранним утром 28 сентября Чех в конце концов бросил на кровать полотенце и велел передать в штаб 2-й флотилии подводных лодок радиограмму о том, что мы возвращаемся на базу. Все попытки исправить главную помпу ни к чему не привели, а без нее мы были бессильны в ситуации глубокого погружения. Мы ожидали какую-нибудь наставительную речь, произнесенную Чехом, но он был единственным, который выглядел так, словно нуждался в моральной поддержке. Он выглядел так, словно потерял весь моральный дух. Без своего друга, старпома Боде, всегда разделявшего его общество, Чех превратился в нелюдимого призрака, бродящего по нашей лодке.

Если Чех старался держаться в стороне и как можно меньше заниматься делами лодки, то наш новый старпом, Пауль Майер, действовал смело, стараясь вернуть нас на базу так быстро, как это только возможно. Вместо того чтобы красться под водой шагом улитки, Майер вывел нас на поверхность для устойчивого скоростного бега. Он поступил так потому, что, как только зимние шквалы начали налетать один за другим, мы получили более-менее надежный шанс прорваться в Лорьян необнаруженными. Эта идея старпома сработала. Тяжелые шторма делали путь трудным, но мы смогли пересечь Бискайский залив раньше, чем обычно. Майер удивил нас своей смелостью и острым умом. Мы были очень обрадованы, когда сообразили, что этот умный и знающий старпом занял вакуум, образовавшийся после упадка духа командира.

Утром 30 сентября мы втягивались в безопасный бункер в Лорьяне. Чех немедленно сошел на берег для доклада Эрнсту Кальсу, нашему новому командиру флотилии и кавалеру Рыцарского креста. Стыд и душевные муки были написаны на его лице, когда он сходил на берег, – ему снова пришлось возвратиться, не вступив в контакт с противником.

Что касается нашего морального духа, мы по-прежнему пребывали в хорошем настроении, во всяком случае внешне. Мы по-прежнему верили в окончательную победу, хотя не думаю, что среди нас было много таких, которые надеялись дожить до этого.

Интенсивность английских бомбардировок за время нашего отсутствия значительно возросла. Активность вражеской авиации над районом расположения немецких субмарин была особенно значительной в ночное время. Практически каждую ночь нас поднимал по тревоге вой сирен, предупреждающий о воздушном нападении. У нас оставалась только минута или две, чтобы добежать до узких «щелей», отрытых около бараков, после чего осколки бомб начинали летать во всех направлениях.

Оказавшись в безопасности в «щели», мы тут же открыли нашу бутылку кальвадоса и стали распивать его, наблюдая за драмой, разворачивающейся в небесах над нашими головами. Это было захватывающее зрелище, чем-то даже напоминающее спортивное состязание. Прямое попадание снаряда нашей зенитки в один из английских бомбардировщиков вызвало у нас дикие крики радости. Но самолеты наших военно-воздушных сил можно было видеть очень редко. Когда прозвучал сигнал «Отбой!», мы все вернулись в казармы, распевая морские песни. Этот ритуал повторялся почти каждую ночь, а порой и по два раза за ночь.

Лорьян теперь представлял собой полностью разрушенный и сожженный город. Единственным признаком жизни в городе были несколько его бывших жителей, просеивающих пепел своих былых жилищ в поисках принадлежавших им вещей. Имело место несколько попыток грабежа, но у нас, немцев, существовал строгий приказ не дотрагиваться ни до чего принадлежащего французам. Повсюду были расставлены плакаты с надписями: «По пытающимся грабить или красть будет открыт огонь без предупреждения». Мы знали, что полиция шутить не будет.

После целой недели напряженных ремонтных работ наша подводная лодка вышла из Skorff Bunker во второй половине дня 10 октября. Мы снова направлялись в Карибское море, на этот раз в компании U-129 и U-510. Далеко в прошлом остались пышные проводы в прежние боевые походы, хотя небольшая группа наших друзей пришла проводить нас. Вместо военного оркестра лишь одинокий парень, сидевший на пирсе, играл на губной гармонике. Я до сих пор помню мелодию популярной песенки, которую он играл: что-то про старую белую лошадь и про то, как они рады нестись вниз с холма.

Стояла довольно холодная погода, когда мы пересекали гавань Лорьяна. Чтобы укрыться от холодных морских брызг, большинство экипажа собралось на мостике и на зенитной платформе «Зимнего сада», расположенной за мостиком ближе к корме. Большое число зенитных средств на нашем сводном конвое несколько успокаивало группу людей, стоящих на коленях на палубе и не имеющих на себе ничего, кроме рубашек на спинах, чтобы защитить их от вражеских пуль.

В лодке было гораздо более тесно, чем раньше, поскольку командование кригсмарине решило увеличить экипажи всех лодок типа IXC на десять человек каждый. Некоторые из этих дополнительных людей были техническими специалистами, необходимыми для работы с новыми электронными устройствами, которыми была оснащена лодка. Но большинство из них, однако, были дополнительными артиллеристами для зенитных орудий лодки. Новая тактическая доктрина противовоздушной обороны гласила, что мы, будучи в надводном состоянии атакованы вражескими самолетами, должны вести зенитный огонь по ним, а не пытаться скрыться, погрузившись под воду. Наши зенитчики, весьма уязвимые в своих выносных артиллерийских сиденьях, в результате несли тяжелые потери. Дополнительная численность экипажа поэтому была предназначена для компенсации ожидаемых потерь.

Несмотря на переполненность лодок и ужасающие потери подводников, боевой дух экипажа оставался высоким. Мы были намерены исполнять свой долг так профессионально, насколько это было возможно. Такое отношение базировалось отнюдь не на нашем наивном желании славы или на уверенности в собственной неуязвимости. На самом деле все обстояло как раз наоборот. Лозунгом для этого боевого похода был совет, данный нам когда-то давно Лёве: «Не стройте иллюзий!» Мы верили в то, что только благодаря знающему и ясному, трезвому взгляду на события мы можем сделать максимальными наши шансы на успех и выживание.

Поначалу Чех вел себя весьма холодно и, как нам казалось, вновь обрел свою обычную способность к сосредоточению. Несмотря его поведение, мы все еще беспокоились за него. Казалось, прошла целая жизнь с тех пор, как он, полный предвкушением будущих побед, был переведен на нашу лодку со знаменитой U-124. Но теперь эта лодка исчезла без следа, ее героический экипаж, по всей вероятности, упокоился в своем «стальном гробу» на дне моря. Порой казалось, что духовная составляющая личности Петера Чеха умерла вместе с его былым экипажем, а его лишенное духа тело командует нашим экипажем, нетерпеливо ожидая возможности соединиться со своими прежними товарищами.

Это может показаться странным или некой холодностью, но мы, молодые моряки, не очень часто вспоминали наших погибших товарищей. Уж слишком многих из них пришлось бы нам вспоминать. Если бы мы жили воспоминаниями о павших друзьях, наши обязанности неизбежно пострадали бы. Иногда такие мысли сводили людей с ума. Большинство из нас были фаталистами относительно наших шансов: живи нынешним днем, а уж если суждено умереть – c’est la vie! Это был единственный путь, по которому мы могли общаться со столькими из наших друзей, исчезнувших в последнее время. Но, как я уже говорил, мы были молоды и воистину глубоко не задумывались над подобными вещами. То, о чем я сейчас рассказываю здесь, является мыслями старика, которые в то время не занимали наши головы.

Для Чеха, думается мне, дела обстояли совершенно по-другому. При всей его наружной твердости и жестокости, я думаю, что внутренне он был весьма чувствительным человеком. Чересчур чувствительным, как мы это вскоре осознали, чтобы командовать подводной лодкой! Как он отличался от нашего первого командира! Лёве был прирожденным лидером и знатоком человеческой натуры. Каким-то образом он мог чувствовать внутренние силы и слабости экипажа и, подобно шахматному игроку, использовал это знание для организации команды, которая могла закончить порученную ей миссию. Он также обладал железной волей и самоконтролем, которые были примером для всех нас. Лёве был большой ценностью для нашей лодки и человеком, который мог извлечь из нас самое лучшее.

Чех был совершенно лишен качеств, присущих командиру. Возможно, он стал бы прекрасным штабным офицером, но ни в коем случае не командиром. Его одиночество и самоуверенность вынуждали его прогибаться под давлением высшего командования. В наши дни, разумеется, считается гуманным испытывать жалость к слабейшему и болеть за аутсайдера. Но, столкнувшись с трудностями, которые мы испытали после выхода в море для схватки с врагом, мы не могли позволить себе иметь роскошь в лице второразрядного командира. Все эти мысли тоже представляют собой рассуждения старика в сочетании с преимуществом взгляда в прошлое. В свое время мы молились, чтобы, выполнив свою работу самым лучшим образом, мы могли сделать это, несмотря на все недостатки Чеха как командира. Мы цеплялись за клочок надежды – на то, что, как и бывший старпом Тило Боде смог вырасти до подлинного офицера и лидера коллектива, нечто подобное произойдет и с Чехом. Мы лишь надеялись, что проживем достаточно долго, чтобы увидеть это.

Первые несколько дней после нашего выхода из Лорьяна прошли без особых происшествий. Чех, похоже, и в самом деле начал наконец всерьез воспринимать наш профессионализм. Несколько раз он даже улыбался, глядя, с какой быстротой и умением мы выполняем наши обязанности. Опять же, однако, он крайне робко проявлял себя на этом, начальном, участке маршрута. Прежний, безрассудный и оскорбительный Чех, к которому мы привыкли, исчез. На его месте появился слабый, запуганный кролик. Мы не могли решить, что же хуже.

Мы почти не передвигались в надводном положении, а когда такое случалось, Чех компенсировал свою раннюю чрезмерную зависимость от устройства обнаружения радаров. Не поймите меня неправильно, мы также беспокоились об обстановке на «дороге самоубийц». Пожалуй, со стороны мы напоминали собой кота, который, даже когда спит, все равно держит одно свое ухо настороже, чтобы вовремя обнаружить угрозу для себя. Но Чех воспринимал бдительность и осторожность даже слишком серьезно.

Наше путешествие через Бискайский залив начало приобретать некое сюрреалистическое свойство. Столь долгое движение в погруженном состоянии уничтожало всякое чувство того, что мы находимся в море. Вместо дикого завывания ветра и стука мощных дизелей, день за днем мы слышали только заунывное пение электромоторов. Погода, кстати, держалась довольно холодная. Мы вздрагивали в наших койках, когда на одеяло капали холодные капли конденсата, постепенно пропитывавшего нашу одежду. Долгий переход под водой подействовал также и на запах в лодке. В воздухе витал «аромат» гниющего картофеля, смрад «дерьмового» ведра из машинного отделения и зловоние наших собственных давно не мытых тел, время от времени спящих в столь же грязном белье. Все эти запахи сделали нашу подводную лодку похожей на холодный, липкий гроб, по которому передвигались уже начавшие разлагаться населявшие его покойники.

Ранним утром 12 октября мы совершали небольшой переход в надводном положении перед рассветом, чтобы зарядить наши воздушные цистерны и аккумуляторы, когда вся лодка вдруг завибрировала в темпе оборотов наших дизелей. Из машинного отделения неожиданно раздались шипение и рев. Через несколько секунд правый дизель остановился. Наш старший механик по дизелям Отто Фрике появился на центральном посту, его великолепные белые зубы ярко блестели на его перемазанном смазочным маслом и сажей лице. Он доложил, что клапан № 2 в цилиндре на правом дизеле замерз. Фрике, увидев меня в центральном отсеке и зная, что я обладаю сертификатом мастера по дизелям, просил разрешения привлечь меня к устранению неисправности.

«Великолепно, – прошептал я про себя, – как раз когда я должен отсыпаться после вахты». Я не хотел получить приказ работать в машинном отделении, пусть даже временно. Мне нравилась моя работа в центральном отсеке управления. Это была работа, требовавшая комплексного внимания, и я хорошо справлялся с ней. Помимо этого, это была чистая работа, а когда время вахты заканчивалось, ты просто отправлялся отдыхать, и этот отдых никто не нарушал.

А вот несчастные механики в машинном отделении выглядели как трубочисты, попавшие в неожиданный ливень. Оглушающий шум, жара, маслянистая сажа, постоянные выбросы различных газов, в том числе угарного, – все это вместе делало машинное отделение самым неприятным местом для работы на подводной лодке. Свою долю запахов вносило и piece d’resistance, ведро для отправления естественных надобностей во время погружения, которое мы хранили в узком проходе между дизелями. Чтобы облегчиться, вам приходилось присесть над этим ведром на виду у всей команды машинного отделения. Причем нельзя сказать, что они были так уж заинтересованы видеть вас. Обычно они возились с той или иной частью машины, отказывающейся вставать на предназначенное ей место, осыпая ее всеми возможными в лексиконе моряков проклятиями. Но обозрение того, кто пришел по нужде, и «аромат» вносили свою лепту в обстановку в отсеке[44].

Нет, я отнюдь не горел желанием работать в моторном отделении. Тем более что смена клапана в одном из этих больших дизельных двигателей была одной из самых трудных работ, которая может выпасть на долю механика подводной лодки. Для этого сначала надо отсоединить соединяющий стержень, вытащить громадный клапан из цилиндра, заменить кольца и осторожно опустить их на место. Все это надо было сделать голыми руками, не помогая себе блоками или ломиками.

Один раз Чех просунул голову в машинное отделение и спросил Фрике, сколько времени займет работа. Лицо командира было красным, очевидно, он сдерживал свой гнев.

– Мы рассчитываем закончить через полчаса, герр. Я доложу, когда все будет готово!

Не произнеся ни слова, командир вышел из отсека.

В соответствии с этими словами, правый дизель был собран и готов для испытаний через полчаса. К огромному облегчению всего экипажа, двигатель завелся сразу же. Мы сначала погоняли его на малых оборотах, чтобы притерлись кольца, а потом дали полный ход. Весь ремонт занял у нас в общей сложности восемь часов, но дизель снова работал нормально. Чех даже дал нам по четыре свободных от вахты часа в награду за наши усилия.

Нам потребовалось очень много времени, чтобы пересечь Бискайский залив. С одной стороны, движение в погруженном состоянии давало нам меньше возможности быть обнаруженными рыскающими самолетами союзников. Но, с другой стороны, наше медленное движение увеличивало наши шансы быть услышанными одним из множества эсминцев, действующих в заливе. Увеличивающийся расход нашего запаса продовольствия также означал, что нам придется меньше охотиться за врагом в отведенном нам боевом районе. Мы понимали нежелание Чеха снова быть замеченным одним из самолетов союзников, но мы горели желанием побыстрее схватиться с врагом. Наше медленное продвижение к отведенному нам району изрядно расстраивало нас.

В этот период я проводил много времени, читая мои английские книги и отражая подначки моих товарищей, которые не упускали случая посмеяться надо мной.

– Что там пишут о подводных лодках Шекспир и Роберт Льюис Стивенсон? – была их дежурная шутка.

Я не обращал на них внимания, уткнувшись носом в страницы книги. По правде говоря, книги значили для меня куда больше обычной практики в языке. Они открывали для меня мир мечты, где я мог скрыться, уйдя из холодной и вонючей реальности подводной лодки. Но когда раздавался сигнал тревоги, книга летела в сторону, а я снова оказывался на войне.

Когда мы приблизились к внешней границе Бискайского залива, несколько похолодало. После долгого перехода в погруженном состоянии Чех поднял свою «спаржу» (так мы между собой именовали перископ), и затем, как некий громадный кит, всплывший за глотком свежего воздуха, мы закачались на волнах на поверхности воды. Зеленые волны были длинными и высокими, а холодный, жесткий ветер жалил их брызгами лица людей, несших вахту на мостике. Свежий, ароматный воздух устремился через всю лодку, как тоник взбодрив лишенных полноценного кислорода подводников. Спустя час или около того (раньше, если мы получим предупреждение о радаре) крышки люков будут задраены, и мы снова погрузимся в толщу воды.

Замена карты Бискайского залива на карту Атлантического океана на штурманском столе вызвала изрядный восторг у экипажа. Пусть до Карибского моря мы должны были пройти еще тысячи миль, кровь охотников уже начала закипать в наших жилах.

Чех, однако, выглядел более усталым и нервным, чем раньше. Несмотря на то что мы уже миновали район максимальной опасности в Бискайском заливе, он по-прежнему продолжал настаивать на движении в погруженном состоянии. Даже когда нас омыли волны акватории квадрата 6, где любому самолету или кораблю было трудно атаковать нас, он продолжал держать нас под водой, ползя по Атлантике со скоростью пары узлов. Среди экипажа стали шептаться о том, что наш командир начал терять уверенность в себе даже при выполнении самых рутинных операций.

Я лежал в моей койке в предрассветные часы 23 октября, когда неожиданно сообразил, что дышу чистым морским воздухом. Мягкое покачивание лодки на волнах и раздавшийся вскоре пульсирующий звук дизелей подтвердили мое предположение, что мы поднялись на поверхность. Воздух был холодным, и покидать койку не хотелось. Но у меня были обязанности, которые я должен был выполнять, поэтому я нехотя все же покинул нагретое местечко. Для койки это не имело никакого значения, потому что ее должен был занять другой человек еще до того, как она остынет.

Через несколько минут я уже был одет и занимал свой пост в центральном пульте управления. Чех выглядел несколько более взволнованным, чем раньше, карабкаясь вверх и вниз по скоб-трапу между мостиком и центральным отсеком.

Я не обратил на него особого внимания. Моей главной заботой в этот момент был корабельный доктор, который, как всегда, пытался умыкнуть мою часть завтрака – чашу Kujamble Eis. Эта смесь крошеного льда и малинового сиропа весьма ценилась членами экипажа. Ее строго распределял наш кок Тони. Тони считал, что доктор и так набрал уже лишний вес, а потому ничего не давал ему помимо обычного рациона.

– Этот человек слишком много ест. Он наваливает в ведро в дизельном отсеке вдвое больше любых двух из нас! – любил говаривать Тони.

Естественно, доктор прикладывал все усилия, чтобы раздобыть хоть немного замороженного лакомства. По нескольку раз в день он заглядывал в центральный отсек посмотреть, не стоит ли на столе бесхозная чашка со столь любимым им продуктом. Я горжусь тем, что моя чашка ему никогда не доставалась.

День проходил спокойно, словно мы были на пароходной прогулке во время каникул. Мы погрузились, как только полностью зарядили аккумуляторы, и не всплывали до наступления темноты. Я был на вахте в этот вечер, когда, вскоре после полуночи, мы услышали слабый далекий грохот. По прошествии нескольких часов грохот стал громче и приблизился. Это явно были разрывы глубинных бомб. Длинные регулярные серии разрывов стихали, сменяясь несколькими минутами тишины, затем следовала новая длинная серия. Грохот взрывов глубинных бомб, похоже, очень чувствительно воспринимался Чехом.

Около полудня 24 октября мы снова услышали постоянный гул взрывов глубинных бомб, рвущихся в отдалении от нас. Нам уже часто приходилось слышать этот звук ранее, но никогда бомбардировка не длилась столь долгий период. Мы понимали, что где-то, не так уж далеко, какая-то наша подводная лодка переживает сущий ад.

Спустя несколько часов гул взрывов постепенно стал громче. На какое-то время он прекратился, затем возобновился, став ближе, чем раньше. Думаю, что не покажусь мелодраматичным, если скажу, что взрывы стали звучать как медленный, постоянный грохот барабанов военной погребальной процессии, медленно приближающейся к нам.

Через шесть полных часов этого болезненного движения Чех удалился в свою кабину, задернув за собой дверь-занавес. Иногда он вызывал к себе в каюту радиста и акустика для получения последних данных, но ничего другого от него слышно не было. Тем временем мы продолжали следовать курсом через квадрат акватории CF5424. После захода солнца разрывы начали становиться все громче. Мы в центральном посту начали спрашивать друг друга, какого черта Чех лежит в своей каюте и собирается ли он все так же лежать в ней, когда взрывы глубинных бомб становились все ближе и ближе.

Ровно в 19:48 акустик зашел в каюту Чеха и доложил, что он слышит звук винтов кораблей. Наконец-то, через долгое время, Чех отдернул дверь-занавес и появился на пороге каюты. Когда он проходил мимо меня, я отметил для себя, что лицо у него пепельно-серого цвета. Вместо того чтобы отдать какой-либо приказ, Чех поднялся по скоб-трапу в пустую боевую рубку.

Мы, члены экипажа, находящиеся в центральном отсеке, стали переглядываться в совершенном изумлении, спрашивая себя, что ему там делать. На германских подводных лодках боевая рубка используется только тогда, когда командир хочет понять обстановку, глядя через перископ. Но мы двигались на глубине 100 метров, что было слишком глубоко для пользования перископом.

Две минуты спустя радист доложил Чеху через открытый люк боевой рубки то, что все мы слышали невооруженным слухом: наша подводная лодка лоцировалась системой АСДИК. Паузы между посылками «пинг» АСДИК быстро сокращались. Очевидно, корабли союзников нащупали нашу лодку и направлялись теперь прямо на нас.

Скоро вражеские корабли уже были прямо над нами. И по-прежнему никаких приказов, никаких решений командира. Куда, черт возьми, пропал Чех?

Прежде чем мы успели задать этот вопрос, раздался БУУМ! Мы были сбиты с ног сильнейшим взрывом глубинной бомбы. Лодка закачалась как сумасшедшая, весь центральный отсек заполнился осколками стекла и летающими предметами. Распластавшись от удара на палубе, я, преодолевая звон в ушах, вслушивался в звук вливающейся в лодку воды, который означал нашу смерть. Вместо этого наступило несколько минут тишины. Эсминцы наверху, очевидно, перезаряжали устройства сброса глубинных бомб, готовясь к новому заходу.

Во время этой короткой передышки включилась система аварийного освещения. Наш центральный отсек выглядел так, как будто здесь пронесся ураган, но мы все были живы. Затем я услышал какой-то переполох через открытый передний люк переборки центрального отсека. Со своего места я видел тело, лежавшее ничком и без всякого движения на палубе. Блестящая лужица темной крови быстро расширялась у ног этого человека.

Секунду спустя я увидел, как наш радист опустился на колени и стал осматривать истекающего кровью человека. Приложив определенное усилие, ему удалось перевернуть тело на спину. Спустя еще минуту ноги этого человека удалось втянуть в Olymp, наше прозвище пространства вокруг каюты командира. И вот тогда нам стало понятно, что происходит нечто весьма, весьма плохое. Пара человек из нас осторожно подобрались к проходу в каюту командира, чтобы узнать, что же произошло.

В каюте на своей койке лежал Чех. Он пустил себе пулю в висок из пистолета во время взрыва глубинной бомбы!

Казалось, миллион лет тому назад Петер Чех впервые занял свою командирскую каюту. Сейчас он снова был в ней, лежа на своей койке, кровь струилась тонкой струйкой из небольшого отверстия в его виске.

Но даже это последнее действие в своей жизни Чех так и не сумел проделать чисто. Он был еще жив, но издавал громкие, неразборчивые звуки умирающего человека.

В его каюту вбежал доктор.

– Что можно сделать? – спросил доктор срывающимся голосом. – Что мы можем сделать?!

Добрый доктор явно впал в панику и не мог ясно соображать.

– Заткнись! – бросил кто-то ему громким шепотом. – Эсминцы слышат каждый наш звук.

На несколько секунд Чех задержался в этом вегетативном состоянии, испуская громкие предсмертные звуки. Наконец один из нас положил Чеху на голову подушку, чтобы заглушить эти хрипы и из жалости ускорить неизбежное. Доктор, пребывая в отчаянии, попытался было сбросить подушку, но четыре крепких руки удержали ее на месте. Мы все знали – бедный Чех в том числе – что для каждого будет лучше, если он расстанется с жизнью как можно быстрее.

Доктор начал истерически кричать, чтобы убрали подушку. Наш старпом Пауль Майер теперь должен был исполнять должность командира лодки. Он спокойно, но строго велел доктору замолчать.

– Теперь мы уже ничего не можем сделать для него, – объяснил Майер. – Корабли над нами все еще хотят отправить нас в ад. Вода прекрасно пропускает все звуки, и каждый звук, который мы произносим здесь, прекрасно слышен там наверху. Поэтому, доктор, прошу вас замолчать.

Полностью вступив в командование лодкой и овладев ситуацией, Майер отдал приказ выпустить две капсулы Bold, чтобы ввести в заблуждение вражеские системы АСДИК. Как только химикаты образовали тучи пузырей и металлических обломков, мы покинули это место на нашей самой малой скорости. Следующая серия глубинных бомб легла именно туда, куда была выпущена капсула Bold, достаточно близко, чтобы как следует тряхнуть нас, но не причинить никаких повреждений.

Несколько минут спустя, однако, следующая серия глубинных бомб едва не доконала нас. Лодка получила значительные повреждения, но счастье нам не изменило, и эта серия оказалась последней. Через час мы были уже далеко от эсминцев и занялись устранением самых серьезных протечек в корпусе и поврежденным оборудованием, тогда как вражеские эсминцы продолжали «уничтожать» нас на прежнем месте.

Ровно в 21:29 24 октября 1943 года в судовом журнале U-505 была сделана скорбная запись: «Командир лодки мертв». Никаких объяснений по этому поводу сделано не было. В этот момент большая часть экипажа еще не знала, что Чеха больше нет среди живых, еще меньшая часть знала, каким образом его не стало. Время для объяснений придет несколько позднее. Между тем те из нас, которые были в курсе обстоятельств его смерти, считали, что служить с новым командиром нам будет лучше.

Пока все эти соображения приходили нам в голову, «пинг-пинг-пинг» вражеских систем АСДИК снова стали доходить до нас. Вскоре мы со всех сторон были окружены звуками винтов вражеских кораблей. Моментом позже до нас донесся отчетливо слышный всплеск больших бочек взрывчатки – глубинных бомб, сброшенных в море как раз над нашими головами. Снова начался дьявольский барабанный оркестр, оглушающий грохот, и резкие шоковые волны все ближе подбирались к нам.

Я страстно молился небесам, чтобы случилось чудо: чтобы одна из этих бочек со взрывчаткой взорвалась раньше срока и разнесла на части негодяев, которые пытались убить нас. Надеюсь, что Бог простит мне мое кощунство, но именно об этом я и молился.

Мы пережили несколько серий бомбардировки глубинными бомбами, пока нам удалось стряхнуть с хвоста наших преследователей. Два с половиной часа спустя Майер в конце концов понял, что можно рискнуть подняться на поверхность для перезарядки аккумуляторных батарей. Он вкратце обратился по внутрикорабельной трансляции к экипажу, объяснив, что Чех мертв и что он, старпом, временно выполняет обязанности командира. Он также объявил, что мы возвращаемся на базу. Тут же сквозь люки в носовой и кормовой переборках просунулись головы, спрашивая, что произошло.

– Сейчас нет времени все рассказывать, – последовал краткий ответ.

