Эл Ригби

Иди на мой голос

© Э. Ригби, 2012

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Выше, ближе к небесам.

Воплощенье верной чести,

Возводи строенье выше

На высоком, гордом месте,

От фундамента до крыши

Всё открытое ветрам.

Пыль подвалов любят мыши,

Вышина нужна орлам.

(Федор Сологуб. Баллада о высоком доме)

Увертюра первая. Увертюра смерти (Апрель 1882 года, Блэмфилд)

Всех девочек, даже дурнушек, украшают подвенечные наряды, и она в глухом белом платье тоже стала почти красивой. Ею, такой спокойной и недвижной, можно было любоваться, если только не смотреть на тонкие обнаженные руки.

Не помог даже похоронный грим: кожа, когда-то изуродованная пламенем, а теперь и реактивами, лопнула. На запястьях проступала обожженная плоть. Впрочем, мисс Лайт и так-то никогда не заботилась о нежности своей кожи. Глупая, глупая девочка.

Грим не спас и лицо, поэтому его закрыли кружевной вуалью. Зато локоны, стелясь по гробовой подкладке, вились маленькими змейками. Волосы великолепного медно-каштанового оттенка не потускнели даже сейчас. Их украсили бледно-желтыми нарциссами; ажурные, будто резные лепестки источали тяжелый аромат, разносимый ветром. В этом запахе было что-то от лакрицы. Лакрицы и Рождества, которое уже не наступит.

Фелисия умерла очень молодой, а для юности нет ничего таинственнее смерти. Почти каждая из столпившихся у гроба, шмыгавших на холоде носиками девушек-гимназисток невольно представляла, что было бы, если бы в разверстую могильную яму погружали сейчас ее. У одних мысли были полны ужаса, и ужас отражался на побледневших, осунувшихся лицах. Других переполняло праздное любопытство, что тоже не могло ускользнуть от стороннего взгляда. Как сидел бы погребальный наряд, какие были бы цветы и много ли, кто из товарок плакал бы, кто лишился бы чувств…

Лорре́йн Белл не думала ни о чем. Она избегала смотреть на закрытое лицо. Металась взглядом от оборок платья к нарциссам и другим, тоже украшавшим гроб цветам. Золотые лилии, сорт с музыкальным названием «Аллегро». Фелисия любила их, и их же, судя по мемуарам, любила знаменитая изобретательница Джильо́ла Аме́ри и… кто-то еще. Да, точно, Фелисия рассказывала, когда была жива. А может, это было в одной из десятков книг, которые они прочли вместе, заедая прочитанное конфетами и яблоками?..

– Лори. – Рука в бархатной перчатке легла на плечо. – Готова?

Мисс Белл закусила губу, слушая голос классной дамы. Руку на плечо ей клали только два человека – покойный отец и один старый ирландец, хозяин книжной лавки, о котором она не хотела вспоминать по многим причинам. Лорре́йн угрюмо дернулась и пробормотала:

– Да.

Ее выпустили.

– Тогда пора.

Шаг по заиндевевшей, будто кружевной траве. Еще шаг. Пастор удивленно глянул поверх книги: почему к яме идет чужая девушка? Где мать покойной? Отец? Жених?..

Нигде, преподобный. Нет их, была только я.

Хорошо, что никто не заставил ее – единственную подругу покойной – говорить речь. И хорошо, что тело вообще хоронили по обряду, а не как подобает в таких случаях. Впрочем, провинциальный Бог был добрее лондонского. Он понимал, сколько горя упало на плечи Фелисии Лайт, и мог простить ее выбор, упокоить мятежную душу. Лори в это верила. Она выдавила улыбку и бросила вниз мерзлую горсть земли.

– Спи, милая. Твоя музыка с тобой. Я буду тебя помнить.

Над Блумфилдом послышался низкий рев двигателя. Корабль, летевший с юго-востока, напоминал древний призрак – темное дерево, острые шпили мачт, белоснежные паруса-крылья. Королевский фрегат, не иначе. Такие здесь, в убогой дали, провожались особенно восхищенными взглядами. Девушки замерли с поднятыми головами, все до одной.

Корабль летел высоко. Никто не разглядел, как он называется. На самом деле, фамилий, выбитых золотыми буквами, было две, и вторая, итальянская, вряд ли сказала бы что-то юным, еще только начинающим жить англичанкам, получившим классическое пансионное образование. А вот Лоррейн она сказала бы о многом.

Увертюра вторая. Увертюра пламени и снега (Январь 1891 года, Вена)

Профессор Венской консерватории Фло́риан Каве́лли расчесывал пышные седеющие бакенбарды. Для него это – как и порция хорошего вина – стало частью ритуала, необходимого для продуктивной ночной работы и последующего крепкого сна.

У профессора было прекрасное настроение: с аукциона Императорского Общества Музыкантов и Меценатов он сегодня ушел не с пустыми руками. Вековой давности тетрадь, полная исчерканных записей, лежала перед ним на столе. Работа по расшифровке предстояла большая. Но загадки редко бывают легкими, не в том ли их прелесть?

Герр Кавелли удовлетворенно ухмыльнулся отражению в зеркале. Он вспомнил, как ловко выхватил дневник прямо из-под носа у щеголеватого английского джентльмена, совсем мальчишки, на котором даже непомерно дорогой сюртук висел мешком. Сколько ни набивал цену, лот уплыл, и поделом. На кой черт такое снобам-англичанам? То ли дело он, Кавелли… Заброшенный в Австро-Венгрию соотечественник того, чьей рукой заполнены потрепанные страницы, того, о ком ухитряются так много шептаться, доподлинно не зная ничего и потому пережевывая лишь глупости.

От сквозняка пламя свечи изменило форму, превратившись в спираль; Кавелли даже показалось, что силуэт напоминает скрипичный ключ. Он завороженно протянул руку, повел над переливающимся музыкальным знаком ладонью. Прекрасно. Жарко… больно… не оторваться. Сколько он себя помнил, огонь притягивал его взгляд. Подвижный, горячий, уничтожающий на пути все преграды – таким в юности хотел быть сам Кавелли. Повзрослев, он предпочел стать кем-то более скучным и статичным – профессором музыки. Осесть на одном месте и, уж конечно, никого не уничтожать, зачем?

Но одно глубоко засело в поседевшей голове – любовь к огню. Профессор работал при свечах, игнорируя газовые рожки. Не выбрасывал бумаги, предпочитая сжигать их в камине. Сжигать и смотреть, как они чернеют. Это завораживало и одновременно пугало: часто он ловил себя на желании сжечь что-то другое. Что-то, что будет гореть не пару мгновений, как бумага, а долго, как самая искренняя любовь и самая жгучая ненависть. И не оставит даже пепелища. Каждый раз, представляя себе это, Кавелли испытывал странное возбуждение. Весь его мир сужался до жаркого язычка пламени. Кто знает, может, однажды он просто не сможет противостоять дикому искушению. Но пока…

– Фло! – Капризный голосок выдернул из мыслей. – Иди сюда, солнышко, я соскучилась!

Не каждому в пятьдесят восемь лет удавалось жениться на таком ангеле, как Пэтти-Энн, да еще любить ее так страстно. И остальное должно было подождать.

– Иду, сладкая, – привычно отозвался он и покинул кабинет.

Три свечи одна за другой погасли. Ветер заполнил комнату.

«…Я вижу себя со стороны. Не призраком во мгле сна и не точным отражением в зеркале яви. Я знаю: это иллюзия, душа моя все еще заперта в оболочке. Возможно, так начинается болезнь. Да, наверняка я болен, и моя черная фигура на белом холме, фигура, на которую я смотрю собственными глазами, – первое приветствие сумасшествия. С сумасшествием я еще сойдусь в поединке, не устрашусь. Меня ничего больше не страшит. Может ли быть что-то страшнее?

„Убейте меня“.

Я закрываю глаза; это не помогает. На ресницы падает снег.

Я заточен в странные, ирреальные, какие-то картинные штрихи. Темные штрихи на фоне белесой пустоши. Рядом – голые деревья и лента обледенелого Дуная, но я высоко поднимаю голову. Забыл закутать горло, его царапает боль, а плащ полощется на ветру. Ветер не оставляет в покое волосы. Говорят, там прибавилось седины за последнее время. Что ж, может быть. Я устал. Скоро наконец отрежу их, как подобает. Я уже не юнец, можно признать. Увидел сорок одну весну, век бежит вперед и постепенно оставляет меня позади. Как быстро он бежит.

„Умоляю…“

Я смотрю вверх.

Дальше по течению большой город хохлится и прячется в бессчетные меховые воротники. Город только пробует дышать после вполне обычной, но в этом году небывало губительной эпидемии воспалительной лихорадки, или как медики зовут все эти симптомы, начинающиеся с простывания на ветру, а заканчивающиеся общей могилой на пять-шесть человек?

Смерть беспощадна и жадна, но сейчас отступила. Она уходит довольная, собрав большую жатву. В снопе почернелых колосьев один горит золотом. Я хотел бы вернуть его, но у колоска уже нет корня. Он срезан, а не вырван.

Смерть забрала его. Он, так же, как и многие наши несчастные сограждане, наспех закопан в общей могиле. Я видел: труп ужасно распух, в свете уже шепчутся о таинственном яде. Если бы только они слышали…

„Я не могу больше!“

Нет. Просто кричат птицы. Кричат птицы над головой, кое-что испугало их. Птицы разрезают небо, исчезают, словно растворяются в снегу. Я забываю о них. Я смотрю вверх, и я знаю, кто бы ни смотрел из-за облаков в ответ, он утонет в провалах моих запавших глаз и раскается в сотворенном.

„Тот человек… в черном… это все он…“

Я не закрываю ушей. Измученный голос будет жить в голове. Мне не спрятаться, я не уверен, что хочу. Просто однажды, когда придет время, я усну, и тогда наступит тишина. Благостная сладкозвучная тишина. За ней будет свет. Цветы. Готические окна и океан. Мы поговорим снова, я услышу его скрипку и смех в ответ на справедливое обвинение: „Ну куда же? Куда вы ушли так рано, разве не понимали, с чем оставляете мир?“

Я по-прежнему смотрю вверх. По холодному своду скользит долгожданный корабль. Вот оно, чудо, обещанное дожем еще к началу ноября. Летучий фрегат с белоснежными парусами движется быстро и будто посмеивается над непогодой. Кто ведет его? Конечно же, они, вряд ли в Сиятельной есть уже иные пилоты.

Корабль кажется сказкой или легендой. Как и загадочные особы, построившие его, как и маленькое дерзкое государство, которое я зову родиной. Многие пророчили: однажды с Венеции спросят за ее мрачные тайны, однажды она умрет, уйдя под воду. Вместо этого она поднялась к облакам. И что бы ни случилось, я радуюсь, видя ее полет.

Корабль стремится к городу. Император встретит юных капитанов, Марию и Джильолу, с почестями. Будет бал, будет смех, будут играться веселые марши моего сочинения. Небывалое событие, прорыв в науке, искусстве и вере, сравнимый по значимости разве что с открытиями Галилея. Яркая новость, такая, что совсем оттенила другое. Срезанный колосок.

Он не дожил до того, чтобы увидеть первый в мире летающий корабль, ничтожные две недели. Он должен был быть со мной, там, в сиятельном Хофбурге[1], подле его величества и придворных. Он должен был смеяться, кутаться в воротник, подносить ладонь козырьком к глазам, ругая светлое зимнее небо, где ничего не разглядеть, а юный Карл Томас должен был сидеть на его плечах.

Но мой бедный друг, безобразно распухший и присыпанный известью, чтобы гнить быстрее, лежит в общей яме. О нем шепчутся. Его супруга со дня похорон в беспамятстве и не узнает собственных детей. А я стою здесь и давлю крик о том, что летучий корабль, носящий имя сто двадцатого венецианского дожа Лодовико Манина, должен носить его, его имя, ведь он так мечтал о полете в последние свои дни, и полетом были его творения.

Я больше не притронусь к этим страницам, на которых живет теперь смерть. Когда-нибудь я найду силы уничтожить их, чтобы не вспоминать.

Я возвращаюсь домой. Упокой Господь его душу».

(1791 г. от Р. Х.)

Интродукция. Незнакомец (Июнь 1890 года, Индия)

Впервые в жизни мне пришла в голову философская мысль и нашла не лучшее время, чтобы прийти: раненный в живот, я лежал на раскаленной земле, смотрел в бледное небо и прикидывал, сколько мне осталось его видеть. Судя по тому, как промокла от крови одежда и как отстукивало в висках, – недолго.

Мысль заключалась в простом запоздалом осознании: Индия, которую мы, англичане, считали безропотным раем, на деле была дремлющим тигром. Нет, даже не дремлющим. Затаившимся для прыжка.

Прыжок совершили: на меня, резидента провинции А́гра, напали вооруженные повстанцы. Они выбрали удачный момент, когда я возвращался из длительного путешествия почти без сопровождения. Индийский тигр уничтожил моих прекрасно вооруженных спутников из префектуры. Лишь по случайности «тигр» этот не отнял мою жизнь, а только оставил во рту соленый вкус крови. Голова пульсировала болью. Но даже в ту минуту я обещал себе, что смуглые обезьяны поплатятся. Пары кораблей Карательного Воздушного Корпуса будет достаточно, кода я доберусь до города. А я доберусь.

Теперь прежняя уверенность таяла. Я понимал, что если попытаюсь продвигаться хотя бы ползком, то по дороге растеряю половину внутренностей, уже сейчас готовых вывалиться через рассеченные мышцы. Да и ползти было некуда: ближайший город, где мог быть трезвый медик без брюшного тифа, лежал в пяти милях, а до деревни, где, вероятно, меня предпочли бы скорее добить, чем спасти, – мили три.

Я прижал к животу руку и попытался повернуться на бок. Огляделся. Справа виднелись редкие деревья среди кирпично-серых камней. В остальном меня обступала чахлая равнина: лето было сухим, и ветер уже выпил соки из трав, заострив их как клинки.

Я нащупал измазанную в крови саблю и сжал ее рукоять. Лет восемь назад я вышел победителем из схватки с тремя мятежниками-сипаями[2]. Тальвар[3] одного из них стал моим талисманом, оружием, которое я полюбил даже больше, чем револьверы. Тогда, в том сражении, силы были почти равны, не то что сегодня, когда против нас пятерых было двадцать индийцев. Прикосновение к рукояти всегда успокаивало меня, проясняло разум. Так было и теперь. Смерть приветливо кивала мне, прихорашиваясь к встрече. Кишки дымились, словно поджариваясь. Но я все еще обещал себе победить мразь с косой.

Я почувствовал, что земля задрожала, и вновь со стоном перекатился на спину. Из-за деревьев степенно выходили несколько крупных слонов. На спине одного был установлен узорчатый тканый паланкин, остальные везли погонщиков. Я прищурился, вглядываясь в людей и пытаясь понять, британцы это или местные. Я не успел: слоны остановились футах в сорока. Только один – тот, на чьей спине был паланкин, – продолжал идти навстречу и вскоре поравнялся со мной. Я, более не решаясь двинуться, уставился на морщинистые столбы его ног.

Ткань, защищавшая паланкин от зноя, всколыхнулась. На землю спрыгнул человек в темно-синем плаще с капюшоном. Незнакомец был невысокого роста, худощавым сложением напоминал женщину или ребенка. Я сразу отогнал эту мысль: какой ребенок, какая женщина могли так легко слезть с этой серой твари?

Человек приблизился и опустился на колени рядом со мной.

– Мистер Э́гельманн? – Голос звучал довольно высоко.

Надежда заставила собрать силы и привстать.

– Вас прислали из Агры? – прохрипел я, пытаясь рассмотреть лицо под капюшоном. Острый подбородок, тонкие ноздри, но больше я не видел ничего. – Молю, не молчите.

Ответу предшествовал странный смешок.

– Я из более дальних мест, друг мой. Не повезло в дороге?

– Можно и так сказать. – Решив, что передо мной праздный путешественник, я не стал вдаваться в подробности, даже не задумался, откуда ему известна моя фамилия. – Бога ради, можете помочь? Кто вы? Я заплачу́.

Казалось, он задумался, и я пожалел, что вообще задал вопросы. Боль усиливалась, ждать я не мог, но скорее умер бы, чем сказал об этом. Наконец путешественник снисходительно хмыкнул, и я скривился от унижения. Если это местный махараджа или кто-то подобный, много о себе возомнивший, черта с два я дозволю ему злорадствовать. Одно оскорбление – и, собрав силы, брошусь, ударю, а если не ударю, то плюну в лицо. Но насмешек более не последовало. Незнакомец наклонился и вкрадчиво прошептал:

– Кто я? Можно сказать, господин резидент, что я Моцарт. Только музыке предпочитаю справедливость. Я тут ищу кое-кого, и мне пригодитесь вы.

– Что…

– Если согласны, – меня требовательно перебили, – есть дельное предложение.

– А если нет? – выдавил я, снова силясь присмотреться к своему… да, теперь я не сомневался… мучителю. Тот, издав еще один звонкий смешок, похлопал меня по плечу.

– Тогда я не лишу вас удовольствия еще погреться на солнце. Так что?

Было слишком больно. Не хотелось нелепо издыхать в грязи и песке, даже не дав о себе знать своим людям. А такая сделка… в конце концов, что она могла за собой повлечь? Незнакомец поможет мне, я – ему. Жизнь за какую-то несущественную услугу. Он выглядит юным щеголем, у него не может быть серьезных дел. Поиск человека? Пара солдат, которых я отряжу, справится на раз. Ну а если странный тип замыслил что-то, например, сепаратистское… я ведь сижу повыше здешних богачей. И стреляю метче.

– Согласен, – шепнул я, вытирая со лба пот. – Что вам от меня нужно?

– Не сейчас… – Незнакомец обернулся и отдал погонщику приказ на хинди: – Поднимайте его.

Из паланкина выпрыгнули еще двое и направились к нам. Сложением они были крупнее господина и, видимо, старше. Тот, кто назвал себя Моцартом, вынул из кармана какую-то тряпку и прижал к моему носу.

– Лондон. Живописный, хотя и пошловатый городишко, которому нужны крепкие военные руки. Как вы смотрите на него? Мне вот он очень нравится…

Я уже не мог ответить: сладковатый запах проник в легкие. Он наполнил веки тяжестью, и я лишился чувств, успев лишь осознать, что по-прежнему крепко сжимаю рукоять своего тальвара.

Действие первое. Рапунцель, сбрось свои волосы (Конец января 1891 года, Лондон)

День первый. Падальщик

[Лоррейн]

– Где тебя носит? Немедленно приезжай!

Мать почти кричала. Как и обычно. И обычно ответ был один: у меня репетиция, что означает: я слежу, чтобы симпатичные танцовщицы кабаре «Белая лошадь» правильно задирали ноги. Как иначе они будут способствовать процветанию заведения и растлению почтенных отцов семейств, заходящих на бокальчик? Я знала: мать ненавидит эту мою работу. Как и вторую работу, о которой не распространяется в обществе. Хотя, казалось бы, что может быть хуже постановки номеров в дыре, лишь на словах не являющейся борделем?

Услышав голос в трубке, я готовилась с наслаждением напомнить, чем именно занята. Ведь это спектакль для двоих, который мы играем привычно, уже несколько лет, без зрителей и режиссеров. Но заученная реплика застряла в горле. Потому что, выпалив «приезжай», мать не замолчала. Она всхлипнула, закашлялась и судорожно выдохнула:

– Лоррейн, это Хелена. Кто-то… убил её, кажется. Полиция тоже едет…

Сценарий пошел не так. Связь оборвалась. Лишилась ли мать чувств или вспомнила, что звонок формален, как наше родство? Это не имело значения. Никакого. Все сузилось до короткого слова-выстрела – «умерла». Без подробных сведений, без пояснений, без сводок Скотланд-Ярда я знала: мать не шутит. Она же не умеет. Значит…

Сжимая телефонную трубку, я пыталась совладать с собой. Хелена… единственная из сестер, которая ни разу не сделала мне ничего плохого. Единственная, про кого я всегда с уверенностью и без отвращения говорила: родная. Не то чтобы близкая родня, но… почти. Покачнувшись, я зажмурилась. Щит треснул, время полетело назад. Я так долго от него бежала, а теперь оно просто тащило меня за собой и нещадно било по вискам.

Умерла. Умерла. Умерла. За стеной вульгарно смеялись. Я почти не слышала.

Раз. Юная глупая я. Не думаю об узах крови, о месте в семье. Все идет, как идет: мы богаты, отец заседает в Парламенте, мать исполняет мечту пристроить пять дочерей. Софи станет пианисткой, Джейн – юристом, Хелена – художницей, а малютка Лидия удачно выйдет замуж. Мне готовят судьбу опереточной актрисы, ведь в наше время оперетта – неплохая участь даже для леди: сама Королева любит этот жанр. Я недурно играю. Грядет мой триумф в «Летучей мыши». Все на меня надеются. А какой портрет в сценическом образе рисует мне Хелена! «Я верю в тебя, сестрица. Верю. Ты будешь расписываться на веере Королевы». Сестрица. И откуда это ласковое слово?

Хелена… почему она, почему?.. Телефонная трубка больно врезалась в ладонь, я грохнула ее на рычаг, и злое «дзинь!» вгрызлось в уши. Проклятье. Проклятье… Новые воспоминания уже забились в висках. Я обречена была опять прожить их. Одно за другим.

Два. На генеральной репетиции я повреждаю ногу, но шлю к черту совет отдать роль. В день премьеры достаю обезболивающее. Играю скверно, подвожу всех, срываю все, что старательно готовилось, а на финале падаю. Обо мне пишут в светской колонке, высказав осторожное подозрение, что я – наркоманка. Ведь со сцены меня уносят, а Ее Величество наблюдает это в бинокль. Обмахиваясь веером, на котором я так и не расписалась.

…Боль, которую причиняло каждое движение там, на сцене, со мной до сих пор. Она возвращается приступами. Вернулась и теперь, как злой призрак.

Ведь дальше сокрушительное «три». Я вылетаю из труппы. Нога заживает плохо, я не расстаюсь с тростью. В доме я уже не звезда, я «увечная», я же «самодурка». Хелена единственная, чье отношение ко мне прежнее: мы не дружны, но она не осуждает меня и в один вечер тихонько обещает: «Я нарисую твой новый портрет, когда тебе полегчает». Сестра ведь думает только о живописи. Чудесно рисует. Любит мир и живет с девизом: «Делай что хочешь и не мешай другим».

Думала. Рисовала. Любила. Жила. А я так и не напомнила ей об этом втором портрете. Даже когда мне действительно «полегчало».

Я тяжело опустилась на стул у стойки с телефоном. Поплакать бы, но с этим проблемы: давно растратила все слёзы. Я всегда была неосторожна в тратах, как и во многом другом.

– Лоррейн, девочка моя! А мы тебя ищем!

Кудахтанье Жерара Лама́ртиса наполнило комнату раньше, чем он сам оказался рядом и положил толстую надушенную руку на мою макушку.

– Цыпочки волнуются! Вы будете дальше репетировать или отпустишь их выпить немного перед сном?

Я кивнула. Он понял кивок, как «отпустить», и грузно удалился. За дружелюбным «Разлетайтесь!» последовали хоровой визг и цокот каблуков. «Цыпочки» побаивались меня, раннее окончание репетиции было для них манной небесной. Я сидела недвижно, пока Жерар не вернулся. Мягкая рука заняла прежнее место на моей макушке.

– Хелену убили, – тихо ответила я на незаданный вопрос. – Мою сестру.

Когда я подняла голову, Ламартис уже держался за сердце.

– Матерь божья… детка, как ты? Ты будешь, – он замялся, – ну… как обычно?

Оглядывая широкое лицо, искаженное печальной гримасой, я пожала плечами.

– Не знаю.

Не знаю, как я. Не знаю, что буду делать и дадут ли мне что-то выяснить. Он понял и промолчал, как и всегда, а только наклонился и звонко чмокнул меня в лоб.

– Бедная моя. Ну… не надо так. Хочешь… ну хоть выпить?

И я даже не смогла его отпихнуть, привычно укорив в «нянькиных нежностях». Я просто помотала головой и ненадолго к нему прижалась, шепнув «Спасибо».

Жерар был моим руководителем сначала в театре, теперь и в кабаре. Его уволили за то, что лез под юбки к девчонкам из труппы, и тогда он воплотил мечту: открыл заведение, где под юбки можно лезть безнаказанно. Над входом он вывесил золоченую табличку: «Оставь устои, всяк сюда входящий» и, кажется, никогда не жалел о смене подмостков. Меня, зная, что я в опале, Жерар пригласил компаньоном и постановщиком. Болтали, будто мы любовники: что еще можно подумать про толстого деловитого хозяина злачного места и его хромую помощницу с неопределенным, то ли мышиным, то ли рыжим цветом волос? На самом деле Ламартис предпочитает блондинок, а я – тех, кто легче проходит в дверь. Тем не менее, много пройдя вместе, с Жераром мы друг друга полюбили. Как… родня?

Нет, пора забыть это слово.

– Я поеду, скоро нагрянет полиция. – Я отстранилась, прокашлялась. – Будут допрашивать…

– Тебя? – Жерар приподнял безукоризненно выщипанную бровь. – Но ты…

– Это не спасет, – прервала я, встала и прохромала к вешалке. Оделась, замотала шарфом горло и только тогда обернулась: – Мне пора. Не хочу злить их.

Он фыркнул; мы оба знали, что злиться в полиции всё равно будут, речь ведь обо мне. Наконец я вышла – сначала в холл, потом на улицу. Ото всех встречных я прятала лицо. Спрятать бы его еще от самой себя.

Лондон кутался в зиму. Январь – холодный, серебристо блестящий снежинками – неприветливо звенел в воздухе. Я подняла ворот и глянула на небо, присыпанное горсткой звёзд. К сожалению, там давно не было ни больших кораблей, ни лодочек, которые в дневное время отлично заменяли кэбы. Летать намного приятнее, чем ездить, но с наступлением темноты воздушное движение прекращается: корабли берегут, ведь двигатели, поднимающие их, дорогие и сложные. Есть лишь две службы, для которых делаются исключения: полиция и медицина.

Крытая гондола, выкрашенная в синий цвет, как раз опускалась поодаль. Качался золотой фонарик на носу, сбоку блестела эмблема Нового Скотланд-Ярда – тяжеловесная восьмиконечная звезда с не менее тяжеловесной короной посередине. Я сделала пару шагов в сторону и услышала знакомый раскатистый голос:

– Мисс Белл! Добрый вечер!

Патрик Гриндель, суперинтендант[4] полицейского дивизиона D[5], высунул на улицу только красный, нервно подергивающийся нос. Два констебля с любопытством глядели из-за его спины. Увидев меня, они одновременно приподняли шлемы.

– Джонсон и Партор едут на ограбление лавки поблизости от вас, а я в дом графини Белл. Вам должны были уже позвонить и…

– Я знаю, – просто ответила я. – Не надо, пожалуйста, пока ничего…

Что-то вроде сочувственного понимания мелькнуло на крупном конопатом лице. Гриндель отодвинулся, освобождая проход.

– Садитесь с нами, Синий Гриф! Нечего мерзнуть.

Кроме этого учтивого приглашения я мгновенно услышала и шепоток: «Как он сказал? Синий Гриф? Тот самый детектив? Так это… леди?»

Тяжело опираясь на трость, я прошла к гондоле, залезла, опустилась на жесткую переднюю скамью и, бросив на двоих полицейских злой взгляд через плечо, рявкнула:

– Именно. Перья не дергать.

Они примолкли, Гриндель рассмеялся. Гондола плавно поднялась в воздух. Холодный ветер обжег кожу, и невольно я сгорбила плечи. Знобило. Определенно, пора было начинать высыпаться. Я опять покосилась на констеблей. Они потупились, но я была уверена: отвернусь – снова уставятся. Как «Синего Грифа» меня знала только часть лондонской полиции, и далеко не все знали, что я – это я, точнее, что Синий Гриф – существо женского пола. Ведь я прошла еще крайне малую часть пути.

Я начинала осведомителем: наше злачное место располагает к сбору информации. Сомнительные ухажеры есть и у «цыпочек», и у мальчиков-танцоров, любимых джентльменами с особыми предпочтениями. Большинство ребят, когда-то подобранные с улицы, ничего от меня не скрывают. У нас дружная компания: «матушка Лори» и «мои детки». Плевать, что некоторые «детки» не многим младше меня, а кое-кто и старше. Они всегда охотно со мной болтали, а я слушала. Конечно, у меня, без выучки и службы за плечами, не было шанса стать чем-то большим, чем глаза и уши Скотланд-Ярда, но… тут подвернулась маленькая удача. Удача, за которую я держусь до сих пор. Моя любимая удача.

– Мы близко, – сказал один из констеблей.

– Я помню. – Патрик повернул штурвал. – Снижаемся, ребята.

Гриндель зевнул. Лицо у него раскраснелось: хлипкий навес над гондолой здорово продувался. Полицейский сейчас напоминал толстую морскую звезду, заросшую щетиной, вид у него был отсутствующий. Он явно хотел домой, к жене и детям, съесть что-то горячее и запить чем-то горячительным. Он совсем не задумывался о Хелене… О том, что моя сестра лежит убитая в собственном доме. Впрочем, кто я, чтобы его винить? Таких убитых в каждодневной работе дивизиона десятки.

Гондола снова опустилась, констебли откланялись. Я высунулась и стала смотреть, как они уходят – нахохленные и равнодушные, как и их начальник. Они не спешили: им всего лишь нужно было осмотреть ограбленную лавку и составить формальный отчет. А потом, скорее всего, доложить, что вещи пропали сами, по волшебству, и ничего тут не поделать. Что еще они могут? Вот же увальни, даже по виду…

– Почему мы стоим? – довольно сердито спросила я. – Вас ждут!

– Мы тут тоже ждем, – пробурчал Гриндель. Он не сводил взгляда с носовой топки и с посеребренного ключа, торчащего в скважине выше.

В гондолах топка сообщена с встроенными в корпус баллонами летучего газа. Нужно следить, чтобы угля оставалось достаточно, иначе лодка рухнет прямо в полете. Несмотря на мощный двигатель, без «летучки» она не удержится в воздухе и секунды, а без ключа, открывающего и доступ к отводящему клапану, и подачу газа, не взлетит. У каждого корабля, даже маленького, есть этот уникальный «крылатый ключ», который пилот всегда носит с собой. Потеряешь – обращаешься за новым в Инженерное ведомство Лётной службы, заполняешь кучу бумаг. Может, поэтому Гриндель, даже когда гондола стоит, периодически хватается за этот ключ, будто проверяя, на месте ли. Сейчас его толстые как сосиски пальцы тоже принялись ощупывать кованые серебряные узоры.

Я вытянула руки. Огонь полыхал жаркий; можно было не переживать, до дома дотянем, даже доберемся быстро. Вот только кого мы…

– Добрый вечер, сэр, – услышала я знакомый голос. – Здравствуйте, мисс Белл.

Констебль Дин Соммерс приподнял край брезента и забрался в гондолу, сев сзади нас. Он улыбнулся сначала официально Гринделю, потом приветливо и тепло – мне. Я посмотрела на маленькие веснушки на его носу. Дин не рыжий, но веснушки у него есть, такие милые. И вообще… Соммерс как обычно великолепен – подтянут, бодр и готов работать. Побольше бы таких в Скотланд-Ярде, а то ведь мирному лондонцу нетрудно в темноте перепутать бородатого мрачного полицейского с головорезом.

– Какая неожиданность, Дин, – произнесла я и после промедления искренне добавила: – И… я рада, что это именно ты.

– Если вообще сейчас возможно чему-то радоваться, мисс.

С этими словами Гриндель сосредоточенно принялся поворачивать ключ, поднимая лодку в небо. Суперинтендант старался не смотреть на нас; наверняка ждал, что сейчас мы начнем шептаться. Но пока мы не шептались. Я и моя удача сидели молча и грелись.

С ангелом-констеблем я познакомилась в «Белой лошади», по воле случая. В тот вечер я пела: Жерар просит об этом, если клиенты настроены лирично и хотят чего-то кроме прекрасных ножек. Тогда я иду на сцену, облокачиваюсь на фортепиано и исполняю что-то грустное или – даже чаще – патриотичное. Одну только «Правь, Британия»[6] просят чуть ли не каждый раз. В такой вечер в кабаре и зашел Дин. С первого взгляда меня поразила его внешность: выбритый, светлые локоны, чистые голубые глаза. Если бы не форма, он не походил бы на полицейского, в большинстве своём это неухоженный народ. Соммерса я приняла бы скорее за актера. Дин застыл тогда, как мальчишка перед дорогой витриной. Он не сводил взгляда с меня, залитой приглушенным светом. Возможно, я удивила его так же, как и он меня, хотя бы потому, что на мне не было ни боевого раскраса, ни кружевных чулок.

Дин угостил меня выпивкой, стал приходить каждый свободный вечер. Соммерс младше меня: ему едва исполнилось двадцать, но нам сразу нашлось о чем поболтать. Мы поладили; ему я отныне выдавала большую часть информации, надеясь помочь продвинуться по службе. Я действительно помогла, правда, потом кое-что за это попросила. Я навязалась в неофициальные напарники.

Конечно, восторга он не выказал, все-таки в голове его сидела убежденность: женщина в сыске – как слон в аббатстве. Пережиток прошлого: с момента, как две воздухоплавательницы, англичанка Мэри Ле́джендфорд и венецианка Джильола Аме́ри, сконструировали первый двигатель, способный поднять корабль (то есть, с точки зрения мужского большинства, сделали что-то стоящее), минул лишь век. Наверное, если бы не они, все осталось бы как раньше: такие, как я, сидели бы дома и, уж конечно, не имели права голоса еще лет двести, а то и больше. Но Основательницы окрылили многих женщин. За Мэри они пошли в газеты и войска, в науку, юриспруденцию и Парламент. Вторую половину нашего века назвали Временем Независимых. Мне хотелось, чтобы это было и мое время. Дин понял меня. Наша дружба выдержала испытание моими настырными попытками чему-то у него научиться.

– Не прибавите? – попросил Дин.

– Попробую, – коротко ответил Гриндель.

Видя, как неаккуратно он подбрасывает уголь в топку, я отодвинулась. Только бы не запачкать юбку – любимую, с длинными разрезами на бедрах, фасона ледж. Под ней удобно носить тонкие кюлоты и сапоги, чтобы при необходимости пристегнуть подол застежками и бежать. Обычные брюки и бриджи пока не вошли у женщин в моду, зато Мэри Леджендфорд придумала такой фасон – легкий, недорогой. Леджи носят Независимые. Женщины с более традиционными взглядами на своё место в обществе облачаются в платья на кринолинах и затягиваются в корсет. Красиво. Но так неудобно.

– Спасибо, Патрик.

Я выдавила это, когда гондола прибавила скорости. Дин положил руки мне на плечи успокаивающим жестом, который у нас уже заменил многое.

– Я в порядке.

– Хорошо.

Рук он не убрал и, наклонившись, взглянул через мое плечо вперед – на силуэт часовой башни. Чувствуя, как волосы щекочут висок, я покосилась на Патрика. Тот тоже таращился на башню изо всех сил: он понимал, что хотя я не замужем, такое близкое общение с посторонним мужчиной не отвечает правилам этикета, и ему было неловко. Но Дин мне не посторонний, а искреннее утешение и этикет не имеют ничего общего. Я наконец нашла силы улыбнуться, и, наклонив голову, потерлась щекой о руку Соммерса.

– Мне жаль, Лори.

Наконец кто-то назвал меня этим коротким именем. Не люблю «Лоррейн» – длинно, тяжеловесно. Дин об этом не забывает и понимает, что дальше «мне жаль» заходить не надо. Не те у меня отношения с семьей, даже с милой доброй Хеленой.

– Ты что-нибудь знаешь о том, как это случилось?

Дин покачал головой. Гриндель наконец соизволил взглянуть на нас и снова поучаствовать в разговоре.

– Ваша мать сообщила, что Хелена лежит в своей комнате. Крови вокруг вроде бы нет, а вот на горле какой-то след, так что заранее подозреваю удушение. Я велел ничего не трогать, хотя в телефонном аппарате все ужасно трещит. Надеюсь, она услышала меня. Пфф, эти изобретения… Не представляю, как кто-то может мнить их будущим человечества?..

По этому поводу консервативный Гриндель ворчал всегда. Не вступая в споры, Дин спросил меня:

– У твоей сестры были недоброжелатели?

– По-моему, Хелену все любили. – Я невольно усмехнулась. – Больше, чем остальных. Мать, слуги, учитель рисования, друзья, подруги из высшего света… Жениха у нее не было, а вот претендентов на эту должность…

– А вы, мисс Белл? Ладили? – снова вмешался Гриндель. – Не завидовали сестре, не ссорились из-за юношей или еще чего-нибудь?

Я сердито уставилась на него. Первая мысль – опрокинуть корытце с углем ему на голову – видимо, отразилась на моем лице, так как Дин спешно ответил:

– У Лоррейн алиби на весь вечер. Правда, Лори?

– Мистер Ламартис и девочки подтвердят, что с трех я не выходила из кабаре.

– Да и не забывайте, что она практически наша колле… – начал Дин.

Гриндель раздраженно перебил:

– Это ничего не гарантирует, Соммерс. Помяни мое слово, убийцами становятся даже сыщики. А уж женщины-сыщики с их вспыльчивым нравом…

Как обычно. Я поджала губы, но промолчала. Это ведь… неважно, да? Просто чаще повторяй себе: «Это мой смысл. Мой выбор. Это – правильно». Однажды выучу это на латыни, и вот тогда у неотесанного консерватора, окончившего только приходскую школу, отсохнет язык. Его выпады неприятны, но то, что я делаю, – действительно мой смысл. А когда нашел смысл, лучше стать глухим к попыткам его отнять.

Я все еще помню, как Жерар однажды, – едва я впервые дала объявление о детективных услугах, – привел мне клиента. Загадочная старая леди попала в беду: кто-то из родни во что бы то ни стало желал ее отравить. Она не хотела огласки и считала методы полиции топорными, и давний приятель Жерар свел нас, чтобы я узнала, что происходит в доме. Меня выдали за родственницу из Штатов. Игра удалась. Недолгая и опасная, она подарила мне много знаний о ядах и отвращение к чаю, мутит от одного запаха «благородного английского» напитка, независимо от сорта. Так или иначе, главное – графиня осталась жива и здорова, стала рекомендовать меня, и я окончательно решилась стать настоящим детективом. Мисс Синий Гриф. Другие сыщики произносят это с отвращением. Мы вообще не жалуем друг друга: конкуренция, в Лондоне нас больше, чем уток в королевском парке. А может, я просто знаю не всех детективов или не всех уток. Так или иначе…

«Это твой смысл. Твой выбор. Это – правильно. Не сдавайся. V. I.» Такая гравировка на часах, которые графиня мне подарила. И в это я верю. Всегда буду.

– Не в обиду, мисс… – начал Гриндель, которому явно не понравилось моё молчание.

– Прибавьте, пожалуйста, – холодно перебила я.

Он тут же взвился:

– Да я так её угроблю, и чем потом расплачиваться с Лётной службой?..

Полицейский пробурчал что-то ещё, менее членораздельно, но гондола полетела быстрее. Дин хмуро посмотрел на его заплывший жиром затылок и спросил:

– А слышали об инциденте в районе Миллуоллского дока? Там тоже убили человека. Тоже художника, любителя рисовать трущобы. Проломили череп.

– Бродягу, – небрежно поправил Гриндель. – Такое случается. Если каждого проходимца с коробкой красок звать художником…

– И всё же.

– Брось, Соммерс. Во-первых, если память мне не изменяет, это в ведомстве другого дивизиона. А во-вторых, не считаешь же ты, что юную леди и оборванца убил один человек? Такое, – Патрик хмыкнул, – только в книжках бывает и в жёлтых газетах.

Звучит вправду дико, но я успела заметить: Дин редко ошибается, у него будто есть какой-то внутренний маячок. Сама я совершенно заработалась в кабаре, мы готовили пару шоу. Газеты зачастую проходили через мои руки непрочитанными, а ведь раньше я не пропускала криминальную колонку. Так, пожалуй, другие детективы выбьют почву из-под моих ног раньше, чем начнется весна.

– Лори?

Я не ответила. Думая о конкурентах, я вдруг осознала, что теперь совершенно абстрагировалась от факта Хелениной смерти. Внутри больше почти ничего не щемило, там воцарилась холодная ясность, сотканная всего из нескольких слов: мотивы, улики, подозреваемые. Семейная беда стала просто делом. Одним из. Как у толстяка Патрика. Я не знала, сколько продержусь так, но, наверное, так было легче. И правильнее.

– Ты со мной? Я хочу во всем этом разобраться.

– Спасибо. – Я улыбнулась, глянув на него через плечо. – Да, конечно, да.

Гондола уже миновала заснеженные Кенсингтонские сады. Вскоре она добралась до нашего квартала и опустилась возле особняка. Светились все окна, это было непривычным зрелищем: обычно мать и сёстры ложились рано. Меня тоже старались приучить, но я слишком часто задерживалась допоздна, а иногда вовсе не приходила. Мне стали оставлять чёрный ход. Неплохой компромисс и напоминание о месте, которое я занимаю в семье. Забавно… сегодня я впервые за пару месяцев пройду через парадный.

…Мать – без мехового плаща, даже без палантина, – стояла на верхней ступени крыльца и ждала нас. Лицо было мокрым и бледным, лихорадочно блестели глаза. Я первой шагнула навстречу, чтобы поздороваться, но сразу остановилась: едва встретив взгляд, мать скривилась. Говоря, она обращалась только к Патрику Гринделю:

– Офицер? Проходите в дом.

[Артур]

Я прокрутил в пальцах тигриный клык на шнурке, – это обычно успокаивало и приводило мысли в порядок. Сегодня, пожалуй, помогла бы скорее порция виски. Не каждый день, в конце концов, тебе возвращают старые вещи. Тем более – так.

«Мистер Сальвато́ре, время разгадывать тайны. Освежите знания, они пригодятся».

Записка лежала между пятнадцатой и шестнадцатой страницами потрепанного учебника итальянского языка. Я прочел ее еще раз и мельком взглянул на текст в книге. Параграф и упражнения были посвящены спряжению глаголов.

Cercare. Trovare.

Искать. Находить.

Chi cerca – trova.

Кто ищет – найдет.

Слова обвели красным; от страниц пахло пряностями. Отрицать было бессмысленно: книга, подброшенная кем-то на подоконник лаборатории, – та самая. Моя, из времен учебы. Те же пометки на полях, голая женщина на титульном листе – я нарисовал ее сам, позабавить приятелей. В последний раз я видел учебник лет десять назад и нисколько не сожалел, что он канул в Лету, как и все мое прошлое. Почти все. Кто же его вернул?..

С улицы повеяло холодом, я прикрыл окно и бросил книгу на стол. Мензурки и колбы сердито звякнули: книга нарушила привычный строгий порядок. Я поморщился.

Chi cerca – trova. Что мне искать?..

Раздался настойчивый дробный стук, и я вздрогнул от неожиданности. Какая же ерунда. Пройдя вытянутое помещение насквозь, я рывком распахнул дверь.

– Охэ-эй, мистер Сальваторе! – Джек сорвал с макушки потрепанный приплюснутый цилиндр, и непокорные черные кудри тут же встали дыбом. Пять золотых сережек – четыре в правом ухе и одна в левом – блеснули в тусклом свете газовых ламп.

– Здравствуй, Джек. – Улыбаясь и стараясь выкинуть из головы книгу, я пропустил его. – Ты сегодня поздновато.

– Продавал газеты, извините, мистер Сальваторе. Захотелось подзаработать. Все-таки весна не за горами, хочу махнуть к югу на пару недель.

Цыганенок вошел и начал отряхиваться. Гулко потопал, превратив сухой паркет в мостовую, залитую лужами. Он мельком посмотрел на учебник и перевел взгляд в сторону большой конструкции, состоящей из колб, трубок, нагревателя и фильтра, – усовершенствованного аппарата Марша, предназначенного для разложения сложных органических веществ. Этим новым приобретением, сделанным на средства Скотланд-Ярда, я гордился.

– Что сегодня?

– Мышьяк, – ответил я, рассеянно сдув упавшие на глаза волосы. – Ерунда, ничего особенного. Рутина. Просто проверим. И… – я выдержал паузу, – я хочу, чтобы основную часть работы сделал ты. Нужно посмотреть, как справляешься и насколько можно на тебя рассчитывать. Образцы в холодильном шкафу.

Глаза Джека загорелись; он сбросил поношенный плащ и ринулся в указанном направлении. Я улыбнулся. Пожалуй, я испытывал что-то сродни умилению отца, отпрыск которого движется по правильной дороге.

Я встретил Джека, когда со знакомым детективом был на месте преступления. Чумазый оборванный мальчишка терся рядом и не давал всем покоя, а потом почему-то увязался за мной. Было ли причиной мое дорогое пальто, или то, что я единственный не крыл его бранью, или мои нестриженные волосы, выдавшие рассеянного ученого, я не знал. Джек спросил, не найдется ли у меня работы для него, и я попросил купить пару реактивов. Отдавая деньги, я мысленно попрощался с ними, но неожиданно оказался не прав: цыганенок все исполнил до мелочей. Потом мне потребовалось, чтобы кто-то наблюдал за процессом нагревания кишечного экстракта для очередной экспертизы. Мальчик справился и с этим, записав нужные данные и ничего не упустив. Писать он умел, хоть и корявым почерком, который я долго приноравливался разбирать.

Скоро я понял, что у Джека – едва ли имя было настоящим, но другого он не назвал, – явный талант к химии, а знания по симптоматике и распознаванию отдельных ядов превосходят мои. Некоторые растительные алкалоиды, например, он различал по запаху: говорил, что научился у бабки-травницы. Когда он дал мне подсказку впервые, я не принял ее всерьез, но экспертиза подтвердила: Джек, по-собачьи обнюхавший губы трупа, определил яд верно. И какой бы ненаучной ни была его методика, в запутанных случаях я стал прислушиваться, стараясь, правда, не придавать этот факт огласке.

Да и в целом, несмотря на отсутствие какого-либо систематического образования, Джек был умным малым. Я взял его ассистентом на пятнадцать шиллингов в неделю. У цыганенка не было ни семьи, ни (по крайней мере, так мне казалось) даже друзей-сверстников. Если я встречал его вне лаборатории, то всегда в одиночестве – он слонялся по лондонским улицам со скучающим видом. Зато мне стоило большого труда отучить Джека от привычки приставать к прохожим и задирать констеблей, но это было просто необходимо. Я опасался, что кто-нибудь из вертких и придирчивых адвокатов или, не дай бог, высшие чины Скотланд-Ярда, узнают лишнее о моем маленьком помощнике по токсикологической экспертизе.

Впрочем, Джек умел, когда нужно, быть незаметным. Стоило кому-либо появиться поблизости – цыганенок исчезал. А после того как я поднял ему жалование до двадцати шиллингов, он сменил свое место жительства – подворотню близ Темзы – на какую-то ночлежку, где по-королевски занял комнату под крышей.

Джек ассистировал мне уже полгода и, несмотря на юный возраст, был отличным учеником – внимательным, энергичным и любознательным. Правда, серьезно заниматься он не желал, предпочитая практику всем существующим учебникам. Все, что мне иногда удавалось, – заставить его осилить пару-тройку разделов в том или ином издании, и то лишь убедив, что без этого не справиться.

Глядя, как он вынимает из холодильного шкафа подписанный сосуд с измельченным содержимым желудка мистера Роджера Квагена – бедняги, которого, вероятно, отравила сестра, – я невольно усмехнулся: Джеку давно не терпелось получить по-настоящему серьезное поручение. Я не сомневался, что он справится, если я буду украдкой следить. Да и потом… мне нужно было кое-что обдумать. Например, как учебник итальянского оказался…

– Чем-то расстроены, сэр? – Он вернулся к столу и стал осматривать реактивы, ища цинк и сульфат меди, потом занялся спиртовкой.

– Нет, Джек, ничего. – Я опустился на стул и снова взял в руки книгу. – Ты не спеши, у нас все в порядке со сроками.

– Как скажете.

Мы замолчали: он готовил экстракт, отфильтровывая органические частицы, я рассеянно листал вновь обретенную книгу. Мест, обведенных красным, больше не встречалось. Наконец я не выдержал и снова задал цыганенку вопрос:

– Джек, ты… – я некоторое время подбирал слова, – никого возле лаборатории не видел? Подозрительного?

Он перелил немного желудочного экстракта в большую колбу, взял склянку с кислотой и мотнул головой.

– Нет, сэр. Не замечал.

– Хорошо.

Тревога не проходила. Джек закрепил колбу в держателе под спиртовкой.

– Зато, сэр, тут неподалеку лавку художничью ограбили!

– Да? И много взяли? – рассеянно поинтересовался я.

Джек потрогал колбу кончиками пальцев и, подумав, усилил пламя.

– Да говорят, почти ничего, коробку каких-то дорогих красок. Очень странные дела, а?

– Странные…. – равнодушно отозвался я, потирая лоб. – Ладно, давай работать. Сейчас нельзя отвлекаться. Будь внимателен.

– Да, сэр.

Художественная лавка волновала меня мало. Нехорошее предчувствие усиливалось с каждой минутой. Нужно было отвлечься во что бы то ни стало, и я взял недавно купленную книгу токсиколога Мартена о новых методах распознавания ядов. Вооружившись простым карандашом, я продолжил то, что начал накануне: читая, подчеркивать все, что казалось свежим и здравым. Я старался не отставать от лучших умов нашей области. Да и ничто не успокаивает так, как наука.

Джек гремел склянками; вскоре в воздухе отчетливо запахло спиртом. Когда жидкость в одной из колб приобрела легкий красноватый оттенок, я слабо улыбнулся.

– Сэр, – тихо позвал он.

– Да? – Решив, что нужно его похвалить, я бросил: – Молодец, Джек. Все верно. Именно такой цвет…

– Спасибо, – нетерпеливо перебил он и прибавил: – Но я не о том. Скажите… а вы умеете играть на фортепиано?

От неожиданности чуть не выронив карандаш, я поднял голову. Цыганенок смотрел на меня, держа щипцами нагретую склянку, на дне которой клубился знакомый осадок. Я не любил этот взгляд – взрослый и пронзительный, пусть даже глаза у Джека были не темно-карие, как у большинства представителей его народа. Ледяные темно-синие стеклышки: смешанная кровь, похоже. Я покачал головой.

– Нет, Джек. Не умею. Более того, не жалую музыку.

– Почему? – Он вроде бы фыркнул. – Вы же такой умник.

– Умник-не умник, но далек от искусства. А ты что, умеешь играть?

Он аккуратно переместил склянку в другой держатель и стал записывать концентрацию. Карандаш сильно царапал бумагу. Закончив, Джек неожиданно глухо проговорил:

– Она прекрасна. В ночлежке есть старый скрипач, которого мы слушаем вечерами. И до чего душевно играет, скажу я вам. Знаете, мозгами я, может, не блистаю, но мне кажется, мелодией иногда можно спасти мир, если мелодия вовремя найдена и сыграна.

Я глянул на него внимательнее. Заостренное лицо было серьезным и грустным. Я впервые подумал о том, что мальчик, наверное, тоскует по родным. Потому он и говорит сейчас о том, что наиболее близко цыганам, о музыке. Лондон – немузыкальное место, это же не Вена, не Париж, даже не Прага. Вот только почему именно фортепиано? Отложив книгу и решив, что следует проявить немного отеческого участия, я вздохнул.

– Верю. Просто это все не мое. Но один мой знакомый детектив, знаешь ли, играет. Он бывает у нас, но тебя обычно в это время нет.

– Да? – Джек с интересом приподнял голову. – И как же его зовут?..

[Лоррейн]

По лестнице мы поднимались в молчании – угрожающем и очень для меня тягостном. Мать держалась прямо и, казалось, больше не прилагала никаких усилий к тому, чтобы не расплакаться. Я шла рядом с Дином вслед за ней, а Гриндель тяжело топал позади. Портреты многочисленных лордов и леди Белл, наверняка осуждавших меня в своих небесных чертогах, брезгливо взирали со стен. Мать открыла дверь в верхнюю комнату – мастерскую и покои Хелены. Я, глубоко вдохнув запахи холста и красок, стала оглядываться.

Моя бедная сестра не любила гостей; в последний раз я была здесь, наверное, летом. Кое-что изменилось: законченных картин стало больше, а еще Хелена расписала одно из окон, теперь оно напоминало волшебный витраж. Волшебный… я знала Хеленин секрет: она с детства видела себя принцессой из сказки про длинные волосы, которые надо сбросить с башни принцу, чтобы он поднялся тебя вызволить. А вот я была и осталась какой-то другой героиней какой-то куда менее романтичной истории, где из башен выбираются сами.

Наконец я нашла силы взглянуть на труп сестры. Хелена лежала на спине, недалеко от мольберта. На лице застыл ужас, такой, что я инстинктивно попятилась, будто то, чего она испугалась, могло и спрыгнуть с потолка. Вопроса, отчего Хелена умерла, не возникало: мать была права, на шее виднелась знакомая борозда, неаккуратная и тонкая.

Гриндель наклонился над моей сестрой и поинтересовался у матери:

– Когда вы в последний раз видели ее живой?

– Три часа назад, во время ужина. Она не захотела с нами есть, сказала, что сыта. Она только что пришла с занятий в школе искусств. Наверняка этот ее учитель опять перебил ей аппетит, он вроде бы кормит студентов сладким все время.

– Ничего не показалось вам странным?

– Хелена, – мать быстро вытерла глаза, – была радостная, она нечасто такой бывает. Только когда ее хвалит учитель. Она им восхищается. Вос… восхищалась!

Плечи затряслись, нижняя губа задрожала. Сдержанность исчезала, сползала словно краска со стены. Видя, как бледнеет худое лицо, я понимала: скоро мать лишится чувств. Убедившись, что дельных сведений не будет, Гриндель недовольно засопел и начал прохаживаться по комнате. Следующий вопрос решилась задать я.

– Что Хелена делала, после того как отказалась ужинать?

В потухших глазах матери сверкнула искра знакомого гнева.

– Допрос проводят полицейские, а не выскочки-детективы.

– Я не допрашиваю, я интересуюсь судьбой сестры, – спокойно отозвалась я.

– С каких это пор тебе не плевать, блудная ты наша дочь?

Не отвечая, я опустилась рядом с Хеленой и сняла с шеи увеличительное стеклышко на цепочке. Мне хотелось осмотреть кожу у сестры на горле и подтвердить догадку. Этим я и занялась, стараясь не думать о матери, вообще не думать ни о чем.

– Мэм, – услышала я голос Дина. – Ответьте, пожалуйста. Поверьте, вопрос, заданный мисс Белл, интересует полицию тоже.

Скосив глаза, я заметила, как мать скривилась. Глянув на меня, она шепнула одними губами: «Ах ты потаскуха». Но тут же – вспомнив или о приличиях, или о том, что никакой помощью лучше не пренебрегать, – она вымученно кивнула Дину и Гринделю.

– Сказала, что закончит работу, и поднялась наверх. Было тихо, никаких криков, шума. Потом я зашла к ней, чтобы спросить, не хочет ли она все-таки поесть. Она так мало ела, за ней надо было все время следить, она… она…

Мать не закончила и с болезненным стоном рухнула на руки Соммерсу. Силы у нее все же кончились, выдержка изменила я вздохнула и жестом указала на маленькую кушетку в дальнем углу. Дин покачал головой.

– Могут быть улики, мы ведь ничего еще не осмотрели. – С некоторым трудом подняв мать на руки, он направился к выходу из комнаты. – Я пошлю за медиком. Заодно попробую поговорить с твоими сестрами и прислугой насчет возвращения Хелены домой. А там прибудут еще люди, и, может, что-то станет понятнее.

Как бы отвратительно я себя ни ощущала, невольно улыбнулась: не сомневалась, что с симпатичным констеблем захотят беседовать и мои сестры, и все горничные. Соммерс всегда умел располагать к себе. А учитывая скрипучие мозги Гринделя и мои плохие отношения с домочадцами, лучшего кандидата для подробного допроса было не найти. Дверь закрылась. Мы с суперинтендантом остались вдвоем и переглянулись.

– Вы прохладно отнеслись к семейному горю, мисс Белл.

– Я вообще прохладна ко многому в жизни. – Я поджала губы. – Может, мне и стоило изобразить любящую дочь и хотя бы обнять графиню…

– Вашу мать.

– …Мою мать. Но она оттолкнула бы меня, что, несомненно, вызвало бы у вас еще больше подозрений. К чему притворяться, мистер Гриндель? Вам известно достаточно. О наших семейных скандалах, кажется, до сих пор периодически пишут.

Благо, он не нашелся с ответом, просто кивнул как-то жалостливо: он-то глава счастливого, по-настоящему счастливого семейства, где все сдувают друг с друга пылинки и готовят отличный суп. Наверное, он еще в который раз подумал: «У богатых свои причуды». Я отвела глаза. Гриндель шмыгнул все еще красным носом. Он уже перестал созерцать разбросанные книги Хелены и шагнул к мольберту, когда какой-то звук со стороны окон заставил и его, и меня вздрогнуть.

– Стучат?.. – пробормотал он.

Мы обернулись. На подоконнике незакрашенного окна сидел голубь. Обычный сизый обитатель городских помоек, переступая по снегу, любопытно тянул к нам шею. Наверное, Хелена прикармливала его, это было в ее духе.

– Ох, черт возьми, – сказал Гриндель и даже, кажется, заскрипел зубами.

– Что?..

– Падальщик.

Реакция на безобидную птицу удивила меня, но, видно, Гриндель просто нервничал. Я пожала плечами и поправила:

– Скорее… голубь? Они вроде не едят падаль.

Гриндель странно хмыкнул и отвернулся, начиная снова изучать пол. Я тоже уже хотела забыть о птице, но та снова забарабанила в стекло клювом. Когда это не произвело должного впечатления, голубь не остановился. Он задрал лапу и очень по-человечески, с видом оскорбленного достоинства, стукнул в окно коготками.

– Да что за…

– Да уймись уже! – неожиданно рявкнул полицейский. Я уязвленно осеклась, но обращался он не ко мне.

Патрик Гриндель махнул рукой и, приблизившись к окну, открыл его. В комнату тут же проник морозный воздух, с ним и наш пернатый гость. На внутренней стороне подоконника голубь несколько раз переступил с лапки на лапку, снова почти по-человечески вытирая их, потом поднял левую и протянул Патрику. Тот, с еще более мрачным видом, чем доселе, освободил птицу от записки. Развернул мокрый листок и прочел вслух:

– Я в пути. Не трогать труп без меня. Г. Н.

Ничего не понимая, я разглядывала голубя.

– От кого это?

– Нельсон. – Патрик свернул записку, и голубь, сорвавшись с места, вылетел в окно. – Учуял мертвечину.

– Не говорите так о моей сестре, – одернула его я, садясь на корточки рядом с Хеленой и осторожно беря ее за руку, проверить наличие следов борьбы. – Знакомая фамилия… да и кличка теперь припоминается… кто такой Нельсон?

– Сыщик от бога, – опять фыркнул Гриндель. Настроение у него неожиданно начало улучшаться. – Не чета вам, леди. Впрочем, не только леди, многим нос утрет.

– Сыщик от Бога? – Осматривая ногти и ладонь сестры, я подняла брови. – Звучит как титул в Святой Инквизиции.

– Ма-а-астер, – хмыкнул Гриндель, закрывая окно. – Заполучить бы его в Скотланд-Ярд… или руки оторвать. Помните то скандальное дело с похищением наследницы графа R.? «Девочки в доке»?

Я вздохнула. Мое настроение в противоположность ухудшалось, если после гибели Хелены это вообще было возможно. Дело R. Я помнила отлично: когда беда только случилась, о ней писали, потом перестали – наверняка глава семьи обрубил каналы информации. Еще до того как публикации вернулись, я узнала через знакомых в Скотланд-Ярде, что с малышкой все завершилось благополучно. А размах был грандиозный: инцидент оказался связан с четырьмя похищениями. Со страниц прессы долгое время не сходили оды «неназванному герою-сыщику», которому «невинные создания» были «обязаны жизнью». Наверное, тот, кто справился с настолько беспринципным ублюдком, действительно заслуживал звания «мастер» или хотя бы «великий сыщик», но никак не «Падальщик». А ведь именно так о Нельсоне отзывались мои приятели из полиции. В лицо я его не видела. Хм… наверняка зануда в чем-то клетчатом, с орлиным носом, холодной улыбкой и трубкой. Ведь так все отныне представляют идеального детектива, благодаря публикуемым в «Стрэнд мэгэзин»[7] популярным рассказам Артура Конан Дойла. Что ж… почему не познакомиться с Падальщиком? Холмс, если я помню правильно, не жалует девушек, но вдруг этому типу я понравлюсь? И, что еще маловероятнее, вдруг он понравится мне?

Этими мыслями я развлекала себя в ожидании, чтобы хоть как-то отвлечься от других – о сестре. Мне не пришлось ждать долго. И я была здорово разочарована.

У «великого сыщика» оказалась милая бледная мордашка с несколькими темными родинками, феноменальные ресницы, черные вьющиеся волосы и несколько сережек в обоих ушах. Мужественности не прибавляли ни обтрепанная темно-синяя форма Королевского Воздушного Легиона с серебристыми крыльями на вороте, ни тяжелые военные сапоги. В целом, Нельсон, носивший прозаичное имя Герберт и коверкавший его до не выговариваемого ложно-французского «Gurbuar», не соответствовал гремевшей над Лондоном мрачной славе «грозы преступного мира». Но это на первый взгляд: едва пройдясь по комнате и опустившись возле трупа, Падальщик преобразился. В нем действительно появилось что-то от хищной птицы. Движения стали быстрыми, взгляд пронзительным, вот только…

– Мистер Нельсон, – подала голос я, когда сыщик взял Хелену за руку, причем не очень-то аккуратно. – Вы не единственный специалист в комнате, если вдруг…

– Позже, – отрезал он.

Я возмущенно покосилась на Гринделя. Полицейский проигнорировал взгляд: он с большим удовольствием наблюдал за Нельсоном, явно чего-то ожидая. Зато Дин меня понял. Приблизившись и потянув за рукав, он сказал:

– Пойдем осмотримся дальше. Она ведь рисовала, когда… – Продолжать он не стал, и мы, в который раз изучая пол в поисках следов, двинулись к мольберту.

Картина осталась незаконченной. Я машинально всмотрелась в холст. Набережная Темзы – пустынная, с пятнышками фонарей. Голубое вечернее небо, лиловые облачка сирени в углу – там, где начинался парк. Моя сестра чудесно рисовала, даже сейчас я невольно залюбовалась. Сколько надо усидчивости, терпения, любви, чтобы вот так часами возить кисточкой…

– Что это?

Дин вернул меня к реальности. Он сидел на корточках и внимательно изучал то, что лежало у левой задней ножки мольберта. Я тоже пригляделась и увидела веточку сирени – маленькую, с пятью соцветиями. Дин, не снимая перчаток, взял ее и понюхал.

– Настоящая.

Мы выпрямились и посмотрели в окно, за которым по-прежнему падал снег. Ничего сказать мы не успели: Нельсон, приблизившись, вдруг навалился на наши плечи – так развязно, словно мы были его давними приятелями. Мое плечо он еще и сдавил. Хватка у высокого и довольно тощего сыщика была железная, я поморщилась.

– Что вы себе позв…

– Если померить среднюю длину шагов убийцы, можно прийти к выводу, что рост у него около шести футов, – вкрадчиво сообщил Нельсон.

– Ловите, и померяем, – хмыкнул Дин, высвобождаясь.

Нельсон смерил его сочувственным взглядом и покачал головой.

– Двадцать семь шиллингов в неделю, верно? Нескоро можете рассчитывать на большее, друг мой. Следы остались возле окна. – Бледный палец с перстнем-печаткой указал направо. – Присутствующим не принадлежат, мужские ботинки на ребристой подошве с «подковкой» на каблуке. Вперед.

Дин вспыхнул и открыл было рот, но в последний момент пришел к благоразумному решению: не вдаваться в споры и не ждать, пока следы высохнут окончательно. Мы с новоприбывшим сыщиком остались стоять.

– Итак, вы что-то сказали о специалистах? – спросил Нельсон.

– Да. Говорила. – Я поджала губы.

– Делаю вывод, что, вероятно, вы имели в виду себя. Голубая Сойка, правильно? – полюбопытствовал он, склоняя голову. – Что ж, это многое…

– Синий Гриф, – стараясь не шипеть, поправила я. – Вы обо мне слышали?

– Да-да, вы протеже графини V. I.

Мне не понравилось логическое ударение на слове «протеже». Нельсон протянул руку и зачем-то царапнул ногтем краску в углу картины.

– В данном случае, если вдруг возникли вопросы, я на месте преступления законно. Меня наняла леди Белл, я помогал однажды ее кузине в весьма щекотливом деле. Вас тоже? Ей ведь известно, что в паре я не работаю. Как это понимать?

– Вы знаете мое прозвище и при этом забыли очевидное? – не преминула криво усмехнуться я. – Как это возможно? Я ведь дочь леди Белл. Лоррейн.

Его тонкие, явно выщипанные брови впервые приподнялись действительно удивленно.

– Значит, среди сыщиков Лондона и вправду затесалась аристократка со скандальным прошлым… Бог мой, я думал, все это желтые статьи. – Лицо снова стало непроницаемым, даже строгим. – Но думаю, в таком случае вы, как в той или иной мере специалист, понимаете, что вам не придется заниматься этим расследованием.

– Это еще почему?

– Не думаю, что вы сможете допросить саму себя.

«Это мой смысл. Мой выбор. Это правильно». Беря себя в руки, я холодно улыбнулась.

– Мое алиби на весь вечер подтвердят около шестнадцати человек. Правда, восемь из них – проститутки-танцовщицы, а четверо – юные содомиты, которые с удовольствием дали бы вам в задницу за одно только милое личико. Но не думаю, что это веское основание им не верить. Они прекрасно воспитаны, в отличие от вас.

Я с удовольствием наблюдала за Нельсоном и предвкушала бурю. Но сыщик среагировал неожиданно спокойно: молча надел перчатки, вернулся к трупу и стал осматривать шею. И все же бледные щеки порозовели, губы сжались. Я восторжествовала: шутки про содомитов в чопорном Лондоне не любит никто. Даже холодные выскочки, гро́зы преступного мира.

– Что ж, мисс Белл. – Голос звучал отстраненно и по-прежнему вежливо. – У меня нет оснований вам не верить. Я расспрошу ваших одаренных друзей и в качестве канала информации использую скорее рот, чем ту часть анатомии, которую вы упомянули. Что касается воспитания… оно правда важно для особы вроде вас? Вас вообще воспитывали?

Какой пассаж. Но я только пожала плечами: слышала и не такое.

– Можете поинтересоваться у леди Белл. Уж она-то об этом знает. Да-да, я о той особе, которая меня родила и по каким-то причинам еще не задушила. Хотя вдруг все впереди?

Патрик за нашими спинами неожиданно громко фыркнул. Дин, красный как рак, молча изобразил, будто отрезает мне голову. Но я уже злилась, и праведное возмущение Соммерса меня не волновало. Приблизившись и встав за спиной у Нельсона, я сказала:

– Удавка. Мягкая и тонкая, была обмотана вокруг шеи несколько раз и сильно стянута.

– Благодарю. – Он поднялся с колен и снова повернулся ко мне. – Можете что-то рассказать об увлечениях вашей сестры?

– Рисование, – буркнула я. – Чтение. Вышивка. Мечты о принце.

– А о ваших?

– Танцы. Расследования. Воспитание шлюх.

Он, не особенно впечатленный, прищурил глаза.

– Вашей матери здесь нет. Можете не говорить столь громко и демонстративно.

– Нет, что вы, я здесь. – Голос, звучащий с прежней холодностью, донесся со стороны двери. – Не обращайте внимания, мистер Нельсон. Лоррейн крайне эпатажна и необоснованно считает себя светилом сыска. Так же, как когда-то верила в свой актерский талант.

Мать вернулась. Она по-прежнему была бледна, но явно взяла себя в руки – начала вымещать ярость на мне. Приблизившись, она прошипела:

– Иди в свою комнату. Тебя допросят в свое время.

– Может, – огрызнулась я, – ты меня не нанимала, но я официально помогаю мистеру Соммерсу. И если ты не забыла, она моя сестра. Я хочу узнать, кто это сделал.

– Мистер Нельсон для этого и здесь. – Она улыбнулась спине Падальщика.

– Я тоже не собираюсь стоять в стороне.

Чеканя каждое слово, я смотрела матери в глаза. Она неприкрыто насмехалась, а я все отчетливее понимала, зачем она позвала этого пижона. Указала мне на место. В комнате. И как быстро она это сделала! Труп еще остывал, а посыльный уже бежал к сыщику… От этого циничного понимания защипало в глазах. Голос матери снова вспорол слух.

– Я не думаю, что мистер Нельсон будет рад мельтешению непрофессионалов под ногами. Равно как и полиция.

– Напротив… – начал было Дин, но она оборвала его, обратившись к Патрику:

– И, кстати, надеюсь, вы позаботитесь, чтобы дело получил взрослый опытный сыщик, у которого…

Гриндель вдруг осклабился, кивнув на Нельсона.

– Вы уже наняли взрослого опытного сыщика; видимо, наших услуг вам недостаточно. Я же отдаю дело Соммерсу. Поверьте, вы можете ему доверять. Он молод, но, не сомневайтесь, сделает все, что в силах. И… – последовало промедление, – я предоставляю ему свободу действий. В рамках закона, разумеется.

Вот теперь я вспомнила, за что все же люблю Патрика Гринделя – зануду, сноба и раба условностей. Он всегда умел отбрасывать лишнее в нужный момент и имел чутье на хорошие задатки. При других обстоятельствах, от другого начальника неоперившийся констебль не получил бы дело, где жертвой стал кто-то из Белов, да вообще кто-то положением выше лавочника. Дин благодарно взглянул на суперинтенданта. Тот уточнил:

– Помни, Соммерс, это потому, что ты на особом счету. Докладывать о каждом шаге – мне лично. Это твоя возможность как показать себя, так и провалиться.

– Да. Да, сэр!

– Я не оставлю это так, – процедила сквозь зубы моя мать. – Дилетантизм!

Оба полицейских ее услышали. Дин потупился, но Гриндель невозмутимо улыбнулся.

– Не стоит так переживать, леди Белл, дайте нам время. Если в деле появятся… – он запнулся, – необычные обстоятельства, констебль перестанет работать один. Более того, – взгляд на Дина был жестким, но подсказывающим, – уверен, он сам сразу попросит помощи, ибо одна из его отличных черт – умение трезво оценивать силы.

– Да, сэр, – снова торопливо откликнулся Соммерс. Его голос звенел от напряжения.

– Какой-то щенок… господи…

В этот раз мать услышала только я и почувствовала, что к ушам приливает краска.

– Вот и решено.

Гриндель ободряюще кивнул; моя мать поджала губы, но не заспорила. Нельсон скривился, будто при нем – королевском спаниеле – кто-то потрепал по холке вонючего блохастого пса. Дин снова подошел к Хелене.

– Она должна была кричать и сопротивляться, – сказал он. – Хотя бы некоторое время. Странно, что она этого не делала. Первое, что я все же попытаюсь осуществить, – проверка на яд. Нужен патологоанатом, который извлечет желудок и…

Моя мать снова начала бледнеть.

– Извлечь желудок… моей девочке…

Девочка умерла, мама. Желудок ей больше не пригодится. Я закусила губу, чтобы не сказать так вслух, но даже от мысли замутило. Я потупилась. Гриндель поддержал мою мать за локоть.

– Я провожу графиню вниз. Постарайтесь закончить к моменту, как приедут за трупом. До свиданья.

Мы остались в комнате втроем. Герберт Нельсон приблизился и кисло посмотрел на Соммерса.

– Она могла не видеть убийцы. Могла лишиться чувств. В конце концов, могла его знать. С чего вы взяли, что нужна токсикологическая экспертиза?

Дин указал на лицо моей сестры.

– Необычное окоченение мышц. Похоже на действие наркотического вещества.

– Не уверен… – Нельсон покачал головой. – Может быть просто судорога.

Я подошла к Дину, положила руку ему на плечо и вызывающе заявила сыщику:

– Думайте, как хотите. Мы не обязаны делиться гипотезами. Мы ведь не работаем вместе. А сейчас мы отправляемся осматривать двор.

Продолжая кипеть, я поволокла Соммерса на улицу. На самом деле я сомневалась, что в глухом углу сада, куда выходит окно, что-то найдется: рядом пустырь, перебраться через ограду мог кто угодно. Глубокого снега не было, следы заметало мгновенно. И все же удача улыбнулась: в одном месте мы нашли знакомый, наполовину занесенный след сапога с подковкой на каблуке. И если бы это было все…

– Лори!

Соммерс указал на кучу тряпья, примятого и запорошенного снегом. Приблизившись, я присела на корточки. Это оказалось несколько кусков ткани, связанных между собой. Присмотревшись внимательнее, я поняла:

– Вышивка. И батик… простыни, разрисованные занавески… это все из ее комнаты. Похоже на веревку.

Рапунцель, сбрось свои волосы. Волосы Хелены были недостаточно длинными, чтобы по ним кто-то мог забраться наверх. Но вот это…

– Нашли? – Нельсон, высунув голову из окна, наблюдал за нами. – Она привязывала что-то к решетке. Там все покрыто пылью, кроме этого места. Потом убийца, вероятно, отвязал это, сбросил и вполне удачно приземлился. Тут невысоко, да и труба… – Он постучал по водостоку кулаком.

Вот же Падальщик… Гриндель был прав насчет способностей этого типа. Выслушав лекцию и попрощавшись с мыслью утаить находку, я подтвердила:

– Нашли. – Я повернулась к Соммерсу: – Забирай. Проверишь. Может, отпечатки…

Больше ничего обнаружить не удалось. Дин не добился от моих сестер и прислуги новых показаний. Хелена была в хорошем настроении. Хелена не кричала и не оказывала сопротивления: о последнем говорило отсутствие крови или содранной кожи под ее ногтями. Все действительно вело к тому, что она сама кого-то впустила. Под действием наркотика или добровольно, это предстояло выяснять. Соммерс и Нельсон покинули дом, а я поднялась к себе и рухнула в кровать.

Прощаясь с Дином, я случайно заметила: Нельсон взял несколько баночек с красками моей сестры. Это насторожило меня, но задавать вопросов я не стала. Я понимала четко: сегодня у меня появился если не враг, то соперник. И недомолвки не сыграют ему на руку. Я разберусь с ним. Осталось только найти способ. И лучше искать его, чем думать о том, что в доме сегодня стало меньше на одну сестру.

День второй. Краски и ягоды

[Артур]

Утром, открывая ключом дверь в лабораторию, я поймал себя на том, что настороженно оглядываюсь. Я ожидал продолжения вчерашних странностей и даже жалел, что Джек сегодня не придет: у него были какие-то мальчишечьи дела на городских улицах. Перспектива провести день в обществе только колб и реактивов меня не радовала. Это было странно; обычно я любил тишину уединения, столь редкого для напряженных рабочих часов.

Впрочем, мысль об уединении оказалась поспешной. Не успел я вскипятить на спиртовке чайник и сесть за газету, как в дверь громко, бесцеремонно постучали. Я поднялся, открыл и с удивлением увидел на пороге одетую в черное Лоррейн Белл в обществе светловолосого полицейского. Полицейский держал два опечатанных сосуда.

– Кого отравили? – вздохнул я. – И почему именно я?..

Мы с мисс Белл знали друг друга не первый год. Когда она довольно болезненно завершила карьеру актрисы, я лечил ее, и я же убедил не расставаться с тростью. Я до сих пор считал долгом приглядывать за ней: эта девушка воплощала собой все беды Века Независимых, не знала, что такое осторожность. Но мою заботу она воспринимала как-то превратно. Вот и сейчас она прошла в лабораторию, обняла меня и, поднявшись на цыпочки, то ли куснула, то ли поцеловала в шею, – выше не дотягивалась.

– Хм… потому что мы редко видимся? Или потому, что ты гений?

Такое приветствие было привычным. Для человека своей профессии Лори вела себя не так уж распущенно, скорее игриво. Я вопросительно посмотрел на полицейского, но тот, явно не удивленный, лишь улыбался. Я уточнил:

– А с вами мы знакомы, мистер…

Он спохватился и представился:

– Детектив-констебль Дин Соммерс. Веду дело об убийстве мисс Хелены Белл. У нас есть подозрение, что она приняла яд. Здесь содержимое желудка и кишечника, их нужно проверить. И еще пробирка крови, если, конечно, вы проводите подобные исследования.

Молодой человек сразу понравился мне – размеренной манерой говорить и тем мягким, но настойчивым жестом, каким оттащил Лоррейн за локоть. Пожалуй, если у мисс Белл что-то завязалось с этим юношей, в дальнейшем я мог меньше опасаться за ее судьбу. Я приблизился и пожал констеблю Соммерсу руку.

– Приятно познакомиться. Конечно, я сделаю все возможное. К сожалению, я не слишком много занимался кровью, вам наверняка известно, что концентрации веществ в ней – еще малоизученный вопрос. Так что давайте начнем с желудка и сориентируемся, исходя из результатов.

– Хорошо, – ответил Дин.

– И… – я поколебался, но все же исполнил формальность. – Соболезную, мисс Белл.

Лоррейн посмотрела на меня, ее лицо было почти каменным.

– Спасибо, Артур. – Она потерла висок. – Не сердитесь на меня, я нервничаю. Понимаете, мало того, что бедняжка Хелена умерла очень странно, так еще один тип…

Закончить она не успела: дверь, которую я так и не запер, распахнулась. В лабораторию обычной бодрой походкой вошел мой старый знакомый, Герберт Нельсон. Он огляделся и поднял брови.

– Гости, Артур?

Я не успел ответить: Лоррейн моментально превратилась из скорбного ангела в разъяренную эриннию[8], отскочила от своего полицейского и зашипела:

– Токсикологическая экспертиза, мистер Нельсон. Посторонним…

Он, не слушая, приблизился и энергично тряхнул мою руку.

– Впрочем, чему же я удивляюсь. Что ж, давай официально: здравствуйте, мистер Сальваторе.

– Послушайте, вы сами отвергли гипотезу с ядом, – продолжала возмущаться за нашими спинами мисс Белл. – И если вы…

– Отверг. Но сейчас решил, что будет лучше все же узнать результаты.

– Кто вам их даст?

– Мой друг Артур.

– Мой друг Артур, – процедила сквозь зубы Лоррейн, – даст результаты только мне и констеблю. Ведь правда? – Она бесцеремонно ткнула меня в грудь.

– И еще мне. – Сыщик навалился на мое плечо. – Правда, Артур? Ты никогда еще меня не подводил.

Как же. Подведешь тебя…

Герберт Нельсон с первой встречи часто оказывался причиной моих проблем. Ослиное упрямство, самолюбование и гордыня дополняли его острый ум самым плачевным образом. О пестром букете прочих противоречивых качеств говорить было излишне. На службе в Королевском Воздушном Легионе он быстро сделал карьеру и получил высокое звание, обойдя многих. В жизни общение с ним утомляло и вело зачастую к дурным следствиям. Взвод, которым он командовал, боготворил его, но друзьями, кроме меня, Нельсон не обзавелся. Конечно, никому не приходилось столько вытаскивать его из пекла, сколько мне. Я вытаскивал, в какой-то мере симпатизируя ему, а в какой-то просто испытывая ответственность. Не за него, за тех, кто, даже истекая кровью, бросался в атаку по одному красивому взмаху руки командира Нельсона. Своего командира.

Служба давно осталась в прошлом. Нельсон успел разочароваться в военном деле, пожить в Штатах и обожаемой Франции, раскрыть не один десяток преступлений, загубить репутацию и приобрести кличку «Падальщик». Он давно выбирался из пекла без моей помощи, виделись мы нечасто, наша дружба увядала: Герберт вообще становился все нелюдимее. Одно осталось незыблемым как нагорья Тибета: факт, что Падальщик, где бы ни объявился и о чем бы ни попросил, приносит несчастья.

Я закатил глаза и отпихнул его.

– Если полиция уполномочивает, я дам результаты вам обоим, как велит Устав Королевских Криминальных Экспертов. Но для этого мне нужно их получить, а работать в атмосфере громовых раскатов я не намерен. Вон. Оба. Зайдите вечером. Надеюсь, мисс Белл, вы не забыли, что кто-то должен наблюдать за моими действиями и в случае чего отвечать на вопросы по обстоятельствам дела? Мне может потребоваться что-то прояснить. Вы останетесь?

Частные сыщики переглянулись. Быстро бросив констеблю: «Следи за экспертизой», Лоррейн махнула мне и вышла из лаборатории. Нельсон присвистнул и последовал за ней, хлопнув меня по плечу.

– Не скучай. В другой раз я составлю тебе компанию.

Соммерс открыл рот, чтобы его одернуть, но тут же закрыл – вероятно, догадавшись, что Падальщик просто пошлет его куда подальше. Мы остались вдвоем. Молодой констебль потерянно заморгал: быть наблюдателем он явно не планировал.

– Я должен… Гриндель… он меня убьет!

Убьет, можно не сомневаться. Если, конечно, узнает и если мисс Белл не выяснит что-то ценное, а она наверняка выяснит. Я, начиная расставлять склянки, кинул вопросительный взгляд через плечо.

– Эти двое… всегда так?

– С первой встречи. – Полицейский вяло усмехнулся.

– А когда она была?

– Вчера.

– Это многое объясняет. – Вынимая из шкафа реактивы, я тяжело вздохнул. – Поможете мне со спиртовкой?