На счастье, когда мы всплыли, вражеских кораблей не было. Яркая фосфоресцирующая полоса тянулась к горизонту, когда мы готовились к погребению в море. Несколько матросов и я протащили неподвижное тело Чеха на центральный пост управления. Когда мы развернулись, то увидели, что желтый ватный тампон, которым была закрыта его рана в голове, выпал и тело оставляет за собой длинную полоску крови.

Видеть частицы мозга Чеха, цепляющиеся за ткань, было слишком много для нас. Лишь двое парней могли нести его. Они положили его тело в брезентовый гамак, поместили какой-то груз между ног и принялись зашивать гамак снизу доверху. Я же просто стоял рядом, замерев от шока, глядя с ужасом на то, как тело нашего бывшего командира постепенно исчезает в своем брезентовом гробу.

Незадолго до рассвета тело командира было готово быть доставленным в боевую рубку для захоронения. Майер отдал команду: «Контрольный отсек – смирно!» – но никто из нас не пошевелился. Возможно, если бы он не был зашит в брезент, мы, может быть, отдали честь боевой форме. Но ни один из нас не мог заставить себя встать по стойке «смирно» перед этим человеком. Майер понял ситуацию и не настаивал на исполнении.

Тело Чеха было поднято в боевую рубку, уложено на мостике и без каких-либо церемоний сброшено за борт. Мы продолжали идти в надводном положении на полной скорости, чтобы как можно дальше оторваться от эсминцев. Тем временем история о том, каким образом оборвалась жизнь Чеха, расходилась по лодке.

Сейчас, разумеется, я чувствую большую жалость к Петеру Чеху. Он стал, насколько мне известно, единственным командиром германской подводной лодки, покончившим самоубийством во время выполнения боевого задания. Но тогда мы не испытывали никакой симпатии к этому человеку. Скорее, смешанные чувства. С нашей точки зрения, покончив самоубийством, как он это сделал, Чех поступил как эгоистичный трус. Если он задумал покончить с собой, спрашивали мы друг друга, почему он не сделал это, вернувшись обратно в Лорьян, вместо того чтобы бросить нас на произвол судьбы, когда мы больше всего нуждались в командире?

Он не принес нашей лодке успеха, как это обещал, он даже не относился к нам с уважением, как к одному из старейших экипажей, а мы чувствовали, что мы это заслуживаем. Чех был отличным офицером и мог бы стать выдающимся штабным офицером, но ему не хватало более жесткого материала, необходимого для командования. Несколько неприятно сейчас признавать это, но в тот момент большинство из нас ничуть не жалели об его поступке.

Погребение Чеха отнюдь не покончило с опасностями для нас. Сразу после заката солнца 25 октября мы снова испытали массированную бомбардировку противником глубинными бомбами. Снова и снова эти бочки с тринитротолуолом дождем сыпались на нас. Было похоже на то, что сама Смерть стучится в наш прочный корпус, прося впустить ее. Нам все же каким-то образом удалось ускользнуть от эсминцев после целого часа подобного избиения.

Около 20:00, когда темнота над морем стала куда плотнее, Майер принял решение, не погружаясь, на полном ходу вывести нас из опасного района. Однако через две минуты после того, как мы всплыли, зоркие глаза нашего вахтенного на мостике различили темные силуэты наших преследователей довольно близко по правому борту ближе к носу лодки. Майер принял решение следовать полным ходом, как он это задумал, в надежде, что они нас не заметят. Мы начали разрезать волны, держа полный ход вперед.

Примерно минут десять казалось, что все пройдет, как было задумано. Однако эсминцы, очевидно, увидели нас на своих радарах, потому что один из этих дьяволов развернулся и стал сближаться с нами на полной скорости. У нас оставались считаные секунды, чтобы убрать вахтенных с мостика и начать погружаться.

– Срочно экстренное погружение, – скомандовал Майер.

Мы скрылись под волнами как раз в тот момент, когда боевой корабль начал сброс глубинных бомб. Мы же погрузились до 150 метров и начали маневр уклонения.

Второй вахтенный офицер извлек капсулу Bold из кормового отсека и принес ее в носовой торпедный отсек, где находился миниатюрный торпедный аппарат № 7. Секунду спустя он появился в центральном посту в очень возбужденном состоянии. Ему нужна была помощь, поскольку крышку торпедного аппарата заклинило. Я пришел ему на помощь, и совместными усилиями мы зарядили этот аппарат. Когда мы попытались выстрелить капсулу, у нас ничего не получилось. Тогда я схватил большой деревянный штырь и, нажав им со всей силы на выталкивающий стержень, выбросил капсулу наружу. Там она взорвалась, выпустив массу воздушных пузырьков и обломков металла. Весь экипаж облегченно вздохнул, когда капсула взорвалась. Довольно скоро все корабли над нами были введены в заблуждение воздушными пузырями. Звуки «пинг-пинг-пинг» их систем АСДИК постепенно затихли в отдалении.

(Кстати, я упоминаю этот инцидент не для того, чтобы выставить себя в качестве героя, спасшего лодку. Каждый член нашего экипажа проделал сотни подобных действий, которые в своей совокупности помогли нам выжить. Я упоминаю этот инцидент только потому, что он вспомнился мне в связи с этим происшествием.)

К полуночи мы уже были на приличном расстоянии от охотников за нами. После быстрого взгляда через перископ мы всплыли на поверхность, чтобы заполнить баллоны сжатым воздухом и перезарядить аккумуляторные батареи. Идя по поверхности моря, мы получили радиограмму, в которой предписывалось Чеху и четырем другим лодкам встретиться с «дойной коровой» на позиции Blu 2860. Штабы были еще не в курсе происшедших наших изменений в командовании.

Вскоре после этого, однако, наша установка Naxos, реагирующая на самолетные радары, опять заставила нас погрузиться. Всю ночь и большую часть следующего дня мы подвергались непрерывной бомбардировке союзнических «ястребов» и их друзей эсминцев.

Давно уже стало привычкой среди некоторых членов экипажа вести счет сброшенным на нас авиационным и глубинным бомбам, но в этот раз даже самые добросовестные сбились со счета, сколько взрывов нам пришлось перенести. Совершенно точно, их было больше трехсот.

К сожалению, нашего краткого пребывания на поверхности было совершенно недостаточно, чтобы полностью зарядить наши баллоны с сжатым воздухом. Вследствие этого после пяти часов пребывания под водой наш анализатор газового состава воздуха показал, что дышим воздухом с опасным содержанием углекислого газа. Звук винтов вражеских кораблей, рыскающих над нами, исключал любую возможность подняться на поверхность. Наша лодка была оборудована восстановителем кислорода, но запас необходимых реагентов был настолько мал, что мы не могли использовать его долгое время.

Чтобы избежать удушья, нам в конце концов пришлось использовать индивидуальные дыхательные аппараты, обычно применяемые лишь в экстремальных случаях. Затем всем, кроме вахтенных на самых ответственных постах, было приказано лежать неподвижно, чтобы экономить кислород. Мы ненавидели таскать на себе эти проклятые аппараты! При их использовании нос зажимался специальной прищепкой, а воздух следовало втягивать через шланг, приставленный ко рту. Они никогда не работали надежно, а через какое-то время патрон, содержащий соединение калия, раскалялся, как печка.

Казалось, прошла вечность, прежде чем звук корабельных винтов удалился на достаточное расстояние, которое позволило нам рискнуть и всплыть. Металлический лязг люка на верхнюю палубу, когда он был наконец открыт, прозвучал для нас как серебристый звон рождественского колокольчика. Всасывающие клапаны дизелей были переключены на внутреннее пространство лодки, и наши «Джамбо» начали нагнетать восхитительно прохладный, бодрящий ветерок в лодку. Вы не можете вообразить себе, сколь великолепным может казаться обыкновенный свежий ветерок для человека, который был вынужден дышать несколько часов через этот удушающий дыхательный аппарат. Через довольно краткое время мы отошли от удушающих, усыпляющих симптомов отравления углекислым газом и снова стали самими собой. Мы хором помолились, чтобы нам никогда больше не пришлось снова дышать подобным образом.

Даже одна только память об использовании этих дыхательных аппаратов заставляет меня содрогаться и по сей день.

Следующие несколько дней прошли без особых событий. На поверхность мы всплывали только ночами, так что лишь немногим счастливчикам удавалось на несколько минут увидеть солнце. Но море было спокойным, взрывы глубинных бомб затихали где-то вдали, так что мы считали, что наши шансы добраться до Лорьяна поднимаются. Возможно, мы обманывали сами себя, но мы были молоды, сильны и уверены в себе. Вы должны были быть оптимистом на борту подводной лодки, потому что пессимисты кончают жизнь подобно Чеху.

Мы также беззаветно верили нашему новому исполняющему обязанности командира лодки обер-лейтенанту Паулю Майеру. Хотя ему не пришлось никогда посещать командирскую школу, он воистину знал свое дело. Мы выполняли свои рутинные обязанности, хотя он не говорил нам ни слова. Естественно, мы могли бы докладывать ему о том, что мы сделали, но он и без докладов верил, что мы сделали то, что следовало сделать.

Йозеф Хаузер, наш старший механик, всегда ходивший с угрюмым выражением лица, которого мы прозвали Енотом, был совершенно другим человеком. Он явно еще не отошел от шока после смерти своего ангела-хранителя Чеха. Лишь постепенно он осознал, что мы являемся профессиональным экипажем, а наши шансы на выживание лишь увеличились, когда командиром стал Майер. Со временем он тоже уверовал в наше выживание.

В предрассветные часы 30 октября мы отправили радиограммы в штаб 2-й подводной флотилии и в командование подводных сил Дёница. Мы информировали их о смерти Чеха и о нашем намерении вернуться на базу. Штабисты были рады слышать нас, поскольку наша лодка официально считалась пропавшей без вести.

К сожалению, враги перехватили нашу радиограмму. Вооруженные нашими секретными кодами и великолепной радиосигнальной триангуляционной сетью, союзники вычислили наше местоположение с точностью до одной морской мили. В результате на следующее утро мы подверглись новой ожесточенной бомбардировке эсминцами. Взрывы глубинных бомб барабанили по нашему прочному корпусу более восьми часов. Я лично насчитал 175 взрывов. Еще раз наша счастливая старая лодка U-505 использовала свой шанс на спасение.

Когда мы подошли ко входу в Бискайский залив, погода резко изменилась. Носовая часть нашей лодки буквально должна была прорезать себе путь, разбивая огромные валы. Условия были настолько тяжелыми, что вахты на мостике были сокращены до 30 минут – это был предел, который могло выдержать лицо человека. Мамонтоподобные волны, куда большие, чем мне приходилось видеть, перехлестывали через мостик боевой рубки, обрушивая массы соленой воды через люк. Временами вся боевая рубка заполнялась соленой морской водой на глубину в несколько футов.

На нашем центральном посту управления трюмная помпа едва справлялась с забрасываемой через люк водой. Это была тяжелейшая работа – нести вахту, когда лодку бросало и кренило с такой силой. Даже когда мы считались не несущими вахту, мы занимались тем, что просушивали от морской воды наши бинокли и смазывали машинным маслом механизмы зенитных орудий. Бедные торпедисты изо всех сил старались держать сухими наши новые торпеды, потому что их новые модели с программными механизмами могли взорваться от короткого замыкания. Мы все переводили дух и отдыхали, когда наши аккумуляторные батареи заряжались настолько, что позволяли нам идти на глубине.

Именно в одно из таких погружений я снова вошел в конфликт с офицером. В ночь на 31 октября мы шли на глубине 120 метров, когда на центральном посту управления появился наш доктор. Все другие офицеры спали столь необходимым им крепким сном, таким образом, этот медицинский шарлатан был свободен воплощать свои фантазии о том, что он истинный подводник.

Он сел верхом на подобное велосипедному сиденье офицера, отвечающего за глубину погружения, и стал отдавать приказы оператору вертикальных рулей. Лодка стала погружаться и всплывать, подобно дельфину, повинуясь рулям, с которыми забавлялся доктор. Мы, члены экипажа, которые несли вахту в центральном посту, тревожно переглядывались, но, пока он не подвергал лодку опасности, мирились с его самовольными выходками.

В один момент, однако, он приказал мне сбросить 25 литров балласта из уравнительной цистерны с помощью сжатого воздуха. Ну а я хорошо себе представлял, что открытие клапана декомпрессии при давлении 130 атмосфер вызовет громкий стук и шипение, которые будут слышны за мили кругом. Такой шум был бы прекрасным ориентиром для любых эсминцев, находящихся в этом районе. Подумав несколько секунд, я сообщил доктору, что не буду выполнять его приказ. Он вторично велел мне продуть балласт, и я снова отказался это сделать.

Лицо доктора налилось гневом.

– Когда ваша вахта закончится, вы доложите об этом обер-лейтенанту Майеру!

– Так точно, герр старший ассистент врача!

Два с половиной часа спустя, когда моя вахта закончилась, я доложил об этом событии в офицерской кают-компании. Доктор тоже был там, докладывая Майеру свою версию событий. Когда он закончил, я отдал честь и вышел из кают-компании. Майер поднялся и дал мне знак следовать за ним в проход.

Когда мы удалились на приличное расстояние, Майер повернулся ко мне и спросил:

– Ты рехнулся? Почему ты отказался выполнить приказ? Я хочу точно знать, что произошло!

Я объяснил ему, что произошло и почему я поступил так, как поступил. Майер понизил голос, так, чтобы доктор не слышал его. Хитрым тоном он посоветовал мне в следующий раз в подобной ситуации лишь сделать вид, что я выполняю приказ.

– Но, герр обер-лейтенант, я не хотел врать ему…

– Дурак! Ты только подумай о том, что каждый день моряков заключают в карцер за неподчинение даже самым безответственным приказам? В следующий раз в подобном случае просто скажи офицеру то, что он хочет слышать, а затем занимайся своими обязанностями самым лучшим образом. Сейчас, в такой ситуации, я выношу тебе только предупреждение. Но извинись перед доктором, понял?

– Так точно, герр обер-лейтенант!

– Тогда все в порядке, и ступай отсюда! – усмехнулся Майер, легонько ткнув меня кулаком в плечо, когда я сделал поворот «кругом».

Мы с ним обменялись понимающими улыбками, и я вернулся на свою койку.

Пауль Майер был бы правильным выбором на должность командира лодки, подумал я, укладываясь. Он знал свою работу и знал, как следует обходиться с экипажем. Что же касается доктора, подумал я, то с ним, я был уверен, Майер обошелся куда жестче, чем со мной. Во всяком случае, этот знахарь больше никогда не пытался изображать офицера по горизонтальным рулям.

Мы вошли в «путь самоубийц» Бискайского залива 1 ноября 1943 года. Наше продвижение обратно на базу было изматывающе медленным. Из-за интенсивной вражеской воздушной активности мы теперь продвигались лишь на половину того дневного расстояния, которое раньше делали днем, и все в погруженном состоянии. Во время нашего первого боевого похода под командой Лёве мы проходили ежедневно менее одной десятой дистанции в погруженном состоянии. Наша близость к базе делала наше медленное продвижение тем более разочаровывающим.

На следующее утро мы попали под очередную атаку глубинными бомбами. Она продолжалась не так уж долго, но глубинные бомбы взрывались так близко к нашему корпусу, что все предметы, которые не были надежно закреплены, были сброшены на палубу, включая нас, экипаж, и ведра для отправления естественных потребностей между дизелями.

Говоря о зажимах, следует отметить, что было едва ли не искусством держать все водонепроницаемые люки и прокладки надежно закрепленными, когда мы погружались и всплывали в ходе этих атак. Дело в том, что, когда лодка погружалась, прокладка между люком и переборкой сжималась от изменения воздушного давления. В результате, когда достигнута значительная глубина, большие барашковые гайки на хомутах должны быть соответственно затянуты на полную. При всплытии же барашковые гайки следовало ослаблять постепенно, иначе после всплытия зажимы будет невозможно открыть из-за давления воздуха снаружи. В начале своей деятельности мне было поручено лично следить за тем, чтобы прокладки перископа в боевой рубке были установлены соответствующим образом. Забраться в пустую темную боевую рубку в ходе бомбардировки глубинными бомбами было сложнейшей задачей. Но все эти действия можно было выполнять практически инстинктивно, даже во время атаки глубинными бомбами или плохой погоды. Это были одни из тысячи критических мелких деталей, о которых следовало заботиться на этих старых подводных лодках и о которых даже не думают на больших современных субмаринах.

Когда мы всплыли на следующее утро, мы были поражены тем, что наше последнее ночное уклонение от бомбардировки глубинными бомбами было совершено ближе от центра опасности, чем мы предполагали. Большие куски защитной металлической обшивки вокруг боевой рубки были вырваны. Взрывы также оторвали несколько деревянных полос настила верхней палубы. Увидев собственными глазами понесенный ущерб, мы лишь утвердились в нашем решении пробираться на базу на цыпочках.

После этого близкого столкновения мы играли весьма осторожно. Когда у нас за кормой оставалась фосфоресцирующая кильватерная струя, Майер приказывал осуществлять погружение. Продвижение к базе становилось медленнее, но безопаснее. Экипаж буквально ходил по палубам на цыпочках, чтобы сделать шум как можно меньше.

В этот напряженный период моих друзей особенно раздражало мое самостоятельное изучение английского языка. Чтение вслух не одобрялось вообще, поскольку они опасались быть обнаруженными врагом из-за того, что кто-то говорит по-английски. В результате я отрабатывал свое произношение, в тишине говоря про себя.

Утром 7 ноября мы отмечали печальный юбилей: прошел ровно год с тех пор, как мы потопили последний вражеский пароход. Этот пароход был первым и единственным, который мы потопили под командованием Чеха. Мы молились о том, чтобы проклятие, которое нависало над нашими головами, закончилось теперь, когда Чех удовлетворил свое желание вечного мира.

Я никогда не был особо суеверным человеком, но всякий раз, проходя мимо каюты Чеха, чувствовал, как у меня бегут мурашки по коже. Мы всегда держали сдвижную занавеску в эту каюту закрытой, и никто не осмелился войти в нее со дня его самоубийства. Даже обер-лейтенант Майер чувствовал себя более комфортно, оставаясь на своей прежней офицерской койке. Вид этой закрытой сдвижной занавески всегда напоминал мне о том, как Чех постоянно скрывался в этой каюте наедине с терзающими его думами. Было похоже на то, что его дух по-прежнему часто посещает его маленькую каюту. У меня было предчувствие, что этот дух сразу же покинет ее, как только мы получим нового командира, но память о бедном, незадачливом Чехе останется со мной навсегда.

Позднее этим утром мы достигли внешних подходов к гавани Лорьяна. Согласно приказам командования 2-й подводной флотилии, мы должны были подняться в надводное положение. Мы привыкли так ходить только ночью, и нам странно было видеть большие валы белой пены, которые мы разрезали носом нашей подлодки средь бела дня.

Мы уже приближались ко входу в гавань, когда, около полудня, получили радиограмму из штаба, предписывающую следовать в квадрат акватории 5530 и срочно оказать помощь подводной лодке U-123 под командованием фон Штётера. Одновременно с радиограммой мы заметили четыре больших самолета, идущие на малой высоте и почти на восток. Через пару секунд наш расчет зенитных орудий занял свои места и приготовился открыть огонь. Промедлив пару секунд, один из этих самолетов выпустил опознавательную ракету: это были германские Ю-88, идущие на помощь U-123. Чуть позже мы заметили две наши подводные лодки, идущие на полной скорости, тоже спешащие на помощь U-123.

Целых четыре часа мы безуспешно искали терпящую бедствие лодку. Затем получили радиограмму от летчиков, которые обнаружили U-123 и взяли ситуацию под контроль. Поскольку наша помощь не требовалась, мы снова взяли курс на гавань Лорьяна.

Когда мы медленно входили в гавань, все члены экипажа были заняты перекладыванием своего имущества из своих заплесневелых рундуков в морские мешки для доставки в казармы. Когда показался красный буй, мы, собравшись наверху, попадали на колени на настил верхней палубы и платформу с зенитным орудием. Это был уже привычный опыт входа во внутреннюю гавань при полном свете дня, минуя старый форт справа и французский крейсер «Страсбург»[45], установленный как постоянный заслон слева.

Мы снова добрались домой, все в целости и сохранности. Все, кроме одного.

Глава 12

Спасение в море

Не такая уж большая толпа собралась в Skorff Bunker для нашей встречи, хотя наш командир флотилии капитан первого ранга Эрнст Кальс был здесь, чтобы лично приветствовать нас. Кальс поднялся на борт лодки и от всего сердца поздравил нас с благополучным возвращением домой. Мы узнали, что в этот момент мы были единственной подводной лодкой в гавани. Он сообщил, что 2-я и 10-я флотилии подводных лодок за последние несколько недель понесли катастрофические потери и что он рад, что донесения о нашей гибели оказались недостоверными. Перед тем как покинуть нас, Кальс предупредил нас никому не рассказывать о смерти Чеха. В интересах безопасности, сказал он, мы также будем спать на борту лодки.

Поэтому, как удар кувалды, поразило нас переданное поздно вечером союзнической пропагандистской радиостанцией Soldaten-sender-Calais следующее объявление: «Привет офицерам Rеd Mill (небольшое казино рядом с нашей казармой, популярное у многих флотских офицеров). Для вас, безусловно, будет сюрпризом, что ваш друг Петер Чех не вернулся со своей U-505». Нас озадачило и взволновало то, что они уже знали о смерти Чеха. Теперь, конечно, мы понимаем, что этим союзники были обязаны расшифровке секретных кодов «Энигмы», которые позволяли им знать это.

9 ноября я отмечал свой день рождения. Казалось, в последний раз отмечал его тысячу лет назад, накануне того, как Силлкок сбросил на нас свою глубинную бомбу у побережья Тринидада. Хотя я должен твердо всех заверить, что в моем сознании происходящее сейчас фиксировалось куда прочнее, чем более ранние события. Еще пребывая в некотором шоке из-за того, сколько наших подводных лодок было потоплено неприятелем, я хотел получить некоторое удовольствие, прежде чем наши шансы наконец сравняются.

В этот день нас навестил контр-адмирал Ганс Георг фон Фридебург[46], заместитель командующего всеми подводными силами рейха. Несколько имеющихся на базе экипажей были построены и прослушали речь адмирала. Под конец своей речи он обратился непосредственно к нашему экипажу и сказал: «Я знаю, что вы отважный экипаж. Желаю вам удачи и всегда семи футов воды под килем!»

Было приятно услышать от Фридебурга подобные слова, но новости с сухопутных фронтов нас совсем не радовали. Мы были ошеломлены, узнав, сколько наших подводных лодок было потоплено. При мыслях о том, сколько наших товарищей лежат на дне гигантского, нигде не отмеченного кладбища (Атлантического океана), становилось не по себе. Развитие событий на сухопутных фронтах равным образом приводило в ужас – положение на Восточном фронте и вторжение союзников в Италию. Но самое ужасное, налеты союзнической авиации на наши города изо дня в день становились все более мощными и частыми.

Здесь, в Лорьяне, воздушные налеты стали более редкими, но только потому, что в нем почти не осталось объектов для бомбардировки. В самом городе целых зданий почти не осталось, хотя по какому-то капризу судьбы увеселительный квартал рядом с нашими старыми казармами почти не пострадал. Бетонные бункеры для подводных лодок и военные сооружения крепостного типа в гавани также почти не пострадали. Но когда мы добрались до казарменных складов, чтобы найти наши личные вещи, то обнаружили, что все здание сгорело до самого грунта. Союзнические бомбардировщики атаковали это здание фосфорными бомбами всего за два дня до нашего прибытия. Наша парадная форма и другие личные принадлежности, хранившиеся в подвале здания, были сильно повреждены огнем. Мы копались среди полусгоревших остатков, отыскивая дорогие для себя вещи. До сего дня я все еще храню фотографии с обгорелыми краями.

По счастью, наши военно-морские силы смогли быстро обеспечить нас новенькой парадной формой. Мы поспешили похвастаться ею нескольким оставшимся в Лорьяне «веселым дамам». Естественно, они получили свою справедливую часть нашей зарплаты, но для многих из нас прыжки и забавы с ними в значительной мере потеряли свое очарование. На этот раз я потратил почти всю свою зарплату, накупив шелковых шарфов, сигарет и выпивки для своей побывки дома. К тому времени, когда я готов был отправиться домой, я обзавелся большим баулом, набитым товарами, которые больше не производили в Германии.

Вечером накануне своего отъезда мы как следует отметили мой день рождения. Среди угощения преобладали спиртные напитки, поскольку никто из нас не знал, доведется ли нам через год собраться на празднование в том же составе. Поприсутствовал также Пауль Майер, который пил вместе с нами до рассвета. Когда он покидал нашу казарму, то повернулся ко мне и сказал: «Ганс, я был вынужден вычесть два дня твоего отпуска из-за того инцидента с доктором. Но не беспокойся, ты получишь эти два дня, когда вернешься». Я не понимал, что он имеет в виду, пока не вернулся из побывки.

На следующее утро я обнаружил часть того, о чем говорил старпом. Мой отпуск и в самом деле был уменьшен на два дня из-за неисполнения приказа нашего корабельного лекаря. Я, однако, решил не портить себе настроения из-за этой ерунды. Группа из пятнадцати моих бывших коллег по экипажу и я проделали путь до железнодорожной станции Лорьяна. Я был здорово нагружен моим баулом и морским мешком, но полон решимости добраться до дома со всеми моими трофеями. Здания железнодорожного вокзала больше не существовало, хотя большинство поездов ходило. Мы провели первую часть нашего путешествия в попытках заснуть после бессонной ночи накануне.

В Париже нас ждала шестичасовая стоянка перед отходом поезда на Мец. Мы не осмелились оставлять наши вещи на парижском вокзале без присмотра, поэтому разделились на двухчасовые вахты и отправились осматривать достопримечательности по-прежнему неразрушенного «города-светоча».

Как только мы добрались до Меца, наша группа разделилась на несколько человек, едущих по разным направлениям. Через шесть часов я прибыл в Кассель. Накануне ночью город был уничтожен мощным воздушным налетом. Повсюду виднелись горящие и дымящиеся здания. Нигде не обретешь безопасности от вражеских терроризирующих бомбардировок, думал я.

Через три часа поезд остановился около моего родного города. Я был удивлен пронзительным холодом. В Лорьяне было гораздо теплее – там мы привыкли к теплым ароматным бризам с Атлантики. Но теплый прием, оказанный мне моей семьей, тут же заставил забыть о городской прохладе.

Несколько наших соседей тут же появились в доме моих родителей, желая поздравить меня. Большинство из них принесли в качестве подарков продуктовые карточки. Подарок в 50 граммов сахара (месячная норма на одного человека) и в самом деле невероятно щедрый, и поэтому можно было понять, какие лишения переживает сейчас наш народ. Подобная щедрость была обычным делом среди нашего народа в это время. Таким же образом мы, солдаты, всегда старались привезти домой какие-то деликатесы для наших семей. Ну а те в свою очередь часто баловали нас домашним пирогом или ливерной колбасой, чтобы мы могли поделиться ими с нашими товарищами по возвращении в часть. Ни у кого не было много еды, но, деля между собой то, что мы имели, мы делали голод немного более сносным.

Оказавшись дома, я с горечью узнал о том, что мой лучший школьный друг был убит на Восточном фронте. Мой кузен и другой мой друг были оба убиты в Югославии партизанами Тито. Особенно поражало то, что оба они были убиты уже после того, как сдались коммунистам. Еще один мой двоюродный брат погиб в Северной Африке около Мерса-Матрух[47]. Война принимала невероятные размеры, практически каждая семья в маленьком Боттендорфе могла сообщить подобные трагические новости.

Несмотря на все потери, мы по-прежнему верили в победу и доверяли нашему политическому руководству. Такое отношение держалось до самого конца. После войны у меня вызывали отвращение многие люди в моем родном городе, которые трусливо отрицали свое членство в партии или свою роль в войне. Даже пасторы меняли свои проповеди и мелодии на 180 градусов! То же самое было и во Франции, где внезапно каждый оказался, по его словам, членом французского Сопротивления. Я уважаю каждого человека, который имеет смелость действовать в соответствии со своими убеждениями, даже если считаю их неверными. Но одна вещь отталкивает меня и сегодня: это неспособность труса встать и сражаться за то, во что он верит (или верил). Я никогда не был и не буду хамелеоном!

Две недели моей побывки пролетели очень быстро. Прощание с семьей и друзьями вышло куда более эмоциональным, чем в прошлый раз. В последнюю минуту, однако, воздушный налет на железнодорожную сеть к западу от Франкенберга задержал отправку моего поезда. И снова мой отец воспользовался своим влиянием как железнодорожного чиновника, чтобы спасти меня от неприятностей. Местные ремонтники за гонорар в сотню сигарет согласились работать сверхурочно и привели старый паровоз в относительный порядок. Исходящий паром старый локомотив доставил меня до станции пересадки как раз вовремя.

К сожалению, поезд, на который я пересел, тоже опоздал со своим отправлением со станции. К тому времени, как я добрался до Меца, поезд, идущий через Лорьян, тоже ушел. Я мог бы сесть на следующий поезд, но в этом случае неизбежно опаздывал из увольнения. У меня был один-единственный шанс избежать военного суда за опоздание из отпуска: проштамповать мои проездные документы у начальника вокзала в Меце. Сердце мое дрогнуло, однако, когда я увидел сотни солдат сухопутных войск, стоящих в очереди к начальнику вокзала за такой же печатью.

На счастье, моя морская темно-синяя форма резко выделялась среди моря серо-зеленого обмундирования армейцев. Несколько солдат, стоявших рядом со мной, впечатлились моей пряжкой с подводной лодки, а когда я рассказал им, что должен прибыть на базу до завтра, то они проложили мне ход до начала очереди. Некоторые из них даже помогли нести мой багаж. Через несколько минут проездные документы уже были у меня на руках с печатью начальника вокзала и его же подписью.

Мой поезд прибыл через полтора часа. Он был буквально переполнен солдатами сухопутных войск с Восточного фронта. Громадная толпа солдат уже ждала его подхода на платформе, отчаянно пытаясь втиснуться в переполненные вагоны. Я попытался было протолкаться локтями к дверям вагона, но для меня оказалось невозможным даже приблизиться к ним. Я не представлял себе, как мне пробиться к дверям, не то что протиснуться в них.

Внезапно я услышал знакомый голос, крикнувший мне: «Ганс! Пробивайся сюда!» Это оказался мой знакомый из 2-й подводной флотилии, с которым я познакомился с той поры, как посещал школу подводников. Он снял морской мешок с моих плеч и закинул его через открытое окно в переполненный вагон. Солдат сухопутных войск, стоявший рядом со мной и видевший, что происходит, сложил свои руки в виде ступеньки для меня, чтобы я поднялся к окну. Оказавшись в безопасности внутри вагона, я протянул солдату пачку сигарет в знак признательности. Его усталые глаза вспыхнули благодарностью, и лишь тогда я рассмотрел на его груди награды и медали, в том числе внушительную планку за рукопашные схватки. По каким-то причинам моряки-подводники и солдаты сухопутных войск обычно отлично ладили между собой. Я почувствовал внутри удовлетворение от того, что сделал немного приятного одному из солдат.

Через несколько минут наш поезд отошел от станции, оставив за собой многие сотни солдат, которым не удалось попасть на него. Многие из солдат, ехавших в поезде вместе с нами, высунули головы в окна, стараясь вовремя заметить заходящего в атаку воздушного врага. Довольно часто наши поезда, даже четко маркированные как госпитальные, везущие раненых, обстреливались противником с воздуха. После таких атак обычно оставалось много жертв. Я видел, что поезд снабжен вагонами с зенитками: один впереди состава, а другой позади, но по опыту морских боев знал, что они не представляли серьезной угрозы для решительной атаки с воздуха.

24 ноября я доложил о своем возвращении из отпуска нашему новому командиру обер-лейтенанту Харальду Ланге. Он немедленно спросил меня, почему мой отпуск был сокращен на пару дней. После того как я рассказал ему историю о моей стычке с доктором, наш высокий, с импозантной внешностью новый командир только усмехнулся и покачал головой.

Ланге был полной противоположностью Чеху. Будучи 43 лет от роду, он вдвое превосходил по возрасту любого офицера подводной лодки. В мирное время он был капитаном одного из так называемых «муссонных судов», торговых пароходов, бороздивших тропические воды Западной Африки и Индийского океана. С началом войны он служил старпомом на знаменитой U-180, одной из немногих подводных лодок, приводившихся в движение двигателями «Мерседеса». Командир U-180 полностью использовал довоенный опыт Ланге в одном из долгосрочных походов в Индийском океане.

Ланге начал свою военно-морскую карьеру в качестве обычного матроса на сухогрузе, поэтому он был хорошо знаком с жизнью простого члена экипажа. Он был знаком с выпивкой, девушками, драками с ребятами из люфтваффе и всеми другими видами активности, которые составляют развлечения для юных моряков. Когда мы выстроились на причале, он прошел вдоль всей линии, знакомясь с каждым из нас. Если он замечал у кого-то подбитый глаз, то обязательно говорил: «Закрой свой другой глаз. Теперь ты можешь видеть меня? В другой раз не закрывай его так плотно» и тому подобные шутки. Во многих отношениях Ланге походил на нашего первого командира, Акселя Лёве. Его основной заботой было хорошее состояние лодки и ее экипажа. Все остальное было подчинено этой задаче.

Позже в этот день я услышал, что обер-лейтенант Майер говорит о том, что мне необходимо вернуть два отобранных у меня дня отпуска. Перво-наперво, хотя эти дни еще не могли быть мне официально возвращены, он освободил меня от несения вахты. Затем я был включен в группу моряков, которые были направлены на курорт Шатонёф, расположенный глубоко в лесу в 40 километрах от Лорьяна.

Этот курорт был истинным раем! Мы разместились по два человека в больших комнатах. В санатории был большой плавательный бассейн, прекрасно оборудованный бар, нам не приходилось стоять в очереди за отличной пищей, каждый из нас обслуживался целой группой специально отобранных молодых и красивых mademoiselles. Четыре чудесных дня я отдыхал на этом курорте, наслаждаясь несчитанными бутылками вина, пива, коньяка и шампанского – причем все это было уже оплачено военно-морскими силами. Неудивительно, что в таких условиях мы могли разболтаться. Однако слишком скоро я должен был вернуться обратно в Тулон и на войну.

30 ноября 1943 года наступил наш первый день службы при новом командире. Стоя среди нас, Ланге выделялся своей внушительной фигурой. Он был очень высоким человеком, по крайней мере на голову выше самого высокого члена нашего экипажа. Своим низким баритоном он объяснил нам, что у нас нет времени ни на что другое, как на приведение лодки в боевой порядок. Поэтому не будет никаких строевых учений, которые Чех считал столь необходимыми.

Он также предупредил нас внимательно смотреть за каждым рабочим верфи, осуществлявшим какие-либо работы на лодке.

Ланге говорил обычно мягко и обдуманно, но если он позволял себе повысить голос, то только держись! Он знал все возможные уловки профессии и не потерпел бы какого-либо ослабления готовности нашей лодки. Но в то же самое время для нас, экипажа, новая атмосфера командования U-505 была подобна глотку свежего воздуха после глубокого нырка. У Ланге всегда свисала изо рта сигарета, но он никогда не курил, когда нервничал. Вместо этого он излучал атмосферу холодной уверенности, базирующейся на годах его опыта. Мы были уверены, что с Ланге у руля мы сможем добиться успеха.

Не теряя времени, мы окрестили нашего нового командира «стариком», в этом прозвище соединилось уважение к его опыту и спокойное отношение к командованию. Время от времени мы вспоминали нашего предыдущего командира Петера Чеха, но отнюдь не с ностальгией. Немногие из нас вспоминали его шипящий голос и пренебрежительное отношение к команде. Не скучали мы и по его эмблеме на боевой рубке, закрашенной эмблемой Ланге, большой морской раковиной. При совместном обсуждении мы решили, что Ланге определенно, если не идеально, подходит для такой работы.

Мы работали как проклятые весь световой день, но были определенно настроены совмещать работу с отдыхом наши последние дни в Лорьяне. В течение дня к главным воротам подходили местные фермеры и продавали нам бутылки кальвадоса домашнего производства. По вечерам мы расслаблялись в руинах Лорьяна там, где нам удавалось найти место. Выпивка, случайные девушки и неспровоцированные драки с парнями из люфтваффе позволяли этим дням проходить очень быстро. В нашей команде, обобщая наше отношение к жизни, часто возникали лозунги. Один из них, самый популярный в эти дни, звучал так: «Человек живет только один раз, и больше ему не дано». Это было отношение к жизни, отчаянное военное положение, в котором мы оказались.

12 декабря мне вручили целую пачку писем из дома. Некоторые из них были с засушенными цветами от девушек, которых я знал. Остальные написала мне моя мать. Неизбежно они начинались стихами из Библии и заканчивались вопросом, молюсь ли я так, как она меня наставляла. Между строк я мог прочитать, что она отчаянно беспокоится за меня. Я, как мог, утешал ее тем, что все идет хорошо и мы полны веры в нашу победу. Не было никакой необходимости волновать ее.

Среди прочих новостей моя мать сообщала мне, что два дня спустя после моего отъезда, когда я добирался до Марбурга, возвращаясь на базу, наш городок подвергся варварской бомбардировке союзной авиацией. Воздушный налет уничтожил железнодорожную станцию и поезд, в котором я должен был ехать. Если бы я не был наказан за свое неисполнение приказа доктора, то оказался бы в этом поезде и попал под бомбардировку. Еще один пример везения, которое я испытал на этой войне!

Другие члены нашего экипажа, однако, провели свой отпуск далеко не так беззаботно. Многие из них, особенно те, которые жили в Берлине, Франкфурте-на-Майне и других больших городах, большую часть своего отпуска были вынуждены скрываться в бомбоубежищах. Истории, которые они рассказывали нам о жизни под крыльями союзных бомбардировщиков, далеко не радовали. Главной идеей бомбардировок было подорвать наш боевой дух, но я могу сказать, что, видя страдания наших семей и друзей, это лишь вдохновляло нас сражаться еще упорнее.

Мы работали как сумасшедшие в течение последующих двух недель, чтобы подготовить U-505 к назначенной дате выхода. Вместе с тем мы не спускали глаз с рабочих верфи, чтобы заметить малейший акт саботажа. Они чувствовали наш постоянный контроль и из-за этого обижались на нас. Нас это ничуть не волновало. Лучше перебдеть, чем недосмотреть.

С 18 ноября мы начали загружать нашу лодку торпедами, провизией и другими необходимыми материалами. Несколько новых парней, влившихся в экипаж сразу после выпуска из школы подводников, заметили вслух, что наша лодка испускает аромат как бордель, благодаря одеколону «Колибри», которым мы опрыскивали нашу запасную одежду и себя.

– Ничего, подождите до тех пор, как вам придется несколько раз выливать ведро из дизельного отсека, – сказал я им. – После этого вы будете благоухать как настоящие проститутки.

Во второй половине 19 ноября мы были готовы выйти в море. Мы нанесли обязательный визит офицерам флотилии, а потом попрощались с довольно внушительной толпой штатских, пришедших пожелать нам удачи. Мы знали, что французское Сопротивление старается через местных девчонок узнать какую-нибудь информацию о нас. Избегая сообщать нечто, что может стать ценной информацией для местного подполья, мы старались скармливать этим девицам вымышленную дезинформацию относительно технических деталей нашей лодки и даты отплытия. Несмотря на все предосторожности, однако, в доках всегда собиралась изрядная толпа девиц, желавшая присутствовать при нашем отплытии и проводить нас. Кто знает, может, кто-нибудь из нас проболтался от этом ночью? Как бы то ни было, девушки Лорьяна, похоже, всегда знали о нашем отплытии столько же, сколько и мы сами.

Поздно вечером мы махали своими фуражками, прощаясь с Лорьяном. Когда наша лодка отошла от пирса, мы увеличили скорость хода до среднего и направились к выходу из гавани. Тяжелые тучи висели над нами гигантскими серыми одеялами, когда мы выходили в открытое море.

Когда мы достигли глубины 200 метров, то изготовились проделать последнее испытательное погружение. Хорошо знакомые с саботажем, мы изрядно волновались, погружаясь под волны. 30 метров… 50 метров… 80 метров…. пока что все в порядке.

На 120 метрах глубины нам послышался подозрительный звук. Погрузившись еще на 10 метров, мы услышали отчетливое бульканье. Секунду спустя лодка начала принимать воду.

Через пару часов мы были вновь ошвартованы у пирса в Skorff Bunker. Большая часть экипажа заняла места в автобусах, которые должны были доставить их в казарму, но «бортовая вахта», в том числе я, была оставлена следить за лодкой. Ланге, должно быть, обрушил ад на головы руководства верфи, потому что через полчаса после нашей швартовки большая группа работников прибежала на борт, подобно своре хорошо побитых собак. Ремонт, заверили они, займет несколько дней.

Хотя мы были расстроены отменой предыдущей миссии из-за саботажа и/или небрежной работы ремонтников, никто из нас не возражал против перспективы празднования Рождества в порту. Наш старший штурман Альфред Райниг, который также отвечал за финансовые дела экипажа, сообщил нам, что лишь двое человек из экипажа имеют по нескольку оставшихся рейхсмарок на своих счетах. Но, по счастью, ему удалось убедить военных бюрократов из финансового управления выделить нам в виде аванса часть следующего платежа. Этот небольшой аванс наличными помог нам продержаться на плаву несколько дней, пока ремонтные работы были закончены. «На плаву» является самым точным термином, поскольку буквально каждый пфенниг был использован на покупку крепких напитков.

24 декабря, в день, который мы называем сочельник, мы присутствовали на рождественском празднике, спонсором которого выступила флотилия. По приказу нашего командира вся выпивка была разрешена только до полуночи. Мы знали, что именно это значит – мы должны выйти в море на следующий день, на Рождество. Двенадцати часов празднования и выпивки было вполне достаточно, думаю, даже для нас. В полночь мы отправились в свои койки и попытались хоть немного поспать.

Вполне предсказуемо мы вышли из Лорьяна. Под эскортом трех минных тральщиков мы снова вышли на отметку глубины в 200 метров. На этот раз проверочное погружение прошло без всяких инцидентов. Но когда мы поднялись на поверхность и запустили дизели, двигатель правого борта вспыхнул ярким пламенем! Нам потребовалось несколько торопливых минут, чтобы сбить это пламя. Когда пламя и дым выветрились из отсека, Ланге приказал нам погрузиться, чтобы проверить эффект ремонта.

Лишь ближе к вечеру старший механик по дизелям Фрикке доложил, что ремонт закончен. Мы все прошли мимо доставившего нам хлопоты двигателя и плюнули на него до того, как он был запущен для испытания. Двигатель действовал вполне нормально, и вскоре дизели запели столь знакомую нам шипяще-ударную песню, когда мы начали резать воду Бискайского залива.

Когда наши аккумуляторные батареи были полностью заряжены, мы услышали по внутрикорабельной связи легко узнаваемый баритон командира, приказывающий лодке погрузиться. Я лежал на своей койке (была не моя вахта), внимательно прислушиваясь к звукам нашей лодки, которая постепенно уходила под воду. Когда мы услышали шипение сжатого воздуха, открывающего приемные патрубки балластных цистерн, все инстинктивно приняли такое положение, чтобы не сползти с наших коек, когда лодка стала круто уходить под воду. Через несколько минут мы уже шли на глубине 70 метров, мягкий гул электромоторов клонил нас в сон.

На следующее утро мы проснулись от дуновения холодного воздуха, засасываемого в лодку работающими дизелями. Натянули на себя толстые свитера и вязаные шапочки и доложили командиру о готовности к несению вахты. Было все еще несколько странно входить на центральный пульт управления и видеть Ланге вместо Чеха в качестве командира. Но все, что мы видели вокруг, убеждало нас в том, что Ланге наш человек. От него всегда пахло сигаретами, и он часто настаивал на собственноручной «съемке звезд» секстантом. В наших умах и в наших сердцах не было сомнений, что этот просоленный морем человек и есть тот самый командир, который нам нужен.

Первые несколько дней нашего хода по Бискайскому заливу прошли без всяких событий. Погода была типичной для зимы: часто идущие с различных направлений волны и низкие темно-серые плотные тучи. Температура внутри лодки заметно падала по мере того, как мы все дальше и дальше углублялись в очень холодный воздушный фронт.

Около 14:00 28 декабря мы начали различать приглушенный гул корабельных орудий и отдаленные взрывы авиационных бомб. Артиллерийский обстрел и бомбардировка продолжались более двух часов. После захода солнца мы осторожно всплыли, чтобы зарядить аккумуляторные батареи. Радиоэфир был забит передачами, в основном неприятельскими радиограммами.

В 19:10 мы получили радиограмму, приказывающую четырем подводным лодкам (в том числе и U-505) следовать полным ходом в квадрат акватории BЕ6938. Никаких объяснений дано не было, но мы сообразили, что этот приказ стоял в некой связи с тем артиллерийским обстрелом, который мы слышали. В течение нескольких минут мы проложили новый курс на полной скорости на юго-восток к точке рандеву. Холодные брызги постоянно обдавали вахтенных на мостике, когда те осматривали горизонт в бинокли в поисках признаков сражения.

По мере приближения к указанному квадрату среди нас, членов экипажа, росло напряжение. Когда мы подошли к указанному нам квадрату, мы заметили издали вспышки орудийных выстрелов. Однако, когда мы вошли в обозначенный квадрат, огонь стал реже, а потом совсем прекратился.

В 20:42 мы получили длинную радиограмму из штаба флотилии. Штаб информировал нас, что группа наших эсминцев и миноносцев вступила в бой с превосходящими огневой мощью британскими боевыми кораблями, дислоцированными в квадрате акватории BE 6930. Германский эсминец Z-27 ушел под воду в квадрате BE 3938. Четыре оставшихся эсминца пытались пробить себе путь на запад. Шесть миноносцев пытались ускользнуть на восток. Нам было приказано оказать немедленную помощь команде эсминца Z-27 и атаковать любой вражеских корабль, который мы сочтем возможным.

Несколько минут спустя мы получили дополнение к этой радиограмме. Нас предупредили, что вражеская группа кораблей состоит из крейсеров, эсминцев и прикрывается с воздуха самолетами. Нам было приказано отыскать спасшихся с Z-27, который затонул. Зная температуру воды, мы понимали, что спасшиеся долго не протянут при таком холоде.

Мы поймали себя на том, что нас слегка трясет против нашей воли, наполовину от холода, наполовину от возбуждения. Прошло уже много времени с тех пор, как мы побывали в бою – по нашему мнению, даже слишком долго. И вот нам выпал шанс сразиться с военным кораблем противника! Слава от потопления вражеского крейсера заполнила наше воображение.

Нашей первой задачей было, однако, спасение этих парней с Z-27. Мы вошли в указанный нам квадрат акватории ранним утром 29 декабря. Состояние моря ухудшилось, видимость резко сократилась. Заметить спасшихся при таком состоянии моря стало по меньшей мере вызовом для нас. Учитывая размер бушевавших волн, нашим единственным шансом на обнаружение спасшихся было, если бы мы одновременно с ними оказались на самом гребне волны. Все это не внушало нам оптимизма. Тем не менее мы начали собирать все наши шерстяные одеяла, а Томми – заваривать кофейник за кофейником горячий кофе. Мы искренне молились, чтобы нам удалось спасти из бушующих волн хотя бы кого-нибудь из наших боевых товарищей.

В 01:40 заметили красную ракету почти прямо за кормой нашей лодки. Развернувшись, мы начали поиск, идя зигзагообразным курсом. Пару часов спустя мы заметили двух германских моряков, держащихся на воде в «круглой лодке» – рассчитанном на одного человека спасательном плоту, сконструированном так, чтобы помочь попавшим в воду людям выжить в условиях зимнего моря. Холодные ледяные волны весьма осложнили их спасение, но в конце концов нам удалось вытащить их из воды. Они были слегка ранены и промерзли до мозга костей. Они дрожали от переохлаждения, поэтому мы сразу же отвели их в отсек электродвигателей и сняли с них промокшую одежду. Растерев их, чтобы восстановить циркуляцию крови, мы дали им сухую одежду и уложили в теплые постели.

Тем временем погода продолжала ухудшаться. Хлестал резкий северный ветер, срывая верхушки волн. Видимости с мостика не было практически никакой. В довершение всех неприятностей перестал срабатывать Wanze, наш новый компактный детектор радарного облучения. Мы все думали только о бедных парнях, болтающихся где-то в этой ледяной воде, и о том, сколь малы наши шансы обнаружить их, пока еще не стало слишком поздно.

Несмотря на малые шансы, Ланге, промокший и продрогший, не уходил с мостика, продолжая надеяться хоть на какой-то шанс. Мы все видели его, стоящего на мостике, курящего сигарету за сигаретой и отдающего команды, перекрикивая рев ветра. Он напоминал «глаз урагана»: совершенно спокойный столп, окруженный яростью волн.

Еще одно подтверждение того, что он был командиром, которым мы могли гордиться.

Наш командир, в свою очередь, безмерно доверял нам. Уже после войны Ланге сказал лично мне, что был впечатлен нашим профессионализмом. Он никогда не сомневался в том, что мы были прекрасно подготовленным и способным экипажем, и был очень счастлив, что получил такой сработавшийся, а не собранный с миру по нитке экипаж. Это абсолютно опровергает мнение некоторых других писателей о том, что наш боевой дух был сломлен после самоубийства Чеха и что наш экипаж должен был быть после этого «раскассирован» по другим лодкам.

В течение часа мы рыскали зигзагообразным курсом в поисках спасшихся. При трехметровых волнах, обрушивающихся на верхнюю палубу, видимость была практически равна нулю. Но о том, чтобы сдаться и прекратить поиски, вопрос даже не стоял. Стоя на мостике, Ланге и остальные вахтенные изо всех сил напрягали зрение, чтобы заметить что-нибудь в темноте. Под палубами мы продолжали держать все необходимое в готовности для поступления спасенных. Мы не могли перестать думать об этих бедных парнях, открытых леденящим порывам ветра и волнам моря. Мы молили Бога, чтобы Он унял ветер и волны и избавил их от неизбежной судьбы, которая ждет всех моряков, попавших в зимний океанский шторм.

Перед рассветом один из вахтенных на мостике заметил, что за гребнем особенно большой волны что-то промелькнуло. Когда мы приблизились к этому месту, увидели семь спасательных плотов, связанных вместе. Ланге сманеврировал так, чтобы наша боевая рубка прикрыла эти плоты от порывов ветра. Когда мы подошли ближе, обнаружили, что там были германские моряки – более двух дюжин человек. Они были в плачевном состоянии, едва способными схватить спасательный трос, который мы бросили им. Одного за другим мы втащили этих людей к себе на борт.

Последним покинувшим спасательный плот был капитан третьего ранга Вирих фон Гортцен, командир миноносца Т-25. Нет необходимости говорить, что он был весьма признателен нам за их спасение. Он рассказал нам, что миноносец был потоплен артиллерийским огнем во время дикой стычки с английскими крейсерами[48]. В ходе нашего возвращения обратно на базу мы выяснили, что его Т-25 спас экипаж одной из наших подводных лодок, U-106, которая была атакована британским самолетом в Бискайском заливе в начале прошлого года. Мы были рады отплатить тем же нашим боевым товарищам по кригсмарине.

Каждый человек из экипажа, не занятый на вахте, старался как-то обиходить только что спасенных парней. Эти парни были в жалком состоянии! Несколько человек из них были в глубоком гипотермическом шоке. Одной из самых острых проблем было найти место для всех. Поскольку мы только что вышли из порта, наши палубы и все укромные места на лодке были забиты провизией. В лодке не было места даже для того, чтобы как-нибудь пристроить собаку, не то что человека. Несмотря на то что лодка была набита людьми, как консервная банка – сардинами, мы старались не показывать спасенным морякам, что они являются причиной этого.

Тем временем погода продолжала ухудшаться. Спасенные нами моряки не привыкли к движениям нашей лодки и ходили с зелеными лицами. Испорченные штаны были сняты и брошены, но большая часть из них оказалась в трюме. Спасенные постоянно извинялись за устроенный ими беспорядок, но мы старались поднять их настроение шутками.

– Да не беспокойтесь вы об этом, – заверяли мы их. – Это всего лишь значит, что наш кок Тони решил устроить себе день отдыха. Попозже он все это дело соберет и сварит похлебку. Это только сократит расход наших собственных продуктов.

Подобные грубые шуточки лишь поднимали настроение спасенным.

В 05:45 мы заметили красную звездочку аварийной ракеты правее носа нашей лодки. Капитан третьего ранга фон Гартцен подумал, что это мог быть один человек из его экипажа, кто был отнесен в сторону яростью шторма. К сожалению, человек, пустивший ракету, должно быть, исчез под волнами, когда мы добрались до этого места. Фон Гартцен был вне себя из-за судьбы пропавшего члена его экипажа.

Условия на поверхности становились такими жестокими, что не давали и далее вести поиск, поэтому Ланге отдал приказ погрузиться на 40 метров. У наших спасенных глаза стали как чайные чашки, когда лодка стала уходить под волны с дифферентом на нос. Они немного успокоились, когда лодка выровнялась, но несколько моряков, уже находящихся в бреду от гипотермии, начали кричать и запаниковали. Чтобы не дать им нанести повреждения самим себе и другим, мы были вынуждены перенести их в кормовой жилой отсек и связать полотенцами в гамаках. Спустя час или около того, согревшись, они снова начали вести себя нормально.