[Лоррейн]

Не намеренная обращать на великого сыщика внимания, я зашагала вперед. Мой путь лежал в художественную школу Хелены, и я надеялась поговорить с ее учителем, пока Артур закончит работу. Мистер Блэйк был одним из последних, кто видел ее живой, и, может, заметил в ее поведении что-то странное. Или… принял в этом «странном» непосредственное участие?

Обернувшись, я увидела, что Нельсон идет следом. Его высокие сапоги скрипели по выпавшему за ночь свежему снегу. Я остановилась, а когда он поравнялся со мной, грубо схватилась за край серого шарфа.

– Куда это вы, можно узнать?

Он невозмутимо глянул на меня сверху вниз.

– В школу искусств. Поговорить о вашей сестре. А вы?

– Туда же, – помедлив несколько секунд, мрачно ответила я.

– Мисс Белл, скажите честно. – Нельсон деланно вздохнул. – Я правильно понимаю, что у меня нет шансов избавиться от вас?

– Правильно. Ответите на такой же вопрос?

Сыщик фыркнул и с достоинством выпрямил спину. Отвечать на вопросы? Мне? Многовато я хочу. Молчание затягивалось, и я все же решила прояснить кое-что еще:

– Поймите. Это мое личное дело. Моя сестра, которая, оказывается, пускала в комнату непонятно кого. Я догадываюсь, это из-за того, что мать не дает нам ни капли свободы. Я… я должна узнать правду, мистер Нельсон. И… – я поколебалась, но все же закончила: – Лучше я предупрежу. Не мешайте мне, или я найду способ убрать вас с дороги.

Нельсон пригладил волосы и, подняв голову, посмотрел в небо. Не знаю, молился ли он о моем немедленном превращении в жабу или собирался с мыслями, но вид у него был либо как у поэта, либо как у далматинца, – со всеми этими маленькими черными родинками на бледном лице. Пожалуй, второе было ближе к правде.

– Вы страстная особа, мисс Белл. Если вы уже готовы устранять меня… – Он опустил взгляд, и я в очередной раз поразилась его длинным девичьим ресницам, – не устранили ли вы сестру? И примечательно, что дело дали полицейскому из вашего окружения.

Только мысленное напоминание о приличиях помешало мне что есть силы стукнуть его тростью по голове. Впрочем, нет, свою роль сыграла еще лень: трость нужно было поднять. Я ограничилась легким туше в колено, и Нельсон отскочил.

– Можете подозревать меня, пока не подтвердили алиби, – я прищурилась, – но не смейте трогать Дина.

– Его алиби я тоже проверяю.

– Удачи.

Сделав вид, что забыли друг о друге, мы пошли дальше. Полупустые улицы Лондона располагали к тому, чтобы помолчать и успокоиться. Это я и попыталась сделать, с удовольствием разглядывая пестрые вывески лавок, подмерзающий в глиняных кадках вереск и пролетающие иногда над крышами гондолы.

– У вас с сестрой были хорошие отношения? – спросил Нельсон через какое-то время.

Уже немного умиротворившаяся, я неопределенно пожала плечами.

– Вы, наверное, вчера убедились, что я не близка с семьей. Особенно с тех пор, как отец умер: меня считали его любимицей и до сих пор мне этого не простили. Отец смел даже говорить, что мне место в Парламенте…

– Хм.

Он кашлянул в кулак, но за кашлем точно прятал смех. Захотелось еще разок стукнуть его палкой, но я справилась с искушением, дав чертову сыщику секунд десять, чтобы исправиться. Он попытался:

– Мне жаль, что ваш отец…

– Не надо, – прервала я. – Это было давно. Папа был ко мне и к сестрам очень добр и… как говорят… лоялен, многое позволял, а мать считала, что нас надо воспитывать строго. Вы видели: сестры и она обряжены в кринолины. Болезненно осторожны. Кротки. К Времени Независимых и его возможностям они относятся сами понимаете, как. Поэтому мать меня не жалует. Хотя я не первая и не единственная женщина-детектив в Лондоне.

– Но, видимо, единственная, кто сочетает эту работу с работой в притоне.

Я праведно возмутилась и возразила:

– У нас не притон, а кабаре. Театр, можно сказать. Чудесные музыканты, и…

– Любите музыку?

– Люблю. А вы?

Почему-то Нельсон пришел в замешательство: какое-то время молчал, просто смотрел на снег, потом на свои ладони. Наконец спрятал их в карманы и отозвался:

– Да, играю на фортепиано. Всегда хотел быть музыкантом.

– Не стали, поэтому такой злой?

– Вы ко мне просто беспощадны.

Меня начинал забавлять странный разговор с «великим сыщиком» – а ведь по первому впечатлению казалось, что он вообще не умеет общаться с людьми. Но он явно умел: удивительно, как легко презрительные интонации в голосе сменялись почти чарующими. Но стоило быть начеку, Падальщик мог просто изображать джентльмена, чтобы заручиться моим доверием и использовать в своих целях.

Нельсон вдруг нахмурил брови, улыбка исчезла.

– Ваше доверие – последнее, в чем я нуждаюсь. Не извольте беспокоиться.

Я вздрогнула и удивленно посмотрела на него, лихорадочно соображая, не высказала ли мысль вслух. Но лицо сыщика неожиданно снова стало безмятежным.

– У вас выразительные глаза, Лоррейн. И вы окинули меня взглядом так, словно пытались понять, в каком кармане у меня удавка. А еще вы отставляете трость немного не под тем углом, под каким делали это раньше. Увеличиваете расстояние между нами. И только что вы неосознанно провели по губам пальцем. Этот жест часто означает глубокие размышле…

Я не спорила, позволяя ему высказывать догадки и исподтишка наблюдая за его ногами. Вот он наступил на замерзшую лужу, взмахнул руками и…

– Да, именно так. – Я присела на корточки рядом и начала аккуратно вынимать грозу преступности из сугроба. – Но вы увлеклись. «Холодное чтение»[9] окончилось крайне холодным падением. Ушиблись?

У него даже слегка покраснели щеки. Он насупился, вскочил и досадливо отвел взгляд.

– Нет, не волнуйтесь. И… да, остроумно. Про «холодное чтение». Даже не думал, что вы…

– При нынешнем увлечении спиритизмом[10] и прочей подобной чушью трудно не знать этого выражения. К тому же техника полезна в работе.

Нельсон не ответил. Мы прошли еще немного, прежде чем я снова услышала его голос:

– Простите за прямоту.

– Да нет, вы правы. – Я отряхнула его волосы и пальто, не отказав себе в удовольствии стукнуть по спине сильнее, чем надо. – Я не доверяю вам. Знаете, я настороженно отношусь к другим сыщикам по понятным причинам. А еще… вы же понимаете, почему мать наняла вас, что она хотела этим сказать мне и… в общем, забудьте. Так почему вы не стали музыкантом?

Он усмехнулся, снова поворачиваясь ко мне.

– Нельсоны ведут благородный род, сами понимаете, от кого[11]. В нашей семье все военные и все англичане до мозга костей. Мне тоже пришлось отслужить в Легионе, а после этого глупо было возвращаться к музыке. Сонаты не играют окровавленными пальцами. Тем более, узнав, что я отказался от военной карьеры, отец лишил меня наследства.

– О, мне это предстоит. Мать…

Я спохватилась: с чего это я буду жаловаться? Разговор и так вышел слишком уж откровенным для второй встречи. Я покачала головой.

– Просто поверьте: будь на месте Хелены я, она бы не плакала, а вам бы не платили. И заказали бы самый дешевый гроб.

Он ничего не ответил, продолжая идти вперед. В воздухе вдруг что-то мелькнуло, и на плечо Нельсону сел белый голубь с пышным веероподобным хвостом. Воркуя, голубь дался сыщику в руки и позволил отвязать от лапы записку. Прочтя ее, Нельсон чему-то улыбнулся, дал птице семян из кармана и выпустил.

– Домой.

Голубь взлетел и вскоре стал неразличимым на фоне снега. Сыщик, глядя вслед, спрятал свернутый листок.

– Вчера был другой, – заметила я. – Много у вас знакомых птиц?

– Не очень, – рассеянно отозвался он. – И они не просто знакомые.

– Насколько я знаю, голуби могут найти только дорогу из голубятни в голубятню… а этот нашел вас посреди улицы. В чем трюк?

Нельсон посмотрел на меня снова, с выражением такого превосходства на холеной физиономии, что мне почти захотелось провалиться сквозь землю.

– Среди голубей тоже встречаются особенные. Вы же не думали, что ум и уникальность – привилегии человека?

От нелепости этого заявления я даже фыркнула.

– Я вообще, знаете ли, редко размышляю о таких вещах, как уникальность и… голуби!

Нельсон не ответил. Его лицо перестало быть надменным, оно просто застыло. Сыщик смотрел теперь в белесое небо, туда, где исчез белый питомец.

– Держу их дома. Люблю птиц, мисс Белл. Больше, чем людей, как бы странно это ни звучало при моей профессии. Голуби вернее. Всегда возвращаются.

– А чем вас обидели люди? Их просто труднее приручить. Особенно… – я невольно усмехнулась, – женщин.

Нельсон немного замедлил шаг, потом и вовсе остановился – поправить на сапоге застежку. Когда сыщик догнал меня, я заметила, что он улыбается краем рта.

– Не горю желанием проверять. Женщины отнимают времени больше, чем наркотики, и так же легко лишают разума. Поэтому в последние годы я воздерживаюсь и от тех, и от других.

– Вот как… – я кивнула. – Наконец-то вы проявили хоть одну черту, свойственную знаменитому детективу из рассказов в «Стрэнде».

Нельсон заинтересованно потер подбородок.

– Не жалую беллетристику, но не о Холмсе ли вы говорите? Его трудно с кем-то перепутать.

– О нем и о его боязни потерять рассудок из-за любви. Хотя наркотиками он не брезговал.

Сыщик, так и не повернувший ко мне головы, снова спрятал руки в карманы.

– В отличие от него, я не боюсь. У меня просто нет желания и необходимости. Думаю, это личный выбор. Наркотики разъедают мозг, женщины разъедают сердце. К тому же в большинстве своем они чуть умнее растений. – Он помедлил. – Не обижайтесь, я не о вас. Думаю, попадись вы Холмсу на пути, он бы пересмотрел некоторые убеждения.

Это был неплохой удар, куда эффектнее «холодного чтения». Оказывается, Нельсон умел делать комплименты, которые мне нравились, и это было его козырем. Правда, он не учел, что после такого мне самой захочется пойти в атаку. Я поймала сыщика за локоть и, глядя в упор, медленно облизнула губы.

– Лестно слышать, не скрою. Холмс – замечательный детектив, но у него есть большой недостаток: его не существует. А как насчет вас?

Я поняла, что наступила на лед, слишком поздно, и, уже падая, почувствовала, что Нельсон подхватил меня. Какое унижение, господи. Сыщик ловко поставил меня на ноги, хлопнул по плечу и отступил.

– А я бы устоял. Этим мы и отличаемся. Хотя не стану спорить, многие его методы и взгляды мне близки. В том числе «холодное чтение», – он изогнул бровь, – которое, оказывается, часто приводит к холодным падениям. По крайней мере, по вторникам.

Он пошел дальше. Я некоторое время смотрела ему вслед, пытаясь восстановить дыхание и кипя от гнева. Наконец, прохромав мимо нескольких крайне удивленных прохожих, я догнала сыщика. Он, кажется, больше не собирался со мной беседовать: все его внимание поглотили окружающие нас здания. Я решила не усугублять ссору.

– А вы давно знакомы с Артуром? – задала я еще один интересовавший меня вопрос.

Нельсон кивнул.

– Служили вместе, он был отличным медиком. Но, полагаю, вы прекрасно понимаете, с какими испытаниями духа сопряжен подобный крест. Как и я, он разочаровался в войнах, и, пожалуй, к лучшему. А откуда его знаете вы?

– Он помог мне встать на ноги, когда, – я указала взглядом на трость, – это произошло. Помог не только в прямом смысле. Возможно, этого не видно, но… он очень умеет поддерживать.

Я замолчала: слова разбудили не очень приятные воспоминания. Нельсон, увлеченно изучавший название улицы, на которую мы свернули, наконец снова повернулся ко мне.

– Да, Артур в своем роде удивительный. Хоть и похож на замороженного мамонта.

– Что? – Я подняла брови.

Сыщик пожал плечами.

– Ну, такой большой волосатый слон, их иногда находят в ледниковых пещерах. У мистера Сальваторе даже волосы такого же цвета, как шерсть мамонта. И длинные. И падают на глаза.

– Волосатый слон, – задумчиво повторила я, пытаясь понять, шутит Нельсон или нет. – Артур – волосатый слон… Интересно, почему же?

– Потому, – улыбка неожиданно исчезла с лица, – что вымерший вид. Одиночка. Всегда таким был. Он вас к себе не подпустил, верно? – Прежде чем я бы ответила, Падальщик тяжело вздохнул. – И меня. Впрочем, в юности я, наверное, был последним человеком, какого хотелось к себе подпускать. Зато сейчас… – и он приосанился.

Проигнорировав всплеск самолюбования, я хмыкнула. Теперь я поняла, насколько меткой была характеристика, данная сыщиком Артуру, хоть вначале она и казалась полной ерундой. Мой друг не подпускал меня ближе, чем на расстояние, позволявшее опереться на его руку. В прямом и переносном смыслах. А сам не опирался ни на кого и никогда.

Впереди замаячило белое здание школы искусств. Оно было четырехэтажным и напоминало храм – с портиками, колоннами, высоким сводом, поддерживаемым какими-то каменными дамами вроде муз. Мы с Нельсоном вошли в ярко освещенный холл, украшенный картинами и скульптурами, и остановились в некоторой нерешительности.

– Могу я чем-то вам помочь? Вы явно потерялись.

Мы обернулись на голос. В холл только что вошел светловолосый мужчина лет тридцати. Спокойные серые глаза скользнули по нашим лицам. Я вежливо улыбнулась и заговорила первой:

– Скажите, пожалуйста, занятия идут? Нам нужен мистер Блэйк, учитель рисования.

– Это я. – Мужчина снял теплый плащ и повесил на большую вешалку, выполненную в виде ветвистого дерева. – Занятия в моем классе начнутся через пять минут. Что вам угодно? Кажется, вы уже несколько не в том возрасте, чтобы записываться. Родители?

– Нет, что вы! – Я покачала головой, в ужасе от одного этого подозрения. – Мы… в общем… Вашу ученицу, мистер Блэйк, вчера убили. Хелену Белл. Это моя сестра.

Лицо мужчины ничего не выразило, лишь брови слегка приподнялись.

– Неужели… бедная девочка. Жаль, я возлагал на нее большие надежды. Она была талантливой.

– Вы последний, кроме членов семьи, кто видел ее живой, поэтому нам надо с вами поговорить. Я веду расследование, мне нужна помощь. Меня зовут Лоррейн Белл, а этого господина – Герберт Нельсон.

Говоря, я краем глаза наблюдала за «этим господином». Он непринужденно расхаживал по холлу, осматривая все вокруг и подолгу останавливаясь перед картинами. Один раз он вернулся к входной двери и выглянул на улицу. Я нахмурилась, но продолжила:

– Мы не отнимем много времени. Но хотелось бы не откладывать.

Мистер Блэйк поколебался, потом со вздохом кивнул.

– Хорошо. Идемте наверх. Я дам ученикам задание и поговорю с вами. Подождите…

Вернувшись к вешалке, он снял с нее бумажный пакет и вынул две круглые коробки.

– Всегда покупаю ученикам сладости, здесь неподалеку замечательная кондитерская. Шоколад там нежный, особенно трюфели.

– Милая традиция, – улыбнулась я. – Но с чего такая щедрость?

«И откуда деньги?» – мелькнула мысль. Вряд ли на жалование учителя можно баловать детей каждый урок. Коробки, обклеенные серебристой бумагой с тиснением, выглядели вовсе не дешевыми.

– Не знаю… – бесхитростно отозвался мистер Блэйк. – Так сложилось. Может, потому что у меня нет даже племянников. Может, потому что художники в душе дети, хотя младшей из моих студенток уже пятнадцать и через месяц она выходит замуж. Я их очень люблю. Идемте за мной.

Мы начали подниматься по широкой, устланной бордовым ковром лестнице. Нельсон догнал нас и пошел следом. Было довольно тихо, лишь один раз я услышала из какого-то коридора скрипку.

– Сегодня почти свободный день, – пояснил мистер Блэйк. – Занятия у меня, у скульпторов и в одном из музыкальных классов.

– Кто основал эту школу? – неожиданно спросил Нельсон. – Когда?

Учитель рисования, как мне показалось, не был рад вопросам. Он поправил волосы, поудобнее перехватил коробки с конфетами и холодно ответил:

– Я преподаю здесь три года, школа существует дольше. Насколько мне известно, ее основали люди высокого ранга. Надеюсь, вы понимаете, кого я подразумеваю. Ее Величество посещает нас. Это… – в голосе зазвучала гордость, – великая честь. Именно поэтому я особенно удручен смертью мисс Белл. Она должна была вчера закончить учебную работу, а сегодня начать рисовать весенний подарок для Ее Величества. Честно говоря, – он потер лоб, – вы выбили из-под моих ног почву своими новостями. Не знаю, кому в классе еще можно доверить такую серьезную вещь. Другие ученики способные, но…

– Мне жаль, мистер Блэйк, что моя сестра вас подвела, решив умереть.

Я невольно повысила голос. Учитель рисования вздрогнул и обернулся.

– Что вы, мисс Белл, я ни в коей мере не хотел… просто…

Просто блеснуть перед Королевой – цель года, а смерть ученицы помешала. Просто не сомневаюсь, что если бы ты догадывался, что ей что-то угрожает, оплатил бы ее охрану из собственного кармана. Просто все амбиции написаны на твоем лице. И если приглядеться – к коврам, начищенным перилам, превосходным электрическим светильникам, хотя электричество все еще дорого даже для столицы, – то я зря заподозрила что-то по поводу конфет. От этого холодного высококлассного места пахнет большими деньгами и гонором. Не просто пахнет. Смердит.

Видимо, все мысли отразились в моих глазах, потому что мистер Блэйк нахмурился.

– Извините. Зря я это начал…

Поймав острый предостерегающий взгляд Падальщика, я заговорила о другом:

– Странно… моя сестра не говорила о том, что ей предстоит рисовать подарок Королеве.

– Она не знала. – Мистер Блэйк вздохнул. – Я хотел сказать сегодня. А вчера просто попросил поторопиться с пейзажем, даже позволил взять его домой. Он тоже мне нравился, столько жизни… Знаете, ее работы были особенно хороши тем, что…

– Простите, мистер Блэйк, а кто ректор вашей школы? – перебил Нельсон.

Мы, свернув в длинный коридор, пошли вдоль окон. И снова мне показалось, что учителю не понравился вопрос. Он приблизился к одной из дверей и взялся за ручку.

– У нас нет ректора. Все решает учительский совет, куда вхожу и я, а потом решения утверждаются теми, кто, как я уже сказал, дает нам средства. К счастью, нам вообще редко приходится что-либо решать, кроме вопросов проведения творческих вечеров и вернисажей. И не думаю, что эти сведения помогут вам найти убийцу.

Он распахнул дверь в класс. Здесь было целых четыре больших окна, все заливал ясный дневной свет. Молодые люди и девушки, в основном, возившиеся с мольбертами, повернули к нам головы. Я вздохнула, остановив взгляд на одном из пустых мест, наверняка оно принадлежало Хелене. Комнату наполнил гул голосов: ученики приветствовали учителя. Он прошел к одному из окон и положил коробки с конфетами на широкий стол. Дождавшись тишины, мистер Блэйк прокашлялся.

– Доброе утро. У меня для вас очень плохая новость. Такие не сообщают с порога, но это действительно важно. Мисс Хелены Белл вчера не стало.

Может, новость вообще не стоило сообщать. Ученики оцепенели на несколько секунд, потом разом заговорили. Я увидела испуганные лица, услышала настороженные перешептывания. И еще я отчетливо различила, как кто-то тихо пробормотал:

– … Дьявол-Из-Холста ее убил… он…

Какая-то местная шутка? Почему-то по спине побежали мурашки. Я начала лихорадочно выискивать того или ту, кто мог это сказать, но, не найдя, снова развернулась к Блэйку. Тот поднял ладонь, прося тишины.

– Это горе. Кто хочет, может отправляться сегодня домой. Но я напоминаю, что скоро в школу приедут гости, и, я думаю, всем вам хотелось бы, чтобы они увидели ваши работы.

Ожидаемо: никто не ушел. Молодые художники в большинстве своем замолчали, настороженно глядя на учителя. Мистер Блэйк слабо улыбнулся.

– Славно. Те, кто не успел что-то закончить, приступайте. Кто успел, – новое задание. Сегодня можете рисовать в любом жанре, любой технике. Только пусть будет что-то зимнее. Холодная гамма. – Получив несколько кивков, он продолжил: – Конфеты, как обычно, – на столе. Каждый, кто испытает недостаток вдохновения, может взять по одной из любой коробки. А мне нужно отлучиться.

Он жестом указал нам на дверь, и мы вновь вышли в коридор. Убедившись, что ученики больше не могут его слышать, Мистер Блэйк устало прислонился к подоконнику и покачал головой.

– Бедные дети. Они нескоро успокоятся. Может, у Хелены не было здесь близких друзей, но примером она была великолепным.

– Она вчера пришла домой в хорошем настроении, – заметил Нельсон. – Так сказала ее мать. На занятиях она тоже показалась вам веселой?

– Да, пожалуй. – Блэйк кивнул, поглядывая на улицу. – Впрочем, она вообще редко грустила. Чаще бывала не сосредоточена, мечтала, и я ее за это ругал. А вот вчера все было очень хорошо. Она настолько погрузилась в картину, что забыла даже о конфетах, хотя обычно хватает их первой… хватала.

– Она ни с кем не ссорилась? Не замечали?

– Нет, как мне кажется. Правда… – Секунду он колебался, – есть у нас девушка, из младших в классе. Луна Эрроу, может, заметили, маленькая блондинка в ледже. Луна тоже хорошо рисует и, мне кажется, у них было что-то вроде соперничества. Я даже сомневался, кому доверить подарок Королеве. До конфликта не доходило, но знаете, противостояние в творческой среде всегда ощутимо. Помните, например, легенду о двух композиторах, Моцарте и Сальери?

О нет. Нет, нет, только не здесь, не снова, не…

– Мисс Белл?

К горлу подкатила тошнота. Спазм был таким, что я покачнулась и оперлась ладонью о стену.

– Мисс Белл, что с вами? – Учитель рисования повернулся ко мне. – Душно? Вам стоило оставить пальто внизу, здесь отличное отопление.

– Нет… – выдавила я. – Продолжайте.

– Конечно, это была шутка, – медленно, по-прежнему не сводя обеспокоенного взгляда с моего лица, произнес мистер Блэйк. – Но Луна не пришла на занятия. Раньше она их не пропускала. Кстати… а как мисс Белл умерла?

– Ее задушили, – ответил Нельсон. – А перед этим, кажется, еще и дали яд, из-за которого девушка не сопротивлялась.

Мистер Блэйк опустил голову, прижал ладонь к собственной шее. Может, ему тоже стало тошно при мысли, как кто-то душит ослабшую Хелену. Наверное, живой ум художника воссоздал эту картину в особенно ярких красках. Очень тихо он сказал:

– Отвратительно. Я надеюсь, вы поймаете того, кто это сделал. Если я могу быть вам полезным чем-то еще, я в вашем распоряжении.

– Можете. – Нельсон поправил шарф. – Не было ли у Хелены кавалера в классе? Не провожал ли ее кто-то до дома?

Печальная улыбка мелькнула на сжатых губах учителя.

– Одна из бед гения. Ее все считали несколько… неприступной. Она была одна, всегда. Может, желаете поговорить с кем-то из учеников?

Я готова была согласиться: многое в этих стенах не давало мне покоя. Но Нельсон неожиданно покачал головой.

– Нет необходимости. Пока что. Возвращайтесь в класс, у нас есть еще дела. Спасибо.

Учитель рисования бросил на меня еще один тревожный взгляд, но ничего не сказал: лишь поклонился и направился к двери. Уже берясь за ручку, снова обернулся – и я поразилась выражению, мелькнувшему у него на лице. Пустая, серая маска… помертвели даже глаза.

– Найдите убийцу. Найдите, прошу. – И он скрылся.

Когда мы снова оказались на улице, я зачерпнула ладонями снега и умыла лицо. Нельсон, с интересом наблюдавший за мной, поинтересовался:

– Высокое давление? Или вчера перепили?

– Нет, – отрезала я и быстро пошла вперед.

Нога ныла, но в этот раз Нельсону пришлось догонять меня, а не наоборот. И в этот раз мне не хотелось говорить: выводы о Блэйке я собиралась оставить при себе, по крайней мере до того, как узнаю результаты экспертизы. Сыщик все же спросил:

– Он вам не понравился?

– Трудно сказать… наверняка хороший учитель. И наверняка половина девушек и некоторые юноши в него влюблены.

– Женский вывод. – Он хмыкнул. – Полезный.

Но мне было не смешно. Я посмотрела на часы: оставалось еще много времени до встречи с Артуром. И мне просто необходимо было как-то выкинуть из головы то, что пробудила одна простая фраза мистера Блэйка. Возможно, этим я подводила Дина. Скорее всего, подводила. Вздохнув, я посмотрела на Нельсона особенно внимательно и сказала:

– У меня еще дела. Встретимся, скажем, в пять часов. Ознакомимся с результатами экспертизы, и…

– Так мы внезапно работаем вместе? – Сыщик иронично приподнял бровь.

Этот чертов тон. Подступала знакомая волна раздражения, которая усиливалась накатывающей дурнотой. Скрипнув зубами, я уточнила:

– А у вас есть выбор? На минуточку, у вас даже нет санкционированного доступа к данным экспертизы. Не забывайте об этом. Вы зависите от нас.

– Послушайте, мисс Белл…

– Послушайте, вы, – прервала я. – Я вам уже объяснила, и вам придется смириться. Периодически вы будете встречать на дороге «чуть более умное существо, чем растение», то есть меня. Теперь – точно будете. Так что… ради Бога. Либо заткнитесь, либо сдохните.

Он молчал, возможно, ожидая еще выпадов, но мне не хотелось произносить ни слова больше. За дурацкие разговоры по дороге в школу теперь было стыдно. И… я страшно хотела вернуться назад. К привычной жизни, когда то, что я расследовала, меня не касалось, когда труп был трупом, а не мертвой сестрой. Но это было невозможно.

Осталось одно место, где, как мне казалось, я чувствовала себя спокойно. Почти как дома, если бы у меня был дом. Я взглянула на Нельсона еще раз.

– У вас есть время подумать. Не расстроюсь, если больше вас не увижу. Но боюсь, до встречи. Пять часов. Королевские лаборатории.

И, развернувшись, я побрела ловить кэб или воздушную гондолу, чтобы добраться до кабаре «Белая Лошадь» – на самую окраину Сити. Нельсон молча провожал меня глазами.

[Артур]

– Растительное вещество, мистер Соммерс, – констатировал я, разглядывая пробирку. – Близкое к атропину – алкалоиду, который содержится в белладонне. Но не чистый атропин. Смесь.

Дин, видимо, успевший задремать под мои объяснения, приподнял голову от стола.

– Смертельна?

– В этом и загвоздка. Не могу понять, как за такое короткое время яд попал в кровь. Это возможно только при вдыхании.

– То есть, она его вдохнула?

– Вероятно, – рассеянно ответил я, рассматривая фильтровальный аппарат. – Но… не уверен, что это вещество, пусть даже в смеси с чем-то, ее убило.

– Думаете? – удивился Соммерс. – Я тоже подозревал… впрочем, лучше поясните.

Я пожал плечами.

– Атропин в больших дозах смертелен, но здесь концентрация невелика. Он смешан с каким-то веществом, тоже растительной природы, но незнакомым. В общем… я не совсем понимаю, с чем мы имеем дело. Нужно проверять.

– Как?

– Жестоко и изощренно.

Из соседней комнаты я принес клетку с двумя мышами и аккуратно поставил на стол. Взяв пробирку с остатками яда и пипетку, я несколько раз капнул поверх лежавших в кормушке зерен; полил и опилки, устилавшие дно, потом принюхался. Казалось, запах не изменился. Я в очередной раз пожалел, что Джека с его чутким носом сегодня нет.

– Подождем. И давайте-ка отойдем подальше, к окну.

Мыши вскоре проголодались и пошли к кормушке. Молодой констебль грустно понаблюдал за ними, потом поднял на меня глаза.

– Много вы их убиваете ради вот такого?

– Не слишком. – Я сел на стул рядом и тоже стал смотреть на животных. – Мне редко попадаются спорные вещества. Почти не встречаем что-то сложнее мышьяка или ртути, иногда цианиды и стрихнин, но на этом все. Нынешние убийцы банальны.

Мыши наелись. Ничего интересного с ними не происходило. Дин зевнул, прикрыв ладонью рот.

– Хотите кофе, мистер Соммерс?

– Не в этой лаборатории, благодарю.

– Боитесь? – удивился я. – Не волнуйтесь, я аккуратно обращаюсь с реактивами и образцами. А вообще, вы можете идти. Основная часть экспертизы закончена, вам больше не нужно здесь находиться. Я составлю для вас с Лоррейн подробный отчет к вечеру и расскажу, что произошло с животными. Вас это устроит?

– Пожалуй, да… – ответил Соммерс, думая о чем-то своем. – Я поговорю с прислугой Беллов и возьму отпечатки. Спасибо за вашу неоценимую помощь. И за то, что… – Угол губ дрогнул в улыбке, – освободили меня так рано.

– Это моя работа, – пожал плечами я. – Спасибо, что составили компанию.

Соммерс ушел. Я посмотрел на мышей, мирно возившихся в опилках и не думавших умирать, и взял учебник итальянского языка. Грамматика была простой; мне не составило труда восстановить ее в памяти, бегло просмотрев страницы. Не вызывало сложностей и словообразование – красивые итальянские суффиксы я особенно любил. Но сосредоточиться так и не удалось. Я беспокоился, как бы ни скрывал это от самого себя.

Я встал, подошел к окну, раздвинул тяжелые гардины и стал смотреть на улицу. По небу сновали корабли, по заснеженной мостовой за кованой оградой – кэбы и омнибусы. По тротуарам спешили куда-то дамы в кринолинах или леджах и сопровождающие их джентльмены. Везде кипела жизнь. Я улыбнулся: впервые шум и свет успокоили меня, хотя обычно я старался даже не приближаться к окнам. Сейчас я вдруг ощутил себя под защитой. Чьей и от кого – было вопросом.

Небольшая гондола приземлилась все там же, за оградой Королевских Лабораторий. Лодка была выкрашена в темно-синий, на боку серебрилась эмблема Нового Скотланд-Ярда. Меня это не удивило: корпуса находились близко отсюда, с весны туда переезжала и моя лаборатория, а сейчас полицейские без зазрения совести пользовались нашими парковочными площадками. Я стал наблюдать.

Из лодки выбрались два констебля, за ними – смуглый человек в длинном светло-коричневом плаще, с отороченным мехом капюшоном. Некоторое время они совещались: полицейские внимательно слушали своего спутника, отдававшего какие-то распоряжения. Волосы у него были рыжеватые, выправка – явно военная. В ножнах на поясе блеснула сабля, кажется, индийская. Мужчина чуть повернул голову… И почти мгновенно я узнал его. Невольно подаваясь к окну ближе, я всмотрелся в грубые черты.

Удивление было безмерным. Ведь, расставаясь, я не был уверен, что еще увижу этого человека живым. Я не знал о нем почти ничего, кроме имени. Но я его запомнил.

Раненый. Июнь 1890 года, Индия

В Калькутте я навещал сестру, недавно вышедшую замуж. Поездка получилась недолгой: еще со времен службы я неважно переношу жаркий влажный климат и радикально настроенных ирландцев, – а именно с таким обручилась Шарлотта. Перед моим отбытием в Англию и произошло это.

Последнюю ночь я коротал в гостинице близ порта. Я боялся опоздать на пароход и готов был примириться с не лучшими условиями. Например, с маленькой комнатой, окна которой выходили на бордель. И с сомнительным сбродом, шатающимся по коридорам. И с крысами, бегающими по лестницам. Если никуда не выходить, не принюхиваться и ничего не есть, – сгодится.

Я как раз задвинул засов и собирался лечь, когда снаружи загрохотали шаги. Я не обратил на них особого внимания: решил, что вернулся какой-то подвыпивший гуляка. Но вскоре «гуляка» забарабанил в мою дверь так сильно, что она затряслась.

– Кто это, черт возьми? – мрачно спросил я.

Мне на ломаном английском ответил мужской голос с отчетливым индийским акцентом:

– Сэр, мой хозяин нездоровится, мне сказали, тут жить врач. Откройте, хозяин может умереть!

– Имейте в виду, я вооружен и держу вас на прицеле, – предупредил я. Револьвер у меня действительно имелся. Из-за двери снова раздалось просительное, более тихое:

– Пустите, господин…

Вздохнув и решив, что всегда успею застрелить гостя, я открыл дверь. На пороге стоял примерно тот, кого я и ожидал, – смуглый темноволосый мужчина с грубоватым, но приятным лицом преданного слуги. Его обезображивал лишь рассекающий щеку шрам. Индус робко и благодарно улыбнулся, указывая вправо.

– Мой господин крайняя комната.

– А твои дружки-головорезы?

Индус округлил глаза.

– Мой хозяин… умирать.

Кажется, он действительно беспокоился – так, что даже не смотрел на мой револьвер и не слышал моего резкого тона. Я сдался.

– Пойдем. – В следующее мгновение мне пришлось удержать слугу от порыва бухнуться ниц. – Шевелись.

Он засеменил по коридору. Я следовал за ним, надеясь, что у незнакомого джентльмена просто прихватило живот. Я оказался прав… в своем роде.

Свет в комнате был приглушен, но я отлично видел: у лежавшего на кровати рыжего мужчины проблемы были действительно с животом – серьезное ранение каким-то холодным оружием. Кто-то довольно умело наложил швы, но они частично разошлись. Признаков заражения крови – ни нагноений, ни воспалений, – не наблюдалось, что вселяло некоторое успокоение. Впрочем, все это я подметил скорее машинально, в первую минуту. Почти сразу я, услышав стон и увидев искаженное болью лицо, отступил. Раненый дернулся. Опуская руку на рукоять револьвера в кобуре, я гневно повернул голову к индусу.

– Говоришь, господину «не здоровится»? А не беглый ли он заключенный или…

– Боюсь, Амир вынужден был ввести вас в заблуждение, мистер Сальваторе, – раздался со стороны зашторенного окна высокий спокойный голос. – Простите нам этот легкий обман. Я его господин, а это мой друг.

Я обернулся. Лицо говорившего скрывал капюшон, зато я видел сложенные на груди руки с длинными пальцами: какой-нибудь писатель непременно наделил бы такими персонажа-музыканта, художника или хорошего вора. Разглядывать долго мне не позволили, – что-то холодное коснулось шеи. Сабля. Ее я различил, слегка скосив глаза. Красивая сабля с искривленным лезвием, тальвар, пожалуй. Мне ненавязчиво давали понять, что просто так из комнаты я не выйду.

Пока я отвлекся на клинок, незнакомец приблизился и ловко выхватил из моей кобуры револьвер. Повертел в руках, хмыкнул и, на небезопасный американский манер затыкая за пояс, пообещал:

– Получите назад. Скоро.

Я не отвечал. Незнакомец отступил, сделал несколько шагов в направлении кровати раненого и снова внимательно на меня посмотрел.

– Мой друг попал в беду. Знаете ли, сипаи беснуются, и в городе опасно, особенно людям его положения. Я доставил его сюда, чтобы отправить на более серьезное лечение. Знакомый врач обработал рану и наложил швы. Но, к сожалению, дела потребовали его срочного отъезда раньше, чем я надеялся, а со швами случилась неприятность из-за лихорадки. У нас нет времени искать помощи в городе. Вы…

Сабля холодила мою кожу. Я прикидывал, смогу ли ударить слугу и не получить пулю. Прикидывать приходилось вслепую: возможностей ни индуса, ни его тщедушного хозяина я не знал.

– Даже если отбросить абсурдность и сомнительность вашей ситуации… – я облизнул губы. – Я не вожу с собой на отдых…

Незнакомец без труда угадал продолжение и оборвал меня изящным, но нетерпеливым жестом.

– Врач оставил некоторые инструменты, зная, что я в случае чего найду верные руки и голову. И я нашел. Я смею просить вас о помощи. Поверьте… – тон смягчился, – это очень важно. И поверьте, вам никто не навредит, у вас не будет проблем.

– Какие гарантии?

Я попытался поймать его взгляд. Из-за капюшона было непонятно, удалось ли. Ответ последовал незамедлительно:

– Простые. По законам военного времени. Мое доверие.

– Доверие?..

– Первая гарантия. Амир, убери.

Сабля исчезла, индус отступил. Я мог бы позвать на помощь, но что-то теперь заставило засомневаться в необходимости так поступить. Мой полузабытый врачебный долг, оставленный в Легионе… и, пожалуй, жалость к лежавшему на кровати человеку. Кем бы он ни был, он мучился. Поэтому я просто спросил:

– Вы позволите осмотреть его?

Незнакомец кивнул, и, как мне показалось, губы под капюшоном растянулись в улыбку. Когда я подошел, он решительно вложил мне в руку револьвер.

– Вторая гарантия. Будете стрелять?

Я проигнорировал смешок, вернул оружие в кобуру и начал осторожно, пока не прикасаясь, исследовать рану. Швы действительно наложили умело, кетгутовыми[12] нитями, разошлись они несильно. Воспаления, как я окончательно удостоверился, не было – удивительно для операции, проведенной в столь грязной трущобе. Видимо, незнакомец действительно приложил усилия, чтобы обезопасить своего друга.

– Принесите горячей воды, – попросил я. – Инструменты. И материал.

Незнакомец кивнул. Я внимательнее всмотрелся в лицо раненого – грубое, с орлиным носом, жесткими скулами и тонкой линией рта. На левом виске багровел шрам, свежие раны были на шее и ключицах. Наклонившись, я коснулся прохладного лба и неожиданно почувствовал, что мужчина сжал мою руку – крепко и будто с благодарностью. Пальцы, в противоположность лбу, были горячими. Я поднял взгляд на хозяина комнаты.

– Кто он?

– Неважно. Поймите, я немного опасаюсь… никто не знает, что он здесь, хозяин гостиницы благоволит сипаям, и…

– Ладно. – Я плеснул себе на руки воды из принесенного слугой кувшина, ощутил взметнувшийся запах спирта и удовлетворенно кивнул. – У вас слишком длинные объяснения. Есть усыпляющее?

Он молча взял какую-то тряпку, капнул на нее жидкостью из стоявшего на столе пузырька и, вновь приблизившись к кровати, аккуратно прижал ткань к лицу раненого. На секунду несчастный открыл глаза – золотисто-карие и внимательные, воспаленные. Полный ужаса взгляд остановился на мне, и я попытался ободряюще улыбнуться.

– Не бойтесь. Я здесь, чтобы помочь.

Веки тяжело опустились. Незнакомец сказал:

– Вы хорошо действуете на людей, мистер Сальваторе.

– Откуда вы знаете мое имя? – Я взял иглу и начал внимательно осматривать нить. – Отвечайте немедленно, пока я не начал. Во время работы я не разговариваю.

Я ожидал, что требовательная грубость его разозлит, но в голосе зазвучала совсем другая эмоция – удовлетворение.

– Разумно. И не тревожьтесь, ни я, ни мои люди не следили за вами. Напротив, сам я опасался преследования и заплатил хозяину, чтобы он сообщал обо всех приезжающих. Благодаря этому я и узнал, что вы врач. Более не стану вас отвлекать.

Он дал знак слуге, и оба вышли из комнаты. Правда, снаружи повернулся ключ, но уже отсутствие вооруженного Амира и наличие собственного револьвера несколько успокаивали и обнадеживали: возможно, я не буду убит. Или, по крайней мере, успею помолиться.

Рана успела поджить – везде, кроме участка почти сразу под мощной грудной клеткой. Я не накладывал швов на такие серьезные повреждения уже долгое время, но не без удивления понял, что мои руки помнят, как нужно это делать, лучше меня самого. Вскоре я закончил и еще раз внимательно осмотрел рану. Все было в порядке.

Время, отведенное незнакомцем, явно не кончилось: он все не приходил. Я огляделся. Комната казалась обычной, из посторонних вещей – только стопка газет и маленькая музыкальная шкатулка на краю стола. Я не привык лезть в чужие дела, но тут у меня возникло желание осмотреться внимательнее. Пошарить в ящиках, заглянуть в шкаф, хотя бы открыть шкатулку. Мне было интересно, кто скрывался под капюшоном. Передряга могла кончиться скверно. Но мои размышления нарушил слабый стон.

Раненый пришел в себя. Это удивило меня; обычно действие медицинского эфира длилось намного дольше. Впрочем, я мог и предугадать, что выносливый организм рыжего незнакомца справится быстрее.

– Не шевелитесь, – прошептал я, придерживая мощные смуглые плечи, на которых виднелись еще три шрама и россыпи темных веснушек. – И все будет хорошо. Как вас зовут?

– Томас, – хрипло, почти не разжимая губ, ответил раненый.

– Артур, – представился я, невольно снова отмечая, что у него необычные глаза – светлые и холодные, как у… тигра, пожалуй, а может, у орла.

– Вы тоже друг… Моцарта?

– Чей, простите? – удивленно уточнил я.

Рука слабо шевельнулась и указала на дверь.

– А-а-а. – Поняв, что эфир все же действует и вызвал у раненого бред, я покачал головой. – Нет, он просто позвал меня, чтобы я вам помог. Я живу по соседству.

Томас снова измученно закрыл глаза, и я отстранился. Дверь приоткрылась. Хозяин появился в комнате; подойдя, он крепко пожал мне руку.

– Моей благодарности просто нет предела.

– Это моя работа, – отозвался я и зачем-то добавил: – мистер Моцарт.

Он, видимо, удивленный, дернулся, едва не опрокинув стоявший на стуле сосуд с водой, но почти сразу бодро рассмеялся.

– Ах да. Дружеская шутка, прилипла ко мне из-за роста. Сколько я вам должен?

– Не надо. – Я покачал головой. – У меня лишь одна просьба.

– Все, что угодно.

«Снимите капюшон», – хотел сказать я, но сказал другое:

– Когда опасность минует, напишите, как себя чувствует ваш друг. Вот сюда. – Я вынул карандаш из кармана и чиркнул адрес на обрывке газеты. – Нескольких строк будет достаточно. Теперь, надеюсь, я могу идти?

– Конечно, – ответил он. – Счастливого возвращения домой, мистер Сальваторе.

Я вернулся к себе и, не раздеваясь, рухнул на кровать. Ночь я проспал как убитый, а утром оказалось, что постояльцы из крайней комнаты уже отбыли: дверь была распахнута, на столе не осталось ни газет, ни шкатулки. Возле ножки кровати я обнаружил маленький серебряный скрипичный ключ. Была ли это подвеска от женской серьги или что-то еще?.. Я подобрал ее.

И почему-то не выбросил.

* * *

Томас и констебли еще немного посовещались и пошли по улице в противоположную от лабораторий сторону. Их путь явно лежал к набережной Виктории. Я отвел взгляд от окна и вспомнил, что письмо от индийского незнакомца так и не пришло.

Я присел, выдвинул нижний ящик стола и поднял стопку старых отчетов.

Серебряный скрипичный ключик, полгода пролежавший под ними, исчез.

[Лоррейн]

Наш Квартет суетился, перенося инструменты в гранд-зал. Музыканты были чем-то взбудоражены, их голоса, усиливая осточертевшую головную боль, врезались мне в уши. Маленькая индуска Шахма, похожая на экзотическую обезьянку, трещала с медведеподобным шотландцем Густавом. Здоровый детина, тащивший и ее скрипку, и свой альт, похохатывал; вторили двое оставшихся: козлобородый басист Жюль и вторая скрипка – юный Джеффри, демонстрирующий в улыбке крупные ослиные зубы. В холле толпились еще человек пять из обслуги, включая бармена, гардеробщика и повара. Наблюдая за ними, я неловко остановилась. Я искала спокойное место, которым «Белая лошадь» обычно становилась днем, но нашла что-то не то.

– Какого…

– Моя девочка! – Жерар, бросив попытки отдать гомонящему Квартету какие-то распоряжения, подлетел ко мне и взял за руки. – Я молился всем богам, чтобы ты нашла время на своего старика!

Звучало драматично, Ламартис так умел. Я позволила ему еще немного помять мои пальцы, потом спросила:

– Что случилось? Я о чем-то забыла?

Он всплеснул руками.

– О гостях с Севера! Все подтвердилось, они будут скоро, и если твои дела позволяют тебе за пару часов закончить с цыпочками номер, ну, тот самый…

– Позволяют, – кивнула я, устало прислоняясь к стене.

– Твои бледные щечки говорят об обратном. – Ламартис с тревогой смотрел на меня. – Плохо спала?

Скорее скверно проснулась. Буквально полчаса назад. После сна, продлившегося не ночь и даже не год. И, вопреки надеждам, в «Белой лошади» мне не полегчало.

– Ничего. – Я улыбнулась. – Расследование на верном пути. Я пришла специально, чтобы ненадолго о нем забыть, так что если тебе нужны цыганки, ты их получишь.

Он просиял и потрепал меня по волосам.

– Умница! Тогда иди.

Девочки, щебетавшие у зеркала в танцевальной комнате, как по команде повернули ко мне головы. Девять пар любопытных глаз, хлопающие ресницы, запах духов. Все было привычно и наконец помогло успокоиться. Убийства убийствами, прошлое прошлым, а работа работой. Я прошлась вдоль неровной шеренги моих «цыпочек», вглядываясь в лица и ища самые смуглые.

– Все помнят? Через пару часов приедет русский гость, мистер Большой Кошелек. Он отмечает пятидесятилетие – волею судьбы не дома. Надо… – Я задорно подмигнула: – помочь ему почувствовать себя в раю, он тащит с собой много гостей. Платят отлично.

Девочки молчали, ожидая распоряжений, – только Кэти и Элизабет уже начали перешептываться. Я не стала делать им замечаний.

– Итак, мистер Долгоруков хочет вечер в русском стиле. Водка, русская еда, цыганские танцы с бубном. Надеваем черные парики, становимся по волшебству смуглыми, разжигаем в себе пламя. Джулия, Пэппи, Мэри, у вас приятные низкие тембры. Отвечаете за пение. Кэтти, Элизабет, Дороти, Энн – с вас еще и танцы. Не забудьте украшения. Использовать их звон, чтобы… – Я улыбнулась, – очаровать, как вы умеете. Костюмы на чердаке, леди Луиза распределит их и превратит вас в смуглянок. Ясно?

Леди Луиза – пожилая женщина необъятных размеров – была бесценной гримершей и костюмером «Белой лошади». Она носила высокую старомодную прическу с челкой на один глаз и пышное, будто плюшевое платье. Постоянно она не работала, большую часть времени проводила с внуками в пригороде, но появлялась, чтобы помочь в очередном особенно грандиозном шоу. Ламартис и я не чаяли в ней души. Сейчас леди Луиза, стоявшая в дверях все это время и не пропустившая ни слова, кивнула и сочно пробасила:

– Готовимся!

Девочки ринулись на чердак. Они обожали выбирать наряды, да и на гримировании каждая хотела быть первой.

– Быстро, быстро, быстро! – крикнула я вдогонку. Вскоре возле зеркала я осталась одна и устало прикрыла глаза. Минутку. Просто дайте мне минутку…

За следующий час мои британки всех мастей преобразились. Некоторых я не отличила бы от настоящих цыганок. Я отправила их за кулисы, а сама побежала переодеваться в более-менее приличный наряд. Конечно, в Российской Крылатой Империи, столицы которой, Петербург и Москва, давно стали важными центрами воздушного кораблестроения, много Независимых, и гости бы не удивились моему виду. Но мне вдруг захотелось скинуть ледж и облачиться в платье, я давно этого не делала.

Я переодевалась всего минут двадцать, но, выйдя в холл, обнаружила толпу незнакомых людей в шубах. Вокруг суетились гардеробщик и два швейцара. Из гранд-зала уже доносились пение, музыка, звон. Кто-то подпевал девочкам густым басом. Я улыбнулась: русские явно любили веселиться, и веселье у них разгорелось быстрее костра на ветру. Жерар, вылетевший откуда-то, как черт из табакерки, схватил меня под руку.

– Они млеют! Спасибо!

– Нет проблем. – Слегка одурев от шума, я поправила волосы. – А можно я не буду задерживаться? Мне нужно на экспертизу. Расследование…

Он закивал, как китайский болванчик, но лишь крепче сжал мою руку.

– Тебя хочет видеть наш гость. Сам Долгоруков! Потом можешь лететь куда угодно и не являться до понедельника.

– Гость? Видеть? – Я нахмурилась. – Ты же не равняешь меня с…

Он торопливо замотал головой так, что затряслись дряблые щеки.

– Нет, нет! Не то, что ты думаешь! – Он помедлил. – А если вдруг «то», можешь съездить ему по роже. Разрешаю.

Меня это не впечатлило.

– Что ему нужно?

– Бегом, – вкрадчиво отозвался Ламартис и без церемоний пропихнул меня в зал.

Я видела мало русских в Лондоне и почему-то ждала, что у Сергея Долгорукова будут красная рубаха, тяжелый взгляд и борода лопатой. Бородка у него действительно была – аккуратная и курчавая. В остальном ожидания не оправдались: глаза у русского оказались бледно-серые, одет он был по-европейски. Лишь пуговицы на жилете казались слишком крупными и аляповатыми, да еще серебряная цепочка – лишней. Мужчина, одиноко сидевший за столом, секунд десять разглядывал меня с интересом, как дикое животное. Я смотрела в ответ. Наконец Долгоруков произнес:

– Вот вы какая, хозяйка богинь. – Голос был тягучий, английский почти без акцента.

– Я не хозяйка.

– Садитесь.

Я поколебалась, но опустилась на стул рядом.

– В нашей стране, знаете ли, девочки так танцуют, без постановки.

– В нашей тоже, но мистер Ламартис…

– Плут, – усмехнулся Долгоруков. – Знает, кого выбирать. А хорошо вы их нарядили и подучили. – Он скрестил на груди руки: – Вот только запомните. Настоящая цыганка на колени к кому попало не сядет, гордая она. Эта их кровь…

Я опустила глаза. Конечно, я понимала, что гость не особенно поверит в маскарад, ведь избавить девочек от их привычной распущенности мне так и не удалось, да я и не пыталась.

– Запомню, – коротко ответила я.

Джулия, Пэппи и Мэри тянули песню, которой я так до конца и не поняла, когда помогала заучивать. Что-то о черных глазах. Гость рассеянно посмотрел на них и снова улыбнулся.

– С душой тянут. Будто чувствуют. Правильно я говорю, все люди, хоть с Африки, хоть с Камчатки, одно чувствуют, да? – Он отпил из маленького бокала-стопки и поморщился: – Слабо. Так да?

– Вы правы, – ответила я, думая почему-то о Нельсоне. Он наверняка оценил бы эти рассуждения более искренне. Погибший музыкальный талант, чтоб ему…

Джулия начала постукивать по бубну и притопывать ножкой. Песня стала веселее.

– Не вешайте нос, – неожиданно благодушно произнес Долгоруков. – Вы порадовали нас, с этими делами на родину не вырвешься. А вообще… – Он снова скользнул взглядом по девушкам на сцене, – туманная она, человеческая душа. Как ваш город. Да?

– Туманная, и Лондон тоже. – В этот раз я понимала предмет разговора лучше и поддержала его. – Хотя англичане в большинстве совсем не такие. Многие говорят, мы скучные.

Долгоруков снова отхлебнул водки и пожал плечами.

– У любого народа есть демоны и загадочные тени. Просто где-то их больше. Как вам кажется, среди кого?

Я задумалась. Лично я знала мало иностранцев. Но исходя из всемирной истории…

– Русские, – начала я. Долгоруков поощряюще улыбнулся. – Японцы. Евреи.

– Соглашусь.

– А кого назовете сами?

Невольно я втянулась в разговор по-настоящему. Может, потому что ожидала вместо него масляных взглядов и приставаний, может, потому что все еще пыталась кое от чего отвлечься, может, потому, в конце концов, что не была склонна к философии, а Долгоруков чем-то к ней располагал. Он огладил бороду и загнул три пальца.

– Цыгане. Ирландцы. Австрийцы.

– Почему австрийцы? – удивленно полюбопытствовала я. – Очень спокойный народ, разве нет?

Долгоруков набрал в грудь побольше воздуха. Я села удобнее, приготовившись к долгому рассказу. Слушать поднятые алкоголем ностальгические истории тоже было частью моей профессии. Обеих моих профессий.

– Лет тридцать назад я знал двоих. Всем парочкам парочка. Мейра и Энгельберт, ирландка и австриец. Я ее первой не просто так назвал. Рыжая, а глаза черные, как угли. Красавица. Как вы.

Я кивнула, проигнорировав пьяную, но безобидную лесть.

– Энгельберт был тихий, обстоятельный, – продолжил Долгоруков. – Настоящий немец. Имя-то какое… ангел, чистый ангел. Со мной в Итоне учился. – На этом месте он вдруг сделал паузу и подмигнул: – Да, по мне не скажешь, что из Итона, так вы подумали? Увалень из тайги, а? Медведи, балалайки?

Юлить было бессмысленно, я кивнула: Долгоруков не походил на человека, закончившего престижнейший из наших колледжей. Он напоминал скорее работягу, разжившегося где-то деньгами, хотя что-то в его манерах выдавало обман. Да хотя бы полная невозможность «холодного чтения»: комичные жесты, пытливые взгляды… Долгоруков был не прост. И если рассуждать о туманных душах, я не ошиблась: среди русских их немало.

– Мой отец считал, что это будет на пользу – иностранное образование, для нашей-то купеческой семьи. Только все-таки у вас здесь Франция и не Германия, где каждая третья студенческая морда русская. Я никак не мог завести приятелей, пока Энгельберт не приехал. Мы сдружились. Он был умным малым, а еще обожал музыку. Представляете, как-то пошутил, что потомок Моцарта. Того самого, который Ама… Амад…

– Амадеус, – сказала я и получила кивок. – «Любимый богами»…

Меня снова замутило. Имя оцарапало слух.

– Вам плохо? – участливо спросил русский и прибавил: – Выпьете, может?

Я отказалась и закусила губу. В конце концов, людей, считающих себя потомками знаменитостей, море. Например, Нельсон. Едва ли он правда был родственником того самого адмирала. Торопясь уйти от «Моцарта» подальше, я напомнила:

– А девушка? Вы говорили про девушку-ирландку…

Долгоруков, пристально наблюдая за мной, кивнул.

– Да. Мейра. Они познакомились незадолго до нашего выпуска.

Я потерла висок. Беседа, пусть и увлекательная, грозила затянуться, но Ламартис всегда просил нас быть вежливыми. Я стала слушать дальше.

– Я когда ее впервые увидел, не понял, в чем душа держится. Тощая, долговязая, рыжая, одета как… вот в этой юбке, которая из женщины делает мужчину. Мейра была острая на язык, бойкая, слишком умная. – Заметив мою натянутую усмешку, он потер затылок и осторожно признался: – Извините за честность, леди. Не жалую я Независимых.

– Ваше дело, – после неловкого молчания отозвалась я. – Я не в обиде, пока «не жалую» не подразумевает кандалов.

– Не подразумевает! – горячо отозвался он. – Выпьем за это?

– Совсем чуть-чуть.

Спорить о несомненной роли Независимых в истории я не хотела. Русский одобрительно кивнул и налил мне из графина. И где только Ламартис достал столько водки? Мы чокнулись, и я, ощутив, как ядреный напиток течет по горлу, предложила:

– Дорасскажите. Чем же ваши старые друзья так… туманны? Пока я не поняла.

Взгляд Долгорукова устремился в пустоту.

– Всем. Всем, леди. – Он помедлил. – По глупости я Энгельберта отговаривал, когда он заладил свое «женюсь». Родители тоже не радовались: брать в семью ирландку! Нищую, дерзкую, без образования – она была уличной циркачкой, на публике выпутывалась из цепей и вылезала из ящиков, показывала всякие фокусы! Мать Энгельберта сама мне писала, просила переубедить, повлиять… Все зря! В день, как нас выпустили, мои влюбленные просто… сбежали! На небольшом таком воздушном кораблике, который украли у городского начальника полиции. Феноменально, правда?

– Феноменально, – кивнула я. Я неплохо представляла, чего стоит просто стянуть у пилота, тем более, у такого, крылатый ключ.

– Было в этом что-то сказочное, даже балладное. Я их провожал, видел, как улетают. – Секунды две русский молчал, потом налил себе еще водки и, глядя на донышко, продолжил странным дрожащим голосом: – Это было то, чего я при своем воспитании почти и не знал, понимаете? Красота. Красота свободы. Он такой счастливый вел корабль, она рядом стояла – волосы развевались, глаза блестели. Она… она была прекрасна. Вот тогда-то я понял. Она сбросила цепи. С себя и с него. Немногие так могут.

– Да, иногда что-то видится только на расстоянии, – глухо ответила я. – На расстоянии в пару небес.

Я вдруг подумала, что моя бедная Хелена оценила бы байку русского от всего сердца и, наверное, нарисовала бы по ней картину. Большую красивую картину с влюбленными и кораблем. От мыслей о сестре стало еще хуже. Я посмотрела на графин с водкой, но удержалась от просьбы подлить.

Долгоруков вздохнул и, видимо, тоже справляясь с какими-то нерадостными мыслями, залпом осушил стопку.

– Я был уверен, что он вернется, Энгельберт ведь был тихоней. А он не вернулся ни в Итон, ни домой. Зато он мне писал. Он всегда писал письма, и откуда они только не приходили… Австралия, Африка, Индия, Южная Америка. Они путешествовали. И не просто путешествовали. Знаете, чем они занимались? – Он таинственно понизил голос.

– Контрабандой? – наугад предположила я. – Работорговлей? Шпионажем?

Русский пренебрежительно фыркнул.

– Неглубоко копаете, ох неглубоко. Они искали сокровища и древние города.

– Неужели?

Долгоруков кивнул.

– Один раз я с ними даже сталкивался. У Черного моря что-то выискивали. Серьезные такие, не одни, с целой оравой то ли ученых, то ли бандитов. И нашли, я сам видел эти необыкновенные драгоценные камни, и корону, и какие-то таблички с письменами… представляете, они подняли это со дна, с помощью водолазного колокола[13]. А когда губернатор сказал делиться, фьють – смылись. Больше я о них долго не слышал. Энгельберт, видимо, испугался. Писать перестал.

– Их не поймали? – удивилась я. – Это ведь незаконно – просто так искать древности.

– Незаконно. Но не поймали.

– А потом?..

Долгоруков наполнил стопку на треть, медленно поднял на уровень моих глаз и опрокинул в себя. Взгляд потух, опустел так же, как стеклянный сосуд, и я догадалась об ответе.

– Они утонули. Вместе со своим судном, где-то возле Японии. Подстрелили их, вы ведь знаете, там не жалуют чужаков еще со времен черных кораблей[14]. Давно нет их, моих влюбленных. – Долгоруков со стуком поставил стопку и раздраженно отогнал от себя кого-то из девочек. – Многого я об Энгельберте даже не помню, например, что он есть любил, какого цвета носил сюртуки. А про Моцарта запомнил почему-то. Врезалось, понимаете?

Он потер лоб. Мне показалось, его мысли начинают путаться. Возможно, так и было, и я уже хотела формально попрощаться, когда…

– А раз про Моцарта заговорили… был у нас в Империи такой писатель, Александр Пушкин. Он написал историю про Моцарта и второго композитора, который завидовал ему, звали его… звали…

– Антонио Сальери, – тихо закончила я. Русский вздрогнул. – Все говорят, нет правды на земле…

– А гений и злодейство – две вещи несовместные, – пристально глядя на меня, произнес он. Лицо побледнело. – Надо же. Мало встречал англичанок, интересующихся нашей литературой. Да еще цитирующих ее!

– Это единственный русский текст, кроме «Братьев Карамазовых» Достоевского, который я… я… я…

Мысли и язык теперь путались у меня, очень хотелось уйти. Я оперлась о столешницу и стала тяжело, неуклюже вставать. Долгоруков смотрел снизу вверх.

– Раз начали, не могу не спросить. Леди, как вы думаете… Он отравил его?

– Кто? – ощущая новый приступ головокружения, тупо переспросила я.

– Сальери.

– Нет.

Голос прозвучал холоднее, чем я сама ожидала. Перед глазами закружились черные мошки, и я выпрямилась окончательно.

– Простите, я пойду. Приятного вечера.

Он ответил что-то ободряющее и виноватое одновременно, я уже не обернулась. Цыганская песня и хныкающая скрипка резали уши, ноги подгибались. Я пересекла зал и, бросив Жерару: «Сдохну – не буди», ввалилась в гримерную, где оставила вещи. Там стоял диван, на него я и рухнула. Голова гудела. Нет, так не пойдет, так я сегодня не отделаюсь.

Я протянула руку и вынула из кармана пальто сначала мешочек с табаком, потом, передумав, другой. Пришлось сесть, зажечь свечу. Вскоре я уже положила небольшой шарик в трубку и поднесла ее к дрожащему пламени. Сейчас… сейчас я сбегу. Сбегу…

Сладковатый запах расползся по комнате быстро, как и всегда, хотя я приготовила зелье отнюдь не так хорошо, как мастера. Сделав первую спасительную затяжку и глянув в потолок, я призналась себе, что со мной случилось. Я дала воспоминаниям ожить. У них все равно было слишком мало времени до прихода пустоты.

Цветочный город. Давно

…Блумфилд был славным местом. Правда, последние цветы, наверное, увяли здесь еще лет сто назад. Когда я попала в этот городок, раскинувшийся на холмистой пустоши, он уже представлял собой довольно однообразное зрелище: никаких лугов, ягодных садов и даже целебных родников. Возможно, все зачахло, когда начали строить первые типографии, а возможно, – вообще никогда не существовало и только воображение первых жителей подарило Блумфилду красивое название. Так или иначе, типографий тут было множество, как и книжных лавок. Пожалуй, я переименовала бы городок в Букфилд.

Школ-пансионов было две: женская и мужская. Одинаковые группки зданий за одинаковыми оградами располагались на северной и южной окраинах, точно отдаленные отражения друг друга. В блумфилдском женском пансионе я и училась.

Школа мне нравилась: комнатки, где мы жили по четверо, были уютными, учителя – умными, предметы – интересными. Да и строгих порядков здесь не водилось: нас охотно отпускали гулять после занятий. Наверное, по причине полного отсутствия в городке дорогих магазинов, увеселительных заведений и плохих людей. Звучит как утопия, но было именно так. Хотя, может, этим и объяснялось, что делать было нечего, разве что разглядывать витрины с платьями и есть мороженое. Но платья шились на жительниц Блумфилда (по-провинциальному безвкусно), а на мороженое деньги давали не всем. Например, моя мать считала его крайне вредным.

В школе я могла бы завести кучу подруг, за этим меня и отправили именно сюда: считалось, что в будущем пригодятся знакомства с людьми моего круга и выше. Но девочкам я не нравилась. Манеры у меня были далеко не столь хороши, как хотела мать, своеобразный вкус проявился уже лет в десять, когда я взяла папины любимые штаны для верховой езды и сшила себе ледж. А привычка острить над всем, что давало повод, окончательно отбила у юных леди охоту сближаться со мной.

Нас таких было двое – я и Фелисия Лайт. Ее вообще невзлюбили с первого дня, когда мать – затянутая в мужской сюртук тонкая дама с поджатыми губами – распахнула дверь кабинета, где шел урок, втолкнула дочь и холодно попросила остолбеневшую классную даму:

– Вы за ней приглядывайте. Сложный ребенок.

Фелисия – высокая и нескладная, с жидкими темно-каштановыми волосами, – потупилась и сжалась, когда мать клюнула ее сухими губами в щеку и стремительно удалилась. Так мы увидели одну из знаменитых представительниц века Независимых, Хлою Лайт. Она была членом Палаты Лордов, одной из первых женщин в Парламенте. Правда, она столь же мало походила на женщину, сколь ее дочка – на нормального ребенка. Фелисия сразу забилась в угол, почти не реагировала на учителей, не говорила с нами и рисовала в тетради, за что получила пять замечаний. К концу дня за ней закрепилась кличка – Рехнутая Фелис.

Вечером оказалось, что еще кое-что ставит мисс Лайт в особое положение в гимназии: у нее была своя комната – небольшая, но полностью принадлежавшая только ей. И обучение ее было уже оплачено вперед, до конца. Конечно, у семьи наверняка было много денег, но чтобы настолько…

Девочки долго возмущались по поводу комнаты, – каждая мечтала быть на месте Фелис. Мне было все равно, зато я точно помнила: странная девочка таскает с собой книгу, которую я давно хотела почитать, – русского писателя Пушкина, «Маленькие трагедии». Издание было редкое, с красивыми гравюрами; фамилия – громкой. Я мечтала потом похвастаться невзначай папе, что «читала Пушкина». Я решилась зайти к мисс Лайт в логово. Как много решает в нашей судьбе честолюбие…

Стуча в дверь, я готовилась к презрительному «Что это ты тут забыла?». Но неожиданно Фелисия оказалась другой, нежели в классе, – спокойной, вежливой и вполне дружелюбной. В комнате у нее не было ничего, кроме кровати, двух полочек с книгами и стола, заставленного причудливыми склянками, в которых что-то даже булькало. Фелис сказала, что интересуется химией и что это у нее от двоюродного деда: приборы, книги, записи экспериментов оставил он, а она не дала матери выбросить. Еще Фелис любила рисовать. Я рисовать никогда не умела, и ее карандашные работы привели меня в восторг. На каждой в уголке красовался причудливый вензель-подпись. Она замечательно рисовала, Рехнутая Фелис. Мы проболтали до ночи и, расходясь, уже не чаяли друг в друге души.

Мы дружили все следующие годы. Пока однажды утром я не обнаружила в комнате мисс Лайт ее труп и десятки нотных листов, размокших от крови.

* * *

…Я открыла глаза.

Трудно было сказать, сколько прошло времени, но мне определенно стало лучше. Я смогла даже поспать, хотя музыка и голоса по-прежнему громыхали. Сделав усилие, я подняла левую руку и посмотрела на часы. Черт возьми! Половина пятого!

Я поднялась, торопливо открыла окно, чтобы проветрить, и начала сдирать с себя негнущимися пальцами платье. Пора было переодеваться обратно в броню: юбку, кюлоты, рубашку, жилет. В момент, когда я стояла только в комбинации, дверь распахнулась. В гримерную спокойно вошел Падальщик.

– Мисс Белл? Я решил за вами… – Потянув точеным носом воздух, он брезгливо сморщился. – Вы курите опиум?

– А то, что на мне, вас не смущает? – сердито прошипела я, прижимая руки к груди. – Вон! Немедленно!

На крик ушли все силы, и я рухнула обратно на диван. Снова тошнило, голова гудела, а руки мелко дрожали, как в каком-то припадке. Заметив это, Нельсон приблизился и наклонился надо мной.

– Вам дурно? – Это он сказал.

Давно употребляете? Это, скорее всего, подумал.

– Мне хорошо. Было, пока вы не явились, – огрызнулась я, надевая рубашку и с ненавистью глядя на множество пуговиц. – Как вы вообще догадались, где я?

– А вы могли быть где-то еще? – Сыщик невозмутимо поднял брови. – Зная вашу любовь к Холмсу, я бы сказал: «дедукция».

– Зная ваше безудержное любопытство, я бы сказала: нахал, хлыщ и жулик!

Плюнув пока на пуговицы, я быстро облачилась в кюлоты и юбку: сразу подняла ее край и пристегнула, укоротив почти до колен, затянула ремешки сбоку. Нельсон по-прежнему смотрел на меня с каким-то профессиональным интересом, будто прежде не видел одевающихся женщин. Это злило. Я обулась, выпрямилась, накинула поверх рубашки жилет и покачала головой.

– Знаете, то, что вы, грубо говоря, в борделе, не дает вам права на такие удовольствия. За тет-а-тет с женщиной в «Белой лошади» платят. И, к слову, я не отношусь к тем, кто продается здесь за деньги.

– За что же вы продаетесь в таком случае? – шутливо уточнил он.

Вопрос был беспардонным, но, возможно, справедливым, учитывая, что я не выставила сыщика, а одевалась при нем. Я тяжело вздохнула и уперла руки в бока.

– Нельсон. Послушайте. Я человек свободных нравов, наш век не отягощен моралью, но неужели вам надо читать лекции о…

Я осеклась. Он протянул руки и начал застегивать пуговицы на моей рубашке – проворно для мужчины. Отстранившись и обозрев результат, сыщик самодовольно хмыкнул и принялся за жилет.

– За такие удовольствия, думаю, здесь тоже платят. Но мы опаздываем, а Артур не любит ждать. Так что приходится идти на жертвы и рисковать.

– Нельсон! – Я попятилась, несколько обескураженная. – Вы с ума сошли? Я все понимаю, но…

– Но вы еще меня не убили, – пожал он плечами. – Это внушает надежду, что Независимые умеют ценить свое и чужое время.

Я стукнула его по пальцам, застегнула последнюю пуговицу на жилете и махнула рукой.

– Ладно, идемте.

Я сама удивлялась, почему еще его не убила. Впрочем, ответ лежал на поверхности: Нельсон прогнал память, которую не обезвредила до конца даже доза опиума. Уже за это я должна была сказать ему «спасибо». Но не сказала.

[Артур]

Мыши вели себя странно. Недавно они начали пищать и метаться по клетке, озираясь по сторонам. Они налетали друг на друга, но не замечали этого. Их обуял какой-то безумный страх, от которого они носились быстрее и быстрее, точно их преследовали. С улицы постучали, и я, не прекращая наблюдения за экспериментом, крикнул: «Не заперто!». Одна из мышей душераздирающе запищала.

– Мистер Сальваторе, я вернулся.

Когда открылась дверь, я все же отвлекся от клетки и вскинул взгляд. Дин Соммерс волок что-то большое и плоское, аккуратно обернутое бумагой. Я приподнял брови.

– Прогресс в расследовании?

– Трудно сказать. Скорее да, чем нет, – неопределенно ответил он и уставился на мышей. – Что с ними?

– Похоже, наш яд оказался психотропом, – вздохнул я, – вызывающим чувство страха. Мыши, вероятнее всего, в данный момент галлюцинируют, один Бог знает, что они видят. Остается один вопрос: зачем девушка приняла что-то подобное. И как.

Мыши постепенно успокаивались. Они уселись в разных углах клетки и сжались в комочки. Вид у них был несчастный, но умирать они не собирались. Я взял одну в руки и убедился: бешеный, рваный ритм крошечного сердечка. Мышь снова пискнула и попыталась укусить меня, но я вовремя отправил ее обратно в клетку. Поменяв грызунам опилки, воду и еду, я вернулся к Дину. Он возился со своей ношей.

– Есть догадки? Что там?

Соммерс, не отвечая, медленно разворачивал бумагу и вынимал плоский предмет, оказавшийся картиной, – а всего в упаковке их было две. Я окликнул его, он вздрогнул.

– Простите. Я не заезжал в управление, поэтому принес сюда. Это работа покойной мисс Белл. Вчера нас заинтересовало кое-что.

Я посмотрел на картину: пустая набережная в облаках цветущей сирени. Красиво, хотя я не слишком разбирался в живописи. Я поднял вопросительный взгляд на Соммерса, и он пояснил:

– Мне сообщили кое-что интересное. Лидия Белл, младшая дочь графини. Я спрашивал, вела ли Хелена дневник. Мисс Белл сказала, что не знает, но может показать ящик, где покойная держала бумаги. Дневника мы не обнаружили, впрочем, не факт, что он был. Но девушка обратила внимание на картину: смотрела на нее долго, а потом спросила: «Где человек?». Я ее не понял, и она пояснила, что раньше на картине был еще красивый джентльмен – он шел с букетом сирени по набережной, прямо навстречу, точно хотел выйти из холста. Теперь… как видите.

Я снова перевел взгляд на холст. Набережная была пуста. Взяв лупу, я начал изучать мазки краски на месте, куда указал Дин.

– И что это значит? Что… – я невольно фыркнул, – кто-то вылез из рисунка и убил девушку, а потом ушел через окно? Какой-нибудь Джек-прыгун[15]?

– Не знаю. – Полицейский полез в карман и вынул небольшой бумажный пакет. – Даже как гипотеза это нелепо, тем более, мы нашли вчера следы, доказывающие, что убийца не только ушел, но и проник через окно. Но есть нюанс, мистер Сальваторе. Как думаете, почему возле мольберта мы обнаружили это?

В пакете лежала увядшая веточка сирени. Глянув на нее, я нахмурился.

– На улице зима.

– А на картине нет. – Полицейский потер лоб, потом убрал улику. – Да бросьте, конечно, я сам не верю. Тем более, следы…

– Хорошо, что вы это понимаете, – вздохнул я, снова наклоняясь к холсту. – Искренне надеюсь, что вы сохраните трезвый взгляд на вещи. Сирень… это неожиданно, не спорю. Но это не повод начинать верить в…

Странности. И это сказал Дину я, который сейчас страшно обрадовался его возвращению только потому, что вчера получил записку и старую книгу, а сегодня увидел человека, которого считал умершим. Отбросив домыслы, я продолжил осматривать место на картине, откуда, по словам полицейского, пропал джентльмен с букетом.

– Тут мазки кажутся свежее и небрежнее. Но точно я этого не скажу, советовал бы спросить у эксперта-искусствоведа. А что на картине, которую вы мне не показали?

Дин освободил от бумаги вторую работу – совсем не похожую на первую. На холсте темнели лондонские доки – довольно непривлекательные, но прорисованные необыкновенно реалистично. Чувствовалась рука опытного мастера, но даже это не располагало к разглядыванию мрачной местности, припорошенной грязным снегом.

– Мистер Невилл Джонсон, – заговорил Дин Соммерс, – в своих картинах показывал «изнанку» Лондона, которой Ее Величество наверняка стыдится. Он изображал бордели и грязные пабы, опиумные курильни, беспризорников, нищих рабочих. Он сам был небогат и считал это своим способом борьбы с несправедливостью. Он выставлял картины во всех местах, где они могли попасться на глаза богачам – в парках, на прогулочных набережных, иногда у дорогих лавок, если его не прогоняли обходчики. Покупали эти работы не многие, потому что смотреть на них, как вы понимаете, неприятно. Но потом их случайно увидела одна богатая дама, из Независимых. Она недавно осталась вдовой с большим состоянием и проводит много времени в борьбе за права бедных. Одна из ее инициатив – создание Объединения Неравнодушных Аристократов. Она пытается сделать поддержку бедняков… как это говорят… модной. Леди…

– Да, я читал о ней в «Таймс», – ответил я. – Насколько мне известно, она добилась того, чтобы слова превратились в дела: в Комитет по делам бедных поступают значительные средства. Теперь она собралась в Парламент.

– Да, – кивнул Соммерс и продолжил: – Она купила несколько работ Джонсона, а вскоре все ее друзья по Объединению стали подражать идее: вешать виды трущоб в своих роскошных гостиных. Началось это недавно, мистер Джонсон даже не успел на этом разбогатеть. Его убили в районе Миллуоллского дока. Проломили череп.

Я догадался, к чему он клонит, и по возможности вежливо, скрывая скепсис, уточнил:

– Вы объединяете его убийство с убийством мисс Белл только на том основании, что оба рисовали?

Соммерс покачал головой.

– Присмотритесь к картине. Видите, что здесь тоже есть различие в мазках? На месте, где начинается заснеженная дорога, они поспешные. Краска темная, но заметить можно.

Дин был прав. Я убрал упавшие на лицо волосы и вопросительно взглянул на него.

– Тут тоже кто-то был?

– Рабочий в лохмотьях. Красная рубашка и что-то вроде пальто. Это подтвердила леди Хейли, та самая, из Общества. Картина ведь рисовалась по ее заказу, и она видела ее почти законченный вариант. А Джонсон, кстати, всегда приходил писать ее на одно и то же место.

– Может, он в последний момент закрасил рабочего, но ничего добавить не успел?

– Я тоже так подумал, но заказчица сказала, что ее рабочий устраивал. Более того, лохмотья, «подобные всполоху революционного пламени», и измученное лицо казались ей главным в картине. И потом… обратите внимание: несмотря на небрежность, переходы цвета соблюдены, все детали прорисованы, будто…

– Все так и было, а человек вышел из картины? – хмыкнул я. – Умно. Но едва ли подойдет вам для рапорта. Это все, что у вас пока есть?

– Не совсем, – отозвался Дин. – Есть еще кое-что о Джонсоне. В тот вечер, около восьми, хозяин соседнего кабака по дороге в свое заведение видел его… не одного. С ним был джентльмен, хорошо одетый, в цилиндре и с тростью. Они разговаривали, потом человек угостил Джонсона бренди из своей фляги. Хозяин кабака именно флягу и разглядел, потому что как раз в тот момент проходил мимо и она ему понравилась. На фляге были какой-то герб и инициалы. Одна из букв – «S», вторую он не разобрал. Больше ничего интересного он не заметил: спешил открыть кабак. Как обычно, пили всю ночь, хозяин не отходил. А утром он обнаружил закоченевшее тело. Джонсон пролежал на снегу около пяти часов с момента смерти. В кулаке он сжимал красный лоскут, похожий на ткань рубашки.

– Хм, – медленно начал я. – А вы не считаете, что кто-то одурманил и мисс Белл, и его, а потом убил? И подстроил все так, чтобы полиции казалось, будто картины оживают? Здесь есть логика. И отличный способ посеять в городе панику.

Дин не ответил. Он рассеянно смотрел на сидевших в клетке мышей.

– Я пока ничего не считаю. Полиция ищет свидетелей среди завсегдатаев кабака, но думаю, бесполезно. Публика там преходящая, да и не слишком дружелюбная. Остается только надеяться, что Лоррейн принесет какие-нибудь новости.

– И мистер Нельсон.

Дин поморщился, как от зубной боли. Я хмыкнул про себя и не стал продолжать.

[Лоррейн]

Пользуясь тем, что боль в ноге утихла, я ускорила шаг. На Нельсона я не оглядывалась. В молчании мы миновали загроможденный гондолами русских двор и вышли на улицу, где Нельсон свистнул и остановил кэб. Он пригласил меня сесть, потом забрался сам и, назвав адрес, захлопнул дверцу. Я откинулась на спинку, подкладывая руки под голову.

– С чего такая галантность?

– Путь неблизкий, мисс Белл, если ваш разум еще может измерять расстояния.

В последних словах я уловила издевку и разозлилась, уже жалея, что сразу не послала «грозу преступного мира» куда подальше.

– Какого черта вам нужно?

– Только вы можете держать занудства мистера Соммерса в узде. К тому же… – губы дрогнули в улыбке, – я уже нашел убийцу, и вы нисколько мне не мешаете.

– Быстро, – рассеянно произнесла я и замолчала, надеясь, что этим беседа кончится.

Но Нельсон от меня упорно не отставал.

– Вы расстроены. – Тон звучал не вопросительно, а убежденно. – У вас неприятности?

– Уже нет.

– Тогда что толкает вас на курение опиума?

– Боль, – просто ответила я. – И я не о ноге, но вас это не касается. Чтобы не углубляться, есть еще простая причина: мне нравится. Но, поверите или нет, в зависимость я не впала. Курю уже пять лет, меру знаю. Маленькими дозами, спросите моего поставщика.

– Наркоманы говорят именно так.

– Да? Тогда у нас с ними много общего. Но я не они.

Я отвернулась и стала смотреть на снег. Его было много, хлопья кружились на фоне темного неба, напоминая почему-то беспорядочно разбросанные по листу ноты. Я прижалась лбом к прохладному стеклу. Хотелось, чтобы поездка скорее кончилась, но возница, казалось, намеренно не торопил лошадей. Я снова услышала постепенно становящийся ненавистным голос:

– Не хотите узнать кое-что о мистере Юджине Лафере?

– Кто это? – Я устало глянула на Нельсона: тот вытянулся, откинулся на сидении и, скрестив у груди руки, прикрыл глаза. – Ваш любовник?

Падальщик не повел и бровью.

– Художник, которого чуть не убила его картина. Можно сказать, попытался забрать Дьявол-Из-Холста.

– Что? – Я поморщилась: – Глупая шутка.

– Это присказка у художников, – ответил сыщик, по-прежнему не открывая глаз и не шевелясь. – Появилась вскоре после всех этих баек о Джеке-прыгуне. Якобы этот Дьявол заберет того, кто рисует идущего навстречу человека. Вылезет из картины и заберет.

– Не думаю, что моя сестра в такое верила.

– Мистер Лафер тоже не верил. Именно поэтому обратился к моему знакомому сыщику, Лестеру Розенбергеру, если вам о чем-то говорит это имя.

– Австриец по происхождению, он еще делает пирожные, – припомнила я.

– Да. – Нельсон наконец посмотрел на меня. – Сейчас занимается одним государственным делом, требующим много времени. Узнав, что я ищу убийцу мисс Белл…

– Откуда? – мрачно спросила я. – Мы никому ничего не говорили.

– А вы можете поручиться, что все слуги в вашем доме держат язык за зубами? Информация уже в газетах. И лучше вам не читать, что пишут о вас.

– И не подумаю, – фыркнула я. – Хотя едва ли что-то меня удивит после старых сообщений о том, что я то ли проститутка, то ли переодетый содомит. Так причем тут Розенбергер?