Около 09:30 Ланге поднял лодку до перископной глубины, чтобы осмотреться. К нашему разочарованию, погода стала еще хуже, чем когда мы погрузились. Старик посмотрел в перископ, мы услышали, как он пробурчал: «Проклятые томми!» – и убрал перископ. Он рассказал нам, что мы только что прошли мимо большой группы пустых спасательных поясов. Те, на ком они были надеты, или замерзли до потери сознания и выскользнули из плечевых ремней, или просто сдались и решили прекратить свои ужасные страдания. Через момент Ланге пришел в себя и снова поднял перископ, возобновив поиски. Но ничего не было видно, кроме бушующего моря.

Около полудня Тони сервировал ланч. Наши товарищи с Т-25 получили его первыми. После того как они закончили еду, тарелки были более или менее чисто вымыты и еду получили мы. Утолив свой голод, ребята с Т-25 постарались найти укромное местечко, улечься и заснуть. Между прочим, их измотанный командир не отходил от второго перископа, помогая нашему командиру осматривать море в поисках выживших. В конце концов Ланге удалось убедить его прилечь и поспать. Однако, прежде чем лечь, фон Гартцен обошел всех своих матросов, проверяя их состояние. Мы смогли понять, что он был хорошим, заботливым командиром хорошо подготовленного и дисциплинированного экипажа.

В предзакатные часы мы всплыли, чтобы бросить последний взгляд. Когда небеса начали темнеть, мы заметили аварийный сигнал справа по борту нашей лодки. Волнение немного стихло, так что мы смогли развить хорошую скорость и приблизиться к замеченному сигналу. Нос нашей лодки резал большие белые волны, которые перекатывались через нашу палубу.

Ланге крикнул вниз:

– Спасательную команду на мостик!

Ребята из спасательной команды принялись карабкаться по скоб-трапу, как стая обезьян, держа в руках спасательное оборудование. Один из наших дозорных на мостике заметил в море два небольших спасательных плота. Когда мы приблизились к ним, мы различили, что в них набилось пять человек, по всей видимости в бессознательном состоянии и на пороге смерти. У них даже не было сил схватить брошенный им спасательный трос, поэтому нам пришлось зацепить плоты баграми и втащить людей на борт. Все они были жесткими, как доски палубы, и мы не были уверены, что они живы. Мы спустили их вниз и положили между дизелями, чтобы согреть. Через некоторое время они стали приходить в себя. Вместе с ними общее число спасенных составило тридцать четыре человека.

С наступлением ночи мы включили наш прожектор, чтобы обозначить свое положение для выживших. Это было чрезвычайно опасное решение, на которое могли откликнуться множество вражеских самолетов и кораблей, действующих в этом районе, но Ланге решился пойти на такой риск. Позднее мы получили радиосообщение о гораздо более масштабной аварийной ситуации, причем сигналы указывали три различные морские акватории. Последующие за ними сообщения докладывали, что нейтральный ирландский пароход ведет спасательные работы в этих квадратах. Мы заметили ирландский торговый пароход в 20:00. Казалось, он ведет добросовестный поиск, но мы проскользнули мимо него, стараясь остаться незамеченными.

Мы продолжали бороздить море в указанном нам квадрате вдоль и поперек, используя оба перископа, чтобы заметить малейший признак спасшегося. Через несколько часов бесполезных поисков наш командир принял решение следовать в порт с теми, которых нам удалось спасти. Ланге доложил свое решение в штаб по радио, в последний раз осмотрел водное пространство в перископ и направил нос нашей лодки к французскому побережью.

Глава 13

Брест

В предрассветные часы 30 декабря мы услышали два громких взрыва авиационных бомб, разорвавшихся довольно близко к нашей лодке. Звук этих взрывов отдался эхом по всей лодке, напугав наших гостей с Т-25, но они быстро успокоились, когда увидели нашу практическую беззаботность.

В общем, они были безмерно благодарны нам за свое спасение, которое было омрачено грызущей их заботой о судьбе пропавших товарищей по экипажу. Мы пытались уверить моряков, что ирландское торговое судно, скорее всего, спасло оказавшихся в море людей, но ничто не могло утешить наших новых друзей. Эта смесь противоположных чувств: радости и печали, вины и облегчения – вообще была общим явлением в те дни, когда все больше наших товарищей погибали в сражениях с врагом. Лишь Господь в небесах знает, почему некоторые из нас выжили, тогда как столько других хороших людей нашло свою смерть. Но кто мы такие, чтобы вопрошать Его мудрость?

Незадолго до рассвета мы попытались подняться на поверхность и зарядить аккумуляторные батареи. Сигнал о наличии авиационного радара, сканирующего поверхность, быстро положил конец этому начинанию. Мы не осмелились повторить эту попытку после восхода солнца. Из-за переполненности лодки людьми концентрация углекислого газа внутри лодки достигла угрожающего уровня, когда мы решились все-таки подняться на поверхность. Опорожнение за борт ведер с отходами человеческой жизнедеятельности тоже требовало определенного времени. Первый поток свежего воздуха, ворвавшийся в лодку через открытый палубный люк, воспринялся нами как аромат роз. Как обычно, в одно мгновение ока Ланге уже был на мостике, затягиваясь своими Jan Maats, которые он прикуривал одну от другой.

Этим вечером мы получили радиограмму от руководителя действий подводного флота западного командования. Нам было приказано доставить всех спасенных в точку под кодовым обозначением «Полярный медведь». Мы все знали, что это означает, что мы должны направиться на базу подводных лодок в Бресте, а не в наш уже наизусть знакомый порт Лорьян. Мы пришли в восторг от возможности провести несколько свободных дней в новом городе. Мы знали, что в 1-й и 9-й флотилиях подводных лодок, дислоцированных в этом городе, мы сможем найти все, что нам надо.

Первый день нового года оказался не слишком-то праздничным для нас. Нам пришлось выливать за борт гораздо больше стоящих между дизелями ведер, потому что большинство экипажа Т-25 страдало от острой диареи. Там было обычно двое или трое, стоящих вокруг каждого ведра и просивших бедную «душу на троне» поспешить. У многих из них также обычно развивались мучительные катары верхних дыхательных путей, воспаления и циститы. Мы ничего не могли сделать для них, так как наш запас лекарств не был рассчитан на такое большое количество людей, страдавших от такого продолжительного и жестокого воздействия холода.

Хотя мы никогда не жаловались на это, наши гости осложняли даже весьма рутинные операции по управлению лодкой. Мы понимали, что будет абсолютно невозможно осуществить экстренное погружение, когда вокруг каждого из нас крутится столько людей.

Поскольку при каждом всплытии мы представляли некое подобие сидящей утки для любого атакующего самолета, Ланге принял решение двигаться в погруженном состоянии, пока это возможно. Обычно, после 8 или 9 часов вечера, когда мы шли под водой, мы всплывали на перископную глубину, быстро осматривали поверхность моря, а уже затем всплывали в надводное положение. Пока вахтенные карабкались по скоб-трапу на мостик, ребята из машинной команды запускали большие «Джамбо». Именно тогда мы начинали чувствовать приятный холодный бриз, который промывал всю лодку от застойного зловонного запаха, накопившегося за несколько предыдущих часов. Поток кислорода немедленно оказывал восстанавливающее действие на наши тела и сознание. Широкие улыбки неизменно расцветали на лицах наших гостей, как только они вдыхали свежий морской воздух.

Все эти краткие пребывания на поверхности мы были заняты как пчелы, опорожняя за борт ведра, откачивая воду из трюмов, определяясь по звездам секстантом и т. д. И разумеется, над всеми нами возвышалась фигура Старика с неизменной сигаретой в зубах, молча взиравшая на всю эту суету, подобно горгулье, усевшейся на мостике.

Этим вечером мы наконец столкнулись с тем, чего боялись больше всего: экстренное погружение под воду, чтобы уйти от вражеского самолета. При этом нам не оставалось ничего другого, как только отпихивать локтями наших гостей, когда нам приходилось хвататься за различные вентили и рычаги, которые было необходимо задействовать при погружении. Они не имели ничего против этих толканий, равно как и против крутого угла, под которым лодка уходила под воду. Они не были привычны к подобным ситуациям и поэтому тяжело дышали, расходуя наш кислород гораздо быстрее, чем обычно. К счастью, самолет не атаковал нас, и все закончилось благополучно.

Мы провели последние часы 1943 года, безмятежно крейсируя на глубине 60 метров и рассказывая нашим гостям разные военные истории и слушая их рассказы. Они никак не могли понять, почему мы служим на лодке, которая тонет по нескольку раз в день. Мы же не могли понять, почему им нравится служить на корабле, который не может погрузиться под воду, чтобы избежать внимания противника. Взаимные подначки были вполне добродушными, и между двумя группами моряков вскоре установились вполне доброжелательные отношения. Мы смеялись и трепались до тех пор, пока не узнали, что наступила полночь. По внутрикорабельной связи раздался глубокий, дружеский голос Ланге, поздравившего нас всех с Новым годом. Его пожелание, чтобы мы все выжили и в том же составе встретили 1945 год, было встречено с мрачным одобрением.

Мы поднялись в надводное положение в первое утро 1944 года. Вокруг нас простиралась гладкая как зеркало поверхность воды. Наш курс лежал на восток, прямо на большой оранжевый диск восходящего солнца. Наши дизели молотили на высокой скорости, заставляя нос лодки резать неподвижную гладкую воду. Вид с мостика был великолепен.

Все члены экипажа миноносца Т-25, даже те, кто перенес жестокую гипотермию, были на верхней палубе. В такую прекрасную погоду и при полном выздоровлении наших гостей наше настроение было особенно высоким. Спасенные нами моряки рассказали нам, куда пойти в Бресте за лучшей выпивкой и где «трудятся» лучшие девушки, так что наше сознание было полно предвкушения удовольствий, ждущих нас. Каждый из нас готов был расслабиться и позволить себе малость удовольствия, прежде чем отправится снова на войну.

С большой неохотой мы снова погрузились на 60 метров, чтобы избежать каких-нибудь неприятных сюрпризов на последнем этапе нашего перехода. Около полудня мы всплыли на несколько минут, чтобы определить наше положение с помощью секстанта. По вычислениям штурмана Райнига получалось, что мы уклонились на 60 миль в сторону от курса. Старик, всегда готовый поддержать свои мореходные навыки, перепроверил вычисления штурмана. У него тоже получилось, что мы значительно уклонились от курса. Как мы скоро выяснили, наш прибор ориентации вышел из строя и давал неверные показания. Отказы оборудования на нашей лодке были столь обычным делом, что мы едва обращали на них внимание. По счастью, мы были всего лишь в 12 часов ходу от Бреста, так что никаких серьезных проблем не должно было возникнуть с нахождением курса в порт.

Мы отправили радиограмму в Брест, информируя штаб о нашем положении и отказе оборудования. В ответ они сообщили все ориентиры, которые мы могли использовать. Мы могли ориентироваться с помощью сложной системы огней маяков и прожекторов, чтобы визуально определить свой путь в гавань. 1-я подводная флотилия сделает все возможное, чтобы обеспечить наше безопасное возвращение.

Мы поспешили покинуть акваторию, в которой мы погрузились, из опасения, что неприятель мог засечь точку, откуда велась радиопередача. Самым ранним утром мы всплыли в квадрате акватории BF5464, чтобы начать отсюда наш последний бросок к базе. Все скрестили пальцы в надежде на то, что мы сможем добраться до места встречи с эскортом под покровом темноты. Дизели, работая в максимальном режиме, оставляли за нашей кормой гигантский след белого дыма. Море было по-прежнему тихим, как пруд с утками.

Мы встретили наш эскорт вскоре после рассвета и последовали за ним вдоль скалистого берега ко входу в бухту, по-прежнему внимательно наблюдая за воздушной обстановкой.

Когда мы вошли во внешнюю гавань Бреста, нашу лодку встретила баржа, переполненная военными корреспондентами. Вместе с ними была и киногруппа, желавшая запечатлеть спасенных с миноносца Т-25 в интерьерах лодки. Большая баржа подошла к лодке, и съемочная группа поднялась на борт, неся с собой разнообразное кинооборудование. Они запечатлели состояние набитой коробки из-под сардин внутри нашей лодки, как вдруг ослепительная, похожая на молнию искра ударила из отсека электромоторов. Большая бело-голубая дуга электрического разряда выбилась из электромотора правого борта. Из мотора повалил большой клуб белого дыма, сменившийся мерзко пахнущим черным дымом. Спустя пару секунд из-под кожуха мотора вырвалось пламя.

Это внушающее ужас электрическое зрелище вызвало немедленную панику среди военных корреспондентов, которые сбились, как стадо перепуганных баранов, на центральном отсеке управления. Когда удушающий запах дыма стал распространяться по лодке, к ним присоединились и спасенные с миноносца Т-25. Мы же, экипаж лодки, прекрасно поняли, что произошло, поскольку такое случалось и ранее: это было еще одно короткое замыкание в пульте управления нашими двигателями.

Ребята из моторного отсека воспользовались огнетушителями с углекислым газом, и в течение пяти минут пожар был ликвидирован. Старший дизелист переключил «Джамбо» на засасывание воздуха внутрь корпуса. Довольно быстро большие девятицилиндровые двигатели вытеснили из корпуса лодки весь дым. Наше стоическое отношение к происшедшему произвело известное впечатление на наших гостей. Неистребимый запах сгоревшей изоляции и нервозность наших гостей сохранялись еще некоторое время.

Между собой мы могли только покачивать головами. Наша лодка не была бы U-505, если бы на ней не произошло нечто подобное. Весь эпизод, от которого у фотографов и журналистов дыбом встали волосы, для нас был просто довольно забавен. К тому же мы знали, что сгоревшая панель управления задержит нас в Бресте, вероятно, на пару недель для ремонта.

Несколько позже к нам подошла пара паровых портовых буксиров, завела швартовы и отбуксировала нашу лодку через всю бухту туда, где располагался бункер для подводных лодок. Около полудня мы наконец вошли во внутреннюю гавань Бреста. Наши суда сопровождения продолжали прижимать нас к причалу, пока мы швартовали большую подводную лодку. Массивный бетонный бункер был столь же велик и впечатлял, как и подобный же бункер в Лорьяне. Моряки толпились на каждом дюйме верхней палубы U-505, когда мы заводили швартовы за кнехты пирса перед бункером С-1.

Мы были рады увидеть большую толпу встречающих нас на пирсе. Здесь были и командующие 1-й подводной флотилией и брестской флотилией миноносцев. Несколько странно было видеть большое собрание матросов, солдат и штабных офицеров. В первый раз за долгий промежуток времени оркестр военно-морских сил придал старомодную торжественность событию. Казалось, прошла уже вечность с тех пор, когда нас встречали подобным образом.

Во время нашего окончательного подхода к бункеру С-1 несколько человек из экипажа миноносца Т-25, сгорая от нетерпения оказаться на суше, одновременно поднялись по скоб-трапу боевой рубки на мостик. Не в силах сдержать свое нетерпение, один их них поскользнулся и упал на рычаг горизонтального руля рулевого. Наша лодка немедленно дала крен на правый борт, ударившись плоскостью правого руля глубины о пирс. Находясь внутри лодки, мы почувствовали лишь мгновенное содрогание и пару колебаний, но инстинктивно мы знали, что ущерб был серьезным. 1200 тонн массы, даже двигаясь медленно, способны причинить серьезное повреждение такой хрупкой детали, как руль глубины.

Несколько позже, вечером, U-505 была поднята на рельсы и переведена в сухой док для тщательного осмотра. При осмотре было установлено, что руль глубины нашей лодки был погнут и требует по крайней мере две недели для ремонта. Потребовалось только два дня невероятно трудной работы, чтобы извлечь руль с его места крепления. При осмотре руля комиссией инженеров верфи было установлено, что перо руля ремонту не подлежит и должно быть заменено. К сожалению, подобной запасной части не было ни в Бресте, ни Лорьяне. Пока другая такая часть будет найдена, U-505 предстояло оставаться в порту.

Услышав эту новость, Ланге выругался, как турок.

Несколько дней спустя до нашего командира дошел слух, что запасная лопасть руля глубины имеется в Бордо, самом южном из наших портов для подводных лодок, открытых к Атлантике. Узнав эту новость, он буквально через несколько минут вызвал меня к себе.

– Гёбелер, насколько я знаю, у вас есть водительские права. Вам доводилось править грузовиком?

– Так точно, герр обер-лейтенант.

– Отлично! Сегодня после обеда выпиши себе из арсенала пистолет. Завтра утром возьмешь в автопарке грузовик, отправишься в Бордо и организуешь там лопасть для нашего руля глубины.

Очевидно, моя репутация как «организатора» поставок достигла ушей нашего командира. Я был несколько раздосадован тем, что мое свободное время в Бресте будет прервано этим поручением. Однако приказ есть приказ, и я поспешил в арсенал.

Когда я предъявил выписанное Ланге требование на пистолет служащему арсенала, я обнаружил, что был странно взволнован перспективой иметь при себе личное оружие во время выполнения специальной миссии. Будет ли это красивым «Люгером»? Или же элегантным «Вальтером»?

Представьте же мой шок, когда дежурный по арсеналу протянул мне огромный, выглядевший едва ли не древним французский револьвер! Смешной антиквариат имел в длину более фута (30,5 см) и весил как маленькая пушка. Когда я засунул его за пояс, его ствол буквально уткнулся в мое колено. Служащий арсенала даже не захотел слушать все мои просьбы заменить оружие и просто выставил меня из оружейного склада. Я понимал, что стану посмешищем моих товарищей, когда заявлюсь с таким оружием в казарму. Они не разочаровали меня.

– Ты только погляди! Это же настоящий Буффало Билл![49]

– Ну да! Из такого револьвера он сможет добывать двух бизонов за один выстрел!

Все эти шутки и подначки разозлили меня, и я с отвращением бросил этот револьвер в свою койку. Как назло, мой дружок Вилли, который сегодня уже хорошо «заправился», схватил револьвер и начал размахивать им, изображая из себя американского ковбоя. Я был ответствен за оружие, поэтому попытался отобрать револьвер у него. Разумеется, неизбежное произошло. Вилли держал палец на спусковом крючке револьвера, и, прежде чем мы поняли это, старый револьвер выстрелил с оглушительным звуком. Пуля никого не зацепила, но прошла через переборку в соседнюю ванную, отбив довольно большой кусок унитаза.

Мы понимали, что должны что-то быстро предпринять, если не хотим оказаться в карцере. Артиллерийский механик, живший в одном отсеке с нами, по невероятно счастливому стечению обстоятельств нашел в своих вещах пулю, которая более или менее по калибру подходила к гильзе револьвера. Мы заменили стреляный патрон слегка ему подобным, тогда как другие ребята замаскировали дыру в переборке подушками. Еще кто-то плюнул в ствол револьвера, чтобы уничтожить запах сгоревшего пороха, а потом быстро прочистил ствол ветошью.

Вслед за этим Енот, наш старший инженер, ворвался в комнату и потребовал объяснений по поводу револьверной стрельбы. Он явно не был убежден нашими шумными заявлениями о непричастности, и даже внешний вид будто бы не стрелявшего револьвера не убедил его.

– Если это не ваших рук дело, то кто же тогда стрелял? – не отставал он.

– Да вот он! – крикнул один из моих товарищей, указывая в окно на моряка, бегущего по площади перед казармой.

Старший инженер бросил быстрый взгляд на явно непричастного к делу моряка, пересекающего площадь, а потом повернулся снова к нам, все его лицо выражало досаду и разочарование. Он стоял, сердито глядя на нас, столько времени, что оно показалось нам вечностью. В конце концов, покачав головой, он повернулся и вышел из комнаты, не сказав больше ни слова.

Вилли, протрезвев и поняв, что он был на волосок от военного трибунала, провел вечер, занимаясь «организацией» материалов для ремонта стены и туалета.

Преисполненный решимости не угодить в новые неприятности, я проснулся еще до общего подъема и в 06:00 уже стоял у дверей автопарка, ожидая их открытия. На поясе у меня висела «зенитная пушка», прозвище, которое сразу же было дано древнему револьверу. Для поездки мне выделили двух водителей. Вместе с ними мы погрузили несколько газовых канистр ближе к заднему борту грузовика.

Перед тем как отправиться в путь, мы получили несколько быстрых наставлений, что делать, если придется столкнуться с партизанами. Недавно силы Сопротивления организовали несколько засад и диверсий вдоль нашего маршрута, и мы были строго предупреждены не путешествовать ночью. Два выделенных мне водителя также были вооружены, хотя и более привычным оружием, чем мой неудобный антикварный револьвер.

В течение часа мы с ревом двигались по дороге в Бордо. Все светлое время суток мы вели машину попеременно, меняясь за рулем каждые 150 километров. Под вечер мы остановились и переночевали на небольшой зенитной базе, но с первыми лучами солнца снова были уже в пути.

Несколько позже этим же утром мы проезжали сквозь небольшой лес около города Ла-Рошель, когда несколько мужчин в гражданской одежде неожиданно появились из-за деревьев и открыли огонь по нам из винтовок. Они, очевидно, отчаянно нуждались в целевой практике, потому что ни один из их выстрелов даже не задел грузовика. Тем не менее мы вдавили педаль газа в пол, чтобы поскорее миновать их. Я должен признаться, что мы также старались как можно быстрее попасть в Бордо, чтобы в свободное время познакомиться с городом.

Мы немедленно доложили на базу подводных лодок о своем прибытии в Бордо. Специалисты сообщили нам, что толщина лопасти руля глубины на несколько сотых дюйма больше, чем нам надо, и требуется обработка на громадном токарном станке.

– Мы просим прощения, – сказали они, – но вам придется задержаться здесь, в Бордо, на два или три дня, пока эта работа не будет закончена.

Именно это все мы и хотели услышать! Мы выскочили из комнаты и пустились разыскивать район развлечений, пока инженеры не изменили своего мнения.

Впервые попав в этот город, я решил перекусить в небольшой таверне. Моя морская форма привлекла некоторое внимание других посетителей. Я подумал, что их просто, как обычно, интересует мой нагрудный знак подводника, как это уже имело место. Я и представить себе не мог, что их интерес ко мне объяснялся тем, что посещать это заведение для германского военного персонала было запрещено!

Итак, я спокойно сидел за столиком, невинно наслаждаясь свежайшими моллюсками, когда к моему столу подсела очень красивая женщина и пустилась в беседу со мной. Она настояла на том, чтобы угостить меня несколькими стаканчиками местного вина, и заплатила за них. Поскольку на ней сверкали дорогие украшения, я позволил ей сделать это, не протестуя. Проведя со мной за столом несколько часов за едой и питьем, она пригласила меня навестить ее у нее дома попозже к вечеру. Я был рад принять это предложение, особенно после того, как она пообещала приготовить для меня ужин.

Я пришел по адресу, который она мне дала, к условленному часу. Открыв дверь на мой стук, она приложила палец к губам, давая мне знать, что надо вести себя потише, когда я буду в доме. Когда мы пробирались по гостиной, я заметил необычайно располневшего старика, который спал в инвалидном кресле. Слои жира буквально свисали с ручек его кресла. Я предположил, что это был отец женщины.

Женщина провела меня в спальню, располагавшуюся на третьем этаже. Там на столике стоял поднос, весь уставленный бутылками с шампанским и различными деликатесами. Она велела мне чувствовать себя как дома и начинать пить и есть без нее. Она должна была присоединиться ко мне через час или около того. Я не стал долго уговаривать ее, быстро открыл бутылку шампанского и попробовал различные шедевры кулинарии. Здесь были сыры, бисквиты, джем, консервированные сардины, оливки, жареное мясо и сухофрукты. Вкуснотища необыкновенная, давно не пробованная мною.

Примерно через час еды и питья во мне стало преобладать любопытство, и я решил взглянуть, что еще находится на этом этаже, кроме спальни. Я был ошеломлен, обнаружив, что комната заперта на замок. Меня охватила паника. Неужели эта комната – ловушка, подготовленная для меня бойцами французского Сопротивления? Я достал свой старый револьвер и проверил его барабан, убедившись, что все его каморы заряжены. Сразу после этого я услышал звук ключа, вставляемого в дверной замок. Я навел дуло револьвера на дверь.

Однако вместо банды вооруженных партизан в проеме двери показалась пригласившая меня женщина, одетая только в изысканное красное белье. Ситуация, все еще грозившая мне неприятностями, при виде богатого шарма леди заставила меня забыть все опасения.

– Ну что ж, – улыбаясь, произнесла она. – Ты съел мою еду и выпил мое вино. Теперь пришло время оплатить мне свой долг.

Да, это был тот вид долга, который с радостью оплатил бы любой моряк. Чуть позже она объяснила мне, что жирный старикан в прихожей – это ее муж. Но мне нечего волноваться, сказала она, я в полной безопасности, потому что он никогда не сможет подняться на третий этаж. Я сказал ей, что с радостью воспользуюсь ее гостеприимством, но смогу оставаться у нее только 72 часа. Она была более чем согласна на эти условия и провела последующие двое суток, подавая мне великолепное шампанское и изысканные деликатесы, за которые я тут же рассчитывался в роскошной кровати под балдахином. Порой я слышал хихиканье юных девушек за дверью во время наших занятий любовью. Мне пришло в голову, что все в доме знают, что здесь происходит, кроме глупого старика в инвалидном кресле.

К тому времени, когда я покинул этот гостеприимный дом, я чувствовал себя как апельсин, из которого выжали весь сок. С другой стороны, эта загадочная женщина сделала былью все мечтания молодого моряка. Теперь я никогда не смогу забыть эти дни и ночи в Бордо, когда я жил по-королевски, не потратив на это ни единой рейхсмарки.

Около полудня третьего дня я встретился с двумя своими товарищами в мастерской военно-морской базы. Мы погрузили перо руля и еще несколько запасных частей в грузовик и отправились назад, в Брест. Когда мы выезжали с территории базы, то заметили насыпанную на дороге дорожку из талька, очевидно, это сделали ребята из Сопротивления с целью контролировать движение через ворота. Это обеспокоило нас, поэтому мы решили проделать обратный путь до нашей базы как можно быстрее. Пока один из нас управлял грузовиком, двое других сидели, держа пальцы на спусковых крючках, готовые ко всему.

Основная дорога обратно в Брест проходила вдоль береговой линии Бискайского залива. В это время года дорогу часто перекрывал плотный туман. Вдобавок к этим неприятностям, фары грузовика были густо закрашены черной краской, оставлявшей незакрашенной лишь узкую полоску. Несмотря на все это, мы проделали значительную часть пути. Когда сгустился ночной мрак, мы приняли решение пренебречь приказом и продолжать движение. Вскоре мы обнаружили, что деятели Сопротивления развернули множество дорожных указателей в неверном направлении. Поэтому при свете сигаретной зажигалки мы постоянно отслеживали наш путь по автомобильной карте, чтобы быть уверенными, что мы движемся к нашей цели.

В конце концов, уже очень поздно ночью, мы наткнулись на стоянку танкового взвода, где и смогли безопасно припарковать свой грузовик на остаток ночи. Проспав несколько часов, рано утром мы снова пустились в путь. К полудню мы в полной безопасности добрались до Бреста.

Ланге был доволен, когда я доложил ему о благополучном возвращении с пером руля. Мои друзья в казарме также были рады видеть меня. Им было особенно интересно услышать все подробности гостеприимства, которое оказала мне прекрасная загадочная леди из Бордо. Что касается меня, то я был неимоверно рад избавиться от «зенитки» и вернуться к обязанностям обычного моряка.

Переливчатая трель боцманской дудки подняла нас ровно в 06:00 утра следующего дня. Спросонья я не сразу сообразил, что волшебный сон Бордо закончился, а я снова лежу в обычной койке вместо роскошной кровати под балдахином. Через два часа мы выстроились на плацу и слушали приказы командира на сегодняшний день.

– Сегодня мы будем устанавливать это проклятое перо руля на место. Я хочу, чтобы каждый из вас исполнял свои обязанности наилучшим образом, поскольку нам надо закончить работу быстро и точно. И внимательно присматривайте за рабочими верфи! Если кто-то из них отлучится с рабочего места, заметьте, когда он ушел и когда вернулся. Проверяйте все, что они приносят на борт нашей лодки. Не стесняйтесь проверять, что они носят в коробке или сумке. Я не хочу никакого саботажа. Вы свободны!

После этого мы приступили к работе. Задача установки пера руля по месту оказалась достаточно сложной. Большой стальной лист должен был быть подвешен краном под потолок, а потом медленно, миллиметр за миллиметром, пропущен сквозь корпус. Одновременно с этим мы тщательно смотрели за тем, чтобы этой работой были заняты только определенные рабочие верфи. Поскольку все внимание было сосредоточено на операции с пером руля, время было как нельзя более подходящее для попытки саботажа. Все это продолжалось в течение полутора суток, после чего перо руля заняло свое место.

Почти такое же время заняла операция по замене нескольких аккумуляторных батарей, которые мы сочли необходимыми заменить. Эта вроде бы простая операция потребовала удаление монтажного люка, а затем установку и закрепление его на месте. Это заняло еще несколько дней напряженной работы.

Несмотря на изматывающую работу, у нас все же оставалось достаточно энергии, чтобы поболтаться вечером по улицам Бреста. Военный Soldatenheim (центр отдыха солдат) в Бресте был организован по первому классу. Здесь имелось все, чтобы можно было отвести душу. Мне почему-то особо запомнился игравший здесь женский оркестр.

Для развлечений я все же предпочитал Rue de Pasteur в центре Бреста. Здесь можно было найти все, что привлекает одинокого моряка в порту. К нашему восторгу, мы встретили здесь несколько девушек, которых мы помнили по Лорьяну, еще до того, как яростные бомбардировки превратили Лорьян в город-призрак. Мы провели здесь, в Бресте, январь и февраль, работая как каторжные днем и еще больше напрягаясь по ночам.

Именно в этот период в наш экипаж был переведен человек, ставший моим ближайшим, на всю жизнь, другом. Довольно любопытна сама история о том, как он оказался на нашей лодке. Отто Дитц служил на подводной лодке U-180 во время ее рискованного похода в Индийский океан. Наш командир Харальд Ланге служил в это время старпомом на U-180. В то время Отто ввязался в какую-то авантюру и предстал перед военным судом. Он получил срок в штрафной роте и отправлен на Восточный фронт, где был тяжело ранен в одном из боев. После долгого выздоровления в военном госпитале он был вновь признан годным для службы на подводных лодках. Когда Ланге узнал, что его бывший подчиненный находится в Бресте, он использовал все свое влияние как нашего командира, чтобы заполучить Отто на U-505. Отто и я сразу же стали закадычными друзьями и оставались таковыми вплоть до его смерти в мае 1994 года.

Отто знал все лучшие места, куда можно отправиться в Бресте, и мы с ним провели много ночей, вкушая все то очарование, которое мог предложить нам город. Нашим любимым местом ночью оставался Le Cheval Blanc («Белая лошадь»), последний паб перед разводным мостом между Брестом и военно-морской базой. Это было какое-то загадочное место, особенно популярное среди маргиналов, живших на окраинах буржуазного общества. В то время как большая часть Европы едва не умирала с голоду, это место всегда было переполнено самой экзотичной едой: ямайским ромом, японским саке, свиной ветчиной, свежим маслом, расфасованным в брикеты по сто граммов, и любыми возможными деликатесами, которые люди только в состоянии представить себе. Там постоянно витал запах опасности, и мне было всегда несколько неловко, когда мы бывали там.

В отличие от меня Отто, похоже, чувствовал себя в Le Cheval Blanc как рыба в воде. Он всегда был авантюрным лидером, а я его настороженным, иногда неохотно, последователем. Мне особенно запомнилась одна ночь, которую мы проводили в этом баре. Мы уже выпили по нескольку порций спиртного, когда Отто, сделав знак бармену приблизиться, что-то сказал ему на ухо. Бармен сначала нерешительно оглядел меня, а потом сделал нам знак следовать за ним.

Бармен оттолкнул в сторону старые корзины, закрывавшие скрытую дверь, и указал нам на нее. Пройдя дверь, мы стали спускаться по длинной темной каменной лестнице. Мне потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к царящему здесь полумраку, но, когда это произошло, я разглядел настоящий восточный базар, устроенный в этом подвале. Густой аромат странного, пряного дыма заполнял эту комнату. Я разглядел десятки людей, сидящих за столами в этой комнате, пьющих, играющих и торгующих самыми разнообразными товарами. Разговоры на всех языках, как знакомых мне, так и совершенно незнакомых, висели в воздухе подвала.

Мне было очень не по себе в этом месте, явно представлявшем собой нервный центр «черного рынка», действующего в Бресте. Так что большую часть времени я простоял в углу, прижавшись спиной к холодным камням стены, глядя на все происходящее передо мной. Через некоторое время, поощряемый Отто, я подошел к столам и купил несколько пачек Gaulloise, сигарет из черного табака. Я как раз начал привыкать к обстановке этого места, когда, совершенно неожиданно, мы услышали громкий бесцеремонный стук в дверь таверны над нами. Таким образом обычно стучит германская военная полиция.

Подвал тут же превратился в столпотворение криков и людских метаний. Торговцы хватали свои товары и тащили их куда-то, напоминая муравейник, потревоженный тяжелым сапогом полиции.

Спокойный как всегда, Отто, схватив меня за руку, потащил к большому шкафу, стоящему у стены. Словно каким-то волшебством сдвинув этот по виду тяжеленный шкаф, он открыл еще один тайный выход. Через него мы попали на проходящую за таверной аллею. Бросив быстрые взгляды направо и налево, мы с Отто побежали по аллее. Выбравшись на главную улицу, мы помчались со всех ног, будто сам дьявол гнался за нами. То ли по команде полиции, то ли просто по совпадению, разводной мост начал расходиться как раз в тот момент, когда мы подбежали к нему. Напрягая все силы, мы перепрыгнули через быстро расширяющееся пространство между половинками моста и без промедления помчались в казарму.

После всего этого мы с Отто решили, что «Белая лошадь» несколько волнительна для нас. Кроме того, мы, как и все остальные члены экипажа U-505, сидели без денег. На нашу удачу, двоюродный брат нашего шефа торпедных механиков Герман Кнёсс был начальником снабжения подводных лодок здесь, в Бресте. Будучи ветераном подводных сил еще Первой мировой войны, он прекрасно понимал, что надо подводнику в порту, чтобы быть счастливым. Через него мы получали блоки сигарет, коробки шоколада Scho-ka-kola и, самое ценное из всего, дезодорант «Колибри» и одеколон «Кёльнская вода». Все это делало нас весьма популярными среди женщин на Rue de Pasteur несмотря на отсутствие денег.

Тем временем моя удача продолжала сопутствовать мне. В феврале я познакомился с двумя девушками, имена которых, очевидно, были германского происхождения. Эта парочка давала мне все, что мне только требовалось, целых шесть полных недель. Эти девицы вдвоем занимались всем – я хочу сказать, абсолютно всем. На лодке шли последние приготовления к грядущему походу, и мое время с этими двумя девицами представлялось мне последним теплым лучом солнца накануне того, что виделось мне холодным и темным будущим.

Глава 14

Последний поход

Ближе к идам марта[50] наша лодка была снова готова выйти в море. Ровно в 18:30 16 марта 1944 года швартовы, удерживающие нашу лодку, были отданы, и мы без всяких церемоний покинули бункер С-1. Когда мы отошли на необходимое расстояние от пирса, были включены главные дизели и лодка рванулась к выходу из гавани. Я помню, с какой гордостью я смотрел, как развевается на ветру красивый голубой вымпел нашего командира. Мало кто из нас подозревал, что это будет наш последний боевой поход в ходе войны.

Настроение наше, когда лодка выходила в открытое море, было несколько более мрачным, чем обычно. Там, в порту, нам приходилось слышать, что за время нашей десятинедельной стоянки в Бресте в море погибли четыре дюжины подводных лодок нашего типа. Между собой мы подсчитали и определили, что теперь мы имеем только 30 процентов вероятности на то, что лодка благополучно вернется из боевого похода. Статистическая вероятность нам самим дожить до конца войны получалась чрезвычайно низкой. Ни один человек из экипажа не строил никаких иллюзий, что нам предстоит впереди. В начале войны наши мысли вращались вокруг тех немногих наших товарищей, которые погибли; теперь же мы были поражены тем, как мало старых друзей остается в живых.

Несмотря на то что шансы были против нас, мы были настроены беспрекословно выполнять свой долг. С полным доверием к нашему командиру и к нам самим, наше отношение к своему делу было абсолютно надежным и фаталистическим. Лозунг, который теперь преобладал на нашей лодке, гласил: «Пойдем и посмотрим, каких успехов мы сможем достичь в открытом море. И будь что будет».

Лично я не сомневался в наших шансах. Возможно, я всего лишь пытался обмануть себя, но в это время у меня не было абсолютно никаких сомнений в том, что мы благополучно вернемся из этого боевого похода. И не только из этого, я до сих пор был полностью уверен в том, что Германия выиграет войну. И в этой уверенности я был далеко не одинок. Мы возлагали большинство наших надежд на новые поколения оружия, которое разрабатывали наши ученые, вроде ракет, реактивных самолетов и управляемых снарядов. Конечно, мои товарищи и я провели много часов в разговорах о новых подводных лодках, которые вскоре должны появиться. Ходили слухи, что они могут двигаться под водой неограниченное время и ходить кругами быстрее самых быстрых эсминцев. Я мечтал о том дне, когда эти новые лодки очистят океан от ненавистного врага и принесут победное окончание войны.

Наш проход по Бискайскому заливу начался очень удачно. Погода стояла великолепная, и наше пробное погружение прошло без всяких инцидентов. Тут только мы ощутили, как великолепно быть свободным от проклятия саботажа. Вновь обжившись в U-505, мы быстро снова привыкли к реву дизелей, землистому запаху свежей картошки и к комплексным ритуалам, связанным с погружением и всплытием. Все шло как по часам. Только ослабленные расстоянием взрывы бомб напоминали нам, что мы сейчас находимся не в мирном тренировочном походе.

Довольно интересным был подход Ланге к системе командования. В общем он был довольно осторожен, но, когда этого требовала ситуация, Ланге всегда был более чем готов рискнуть, основываясь на своей интуиции. Так, например, мы располагали новой, гораздо более дальнодействующей моделью обнаружения радара Naxos, но, основываясь на едва ли не фатальном опыте у Тринидада, Старик решительно отказался позволить использовать новый электрический прибор, чтобы не ослаблять бдительность наших дозорных на мостике. С другой стороны, когда мы пересекали самый опасный участок Бискайского залива, командир решил поиграть в спринт на поверхности, запустив дизели на полный ход.

– Лучше как можно более быстрым рывком пересечь этот участок, – сказал он, – чем медленно красться под водой, рискуя остаться на этом «пути самоубийц» навсегда.

К сожалению, в отличие от большинства новых подводных лодок, сходивших в это время с верфей Германии, наша U-505 не была оборудована новым приспособлением шноркель (шнорхель), который бы позволил нам использовать дизели в погруженном состоянии. Мы должны были испытать наши шансы на поверхности. Интуиция Ланге, к счастью, не подвела, и мы пересекли самую опасную часть залива, не подвергшись атакам авиации.

Когда Ланге вскрыл запечатанный конверт с боевым заданием, он узнал, что мы должны вернуться в старое охотничье угодье, где когда-то рыскали во время нашего первого боевого похода: побережье Западной Африки. Эти новости, когда достигли слуха всех членов экипажа, чрезвычайно обрадовали всех нас. Мы все устали от холодной погоды и представляли себе, как вернемся в Лорьян загоревшими и с множеством победных вымпелов, развевающихся над нашим мостиком. Мы были уверены, что наш новый командир сможет преодолеть «проклятие цветов» Чеха и что теперь мы идем в поход под счастливой звездой. Когда карта африканского побережья была расстелена на штурманском столе, вокруг него столпился едва ли не весь экипаж.

Однако нас тут же ожидало разочарование, которое осложнило нашу жизнь: мы приняли на борт в Бресте новые акустические самонаводящиеся торпеды Т-5 Zaunkonig[51]. Эти оснащенные комплексными взрывателями, приводимые в движение электромоторами торпеды получили прозвище «разрушительные убийцы» потому, что, как надеялись их создатели, подводной лодке будет достаточно лишь выпустить их в общем направлении на вражеский эскорт, а там уж они автоматически найдут и пустят на дно наших преследователей. К сожалению, они были начинены точными и сложными приборами, которые требовали постоянного внимания и обслуживания торпедистами. Каждые 24 часа торпеды следовало извлекать из труб торпедных аппаратов, протирать насухо и регулировать. Прискорбно, что рабочее пространство первого и кормового торпедного отсека удвоилось за счет пространства для сна, механикам приходилось освобождать пространство от наших коек, чтобы выполнять ежедневные регламентные работы с торпедами. Мы быстро научились спать сидя или даже стоя. В этом случае дни и ночи начали сливаться в единое пятно, лишенное сна.

Положительного в этой ситуации было то, что Енот, наш глубоко презираемый всеми старший механик, уже не гонял нас так строго, как раньше. В противоположность Чеху, Ланге не хотел, чтобы его людей произвольно лишали отпускного времени за мелкие нарушения. В результате Енот лишился своего любимого времяпрепровождения, и наши жизни стали намного проще. Через некоторое время он даже перестал одержимо подравнивать свою бородку! О, как мы были благодарны небесам за то, что они сделали нашим командиром Харальда Ланге!

Среди нас появилось несколько новичков, которые были переведены в наш экипаж в Бресте, и они даже не представляли, сколь привольно им живется теперь, когда нашей U-505 командует Старик. Я совершенно уверен, что многие из них думают: наши рассказы о жизни при Чехе не более чем выдумка для молодых. Тем не менее им пришлось пережить несколько неприятных моментов, когда погода стала штормовой. Когда мы выходили из порта, море было гладким как зеркало, но спустя неделю или около того начало подниматься все более сильное волнение, и этим бедолагам пришлось пережить сильнейшие приступы морской болезни, как в свое время переживали их все мы, пока не обрели «морские ноги». Глядя на их страдания, нам оставалось только качать головами и давать добродушные советы, когда лица новеньких зеленели. Порой мы давали им такие «полезные» советы, как: «Если вы будете травить так сильно, что вытравите свою задницу, вам лучше побыстрее проглотить ее!» Все новые моряки должны были пройти через этот обряд подначек, и вас не стали бы воспринимать как настоящих моряков, подлинных членов экипажа, пока вы не пройдете это.

В ходе последней недели марта, когда мы достигли зоны тропических вод, погода разыгралась не на шутку. Огромные волны и ураганные ветры, шедшие с запада, били нашу лодку с потрясающей силой. Вся подводная лодка дрожала и содрогалась, когда огромные валы разбивались о нашу боевую рубку. Несчастные ребята из вахтенной команды на мостике страдали неимоверно! Они порой спускались по скоб-трапу в центральный отсек, и выглядели как вытащенные из реки котята, кляня погоду всеми мыслимыми словами, которые знают только моряки. Естественно, мы, члены экипажа на вахте в центральном отсеке, не могли удержаться от того, чтобы не отпустить какой-нибудь добродушной шутки по поводу их промокшего вида. В качестве возмездия они намеренно медленно закрывали люк, ведущий на мостик, чтобы следующая набежавшая и разбившаяся о рубку волна обдала всех нас каскадом соленой морской воды. Настоящая пытка начиналась позже, когда высыхающая морская вода заставляла нас остервенело чесаться.

В конце концов погода стала такой суровой, что Старик сжалился над нами, и мы несколько дней двигались в погруженном состоянии. Когда же мы всплыли, чтобы зарядить аккумуляторные батареи, для вахтенных на мостике пытка началась вновь. К тому времени, когда погода несколько улеглась, большинство из нас ходили с красными опухшими глазами от постоянных соленых брызг. При всем при этом никто из нас не ворчал по поводу бдительности, которой требовал от нас Ланге – независимо от состояния моря.

Что до меня, то все свое свободное время я проводил за чтением. Особенное впечатление производили на меня рассказы Джека Лондона об Аляске. На несколько часов кряду я погружался в мечтания о жизни в горах и девственных лесах Северной Америки. Громадные открытые пространства и свежий воздух Аляски предлагали идеальный мир для побега туда. Лишь необходимость заступить на вахту или на пост в отсеке управления могла вернуть меня к вонючей клаустрофобной реальности подводной войны.

Надеясь когда-нибудь осуществить свои аляскинские мечты, я прилагал большие усилия, продолжая самостоятельное изучение языка. В один крайне неудачный день я отрабатывал произношение слова queen, поскольку согласный звук «q» представлялся мне крайне трудным для произнесения. Парочка моих товарищей как-то подслушала мои упражнения в повторении этого слова и тут же присвоила мне это слово как кличку. Даже Ланге как-то пару раз обратился ко мне как к queen! Я так возненавидел это прозвище, что почти прекратил практиковать свои упражнения. Но через некоторое время я все же возобновил свои занятия, когда моим товарищам уже надоело подшучивать надо мной. Думаю, нечего и говорить о том, что я старался выбирать слова, начинающиеся на «q», чтобы практиковать свое произношение в будущем.

Плохая погода держала нас в напряжении почти постоянно, но, когда погода успокаивалась, у нас появлялось больше свободного времени. Чтобы расслабиться, я особенно любил стоять вахты на мостике по ночам, наслаждаясь легкой дымкой тумана и глядя на небесные созвездия, которые плыли и поворачивались соответственно движениям нашей лодки. Поскольку на горизонте не было никаких ориентиров, я представлял, что Господь качает нас в небесной колыбели, бесконечной по своим размерам и красоте.

Разумеется, подобные моменты беззаботных дум были редкой роскошью на борту U-505 в 1944 году. Следовало помнить, что мои редкие минуты отдыха были возможны только потому, что с того же мостика еще четыре пары глаз безостановочно обшаривали горизонт, стараясь заметить опасность. Кто знает, сколько молодых моряков, завороженные красотой ночного неба над океаном, уносились своими мыслями далеко от своих обязанностей и в результате никогда уже не возвращались домой к своим семьям?

Во всяком случае, наш командир был очень любезен, давая нам, когда позволяла обстановка, сделать хороший глоток свежего воздуха. Он понимал всю важность тех нескольких минут, которые так хорошо влияли на здоровье и настроение подводника. Сравнивая Ланге с Чехом, нам становилось ясно, что опыт Старика в качестве обычного моряка гораздо ценнее для становления хорошего командира, чем все годы учебы Чеха в Военно-морской академии.

Во время таких более свободных дней я по собственной воле помогал моему другу Тони пораньше закончить мытье посуды, чтобы он тоже мог насладиться несколькими минутами пребывания на мостике. Он неизбежно мог заснуть в теплом тропическом бризе, измотанный готовкой для экипажа, намного большего, чем тот, на который был рассчитан наш маленький камбуз. В благодарность за то, что я отрывал его от камбуза, Тони часто приберегал для меня лишнюю порцию десерта. Однообразие еды в субмарине делало лишнюю порцию пудинга, политого малиновым сиропом (моим любимым), подобной самым роскошным блюдам в этом мире. По ночам Тони часто приносил на мостик вахте кувшин горячего кофе, смешанного с ромом. Лишь те, кому доводилось жить и сражаться на борту одной из таких подводных лодок, как наша, могут по достоинству оценить комфорт и наслаждение, которые доставляла эта простая демонстрация дружбы.

Вспоминая чувство братства, которое мы в экипаже испытывали друг к другу в нашей переполненной стальной пещере, я прихожу в ярость, когда слышу, как некоторые легкомысленные личности называют нас, – «нацистские подводники». Кто был нацистом на борту нашей лодки? Я не встречал ни одного.

Нам ни на мгновение не приходило в голову, был ли данный человек членом нацистской партии или нет. Мы считали себя патриотами, чистыми и простыми. Идеология в этот момент в войне была просто неуместна!

1 апреля мы отметили годовщину первого пересечения нами экватора, еще под командованием нашего первого командира Акселя Лёве. Трудно было представить себе, что прошло уже два года, как мы отмечали экзотический ритуал встречи Нептуна. Столь многое произошло с тех пор. Казалось, прошла целая вечность с того момента. Какими легкими и простыми казались те ранние дни, когда целей было множество, а атаки вражеских самолетов были скорее исключением, чем правилом! Ланге был ветераном подводной войны, так что у нас были самые крупные надежды на этот боевой поход.

Когда мы вошли в теплые воды Африки, волны приняли другой характер. Пропали высокие крутые буруны марта. Вместо них мы стали чувствовать неимоверно длинные валы, которые попеременно толкали лодку вперед, чтобы затем оттянуть ее назад. Прогресс движения в этих морях напоминал катание на детских качелях. Новые члены нашего экипажа не были привычны к изменившемуся характеру качки и испытали новый серьезный приступ морской болезни. В течение нескольких следующих дней их можно было видеть с головой в ведре или перегнувшимися через релинги[52], когда они отдавали съеденную ими пищу Нептуну.

Ранним утром 4 апреля мы получили радиограмму из штаба. Вся лодка гудела от пересудов о ее содержании. Ланге догадался, о чем все судачат, и довел до нас ее содержание: мы направлялись на встречу с подводной лодкой U-123 в квадрат акватории DG9179. Ланге был мудрым старым лисом и счел нужным сообщить нам, что происходит. Тропическая жара начала раздражать нас, и командиру не нужны были необоснованные слухи, которые начали ходить среди экипажа.

Три дня спустя мы заметили U-123. Ранее этой подводной лодкой командовал Рейнхард Хардеген, а теперь – его бывший старший помощник Хорст фон Шрётер. Расчеты зенитных орудий на время краткой встречи были приведены в полную боевую готовность. Наш старпом Пауль Майер перешел на другую лодку, чтобы передать им некоторые новые секретные коды. Через полчаса мы попрощались и расстались.

Позднее, уже ближе к вечеру, мы услышали дюжины две взрывов подводных бомб на довольно дальней дистанции. Мы надеялись, что они не станут сигналом о гибели U-123. Существует большая разница между подводными лодками и надводными кораблями, с которыми мы боролись: надводный корабль почти всегда имеет время, чтобы дать сигнал SOS своим возможным спасателям, прежде чем затонуть. С другой стороны, подводная лодка часто гибнет, не имея возможности сообщить о своей судьбе в штаб или потенциальным спасателям. После нескольких дней тревожного ожидания нам обычно оставалось предположить самое худшее, если лодка не давала знать о себе в условленное время.

Как впоследствии оказалось, U-123 не была потоплена в атаке глубинными бомбами, услышанной нами. Более того, подобно нашей собственной лодке, она оказалась одной из очень немногих германских субмарин, которым довелось пережить войну. Когда ближе к концу этого года союзники освободили Францию, адмирал Дёниц приказал всем действующим подводным лодкам, базирующимся на атлантическом побережье Франции, немедленно следовать в находящиеся под германским контролем порты Балтийского или Северного морей. U-123, однако, была оставлена на берегу в сухом доке Лорьяна из-за отсутствия аккумуляторных батарей, необходимых для ее электромоторов. После войны французские военные моряки нашли лодку, отремонтировали ее и дали ей новое имя – Blaison (по имени города). Она активно действовала в рядах ВМС Франции до 1953 года, когда, к сожалению, была отправлена на металлолом. Обидно, что эта доблестная и историческая лодка была уничтожена ради металлолома стоимостью несколько сотен долларов.

Примерно на этом этапе нашего боевого похода на борту U-505 произошел запомнившийся всем инцидент. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что случай этот был довольно мерзким, но тогда он немало повеселил нас. Все началось, когда мы стали обращать внимание, что Герд, один из механиков-дизелистов, проводит значительную часть дня, держась и осторожно потирая переднюю часть своих штанов. Что ж, это никого из нас не удивило, потому что все отлично знали – он готов переспать с любой женщиной, если представится такая возможность. Всякий раз, когда мы отправлялись в боевой поход, оказывалось, что он подцепил какую-нибудь болезнь от портовых дам.

Из-за критического недостатка живой силы заболевания подобного рода рассматривалось как серьезный проступок в германских вооруженных силах. Так, например, моряки, которые заражались гонореей, направлялись в особый госпиталь в окрестностях Парижа, который носил название Ritterburg[53]. После того как довольно болезненное лечение заболевания заканчивалось (все это происходило до появления пенициллина), моряки скоренько представали перед военным судом и заключались в тюрьму на три-четыре месяца. Герд явно подхватил одну из венерических болезней во время нашего пребывания в Бресте. Согласно существующему порядку, он должен был немедленно быть переправлен на одну из возвращающихся на базу подводных лодок, а после возвращения тут же арестован.

Разумеется, никому из нас не хотелось, чтобы Герда судил военный суд, поэтому с разрешения командира мы решили справиться с болезнью на борту U-505 собственными силами. После беглого осмотра больного наш доктор, которого мы втайне считали шарлатаном, объявил, что необходима срочная операция. Мой друг Отто Дитц был вспомогательным медиком и сделал все приготовления. Обеденный стол в кубрике унтер-офицеров был преобразован в операционный стол. После того как доктор сделал Герду укол расслабляющего мышцы лекарства, Отто прорезал в одеяле отверстие, через которое должен был торчать член бедного парня во время операции. Отто, верный себе клоун, решил убедиться, что отверстие сделано надлежащего размера. Для этого он пропустил сквозь него свой собственный член и стал вышагивать вокруг стола, к неописуемому удовольствию всех собравшихся у переборки торпедистов. Его «античное» одеяние привлекло внимание всего экипажа, вскоре собравшегося у входа в отсек.