– Он передал мне дело Лафера, обратившегося к нему за помощью. При первом разговоре Розенбергер подумал, что у художника что-то с головой, но все оказалось сложнее. Вот что Лафер рассказал…

– А это точно имеет отношение к… – начала я, но, глянув в окно, оборвала сама себя. Ехать предстояло еще долго. Лучше пусть Падальщик ворошит городские байки, чем опять сует нос в мою душу. – Впрочем, продолжайте.

– Он любил, – кивнул сыщик, – писать городские виды. У него их покупали, он не бедствовал. Работал на улице, даже зимой. В день, с которого начались его беды, он в парке рисовал очередной пейзаж – аллею с рябиновыми деревьями, на ней девочку в темно-красном пальто. Он рисовал долго и уже начинал замерзать, когда к нему подошел какой-то молодой мужчина. Наружность у него, по словам Лафера, была приятная. Высокий, белые волосы, обходительные манеры. Вроде бы прихрамывал. Они разговорились: мужчина сказал, что хочет отдать дочь в школу искусств, спрашивал, сложно ли научиться рисовать. Так они немного поговорили, потом незнакомец заторопился. Напоследок он угостил художника бренди из красивой серебряной фляги со сложной гравировкой-вензелем в обрамлении нот. Еще он заметил, что у Лафера кончается белая краска, и, к его удивлению, предложил такую же. Объяснил, что купил краски дочери и может отдать баночку: девочка мало использует белый, его еще достаточно в старом наборе. Лафер рисовал очень дорогими краскам – как и ваша сестра, венецианской гуашью. Той, которая особенно блестит из-за толченой муранской[16] крошки. Поэтому он с благодарностью принял предложение, а вскоре после ухода незнакомца пошел домой. Он сразу поднялся к себе и продолжил рисовать, хотел закончить, чтобы быстрее продать работу. Он использовал краску незнакомца. Спустя час он ощутил дурноту, но списал на усталость. Вскоре она прошла, зато захотелось пить. Мистер Лафер уже заканчивал работу, когда заметил нечто странное. Описал он это так: пространство картины стало шире. В комнате похолодало, хотя он сильно топил, а тепло в доме держалось до вечера. Картина словно ожила: рябины заколыхались от ветра, девочка пошла художнику навстречу. И она шла, сколько бы он ни тер глаза. Шла, шла… Вскоре он уже мог различить ее лицо, хотя даже не прорисовал его. Происходящее напугало Лафера: он, конечно, решил, что сходит с ума. Что-то не давало ему отвести взгляд, пока девочка не подошла вплотную и не взялась за края холста, пальцы при этом выступили из картины. Тогда он бросился прочь, распахнул дверь, а она уже стояла там, в коридоре. Она схватила его за горло, приподняла…

– Секунду! – Я протестующе подняла ладонь. – Вы серьезно? Даже если допустить, что на него напала маленькая девочка, она не дотянулась бы до его шеи и тем более не смогла бы…

Лицо Нельсона оставалось непроницаемым.

– Пока я пересказываю то, что услышал. Позволите закончить? Спасибо. Так вот, она обладала силой взрослого мужчины. Но мистер Лафер, человек крупный и сильный, вырвался. Ударить, как он сказал, «чудовище», он не решился. Отступил, опрокинул мольберт и выпрыгнул в окно со второго этажа, чудом отделавшись синяками, сотрясением и переломом руки. Он сразу начал звать обходчика. Тот выслушал всю чушь, которую я вам только что изложил, и отреагировал примерно как вы. С одной разницей: еще уточнил, не прикладывается ли Лафер к бутылке. Вняв просьбам, констебль все же поднялся в комнату…

– И не нашел ничего подозрительного?

– Сделал вывод, что Лафер все же выпил. Правда, констебль опросил соседей… но ни девочку, ни кого-либо, кто мог вызывать подозрение, не видели ни в доме, ни в пределах двора. В итоге мистер Лафер обратился к Розенбергеру. Тот тоже осмотрел комнату. Новой баночки с венецианской гуашью он не нашел, равно как не увидел девочку на картине. Зато на полу под мольбертом обнаружил гроздь рябины, которую художник из парка не приносил. В итоге Розенбергер записал показания и приобщил к ним результаты проверки крови, на которую ему удалось загнать Лафера. Время было уже упущено, но токсикологу, к которому Розенбергер обратился, все же удалось обнаружить примесь какого-то растительного наркотика. Лафер ничего такого, по его словам, не принимал. Примерный состав вещества я везу, чтобы показать мистеру Сальваторе. Собственно, это все.

– Занятно получается, – протянула я. – После таких баек можно и начать верить в бумажного дьявола, или как его там. Злобные дети, неизвестные наркотики…

– Лично я верю лишь в изворотливость человеческого ума, мисс Белл. Хотя газеты уже начали писать, что по всему Лондону оживают картины, из которых, возможно, вылезает сам Джек-прыгун. Завтра не работает половина музеев, как мне известно.

Я усмехнулась, вспомнив, что подобные заметки попадались и мне, но я не обратила на них внимания – знала склонность лондонских газетчиков ради выручки приукрашать сплетни.

– А где сам Лафер?

– Наняв Розенбергера и сообщив все, что возможно, он сбежал в Италию – «лечить душу». Хотя я бы предположил, что прятаться от… – он рассмеялся, – дьявольской девочки.

– Вы думаете, это может быть связано с моей сестрой? – тихо спросила я, и он оборвал смех.

– Почти уверен. Но, может, мистер Сальваторе меня и переубедит. Кстати… как он относится к вашей дурной привычке?

– Которой из? – кисло полюбопытствовала я.

– Опиум.

– Никак.

– Правда? – Он с интересом глянул на меня. – По мне, так лучше бы вы кололись, как этот мистер Холмс. Кокаин хотя бы стимулирует работу мозга, а опий…

– Не вам меня учить.

Он, явно, оскорбленный в лучших чувствах, не ответил. Снова зажмурился и, видимо, погрузился в мысли о расследовании или о безбрежных глубинах моей глупости. Я взглянула его на бледный профиль – опущенные длинные ресницы, сжатые выразительные губы, запрокинутый подбородок. «Падальщик»… несмотря на прямой изящный нос, прозвище все-таки вязалось с гордым обликом сыщика. Так или иначе, птица, так или иначе, дикая. Я смотрела на него, наверное, с полминуты и неожиданно поймала себя на мысли, что почти не обращала внимания на цвет глаз своего нового знакомого. Какой он?

– Герберт.

– Да? – отозвался он.

– А все-таки у вас есть подружка? Или вы предпочитаете иметь друга?

Темнота, как сегодня напомнила беседа в «Белой лошади», располагает к откровенности. Даже незнакомцев. Но Нельсон молчал, его дыхание было тихим и ровным: ни учащенного сердцебиения, ни смущения. Я вспомнила, как по дороге в школу искусств взяла его за локоть, и повторила этот жест. С локтя рука плавно скользнула к тонкому запястью; пальцы Падальщика были длинные и жесткие, унизаны кольцами. Я приблизила свое лицо к его лицу и прошептала:

– Чем вы живете? Вы все время проводите в расследованиях?

Он медленно открыл глаза – ярко-синие и холодные – и взглянул на меня в упор, хмуро и отстраненно.

– Не совсем, мисс Белл. Некоторую часть я сплю. И, кстати… – Кэб остановился. – Мы приехали. Можете меня отпустить.

[Артур]

Лоррейн была явно чем-то недовольна, Нельсон – спокоен как всегда. Я не сомневался: в последние часы в голове его шла напряженная работа и, скорее всего, уже завершилась успехом. Соммерс кратко рассказал о своих находках и о деле Джонсона, я сообщил результаты экспертизы. Нельсон поделился странной историей художника Юджина Лафера и вместе с Лоррейн пересказал полицейскому беседу с учителем Хелены Белл.

Сыщик также вручил мне бланк с эмблемой Королевской Токсикологической Академии; я сразу узнал витиеватую подпись Андерса Ллойда, одного из моих хорошо известных коллег, работавших в Сити[17]. Это была экспертиза крови Лафера, результаты которой Герберт попросил сравнить с моими. Когда я закончил, Нельсон удовлетворенно улыбнулся.

– Идентично. Мисс Белл и мистера Лафера отравили одним и тем же. Яд сложный, изготовлен опытным химиком. Твоего уровня, Артур.

– Мило, но у меня есть алиби на вечер убийства мисс Белл.

– Мистер Сальваторе, – явно опасаясь ссоры, Дин обратился ко мне. – Завтра я запрошу разрешение на эксгумацию тела Джонсона, и вам привезут образцы. Возможно, яд уже рассосался, но нужно будет повторить исследование. Ногти, волосы… может, что-то отложилось там?

– Никаких проблем, тем более, завтра придет мой помощник, – кивнул я.

Нельсон вынул из кармана три баночки с красками – синей, красной и белой – и протянул мне.

– Проведите, пожалуйста, завтра еще химический анализ. Не удивлюсь, если вы найдете яд здесь. Вот как она могла его вдохнуть.

– Вы взяли это в комнате моей сестры? – Лоррейн подошла к столу.

– Да, мисс Белл.

В ровном голосе зазвучало напряжение. Вероятно, за несколько часов между детективами произошло что-то неприятное. Я внимательнее всмотрелся в Лоррейн – лицо бледное, зрачки расширены. Подойдя ближе, я осторожно принюхался: от волос знакомо пахло. Кулаки невольно сжались, но я не успел ничего сказать. Она сама обратилась ко мне:

– Можете не тратить время, Артур. Это не краски Хелены.

– Она работала венецианской гуашью, – возразил сыщик. – И банки стояли на бортике ее мольберта. И…

– Моя сестра не рисовала красками из этих банок, они новые, – голос Лоррейн звучал твердо и уверенно. Она отвинтила крышки. – Хелена получила новую коробку венецианской гуаши на Рождество. Я могу точно сказать, что вот этими красками она не пользовалась.

– По каким признакам вы это узнали? – раздраженно спросил Нельсон.

Лоррейн прикрыла глаза и выдохнула. Вряд ли она подавляла злость, скорее отгоняла какие-то скорбные мысли.

– У моей сестры, – наконец медленно заговорила она, – было две привычки, которые у художников считаются дурными. Первая: она не пользовалась палитрой, а смешивала цвета в крышках банок. Вторая: она эти крышки путала. Надевала как попало. Смотрите. – Она разложила крышки на ладони и показала нам: – Чистые. Гуашь открыли в первый или второй раз. Если бы Хелена успела попользоваться ею, на бортиках и дне крышки остались бы следы. Их нет. Хотя моя сестра рисовала сирень, и ей как раз нужно было получить лиловый оттенок, смешав синий, белый и красный. Она этого не сделала. Почему?

– Может, краска кончилась? – предположил я. – И мисс Белл купила новые банки?

– Венецианская гуашь дорогая даже для нашего семейства. Продают ее коробками, приобрести отдельно цвет трудно. Новую коробку она не покупала, вчера я заглянула в ее ящики и убедилась в этом. Возможно, – она покосилась на Нельсона, – если бы вы не хватали с места преступления что попало, я заметила бы раньше. Краски подменили.

Я ожидал, что Герберт разозлится: его вспыльчивая самоуверенная натура была мне прекрасно известна. Но крыть ему было нечем, поэтому он просто сделал вид, что пропустил слова Лоррейн мимо ушей, и повернулся ко мне.

– И все же на всякий случай проверь краску.

– Перестаньте зацикливаться на ошибочных версиях, – снова повысила голос мисс Белл. – Краски, которые действительно были отравлены, забрали. Я даже догадываюсь, откуда убийца взял новые, – из лавки, которую ограбили в вечер убийства.

Нельсон нахмурил брови.

– Лавку?

– И взяли одну коробку красок, – вставил Дин. – Как раз венецианской…

– И сейчас, – перебила Лоррейн, – мы тратим время, а наш сумасшедший ненавистник художников, может, убивает кого-то еще!

– Сумасшедший ненавистник художников? – удивился я. – Вы считаете, все настолько серьезно?

– И в этом мисс Белл права. – Нельсону каким-то чудом удалось вернуть спокойствие, ни единой эмоции не отражалось на лице. – Две смерти и покушение на убийство. Не связанные между собой люди. Даже без третьей экспертизы могу предположить, что яд тот же. Минимум в двух случаях жертвы пили из фляжки высокого хорошо одетого господина, прежде чем на них нападал этот…

– Дьявол-Из-Холста, – пробормотал Дин. – Но Лафер сказал, что его пыталась задушить девочка. Даже если наш незнакомец с фляжкой маскировался перед нападением, стать низкорослым он бы не сумел.

– А он не становился. – Теперь я уверился в догадках и решил поделиться ими: – Многие составляющие нашего яда мне не знакомы, но я могу с уверенностью сказать: и мескалин[18], и атропин, которые в него входят, вызывают сильные галлюцинации. Представьте себе, что человек принял смесь таких веществ… и начал рисовать. Это монотонный процесс, художник часами смотрит на то, что изображено на холсте. Постепенно яд начинает действовать, но, и это доказано, даже галлюцинации не берутся с небес. Разум создает их из подручного материала. В данном случае использует людей с картин, «оживляет» их. Художник пугается, и именно тогда… приходит убийца. Вы уже не узнаете, что видела перед смертью сестра мисс Белл и тот любитель трущоб, но что-то подсказывает мне, что они были напуганы до смерти.

– Это так сложно… – Лоррейн удивленно разглядывала состав на дне пробирки. – Подгадать время действия яда, быть уверенным, что жертва будет рисовать, застать ее без свидетелей…

– Поэтому стоит хорошо подумать, как справиться с убийцей. – Нельсон мрачно скрестил на груди руки. – Он не боялся, что яд не подействует, не боялся, что не справится. Он задерживался на месте преступления, чтобы закрасить изображения людей. И хотелось бы мне знать, где этот Дьявол-Из-Холста учился создавать яды. Если, конечно, он один.

– Судя по отсутствию мотива, – Лоррейн взглянула на часы, – я склоняюсь к этому. Помешанный. Возможно, неудавшийся художник. Или…

– Проверять алиби химиков города – просто тратить время, – вздохнул Дин. – Конечно, специалистов уровня мистера Сальваторе можно посчитать по пальцам, но все же. Добиться таких впечатляющих результатов без профессионального обучения…

– Вы не представляете, на что способен безумный жаждущий разум, констебль, – возразил Нельсон. – Так или иначе, нужно идти от убийства мисс Белл. В отличие от двух других жертв, она сама впустила преступника. Открыла ему путь через окно. И более того…

– Ждала его, – тихо сказала Лоррейн. – И… это важно… платье, в которое она переоделась, говорило о том, что ожидания были особенными. Она не побоялась запачкаться за работой! Я знаю Хелену. Дома она ходит в халате, который не жалко измазать. Ходила…

Голос Лори дрогнул. В который раз я подумал, что никто не разбирается в некоторых жизненных моментах тоньше, чем молодые женщины. Мисс Белл устало посмотрела на Соммерса.

– Уже поздно. Мы и так задержали Артура. Пора домой, завтра продолжим, может, свидетели по убийству Джонсона найдутся. И, кажется, пора тебе познакомиться с мистером Блэйком, а заодно с его учениками. Что-то подсказывает мне, что в рисовальном классе Хелены то еще змеиное гнездо. А что будете делать вы, мистер Нельсон?

– Для начала провожу вас домой, мисс Белл.

– Нет необходимости, – вмешался Соммерс. – Я доставлю Лори к матери, как и обычно.

В голосе полицейского я уловил вполне определенные нотки и с вялым интересом, – мне уже страшно хотелось домой, спать, – перевел взгляд на Нельсона. Тот, застегивая пальто и поднимая ворот, ответил:

– Судя по жалованию, которое вы получаете, вы живете где-нибудь в Паддингтоне[19] или другом столь же неприглядном месте. Вы мало спите из-за того, что тратите больше часа на то, чтобы добраться в Скотанд-Ярд, – и еще меньше из-за кругов, которые наматываете, сопровождая мисс Белл.

Лоррейн сердито взглянула на Нельсона. Тот сухо продолжил:

– Вести расследование лучше с ясной головой. Мне все равно нужно еще раз поговорить с леди Белл, я хотел бы лучше узнать круг друзей ее дочери. Думаю, вам нет необходимости тащиться сначала с нами до Кенсингтона, потом к себе. Дома вы, учитывая, что вам еще отчитываться перед мистером Гринделем, будете к полуночи, в пять уже встанете. Поэтому мой вам совет…

– Как ты решишь, Лори? – не дослушав и отвернувшись, спросил юноша.

Соммерс покраснел, и я невольно поразился его выдержке. Как Нельсон еще не нарвался на грубость, мне было непонятно. Прилюдный разбор каждого человека по косточкам, только чтобы потешить самолюбие, был одной из отвратительнейших привычек моего друга. В Легионе его ненавидела за это добрая половина других командиров.

– У тебя, – мисс Белл подошла к полицейскому и погладила его по щеке, – и правда круги под глазами, Дин. Мистер Нельсон меня, скорее всего, не съест. От женщин у него несварение.

Они рассмеялись, глядя друг другу в глаза. Потом Соммерс, несколько успокоенный, посмотрел на Нельсона.

– Буду признателен. – Он перевел взгляд на меня. – Мистер Сальваторе, если результат второй экспертизы будет тот, которого мы ждем, приобщите к отчету. Если нет, срочно сообщите через своего помощника. Лори, позвони в Скотланд-Ярд в районе двух. Спокойной всем ночи.

Он завернул в бумагу картины Хелены Белл и Невилла Джонсона и покинул лабораторию. Лоррейн уже тоже надевала пальто, и я воспользовался этим, чтобы поговорить. Взяв ее за плечи и отведя сторону, я спросил:

– Взялись за старое?

Мисс Белл поняла, о чем я. В глазах мелькнуло смятение, но она тут же поборола его, нахмурилась и огрызнулась:

– Что-то не устраивает, Артур? Как сегодня заметил мистер Нельсон, я могла бы начать колоться.

Я гневно глянул на Нельсона. Его дурные шутки… Сыщик недоуменно поднял бровь.

– Зачем вы подрываете свое здоровье? – снова напустился я на мисс Белл. – Детективу не принесет пользы затуманенная наркотиками голова, если мы говорим не о бульварных опусах Дойла!

– Моя голова, – она тоже покосилась на Нельсона, рассматривающего пробирку в держателе, – ясна как никогда. И она только что напомнила мне, что времена, когда я готова была следовать всякому вашему совету, канули в лету. Вы сами так захотели. Помните?

Я отвел глаза. Я помнил: липовый парк, праздные разговоры, а особенно почему-то – темное полосатое платье. Гуляя со мной, Лоррейн не надевала леджи. Кажется, я так и оставался единственным мужчиной, для которого она делала такое исключение.

Ей было восемнадцать, и, может, она действительно влюбилась. Но мне хочется верить, что Лори просто играла. К этому располагала и плачевная ситуация, в которой она оказалась, и мои постоянные визиты – по просьбе отца, когда-то тесно дружившего с отцом пяти сестер Белл. Я помогал Лоррейн вылечить ногу, и мне ее мать доверяла больше, чем всем практикующим врачам. Мисс Белл с благодарностью принимала помощь; она не была еще столь болезненно независима. Независимой она стала позже.

Полосатое платье. В прошлом

– Жарко, мистер Сальваторе. – Она встала под старым деревом. – Давайте передохнем.

Я послушно остановился и прислонился спиной к стволу. Она вдруг улыбнулась.

– Вы верите в любовь?

– Не знаю, – рассеянно ответил я. – Редко имел с ней дело.

– Моя подруга всегда говорила, что в любви не везет тем, кто слишком много ищет.

– Я не искал, мисс Белл. Настоящие чувства – всегда случайность. И не всегда счастье.

– Красиво…

Она поднялась на цыпочки, взялась за отвороты моей рубашки и быстро прижалась губами к губам; от неожиданности я даже не успел ее оттолкнуть. Она прикрыла глаза, потом, не получив ответа, отстранилась. Я вгляделся в ее бледное лицо.

– Сочту это следствием того, что утром вколол вам морфий.

– Да…

Лоррейн разжала пальцы и отступила, тяжело оперлась на трость и улыбнулась.

– Видимо, вы вкалываете его себе с большей регулярностью. Осторожнее, а то так и останетесь.

– Мисс Белл… – я приблизился. – Простите…

– Спасибо, мистер Сальваторе. Хочу домой. Проводите?

Я с трудом кивнул. Она опять взяла меня под руку.

– Не переживайте. Я не убегу и не запла́чу, мне просто захотелось кого-нибудь поцеловать. Идемте, нужно успеть к ленчу.

Больше она со мной никогда не гуляла и, кажется, выбросила то полосатое платье. По крайней мере… я его больше не видел.

* * *

Лоррейн потрепала меня по плечу и повторила давнюю фразу:

– Не переживайте. Я больше не буду. В ближайшую неделю. – Она повернулась к Нельсону. – Если удовлетворили обезьяньи инстинкты созерцания блестящих баночек, идемте. Спокойной ночи, Артур.

Она направилась к двери, Нельсон последовал за ней.

– До завтра, мой друг.

По его лицу я не смог понять, слышал ли он разговор, но что-то подсказывало: не только слышал, но и намеренно прислушивался. Однако это меня уж точно не волновало.

Выпроводив сыщиков, я отнес в соседнюю комнату клетку с уснувшими мышами и начал собираться домой. Кажется, у меня давно не было таких длинных дней.

[Лоррейн]

Мы ехали в направлении Кенсингтона. Я, все еще недовольная устроенной Артуром выволочкой, молчала; Нельсон, к счастью, тоже не спешил мести языком: наверняка так и не смирился с тем, что ошибся насчет красок, и придумывал ответный ход. А может, просто хотел спать, в чем я вполне его поддерживала. Через некоторое время я все же спросила:

– Кого подозреваете?

Он будто проснулся и повернулся ко мне.

– Хороший химик и профессиональный художник. Если не брать в расчет гипотезу о сообщнике, подобное мало кто может сочетать. У вашей сестры есть такие друзья?

– Мистер Нельсон. – Я вздохнула. – Мне казалось, вы уже должны понять: у моих сестер нет друзей. Товарки по учебе, светские знакомые… ничего больше. Нас воспитали в соответствующем духе: быть придирчивыми при выборе круга общения. У очаровашки Лидии полно приятелей, возящих ее на пикники, но даже она никого не подпускает ближе из страха перед матерью.

– А вы старшая сестра?

Несколько удивленная, я все же уточнила:

– Старшая – Джейн, наша адвокатесса. Ей двадцать шесть, и она все еще не замужем. Я моложе на год. Лидии и Софи по шестнадцать, Хелене через неделю должно было исполниться восемнадцать. Почему вы вдруг спросили?

– Не для дела, если честно. – Он помедлил. – Любопытство: нечасто встречаю действительно независимых. Не удивляюсь, что в вашей семье вы такая одна.

– Джейн из той же породы, – возразила я. – Хоть и надевает ледж лишь на слушания и в тюрьму. Разница меж нами в том, что она всегда умела… как бы сказать… приспосабливаться. Получила свободу, не враждуя с матерью. Я так не могу.

Мы снова помолчали, потом Нельсон вдруг нахмурился и перевел тему:

– В деле много настораживающих вещей. От него и вправду веет дьявольщиной. Убивать художников…

– Я готова допустить, – медленно начала я, – что на Джонсона был зуб у противников Неравнодушных Аристократов. Реформы, которые они лоббировали, для консерваторов – кость в горле. Но моя сестра и Лафер ни с кем не воевали. Мотив…

Нас тряхнуло; я стукнулась о плечо Нельсона и вцепилась в сиденье.

– Это еще что?

Кэб остановился. В тишине мы отчетливо услышали женский голос:

– Умоляю, отвезите меня к Синему Грифу!

– Какому грифу, мисс? – ответил возница. – Опасно гулять в такой час по улицам, идите домой или ловите другой экипаж. Ну?..

– Никого нет, я заплачу, пожалуйста, мне…

Голос задрожал и сорвался на всхлип. Нельсон, распахнув дверь, высунул голову.

– Нам по пути. Мы потеснимся. Леди наверняка замерзла, и ей действительно опасно бродить в столь позднее время. Позвольте ей сесть. Доплачу пять шиллингов за вынужденную остановку.

– Как скажете, сэр, – тут же покладисто пробасил возница. – Залезайте.

Нельсон выбрался на улицу, чтобы помочь маленькой девушке, кутающейся в белую шубку. Пассажирка была не старше шестнадцати; она дрожала и озиралась. Она потеряла или не надела шапку; снег на волосах уже таял, превращая ухоженные локоны в липнущие к лицу патлы. Подождав, пока девушка сядет, Нельсон сам залез в кэб и захлопнул дверцу. Оглядев незнакомку, он с учтивым поклоном сообщил:

– Синий Гриф, она же мисс Лоррейн Белл, – по левую руку от вас. Мое же имя Гюрбюар Нельсон, я детектив. Чем мы можем вам помочь?

Он замолчал, наслаждаясь произведенным эффектом: девушка широко распахнула серые глаза, даже перестала дрожать. Я не удержалась и подпортила момент:

– Герберт. Он Герберт, а еще Падальщик. Не ломайте язык.

Не знаю, поняла ли меня девушка. Она закрыла лицо руками и заплакала, пробормотав лишь:

– Вас послала мне судьба…

– Не драматизируйте, – пошутил сыщик. – Судьба посылает падальщиков: всяких стервятников, грифов – только на мертвечину. А вы…

– Нельсон! – Осуждающе глянув на него, я протянула девушке платок и, смягчив тон, спросила: – Как вас зовут? Вы искали меня по делу?

Незнакомка спешно начала вытирать слезы и вскоре почти взяла себя в руки. Подняв на меня глаза, она тихо ответила:

– Я прочла о вас во вчерашней газете. Ваше прозвище я слышала раньше, но не знала, что вы женщина, да еще богатая, да еще, – губы снова задрожали, – сестра бедной Хелены….

Настала моя очередь поднять брови.

– Милое дитя, откуда вы знаете мою сестру?

– Позвольте ответить за нее, – неожиданно вмешался Нельсон. – Перед нами мисс Луна Эрроу, дочь сэра Дамиана Эрроу, третьего помощника министра внутренних дел. Кажется, ее занятия в классе мистера Блэйка прошли не так успешно, как обычно, верно?

Пораженная девушка даже передумала снова плакать. Нельсон опередил вопрос.

– Ваш снимок с отцом я видел в статье двухнедельной давности. Про художественный класс мне сказал сам ваш учитель. Остальное, думаю, вы расскажете самостоятельно, подтвердив или опровергнув мои подозрения.

– Ваши… подозрения?! Мистер Блэйк говорил обо мне? – Девушка побелела еще больше, закашлялась, сжалась. – Я обречена. Точно обречена. Боже…

– Вы боитесь? Какая ерунда. – Я ободряюще улыбнулась. – И не принимайте близко к сердцу, Нельсон подозревает весь белый свет. Лучше объясните, что случилось. Чем вы так встревожены?

Едва ли я ее успокоила. Мисс Эрроу потупила взор, помолчала, собираясь с мыслями или набираясь мужества, затем выше подняла воротник и с усилием заговорила:

– Мистер Блэйк, если вы его расспрашивали о классе, наверняка сообщил вам, что я впервые не пришла на занятия.

– Да, – ответил Нельсон. – Сказал довольно громко, хоть мы стояли в коридоре.

Я не совсем разобралась, к чему было брошено это замечание. Но девушка поняла.

– Я не могла заставить себя, просто не могла. То, что я видела… – у нее затряслись руки, она сцепила их перед грудью. – Он наверняка видел, что я видела. И я… – тут она почти закричала на нас: – я ее не убивала! Слышите?

– Конечно, не убивали, – спешно подтвердила я. – Дальше.

– Они все… они теперь думают, что это я, раз мы соперничали! – прошептала девушка. – Я пришла на урок. А все смотрели так, будто… у меня в руках была банка с ядом, или Хеленина голова, или… а потом… он сказал, что он мне рад и что мне придется делать то, что должна была делать Хелена. Рисовать подарок для Ее Величества. И еще он пошутил… – Она почти проскулила: – Что в молодости убил бы за такую привилегию!

– Он – мистер Блэйк?

– Да…

Выдохнув это, мисс Эрроу без сил рухнула на меня; белокурая голова беззащитно склонилась к моему плечу. Хм… будь я юной леди, при наличии выбора предпочла бы упасть в обморок на мужчину. Придерживая бедную девушку, я вздохнула.

– Пара минут бессознательного состояния обеспечена. Что скажете?

Нельсон не отвечал. Взгляд не отрывался от ридикюля рядом с нашей художницей.

– Это слишком… – прошептал сыщик.

– О чем вы?

– Об этом. – Падальщик надел перчатки, быстро открыл ридикюль, порылся там и извлек тонкий шнурок со следами лиловой краски. – Как предсказуемо…

Я судорожно глотнула воздуха: мне хватило взгляда, чтобы понять. Моя сестра в последний миг хваталась за это, пальцы были в краске, и…

Девушка слабо застонала, открыла глаза, приподнялась. Она посмотрела на удавку в руках сыщика и прошептала:

– Вы нашли. Я… клянусь, я…

– Умеете лазать по канату, мисс Эрроу?

От неожиданного вопроса она нервно рассмеялась.

– Не пробовала, но, наверное, нет. У меня слабые руки. А почему…

– Когда вы обнаружили это? – Нельсон не стал вдаваться в подробности и осторожно начал упаковывать удавку в извлеченный из кармана пакет.

– После урока, сэр.

– Вы держите ридикюль рядом с мольбертом?

– Да.

– Кто-то проходил мимо вас?

– Многие ходили менять воду. Мистер Блэйк смотрел наши работы. Он всегда ходит по классу.

– Прекрасно. А теперь расскажите, что вчера произошло на занятиях между ним и Хеленой Белл.

Снова я удивленно посмотрела на сыщика. Тот не сводил прищуренных глаз с лица мисс Эрроу. Она завела за ухо светлую прядь и, виновато глянув на меня, заговорила:

– Может, это обернется против меня, но ваша сестра вправду не нравилась мне. Она была гордой, смотрела на всех как на бледные тени, вечно витала где-то. Я не понимала, почему именно она лучшая в классе. В ее картинах не было ничего особенного, чем они могли нравиться мистеру Блэйку?.. Я всегда пыталась ее обойти. Не получалось. Я была второй. Так… несправедливо…

Даже будучи подавленной и напуганной, девушка говорила горячо, убежденно, и не очень-то умный полицейский заподозрил бы ее за одни только слова. То, что я слышала, настораживало. Настораживало бы, если бы не рассказывалось так честно.

– Я понимала, что это пустяки, в жизни не так, как в классе. Но в какой-то момент я задумалась: может, стоит попытаться поучиться у Хелены? Мы не дружили. Я решила, что стану той, кого Хелена во мне видела, – тенью. На каждом занятии я садилась рядом, наблюдала. Запоминала все: как она рисует, как себя ведет, в каком тоне говорит. Даже какую конфету берет из коробок, которые приносит мистер Блэйк, – она всегда брала ту, что посередине. Наблюдения ничего мне не давали. Но совсем недавно… – она запнулась, – я начала замечать, что в отношениях мистера Блэйка и Хелены появилось… что-то.

– Что? – тихо спросила я.

Я все еще видела тонкое тело в белом платье – тело и испачканные краской руки. Разметавшиеся длинные, не заколотые волосы, крохотные жемчужинки сережек. Мисс Эрроу подтвердила мою неуверенную мысль:

– Она приходила раньше всех и задерживалась допоздна. Она чаще обращалась к нему, он чаще подходил. Знаете, мистер Блэйк как правило очень холоден. Но я видела, проходя мимо, он касался ее плеча, говорил что-то одобрительное. То есть, он часто хвалит или ругает, но делает это во всеуслышание. Шептал он только ей, а однажды взял ее руку с кистью и показал, как наложить тень на что-то. Так откровенно… я поняла, что Хелена влюбилась в него, и он в нее тоже влюблен.

Слушая эти наивные рассуждения, я вспомнила, как уже два раза хватала за руку Нельсона и как при встрече иногда кусаю Артура за шею. Я усмехнулась: эта девочка имела слабое представление об откровенности. Падальщик, когда мисс Эрроу закончила, спросил:

– А что случилось вчера?

– Вчера все было как обычно. Хелена заканчивала пейзаж. Она истратила на силуэты города и сирень три краски – красную, белую, синюю, – и все равно не дорисовала. Она попросила кого-нибудь одолжить ей цвета…

– Никто не согласился, – тихо закончила за нее я.

Девушка кивнула.

– Кроме мистера Блэйка. У него были краски. Он дал ей три начатые баночки. Мистер Блэйк сам недавно использовал их, он при нас рисовал натюрморт – бокал вина на нотном листе. Для друга, в подарок. Он разрешил Хелене взять краски домой, при условии что она скорее закончит картину. Она стала рисовать так увлеченно, что забыла даже о конфетах. И тогда… – девушка замялась, – он приблизился к ней с коробкой. Она сидела в стороне от всех, в заднем ряду, у окна, на нее никто не смотрел… кроме меня. Так вот, мистер Блэйк подошел, позвал ее, взял конфету из середины коробки и поднес к Хелениным губам. И… она ее съела.

– Какая неожиданность, – нервно пробормотала я.

– Она сказала: «Когда я буду сегодня рисовать, то оставлю окно открытым. Так мне лучше думается». А он ответил…

– Позвольте угадать. – Мое сердце отстукивало теперь в горле. – «Рапунцель, сбрось свои волосы»?

Нельсон вздрогнул, девушка вновь с удивлением взглянула на меня.

– Да.

– Мерзавец…

– Теперь она мертва, а он сегодня все время смотрел на меня. И… мне показалось, он понял. Что я видела. Что все знаю.

– А что вы знаете, мисс Эрроу? – Нельсон, потирая висок, посмотрел в окно.

– Он ее убил. Я уверена.

– Но почему?

– Ну… – Девушка опустила голову. – Может, она была в положении, может, они просто поссорились, может, он наконец понял, что она вовсе не гениальная. Но я не хочу, чтобы меня подозревали, моя семья не переживет этого, такой позор и…

– Не бойтесь. – Сыщик снова повернулся к нам. Он тепло улыбался юной художнице. – Правильно сделали, что нашли нас и все рассказали. Я уже почти знаю, как раскрыть дело. Внимательно осмотрите содержимое вашей сумки – нет ли еще чего-то постороннего?

– Я все проверила. Нет.

– Прекрасно. Мы прибыли и сейчас отправимся в особняк мисс Белл. А вас я попрошу отвезти прямо в дом отца. Насколько мне известно, вы живете недалеко.

– На соседней улице, – подтвердила девушка. – Я бродила по городу весь день, пугаясь каждого полицейского и не зная, что предпринять. Вдруг… вдруг они уже приехали, чтобы меня арестовать?

Кэб остановился перед главным входом в особняк Беллов.

– Не говорите глупостей. – У Нельсона был отстраненный вид, он явно уже о чем-то думал. – Никто ни о чем не знает, кроме того, что Лондон заполонили чудовища с оживших картин. Смело отправляйтесь домой. Но завтра лучше не выходите. Отдохните, успокойтесь, порисуйте… кстати, что рисуете?

– Индийских тигров, забрала их позавчера домой, – улыбнулась мисс Эрроу. – Хочу завтра закончить, если меня не увезут в Тауэр.

– Не увезут. – Сыщик открыл дверцу и выбрался, я выпрыгнула с другой стороны. – Если что-то найдете в доме, если что-то случится, просто бегите к отцу. – Поймав полный сомнения взгляд, он настойчиво продолжил: – Здесь не имеют значения такие нюансы, как честь семьи. И не ищите нас сами, неизвестно, где мы завтра будем. Поняли?

– Поняла, – ответила она, с восторгом глядя на сыщика. – Вы… такой умный… Спасибо, Гьюр… Гур…

– Герберт, – вяло помогла я.

Как же все легко проникаются обаянием этого проходимца. Я фыркнула и, пока Нельсон называл вознице нужный адрес, подмигнула девушке.

– Не бойтесь. Мы его поймаем.

Кэб отъехал, и я устало обернулась к Падальщику.

– Все даже хуже. Расскажете о девочке моей матери? Ее такая версия устроит.

– Пока нет, – негромко ответил сыщик. – Вкратце сообщу о результатах, но не буду упоминать мисс Эрроу. И думаю, завтра я найду способ прижать нашего художника-химика к стене. Точнее, уже почти нашел.

– Слушайте. – Я наконец решилась высказать то, что не давало мне покоя довольно долго: – Блэйк не производит впечатления сумасшедшего, который просто так убивает попадающихся под руку художников. Будь у него такие отклонения, он вырезал бы уже половину учеников. Среди них есть весьма достойные.

Сыщик встряхнул головой, пытаясь избавиться от снега в волосах. Глядел он куда-то сквозь меня.

– Рано что-либо утверждать, мисс Белл. У нас нет ни отравленных конфет, ни красок, ни надежных свидетелей. Лишь маленькие зацепки.

Я потерла глаза и плотнее закуталась в пальто.

– Знаете, мистер Нельсон… что-то голова идет кругом от «маленьких зацепок». И как у вас хватает сил еще что-то соображать?

– Я просто не курю опиум. – Сыщик, уже преодолевший половину главной лестницы, обернулся. – Идете со мной?

Острота разозлила меня, но в этот раз я решила сдержаться от ответной и покачала головой.

– К матери? Увольте. Иду спать. Как вы сами сказали, расследование нужно вести с ясной головой. Завтра позвоню Дину и попрошу проверить алиби Блэйка на все три убийства. Сейчас никаких сил, да и шансов застать его мало.

– Тогда спокойной ночи, мисс Белл. – Голос неожиданно зазвучал почти сочувственно, впрочем, может, скорее снисходительно. – До встречи завтра.

Я развернулась и стала огибать дом, чтобы попасть к черному ходу. Проходя под окном Хелены, я подняла голову. Свет после обыска не погасили; переливалось красками разрисованное стекло. Действительно, чем не башня Рапунцель? И чем не запертая принцесса? Бедная моя сестра. Неужели… тот, кого она полюбила, ее убил? Разве так вообще может быть? В мире, где есть Бог, даже если Бог склонен к некоторым жестокостям?

Я поднялась по грязной неосвещенной лестнице и осторожно двинулась через коридор своего этажа, продолжая думать об этом.

– Мисс Белл!

Я подскочила на месте, но, узнав голос, облегченно рассмеялась.

– Молли, ты чуть не убила меня.

Любимая горничная, с которой нас связывала дружба со времен моего детства, виновато присела в книксене.

– Простите, не хотела пугать вас. Но вы, наверное, устали и проголодались. Ужин вы пропустили, зато я могу… – она подмигнула, – утащить вам что-нибудь с кухни.

Некоторое время я обдумывала предложение, потом кивнула.

– Немного холодной индейки, сыра и хлеба, если есть. Буду обязана. Только тихонько.

– Хорошо. – Она кивнула и, вынув что-то из кармана передника, протянула мне. – Вам письмо. Принес какой-то мальчишка.

– Надо же. – Я с интересом глянула на конверт, лишенный каких-либо опознавательных знаков. – От кого?

– Мальчик только сказал, что видный джентльмен, хорошо заплатил. Я подумала, может, у вас наконец появился…

– Когда это было, Молли? – торопливо перебила я.

– Три часа назад, мисс Белл.

– Спасибо. – Я рассеянно повертела конверт в руках. – Буду в комнате.

Горничная кивнула и удалилась. Едва переступив порог спальни, я вскрыла конверт.

Я не хочу, чтобы безумие продолжалось. Пожалуйста, остановите это. Я был глуп, веря ей. Я любил Хелену больше жизни, и только моя вина, что ее больше нет. Я вижу ее, вижу во сне, ее и Невилла Джонсона, и тех, чьи имена забыты. Завтра я приду в Скотланд-Ярд, пожалуйста, будьте там и защитите меня. Леди не прощает предателей. Возможно, она уже все знает. Ни в коем случае не трогайте жуков. Спасите меня.

А. Б.

«А. Б.»… Альберт Блэйк?

– Молли! – крикнула я, не отрывая взгляда от ровного почерка.

– Да, мисс Белл? – отозвалась женщина с лестницы.

– С индейкой придется повременить.

Я пошла вниз, в гостиную, где ожидала найти Падальщика. Из головы не выходила странная, пронизанная каким-то животным страхом фраза: «Леди не прощает предателей».

Предателей.

Цветочный город. Давно

…Из всех книжных лавок Блумфилда Фелис полюбила одну – на отшибе, на верхушке холма, с уродливыми гипсовыми лилиями, облепившими солидную медную вывеску. Владелец лавки, толстяк-ирландец, тоже любил нас: когда бы мы ни пришли, он спешил собственноручно испечь нам печенье. Мистер О’Брайн вообще был благодушным человеком и любил детей.

В отдельные часы покупателей обслуживал его юный племянник Кристоф. Наш ровесник, но женщины города, независимо от возраста, млели от него. Он был чертовски красив – черноволосый, высокий и голубоглазый, неизменно опрятный. Настоящий джентльмен, в котором скромность соединялась с остроумием. Почти все время, что мы проводили в лавке, мы проводили с ним.

И он любил Фелис. Как же он ее любил. С наших золотых двенадцати лет до… до…

…Первый визит в ту лавку случился в очень холодный день. Мы просто мечтали где-нибудь погреться; на спуск с холма уже не осталось сил, и мы, за неимением выбора, вошли в маленькое голубое здание, откуда тянуло бумажно-кожаным ароматом книг. Там было пусто. Тихо. Только что-то шуршало по углам. Мы стали заинтересованно озираться. А потом с высокой лесенки прямо перед нами вдруг спрыгнул он.

– Леди. – Кристоф окинул нас взглядом и без улыбки, но учтиво, глубоким поклоном, приветствовал. – Могу быть вам полезен?

Мы покраснели и смущенно переглянулись: в провинциальном Блумфилде манеры у мальчишек были редкостью, и мы не знали, чем ответить. Фелис пришла в себя первой и выставила привычный щит – мрачную требовательность.

– У вас есть книги об Антонио Сальери? – спросила она сердитым тоном. – Жизнь, творчество, что-нибудь о его детстве или семье? А может, издания сочинений?

Из-за игры теней мне показалось, что наш собеседник вздрогнул. Возможно, действительно вздрогнул, удивившись такому вопросу от потенциальной покупательницы. Некоторое время Кристоф молчал, припоминая, потом прошел за конторку и раскрыл массивный, прошитый грубыми нитками каталог. Пролистав, наконец ответил:

– Жаль, но нет. Может, вас интересуют издания о Моцарте, Бахе или…

Фелис так сжала мне пальцы, что я едва не вскрикнула. Потом подруга смерила Кристофа тяжелым взглядом и процедила сквозь зубы:

– Благодарю, оставьте их убогим. Нам пора, до свиданья.

И она поволокла меня к выходу. Колкие снежинки встретили нас на улице. Я сморщилась, гадая, что именно так разозлило Фелис. Мои мысли оборвал голос Кристофа:

– Постойте, прошу!

Мы обернулись. Он выскочил прямо в тонком сюртуке и без шарфа, черные волосы моментально растрепались от ветра. Руки он зачем-то держал за спиной. Остановившись, Кристоф быстро, сбивчиво заговорил:

– Стойте! Мне жаль, что я не смог помочь вам, но…

– Не беспокойтесь, это обычное дело, – оборвала Фелис, видимо, уже тоже пришедшая в себя и устыдившаяся своей неучтивости. – И простите, если испугала вас. Я многих пугаю.

Он все смотрел на нее. Я, уже неплохо знавшая мальчишек, видела в его глазах то, что обещало доставить нам в будущем немало хлопот: романы во время обучения были запрещены.

– Послушайте…

– Да?

– Может, в нашей лавке и нет нужных вам книг, но у нас есть много другого. Например, – он вынул руки из-за спины и протянул нам с Фелис по ромашке, – волшебство.

В середине января. Но цветы были живые. Фелис пораженно посмотрела на молодого человека, потом – вслед за мной – все же взяла ромашку и улыбнулась.

– Спасибо.

– Вы из Блумфилдской женской школы, верно? Если скажете ваше имя, я пришлю записку, когда какая-нибудь книга о Сальери появится в продаже. У нас хорошие поставки.

– Фелисия Лайт, – ответила она, все еще колеблясь, и вдруг добавила: – я буду очень рада. О нем так мало пишут. А ведь он был удивительным, талантливым человеком.

– Да, – отозвался Кристоф. – Просто история довольно зла и порой слепа.

Я невольно задумалась, знает ли он, о ком говорит, или просто пытается нам понравиться. Может, шутки ради попросить назвать хотя бы одну оперу Сальери? Но голос нашего нового знакомого звучал действительно грустно. Поправив шарф, явно начиная ощущать, что вокруг весьма прохладно, Кристоф добавил:

– Навестите меня как-нибудь. У вас ведь найдется время, верно?

– Пожалуй, – ответила за Фелисию я. – Мы обязательно заглянем. Но сейчас вы замерзли, мы замерзли, так что, пожалуй, нам пора идти. До встречи.

Он улыбнулся, снова поклонился и скрылся в лавке. Всю дорогу до школы мы с Фелисией грели подаренные ромашки на груди, но не говорили друг другу ни слова.

Это странное знакомство длилось все следующие годы учебы в Блумфилде. Пока юный джентльмен, достававший летние цветы зимой, не сгинул без следа.

День третий. Явление тигров

[Артур]

За ночь снег растаял; такие резкие перемены погоды были обычными для Лондона. Туман и дождь заняли привычное место и навели в городе порядок: превратили дома, кэбы, полисменов и прохожих в расплывчатые призрачные силуэты. Небо потемнело. Почти остановилось движение кораблей: при такой видимости в воздух поднимались лишь те, которые отвечали за срочные службы и военную почту.

Джек был бодр; он сегодня даже не опоздал, хотя и имел эту дурную привычку. Едва слопав одну из сладких булочек, купленных мной на завтрак в ближайшей пекарне, он деловито направился к холодильному ящику.

– Что сегодня, сэр?

– Образцов пока нет. Зато я могу кое-что тебе показать из вчерашнего. – Я отпер окованный железом шкаф и вытащил сосуд с необычным ядом. – Этим отравили трех человек. Двое мертвы. Можешь сказать, что это? Только не вздумай пробовать. И долго не вдыхай.

– Давайте. – Он забрал склянку, снял пробку и поднес к чумазому лицу. – Китайка. Белладонна. Что-то растительное, чего я не знаю. И химия не природного происхождения. Как действует?

– Вызывает галлюцинации и панические атаки.

– Значит, та редкая штука из кактуса. – Джек вернул мне склянку. – Мескалин, верно назвал?

– Верно, Джек. Как думаешь, трудно такое изготовить?

– Трудно. – Цыганенок кивнул и, подумав, добавил: – Но моя бабка бы смогла, будь у нее кактус. И вы бы смогли.

– Сговорились с Нельсоном? – Я усмехнулся и глянул на часы. – Полиция запаздывает. Ладно, пока ждем их, сходи за газетой. А я проверю вон те краски.

Он умчался. Я привычно расставил колбы, собрал фильтрующий аппарат, разжег спиртовку. Взгляд упал на учебник итальянского, лежащий на столе. Я его не убрал или… все-таки убрал? Заметив, что из книги что-то торчит, я открыл ее. Посередине была гадальная карта – рисунок человека, болтающегося на веревке вниз головой. «Повешенный», кажется, так. Записка от неизвестного осталась на прежнем месте.

– Это еще что…

Спешно захлопнув чертову книгу и отложив размышления на потом, я приступил к анализу, который не занял много времени. Краски оказались безобидными. Лори была права.

– Сэр! – Джек вернулся с утренней «Дэйли» и с порога оживленно сообщил: – Представляете, из зоосада пропали два тигра. Вот странно! – Цыганенок перелистнул газету и прочел другой заголовок: – Кто они, твари из картин? Королевская Галерея закрыта для посещений.

– Что-то еще? – поинтересовался я, убирая последнюю краску.

– Завершено следствие по делу «Клинков Солнца» – сепаратистской группировки индийцев. Их арест был осуществлен неким…

Его прервал стук в дверь. Джек, разумеется, не запер, и теперь на пороге стояли Дин Соммерс, Лоррейн Белл и Герберт Нельсон. Вид у них был встревоженный. Я подождал, пока они зайдут, и спросил:

– Принесли образцы?

Констебль покачал головой.

– Нет необходимости, Блэйк признался. Вот только мы не можем его найти. Квартирная хозяйка сказала, что домой он в последний раз заходил в четыре часа накануне, больше не возвращался. Она отказалась нас впустить без разрешения руководителя дивизиона. Чтобы о нем просить, нужны результаты экспертизы. Мы приехали их забрать.

– Конечно, сейчас. – Я вынул из ящика стола отчет и начал прикреплять к нему результат по краскам. – Кстати, они пустые.

– Отравленные наверняка в его комнате! – С отчаянием произнес Нельсон, забирая у меня материалы. – Как глупо… он провел нас! Специально сбил с толку, пообещав прийти с признанием, чтобы…

– Не уверена, – возразила Лоррейн. – В письме он написал, что любил Хелену, и…

– К черту любовь! – рявкнул сыщик. – Утром мне пришел ответ от Лафера – вчера я срочной воздушной почтой послал ему письмо с описанием Блэйка. Он его опознал! Это Блэйк напоил его отравленным бренди, Блэйк дал ему краску! Блэйк оставил на снегу, где стоял, необычные следы с подковой на каблуке – как тот, в комнате Хелены. И такие я видел на крыльце школы. Так или иначе… – Нельсон окинул нас внимательным взглядом. – Надо действовать быстро, пока есть шанс его перехватить. Артур, вспомним прошлое?

– О чем ты? – настороженно поинтересовался я. А вот Джек сразу понял; лицо, особенно густо вымазанное сегодня грязью и сажей, засияло.

– Задержание! Можно с вами?

– Нет! – Придя в себя, я положил руку ему на плечо. – Сторожи лабораторию, не хочу потом исследовать еще и твои внутренности. Я постараюсь скоро вернуться. Что ты от меня хочешь, Герберт?

– Ты поедешь со мной за юной особой, которой я хочу задать пару вопросов. А мистер Соммерс с мисс Белл возьмут у Гринделя разрешение на обыск и навестят квартирную хозяйку Блэйка. Думаю, они знают, что нужно найти. Встретимся в Скотланд-Ярде.

Судя по лицу Дина, ему, как и мне, не хотелось выполнять распоряжения Нельсона. Но здравый смысл одержал верх; полицейский кивнул и решительно направился к выходу. Лоррейн последовала за ним, шепнув мне: «Удачи!». Нельсон энергично потер руки. Нездоровый энтузиазм перевозбужденной собаки-ищейки мне совершенно не нравился.

– Есть револьвер, Артур?

– Я не всегда ношу его с собой. Он дома, хотя я хотел взять. Нужен?

Нельсон помрачнел.

– Пригодился бы. Ладно, черт с ним, время дороже.

– Ты же сказал, мы едем за юной особой, – раздраженно возразил я. – Она тебя так ненавидит, что ей придется угрожать двумя стволами?

Герберт уже критически оглядывал свое собственное оружие, проверял барабан. Пальцы не дрожали, но лицо оставалось обеспокоенным.

– Я не хотел раньше времени пугать мисс Белл. Но я не уверен, что Луна Эрроу жива.

[Лоррейн]

Разбуженному суперинтенданту, который именно сегодня позволил себе выходной, хватило пятнадцати минут, чтобы – под постоянные просьбы Дина торопиться – выписать разрешение на обыск. Проклиная туман и отсутствие воздушных гондол, мы кинулись ловить экипаж, под проливным дождем это тоже оказалось нелегко. Когда спустя час мы стучали в дверь небольшого дома в Ислингтоне, я спросила:

– Как думаешь, Нельсон нас одурачил? Он не мог просто так отказаться от поездки на обыск. Из вчерашнего разговора я поняла, что его весьма интересует личность Блэйка.

– Не знаю, – покачал головой Дин. – Хочу верить, что он разумнее, чем кажется. Кстати, я не успел спросить. Как вы вчера добрались до дома?

– Я же говорила. Встретили мисс Эрроу, и…

– Я не об этом. Он к тебе не приставал?

Я удивленно рассмеялась.

– Нет, конечно, что ты. А тебя это беспокоит? О, Дин, ты как юная девица…

Я толкнула его локтем. Он смущенно улыбнулся, но не успел ответить: знакомая худосочная женщина в зеленом платье открыла дверь. Дин поспешно показал ей нужную бумагу.

– Пожалуйста, пропустите нас. Речь идет о двойном убийстве и покушении.

Квартирная хозяйка поджала пухлые, слишком ярко накрашенные губы, но не стала спорить. Она молча отступила в коридор и указала на самую ближнюю дверь.

– Ему принадлежит вот эта комната, лучшая здесь.

Беря из сухощавой руки длинный медный ключ, я тихо спросила:

– А друзья у него есть? Он приводил кого-то?

– Нет, мисс. Мистер Блэйк – благовоспитанный джентльмен, предпочитал уединение. Пару раз к нему приходили какие-то люди, которым явно не очень-то хотелось, чтобы их видели, но я не стремилась раскрывать его тайн. Помню даму, довольно молодую. Она прятала лицо под вуалью.

– Особые приметы? – Дин забрал у меня ключ и начал поворачивать в замке.

– Нет, пожалуй. – Женщина глянула на меня. – Разве что примерно одного с вами роста, хорошо одетая…

Это могла быть Хелена, но могла и не быть. Я молча переглянулась с Соммерсом, и он открыл дверь.

Мебели в большой светлой комнате оказалось немного: шкаф с книгами, гардероб, письменный стол, кровать и мольберт. Зато стены украшали десятки картин и набросков; присмотревшись, я узнала многие: их рисовала моя сестра. Ее портрет, написанный, видимо, самим хозяином спальни, занимал место напротив кровати.

– Боже…

– Начнем? – тихо предложил Соммерс, открывая гардероб.

Я кивнула и пошла к мольберту. То, что я ожидала там увидеть, не заставило себя ждать.

– Гуашь. – Я открыла две банки. – Крышки перепутаны, на дне смешивали лиловый. Забираем для Артура?

– Да, – ответил он, вынимая из шкафа цилиндр. – Наверняка тот самый… а вот и трость. Как думаешь, почему Блэйк не пришел с признанием?

– Испугался? – Я осмотрела пустой мольберт и перешла к столу. – Или передумал. А может, Нельсон прав, и Блэйк нас дурачит. Вот только почему тогда не забрал улики? – Я выдвинула первый ящик. – Надо же, письма Хелены. И он держал их без страха, что его поймают?

– Есть что-то важное?

– Их много… – я наугад вскрыла один конверт и пробежала глазами лист, исписанный знакомым мелким почерком. – Сантименты… нежности. Не знала, что моя сестра может так писать.

«Если бы я могла любить вас вечность, то любила бы еще дольше. До скорой встречи, ангел».

– Я… я возьму их, Дин.

Я знала, что он заметит перемену в моей интонации, и знала, что сделает вид, будто этого не произошло. Так и было: Соммерс смотрел в сторону, а голос звучал с деловитой отстраненностью:

– Еще какие-то бумаги?

– Нет. – Я просмотрела остальные ящики. – Краски… кисти… тряпки… деньги.

Дин приблизился к книжному шкафу и потрогал пальцами несколько выпирающих корешков.

– Как думаешь, здесь что-то может быть? Эти книги можно перебирать вечность.

– Проверь те, на которых меньше пыли. – Я подошла к кровати и заглянула под нее. – Здесь ничего, что было бы связано с ядами. Ни аппаратов по перегонке, ни пробирок…

– И все книги художественные. – Соммерс начал осматривать полки.

Я поднялась на ноги и огляделась, ища возможные тайники. Может, за картинами? Или прямо в картинах? Казалось, в них не было ничего необычного. Зато портрет моей сестры явно писал с любовью тот, кто запечатлел в памяти каждую ее черту. Тот, кто видел что-то большее, чем глупая богатая девочка, запертая в башне. Намного больше, чем видела я. Приблизившись, я аккуратно сняла картину со стены, и…

«То, что зовут божьим дуновением, на деле не что иное, как лукавая печать сатаны, сеющая смуту в сердцах. Гений рождает перед глазами неясные образы, полные печали и счастья, гнева и жажды. Чистое злодейство, место его – в геенне огненной. Помните это, мой друг…»

Я обернулась. Дин держал книгу в зеленой обложке и читал надпись, сделанную от руки на титульном листе.

– Интересно… – Он посмотрел на меня. – Как думаешь, что это?

Я не отвечала, неотрывно глядя на книгу.

– Дай сюда.

Он кивнул и сделал шаг навстречу. Книга оказалась в моих руках. «Маленькие трагедии. Александр Пушкин». Рука задрожала, когда я начала перелистывать страницы. С них выступили мне навстречу и зашептали знакомые тени. Ужасные тени.

Дон Жуан. Скупой рыцарь. Вальсингам. Антонио Сальери.

– Правды нет и выше… – тихо сказала я. Книга выпала из рук. – Дин, это…

– А что там?

Дин смотрел поверх моего плеча – на место, где раньше висел портрет Хелены. Я обернулась. На бежевых обоях медленно проступали темно-красные буквы.

Первая игра выиграна быстро. Но не ожидайте, что другие окажутся столь же простыми. Альберт проявил слабость и заплатит, поэтому, к сожалению, вы не услышите его признания. Равно как не увидите мистера Нельсона: если он так предсказуем, как кажется, то уже спасает малышку. Тигры выпущены. Скоро я снова напишу вам.

С любовью, Леди.

P.S. Вы были хорошими детками в Рождество. Потому некоторые ответы я оставила в шкатулке за правой задней ножкой стола. Вам понравится.

Некоторое время мы смотрели на стену, но больше там не появилось ни слова. Дин приблизился и осторожно попытался смазать букву.

– Как думаешь… это чернила?

– Не хочу знать сейчас. – Я подняла книгу и вернула на полку. – Не уверена. Пришлем эксперта, пусть возьмет образец. Куда больше меня интересует, что за особа. Кто ей этот художник?

– Секта? – предположил Соммерс. – По тому, что я прочел, похоже. Нужно попытаться больше узнать, а пока… – Он опустился на корточки у письменного стола и действительно вытащил из-под него маленькую шкатулку, – почему не последовать совету?

Я зачарованно уставилась на покрывающий стенки индийский узор, на яркий рисунок крышки – богиню Кали, скалящуюся и вскинувшую в танце несколько пар рук. Терзало любопытство: что за «ответы» внутри. Но едва Дин потянулся к посеребренной защелке, я вдруг вспомнила, о чем предупреждал Блэйк в своей полубезумной записке.

«…Не трогайте жуков».

– Не надо, подож…

Поздно: Соммерс откинул крышку. Крупные насекомые с переливающимися голубоватыми панцирями полезли наружу.

Дин, охнув, выронил шкатулку. Я спешно схватила ее сама и захлопнула, успев заметить, что парочка жуков осталась на дне. Их стоило показать эксперту в Скотланд-Ярде. Я перевела дух.

– Ты в порядке?

Соммерс молча смотрел на свою левую ладонь. В центре багровело пятнышко укуса.

– Дай гляну. – Я взяла его руку и надавила пальцам на кожу. – Господи, Дин… вдруг они ядовитые? Немедленно в больницу!

Он лишь улыбнулся, явно тронутый моей тревогой.

– Вряд ли. Обошлось. Или яд просто долго действует. – Видя, что я по-прежнему изучаю укус, он успокаивающе произнес: – Шучу. Лори, даже крови нет. Просто розыгрыш, чтобы нас попугать и отвлечь. Лучше подумай… почему малышку – скорее всего, мисс Эрроу, – по словам нашей Леди, нужно спасать?

Я неохотно выпустила его и, убедившись, что крышка прилегает плотно, спрятала шкатулку в карман.

– Не знаю, Дин. Надеюсь, это тоже шутка… но думаю, лучше отправиться по следам Артура и Нельсона, вместо того чтобы ехать в Скотланд-Ярд. И надеюсь, ты сможешь в случае чего застрелить тигра.

– Тигра?..

– Шучу.

Но я вовсе не была уверена, что пошутила.

[Артур]

У крыльца стоял полицейский омнибус, и, кажется, это все объяснило Нельсону: он побледнел и решительно направился в дом семейства Эрроу через распахнутую настежь дверь. Мне ничего не оставалось, кроме как следовать за ним по огромному пустому холлу, мимо напольных ваз и портретов в тяжелых золотых рамах.

– Что вам? – грузный русый мужчина, судя по халату, хозяин особняка, перегородил дорогу к парадной лестнице, где толпились и шептались напуганные слуги. – Кто вы?

– Когда пропала ваша дочь? – быстро спросил Нельсон. По тому, как расширились глаза мужчины, я понял, что опасения подтвердились. – Бога ради, не тратьте время на расспросы! Я частный сыщик, расследую убийство девушки, которая училась с мисс Эрроу в одном художественном классе.

Решения помощник министра, видимо, принимал быстро, а может, его подстегнуло слово «убийство». Он кивнул, жестом пригласил нас наверх и уже в жилом коридоре спросил:

– Чем я могу помочь? И главное… чем поможете мне вы?

– Выпроводите пока полицию, она бесполезна, – прямолинейно ответил Нельсон на первый вопрос. – И пропустите меня в комнату вашей дочери. Время дорого.

– Что, что с ней могло стрястись? – Мистер Эрроу нервно указал нужную дверь. – Луна часто уходит из дома, не предупреждая, но вот в свободные дни не встает до девяти. А вчера она была вроде бы расстроена. Я решился заглянуть к ней пораньше, подбодрить и…

– Открытое окно, разобранная кровать и ничего больше?

– Господи. Откуда вы…

Сыщик молча обошел его и взялся за дверную ручку. В комнате суетились полицейские: один осматривал подоконник, другой измерял что-то на полу. Грязные следы с «подковами» на каблуках. Нельсон без всякого интереса посмотрел на них и прошел к окну; скользнув взглядом по мостовой, покачал головой. Даже не было решетки. Герберт вновь повернулся к хозяину дома.

– Что-то пропало?

– Нет. Кроме картины, которую Луна принесла домой. Она уже тогда вела себя, как мне показалось, странно. Вчера так спонтанно ушла гулять и вернулась поздно, в кэбе, заплаканная.

– Картина… – тихо повторил Нельсон. – Что на ней было?

– Тигры. А какое это имеет значение?

– А еще? – Он неотрывно смотрел на мужчину; взгляд стал жестким. – Место! Где тигры были? Отвечайте!

Вряд ли бедный отец семейства понимал смысл допроса. Но, возможно, тон убедил его.

– Что-то экзотическое. Лес… нет, джунгли. Да, точно, джунгли. Она вдохновилась после того, как я возил ее в Королевскую оранжерею в восточной части Кенсингтонских Садов!

– Отлично. – Нельсон решительно двинулся в коридор. – Нам пора, Артур.

– Но… – Мужчина сделал шаг за нами. – Вы ничего не хотите мне…

– Следы не высохли, – не оборачиваясь, произнес Нельсон. – Еще можем успеть.

* * *

Спустя пять минут мы неслись в кэбе сквозь туман. До Кенсингтона было недалеко, но мой друг, казалось, хотел опередить время: высовываясь из окна, он все подгонял и подгонял возницу. Наконец лошади остановились у кованой ограды с висящим на воротах замком. Сады третий день были закрыты для посещений: их украшали перед праздником, Днем рожденья покойной Мэри Леджендфорд.

Мы с Нельсоном выпрыгнули на мокрый гравий. Едва кэб отъехал, Герберт взялся за прутья.

– Вперед.

– Почему ты уверен, что она там?

– Больше я не знаю в Лондоне джунглей, – отозвался он и полез вверх. – В Оранжерее не водятся тигры, но… в зоосаде людно, туда бы он ее не потащил.

Ставя ногу на один из кованых узоров, я попытался вспомнить, что сегодня слышал о зоосаде. Кто-то ведь говорил мне, но я не обратил внимания, увлеченный размышлениями о странных событиях последних дней. Видимо, это было что-то неважное. Я подтянулся и забрался повыше; Нельсон уже слезал с другой стороны. Вскоре мы приземлились на пожухлую траву и быстро направились по главной аллее вперед – туда, где в сырой дождливой мгле маячил круглый стеклянный купол.

Оранжерею построили пять лет назад – как подарок Королеве от Лондонского Общества Путешественников. Члены Общества постоянно привозили со всех концов света различные растения, и некогда скудная оранжерея превратилась в рай, где тропические фрукты соседствовали с хищными цветами, а лианы – с гигантскими папоротниками. С растениями некоторые ученые привезли диких птиц, которые тоже прижились в тепле. Система поддержания температуры в оранжерее состояла из множества подземных труб, по которым циркулировала горячая вода, и была отлично отлажена.

– В здании должен кто-то быть, – заметил я, когда мы поднимались по ступенькам. – Ведь кто-то следит за насосами.

Нельсон приблизился к высоким дверям и начал изучать замок.

– Отопительный пункт расположен между Кенсингтонским Дворцом и Оранжереей, чтобы обслуживать оба здания. Это далеко. Хм… Не мог же он войти и запереть замок снаружи?

Нельсон вынул отмычку и взял замок в руки, но тот сам с грохотом свалился на плиты крыльца. Сыщик удовлетворенно, но безрадостно кивнул сам себе.

– Давай-ка поторопимся.

Оранжерея встретила тишиной, только хлопали крыльями птицы, прячущиеся где-то в зарослях. Наших шагов не было слышно: все устилали мягкие мхи. Я расстегнул пальто и снял его, размотал шарф – дышать сразу стало легче. Нельсон последовал моему примеру.

– Спрячем вещи в зарослях. Не хочу привлекать лишнее внимание, если придет кто-то, кого мы не ждем.

Мы продолжили путь, настороженно оглядываясь и прислушиваясь. Подобравшийся, напряженный Нельсон снова напоминал мне пса, идущего по следу. Я тихо спросил:

– Почему ты не взял полицейских?

Он повернул ко мне голову.

– Скорее всего, мистер Эрроу уже отправил их за нами. Если нет… здесь скопится меньше идиотов, что тоже неплохо. Артур, уверен, мы сами справимся с Блэйком, если…

Какой-то звук пробился сквозь шелест и шорохи. Мы застыли, вслушиваясь. За зарослями колючего кустарника с резной листвой кто-то плакал.

Нельсон, выхватывая револьвер, напрямик ринулся на голос. Я последовал за ним; колючки сразу оцарапали лицо и руки. Кустарник пах чем-то сладким и тяжелым, пробираться через него было сложно, но Герберт упорно лез вперед, иногда спотыкаясь и проваливаясь в рыхлый мох.

Светловолосая девушка, привязанная к развесистому дереву, сидела меж его выпирающих корней. Рот ей заткнули, и она почти упиралась лбом в большую картину, врытую нижним краем в землю. Казалось, картина и пугала ее больше всего: пленница тяжело дышала и все пыталась отвернуть голову. Безуспешно: шею крепко зафиксировали. Пустые баночки с зеленой и желтой краской валялись возле босых ног.

– Мисс Эрроу! – Нельсон передал мне револьвер и начал осторожно подходить. – Все в порядке. Я здесь, не бойтесь.

Девушка глянула на него и забилась сильнее. Теперь она прилагала все силы к тому, чтобы отодвинуться от сыщика. Милое лицо исказилось страхом, и я понял:

– Она галлюцинирует. Надышалась ядом, не узнает тебя.

Я сделал шаг вперед, настороженно оглядывая густые заросли, – за нами могли наблюдать. Но ни одного необычного звука не доносилось до слуха; казалось, девушка была одна. Сыщик уже опустился на колени рядом и взглянул на холст.

– Краска свежая. Тигры закрашены. – Он освободил рот мисс Эрроу, частично развязал на ней путы и, посмотрев пленнице в глаза, коснулся ладонями бледного лица. – Тише… это я. Не бойтесь, все позади. Узнаете? Я Падальщик. Не тигр.

Она попыталась вырваться и отвести взгляд, но уже спустя несколько мгновений замерла: звучание голоса будто разбудило ее. Продолжая дрожать и всхлипывать, она пару раз моргнула, застонала и уткнулась Нельсону в грудь. Он поддержал ее за плечи и тихо спросил:

– Альберт Блэйк?

Девушка судорожно глотнула воздуха, закивала.

– Он залез в комнату ночью. Я потеряла сознание, а дальше…

– Где он сейчас? – спросил я.

– Сбежал.

Нельсон, развязывавший руки пленницы, от неожиданности остановился.

– Что вы сказали?

– Он принес меня. Пока он меня связывал, я пыталась его звать, умоляла пощадить, говорила, что ничего не расскажу. Он меня не слушал. Но… – она сделала паузу, – он был странный. Он… – она сглотнула, – плакал. Просил прощения… у Хелены. У меня. Еще у кого-то. Рисовал и бормотал, бормотал, бормотал. Когда он закрасил тигров, то вдруг… наверное, сошел с ума. Схватился за голову. Его трясло. А… после этого он меня оставил.

– Когда это было, мисс Эрроу?

Нельсон освобождал лодыжки девушки. В движениях сквозила нервозность, и она мне не нравилась. Она появлялась, только если этот самоуверенный хладнокровный человек вдруг оказывался в тупике, без дальнейшего плана действий.

– Я потеряла счет времени. – Девушка начала растирать запястья. – Около часа назад…

– Поразительно, – прошептал сыщик, поднимаясь на ноги. – Я ничего не…

– Мистер Нельсон! – снова позвала девушка. – Я забыла кое-что рассказать вчера. В день, когда мистер Блэйк дал Хелене конфету, он… в общем, тоже вел себя не как обычно. Я решила, что он не здоров.

– Что именно было не так?

В зарослях что-то зашуршало и стихло; я резко обернулся, но ничего не увидел. Несколько секунд я стоял неподвижно, ожидая, что звук повторится, и наконец снова перевел взгляд на мисс Эрроу. Она ответила:

– Я заметила какие-то уколы у него на запястьях. И… у него дрожали руки. Это так странно, так…

Затрещали кусты. Воздух заполнило рычание. И я вспомнил слова Джека.

«Представляете, из зоосада пропали два тигра. Вот странно!»

* * *

Это пронеслось в голове, уже когда я шарахнулся вбок, падая на землю и одновременно взводя курок револьвера. Огромный зверь приземлился совсем рядом, я отчетливо увидел блестящие рыже-черные бока, вздымающиеся от дыхания, и оскаленные клыки. Желтые глаза остановились на Нельсоне, загородившем мисс Эрроу и застывшем с раскинутыми руками.

Все произошло в мгновение: тигр снова прыгнул, Герберт толкнул девушку вбок, а сам отпрянул в другую сторону. Когти задели его; мисс Эрроу закричала. Нельсон упал, тут же вскочил и, охнув, схватился за плечо. Разодранная рубашка окрасилась в алый, кровь была и на скуле. Нельсон застыл, внимательно глядя на зверя.

Видя, что внимание хищника отвлечено, я схватил камень и с силой швырнул в полосатую спину. В момент, когда тигр с рыком развернулся и толкнулся лапами от земли, я нажал на курок несколько раз подряд, выпустив сначала две пули в грудь, затем еще одну. Это не был прицельный выстрел, но мне повезло: направленный отдачей, он попал в голову.

Секундно застыв в воздухе, зверь рухнул вперед, на меня. Клыки прошлись по ключице, но могучее тело уже обмякло. Из горла хищника вырвался последний хрип, пахнуло сырым мясом. Когтистая лапа вспорола мох в паре дюймов от моего лица.

Настала тишина, нарушаемая лишь рваным дыханием Нельсона и всхлипываниями мисс Эрроу. Девушка поднялась, приблизилась к сыщику и дрожащими руками вцепилась ему в локоть. Я лежал, не двигаясь, глядя в небо за стеклянным потолком, будто оцепенев. С усилием я поднял руку, чтобы привычно коснуться висящего на шнурке… да, именно клыка и именно тигриного. Шнурок порвался – там, где могли сомкнуться челюсти.

– Вы такие храбр…

Мисс Эрроу не успела закончить. Мы забыли, что тигров должно было быть двое. Нарастающее рычание снова загремело в воздухе.

Художница уже не закричала, а только жалобно, как щенок, взвизгнула. Она наверняка понимала: раненый Нельсон ее не защитит. Я дернулся. Мертвая туша прижимала меня к земле. Я пытался спихнуть ее, но беспощадно осознавал, что не успею: из зарослей всего в десятке футов от сыщика и мисс Эрроу взметнулся второй зверь. Казалось, время замедлилось, я разглядел даже прилипшие к оскаленной пасти окровавленные птичьи перья… Целиться было некогда. Я вновь вскинул револьвер из лежачего положения.

Раздавшийся выстрел был тихим. Его сделал не я.

С пробитым затылком зверь завалился набок, у ног Нельсона. Лапы конвульсивно дергались, хвост мотался, бока рвано вздымались. Лоррейн сделала несколько шагов и добила тигра вторым выстрелом. Несколько секунд она мутно смотрела на поверженное животное и наконец обратила взгляд на нас.

– Мисс Белл?

Герберт пытался отдышаться. Луна Эрроу все еще цеплялась за его локоть.

– Она была права. Вы чертовски предсказуемы.

С этими странными словами Лоррейн приблизилась к Падальщику и, мягко отстранив мисс Эрроу, взялась кончиками пальцев за его окровавленное лицо.

– Хотя бы глаза на месте. Я не думала увидеть вас живым.

Он выпрямился. Неожиданно я заметил, что он усмехается.

– Для опиоманки вы хорошо стреляете.

– О, какой изысканный комплимент от несостоявшейся тигриной закуски. – Лоррейн только фыркнула. Она совершенно не скрывала облегчения. – Я очарована!

Дин Соммерс, бледный и какой-то тихий, уже освобождал меня от тяжести тигриной туши. Руки у молодого полицейского тряслись, на ладони я заметил припухший след. Едва меня перестали пригвождать к земле, я с наслаждением сел. На рубашку закапала кровь с пораненной шеи, но даже этому я не придавал сейчас значения.

– Спасибо. – Я всмотрелся в констебля. – Ранены? На обыске что-то случилось?

– Ерунда, – улыбнулся Дин. – Меня укусил какой-то жук с голубым панцирем, видимо, ядовитый. Не очень хорошо себя чувствую, даже не мог стрелять, и…

– С голубым панцирем?!

Холодная волна ужаса накрыла меня, но ничего сказать Герберту я не успел. Откуда-то – неясно, из зарослей ли, с дерева, с самого неба, – раздались аплодисменты. Пять или шесть тяжелых хлопков ладоней. И низкий женский голос приказал:

– Прекрасно. А теперь убей их, Дин Соммерс.

[Лоррейн]

В доме мистера Эрроу Дину стало дурно: закружилась голова, поплыли перед глазами предметы и лица. Но отпустить меня в Оранжерею одну он упрямо отказался, даже несмотря на то, что сам помощник министра навязался с нами и снял со стены старое, времен индийской службы, ружье. Кэб, в который мы с Дином сели, все же опередил омнибус, где ехали Эрроу и полицейский наряд. Уже скоро мы с Соммерсом перебрались через ограду Кенсингтонских Садов, проскочили аллею и вошли в огромную Оранжерею. Тяжелые цветочные запахи и влажная духота доконали Дина: он покачнулся и схватился за какую-то лиану, тут же потянувшую к нему побег. Я схватила констебля за рукав.

– Не надо. Мало ли, что тут растет… идем скорее.

Мы долго продирались сквозь заросли. Упираться тростью в мох было неудобно; моя нога, начавшая ныть, после того как я преодолела ограду, болела все сильнее. Я хмуро молчала, изредка поглядывая на ковылявшего следом Соммерса. Тревога нарастала. Наконец я не выдержала тишины.

– Как думаешь, с ними все в порядке?

– Так волнуешься за Нельсона?

Сообщить, насколько подозрение нелепо, я не успела: раздалось выстрелы. Схватив трость под мышку, я кинулась на звук. На Дина я не оборачивалась, сердце колотилось где-то в горле, зато боль словно притупилась. Или я забыла о ней, несясь так, что растения превратились в сплошное пятно. Я бежала, молясь о том, чтобы успеть. Я успела.

– Для опиоманки вы хорошо стреляете.

Стоя рядом с окровавленным Падальщиком и льнущей к нему художницей, я облегченно засмеялась: с сыщиком явно все было в порядке. Дин помогал Артуру, которого пригвоздил к земле труп тигра. Мисс Эрроу, тяжело дыша, со страхом посмотрела на меня.

– Все… кончилось?

– Надеюсь. Главное, все живы.

Нельсон вдруг ухмыльнулся и тоже уставился на меня в упор.

– Правда волновались?

– Потому, – беря себя в руки и даже стыдясь непонятной тревоги, парировала я, – что иначе мать заподозрила бы меня еще и в вашем убийстве.

За нашими спинами переговаривались Дин и Артур; голос Соммерса звучал сдавленно, и я снова начинала волноваться. Надо было отправить его в госпиталь; теряя время, мы рисковали. Я уже отступила от сыщика, собиралась окликнуть Дина, когда хриплый голос прорезал тропическую тишину:

– Прекрасно. А теперь убей их, Дин Соммерс.

Мгновение – и Артур шарахнулся в сторону. Там, где он только что был, кулак полицейского прорубил воздух. Дин более не выглядел больным и усталым, наоборот, движения приобрели резкую отточенность, вообще не свойственную его манере драться. Соммерс точно обратился в подобие демона: кожа обтянула череп, рот свело в бессмысленном оскале, глаза застыли. Он нанес второй удар и с легкостью отшвырнул Артура. Врезавшись лопатками в дерево, токсиколог успел закрыться и спасти челюсть от перелома, но на новом ударе упал. Все казалось тем более диким, учитывая, что комплекцией Соммерс ему уступал.

– Дин! – закричала я. – Спятил?

Нельсон выхватил у меня револьвер и прицелился. Я повисла у него на локте.

– Нет!

– Герберт, это скарабеи! – крикнул Артур, приподнимаясь на локте. – Он…

Нельсон дернул руку вниз; я, поняв, что он собирается сделать, снова впилась в него. Прогремел выстрел, пуля распорола мох в паре дюймов от ноги Соммерса. С силой отпихнув сыщика, я пошла вперед.

– Дин. – Я мягко протянула руку. – Ты слышишь, я знаю. Это я, Лори. Дин…

Он, не мигая, смотрел на меня. Голубые глаза широко распахнулись, в них, кажется, блеснули слезы. Он все понимал. Ему было страшно. Моему Дину было страшно, не менее страшно, чем всем нам. Я чувствовала и должна была его спасти. Мой голос окреп.

– Вот так… не делай…

Я шагнула снова. Его рука метнулась к кобуре, но я не остановилась. Я не верила. Дин не выстрелит в меня, не сможет, не…

«Это мой смысл. Мой выбор. Это – правильно».

За щелчком курка в голове раздался взрыв. Вот так умерла и Хелена. Вот так…

– Никогда не ведите переговоров с зомби! – прошипели у самого уха. Ценный совет.

Я была права: меня не застрелили. Но только потому, что Нельсон в последний момент кинулся наперерез, опрокинул меня и прижал к земле. Я слабо лягнула его.

– Не называйте так Дина!

Выпущенная пуля задела плечо Луны Эрроу. Та даже не закричала: силы оставили девушку, и она просто лишилась чувств, рухнула навзничь. Дин сделал к ней пару шагов, все еще держа пистолет поднятым, но Артур, шатаясь, уже приближался к нему со спины.

– Простите, мой юный друг.

Он обрушил на голову Дина корягу. Тот выронил оружие и упал как подрубленный.

– Артур!

Вскочив, я бросилась к обмякшему Соммерсу, присела рядом и дрожащей рукой проверила пульс.

– Ты всех моих новых друзей собираешься бить?

Сальваторе, отойдя в сторону, склонился над Луной Эрроу. Потрогал ее шею, взял за руку. Продолжая негодовать, я осторожно коснулась щеки полицейского.

– Бедный Дин, боже мой…

– По крайней мере, удар я рассчитал, – наконец снизошел до ответа Артур.

– Но… почему он на нас кинулся? – Я повертела головой. – И где гроза преступного мира? Только что был!

– Я здесь. – Нельсон выбрался из кустов, стряхивая мелкие малиновые цветы с воротника. – Она сбежала.

– Кто бы сомневался… – фыркнула я и погладила окровавленные волосы Дина. – Если это та, о ком я думаю, она вам не по зубам.

Нельсон помрачнел, но ни уточнять, ни спорить пока не стал.

– Полиция и мистер Эрроу…

– Луна, моя девочка, боже, дайте пройти сейчас же! – Донеслось до меня, и нещадно ломаемые ветки затрещали.

– …Уже здесь, – устало закончил сыщик и уселся прямо на мох возле меня.

Трое вывалились из зарослей: полицейские заозирались в поисках опасностей, помощник министра сразу ринулся к дочери.

– Не волнуйтесь, у нее легкий шок и небольшая рана. – Артур передал девушку ему на руки и пошел к нам. – Несчастный случай.

– Где преступники? – спросил мужчина, оглядывая сначала неподвижного Дина, потом меня и Нельсона.

– Боюсь, далеко. – Сыщик поморщился и схватился за раненое плечо.

Я обратилась к Артуру.

– Так почему Дин…

– Позже, – покачал головой Сальваторе и обернулся к полицейским. – Никого не видели в здании?

– Нет, сэр, – отозвался смуглый констебль, ровесник Дина. – Мы немного заблудились; если бы не выстрелы, нескоро вообще нашли бы вас. Сильно пострадали? Мы можем доставить вас в госпиталь, если необходимо.

Я собиралась кивнуть, но Артур отказался.