Но когда доктор попытался пропустить член Герда сквозь прорезь в одеяле, он обнаружил, что отверстие недостаточно велико. Наши глаза буквально вылезли на лоб, когда мы увидели, в чем дело. Член бедного парня был синего, едва ли не черного цвета и распух до размеров лошадиного. Отто тут же расширил отверстие, чтобы больной орган мог через него пройти.

В этот момент Герд вопил во всю силу своих легких от боли и страха. Белое одеяло с торчащим сквозь него громадным черным монстром больше всего напоминало дымовую трубу, воткнутую в снег. Затем наступил момент истины. Доктор сделал один разрез скальпелем, и, к нашему изумлению, большой клубок адских жидкостей вылетел из члена Герда.

Орган был тщательно забинтован, а потом примотан в положении «вверх» к животу Герда. Можно не говорить, что подобное положение породило неистощимое количество самых разнообразных шуток. Некоторые члены экипажа даже позволяли себе погладить прооперированное место, когда бедный парень проходил мимо них. Громкие, мучительные крики Герда подтверждали, что его член еще был довольно нежным несколько дней после операции. В конце концов его «прибор» вернулся к нормальному размеру, хотя шутки продолжались еще довольно долго.

Как можно было и предсказать, по мере возрастания температуры атмосферы возрастал и темперамент экипажа. Периодические погружения не приносили нам облегчения, потому что более холодная вода на глубине вызывала конденсацию испарений в воздухе, подвергая нас некоему подобию китайской пытки каплями воды. Вскоре нам пришлось стать свидетелями ожесточения в спорах и даже драк. Мы понимали, что это было одним из проявлений Blechkoller[54], легкой формы безумия, которое овладело экипажем подводной лодки, когда скука и переполненность становились уже невыносимыми. Со временем мы привыкли к подобного рода вещам и решали их сами – «трюмные крысы» не любили прибегать к помощи офицеров. Нам часто удавалось пресечь подобные неприятности в зародыше. Так, например, когда кто-нибудь из нас начинал выходить из себя, каждый находившийся поблизости от него кричал изо всех сил «Прекрати!» прямо ему в уши. Обычно этого было достаточно.

Мы следили друг за другом и в иных отношениях. Примерно 13 апреля я осуществлял регламентные работы на клапане погружения, когда вдруг испытал сильнейший приступ мигрени. Боль была абсолютно непереносима. Подобные боли были безошибочным признаком отравления углекислым газом, но я в первый раз испытал подобное отравление.

Я доложил о своем состоянии корабельному доктору, но он категорически отказался выдать мне какие-либо лекарства. Он явно был все еще зол на меня, считая, что я был недостаточно строго наказан за невыполнение его дурацкого приказа на погружение несколько месяцев назад. Услышав, что произошло, мой друг Отто и старший штурман Райниг сговорились организовать лекарство для меня, не ставя в известность нашего эскулапа. Через несколько минут пара-тройка горьких капель сняли мою головную боль. Поглядывая на меня, доктор неизменно улыбался, уверенный в том, что оставил меня в дураках. Я же улыбался ему в ответ, наслаждаясь его незнанием причины моего полного выздоровления. Я снова испытал благодарность к моим друзьям, радуясь тому, что мы, экипаж лодки, готовы заботиться друг о друге, несмотря на риск. Это была своего рода связь, объединявшая нас, которая позволяла нам работать одной командой даже в самой худшей ситуации.

Весь апрель мы двигались в надводном положении так часто, как только осмеливались. Ланге, несомненно, старался достигнуть района нашего патрулирования как можно быстрее. По счастью, небеса были чисты от вражеских самолетов, так что нам удалось сделать это довольно быстро. Ближе к концу месяца мы приблизились к судоходным путям западнее островов Зеленого Мыса и начали большую часть времени проводить в погруженном состоянии. Время от времени мы вообще останавливались, молча болтаясь под поверхностью воды и надеясь услышать далекий шум пароходных винтов. К сожалению, все наши усилия пропадали даром. Никакого движения на морских путях не наблюдалось.

Ланге решил, что мы должны подойти ближе к побережью. Он считал возможным, что союзники узнали о нашем присутствии и перенаправили свои суда ближе к берегу. Разумеется, Старик был хорошо знаком с этими водами еще в свою бытность на торговом флоте накануне войны. Вооруженные его знаниями, мы шли порой на расстоянии броска камня от уреза воды, а наш глубиномер регистрировал нулевую глубину под нашим корпусом.

Я помню, как однажды ночью мы медленно шли вдоль побережья на перископной глубине, когда я услышал, что командир зовет меня в боевую рубку. Он показал мне на перископ и сказал, что имеется возможность посмеяться. Но поначалу все, что я мог увидеть, были маленькие пузырьки вокруг волноотражательного щита.

– Медленно поверни стойку, тогда ты сможешь увидеть этих ленивых ребят, – сказал он мне.

Я понятия не имел, о чем он говорит, пока наконец не увидел это сам: двух молодых акул, которые решили покататься за наш счет, уцепившись зубами за релинги мостика!

– Эти парни тащатся за нами уже двое суток. Думаю, они прибились к нам в расчете на бесплатный обед, когда мы выбрасываем объедки за борт. В другое время они просто хватаются зубами за релинги, когда мы начинаем всплывать. Будем надеяться, что они никогда не получат ничего более вкусного… вроде меня или тебя!

Я посмеялся черному юмору командира и вернулся на свой пост.

За весь месяц пребывания в этих водах мы не увидели ни одного вражеского судна. По целым неделям мы ходили зигзагообразными курсами по морским путям, идущим из Фритауна, в тщетной надежде заметить достойную цель. Несколько раз мы слышали вдали взрывы глубинных бомб, но не могли заметить ни одного вражеского корабля или самолета, сбросившего их. Лишь однажды мы заметили довольно крупное судно, но, приблизившись и подробно изучив его, поняли, что это 9000-тонный португальский пассажирский лайнер. Хотя Португалия сохраняла нейтралитет в войне, Ланге благоразумно не стал показываться ему. Мы, однако, воспользовавшись случаем, шли 35 миль за этим пассажирским судном с целью испытать наше новое радарное устройство FuMO. Мы подняли большую радарную антенну, которую называли «матрацем», из защитной оболочки и развернули ее. К нашему разочарованию, выяснилось, что даже в эту прекрасную погоду чертова штука не может засечь столь крупную цель.

В начале последней недели апреля наш Старик решил сменить наш район поисков юго-восточнее мыса Пальмас, у основания африканского «локтя» (между Перцовым берегом и Берегом Слоновой Кости).

Наверняка существует, как мы думали, некоторое движение судов к Британии от Африканского Рога (полуострова Сомали). Ланге обычно приказывал выключать моторы, так что мы могли тихо и медленно дрейфовать с течением, пытаясь выловить в океане звуки пароходных винтов. Каждый час или около того мы подвсплывали на перископную глубину, чтобы осмотреться. В промежутках же нам было приказано спокойно лежать в своих койках, если не приходилось нести вахту, чтобы производить как можно меньше шума и экономить кислород.

Именно в этот период с нами произошла другая механическая проблема, причем на этот раз чрезвычайно опасная. Торпедисты из кормового торпедного отсека доложили, что наружная крышка трубы торпедного аппарата № 2 не закрывается до конца. В результате этого мы не могли погружаться глубже чем на 20 метров. В здешних чистых водах это означало, что мы наверняка будем замечены любым рыскающим в небе самолетом, даже идя в погруженном состоянии. Положение осложнялось еще и тем, что труба торпедного аппарата была заряжена одной из этих темпераментных торпед Т-5 с комбинированным взрывателем и акустическим самонаведением. Как было уже сказано ранее, эти сложные в обращении звери должны были осушаться и проходить регламентные работы ежедневно или около того, как предупредил нас на берегу торпедный механик. Постоянная влага могла вызвать самопроизвольное срабатывание сложных механико-электрических взрывателей боевой части торпеды. Никакие наши действия, которыми мы пытались поставить крышку на место, не возымели успеха, так что нам оставалось только вознести молитвы и продолжать нашу миссию, держась около поверхности воды, подобно сидящей на воде утке с миной замедленного действия у нее под хвостом.

Двадцать седьмого числа во второй половине дня мы продрейфовали по течению мимо либерийской столицы Монровия. Лодка прошла всего лишь на расстоянии двух морских миль от берега, так что мы могли ясно различить каждую деталь в порту столицы. В ее гавани находилось примерно двадцать небольших одномачтовых рыболовных шхун, но никакое судно с военным грузом или боевого назначения не стояло здесь на якоре. Наш эхолот показывал лишь пару метров воды под нашим корпусом, но Ланге знал эти воды, как свое лицо в зеркале, так что на мель мы не сели. Глубина воды почти не имела значения, так как мы по-прежнему не могли погружаться больше чем на пару дюжин метров из-за незакрытой крышки кормового торпедного аппарата.

Месяц май приветствовал нас сильнейшей грозой. Эффектные молнии сверкали вокруг нас целый день. Некоторые из нас беспокоились, что близкий разряд молнии может привести в действие торпеду Т-5, по-прежнему покоящуюся в затопленной забортной водой трубе торпедного аппарата № 2. Когда шторм наконец закончился, ничего, кроме полуоткрытой трубы торпедного аппарата, не предстало нашей вахте на мостике. Ланге высказал самыми солеными словами старого коммерческого моряка свое разочарование по поводу отсутствия целей.

Два дня спустя из строя вышло наше устройство Naxos, а также кабельный механизм, используемый для подъема переднего перископа. Мне предстояло наладить перископ. Когда мне удалось в конце концов заставить его работать, мне было позволено осмотреть сквозь него окрестности. Я был чрезвычайно удивлен тем, как близко к побережью мы двигаемся. Удивило меня и то, какой ярко-зеленый след фосфоресценции мы оставляем за собой.

Именно фосфоресценция убедила Ланге, что мы должны как-то решить проблему с крышкой кормового торпедного аппарата. Несколько наших ребят надели индивидуальные дыхательные аппараты и погрузились метра на три под воду, чтобы вручную ликвидировать неисправность. После более чем 20 часов работы они освободили механизм крышки торпедного аппарата, и мы смогли избавиться от торпеды Т-5, вытолкнув ее из трубы сжатым воздухом.

Следующие несколько дней мы ходили туда-сюда, подобно охотничьей собаке, которая пытается обнаружить запах следа своей добычи. По-прежнему не было никаких вражеских целей. Мы все очень нервничали и испытывали невероятную досаду. Я так беспокоился, что даже забросил свои уроки английского языка.

Наконец во второй половине 10 мая мы заметили очень крупное британское грузовое судно, проходящее у нас по корме. Впервые за очень долгое время мы почувствовали, как нами овладел охотничий инстинкт. Судно было значительно больше 10 000 тонн водоизмещением, и, потопи мы его, это принесло бы в наш общий фонд более 50 000 марок. Мы проделали больше 4300 миль (около 8000 км) во время этого похода и горели желанием потопить это вражеское судно. Ланге развернул лодку, и мы пустились в погоню. Этот сухогруз, однако, имел очень мощные машины, которые давали ему хороший ход. Наши дизели, даже развивая полный ход, могли превзойти его по скорости узла на два (примерно 3,6 км/час).

Наши дизели работали вроде бы отлично, но в правом двигателе, похоже, загорелось масло, поскольку он выбросил через выхлопную трубу большой клуб голубого дыма. Вероятно, кто-то заметил этот клуб в то же время, что и мы, поскольку наш командир засек эсминец, идущий от линии горизонта в нашем направлении с большой скоростью. Быстрая проверка по справочнику силуэтов боевых кораблей показала, что это эскортный эсминец класса Atherstone, одного из самых современных и опасных типов в Королевских ВМС Англии. Времени на маневрирование уже не было, и Ланге отдал нам приказ погрузиться на перископную глубину и приготовить для пуска одну из этих торпед Т-5 («разрушительные убийцы»).

Но и командир эскортного эсминца тоже был не промах. Вместо прямой атаки на нашу лодку он начал применять метод охоты за подводными лодками «бросок и свободный полет». Подобная тактика состоит из короткого броска на полной скорости, за которым следует минутное скольжение по поверхности воды с выключенными моторами. Такая тактика позволяет эскортному акустику как можно более точно определить местоположение погрузившейся лодки. С другой стороны, в ходе этой тактики он не приближается к нам меньше чем на пять миль, поэтому мы не имеем возможности выпустить по нему торпеду. После пары часов таких «догонялок» эскортный эсминец неожиданно развернулся и пустился на предельной скорости, догоняя транспорт, который уже был вне пределов нашей досягаемости. В общем, это была прекрасная демонстрация флотского мастерства командира эскортного миноносца.

После всего возбуждения от надежды и погони разочарование от еще одной упущенной возможности произвело на всех нас весьма сильное впечатление. Даже Ланге не мог спать в эту ночь, переживая наше невезение. За следующие несколько дней мы обшарили все порты африканского побережья между мысом Пальмас и мысом Три-Пойнтс без всякой удачи. Мы даже заходили носом нашей лодки во входы в гавань нескольких портов на побережье Берега Слоновой Кости – но и там по-прежнему не было никаких вражеских судов. В одном месте офицеры даже обсуждали вопрос – не обстрелять ли какие-нибудь цели на берегу из наших зенитных орудий, но мы так и не смогли найти каких-либо достойных целей. В конечном счете мы развернулись кормой к берегу и вернулись в глубокие воды. Нептун отметил наше возвращение в его глубины, приветствовав нас новой серией огней святого Эльма.

Возвращаясь, мы снова миновали на побережье Монровию, столицу Либерии. У нас было несколько довольно близких встреч с бомбардировщиками и летающими лодками, пока мы не сообразили, что наш новый прибор FuMO (корабельный радар) и Naxos (индикатор радарного облучения) совершенно вышли из строя. Обнаружилась у нас еще пара механических поломок оборудования. Мы не были уверены, являются ли они следствием саботажа или же объясняются снизившимся во время войны качеством применяемых материалов, что вызвало имеющиеся у нас трудности. На наше счастье, технические специалисты сумели частично восстановить работоспособность нашего индикатора радарного облучения Naxos, так что мы теперь могли частично обнаруживать приближение вражеских самолетов, по крайней мере в некоторых диапазонах радиоволн.

Следующие две недели прошли в монотонных попытках заметить вражеское судно или корабль. В конце концов, ближе к концу мая, Старик решил, что с нас достаточно. Торчать в этом африканском захолустье, где не было целей для атак, означало по сути простаивание ценной подводной лодки. Он повернул нас на север, намереваясь, изогнув курс через основные трассы союзных морских путей, вернуться обратно в Лорьян. Мы были изрядно разочарованы, но тем не менее надеялись наткнуться на какую-нибудь цель на обратном пути. Как может случиться такое: в океане, полном тысяч судов, мы не имеем возможности выпустить торпеду?

30 мая, после нескольких спокойных дней, мы были буквально затоплены непрерывными предупреждениями о радарах. Гнездо шершней, состоящее из вражеских самолетов, внезапно закружилось над нашими головами. Этой ночью мы услышали несколько взрывов глубинных бомб на значительном расстоянии к западу от нас. Такое множество самолетов на столь дальнем расстоянии от крупных авиабаз союзников убедило нашего командира, что противолодочная поисковая группа, одно из так называемых оперативных соединений «охотник-убийца», действует в этом районе – или села нам на хвост. Ланге был абсолютно прав. Целевая оперативная группа, базирующаяся на авианосце, несколькими неделями ранее потопила аналогичные нашей подводные лодки U-68 и U-515 и теперь охотилась за нами.

Мы понимали, что находимся в очень трудном положении. В течение трех суток мы не могли находиться на поверхности воды, потому что через несколько минут после нашего всплытия наш определитель радарного облучения поднимал чрезвычайную тревогу. Воздух внутри лодки стал таким тяжелым, что мы вынуждены были надеть столь ненавидимые нами индивидуальные дыхательные приборы, чтобы не задохнуться. Еще хуже было то, что наши аккумуляторные батареи были почти полностью разряжены. Мы должны были выбраться из этого района, но каким образом? Был один способ избежать уничтожения эсминцами, сопровождающими конвой, поскольку они постоянно должны быть вместе с охраняемыми судами. Но эта дьявольская воздушная группа на авианосце всегда имела возможность уничтожить неудачливую подводную лодку, которая была зажата ими и не располагала достаточным расстоянием подводного хода, чтобы оторваться от самолетов авианосца. Мы понимали, что, если мы попали в сеть одной из оперативных групп «охотник-убийца», надежды для нас нет.

Ситуация требовала какой-нибудь умной выдумки, и наш хитрый старый командир разработал искусный план. Он знал, что враг прекрасно знаком с нашей необходимостью время от времени подниматься на поверхность, как и с нашим обыкновением делать это по ночам. В результате мы заметили, что радарное наблюдение наших врагов несколько снижается с восходом солнца. В конце концов, какой сумасшедшей подводной лодке придет в голову всплыть на поверхность в ярком свете дня?

Итак, вот что Ланге приказал нам сделать: совершить бросок на полном ходу по направлению к африканскому побережью в светлое время суток. Мы совершили этот бросок во второй половине дня 3 июня. Продув балластные цистерны, мы всплыли на поверхность океана, обнаружив небеса чистыми от туч и самолетов. Заревев, мощные «Джамбо» пришли к жизни, и мы начали наш бросок от заходящего яркого солнца. Мы заметили несколько самолетов союзников, прошедших высоко над нами за следующую пару часов, но никто из них не обратил на нас никакого внимания.

Мы погрузились после того, как прошли дистанцию, которую сочли достаточной. Наступившей ночью мы были очень счастливым экипажем! На следующий день мы возобновили нашу обычную рутину: идя в погруженном состоянии в светлое время дня и всплывая под покровом ночи. В первый раз за довольно продолжительный промежуток времени мы имели возможность идти по поверхности океана, не погружаясь экстренно при сигнале Naxos.

Господи, как мы гордились нашим хитрым старым командиром! От восторга у нас едва ли не кружилась голова. Все разговоры были только о том, как мы вернемся в Лорьян и что мы будем делать, когда попадем туда. Имея за спиной авиационную оперативную группу, мы строили планы о том, что по пути в Лорьян могли бы разжиться в качестве добычи парой грузовых судов.

Однако ни одна сторона – ни мы, ни американская оперативная группа, состоявшая из авианосца и пяти эсминцев эскорта, – не знала, что они неумышленно идут пересекающимися курсами. Судьба решила, что наша встреча состоится на следующий день.

Глава 15

Пойманы!

4 июня 1944 года начался как самый обычный день. В самом деле, ничто не отвлекало мое мышление, кроме того, что сегодня воскресенье. В лодке уже было мало кислорода, так что всем, кто не нес вахты, было велено лежать в своих койках, чтобы зря не расходовать его. Я лежал в своей вонючей койке, шепотом повторяя молитвы из маленькой черной Библии, которую дала мне моя мать, когда я стал моряком. В своем посвящении мне, на обратной странице обложки, она написала строки из «Послания к римлянам», 13: 10: «Любовь не делает ближнему зла, итак, любовь есть исполнение закона».

Нежное послание, которое было так близко ей к сердцу, представлялось горько-ироничным здесь, в море, когда мы стояли лицом к жизни или смерти.

В полдень началась моя вахта в центральном отсеке управления. Аромат заваренного кофе распространился по всей лодке. Я сообразил, скорее отстраненно, что скоро будет обед. Именно в этот момент наш акустик оторвался от гидрофона и доложил, что слышит слабый звук винтов кораблей, приближающихся к нам с кормы. Шкипер решил, что конвой, скорее всего преследуя нас, потерял направление нашего движения. Никому из нас даже не пришло в голову, что эта чертова оперативная группа с авианосцем могла случайно перехватить нас. Быстро поговорив со старпомом, Ланге приказал нам подняться на перископную глубину, чтобы увидеть источник шумов.

Мы поднимались к поверхности очень медленно, стараясь не вызвать слишком заметную турбулентность воды мачтой перископа. Когда мы приблизились к поверхности воды очень близко, последовал приказ торпедистам. После недель разочаровывающего ожидания мы все были в восторге от возможности схватиться с врагом. Ланге поднялся в боевую рубку, чтобы рассмотреть в перископ наши цели.

Как только перископ пробил поверхность воды, мы все услышали раскатистый голос нашего командира: «Эсминец!» На самом же деле, когда он оглядел весь горизонт, он насчитал три вражеских эсминца, все собрались над нами и готовились к атаке. Он успел заметить еще самолеты в небе над нами и корабль в некотором отдалении, очевидно небольшой авианосец. Наше подводное акустическое оборудование, очевидно, испортилось, что дало возможность тактической группе «разрушителей-убийц», от которых, как мы думали, мы оторвались, подобраться прямо к нам. Наш самый главный кошмар стал реальностью.

Мы, не целясь, выпустили одну торпеду в приблизительном направлении на авианосец, больше для того, чтобы отвлечь вражеские силы, чем в надежде попасть в цель. Затем наш командир приказал нам погрузиться на предельную глубину. Наш единственный шанс на выживание заключался в том, чтобы достигнуть нашей предельной глубины и там пережить очередную бомбардировку глубинными бомбами.

Когда мы начали уходить под воду, мы услышали звук, в котором не могли ошибиться: шум винтов приближающегося к нам на полной скорости эсминца. Спустя несколько секунд едва ли не в упор эсминец дал залп «ежиков», разработанных союзниками противолодочных бомбометов, выбрасывающих глубинные бомбы. Каким-то чудесным образом залп «ежиков» лег в стороне от нас, возможно, потому, что мы начали серию маневров, с целью уклониться от преследователя.

Мы начали уже было думать, что получили шанс уйти от преследователя, когда неожиданно услышали громкий металлический «кликающий» звук, идущий над нашими головами. Все в отсеке обменялись недоуменными взглядами, пытаясь понять, что значит этот звук и кто его издает. Мы были вполне знакомы со всеми шумами, которые издает под водой воюющая субмарина, но этот звук никто из нас раньше не слышал. Большинству из нас этот звук напомнил громыхание тяжелой металлической цепи, протянутой по нашему корпусу. Когда я услышал это предположение, волна холода прошла сквозь мою кровь, а сам я инстинктивно ухватился за что-то прочное. Совершенно точно, думал я, этот звук означал, что мы коснулись троса стоящей на якоре мины и что смертельная стена воды через пару секунд ворвется в отсек, сокрушая все на своем пути.

Через несколько секунд, однако, этот звук прекратился. В своем блаженном невежестве я было решил, что опасность миновала, и позволил себе немного расслабиться. В тот момент мы не могли понять, что этот звук был вызван ударами тяжелых пулеметных пуль 50-го калибра[55] о корпус нашей лодки, уходящей на глубину! Пулеметные очереди были выпущены двумя истребителями, взлетевшими с американского авианосца, идущего в нескольких милях у нас по корме.

Краткое время спустя, когда мы еще были на глубине 60 метров, начали рваться глубинные бомбы. Несколько первых бомб легли довольно близко к лодке, следующая серия бомб – еще ближе. Затем два взрыва, от которых едва не лопнули барабанные перепонки, свалили нас с ног. Лодка чуть не перегнулась пополам от силы одного из взрывов. Ранее мы пережили довольно много близких разрывов глубинных бомб, но взрывы этих двух дьяволов намного превосходили по силе все, что мы знали до этого. Позднее мы узнали, что американцы использовали против нас гигантские 600-фунтовые[56] глубинные бомбы.

Все лампы погасли, но мы не нуждались в зрении, чтобы понять, что в центральный отсек поступает вода. Образовавшаяся течь была небольшой, но вода поступала под таким высоким давлением, что если вы случайно пересекали ее поток, то чувствовали словно ожог каленым железом. Возможно, это был просто страх, но я начал чувствовать, что воздух сжимает мне грудь и барабанные перепонки, когда я решил, что поступающая вода уже заполнила трюм центрального отсека. По счастью, с течью удалось справиться, так как вода поступала через подпружиненный клапан или трубку, а прочный корпус течи не дал. Тем не менее я молился, чтобы наши помпы откачали за борт поступившую воду; в противоположном случае лишь вопросом времени было бы, когда наша подводная лодка камнем ляжет на дно океана.

Когда включилось аварийное освещение, мы попытались включить то или другое оборудование, но обнаружили, что все электрические устройства обесточены и не работают. Несмотря на всю тяжесть ситуации, все восприняли случившееся относительно спокойно, ожидая приказов нашего командира.

Спустя минуту, однако, поступили новые плохие известия: из кормового отсека сообщили, что там наблюдается несколько течей. Ланге приказал эвакуировать людей из отсека и задраить водонепроницаемую дверь в переборке.

Как только это было сделано, поступил новый, еще более тяжелый доклад: рулевой сообщил, что горизонтальный руль направления заклинен. Наша лодка была в состоянии описывать циркуляции на правый борт, не подчиняясь другому управлению. На этот случай существовал, правда, вспомогательный штурвал управления рулем, но воспользоваться им можно было только из эвакуированного кормового торпедного отсека.

Когда экипажу стало известно, что мы потеряли управление лодкой, нам стало совершенно ясно, что наша любимая U-505 обречена. Ланге приказал всплыть на поверхность океана. Старик не хотел говорить нам, что так или иначе для всех нас война будет закончена.

Единственный вопрос беспокоил наше сознание – когда именно командир прикажет покинуть корабль. Но чтобы сделать это, мы сначала должны были подняться на поверхность. Никто, кроме тех, кто находился в центральном посту управления, не знал, что наша лодка по-прежнему погружается в неконтролируемом состоянии. Мы отчаянно пытались сделать что-нибудь, чтобы остановить падение лодки и начать ее подъем к поверхности, однако вскоре мы сообразили, что вертикальные рули тоже заклинены в положении на погружение, а балластные цистерны не реагируют на продувку. Мы пытались проделать каждый трюк, описанный в инструкции, чтобы закачать достаточно воздуха в балластные цистерны, прежде чем мы достигнем такой глубины, где нас просто раздавит давление воды. Что-нибудь должно было сработать, потому что наша лодка поначалу постепенно остановилась, а потом мы начали подниматься к поверхности. Я не мог себе представить, до какой глубины мы провалились.

Каждый из нас предполагал, что мы получим приказ «покинуть корабль», как только достигнем поверхности воды. Однако существовал еще шанс, что наш командир отдаст вместо этого приказ «занять боевые посты». Разумеется, нам приходилось слышать много историй о том, как поврежденная подводная лодка всплывала и была вынуждена вступить в бой на поверхности с одним эскортным кораблем, однако не так уж много этих историй заканчивались счастливо для экипажа лодки.

В нашем случае нам противостояло полдюжины вражеских эсминцев, поддерживаемых военными самолетами. Это было невозможное соотношение – даже для подводной лодки в отличном состоянии. Основа ситуации была в том, что мы находились далеко не в идеальном состоянии. Лодка не могла управляться ни по горизонтали, ни по вертикали, кормовые торпедные аппараты были заблокированы, а прочный корпус имел течь. Даже самый салага юнга сказал бы, что мы имеем нулевой шанс на победу. Только если командир сошел с ума или был бы мясником-любителем, он мог бы раздумывать, не отдать ли своему экипажу приказ сражаться в таких условиях. Но все-таки решение принять должен был Ланге, и мы в центральном посту считали делом чести не пытаться покинуть лодку, пока не отдан соответствующий приказ.

Наши электромоторы работали отлично, но из-за изогнутых лопастей рулей глубины старая U-505, казалось, медлила возвращать нас к поверхности. Чтобы всплыть, нам понадобилось, пожалуй, минута или две, но нам они показались вечностью.

Как только верхняя часть мостика показалась над водой, мы тут же услышали похожие на удары колокола «клики» вражеских пуль, попадавших в нашу боевую рубку. Спустя пару мгновений прибыли и более мощные послания. Вся наша лодка заколебалась от ударов артиллерийских снарядов и взрывов глубинных бомб, потрясших весь ее корпус. Я не стыжусь признаться, что я перепугался. Я чувствовал себя как пойманная в ловушку крыса – боялся предстать перед шквалом огня, обрушившегося на лодку снаружи, и в то же время прекрасно представлял себе, что через минуту наша лодка и все, кто находятся в ней, отправятся в последнее путешествие на дно.

В тяжелом кризисе, подобном наступившему, есть только один человек, который может сломать инерцию страха и нерешительности, охватившую экипаж: командир лодки. Ланге был не из тех людей, которые будут просить кого-нибудь сделать то, что может сделать только он сам. Он не колебался ни секунды. Отодвинув в сторону вахтенных, Ланге принял решение, что он первым поднимется по скоб-трапу на мостик, чтобы разобраться в ситуации, несмотря на всю опасность.

Представлялось, что тот, кто появится на мостике, будет тут же сметен вражеским огнем, но наш Старик знал, что его долг обязывает его оценить ситуацию самому и решить, должны ли мы сражаться или же немедленно покинуть корабль. Он открыл люк и отважно поднялся на мостик, тесно сопровождаемый нашим старпомом Паулем Майером и вахтенной группой мостика.

В одно мгновение ока наш командир был ранен осколками снаряда, который попал на верхнюю палубу. Мгновение спустя рой истребителей спикировал и обстрелял боевую рубку из крупнокалиберного пулемета. Большинство вахтенных на мостике были ранены, но несколько ребят все же добрались до зенитных орудий и ответили огнем на огонь истребителей. Пауль Майер пытался открыть огонь из одного из зенитных орудий, но тоже был ранен и упал на палубу, кровь потекла по его лицу.

Несмотря на устрашающие раны ног от осколков, Ланге добрался до открытого люка в боевую рубку и крикнул нам приказ разрушить и покинуть корабль. Этого только и надо было услышать Еноту, нашему старшему механику. Он стоял справа от меня, когда начал кричать:

– Всем прочь! Прочь! Мы тонем!

Большая толпа членов экипажа из кормовых отсеков неожиданно пронеслась сквозь центральный отсек управления, чтобы подняться по скоб-трапу на мостик. Я мог четко различать крики боли людей, раненных пулеметным огнем, когда они выбирались на верхнюю палубу.

Большая часть из нас, несших вахту в центральном посту, осталась на месте, чтобы убедиться, что приказ на затопление лодки выполнен. Мы ждали появления Хаузера, нашего старшего механика, поскольку нам надо было убедиться, поставил ли он подрывные заряды. Но его нигде не было видно. Мы быстро сообразили, что Енот уже прыгнул за борт. Чудесно, решили мы, он предпочел спасти свою бесценную шею, нежели выполнить свой последний и самый важный долг внутри лодки. После войны сын Хаузера рассказал мне, как его отец хвалился тем, что он в одиночку трижды спасал U-505 в различных ситуациях и заслужил этим медаль за храбрость. По моему мнению, он заслужил медаль от союзников, потому что причинил вреда больше нам, чем им.

К сожалению, из соображений безопасности только три человека знали, каким образом можно запустить таймер, который приводил в действие заряды для самоуничтожения: командир, старпом и старший механик. Поскольку все трое из них были ранены или покинули лодку, нам стало совершенно ясно, что именно нам, трем рядовым, предстоит разработать план затопления лодки и привести его в действие. Один из механиков, унтер-офицер Хольденрид, взял контроль над ситуацией. Он приказал нам открыть балластные цистерны, когда последний человек из экипажа покинет лодку. Это должно было дать нам около 30 секунд, прежде чем она скроется под волнами.

Мы дождались, когда последний член экипажа покинет отсек, что показалось нам вечностью. Убедившись, что больше никого на лодке нет, мы попытались открыть клапаны балластных цистерн, чтобы заполнить их забортной водой. Все клапаны прекрасно сработали, за исключением носовых больших балластных цистерн № 6 и № 7. Что-то мешало открыться клапанам этих цистерн. Снова и снова мы пытались открыть эти проклятые клапаны, но без всякого успеха. Мы даже пытались открыть эти клапаны вручную, но шедшие к ним тяги были погнуты в результате взрывов глубинных бомб и тоже не работали. Мы знали, что запас воздуха в балластных цистернах № 6 и № 7 удержит лодку на поверхности, но не могли придумать никакой альтернативы. Наконец мы сдались и бросились к скоб-трапу в боевую башню, надеясь, что течи в корпусе лодки смогут заполнить ее водой и она уйдет на дно.

Я уже начал подниматься по скоб-трапу в боевую рубку, когда неожиданно вспомнил про стрейнер морской воды, находящийся на полке рядом с моим постом. Стрейнер морской воды представляет собой фильтрующий механизм для главного насоса, со сменной сеткой в форме корзинки, находящейся в стальном корпусе размером 12 дюймов (30,48 см). Действуя под влиянием импульса, я бросился обратно, отщелкнул четыре защелки и снял тяжелый стальной корпус фильтра морской воды. Поток воды диаметром со столовую тарелку, клубясь, ворвался в центральный отсек лодки, отделяясь от линии основного насоса. Когда вода устремится обратно к корме, подумал я, этого будет достаточно, чтобы потопить нашу любимую U-505.

Затем движением, о котором я буду жалеть всю оставшуюся жизнь, я отбросил стальной корпус фильтра на крышку стола в углу центрального отсека. Если бы я бросил корпус фильтра в трюм, где никто бы никогда его не нашел, U-505 могла бы закончить свое существование по-другому.

Закончив исполнение своих обязанностей (или, более точно, обязанностей нашего старшего механика), я решил, что настало самое время покинуть тот ад, в который превратилась наша погружающаяся в воду лодка. Я был невысок, но очень силен в те дни. Мои товарищи по экипажу говорили, что я могу двигаться по всей нашей подводной лодке с ловкостью ласки. Но в этом случае я побил все свои рекорды скорости, пробираясь к скоб-трапу.

Переборки боевой рубки резонировали от попадания крупнокалиберных пуль и осколков, когда основной состав экипажа начал покидать лодку. Изнутри лодки все эти попадания звучали, как если бы группа парней забрасывала камнями пустую урну. Я же был больше напуган мыслью о том, что стало с моими друзьями по экипажу там, наверху, в куда большей степени, чем я был напуган тем, что я остался в одиночестве на тонущем корабле! К тому времени, когда я стал подниматься в боевую рубку, обстрел, однако, начал стихать. Крики раненых членов экипажа с палубы куда громче стучали мне в уши, чем толчки крови от моего колотящегося сердца.

Когда я добрался до верхнего люка, выводящего на мостик, я высунул голову, чтобы оценить ситуацию. Сначала мне потребовалось пара секунд, чтобы глаза адаптировались к яркому солнцу после полумрака лодки. Когда это произошло, первое, что я увидел, был бедный Готтфрид Фишер, один из радистов лодки. Тело его было разорвано и перекручено, он был явным образом мертв. Вся поверхность мостика была залита кровью раненых людей. Я пробрался к подветренной стороне боевой рубки, единственному кусочку пространства, защищенному от вражеского огня. Казалось, что все и всё движется медленно, как во сне.

Я быстро обвел взглядом длинные серые корпуса вражеских эсминцев. Они окружили нас, готовые убивать, как свора шакалов. Я мог видеть также моих сотоварищей из экипажа, плавающих в море, несколько групп их вытянулись длинной линией вслед за лодкой. Быстро выбравшись из люка, я как можно быстрее добрался до подветренной стороны боевой рубки. Там собралось несколько человек, все пытались надуть большой спасательный плот. Я помог им сделать это, а потом вместе с ними спустился на плот.

Мы опасались, что эсминцы могут готовиться к тарану, поэтому изо всех сил стали грести прочь от лодки. Когда я снова взглянул на нее, то обнаружил, что она по-прежнему двигается, а ее электромоторы работают. Когда мы сообразили это, она уже была в сотнях метров от нас, едва видимая за гребнями волн. Я запомнил, как я старался в этот день бросить последний взгляд на нашу искалеченную старую подлодку, пока она еще не легла на дно Атлантики рядом со столь многими своими сестрами.

Наше внимание быстро переключилось на то, чтобы остаться на плаву в воде до тех пор, пока мы, как надеялись, не будем подобраны американцами. Некоторые из ребят думали, что самолеты расстреляют плавающих в воде. Я полагал, что вражеские самолеты просто стреляют в воду между лодкой и нами, чтобы никто из нас не вздумал вернуться обратно на ее борт. Если моя догадка была верна, то они вполне могли экономить свой боезапас: никто из нас не был в достаточной мере психом, чтобы захотеть вернуться обратно на нашу U-505, которая медленно, но неуклонно уходила под воду.

Мы были разбросаны по довольно обширной дуге океана. Мы попытались собраться в более тесную группу, поднять раненых из воды и сделать все возможное, чтобы остановить у них кровотечение. Прошел слух, что наш командир получил сильное ранение в ногу, и мы, в частности, беспокоились за его судьбу. Большой плот, на котором я сидел, очень скоро был переполнен спасшимися. Поскольку в воде было много крови из ран, мы весьма опасались появления акул. Даже те из нас, кто не был ранен, с большой неохотой покидали плот, уступая место раненым.

В этом месте мои воспоминания пересекаются с воспоминаниями моего друга Вольфганга Шиллера, одного из механиков носового торпедного отсека. Его воспоминания о происходившем там изложены в отрывке из его письма, которое он написал мне в прошлом году:

«В атмосфере крайнего беспокойства я стоял у одного из носовых торпедных аппаратов, рядом с переговорной трубой, и слышал голос нашего командира, который осматривал обстановку в перископ. В какую сторону он бы ни посмотрел, он только и мог произнести: «Эсминец! Эсминец!»

Осмотревшись, он понял всю безнадежность нашего положения и дал приказ опуститься глубже. Через довольно краткое время взорвалась первая глубинная бомба. Стекло манометра разлетелось вдребезги. После того как Старику было доложено, что в лодку поступает вода, а руль направления поврежден, он приказал нам всплывать и покинуть лодку.

Я передал этот приказ всей команде отсека. Через пару секунд я остался в одиночестве. Я не хотел расставаться со своими наручными часами, которые висели на одном из трубопроводов, так что я немного задержался и чуть позднее попал в центральный отсек. Проходя спальные места офицеров, я увидел лежащий там шерстяной свитер. Я натянул его на себя на случай, если забортная вода окажется холодной. На мне были только шорты и гражданская рубашка, на ногах парусиновые тапочки без носков, один из которых я потерял в воде. Свой аварийный дыхательный прибор я надел поверх свитера.

Через некоторое время я добрался до выходного люка. Вилмар, будучи родом из Берлина, придержал меня. Он рассчитал заходы истребителей и выпускал людей только после очередного захода, чтобы избежать ранений. Когда я оказался на ярко освещенной солнцем палубе, я словно ослеп. Затем я увидел самолет, заходящий с правого борта, и попробовал укрыться за щитком зенитки. Но поскольку я не смог сделать это под градом пуль, я просто распластался на правом борту лодки, словно сраженный пулями. Позднее, когда я открывал свой дыхательный прибор, я увидел два прожженных пулями отверстия в складке на левом плече и левом манжете свитера.

Я быстро поплыл подальше от лодки. Эсминец двинулся в моем направлении, с него что-то крикнули и бросили мне веревку. Я сообразил, что мне не следует хвататься за нее, потому что меня затянет под винты. Зато я поплыл к большому спасательному плоту, на котором было столько человек, что частично он уже ушел под воду. Один из спасшихся на нем отчерпывал воду пустой консервной банкой.

Кто-то с плота, думаю, это был Фрике, спросил меня, смогу ли я доплыть до Беккера. Беккер был довольно далеко от нас и звал на помощь. Я ответил: «Да, если кто-нибудь еще поплывет со мной!» Ганс Гёбелер вызвался плыть со мной на спасение Беккера.

Когда мы плыли к Беккеру, я почувствовал, как что-то жесткое скользнуло у меня по ноге. Я спросил Ганса, нет ли за мной акулы. Он сказал: «Да, плывем быстрее, акула как раз за тобой». Солнце отражалось в волнах, и я ничего не мог видеть сам. Позднее я сообразил, что в спешке забыл застегнуть пояс моего дыхательного прибора и это он касается моей ноги, а совсем не акула.

Когда мы добрались до Беккера, мы обнаружили, что он отнюдь не ранен, так что нам нет необходимости буксировать его. Он поплыл вместе с нами к спасательному плоту».

(Шиллер был неважным пловцом, и поэтому я сказал, что позади акула, чтобы он прибавил темпа.)

Пока мы сражались с волнами, захлестывавшими плот, мы с удивлением заметили, что американцы погнались за нашей все еще совершающей большие циркуляции подводной лодкой на нескольких моторных катерах. В конце концов им удалось догнать ее и высадиться на лодку, но мы все были уверены, что лишь вопросом времени остается, когда она затонет. Ведь только самый ее нос и боевая рубка оставались над поверхностью воды. Мы шутили между собой, что когда наша старая U-505 пойдет на дно, то захватит с собой больше американцев, чем когда она была укомплектована германским экипажем.

Однако по прошествии времени наше удивление стало сменяться озабоченностью. Лодка, упорно оставаясь на поверхности воды, упрямо отказывалась затапливаться. Я рассказал нескольким из моих друзей, что снял кожух морского фильтра. Неужели возможно, что один из американцев нашел этот кожух и поставил его на место? Это казалось возможным.

Разумеется, как мы это сегодня знаем, именно так и произошло. Капитан Дэниэл В. Гэллери, командовавший оперативным соединением эсминцев и авианосца, специально тренировал призовую команду для поднятия на борт и захвата подводных лодок именно в таких условиях. Американцам удалось подняться на борт лодки еще до того, как она затонула, и поставить на место кожух морского фильтра. Они не нашли металлической сетки, которая была частью фильтра, и обошлись без нее. В таком положении кожух пропускал воду, но опасности затопления уже не было. Несколько позднее американцы использовали брошенную морскую рубаху, чтобы перекрыть даже такую небольшую течь. За пару последующих дней они взяли U-505 на буксир, зарядили ее аккумуляторные батареи и продули ее балластные цистерны, чтобы ликвидировать дифферент на корму. После всех этих мероприятий наша подводная лодка стала первым вражеским кораблем, захваченным американским военно-морским флотом на просторах океана со времен войны 1812 года.

Пробираться вниз сквозь открытый люк темной боевой рубки в тонущую подводную лодку – самый героический поступок, о котором мне приходилось слышать. Отважный американский моряк, который нашел свой путь в центральном отсеке и поставил на место кожух морского фильтра, был Зенон (Люк) Люкозиус. Люк и я стали хорошими друзьями во время встречи с экипажем U-505 и моряками оперативной группы, которую я организовал позднее в Чикаго, и мы даже вместе выступили в телевизионной передаче, посвященной захвату лодки.

То, что он и его товарищи-американцы проделали, чтобы спасти нашу U-505, можно определить только самым подходящим для этого словом «отвага». Когда миновали шок и стыд от потери лодки, мы просто должны были поздравить Гэллери и его подчиненных за их храбрость и мужество. С некоторыми из них, разумеется, мы познакомились гораздо позднее.

Во всяком случае, после часа томительного ожидания мы в конце концов были выловлены из воды одним из вражеских кораблей, эсминцем эскорта Chatelain. Кинооператор военно-морских сил США с кинокамерой запечатлел момент нашего спасения. В Чикагском музее науки и промышленности в фильме о захвате U-505 показано, как нас, нескольких членов экипажа подводной лодки, в том числе и меня, затаскивают на палубу эсминца. У всех у нас широкие улыбки на лицах. Ведь мы были так счастливы оказаться в живых!

Мы верили, что выполнили свой долг и внесли свою долю в борьбу с вражеским флотом, а сейчас являемся одним из немногих экипажей подводных лодок, переживших гибель своего корабля. Кроме этого, даже теперь, летом 1944 года, мы по-прежнему верили, что Германия в конце концов выиграет эту войну. Мы знали, что на германских верфях сейчас строятся потрясающие новые подводные лодки, и были уверены, что улыбки, подобные широким улыбкам на лицах американских охранников, однажды появятся и на наших лицах.

Американцы обращались с нами как с военнопленными на удивление очень хорошо. Несколько человек из нашего экипажа получили ранения во время покидания подводной лодки, и всем им была оказана немедленная медицинская помощь. Получившие более серьезные ранения были помещены в медотсек, включая нашего командира Харальда Ланге, которому пришлось ампутировать ногу[57].

После оказания раненым медицинской помощи все остальные из нас были обысканы, раздеты и собраны вместе под охраной моряков, вооруженных выглядевшими огромными пистолетами-пулеметами Томпсона (калибра 11,43 мм).

Каждый из нас бросил прощальный взгляд на нашу старую U-505. К ней были причалены несколько моторных катеров, а американские моряки сновали по ее палубе. В определенный момент вдоль ее борта прошел эсминец Pillsbury. К нашему огромному удовлетворению, мы узнали, что носовой руль глубины нашей лодки проделал длинный разрез в корпусе американского эсминца, почти затопив его. Это дало нам повод порадоваться, по крайней мере на недолгое время. Меня особенно повеселил этот инцидент, потому что рукоять управления этим рулем глубины я раздобыл в Бордо.

Через некоторое время, однако, у нас в душе стала нарастать тоска по потере нашего боевого корабля. Наличие на его борту нескольких крайне секретных документов, оставшихся неуничтоженными, заботило нас тоже. Я был одержим воспоминаниями, упал ли в трюм или нет кожух морского фильтра. Разумеется, американцам совершенно незачем был этот кожух, потому что им было достаточно взять гаечный ключ и перекрыть трубу, по которой шла вода. Тем не менее мой дух погрузился в мой собственный ад, когда я мысленно вспоминал снова и снова свои последние минуты в лодке.

В конце концов местом нашего содержания под стражей определили эскортный авианосец «Гуадалканал». Попав туда, мы были прежде всего вымыты морской водой, чтобы смыть с нас остатки дизельного топлива, которые попали на нас из поврежденных цистерн с горючим, пока мы добирались до надувного спасательного плота. Затем весь наш экипаж разделили на две части. Группу, в которой оказался и я, разместили в большом, напоминающем клетку помещении, расположенном прямо под полетной палубой. Верхняя часть отсека постоянно обдавалась выхлопами самолетных двигателей, так что в помещении стояла невыносимая жара. Проведя в нем несколько недель, каждый из нас похудел на от 20 до 30 фунтов[58] из-за постоянного потения. Одному из американских моряков, в конце концов, стало нас жалко, и он принес большой вентилятор, который гнал на нас прохладный воздух. Мимо проходил офицер, он гневно показал на нас и, очевидно, приказал унести вентилятор. Когда офицер ушел, все тот же моряк вернул вентилятор на прежнее место. Это сразу показало нам, что везде есть люди, которые воспринимают врагов как человеческие существа.

Постоянно улыбающиеся и жующие жевательную резинку американские моряки не переставали твердить нам, что они захватили нашу лодку вместе со всеми нашими секретными материалами. Но мы не хотели им верить и подозревали, что все это рассказывается только для того, чтобы мы проболтались о действительно секретных материалах. Но всякий раз, когда мы бросали взгляд на U-505 под большим американским флагом, развевающимся над мостиком, мы понимали, что наша храбрая лодка и в самом деле была захвачена в полностью боевом состоянии – включая наши кодовые книги. И словно этого было недостаточно, наши пленители рассказали нам, что союзники высадились во Франции и что столь долго ожидавшееся вторжение в Европу началось.

Рассказ о вторжении не заставил меня очень волноваться. Даже если это было правдой, я был совершенно уверен, что наши товарищи из вермахта смогут справиться с любым вторжением, так же как и в Дьепе[59]. Но сама идея, что мы позволили захватить нашу лодку, была изрядным ударом для всех нас. Моя роль в попытках затопить лодку заставляла меня особенно страдать, особенно когда я узнал, что американцы действительно поставили на место кожух фильтра, который я снял. Не будет преувеличением сказать, что это были самые худшие несколько дней в моей жизни. Наша депрессия по поводу захвата U-505, вероятно, дала американскому коммандеру[60] капитану Дэну Гэллери ошибочное впечатление, что наш моральный дух был сломлен нашей службой при Чехе.

Через несколько дней мы обнаружили несколько посланий, нацарапанных азбукой Морзе на металлических прутьях нашей камеры заключения. Послания эти были оставлены членами экипажа подводной лодки одного класса с нами, U-515. Наши боевые товарищи сообщали, что они были вынуждены подняться на поверхность глубинными бомбами, после чего лодка была потоплена артиллерийским огнем. При этом выжило сорок пять человек, в том числе командир капитан-лейтенант Вернер Хенке. В посланиях также сообщалось, что Хенке содержат отдельно от них и, предположительно, подвергают его пыткам, чтобы узнать все секреты.

Как оказалось на самом деле, Хенке физически не пытали, хотя капитан Гэллери применил все способы морального давления и уловок, чтобы добыть информацию у пленников. В случае Хенке это приняло форму надуманного обвинения в совершении военных преступлений. Используя поддельные документы, Гэллери убедил командира U-515 в том, что британцы обвиняют его в отдаче приказа о расстреле из пулеметов беспомощных выживших пассажиров лайнера Ceramic.

Обвинение, разумеется, было абсурдным, но Хенке поверил заверениям Гэллери, что по прибытии на базу он будет выдан британским властям. Тем не менее капитан-лейтенант упорно отказывался открывать какие бы то ни было секреты, чтобы спасти свою жизнь. По прибытии в Соединенные Штаты Хенке был поставлен в известность, что он в самом деле будет выдан британцам (американские власти не хотели делать из Гэллери лжеца). По-прежнему веря в то, что он предстанет перед британским военным судом, за день до передачи его Англии кавалер Рыцарского креста намеренно вызвал на себя огонь охраны, предпочтя смерть достойную солдата бесчестью несправедливого повешения за военные преступления.

Гэллери прекрасно знал, что все обвинения против Хенке лишены всяких оснований, но все же позволил ему поверить, что он будет повешен. Я встречал Дэна Гэллери после войны, и он не показался мне бесчестным человеком. Но мне было трудно забыть, что он позволил сделать с Хенке.

Я рассказываю об этом, потому что я оказался лично задействованным в некоторых психологических махинациях Гэллери с экипажем U-505. Естественно, нас всех регулярно допрашивали относительно технических подробностей нашей подводной лодки, но мы отказывались предоставить американцам какую-нибудь информацию. Каждый из нас, независимо от звания, сообщал, что он на борту лодки отвечал только за своевременное опорожнение ведра для отходов, установленного в дизельном отсеке. Я могу себе представить, что говорили наши следователи о нас между собой и как они были разочарованы тем, что не могут «расколоть» никого из нас.

Американцы обнаружили, что один из парней нашего экипажа, Эвальд Феликс, был по крови наполовину поляком. Они попытались использовать это обстоятельство, чтобы заставить его говорить. Один из членов американской абордажной команды, которая захватила нашу лодку, начал разговор с Эвальдом на польском языке. Как только они подтвердили, что его мать в самом деле из Польши, капитан Гэллери тут же отделил Эвальда от нас и принялся допрашивать его сам.

Гэллери обещал Эвальду, что если тот расскажет ему, что он хочет знать, то он тут же прикажет поселить своего подопечного в лучший отель в Америке без всякого надзора. После войны Гэллери обещал, что он найдет Эвальду простую, но хорошо оплачиваемую работу. Эвальд сделал с нами только два похода, но он был хорошим, достойным доверия парнем. Он не клюнул на приманку и сообщил американцам только несколько бесполезных и несущественных подробностей об U-505. Гэллери не собирался останавливаться на этом, и, чтобы добавить психологическое давление на нас, он содержал Эвальда отдельно, не позволяя ему общаться с нами.

Поскольку я лучше всех мог говорить по-английски из всего нашего экипажа, я был вызван к Гэллери, с тем чтобы передать остальным его слова. Гэллери сообщил мне, что мы должны участвовать в траурной католической церемонии в честь некоего Феликса Эвальда, только что умершего от туберкулеза. Поскольку я прекрасно знал, что Феликс здоров как бык, я сказал Гэллери, что если он и в самом деле мертв, то после войны кому-то придется нести ответственность за это.

Гэллери тем не менее отправил меня обратно, чтобы я сообщил эту новость всему экипажу. До сих пор я не знаю, пытался ли Гэллери напугать нас, или он намеренно использовал такую неправдоподобную историю для создания впечатления, что Эвальд пошел на сотрудничество и теперь находится отдельно от нас для его собственной защиты. В любом случае я никогда больше не видел Эвальда Феликса.

После войны некоторые германские журналы сообщили, что Феликс в самом деле поделился с американцами важной информацией. Они также поведали, что он скрывался после дня победы, а теперь живет в Польше. Я никогда не верил всем этим журнальным историям и провел несколько лет в поисках старины Эвальда. В конце концов я нашел его, живущего тихой, спокойной жизнью в Западной Германии, несколько южнее Ганновера. В продолжительном интервью с ним он поклялся, что никогда ничего не рассказывал нашим захватчикам. Позднее, во время воссоединительной встречи в Чикаго, у меня был разговор с одним бывшим американским рядовым, служившим в свое время экспертом по электронике в оперативной группе Гэллери. Он подтвердил, что не получал от Эвальда никаких ценных сведений. Я надеюсь, что эта книга поможет восстановить правду относительно этого несправедливо опороченного человека.

Через пару дней другой корабль взял на буксир U-505. Это был очень горький момент, когда наша любимая лодка исчезла за горизонтом, направляясь к неведомой судьбе. Мы никогда ее больше не видели, по крайней мере до тех пор, пока она не была выставлена как экспонат Чикагского музея науки и промышленности через долгое время после окончания войны.

Следующие три недели были жарким, подавляющим все желания адом, когда мы медленно двигались на запад. Жар, идущий от двигателей «Гуадалканала», был непереносим. Мы прижимались к прутьям открытой стороны нашей клетки в отчаянных попытках хоть немного ослабить жару.