– Нет времени. Я в порядке, мистер Соммерс скоро очнется, а раны мистера Нельсона мы обработаем сами. Не думаю, что они серьезны, если не допустить заражения.

– Мой врач в вашем распоряжении! – предложил мистер Эрроу, придерживавший за пояс свою уже очнувшуюся, но еще дрожащую дочь. – Вы спасли Луну! Я в неоплатном…

– Мы отправляемся в Скотланд-Ярд, – оборвал благодарности Нельсон. – Нужно организовать поиск убийцы. А вам, – он ободряюще улыбнулся и мужчине, и Луне, – думаю, пора отдохнуть, слишком много волнений для одного дня.

Девушка залилась румянцем, и я невольно фыркнула. Нельсон проигнорировал попытку мисс Эрроу еще раз поймать его взгляд и повернулся спиной. Они с Артуром приподняли Дина, стараясь держать его голову неподвижно. Я с тревогой посмотрела на лицо Соммерса, наконец переставшее быть застывшим и злобным.

– Осторожнее с ним, – попросила я и повернулась к Луне: у меня возник вопрос. – Скажите, мисс Эрроу… мистер Блэйк был философом?

– Не понимаю, – отозвалась художница. Она с тоской посматривала на Падальщика.

– Ну… он говорил вам во время занятий что-то о таланте, творчестве?

Девушка задумчиво потерла лоб.

– «Талант надо держать в узде» – если кто-то не следовал правилам. И пару раз повторил такую фразу… Джейми, умный юноша из класса, сказал, что это литературная игра. Я не помню… ах, да, вот: «Гений есть высшее злодейство». Странная шутка…

– Если бы шутка.

Я пошла за мужчинами, но, поколебавшись, обернулась через пару шагов.

– Мой вам совет: подыщите другую школу.

Мысли становились все мрачнее, и, видимо, не только у меня. Когда мы покидали оранжерею, Нельсон тихо попросил нескольких полицейских, дежуривших у крыльца:

– Осмотрите все еще раз. И если кого-то увидите, особенно женщину… лучше стреляйте без предупреждения.

[Артур]

– Голубые скарабеи, – рассказывал я, когда мы ехали к Скотланд-Ярду, – выведены древними египтянами и, в отличие от обычных, ядовиты. Инсектологи до сих пор не знают, как был получен такой эффект. Яд голубого скарабея ведь парализует волю человека.

– Египтяне вообще были хитрыми типами, – встрял Нельсон. – Вспомните хоть мумий…

– Помню, – нервно оборвала Лоррейн. Она поддерживала голову Соммерса, начавшего потихоньку приходить в себя. – Как действует это вещество, Артур? Почему Дин послушался именно… Леди?

– Жертва выполняет приказы того, кто первым произнесет ее полное имя. Некоторые воины, по легендам, подвергали себя укусу голубого скарабея перед сражениями, чтобы, получив приказ предводителя, стоять до конца. С упадком цивилизации Египта исчезла и тайна. Жуки очень редки. Но я встречал их.

– Когда? – спросила Лоррейн.

Я переглянулся с Нельсоном. Тот неохотно кивнул.

– Когда служил в Индии. Во время целой цепи восстаний. Их случалось особенно много, мы оказались в скверном положении. Мятежники… даже если мы превосходили их численностью, они бились не просто храбро, – озверело, как одурманенные. Раньше такого не было. Мы узнали причину, когда, захватив одно из их убежищ, обнаружили несколько голубых жуков. Медик из Легиона, мой товарищ, подкованный в истории, узнал их. И…

Я прервался. Не хотелось продолжать. Бледные ожесточенные лица с пустыми глазами – лица смертников, послушных зомби, – так и не изгладились из памяти. Нельсон, проницательно смотревший на меня, вдруг пришел на помощь.

– Наше ловкое командование захотело тоже попробовать: вдруг солдаты станут воевать лучше, если их подвергнуть таким укусам. Артур был против, я не в восторге, да многие медики и офицеры. Конечно, нас не послушали. Конечно, попробовали. В итоге… – Нельсон откинулся на спинку сидения, – провал. Один зомби неплох, но командовать толпой зомби трудно. У нас это не сработало так, как у индусов: наше оружие и стратегия требуют не только вышибать чужие мозги, но и шевелить своими.

– От идеи отказались. – Вздохнув, кивнул я. – Вскоре мы подали в отставку. Я никогда не стану защищать тех, для кого свобода воли – пустой звук.

– И я не стану, – тихо и серьезно произнес Герберт. – Рано или поздно они все равно сами выроют себе могилу. К тому же там, в этой Индии, отвратительная грязь, вши и повальное мужеложство.

– Неужели. И это вас смущало?

Лоррейн усмехнулась, хотя я видел: история ее впечатлила. Ненадолго повисло молчание. Наконец мисс Белл снова его нарушила:

– Леди… у нее было много жуков. Полная коробка. – Она вгляделась в Соммерса и с тревогой поинтересовалась: – Когда он проснется, снова на нас бросится?

– Не думаю, – покачал головой я. – Его укусил один жук, давно. Думаю, он даже ничего не вспомнит. Но кто же она, эта…

– Сумасшедшая. – Нельсон неотрывно смотрел в окно. – Надо же, снова снег. Артур, помнишь, на службе говорили, что если часто меняется погода, быть беде?

Я не успел ответить. Кэб остановился на набережной. Открыв дверцу, Герберт обратился к вознице:

– Подождите, пожалуйста, мы пришлем кого-нибудь, чтобы отнести мистера…

– Не надо. – Констебль Соммерс со стоном поднял голову с колен Лоррейн и медленно сел. – Не беспокойтесь, я могу идти сам.

– Господи, ты прежний! – Мисс Белл обняла его и, нисколько не стесняясь нас, поцеловала в щеку. – Помнишь что-то?

Дин с ее помощью выбрался на улицу.

– Мне сказали всех убить, и я потерял сознание. Голова болит… Что это было?

– Яд жука и немного Артур, – ответил Нельсон, не вдаваясь в подробности. – Поспешим. Нужно дать приметы Блэйка, до того как…

Его прервал звук полицейского свистка. Дин нахмурился.

– Тревога на территории. Что-то случилось.

Темные здания Скотланд-Ярда встретили нас тишиной, но с внутреннего двора уже слышались встревоженные голоса, которых становилось все больше. На улицу явно выходили люди и видели что-то, что совсем им не нравилось. Что?.. Нельсон и Лоррейн ускорили шаг: даже они едва успевали за Соммерсом, который, шатаясь, спешил вперед.

– Дин, стой! – крикнула мисс Белл. – Ты ранен, не надо торопи…

Она осеклась: мы прошли ворота и почти сразу увидели то, что напугало часового.

Стоя в пятне тусклого света, он продолжал пронзительно, лихорадочно свистеть. На фонаре в полудюжине шагов вниз головой висел голый человек с частично снятой кожей. Кровь еще лилась из перерезанного горла, светлые волосы слиплись. Под телом, растапливая свежий снег, натекала багровая лужа. В ней лежали какие-то смятые листы.

Повешенный, карта, которую я нашел в книге и о которой забыл со всей этой тигриной охотой. Прямо посреди двора Скотланд-Ярда, в самом безопасном после Тауэра и Букингемского дворца месте Лондона. Лоррейн подошла ближе.

– Это мистер Блэйк.

Вокруг росла толпа полицейских и экспертов, встревоженных шумом. Кто-то наконец отобрал свисток у часового и начал задавать вопросы. Голос юноши дрожал, он старался не смотреть на мертвого.

– Я был в другой части территории. Возле морга и судебно-медицинской лаборатории. Клянусь, когда я уходил от фонаря, его не было! А когда вернулся…

– Сколько занимает полный обход, если считать отсюда? – поинтересовался Нельсон, изучая пространство вокруг.

– Двадцать минут. Я прошел четыре прилегающих двора. Правда, немного задержался, вроде бы слышал за оградой шум.

– Дин, – тихо позвала Лоррейн. – У вас всегда выставляют одного часового?

– Да, – отозвался Соммерс. – Это простая формальность, у нас никогда ничего не случалось. Я уверен, это из-за…

– Леди?

– Она не хотела, чтобы он…

Дальнейшее я не услышал: люди, окружавшие нас, продолжали гомонить. Несколько уже приближались, собираясь снять труп с фонаря, но Нельсон остановил их.

– Подождите, я не изучил следы.

– А кто дал вам полномочия? Вы кто? – тут же возмутился один из полицейских.

– Это Герберт Нельсон, – прошипел другой и совсем тихо добавил: – Падальщик. Мистер Я-во-все-сую-свой-нос. Смотрите, доигрался и получил по морде.

Нельсон либо не услышал, либо счел момент неудачным для выяснения отношений; отойдя, он принялся изучать снег, и Лоррейн присоединилась к нему.

Я присмотрелся к листам бумаги, залитым кровью. Чудом некоторые слова еще можно было прочесть, и я спешно начал подбирать страницы.

– Признание, смотрите. Он пишет про Джонсона, и…

– Скорее всего, его принесли сюда мертвым. – Лоррейн снова приблизилась ко мне. – И… освежеванным. Он успел немного окоченеть. Кровь все еще идет лишь из-за положения тела, и уже несильно.

– Пятна тянутся до бокового входа, их частично замело, – добавил Нельсон. – Какой же я идиот, что даже не предположил… Мисс Белл?

Лоррейн неотрывно смотрела на лист, который я не успел поднять. Он отличался от других: его испещряли ноты. Лист пострадал особенно сильно, пропитался кровью так, что бумага казалась красной. Фамилии композитора не значилось.

– Мисс Белл! – повторил Герберт.

Глаза Лоррейн закатились. Она, выронив трость, начала падать. Мы поддержали ее, и она обвисла на наших руках. Падальщик удивленно поднял брови.

– Боится нот? У такой особы это более ожидаемо, чем страх вида крови.

Я не знал. За знакомство с Лоррейн я не видел, чтобы она лишалась чувств. Сейчас, глядя то на белое лицо, то на окровавленные ноты, то на повешенного, я испытал почти суеверный ужас. Все не просто шло не так. Все будто вывернулось наизнанку.

– Думаю, следствие напряжения последних дней, – стараясь убедить скорее себя, произнес я. – Мисс Белл все же женщина. И…

– Дайте пройти! – Двор потряс чей-то рык. – Какого дьявола здесь происходит?

От ворот спешил человек, одетый в подбитый мехом плащ и грубые шнурованные штаны. Жесткие рыжеватые волосы, отросшие и спутанные, напоминали гриву. Чеканя шаг тяжелыми сапогами, мужчина сжимал и разжимал смуглые кулаки. Я потерял дар речи: это был Томас. Тот, чью рану я зашивал под Калькуттой.

– Мистер Эгельманн… – с ужасом прошептал кто-то за моей спиной.

Новоприбывший внимательно изучал присутствующих. Под хищным взглядом некоторые начали пятиться и, невнятно ссылаясь на дела, расходиться. Лишь несколько мужчин, которые, судя по форме, относились к высшему руководству, остались и даже приблизились. Один прокашлялся и подал голос:

– Надеюсь, с вашим вступлением в должность подобного не повторится, сэр…

– Да, Барри, я позабочусь.

С этими словами «мистер Эгельманн» сразу начал «заботиться»: вынул из-за сапога нож с костяной рукояткой. Полицейский рядом закашлялся снова, теперь от ужаса.

– Что вы…

Мужчина метнул нож в бечеву, стягивающую лодыжки мертвеца, и тот рухнул на снег.

– Мистер Эгельманн!

– Как вышло, – низкий голос зазвучал почти приторно, – что именно в последний день вашего пребывания на посту главы Скотланд-Ярда случилась такая неприятность?

– Не знаю. – Барри прокашлялся в третий раз, но, надо отдать ему должное, расправил плечи, а не сжался. – Никто ничего…

– Ясно, что никто и ничего, – бесцеремонно оборвали его. – Можете идти, я еще с вами поговорю. И пришлите людей, чтобы мясо, – сапог брезгливо поддел тело, – убрали.

Полицейские, как мне показалось, выдохнули. Некоторые удалялись почти рысью; Барри наоборот шагал медленно, оборачивался два или три раза, беззвучно шевелил губами. Эгельманн наконец обратил внимание на нас: оглядел Нельсона, все еще поддерживавшего Лоррейн, Дина, изучавшего труп, и, наконец, остановился на мне.

– Вы подозрительно меня рассматриваете, мистер… как вас?

– Артур Сальваторе, – отозвался я, тоже не сводя с него глаз. – Мы знакомы.

В ответном взгляде что-то отразилось, но тут же померкло. Тонкие губы растянулись в довольно отталкивающей усмешке.

– Серьезно? Не думаю, что забыл бы ваше лицо, если бы посещал гостиные и салоны, где такие встречаются. Вы довольно смазливы… как и ваш приятель в форме Легиона.

Я опешил. Нельсон, как ни странно, не повел и бровью, только глухо хмыкнул и без особых церемоний хлопнул Лоррейн по щеке.

– Проснитесь. У нас гости.

Эгельманна он игнорировал. Я тоже не успел ответить: тот уже говорил с Дином.

– Констебль…

– Соммерс.

– …Соммерс. Забыли, что на нашу территорию не стоит пускать частных сыщиков? Они губительно сказываются на климате и, судя по этому трупу, приносят беды. Жду отчет. Во всех подробностях.

– Простите. – Констебль напрягся. – Отчитываюсь я лишь перед руководством.

Эгельманн улыбнулся, но в улыбке опять не было ничего хорошего.

– Трогательная замедленность мышления. Так вот, мистер Соммерс, почистите на досуге уши. Я новый шеф Скотланд-Ярда. И теперь я сделаю все, чтобы преступники не приносили сюда, – он снова пнул распростертое на снегу тело, – такие подарки. Жду.

Он подобрал нож – я успел заметить на клинке резьбу – и направился к главному зданию. Сделав шаг, я снова позвал его:

– Томас!

Он обернулся. Я не сдержал торжествующей улыбки: своего имени он не называл и сейчас здорово себя выдал.

– Так вы точно уверены, что мы не знакомы?

Он ускорил шаг. Я вздохнул и вопросительно взглянул на Дина.

– Что за…

– Не знаю. – Тот мрачно смотрел в спину своего нового начальника. – Какой-то солдафон. И за какие заслуги…

– Уничтожил группировку индийских сепаратистов, – тихо сказала Лоррейн. Она уже пришла в себя и теперь стояла рядом с фонарем, тяжело опираясь на него затянутой в перчатку рукой. – Мистер Сальваторе… – Она с отвращением глянула на нотный лист. – Бога ради, уберите. Об Эгельманне я читала в газете… мерзкий тип. Артур, откуда вы-то его знаете?

Неожиданно для самого себя я замялся. История про странного человека, прячущего лицо, начинала казаться мне плодом воспаленного воображения или какой-то дьяволовой шуткой. Может, ее частью был и новый шеф полиции? Я неопределенно пожал плечами.

– Мельком видел в Индии. Давно. Неважно.

[Лоррейн]

Дин, взяв Артура, отправился составлять рапорт. Вопросов по-прежнему было больше, чем ответов, но Соммерс собирался, изучив бумаги, разобраться без моей помощи. Даже с пробитой головой и порцией яда в крови он соображал намного лучше меня.

Мы с Нельсоном вернулись в особняк Беллов – отчитаться и обработать раны. Дома нас неожиданно встретила только Молли. Едва увидев разбитое лицо Падальщика и мои исцарапанные, уже начавшие опухать руки, – видимо, одно из растений, сквозь которые мы лезли, было ядовитым, – она выронила метелку и схватилась за сердце.

– Боже, что…

– Мы нашли ее убийцу, – тихо произнесла я.

– Ох, мисс Белл. Господи, помилуй.

– Принеси антисептик из моей комнаты. Пузырек на подзеркальнике, с темной жидкостью. Где все?

Горничная вдруг опустила глаза и затеребила передник.

– Хелену ведь хоронят сегодня. И я думала, вы…

– О нет, – только и выдохнула я. Ноги подкосились. – Как я… почему мать мне…

– Не знаю, мисс. – Служанка с тревогой смотрела на меня. – Леди Белл говорила всем.

Меня мутило, мышцы ломило от усталости. При мысли о дороге до кладбища и стоянии на холоде под укоряющими взглядами тошнота усиливалась. И все же… Она была почти добра ко мне. Она не вычеркнула меня из своей жизни. А еще, живя в нашем злом мире, она любила и верила в сказки. Уже этого было достаточно, чтобы мне хотелось проводить ее в последний путь.

– Черт. Черт, черт!

Чьи-то руки вдруг легли на мои плечи; я вздрогнула, но не нашла даже сил отстраниться. Помогая мне снять пальто, Нельсон сказал:

– Меня это не касается, но, по-моему, вы достаточно сделали для сестры. Может, навестите ее позже, когда возле могилы не будет моря искреннего сочувствия?

В словах «искреннее сочувствие» почудилась насмешка. Наверно, она и была: в наших кругах похороны – условный ритуал. Фраза «Ох, дорогая, мне жаль», например, произносится от трех до шести раз, и к ней неизменно прилагается скорбное сдвигание бровей. При этом большая половина гостей смутно помнит имя умершего. Не удивлюсь, если кто-то перепутает Хелену с Джейн, или Лидией, или со мной. Ведь мы все похожи.

Вздохнув, я кивнула и попросила Молли:

– Вскипяти воду или, если она есть, принеси. И повязки. Они в нижнем ящике моего шкафа в коробке. Идемте, мистер Нельсон. – Я жестом пригласила его следовать за собой. – Как вы?

– Ничего, что вызывало бы тревогу на вашем лице.

Я фыркнула.

– Что вы можете сказать о моем лице, если я иду спиной?

Догнав меня, он снова опустил ладонь на мое плечо.

– Поверьте, ваш голос и интонации не менее выразительны, чем глаза. Именно поэтому женщинам не место среди частых детективов.

Я сбросила его руку и обернулась, но у меня не было сил даже злиться. Мы ведь выступили союзниками сегодня. Союзникам прощают шутки.

– Не дразните меня. Еще узнаем, кому и где не место. Смиритесь, без меня вас съели бы тигры.

Нельсон промолчал. Он стоял недвижно, и я продолжила атаку: снисходительно провела по его щеке, коснулась пальцами раны на подбородке.

– Та женщина знала, что вы будете в нужном месте в нужное время. Даже если вы не солгали и вам она действительно не знакома…

– Я не солгал, – глухо отозвался он, не шевелясь.

– …Она изучила вас, и на вашем месте я была бы осторожна. – Я дотронулась до его здоровой щеки, запустила пальцы в черные волосы. – Когда имеешь дело с такими врагами, не известно, что тебя погубит, – выразительные глаза или предсказуемые действия. Запомните.

Убрав руку, я распахнула дверь в гостиную, где горел камин.

– Заходите и располагайтесь.

Нельсон молча прошел мимо, и я тихо сказала, глядя ему в спину:

– Если что, не хотела вас задеть. Я тоже у вас в долгу. Просто мне не нравится, когда мне указывают на мое или не мое место. Я не простила этого родной матери. Почему должна прощать вам?

Он остановился и обернулся.

– Все-таки этот век сделал вас слишком беззащитными.

– Что вы имеете в виду? – Приблизившись, я встала напротив него и тяжело оперлась на трость.

– Лишенный страха всегда уязвим.

– Думаете, женщины нового века лишились страха, мистер Нельсон? Ошибаетесь. Мы лишь научились, как вы, загонять страх внутрь. Если не верите…

Я сделала еще шаг и, подняв ладонь, провела ею у сыщика перед глазами. Он пристально следил за жестом.

– Если не верите, вспомните, как я бежала к вам с Артуром на помощь. Все руки исцара… – Я осеклась. Он поймал мою ладонь. – Что вы еще…

Сухие губы прижались к воспаленной коже на кончиках моих пальцев. Ласково обожгли дыханием. Поцеловали второй раз. Третий. Коснулись места пульса. Неотрывно глядя исподлобья, Падальщик усмехался.

– Нельсон!

Происходящее было совсем не трогательным, даже не условно-церемонным. В этих полных удивительной осторожности поцелуях был скорее отголосок вызова на дуэль. А я не знала, как стрелять.

– Мне никогда не спасали жизнь. – Он коснулся губами ладони, по-кошачьи потерся об нее щекой. – Я к этому не привык. И… – так же резко и неожиданно он выпустил меня, – не собираюсь привыкать.

– Здраво. В следующий раз я вас скорее добью.

– Ловлю на слове.

Пройдя через гостиную, он рухнул на диван и развязно задрал ноги в грязных сапогах на чудесную резную спинку. Я некоторое время смотрела на него, машинально прижимая ладонь к груди. Чем бы запустить в эту скотину… но запустить было нечем, кроме трости. И я примирительно покачала головой.

– У кого еще нет страха, да и мозгов заодно…

– Мисс Белл! – Молли переступила порог комнаты. Она несла кастрюлю на длинной ручке и коробку, в которой были пузырек с йодоформом, марля и бинты. – Вам нехорошо?

– Все в порядке, – натянуто ответила я, прислоняя трость к стене и забирая медикаменты. – Ничего не нужно, иди. Спасибо большое.

– Эй, а вы, сэр, ноги с дивана! – рыкнула сыщику пожилая горничная. Тот вздрогнул от окрика, но подчинился.

Дверь закрылась. Я подошла и опустилась с Нельсоном рядом. Он теперь лежал, прикрыв глаза и запрокинув выбритый подбородок; черные спутанные волосы упали на лоб. Я небрежно убрала их и потянулась к рубашке.

– Не станете вырываться, если я осмотрю ваше плечо?

Он задумчиво глянул на меня снизу вверх, но не ответил.

– Какая ирония. – Расстегивая пуговицы, я усмехнулась: – Вчера вечером вы помогали мне одеться. Сегодня я вас раздеваю.

– Верите в индийские учения? Колесо сансары? – вскинул брови Нельсон, приподнимаясь и самостоятельно снимая рубашку.

– Не особо, – покачала головой я, внимательно исследуя его бледный подтянутый торс. В одном месте я слегка надавила на ребра. – Больно? Они у вас тут странно расположены. Тигр?

– Старый перелом, – равнодушно отозвался сыщик, следя за моей ладонью. – Срослось.

Я начала осматривать плечо; несколько неглубоких, но длинных ран по-прежнему кровоточили. Я взяла немного марли и, намочив, принялась промывать их. Сыщик прикрыл глаза. Я невольно снова остановилась взглядом на его лице. Оно наконец стало похожим на лицо живого человека; в оранжевом свете, который давал огонь камина, Нельсон выглядел усталым и расслабленным. Иногда выразительные губы слегка кривились от боли. Взяв другой кусок материи, я обработала его антисептиком и прижала к ранам, предупредив:

– Сейчас будет очень…

Но Нельсон уже дернулся, зашипел, и я спешно уперлась второй рукой в его грудь.

– К сожалению, это единственное, чем я могу обеззаразить. Если боитесь столбняка, тут недалеко до больницы. Там уже есть эта новая сыворотка…

– Которая наверняка отправляет на тот свет быстрее, чем заражение крови, – хмыкнул сыщик. – Не очень-то я доверяю японцам[20] и их изобретениям. Хватит йодоформа. Но как это, черт возьми, больно.

– Хотите, я принесу вам бренди для поднятия духа? – щедро предложила я, накладывая бинт. – Отца нет уже столько лет, а бутылка в кабинете еще стоит. Он был бы…

– Не люблю алкоголь, мисс Белл.

Для меня это был уже невесть какой по счету довод в пользу того, что Падальщик чокнутый. Я закрепила повязку и поднялась.

– Хорошо. Я принесу его себе. Мне тоже надо поднять дух.

На самом деле мне хотелось побыть наедине с собой и привести в порядок мысли. Точнее, сделать так, чтобы окровавленные ноты, и раненый Дин, и освежеванный труп, и Нельсон с его сомнительными поцелуями не занимали в голове столько места. На пороге кабинета я прижала к груди руку, которую Падальщик целовал, и зажмурилась. Кожу отвратительно жгло. Может, у сыщика ядовитая слюна? Хмыкнув, я открыла глаза и наконец огляделась.

Как давно я не была здесь, наверное, с похорон отца. Казалось, ничего не изменилось с тех пор, как излишняя тяга к обильной пище, алкоголю и неумеренной работе сгубила его сердце. В кабинете даже пахло, как когда он был жив, – вишневым табаком и алкоголем.

Я тоже курю этот табак уже шесть лет. Я очень скучаю по папе.

Секрет. Давно

– Слушай, амазонка. – Папа легко подбросил меня в воздух и поймал. – Какая ты у меня легкая. Ты ведь амазонка?

– Не хочу быть амазонкой! – взвизгнула я, снова взлетая. – Хочу быть Мэри Леджендфорд!

Он рассмеялся и прижал меня к себе. От воротника пахло вишней. Крепкой табачной вишней, от которой я сморщила нос.

– Тем более. Слушай, моя девочка. – Он зашептал мне в ухо, щекоча его усами. – Из тебя выйдет толк. И ты обязательно должна приглядывать за сестрами. Они пошли в маму, а ты в меня.

– В тебя? Значит, ты меня больше любишь?

– Хитрая. – Он рассмеялся. – Я люблю вас всех.

– Так нечестно! Тогда Джейн пусть приглядывает, она старше.

– А ты храбрее, – серьезно ответил он. – И да. Да. Я люблю тебя больше. Только… это будет секрет.

* * *

Я запомнила очень хорошо. Слова часто звучали в голове, особенно когда я засыпала. Засыпала в доме, где больше не осталось ни одного существа, которое любило бы меня больше других, – не считая Молли.

Я прошла к большому буфету; в створках дверец звякнуло цветное стекло. Я взяла знакомую толстопузую бутылку, оплетенную сеткой. Отец любил ее – говорил, что подарили пираты. Конечно, это была шутка, одна из его чудесных шуток. Все его шутки были чудесными, кроме одной – когда я подумала, что в кресле он притворяется спящим, а он умер.

Я прислонилась лбом к витражу дверцы и крепко зажмурила глаза.

– Мисс Белл? – Знакомый голос окликнул меня. – Вас долго нет. Вы… лезете в шкаф?

Я неожиданно для себя глухо засмеялась. Не оборачиваясь, выпрямилась, вынула из бутылки пробку и сделала глоток. После этого я наконец подошла к Нельсону.

– Да, именно так.

– У вас лицо мокрое, – сказал сыщик и неожиданно тихо добавил: – Из-за сестры плакали?

– Я не плакала. – Я снова заставила себя усмехнуться: – Просто в шкафу идет дождь.

– Тогда в следующий раз возьмите зонт. – Он стер слезу с моей щеки. – Простите, если помешал прогулке.

Он развернулся и пошел вниз. Некоторое время я бездумно смотрела на его голую, покрытую родинками спину, потом направилась следом, сделав по дороге еще пару глотков бренди. В гостиной мы снова сели на диван, и теперь я занялась царапинами на правой стороне лица сыщика. Промывая их, я не удержалась от шутки:

– Знаете, красивую мордашку иметь не лучше, чем выразительный голос.

– Никогда не простите мне того комплимента? – поинтересовался он.

– Никогда, – кивнула я, и мы замолчали. Лишь снова взявшись за антисептик, я попросила: – Зажмурьтесь. Не хочу, чтобы глаза вы все-таки лишились. И ради вашего же блага не дергайтесь.

Он не ответил. Я коснулась ран смоченной в растворе марлей. Нельсон поморщился, но вырываться не стал: видимо, внешностью он дорожил, а может, догадывался, что при малейшем сопротивлении я просто оглушу его чем-то тяжелым и все равно долечу.

– Как думаете, – вдруг спросил он. – Блэйк действительно любил вашу сестру?

Рука дрогнула. Начиная обрабатывать царапину над бровью, я ответила:

– Я никогда не узнаю. Но у него в комнате были ее картины. Ее портрет. И… она была счастлива последние недели. Как никогда. Я верю, что ее он убил только из-за жуков, как он и написал в том своем…

– Лучше бы вместо этих сантиментов… осторожнее, больно… рассказал о сумасшедшей, что заставляла его совершать преступления.

– Он боялся, – возразила я. – Подставлять нас под удар. Он считал, что мы не сможем ее остановить. А ведь я чувствую, она еще объявится. Леди.

– Буду ждать. – Губы Нельсона скривились. – Кем бы она ни была, я ее поймаю.

Мы снова замолчали. В тишине, нарушаемой треском пламени, было что-то угрожающее, и я ее нарушила:

– Знаете, это, наверное, была ее первая любовь. Та самая, которая не забывается, если после нее остаешься жив.

– И этой любви оказалось мало, чтобы побороть яд каких-то жуков?

Я убрала марлю. Сыщик открыл сначала один глаз, потом другой. Тут же он снова страдальчески скривился, и я, чуть наклонившись к нему, начала дуть на раны.

– Так что же? – наконец снова спросил он.

– Мистер Нельсон… – я пристально посмотрела на него. – Если вы из тех, кто искренне верит в абсолютную силу любви, то я сильно ошиблась на ваш счет.

Я была уверена, что не на шутку его уязвила, но неожиданно он не сострил в ответ, а только мрачно покачал головой.

– Да, мисс Белл. – Голос звучал глухо. – Верю. Любовь – ирония, она же волшебство. Я никогда не испытывал ее, только разные… увлечения. Наверное, настоящая любовь, как и настоящий талант, – единственные вечные вещи этого мира. Но существуют они для избранных, и я к ним не отношусь. Вашей сестре и Блэйку не повезло точно так же.

Я выпрямилась и, взяв немного марли, начала обрабатывать свои руки. Потом, вспомнив кое-что, тихо сказала:

– Я никогда не была согласна с такой позицией, это… наивно. Если Блэйк хоть какое-то время давал Хелене смысл жизни, я готова признать их любовь настоящей. Рассуждать о вечных чувствах прекрасно, но заботиться о ком-то прямо сейчас труднее и нужнее.

– Поэтому я не рассуждаю. – Сыщик забрал у меня марлю. – Правда, и с заботой у меня не лучше. Вы разбили лоб, когда падали. Зажмурьтесь.

Я подчинилась и почувствовала неприятное жжение. Обрабатывая царапины, Нельсон взял меня за подбородок.

– Часто ранитесь?

Я открыла глаза и увидела его бледное лицо совсем близко. Посчитала родинки. Семь штук.

– Не очень. Обычно мне везет.

– Пусть везет и дальше. – Он подул на царапины и отстранился.

– Спасибо. Знаете, последним, кто делал это для меня, был папа.

Ответить он не успел. Дверь открылась. Комнату заполнил знакомый голос.

– Итак… ты пришла.

Мать стояла на пороге. Она даже не сняла меховое манто и выглядела сильно промокшей. Хмурясь, она перевела взгляд с меня на Нельсона.

– Вам есть, что мне сообщить? Вы… клали ноги на мой диван?

– Убийца вашей дочери найден, – произнес Нельсон. – И он уже мертв.

– Прекрасно, это все, что мне нужно было знать.

Глаза блеснули. Мать подошла ближе. Она держала замшевые перчатки и нервно теребила их.

– Завтра получите деньги.

– И вы не хотите… знать подробностей?

Впервые я услышала в голосе Падальщика нотки живого изумления. Он не знал, с кем говорит, он мерил мою мать мерками человека, а не ледяной скульптуры. Я почти ему сочувствовала. Мать оглядела сыщика так, будто он на ее глазах извалялся в грязной луже.

– Мистер Нельсон, оставьте ваши «подробности» для подворотен. Меня интересуют факты. Один из них – вы выполнили работу.

– А то, что твоя дочь любила своего убийцу? – все же вмешалась я. – Этот факт?

Несколько секунд мать молчала. Она побледнела еще больше, губы сжались, ноздри затрепетали. Неторопливым движением она опустила перчатки на столик.

– Тебя я ни о чем не спрашивала. – Тон был ледяным. – И судя по исходящему от тебя аромату, ты пьяна. Провела время плодотворно, мешаясь у мистера Нельсона под ногами?

Я ожидала, что сыщик промолчит, но он возразил:

– Напротив, леди Белл. Ваша дочь и ее друзья помогли мне. И более того, спасли жизнь.

– Вот как? – Нервная улыбка искривила ухоженное лицо. – Значит, вы не послушали моих предостережений…

Мне совершенно не хотелось, чтобы Нельсон вступался за меня, это было унизительно. Я резко перебила:

– Я кое-что нашла в доме убийцы. Не хочешь ознакомиться?

И, вынув из кармана одно письмо Хелены, я встала, подошла и вложила лист в холеную бледную руку. Нельсон тоже, встав, приблизился. Некоторое время мать читала, сдвинув брови, потом подняла глаза.

– Подделка.

– Она любила его. И тайно с ним встречалась. Ей было одиноко, и…

– Дай сюда остальные, – тихо велела она. – Я тебя знаю, ты их забрала, сентиментальная дуреха, чтобы читать вслух своим шлюхам. Дай сюда.

– Нет. – Я покачала головой. – Ты слишком опасаешься за драгоценную честь семьи. А я просто сберегу ее память. Пожалуйста… – Я смягчила тон. – Разреши. Я прошу…

– Я все равно их найду, – прошипела она. И начала медленно разрывать пополам то письмо, которое держала.

– Нет!

Я схватила ее за руку и попыталась выдернуть обрывки бумаги из пальцев. Тут же я получила пощечину, от которой пошатнулась и отступила. Со мной случалось… меня били мужчины, мужчины-преступники. Но мать ударила меня впервые.

Она замахнулась еще раз, но между нами уже встал Нельсон – и он крепко, даже грубо сжал запястья моей матери.

– Это очень плохая идея, леди Белл.

– Немедленно отпустите! – Она попыталась вырваться. – Что вы себе…

– Удерживаю вас от неразумных поступков. Подумайте… о моей матери.

Его глаза не отрывались от ее рассерженного лица. И если я не понимала сыщика, то мать вдруг побледнела. Ее глаза перестали быть ледяными: на секунду стали стеклянными, потом зло сверкнули. Очень зло, но… безнадежно.

– Глупый богатенький мальчик, – отчетливо прошипела она. – Да о чем я думала?.. О чем думала, когда нанимала тебя?

– Глупый богатенький мальчик, – эхом отозвался Нельсон.

В следующий миг он сделал то же, что недавно со мной: наклонился и поцеловал матери руку. Правда, всего один раз.

– Леди Нельсон, – галантно заговорил он, – неравнодушна к светским сплетням. Отношения у нас не блестящие, но все же нежные. Она с интересом узнает о том, какими методами вы воспитываете детей, а возможно, даже подумает, что вы довели Хелену Белл до самоубийства. Моя мать ведь… – Сыщик усмехнулся, – всегда находит в моих письмах дополнительный смысл, которого я туда не вкладываю. Так я могу выпустить вас, рассчитывая на ваше понимание?

Мать выглядела так, словно ее облили водой. Она кивнула, и сыщик разжал руки, по-прежнему загораживая меня спиной.

– Спасибо, мистер Нельсон, за… напоминание.

Она говорила ровно, точно не было вспышки злости. Потом она перевела взгляд на меня: я вышла из-за сыщика и открыла рот, чтобы спросить, снова спросить о письмах…

– Можешь катиться. Куда угодно. Чтобы я тебя здесь больше не видела.

– Мама… – слово-выстрел. Выстрел куда-то в ребра.

Я стояла, чувствуя жжение в щеке и головокружение. Я ненавидела себя за подступающие к глазам слезы. Мать членораздельно повторила:

– Убирайтесь, мисс. И вам, мистер Нельсон, я тоже вынуждена указать на дверь. Время позднее, нам пора спать. Всего хорошего. Передавайте мое почтение… графине.

Нельсон сухо поклонился в ответ. Мы вышли в холл, где толпились все мои сестры. Я обернулась.

– Вещи я заберу… потом.

Мать молчала. Она была занята: сжигала остатки Хелениного письма в камине.

Когда мы уже спускались по главной лестнице, она вышла на крыльцо. Видимо, она хотела еще раз взглянуть на свою потаскуху-дочь, хромавшую в паре ступеней от «великого сыщика». Нельсон вынул из внутреннего кармана складной зонтик с тонкими спицами и раскрыл над своей головой. Я продолжала понуро мокнуть.

– А знаете, мисс Белл… – вдруг окликнул он меня. – Я могу платить лишь за две трети дома, который снимаю неподалеку. Одна треть остается свободной. Две комнаты и часть чердака. Плата небольшая, но в моем кошельке это дыра. Может быть, вас… это привлекает? Если вас не пугают игра на фортепиано и ядовитые растения-хищники в некоторых комнатах. И если вы обещаете не водить слишком много мужчин, не заводить кошку и… не приглашать педерастов, о которых рассказывали в день знакомства.

Я медлила. Дождь, в который превратился снег, заливался мне за шиворот. Я обернулась и встретилась взглядом с матерью.

«Позови меня назад». Что-то глупое, трусливое и усталое шептало это во мне. Прошептало уже трижды, захлебываясь и сбиваясь. Говорят, матери могут слышать мысли своих детей. Моя определенно не могла или не хотела. И я сказала:

– Дельная мысль, мистер Нельсон. Так уж и быть, лишних педерастов в доме не будет. А вот насчет кошки…

Он усмехнулся.

– Славно. Кошку можно обговорить. Идите сюда.

Я взяла его под руку. В эту секунду мне стало спокойнее. Мне даже захотелось почему-то поцеловать Падальщика в щеку, как я часто целовала Дина, что я и сделала, встав на носки. Он, правда, поморщился, но хотя бы не стал вытираться.

– Я в деле. – Я снова взглянула на мать: – Жди меня. И кстати, заведи собак, чтобы к твоим дочерям никто не лазали в окна.

– Шлюха!

В голову мне полетела бутылка, но вовремя оказалась в руке у Нельсона – он схватил ее за длинное тонкое горло. Секунду сыщик, щурясь, смотрел снизу вверх.

– От благородной-то леди… Хм… – и он потянул меня за собой вперед.

[Артур]

…Клянусь Богом, что любил. Любил Хелену больше жизни и не знал, чего Леди потребует от меня. Она вправе была требовать многого: заблудший и отчаявшийся, именно ею я был однажды вытащен из опиумного притона – ради забавы или по доброте, трудно сказать. Она помогла мне получить место учителя. Она открыла передо мной многие двери. Но плата оказалась непосильной. Я молю о смерти.

Знали бы вы, как я хотел сразу все рассказать детективу. Но воля моя была парализована, и лишь сейчас я могу писать это. Я решился – и отвернулся от Леди. Дни мои сочтены: скоро она придет за мной.

Никогда не пожелаю вам очнуться над мертвым телом любимой, с осознанием, что под вашими руками только что перестал биться ее пульс. Берегитесь этой женщины. Она уже знает о вас все.

Дин отложил последнюю страницу. Окровавленное письмо Блэйка он переписал от руки и сложил оригинал с копией в одну папку.

Подняв усталый взгляд, констебль улыбнулся.

– Спасибо, что помогли.

Я кивнул, потирая веки.

– Как думаете… почему она не забрала это письмо, убив его? Он ведь обвинил ее.

– С этими злодействами и гениями? – уточнил Дин, поправляя повязку на голове. – Разве это обвинение?

– «Гений есть злодейство…» – процитировав по памяти, я нахмурился: – Это звучит как бред. Что заставит человека верить в это…

– Собственная посредственность? – спросил Соммерс. – Работы Блэйка едва ли гениальны, иначе он не довольствовался бы местом учителя. Хотя сестра Лори, тот воинствующий художник из трущоб и любитель пейзажей тоже не гении. Зачем их убивать? Впрочем… – Дин хмыкнул. – Что я в этом понимаю? Живопись для меня темнее леса.

Я кивнул, поднялся на ноги и потянулся, разминая затекшие плечи.

– Вот именно. Как сказал кто-то известный, «Только талант способен распознать гения».[21] Вот только не думаю, что, распознав гения, талант сразу схватится за яд.

– А я слышал о каком-то композиторе… – начал Дин, но я торопливо прервал:

– Убийство Моцарта – байка из желтых газет. Он умирал долго и тяжело, его случай часто разбирают обучающиеся на кафедре судебной медицины. И склоняются к тому, что его вообще не травили, во всяком случае, намеренно. Он принимал ртуть, позволял себе всякие излишества, не очень аккуратно лечился…

Соммерс кивнул, но вид у него был задумчивый.

– А все же странно, что, убив художника, кто-то оставил рядом с трупом ноты.

Партитура была брешью и в моей логике, но я не собирался сдаваться.

– Да. Герберт сказал, это что-то авторства Антонио Сальери. Но я сомневаюсь, что Блэйк имел к этому отношение. Она подбросила лист.

– Зачем?

Я повертел в пальцах ручку и отложил на стол. Ответ был довольно прост и поэтому крайне тревожен.

– Она играет.

– Мистер Сальваторе…

– Она, – продолжал я, – знала, что вы придете и откроете коробку с жуками. Она украла животных и запустила в оранжерею, зная, что Нельсон отправится туда. А утром она, к слову, прислала мне карту с изображением повешенного, зная, что Блэйка мы живым не увидим. Она предугадывает наши поступки.

– Ничего. – Дин вдруг усмехнулся не без самодовольства. – Я уже отправил кое-кого на квартиру Блэйка. Они проведут второй, более детальный, обыск, и…

В дверь постучали. Без нашего вмешательства она распахнулась, и на пороге появился раскрасневшийся, запыхавшийся мистер Гриндель. Соммерс удивленно взглянул на него и поднялся. Толстый полицейский, напротив, плюхнулся на ближний стул. Некоторое время он молча отдувался, потом – неожиданно тихо – потребовал:

– Объясни мне ради Бога… куда, на каком основании ты отправил констеблей Брансона и Дрейка?

– К квартирной хозяйке убийцы, по делу Беллов. На основании необходимости, и…

Гриндель вскочил.

– Необходимости?! Они чуть не сгорели заживо, Соммерс! Они в госпитале, и не факт, что Дрейк выживет! Кого там ловили, что случилось?

– Женщину. – Дин тоже побледнел. – Связанную с убийством мисс Белл. Но я не думал…

– Вот! – Гриндель вынул из кармана красный конверт. – Брансон это обнаружил под дверью… перед тем, как произошел взрыв. Все загорелось, и на него упал пылающий шкаф! Оно адресовано тебе! Тебе, Соммерс!

– Мне?..

Суперинтендант мутно посмотрел на него и заговорил снова, даже скорее – заревел:

– И вам, мистер Сальваторе, и Нельсону, и мисс Белл! Открывай сейчас же, я хочу знать, во что ты влез и чем это грозит!

Выпалив все это и сунув конверт Дину, полицейский вдруг смягчился, точно разом выпустил весь воздух. Он вытер лоб и как-то жалобно произнес:

– Ох, Соммерс, ну как я мог тебе довериться…

Мы с Дином переглянулись. Констебль взял нож для бумаг, вскрыл конверт и вынул четыре карточки – таких же ярких, но из плотного материала. Пустые с одной стороны, они содержали «S» на другой. Соммерс показал мне лист тонкой дорогой бумаги, исписанный аккуратным, мелким почерком.

Когда в следующий раз захотите удовлетворить любопытство, старайтесь делать это за раз. Вторых шансов не дает никто, никому и никогда. И все же вы впечатлили меня, поэтому можете наслаждаться жизнью. Не советую рваться в гениальные сыщики: теперь-то вы знаете, что гениям самое место в геенне огненной.

P.S. Надеюсь, вы любите сладкое, потому что я отправляюсь в кондитерскую.

Искренне ваша, Леди.

Красные карточки; каждая – как яркая закатная вспышка, как резкий кровавый всполох. При виде их я ощутил дикую, холодную, почти невыносимую дурноту.

[Томас]

Из окна кабинета я вглядывался в темную, туманную Темзу, толкающую мутные воды вперед. На моем столе лежал алый конверт; рядом – алая карточка и надушенная записка, в которой какая-то женщина поздравляла меня с получением должности и обещала выпотрошить. Что ж, Леди… я привык и не к такому. Поиграем.

«Дзинь». – Телефонный звонок, как череда выстрелов. Я знал, кто звонит, и медлил.

«Дзинь!» – Долго, настырно. Я сделал вдох.

«Дзинь!» – третья очередь, рассыпалась мелкими камешками. Я взял трубку.

– Мистер Эгельманн? – зазвенел бодрый голос. – Поздравляю с назначением!

– Спасибо… мистер Моцарт, – выдавил я. Пальцы машинально скомкали конверт. – Я польщен, вы не напоминали о себе давно. Как ваши… поиски? Когда потребуется моя помощь?

Он медлил. Я терпеливо ждал, все крепче сжимая пальцы.

– Великолепно, – наконец произнесли на том конце провода. – Уже потребовалась. Та, кого я ищу, сегодня отправила вам записку приятного содержания. Насколько я помню, она любит красный цвет. Я прав?

– Кто она? – резко спросил я. – Она чуть не убила двух полицейских! Она оставила труп во дворе главного корпуса!

Собеседник совершенно отчетливо зевнул.

– Мистер Эгельманн, для нее один труп и пара раненых – малая кровь. Вам еще повезло, скоро она заявит о своих правах на этот город более громко.

Я снова посмотрел в окно. Снег мог бы меня успокоить, но он давно превратился в какой-то тяжелый, грязный дождь.

– Спрашиваю еще раз. Кто эта женщина? Странная фамилия, которой она подписалась…

– Думайте сами. И быстрее, иначе она убьет вас.

– Если она так опасна, почему вы ее ищете?

На том конце провода усмехнулись.

– С этим проще. Она моя невеста. Хорошего вечера.

Связь прервалась. Я в бешенстве швырнул трубку, бессмысленно уставился на свою столешницу, зарычал и, не успев даже перевести дух, услышал новый голос, со стороны двери:

– Томас?

– Какого дьявола никто здесь не стучит?!

Я рявкнул это, молниеносно вскидываясь, и хотел прибавить еще пару ругательств, но они застряли в горле. На пороге кабинета стоял бледный высокий мужчина примерно моего возраста, с прямыми, длинными темными волосами. Пальцы – все в пятнах каких-то ожогов – теребили висящий на шнурке тигриный клык. Артур Сальваторе. Доктор из Калькутты. Так я звал его про себя.

– Надо поговорить. – Он никак не среагировал на мой возглас.

– Вы… – Под его взглядом я утомленно прикрыл глаза.

Нужно было взять себя в руки и не терять лица, черт возьми. Дыша ровно, я попытался спрятать карточку и конверт под разбросанные бумаги, но Сальваторе уже заметил их.

– Она опасный враг.

– Я вызывал только констебля Соммерса, – сухо бросил я. – Где он?

– Я здесь, сэр.

Молодой человек нерешительно переминался на пороге. Я кивнул ему и снова в упор уставился на доктора. С ним надо было разобраться окончательно.

– Вам, сэр, – я вышел из-за стола, – я все сказал на улице. Вы ошиблись.

Почему он не поверил? Мало ли кого он лечил за время работы! Будь проклята эта сомнительная сделка, еще не хватало, чтобы кто-то догадался об участии «мистера Моцарта» в моем назначении. Этот человек – с пристальным темным взглядом, холодными манерами, голосом, режущим как скальпель, – как раз мог догадаться.

– Почему вы лжете? – Он сделал шаг навстречу. – Боитесь? Что вы хотите забыть?

Понял. Как не понять, если чертов слуга чуть не зарезал его в ту ночь? А вообще… удивительно, что он сам не захотел все забыть, у него ведь, в отличие от меня, были и шанс, и право. Я молчал.

– Сэр?..

Но я уже забыл о существовании Дина Соммерса и почти его не слышал.

– Позвольте мне кое-что проверить. – Сальваторе подошел почти вплотную, неотрывно глядя на меня. – Если вы говорите правду, скрывать вам нечего.

– Что…

Он стремительно преодолел последний разделявший нас шаг. Казалось, он затеял драку – и, удерживая, я схватил его за плечо, в то время как его левая рука сжалась на моей глотке. Неплохие боевые приемы, явно служил. Конечно, он вряд ли смог бы победить, но, как оказалось, и не собирался.

– Эти швы…

Второй рукой он бесцеремонно высвободил из-за пояса и задрал мою рубашку. Ледяные пальцы дотронулись до живота: прикосновения были по-врачебному осторожными, не причиняли боли, но невольно я дернулся, вжимаясь в стол и не понимая, почему еще не послал этого человека к черту и не вывихнул ему плечо. Я просто стоял, чувствуя, что он испытующе на меня смотрит. Еще секунда – и он меня отпустил.

– Эти швы я узнаю́ даже на ощупь, ведь я наложил их сам. – Он шагнул назад. – Благодарю, мистер Эгельманн. Я лишь хотел убедиться, что не выжил из ума. До свиданья.

Он развернулся, пересек кабинет и ободряюще кивнул констеблю. Я не думал долго, я успел лишь вспомнить – все, что пережил за несколько суток лихорадочного бреда, вызванного то ли шоком, то ли раной. Там, в Калькутте, я мучился в аду. Легче мне стало в миг, когда, открыв глаза в гостиничном номере, я увидел склоненное надо мной лицо. Лицо человека, которому я трусливо дурил голову и который поймал меня на лжи.

– Стойте!

Он обернулся. Я сделал несколько шагов.

– Я…

Он ждал. Я подошел еще ближе. Констебль уступил мне дорогу, и я коснулся плеча доктора. Порог кабинета разделял нас.

– Я действительно хотел забыть встречу с вами. У меня есть причины хотеть этого и теперь. Но… – Понимая, что со стороны выгляжу не лучше какой-нибудь взволнованной леди, забывшей английский, я собрал остатки мужества. – Простите. Я… был там же, где вы. Я знаю, за спасенную жизнь благодарят не так. Знаю, клянусь. Но…

– Крайне неприятно встречать тех, кому чем-то обязаны.

Это не был вопрос. Сальваторе констатировал факт ровным невыразительным голосом.

– Я… плохо умею говорить с такими людьми, – неловко усмехаясь, признался я. – Да и вообще говорю неважно, чаще действую.

Он улыбнулся. Удивительно, его устроили такие нелепые извинения, хотя я прекрасно понимал: они не стоят и пенни. Я глянул на стоявшего поодаль констебля. Судя по испуганным глазам, тот явно ожидал, что к концу беседы кто-нибудь – я или доктор – будет мертв. Где ему знать, что на фронте отношения выясняют и похлеще?

– Заходите оба, – миролюбиво предложил я. – Судя по всему, разговор будет касаться не только рапорта. Когда вы познакомились с Леди Сальери?

Доктор и констебль в недоумении переглянулись, потом посмотрели на меня.

– Как вы ее назвали?

Я пожал плечами.

– Так она подписалась: Леди Сальери. Француженка? Итальянка? Плевать, я хочу, чтобы ее повесили в ближайшую неделю. Хм. Фамилия звучит как сорт колбасы.

Они нервно рассмеялись, но не проронили ни слова. Кажется, они поняли что-то, чего пока не понял я. Я раздраженно их одернул.

– Что не так? Ну Сальери и Сальери.

– Что-то, – медленно заговорил полицейский, – сильно не так. Я пока не знаю, сэр, но, мне кажется, мы имеем дело с сумасшедшей.

– Какая новость. В этом городе стада сумасшедших, некоторые даже сидят в Парламенте.

– Понимаете, – поддержал констебля доктор, – если она так подписывается, то, возможно, считает, что продолжает дело одного… композитора. Он давно мертв, но о нем ходят слухи, будто… он убийца. Она тоже убивает, но чужими руками.

– Которого композитора? – вороша в голове скромные знания по музыке, я высказал догадку: – Шопена? Он что, убил кого-нибудь?

– Антонио Сальери якобы отравил Моцарта. Не слышали о таком?

«Она моя невеста». Да что тут творится?! Я принялся яростно тереть лоб.

Итак, мой странный спаситель зовет себя Моцартом. Его невеста подписывается фамилией Сальери. И, судя по их загадочной неуловимости и неразборчивости в средствах, обоим не составит труда в случае чего убить и меня, и этих двоих, которые явно что-то раскопали. Черт… зачем вообще я принял эту должность? Те, кто воюет здесь, похитрее индийских мятежников. И вся эта ситуация требует обдумывания. Наедине с собой.

– Ммм. Вызывая вас, я ожидал чего-то более… содержательного. – Я надеялся, что в голосе звучит та жесткость, которая всегда заставляла всех подчиняться. – Те композиторы жили давно и не в Англии, разве нет? Так при чем тут они? Что вообще вы несете?

– Но… – робко начал констебль. Я его оборвал:

– Ну давайте, расскажите мне еще про Джека Потрошителя и Джека Прыгуна. Придумайте рабочие гипотезы, если вам нечем заняться. И приходите с ними. А сейчас… лучше отдыхайте, я поспешил с разговором. Для начала ознакомлюсь с бумагами.

– Но… – снова возразил полицейский, – вы ведь примете меры? Та женщина, она…

Я забрал у него папку и прижал ладонью к поверхности стола.

– Не сомневайтесь, приму. Если, конечно, она существует, а не выдумана, чтобы меня разыграть. А сейчас честь имею, доброй ночи. У меня еще много дел.

– Томас, – Сальваторе тоже подал голос. – Вы уверены?

– В том, что у меня полно работы, которую никто за меня не сделает? Уж конечно.

Они вышли, более мне не возражая, и сразу зашептались между собой. Я, опустившись за стол, закрыл ладонями лицо. Красная карточка на столе резала глаза.

Интерлюдия первая. Пепелище

Кудрявая молодая женщина стояла на развалинах особняка. Пожарные, суетившиеся вокруг, были уже бесполезны; они лишь привлекали на место трагедии больше зевак.

– Фрау, как это случилось? – В который спросил плотный подтянутый полицейский инспектор.

– Он… мой муж… сам так захотел, – шепнула Пэтти-Энн. Ее била дрожь. – Это… как помешательство, я не знаю. – Она взглянула на свою обожженную ладонь. – Он пламя любил. Очень… любил пламя.

Инспектор посмотрел на тетрадь, которую женщина прижимала к пышной груди.

– Что это у вас? Смею надеяться, чековая книжка?

– Нет, герр, – глухо отозвалась она. – Безделушка. Я… ничего не спасла.

Кроме пары фамильных украшений, которые продам подальше отсюда. Должно же хоть что-то компенсировать мне весь этот кошмар? Мысль она не озвучила, лишь вновь глянула на инспектора ясными, голубыми и, как она была уверена, несчастными глазами. Он ответил сочувственным, почти нежным взглядом.

– У вас есть родня?

– Брат, в Лондоне. Он поможет мне разобраться с делами, надеюсь… – ответила Пэтти и, хлопнув ресницами, как бы между прочим спросила: – а мне… дадут денег на дорогу? Я пришлю обратно, как только доберусь.

– Конечно, о вас позаботятся! – Сраженный полицейский улыбнулся. – Даже если вам откажут в этой скромной помощи, я сам найду достаточные средства.

Она одарила его благодарной сахарно-солнечной улыбкой – лучшей из своего арсенала.

– Вы так добры, герр…

– Штейберт, фрау. – Он слегка поклонился. – Дитрих Штейнберт.

– Проводите меня, пожалуйста, до ближайшей ночлежки, герр Штейнберт.

– Там же отвратительные условия! – возмутился полицейский. – Я отведу вас до гостиницы. Поселитесь там, хоть какой-то комфорт.

Пэтти-Энн мысленно захлопала в ладоши. Она обожала мужчин, у которых инстинкт к защите красивых женщин сильнее желания дотянуть до жалования.

– Беспредельно благодарю, – кивнула она. – Я все-все верну! Ох… холодно как…

– Боже, о чем я только думаю! – Инспектор стащил с себя мундир и накинул ей на плечи. – Простите. Прошу за мной.

Они направились в сторону переулка: высокий полицейский важно покрикивал, отгоняя зевак, а маленькая кругленькая Пэтти опиралась на его руку, иногда вытирая слезы – вполне искренние. При внешней бодрости и деловитости она была донельзя испугана: не пожаром, а скорее неким событием, случившимся уже в огне. И, прежде всего, по этой причине она спешила увидеть брата – известного детектива. А еще она никак не могла выбросить из головы страшную, противную картинку: маленькое апельсиновое деревце, еще недавно живое, сгорает; сворачиваются, чернея, его зеленые листики.

Из толпы за нелепой парой внимательно наблюдали. Невысокий человек, лицо которого скрывал надвинутый цилиндр, а фигуру – плащ, не сводил глаз с вдовы Кавелли. Точнее, с тетради, которую она несла.

Из-за неожиданного пожара, из-за вспышки помешательства у профессора план пошел прахом, но теперь человек в цилиндре облегченно улыбался: таинственное спасение из огня было чудом. Почти невозможным чудом, впрочем, иногда самый продуманный план невозможно осуществить без случайных чудес.

– Я найду тебя, любимая, – прошептал он, отделяясь от постепенно редеющей толпы. – И ты все узнаешь.

«Они являются незаметно: приезжают в разбитых почтовых каретах или приходят пешком, стоптав несуразные башмаки. Они прячутся в проулках или сразу выступают на яркое солнце площадей, чтобы быть неприветливо обожженными. Они напевают про себя, или во всеуслышание смеются, или дурашливо отвешивают поклоны толпе. А иногда они молчат, глядя на тени и облака, покачиваясь на краю крыши.

У них тонкие пальцы и большие глаза, их волосы легки как пух. Или же они тяжеловесны и нелепы, будто деревянные болванчики. Иногда они крылаты. Иногда – изуродованы оспой или бельмами. Они могут иметь разные облики, это неважно.

Ты замечаешь их и одновременно не замечаешь: большие города полны безумцев разного рода, от святых до убийц, их слишком много, чтобы выделить одного. Но теперь я знаю. Знаю, они есть. Настоящие, необыкновенные безумцы, появляющиеся и исчезающие стремительно, как свет, рассекающий церковный витраж и крадущий его оттенки.

…Мы встретились много лет назад, на смехотворно короткие минуты. Почти сразу мы были разлучены, о чем я не сожалел. Ведь я живу в блистательной столице Империи. Вена – быстрый город, и здесь не запоминают проигравших.

Амадеус. „Любимый богами“. Я не думал, что его возвращение будет сродни буре. Откуда бури, откуда ветры, откуда цветное сияние и дерзкие аккорды в тщедушном создании, над которым посмеиваются в свете? Это не дает мне покоя, особенно теперь, когда мы довольно дружны, хоть и разделены соперничеством разных миров, немецкого и итальянского. Ищу ответ. Просто вспоминаю.

…Разговор вышел странным. Там было много солнца. Солнце переплеталось со словами, в которых оба мы – как и подобает людям, друг о друге наслышанным, но не знакомым и столкнувшимся внезапно, – поначалу запутались.

– Итальянский гений, фаворит императора, Антонио Сальери.

Он улыбался – вроде бы насмешливо, вроде бы настороженно, но вроде бы и с любопытством. Он был такой низкорослый, такой худой, что его голова казалась непропорциональной по отношению к телу. Пышный парик сбился, камзол помялся, рубашка, хоть и свежая, тоже выглядела неопрятно… и столько пыли на башмаках. Будто он долго от кого-то убегал по прескверным дорогам. Позже я понял: так и было.

– Не итальянский. – Это все, что я счел нужным поправить, по устоявшейся привычке. – Я родом из Венецианской республики.

– Ах да… – тонкие губы оживила уже другая по оттенку улыбка. – La Serenissima[22]. Еще не ушла под воду?

– Что вы. Живет и здравствует.

– Славно. Непременно подниму за нее бокал вина, когда разживусь им. Если разживусь.

Я улыбнулся в ответ. Странно… Тяготы дня, полного забот, вдруг ослабили хватку на моих висках. Может, мне приятно было напоминание о Венеции, а может, радовало то, что тон не был колючим, я ведь знал, какими эпитетами, скорее всего, награждал меня отец этого человека.

– Так что же, я угадал?

Была моя очередь искать мягкую, но меткую остроту. По-настоящему задевать нового знакомого я не хотел и слегка поклонился.

– Верно. Теперь мой черед. Итак, вы… – я помедлил, – дарование, некогда производившее фурор по всей Империи. Подающий надежды вундеркинд. Вольфганг Амадеус Моцарт, написавший первую оперу в двенадцать лет.

– Посредственную оперу, – выпалил он, но тут же потупился. – Ложная скромность, простите. Я горжусь той оперой до сих пор, хотя новые и лучше.

– Верный путь. Созданий нашего сердца, даже несовершенных, нельзя низвергать в тень.

Мы обменялись рукопожатием. Ладонь худого австрийца была маленькой, зато пальцы – непропорционально длинными, с выраженными мозолями от письма и игры, с удлиненными ногтями. Я заметил следы чернил на коже. Один темнел даже на манжете.

– Тени… да, в них трудно выжить музыке. Надеюсь, вы не подпускаете их к своей?

Страшное слово – тени. Сомнения, зачеркнутые строки, порванные черновики. Тени подкрадывались ко мне в юности, подкрадываются и теперь, шепча немедленно все бросить. Но когда я был юным, поединки были намного тяжелее.

– Нет… – я все же поколебался, – стараюсь.

Светло-голубые глаза отразили луч солнца. Одновременно я вспомнил, что меня уже ждут, и с некоторой неохотой стал прощаться.

– Что ж. Было интересно узнать вас. Думаю, еще встретимся…

Несколько секунд Моцарт хмурился, наконец ответил:

– Что вы. Я выметаюсь к чертовой матери из города.

Он бросил это с мальчишеским вызовом, по-мальчишески поморщился. Кажется, он очень старался скрыть огорчение, и я ощутил досаду на себя за то, что завел непринужденную беседу в болезненное русло.

– Вот как…

Из светской болтовни я прекрасно знал, зачем Моцарт прибыл в столицу и с чем уезжает. Место придворного композитора, на которое он рассчитывал, намедни получил я. Ему предложили то ли какую-то неоплачиваемую должность, то ли вовсе не предложили ничего. Молодой наследник Марии Терезии, император Иосиф, был влюблен во все итальянское и охладел к родному национальному направлению.

– Возвращаюсь домой, и пусть отец клюет меня дальше, – прибавил мой новый знакомец с той же фальшивой бодростью. – Переживу.

– Мне жаль.

Я был искренен; возможно, он даже верил мне. Впрочем, можно было не сомневаться: встреча с отцом не оставит от веры камня на камне. Немецкие музыканты Империи давно соперничают с итальянскими, нет конца войне. Младший Моцарт встанет на одну из сторон рано или поздно, я не был достаточно наивен, чтобы не понимать, на чью. Намеренно подзадоривая его, я нарушил молчание вновь:

– Что же… вступите в ряды моих ненавистников? Присоединяйтесь, их уже немало.

Я с сожалением предчувствовал, что сейчас дружеская беседа перестанет быть дружеской. Но произошло иначе.

– Чертовски заманчивое приглашение. Но скучное.

Моцарт говорил не так, как до этого: дурашливо растягивал слова и картавил. Я недоверчиво улыбнулся, когда разгладилась морщина меж его бровей. Он словно бы удивился. Без капли насмешки он вдруг пожал узкими острыми плечами.

– За что? Что вы иноземец? Что у вас положение при дворе? Что ваша музыка близка времени? Ни капли. Это вовсе не вы отказали мне, а ваш город, обладающий прескверными вкусами.

– Не мой. – Более я ничего не добавил.

Я всегда считал родиной ледяную Венецию, малой родиной – поселение Леньяго. Вена была мне лишь приемной матерью, временами ласковой, но часто излишне жеманной.

– Вот как…

Он долго и задумчиво смотрел на меня, и я вдруг болезненно понял, почему нам – соперникам – так хочется говорить друг с другом. Все просто: оба мы тут чужаки, оба ищем приюта. Я нашел, он – пока нет.

– Довольно о городе. – Моцарт махнул рукой. – Свести знакомство с одним из первых его музыкантов – неплохое приобретение. К слову, лестно, что слухи обо мне так расползлись. Рано или поздно мое имя будет греметь всюду, не хуже вашего.

– Тогда пусть музы не покидают вас.

– Как и вас. Когда я буду на вашем пути, их помощь вам пригодится.

Наивная самонадеянность не вызвала раздражения. Я знал: слова имеют почву. Вольфганг Моцарт, такой яркий и живой, обладал редкостным даром к музыке и, по слухам, за время зальцбургского затворничества дар только расцвел. Пусть его прежняя слава ребенка-гения, севшего за клавесин в три года, померкла и забылась. Гениальность – слово зыбкое, как вода в быстрой реке. Но у Моцарта были все шансы заявить о себе заново. Я, уже подрабатывавший учительством и повидавший много юношей и девушек, а также их скороспелых сочинений, не сомневался в этом.

– Может, рискнете? Останетесь и сразитесь со мной? Детищем „прескверного вкуса“ Вены?

Он посмотрел на меня серьезно и грустно. Ответ „Я хотел бы“ был в глазах. Губы произнесли „нет“, а за плечами будто выросла тень.

– Я не стратег, но знаю, что сегодня проиграл. И если это задело вас… – снова он слабо усмехнулся, – то под „прескверным вкусом“ я подразумевал общее направление музыкальной жизни столицы. Согласитесь, вокруг вас немало посредственностей. Ваши же сочинения… среди них есть вещи, на которых стоит поучиться, взять хотя бы две оперы, „Армиду“[23] и „Венецианскую Ярмарку“[24]. Они очень разные и говорят о вас отнюдь не как о ремесленнике, но как о творце. Надеюсь, и вы учитесь не только у учителей, но и у тех, с кем приходится сражаться.

Я не поблагодарил его за комплименты моей музыке, хотя они потрясли меня до глубины души. Я лишь кивнул.

– Всегда учился.

– Значит, мы чем-то похожи. Это забавно.

Мы перекинулись парой фраз, попрощались, еще раз раскланявшись, и я отправился на один из пестрых, шумных, бессмысленных балов – любезничать и расшаркиваться. Я был молод и еще не понимал: почти все они, эти балы, были бессмысленными. Моцарт же, как я узнал, вскоре отбыл из столицы с зальцбургским архиепископом Колоредо, которого сопровождал. Наверное, архиепископ, если узнал о первой попытке Моцарта сбежать из провинции, был в гневе. Но тенью за плечами „чудо-ребенка“, которую я так отчетливо увидел, был вовсе не он. Совсем другая тень накрепко держала его вдали от Вены в течение всех следующих лет. Леопольд Моцарт. Отец-деспот с несбывшимися мечтами.

Я и предположить не мог, насколько сложно и перепутано все в их отношениях, впрочем, тогда меня это не интересовало, у меня довольно было своих бед. Смерть любимого наставника, случившаяся вскоре после того знакомства, окутала мою память тяжелым туманом. Я надолго забыл о многих вещах, Моцарт был лишь одной из них.

Теперь, говоря с ним, – а говорим мы часто, – я испытываю временами нешуточную тревогу. Господи, дай мне сил быть своим дочерям и сыну отцом столь же заботливым, но не столь властным. Родитель дарит ребенку свою жизнь и заботу… но не свои мечты и надежды.

Одно непреложно и движет мир: рано или поздно дети всегда вырываются на свободу. Как вырвался однажды мой брат. Как – многим позже – вырвался я. Как вырвался мой своенравный приятель Вольфганг Амадеус Моцарт…»

Интерлюдия вторая, малая. Незнакомка

В большом доме было чердачное окошко – круглое, с витражом-розой. В окошке ярко горел свет. Девушка, стоявшая перед крыльцом, прищурилась, наблюдая за пляской красок цветного стекла.

– Посмотрим, выиграешь ли ты в следующий раз.

Мимо проехал кэб, но девушка не обратила на это внимания. Она не считала нужным прятаться от чужих взглядов: ничто не привлекает столько внимания, сколько прятки, которые затевает зачем-то взрослый. Прятки простительны детям.

Из окна на первом этаже выпустили голубя. Птица взмахнула крыльями, поднимаясь выше; к лапе была привязана записка. Проводив письмоносца глазами, девушка скривилась: она ненавидела животных, впрочем, как и всех созданий, лишенных рассудка. Эта птица была еще и опасной, так как кое-каким разумом обладала. К тому же… опасной, скорее всего, была переданная информация.

Ветер усилился. Невольно девушка вспомнила такой же ветреный вечер в совершенно не похожем на Лондон крохотном городке. Вспомнила, и тело наполнил еще более сильный холод – тот, от которого никогда не получалось спрятаться.

Этот сыщик, Нельсон… девушка внимательно рассмотрела его там, в Королевской Оранжерее. Самодовольный хлыщ из породы, которую она не переносила, но его внешность – темные волосы и синие глаза – остро кое-кого ей напомнили. Поэтому особенно жаль, что он не умер в этот день. Что ж, умрет в какой-нибудь другой.

Развернувшись, девушка направилась к оставленной в переулке неподалеку воздушной гондоле. Вскоре она взлетела и скрылась в тумане.

Интерлюдия третья. Маленький раджа

Карету трясло так, что молодая женщина то и дело подпрыгивала на сидении. Это почти не тревожило ее; покусывая нижнюю губу, она сосредоточенно смотрела в окно. Скоро утомительное путешествие должно было кончиться. В любом городе Венецианской Крылатой Республики к ее услугам был воздушный корабль до Лондона.

Пэтти-Энн устала: она неважно спала, да и день не принес ничего хорошего. Чувствуя себя разбитой, она все время вспоминала, как еще недавно встречала это время суток в теплой постели. В любимой Вене, в прекрасном благоустроенном доме. Теперь все осталось в прошлом.

В чемоданчике путешественницы почти не было вещей, даже запасным платьем и бельем она не разжилась. Учтивые слова австрийской полиции на деле остались словами: выданных денег едва хватало на оплату экипажа и перелета. Не стоило заблуждаться и обольщаться: о жаловании немцы все же пеклись.

Впрочем, Пэтти-Энн могла легко все вынести: за недолгую, но насыщенную жизнь она успела побыть супругой наемного убийцы, вора, искателя сокровищ, художника по подделкам и спиритуалиста. Только последний, шестой брак выдался неплохим, именно поэтому так обидно было все оставлять. Впрочем, она не оставляла позади ничего, кроме пепла. Дом сгорел, в чемоданчике Пэтти везла одну вещь оттуда. Странную, ненужную и… зачем она ее все-таки схватила?

Повеяло холодом. Пэтти отодвинулась, потом, сама не понимая, зачем, придвинулась обратно и, высунув из незастекленного окна голову, спросила по-немецки:

– Что мы проезжаем? Что за городок?

Возница, не оборачиваясь, бросил:

– Леньяго, фрау. Здесь тоже есть воздушный порт. Подойдет?

– Конечно!

И все равно безотчетная тревога не отпускала ее.

Леньяго… она слышала это название от мужа, незадолго до той ночи. Кажется, он упомянул, что тут родился какой-то музыкант с нехорошей славой, и, кажется, музыкант так и не вернулся на родину. Пожалуй, молодая вдова могла его понять: захолустье было то еще; речушка, вдоль которой ехал экипаж, мутно поблескивала, по берегу гнездились лачуги.

Ближе к центру городок ожил и показал приунывшей путешественнице более симпатичные виды. Дома здесь были добротные, настоящие маленькие палаццо[25] с уцелевшими от веков Возрождения фресками и арочными окнами. Многие деревья зеленели. Дорога улучшилась: больше не трясло. Пэтти вынула кошелек, отложила деньги, с которыми предстояло расстаться, и пересчитала остаток. Хватало на дешевый билет на почтовый корабль, и даже можно было что-нибудь перехватить в качестве завтрака.

Вскоре, расплатившись и попрощавшись, она стояла посреди довольно широкой пешеходной улицы. Указатель сообщал, что порт в квартале; Пэтти с легкостью могла покрыть расстояние пешком. Удовлетворенная, она свернула к приглянувшейся кондитерской и толкнула дверь. Зазвенел колокольчик над головой, его поддержали трелью две канарейки – желтая и красная – в клетке у окна.

Посетителей в ранний час не было. Смуглый мужчина, видимо, хозяин, вышел из-за стойки навстречу.

– Buongiorno, signorina.[26]

Пэтти поняла только последнее слово: итальянского она не знала. Мужчина, почти сразу догадавшись, перешел на немецкий:

– Доброе утро, фрау. Чем могу помочь?

– Чашкой шоколада и чем-нибудь свежевыпеченным, – с улыбкой попросила она. – я продрогла.

Мужчина понимающе кивнул. Пэтти села за столик у окна и рассеянно уставилась на безлюдную улицу. Пять минут спустя ей принесли шоколад и теплый, золотисто-белый от пудры рогалик с корицей. Видя, что хозяин заведения скучает, Пэтти, пришедшая от сладкого запаха в хорошее расположение духа, начала беседу:

– У вас уютно. Дорога была прескверной.

– Откуда едете? – участливо поинтересовался он.

– Из Вены.

– Говорят, блистательный город, даже несмотря на то что, – гордость зазвенела в голосе, – у них нет кораблей.

Пэтти невольно усмехнулась. О, этот извечный снобизм «Крылатых государств»… Британия, Сиятельная Республика, Россия и Штаты помешались на своей избранности, а какие деньги дерут за свои перелеты! Интересно, они уймутся, только когда кто-нибудь еще украдет их секретные чертежи?

– У Австрийской Империи есть многое другое, например, музыканты.

Мужчина приподнял брови с явным скепсисом.

– Да знаете ли вы, фрау, сколько их музыкантов родом из нашей республики? И всегда так было, например…

Договорить он не успел: колокольчик и канарейки снова подали голоса. В кондитерскую вошли сразу несколько посетителей: джентльмен с молодой дамой, хромой старик и еще джентльмен – совсем юный, смуглый и в сопровождении слуги-индуса.

Хозяин, извинившись, покинул Пэтти. Первую пару и старика он, видимо, знал: тут же оживленно с ними заговорил. Индуса с юношей, которого Пэтти-Энн уже назвала про себя маленьким раджой, мужчина тоже приветствовал дружелюбно, но настороженно. Кажется, они были чужаками, и, кажется, в городке всякий чужак возбуждал немалое любопытство. Поудобнее пристроив чемодан, Пэтти взялась за принесенную булочку.

К моменту, как она оторвала отрешенный взгляд от сонливой улицы, хозяин кондитерской снова освободился, но, видимо, забыл о первой гостье. Пэтти подумывала позвать его и продолжить любопытный разговор о музыкантах, когда чей-то голос раздался над ее плечом:

– Позволите присесть? Не думал, что встречу англичанку.

Голос был неопределенный – да, пожалуй, самое верное слово. Неясно, принадлежал ли он подростку или юноше, так или иначе, тембр был приятный, а речь грамотная, гладкая. Пэтти-Энн подняла глаза. Рядом стоял «маленький раджа». Теперь она могла внимательнее его разглядеть: голубая рубашка, загорелая кожа, голова чем-то обернута. Из-под пестрой ткани торчали черные завитки волос, пальцы украшали кольца. Зрелище было экзотичным.

– Садитесь, – пригласила Пэтти. – Как это вы поняли, откуда я родом?

Юноша опустился напротив. Он держал чашку с шоколадом. Украдкой обернувшись, Пэтти увидела, как шустро за соседним столом его слуга уплетает пирожные: одно за другим они исчезали в огромной пасти, а выражение лица мужчины оставалось суровым.

– Соскучился по сластям. В Дели не достанешь свежих, – поспешил пояснить хозяин.

Сейчас, когда юноша сидел близко, Пэтти чувствовала исходящий от него запах. Пряности. Запах напрямую ассоциировался с английскими колониями, и она примерно догадалась: перед ней сын какого-нибудь обеспеченного торговца, вероятно, выкроивший пару часов, чтобы послоняться по городу.

Сцепив пальцы в замок, юноша улыбнулся и удовлетворил любопытство Пэтти:

– у вас английская внешность. Хотя, если честно, я не был уверен, что прав. Рискнул просто так.

– Угадали, – благодушно отозвалась она. – я отправляюсь как раз в Лондон, это временная остановка. А вы?

– Домой в Индию, сопровождаю отца, мы ждем торговый рейс. Красивое место, да?

Именно то, чего она и ожидала. Даже слишком то.

– Неплохое. Хотя я больше люблю столицы.

– Столицы шумные. Я должен бы считать иначе вследствие молодости, но…

Она задумчиво кивнула. Речь не вязалась с возрастом юноши. Впрочем, Пэтти нечасто общалась с теми, кто не перешагнул двадцати, и мало знала, как именно они должны себя вести в этом быстром, ненормальном веке, где от колыбели до могилы – от силы десяток шагов. Поэтому, приятно удивленная обходительности собеседника, она произнесла:

– А я меняю одну столицу на другую.

Поправляя юбку, она неловко опрокинула с соседнего стула чемодан. Он упал, не раскрывшись, внутри стукнуло. Звук был необыкновенно отчетливым среди тихого говора и привлек внимание незнакомца. Он наклонился, потянулся к ручке.

– Какая неприятность, у вас ничего там не разбилось?

Пэтти-Энн вдруг показалось, будто ее легко и предостерегающе ударили кулаком между лопаток. Она вспомнила, при каких именно обстоятельствах спасла тетрадь из огня. Прежде чем рассудок нашел рациональное объяснение, Пэтти проворным пинком подвинула чемодан к себе и заулыбалась.

– Сущая безделица. Пара книг, им ничего не будет. Я еду налегке.

Еще секунды три «маленький раджа» сидел в прежнем положении, протягивая в пустоту руку. Спина у него была напряжена, как у собаки перед броском. У крупной собаки, способной перекусить глотку. Неосознанно Пэтти тоже подобралась, но почти сразу он выпрямился и улыбнулся.

– Что ж, хорошо. А… что вы читаете?

Снова пауза, снова холодок по спине. И все же Пэтти непринужденно махнула рукой.

– Ну что могут читать замужние особы моего возраста? Конечно, романы. О потрясающей любви до самой смерти, о верной дружбе и всяких там приключениях. Вам бы понравилось, будь вы, мой молодой друг, женщиной.

– Вот как…

– Именно так. А сейчас прошу простить. – Она допила шоколад и поднялась. – Мне пора. Удачи вам и спасибо за славное общество.

Ей кивнули. Ее провожали взглядом к стойке, где она оставила деньги, и к двери. И даже на улице она чувствовала взгляд. Пальцы до боли сжимали костяную чемоданную ручку. На дне болталась старая тетрадь на итальянском языке.

«…Слухи о его приезде гуляли давно. Я ожидал увидеть его в доме маэстро[27], которого, кажется, посещают ныне все композиторы Вены, кто что-то из себя представляет либо хочет представлять. Но Моцарт, видимо, проводил время в других местах. Прошло много, прежде чем я встретил его – на приеме, где мы засвидетельствовали друг другу шутливое почтение и быстро разошлись. По-настоящему поговорили мы лишь в следующий раз, в Шенбрунне[28].

Тогда – по случаю большого летнего бала – съезжалось общество со всей Империи, не было в резиденции и парке уголка, где не толпились бы гости. Снова слишком многие желали перекинуться со мной парой слов, да и маэстро, которого я сопровождал, не отпускал меня от себя. Время его клонится к закату, и уже все говорят, что во мне он видит преемника.

Меня сразу обступили, заговорили о последних операх сезона и о новых направлениях в музыке танцевальной. Время, до того стремительно летевшее, потянулось медленно, как болотная жижа. Лишь к полуночи я смог выдохнуть свободнее: Глюк, вдоволь насладившись игристым вином и жалуясь на мигрени, покинул нас. Разошлись по флигелям некоторые гости. Уже тише играли музыку, пригасили часть свечей, и цвета платьев и камзолов более не резали взгляд. А я сам… хотелось верить, что я слился с ночью, ведь я давно ношу сдержанные камзолы, иногда позволяю себе черные чулки вместо белых. Черный – особый цвет. Не просто вечный траур, но расслабляющая пустота космоса.

Меня тронули за плечо. Я обернулся. Моцарт улыбался.

– Кто вы на этом маскараде жизни? Тень отца Гамлета или же Мефистофель[29]?

– Усталый человек, – откликнулся я. – Поразительно, мы все же столкнулись.

Он был все такой же юркий, по-юношески нескладный. Зато парик был сегодня в два раза пышнее, а манжеты чистые. Оживленное лицо не портили даже застарелые следы оспы на открытых висках. Мы обменялись рукопожатием.

– Прибыли с отцом?

– Я уже никуда не прибуду с отцом, – отозвался он, но спохватился: – Не подумайте. Он здоров, неплохо живет, мучая мою бедную сестричку[30]. Но я наконец покинул его и буду жить, как захочу. Свобода – слишком дорогой товар. И я его украл…

Неожиданно он сделал шаг в сторону и поцеловал в щеку какую-то даму, которая густо рассмеялась, обозвала его нахалом и поспешила прочь. Моцарт усмехнулся вслед, отпустил сомнительный комплимент на французском. Я не удивился поступку: о его фривольных манерах ходили легенды. Но я удивился тоске, которая сквозила в усмешке.

– Всегда здесь так ярко?

– Да. Это же столица. Не за этим ли вы ехали?

– Не знаю, теперь не знаю. Город снова не слишком приветливо меня встретил.

– Вы играли для императора?

– Да. Импровизировал на одну вещицу Глюка.

– И что же?

– Ничего обнадеживающего, никаких знаков расположения. Но, в конце концов, я ищу не только его расположения. В городе немало сердец, которые я хотел бы покорить музыкой. Может, и ваше станет приятным трофеем.

– У вас неплохие шансы. Я знаком с некоторыми вашими сочинениями и нахожу их чудесными.

– В планах еще многое. Например, что вы думаете о восточных сказках? Гаремы, коварные евнухи, янычары… Знаете, есть один сюжет…

Мы говорили долго. В душной зале, позже – выйдя на парковую аллею под серебристый свет луны. Когда, попрощавшись, мы разошлись по комнатам, уже брезжил рассвет. Я долго смотрел на него, прежде чем задернуть гардины…»

Действие второе. Кондитерский террор (Конец февраля 1891 года, Лондон)

Недолгие будни

[Лоррейн]

Последний визит в дом Беллов, который больше не был моим домом, я совершала с Дином; он явно опасался, что мать спустит меня с лестницы. Я лишь усмехалась: она все же была леди, максимум, что нам грозило, – по лестнице нам не дадут подняться. Впрочем, мы подгадали удачный момент: мать отправилась с утренним визитом к друзьям, видимо, чтобы никто не думал, будто в семье что-то не так. А вот мои сестры были дома.

Я ожидала, что мне скажут хоть что-нибудь – приветливое или резкое, неважно. Но все трое промолчали и потупились, когда мы с Соммерсом пересекали гостиную, где они сидели. Только Молли трубно высморкалась в платок и помянула святых угодников.

Сестринское молчание встретило меня и по пути назад. Неожиданно я поймала себя на том, что чуть не плачу. Дин ободряюще улыбнулся, я с усилием улыбнулась в ответ. Возле двери меня все же догнала Лидия.

– Лори!

Я обернулась, и она, налетев, крепко меня обняла.

– Я не верю матери. Честно! Ты отомстила за Хелену, ты не можешь быть плохой!

– Спасибо, – холодно проговорила я, потрепав Лидию по плечу. – Я тоже думаю, что я не такая плохая. Береги сестер.

– Будь осторожнее! Мама сказала, ты живешь с мужчиной, который на тебе не женится.

– Ужас, – хмыкнула я. – Не переживай, мы даже почти не видимся. Мы конкуренты.

– Конкур…. – попыталась повторить она, хлопая ресницами.

– Делаем одно и то же, ловим преступников за деньги, – кратко объяснила я. – Мы не ладим. Как только подыщу себе что-то получше, съеду.

– А может, ты извинишься перед мамой, и…

Я осознала, что к лицу приливает краска, а глаза по-прежнему щиплет. И как будто снова заболела щека, зазвенело в ушах от оплеухи. Проклятье…

– Нет, Лидия. – Я сглотнула. – Не извинюсь, даже когда буду умирать. Будьте счастливы.

Дин открыл мне дверь, и мы покинули дом. Уже шагая по улице, он грустно сказал:

– Мне тоже не нравится, что ты будешь жить с ним. Он… не лучший сосед, я думаю.

– Но и не самый страшный. Не будь занудой.

– Мое предложений остается в силе, – тихо ответил он, останавливаясь передохнуть. – Мне не сложно перебраться на пол.

– Жить с тобой? – Я уселась прямо на чемодан и посмотрела на Соммерса снизу вверх. – Дин, сам понимаешь, что плохая идея. У Нельсона я хотя бы смогу принимать клиентов, не вечно же мне это делать в кабаре. И потом… – вздохнув, я потерла лоб. – Остатки репутации еще дороги мне как память. Все знают, как славно мы общаемся. Слишком. А про Падальщика ходят противоречивые слухи, начиная от того, что он евнух, заканчивая тем, что содомит. Так что с ним я буду в безопасности.

Дин нервно усмехнулся и покачал головой.

– А если Леди узнает, где вы живете?

Я сразу помрачнела, настроение шутить отпало.

– Тогда ее ждет сюрприз в виде пары выстрелов.

С того дня я окончательно обосновалась у Нельсона.

* * *

Дом был неплох, хоть и выходил окнами на оживленную улицу. И мои комнаты оказались просторнее той, что была в особняке. Здесь легко разместились немногочисленные вещи, какие я сочла нужным забрать: одежда, бумаги, медикаменты и нарисованный Хеленой портрет. Когда я повесила его и выбрала новые занавески, стало даже уютно.

Наши отношения с Нельсоном были своеобразными. Большую часть времени он либо проводил не дома, либо не высовывался из комнат. Пару раз, пробуя зайти к нему, я попадала под атаку экзотических растений – каких-то гигантских полуразумных мухоловок. Меня просто поражало, как квартирная хозяйка, очаровательная темнокожая дама ростом чуть выше гнома, могла позволить Нельсону подселить в дом этих чудищ, которые к тому же постоянно цвели и источали запах гниющего мяса.

У сыщика оказалось немало других странностей. Например, в доме жили двенадцать голубей. Голуби носили сообщения, доставляли ответы, иногда даже вели слежку, запоминая маршруты передвижения интересующих Нельсона лиц. Это казалось невероятным, но птицы действительно были умными – таким умом не всегда мог похвастаться средний констебль.

Каждый в пернатой стае был назван в честь композитора. Здесь были Бетховен, Глюк, Бах, Гайдн, Лист, Шопен, Шуберт, Вивальди, Чайковский, Вагнер, Мендельсон и Моцарт. Сизые, рыжие, белые, голуби обитали на чердаке, который по условиям аренды принадлежал мне вместе с половиной второго этажа. Они гнездились там до меня и остались, когда я въехала.

Чердак не был мне нужен: лишь когда музыка Нельсона становилась совсем невыносимой. Он ведь не только играл чужое, но и импровизировал, а импровизации большей частью напоминали стоны погибающей армии. Тогда я сбегала. На чердаке было тихо, в круглом окне блестел витраж – потускневший и удивительно детализованный, будто привезенный из самой Сиятельной Республики. На старой софе здорово было читать – под любопытными взглядами голубей. Нельсон не соврал в первый день, сказав, что они воспитанные: даже если кто-нибудь садился мне на плечо или на голову, никаких следов «на счастье» не оставлял. Птицы были дружелюбны, но я понимала, что это – прихоть Падальщика. Наверняка стая могла при случае расклевать мне лицо.

Пожив в доме, я не только научилась отличать питомцев Нельсона, но и поняла, что у каждого свой характер. Больше всех я не любила толстого, покрытого рябыми черно-белыми перьями Глюка; пролетая мимо, он непременно задевал меня по лицу, а его воркование всегда отражало настроение: если он был доволен, оно напоминало мурлыканье, если голоден или сердит, – рычание. Зато утонченный Вивальди – белый голубь, на левой лапе которого недоставало пальца, проявлял большой интерес, если вдруг я пела: всегда садился на плечо. Сизый Вагнер внимательно следил за тем, что именно я читаю, – если книга по каким-то причинам ему не нравилась, он садился на нее, и прогнать его не было никакой возможности. А вот рыжий Моцарт, мешая мне, руководствовался моим собственным настроением, которое каким-то чудом улавливал: если я над книгой скучала, он клевал мочку уха, будто призывая бросить эту ерунду.

С голубями мы дружили намного лучше, чем с их хозяином. О нем мне даже почти нечего было бы рассказать, если бы спросили, – так он был нелюдим и переменчив. К слову, он так и не дал мне завести кошку. Хотя вскоре в нашей вроде бы устоявшейся жизни началось такое, что о кошке я надолго забыла.

[Падальщик]

Поначалу мы старались видеться пореже. Так два враждующих военачальника предпочитают не встречаться лишний раз, – только если судьба сведет их на поле боя. Но дело в том, что военачальники обычно не живут в одном доме.

Если днем мы с Лоррейн еще могли избегать друг друга, утром это было невозможно. Мы в одно время вставали, в одно время приходили на кухню. Я думал, мисс Белл, жившая хоть и в ссоре с семьей, но в окружении слуг, даже не умеет обращаться с очагом, и оказался сокрушительно не прав: готовила она лучше меня, привыкшего к полной самостоятельности. Вскоре пришлось признать, что вдвоем толкаться у плитки – идея глупая. Мне даже не пришлось убеждать Лоррейн, что стряпня – удел женский. Она предложила готовить сама, но пообещала запустить в меня кастрюлей за любое замечание по поводу результата. На первое время я согласился.

Каждое утро отныне мы завтракали вместе, сидя друг против друга за большим столом самого простецкого вида. Одинаково развалившись на стульях: вытянув ноги, откинувшись на спинки. Читая газеты, тоже одни и те же: обоих интересовали криминальные и политические колонки. За газетами мы друг друга почти не видели, но по запаху я уже знал, что пьет она только кофе: по каким-то причинам ненавидит чай. И еще курит крепкий вишневый табак. Мы не завели привычку беседовать; лишь изредка она комментировала очередную колонку, а я поддерживал разговор. Потом она поднималась и уходила наверх, оставляя на меня уборку. Это тоже была негласная договоренность. Ничто не вводило мою соседку в тоску так, как мытье посуды.

Наверное, со стороны мы напоминали супругов – странную пару, долго прожившую вместе и смертельно друг другу наскучившую. Но это была лишь иллюзия: мы не знали друг друга и не стремились узнать. Правда, в какой-то момент я стал ловить себя на странном чувстве, возникавшем утром, – когда Лоррейн, стоя у плиты с кофейником, оборачивалась и говорила что-нибудь вроде: «Жаль, ваши твари не сожрали вас за ночь. Сегодня овсянка». Это было теплое чувство. Но, стоило двери за Лоррейн захлопнуться, как оно исчезало и сменялось раздражением – при виде кастрюли, в которой что-то пригорело.

В последние годы в Лондоне я жил один и отвык от длительного пребывания в компании. О женщинах нечего и говорить: клиентки были в большинстве скучны, дамы из Скотланд-Ярда горделиво меня презирали. Я всех их хорошо понимал, а вот мать, изредка втайне навещавшая меня, понять не могла. Она женила обоих моих братьев и была относительно спокойна за сестру. Что касается меня, я вызывал у нее неоднозначные чувства: иногда она будто мной гордилось, а иногда совершенно явно хотела вычеркнуть из жизни, по многим причинам. «Бедный мой бунтарь». Так она меня звала в минуты особой сентиментальности, случавшиеся где-то раз в полгода, ближе к Рождеству.

Я не жалел, что оставил службу. Я готов был в случае войны сражаться хоть за Королеву, хоть за Парламент, но в мирное время я в какой-то момент захотел жить, и это естественное желание почему-то пошло вразрез с интересами династии. К ней я более не принадлежал, как Лоррейн не принадлежала к династии Беллов.

С семейным разрывом я смирился быстро; путешествия вроде бы излечили хандру. Найдя свое место в Лондоне, я не слишком нуждался в деньгах, мои дела шли в гору, я был независим. И я ненавидел все, что напоминало о прошлом. О дне, когда передо мной, как перед мисс Белл, захлопнули дверь. Словом ее изгнания было «шлюха». Словом моего – «трус». И все же апатия иногда возвращалась ко мне и была необъяснимой, хотя я всегда всему находил объяснения. Именно в эти часы я начинал понимать, почему Лоррейн курит опиум. С тех пор, как она поселилась у меня, я иногда с трудом отгонял желание попросить у нее пару шариков и трубку.

«Помогите мне забыться». Но я никогда так не поступал, а она долгое время ни о чем не подозревала, пока однажды не заглянула в неудачный момент в мою комнату. Впрочем, нет, заглянула она вовремя. Не вовремя пришла моя хандра.

* * *

– Будете ужинать? Нет сил готовить, закажу что-нибудь в «Оловянной курице».

Это был паб через два переулка. Когда мы ленились, брали еду оттуда. Сейчас одна мысль вызвала у меня, обмякшего в кресле, тошноту.

– Нет, спасибо, мисс Белл, – отозвался я, не поднимаясь и не переставая разглядывать шевелящиеся в длинных кадках дионеи. – Нет аппетита. Не то, что у них.

Мои хищники очень меня любили, настолько, что я не сомневался: едва почувствовав слабость, попытаются сожрать. Я сам вырастил их в два человеческих роста, по воле скуки и любопытства. Умные бессловесные растения приучились не только к насекомым, но и к сырому мясу, а я все еще называл их своими друзьями. Лоррейн с некоторой опаской глянула на них, вошла в комнату и остановилась возле моего кресла.

– Вам плохо? Плечо не загноилось? Хотите, посмотрю?

– Нет, все в порядке, – отозвался я.

Она бесцеремонно потрогала мой лоб.

– Кажется, не врете. Но знаете, в этой комнате слишком душно, чтобы долго здесь оставаться. Да и воняет…

– Мои красавцы любят тепло. – Я махнул в сторону ближайшей дионеи, тут же щелкнувшей одной из ловушек. – Их может продуть.

– Красавцы… а девочек нет?

Вопрос меня слегка развеселил, и я не преминул сообщить:

– Вообще понятия не имею, как отличить мальчика-растение от девочки-растения. Этих предпочитаю считать мужчинами. Столько женщин я бы не вынес. Хватает вас.

Лоррейн хмыкнула.

– Чувствую себя особенной. – Тут же она посерьезнела. – А вообще у вас есть вторая комната. Как вы… – она поежилась, – спите с ними в одном помещении?

– Просто, мисс Белл. Ложусь в кровать и сплю. Они мне дороги; это подарок от дяди и тети. Они путешественники-натуралисты, и они открыли этот подвид.

И они сочли завершение моей блестящей военной карьеры верным выбором. Лишь они.

– Окружаете себя немыми друзьями, – тихо сказала Лоррейн. – Голуби, растения…

– Кажется, мы с вами уже говорили о моем отношении к человеческому роду.

– А Артур?

– Что Артур?

– Он друг?

Подумав, я честно ответил:

– Он пользуется моим безграничным доверием, но уже нет. Мы разошлись слишком далеко, в значительной степени это моя вина. Да и в целом, мне кажется, дружить с врачами трудно: они сразу выбирают смыслом жизни беспокойство о вашем здоровье, не только физическом. Даже если меняют профессию, это остается. Вспомните того же… Ватсона, да?

Лоррейн слабо рассмеялась.

– Есть немного. Но это не худшая черта.

– Худшая для тех, кто не терпит чужих рук. – И, чтобы перевести тему, я сам спросил: – а у вас, мисс Белл, есть друзья, кроме констебля Соммерса?

Она покачала головой, разом помрачнев. После промедления она сказала:

– Была подруга. Она погибла. Несчастный случай. Она… довольно страшно умерла.

Мы замолчали. Я знал, что сочувствовать смерти – дело формальное, и догадывался, что Лоррейн в этом не нуждается. Я посмотрел снизу вверх и сразу отвел взгляд: глаза у мисс Белл слегка блестели. Наконец, вымученно улыбнувшись, она поправила волосы.

– Простите. А Дин ангел. Никогда не думала, что сдружусь с таким. Пожалуйста, не говорите, что он недалекий.

– Он не недалекий, – возразил я. – Просто полицейский, и этим все сказано.

Как ни странно, она не стала защищать приятеля сейчас. Просто покачала головой и внимательнее всмотрелась в мое лицо.

– Почему вы грустите?

– У меня все так, как надо. Не сомневайтесь. Но спасибо.

Лоррейн дотронулась до моей щеки холодными, грубыми для женщины пальцами.

– Не дергайтесь, просто проверяю, как ваша мордашка…

Она добавляла в кофе корицу, поэтому запах неотступно сопровождал ее вместе с запахами опиума или вишни. Впервые я ощутил эту странную смесь, целуя Лоррейн руку в доме Беллов, и сейчас неожиданно поймал себя на осознании: тяжелая сладкая волна успокаивает. Наркотик нашел меня, так или иначе. Я закрыл глаза и вновь услышал голос мисс Белл.

– Все же закажу поесть. Если захотите, можете выбраться из гнезда ближе к шести.

Она ушла. Как будто забрала с собой часть апатии этого вечера, оставив вместо него корицу и вишню.

Примерно так я начал по-настоящему к ней привыкать.

День первый. Альянс

[Лоррейн]

Графиня I. прибыла без слуг и в обычном кэбе, привезла коробку пирожных. Я приготовила для нее чай, для себя кофе, и мы сели в довольно тесной гостиной. Пожилая женщина, с большим удовольствием вытянув ноги, заговорщицки подмигнула.

– Когда же я увижу вашего супруга, мисс Белл?

– Моего… – я звонко уронила ложку на блюдце.

Она хмыкнула и пригубила чай из чашки.

– Да, девочка, по Лондону ходят слухи о женитьбе на вас мистера Нельсона. Должна отметить, вы всегда умели выбирать как преступления, так и мужчин. Этот род великолепен.

– Герберт Нельсон мне не супруг, – спешно ответила я. – Даже не сожитель в аморальном смысле этого слова. Просто обстоятельства сложились так, что я осталась без… – о матери вспоминать не хотелось, и я сказала иначе: – Захотелось сменить обстановку.

Графиня протянула морщинистую руку и похлопала меня по запястью.

– Не тревожьтесь, Лоррейн. Я, как и многие в свете, знаю о вашей размолвке с леди Белл. Просто хотелось узнать, будете ли вы искренни со мной. Простите мне эту дрянную привычку – проверять людей.

Я пожала плечами.

– Я редко что-то выдумываю, особенно в подобных вопросах.

– Славная позиция. – Она кивнула и придвинула мне коробку. – Ешьте, они вкусные и, уж поверьте, не отравлены. Купила у Розенбергера, там еще ничего не случалось. Угощайтесь.

Я взяла эклер и с некоторой опаской надкусила. Пирожные в последнее время превратились в самую рискованную пищу для лондонцев. Уже на протяжении пары недель в городских кондитерских таинственно умирали посетители. Полиция непрерывно обыскивала пекарни и заводы, но не находила ничего подозрительного. Партии сладостей поступали совершенно безопасными, но в течение дня где-нибудь обязательно оказывался смертельный сюрприз в виде стрихнина. Меня слегка удивляло, что полиция не обратилась за помощью ко мне или к «грозе преступного мира». Но там, казалось, забыли о нашем существовании; даже Дин давно не связывался со мной. Что говорить об Эгельманне…

Как оказалось, насчет последнего я заблуждалась: явившийся к концу чаепития Нельсон бросил передо мной на стол письмо со штампом Скотланд-Ярда.

– Эгельманн хочет нас видеть. В три. – Он перевел взгляд на графиню и поклонился. – Доброе утро, леди.

– Доброе утро, юноша, – протянула моя собеседница. Она окинула взглядом халат и растрепанные волосы сыщика. – Не ложились или проспали?

– Второе, – ответил он. – Как здоровье вашего попугая?

Секунду или две графиня смотрела на него, потом одобрительно кивнула.

– Молчите. Угадаю. Где-то в моих волосах перо Джеки? А на моей обуви грязь из Сити? Ближайшая ветеринарная больница там. Или мои руки пахнут мазью, которую попугаям втирают от облысения?

– Блистательно, ваша светлость, – улыбнулся Нельсон. – Но я увидел торчащую из вашего кармана визитку доктора Макферсона. Я сам лечу у него своих птиц. Как ваши дела?

– Неплохо. – Графиня I. продолжала благодушно улыбаться. – А ваши? Собираетесь поймать отравителя?

– Возможно, – отозвался Падальщик. – Но пока у нас другая проблема. Эгельманн.

– Молодой человек со скверным характером? – Графиня отпила чаю. – Я слышала, он сирота из Индии. С юности военный, а после какой-то крайне удачной карательной кампании его поставили резидентом в Агре. Там стало много сепаратистских настроений, а он неплохо навел порядок. Твердая рука.

– И тугие мозги, – пробормотала я, вспомнив встречу с новым начальником Скотланд-Ярда. – Интересно, что ему от нас нужно.

В глубине души я надеялась, что Эгельманн добыл сведения о сумасшедшей Леди и хочет поделиться. Но и то, и другое было маловероятно, а сама мысль о встрече – тошнотворна.

Графиня глянула на часы и засобиралась домой.

– Мне пора. Вечером званый ужин, за приготовлением которого надо проследить. Хотя бы чтобы не было пирожных! – Она поднялась и дружески потрясла мои руки. – Было приятно вас увидеть, надеюсь, из кабинета главы Скотланд-Ярда вы выйдете живой. – Она перевела взгляд на Нельсона. – Чего желаю и вам. И выньте голубиное перо из волос.

Графиня не любила, чтобы ее провожали, и я осталась на месте. Вскоре с улицы раздался цокот лошадиных копыт: кэб удалялся в сторону Кенсингтона.

– Моцарт? – Я подняла взгляд на Нельсона, протянула руку и вынула из его кудрей рыжее перо.

– Да, отправлял с ним письмо. – Падальщик уселся на место графини и взял пирожное; некоторое время скептично рассматривал его, потом понюхал и все же надкусил.

– Чаю? – вяло предложила я.

– Лучше кофе.

– Его нужно варить заново, а я ненавижу подходить к вашей плите лишний раз.

– Сварите над камином.

– Его нужно разжигать. Смиритесь и пейте чай. – Я налила ему из заварочного чайника и села. – А после встречи с Эгельманном понадобится что-то покрепче. Что он хочет?

– Он хочет, чтобы в Лондоне не осталось частных сыщиков, – устало отозвался Нельсон, придвигая к себе чашку. – Приглашает их в Скотланд-Ярд, ведет всякие разговоры… и в зависимости от этих разговоров не выдает лицензию.

– Вы хотели сказать «выдает или не выдает»?

– Я хотел сказать то, что сказал. Обычно не выдает. Из почти двухсот наших коллег ее получили пятнадцать. Поэтому, мисс Белл, вам повезло, что у вас есть другая работа.

– Полагаете, я разрешение не получу? – фыркнула я. – Не смешите. Скорее подобное может произойти с вами, учитывая, как вы вечно задираете нос.

– Не думаю, что ваш острый язык вдохновит Эгельманна больше, мисс Белл.

Я закатила глаза. Подобные перепалки стали уже обычным делом. Время покажет, кого Эгельманн выгонит, а может, обоих; ругаться с «великим сыщиком» было просто лень. Так что я мысленно пожелала ему если не отравиться, то подавиться, и стала допивать кофе.

* * *

В Скотланд-Ярде нас встретила гробовая тишина. Это было непривычно, стало почти жутко. Обычно, едва я заходила в здание, со всех сторон обрушивались звуки: полицейские из многочисленных отделов ходили, совещались, разговаривали. Падали документы, лаяли на псарне служебные собаки, кто-то двигал стулья и хлопал дверями, топал по лестницам, стучал форточками. Сейчас мне показалось, я попала куда-то, где все вымерли. Знавший меня дежурный констебль даже не начал обычной беседы, молча указал в сторону главной лестницы. Заметив недоуменный взгляд, он коротко пояснил:

– Индийский Тигр.

Падальщик, Волосатый Слон, теперь еще Тигр… почему мне везет на всякое зверье?

Поднимаясь на верхний этаж и идя по коридору, мы слышали из кабинетов только перешептывание, шуршание бумаги, щелканье печатных машинок. Нельсон шагал с невозмутимым видом, спрятав руки в карманы вылинявшей формы, и, казалось, не замечал ничего вокруг. Я чувствовала себя менее уверенно, поэтому сердилась. Еще хуже мне стало, когда навстречу вылетела всклокоченная Голдин Джонс – одна из моих коллег-леди, специалист по «деликатному» шантажу. Мы не были подругами, но особенно не конкурировали, и, едва взглянув на ее обычно безупречно накрашенное, а сейчас зареванное лицо, я протянула руку.

– Что?..

– Идиот! – рявкнула она и треснула по стене ногой. После этого она оттолкнула нас и решительно проследовала к лестнице.

Нельсон проводил ее взглядом, постучал и услужливо открыл передо мной дверь кабинета Эгельманна.

– Ну уж нет, если он швырнет топор, пусть попадет в вас.

Падальщик, хмыкнув, перешагнул порог первым.

С моего предыдущего визита здесь все изменилось. Прошлый шеф Скотланд-Ярда был склонен к излишествам: в его времена кабинет загромождали материалы многолетней давности, чучела убитых в Индии зверей, кресла, кадки с цветами. Пол покрывал ковер, стены украшали карты и картины. Сейчас все выглядело голым. Новый хозяин оставил только большую схему Лондона и некоторую часть собранной предшественником коллекции оружия. Паркет поскрипывал под ногами, сесть можно было лишь на два жестких стула, стоявших у массивного стола, где тоже царил порядок. Его нарушали только две стопки бумаг: одна, высокая, состояла из красных листов, а другая, тощая, – из бледно-зеленых.

Эгельманн стоял, упираясь ладонями в столешницу и глядя на нас поверх этих стопок. Действительно, тигр в засаде. Волосы у него были всклочены, лоб измазан чернилами, в глазах я не видела ничего хорошего. Кажется, новый начальник успешно разгреб старые завалы, выявил зарытые проблемы, и едва ли это улучшило его настроение. Иначе он не вытянул бы на свет старую инициативу о лицензировании частных сыщиков. Я уже догадывалась, что именно было в красной стопке, – отказные. Значит, в зеленой…

– Садитесь, мисс Белл, мистер Нельсон, – предложил Эгельманн.

Я опустилась на стул и тут же спросила:

– Были новости о Леди?

– О выдумке? – Он приподнял брови. – Нет, ничего. Как видите, у нас сейчас совершенно иные проблемы с… – он осекся, – впрочем, не важно, по крайней мере, сейчас. Итак. – Эгельманн с хрустом размял пальцы. – Как вы, вероятно, понимаете, я позвал вас с теми же целями, с какими приглашал всех детективов Лондона.

– То есть, чтобы развалить нашу систему? – не удержалась я. – И оставить этих людей без заработка?

Эгельманн вздохнул и взял в руки красный и зеленый листы, на которых я отчетливо увидела пустые графы. Некоторое время он созерцал их, потом ответил:

– Во-первых, мисс Белл, я не заметил никакой системы, пока изучал то, что вы называете частным сыском. Зато заметил множество мелких преступников, разгуливающих на свободе только из-за того, что кое-кто… – Едкий взгляд на меня, потом на Нельсона, – пользуется их информацией и закрывает глаза на… ерунду вроде карманных краж. Это скоро будет исправлено. Поймите, мисс. – Он чуть нахмурился. – Если бы ваша несуществующая система действительно была опорой и помощью Скотланд-Ярду, это исключило бы саму возможность существования людей, подобных Леди.

– Которая выдумка, – протянул Нельсон.

– Это уже другой разговор, и я не уверен, что он будет с вами.

Я насторожилась. Так-так, значит, Эгельманн не такой дурак, каким кажется. Он выискивает помощников, чтобы поймать эту странную женщину, если, конечно, она существует.

– Что касается заработков, – тем временем продолжил глава Скотланд-Ярда, – не будьте наивной. Большинство этих людей имеют другие профессии или, по крайней мере, достаточно образованны, чтобы не умереть с голоду. К тому же, – он усмехнулся, – я сократил часть некомпетентных полицейских. И жду пополнения из ваших рядов.

– Вы искренне полагаете, что кто-то из тех, кого вы оскорбили, вернется сюда зачем-либо, кроме как плюнуть вам в лицо? – саркастично поинтересовался Падальщик.

Эгельманн окинул его снисходительным взглядом.

– Сами увидите. Четырнадцать прошений о приеме у меня уже есть. Департаменту уголовных преступлений нужны свежие силы. Кстати, не желаете?

– Не желаю, – ответили мы нестройным дуэтом.

– Что ж. В общем-то, к вам у меня нет особых претензий. Кроме того, мисс Белл, что, если вы еще раз принесете опиум в ваше заведение, его закроют.

– Откуда вы…

Он хмыкнул: черта с два скажет, конечно же. Взяв зеленый лист, он размашисто вписал туда мое имя и грохнул печать.

– Выдохните. – Сверкнув глазами, Эгельманн принялся за второй лист и написал там имя Нельсона. – До поры до времени.

Мы переглянулись: все прошло слишком просто. Но, как выяснилось, мы ошиблись.

– Взамен моей лояльности вы должны попробовать разобраться со «сладким делом». Агенты не могут ничего обнаружить в кондитерских, один уже отравился сам. Дело принимает нешуточный оборот: вчера пострадала дочь графини Рочестер, если вам о чем-то говорит это имя.

Имя говорило мне о многом. Восьмилетняя Кити Рочестер не только принадлежала к семье одного из членов Парламента, но и прославилась как виртуозная скрипачка. Она и играла, и сочиняла музыку. Кити выступала в крупных музыкальных академиях, поражая воображение профессоров, и удостоилась в «Дэйли Ньюс» титула «новый Моцарт». Титула, который, возможно, чуть ее не убил.

– Что вы предлагаете? – Нельсон, прищурившись, взглянул в окно. – Нет гарантии, что мы справимся.

– Постарайтесь.

Это был опасный вопрос, но я его задала:

– Она стоит за этим? Вы получали новые карточки или письма?

– Да, – помедлив, ответил Эгельманн. – То есть не я, а владельцы кондитерских. Обычно за день до того, как кто-то в их заведении умрет. Вначале это воспринимали как розыгрыш, теперь уже серьезно. Некоторые не открывали заведения в «назначенный» день, но тогда отравления происходили на следующий.

– Устраивали облавы?

– Устраивали. И предварительные обыски помещений, включая складские. Ничего.

– Интересно… – произнес Нельсон. – Еще что-то о ней?

Я ожидала, что Эгельманн уйдет от ответа, но он неожиданно кивнул.

– Целый ящик дел, раскрытых и не раскрытых за последний год. Все объединяет две детали: оставленные на месте преступления красные карточки с вензелем и то, что подозреваемые по делу либо гибли, либо исчезали.

– Позволите взглянуть?

Он кивнул снова и ответил вполне миролюбиво:

– После «сладкого» дела выпишу допуск в архив. Буду рад получить какие-нибудь ответы, пока же надеюсь на помощь. Происходящее чревато массовой паникой. Это все.

Разговор был вроде бы окончен. Я кивнула и поднялась.

– В таком случае…

– Еще вопрос, – неожиданно спохватившись, перебил Эгельманн. – Мисс Белл, если не затруднит, сообщите адрес мистера Сальваторе.

Я удивленно подняла брови.

– Знаете, кто и что носит в «Белую лошадь», и не можете узнать адрес своего собственного сотрудника?

– Я могу узнать его из картотеки, но так выйдет быстрее, – с некоторым раздражением пояснил он.

– Зачем он вам? – невинно уточнила я.

– Не ваше дело. – Его раздражение как будто усилилось. – Проконсультироваться по поводу яда.

– Какого же?

– Средства от любопытных сыщиков. Можно их травить как крыс, или надо другое?

– Мило. – Решив выяснить причины такого любопытства позже, я взяла со стола ручку и лист бумаги. – Я запишу. Думаю, вам не помешает извиниться.

Недавно я вырвала у скрытного Артура рассказ о первой встрече с Эгельманном и теперь была настроена к последнему крайне прохладно. Есть что-то особенно низкое в неблагодарных людях, к тому же история казалась весьма мутной. Именно поэтому я жалела, что связала себя обязательствами фактически работать на Эгельманна.

– Я больше не стану извиняться, – прорычал шеф Скотланд-Ярда.

– Ваше дело. – Я протянула ему адрес. – Можем идти?

– Не забудьте взять у секретаря материалы.

Он снова опустился в кресло и нервным нетерпеливым жестом отодвинул листы в сторону. Сейчас я отчетливо видела, что лицо у него осунувшееся и встревоженное. Было ли это связано с выволочкой из-за Кити Рочестер или с чем-то другим, я не знала и неожиданно для самой себя спросила:

– Как думаете, зачем ей кондитеры?

Он страдальчески скривился и потер заросший подбородок.

– Будь у меня ответ, я не нанял бы вас.

Мы покинули Скотланд-Ярд, и я снова поразилась царившей здесь мертвой тишине. Слишком похоже на затишье перед большой бурей. Или на… игру в прятки?

День второй. Шкатулка и дневник

[Падальщик]

Я не был в восторге от Лестера Розенбергера, но так или иначе, среди частных сыщиков Лондона он выделялся. Не только весом больше центнера, но и второй профессией: он был кондитером. Австриец по происхождению, Розенбергер знал толк в шоколаде и пирожных, этого я не мог не признать. «Принцессу Грету», кафе, названное им в честь дочери, лондонцы очень любили. На данный момент в «Принцессе Грете» пока никто не умер. Неудивительно, ведь Розенбергер, несмотря на солидный вес и добрый нрав, был хорошим детективом и опасным противником, с которым преступники старались пересекаться реже.

Судьба сталкивала меня с ним, и я знал, что он не трус. Он застрелил на моих глазах трех контрабандистов-работорговцев. Он первым бросился в погоню за душителем, нападавшим на женщин в Сити. И он ловко пришвартовал горящую баржу, на которой нас с ним запер сумасшедший лорд из незабываемой породы спиритуалистов, любителей человеческих жертвоприношений. Я уважал Лестера Розенбергера, насколько мое самолюбие вообще позволяло кого-то уважать.

…И теперь этот незаурядный человек внезапно покидал Империю, возвращаясь в Австрию. А я спешил на Первый Воздушный Вокзал имении Мэри Леджендфорд, неподалеку от Черинг-Кросс.

Когда Вивальди принес записку, где Розенбергер звал меня проститься, я был удивлен. Конечно, не тем, что голубь взял чужое письмо: моих птиц Розенбергер давно прикормил. Скорее меня насторожило то, что австриец захотел увидеть именно меня, прежде чем куда-то отправляться, и фраза «Нужно вас предупредить». Поначалу я предположил, что Розенбергер удирает из-за «кондитерского террора», но быстро откинул эту мысль: тот скорее сам ввязался бы в расследование. Значит, причины, заставлявшие его покинуть страну, глубже.

На вокзале было шумно; пахло как всегда углем, дымом и парусиной. Розенбергер в светлом костюме прохаживался вдоль гигантского судна, на котором травили снасти. Заметив меня, сыщик улыбнулся и помахал.

– Знал, что придете, Нельсон. Как поживаете?

– Неплохо, – отозвался я, подходя и пожимая его крупную руку. – Путешествовать изволите?

– Не поладил с Эгельманном, – ответил он. – Недобитый солдафон сказал, что люди моей комплекции бесполезны в сыске, и не выдал лицензию.

Вот все и прояснилось… И, услышь я это от любого другого человека, мог бы поверить. Но только не от Розенбергера, пользующегося покровительством кое-кого из королевской семьи. Судя по внимательному выражению глаз, сыщик догадался, что я сомневаюсь.

– Ладно…

Он ухватил меня за локоть и повел к носу корабля. Мы остановились в отбрасываемой рострой-львом тени, и Розенбергер, скрестив на груди руки, уставился на меня. Он молча приглашал задать вопрос, и я задал:

– Вас запугали?

– Да, – просто ответил он. – S. угрожают моей семье.

– Давно знаете о ней?

– О них, – поправил он. – Вы же не думаете, что она одна?

Я кивнул. Он взглянул на часы и продолжил:

– Три месяца. После одного дела с убийством оперной певицы. Тогда инсценировали жертвоприношение, сразу после того как она пела Памину в «Волшебной Флейте», в одном из театров Сити… Исполнителя я нашел, это оказался один из ее спятивших поклонников. Вроде бы. Те, кто за ним стояли…

– Ускользнули? Оставили карточку?

Он желчно усмехнулся.

– Взорвали мукомольный завод моего компаньона и оставили на развалинах большой торт с S на глазури. Потом были и карточки. Концов я найти не мог, кого ни привлекал.

Я заметил, как нервно он оглянулся, и тоже посмотрел за его плечо. Там не было никого, кроме одетой в лохмотья уродливой девушки, продававшей цветы. И откуда взяла их в такое время, наверняка украла в оранжереях… я снова глянул на Розенбергера.

– И все же у вас, видимо, есть догадки.

Тот кивнул.

– Я замечал: Леди Сальери мешается в особых делах. Похищения произведений искусства, убийства художников, музыкантов, одаренных детей… «Сладкое дело» тоже такое. Не видите связи?

Я задумался, рассеянно наблюдая за цветочницей. В корзине у нее были, кажется, розы и фиалки. Что могло связывать художников, кондитеров, оперную певицу и маленькую гениальную скрипачку? Я покачал головой.

– Поскольку я раньше не встречался с этой дамой и еще не получил доступа к делам, связанным с ней, не понимаю, о чем вы.

Он вздохнул и понизил голос:

– Эти люди связаны с… творчеством. Да, даже кондитеры. Понимаю, звучит абсурдно, но это так. Хороший торт, хорошее мороженое – это полет души.

– Интересно… – медленно ответил я, решив не комментировать такое заявление. – И к чему вы ведете? Вы ведь позвали меня не для того, чтобы сентиментально вспоминать общие расследования или философствовать о тортах?

– Увы, нет, мой юный друг. Если бы…

Он прочистил горло. Немного помедлил, подался ближе и торопливо зашептал:

– Слушайте, Нельсон. Кроме шуток, усилиями Эгельманна в Лондоне останется при лучшем раскладе тридцать сыщиков из двух сотен. Эти тридцать должны быть осторожны.

– Как представители творческой профессии?

Заметив скепсис на моем лице, Розенбергер тяжело вздохнул. Ему я казался сейчас неразумным ребенком; не нужно было даже «холодного чтения», чтобы это понять.

– Она не просто так напоминает нам о себе. И еще… – Он сделал паузу, будто сомневаясь, стоило ли говорить дальше. – У меня подозрение…

– Какое?

Он набрал воздуха в свою широкую грудь и еще раз осмотрелся по сторонам.

– В Империи это не единственная «теневая» группировка. Есть кто-то еще. И они не в ладах. Возможно, это война.

Вот теперь я почти опешил.

– Да с чего вы взяли?

Впрочем, почти сразу я вспомнил. Артур рассказал мне историю с подброшенным учебником итальянского языка, и вторую историю – о встрече с Эгельманном. Тогда речь шла о человеке, которого звали… Но при мысли обо всем этом у меня словно включался какой-то защитный механизм. Я злился: слишком попахивало домом для умалишенных.

Корабль низко загудел, возвещая скорое отбытие. Розенбергер торопливо продолжил:

– Она обещала прийти в гости. Я открыл в тот день заведение и был начеку. Полдня ждал, вроде бы не видел никого подозрительного. Было много людей, но никто ничего никуда не подливал, не бросал – могу поручиться. К вечеру… – он помедлил, – я чуть не поймал воришку. Мальчик пытался стянуть пирожное прямо со стола у сидевших там покупателей, пока они что-то читали в газете. Я на него закричал, он – наутек, пирожное упало. Не знаю, что толкнуло меня проверить его на яд. И… оно было отравлено.

– Думаете, он знал?

– Уверен. Кто-то подослал его на помощь. Этот кто-то знал, что я получил карточку. И, осознав это, я впервые за много лет ощутил себя… беспомощным. Я так не привык.

– И вы не хотите разобраться с этим? – все еще недоумевал я.

– Хочу, – понурил голову Розенбергер. – Но у меня семья. Мне нужно переждать. Может, я вернусь один и возьму реванш. Но сейчас я перебираюсь в Вену, мы все равно планировали это давно. Луиза мечтает об Австрии. И я скучаю.

Мы помолчали. Я видел, как надуваются ветром паруса корабля. Кажется, пора было прощаться. Смысла и цели разговора я так и не уловил.

– Трогательно, что вы предупредили меня об угрозах S. Но не думаю, что…

– Слушайте, – перебил меня он. – Дело не в том, что у S. какие-то планы по отношению к сыщикам, полиции, Королеве. То есть, не сомневаюсь, что они имеются, но… это не худшее.

– А что хуже?

Он обернулся. На трапе стояла и ждала его жена.

– Мне совсем пора…

– Идите.

Но он остался. Облизнул губы и порывисто, точно решившись, схватил меня за плечи.

– Нельсон. Просмотрите мои дела, ваши, обратитесь к другим сыщикам, поднимите сводки. Леди истребляет тех, кто создает. – Он сжал пальцы крепче, я поморщился. – Создает все, что наполняет нашу жизнь смыслом. Картины. Музыку. Пирожные. Покой и безопасность. Она сеет хаос, она…

– Лестер! – Я протестующее поднял ладони и высвободился. – Вам не кажется, что вы хватили? Так бывает только в бульварщине! Вы же не думаете, что две какие-то секты ведут друг за другом слежку, воюют? Одни травят, другие спасают… Тот голодный мальчишка… да ему просто не повезло! А может, бог решил преподать ему урок за воровство?

Розенбергер мутно уставился на меня.

– Бог? Преподать урок… ребенку? Нельсон, там был стрихнин. Лошадиная доза.

Я пожалел о сказанном и промолчал. Слова могли быть здравыми, но не для этого добряка, любившего свою многодетную семью, Господа, церковь и под настроение угощавшего сирот пирожными бесплатно. Оправдываться было нечем.

– Я привык доверять интуиции, – снова хмуро заговорил Розенбергер. – Вы тоже. Поэтому именно вам я оставил свои старые материалы. Лучше заберите их сегодня, не удивлюсь, если ночью дом запылает. Они могут пригодиться. Думаю, вы без труда найдете тайник. Вам достаточно взять с собой птицу.

– Хорошо, – я кивнул.

Розенбергер проницательно всмотрелся в мои глаза.

– До конца не верите… что ж, я так и знал. Тогда еще кое-что. Уже последнее.

Он вынул из кармана круглую шкатулку – богато инкрустированную, посеребренную, легко помещавшуюся на ладони. Толстый палец нажал на рычажок сбоку, и крышка поднялась. Я увидел механизм, прикрытый хрустальной или слюдяной пластинкой. Заиграла музыка, закружились две фигурки. Это были кавалеры, одетые по моде прошлого века. Они не сближались, все время оставаясь на противоположных сторонах круга, как север и юг, ночь и день. Моя сестра и Лоррейн наверняка пришли бы от подобной игрушки в восторг.

– Что это?

– Чей-то подарок. Прислали в день, когда я чуть не поймал воришку. И что-то заставляет меня подозревать…

Я вслушался в музыку. Мелодии я не знал, но стиль неуловимо напоминал кого-то знакомого. Тогда я начал внимательнее рассматривать фигурки: два человека, один темноволосый и одетый в черное, другой – в чем-то ярком, с пышным париком. Да, несомненно, я мог узнать их. Мог. И не хотел. Розенбергер заговорил снова:

– Я в музыке не силен, а вот о вас слышал как о знатоке. Поэтому отдаю. Есть мысли?

Мысль была, но я понимал: если озвучу ее сейчас, окончательно признаю, что Леди вовсе не выдумка и не сборище разношерстных бандитов, работающих под коллективным псевдонимом. И человек, с какими-то своими целями спасший Томаса Эгельманна в Агре, тоже более чем реален. Я покачал головой.

Розенбергер нажал на рычажок еще раз, и шкатулка закрылась. Я забрал ее, стал задумчиво вертеть в руках. Я не любил мистические истории из прошлого, еще меньше любил, когда они касались реальных людей. Таких, как композитор, за которым через десятилетия тянулся несмываемый кровавый след и который кончил свои дни в доме для умалишенных. Мертвеца не допросишь, но я всегда верил: он никого не убивал. А вот Леди…

Корабль снова загудел. Розенбергер заторопился.

– Пора, мой друг. Прощайте.

Я смотрел, как он поднимается по трапу и как крепко Луиза сжимает его руку. Она оглянулась со страхом. Что было в письмах с угрозами, что Розенбергеры так спешно покидают Лондон? Стало гадко. Кем бы ни была наша противница, играла она нечестно.

Конечно, россказни о теневой войне были чушью. Но взять дела Розенбергера стоило. Шкатулку я решил, убедившись, что она не ядовита и не взрывоопасна, просто подарить Лоррейн. В конце концов, она любит игрушки и дурацкие расследования.

Цветочница только что продала последний букет и теперь уходила в сторону центрального корпуса вокзала. Молодой человек, отдавший ей деньги, держал в руках едва распустившиеся яркие фиалки.

[Лоррейн]

Утро началось плохо: болела голова. Спустившись, я не обнаружила Нельсона; двери в его комнаты были заперты. Записки он, разумеется, не оставил. Наверняка отправился что-то выяснять по «сладкому делу» без меня. Подозрение заставило меня раздраженно скрипнуть зубами. Возник и здравый вопрос: ждать проклятого соседа к завтраку или плюнуть?

Был один способ проверить, давно ли он удрал, да и тот мог сработать, только если снег, выпавший за ночь, еще не растаял. Я вышла в коридор и распахнула дверь, тут же осознав, что зря: ни снега, ни следов не было, дорожку вычистили. Уже закрываясь снова, я услышала голос:

– Подождите, пожалуйста!

К крыльцу труси́ла юная дама с потрепанным чемоданом. Взойдя на две ступеньки и остановившись, она начала меня разглядывать. Я в свою очередь смотрела на нее.

Дама была маленькая, пухлая и чем-то напомнила мне огромного ленивца, – таких экзотических зверей я видела в зоосаде пару лет назад. Правда, этот ленивец казался симпатичнее: волосы незнакомки были черные, ухоженные и блестящие, глаза голубые. Одета девушка была в аккуратное платье; на шее я заметила необычное украшение из шести соединенных, поблескивающих колец. Решив, что заглянула клиентка с деликатным делом, я поздоровалась и полюбопытствовала:

– Вы ко мне?

Она окинула меня еще одним взглядом. Ресницы были феноменальной длины.

– Нет! Я к моему Герберту! – наконец прощебетала гостья.

«Моему Герберту»? То есть сюда таскаются его любовницы? Я непроизвольно скривилась, незнакомка тут же перестала казаться мне симпатичной: нос у нее был вздернутый, пальцы – короткие, и…

– Я его сестра. Пэтти-Энн Нельсон. Я только что осталась вдовой, и мне негде жить.

Все-таки симпатичная. Запудрила родинки, но на шее они видны. И эти ресницы, кудри – совсем как у «грозы преступного мира», чем я только думала? Проклятое утро… Сконфуженная и сбитая с толку, я изобразила сначала пожатие плечами, потом сочувственное выражение на лице.

– Мне очень жаль. Нельсон ушел с утра, но может прийти к завтраку.

– А вы его…

– Соседка, – вяло махнула рукой я. – Боже, что вы мерзнете? Идемте, я приготовлю нам что-нибудь.

– Я помогу! – Гостья проворно вскочила на крыльцо. – Знаете, обожаю готовить, но в доме мужа было столько слуг, что мне не давали, это просто невозможно, и…

Вскоре я знала о Пэтти-Энн все. Например, что она уже шесть раз выходила замуж, все шесть – неудачно: мужья либо неожиданно умирали, либо пытались убить ее. Совсем недавно бедную Пэтти чуть не принесла в жертву какая-то секта, магистром которой был ее четвертый муж, Гарри, – Пэтти звала его «пирожок». Сбежав, она прихватила у «пирожка» сапфировое кольцо, которое сейчас висело в ее шейном украшении четвертым. Потом Пэтти влюбилась в художника Ники – «котеночка». «Котеночек» был талантливый: делал точные копии знаменитых картин, разумеется, просто так, а его почему-то убили. Ну не потому же, что он кого-то обманул? А вот после этого «солнышко», Флориан…

В этот момент появился замерзший и недовольный Нельсон. Талая вода капала с его волос, на полу по маршруту движения остались грязные следы. Я поморщилась, но все же растянула губы в приветственной улыбке.

– Остались только сэндвичи с тунцом. Будете?

Он молча, со слоновьей грацией бухнулся на свободный стул и уставился на сестру.

– Каким ветром?

– Ты что, не рад? – Она всплеснула руками.

– В последний раз я, кажется, видел тебя замужем за…

– Флорианом Кавелли. – Она надула губы. – Профессором и музыковедом. Очаровательным стариканом пятидесяти восьми лет. Но вот незадача, братец… он умер. – Голос вдруг сорвался. – И чуть не убил меня! Я еще расскажу. – Это она сказала уже спокойнее. – Но сначала…

Она сделала паузу, чтобы закинуть ногу на ногу. Ее заплетенные в косу волосы лежали на груди, и она машинально погладила их. Потом короткие наманикюренные пальцы указали на меня.

– Братец, что это?

Падальщик – о наслаждение для моих глаз – сконфузился. Он прокашлялся и ответил:

– Лоррейн Белл, моя соседка. Мы вместе снимаем дом, поскольку…

– У тебя кончились деньги, – грустно констатировала девушка. – Ну что ж… – Она огляделась, – неплохо устроился. Думаю, мне тут понравится. Отдай мне лучшую ванную.

Сыщик подавился сэндвичем. Это тоже подняло мне настроение, я от души хлопнула его по спине.

– Какого черта ты приехала? – Нельсон откашлялся. – Зачем ты убила мужа?

– Убила? – У Пэтти округлились глаза. – Не шути так…

Она замолчала, уставившись в пустоту. Ее почти трясло; я это уловила. Черствый Нельсон – вряд ли.

– Что тогда случилось? – раздраженно спросил он.

– Флориан сжег наш дом, – сухо отозвалась сестра. – Прямо после концерта, который дали в Консерватории его студенты. Ну, знаешь, скрипочки, фортепиано…

– Извини, что? Они играли настолько плохо, что свели его с ума?

Сарказм не оценили. Пэтти-Энн глубоко вздохнула и быстро потерла глаза.

– Знаешь, все было так мило… Те юноши и девушки выступили, потом подарили Фло – любимому профессору – деревце в горшочке. Потом мы с солнышком поехали домой, поужинали. Он вроде пошел работать, я – в ванную и подбирать наряд, ведь на следующий день мы собирались в Венскую Оперу на «Фигаро». А потом… потом…

Пэтти помедлила. Вздохнула опять и сцепила руки в замок. Нельсон теперь молчал.

– Я прибежала в гостиную, когда все уже горело, ярче всего – то подаренное деревце… А Фло… он носился и орал, что пламя вечно, вечно, а больше ничего вечного на свете нет! А потом его на моих глазах прибило нашей здоровой люстрой. – Она перевела взгляд с брата на меня. – Я чуть не умерла! Металась, как бешеная мышь, по дому, у нас же везде решетки, но…

Глаза у нее остекленели, потом обратились к лежащей на столе черной папке. Пэтти привезла ее с собой и почти не выпускала с момента, как пересекла порог дома.

– В коридоре первого этажа я увидела силуэт. Все дымилось, плыло перед глазами, но там точно был человек. Не мой муж, не из слуг, они все уже задохнулись, наверное. Он… – Пэтти почесала подбородок, – был странно одет. Такой черный сюртук, чулки, штаны вроде бриджей… Лет пятидесяти, не больше, даже моложе. Я побежала к нему навстречу, зовя на помощь, и он меня ждал. Но едва я приблизилась, пошел дальше. Точнее… полетел над полом, но я даже не испугалась. А возле кабинета Фло… он превратился в дым и скользнул в замочную скважину. Эй, ты не слушаешь?

Увидев, как скептично Нельсон подпер голову рукой, я фыркнула и пнула сыщика в коленку. Он не удостоил меня ни взглядом, ни даже ответным пинком. Пэтти воскликнула:

– Дверь кабинета была открыта! Фло всегда все запирал, но призрак…

– Взломал сверхнадежный немецкий замок твоего мужа? Как Гарри Гудини?

Пэтти надулась.

– Именно! А там было окно, решетка которого болталась на одной петле, но на это я не сразу обратила внимание! Незнакомец… он стоял у стола, и там было вот это. – Она указала на папку.

– И что это? – уточнил Падальщик. – Завещание заранее приготовили?

Пэтти не стала реагировать на остроту. Она хмуро принялась возиться с замком.

– Нет. Просто он хотел этого. Как только я взяла папку, призрак исчез. И я вылезла в окно.

– Не прихватив ничего, кроме, – Нельсон вытянул руку и брезгливо стукнул ногтем по черной коже, – этой рухляди?

– Ну… еще я прихватила мелочь, чтобы добраться до Лондона…

Я заглянула в папку, скрывавшую старую тетрадь. Папку и обложку плотно сшили; видимо, владелец хотел защитить содержимое от возможных повреждений. Листы заполнял текст, кажется, на итальянском языке. Нельсон нахмурился.

– Тут проставлены даты. Это личный дневник или расходная книжка твоего муженька.

Пэтти помотала головой.

– Даты вековой давности! И призрак…

Сыщик с неожиданным сочувствием похлопал ее по плечу.

– Пэтти, если бы меня заперли в горящем доме, мне и не такое бы привиделось. Хотя… – он потер подбородок и хмыкнул, – не привиделось бы, я ведь умею думать.

Пэтти-Энн отвесила ему подзатыльник, именно такой, какой уже долгое время мечтала отвесить я.

– Дурень. Но может, Лоррейн согласится мне помочь все выяснить?

– Лоррейн берется за что попало, тут ты по адресу. – Нельсон улыбнулся, поднимаясь. – Спасибо за компанию, сестренка, надеюсь, ты скоро уберешься прочь.

Я хотела одернуть его, но Пэтти неожиданно взяла меня за руку и ухмыльнулась, мотнув головой. Я поняла это как «лучше промолчать». Дверь захлопнулась; господин Падальщик сгинул в своих покоях. Пэтти перестала улыбаться и сказала:

– Если не возражаешь, я буду обживаться. Займу вторую половину этажа, чтобы мой братец больше не беспокоил тебя. Он ведь именно там поставил какое-нибудь пианино, да? Чтобы ты слушала его этюды?

– Нет, туда он переселил некоторую часть своих разросшихся растений, – отозвалась я. – Чтоб они меня кусали, когда я под вечер иду в ванную.

– Ясно, – рассмеялась она. – Меня они не кусают, так что я снесу их вниз. Не возражаешь?

Я не возражала. Мне хотелось ее расцеловать. Пэтти погладила лист тетради и закрыла ее.

– Я буду признательна, если кто-нибудь выяснит, что скрыто в этой вещи. Я не любитель тайн, в отличие от братца, но я боюсь духов. И если мой вернется…

– Я найду знатока итальянского. И мы с тобой будем крепко над всем этим думать.

Пэтти наморщила лоб.

– Думать… звучит как что-то опасное. Но как скажешь, Лори, что-то мне подсказывает, ты лучший сыщик, чем мой брат.

Комплимент меня не впечатлил, но то, что Пэтти сразу назвала меня Лори, почему-то заставило проникнуться к ней еще большей симпатией.

– Ты уверена, что хочешь жить здесь? Твой брат…

– Самая большая лошадиная задница в Британии, именно так, – кивнула Пэтти-Энн. – Но все-таки мы выросли вместе. Я знаю, как с ним управиться. Просто упомяни его ресницы. У нас это семейное.

Я рассмеялась и снова глянула на тетрадь. Мне не хотелось заниматься расшифровкой непонятно чего, особенно если это «непонятно что» при ближайшем рассмотрении окажется дневником сумасшедшего. Но отказывать Пэтти мне не хотелось, поэтому я вновь открыла случайную страницу, наклонила голову и… сразу увидела знакомую фамилию. А через несколько строк вторую – не менее знакомую.

– Пэтти, – тихо позвала я. – А… откуда у твоего мужа эта тетрадь?

Девушка, безмятежно доедавшая последний сэндвич, пожала плечами.

– Не знаю. Он ее вроде купил на аукционе, но подробно не рассказывал, да я и не интересовалась. Хотя, знаешь, мне сейчас кажется, что именно эта тетрадка его и доконала, он ведь и раньше был нервным, а тут просто ночевал над ней. Не уделял мне внимания…

– Вот как… – только и смогла ответить я.

Вскоре я отправилась в ближайшую телефонную будку, звонить Артуру. Больше среди моих знакомых итальянского никто не знал. Ожидая ответа, я прижимала тетрадь к себе. Договорившись и вернувшись в дом, я снова разложила ее на столе, перелистнула наугад и попыталась читать. Но буквы, выведенные аккуратным почерком и вроде бы знакомые, складывались в слова, которых я не знала. Ни одного слова. Только фамилии.

«…Набросок, безголосый этюд, заточенный в чернильную оболочку, был чудесен. Да, он удивительно пишет, а что еще удивительнее – в его черновиках ни одной помарки. Мои вечно исчерканы, измараны, я переписываю ряды одних и тех же, казалось бы, простых созвучий дюжины раз и все равно до последнего мгновения не нахожу идеала. Мои черновики напоминают труд горнорабочего. Его – полет. Но потом…

– Знаете, на что похожа эта вещица?

Он открывает глаза, когда я заканчиваю играть, облизывает губы, будто попробовал музыку на вкус, и наконец тихо говорит:

– Утренний ветер. И роса, блестящая на солнце. Скажите, там, где вы родились, была роса?

– Каждое утро, и она была красива.

– Как местные девушки?

– Пожалуй, красивее и определенно свежее. – Услышав смешок, я невольно улыбаюсь в ответ. – В общем-то, я родился не в самом интересном месте…

Леньяго – городок близ Вероны – приютился на реке Адиджи, среди полей и виноградников. Там узкие улицы, тенистые парки и пологие склоны, тонущие весной и летом в цветах. Особенно много их возле нашей речной пристани, некогда полной жизни, а ныне постепенно приходящей в упадок: место Адиджи как важного торгового пути занимают другие. Может, видя это медленное затухание, я и ощущал такую тоску. Может, я уже тогда пропитался этой тоской и, может, поэтому не хочу возвращаться, держа воспоминания только в самой глубине сердца.

– Скажите, скучаете по дому хоть немного?

Нет… или да. Я уехал давно, но все еще не нашел ответа на этот вопрос. Стоит придумать формальность, чтобы сказать хоть что-то, но я говорю правду:

– Не знаю, Вольфганг. Там осталось много моего горя.

– А счастья?

– А вы скучаете по Зальцбургу? – парируя, спрашиваю я.

Я знаю: слова о разрыве – лишь слова. Он все еще пишет отцу, одобрения которого так жаждет, и сестре, с которой был так нежно дружен в детстве и перед которой ощущает вину за побег. Пишет чаще, чем многим другим, и бережно хранит ответы. Он никогда не вернется на родину, но так же, как и я, не может выбросить родину из сердца.

Он опускает глаза.

– Там остались цепи, которые я с себя сбросил.

– Вы ненавидели их?

Шуршит белое кружево его манжет. Он садится рядом и осторожно касается пальцем клавиши. Извлекает тонкий, чистый звук, который долго звенит в тишине.

– Я их любил. Сейчас я понимаю это как никогда. Поэтому я так стараюсь над ними смеяться и поэтому мне так больно. Вы ведь понимаете?..

Я понимаю».

[Томас]

Звонок раздался, едва я переступил порог кабинета, и я не стал тешить себя надеждой, что звонят по какому-нибудь нормальному поводу. Я просто сразу схватил трубку.

– Слушаю.

– Мистер Эгельманн? Пора за дело.

Моцарт был необычайно бодр и оживлен, и я довольно резко осадил его:

– Я уже в делах. Весь.

– И все же. – Он не повел и ухом. – Ваше сегодняшнее главное дело – наладить отношения с замечательным человеком.

– С вами что ли?

Я не выспался и считал, что могу позволить себе некоторые вольности, тем более что мой таинственный знакомый на эти вольности плевал. Он лишь хмыкнул.

– Мне казалось, мы и так славно дружим. Я о человеке, которого вы сильно обидели, а ведь мне таких трудов стоило уговорить его помочь вам, когда вы умирали. Знаете, учитывая древний миф, который в детстве был вашим любимым, вы наверняка понимаете, что единожды спасенная жизнь – навсегда связующая нить.

Я вздрогнул. Да, конечно. Темно-карие глаза, ледяные руки, странная побрякушка-талисман – клык на шнурке. Доктор из Калькутты, чей адрес я попросил, скорее очищая совесть, ведь я знал, что не заставлю себя нанести ему визит. В конце концов, какого черта? Я – глава Скотланд-Ярда, этот токсиколог должен быть счастлив, что оказал мне услугу. Моцарт, которому, видимо, осточертело молчание, спросил:

– Задремали или задумались? Помните, мистер Сальваторе недоверчив к словам и ценит действия.

– Говорите так, будто он девица, которую я приглашаю на свидание, – фыркнул я. – А между тем, он служил в Легионе и может со злости размозжить мне голову.

На том конце провода звонко рассмеялись.

– Вот именно потому, что он не девица, вы можете не опасаться за свою голову. Поверьте, Артур великолепно владеет собой, намного лучше вас.

– Это я уже понял, – подавленно отозвался я, вспоминая отвратительную сцену сначала на улице, потом в кабинете. Сальваторе тогда буквально пригвоздил меня к месту, а после его, казалось бы, легкого прикосновения мне еще долго казалось, будто меня выпотрошили ледяным крюком.

– Тогда предлагаю вам отправиться прямо сейчас. Думаю, он окажет вам существенную помощь и в деле, которое вас интересует.

– А зачем он вам? – устало поинтересовался я, рассматривая лежащую на столе докладную.

– У него скоро будет то, что я хотел бы получить. Не стану вдаваться в подробности, но думаю, эта вещь позволит мне помириться с моей невестой.

Вспомнив, что говорили Соммерс и Сальваторе, я решился на рискованный ход.

– Той, которая якобы отравила вас в XVIII веке?

Собеседник молчал секунд пять. Когда он заговорил, голос звучал спокойно:

– Не она. Не меня. Не путайтесь, иначе я решу, что вы мне не нужны.

Если он рассчитывал поставить меня на место, то ошибся. Я лишь разъярился.

– Рискните. Посмотрим, как вы найдете нового союзника, который примет всю вашу ложь и недомолвки, не сочтет вас преступником, сумасшедшим или и тем и другим одновременно. – Не слыша ответа, я продолжил: – Мистер Моцарт, я солдат и всегда им буду, что бы ни нашивали на мой мундир и какие бы короны на меня ни примеряли. Мне плевать на вашу личную жизнь и ваши проблемы. Вы спасли меня, а я обещал помогать, пока помощь будет в рамках закона. Если вам придет в голову закон нарушить, я расторгну сделку и объявлю на вас охоту. И клянусь, я вас найду, даже несмотря на то, что не видел вашего лица. Не нужно говорить со мной так, словно я – ваша игрушка. Поняли?

Я замолчал и лихорадочно облизнул губы. Сердце стучало, пальцы мяли край листа. Я ожидал немедленной тишины в трубке, а спустя пару мгновений – выстрела в голову. Но последовала лишь новая порция хохота.

– Истинный Гильгаме́ш[31]… Бога ради, простите мне резкость, я не хотел уязвить вас. Пожалуй, я перестарался. Просто примите к сведенью, что я не терплю фраз вроде вами произнесенной.

– Так чем я могу помочь?

– Пока – подберитесь к Артуру. Остальное узнаете в свое время.

– Послушайте. – Я кинул рассеянный взгляд в сторону окна, подбирая слова. – У вас, судя по всему, связи, вы богаты… Не можете просто выследить Сальваторе и забрать нужную вещь?

Снова на том конце провода помолчали, прежде чем ответить:

– Могу. Но есть риск. А я, в отличие от моей невесты, не хотел бы усложнять отношения с людьми, тем более убивать их из-за такой ерунды, как… нужная мне вещь.

– Что за вещь?

– Некие семейные предания. Остальное позже. Вам пора, если вы хотите застать мистера Сальваторе дома. Удачного дня.

Связь прервалась. Пробежав глазами докладную, я написал короткое послание Нельсону: дал адрес одной из кондитерских, хозяин которой получил вчера карточку. Второй адрес я оставил себе, а вскоре покинул Скотланд-Ярд. У меня складывался размытый, но сносный план.

* * *

На полицейской гондоле я быстро достиг нужного места и снизился. Дом Сальваторе прятался в проулке, так что лодку пришлось оставить на площади близ Кларенс-стрит, возле стоящих там же кэбов, – к недовольству возниц и лошадей. В Лондоне для небольших кораблей организованы стоянки, обычно у полицейских участков, почтовых отделений и на вокзалах. Найти такую в малознакомом квартале нелегко, поэтому правило всегда нарушалось: люди бросали гондолы где попало, зная, что без ключа их не угонят. Мой вариант был не худшим. И мне достаточно было одного взгляда и невзначай продемонстрированного оружия, чтобы извозчики заткнулись.

Чтобы попасть на второй этаж, где, по словам мисс Белл, жил Артур, нужно было подняться по лестнице, явно пристроенной недавно и хлипкой на вид. Под моим весом она угрожающе заскрипела. Преодолев последние ступени, я остановился собраться с духом.

Просто зайти. Просто попросить помощи. Буду выглядеть глупо, ведь часть констеблей и так днюют и ночуют в кондитерских. Сальваторе наверняка об этом знает. Ну и пес с ним. Моцарт настаивает: «доктор из Калькутты» ему нужен. И, пожалуй, я не стану себя обманывать – я этому рад. В Лондоне у меня совсем нет союзников, тем более…

Друзей?..

С ними и раньше было неважно: приюты в диких восточных провинциях, где приходится драться за еду и одежду, не располагают к крепкой дружбе. Фронт… на нем проще приобрести врагов, либо – с течением времени, накоплением опыта и нашивок, – тех, кто будет подобострастно смотреть тебе в рот. А уж мечтать о том, чтобы подружиться с кем-то, получив руководящую должность и кусок Индии… Хватит. Если еще честнее, я всегда был слишком заносчив, чтобы позволять себе продолжительные увлечения – будь то дружба или любовь. А вот сейчас, кажется, старею. Или просто схожу с ума из-за того, что привычная добела раскаленная страна, полная опасностей, сменилась дождливой и неопределенной.

Набрав в грудь воздуха, я взялся за молоток, чтобы постучать, но дверь открылась сама. Артур Сальваторе, полностью одетый, но помятый и сонный, окинул меня взглядом.

– Долго стояли. Не ждал, что это именно вы.

Я молчал.

– Что вам нужно?

– Хотите выпить? – неожиданно для самого себя спросил я.

– Что, простите? – Его темные брови приподнялись.

– Нет, ничего. – Я уже овладел собой и понял, что спешу. – Прошу прощения. Мне нужна ваша помощь, ведь, если я помню верно, вы специалист по ядам.

– Да, верно. – Взгляд был по-прежнему холодный, руки скрещены на груди. – Экспертиза?

– Не совсем. Нужно, чтобы вы вместе со мной посетили кондитерскую на набережной Виктории, в западной ее части. Знаете такую?

– Не люблю сладкое. Но знаю, что «Шоколадный дом» – любимое место у младших членов королевской семьи. Не вижу смысла туда идти, по крайней мере, мне.

Я понизил голос:

– «Сладкое дело» на моем личном контроле. Оно связано с Леди. От Соммерса я знаю, что вы умны, и я решил, что вы пригодитесь. Немного понаблюдаем за посетителями. Может, именно вы заметите, как именно пирожные становятся смертельными.

Сальваторе устало вздохнул.

– А кондитеры не могут просто не выкладывать пирожные на открытую стойку? Или закрывать чем-нибудь?

– Некоторые делали это, но и тогда находились жертвы. Хотя бы одно пирожное, конфета, чашка кофе – что-то всегда было отравлено. Жертвами становились даже наши люди.

– Я вас понял. Почему именно я?

Необыкновенный зануда, въедливый, но, может, такой здесь и нужен. Не отводя взгляда, я осклабился и признался:

– Потому что я ищу повод с вами помириться. Все.

Я наудачу протянул руку, готовясь к тому, что ответного жеста не будет. Но неожиданно мою ладонь все же пожали.

– Хорошо, Томас. – Сальваторе пристально посмотрел мне в глаза. – Постараюсь помочь. Подождите, я возьму револьвер.

Он развернулся и прошел в помещение, кивком предложив следовать за ним. Я оглядел комнату, просторную, но почти пустую: только стеллажи, большой стол, заставленный приборами, письменный стол поменьше и старый низкий диван. По отделке стен и потолка я легко догадался: когда-то обстановка была роскошнее. Сальваторе, рывшийся в ящиках, вскинулся, сдул со лба челку и, проследив за моим взглядом, объяснил:

– Теперь я занимаю лишь пару помещений. Все совсем иначе. Раньше в этом доме жила вся моя семья.

– А где они?

Я как раз остановился взглядом на портрете в массивной раме: подтянутый мужчина в форме Легиона, красивая женщина, долговязый мальчик с большими темными глазами и две таких же темноглазых девочки. Мальчик казался знакомым. Фото мужчины я тоже видел. Черт возьми, неужели этот Сальваторе и тот самый…

Я не сомневался, что он уклонится от прямого ответа, и оказался прав. Более того, он с некоторым трудом снял портрет и отвернул лицами к стене.

– Ничего особенного, все разъехались по разным концам света. Дом оставили мне. Я сдаю помещения, в мои комнаты можно попасть лишь с улицы, как вы и убедились.

– Должно быть, неплохая рента, – скрывая некоторые размышления, я усмехнулся.

– Не знаю. Я отчисляю большую ее часть в Фонд Инвалидов. Жалования мне вполне хватает. Идемте?

Он хмурился, а последнее произнес резким тоном, и я понял: семью Сальваторе обсуждать не будет. Впрочем, такой цели у меня пока не было. Я пожал плечами, кивнул, и мы вышли обратно на лестницу. Он запер дверь. Спустившись, мы зашагали через проулок. Весь путь до площади мой спутник задумчиво, отрешенно молчал. Его голос вновь раздался, лишь когда мы забрались в гондолу и я дважды повернул ключ.

– Ваш знакомый… мистер Моцарт… кто он на самом деле?

Я, наклонившийся, чтобы проверить, держится ли огонь и не подбавить ли топлива, дернулся так, что ударился о рулевое колесо. Взвыв в голос, я выпрямился и начал потирать ушиб. Это позволяло мне не смотреть в глаза токсиколога и тянуть время, придумывая ответ.

– Не догадываетесь?

Но это – напустить загадочный вид – не сработало.

– Я не хотел бы догадываться. Я предпочел бы услышать.

Огонь прекрасно горел, газ в баллонах был прогрет. Медленно поднимая лодку, я положил ладони на штурвал. Сальваторе по-прежнему ждал, и я решил продолжить разговор по выбранной стратегии:

– Вы заслуживаете правды как никто, но я не могу разгласить имени. Скажу просто, что человек влиятельный, занимающийся шпионажем в крупных масштабах.

– Ближний круг?

А черт его знает, может, и ближний. Руки у него длинные. Я кивнул, ничего больше не выдумывая, и добавил:

– То, что он нашел меня в Агре, было счастливым совпадением или же планом, мне неизвестно. Он же рекомендовал меня на пост начальника Скотланд-Ярда. Затем он перестал выходить со мной на связь.

…И почти не выходил до недавнего времени. Но о недавнем времени вы ведь не спрашивали?

Я выдержал взгляд. Кажется, он поверил, по крайней мере, кивнул. Мы уже летели над Челси; я нарушил правила и поднялся выше, чем позволено гондолам. В последние несколько дней туман отступил, и внизу отчетливо виднелись дома и улицы с ползущим транспортом. Сальваторе завороженно смотрел на них. Я спросил:

– Давно не летали?

– Несколько лет, – глухо отозвался он.

– Скучаете по службе?

Он повернул ко мне голову.

– Немного, но я совершенно не жалею, что оставил эту разрушительную машину, мистер Эгельманн. Да и воздушный флот по сути бесполезная вещь, на мой взгляд. Кого в наши времена вообще можно победить, летая на деревянной лодке, пусть даже большой и оснащенной пулеметами и пушками?

– Учитывая, что больше летать не на чем…

– Когда лет семь назад мы подавляли восстания близ Гвалиора[32], – перебил он, – сипаи сожгли за год без малого дюжину наших фрегатов. Это солидная цифра.

Я нахмурился, потом усмехнулся, вспомнив кое-какие старые слухи.

– Думаю, нас огорошат чем-нибудь посильнее, чем деревянные лодки. Конструкторы ведь разрабатывали кое-что прелюбопытное. Слышали об этом?

– Да.

Я прекрасно знал: он более чем слышал. От этой мысли стало тоскливо. Я промолчал.

Внизу засеребрилась Темза, и я немного ослабил подачу воздуха в баллоны. Лодка начала снижаться, лениво поползла вдоль реки. Наконец я приметил темное, с резным крыльцом здание «Шоколадного дома»; возле него стояло несколько экипажей. Мы пролетели чуть дальше и приземлились у речной пристани – на стоянке, чтобы полицейская гондола лишний раз не попадалась на глаза.

На набережной пока было мало людей. Сальваторе снова со мной не говорил, он спрятал руки в карманы и неотрывно смотрел себе под ноги. Возле здания мы остановились, я придержал его за рукав.

– Будьте внимательны, но не выдайте себя, пожалуйста. Хозяин предупрежден, одна из наших помощниц ждет внутри.

Токсиколог кивнул и толкнул дверь. Обрушившаяся на нас сладкая волна ароматов просто сшибала с ног. Помещение, где мы оказались, было просторным, его мягко освещали ряды расположенных вдоль стен светильников. Посетителей было немного, и никто не обратил на нас внимания. Оставив плащи на вешалке, мы прошли вперед.

За стойкой скучала девушка в бежевом платье. Мышиного цвета волосы были собраны в пучок, унылое лицо оживляли только румяна. Джил ждала, как мы и условились. Форма ей, конечно, не шла, я привык видеть ее совсем другой. Встретив мой взгляд, она приблизилась.

– Добрый день. Я могу помочь вам, джентльмены?

Глаза не отрывались от моего лица; я кивнул. Она жестом пригласила следовать за ней.

– Пожалуйста, за этот столик.

Она выбрала для нас именно тот, от которого витрина и вход хорошо просматривались.

– Что вам принести?

– Кофе с каким-нибудь ликером и пирожные на ваш выбор. Кстати… я надеюсь, погода в Девоншире хорошая?

И снова Джил кивнула.

– Ни облачка.

Развернувшись, она направилась к расположенной за стойкой служебной двери – видимо, за алкоголем и кофе. Артур Сальваторе проводил ее внимательным взглядом.

– Ваша?

– Осведомительница, обычно работает в баре на Воздушном Вокзале. Умная особа.

Он усмехнулся, опускаясь на стул.

– Неожиданная характеристика из ваших уст.

– Если вы думаете, что я не умею говорить о людях хорошие вещи, то ошибаетесь. – Я тоже сел и вытянул ноги. – Я говорю о людях то, чего они заслуживают. Всегда.

– Ясно.

Мне стало неуютно от пристального взгляда, еще больше – от повисшего молчания. К тому же я вспомнил, что моя цель – узнать у Сальваторе про некую «вещь», которую он должен получить. Но говорить о ней я не мог, поскольку не имел представления даже, откуда она возьмется. Думая, я начал оглядывать немногочисленных посетителей: даму-гувернантку с двумя поглощавшими мороженное детьми и влюбленную пару, шептавшуюся в уголке. Они не казались подозрительными, да и Джил предупредила бы меня, если бы кто-то представлял опасность. Я снова посмотрел на токсиколога и спросил:

– Не знаете, что поделывают мисс Белл и мистер Нельсон?

– Лоррейн говорила, они сегодня должны вести слежку в кондитерской, что неподалеку от Вестминстерского моста и цирка Эстли.

– Как быстро вы все узнаете. Я отправил их с Нельсоном туда незадолго до того, как постучал в вашу дверь.

– Формально вы не постучали, – неожиданно улыбнулся он. – А мисс Белл звонила мне.

– У вас есть телефон? – удивился я.

– Да, его установили, еще когда… давно. Когда мы жили вместе.

Он стал разглядывать только что вошедшую даму с необыкновенно высокой прической. Дама изучала пирожные на стойке. Невольно я тоже залюбовался новой посетительницей: тонкая, хорошо одетая и смуглая, она напомнила одну знакомую актрису из Агры. Я внимательно посмотрел на ее руки, но ничего, кроме большого украшенного веера, которым она обмахивалась, не было. Дама заговорила с Джил и указала на что-то в витрине красивым жестом. С большим трудом я вернулся к разговору.

– Если не ошибаюсь, ваш отец был хорошим инженером…

Сальваторе, проводив уже уходящую с коробкой конфет даму взглядом, сухо кивнул.

– Был.

Джил принесла пирожные и кофе. Вернулась еще раз, поставила на стол украшенную алым сургучом бутылку гранд марнье[33] и бокалы. Открыв ликер, она удалилась. Я взял бутылку и начал разливать янтарно-прозрачный, пахнущий коньяком и апельсинами напиток. Изящное пойло, никогда такого не пил. Я придвинул бокал к Артуру.

– Пробовали?

– Я редко пью, мистер Эгельманн. – Он взял бокал и поднес к губам. – Но раз вы не можете без этого…

Тон был ледяным. Я не выдержал.

– Артур. – Чувствуя, что начинаю закипать, я отставил бутылку. – Поймите же, я всеми силами пытаюсь найти к вам подход. Не только потому, что нуждаюсь в помощи, а…

Потому что у человека, на которого я вынужден работать, какие-то дьявольские планы на ваш счет. Нет, не только поэтому.

– Если вам нужно еще раз услышать извинения за Калькутту или получить какие-то…

– Нет. – Он покачал головой, глядя поверх бокала. – Мы забыли Калькутту. Разве нет?

– Тогда…

Его темные глаза сузились. Он перебил меня:

– Дело в том, Томас, что вы зачем-то выходите на разговор о моей семье. Вы на вашей должности… – я заметил, что рука с бокалом дрогнула, – явно знаете, что случилось. Что наверху до сих пор подозревают, будто за этим стоят русские, или венецианцы, или американцы – кто-то из «крылатых».

– Да я вовсе не…

Бледное лицо оставалось каменным.

– Что вам нужно? Я в неведении. С последнего допроса не изменилось ничего, со мной не выходили на связь. Если вы решили выслуживаться и вынюхивать снова, можете уходить. Мне осточертело. – И он вдруг залпом опрокинул в себя ликер. – Так это вам надо?

Я был огорошен порывистой речью, не вязавшейся с холодной натурой «доктора из Калькутты». Приходилось признать: ища «подход», я сокрушительно промахнулся, и это было отвратительно. Очень тихо я ответил:

– Что вы. Какая чушь, Артур! Вы что, еще не поняли, что я обычно пру напролом, если хочу что-то выяснить?

Он настороженно вглядывался в меня. Я помедлил, но все же продолжил:

– И… я соболезную. Еще раз извините, если был излишне настойчив. За вас.

И я так же залпом выпил ликер. Приторно, но весьма крепко. В этом что-то есть.

– Поверите или нет, – продолжил я, – но мисс Белл интересует меня куда больше, чем ваши тайны. Я никогда не одобрял женщин в леджах, но, увы, выбирать не приходится.

Токсиколог, видимо, вполне успокоенный моими объяснениями, кивнул.

– К тому же нельзя не признать, что в некоторых вопросах они умнее нас. А мисс Белл вообще особый случай.

Я скользнул взглядом по группке вошедших посетителей, – кажется, это были две семьи с детьми. Джил приветствовала их, я отвернулся.

– Я знаю мисс Белл не слишком хорошо. Пока она меня настораживает.

– Не бойтесь, она надежный союзник. – Секунду Артур медлил, затем продолжил: – И, кажется, сегодня утром она нашла что-то, связанное с Леди.

Вот оно что. Я внутренне напрягся и, чтобы не показать этого, откусил сразу половину шоколадного эклера. Токсиколог, каждое движение которого было аристократично-изящным, посмотрел на меня с удивлением, но воздержался от комментариев.

– Кто-то привез ей некий дневник. И есть подозрение, что он принадлежит…

– Ей? – жадно спросил я.

– Не совсем. Антонио Сальери.

«Семейные предания»… Я страдальчески поморщился.

– Вы полагаете, сумасшедшая действительно связана с тем музыкантом? Какая-нибудь его повернутая родня? Здесь? Судя по фамилии, жил он не в Англии.

– Зачем-то она же стала называться его фамилией?

У меня был вполне здравый аргумент.

– Артур, человек, спасший мне жизнь, зовет себя Моцартом. Но судя по речи и манерам, он чистый англичанин. Бросьте в меня рюмку, если я не прав. Будь он потомком того самого Моцарта, об этом знали бы все. Таким людям не потеряться в толпе.

Поняв, что контрудара токсиколог нанести не сможет, я отправил в рот остатки пирожного и принялся снова изучать посетителей. Нет, ничего интересного… я уже хотел заговорить о чем-нибудь еще, как вдруг услышал громкий вопль Джил:

– На помощь! Вот он!

[Падальщик]

Материалы, предоставленные Эгельманном, были малосодержательны. Свидетели раз за разом рассказывали: жертвы жаловались на дурноту, затем следовали конвульсии, падение и скоропостижная смерть. По приложенным заключениям токсикологов, симптомы являлись типичными для стрихнинового отравления, правда, действовал яд быстрее. Что касается ответов на вопрос «Видели ли вы кого-то подозрительного?», то и здесь не за что было зацепиться. Множество детей, влюбленные, студенты, ряженые дамы с веерами, скучающие иностранцы – типичная для таких заведений публика. Чистыми были и результаты проверки пекарных заводов.

Я хлопнул себя по лбу: думай, думай! Что-то ты упустил. Иначе не бывает!

– Мистер Нельсон. – В комнату заглянула Лоррейн с запиской в руке. – Карточку получил вчера хозяин кондитерской близ Вестминстерского моста. Эгельманн отправляет нас туда вести слежку.

– Глупость, – буркнул я. – Он и так наверняка напихал туда кучу агентов.

– Будто не вы заявляли, что полицейские не блистают наблюдательностью, – отозвалась мисс Белл. – Вы, конечно, можете не ходить, но я на вашем месте не стала бы пока упрямиться и восприняла это как… увеселительную прогулку. Поверьте, я тоже не хочу убивать день с вами.

– Со мной? – Я взглянул на нее. – А чем вам столь неприятно мое общество?

– Например, тем, что вы скверно обошлись с вашей прелестной сестрой. Бедная девушка лишилась мужа…

– И быстро отыщет нового, – лениво уверил ее я, убирая документы. – Поверьте, Пэтти не столь мила и наивна, как вам кажется. Она даже без леджа вьет веревки из мужчин.

– Тогда надеюсь, она совьет одну из вас, – едко парировала мисс Белл. Но яд в ее голосе впечатлил меня куда меньше, чем смысл слов.

– Она серьезно остается здесь?

– Остается. И предупреждаю, если вы попытаетесь ее выгнать…

– Мне не поздоровится? – вяло предположил я. – Какая жалость. Вы всегда находите оригинальные способы испортить настроение.

– То же могу сказать о вас. Так мы идем? Надо спешить, скоро посетителей будет много.