В один из дней я обнаружил маленький кусочек карандаша, не более ногтя большого пальца руки, рядом с прутьями нашей клетки. Несколько позже к одному из прутьев клетки был прикреплен кусочек бумаги, и я схватил его. Наконец-то у меня был материал, в котором я нуждался, чтобы бежать из моей тюрьмы, хотя бы мысленно. Я начал коротать часы заключения, рисуя маленькие наброски моего дома и нашей U-505. Американский моряк, которого я знал только по имени Джордж, увидел набросок нашей лодки и попросил меня нарисовать еще один для него в качестве сувенира. На следующий день он принес мне еще бумаги и карандашей, и я начал тайное надомное производство, торгуя набросками за сигареты и дополнительные порции пищи. Эта система бартера достигла своего апогея, когда мы были помещены в концентрационный лагерь в штате Луизиана, там почти каждый из нас занимался в свое свободное время тем, что делал различные небольшие поделки для обмена с лагерной охраной.

В конце июля мы наконец прибыли на Бермудские острова. Когда мы выбрались из клетки и ступили на твердую почву, это стало мигом неописуемой радости для всех нас. Мы были официально объявлены военнопленными, а затем размещены в концентрационном лагере. У меня теперь была новая бирка, на которой было написано: LANT 13 GNA. Через несколько дней свежий ветерок и хорошая еда вернули большую часть здоровья, которое было потеряно в адской клетке «Гуадалканала».

Во время нашей службы на подводном флоте отсутствие новостей было уже само по себе плохими новостями. Поэтому нашей главной заботой в лагере стало установление связи с Международным Красным Крестом с целью извещения наших семей о том, что мы живы. Однако вскоре стало ясно, что военно-морские силы США не намерены сообщать о том, что наша лодка была захвачена, и предоставлять наши данные Красному Кресту, даже если это означало нарушение Женевской конвенции. Наше настроение упало до самого предела.

Когда весь экипаж оказался в концентрационном лагере, стали возникать и обсуждаться вопросы, кто виноват в том, что наша лодка была захвачена. Первая порция критики досталась мне, потому что я не бросил кожух морского фильтра в трюм, где его никогда бы не нашли. Однако это обвинение было быстро снято, поскольку я сделал это по своей собственной инициативе, без чьего-либо приказа. Кроме того, эта импровизированная акция не стала бы необходимой, если бы наш старший механик сначала выполнил бы свой долг. После некоторых обсуждений я получил высокую оценку коллектива за свои самостоятельные действия.

Обсуждение быстро перешло на действия нашего старшего механика Йозефа Хаузера. Протестуя против обвинений, Енот привел в свою защиту тот довод, что, по его соображениям, лодка тонула, а поэтому он посчитал приведение в действие механизма самоуничтожения излишним. После обсуждений общее мнение свелось к тому, что, хотя трудно было предусмотреть, что американцы решатся подняться на борт нашей лодки, старший механик пренебрег своими обязанностями и не выполнил приказ, полученный от командира. Ни у кого из нас не было намерений наказать Енота самостоятельно, хотя формальное военное расследование могло иметь место после нашего освобождения.

Совершенно неоправданно Енот начал опасаться за свою безопасность и пожаловался властям союзников. Он был немедленно переведен из нашего лагеря, причем это событие меня абсолютно не огорчило.

Со временем мы были переведены с Бермудских островов в Техас, а затем в большой концентрационный лагерь в Растон, штат Луизиана. Во всех отношениях это был нормальный лагерь для военнопленных, но нас, экипаж U-505, содержали в отдельном комплексе, не смешивая с другими заключенными. Американское правительство поддерживало легенду, что это особое отделение лагеря для содержания заключенных, бывших антинацистов. Трактуя этот лагерь как место содержания политических военнопленных, оно избегало обязательных инспекций лагеря представителями Международного Красного Креста. И еще – ни одно слово о нашем существовании не достигало Германии. Наши сердца безмерно тосковали, когда мы представляли себе, что переживают наши семьи, считая нас пропавшими без вести.

Считаться заключенными в лагере для антинацистов было довольно забавной ситуацией, поскольку мы ничуть не потеряли былой уверенности в победе Германии. Так, например, однажды ночью мы смешали чистящий порошок с некоторыми химикалиями, получили водород и наполнили им целлофановые пакеты, на которых написали «U-505 жива». В другой раз мы протащили сквозь ограду германский военный флаг и вывесили его на вершине американской водонапорной башни. Эта акция привела нашу охрану в ярость!

На территории лагеря мы поддерживали строгую военную дисциплину и верность нашей стране. Охрана считала нас «твердокаменными нацистами», но мы демонстрировали только профессионализм и преданность Германии. Даже после того, как мы осознали, что война проиграна, мы решили никогда не терять наше достоинство военнослужащих.

Через некоторое время мы были приставлены к работе – чистить лес и собирать хлопок для местных фермеров, живущих в Растоне. Фермеры были очень довольны нами и говорили, что мы, немцы, работаем намного упорнее и тщательнее, чем те работники, которых они обычно нанимали. Что касается меня, то эта каторжная работа излечила меня от всех джек-лондоновских фантазий насчет привольной жизни лесорубов. Странные существа, живущие в лесах Луизианы, особенно пугали меня. Большие осы и шмели, которые мы прозвали «штуками»[61], жалили нас во время работы. Когда мы рубили деревья, на головы нам часто падали змеи. Собирать хлопок было еще противнее. Коробочки хлопка могли отрезать палец сборщику, как ножом, а постоянные остановки и нагибания раздражали до невозможности.

Однажды мы помогли жителям Растона починить близлежащие дамбы, пострадавшие во время урагана. Они посчитали, что мы совершенно преобразили их округу после наводнения. В мае 1984 года мэр Растона вручил мне, как представителю всего экипажа U-505, ключи от города в ознаменование наших усилий во время шторма.

Большую часть своего времени я уделял чистке леса и кустарников, принадлежащих одному из местных фермеров, Уильяму Симингтону. Мистер Симингтон был отличным пожилым джентльменом, и мы вскоре стали добрыми друзьями. Он даже сказал мне, что если я после войны вернусь в Растон, то он сделает меня своим приемным сыном! Ему было некому оставить ферму в наследство, и он сказал, что я хорошо впишусь в коммуну. Я был глубоко тронут его предложением, но сказал ему, что у меня есть семья в Германии, которая ждет меня, чтобы вместе пережить трудные времена.

В начале мая 1945 года мы узнали, что война наконец закончилась. Хотя мы и ожидали суровых условий капитуляции, все же получили шок и впали в депрессию, когда эти условия дошли до нас. Еще раз штрафом за проигрыш Германии в войне стало расчленение нашей страны. Единственным ярким местом, связанным с окончанием войны, было то, что американцы наконец разрешили переписку с нашими семьями и позволили сообщить, что мы остались в живых.

Каждый час нашего пребывания в лагере теперь казался нам вечностью, поскольку мы надеялись воссоединиться с нашими семьями. В декабре нас отправили в Европу, но все еще не в Германию. Мы были переданы британцам для каторжных работ в Шотландии. Наше расставание с добрым мистером Симингтоном и его хозяйством стало грустным событием для нас обоих.

В Шотландии нас ждала тяжелая работа, но жилищные условия оказались вполне комфортными. Во многих отношениях мы жили лучше, чем гражданские люди в Германии. Все мои ближайшие родственники выжили, но, как и после Первой мировой войны, в стране царили голод и страдания. Два долгих года мы трудились в Шотландии. Наконец в декабре 1947 года нам было разрешено вернуться на родину.

Когда я ехал домой, меня раздирали противоречивые эмоции. Естественно, я жаждал воссоединиться со своей семьей, но прохождение программы «денацификации» по прибытии в Германию глубоко возмущало меня. Когда я принимал присягу при зачислении в германские военно-морские силы, это была клятва на всю жизнь. Меня возмущала идея быть вынужденным поклясться другому режиму, введенному нашим врагом.

Во время переезда на пароме через Ла-Манш я принял решение. Как ранее поступил мой отец и независимо от того, что мне это будет стоить, я отказываюсь отвергать мои убеждения.

Когда паром причалил к пристани, я сел на поезд, полный сотен таких же бывших военнопленных, как и я. Перед тем как поезд подошел к германской границе, не доезжая Дуйсбурга, я соскочил с него. Сочувствующие контрабандисты помогли мне пересечь границу, а там я уж сам добрался до моего родного города. Оккупационным властям так никогда и не удалось «переобучить» меня.

Жизнь была очень трудна на моей разоренной родине в эти первые несколько лет после войны. Военные потери Германии составили более трех миллионов человек. Потери среди гражданского населения были даже еще выше, в основном из-за ковровых бомбардировок США и Англией наших городов[62]. Самым трагичным из всего было то, что более трех миллионов моих соотечественников умерли в эти годы непосредственно после войны от болезней и голода.

Хотя мой родной городок Боттендорф не подвергся бомбардировкам, он был наводнен беженцами с востока, которые в отчаянии бежали оттуда. Эти жалкие жертвы «этнической чистки» легли тяжким грузом на нашу землю, когда мы пытались прокормить и найти работу для этих изгнанников. В конце концов я нашел работу сварщика и создал семью. Началось выздоровление мое и моей родной страны.

В 1954 году я услышал взволновавшую меня новость, что U-505 станет частью постоянной экспозиции в Музее науки и промышленности в Чикаго. Шли годы, и мысли мои все чаще и чаще возвращались к тем дням, когда я служил на ее борту. При поддержке и одобрении моей жены после моего выхода на пенсию мы перебрались в Чикаго, чтобы быть ближе к моей старой подлодке. Обосновавшись в Америке, я начал организовывать встречу германских и американских экипажей, причастных к захвату U-505. Я также начал писать эту книгу, посвященную нашему опыту.

Мой рассказ совершил полный цикл. Подобно многим солдатам из Гессена, которые решили остаться и поднимать свои семьи в Америке после революционной войны[63], я тоже выбрал эту чудесную страну свободы и возможностей в качестве своей родной страны. Насколько мне позволяет здоровье, я навещаю мою счастливую старую подлодку U-505 всякий раз, когда выдается такая возможность.

Обсуждая с моими боевыми товарищами наш опыт, я пришел к пониманию того, что люди могут видеть одни и те же события и составить различные впечатления о том, что происходило на самом деле. Я не настаиваю на том, что настоящая книга представляет полное описание того, что происходило на борту U-505. Это только то, что я лично видел и могу засвидетельствовать, что видел и испытал я сам. Окончательное суждение следует оставить историкам, которые смогут соединить вместе все самые различные впечатления, подобные частям пазла, в нечто приближающееся к окончательной истине.

Обобщение исторических архивов, касающихся Второй мировой войны, является весьма важной задачей. В конце концов, как однажды сказал Джордж Сантаяна[64], «те, кто забывает прошлое, обречены повторять его». Но что хорошего в изучении истории, если читать лишь одностороннюю повесть, написанную победителями? Для меня совершенно ясно, что только в том случае, если мы будем знать правду относительно прошлого, мы сможем определить верное решение для будущего. Это очень важно для каждого, отнюдь не только для тех, кому история отвела роль злодеев.

1

Лорьян (фр. Lorient, брет. An Oriant) – портовый город и коммуна на западе Франции, в регионе Бретань, в департаменте Морбиан. Во время Второй мировой войны в Лорьяне находилась база немецких подводных лодок. Город подвергался массированным авианалетам союзников и был практически полностью разрушен, особо сильные бомбардировки проводились в январе – феврале 1943 г. Порт-крепость Лорьян сдался союзникам только после общей капитуляции Германии в мае 1945 г.

2

Имеется в виду англо-американская война 1812–1814 гг., в ходе которой англичанам удалось захватить Вашингтон и сжечь Капитолий, Белый дом и др. Однако развить успех не удалось, сложной была и международная обстановка, поэтому Англия пошла на мирные переговоры (чему способствовала Россия) и заключение Гентского мирного договора 24 декабря 1814 г. (Здесь и далее примеч. ред., если не указано иного.)

3

Юнгфольк (нем. Deutsches Jungvolk) – младшая возрастная группа организации гитлерюгенд, в которой состояли мальчики от 10 до 14 лет. Члены организации именовались пимпфами.

4

Пиллау – ныне г. Балтийск Калининградской области РФ.

5

То есть примерно 77 м в длину и около 4,7 м в диаметре в метрической системе.

6

Около 240 литров (если имеется в виду американский галлон).

7

«Джамбо» (англ.) – слон.

8

MAN – немецкая машиностроительная компания, специализирующаяся на производстве грузовых автомобилей, автобусов и двигателей. Образована в 1758 г., ранее носила название Maschinenfabrik Augsburg-Nьrnberg AG (Машиностроительная фабрика Аугсбург-Нюрнберг, АО). Штаб-квартира расположена в Мюнхене.

9

Пайол или пайола – съемный полностью или частично деревянный настил или коврик на дно шлюпки, на деку грузового трюма, румпельных и прочих судовых и корабельных помещений, на палубу судна (у старых судов до 1970-х гг.), на палубу провизионных кладовых.

10

Германские субмарины XXI серии были самыми совершенными подлодками Второй мировой войны. Имели необычайно мощную аккумуляторную батарею и высокую скорость подводного хода. Водоизмещение надводное 1621 т, подводное 1819 т, длина 76,7 м, ширина 6,6 м, максимальная скорость под водой 17,2 узла (31,9 км/ч), максимальная глубина погружения 200 м, вооружение 6 торпедных аппаратов и 2 спаренные 20-мм пушки.

11

В то время (и до 1961 г.) британская колония.

12

Томми – прозвище солдат Вооруженных сил Великобритании.

13

S25 Short Sunderland – самолет-амфибия, относился к типу летающих лодок. Взлетная масса 26 322 кг, практическая дальность действия 2848 км (перегоночная дальность 4640 км). Крейсерская скорость 285 км/ч на 1500 м (максимальная 336 км/ч на 2000 м). Вооружение: 8 7,62-мм пулеметов в 3 башнях (2 в носовой, 2 в верхней и 4 в хвостовой), авиабомбы, глубинные бомбы, мины и т. д.

14

Букв. «удар из сострадания», последний, смертельный удар (которым добивают умирающего из жалости).

15

АСДИК – ASDIC (Anti-Submarine Detection Investiqation Committee, по другой версии, Anti-Submarine Division) – британская активная гидролокационная система, созданная во время Второй мировой войны. Задачей введения системы было повышение эффективности борьбы с вражескими подлодками. Позже название АСДИК стало нарицательным в Королевских ВМС и применялось до конца 1940-х гг. для обозначения любой гидролокационной системы.

16

Энсин(англ. Ensign) – младшее офицерское звание в сухопутных и военно-морских силах некоторых западных стран. В российском флоте примерно соответствует мичману.

17

Несмотря на тяжелые бомбардировки в ходе Второй мировой войны, бывшая германская база подводных лодок в местности Кероман уцелела до наших дней. В наши дни большая часть территории базы является музеем, открытым для посещения круглый год.

18

Толщина крыши бункеров «Кероман I» и «Кероман II», построенных в 1941 г., была более 3 м, бункер «Кероман III», построенный в октябре 1941 – январе 1943 г., имел крышу из железобетона толщиной более 7 м.

19

С 1 мая по 23 мая 1945 г., когда был арестован английскими властями в Шлезвиг-Гольштейне.

20

Нюрнбергский трибунал за военные преступления (в частности, ведение так называемой неограниченной подводной войны) приговорил Дёница к 10 годам лишения свободы. Дёниц был признан виновным по 2-му (преступление против мира) и 3-му (военные преступления) пунктам. Дёниц был освобожден 1 октября 1956 г. из тюрьмы Шпандау в Западном Берлине.

21

11 декабря 1941 г. Германия и Италия объявили войну Соединенным Штатам Америки, поддержав Японию, 7 декабря напавшую на Пёрл-Харбор, Гонконг и другие американские, британские и голландские владения, начавшую тем самым войну на Тихом океане.

22

Мене, мене, текел, упарсин (в церковнославянских текстах «мене, текел, фарес») – согласно ветхозаветной Книге пророка Даниила – слова, начертанные на стене таинственной рукой во время пира вавилонского царя Валтасара незадолго до падения Вавилона, захваченного Киром Великим в 539 г. до н. э.

23

На свежем воздухе (ит.).

24

Так у автора. Но грузы ленд-лиза доставлялись в Персидский залив в порты на юге Ирана, а затем переправлялись на север Ирана, оттуда либо по внутреннему Каспийскому морю-озеру, либо по железным и шоссейным дорогам в пределы СССР. Самолеты же, поставлявшиеся по ленд-лизу, перегонялись по воздуху из Латинской Америки через Атлантический океан, Северную Африку и далее на Ближний Восток и в пределы СССР. Именно таким путем должны были последовать самолеты на потопленных U-505 судах. Существовали и другие пути доставки самолетов в СССР – через Аляску, Дальний Восток и Сибирь по воздуху, через арктические моря в Мурманск и Архангельск.

25

В российской литературе более известны под названием «Каталина». Были способны находиться в воздухе около 24 часов.

26

Англичанам удалось расшифровать код немецкого шифровального аппарата «Энигма» – после долгой и серьезной работы команды математиков, а также находки шифровальной книги для «Энигмы» на захваченной в Средиземном море немецкой подводной лодке. Это позволило к концу 1942 г. читать все секретные немецкие радиограммы.

27

После сдачи ходовых испытаний члены экипажа выбрали эмблемой своего корабля цветок эдельвейса, в знак благодарности воинам горнострелковой дивизии, спасших многих из них у Нарвика (знак также вышивался на пилотках всего экипажа).

28

Так точно, герр обер-лейтенант!

29

Англичане спасли 110 человек из команды потопленного 27 мая 1941 г. линкора «Бисмарк», 3 человека спасла германская подлодка, двое подобраны германским пароходом. Вся остальная команда, 2200 человек, погибла, в том числе адмирал Ютьенс и командир «Бисмарка» капитан первого ранга Линдеман, не пожелавшие покинуть свой корабль и оставшиеся в боевой рубке.

30

Ocean Justice был британским пароходом, построенным в 1942 г. Когда он был торпедирован U-505, он шел из Карачи через Дурбан на Тринидад и в Нью-Йорк. На борту у него было 56 человек, и все были спасены. (Примеч. авт.)

31

Канарис также во многом повинен в нападении Германии на СССР 22 июня 1941 г., поскольку сознательно сообщал Гитлеру сильно заниженные данные о количестве танков, самолетов, числе дивизий в Красной армии. Уже в первые недели войны Гитлер в сердцах заявлял, что не начал бы эту войну, если бы знал о реальном количестве войск и боевой техники в распоряжении советского командования.

32

Определенные ограниченные часы работы баров, ресторанов, когда алкоголь продается по более низким, чем обычно, ценам.

33

Кули – носильщик, грузчик, чернорабочий (в Китае, Японии и в некоторых других странах Азии).

34

Релинг – ограждение на борту кораблей.

35

Нагрудный знак подводника (нем. U-Boot-Kriegsabzeichen) – немецкая военная награда, которая впервые вручалась кайзером Вильгельмом II 1 февраля 1918 г. 13 октября 1939 г. этот знак вновь был введен главнокомандующим ВМС Третьего рейха Эрихом Редером. В Первой мировой войне знаком были награждены все, кто участвовал в трех боевых походах на борту подводной лодки. Во Второй мировой войне было достаточно участия в двух боевых походах.

36

Мои боевые товарищи, которые хранили свои знаки и удостоверения к ним в ходе боевых походов, лишились их, конфискованных жадными до сувениров американскими моряками, которые взяли нас в плен полтора года спустя. Я же предусмотрительно отослал знак подводника и удостоверение к нему своим родителям для сохранения. Даже в годы союзнической оккупации, когда я находился в заключении в качестве военнопленного, мои родители заботливо хранили все мои военные награды дома в тайном месте. У меня до сих пор есть нагрудный знак подводника и удостоверение к нему, которые хранятся среди самых ценных моих достояний. (Примеч. авт.)

37

Оккупационная рейхсмарка (нем. Reichsmark) – билеты и монеты Имперских кредитных касс (нем. Reichskreditkassen), выпускавшиеся Третьим рейхом для оккупированных территорий в 1940–1945 гг.

38

Все наши знаки различия на форме и награды были сделаны из алюминия и латуни, поскольку они не подвержены коррозии в морском воздухе и плохо проводят электричество. Это было сделано также, чтобы не вызвать возникновение разряда нашивкой на фуражке или погоне! (Примеч. авт.)

39

Фельдграу (нем. feldgrau, серо-полевой) – основной цвет полевой формы германской армии с 1907 и в основном до 1945 г. Фельдграу представляет собой спектр оттенков цветов от серого до коричневого. В классическом понимании фельдграу – серый цвет с преобладанием зеленого пигмента, что справедливо для времен Второй мировой войны, но может отличаться для иных периодов истории вооруженных сил Германии.

40

Бад-Висзе (нем. Bad Wiessee) – коммуна в Германии, курорт, расположена в земле Бавария, на берегу озера Тегернзе.

41

Маки – партизанское движение, подполье во Франции в период оккупации в 1940–1944 гг.

42

Проклятое дерьмо! (нем.)

43

Организация Тодта (нем. Organisation Todt) – военно-строительная организация, действовавшая в Германии во времена Третьего рейха. Организация 18 июля 1938 г. названа так А. Гитлером по имени возглавившего ее Фрица Тодта (с 1940 г. рейхсминистр вооружений и боеприпасов, погиб 8 февраля 1942 г. в авиакатастрофе).

44

Для уменьшения «аромата» на советских подлодках в подобное ведро наливалось немного дизтоплива, тонким слоем покрывавшего содержимое.

45

Автор ошибается. Французский линкор «Страсбург» (а крейсера не было) находился в это время в районе Тулона, где 27 ноября 1942 г. был потоплен самим экипажем при угрозе захвата немцами, в июле 1943 г. поднят, частично разобран, снова потоплен союзной авиацией в июле 1944 г.

46

Фридебург в сентябре 1943 г. стал вице-адмиралом, а с 1 ноября 1943 г. адмиралом.

47

Мерса-Матрух – город в Египте, на побережье Средиземного моря, примерно в 240 км к западу от Александрии, на трассе Александрия – граница с Ливией.

48

Был также потоплен миноносец T-26.

49

Буффало Билл, Баффало Билл (англ. Buffalo Bill; настоящее имя Уильям Фредерик Коди; 26 февраля 1846 г. – 10 января 1917 г.; родился на территории будущего штата Айова) – американский военный, охотник на бизонов и шоумен.

50

Иды(лат. Idus, от этрусск. iduare, «делить») – в римском календаре так назывался день в середине месяца. На 15-е число иды приходятся в марте, мае, июле и октябре; на 13-е – в остальных восьми месяцах.

51

Крапивник (птица) (нем.).

52

Релинг – ограждение на борту кораблей.

53

Рыцарский замок (нем.).

54

Дословно «консервная болезнь» (нем.).

55

11,43 мм.

56

Около 270 кг.

57

Я до сих пор не могу поверить, что бедный Фишер был единственной жертвой с обеих сторон нашего столкновения. Наши ранения становятся тем более примечательными, если представить вес огневого залпа, выпущенного по нам. Так, например, согласно архивам США, один только Chatelain выпустил по нам одну торпеду, сбросил 14 глубинных бомб, выпустил 24 «ежика», 48 снарядов калибром 3 дюйма (76,2 мм), 328 снарядов из 40-мм орудия и 955 пуль калибра 0,50 (11,43 мм) из крупнокалиберного пулемета. И таков был расход боеприпасов только одного корабля! (Примеч. авт.)

58

Примерно от 10 до 15 кг.

59

19 августа 1942 г. около двух дивизий канадской пехоты и английских коммандос попытались овладеть плацдармом во Франции. Понеся тяжелые потери (4350 человек, в основном пленными, 1 эсминец, 106 самолетов, 33 танка, 33 единицы десантно-высадочных средств), союзники эвакуировали выживших. Немцы потеряли около 600 человек убитыми, 48 самолетов. Операция считается предтечей Нормандской операции.

60

Коммандер (англ. Commander) – воинское звание в военно-морских силах и морской авиации государств Британского Содружества и бывшей Британской империи, а также США и некоторых других государств. В ВМФ СССР/России соответствует званию капитан второго ранга.

61

«Юнкерс Ю-87» «Штука» (русское прозвище «певун», «лаптежник», реже – «лапотник», нем. Stuka = Sturzkampfflugzeug – пикирующий бомбардировщик) – одномоторный двухместный (пилот и задний стрелок) пикирующий бомбардировщик и штурмовик времен Второй мировой войны.

62

По современным уточненным данным, погибло более 600 тысяч человек гражданских лиц, вдвое больше было ранено и искалечено.

63

Война за независимость США, в американской литературе она чаще называется Американской революцией (1775–1783) – война Великобритании и лоялистов (лояльных законному правительству британской короны) против революционеров тринадцати британских колоний, которые провозгласили свою независимость от Великобритании, создав в 1776 г. самостоятельное союзное государство. В 1783 г. при решающей поддержке французских армии и флота США оформили свою независимость в Версале, где Англия, подписав Версальский договор, это признала.

64

Джордж Сантаяна (англ. George Santayana), урожденный Хорхе Агустин Николас Руис де Сантаяна (исп. Jorge Agustнn Nicolбs Ruiz de Santayana; 16 декабря 1863 г., Мадрид – 26 сентября 1952 г., Рим) – американский философ и писатель испанского происхождения. Сохраняя всю жизнь испанское гражданство, Сантаяна писал по-английски, вырос и получил образование в США и считается прежде всего принадлежащим к американской культуре, хотя большую часть жизни провел в различных странах Европы. Известен шеститомным философским сочинением «Жизнь разума» (англ. The life of reason, 1905–1906), работами «Скептицизм и животная вера» (англ. Scepticism and animal faith, 1923), «Последний пуританин» (англ. The last puritan, 1935) и др., а также эссе, стихотворениями и романами.

Content

Ганс Якоб Гёбелер
Стальной корабль, железный экипаж. Воспоминания матроса немецкой подводной лодки U-505. 1941—1945

Об авторе и его книге

Хорст Айнброт, старший лейтенант флота, член экипажа подводной лодки u-351

Аксель Лёве, бывший капитан 3-го ранга, первый командир U-505

Джон П. Ванцо, доктор философии, колледж Бейнбридж

Предисловие

Глава 1 Моя судьба решена

Глава 2 Мой первый боевой поход

Глава 3 Лорьян

Глава 4 Карибский поход

Глава 5 Новый командир

Глава 6 Силлкок

Глава 7 Долгий путь домой

Глава 8 Террор сверху

Глава 9 Наконец-то отпуск

Глава 10 Cаботаж

Глава 11 Прощай, чех

Глава 12 Спасение в море

Глава 13 Брест

Глава 14 Последний поход

Глава 15 Пойманы!

1