– Ладно… – я сдался и даже встал. – Ждите меня через десять минут. Раз вы в таком восторге от моей сестры, можете пока с ней поворковать. Только следите за кошельком.

Лоррейн хмыкнула и, пообещав передать Пэтти мое предостережение, скрылась.

* * *

Вскоре мы уже были на улице. Мисс Белл сменила привычный ледж на юбку, украшенную кружевом, и заколола волосы. Она выглядела почти женственно, но стоило подумать об этом, как она с размаху дала пинка обрызгавшему нас экипажу, тащившемуся мимо. Кучер разразился бранью, Лоррейн показала ему кулак и замахала, останавливая показавшийся из-за угла кэб. Мы поскорее сели, я назвал адрес. Лошади тронулись.

– Где вы были утром? – Лоррейн повернулась ко мне.

Я не собирался ничего скрывать, но тут почувствовал раздражение от интонации, с которой она задала вопрос, – подозрительной и сердитой.

– А вам что за дело?

– Никакого.

Я вздохнул, ругая себя за несдержанность, и запоздало ответил:

– Лестер Розенбергер уехал с семьей из Лондона. Я прощался с ним.

– О… – Она опустила глаза. – Очень жаль. Вы не знаете, почему?

Я колебался: пересказывать нелепые теории? Спустя пару часов все казалось вдвойне сомнительным. И, по крайней мере, пока не увижу дела Розенбергера, я решил молчать.

– Он хотел вернуться к корням. Он ведь австриец.

Лоррейн пожала плечами.

– Как не вовремя. Кстати, знаете, что ваша сестра привезла вовсе не обычную тетрадь?

– А что же она такое притащила?

Лоррейн понизила голос.

– Это похоже на… личный дневник кого-то, жившего в XVIII веке. Возможно…

– Я-то думал! – перебил я. – Конечно, я знаю о привычке Пэтти тащить с собой всякий хлам, но не думаю, что сейчас у нас есть время читать дневники.

– Как знаете, – туманно отозвалась Лоррейн, отворачиваясь к окну. – Думаю, вы еще измените свое мнение.

Больше она со мной не заговаривала. В кондитерскую мы все же опоздали: посетителей, когда мы ступили в ярко освещенный, оформленный в стиле ампир зал, было много. На входе нас встретил опрятный мужчина, который, когда Лоррейн прошептала: «Тигр в засаде», ответил:

– За этот столик. Пока ничего.

Мы сели; я машинально уставился на стоящий посреди стола подсвечник, где сейчас ничего не горело. Потом я оглядел посетителей: в основном, это были гувернантки и гувернеры с детьми. Лоррейн, снова поднявшись, прошла к витрине, за которой стояла пожилая женщина в такой же форме, как и встретивший нас человек. Некоторое время они рассматривали торты и пирожные, о чем-то говоря, потом мисс Белл вернулась.

– Открытый прилавок, – произнесла она. – Смотрите внимательно, кто над ним наклоняется. У меня уже есть мысль, как яд может попадать в пирожные.

Вскоре женщина, чуть моложе той, что была у витрин, подошла и водрузила на наш стол серебряный поднос. Там стояли кофейник, молочник, чашки и блюдо корзиночек. Я смерил все это недоверчивым взглядом, и тут же Лоррейн лягнула меня.

– Спасибо. – Я постарался изобразить улыбку.

– Не бойтесь. – Женщина улыбнулась так же вымученно. – Я сама их готовила, в них нет яда… пока. Надеюсь, вы нам поможете.

Она оставила нас. Мисс Белл опустила голову.

– Зачем она делает это? Тут столько детей…

– Если она сумасшедшая, ее это не волнует. – Я налил нам кофе. – Хм. Смотрите, кто идет.

На пороге появился рыжеусый мужчина. Поверх его красного костюма была накинута мохнатая шуба на русский манер, но самой яркой деталью облика был салатовый шейный платок. Отряхнув с могучих плеч снег и прошествовав к стойке, гость пророкотал:

– Улиток с корицей моей слонихе! Три штуки, вчера она прекрасно выступила!

Вокруг засуетилась обслуга. Я усмехнулся: лично Бенджамин Эстли, директор расположенного неподалеку Королевского цирка, мне знаком не был, но узнать его не составляло труда. Фотографии этого человека нередко украшали светские колонки. Эстли был спиритуалистом, а также большим любителем женщин и опасных развлечений вроде соколиной охоты и подледного плавания. Заметив, что на него смотрят, он оживился, поднял руку в приветствии и вдруг, переваливаясь, заспешил к нашему столу.

– Мисс Белл! Славная девочка, вы прелестны сегодня! – Приблизившись, он схватил руки Лоррейн, прижал к губам и звонко чмокнул. – Отдыхаете? Ох, как время летит, я и не подозревал, что вы так быстро выйдете замуж!

Замуж? Я подавился. Лоррейн невозмутимо улыбнулась в ответ.

– Здравствуйте, я тоже вам рада. Это не мой супруг, а просто… – секунду она колебалась, – знакомый, мы встретились случайно и вот, пьем кофе. Как дела на арене?

– О, чу́дно, хоть и сменилось опять полтруппы! Но новые гимнасты просто сокровище, а слониха очаровательна, почти как вы! – Обронив этот изысканный комплимент, он предложил: – Приходите на мартовское представление, мы готовим нечто грандиозное!

– Ваши булочки, мистер Эстли! – окликнули его у стойки.

– Бегу! – Он еще раз улыбнулся мисс Белл и, уже уходя, добавил: – Кстати, будь осторожнее со старыми вещами. Пташка Сью просила передать это тебе. Она недавно гадала, и чей-то дух сказал ей это.

Гадала? Еще одна спиритуалистка? Я усмехнулся, но Лоррейн нахмурилась.

– Спасибо. Буду. Что за дух?

Директор цирка только махнул рукой и выпятил нижнюю губу.

– Ты же знаешь. Какой-то важный тип с великой трагедией в прошлом. С другими покойниками Сью не водится.

Забрав угощение для слонихи, Эстли покинул кондитерскую. Лоррейн рассеянно смотрела ему вслед.

– Откуда вы его знаете?

– Так… – отозвалась она. – Помогла с расследованием, когда в цирке саботировались номера. Ему и Сьюки: она цыганка-медиум, довольно известная. Оба славные люди. Надеюсь, слониха не отравится булочками.

Я тоже на это надеялся: только мертвых животных нам и не хватало. Разбавив кофе сливками, я снова обратил взгляд на вход. С улицы только что зашли юная дама и седой мужчина, судя по тяжелой поступи и форме, – отставной военный. Оба рассматривали пирожные в витрине.

– Жарко, – по-французски протянула девушка и, вынув из ридикюля громадный шитый золотом веер, стала обмахиваться. Лоррейн скривилась.

– На этом веере бусин и рюшек больше, чем на нарядах наших шлюх. Безвкусица.

– Вас это задевает? – лениво поинтересовался я. – Тоже считаете, что в человеке все должно быть прекрасно?

– Мне кажется, у человека все должно быть удобным, – отозвалась мисс Белл, поправляя шпильку в волосах. – Это в прошлом можно было носить, что попало, лишь бы это украшали вышивка и банты. А если нахлобучить парик…

– Вы описываете Моцарта. – Я невольно рассмеялся. – Или любого среднестатистического мужчину того времени. Знаете, те, кто, как вы говорите, носили «удобное», считались в свете странными.

– Мне ли не знать, – сухо отозвалась Лоррейн, провожая глазами выходившую из кондитерской пару. – Моя подруга интересовалась старой модой. Она придумывала наряды для мольеровских, расиновских, шекспировских и прочих постановок нашей гимназии, и…

– Постойте, мисс Белл. – Я снова не сдержал улыбки. – Если память мне не изменяет, вы учились в женской гимназии, верно?

– Да. Мать надеялась, что хотя бы там я стану похожей на женщину. Так вот, Фелис…

– И кто играл мужских персонажей в ваших постановках?

Она в замешательстве уставилась на меня, потом, догадавшись, к чему я веду, покраснела и ответила:

– Девочки.

– И в романтических сценах? – Я взял пирожное и начал его осматривать.

Лоррейн, не сводя с меня глаз, шумно отпила из чашки. «Испорченный ты ублюдок», – читалось на ее лице.

– Мистер Нельсон… – выдохнула она наконец с видом бесконечного терпения. – Держите, пожалуйста, ваше паскудное воображение подальше от моей юности. Если вам интересно, я не играла в этих спектаклях, я помогала их ставить. И если вы еще раз…

– Я ничего не имел в виду. – Я все же надкусил корзиночку. – Просто любопытно.

Она скрестила у груди руки и уставилась на вход в помещение. Там появились еще посетители: две хихикающие девушки лет семнадцати. Они раскраснелись от мороза и выглядели хорошенькими, но все же не такими, как смущенная мисс Белл с этими выбившимися из прически прядями. Понимая, что мысли идут не туда, я потер лоб и полез за часами – узнать, сколько мы уже ведем бессмысленную слежку. Нащупав еще что-то в кармане, я вспомнил: шкатулка Розенбергера. Может, она понравится мисс Белл?

– К слову, я тут нашел вещицу. – Я поставил шкатулку на стол и нажал рычажок. – Ничего не напоминает?

Заиграла музыка. Ближние посетители с любопытством обернулись на нас.

– Бабушка, смотри! – прошептала какая-то девочка.

Мелодия звенела. Фигурки двигались, тщетно пытаясь встретиться. Девочка восторженно захлопала в ладоши, ее бабушка ахнула. Но, посмотрев украдкой на лицо мисс Белл, я неожиданно увидел, как оно бледнеет.

– Откуда… – Она отшатнулась так, словно увидела гадюку. Пальцы разжались. Чашка упала на пол. – Откуда… это… У вас?

Лоррейн вскочила и бросилась прочь из кондитерской. Ничего не понимая, я смотрел ей вслед, пока не вспомнил. По спине побежали мурашки; я торопливо захлопнул шкатулку.

«Будь осторожнее со старыми вещами». Не так ли сказала неизвестная цыганка?

Перемены в цветочном городе. Давно

– Это они?!

Волшебная маленькая шкатулка. Я глаз не могла отвести от узорчатых посеребренных стенок, от украшенной перламутром крышки, а особенно – от двух миниатюрных фигурок, удивительно проработанных и узнаваемых. Протянув руку, я легонько ткнула пальцем в того, кто был ниже ростом и держал скрипку. На его голове громоздился парик.

Я вздохнула. Мне никто, никогда не дарил такого. И дело не в дороговизне и не в том, что создать вещицу мог только виртуозный мастер, только на заказ. Дело было в смысле, который несла бесполезная, казалось бы, игрушка. Некоторые подарки говорят больше слов.

Фелисия, которая до этого лежала на кровати, болтая ногами и поедая конфеты из коробки, встала и приблизилась ко мне.

– Смотри, что он еще выдумал.

Она закрыла крышку, перевернула шкатулку и дохнула на донышко. На металле проступила надпись, но прочесть я не смогла. Фелисия почти пропела:

– «За искренний союз, связующий Моцарта и Сальери, двух сыновей гармонии…» Это по-русски. Из Пушкина.

– Здорово, – тихо ответила я, видя, как надпись блекнет.

Шел четвертый год нашей учебы в Блумфилде и четвертый год дружбы с Кристофом О’Брайном. Точнее, дружбой это было для меня, для Фелис – бо́льшим. В книжной лавке и на балах, на прогулках и пикниках эти двое говорили много и оживленно. Оба читали больше меня, интересовались разными науками и успевали по ним лучше, чем я. Даже начинку в печенье они предпочитали одинаковую – джем, в то время как мне нравился шоколад. Им было интересно вместе. Их все больше тянуло друг к другу. А я в основном, болтала с дядюшкой Кристофа, вот с кем я не скучала. Он напоминал отца, по которому я все еще тосковала, и еще часто ездил по делам в Лондон, привозя оттуда не только книги, но и сплетни, новости, байки, которые совершенно не интересовали влюбленного Кристофа, зато я была благодарным слушателем. Я не винила Кристофа и Фелис в том, что они забывали обо мне. А их странная дружба не могла вечно оставаться лишь дружбой. Это не вязалось с пылким характером О’Брайна.

Шкатулку он подарил ей перед отъездом на каникулы. Я смутно догадывалась по пылающим щекам подруги, что подарком дело не ограничилось. Я уже открыла рот, чтобы задать главный интересующий меня вопрос, когда Фелис вдруг швырнула шкатулку на кровать, потом опустилась на жесткий стул и спрятала лицо в ладонях.

– Мне кажется, – голос ее звучал глухо, – что он просто чокнутый дурак. С такими нельзя заключать союзы, никакие.

Я удивленно вздрогнула. Помедлив, приблизилась и опустилась перед Фелис на корточки. Я не решалась брать ее за руки: она ненавидела прикосновения, редко позволяла их даже мне.

– Ты что? – как можно мягче спросила я. – Кристоф хороший. Он тебя обидел?

Ответом был полный недоумения взгляд темно-карих глаз.

– Кристоф? При чем тут Кристоф? Я о Моцарте.

Я засмеялась. Фелисия тут же насупилась.

– Что?

– Моцарт давно умер, – продолжая хохотать, отозвалась я. – А тебе…

– И хорошо, – неожиданно зло оборвала она. Щеки запылали еще сильнее. – Сейчас же перестань.

Я покорно замолчала, да мне уже и не было особенно смешно. Фелис разволновалась, значит, я оказалась права. Спеша убедиться в этом, я спросила:

– Так Кристоф просил твоей руки? Я знаю, он собирался.

Она опять посмотрела на меня, теперь спокойно.

– Да. Хочет обвенчаться, когда я закончу учебу.

– А ты? – Я подалась вперед. – Боже, Фелис, неужели…

– Я сказала, что подумаю, – равнодушно отозвалась она.

Я всплеснула руками.

– Что тут думать? Он замечательный, любит тебя и…

– Не знаю. – Она покачала головой. – Мать взъярится от такой партии. И вообще…

Она не закончила, но на губах неожиданно появилась та мечтательная улыбка, по которой верной подруге легко все понять. Фелисия спохватилась:

– Да не собираюсь я ни о чем думать. Вот еще.

– Зато о Моцарте думаешь.

Довольная, я пару раз хихикнула, встала и, приблизившись к кровати, бережно взяла шкатулку. Нажав на кнопку, чтобы проверить механизм, и убедившись, что он работает, я вернулась к Фелис.

– Красивая мелодия. Интересно… кто из них двоих это написал? А может, вместе?

– Не верю я, что они могли дружить, – отрезала Фелис. – Моцарт вечно лез вперед.

– Только не говори, что веришь русскому и его дурацкой истории. – Я осторожно дотронулась до фигурки черноволосого мужчины. – Кристоф умная голова, он бы не подарил тебе такую вещь, если бы…

– Он просто сделал мне наперекор. Дурак.

Я лишь вздохнула. Еще когда Фелисия дала мне почитать переводы Пушкина, я узнала об этом ее «мнении» – что Моцарт был убит и поделом ему. Аргументы сводились к тому, что такого человека невозможно долго терпеть рядом. Моя подруга не выносила шума, бурного веселья, безрассудств. Она ненавидела людей, похожих на знаменитого композитора, – переменчивых, развязных, игривых и легкомысленных. Даже гениальность не спасала их от ее гнева. И, как считала Фелис, Сальери, отличавшийся, по воспоминаниям современников, ровным нравом и благородной сдержанностью, думал похожим образом.

Я всегда старалась избегать странной темы, в отличие от нашего учителя музыки, мистера Эпплфорда. Он урок за уроком убеждал Фелис. «Не любить Моцарта? Как можно?!» Тщетно: Фелис виртуозно играла самые сложные сочинения Моцарта, но иногда с таким выражением лица, будто дотрагивалась не до клавиш, а до кошачьих кишок. Эпплфорд злился. «У музыки есть душа, не топчите ее!» – увещевал он. Фелис криво усмехалась. Я молчала. Для меня оба – Сальери и Моцарт – были слишком давно мертвы.

…На следующий день поле странной помолвки мы разъехались по домам. В то же лето с Фелис случилась та беда.

Я знаю: все началось с того, что ее мать, дама строгих правил, влюбилась в какого-то итальянца из Брикстона[34]. По письмам, это был настоящий проходимец: мистер Маро́ни пил, курил едкие сигары, купленные на деньги Лайтов, и пару раз приставал к Фелис. Мать позволяла ему ночевать в доме, в такие вечера моя подруга запиралась. Иногда Марони и Хлоя Лайт пили – так, что их пение английских гимнов было слышно на улице. Или того хуже – шли во двор, где итальянец учил ее стрелять по птицам. Фелис сгорала от стыда: по соседству жили члены Парламента, старые мамины друзья, родители наших одноклассниц.

Фелис не узнавала мать: за пару месяцев Хлоя Лайт превратилась в кого-то другого. Меня случившееся удивило меньше, я догадывалась, что, когда человек долго держит себя в узде, а потом внезапно «отпускает», может случиться что угодно. Но как же мне было жаль Фелисию, как я хотела забрать ее погостить к нам. Если бы мать позволила…

Но она не позволила. И случилось то, что случилось.

Пожар в доме Лайтов вспыхнул первого августа, и полиция впоследствии пришла к выводу, что причиной стали искры из камина. Миссис Лайт и ее ухажер допили вино и уснули. Фелисия читала, собираясь тоже ложиться спать, когда почувствовала слабый запах гари. Решив, что ей показалось, она вышла в коридор, потом на лестницу. Огнем был охвачен уже почти весь первый этаж.

Фелис все равно бросилась вниз. Недели за две до этого миссис Лайт стала жаловаться, что в верхних комнатах течет крыша, и теперь спала на первом этаже, в гостевой спальне, где и кровать была побольше – в самый раз для двоих. Фелисия не добралась до матери: все было слишком задымлено. Она надеялась, что огонь уже видно с улицы, пожарные успеют, в конце концов, наверняка Марони вытащит мать – он ведь здоровый, сильный. Фелис не знала, сколько они выпили и как крепко спят. Позже она говорила, что вечером чувствовала в доме сладкий запах. Тогда мы не придали этому значения. Теперь я догадываюсь, что это было. Опий.

Раскаленные решетки помешали моей бедной подруге вылезти в окно на первом этаже. Когда она дернула одну, обрушился железный карниз и рассек ей лицо. Она говорила, что какое-то время пролежала под гардинами, в дыму, чудом удерживаясь в сознании. Дальше ее воспоминания смутны: вроде бы выпуталась, доползла до лестницы, поднялась на второй этаж. Она знала, что решеток там нет. Фелисия была такая легонькая, такая худая, что преодолела часть спуска по водостоку. Только ближе к земле она лишилась чувств и упала, отделавшись вывихом и ушибами. Хотя если прибавить изуродованное лицо и поврежденный огнем глаз, ей могло бы повезти больше.

Пожарные и полиция застали Фелис сидящей под деревом, в саду. На вопрос, где мама, она ткнула пальцем в сторону пылающего дома и с улыбкой сказала: «Спит». Она не верила. Не понимала. Только через пару часов она более-менее пришла в себя, перестала то плакать, то хохотать, и все рассказала. Вечером мама с «ее другом» веселились, ели сыр и маслины, собирались «промочить горло». Это было последнее, что Фелис услышала, уходя. Ей ничего не показалось странным, только запах… сладкий запах. Полицейские, наверное, поняли уже тогда. Фелис отправили в больницу. Многие сомневались, что она сохранит рассудок. Ей не сразу сказали, что со счетов Лайтов пропали все деньги, а из дома – драгоценности.

Тогдашний начальник полицейского дивизиона очень жалел юную изуродованную сиротку. Он приложил все силы, чтобы хотя бы найти украденное, и про деньги все выяснил быстро: их сняла сама миссис Лайт, для некой «солидной покупки». Не дольше провозились с драгоценностями: какие-то приятели Марони сообщили, что он продал что-то знакомому ювелиру, совсем недавно. Богачка в ледже ничего не жалела для любовника. Всем бы такую, читалось в показаниях маргинального сброда.

Фелис лишилась состояния, одного из самых значительных в Лондоне. Первые подробности я узнала из газет, наперебой твердивших о «деле Лайтов». Скотланд-Ярду не давало покоя пропавшее сапфировое кольцо времен восстания Монмута. Меня мучило другое: Фелис не отвечала на письма.

Мне не удалось даже узнать, в каком госпитале она лежала. Я не видела ее до осени. Вопреки ожиданиям большинства, в школу она все же вернулась – еще более худая, бледная, в трауре. Лицо казалось нормальным, только глаз не двигался; его словно затянуло мутной пленкой. Девочки, ожидавшие явления настоящего урода и предостереженные классной дамой о том, что надо «проявить такт», были явно разочарованы.

Фелис вошла – в осязаемую испуганную тишину. Села за привычную парту, взяла привычные листы и начала рисовать привычные рисунки. Все слишком быстро стало привычным. Даже шептания о «Рехнутой Фелис» возобновились. Девочкам было любопытно, и я не сомневалась: некоторые злорадствовали. Странная Фелис, гордая Фелис, умница Фелис осталась нищей сиротой, а и без того не самая привлекательная внешность окончательно лишила ее шанса хоть за кого-то выйти замуж. Фелис рисовала Пилата, прокуратора Понтийского, умывающего руки. Лицо ее было похоже на ровную фарфоровую маску. Она ждала. Мы еще не знали, что летом Кристоф и его дядя в спешке покинули Блумфилд, не оставив ни писем, ни документов, ни даже книг.

…Вечером я заглянула за маску Фелис. Вода, которой она плескала на лицо, мутнела, стекая в таз. Моя гениальная подруга придумала сложный гримировальный крем в прошлом году; мы использовали его в спектаклях: он маскировал что угодно. Теперь Фелисия прятала с его помощью шрамы. Она согласилась быть рехнутой, но не хотела быть уродливой.

Кристоф не ответил на нашу записку. Вернувшийся посыльный сказал, что лавка О’Брайнов пуста. Фелис кивнула, поблагодарила и протянула ему полсоверена. Она словно оцепенела и грезила наяву.

Едва дверь захлопнулась, она подошла к тумбочке, вынула музыкальную шкатулку и швырнула ее в окно – с диким, исступленным, нечеловеческим криком. Лишь после этого она заплакала, закрыв лицо обожженными руками.

[Лоррейн]

Я сидела на тротуаре, упираясь в него ладонями и опустив голову. Я не чувствовала уличного холода – бившая меня дрожь была совсем другой. Боже… откуда, откуда он взял это? Я сама видела, как Фелис в гневе выкинула шкатулку, когда Кристоф…

Хватит.

Простое совпадение. Может, механик, которому Кристоф заказал подарок, сделал еще несколько шкатулок той же модели, продал, и… Хватит!

– Мисс Белл!

Шаги за спиной отдавались в висках. Я взвыла и прикрыла ладонями голову.

– Мисс Белл…

То ли из-за зажатых ушей, то ли правда голос Падальщика звучал мягко. Он приблизился и опустился на корточки против меня.

– Что с вами? Там, внутри, думают, что вас…

– Я не отравилась, – тихо сказала я. – Мне… просто дурно. Вещь, которую вы мне показали… откуда она?

– Розенбергер отдал ее мне перед отъездом, а ему ее прислал кто-то неизвестный. Вы ее видели прежде?

Я колебалась.

– Вы вся трясетесь.

Есть истории, которыми мучительно хочется хоть с кем-то поделиться. Но именно их больнее всего переживать заново. Я и так бесконечно вспоминала Фелис, раз за разом: череда образов, проклятый последний день, следом – все, что предшествовало развязке. Несправедливость. Несправедливость, по какой-то причине допущенная Богом. Несправедливость, из-за которой я усомнилась, что Бог есть.

– Мисс Белл.

Выдергивая меня в реальность, Нельсон вдруг взял мои ладони в свои и поднес к губам. Дыхание немного согрело пальцы. Подействовало неплохо: я вздрогнула и уставилась ему в глаза.

– Давайте вернемся и всех успокоим. А потом вы все расскажете.

– Вы… милый. Вас кто-то покусал? – осторожно уточнила я.

Он усмехнулся уголками губ.

– Слониха. С булочками.

Из горла вырвался сдавленный смешок и рассыпался в шуме улицы. Нельсон заговорил снова; его интонация по-прежнему была удивительно мягкой:

– Пожалуйста, идемте.

Я неуверенно начала подниматься. Он помог мне, придержав за плечи. Когда мы оба выпрямились, он, не отпуская меня, прошептал на ухо:

– Если я что-то сделал не так, простите. Если не я… что ж, мне очень жаль.

В кондитерской все уставились на нас, едва открылась дверь. Я заулыбалась и прошла к столику, аккуратно села за него и повернула голову, ища глазами кого-нибудь, кто принес бы мне свежий кофе. Но думала я не о кофе, скорее о том, что совершенно незаметно все вдруг раскололось. Снова. На «без Падальщика» и «с ним». Так уже бывало. «Папа жив» – «папы нет», «с Фелис» – «одна», «актриса» – «сыщик». Если бы моя жизнь была чашкой, черепки, наверное, давно превратились бы в мелкую крошку. Нельзя же столько раз биться на «до» и «после».

Шкатулка стояла на столе; я взяла ее и перевернула. Была вещь, неповторимая ни для одного ювелира: напыление на металле, послание для знающего. Я зажмурилась, поднесла шкатулку к губам, дохнула и открыла глаза, услышав удивленный возглас сыщика. Надпись проступила. Нельсон всмотрелся в контуры букв.

– Что это?

Я помнила фразу наизусть.

– «За искренний союз, связующий Моцарта и Сальери, двух сыновей гармонии». Это подарок на помолвку. Расторгнутую помолвку.

Нельсон задумчиво коснулся пальцем блекнущей надписи.

– Интересное вещество… реагирует на изменение температуры и влажности, так?

Я кивнула, отложив шкатулку.

– Моя подруга изобрела его. То есть, сначала она изобрела невидимые термические чернила, чтобы прятать записки, а уже потом, от скуки, это. Она показала состав нашему общему другу, и, когда он просил ее руки, то заказал в качестве подарка такую вещь.

– Почему Моцарт? – Он придвинул ко мне свою чашку и стал наливать остывший кофе. – Ваша подруга им интересовалась?

– Да. – Невольно я снова усмехнулась. – Он ей не нравился, представляете, считала его кривлякой и невежей. Сальери она любила больше. Кристоф знал, поэтому и надпись такая. Вот.

– А кто такой Кристоф?

Сыщик смотрел проницательно, будто мысленно записывая показания. Вот же зануда, мог бы просто еще раз посочувствовать, хотя, возможно, недельный запас человечности он исчерпал, попыхтев на мои ладони на улице. Я со вздохом пояснила:

– Наш друг, работал в книжной лавке. Потом уехал, до сих пор не знаю, что с ним стало. Магазин закрыли. Если подумать, – я подлила себе сливок, – с этого началось вымирание города. Знаете, мы очень скучали по Кристофу, особенно Фелис. Она… с ней летом случилась беда. Мать спуталась с каким-то типом и спалила дом. Когда Фелис приехала, ей так нужна была поддержка… а Кристофа не было.

Я подняла взгляд. Нельсон молчал, глядя через мое плечо, видимо, на новых посетителей кондитерской. Я решилась и закончила:

– Она умерла. Порезала вены, изуродовала лицо еще больше, а ведь после пожара оно и так было ужасным. С тех пор у меня нет подруг. Эта вещь о многом напомнила. Не знаю, что за жестокая шутка, откуда ее вытащили. Я предпочла бы не видеть ее никогда.

Падальщик покачал головой.

– А я думал подарить ее вам. Но если так…

– Погодите! – Я удержала его за руку. – Видите?

В черненом узоре, украшавшем стенки, я только сейчас отчетливо заметила скважину для крохотного ключика. Нельсон нахмурился и поднес шкатулку к самым глазам.

– Потайное дно или дополнительный механизм. Странно. Разломаем?

– Не надо, – попросила я. – Она же не будет играть.

Нельсон усмехнулся.

– Не хотите видеть эту вещь, но и ломать не хотите. Чего же хотите?

– Забыть, – глухо отозвалась я. – И все. Мне очень плохо без Фелисии. Но это не имеет отношения к делу.

Нельсон промолчал и взял с тарелки новое пирожное. Он выглядел задумчивым, даже мрачным. Ничего спросить я не успела: за одним из столиков какая-то женщина захрипела, забилась, а через несколько секунд рухнула на пол.

[Томас]

Джил, перегнувшись через стойку, держала за запястье круглого, низкорослого, хорошо одетого лысого господина. Тот громко и возмущенно вопил:

– Что происходит? Пустите меня!

Двое подоспевших коридорных взяли его в клещи. Я торжествующе усмехнулся и подмигнул Артуру.

– Похоже, все сделали за нас. И похоже, я приношу удачу. Пойдемте, глянем на отравителя.

Токсиколог нахмурился, но не ответил, встал и направился к задержанному. Джил помчалась во внутренние комнаты – звать хозяина заведения и вызывать наряд. Приблизившись, я внимательно вгляделся в лицо преступника, – ухоженное, открытое, лоснящееся от обильного пота. Вроде бы и не сумасшедший, хотя черт разберет… Жирный тип, встретив мой взгляд, сглотнул, но тут же, точно спохватившись, забился еще неистовее.

– Вы не имеете права, какого…

– Я начальник Скотланд-Ярда, сэр. – Я изобразил самую любезную улыбку. – И учитывая сложившуюся ситуацию, я имею право арестовывать всех, кто вызывает у меня подозрение. Покажите ваши руки.

Он молча протянул мне кисти запястьями вверх.

– Ладони.

На лице мелькнуло смятение, потом мужчина обреченно подчинился.

– Интересно. – Артур, наклонившись, стал изучать остатки коричневого порошка на подушечках пальцев. – Сами скажете, что это?

– Клянусь, это…

– Вывернете карманы, – потребовал я.

Снова он, видимо, отчасти парализованный моим резким голосом, подчинился. На пол выпала картонная коробочка, полная такого же порошка. Сальваторе поднял ее.

– Будем проводить экспертизу на стрихнин.

В глазах нашей жертвы отразился уже настоящий ужас. Я торжествовал: попался! Вскрыть бы ему брюхо прямо здесь, за всех этих отравленных детей, моего констебля и…

– Я клянусь! Это не стрихнин! Я не убийца, я всего лишь…

– Мистер Бэнсон!

Рокочущий голос раздался со стороны стойки. К нам в сопровождении Джил шел сам хозяин «Шоколадного дома», мистер Харви Харт, – высокий тощий мужчина с подбородком таким длинным и таким выпирающим, что впору вешать шторы. Своими узловатыми пальцами мужчина угрожающе похрустывал, будто собираясь в ближайшее время подраться. Желчное лицо стремительно, неровно краснело.

– Знаете его? – удивленно спросил я.

Харт очень недобро усмехнулся и взмахнул рукой.

– Конечно. Чарли Бэнсон, хозяин «Конфетной колдуньи», кондитерской в другой части набережной. Ему не дает покоя недавно полученное мной звание «Поставщик двора Ее Величества». – Он перевел взгляд с меня на своего поверженного врага. – Я, конечно, знал, что ты завидуешь, но чтобы убивать людей… да тебя повесят, друг мой. Я, пожалуй, приду посмотреть.

Казалось, последнее добило неудачливого кондитера: он взвыл, рванулся и упал на колени. В первый миг я решил, что Бэнсона хватил удар, но все было хуже.

– Стой, скотина! – запоздало завопил я. Арестованный уже подбирал с пола крупинки злосчастного коричневого порошка и запихивал в рот.

Джил пришла в себя и тоже завизжала:

– Остановите самоубийство!

Артур рывком поднял кондитера, а тот, вцепившись в его запястья, вдруг выпалил:

– Я докажу, что это не стрихнин! Докажу! Смотрите!

– Что ты тогда хотел подсыпать в мои пирожные? – громким хорошо поставленным голосом спросил Харт, поминутно косясь на заинтригованных посетителей. Он торжествовал победу и наслаждался собственным балаганом. Конкурент мучительно скривился.

– Я готов поехать в Скотланд-Ярд.

– Такая возможность обязательно будет! – Обескураженный, я схватил его за грудки. – Ах ты гаденыш…

– Сэр, я попрошу без…

Он вяло трепыхнулся, а не стоило. Я встряхнул его и рявкнул громче:

– В твоих интересах дать показания сразу, иначе достану с того света! А ну быстро, зачем она велела убивать людей?

– Кто велел? Ничего не велел, я…

Он вдруг охнул и схватился за живот. Сальваторе встревоженно взглянул на меня, потом на хозяина заведения.

– Воду сюда! Надо промыть желудок, вколоть раствор глюкозы, может, мы…

Пара служащих кондитерской, наиболее вышколенных, сходу ринулись за водой.

– Не надо ничего мне вкалывать и промывать! – Кондитер забился в моей хватке, по-прежнему прижимавший руки к животу. – Это не яд!

– Не яд… – ласково протянул я и красноречиво покосился на тальвар в своих ножнах. – А вот это?..

– Томас, постойте. И выпустите его, выпустите.

Поколебавшись, я внял просьбе Сальваторе. Он подступил ближе и обратился к преступнику – мягко, с той врачебной успокаивающей интонацией, которую я уже знал.

– Что вы приняли?

Странно, что подействовало: потрошение работает куда лучше. Так или иначе, Бэнсон перестал дергаться, постарался выпрямиться и почти шепотом ответил, косясь на Джил:

– Пусть дама отойдет…

Джил фыркнула, но не двинулась с места: ей было слишком интересно, что происходит, тактичностью она не отличалась. Токсиколог наклонился, – наш кондитер был намного ниже ростом – и предложил:

– Тогда тихо.

Бэнсон, пыхтя, встал на цыпочки и зашептал. Когда Артур выпрямился, он выглядел, как мне показалось, очень мрачным. До момента, пока не закрыл рот рукой и в темных глазах его не сверкнул сдерживаемый смех. Справившись с собой, он сказал:

– Не бойтесь, Томас. Если он говорит правду, это не смертельно.

– Значит, не за ним мы охотимся? – кисло полюбопытствовал я.

– Боюсь, нет. – Токсиколог вздохнул. – Но здесь такой переполох, что, думаю, наш убийца теперь…

– Помогите! Кто-нибудь! – отчаянно закричали из угла.

Мы обернулись. На полу у дальнего столика неподвижно лежали двое маленьких детей.

[Падальщик]

В Скотланд-Ярд мы прибыли одновременно с Эгельманном. Он был зол, поскольку тоже потерпел фиаско: в «Шоколадном доме», куда он отправился с Артуром, погибли дети. Еще большее бешенство у него вызвал некий конкурент хозяина заведения, который «на волне кондитерского террора» решил поправить дела, подсыпав в чужие пирожные слабительное. И Эгельманн, и его недалекие агенты начали торжествовать слишком рано. Конечно, зря.

Выслушав порцию причитающегося полицейского гнева, мы с мисс Белл покинули управление. Было поздно, я очень надеялся, что она устала и хочет домой. Но, когда мы уже стояли у крыльца, она вдруг спросила:

– Розенбергер не оставил вам ничего? Он не похож на человека, сдающегося без боя.

Я вздрогнул. Я как раз собирался отправляться за материалами Лестера, но брать кого-либо мне не хотелось. Особенно Лоррейн. Особенно теперь, по весьма неприятной для нее причине.

– Нет.

Она понуро стояла, не спешила подниматься по лестнице. Я спросил:

– Вы точно не отравились? Выглядите больной.

– Не думаю. Просто…

– Вспоминаете подругу?

Она села на ступеньку, нисколько не заботясь о чистоте юбки, и вытянула ноги.

– Она заслуживает того, чтоб о ней не забывали. Она была особенной.

– Все люди особенные. – Я наклонился к ней. – Например, вы.

Ее не впечатлил этот мутный комплимент, как и меня самого.

– Шкатулка… отдайте.

Переход был вполне понятен, и я подчинился. Лоррейн повертела игрушку в руках, потом, не открывая, спрятала.

– Будет у меня, как напоминание, что Фелис должна была стать счастливой. – Она встала. – Идемте?

– Нет, я еще прогуляюсь… подумаю.

Она кивнула и отвернулась.

– Не гуляйте допоздна. Удачи.

Дверь закрылась. Я подождал минуту, затем, подняв голову, свистнул. Ответом был шелест крыльев; трое голубей, вырвавшись из чердачного окна, мягко опустились: двое мне на плечи, один на голову. Вагнер, Шопен, Моцарт. Последнего я, поколебавшись, и взял в руки.

– Поможешь?

Голубь заворковал, вытягивая шею. Его сердце тепло, ровно отстукивало в ладонь.

– А вы летите.

Шопен задел меня светло-сизым крылом и вслед за Вагнером снова скрылся в окне. Я осторожно опустил Моцарта в нагрудный карман пальто.

Розенбергер жил неподалеку от Кенсингтона. Для семьи детектив-кондитер не пожалел денег на хороший дом и легко содержал его. Я бывал в гостях: там царила английская чистота, а пахло по-немецки вкусно: жена Лестера, как и сам он, любила готовить. Сейчас, приблизившись к дому и не почувствовав привычных запахов, я неожиданно ощутил тоску. Розенбергер не был моим другом, но без него что-то казалось потерянным.

Пройдя дорожку, я глянул на открытую террасу, где в теплые летние дни семейство любило пить шоколад с фирменным штруделем Розенбергера. Мебель отсюда унесли, на полу темнели разводы грязи. Пустота и тишина, будто никто и никогда не рассказывал мне здесь о расследованиях, ничьи дети не смеялись у меня над ухом и ничья жена не пыталась выгнать их спать. Ненавижу. Ненавижу эту женщину, может, она вправду сеет хаос?

Моцарт завозился в кармане. Я вспомнил указание, что голубя обязательно нужно взять с собой, и помог ему выбраться. Он полетел к террасе и, опустившись, начал что-то склевывать с пола. Это встревожило меня: не хватало только, чтобы заболел, съев какую-то дрянь.

– Перестань! – Я хлопнул в ладоши.

Этому призыву вернуться мои птицы всегда подчинялись безоговорочно. Но Моцарт подлетать не собирался. Раздраженный, я приблизился, поднялся по ступеням и сел на корточки рядом с птицей. Присмотрелся к разводам грязи, принюхался и…

Шоколадное тесто. Еще один фирменный рецепт Розенбергера. Мои голуби особенно любили его, и не успел я задуматься, откуда тесто взялось, как увидел под рассыпанными крошками что-то блестящее.

Предмет напоминал дверное кольцо. Я поколебался и взялся за него. Разбухшие доски поддавались плохо, но наконец удалось открыть небольшой люк. Я оглянулся: улица была пуста. Тогда я осторожно вынул обернутую бумагой коробку и, не открывая, сунул под плащ.

– Хватит с тебя. – Я поймал Моцарта. – Домой.

В кармане голубь сердито повозился, царапая подкладку когтями, но утих. Еще раз осмотревшись, я поспешил ловить кэб: почему-то не хотелось идти пешком. Странное чувство, будто за мной следили, не исчезло, даже когда я отпустил голубя, вошел в дом и заперся. На все три засова, чего не делал уже несколько лет. Некоторое время я стоял в коридоре, прислушиваясь: сверху доносились голоса. Лоррейн и чертова Пэтти. Как же не вовремя приехала, когда…

Чушь. Приехала, как приехала. И Розенбергер, и Леди просто нагнетали. Я не собирался паниковать.

Мухоловок в моей комнате стало больше, прибавились к ним и более безобидные, но массивные росянки: видимо, Пэтти успешно завоевала второй этаж. И откуда в моей маленькой ленивой сестре временами столько энергии? Пэтти всегда на этом выигрывала. Запах из-за растений теперь стоял действительно невыносимый. Я поморщился: пожалуй, Лоррейн права, пора переехать спать в другую комнату, почти пустую. Думая об этом, я остановился у фортепиано. Я вдруг представил девушку, о которой рассказывала мисс Белл.

Фелисия Лайт. Фелис, ненавидящая Моцарта, но играющая его так, что у всех захватывает дух. За ней я представил другого, тоже касающегося клавиш, – смуглого, темноглазого человека. Второй сидел рядом – полная противоположность. Мелодия шкатулки соединяла стиль обоих: мои музыкальные знания буквально вопили об этом. Может, не просто так? Но никто не мог дать точного ответа, а в домыслах смысла не было.

Я зажмурился. А ведь… сам я не умел сочинять. Сейчас, став старше, я понимал это с беспощадной и уже безболезненной ясностью. Я нажал крайнюю клавишу, и звук прозвенел в тишине. Развернувшись, я прошел в другую комнату.

Пэтти затопила камин, в доме было тепло. Опустившись в кресло, я открыл коробку. Сверху лежало адресованное мне короткое письмо.

Герберт, если Вы читаете это, значит, голубь вывел Вас на верный путь. Оставляю все, что было собрано мною и касается интересующей Вас особы. Во всяком случае, моя гипотеза такова, что все так или иначе связано с ней и ее организацией. Удачи. Л. Р.

В папке из плотного картона лежали разрозненные материалы – в основном, по собственным расследованиям Розенбергера. Встречались газетные публикации, где упоминались дела других сыщиков и нераскрытые преступления. Вскоре я убедился: все действительно так или иначе было связано с творческими кругами: здесь убили писателя, там расстреляли гастролирующую театральную группу, где-то умерла при таинственных обстоятельствах поэтесса. Дел были десятки. И множество красных карточек с одной и той же «S». Карточками можно было устелить пол в комнате, чтобы он стал кровавым морем.

Я уже собирался сложить все обратно, но зацепился за знакомое название.

«Клинки солнца». Эта сепаратистская группировка имела свой флот. Одной из последних ее акций была резня на музыкальном фестивале в Дели. Розенбергер не поленился написать кому надо – и получил снимок красной карточки, найденной на месте.

«Клинки солнца». Группировка, которую лично уничтожил Томас Эгельманн.

Я потер глаза.

Совпадение путало все карты. Эгельманн казался мне самонадеянным дураком, но дураком, которому я, так или иначе, мог верить. Он был солдатом – и умел сражаться. И… он же был политиком. А значит, умел лгать.

Но, может, ему действительно удалось выследить верхушку «Клинков…» случайно? Он и его люди не церемонились; как я слышал, при последней облаве были убиты почти все. Это его метод – рубить напрямик. Наверно, поэтому изворотливую Леди, действующую чужими руками, он считал личным врагом. Проклятье… а считал ли?

Я закрыл папку и глубоко задумался. Новый шеф Скотланд-Ярда еще недавно не вызывал у меня подозрений. И еще… ему поверил Артур. А Артур никому не верил просто так. Вот только кому сейчас мог верить я?

[Лоррейн]

Есть не хотелось, более того, – по-прежнему мутило даже от мыслей о еде. Но на кухню все же пришлось пройти; туда меня привлек непривычный запах шоколада. Пэтти приплясывала у плитки. Помешивая в кастрюле, она напевала арию Памины из «Волшебной флейты».

– Недолгим было мое счастье…

Услышав шаги, она прервалась и оглянулась.

– А где мой непутевый брат?

– Дышит воздухом. – Я опустилась на стул.

Пэтти взглянула уже с тревогой, сняла кастрюльку, вынула из буфета две чашки и разлила шоколад – темный, густой, пахнущий гвоздикой. Глядя на него, я поймала мысль: страшно хочу курить. Опиум. До беспамятства. Это нужно было перебороть. Вздохнув, я потерла глаза кулаками. Голова гудела, как двигатель воздушного корабля.

– Трудный день? – Пэтти поставила передо мной чашку и села напротив.

– Мы не спасли людей, – глухо отозвалась я. – И…

Я замолчала. Говорить о растревоженных Нельсоном воспоминаниях не хотелось, не хотелось о Фелис и о черепках.

– И? – тихо продолжила Пэтти.

– Ничего. – Я придвинула чашку ближе. – Просто вспомнила сегодня о вещах, которые раньше держала подальше.

На круглом лице отразилось понимание. Пэтти-Энн отпила шоколада и кивнула.

– Да, это неприятно. Посмотришь иногда на себя прошлую и спросишь: куда делась та дурочка?

Действительно. Куда?

– Вот я. – Пэтти возвела глаза к потолку. – Раньше только и мечтала о доме, семье, уюте. Мне с детства твердили: ищи гавань. А зачем мне гавань, если я не капитан? Мне и не везло. – Она вздохнула. – Только Фло… последний… с ним я на какое-то время поверила, что гавань нашлась.

– Он же был старый, – немного удивилась я.

– Да. Но, знаешь ли… у него было то, чего мне очень сильно не хватало.

– Деньги?

Пэтти неожиданно мягко рассмеялась.

– Мозги. – Она постучала себя по лбу. – Я не знала никого умнее. Пока жила с ним, приучилась читать, хотя раньше не хотела, ну, только пошлости про розовые бутончики и тех, кто их срывает. У Фло было много разных книг, но дело даже не в этом. Он… вечно искал что-то. Ему нравились тайны. Как тебе, как моему брату. Этого мне тоже не хватает, я трусиха, боюсь их. Но, – она закусила губу, – кажется, тайна его и убила.

– Да. Они это умеют.

Пэтти снова запела арию. Я слушала и пила шоколад, думая, спросить или нет. Все же спросила:

– Почему он поджег дом?

Пэтти замолчала. Она рассматривала поверхность стола и явно набиралась мужества, чтобы ответить. Я ждала.

– Мне кажется, все началось с музыкального аукциона, – наконец заговорила она. – Такое… ежегодное мероприятие в Вене. Распродают ноты, инструменты, вещи, принадлежавшие известным музыкантам. Фло купил там тетрадку, которую я утром показывала вам. Он был счастлив. Но чем больше он читал, тем больше мрачнел. Что-то угнетало его. И это не просто так… – Голос дрогнул. – Лори. Я, может, спятила, может, дура, но призрак…

– Тот, из кабинета? – мягко подбодрила я. Пэтти тяжело сглотнула.

– Да. Он… пришел из-за этой штуки. Не хотел, чтобы сгорела тетрадь. А не я.

Мы замолчали. Я уставилась в чашку. Интересно, как бы Фелис отнеслась к такой находке, если это то, о чем я подумала? А Кристоф?.. Торопливо отвлекая нас обеих, я заговорила о чем-то постороннем.

За болтовней прошел еще час, и мы разошлись по комнатам. Нельсон вроде не возвращался, и, опускаясь на кровать, я поняла, что немного беспокоюсь. Где ходит наша «гроза преступного мира»?..

Мысль была последней. Засыпая, я слышала, что за окном начинается дождь. А во сне…

Последняя смерть в цветочном городе. Давно

Это было первое, что я заметила. Золотистые пылинки в золотистых лучах. Много-много пылинок в алом мареве. Кровью были забрызганы пол, стены, шторы, кремовое покрывало. Под покрывалом…

– Фелис? – позвала я.

Тишина. Несколько шагов, три судорожных вздоха.

Алый и золотой были не единственными цветами комнаты. Еще белый, белые листы с рядами нот. Я не узнавала их, но имя повторялось повсюду.

Антонио Сальери. Сальери. Сальери.

Листы, перепачканные кровью, шуршали под ногами. Падали со стола и кровати, где лежала Фелисия, – я видела лишь обнаженную бледную щиколотку и не хотела видеть больше. Она не отвечала на мой голос, этого было достаточно. Я закричала.

* * *

Как же хочется курить после этих снов… но при всей моей тяге к саморазрушению, это не лучший вариант, особенно сейчас. Расследование не закончено. Потом…

Я покинула комнату и прошла по коридору – теперь, когда растений не было, тишина стояла абсолютная. Только шелест крыльев кого-то из голубиной стаи напоминал, что в доме я не одна. Спустившись по лестнице, я выглянула в холл. Синий форменный плащ Падальщика был на месте.

За дверью его первой комнаты дремали только недвижные дионеи; ловушки некоторых вяло потянулись в мою сторону. Я отступила. Интересно, где же сыщик? Неужели внял увещеваниям, переселился по соседству?

Так и оказалось. Открыв вторую дверь, я обнаружила его растянувшимся на диване, в окружении бумаг. Он спал, откинув голову на подушку, и выглядел умиротворенным. Безобидным. Странным. Постояв немного, я взяла с кресла брошенный плед и быстро накрыла им сыщика. Спокойной ночи, «гроза преступного мира». Надеюсь, хотя бы ты не видишь кошмаров.

Когда я уже заходила к себе, из-за соседней двери высунулась сонная мордашка Пэтти. Она похлопала глазами и зевнула.

– Леди Лоррейн Нельсон. А звучит неплохо…

И проворно захлопнула дверь. Интересно, это лунатизм? Подумать об этом я смогла лишь на протяжении минуты. Едва я рухнула на кровать, все мысли разом сгинули.

…Мертвый сон напоминал спасительный, необходимый и недоступный сейчас опиумный дурман. Лишь раз за ночь он прервался: какая-то сила, что-то сродни шепоту на ухо заставило меня уже в брезжащем свете проверить, на месте ли тетрадь. Она была надежно спрятана под подушкой. Наугад я пролистнула несколько страниц со странной мыслью: после стольких секретов не мог ли итальянский сам превратиться в английский?

Но слова по-прежнему защищали от меня свою тайну.

«…Не удивительно ли – выбирать в супруги тех, кто походит на нас чуть ли не как две капли воды? Конечно, я не о внешности, но душа… Моя прекрасная Терезия, мой ангел, прохладна и рассудительна, как и я, была такой, еще когда я ее встретил, – юную, серьезную ученицу, глядящую строго, но приветливо. Конечно, я не берусь судить о страстях ее сердца, а они есть, я испытываю их действие на себе, особенно в дни, когда она видит меня с юными певицами. Пусть Терезия и не итальянка.

Так и Моцарт подарил сердце юной особе, которая кажется мне его двойником – столь же веселой и ветреной, немного лукавой и, вне сомнения, жаждущей подобраться ближе к солнцу. Конечно, Констанц Вебер осторожнее – как и подобает благовоспитанной девушке, иногда она обдумывает свои, а заодно его поступки. В семье, насколько я знаю, Констанц выпала роль Золушки – так ведь зовут героиню в грязном платье, с вечно опущенными глазами? У нее была старшая, любимая матерью, сестра Алоизия, и более того, я слышал, Моцарт был влюблен в нее, а она растоптала его сердце. Не могу судить, насколько сердце растоптано; он явно сумел оправиться к нынешнему времени. Во всем, кроме одного: он отныне ненавидит Париж. Страшно и холодно ненавидит Париж, где Алоизия то ли покинула его, то ли вовсе разорвала помолвку сухим формальным письмом. И я могу понять моего друга. Шумный, капризный город, где мне случалось переживать и взлеты, и провалы.

Так или иначе, Констанц тоже из тех, кто со временем вырвался от строгой матери на свободу. Мне забавно наблюдать за ней и Моцартом на приемах: оба низкорослые, живые, подвижные, говорливые. У обоих удивительно большие детские глаза и слегка вьющиеся волосы, выбивающиеся из-под париков. Оба кажутся немного неуклюжими, но танцуют так, будто отражаются друг в друге, за ними всегда наблюдают. И еще…

– Мой отец ненавидит ее. Может, потому что она, в отличие от него, любит меня таким, какой я есть, не требует большего.

– А потом?.. Ведь знаете женщин, их терпение к невзгодам не безгранично.

Моцарт улыбается, когда я предусмотрительно уточняю это.

– Потом я и сам потребую этого от себя. Она будет счастливой. Мы будем счастливыми.

Его карьера на взлете. Недавно в Вене гремело „Похищение из сераля“. Зингшпиль[35], который пришелся впору к новому повороту во вкусах императора Иосифа: последний год он снова горит национальным немецким театром, а вот к Италии охладел. Даже мне случилось поработать с немецким направлением, поставив оперу, но именно тогда я понял, что, покинув родину, хочу хранить верность ее певучему языку. Это наполняет сердце спокойствием и уверенностью, а немецким музыкантам вроде Моцарта дает шанс показать себя в родной стезе. Я рад этому. Ничто не может быть важнее, чем разнообразие и равенство.

– А что вы думаете о том, чтобы однажды создать оперу в соавторстве?

– Кажется, мы рассоримся уже на выборе языка.

– Предложим выбрать императору! Или сойдемся на французском.

– Но дальше надо будет выбирать жанр, и вот тогда…

– Друг мой, я хочу научить вас быть легкомысленным и верить в сказки.

– А я так хочу, друг мой, чтобы вы стали серьезнее.

– Моя супруга говорит, вы зануда.

– Моя супруга считает, что вы – ветреник.

– Что же оскорбительнее для уважающего себя мужчины?

Такие разговоры в тени парков, на чужих постановках и концертах, во время дружеских визитов стали уже привычными. Как и смех, в котором словно есть своя музыка».

День третий. Жертвы моды

[Томас]

Немыслимым усилием я приоткрыл глаза. Белеющий потолок с лепниной был незнакомым. Я попытался сесть, но приступ тошноты тут же заставил рухнуть обратно, на жесткую подушку – совсем не такую, как на моей съемной квартире. Неожиданно отозвалась болью еще и нога. Вчера я ударился, поднимаясь по лестнице. Секунду… по лестнице? Моя квартира на первом этаже. Где я, черт возьми?

Я осторожно повернул голову. Со стены на меня строго смотрел знакомый портрет маленького мальчика. Я выдохнул. Я вспомнил.

Вчера мы с Артуром Сальваторе, кажется, решили, что неудачу с поимкой отравителя нужно залить, и отправились в бар. Мне стоило труда уговорить токсиколога на это, но он сдался. Я попытался прикинуть, сколько мы выпили. Была ли третья бутылка премерзкого виски плодом воображения?.. И как я оказался у Артура?

Вечер и половина ночи сливались в полосу. Мы много говорили. Впрочем, скорее орали: вокруг было чертовски шумно. Черт…

Вчера

– Знаете, Артур, всю жизнь хотел в большой город. Не к этим диким обезьянам и слонам, а вот в такой, как Лондон! Но политика, управление – это не мое, всегда больше любил стрелять, чем беседовать! Хотя, может… – Чувствуя, что язык заплетается, я подлил себе еще. – Да плевать.

Он не сводил с меня глаз. Он тоже пил много, но, казалось, совершенно не терял головы, даже держал спину по-военному прямо. Это особенно впечатлило меня; я подался вперед и хлопнул его по плечу.

– Люблю таких, как вы. Сам всегда хотел таким стать.

– Каким?

– А… – я нарисовал пальцем что-то неопределенное в воздухе. – Чтобы кто-то, посмотрев на меня, мог сказать: «высший класс».

Он никак не отреагировал.

– Э?..

– Что значит «высший класс»?

Я нахмурился.

– Трудно сказать. Но я чувствую. Как тигр. Тигр чует тигра. Давайте выпьем за тигров.

И мы выпили за тигров. А потом за что-то еще. И еще. Постепенно бар почти опустел, наступила тишина. Сальваторе неожиданно спросил:

– Почему вы меня позвали?

Я был честен:

– Больше некого. И… – я попробовал быть еще честнее, – подумал, что вам нужна помощь в виде чего-нибудь крепкого. Мне вот нужна.

Губы Артура вдруг скривились в нервной усмешке.

– Ненавижу проигрывать, Томас, а сегодня проиграл. Люди погибли. Вы надеялись, а я был недостаточно внимателен. Простите.

Вид стал потерянный, даже слишком. Токсиколог впервые потупился, мне вдруг стало его жаль, и я, подавшись ближе, решительно заявил:

– Вообще не ваша обязанность – быть ищейкой. Я надеялся, что вы заметите что-то, но не так, чтобы особо верил. Бестия хитра. Слишком хитра, мне уже кажется, она невидимка.

– А мне кажется, – отозвался Артур, – что разгадка слишком проста, поэтому мы не можем ее увидеть. Даже Нельсон.

Это «даже» меня покоробило.

– Он правда настолько хорош? Никак не могу в этом убедиться. Может, потому что слишком много из себя строит.

Сальваторе взглянул на плескавшуюся в стакане янтарную жидкость и ответил:

– Герберт Нельсон – хороший детектив, но не настолько, чтобы видеть простые разгадки. Сколько его знаю, он все усложняет. Это ему всегда мешало. Не только в сыске.

Мы долго молчали. Последние посетители вышли, и настала тишина – странная, давящая. Такой же безмолвной была ночная Агра: казалось, выйдя на балкон резиденции, уловишь каждый шорох, каждый вздох огромного города и простиравшихся вокруг бескрайних земель. Но в Индии причиной шорохов не могла быть крадущаяся в темноте многоликая женщина, несущая окровавленные ноты. Я оглянулся. Никого, кроме собаки под соседним столом и бармена, протиравшего стойку и не обращавшего на нас внимания.

– Расскажите об этом типе, именем которого она зовет себя, – попросил я, подпирая кулаком подбородок. Веселость уже покидала меня, ее сменяло знакомое ощущение сонливой опустошенности. – Он был таким же хорошим убийцей?

– Он вообще не убийца, насколько мне известно. Он был богат, счастлив, талантлив. Король музыки того времени, по словам Нельсона. Точнее, наследник, это место он занял вслед за Глюком, о нем-то вы слышали?

Решив не углубляться, я кивнул, и он слабо улыбнулся.

– С чего принцу завидовать нищему? Человеку, у которого не было шансов занять под солнцем место?

– Моцарт прославился, – возразил я. – Его даже я знаю. В отличие от этого, второго…

– Как и многие. – Сальваторе сдул со лба прядь волос. – Запоминают всегда таких. Тех, кто ищет место под солнцем, а не тех, кто его нашел. Сальери почти забыт в Австрийской Империи. Где-то – прослыл убийцей. А вот в Сиятельной Республике, его, я слышал, почитают. Там его родина.

– Не удивлюсь, – хмыкнул я. – Венецианцы всегда были странными. Лучше бы их проглотил какой-нибудь сосед, а не наоборот. То, как они разрослись в годы Великого Взлета, просто ужасает. У этого городишки-мышки зубищи льва!

Артур отпил из бокала.

– Если бы не они, у нас вообще не было бы воздушных кораблей. Мир был бы другим, намного… проще, полагаю, да и скучнее. А мой отец, возможно, был бы дома.

Шутить о венецианцах расхотелось. Мда, мировые перемены уходящего века, даже подняв мир к облакам, возымели прескверную изнанку. Помолчав немного, я спросил:

– Давно вы один, Артур? Почему не женились?

– А вы? С вашим положением святое дело – завести семью.

– Я… – Усмешку пришлось давить силой, – не сидел на месте. У меня была довольно опасная жизнь. Рейд за рейдом, расстрел за расстрелом, да что я вам рассказываю. Даже став политиком, не успокоился, хотя, казалось бы, что может быть скучнее политики?

Последняя фраза ему явно понравилась: уголки губ на секунду приподнялись в улыбке.

– А я вот проявил упрямство. Был недостаточно примерным сыном.

Удивленный этой откровенностью, я хотел задать вопрос, но в последний момент решил подождать. Артур продолжил сам:

– Родители ждали, что я женюсь на одной девушке. Она дочь старых друзей семьи, и мой поступок не одобрили. Они очень хотели породниться. Чтобы у нас с той девушкой родились дети. Конечно, когда я сказал, что не люблю ее, они поняли, но… сами догадываетесь. Все и так было не гладко: им не нравилось, что я ушел в науку, что я замкнулся, да многое не нравилось. Мы отдалились. Когда одна из сестер, как раз вышедшая замуж, прислала из Эдинбурга письмо и сообщила, что у нее будет сын, родители с радостью приняли приглашение в гости – без меня. Отец был свободен. Они уехали. Улетели…

Я налил ему еще виски, но он не стал пить.

– Напали с корабля, вроде бы индийцы, хотя описать детально никто не смог. Запомнили только: молодые, были отлично вооружены. Они спикировали на небольшом бриге, прямо с палубы забрали отца, грозясь, если не пойдет, убить остальных. С ним они сразу исчезли, никого не грабили. Телеграфист дал сигнал поздно. С тех пор я не видел отца. Мать на какое-то время повредилась от горя рассудком. Сейчас здорова, но не захотела возвращаться. Так и осталась с семьей сестры.

Он замолчал. Я посмотрел на его бледное лицо, лихорадочно думая, что сказать, и сказал самое банальное:

– Я верю, что он жив. Глупо похищать такие мозги, чтобы просто от них избавиться!

Ответ прозвучал очень тускло.

– А я знаю, что он жив. После похищения в Эдинбург пришла записка от неизвестного, где он говорил, что отец в безопасности. Но они не отпустят его, пока он не спроектирует для них корабль с аэродинамической железной обшивкой. Это все. Никакого торга.

– И… сколько прошло времени?

– Пять лет, мистер Эгельманн. Но это не все, что вам, наверное, нужно знать. В конверте с запиской лежала и карточка, очень похожая на недавние. С подписью S.

«Она опасный враг». Так Сальваторе сказал однажды. Сказал, а я не послушал. Но черт возьми, почему же теперь…

Кровь прилила к голове. Кулаки сжались сами; я, вскочив, треснул ими по столу и навис над токсикологом.

– Какого черта вы молчали?!

Волна гнева его нисколько не испугала. Лицо по-прежнему было каменным, он даже не шевельнулся. Голос зазвучал еще холоднее, чем раньше.

– Я не глуп, мистер Эгельманн, чтобы утаивать подобное от королевской службы разведки – расследованием занималось именно это ведомство. Они тогда не обратили должного внимания на карточку…

– Понял. – Я опустился на место. Мне стало стыдно за вспышку. – Простите. Но то, что вы молчали, когда моя цель – поймать ту женщину…

– Как видите, я рассказал.

– Но не сразу, а сейчас, когда… – я прищурился, – выпили две бутылки.

– Хотите правду? – Сальваторе закусил губу. – Я боюсь за него. Вот и все.

У меня не было отца. Вообще не было никого, за кого я мог бы беспокоиться в случае исчезновения: все окружение детства состояло из таких же голодных озлобленных мальчишек, принесенных в подолах сестрами милосердия или шлюхами. Еще была пара сравнительно сердобольных женщин, заботившихся о нас, и полдюжины контуженных солдафонов, тех, что не могли уже быть на линии фронта, но не растеряли тяги к муштре и растили в грязных бараках нас – «на убой». Они не особо надеялись, что, даже научившись стрелять, узнав основы стратегии и поняв, с какого бока подходить к лошади и летучей лодке, мы выживем. Ни к кому из них я не привязался и с огромной радостью, едва разменяв шестнадцать, ринулся на фронт. Я не тяготился одиночеством. И совсем перестал ощущать его, когда смерть стала завтракать и ужинать со мной за одним столом. Может, именно поэтому я не был «высшим классом». Но я понимал Артура.

Перегнувшись через стол, я схватил его за плечи и встряхнул.

– Послушайте, такого не случится. Мы освободим его.

– Все, кто когда-либо пытался искать его, говорили это. Но не находили никаких следов. Даже разведка.

– Я не все, Артур. И, слава Богу, я не глупее засидевшейся в кабинетах разведки.

Я качнулся из стороны в сторону, не удержав равновесия. Сальваторе качнулся на стуле вместе со мной, хмыкнул и придержал меня, в свою очередь взяв за плечи.

– Я вам верю. Пойдемте по домам. О делах лучше говорить на трезвую голову.

Дальше я помнил, что он, шатаясь, волок меня на плече и ловил кэб. Помогал подняться по лестнице, на которой я навернулся… и вот я просыпаюсь в его доме. Смотрю на портрет, где он с родителями и сестрами, мать держит руку на его плече. Артур улыбается. Вроде серьезен, а вроде… счастлив?

* * *

Что-то было не так. Да, точно: когда мы уходили накануне, Сальваторе развернул портрет к стене. Сейчас семейство – снова лицом. А ведь едва ли у токсиколога вчера нашлись силы перевесить эту махину. Особенно после того, как он тащил меня.

Я прислушался: ни шагу. Окна были закрыты, но по комнате, казалось, гулял сквозняк. Я приподнялся, оглядел полупустую комнату. У дивана стоял стол, в двух местах прожженный кислотой. Я усмехнулся. А потом взгляд упал на небольшой конверт на самом краю. На конверте была моя фамилия. Я взял его и извлек записку на тонкой дорогой бумаге. Такой же знакомой, как почерк, которым были выведены слова.

«Конфеты начинают мне надоедать».

Ниже была реалистично нарисована полицейская гондола и приписано:

«Кстати… не знаете, где лучше всего спрятать корабль?»

– Томас?

На пороге стоял растрепанный Артур с двумя стаканами в руках.

– Доброе утро. – Я взглянул на него поверх записки. – Как ваша голова?

Он прошел в комнату, присел на край дивана и протянул мне один из стаканов, заполненных каким-то густым напитком медового цвета.

– Думаю, примерно как ваша. Болит.

Поднеся стакан к носу, я поморщился: запах был не то чтобы неприятным, но острым. Слишком острым для моего нынешнего состояния.

– Что это? И что там? – почти простонал я.

– «Устрица прерий». Сырое яйцо, виски, перец, уксус[36]. Мертвого на ноги ставит.

Набравшись мужества, я кивнул и сделал глоток. Вкус оказался своеобразный, но что-то в составе – скорее всего, виски – слегка вернуло меня к жизни. Сальваторе наблюдал с усмешкой, но нахмурился, заметив письмо.

– Выходили на улицу?

Я мотнул головой.

– А вы?

– Нет. – Он взял лист и рассеянно пробежал строки. – Вы говорили кому-то, что проведете ночь у меня?

– Артур, я сам несколько минут назад не знал, что провожу ночь у вас!

– Черт… Значит, она как-то вас нашла.

– Почему-то не удивлен.

Токсиколог поднялся и вышел из комнаты. Я слышал, как он хлопает дверями, проверяя замки. Вздохнув, я откинулся на подушку и сделал еще глоток спасительной отравы, постепенно примиряясь с ее запахом и вкусом. Когда Артур вернулся, мир уже казался мне сносным. На вопросительный взгляд Сальваторе покачал головой.

– Ничего. И… кажется, вы могли понять, что лучше его не трогать.

Он глядел на портрет. Я отставил стакан и страдальчески потер висок.

– Ворочать картины? Сейчас? Если не заметили, я…

– Простите. – Он явно смутился. – Думаете, это… она?

– Возможно. – Я перевел взгляд с его расстроенного лица на счастливое лицо мальчика с портрета. – Но тут она права.

– Что?

Он уже шел к картине. Я окликнул:

– Артур. Оставьте.

Сальваторе вопросительно обернулся. Взгляд пронизывал насквозь. Я начал жалеть, что лезу, но и сдавать назад было бы глупо.

– Вы – тот, кто вы есть, – тихо произнес я. – И вам от этого не откреститься. Но семья останется семьей. Развернутая картина ничего не изменит.

Сальваторе молчал. Я уставился в свой пустой стакан. Дурак, к чему это было?

– Томас.

Я вскинулся. Доктор из Калькутты неожиданно улыбнулся.

– Может, вы и правы. И так или иначе, – улыбка увяла, – сейчас это не главная проблема. Есть план? Снова слежка?

Все было по-прежнему. А может, даже чуть лучше. Я нервно усмехнулся и, поднявшись, направился к стойке с телефоном.

– Хорошая мысль. Позвоним в Скотланд-Ярд.

Бестия сказала, конфеты ей надоедают. Интересно… как бы она оценила этот ядреный коктейль?

[Падальщик]

Утро в газетных архивах Королевской библиотеки не было бесполезным. Теперь я знал все о взлете и падении Хлои Нормы Лайт, первой женщины в Парламенте. Оставалось понять одно: действительно ли это связано с происходящим сейчас в Лондоне? Клубок предстояло разматывать примерно с середины. Мой путь лежал в паб, ютящийся близ доков, – «Три пенни». Там когда-то прятался от полиции контрабандист Август Марони.

Паб встретил тишиной: посетителей в раннее время не было, лишь из глубины помещения доносились какие-то звуки. Пройдя по грязному полу и потревожив пару упитанных крыс, я достиг стойки. Хозяин заведения неспешно расставлял бутылки на дальней полке. Услышав шаги, он обернулся.

– Чего надо, мистер? Ищете кого? – Он вытер со лба пот.

– Да. Билли.

Хмурый взгляд не отрывался от меня. Я повторил:

– Билли. Сам знаешь.

Имя было названо случайно. Я не сомневался, что среди отребья, регулярно трущегося здесь, какой-нибудь особенный Билли непременно найдется. Мне нужно было всего лишь завязать беседу. Хозяин заведения прищурился.

– Билли будет завтра. Передать что-то?

– Есть вести, которые не передают.

– Понимаю, – помедлив, отозвался мужчина. – Вот только… – Он приблизился и навалился на стойку локтями, – не похожи вы на посыльного. И нечего вам здесь делать. Проваливайте.

Голос звучал пока мирно, но я знал: скорее всего, мой собеседник вооружен, а Темза достаточно глубока и достаточно быстро течет. Тем не менее я повторил жест – навалился на стойку и пристально посмотрел в крупное лицо.

– Неплохо. Вот только я никуда не уйду. Можешь не беспокоиться, те, кого ты покрываешь, меня не интересуют. Пока.

– Ищейка, – процедил сквозь зубы мужчина, облизнув губы. – Не было печали…

Я кивнул с улыбкой.

– Ищейка. И со странностями. Знаешь, люблю на досуге послушать… о покойниках. И многое прощаю за хорошие рассказы. Понял?

Настороженная агрессия разбавилась изумлением. Мужчина даже перекрестился.

– Не совсем, мистер. Какие покойники?

Я снова усмехнулся.

– Один тип, который лет семь-восемь назад обретался тут. Мне даже плевать, кто заправляет теперь его делами с оружием, сепаратистами и прочим…

– Мистер! Тише!..

Я милостиво понизил голос в ответ на этот вопль: он обещал скорую капитуляцию.

– Меня интересует женщина, с которой он спал, и молодая девушка с изуродованным лицом. Не думаю, что сведения дороги тебе как память. Поделись – и освободишь себя от многих проблем.

Он нахмурился. Я молчал, готовясь в случае любого неадекватного действия врезать в зубы. Но он уже решился; сцепив в замок пальцы, поднял взгляд и ответил:

– По рукам. Вот только знаю я о Марони мало. Не такой был человек, чтобы трубить на каждом углу. А девчонка…

– До девчонки дойдем. – Я опустился на деревянный табурет. – Начинай.

Два брата. Давно

Марони явились примерно в начале июня. На фоне разношерстной и не всегда приличной публики заведения они выделялись: кутили в меру, не дебоширили, шлюхами не интересовались. Поначалу многие принимали братьев за переодетых констеблей, но быстро засомневались: простоват ход, слишком демонстративно чистоплотными были эти типы.

О них знали мало: только что итальянцы, а прибыли из Индии, провернули что-то с черной торговлей. Скорее всего, просто залегли на дно, прежде чем растрачивать денежки. Среди местных нашлось немало желающих напроситься «в дело», которое, судя по виду новых постояльцев «Трех пенни», приносило доход. Но и младший Август, и старший Джулиан всех сторонились. У них явно были где-то свои, в чужаках они не нуждались.

Хозяин уже тогда слышал странное неанглийское слово «мафия» и поступил здраво: предоставил братьям лучшие комнаты, угощал алкоголем «за счет заведения», не дерзил. Велел девочкам быть поласковее, но без дозволения не переходить того, что в опрятном мире леди и джентльменов звалось устоями. Братья этого не любили, могли и ударить. Хозяин «Трех пенни» совсем не хотел проблем.

Постепенно к Марони привыкли. Они избегали публики, особенно Джулиан: он коротал дни за книгами, которые таскали ему чумазые мальчишки. Август был общительнее, хотя нет, неверное слово. Скорее Август любил шум и не мог долго обходиться без чужих голосов. Он нередко сидел за стойкой, потягивал что-нибудь – как правило, вино, – и слушал, просто слушал. Вокруг контрабандиста образовывался небольшой «мертвый круг»: никто не знал, что будет, если потревожить его королевское одиночество в грязной говорливой толпе. А потом заявилась она.

Смуглая девушка вошла в «Три пенни», как вошла бы в класс своей гимназии. Ведь, судя по виду, она наверняка училась именно в таком заведении: юбка на ней была простая, рубашка белая, туфли начищены. Она смотрела вперед, пока ей свистели и улюлюкали в спину. Вот она уже пересекла «мертвый круг» и приблизилась к Августу Марони.

– Я хотела бы с вами поговорить.

Итальянец усмехнулся. Хозяин думал: застрелит нахалку, как от мухи отмахнется. Но он только уточнил, отставляя бокал:

– А знакомы ли мы, юное создание? Ты не из здешних. Как ты меня нашла?

– Поболтала немного с книгоносами. Они ведь ходят к вашему брату?

Кто-то потребовал выпивку; хозяин отвлекся, а когда вернулся к стойке, разговор уже шел вовсю. Лицо Марони странно побледнело, он забыл о вине и как раз спрашивал:

– Да за кого ты меня принимаешь, милая? За жиголо?

«Милая» улыбалась. Улыбка была странная, не по себе от таких. Слова звучали желчно:

– Это же не только деньги. Если вы связаны с Индией, как тут болтают…

– Стой! – Марони терял всякую учтивость. – Это уже точно не твое дело.

– И все же? В конце концов, это… еще и недурное развлечение. Разве нет?

Некоторое время Марони молчал, сверкая глазами куда-то в пустоту, наконец снова пригубил вино и все же ответил:

– Может, и сойдемся. Вот только надо поболтать еще. Ты не раскрываешь всех карт.

Девушка покладисто, понимающе кивнула.

– Что ж. Подумайте, ну а завтра я с вами свяжусь. Доброго дня.

Она грациозно встала и направилась к выходу; вслед уже не свистели. И хозяин «Трех пенни» отлично помнит, что именно с этого началось худшее.

[Лоррейн]

Пэтти-Энн варила кофе. Уже на пути к кухне я услышала пение – арию все из той же «Волшебной флейты». Теперь Пэтти мнила себя Папагено и гремела вместо музыки приборами. Едва я вошла, она обернулась.

– Как спалось?

Я пожала плечами, рассматривая ее аккуратно расчесанные, уложенные волосы.

– Неплохо… А где мистер Нельсон?

Пэтти двусмысленно фыркнула и оправила платье.

– Расстроена, что он спал не с тобой?

Она засмеялась, отвлекаясь от кофе на поджариваемый хлеб. Я не стала комментировать оскорбительное предположение и просто сообщила:

– Мы сегодня наверняка понадобимся Эгельманну. Не хочу попасть под горячую руку.

Пэтти сдвинула брови.

– Сначала завтрак. Приведи себя в порядок, а я накрою.

Я в замешательстве уставилась на нее. О таких вещах, как прическа и тонкости туалета, у меня никогда и речи не шло, пока не выпью кофе и не почувствую себя человеком. Завтракать я привыкла в древнем отцовском халате; я буквально выросла в нем и только недавно окончательно перестала тонуть в длинных полах и рукавах. Я потерла лоб.

– Как бы сказать… для данного времени суток я одета очень прилично.

Пэтти, расставляя кофейник, кастрюлю с овсянкой и несколько тарелок с ветчиной, тостами и сыром, вздохнула.

– Клянусь Богом… Вы с моим братом живете в столице, а повадки как в глухой провинции. В Вене не так.

Опускаясь за стол и беря приборы, я тихо ответила:

– Здесь не Вена, Пэтти. По крайней мере, мы не поджигаем дома.

Она закусила губу. Я, понимая, что повела себя нетактично, собиралась извиниться. Но морщинки на низком лбу уже разгладились; Пэтти будто спохватилась:

– Да что я, в Вене-то прожила недолго. Просто это чудесный город, Лори, и хочется иногда вернуться туда. Кстати… – Она с надеждой заглянула мне в лицо, – что с тетрадью?

Здесь мне было чем порадовать ее и загладить вину.

– Договорилась с приятелем, знающим итальянский: как только встретимся, отдам тетрадь ему и узнаю, что это. Так где Нельсон?

Пэтти уже отвлеклась на кашу, ответ прозвучал довольно невнятно.

– Ушел с утра, ничего не сказал. Только предупредил, что заниматься «идиотскими кондитерскими» сегодня не намерен, так и передать. У него важные дела.

От возмущения я уронила ложку. Какого черта этот… сыщик меня подводит? Раз уж Эгельманн поставил нас в упряжку, можно было и пожертвовать делами, просто ради того чтобы новый сумасбродный шеф Скотланд-Ярда не лишил нас обоих лицензий! Нет. Как только закончим «сладкое дело», съеду. Лучше жить в борделе и по ночам слушать стоны моих девочек и мальчиков, чем оставаться в сумасшедшем доме с элементами зоопарка.

– Но, – от нерадостных мыслей меня отвлек голос Пэтти-Энн, – сегодня вместо него можешь располагать мной.

Я вынырнула из-под стола, положила ложку на салфетку и взяла с тарелки хлеб.

– Спасибо, Пэтти. Но боюсь, Эгельманн не перепутает тебя с твоим братом. Так что…

Раздался стук дверного молоточка. Пэтти выскочила в холл и вскоре вернулась, ведя за собой чумазого мальчишку в истрепанной одежде и нахлобученном на нос дырявом цилиндре. Лицо было частично то ли в саже, то ли в грязи, лишь по количеству сережек в ушах я узнала цыганенка Джека, помощника Артура. Мальчик помахал и, бесцеремонно пройдя к столу, ухватил кусок хлеба и два ломтя ветчины.

– Я это… – Прежде чем приняться за счастливо найденный завтрак, он решил все же доложить: – Мистер Сальваторе и мистер начальник полиции просили передать, что ждут вас через час в «Викторианской пышке» – это кофейня на Бейкер-стрит.

Я знала заведение, находящееся неподалеку от дома знаменитого Холмса. Что ж, мальчики выбрали старый сценарий, неудача ничему их не научила. Снова будет напичканное бесполезной полицией помещение? Но кое-что удивило меня еще больше.

– Мистер Сальваторе и мистер Эгельманн тебя послали? Они вместе?

Джек, занятый едой, неопределенно пошевелил пальцами и, проглотив кусок, ответил:

– Дома у мистера Сальваторе он был. Еще мистер Сальваторе просил вас взять вещь, которую вы должны отдать. Вот.

Попутно стащив со стола два куска сыра и начатую бутылку молока, он протопал мимо Пэтти в коридор. Только звук захлопнувшейся двери вывел мою новую соседку из оцепенения.

– Кто это? – возвращаясь за стол, спросила она.

– Джек. Странный, но, как Артур говорит, умница. Пора собираться, путь неблизкий, а, судя по туману… – я кинула взгляд в сторону окна, – гондол сегодня не будет.

– Лори. – Пэтти допила кофе и подняла на меня взгляд. – Я с тобой. Надоело дома.

– Мы будем вести слежку, и…

– Я тихонько! – Она схватила меня за рукав. – Совсем-совсем!

Спорить не хотелось, настроение испортилось окончательно. Поэтому я кивнула и отправилась собираться. Причесываясь перед зеркалом, я смотрела на отражение. За последние дни я осунулась, немного похудела и выглядела очень сонной. Хорошо, что Жерар не планировал пока фееричных постановок и не нуждался в помощи. А еще… как только все кончится, устрою себе опиумный вечер. Хорошо бы все кончилось сегодня.

Пэтти тем временем пришла в небывалое оживление. В Вене кофейни, кондитерские и «шоколадные дома» были основным местом досуга, надевать туда полагалось лучшее, и поэтому, когда по лестнице, подпрыгивая, сбежало завитое существо в платье с турнюром[37] и шляпке, я не особенно удивилась. Пэтти деловито потерла руки.

– Что берут на слежку? Лупу? Бинокль?

Я покачала головой, спрятала револьвер и направилась к двери.

– Внимательность, терпение и логику.

И еще странную тетрадь, которую я всю дорогу не решалась выпустить из рук.

«…Последняя нота – удивительно задорная – тает в воздухе. Публика, даже не дав тишине укрепиться, аплодирует. С места дирижера мне прекрасно видно: у многих в зале сияют глаза, исчезла некоторая сонливость, в какую погрузило их предыдущее сочинение. Определенно, я сделал правильный выбор, завершая программу вечера: есть особое, неповторимое, энергичное очарование в третьем концерте Баха. Хотя все партии здесь струнные, звучание пестро играет, сродни радуге. Но если радуга рано или поздно исчезает с неба, музыка Баха незримо живет уже больше полувека. Я вовсе не согласен с теми современниками, кто считает ее безнадежно устаревшей. Жаль, Баха редко исполняют. Даже этот концерт, если бы не случайная находка, мог бы пылиться в одной из библиотек Бранденбурга, как пылился почти все предыдущие полвека[38].

– Это было чудесно. Спасибо, Вольфганг.

Я давно укоренил традицию: по завершении концертов Венского Музыкального Общества лично благодарить исполнителей-участников, хотя бы тех, с кем успею перемолвиться словом. Я не знаю, важна ли эта благодарность, но точно знаю, что для меня невыразимо ценна помощь каждого. Общество, начинание чисто добровольное и существующее за счет пожертвований и сборов, не оплачивает эту помощь за редкими исключениями. Каждый флорин идет в поддержку вдов и сирот музыкантов, и многие одаренные мастера прекрасно понимают значимость фонда. Великий талант часто неотрывен от великого добросердечия.

– Не стоит благодарности. Я говорил не раз, участие в таком концерте – честь. Да и есть ли что-то чудеснее, чем играть Баха для тех, кто не погряз в современной музыке и хочет его слушать? Но вообще-то… я передумал. Мне нужна плата.

Услышав это, я нервно задерживаю руку Моцарта в своей. Он тут же смеется.

– Не денежная. Если у вас нет срочных дел, прогуляетесь со мной?

Я невольно смеюсь в ответ, киваю ему и, быстро уговорившись о времени, оставляю. Мне еще со многими нужно поговорить, многое сделать – от помощи в оценке сборов до написания пары деловых писем. Только когда сгущаются сумерки, обширный зал остается пустым и чистым, а по коридорам гуляют слабые вечерние сквозняки, я позволяю себе уйти.

– У вас вид, будто вы самолично вычистили паркет, задули свечи, задернули гардины и потом, возможно, заранее написали приглашения на следующий концерт.

Слова Моцарта и его шутливо-тревожную улыбку я встречаю смехом.

– Далеко от правды. До следующего концерта долго. И мои обязанности отнюдь не так обширны, я лишь…

– Вы – сердце этой организации, – перебивает он, глядя мне в глаза. – Пусть вы – лишь один из дирижеров. Да и кто, как не дирижер, оживляет музыку?

Порыв ветра заставляет поднять воротник. Моцарт, поморщившись, прячется под своим. Но мы не ускоряем шага: таких прогулок не было слишком давно. К тому же рано или поздно прогулка, даже без цели, приведет к теплым огням кофейни или трактира.

– Кто оживляет? Каждый, кто играет. Важен каждый. Согласитесь… Концерт звучал бы совсем иначе, к примеру, без вашей скрипки.

– Приятные слова.

За словами многое. Есть что-то в игре Моцарта, что делает ее – по крайней мере, для моего уха, – особенной. Я всегда слышу и отличаю скрипку Моцарта среди других скрипок оркестра, и это вовсе не следствие огрех либо попыток выбиться вперед. Он играет в точности то, что предполагает партия, играет чисто, но незримо, неосязаемо оживляет остальных. И это удивительно. Виртуозный композитор далеко не всегда идет в ногу с виртуозным исполнителем, напротив: как правило, затмевает его. В случае же с Моцартом – идет, и, помимо довольно громкого имени, это одна из вещей, делающих его помощь неоценимой.

– Позовете меня еще? Обещаю оформить членство, как только получу из Зальцбурга нужные документы! – Он шутливо стучит себя по лбу. – Все время забываю про это свидетельство о крещении… но пока готов играть и неофициально![39]

Я смотрю на него в упор и с тяжелым вздохом напоминаю:

– Это снова будет бесплатно.

– Неважно.

– Более того, я хотел бы включить в программу, куда-нибудь в середину, еще и какую-нибудь вашу вещицу. Но и за это вам не заплатят, хотя я могу попробовать…

– Не надо. Если вы это из-за Станци, то не надо тем более! Она все понимает, как бы ни ворчала!

Он говорит запальчиво, совсем прячется за воротник. Понимая, что смутил его и проявил бестактность, я торопливо качаю головой.

– Благородно.

Он топает ногой, пинает какой-то камешек.

– Обычно для человека, если человек хоть немного ушел от сволочи!

– Ох, эти ваши крепкие выражения…

– Какие есть!

На время мы оба замолкаем. Мне по-прежнему неловко, мысленно я ругаю себя. Конечно, мне прекрасно известно, что поступления от „Похищения из сераля“ Моцарт уже потратил – на обустройство новой квартиры, на подарки супруге, на то, чтобы пустить пыль в глаза старым друзьям, и на раздачу бесчисленных долгов. Конечно, я знаю, что он набрал учеников, проводит публичные концерты и вообще работает много, чтобы поправить положение. И, конечно, все это не мое дело. Женитьба и первые годы супружества всегда особенно тяжелы и затратны. А ведь вскоре пойдут дети…

– Так вы позовете?

– Да, конечно, но давайте доживем до этого дня. Знаете, всегда есть риск, что это предприятие канет в Лету. Боже, если это произойдет при моей жизни…

Он касается моего локтя.

– Не канет. Насколько мне известно, ваш покойный учитель был славным человеком. Он помогает вам с небес и знает… впрочем, неважно. Прибавим-ка шагу. Холодно, хочется грога.

Мне не трудно понять, что Моцарт опустил, дабы не впасть в излишнюю сентиментальность. Он говорил о том, что Флориан Гассман, человек, оборвавший мое венецианское сиротство и забравший меня в Вену, представивший императору и научивший многому из всего, что я знаю, – рядом. Учитель чувствует: моя тоска и мои стремления сберечь его начинания сильны. И даже если моя более-менее налаженная жизнь – жизнь императорского фаворита, успешного музыканта и счастливого семьянина, – начнет рушиться, то, что я продолжаю за Гассманом: работа в Обществе, бесплатные уроки для одаренных детей, опека над семьей учителя, – будет последним, от чего я отступлюсь.

– Да, очень хочется. И спасибо. А может, предпочтете чего-нибудь сладкого?

Мы прибавляем шагу…»

[Томас]

Лоррейн Белл неспешно шла к нам, опираясь на трость, а вот долговязой фигуры Нельсона я что-то не замечал. Зато за Синим Грифом семенила маленькая дамочка в пышном платье, постоянно дергала ее за рукав и что-то спрашивала. Мисс Белл кратко отвечала. Заметив меня, она прибавила шагу, и вскоре обе сели за столик напротив нас.

– Ах, двойное свидание! – воскликнула дамочка.

Сейчас, когда она приблизилась, я заметил, что все ее лицо в маленьких родинках, как у Нельсона. На немой вопрос мисс Белл пожала плечами.

– Он занят. Это Пэтти-Энн, его сестра, недавно приехала из Вены. Пэтти, это мистер Томас Эгельманн и мистер Артур Сальваторе.

– И вы взяли ее на слежку? – процедил сквозь зубы я, радуясь, что новых посетителей пока нет.

Мисс Белл подозвала девушку в форменном платье и заказала себе и Пэтти кофе с марципанами. На меня она внимания упорно не обращала. Зато эта, вторая, буквально металась взглядом с меня на Артура, выбирая жертву. Я поморщился: не любил подобных дам, шума больше, чем толку. Мисс Белл наконец глянула на меня и с расстановкой произнесла:

– Не знала, что вы предпочли бы свидание с Падальщиком. Соберите со дна мозга остатки воспитания и закажите выпить. – И, вновь потеряв ко мне интерес, она обратилась к Артуру: – Вот.

На стол легла черная папка; токсиколог взял ее и открыл. Внутри лежала тетрадка. Скользнув внимательным взглядом по строчкам на старой бумаге, он нахмурился.

– Похоже, вы правы. Забираю?

– Конечно.

В кондитерскую вошли двое джентльменов и остановились у стойки, рассматривая пирожные за чуть отодвинутым стеклом. Хозяйка заведения, как и мы, не сводила с новых посетителей взгляда. Пэтти-Энн Нельсон подпрыгнула на стуле и нетерпеливо вытянула шею. Я не удержался:

– Слежка потому и называется слежкой, что вашего интереса никто не должен обнаружить.

– Ах, простите… – Она хлопнула ресницами и обратила взгляд на Артура. – А сколько вы знаете языков, мистер Сальваторе?

– Помимо английского только немецкий. И итальянский с латынью, что, по сути, одно и то же, мисс.

Пирожные принесли, и я заказал какого-то сливочного ликера. Синий Гриф внимательно смотрела через мое плечо на вход. Я чувствовал: она обеспокоена, но не мог понять, чем именно. Невольно я разглядывал ее с всевозрастающим интересом. Примечательная женщина. Не в моем вкусе, но все же… Лицо чертовски занятное, этот изгиб губ, линия подбородка. А если вспомнить, что рассказывал мне Артур по дороге…

– При себе револьвер? – тихо спросил я.

Она рассеянно кивнула. Мне вдруг показалось, что думает она об этом Падальщике, которого я собирался в ближайшее время если не лишить лицензии, то отчитать. Моих приказов еще не ослушивались. Я хмуро плеснул принесенного ликера прямо в кофе.

Посетители за соседним столом – девушки чуть младше мисс Белл – обсуждали какую-то постановку в театре на Сэнт-Джеймс сквер. Еще дальше студенты склонились над исписанными листами. Больше никого. Неожиданно чертова Пэтти-Энн снова подала голос:

– Мистер Сальваторе, простите любопытство, но не ваш ли отец – разработчик модели воздушного беспарусного корабля с двойным винтом?

Эта ходячая нелепость знает такие длинные слова? Удивление переросло в раздражение, едва я увидел лицо Артура. Я ожидал резкости, но токсиколог лишь кивнул.

– Да, мисс.

– Здорово! Моему второму мужу была интересна эта тема, он собирал копии чертежей Джеймса Сальваторе, и…

– Он был бы польщен, мисс. – Артур опустил голову. – Но боюсь…

– Пирожное? – Мисс Белл спешно придвинула напарнице блюдо. – Совсем как в Вене. Угощайся.

Странно, но Пэтти-Энн, кажется, поняла: примолкла. Я облегченно улыбнулся и спросил мисс Белл:

– Ничего не пришло в голову по поводу отравлений?

Пригладив волосы, она отозвалась:

– Через закрытую витрину яд не подсыплешь, сделать это, когда официант проносит поднос, тоже трудно. Пройти над столом и бросить горсть порошка…

– Ерунда. – Артур отпил кофе. – Невозможно, чтобы этого не заметили ни посетители, ни полиция, ни мы.

– Она вам больше не писала? – негромко спросила мисс Белл. – Хоть кому-нибудь?

– Нет.

Я опустил взгляд и стал изучать разводы на стенках чашки. Они напомнили мне человеческие фигуры на фоне леса, я даже потер глаза. Мне вдруг вспомнилось…

– Что с вами, Томас? – Артур насторожился. – Вам плохо?

Я покачал головой. Дамы тоже таращились с любопытством, и я улыбнулся. Тут же зажурчал грудной голос Пэтти-Энн:

– Это же свидание… ну займите нас беседой! В Вене…

– Вы не в Вене, – резче, чем это позволял хороший тон, произнес я.

– Что за день, мне напоминают об этом уже второй раз! И слежка какая-то не…

– Пэтти. – Мисс Белл одернула ее и поймала мой взгляд. – Правда, мистер Эгельманн. Глупо сидеть впустую. Если уж вам так нужно, чтобы мы ждали отравителя, то хотя бы расскажите что-нибудь. Например, про Индию или про вашу молодость.

– Я и сейчас молод. – Я невольно рассмеялся.

– Тогда юность?

– Она была скучной. Вырос в приюте английских миссионеров, куда меня подбросил неизвестно кто, наша хозяйка-еврейка поделилась фамилией. Потом фронт. Северная Африка, Индия… Ничего примечательного. Хотите послушать про казни пленных?

Пэтти сморщила нос, Лоррейн криво усмехнулась. Почему-то не оставалось сомнений: какие бы ужасы я ни рассказал, она не впечатлится. Да и Артура вряд ли занимали истории, в подобных которым он участвовал сам. Я снова заглянул в чашку и увидел все те же образы на стенках. Кое-что наконец пришло мне в голову.

– Артур, а вам случайно не знакома шумерская мифология?

Судя по удивленному виду, он не поверил ушам. Неужели я создавал впечатление полного дуболома? Наконец Сальваторе ответил:

– Римляне и греки мне ближе, у них прекрасная культура. Шумеры были, на мой взгляд, диковаты. А что, Томас, любите мифы?

– Один. – Я плеснул себе ликера в уже опустевшую чашку. – Это история о необычной дружбе.

– Опять? – заинтересовалась мисс Белл. – В нашем расследовании их многовато. Там кто-то кого-то убил?

– Нет, мисс. Она не имеет к делу отношения. Но я не умею занимать беседой, и больше мне нечего предложить. Если тема вам не подходит, я могу поведать о пытках бедуинов. Они отрезают…

– Мы любим мифы. – Мисс Белл хитро улыбнулась.

В лавку вошла пара с детьми. Мы наблюдали за ними, пока они не сели за столик. Я продолжил:

– Я плохой рассказчик, так что будет кратко. У шумеров был великий царь по имени Гильгамеш. Гордый и отважный, он все время совершал подвиги. Он любил сражения и пиры, а его буйства временами были настолько сильными, что гневили высшие силы. Однажды они решили бросить Гильгамешу вызов, столкнув с героем, равным ему по силе. Они создали Энки́ду. Дикий полузверь, не знающий о своем предназначении, он сторонился людей, но однажды все же покинул лесную чащу. – Делая передышку, я отпил из чашки. – Когда Гильгамеш и Энкиду столкнулись, завязался бой. Он длился семь дней и семь ночей, но никто не смог победить. Героям осталось одно – заключить мир и породниться.

– Как у древних все легко, – хмыкнула мисс Белл. – Если бы частные сыщики делали так же.

– Мило! – Пэтти-Энн отпила из своей чашки, не сводя с меня глаз. – А это все?

Мы снова отвлекись: вошла пожилая чета с тявкающей собачонкой. Мальчик из прислуги забрал их верхнюю одежду, и женщина направилась к столику. Старик – судя по блеклой рыжине, ирландец, – последовал за ней позже: он, подойдя к хозяйке заведения, что-то сразу заказал. Ничего подозрительного он не делал, и я развернулся к дамам и Артуру.

– Потом они совершали подвиги вместе: убили быка богини Иштар, срубили священный кедровый лес, победив его мрачного стража и построив великий флот, сделали еще многое. Боги поняли, что совершили ошибку. Вместо того чтобы ослабить Гильгамеша, они сделали его сильнее. Тогда они собрались на совет, где решили наслать на царя смертельную болезнь…

– Ненавижу богов! – Пэтти-Энн стукнула кулаком по столу. – Вечно все портят.

Мисс Белл промолчала. Задумчиво молчал и Артур. Я надеялся, он меня все же слушает, ведь рассказывал я, в основном, для него, с некоторым посылом. Я закончил:

– Энкиду увидел это во сне и стал молить богов пощадить Гильгамеша. Он забрал проклятье на себя, а вскоре мучительно умер. Всю оставшуюся жизнь Гильгамеш искал пути вернуть его, страшился и одновременно ждал смерти. После нее он встретился со своим другом в царстве мертвых. Ну, по крайней мере, я надеюсь.

– Боже! – Пэтти-Энн захлопала так, что на нее обернулись. – Великолепно, мистер Э…

Лоррейн сунула ей в рот пирожное и закончила:

– …Эмберг.

Когда остальные посетители о нас забыли, мисс Белл вдруг тепло улыбнулась мне.

– Неплохо. Надеюсь, это не единственное, что вы прочли за свою жизнь?

Дьявол. Она была близка к истине, в чем я и признался без особого стыда:

– У меня мало времени, чтение уже не кажется мне увлекательным делом. Но тот миф почему-то крепко засел в памяти.

– Этот второй, Энкиду… – медленно заговорил Артур. – Вы сказали, он не был полностью человеком? Полудикое существо, сторонившееся людей?

– Да, – ответил я. – Но у Гильгамеша не было друга лучше.

В дверях появилась посетительница – высокая, стройная, одетая в алый ледж. Некоторое время она точно сомневалась, зайти или нет, затем все же переступила порог и расстегнула несколько пуговиц плаща. Пройдя к стойке, она заговорила с хозяйкой, как раз раскладывавшей на блюде пирожные. Дама достала богато украшенный красный веер и начала плавно обмахиваться: в кофейне было довольно душно. Я хотел отвернуться, как вдруг услышал Пэтти-Энн:

– Знаете, ненавижу эти веера с кружавчиками, дурацкая мода. Такие огромные, а еще вечно с них сыплются блестки – на платье, на стол, в еду….

В еду. Как же все просто.

– Не с места!

Женщина застыла, но уже через пару мгновений вскинула выхваченный откуда-то револьвер. Я быстро толкнул под стол Артура, мисс Белл сделала то же с Пэтти. Две пули просвистели в воздухе, разбив светильник.

Посетители закричали. Жена старого ирландца схватилась за сердце. Артур уже целился из своего револьвера, но женщины возле стойки не было. Веер блестел на полу, среди осколков тарелки. Хозяйка заведения, прислонившись к стене, заливалась слезами и, видимо, пыталась позвать на помощь, но только открывала и закрывала рот.

– Догоняем! – Я потянул токсиколога за плечо. – Она не могла…

– Ничего не забыли, джентльмены?

Пэтти-Энн, в волосах которой белел крем от пирожных, вылезала из-под стола. Я машинально подал ей руку и только тут спохватился.

– Где мисс Белл?

– Побежала за ней, – отозвалась сестра Нельсона, отряхиваясь. – Фу, что за…

Я сквозь зубы выругался, освободил локоть от ее цепких пальцев и рванулся к двери.

– Артур, вызовите полицию. А главное – ничего не есть!

Под моими ногами что-то алело. Карточка…. На обратной стороне S. И одно слово.

«Bello».

Два брата. Давно

Август Марони уходил с утра. Иногда он возвращался к полудню, но снова исчезал к вечеру. Кажется, это злило Джулиана, и, кажется, Джулиан ничего не понимал, пока однажды сразу несколько желтых газетенок не написали, что у члена парламента Хлои Нормы Лайт любовник из «отборнейших отбросов общества». Именно это выражение было употреблено.

Вскоре местные пьяницы, похрюкивая и повизгивая от восторга, уже взахлеб рассказывали, что видели «итальянского гуся» с «парламентской курицей». Джулиан Марони был в бешенстве. Когда младший вернулся, у братьев состоялся шумный разговор, в результате которого Август загремел с лестницы вниз. Но его свидания, судя по всему, продолжились. Таинственная девочка не появлялась.

Не появлялась до самой смерти Августа Марони и Хлои Лайт в пожаре.

…В ночь ее нового визита была гроза, и в «Пенни» собралось особенно много народу. Настроение было подавленное, в связи с недавними облавами, устроенными по случаю юбилея Скотланд-Ярда. Большей частью посетители молчали, некоторые травили байки – в основном почему-то о привидениях. Дверь распахнулась. Появилась она.

Многие начали креститься, не столько от неожиданности, сколько от того, как она выглядела: растрепанная и изуродованная, не описать, насколько. Ожоги через всю левую половину лица, глазное яблоко будто вареное, белое. При этом она улыбалась – совсем как в тот раз.

– Мне нужен Джулиан Марони. – Голос был хриплый, ниже, чем раньше.

– Он наверху. – Все, что хозяин смог выдавить. Слишком опешил.

Она направилась к лестнице. Хозяин подождал, пока утихнут шаги, перекинулся с кем-то парой слов и пошел следом: взяло любопытство. Зачем снова заявилась? Но когда он прижался ухом к нужной двери, разговор, видимо, уже подходил к завершению.

– Он обещал. Он говорил, в Семье не нарушают обещаний.

– Я не могу. Он мертв, и мертв из-за тебя!

– Я не виновата в том, что твой брат не умел пить.

За фразой последовал удар кулаком по столу и сдавленный рык:

– Не лги. Пить Август умел. А твоя чертова мать…

– Хватит. – Интонация девушки стала жесткой. – Либо да, либо полиция.

– Ты же понимаешь, что не выйдешь отсюда?

Хозяин весь напрягся. Не дай бог, поножовщина. Не дай бог, труп. Аристократка. Девчонка…

– От тебя тут скорее избавятся, если прирежешь. Что, любят тебя тут?

Молчание.

– Спасут?

Молчание. Тихий смешок, шепот:

– А вот это вам пригодится. Обещаю.

Снова молчание. Наконец ответ Марони, точнее, огрызок ответа:

– …В середине октября. Сейчас остаюсь здесь. Что я должен сделать, чтобы твой план сработал?

– Другой разговор. Пока – ничего. Дальше нужен будет труп.

– Какой?

Снова шептание, совсем не разобрать. Потом скрип: видимо, незнакомка встала, собиралась уходить. Марони снова позвал ее:

– Как ты узнала, что будет пожар?

Кажется, она хмыкнула.

– Я не знала.

Она заговорила о другом:

– Посмотри, что на столе. Лучше того, что у вас есть.

Марони молчал. Девушка снова заговорила. Больше она уже не повышала голос. Позже, проходя мимо стойки, она шепнула хозяину:

– Подслушивать нехорошо. Можно лишишься языка. Загляни в кладовку.

Сатана, если не хуже. Так он подумал, но промолчал. Когда посетители начали расходиться или засыпать прямо под столами, он прошел в кладовую, а там нашел своего пса с наполовину сожженным каким-то едким веществом языком. Ни есть, ни нормально дышать он больше не мог и вскоре умер.

Марони прожил в «Пенни» до середины осени и съехал. Больше его не видели.

[Падальщик]

– Потом еще были нападения на корабли и поезда с правительственными грузами. Помните, «Разбойничья тревога», кажется, так обозвали это газетчики?

Я кивнул хозяину. Он отхлебнул чего-то мутного прямо из бутылки.

– Я не сыщик, конечно, но интересно эти поезда и корабли иногда бабахали, быстро так, почти без шума… нет у нас пока такой взрывчатки, ведь правда? Чтобы крак пополам – и все? Так может, дьяволова девчонка…

Я усмехнулся.

– С чего вы взяли, что она что-то изобретала?

Он неопределенно пожал плечами.

– Да Джаспер мой, пес… дико она его, только язык, ничего больше. Вот же тварь…

Его кулаки сжались. Я промолчал. Я вспомнил вчерашний разговор с Лоррейн, она тоже говорила о… термических чернилах, напылении на металл, идеальных средствах для грима. Ее Фелисия любила химию. Насколько?

– Кстати, мистер. – Хозяин шумно сглотнул и вновь обратил на меня взгляд налитых кровью глаз. – А вы не первый, кто про нее спрашивает. На что вам всем гадина сдалась?

– Всем? – негромко спросил я.

– Был такой… карлик. Лицо прятал. Я не присматривался особо, тут их многие прячут. Отвалил десять гиней, между прочим, за то, что вы услышали бесплатно. – Он хмыкнул. – Правда, вроде не ищейка. Затирал, что родней кому-то приходится, то ли девчонке, то ли Марони. Теперь вот любопытно… мистер, она жива?

Я неопределенно пожал плечами, поблагодарил его и, распрощавшись, решительно направился в Скотланд-Ярд, чтобы найти Томаса Эгельманна.

[Лоррейн]

Проулок уводил в глухие подворотни. Я слышала стук подошв и видела высокий силуэт впереди. Револьвер оттягивал руку, но стрельба на бегу никогда не была моей сильной стороной, а срикошетившая пуля могла меня убить. Поэтому я просто старалась не терять преступницу из виду, надеясь, что скоро кто-нибудь из горе-сыщиков присоединится ко мне.

Чертова нога подвела раньше. Боль пронзила мышцу, и я остановилась, согнувшись пополам. Проклятье… Силуэт скрылся. Женщина шмыгнула в какой-то двор.

Переводя дух, я огляделась. Плэнкет-стрит – старая, состоящая, в основном, из запущенных складов и ночлежек. Жили здесь лавочники и нищие студенты. Дворы большей частью были глухими. Мысль ободрила меня: может, дичь сама загнала себя в капкан? Стоило поторопиться, пока она не вылезла оттуда. Собрав силы, я побежала вперед. Кажется, она свернула между бледно-зеленым двухэтажным домом и кирпичной заколоченной развалюхой. И, кажется, мне повезло: через двор не выйти на другую улицу.

Я огляделась, прислушалась. Затаилась где-то? Пространство было голое, мостовая замусорена, ни одного фонаря. И тишина… Две двери заколотили, третья болталась на одной петле. Было бы глупостью соваться туда, дом казался крайне ветхим. Но над входом я различила потускневшую табличку: «Музыкальный магазин Дж. да Понте и Ко».

С верхнего этажа полились звуки фортепианной игры, и я замерла.

Я знала эту мелодию. И я должна была войти в этот дом.

Еще одна смерть в цветочном городе. Давно

Было тихо. Ученицы даже не бегали друг к дружке в комнаты тайком съесть пару конфет. Единственными, кто иногда появлялся в коридорах, были полицейские, но и они, в основном, оставались на верхнем этаже, допрашивали преподавателей.

Их интересовал тот же вопрос, что и всех нас: почему мистер Эпплфорд, самый жизнерадостный учитель гимназии, повесился, не оставив ни записки, ни завещания? Что могло толкнуть его на такой поступок? Был, конечно, слух о его несчастной влюбленности в кого-то из учениц. Но такие слухи ходили про всех.

Я не видела повешенного, но говорили, будто он вырезал у себя на коже ноты ножом для бумаг. Когда он болтался в петле, кровь капала на фортепиано. В это я не верила: в классе не было никакого крюка над фортепиано, вообще ничего, на что можно было прицепить веревку. Да, я не верила. Но почему-то представляла.

Фелис выдирала страницы из старого альбома: как и каждый год, выкидывала часть рисунков. Прекрасных рисунков, которые я выхватывала у нее; иногда мне удавалось сделать это, прежде чем Фелис рвала лист в клочья. Но чаще она оказывалась проворнее. Сегодня я потеряла рисунок, который особенно любила: там были бельчата на сосновой ветке, совсем как живые. Глядя на клочки бумаги, я хотела плакать.

– Не делай так больше, Фелис. Так нельзя!

– Почему? – удивилась она.

Обожженные руки начали выбирать следующую «жертву» в альбоме.

– Они красивые!

– Нет, они не красивые. Они кривые.

Я вздохнула и села на пол рядом.

– Ты могла бы отдавать их мне. Считай, что я камин.

На губах появилась кривая улыбка.

– Камин?

– Ну, ты отдала – и больше не увидишь. Как сожгла.

Фелисия рассмеялась и вдруг порывисто, крепко сжала мою руку.

– Какая ты все-таки чудачка, Лори. Я тебя люблю.

Из коридора мы услышали шаги; я нахмурилась.

– Полиция опять шастает…

Фелис помрачнела.

– Эпплфорд тоже был чудак. Мне его жалко. Я ведь только-только помирилась с ним.

Это было правдой. После трагедии и расставания с Кристофом Фелис, кажется, стала терпимее. Перестала ершиться, даже подарила Эпплфорду на день рождения старинную чернильницу. Правда, она больше вообще не играла Моцарта, но учитель простил ей это.

– Плохой год. – Фелис опустила глаза.

Я кивнула. Она, по-прежнему держа меня за руку, вдруг вздрогнула.

– Слушай…

Кто-то наверху играл на фортепиано. Я вздрогнула и прошептала:

– Полицейским стало скучно?

Почему-то сама я себе не верила, но Фелис, странно бледнея, кивнула.

– Да. Скорее всего.

На следующий день тело вывезли. Еще несколько ночей подряд я просыпалась от фортепианной игры – всегда одной и той же плачущей мелодии. Обычно я закрывала глаза и, перевернувшись, засыпала, но иногда лежала долго. Я вспоминала один из рисунков Фелисии. Капли крови на клавишах фортепиано и болтающуюся под потолком петлю.

* * *

Поднимаясь по лестнице, я осторожно нащупывала ногой каждую ступеньку. Снова было тихо, я слышала только свое сбившееся дыхание. Не хватало света. От этого становилось жутко: незнакомка могла выстрелить из любого угла, если, конечно, она действительно затаилась здесь. Под ногами что-то мелькнуло; наклонившись, я подняла это. Красная карточка. S.

Звуки игры раздались снова. Мелодия плакала, плакала совсем рядом. Я ускорила шаг.

Двери в коротком коридоре второго этажа были заперты; лишь одна, ближе к концу, – приоткрыта. Музыка звучала оттуда. Глупо… я сомневалась, что незнакомка сидит и ждет, да еще намеренно подсказывает, где ее искать. Заманивала, не иначе, и все же я толкнула дверь. Так, как попадались в ловушки тысячи людей во все времена.

В разбитое окно свистел ветер, всюду змеилась паутина. Комната была пуста, фортепиано играло само, точно кто-то невидимый касался клавиш. И было кое-что еще. Крюк крепился к потолку. В петле болталась женщина в алой юбке; ступни почти касались клавиш, по запястьям стекала кровь. Несколько секунд я смотрела на перекошенное лицо, потом отвела взгляд. Не может быть. Леди опередила меня? Этого не могло случиться. Этого…

– Здравствуй, Лори.

Я обернулась. На пороге стояла Фелисия Лайт. Секунды две она смотрела на меня и улыбалась, потом кинула себе под ноги лист.

– Я согласна. Сжигай.

Не сводя с нее глаз, я протянула руку. Просто протянула руку, не способная двинуться.

– Будь осторожнее, – шепнула она, рассмеялась и стремительно шарахнулась прочь.

Грохнула, но не закрылась рассохшаяся дверь. Я бросилась следом, но замедлилась возле брошенного листа. Подняла его. Перевернула. Три бельчонка сидели на кривой черной ветке, аккуратно заштрихованной в нескольких местах.

«Сжигай».

Я сделала еще шаг и упала.

[Томас]

Я сразу свернул в проулок, куда указали перепуганные прохожие. За мной припустили два констебля из дежуривших возле кофейни. Несясь впереди, я на чем свет ругал их: какого черта не перехватили отравительницу? В ответ я слышал нелепейшее оправдание: не было приказа, приказ был стоять и следить, прошлый шеф не любил «самоволку». Мысленно обещая себе понизить идиотов до уличных обходчиков, я ускорил бег.

Пространство становилось у́же, благоустроенных домов – меньше, постепенно начались глухие грязные подворотни. Вскоре на мостовой я обнаружил наполовину занесенную снегом заколку мисс Белл. Я на верном пути… Но куда она могла свернуть?

– Сэр, сэр!

Навстречу ковыляла нищенка, кутающаяся в лохмотья, с бельмом и большой бородавкой на лбу. Она несла корзину с цветами.

– С дороги! – рявкнул я, собираясь оттолкнуть ее. Она ухватила меня за локоть.

– Ищете мисс с тростью? – прошепелявила она.

Помедлив, я кивнул. Она вынула из корзинки и протянула мне букетик незабудок.

– Всего гинея.

– К черту твои цветы, где она? – Я снова повысил голос, наступая на нее. За моей спиной уже угрожающе сопели провинившиеся констебли. – Лучше быстро, или…

Она всхлипнула, вытерла нос рукавом и отвела глаза.

– Нельзя кричать. Вы напугали, сэр, я номер дома забыла. Простите, я пойду…

– Стоять. – Я сжал ее запястье и вынул из кармана монету. – Подавись. Куда она пошла?

– 119, – отозвалась она, сияя и демонстрируя подгнивающие зубы. – А это вам!

Вручив незабудки, она проскользнула мимо констеблей. Чертовы нищие, в Лондоне их все больше, несмотря на все законы. Я вдохнул запах цветов, отчетливый в ледяном воздухе. Странно… в Лондоне мало оранжерей. Не из Кенсингтона же цветочница их несет? Чертова девчонка. Отняла столько времени, а ведь еще искать 119-й дом, и…

Я поднял взгляд. 119-й дом смотрел на меня черными провалами окон. Из этой подворотни вынырнула уродливая цветочница. Я выругался и обернулся. Ее уже не было.

– Догнать! Задержать!

Констебли ринулись исполнять приказ. Я прошел в нужный двор и начал осматривать косые строения. Заколочено, разрушено, снова заколочено… возле одной двери я обнаружил прислоненную к стене трость. Мисс Белл оставила ее сама или… Нет, никакого «или».

За порогом я сразу споткнулся о прогнившую доску. Пахло сыростью, тряпьем и плесенью, и, казалось, весь дом заполняли звуки. Он мучительно умирал; его смерть растянулась на целую вечность. Что-то потрескивало, ухало, стонало. Я ненавидел такие места. В приюте ночью было так же. Так было в руинах древних городов Египта. Так, наверное, было в склепах. Но один звук казался чужим среди других. Музыка.

Я медленно двинулся вперед. Каждый шаг казался невероятно громким, я все время оглядывался, ожидая нападения. Но никого не было. Я пошел быстрее, по лестнице уже почти взлетел, лишь раз провалившись в прелую древесину. Я оказался в коридоре, полном закрытых дверей. Это было первое, что я заметил. Потом…

– Мисс Белл!

Она лежала на полу и напоминала механическую куклу, у которой кончился завод. Я опустился на колени и прижал пальцы к ее шее. Пульс был; я облегченно вздохнул: в первую минуту мне показалось, я нашел труп, – такой бледной мисс Белл выглядела, так странно отвернула вбок голову. Я осторожно похлопал ее по щеке.

– Очнитесь.

Чертово пианино, или что это было, продолжало играть. Я заглянул в незапертую комнату. Пусто. Ветер, тело в петле, большой ящик с клавишами. Подойдя, я откинул крышку и обнаружил механизм, состоящий из шестеренок, цепей, перфокарты, раскачивающегося маятника и молоточков. Я нахмурился: выяснять, что это, я пока не собирался. Посмотрел на повешенную и решил, что в этот раз лучше дождусь медиков.

В коридоре я снова склонился к мисс Белл. Да, там, в кофейне, я не ошибся: она красива, хоть и выглядит сейчас довольно жалко. Вытянув руку, я провел по ее волосам и тут же отдернул пальцы. Она застонала, приоткрыла глаза, и я постарался улыбнуться.

– Все в порядке. Она мертва.

– Нет. – Губы слушались ее плохо, голос дрожал. – Не мертва.

– Мертвее некуда, вон висит.

Лоррейн ничего не ответила. Она приподнялась на локте, огляделась и взяла с пола листок. Там были нарисованы три белки.

– Улика?

– Подарок. – Она вздохнула, потирая затылок. – Подождите, мистер Эгельманн, дайте прийти в себя… ничего не соображаю. Как вы меня нашли?

– Торговка цветами видела, куда вы повернули, – ответил я. – Был здесь кто-нибудь, кроме трупа?

Секунду мисс Белл размышляла, потом покачала головой.

– Наверное, мне показалось. Этого… – Она осеклась и снова уставилась на лист с белками. – Господи, Томас, это безумие!

В глазах блестели слезы, и мне это совершенно не нравилось: Синий Гриф слабо напоминала особу, которая станет хлюпать носом на пустом месте. Вздохнув, я неловко потрепал ее по плечу и попытался утешить:

– Ну, мисс Белл… если вам что померещилось, значит, ударились головой. Вам еще…

– Вы не понимаете. Я видела…

– Фелисию Лайт, не так ли? – раздался ровный голос за моей спиной.

Я обернулся. По лестнице в сопровождении констебля поднимался Нельсон – с таким видом, будто все происходящее совершенно понятно, и единственное, чего не хватает для разгадки всех тайн, – его присутствия. Черт возьми…

– Явились, – сбиваясь на что-то среднее между рычанием и шипением, произнес я. – Не припомню, чтобы освобождал вас на сегодня, мистер Нельсон.

– Вы справились без меня. – Сыщик позволил себе формальную улыбку и опустился рядом с мисс Белл: – Как вы?

Она не отвечала, глядя на приоткрытую дверь, из-за которой по-прежнему слышалась музыка. Нельсон взял мисс Белл за запястье и взглянул на меня.

– Осмотрели труп? Думаю, стоило бы это сделать.

Вполне определенный намек, чтобы спровадить меня подальше. Я не жаловался на зрение: глаза сыщика сузились, едва он заметил мою руку на плече Синего Грифа. Пожалуй, кому-то стоило думать раньше; теперь я уходить не собирался.

– Это не моя обязанность, Нельсон. Если вы забыли, я начальник Скотланд-Ярда. Констеблю Моррису я бы ее тоже не доверил. – Я смерил взглядом дуболома, стоявшего за спиной сыщика и ожидавшего приказов. – Но буду благодарен, если осмотр начнете вы сами, хоть это и значительное нарушение устава. И, как я уже сказал, вы в данный момент должны подчиняться. Работайте.

Говоря, я с нескрываемым удовольствием наблюдал за смазливым лицом Падальщика. Кажется, он собирался ответить, но неожиданно вместо него заговорила Лоррейн.

– Томас прав. Нужно осмотреть тело. Идемте.

Она высвободилась от нас обоих, поднялась и первой направилась к двери. Сыщик глянул ей вслед, потом посмотрел на меня. Он тоже все понял и не преминул отомстить:

– Мистер Эгельманн, если это «не ваша обязанность», подождите внизу подкрепление. Они ведь могут начать ломать дверь какого-нибудь другого дома и перепугать округу. Констебль Браун скоро приведет их. Кстати… цветочницу не нашли.

– Ясно, Нельсон. Идите работать.

Сухо кивнув напоследок, я приказал Моррису следовать за сыщиком, а сам начал спускаться по лестнице. Я клокотал от гнева: как смел этот графский сынок говорить со мной в подобном тоне? Мисс Белл не лучше… Два самонадеянных идиота явно забыли о том, кому подчиняются, и о том, что, вообще-то, только что провалились: единственная подозреваемая убита, связующая с Леди нить упущена. Мы снова там, где были до «сладкого дела» – перед кучей трупов, морем красных карточек и отсутствием зацепок.

С этими мыслями я и ждал прибытия свежих сил Скотланд-Ярда. Глядя в затянутое облаками небо, я постепенно приходил к нелегкому решению: после того, как уничтожу самонадеянную дрянь с ее синдикатом, вернусь в Агру. Мне уже донесли: мой преемник неважно справляется с обязанностями. Там, в Индии, мне будут рады больше, там я буду нужнее. Этот город принадлежит кукловодам и богачам, мне здесь вовсе не место. И к черту «мистера Моцарта».

Со стороны лестницы раздались поспешные шаги. Вскоре Лоррейн Белл поравнялась со мной. Глаза опять странно блестели, руки дрожали, да и хромала она сильнее, чем обычно.

– Подайте трость, мистер Эгельманн.

Я послушался и с беспокойством глянул на нее.

– Вы какая-то белая. Трупов боитесь?

Она провела ладонью по набалдашнику и покачала головой.

– Я ухожу. Мы с мистером Нельсоном не сходимся в методах и гипотезах.

Она решительно зашагала прочь. Я спросил вслед:

– В чем это выражается?

Не оборачиваясь, она бросила:

– Он верит в оживших мертвецов. Я – нет.

[Падальщик]

Механический музыкальный инструмент туманного происхождения, труп и карточка на полу – все, чем я располагал. Мои знания по судебной медицине, конечно, недотягивали до знаний специалистов Скотланд-Ярда, но даже беглого осмотра оказалось достаточно, чтобы понять: скорее всего, отравительница повесилась без чужого вмешательства. Следы на полу принадлежали только ей и – ближе к порогу – мисс Белл. Посторонних, казалось, не было.

– Я не уверена, что видела ее. Я просто не могла.

– Могли. – Я вывернул очередной карман на юбке повешенной. – Я практически уверен, что Фелисия Лайт жива.

Мисс Белл приблизилась к рассохшемуся стулу, на который я забрался, чтобы осмотреть тело, и подняла голову. Она сейчас смотрела так, будто мечтала, чтобы в петле вместо преступницы был я.

– Все, что вы рассказали, – с явным усилием заговорила она, – звучало бы убедительно, если бы не одно «но»: Фелис была хорошей. Она не поступила бы так с матерью.

– Откуда вы знаете? – вежливо поинтересовался я, рассматривая вынутые из кармана мертвой мелкие монеты. – Насколько я понимаю, отношения у них были не самые теплые.

– Нельсон. – Она чуть повысила голос. – У вас «не самые теплые» отношения с семьей. У меня. У Артура. И что? Вы убили кого-нибудь? Свели с бандитом?

Ответить было нечего. Я вздохнул, напомнив:

– Ее видели в «Трех пенни».

– Пьяницы? – Лоррейн подняла крышку инструмента и начала рассматривать механизм. – С тем количеством и качеством спиртного, что они регулярно опрокидывают, они могли видеть и слышать кого угодно, начиная от Наполеона и заканчивая феями!

Я полез в последний карман и выудил оттуда визитную карточку. Бежевый картон, синие буквы… «Джорджетт Марфи. Клуб „Последний вздох“. Амери-стрит, 117». Хмурясь, я повертел карточку в руке, потом снова перевел взгляд на труп.

– Знаете клуб «Последний вздох»?

Лоррейн взглянула на кусок картона без особого интереса.

– Туда вы попадете, если не перестанете очернять мою мертвую подругу.

– Если Фелисия Лайт мертва, – я слез со стула, – откуда рисунок? Вы сами сказали, что он сделан ее рукой. И этот вензель в углу… S.

– Подделка, чтобы меня напугать. Эта женщина знает о многих наших слабостях. Вы не убедились в этом, когда вас чуть не сожрали? – Она отошла от фортепиано и прислонилась к стене. – Я вас прошу. Хватит мучить Фелис. Она… была чудесная. За все время, что я знала ее, она никому не сделала ничего дурного. Да, у нее был трудный характер, но…

– Она интересовалась Антонио Сальери, разве не так?

– Им интересовался и наш учитель музыки, и моя сестра Софи, и мой друг Кристоф, и даже профессор Кавелли. Муж вашей сестры! Пэтти говорила мне, что…

– Послушайте. – Я устало вздохнул. – Я понимаю, что вам неприятно это признавать. Но все сходится идеально. Фелисия Лайт убила свою нелюбимую мать, чтобы завладеть ее состоянием – как вы помните, оно считается утерянным. Для этого она использовала Марони, который, вероятно, погиб по случайности или же…

– Фелисии было пятнадцать! – Лоррейн сделала несколько шагов ко мне и резко схватила за грудки. – Мы были почти детьми, неужели вы думаете…

– Нет, мисс Белл, – глядя в ее блестящие лихорадочным гневом глаза, произнес я. – Может, вы в пятнадцать лет еще были ребенком. Но она уже тогда…

Лоррейн встряхнула меня.

– Вы не смеете этого говорить. Вы не знали ее!

– Если я покажу фотопортрет Фелисии, сделанный на месте пожара, хозяину «Трех пенни», вы думаете, он не узнает ее? То, что доблестная полиция не сделала этого тогда…

Она встряхнула меня еще раз, но уже слабее. Мне казалось, она еле стоит на ногах.

– Если вы хотите хоть на кого-то повесить преступления S., – шепнула она побелевшими губами, – выберите живого!

Мне это надоедало. Я сжал ее пальцы и отцепил от своего воротника.

– Хорошо. Давайте послушаем вашу версию. Кто скрывается под псевдонимом «Леди Сальери»? Кто знал, что вы дружили с Фелисией Лайт и хранили ее рисунки? У кого такие блистательные знания по химии, чтобы изобрести стрихниновые бусины и блестки, – я метнул взгляд на лежащий на краю фортепиано отравленный веер, – мгновенно растворяющиеся при соприкосновении с глюкозой? Именно так, если я верно понял, происходили отравления.

– Это мог быть кто угодно. У этой женщины уши и глаза по всему Лондону. – Лоррейн отошла на шаг. – Как вы можете? Я… я доверяла вам! Я рассказывала вам о Фелис совсем не для того, чтобы вы…

– Подождите, позвольте последний вопрос, – перебил я, снова подступая к ней. – Если она мертва… та, кого вы видели, прежде чем упасть в обморок, – следствие вашей дурной привычки? Давно у вас галлюцинации от опиума?

Она молчала. Я положил ей на плечо руку.

– Послушайте… мне жаль. И я даже допускаю чуть другую версию: афера с Марони была попыткой смягчить мать, пожар – случайностью, и именно тогда Фелисия Лайт просто повредила голову. Поэтому сейчас она…

– Нет. – Голос мисс Белл звучал холодно. – Фелисия Лайт, вернувшаяся в школу, была моей Фелис. С изуродованным лицом, брошенная, одинокая, но моя! Она не имела общего с чудовищем, которое убивает людей. И не имеет. Потому что это не она!

– Значит, вы все же признаете, что вы – наркоманка, которой пора в желтый дом?

Слова прозвучали резко. Я надеялся, что они приведут Синего Грифа в чувство и заставит наконец снова мыслить логически, как подобает детективу. Я был почти уверен в этом. И когда она дала мне пощечину, а потом толкнула в грудь, это было столь неожиданно, что я едва устоял. Лоррейн вылетела за дверь.

Первый порыв был догнать ее, но тут же я передумал. Какого, вообще-то, черта? Она неглупая девушка, обязательно примет правду, и чем быстрее, тем лучше. Будет правильнее, если сейчас она останется наедине с собой. Рано или поздно вернется. В конце концов, ей некуда идти. И я вернулся к осмотру комнаты.

* * *

Люди из Скотланд-Ярда, в том числе Артур с Дином Соммерсом, прибыли уже через двадцать минут, и я препоручил труп им. С Соммерсом я решил перекинуться парой слов отдельно, по поводу клуба «Последний вздох». Недалекий юноша не слишком мне нравился. Но это было лучше, чем иметь дело с прямолинейным тупоголовым Эгельманном, который теперь недолюбливал меня еще сильнее, чем после первой встречи. Я отвел констебля в коридор. Не успел я открыть рта, как он резко спросил:

– Где Лори?

Вопрос был более чем ожидаемый, и я остался невозмутим. Только рука машинально потянулась к горящей на щеке оплеухе.

– Она ушла.

– Мистер Эгельманн сказал, вы поссорились.

– Не совсем, – медленно отозвался я, косясь через дверной проем на начальника Скотланд-Ярда: тот, делая вид, что не замечает меня, говорил с Артуром. – Не переживайте. Думаю, застану ее дома.

– Ваша сестра как раз отправилась туда, – сказал Соммерс. – И просила передать вам, что вы… как она выразилась… безответственный круп лошади.

Он произнес это без улыбки, в голубых глазах я по-прежнему видел тревогу. Я тяжело вздохнул, попытавшись снова успокоить его и себя заодно:

– Мисс Белл нужно подумать.

– О чем? – Дин прищурился. – Надеюсь, вы не сказали ей ничего грубого? Я предупреждаю вас, что в таком случае вы будете иметь дело со мной.

И откуда у мисс Белл такая способность располагать к себе мужчин? Эгельманн роняет слюни, этот щенок бегает за ней хвостом, Артур о ней печется. И, точно заразившись, я думаю о ней явно больше, чем она заслуживает. Это уже раздражает.

– Довольно. – Я поднял ладони на уровень груди. – Позвольте уверить вас, мой юный друг, что я не сказал ничего, чего не выдержал бы ее нежный слух. Давайте о деле. Вам известно что-нибудь о клубе «Последний вздох»?

Соммерс ненадолго задумался, потом покачал головой.

– Клуб? Самоубийство не относится к распространенным у лондонцев хобби.

– А вот наша преступница, судя по всему, принадлежала именно к такому обществу. – Я протянул полицейскому карточку. – Личность Джорджетт Марфи придется выяснять.

– Придется. Что насчет Амери-стрит, 117? Мне отправиться туда?

Чтобы еще и его убило или покалечило, как полицейских, когда-то обыскивавших дом художника Блэйка? Я покачал головой.

– Займемся этим адресом позже. К моменту, как будем хоть что-то знать.

Дину идея явно не пришлась по душе. Некоторое время он рассеянно смотрел через мое плечо на работающих в комнате полицейских, потом со вздохом склонил голову.

– Ладно… тем более, в ближайшее время у Скотланд-Ярда будет немало работы в связи с последствиями «сладкого дела». Кстати. – Снова он пристально взглянул на меня. – Есть новости о… другом?

Сказать сейчас значило вызвать настоящую бурю. Ведь в одном Лоррейн была права: я не располагал доказательствами. Лишь множеством случайных фактов: похожая девушка, химические соединения, рисунок с белками, упоминания Моцарта и Сальери, мотивы убийств художников. Выглядело жутко, но не играло роли для Скотланд-Ярда, оперирующего фактами. Я солгал:

– Мои разыскания почти ни к чему не привели. Можете так и передать мистеру Эгельманну, если он будет интересоваться.

Полицейский промолчал. По его взгляду я понял, что он не поверил, но сейчас это мало меня волновало. Мы распрощались.

Вскоре я покинул заброшенный музыкальный магазин и на крыльце обнаружил букет увядших незабудок. Я подобрал его. Странно… откуда он мог взяться в середине зимы у той цветочницы, про которую сказали констебли? Полевые цветы выращивают лишь в двух местах – Викторианская оранжерея, примыкающая к Зимнему Дворцу, и Кенсингтонский биологический сад. Сорвать их там невозможно без спецразрешения. А если вспомнить вчерашний день, я на Первом Воздушном вокзале видел торговку с фиалками. Совпадение?..

Я покинул подворотню и направился по переулку к Бейкер-стрит. Было тихо, с неба снова падал снег. Я почему-то вспоминал механическое фортепиано, которое полицейские при мне выносили из дома. Музыка… музыка была всюду в этом деле, она преследовала меня, начиная с обнаруженных во дворе Скотланд-Ярда нот. Фелисия Лайт и Лоррейн Белл любили музыку, как и я. Ее обожала моя сестра, с утра до ночи напевавшая что-то: то из «Орфея и Эвридики», то из «Школы ревнивцев», то из «Волшебной флейты». Бедная Пэтти, кажется, последний муж окончательно прополоскал ее и без того слабенькие мозги. Хорошо, что он умер, как бы кощунственно это ни звучало. Моя сестра, в конце концов, не переходящий приз, и мне смертельно надоело следить за ее перемещениями из страны в страну, из постели в постель. А ведь это даже не должно было меня волновать: в детстве мы не особенно ладили, что говорить о последних годах?

– Эй, вы!

Меня одернул неряшливый парень, цыганенок Джек. Я остановился, рассматривая его поношенный цилиндр, и машинально сделал замечание:

– Со старшими нужно здороваться, мой юный друг.

Он колко, снисходительно усмехнулся. Черт возьми, совсем загордился, что работает у Артура. Я нахмурился, но Джек уже, казалось, был прежним – учтивым и робким.

– Простите, сэр, неважно соображаю, плохо спал. Не видели мистера Сальваторе? Полицейские в кофейне говорили, он сюда свернул.

– Да, 119-й дом. – Я махнул за спину. – Джек, а ты не видел случайно мисс Белл?

– Леди с палкой? – уточнил цыганенок. – Видел. Взяла кэб и просила отвезти ее к докам, сам слышал. Я пойду, сэр?

– Иди, Джек, – медленно ответил я, поднимая воротник. – Погоди… она была расстроенной?

Цыганенок поколебался, прежде чем кивнуть.

– Мне показалось, что да. Но я не знаю. До свиданья, сэр. А… – Он уставился на мой карман. – У вас там птицы обычно… откуда теперь цветы?

– Мистеру Эгельманну продала их какая-то одноглазая торговка, так я слышал. Хочешь? Они мне не нужны.

Мальчик выразительно фыркнул.

– Дались они мне. Выкиньте их лучше, мало ли, какая зараза на них.

Звучало здраво. Я бросил незабудки на припорошенную снегом мостовую и, кивнув цыганенку, пошел дальше. Обернувшись через несколько шагов, я увидел, что Джек бодрой рысцой припустил в противоположную сторону. Цветы, кажется, успело совсем запорошить, их не было видно. Метель усиливалась. Дикая для февраля.

Фонари на Бейкер-стрит золотили ложащийся белый покров. Снег напоминал цветом старую бумагу. Вроде той, которая была в дневнике, чем-то не дающем покоя моей сестре.

«Граф сказал мне, что ничего не знал. Зачем вы так поступили? Это подлость!

От него будто веет грозой, и мне ничего с этим не сделать: разговор и есть гроза, готовая вот-вот разразиться. От меня зависит, будет ли она долгой и останется ли после нее хоть что-то.

– У меня есть для вас объяснение. Но давайте уйдем.

Он сжимает кулаки, привычно испачканные чернилами. Я не отвожу глаз. Сквозь пеструю, галдящую, постепенно растекающуюся к выходам толпу я иду прочь, не оборачиваясь, держась прямо; кидаю взгляд через плечо только на крыльце и с небывалым облегчением сознаю: он следует за мной. Идет, ни на кого не глядя; дробно и угрожающе стучат низкие каблуки.

Опера „Нескромный любопытный“ сокрушительно провалилась. Ожидаемый исход: за ее красотой и ажурностью с трудом скрываемая, прорывающаяся наружу скука. Паскуале Анфосси поначалу любили в Вене: за тонкий вкус на нежные аккорды, за легонькие арии и сладчайшие голоса. Но ныне – когда здесь прошли уже не одна и не две его оперы – им пресытились, как пресыщаются пирожными с жирным кремом. Его слава угасает, ведь ничего иного он давать не желает. Уверен, вскоре он покинет наш город и повезет тягучие, пусть и не лишенные прелести сладкие сочинения в какие-нибудь другие земли.

В „Нескромном любопытном“ исполняла несколько партий Алоизия Вебер, ныне уже Ланге. „Милый рок“, в свое время разбивший сердце Моцарта и ныне, видимо, все еще имеющий над ним власть. Не потому ли он был настолько дерзок и неосмотрителен, что предложил Анфусси, не успевавшему окончить сочинение к сроку, написать для фрау Ланге две вставные партии? О глупость…

Я знаю, что не вправе судить влюбленных, тем более тех, кто никак не отпустит объект прежней любви, даже обретя новый. Но „выходка“, которую и не назовешь иным словом, не понравилась директору Бургтеатра. Герр Розенберг пошел на уступки Ланге лишь потому, что имел неплохие отношения с ее мужем. Он точно не сделал бы этого, узнав, что Моцарт создал для оперы еще рондо[40] для тенора, Адамбергера. Розенберг не любит вставок и не стал бы терпеть их от Моцарта, к которому не расположен. Чтобы увериться в этом, мне было довольно небрежно оброненных слов, что уже впору ставить на афишу второе имя, забавным было бы подурить публику, которая вовсе не узна́ет Моцарта в том, чем „угостит“ их Анфусси. Мне не понравились двусмысленные высказывания, равно как не понравилась мысль, что чудесное рондо, с которым Моцарт меня ознакомил, будет включено в столь посредственную оперу. Я уже не мог ничего поделать с ариями для Ланге, но здесь еще был путь. Впервые за долгое время я нарушил собственное правило – не мешать другим делать ошибки и не встревать в чужие интриги. Я поплатился.

– Отец всегда говорил мне ждать от итальянцев подлостей. Жаль, это касается венецианцев в том числе.

Мы покидаем здание Венского Музыкального Общества, куда Моцарт самолично явился для откровенного разговора со мной. Пожалуй, я даже рад был его стремительному появлению, ведь он не говорил со мной после премьеры, затем проигнорировал мою записку. Назревающая ссора напоминала тучу на горизонте. Тучи всегда мешают мне ясно мыслить.

– Вольфганг.

Он обгоняет и идет прочь; теперь я следую за ним. Мы минуем несколько экипажей, сворачиваем в переулок. Там он замедляется, но не останавливается. Я догоняю его.

– Адамбергер отказался от вашего рондо, потому что…

– Вы ему это посоветовали, сославшись на Розенберга. Розенберг ничего не говорил о том, что будет против вставки.

Сдержать усмешку не получается, и Моцарт мгновенно хмурит брови.

– Что забавляет вас, Сальери?

– Может быть, расскажете, чем этот человек, не очень-то к вам лояльный, заслуживает доверия больше меня?

Я жду ответа, но не получаю его. Я получаю упрямое, сердитое напоминание:

– Моим ариям рукоплескали, в остальное время преимущественно дремали и шептались. То, что исполнял в итоге Адамбергер, тоже не вызвало ни у кого отклика. Получилось прескверно.

– Ваше прекрасное рондо не спасло бы „прескверную“ оперу. Вы что же, так хотели ее спасти? Анфусси ваш закадычный приятель? Этому итальянцу отец разрешил вам доверять?

Я опять криво, желчно усмехаюсь. Он останавливается так резко, будто я ударил его, хотя нас разделяет не меньше шага. Он вынимает из карманов руки, сутулит плечи.

– Вы…

Я смотрю на его бледный профиль и внезапно кое-что понимаю. Увы, это запоздалое понимание; запоздалое, что вполне ожидаемо для человека, юные романтические порывы которого давно в прошлом. Я очерствел… кажется, очерствел. В немое подтверждение догадок Моцарт вдруг нелепо, по-мальчишески заливается краской.

– Вы правда не понимаете? Мне не хотелось, чтобы публика освистала хоть что-то, в чем сияет она…

Ответ дается тяжело, но по крайней мере, он искренний:

– А мне не хотелось, чтобы недавно прибывший в город талантливый композитор, поставивший пока лишь одну блестящую оперу, запомнился кому-то как соавтор оперы провальной. У Алоизии Ланге золотой голос, чудесное будущее примы, этого уже не отнять, где бы она ни пела. Ваше же будущее…

„Далеко от нее“. Вот что готово слететь с языка и, возможно, должно слететь; на правах старшего товарища я свободен в подобных советах. Но я говорю другое, сопровождаю это мягкой и одновременно вызывающей улыбкой:

– Еще не известно, и вам стоит быть осмотрительнее. Найдется немало желающих его испортить.

Я вижу: он вот-вот откроет рот, вот-вот скажет что-то острое и сердитое, и спешу добавить:

– Но поверьте, это не я. То, как легко вы уверились в обратном, немного… удивило меня. Впрочем, вы окружены завистниками и всюду видите козни. Возможно, вы правы. Я…

„Не задет“. Но мне тяжело лгать настолько явственно. И, кажется, Моцарт это понимает.

Он кусает губы, хмурится, качает головой. Когда мы снова встречаемся глазами, я вижу во взгляде что-то болезненное, что заставляет меня понизить голос. Я обижен – нет смысла этого скрывать. Я уязвлен, но одно точно: о поступке я не жалею. Пусть даже после проклятой премьеры мне пришлось услышать в свете пару нелестных и ранее не звучавших в мой адрес вещей. Слова „засилье иноземцев“ впервые не постеснялись произнести в моем присутствии несколько особенно дерзких немцев. Силясь прогнать эти мысли, я оправляю воротник и поднимаю подбородок.

– Более я не стану вмешиваться в подобные вещи. Насколько я могу понять, вы уже успели поговорить с парой своих более близких друзей и выставить меня в этих разговорах интриганом. Это… – заметив, что к его щекам опять прилила краска, я уверяюсь в правоте, – неважно, вы были огорчены и раздосадованы. Вряд ли вы мне навредили больше, чем навредили бы себе, выгори ваша затея с рондо. Прощайте.

Я разворачиваюсь, чтобы вернуться в здание Общества. У меня еще немало дел. Я чувствую спиной взгляд и сильнее выпрямляю спину.

– Ваше „прощайте“ значит…

– То, что вы хотите, чтобы оно значило. Оно может значить что угодно.

Я не оборачиваюсь. Просто слышу приближающиеся шаги, и тяжелый камень на моем сердце вдруг становится легче. Я ли был так зол? Я ли наконец делаю полной грудью вдох?

Моцарт заглядывает мне в лицо. Наверное, ему было бы легче, если бы там был гнев, но гнева нет. Он улыбается. Это непривычно блеклая и неуверенная улыбка, которая не встречает ответа: сил у меня нет.

– Я хочу, чтобы оно значило, что вечером вы выпьете со мной в „Золотом Ангеле“[41]. Вино, которое предпочтете.

– А если я предпочту что-то достаточно дорогое?.. – Мне вдруг так нелепо хочется задеть его, напомнив о стесненном положении, но неожиданно он не ведет и ухом.

– Сочиню что-нибудь и расплачусь. Хоть кто-нибудь в этом трактире согласится, что хорошее вино стоит хорошей музыки? Моей музыки!

И я все же улыбаюсь.

– Что ж, только ради того, чтобы посмотреть на такой торг, я соглашусь. Заеду за вами вечером.

Более чем необычный способ примирения. Но я принимаю его, и, слабо улыбнувшись, пожимаю на прощание протянутую руку. Я уже думаю: как бы включить в ближайшую концертную программу Общества непрозвучавшее рондо…»

Ночь

[Падальщик]

В коридоре я надеялся услышать два женских голоса, пусть бы даже они ругали меня на чем свет стоит. Я почти молился об этом, но не услышал ничего. Когда я показался на пороге кухни, Пэтти-Энн, сидевшая с чашкой чая, подняла красные, встревоженные глаза.

– Где Лоррейн?

Не вернулась. Я тяжело оперся о дверной косяк. Сестра смотрела на меня, теперь я заметил, что у нее дрожат руки. Я знал, что в нее сегодня стреляли и что виноват я, – потому что бросил их с Лоррейн ради похода в «Три пенни». А ведь Розенбергер предупреждал меня…

С некоторым усилием я произнес:

– Я думал, она с тобой.

Ложь. Пэтти-Энн покачала головой и поднялась.

– Она была с Эгельманном. Ты ее видел?

– Видел. Она от меня ушла.

– Куда?

– Не знаю.

– Почему?

Вопрос уже был задан громче. Сестра сделала ко мне несколько шагов. Я молчал.

– Что ты ей сказал?

Она схватила меня за плечи; для этого ей пришлось встать на носки и поднять руки, ведь она едва доставала мне до середины груди.

– Говори!

– С чего ты взяла, что я что-то ей сказал?

– С того, – прошипела она, – что знаю тебя. Вот только не знала, что ты такой трус, братец!

Трус.

– Закрой рот, – огрызнулся я. – Я сказал то, что должен был. Назвал ей имя преступницы, ей это не понравилось, потому что преступница – близкий ей человек.

Пэтти прикрыла рот и отступила, медленно покачала головой.

– Есть доказательства?

– Пока нет, но…

Пэтти отвернулась и тихо произнесла:

– Когда я выходила замуж впервые, ты назвал моего жениха будущим убийцей. Он им стал. Второго назвал жуликом – он им стал. Про Фло ты сказал, что он сумасшедший, и он сошел с ума. Тебе пора научиться молчать. Ты всем приносишь одни несчастья.

Мне мучительно хотелось ударить мою сестру, но я спрятал руки за спину.

– Ты всегда защищала кого угодно, кроме меня.

– Потому что ты не нуждаешься в защите. Хотя… – оглянувшись, Пэтти фыркнула: – Лоррейн рассказала, как ей пришлось спасать тебя от тигров. Похоже, ты не умеешь платить долги.

– Мой долг уже оплачен.

– Хватит. – Она начала быстро, нервно убирать со стола салфетки и чашки. – Когда ты виноват, всегда болтаешь и редко что-то делаешь. Не желаю больше тебя слушать.

– Какая жалость. Тогда убирайся. Я тебя не звал.

Пэтти-Энн выронила чашку; та разбилась. Мелкие осколки, почти крошка, видимо, фарфор был совсем хрупкий. Выпрямившись, сестра снова взглянула на меня. Ее глаза обжигали льдом. Как мои.

– Хорошо, уеду. После того как Лоррейн вернется домой. Знаешь… мы знакомы пару дней, но я уже люблю ее больше, чем тебя. Странно, что, зная ее дольше, ты не полюбил ее хоть немного.

– Мне нужно, знаешь ли, больше времени. Точно не жалкий месяц, в течение которого ты обычно прыгаешь в чью-то…

Пэтти усмехнулась.

– Флориан говорил, для любви иногда достаточно трех минут. И потом любовь живет до смерти, а может, после нее тоже. Сентиментальный был старик, правда?

Она убрала в буфет молочник и кофейник и покинула кухню. Я слышал, как она поднимается по лестнице, и медленно сжимал и разжимал кулаки. Я должен был успокоиться. Что могла моя сестра, эта титулованная шлюха, знать о любви? Еще меньше, чем обо мне.

Я прошелся вдоль стола. На краю я увидел неубранную деревянную коробку с резным узором на крышке. Кажется, в таких лежали пряности. Я взял ее, открыл и почувствовал знакомый запах. Корица. Терпкая, о чем-то напомнившая. Нет, не о чем-то. О ком-то. Это был запах Лоррейн, только ее. Голова закружилась, я закрыл глаза.

Она – поднимает руку с револьвером и стреляет в тигра. Равнодушно, без малейшей жалости, так свойственной женщинам.

Она – промывает мои раны и дует на них с шутливым смехом.

Она – стоит посреди кабинета своего мертвого отца, с опущенной головой, сжимая в руках бутылку какого-то спиртного.

Вырывает у матери глупые любовные письма сестры, получает за это затрещину.

Касается моей щеки, наклонившись над креслом, – глаза почти такие же глубоко-синие, как и у членов нашей семьи, ресницы светлые, на губах, углы которых обычно опущены, – улыбка. От запястий до кончиков пальцев – неотступный запах.

Опиум. Корица. Лоррейн

Это невозможно было выносить. Нет, не я, не со мной, не из-за нее! Я крепко сжал коробку в ладони, потом с силой швырнул в стену. Порошок рассыпался на пол, заполняя удушливым запахом всю кухню. Я поднял воротник и вышел в коридор.

[Лоррейн]

Они были в масках. Уродливые звероподобные твари в венецианских масках. Мелькание их красок сводило с ума, запахи парфюма и пота, шоколада и миндаля ударяли в нос.

Музыка. Рваная музыка скрипок из черного дерева. Черных скрипок с золотыми струнами из кошачьих жил. Кто-то драл их так, что слух этого не выносил.

Всплески. Вспышки. Закрыть глаза и смотреть, смотреть, смотреть. Сердце рвалось из груди и, встретив преграду, отзывалось болью. Наваждение… безумие…

Тварь из толпы вдруг упала – на мозаичный пол, прямо на выложенную кровавыми стеклышками розу. Маска раскололась. Не тварь… человек. Бледный человек с разметавшимися светлыми волосами, он сжался в позе зародыша и застонал сквозь зубы. А другие…другие заплясали вокруг.

– Помогите ему!

Меня не слышали.

– Помогите!

На губах человека выступила кровавая пена, он закашлялся. С ним закашлялась и я.

Боль. Ломкая боль каждый раз перемалывала все кости. Только здесь, только так. Боль не была моей спутницей. Я сама становилась болью.

Человек на полу корчился, не поднимая опухших век. Но я уже видела: сквозь толпу к нему кто-то продирается, кто-то… Еще одна тварь. В черном. Наклонилась, и…

На окровавленных искусанных губах появилась улыбка облегчения.

* * *

Трубка упала из руки; я попыталась вздохнуть. Легкие точно забило стеклом.

– Удивительно… моя милая Лори – наркоманка.

Ладонь в бархатной перчатке провела по щеке, и я открыла глаза. Она сидела на краю постели. Все та же – темноволосая, смуглая, с изуродованной половиной лица. Карие глаза – грустные, злые. Улыбка-рана, улыбка-оскал на темных губах. Фелис. Моя. Мертвая. Сумасшедшая. Она сняла перчатку и снова погладила меня.

– Хочешь секрет, Лори?

Я хотела говорить с ней. Хотела спросить, что случилось. Попросить прощения, что не спасла. Губы не слушались. Я не могла пошевелить даже рукой. Фелисия улыбнулась шире; пальцы скользнули с подбородка на шею. Острым ногтем она вывела что-то прямо на коже, что-то, принесшее жгучую боль; наклонившись, коснулась моего лба поцелуем. Неосознанно я вжалась в грязное покрывало, и она со смешком отстранилась.

– Какой храбрый сыщик. Совсем забыл друзей.

– Фелис… – наконец удалось разомкнуть губы. На них тут же легла смуглая ладонь.

– Молчи. А тебе интересно, какая у меня теперь фамилия?

Она потрепала меня по волосам, склонилась ниже. Я увидела выжженную бровь, и тщательно замазанные рубцы, и порванный край рта. Это никогда не пугало меня, и я грустно улыбнулась в ответ. Фелис. Здесь. Плод одурманенного воображения, но все же…

– Угадаешь? Нет, не угадаешь. Так вот… она красивая. Итальянская. Я ею горжусь.

Я знала, что будет сказано, и со стоном отвернулась. Фелисия мелодично пропела:

– Падает, падает Лондонский Мост… Нет, так просто не скажу. Пока не найдешь, где я спрятала корабль. Ищи.

Я не успела закричать. Снова разожженная трубка оказалась во рту; я вдохнула сладковатый дым. Лицо Фелис растаяло в нем, через секунду я поняла, что комната пуста. А может, прошло больше? Я не знала.

– Госпожа… вам дурно?

Лиу Панг, хозяйка притона, тоже появилась как из ниоткуда; она стояла надо мной с огарком свечи. Я была одной из немногих, кто курит наверху, а не в общем зале, к середине ночи превращавшемся в круг ада, а к концу – в подобие морга. Убогая комнатушка, где я лежала, походила на камеру, но лучше утонувшего в дыму и грязи нижнего помещения, где корчились, хохотали и плакали мужчины и женщины из самых разных слоев лондонского общества. Стоила комнатушка тоже дороже. Именно поэтому Лиу Панг была обеспокоена.

– Все в порядке. – Я откинула с лица волосы. – Приснился кошмар.

– Приготовить вам новую трубку?

– Давай.

Она ненадолго ушла, и все это время я смотрела в потолок. Мое сражение проходило удачно: я не позволяла Падальщику и его глупым гипотезам пробиться в рассудок. Шею саднило, будто я оцарапалась. И кажется, мне снилось что-то действительно странное, жуткое, то, что обычно не снится в расслабленном мирке опиумной нирваны… Неважно.

Вскоре я снова жадно курила, вытянувшись на постели в полный рост. Наконец блаженное забытье – я закрыла глаза, падая.

Я снова слышала музыку, но уже другую. Звуки веселого вальса принесли золотой свет люстр, шелестение юбок и неповторимый запах сваренного на сливовом соке глинтвейна.

Бал в цветочном городе. Давно

В женской гимназии балы давали дважды в месяц, созывая мелкую аристократию со всего городка. Не только аристократию: все, кто входил в круг друзей Попечительского совета, приглашались на красивые вечера с танцами, беседами и угощением: мороженым, а в холодное время глинтвейном. Безалкогольным для нас, обычным для взрослых. Гостей было много, некоторых я даже помнила в лицо, например, начальника блумфилдской полиции. Он всегда приходил и никогда не пил – был противником спиртного, предпочитал кислые зеленые яблоки. Довольно странно для взрослого мужчины, но все привыкли.

Тот вечер был одним из многих. Фелис, стоя перед зеркалом, оглядывала медовое платье – слишком строгое для такой молодой девушки, но прекрасно гармонирующее со смуглой кожей и темными волосами. Я крутилась рядом; оделась в светло-голубой, тоже сдержанный наряд. Мы обе недолюбливали кринолины, вообще одевались похоже, но почему-то… рядом с Фелис я выглядела, как переросшая незабудка рядом с лилией.

– В кого ты такая? – выдохнула я, шмыгнув носом и застегнув сережку.

– Какая? – Фелисия легко повернулась на носках, волна волос взметнулась в свободной прическе.

– Леди.

– Ни в кого. В себя.

– А…

Фелис вдруг взяла меня за руку своей горячей рукой и прошептала:

– Как думаешь, он придет? Я их позвала…

Я все поняла по румянцу, но сделала вид, что не догадалась, и хитро прищурилась.

– О ком это ты?

– О Кристофе!

Конечно, придет. Я была уверена и намеренно дразнила подругу, стесняющуюся своей симпатии. Фелис надула губы, еще раз повернулась вокруг своей оси и, видимо, удовлетворенная, предложила:

– Пойдем?

И мы спустились в светлую залу, полную гостей. Идя рядом с Фелис, я видела, что взгляды многих останавливаются на ней. Моя, казалось бы, тощая, нескладная подруга была очаровательна. Прическа оголяла ее шею, в походке чувствовалось странное, взрослое, грациозное достоинство. Смотрела она так, словно была королевой. Это не укрылось от нашей классной дамы. Она как раз беседовала с начальником полиции, грызшим очередное яблоко. Когда мужчина увидел мисс Лайт, он едва не выронил свою замену бокалу и отвесил нам поклон. Мы обе присели в реверансе, услышав:

– Magnificamente.

Классная дама недолюбливала Фелисию за надменный взгляд, привычку опаздывать и особенно за споры на уроках. Но умение держаться миссис Блау ценила.

Фелис прошла дальше. Темные глаза лихорадочно блестели, обводя гостей. Кажется, моя подруга начинала беспокоиться, и я ободрила ее:

– Он должен здесь быть. Должен.

– Мисс Лайт, мисс Белл!

Мистер О’Брайн, дядя Кристофа, замахал нам с противоположного конца залы. На него обернулись несколько человек, но, не обращая на них внимания, Фелис зашагала вперед; я направилась следом. Рыжие усы мистера О’Брайна топорщились, лысина блестела. Жест, которым он сграбастал и поцеловал поочередно наши руки, был куда теплее и приветливее, чем все обычные лобызания вышколенных джентльменов. Фелис улыбнулась, как и я, но тревожнее. Точно догадавшись о ее мыслях, ирландец обернулся и позвал:

– Упрямец, иди сюда! Тебя ждут!

И из толпы появился он.

Кристоф был в черном, выглядел серьезным и взволнованным. Такой красивый, в лакированных ботинках с довольно высокими каблуками, такой взрослый… не скажешь, что ему тоже двенадцать. Едва увидев нас, он на секунду остановился и, готова поклясться, покраснел, но почти сразу справился с собой и направился к дяде. Приблизившись, он поцеловал мою руку, а когда взял за запястье Фелис, румянец стал ярче.

– Не надеялся на встречу.

– А я надеялась, – просто ответила она. – У вас еще не появилось книг о Сальери?

– Увы, мисс. Поэтому я побаивался вас. И все-таки могу я… предложить вам танец?

Куда пропала ее замкнутость? Фелис смотрела на Кристофа не исподлобья, как обычно глядела на мир. Она улыбалась.

– Да.

– Каков хитрец. – Дядя толкнул племянника локтем в бок. – Но какой неучтивый! Вторая дама тоже нуждается во внимании, ей ты тоже должен танец!

Я покачала головой, ощущая досадную неловкость.

– Лучше пойду съем что-нибудь вкусное.

– Верный выбор! – хохотнул мистер О’Брайн. – Тогда ты упустил свой шанс, Кристоф! Эта дама – моя. Веселитесь.

Он обнял меня за плечи, и мы направились к столику, где стояли дымящиеся бокалы с глинтвейном. Мистер О’Брайн завладел сразу двумя. Он любил сладкое в любом виде: мог грызть кубик сахара, мог поедать плитками шоколад. Я тоже взяла бокал, но напиток казался не таким вкусным без Фелис.

– Милая мисс Белл, вас обязательно пригласят! – решив, что угадал причину моего грустного вида, пробасил дядя Кристофа.

– Не нужны мне танцы. – Я вполне искренне поморщилась.

– Глупости! – Он махнул левой рукой и чудом не испачкал глинтвейном манжету. – Всем молодым нужны танцы и музыка! Так говорили в нашем ро… – он закашлялся и сделал большой глоток, – родном доме, знаете ли, мои сестры обожали музыку.

Фелисия и Кристоф танцевали. Иногда видя подругу, я замечала ее счастливое лицо. Нет… не стоило обижаться. Она заслужила немного радости. И любви, если конечно…

– Он только про нее и говорил, – понизив голос, сказал мистер О’Брайн. – Просто щенок, честное слово! Прямо со дня, как вы к нам впервые заглянули!

– А вы не рады? – удивилась я.

– Что вы! – Он отставил опустевший бокал. – Любовь чудесна, особенно юная!

– Да. – Я вздохнула. – Хотя мы не так долго знакомы, и…

– Для любви немало, – отозвался мистер О’Брайн. – Целый бал!

Немало…

* * *

Долгожданный покой отхлынул; голова раскалывалась. Я снова посмотрела в потолок, потом с усилием присела, поджав к груди колени. Та же комната, обои отходят пластами, потолок закопченный. На подоконнике – яблоко. Ярко-зеленое, совсем как те, которые грыз начальник полиции Блумфилда. Откуда? Его не было.

– Фелисия?.. – позвала я.

Тишина. Но я по-прежнему чувствовала: да, подруга приходила, и она не была призраком. А может, была? Как и тот, кто медленно проявлялся у окна, из вихря снежинок. Кружась, снег словно сгорал; фигура обретала контуры. Темные волосы… черный камзол. Сквозь мужчину еще виднелась рама, но с каждой секундой он становился плотнее.

В его глубоком пронзительном взгляде не было злобы, но это не делало происходящее менее страшным. Диким. Абсурдным. Незнакомец вытянул руку, полускрытую белой кружевной манжетой, и я спрятала лицо в ладонях.

– Сгинь. Сгинь. Сгинь! Я ничем тебе не помогу!

Обнимая колени, я качалась из стороны в сторону. Когда я посмотрела сквозь пальцы, комната была пуста, окно – наглухо закрыто. Совершенно без сил, я сделала затяжку и откинулась на засаленную, испачканную чьей-то кровью подушку. Я хотела назад, в свои кошмарные сны. Это было лучше, чем видеть кошмары наяву.

[Томас]

Сальваторе подцепил пинцетом бусину и кинул в плоскую миску с расплавленной сахарной глазурью. Бусина зашипела и растворилась. Токсиколог слил глазурь в колбу и профильтровывал, потом нагрел и добавил какие-то «проявляющие» реактивы. Когда он получил белый осадок и начал растворять его в серной кислоте, я перестал следить за манипуляциями и мрачно опустил подбородок на руки.

Я все еще клял себя. Я должен был быть внимательнее; при мысли, что, если бы не толстая сестра Нельсона, мы до сих пор не догадались бы о веерах, вскипала злость. Как реактивы над этой спиртовкой, с одной разницей: образуемый осадок был черным.

– Томас, почему вы не идете домой? Или хотя бы работать?

Я вздохнул и снова посмотрел на токсиколога. Он только что отправил в колбу с раствором кристаллик какого-то вещества, и вокруг этого кристаллика образовывались сине-фиолетовые разводы.

– Потрясающе. Гениально! Удивительный яд. – Артур разве что не подпрыгнул.

Проигнорировав непонятные мне восторги, я фыркнул и признался:

– Боюсь, зарублю кого-нибудь. – Какое-то время я молчал, потом все же уточнил: – Что за дрянь вы положили последней?

– Двухромовокислый калий, – ответил он все с той же рассеянной улыбкой свихнувшегося гения. – Если это о чем-то вам скажет.

Он начал записывать в отчетные бумаги данные; волосы постоянно падали на лоб, и Артур нетерпеливо убирал их. Я покачал головой.

– Ни о чем мне это не говорит. Я не понимаю ни в сыске, ни в криминалистике, ни в дружбе, ни в любви. Вот так.

Токсиколог удивленно вскинулся.

– Еще даже не пили, а уже в меланхолии? На вас не похоже.

Я пожал плечами и поднялся, пересек лабораторию.

– Ладно, Артур. Вы правы. Мне давно пора, а вам явно надо отдохнуть, и так второй день на меня тратите. Начальник дивизиона пришлет утром человека, забрать отчеты, когда вы их допишете. Высыпайтесь, спасибо большое.

Я потянулся за плащом, но Сальваторе удержал меня, подойдя и опустив на плечо руку.

– Я заканчиваю. Уберу – и можем отправиться куда-нибудь.

Предложение было заманчивым: сейчас мне пригодилась бы компания.

– Вы говорили, что не пьете, – все же напомнил я.

– Не пью, – задув под спиртовкой огонь, отозвался он. – Только выпиваю.

Я невольно рассмеялся. Он быстро запечатал образцы, сложил реактивы в коробки и убрал аппарат перегонки. Через десять минут мы вышли на улицу, под падающий снег. Токсиколог не говорил со мной, но от его присутствия становилось спокойнее. Наконец я сам решился подать голос:

– Мисс Белл ушла так поспешно… знаете?

– Нельсон говорил. Не удивлюсь, если из-за него.

– Скажите, Артур. – Поколебавшись, я все же задал вопрос: – Они сожители?

– А что вам за дело? – Токсиколог посмотрел на меня, выразительно подняв брови.

– Просто так.

Артур неожиданно фыркнул.

– Знаете, единственный мужчина, который задавал мне вопросы о Лоррейн просто так, был ее дед. Он спрашивал, как заживает ее нога.

– Поверьте, я тоже не ставлю далеко идущих целей. – Я глубже сунул в карманы руки, поднял глаза к небу и вздохнул. – Не до того.

– Не сокрушайтесь. Даже вам эта девушка была бы не по зубам.

– А Нельсону – по зубам?

– Нельсон никогда не показывает своих зубов без нужды. Поэтому да.

У меня было иное мнение об этом пижоне, но я снова промолчал. В чем-то Артур был прав: познакомься я с Лоррейн ближе – наверняка бы зарезал ее во время первой же ссоры, или она меня. Ее легкость и вежливость были такими же обманными, как у Нельсона. И… как у таинственного господина Моцарта, о котором я старался не думать. Интересно, он уже знает, что его невеста прислала еще письмо? И знает, что «таинственная вещь», возможно, все-таки у Сальваторе? Семейные предания.

– Тетрадь, которую отдала мисс Белл… Как думаете, не связана с нашим делом?

Артур посмотрел на меня с удивлением.

– С Леди? Не знаю. Может, это вообще подделка, хотя, раз ею заинтересовался такой музыковед, как Кавелли, маловероятно. Так или иначе, сделаю перевод, а там…

– Артур, а не боитесь? – подколол я.

– Чего? – глухо рассмеялся он. – Что злобный призрак схватит меня? Томас, я материалист. Признаюсь, мне интересно было бы узнать подоплеку истории о Моцарте, если, конечно, там что-то об этом есть. Но это из общечеловеческих соображений.

– Общечеловеческих?

Артур кивнул.

– На улице конец XIX века. Мы прошли столько революций и войн, с пеной у рта вопим о просвещении и гуманизме. Мы образованы, кичимся тем, что знаем о справедливости все. Мы перестали сжигать ведьм. И некоторые верят, что один человек отравил другого из зависти, на том лишь основании, что об этом написал какой-то русский и пара газетчиков. Не глупость ли?

– Глупость.

– И к чему это привело? Та женщина…

Моему спасителю тоже не понравилась шутка про яд… Поколебавшись немного, я продолжил за Артура:

– Она верит. Возможно, свихнулась на этом.

Он кивнул. Споткнулся, я поддержал его за локоть и перевел тему:

– А корабль? В письме она говорила, что спрятала корабль. Шутила?

Сальваторе нахмурился. Его лицо побледнело еще немного, но это я списал на холодную погоду и общую усталость. Увидев подсвеченную вывеску, я указал на нее.

– Пойдемте, Артур? Промочим горло.

В помещении оказалось людно, несмотря на позднее время. Мы заказали себе эля и прошли за крайний стол, где никого не было. Буквально едва мы сели, ко мне подошел толстобрюхий хозяин заведения, протирающий на ходу большой жестяной поднос.

– Сэр, вас к телефону.

– В вашем заведении есть телефон? – удивился я.

– Конечно! – Он оскорбленно махнул тряпкой. – Нужная же вещица. Мне сказали позвать рыжего джентльмена в меховом плаще, а больше тут рыжих нет. Подойдете?

Я последовал за ним в напоминающий чулан закуток. Поднеся к уху сальную захватанную трубку, я услышал знакомый, надоевший до тошноты голос:

– Прекрасная работа, мистер Эгельманн. Моя невеста близко.

– Какая радость, – проворчал я, и собеседник хмыкнул.

– Не хотите ничего рассказать?

Я оглянулся. Шумели пьяницы, какие-то девушки хохотали, хозяин звенел кружками. Где скрывались люди этого типа, откуда он знал, где меня искать? По улице за нами ведь никто не шел. Я резко отказался:

– У меня был нелегкий день, я устал. Если хотите, чтобы я шпионил за кем-то еще, помимо Сальваторе…

– Что вы! – Мой собеседник снова хмыкнул. – Я хочу совсем другого. Предупредить. Следующее дело будет нелегким. Моя невеста придумала отличный план, Империи он понравится. Правь, Британия?

У меня пересыхало в горле. Мне хотелось верить, что он шутит, что пытается в очередной раз меня пугать, чтобы потом вдоволь посмеяться. Но, кажется, он не шутил.

– Корабль, мистер Эгельманн. Корабль и мост.

– Вы можете хоть иногда не говорить загадками?

– Любая загадка – следствие незнания, не более. Я тоже знаю отнюдь не все.

Гудки. Я швырнул трубку и вернулся за стол. Артур цепко вгляделся в мое лицо.

– Кто это был?

Несколько секунд я разрывался между ложью и правдой и вдруг выбрал второе. Набрав воздуха в грудь, я ответил:

– Незнакомец из Агры, Артур. Он преследует меня. Я… соврал. Он не член королевской семьи. Я не знаю, кто он, и не знаю, какие цели преследует.

Он нахмурился.

– Значит, и у вас все-таки есть тайны?

– А вы сомневались? – Я сграбастал стакан и поднес ко рту. – Этот тип все время появляется и исчезает. Дважды оказал мне услуги: сначала спас, потом выдал группировку. Благодаря этому я получил должность, а теперь… мне не избавиться от него. Он контролирует меня.

Артур молчал, глядя исподлобья. По тому, как пальцы постукивали по столешнице, я понимал, что он зол и сейчас задаст вопрос, который будет крайне неприятен. Вопрос прозвучал:

– Вы все делаете по его указке?

– Если вас интересует, – я постарался, чтобы голос звучал холодно, – я не его собака.

– И все же? То, что вы так ищете моей дружбы, – его задание? Ему что-то нужно от меня? От моей семьи? Отвечайте.

Нет. И так слишком много правды для одного дня. Да и мой незнакомец ничего не говорил о привязанности, которую я постепенно начинал испытывать к Сальваторе. О «вещи» – да, о дружбе – нет. И я покачал головой.

– Вы очень нужны мне.

Я не отводил взгляда, хотя мне было тошно. И Артур кивнул.

– Простите. Я мало кому доверяю, Томас.

– Понимаю. Я тоже. Выпьем за это?

Наши бокалы звякнули. Я отпил эля и вновь посмотрел на токсиколога.

– А теперь серьезно. Он интересуется нашей Леди.

– Хм. Мистер Моцарт интересуется мисс Сальери? Забавно.

– Забавно до дрожи, – отозвался я. – Он не показывает лица и манипулирует мной, она дурит нам головы и убивает кого попало. Сейчас, если верить моему «приятелю», она готовит заговор против Империи. Уйти что ли в отставку, Артур?

– Это же не ваш метод.

– Хотел бы я знать, какой метод мой.

– Нападение. – Голос зазвучал вдруг жестко, почти непреклонно.

– Как?

– Не знаю.

– Хорошо… – с тяжелым вздохом я махнул рукой мальчишке из прислуги. – Завтра я об этом подумаю. А пока давайте закажем что-нибудь поесть.

[Падальщик]

Вдоль доков ютилось множество притонов, и после пары часов непрерывного вдыхания наркотических испарений я уже едва сдерживал тошноту. Не менее отвратительны были открывающиеся картины: одни посетители заведений пели, кричали и тряслись, другие – лежали, подобно трупам, выброшенным штормом на берег блаженного безмолвия. Ходя по душным помещениям, я заглядывал в каждое женское лицо, но той, кого я искал, не было. В последнем притоне я чуть не застрелил хозяина, – так старался он меня не пропустить и грозил полицией. В ядовитом мирке кошмаров и иллюзий я был чужаком и при одной мысли, что этому мирку принадлежит Лоррейн, ощущал усиливающееся отчаяние.

Заведение было, кажется, девятым – обшарпанное, но с застекленными окнами и даже неким подобием чахлого цветника у крыльца. Едва я стукнул в дверь, она открылась. На пороге, ежась, стояла невысокая китаянка. Она близоруко сощурила и без того узкие глаза.

– Господин? Я вас раньше здесь не видеть. Трубочку?

Она говорила с акцентом, но, по крайней мере, почти не коверкала слов. Оттесняя ее в сторону, я произнес:

– Мне нужна девушка.

– Девушки продаются по соседству. – Она ухватила меня под локоть и улыбнулась. – Но у меня лучшее зелье…

– Мне нужна девушка, – повторил я. – Хромая, русые волосы в рыжину. Вы знаете ее? – Спрашивая, я обшаривал взглядом темную прихожую. На вешалке я увидел знакомый плащ, у стены – не менее знакомую трость. – Проводите меня к ней.

Китаянка в явном сомнении замерла, и я воспользовался замешательством, чтобы вынуть из кобуры и нацелить на нее револьвер.

– Без глупостей.

Неожиданно женщина рассмеялась. Подцепив дуло длинными желтоватыми ногтями, она без тени страха отвела его от своего лба и усмехнулась.

– Мисс предупреждать, что может прийти джентльмен в форме летчик, начать громко кричать и махать оружие… – Сделав легкое движение, она вдруг прицелилась двумя пальцами в мой собственный лоб. – Леди приказать строго: не пускать. Так может, господин застрелиться сам, вместо того чтобы стрелять моя?

Я закрыл глаза и выдохнул. Голова пылала, казалось, сейчас я окончательно потеряю самообладание. Женщина, не выказывая ни малейшего беспокойства, наблюдала за мной; я явно забавлял ее. Будто загнанное в клетку животное, пытающееся щериться.

– Она нужна мне. – Тихо сказал я, встречаясь взглядом с темными глазами. – Я ее заберу, независимо от того, останетесь вы живы или нет. Выбирать вам, получите вы гинею или пулю.

Она, помедлив, убрала руку от моего лба и протянула ладонью вверх. Я положил туда монету, и китаянка, развернувшись, засеменила вперед.

В большом помещении, куда мы вошли, клубился уже знакомый смрад – соединение наркотических паров, грязи, пота. Зажав нос, я следовал за хозяйкой и старался не смотреть вокруг. Лежавшая на полу женщина, чье лицо закрывали темные пряди, впилась в край моего плаща. Я отцепил ее скрюченные пальцы и ускорил шаг; она захохотала вслед, а потом хохот перешел в странно мелодичное пение: «Падает, падает лондонский мост…».

Китаянка открыла новую дверь, и снова я оказался в тишине. Узкая лестница привела на второй этаж, где были комнаты; из некоторых доносились крики и стоны. Китаянка шла спокойно, для нее все было вполне привычным. Я не мог избавиться от брезгливости в соединении с ужасом. Как в нашей развитой, просвещенной стране могут существовать такие места? И как могут сюда приходить женщины, подобные мисс Белл?

Хозяйка остановилась возле одной из дверей.

– Тут.

Она, развернувшись, пошла назад: явно не хотела получить порцию гнева мисс Белл за то, что не исполнила приказ. Я забыл о китаянке, едва со скрипом отворил дверь. Провонявшая насквозь комната была убогой, лучше всего она подошла бы какому-нибудь нищему, – да и то лишь чтобы умереть.

Лоррейн, распростертая на кровати, была бледна. Ее запрокинутое лицо ни на секунду не застывало; там не читалось и тени покоя, за который курильщики так любят опий. Ужас, боль, исступление – одна за другой сменялись искаженные эмоции. Руки с выступившими венами сжимали покрывало; иногда Лоррейн металась, будто ее терзали десятки демонов. Когда я склонился к ней, она пробормотала что-то.

– Мисс Белл…

Я взял ее за руку и легко встряхнул. Она не отозвалась, но пальцы уцепились за мои – диким отчаянным жестом, и я вдруг почувствовал: сердце щемит, где-то в районе горла. Она доверяла мне… почти провалившись куда-то в хаос, пыталась выбраться. Выбраться…

– Идите на мой голос, – прошептал я, не отдавая отчета в словах.

По ее телу пробежала новая волна дрожи. Губы, сухие и покрытые кровавой коркой, вдруг шепнули:

– Помогите ему… помогите.

Просила не за себя. За кого? Эгельманн? Артур?.. Лоррейн зашептала вновь:

– Мой смысл… Это – правильно…

Я позвал ее снова, безрезультатно. Комнату окутывали испарения; к ним примешивались запахи пыли, дешевых духов, клопов, гниющего дерева. Я поднялся и, подойдя к окну, распахнул его; с разбухшей рамы посыпались щепки. Ветер слегка прояснил рассудок, на подоконнике я заметил большое зеленое яблоко. Я взял его и повертел в руках. Интересно, это забота китаянки о клиентах?

Я вернулся к Лоррейн и опустился на край кровати. Протянул руку, дотронулся до пылающего жаром лба и покачал головой.

– Как вы так… зачем?

Я сам знал ответ. Пэтти-Энн права: я мало кому приносил счастье. И точно не принес его мисс Белл.

Кажется, ее сон стал спокойнее: больше с губ не слетало слов. Я снова сжал бледное запястье и прислушался к рваному ритму дыхания.

– Проснитесь.

Сквозняк коснулся шеи с вкрадчивостью лезвия. Я обернулся. Рядом никого не было.

– Только не умирайте. Вы ведь не умрете?

Пальцы, которые я сжимал, были тонкими. Вся фигура казалась нелепо хрупкой для сыщика. Она так и осталась той, кем родилась, – аристократкой; в мире полицейских и преступников ей было не место. Впрочем, я считал, что в таком мире не место любой женщине. Лоррейн сдвинула брови. Я накрыл ее ладонь второй.

– Ничего… Все будет хорошо. Обещаю.

Идите же на мой голос. Идите.

Я вышел в коридор, держа ее на руках. Вопреки подобным сценам из дешевых романов, она не жалась к моей груди. Тело было окостенелым и безвольным. Я не спас принцессу от дракона, скорее выловил утопленницу из мутной реки. В холле снова показалась китаянка и окинула нас долгим взглядом. Вздохнула, подойдя, накинула на Лоррейн ее плащ.

– Хорошо делать, господин. Простить если что.

Я сухо кивнул и покинул притон. С третьей попытки удалось поймать кэб; вскоре я уже смотрел в окно на удаляющуюся реку. Голова Лоррейн покоилась на моих коленях, иногда я убирал спутанные волосы с ее лица. Мне хотелось верить, что наркотик уже не действует и она просто спит. По крайней мере, она не кричала и – это главное – дышала. Я прижался к стеклу виском. Определенно, мне пора было делать что-то. Иначе из притонов скоро придется вытаскивать меня.

Я вспомнил, как мы впервые встретились – у тела ее сестры. Можно представить более располагающее к знакомству место? Если подумать, все наши встречи происходили при мерзких обстоятельствах. И почти всегда я говорил то, что не говорят леди. Подозреваемая. Помеха. Противник. Напарник. Теперь… что-то, чего я не понимал. Что-то с запахом корицы, вишневого табака, опиума. Опиума, доводящего до тошноты. Несущего смерть.

Лори. Нелепое имя. Оно шло ей больше, чем Лоррейн. Живое. Легкое. Как след солнечного луча.

– Лори… – тихо произнес я.

В ледяном кэбе, в снегу не хватало солнца. Идите же. Идите на мой голос.

– Нельсон?..

Она шевельнулась. Приподняла голову, вцепилась мне в руку, цветасто выругалась.

– Какого черта, куда вы меня тащите?

Голос звучал глухо и хрипло. Определенно… солнечный луч проснулся не в лучшем расположении духа. И все-таки я улыбнулся вполне искренне.

– Живы.

– Конечно, я жива. – Она попыталась сесть, но упала назад. – Что могло со мной случиться?

– Учитывая, сколько вы выкурили?

– Три-четыре трубки, не больше. И я не собиралась возвращаться, вы…

Она осеклась. По остекленевшему взгляду я понял: что-то вспомнила. Подняв руку, потрогала шею, на которой темнел багровый, кровоточащий след. Не просто след. Рисунок. Скрипичный ключ.

– Она…

– Навещала вас. Да?

Теперь я старательно смотрел только в окно. Я ждал любого всплеска чувств: слезы, проклятья, новые отрицания. Но Лоррейн ответила ровно:

– Да. Я видела ее. Правда, еще я видела привидение или что-то вроде того, так что, может, я просто…

Я повернулся к ней. Продолжение угадывалось без труда.

– Нет. Знаете, сейчас в Лондоне столько чертовщины, что я не удивлен. Не бойтесь, я не скажу, что вы… – я пересилил себя, – наркоманка. Я больше никогда этого не скажу, Лори. Обещаю. Я был не прав.

Мы неотрывно смотрели друг на друга. Ее ресницы слабо дрогнули.

– Как вы назвали меня?

Я молчал. Она все-таки села, внимательно всматриваясь в мое лицо.

– Повторите?..

Слишком близко. Может, опиум, которым я надышался, давал о себе знать, но я только безмолвно, как околдованный, смотрел на ее сухие губы. И наконец, вместо того чтобы отодвинуться, просто закрыл глаза и повторил: «Лори».

Пальцы сжали мою руку. Погладили запястье, забираясь под манжету рубашки.

– Почему вы поехали за мной?

– Я виноват.

– Вас никогда это не волновало.

– Я боялся за вас.

Ее голос тут же обжег легкой насмешкой:

– Что я, как истинная наркоманка, да еще женщина, могла наделать глупостей?

Я посмотрел на наши руки. Большим пальцем она гладила мою ладонь.

– Что вы могли пострадать, – твердо ответил я. – Я не должен был оставлять вас с этой правдой наедине. Я…

Она покачала головой и выпустила меня; отодвинувшись и закутавшись, прислонилась к спинке сидения.

– Но это моя правда. Я ее заслужила. И я выдержу.

Мне нечего было ответить, каждый сам выбирает свою битву. Некоторое время мы молчали, потом она с тяжелым вздохом произнесла:

– Я верила ей как себе. Она верила мне. Неужели она сошла с ума, Нельсон? Почему?

– Про многих сумасшедших можно сказать, что причина их безумия понятна?

– Почти ни про одного…

Стучали по мостовой лошадиные копыта, проплывали мимо блеклые постройки, падал снег, лепясь к стеклу. Лоррейн устало прикрыла глаза и замолчала.

Вскоре кэб остановился у нашего дома, и, открыв дверцу, я помог ей выбраться. Ее шатало; она опиралась на меня. На лестнице она покачнулась, и я снова хотел подхватить ее на руки, но она запротестовала. Дверь открылась. На крыльцо вышла Пэтти-Энн. Морщась от промозглого ветра, она пропустила нас в коридор и снова повернула защелку. В свете газового светильника она смотрела то на меня, то на Лоррейн и молчала. Выражение обиды так и не исчезло из ее глаз. Я тихо сказал:

– Извини, Пэтти. Ты… и так слишком много потеряла. Давай не будем терять хотя бы друг друга.

Ее розовые пухлые губы дрогнули.

– Ничего, братец. Я никогда не забываю о том, что ты лошадиная задница.

Она улыбнулась и, развернувшись, снова направилась к лестнице.

[Лоррейн]

Пошатываясь, я добрела до гостиной и опустилась в кресло, склонила голову, позволяя волосам упасть на лицо. Тошнило, голова раскалывалась. Руки и ноги были ледяными, настолько, что онемели пальцы. Я молча прислушивалась к шагам. Падальщик ходил по гостиной: задергивал гардины, зажигал свет. Он не заговаривал со мной, а я по-прежнему ощущала ком в горле. Никогда еще я не чувствовала себя такой дурой. Хотя мой мир ведь рухнул, может, мне и простительно.

– Если бы Кристоф не уехал, ничего бы не случилось. – Это был мой собственный голос, сиплый и несчастный. – Она вышла бы за него, родила, может, стала бы членом Парламента как мать, и…

Зачем все это? Из глаз потекли слезы. Я мотнула головой, еще сильнее занавешивая лицо спутанными, грязными волосами.

– Мисс Белл.

Падальщик опустился на колени напротив меня, отвел насколько прядей в сторону, и я увидела его глаза. Без колючей насмешки, обеспокоенные, внимательные. Близко. Очень близко. Я торопливо отстранилась.

– Извините. Я жалкая дохлятина, да?

– Дохлятина?.. Нет. – На губах появилась странная, тоже очень усталая улыбка. – Идите спать. Завтра поговорим.

– Кажется, я выспалась на всю жизнь.

Нельсон покачал головой, по-прежнему не сводя с меня взгляда.

– Что вам снилось?

Я могла быть честной – с ним и с собой.

– Ничего хорошего. Что ж… пойду наверх.

– Доброй ночи. – Он поднялся и быстро отступил к камину.

Шатаясь, я побрела в коридор, к лестнице. Поднимаясь по ней, я смотрела на украшающие стены картины. Странно, никогда не обращала на них внимания, а ведь чего здесь только не было. Сосновый лес, египетские гробницы, парадные портреты Наполеона и его маршалов на фоне Парижа, венецианский вид – лодки, канал, мосты. Каждая картина казалась маленьким миром, куда можно проникнуть. А у меня был только серый город.

Первое, что я сделала, – вымыла волосы и смыла запах притона. Позволила потокам воды вернуть телу хотя бы подобие жизни. В комнате я постояла перед зеркалом, изучая саднящий след на шее, – силуэт ключа проступил особенно отчетливо. Я глубоко вздохнула и отошла. Уснуть я так и не смогла. Думала о Фелис.

Слабая улыбка, нервные пальцы, пронзительные глаза, в которых нередко появлялось загнанное выражение. Оно исчезало, когда моя бедная подруга была рядом лишь с одним человеком. Тоска по нему тоже всколыхнулась в сердце. Где наш Кристоф? Жив ли? Почему оставил нас? Эта свадьба была бы лучшим у Фелис в жизни… и в жизни у него. Я улыбалась, уходя в воспоминания глубже, ища то, что совсем забыла за эти восемь лет.

Кристоф был уморительно серьезным. С самого начала, в свои двенадцать, всегда оставался джентльменом. Ему было не до каверз, на которые так горазды мальчишки. Сдержанность и обаяние заставляли даже девушек из старших классов обращать на него внимание. Он и выглядел старше нас с Фелис, казалось, ему уже лет четырнадцать. Таким он запомнился мне навсегда – ребенком, мастерски играющим взрослого. Всегда аккуратно причесан, всегда улыбается, застегнут на все пуговицы. Носит цилиндр и – что было для Блумфилда редким – начищенные дорогие ботинки с широкими и высокими, дюйма в три-четыре, каблуками. На таких устоит не всякая дама. Обувь делалась по специальному заказу. Почему? Причину я поняла быстро: только это позволяло Кристофу быть выше долговязой Фелис; он стеснялся роста. Когда он был на этих своих лошадиных копытах-каблуках, я ему доставала до плеча. Правда уже к четырнадцати я неожиданно сильно вытянулась. Переросла обоих своих друзей, став самым настоящим слоненком.

Кристоф же, хотя в мистере О’Брайне было никак не меньше шести футов, рос медленно. Но какого бы роста он ни был, его любили. Первые полгода я переживала, что он выбрал не меня, но печаль прошла с влюбленностью в какого-то учителя. Я примирилась. Меня никогда не предпочитали другим. Почти.

Мысли вернулись к сегодняшнему дню, точнее к человеку, который был неуловимо похож на Кристофа. Гроза преступного мира. Падальщик. В нем все было неправильно: самодовольство, острый как бритва ум, дурацкая привычка хватать за плечо, когда взбредет в голову что-то сказать. Не было ничего, что хоть немного бы мне в нем нравилось. Он злил, не прилагая к этому особых усилий; раздражать и презирать весь окружающий мир было, казалось, его жизненным кредо. А сейчас я вспоминала, как он нес меня на руках и гладил по волосам. То, что его отчужденность вдруг сменялась заботой, почти нежностью, меня поражало. Его умение любить было погребено под логикой и сарказмом, как цветы под снегом. Вспоминая рассказы о Холмсе… да, Шерлок тоже был таким, только нежности в нем было еще меньше. Хотя откуда я знаю? К кому ему ее проявлять, не к Ватсону же?

А забавно: по-настоящему меня всегда тянуло только к холодным людям, что на страницах книг, что в жизни. Холодным был Артур, и Фелис, и Кристоф. Падальщик – тоже. Я чувствовала себя настоящей дурой, перебирая воспоминания и раз за разом возвращаясь к затхлому воздуху грязной комнаты, призраку у распахнутого окна и…

«Идите на мой голос».

Моя попытка вырваться провалилась – так тому и быть. Что бы я ни говорила, мне хорошо в этом доме. Где в круглом чердачном окне светится витраж, а под крышей живут двенадцать голубей. Где каждое утро мы с Нельсоном сидим друг против друга за столом и читаем одни и те же колонки в одних и тех же газетах. Стараемся не встречаться взглядами и все равно иногда смотрим – он на меня, я на него. Настороженно – только бы напротив не перехватили взгляд.

В дверь постучали.

– Войдите, – крикнула я, не поднимаясь.

Наверняка Пэтти, узнать, жива ли я и не нужна ли помощь. Но вместо нее в комнату вошел Падальщик. Он держал спину прямо, как всегда. Совсем как Артур. Наверное, Легион во всех укоренял эту беспощадную привычку – не сгибаться.

– Не вставайте. – Он оглядел меня. – Я просто хотел убедиться, что вы в порядке.

Ну ку́рите снова. Не выбросились из окна. Наверняка что-то такое… Да плевать.

– Мне лучше. – Я улыбнулась. – А вы? Почему не спите?

Он приблизился и остановился рядом, потом опустился на край кровати.

– Иногда я не сплю по несколько дней. Особенно когда думаю.

– И о чем же вы сейчас думаете? О… – с некоторым усилием я выдавила: – Фелис? Простите, сейчас я не могу ничего рассказывать, мне нужно…

Он неожиданно покачал головой и прервал меня:

– Обещайте.

– Предать ее? – прервала в свою очередь я, горько усмехаясь. – Обещаю. Уже нет выбора.

Я успела заметить: на секунду его кулаки сжались.

– Говорите лишь о ней. Не слушаете меня.

Но в голосе не было ожидаемой желчи. Наклонившись, сыщик протянул руку. Когда она сжала мою, я вздрогнула, но не шевельнулась.

– Обещайте больше не сбегать вот так. В притоны. И в кошмары.

Я всмотрелась в его глаза, пытаясь понять, насколько серьезен этот тон. Может быть, Падальщик ударился обо что-нибудь? Или выпил? Я покачала головой.

– Вы странный. Не хотите больше избавиться от меня?

– Лори. Заткнитесь сейчас же. Или я вас убью.

Я вздрогнула. Не от нелепой угрозы, произнесенной почти ласковым голосом, на такие угрозы оба мы были горазды. Нет… другое. Лори.

Ты можешь носить имя, которое будет казаться тебе самым простым и незамысловатым. Но однажды ты встретишь того, у кого оно прозвучит иначе. Зовом. Глухим криком. Заклинанием. На губах Падальщика «Лори» звучало чем-то чужим. Новым. Странным. Именем из холодного параллельного мира, в котором он существовал отдельно от меня. И, видя его глаза, я не была уверена, что хочу это изменить.

– Нельсон?

Пальцы скользнули по моему локтю и остановились на плече.

– Боитесь меня, мисс Белл?

– Такого – боюсь, – призналась я, отворачивая голову.

– А я боюсь вас.

Зажмурившись, я почувствовала, как он взял меня за подбородок и снова повернул лицо к себе, касаясь большим пальцем скулы. Вздохнуть не получилось. Я безмолвно поддалась, позволяя снова меня подхватить, осторожно обнять, сжать пальцы – и опустить обратно. Теперь его дыхание было совсем близко. Я открыла глаза и дотронулась до впалой щеки.

– Сердитесь на меня? – тихо спросил он.

– Нет. Но это сейчас.

– Тогда разрешите мне…

– Идите на мой голос.

Я улыбнулась. Наклонившись, он коснулся губами моих губ. Неуверенно, может, боясь, что я немедленно вырвусь, а может, что попытаюсь его стукнуть. Я не двигалась. Не решалась обнять, не решалась ответить. Он отстранился.

– Простите. Это было лишним.

Я провела по его волосам. Черным, вьющимся, мягкие, как мех какого-то хищного животного, которое – раненое и усталое – зачем-то ластилось ко мне, другому раненому зверю. Что будет, когда оно очнется и наберется сил? Когда поймет, что сделало? Когда никакая ласка ему снова не понадобится? Впрочем… плевать. Сейчас – плевать.

Мой мир рухнул. На его развалинах я вольна делать что угодно. Говорить с призраками. Курить крепкий вишневый табак. Целоваться.

– Не было. – Я опустила руку и прислонила к его груди. – У вас сердце бьется…

– Раньше не билось? – Он улыбнулся.

– Может, и билось. Но, скорее всего, вы только что где-то его купили.

Он тихо рассмеялся, я рассмеялась в ответ. Сжала пальцами воротник и, вновь приподняв голову, сама прижалась к губам Падальщика. Пальцы коснулись моих волос, и я наконец обняла его, расслабленно откидываясь назад. Пары опия еще не выветрились из моей головы. Когда он ответил на поцелуй, комната пропала.

Мы были на тихой лондонской улице, под проливным дождем. Даже этот дождь не мог заставить нас отстраниться друг от друга. В стороне, разрезая серость и синеву непогоды, светилось круглое витражное окно нашего чердака.

Интерлюдия первая. Скрипка и дьявол

«– Не люблю осень. И зиму тоже. А вы?

– Везде своя красота. Хотя в Венеции время странно течет, трудно сказать, где весна, а где осень. С осенью мы иногда в ссоре, потому что осенью часто болеет Терезия.

– У нее слабое здоровье?

– Скорее она летняя душа.

– А вы?

– Я тоже, пожалуй; люблю солнце. Дома его было много.

– А я – душа весенняя. Что может быть лучше весны?

В парке тихо. Летят листья. Он сидит на краю скамьи и понуро ворошит башмаками те, которые сбиваются в стайки. Пора первой его любви – легкое лето – тоже сменилась осенью. Я знаю, что Констанц недовольна его нынешним положением: отсутствием серьезных музыкальных заказов и постоянной должности, количеством времени, проводимого с друзьями, тем, что ему не слишком дается учительство – неусидчивая натура просто не позволяет проявлять надлежащую строгость. А сколько хорошеньких певиц, влюбленных в него… Констанц уже не раз поднимала об этом разговоры. Каждый перетекал в бурную – поистине итальянскую – ссору и заканчивался таким же бурным примирением. И все же я могу представить, насколько это мучает душу.

– Сил нет в этой хмари! Расскажите мне какую-нибудь историю.

– Обо мне?

Я не выказываю удивления просьбой. Вероятно, Моцарт просто хочет отвлечься на что-то постороннее. Правда, я скверный рассказчик, тем более скверный утешитель. Я глубоко задумываюсь, услышав: „О вас“.

– Что вы хотели бы послушать?

– Не о музыке. Может, о вашем брате и сестрах? Я как-то видел в вашем доме чудесный семейный портрет, миниатюру. Вы все были так похожи.

– Пожалуй… все это говорили.

– Любили ваших сестер?

Здесь лучше быть честным, тем более, честность его насмешит.

– Они жаловались отцу, когда я воровал сахар. А я часто воровал сахар. Вы уже могли заметить, что я неравнодушен к сладкому.

– И это заставляет подозревать вас в некоем колдовстве.

Слова сопровождает приглушенный смешок в кулак, и теперь я не на шутку заинтригован.

– Почему же?

– Вы любите пирожные и конфеты, но на вас все еще застегивается жилет.

И он смеется громче. Я улыбаюсь в ответ, пожав плечами.

– Вставать спозаранку, ходить пешком и выбираться на свежий воздух – к Дунаю или в парки… вряд ли это колдовство. Да и быть дирижером не просто. Возвращаясь к вашему вопросу, сестер я любил, но совсем не так сильно, как любил Франческо.

И я рассказываю ему. Рассказываю, одновременно вспоминая и благодаря Господа за то, что не потерял способность помнить. Образы летят перед глазами, каждый заточен в цветной осколок. Как-то Моцарт сказал, что воспоминания похожи на цветные витражи. Правда, в другой раз он назвал воспоминания „отвратительной грязью на башмаках настоящего“. Но первое запомнилось мне больше.

Мой брат был талантливее меня. Впрочем, возможно, так кажется мне сейчас, когда его талант безнадежно зарыт в землю, потому что он полностью посвятил себя семье и только семье, закостенев в провинции. Тогда, после смерти отца и матери, он остался единственной моей опорой. А как я мечтал на него походить…

Франческо. Даже от имени веяло чем-то чародейским, в нем плескалось солнце и шелестела листва. Более всего из инструментов мой брат любил скрипку, и у него был лучший из возможных учителей. Сам Джузеппе Тартини, слава о котором гремела далеко за пределами Италии. То был крепкий темноглазый старик; мне случилось лишь однажды видеть его в обществе брата, и он поразил тогда мое детское воображение. Прежде всего – тем, как виртуозно владел техникой левой руки, и также – самой природой звуков, что срывал со струн его смычок. Необыкновенная музыка… об этом человеке не случайно судачили, будто он продал душу дьяволу. Иным кажется, дьявол понимает что-то в талантах и способен дарить их столь же щедро, сколь и Бог. Я сомневался в подобном богохульстве, даже будучи несмышленым мальчишкой, сомневаюсь поныне. Может, поэтому старик Тартини меня не напугал. Правда, позже брат запретил мне приходить, когда учитель с ним. Иногда мне кажется, Франческо как раз верил суевериям. Может, даже подозревал, что учится у самого дьявола.

Так или иначе… брат любил старика и перенял от него все, что только возможно было. И уже именно с Франческо я овладевал скрипкой. Ученик дьявола был моим учителем.

Он оставался со мной, после того как умерла ослабленная многочисленными родами мать, после того как вскоре за ней последовал отец. Франческо вел меня, долгое время именно с ним я нес все тяготы сиротской жизни. Я сам тянулся к нему, как к единственному, кто в полной мере поддерживал и укреплял мои музыкальные мечтания. За время нашего сиротства я неоднократно пробовал себя в сочинительстве, прежде всего, – равняясь на него. Его произведения вдохновляли меня как ничто другое. Одно из его детищ того холодного времени, симфония „Морской шторм“, – до сих пор особенно дорого мне, и первая партитура путешествует со мной, куда бы я ни направился.

– Куда же он исчез позже?

Я вижу, что Моцарт оживился. Слушает с любопытством, по-птичьи наклонив голову к плечу. И мне приходится закончить скучным:

– Он женился на доброй, но простой девушке, завел семью и ныне вполне счастлив. Кажется, его утомили его собственные мечты, да и преграды, с которыми мы сталкивались, были слишком тяжелы. Но для меня он такого не хотел. Меня приютили давние друзья отца, славные венецианские дворяне. Уже в их доме со мной познакомился герр Гассман. Дальше вам все известно: он стал основательно заниматься со мной, увез в Вену, представил ко двору. Я звал брата приехать, но наши пути окончательно разошлись. Впрочем, это обычное дело.

– Мне казалось, тяготы должны сплачивать как ничто другое.

– Тяготы иногда как ничто другое отдаляют. Особенно когда заканчиваются и наступает время жить.

Точно размывая мои слова, начинается дождь. Разговор мы продолжаем в беседке, и постепенно он смещается на предметы более ближние. Моя супруга, его супруга. Мои дети, его новые сочинения. Кажется, мы говорим мало. Но я снова возвращаюсь домой поздно. И я остро слышу этот дождь».

Интерлюдия вторая. Двое

Она

Железные носы виднелись из-под бутафорской деревянной обшивки: блестели, в своей стройной грации резали спертый воздух. Любуясь, она шагала медленно, возле некоторых гондол даже останавливалась. Она была более чем довольна: вскоре можно начать. Если, конечно, лодки взлетят, ведь их пока не испытывали. Впрочем… взлетят, на этот раз взлетят.

Большой корабль еще не был готов. Гладя металлический бок, она подумала о том, что так же нежно коневод гладит новорожденного жеребенка. Тут же она скривилась от этой мысли. Животные. Дрянь. Брезгливость осталась еще с детства, когда мать держала отвратительную, мелкую, постоянно тявкающую собачонку. Хорошо, что псина утонула в усадебном пруду. Хорошо… Противным был и звук лая, и блеск глаз-бусинок, и светлая шерсть, остающаяся на всех поверхностях в доме.

– Расчеты ведь верны, правда?

Темноволосый мужчина кивнул. Он никогда не смотрел ей в глаза, предпочитал созерцать покрытый опилками пол под ногами или пол особняка, где его держали. Не так. Особняков. Вернулась в Лондон она только сейчас, когда пришло время. Она даже не сообщила пленнику, в каком городе он на протяжении нескольких лет тщетно чертил и конструировал уменьшенные модели того, что требовалось, пока не получил нужный результат. По крайней мере, для него было бы лучше, чтобы результат оказался нужным.

– Прекрасно. – Она улыбнулась. – Работайте, утром вас отвезут отдыхать.

Она развернулась и начала мысленно считать, ожидая. Раз…

– Когда вы отпустите меня?

Она оглянулась. Он прожигал ее горящим, злым, тоскливым взглядом. Большой загнанный пес, может, даже зверюга покрупнее. Она улыбнулась шире. Опять животные. Мерзость.

– Скоро, мой дорогой друг. Как только мы взлетим, можете отправляться домой, если ваш дом еще будет стоять. Кстати, возможно, компанию в небе вам даже составит сын…

Впервые после подобных слов изобретатель бросился на нее, но это было давно. Теперь рубцы на лице и руках напоминали ему, что не стоит этого делать. Сипаи стояли на страже – скрытые в тени, безмолвно подчинялись малейшему жесту. Да, она предпочитала иметь рядом людей, в этой стране бессловесных, и лишь горстку европейцев, управлявших делами – разными, начиная с мелких шаек, заканчивая клубом и индийскими повстанцами.

Правда, с последними стало особенно трудно, с тех пор как спятил и сбежал итальянец. О, как ей не терпелось получить флот и наконец перестать делать вид, будто освободительное движение хоть как-то ее волнует. Больше всего на свете она сама хотела уничтожить грязных мятежников, избалованных слезливой добротой Джулиана, чертова Байрона нового времени. Но сейчас не могла: дернись она не в ту сторону, – сипаи отвернутся. А изнеженные ипохондрики из клуба мало годились в качестве рабочей силы.

– До свиданья. – Присев в шутливом реверансе, она покинула помещение и вышла к личной воздушной гондоле, ничем не отличавшейся от обычных, городских.

Путь был недолгим. Вскоре она оставила лодку, кивком дав понять незримой страже, что все в порядке. Две тени отделились от стены и отправились сменяться. Прежде чем отворить дверь, она проводила их глазами. Она не опасалась нападений, но вечером несколько сипаев всегда находились близ дома, на случай если мем-саиб[42] что-то потребуется. Впрочем, сейчас такой необходимости не было.

В гостиной она устало опустилась в кресло. Ей сразу стало холодно: камин не горел. Сипаи не имели права пересекать порог дома, прислуги она не держала. Топить нужно было самой, но вместо этого она сидела, вытянув ноги и глядя на тусклый газовый светильник. Голова опустела. От хорошего настроения ничего не осталось. Кажется, она устала.

Протянув руку к столику, она взяла стопку альбомных листов. Рисовать не хотелось; она просто стала просматривать набросок за наброском. Греческие боги, лондонцы, сипаи из стражи, корабли… Портрет: темные завитки волос, хитрый и одновременно ласковый взгляд, взгляд «поймай-меня». Другой лист – тот же портрет в профиль, в углу – зарисовка, где он на лесенке, пытается водрузить книгу на полку. Еще несколько на третьей странице: целует руку, бежит за дядей по улице, держит музыкальную шкатулку…

Какого черта она не выбросила их? Какого черта рука тянется к карандашу, закончить последний набросок? Какого? Сколько лет позади, сколько постелей, сколько крови?

Она отшвырнула листы. Прикрыла руками лицо, позволив волосам упасть на лоб. Много прошло, много. Но она все еще плакала. И помнила: в цветочном городе, на верхнем жилом этаже книжной лавки, всегда уютно горел огонек в камине.

Он

Бессонница давно сопровождала его точно так же, как туман сопровождает улицы. Эти ночи он даже полюбил: в темное время лучше думалось. И не надо огня, не надо…

В гулкой холодной тишине он склонился над столом. Перед ним был лист бумаги, строчки ложились легко и ровно. Как и каждый раз, он надеялся, что не впустую. У него не было адреса, но он не мог иначе.

Он обмакнул в чернильницу потрепанное перо. Наверное, когда-то оно было белоснежным, теперь об этом можно было лишь догадываться. И все же, касаясь именно этого пера, а не бездушного американского «паркера», он испытывал безотчетно приятное подобие надежды. Теперь он даже имел на нее право. Мысли он улыбнулся, но тут же улыбка погасла. Будущее… его не было. Совершенно точно не было, и тем труднее оказалось свыкнуться с возможной победой. Он ведь ничего не получит. Даже если победит.

Родная,

я задержался в пути, но, может, ты ждешь или хотя бы помнишь. Обстоятельства, заставившие меня покинуть тебя, неодолимы, но, клянусь, я боролся до конца. Борюсь и теперь, хотя уже почти опустил руки. Я устал. Мне не хватает тебя.

Было глупо уезжать. Наверняка ты решила, что я отступился, узнав, в какую беду ты попала и чем поплатилась. Нет, милая, я люблю тебя даже сильнее, чем раньше. Кроме тебя у меня нет никого. Все, что обрел, я отдам за строчку твоего ответа.

Я мечтал соединить порванную нить спустя почти сто лет, но дело вовсе не в этом. Даже не будь мы теми, кто мы есть, мы предназначены друг другу. Ты прекрасна, слышишь? Каждый твой шрам. Если бы и ты могла принять меня таким, какой я есть, но… ты не сможешь. Увидев, – отпрянешь, сочтя меня призраком. Чудовищем, вставшим из мертвых и лишь по недоразумению не источающим запах гниения. Все равно. Я готов звать тебя, пока не охрипну. Но ты не придешь.

Я сам найду тебя. Я обязательно тебя найду.

Твой

Не перечитывая, он аккуратно сложил письмо в журавлика и, пройдя к камину, бросил в огонь. Довольное подачкой пламя вспыхнуло особенно ярко. Он покинул кабинет.

Был нелегкий день, он устал. Когда в просторной столовой пожилая леди, улыбаясь, разлила по чашкам чай, он не сдержал улыбки. У него никогда не было бабушки… надо же обзавестись на старости лет! Он сел, оправил волосы, но тут же уронил на руки голову. Сухая рука погладила его по макушке.

– Пей. На улице отвратительная погода.

Он благодарно придвинул чашку к себе. Чай пах мелиссой и шиповником.

– Спасибо. Узнали что-нибудь?

Она покачала головой.

– И где она может прятаться, да еще и прятать… – она осеклась, – а ты уверен? Это ведь говорит она сама. Она может врать, чтобы все запаниковали.

– Нет. – Он вздохнул. – Она никогда не врет. Поэтому ее и не могут поймать.

– Смогут рано или поздно. Кстати! – Секунды две леди колебалась, но продолжила: – Никогда не слышала твоей игры. Что предпочитаешь, скрипку, фортепиано или…

– Ничего. Никогда. Не замечали, как созвучны «игра» и «боль»? Забавно, правда?..

– Ох, милый… – и она сразу замолчала, будто съежилась, еще постарев.

Он грустно улыбнулся и покачал головой. Сладковатый чай обжег горло.

Интерлюдия третья. Музыка дружбы

«Творчество в соавторстве – тончайшее эфирное полотно, предмет мне не близкий. Я продолжаю считать так даже теперь, ибо мало людей, чьи душевные струны могут звучать в лад, не мешая друг другу. Разумеется, я об особых струнах, благодаря которым оживают музыкальные сочинения, постановки, книги. Да, творчество в соавторстве – сложная материя, и Господь, создавая мир, тоже был одинок. И все же, в связи с последними днями, мне есть что добавить к своим словам.

Недавно мы с Моцартом закончили кантату[43], которая стала нашим подарком общему другу, великолепной сопрано[44]. Анна пережила трудные месяцы: надолго лишилась голоса, так, что было вовсе неизвестно, вернется ли она на сцену. Я молился о ее возвращении: не только потому, что привязан к этой истинно райской птице, но и потому, что ей предстояло петь в новой моей опере, партии которой были словно созданы для нее. Так что, когда Анна пошла на поправку, я возблагодарил Господа. Вольфганг предложил по-особенному приветствовать ее, и мы, заручившись поддержкой Лоренцо[45], начали работать над небольшим сочинением.

Откровенно говоря, меня тревожило то, что предстояло: наши подходы, техника – все различалось. Мы[46] договорились написать по фрагменту, чтобы впоследствии соединить их; исход заранее меня ужасал: воображение рисовало скверно скроенный из лоскутов плащ. Но результат очаровал меня. Стало ли причиной то, что мы посвящали музыку одной и той же нежной Музе, или то, что на самом деле мы не были такими уж разноликими… но в „Пробуждении Офелии“, вне всяких сомнений, жила божественная гармония.

– Признайтесь, вы знаете, как нам удалось это?

Когда Вольфганг спрашивает подобное, да еще с таким хитрым вызовом, я нередко сбиваюсь с мысли. Сбиваюсь и теперь, невольно поднимаю брови.

– Почему это вы допытываетесь у меня?

– Никто столь не сведущ в теории музыки. У вас были прекрасные учителя, вы работали с Глюком и Гассманом, я знаю, что вам случалось соавторствовать с ними.

– Это было иное соавторство. Учитель направляет ученика. У нас же с вами… нет, не могу объяснить, что заставляет какие-то веяния разных душ соединяться в общем порыве. Впрочем…

– Впрочем?..

Я разглядываю одно из цитрусовых деревьев зимнего сада – сицилийский апельсин или мандарин, под которым мы и ведем праздный философский разговор. Плоды неуловимо похожи на монеты, еще больше – на маленькие солнца. Я улыбаюсь этому образу.

– Дружба. С ней, да и между нами.

– Как все легко. Впрочем, пожалуй, вы правы.

Он садится на скамейку и, не заботясь особенно о чистоте чулок, забирается на нее с ногами. Я остаюсь стоять над ним, мой взгляд все еще неотрывен от нежных цветков и золотистых плодов, украшающих дерево. Я люблю зимний сад; нигде меня не посещает столько мыслей и воспоминаний.

Я думаю о том, что наша дружба – спонтанная и странная, рассекаемая иногда ссорами, – отравлена соперничеством наших миров. Но даже этого яда недостаточно, чтобы в нашем совместном сочинении не было перекликания. Моя часть, как сказал Моцарт, напоминает журчание ручья. В его фрагменте я раз от раза слышу соловья. Легкий ветер от нашего сотоварища, скрывающего имя, дополняет образ. И отныне для кого-то, хотя бы для Анны, трель, ручей и ветер останутся неразрывны. В то время как нас с Моцартом вполне может навеки рассорить непоседливая непостоянная судьба. Забавно…»

Действие третье. Клуб «Последний вздох» (Начало марта 1891 года, Лондон)

День первый. План кампании

[Дин]

Как и всегда, утро в промышленном, жмущемся к Темзе Гринвиче началось с переклички верфей и доков. Стук сотен молотков, гудение кораблей и чья-то смачная брань вырвали меня из сна.

Я прожил здесь всю жизнь и научился не сразу просыпаться от этой волны звуков; обычно миру требовалось больше времени, чтобы меня поднять. Теперь же из-за резкого пробуждения я поначалу не мог даже вспомнить, где нахожусь, какой сегодня день и что предстоит делать, продирать глаза немедля или нет. Наконец в голове наступила относительная ясность: среда, нужно отправляться в Скотланд-Ярд и, чтобы не опоздать, – встать поскорее, если, конечно, я хочу принять душ, до того как кончится вода. Водопровод в Лондоне благоустраивают уже лет десять, но без перебоев он пока функционирует лишь в районах вроде Кенсингтона. Гринвич, Уайтчепел и подобные довольствуются водой ржавой, жесткой и редко – теплой, а в иные дни не получают и ее.

Сомнительное удовольствие – жить в Лондоне конца века. Кажется, всюду прогресс, люди научились всему, о чем ни фантазировали, даже летать. А потом ты пытаешься умыть утром лицо, и на ладонь с чахлой струйкой воды падает в лучшем случае кусок ржавчины, в худшем – что-то живое. Или газовый фонарь взрывается, оторвав руку по локоть, как случилось с одним констеблем дивизиона. И все это разом напоминает, что, в общем-то, у прогрессирующего человечества впереди еще долгий путь.

В доках стало тише, а вот на верфях явно трудились в спешке: стучали и стучали; из окна я видел рабочих, то приходивших, то уходивших. Мать рассказывала, что когда только начали строить воздушные суда, использовали обычные верфи: технология ведь была той же, отличалось лишь нутро корпуса. Потом, когда производство расширилось, встал вопрос, куда перевести воздушное строительство. Выяснилось, что такой площади ни в Лондоне, ни за его пределами не найти, а там, где она есть, строить и испытывать суда опасно: где-то заповедные леса, где-то болота, где-то – деревни, жители которых не желают, чтобы их коровы соседствовали с кораблями. В итоге все новые верфи стали громоздить вдоль Темзы, исключая центральную Викторианскую набережную. И каждое утро я слушал стук инструментов и голоса плотников, конструкторов, грузчиков.

Я неохотно вылез из постели. За окном было туманное небо, что сразу сообщило об отсутствии воздушного движения. Гондол не предвиделось, по крайней мере, в ближайшие часы. Погода портилась, весной и не пахло. Хорошо, хоть не падал снег и можно было надеть плащ полегче. Я посмотрел на часы. Понятно… завтракать я не буду.

Вскоре я уже, поеживаясь, мчался искать омнибус. Впереди замаячил женский силуэт, и я слегка ускорился, обгоняя эту прохожую. Она вдруг позвала меня, и я ее узнал.

– Доброе утро, мистер полицейский!

Мне улыбалась Конопушка Фэнни – пышная уличная девка, жившая в трущобах еще более убогих, чем моя. Видимо, она возвращалась с утомительной ночной работы. Судя по бодрому голосу и звенящим карманам, поработала удачно.

– Чего, опаздываете?

Она пошла рядом. Галантно предложив локоть и получив басистый смешок, я кивнул.

– Бегу, Фэнни. Но тебя провожу.

– Хотите маргаритки? – Она щедро указала на букетик, торчащий из дыры в подкладке кофты. – Представляете, попался добряк! По зубам не дал, зато дал цветочки. Вот! Да только мне ж не надо, а вы подарить можете… Свеженькие!

– Нет, – вздохнул я. – Разве что самому себе.

– Ого. – Фэнни посмотрела на меня с любопытством. – Ваша сыщица…

– Не моя. – Я постарался улыбнуться. – Неважно. Оставь себе.

У ближайшей подворотни она меня покинула. Я привычно проводил рыжую копну ее волос взглядом. Мой мир заполнен такими – нищими, больными, полусумасшедшими. Мы все здесь знаем тайну: Лондона не существует, а есть несколько разных городков, в каждом из которых живут по своим правилам. В нашем действует одно: выживай как можешь.

Пока я ждал омнибус, мимо пронесся мальчишка с газетами. Как и всегда, утренние номера расходились быстро. Я их не покупал: лишних пенни не водилось, новости я все равно узнавал из рабочих сводок. Но сегодня слова, которые мальчик выкрикивал, невольно заставили меня вслушаться.

– Железные корабли над Лондоном! Железные корабли! Покупайте свежий номер!

Я полез за мелочью, но стоящий рядом дородный мужчина сказал:

– Бросьте. Чушь. Какой-то студентик наплел, они и рады.

Я лишь кивнул: здраво. Если что-то произошло на самом деле, в Скотланд-Ярде уже знают, если нет, я зря потрачу деньги. Но, сев в омнибус и глянув в окно, я заметил, что мужчина, давший мне мудрый совет, газету все-таки покупает.

Лошади тронулись. Подремав немного и проснувшись на полдороге, я уставился на дома, которые мы проезжали. Привычно – чем ближе к центру, тем лучше вид. Вот уже парки, вот ухоженный участок набережной. А вот знакомая улица, по которой кэбмены обычно объезжают заторы. Кажется, неподалеку дом Нельсона. И дом Лоррейн. Я вдруг понял, что сжимаю кулаки и некоторые другие пассажиры опасливо или неодобрительно на меня косятся. Я снова смежил веки. Плевать… На многое теперь плевать.

* * *

Я прибыл вовремя, хотя и не в лучшем расположении духа. Оно еще ухудшилось, когда я услышал, что меня вызывает Эгельманн. Пересекая порог кабинета, я на всякий случай пригнулся, но шеф Скотланд-Ярда находился в сносном расположении духа. Он криво улыбнулся и по-своему меня поприветствовал:

– Вот и юная надежда нашего сыска.

– Здравствуйте, сэр.

– Он? Какой… мелкий!

Голос раздался со стороны окна. Возле него стояла бесцветная девушка в полицейской форме. Действительно бесцветная: блеклые волосы, бледная кожа, серые глаза-льдинки. Она хмуро посмотрела на меня, потом перевела взгляд на Эгельманна. Тот фыркнул.

– Отставить, констебль Уайт. Отныне вы находитесь у «мелкого» под началом.

– Извините, ничего не понимаю, – признался я.

– Джил Уайт. Ваша напарница. Помогала в «сладком деле».

– Зачем она мне? – удивленно спросил я.

Джил Уайт снова кисло зыркнула на меня.

– Я тут, вообще-то.

– Подключаетесь к нашей работе по Леди.

– Сэр?.. – опять не поверил ушам я.

– Не думай, что я в восторге, – отрезал Эгельманн. – Тебя посоветовали Нельсон и Белл. Они знают больше, чем я. Пока.

В голосе лязгнуло раздражение. Эгельманн взял ручку и выразительно стукнул ею по столу.

– Отправитесь в Паддингтонский дом для умалишенных. Там поговорите с человеком по имени Джулиан Марони. Он поступил недавно и, как говорят, не протянет долго. Запущенная язва. Мне не известно, почему Нельсон хочет, чтобы вы записали все, что скажет этот человек по одному конкретному вопросу. А вам?

Фамилия «Марони» показалась знакомой. Откуда?.. Я пожал плечами.

– Нет, сэр. О чем его спрашивать?

– Этого я тоже не знаю, – покачал головой Эгельманн. – Но Нельсон сказал, вы должны назвать одну фамилию.

– И какую?

Желчная усмешка опять искривила рот начальника Скотланд-Ярда.

– Право, Дин, ну не настолько же вы тупой! Подумайте!

Долго думать не пришлось.

– Сальери?

Эгельманн хлопнул в ладоши, но быстро посерьезнел и кивнул.

– И кое-что еще, за чем вы, милая, – он бросил выразительный взгляд на Джил, – должны проследить.

– Да, сэр? – Она подобралась; было в этом что-то от прикормленной дворняжки.

– Записав показания, – шеф откинулся на спинку стула, – вы отвезете их не Нельсону, как он просил, а сюда. И поло́жите, – он хлопнул ладонью по стопке отчетов, – на этот стол. Не люблю, когда меня держат в неведении выскочки из частного сыска.

– Но…

– В ином случае, – оборвал меня он, – можете искать работу. С вашей внешностью Синий Гриф легко устроит вас в бордель. Вам, мисс Уайт, – он глянул на мою будущую напарницу, – я такого обещать не могу.

Джил вспыхнула, но лишь кивнула.

– Бумаги будут доставлены.

– Можете идти.

Развернувшись, я направился к двери. Тут же меня вновь догнал голос Эгельманна:

– Ах да, мистер Соммерс, мисс Уайт… постарайтесь обернуться быстрее, чтобы во второй половине дня поспать.

– Я не сплю днем, – удивленно возразил я.

– Сегодня вам лучше сделать это. В вечерних газетах уже будет приказ о том, что после десяти теперь комендантский час. Для всего города, включая Сити. Что же касается нас… ночью будем обыскивать заводы, вокзалы, доки, верфи. Все.

– Зачем? – удивилась Джил.

– Затем, мисс Уайт. Над городом видели железные корабли.

[Лоррейн]

Минута после пробуждения – минута самообмана. Тебе хорошо, и всю ночь баюкавший тебя мир кажется уютно теплым. Полудрема всегда одинакова. Явь – своя для всех. У меня она довольно непредсказуема. Например, сегодня я приоткрыла глаз и, наугад протянув руку, сердито сказала:

– Перестань.

У Падальщика была странная привычка наблюдать, как я сплю. Просыпался он легче и быстрее, возможностей у него было много. Обычно я продирала глаза, только когда Нельсон касался моих волос или целовал в губы, но иногда хватало внимательного взгляда, от которого я сейчас и попыталась избавиться. Но мою руку поймали и нагло встряхнули.

– Вставай.

Я открыла второй глаз. Нельсон, уже одетый, склонился надо мной, не выпуская запястья.

– Дай поспать.

Он лениво прилег рядом и потянул меня к себе; руки были холодные, рубашка сырая. Я немедленно попыталась его отпихнуть.

– С Аляски?

– С улицы.

Он все-таки прижал меня к себе. Вздохнув, я покрепче сжала его ладони.

– Ты чудовище, Нельсон.

Он не спорил. Я обняла его одной рукой за шею и усмехнулась.

– Если бы не Пэтти, я не переселилась бы в твою комнату. Мерз бы в одиночестве. Отпусти, ледышка!

Он внимательно, пронизывающе посмотрел на меня. «Не отпущу». Не вслух, но в глубине глаз – именно это. Забавно… мне не казалось, что наше вмерзшее в лед «вдвоем» продержится так долго: уже весна на дворе. Я поцеловала холодную щеку. Падальщик устало опустил веки. Я все-таки высвободилась, села поровнее и спросила:

– Что с тобой? Ты какой-то странный. Есть новости?

Он открыл глаза и ровно, блекло произнес:

– Твой старый друг объявился. Над городом видели железные гондолы.

Я машинально глянула в окно – туманное небо, ничего больше.

– Они исчезли очень быстро. Но были, Эгельманн в ярости.

– Не удивительно. Так долго было затишье…

Я начала потягиваться. Он остался полулежать, наблюдая за мной. Впрочем, взгляд Падальщика скорее пронизывал, чем изучал. Я одернула его:

– Собираешься смотреть, как я буду одеваться? А я не буду.

Он усмехнулся, но, очень быстро посерьезнев, тоже сел.

– Ты ведь знаешь про отца Артура, да?

– Джеймса Сальваторе похитили. Говорят, разведка кого-то из «крылатых»…

– Не совсем, – нетерпеливо оборвал он. – На самом деле вмешался кто-то, кто оставляет везде красные карточки.

– Артур мне не…

– Мне тоже. – Он потер лоб, явно о чем-то думая. – А вот Эгельманну рассказал. А теперь, когда лодки летают над Лондоном, это уже вовсе не тайна.

Слова про Эгельманна прозвучали желчно, про тайну – безнадежно. Вообще от Нельсона, глядевшего на меня исподлобья, теперь будто расползалось уныние. Я встала, взяла со спинки стула халат и запахнулась. Мне хотелось отвлечься хоть на что-то.

– А как думаешь… Раз корабли появились, его отец жив?

– Практически уверен.

– Тогда это утро стало лучше на одну хорошую новость.

Падальщик встал, приблизился ко мне и взялся за концы пояса.

– На две. Вторая: без него тебе лучше. Может, ну его к черту?

– Нельсон. – Чувствуя, как рука касается моей спины, я сердито фыркнула. – О чем ты думаешь, когда…

– Когда Империя в опасности? – Сыщик наконец улыбнулся. – Нет мне прощения.

Я все никак не могла привыкнуть. Это было дикое, почти сумасшедшее ощущение – чувствовать его так близко, не слышать ядовитых замечаний, не видеть колкого взгляда, скрытого сейчас опущенными ресницами. Такие минуты были редкими – проснувшись окончательно, Нельсон снова становился человеком, которому без малейшего сожаления можно пустить пулю в лоб. Но сейчас его ладони осторожно скользили по спине, губы прикасались к коже. Я зажмурилась, подаваясь вперед, привставая на носки. Было спокойно. Хотелось прижаться и расслабиться. И забыть о…

– Братец! – В дверь застучали. – Я понимаю, что вы заняты. Но может, вы помните, что собрались сегодня в какой-то клуб?

Нельсон обернулся. Я, вздохнув, отпихнула его и крикнула:

– Мы идем!

* * *

На кухне Пэтти-Энн смерила нас особенно ехидным взглядом.

– Я прямо чувствую себя лишней в этом доме.

– Правильное чувство, – невозмутимо отозвался Нельсон, наливая себе чай.

Пэтти с хрустом разломила пополам тост. Лицо при этом было такое, будто она мысленно ломала Падальщику хребет. За этой родней можно было наблюдать бесконечно.

– Не хочешь с нами? – пытаясь разрядить обстановку, предложила я.

– Знаете, – медленно протянула Пэтти, размешивая длинной серебряной ложечкой сахар, – мне дали понять, что в Лондоне меня могут пристрелить даже в таком милом месте, как кондитерская. Так неужели вы думаете, что меня прельстит заведение с располагающим названием «Последний вздох»?

– Здравый довод, – кивнул Герберт. – Не люблю таскать с собой балласт.

Под окрик «Сам ты балласт!» он бросил рассеянный взгляд в окно, развернул газету и углубился в чтение. Я опять повернулась к Пэтти-Энн.

– Не пробовала связаться с Артуром? Я хотела бы узнать, как идет перевод.

– В последние дни не могу дозвониться ему. Он собирался куда-нибудь?

– Не говорил, – покачала головой я. – А этот его Джек? Не приносил записок?

– Ничего не было, – вздохнула Пэтти.

Я невольно забеспокоилась. Куда мог внезапно пропасть Артур, да еще с такой сомнительной вещью, как дневник? А вот Нельсон, косящийся на нас поверх газеты, выглядел совершенно спокойным. Я хмуро поинтересовалась:

– Ты ведь не скрыл бы от нас, если бы знал, куда делся Артур?

– У меня есть мысль, – неопределенно ответил сыщик. – Пока волноваться не о чем.

Он явно не собирался ничего рассказывать. Пэтти сердито засопела.

– Какой ты черствый! Вы же друзья! А что если его похитили?

– Зачем? – Нельсон поднял брови. – Да и похитить Артура – не такое легкое дело.

Пэтти продолжала сопеть. Я допила кофе и отставила чашку в сторону.

– И все-таки, Нельсон. Давай на обратном пути зайдем к Джеку в ночлежку. Если Артура нет, он должен прохлаждаться там.

– Или на любой улице. – Падальщик пожал плечами, но, встретив разом два злых взгляда, лишь закатил глаза. – Хорошо. Посетим на обратном пути это привлекательное место. А сейчас я посоветовал бы сменить наряд на что-то, в чем можно выйти на улицу.

– Врешь, братец, – влезла Пэтти. – Я-то знаю, что ты хочешь противоположного. А что вы на меня так смотрите? Молчу-молчу…

«…Наш недолгий приют – умирающая и вечная Сиятельная. Город, куда так легко сбежать и так трудно вернуться. Особенно когда каждая улица здесь исхожена тобою прошлым, полузабыта тобою настоящим и вряд ли встретится тебе будущему. Покидая этот город шестнадцатилетним, в обществе маэстро, в сонме робких надежд и влюбленности в загадочную Вену, я думал, что мне уже не вернуться. И все же я здесь.

В городе карнавал. В городе строят воздушные суда две отважных девушки, имена которых скоро войдут в легенды. Город будто разом постарел и помолодел с нашей последней встречи. Я смотрю на него новыми глазами.

Вольфгангу нравится здешний вечер. Нравится набережная, полная силуэтов уснувших кораблей. Нравятся узконосые гондолы, крадущиеся по каналам с пятнышками золотых подвесных фонарей. Сладкое вино в тавернах. Терпкие запахи рыбного рынка, неизменно открывающегося на рассвете близ Риалто. Звучащая из костелов музыка, в которой он пытается услышать что-то мое или что-то от моего брата.

Да, он полюбил этот город. Темные камни и сваи, крикливых жадных чаек, витражи. В Венеции особенно красиво цветное стекло в окнах. И даже удивительно, сколь мрачны и трагичны истории некоторых мастеров, создающих переливающиеся бессчетными красками тонкие пластинки. Иные говорят, к примеру, что неосторожно разглашенные секреты загадочного Стеклянного острова, Мурано, караются смертью. Унесешь тайну за пределы Сиятельной, – и убийца будет красться по твоим следам, пока не настигнет, и отнимет тайну вместе с твоей жизнью.

– И это место, когда меня привозил сюда на концерты отец, могло навевать тоску?.. Я только и ощущал, что запах гнили, никакого трепета.

Ветер крепчает. Но он наслаждается стихией; хочет напиться ею вдоволь, кажется, может и сделать это, опьянев не хуже, чем от вина. Я, наблюдая, как он расхаживает и кормит чаек, кидая им замерзшими руками черствый хлеб, думаю лишь о том, как бы он не свалился в воду.

– На иные города недостаточно взглянуть единожды.

– Как и на иных женщин. – Он бросает лукавый взгляд, полный мальчишеского ехидства: знает, сколь насторожен я к деликатным темам. – Не во всех находишь прелесть сразу. Вспомните хотя бы мою бессердечную Алоизию, за которой я вовсе не видел Станци с ее чутким сердечком.

– Терезия обосновалась в моем сердце с первого взгляда. Среди других учениц она была…

– …сияющим бриллиантом?

– Скорее чудесным бериллом. Бриллиантов слишком много.

Моцарт кидает чайке последнюю крошку, отряхивает руки и греет их дыханием.

– Вы постоянны, верны и быстро находите то, чего хотите. Много ли таких?

В словах есть что-то тоскливое, почти безнадежное. Жалеет ли он меня, будто я болен? Или напротив, ругает себя за слепоту? Его жена действительно казалась бледной тенью подле сестры, мне случалось видеть их рядом на семейном портрете Веберов и позже, на приеме после „Нескромного любопытного“. А меж тем у Моцарта нет ныне существа роднее и ближе, чем „милая Станци“, прощающая каждый его порок и делающая уютной даже самую скромную квартиру, куда семейству приходится перебираться из-за вечных денежных проблем.

– Я нахожу быстро, может, потому, что боюсь не найти вовсе.

В несколько шагов он оказывается рядом.

– Вы не похожи на того, кто часто боится.

– Зато я похож на того, кто научился скрывать страх.

– Еще один ваш талант? Сколько же их?

Разговор, при всей праздности, оставляет горечь. Качая головой, я тихо предлагаю:

– Вернемся в гостиницу. Скоро станет очень холодно.

Он стоит недвижно, прячет руки в карманах, глядит исподлобья. Серое небо отражается в его глазах.

– Что вы…

Он резко разворачивается, издает воинственный крик и бежит на чаек. Развевается косичка длинного парика, сердито раскинуты руки с длинными тонкими пальцами. Похож на сумасшедшего, таких немало на улицах, пропитанных солью и сквозняками. Чайки, скрипуче ругаясь, уносятся прочь, Моцарт останавливается возле самого края набережной.

– Вот так лучше всего поступать со страхами. И… всякими надоедливыми существами, которые кажутся вам глупыми и несуразными.

Он улыбается, потом начинает смеяться. И невольно я смеюсь в ответ…»

[Падальщик]

Лоррейн отрешенно смотрела вперед. Я примерно догадывался: думает она об Артуре. Мне самому казалось подозрительным его внезапное исчезновение: то, что пришло в голову утром, уже не выглядело очевидным. Поэтому я помалкивал.

– Как думаешь, она… не убила его?

Чушь. Конечно нет, на кой черт ей наш токсиколог? Точно так же она могла напасть на любого из нас. Но у нее наверняка дела посерьезнее. Она найдет другой способ убрать тех, кто мешает. Фелис Лайт. Фелисия Сальери. Или…

– Я все еще не могу поверить до конца.

Я взглянул на поджившие царапины на ее шее. Еще поверишь, придется. Вслух я предложил:

– Думай о ней как о некоем абстрактном зле.

– Но я так не могу. Она не абстрактная. Она моя.

– Тогда вообще не думай. Так будет лучше.

– Она всегда мне помогала. Была такая нелюдимая, только и делала, что молчала на уроках. А со мной становилась другая. Говорила все, за весь прошедший день…

Я слышал, некоторые японские рыбы копят в себе яд[47], получаемый с пищей. А некоторые люди, кажется, копят все, что когда-то причинило им боль, и потом с каким-то самозабвенным наслаждением открывают этот ящик Пандоры. Как глупо…

Лори совсем побледнела, понурилась. Ее надо было отвлечь, и у меня был способ.

– Раз тебя распирает на сентиментальные воспоминания, расскажи-ка мне об этом своем друге. Кристофе.

С одной больной темы на другую, но все же новая пока казалась мне куда более безобидной. Лоррейн пожала плечами.

– Любил читать, продавал книги. Собственно, это все неличное, что я могу сказать.

– Он с тобой не связывался после своего внезапного отъезда?

– Никогда. Я думаю… – Она поколебалась. – Знаешь, мне почему-то кажется, он не просто уехал. Он умер. Но это интуиция, которой у меня нет.

Я промолчал. Моя интуиция как раз подсказывала, что загадочный юноша жив и, более того, важен, но наводить справки об О’Брайнах я пока не пробовал. Хотя если моя гипотеза о местонахождении Артура оправдается… Лоррейн потянула меня за рукав, обрывая мысль.

– Думаешь, он помогает ей?

– Сомневаюсь.

Амери-стрит, заполненная благоустроенными домами, встретила нас мельканием кэбов и плащей. Фонари в дымке напоминали призраков на длинных сотканных из тьмы ногах. Прохожие торопились, опасаясь попасть под ливень. Двери лавок были закрыты, и, как и довольно часто в туманную погоду, за стеклами виднелись свечи в банках. У магазина маскарадной одежды Лори остановилась и долго рассматривала белую маску, таращащую пустые глазницы. Я хмыкнул.

– Хочешь? Или… – Я ткнул пальцем в лежавшую рядом, более изящную и кукольную, – вон ту? Или кошачью?

– Баута, коломбина и гатто. Венецианцы надевают их на карнавал.

– У нас тут тоже вечный карнавал…

Я перевел взгляд на огонек свечи. Он горел ровно, и из-за него тени казались длинными, пляшущими, скорее ночными, чем утренними. Будто ночь царила по ту стону двери с табличкой «Добро пожаловать».

Лоррейн уже шагала вперед. Юбка, забрызганная грязью, слегка развевалась от ветра. Я обернулся еще раз; мне показалось, что за стеклом мелькнул силуэт. Тонкий, легкий, отлично различимый в темноте из-за пестрого камзола. Я моргнул. Образ исчез. Черт возьми… разговоры о призраках начинали надоедать. Лори окликнула меня.

– Вот он. Клуб «Последний вздох». Правда, на нем это не написано…

Мы стояли перед новеньким трехэтажным домом. От соседних он отличался разве что необыкновенно большими окнами и вертикальной вывеской – кованой фигурой с раскинутыми руками. То ли дирижер, то ли Христос, распятый на невидимом кресте, так или иначе, – странный символ для места с подобным названием. Я дернул дверь; она не поддалась. Лори взялась за серебряный дверной молоток и постучала.

Некоторое время мы стояли, прислушиваясь к тишине, потом раздались неспешные шаги. Наконец дверь очень медленно открылась.

– Чем могу помочь, господа?

Женщина неопределенного возраста, стоявшая в проеме, едва достигала моей грудной клетки. Сухопарая и смуглая, она куталась в алое сари. Острижена она была коротко, под мужчину, в открытых ушах я видел крупные квадратные серьги. Взгляд миндалевидных глаз под тяжелыми веками был надменным, но сдержанно приветливым. Я чуть склонил голову.

– Добрый день. Моя фамилия Нельсон. Верно ли, что это клуб «Последний вздох»? Я пришел сюда по рекомендации… знакомой.

– Она мертва? – Выщипанные в тонкую нитку брови изогнулись.

– С чего вы решили?

– Таким обычно не делятся. Для большинства наших членов это место – святая тайна. Вы могли вырвать ее разве что… если, к примеру, кто-то оставил визитку в доступном полиции месте. Но если у вас есть вопросы, милости прошу. Мы уважаем власть.

Я не терпел, когда меня путали с недоумками из Скотланд-Ярда, и не удержался:

– Дело в том, что я…

– Разумно с вашей стоны. Мы действительно представляем Скотланд-Ярд. – Лоррейн наступила мне на ногу и первой сделала шаг через порог.

Я последовал за ней и различил, как две высокие темные тени метнулись из-за спины женщины. Смуглые лица, блестящие тальвары. Сипаи?.. Что они могли делать в месте, владельцы которого «уважают власть»?

– Охрана, – точно прочтя мои мысли, отозвалась женщина. – Здесь случается разное, в связи с нашей… специфичной деятельностью. Следуйте за мной.

Через просторный холл она повела нас вглубь дома. Было безлюдно, но из помещений, которые мы миновали, слышались самые разные звуки. Игра на скрипке, птичье пение, постукивание клавиш печатной машинки. Дверь в одну комнату была приоткрыта, внутри нескольких мужчин играли в карты. Необычным было одно: они сидели не в креслах за столом, а на сене, а вокруг стояли вазоны с полевыми цветами. На стене была реалистично нарисована деревенька, судя по виду домов, русская. Запахи васильков и навоза защекотали ноздри; я ускорил шаг. Готов поклясться, где-то отчетливо заблеяла коза…

– Сюда, пожалуйста!

Женщина изящным жестом распахнула двери с резными ручками. Я увидел огромный бальный зал: светлые, от пола до потолка, окна, странное оформление стен – акварельные пейзажи. Четыре стены – четыре времени года. На полу что-то зашуршало под подошвами.

– Листья… – прошептала Лори, тоже глядя вниз. – Как странно.

– Тут танцуют в последний раз, мисс. Когда заканчивается чья-нибудь осень.

Говоря, женщина даже не поворачивалась к нам. Шла она быстро, успевать было трудно. Проскочив зал, мы оказались в коридоре, пару раз свернули, и незнакомка открыла еще дверь, намного скромнее.

– Прошу в кабинет, устраивайтесь. Чай, кофе?

– Нет, благодарю, – сдавленно отозвалась Лоррейн.

Ее явно впечатлило все, что мы увидели по пути. Она оглядывала кабинет даже разочарованно: тут помимо письменного стола, двух стеллажей и нескольких кресел не было ничего. Разве что большой глобус у окна поблескивал округлыми боками. Я рассеянно посмотрел на него, потом перевел взгляд на женщину.

– Итак…

– Я Лавиния Лексон, – наконец представилась она. – Председатель клуба. И, прежде чем мы продолжим, я хотела бы узнать, каким образом вы вышли на нашу организацию. Точнее, кто из нас…

Я положил перед ней карточку. Тонкая рука траурно накрыла ее.

– Бедняжка Джордж… впрочем, я ждала, что она сдастся.

– Сдастся? – переспросил я, опускаясь вслед за Лори в кресло. – Я не совсем понимаю…

Мисс или миссис Лексон неожиданно улыбнулась. Карточки на столе уже не было.

– Позвольте узнать, зачем конкретно вы здесь? Нами никогда не интересовались больше, чем мы заслуживаем. А ведь мы даже даем рекламу в газетах.

– Мы хотим знать, чем вы занимаетесь. Для начала.

– Всего-то? – Она устроилась на жестком стуле с непринужденной грацией, с какой не каждая королева сидела бы на троне. – Ммм… верно ли я понимаю, что главный вопрос, волнующий вас, – не убиваем ли мы случайно людей?

Прямая особа, ценящая свое и чужое время. Это невольно располагало к себе.

– Примерно, – отозвалась Лоррейн. – Мы нашли вас при странных обстоятельствах. И – вы правы – ситуация была связана с полицией.

– Что ж. – Женщина, не выказав никакого беспокойства и не спеша ни о чем нас расспрашивать, посмотрела на свои ухоженные короткие ногти. – Тогда для начала я постараюсь вкратце объяснить вам суть этого места, и, возможно, большая часть ваших подозрений отпадет сама. Вас это устроит?

Мы оба кивнули. Лавиния Лексон чуть удобнее откинулась на спинку стула.

– Тогда просто… представьте, что скоро вы умрете.

Хорошее начало, бодрое, в духе этого места. Мы с Лори переглянулись.

– Не хотелось бы.

Лавиния Лексон усмехнулась с философским цинизмом гробовщика или медика.

– И все же. Итак… вам осталось жить мало. Неважно, что, но что-то вскоре вас убьет, лекарства нет. Что будете делать? Возьму смелость предположить, что захотите исполнить все, что по тем или иным причинам не могли раньше? Дожить недожитое?

– Пожалуй, – согласился я.

– В этом и помогает наш клуб. Мы можем многое.

– Например?

– Организовать поездку в страну, куда вы мечтали попасть. Познакомить вас со знаменитостью, о встрече с которой вы грезили. Разыскать вашу потерянную родню. Помочь вам сыграть роль в настоящем театре. Любой каприз. Конечно, цена зачастую высока, но приемлема. Многим членам клуба это по карману. А за то, что можно поучить в доме, платить вовсе не приходится – только ежемесячные взносы, равные для всех.

– Вроде сушеной травы и рисунка на стене? – не без скепсиса хмыкнул я.

Женщину не впечатлила моя интонация; она улыбнулась мне ласково, как младенцу, не понимающему очевидных вещей вроде того, что палец не стоит совать в нос.

– Мистер Перкинс – практически неподвижный больной. Паралич ног. Его мечтой было побывать в российской деревне летом; там чудесный воздух и необыкновенное чувство свободы, я знаю, бывала там. У мистера Перкинса есть деньги, но развившийся отек легких убьет его до того, как в России наступит лето. У него около месяца. Поэтому Россия прямо здесь, насколько возможно. Мистер Кренк и мистер Куинджи – те, кто играет с ним в карты, – поняли, что хотят завести друзей. Оба довольно богаты и до недавнего времени не видели в привязанностях необходимости, но… когда печень разрушается или в желудке кишат паразиты, становишься сентиментальным. – Новая улыбка, грустная и болезненная, тронула губы женщины. – Эти трое вместе уже на протяжении пары месяцев. Не великий срок для дружбы, но у них еще будет возможность ее укрепить. Они умрут почти в одно время. И кто знает, не встретятся ли на другой стороне.

– И вы знаете такие вещи о каждом? – пораженно уточнил я.

Они сухо кивнула.

– Непременное условие вступления в клуб – правдивая история о себе. Мы все подтверждаем у лечащих врачей. Никак иначе.

– Чем была больна Джорджетт Марфи? – поинтересовалась Лори.

– Прогрессирующее воспаление мозга, насколько мне известно. У бедной Джордж вообще была непростая судьба. Как же она умерла? Когда?

– Прежде, – возразил я, – еще вопрос. На какие деньги вы открыли этот клуб?

Она непринужденно пожала узкими плечами.

– На свои. Изначально это было небольшое общество, собирались в моем собственном доме, я тратила немало средств, когда начинала все с нуля. А потом мне помогли.

– Кто же?

– Некое анонимное лицо выписало солидный чек. Мне даже прислали трогательное письмо, где это лицо благодарило меня за то, что я делаю. И да, я не знаю, кто это.

– И вам никогда не было это интересно?

– Если честно, – равнодушно отозвалась женщина, – нет. Это было одним из условий помощи.

– Одним из? – вскинулась Лоррейн. – А были и другие?

– Охрана, предоставляемая этим лицом, имеет доступ к информации о членах клуба. По первому требованию этого человека они берут личные дела.

– Вы так легко предоставляете незнакомому человеку чужую личную информацию? – недоверчиво переспросил я. – Не очень-то чистоплотное поведение.

Лавиния Лексон резко поднялась и прошла к окну.

– У меня есть выбор? Насколько я помню, это никому еще не навредило.

Мы переглянулись, потом посмотрели на ее спину. Притворялась или действительно не знала? Трудно сказать. Лоррейн снова подала голос:

– Простите, может, вопрос личный, но… почему вы создали этот клуб? Это довольно странное место. Что-то вроде дома смерти?

– Дома жизни перед смертью, – мягко поправила ее Лавиния Лексон, оборачиваясь к нам. – Мой отец долго, мучительно умирал от чахотки. Его мечты остались мечтами: он хотел жить у теплого моря. Денег у нашей семьи было недостаточно, но… дело было не только в деньгах. Мы нашли бы их, если бы была…

– Поддержка? – тихо спросила Лори и получила кивок.

– Мы все – что-то вроде семьи. И поверьте. – Лавиния Лексон расправила плечи. – Я от этого не откажусь. Плевать, на каких условиях мне помогают, если помогают.

– А то… – Лоррейн тоже поднялась с места, – что этот человек убивает тех, кто мог бы прожить долгую жизнь и воплотить свои мечты, тоже не играет роли?

Женщина извлекла из складок одеяния плоскую коробку и, щелкнув крышкой, зажала в зубах тонкую сигарету. Лори, шагнув навстречу, вынула из кармана коробок спичек. Я наблюдал за движением тонкого запястья, потом – за огоньком, отразившимся в глазах обеих. Хотелось вмешаться, но я молчал. Дело было личным. Синий Гриф найдет нужные слова, я знал.

– Я… – сухой голос хозяйки клуба вдруг дрогнул, – не понимаю полицейских шуток. О чем вы говорите? Члены клуба никому не причиняют вреда.

Каждое ответное слово могло бы резать по живому:

– Кити Рочестер. Хелена Белл. Альберт Блэйк. Я назову еще десятки имен.

– Я слышала о тех убийствах. – Лексон затянулась. – Но к нам они не имеют отношения. Вроде бы какие-то загадочные преступления, которые…

– Мне жаль, – наконец я все же решился перебить, – но вы ошибаетесь. Загадок там не так много. А смерть ближе, чем вам кажется.

Она прямо здесь.

«– Я… стыжусь. Но что-то, не знаю, что, толкнуло меня именно к вам, к вам в дом, пусть так поздно, так бессмысленно, но…

– Не надо объяснений, мой друг.

Леопольда Моцарта больше нет, и я никогда не видел Вольфганга таким. Наверное, ему кажется, что он остался один в мире; подобное ощущал и я, потеряв сначала родителей, затем наставника. Я ведь едва ли забуду последнюю, еще удивительно свежую боль. После аварии с каретой герр Гассман угасал мучительно, в конце концов слег и уже не поднялся. Но даже на смертном одре он напутствовал меня, что, какой бы жестокой ни была судьба, у нее припрятано немного солнца на самый тяжелый миг. Мое солнце надолго погасло с его последней улыбкой, но вернулось – в улыбках моей жены и нашего первенца. Учитель был прав, как и во многом. Я очень хотел сказать, что все пройдет. Но слова застряли в горле от надрывного, горестного хрипа:

– Я был жестокосерден… и я жестокосерден сейчас, потому что что-то внутри меня рвется к свободе. Я грешен. Буду гореть в аду. Отец, отец…

Все повторялось, это уже было накануне, когда дурные вести только пришли. Я сжал руку на узком плече и почувствовал бьющую моего друга истерическую дрожь. Бокал вина дрожал в пальцах, через мгновение, выпущенный, упал и разбился. Мутно глянув на расплывающееся алое пятно, Моцарт закрыл лицо.

– Сальери, Господи, простите, я всюду несу один разлад и хаос, я…

– Не важно. Ничего страшного.

Надо было позвать слугу, но губы как онемели. Как беспощадна смерть, как жестоки кровные узы. И как слабы в своих болезненных привязанностях люди, оплакивающие даже разбитые цепи. В алом вине отражалось уличное солнце. В алое вино упала слеза.

– Вы – единственный, кто способен понять меня и это чувство – когда теряешь того, кого любил и ненавидел разом.

Так он сказал, прежде чем лишиться чувств и забыться болезненным сном на узкой софе. Теперь я вижу его лицо в неровном свете заката, слышу тяжелое дыхание и молюсь, чтобы не повторился один из тех эмоционально-лихорадочных приступов, которые с ним случаются: поднимается жар, учащается сердцебиение. Может, все исправит недолгий сон?..

Солнечные тени пляшут на стене. Я узнаю в них что-то, и мне нерадостно от этого узнавания. Я задаю себе вопросы, на которые никогда не найду ответа. Я будоражу собственную память.

Каким был мой отец? У него ведь действительно было общее с покойным Леопольдом Моцартом. Властный и уверенный, умеющий пробивать себе дорогу и вести по ней семью. Правда, они хотели разного. Родитель Моцарта мечтал о славе и блеске, мой лишь жаждал крепкой почвы под нашими ногами. Леопольд Моцарт любил искусство и растил гения. Подчеркивая, насколько его сын особенный, он дал ему имя Амадеус, „любимец богов“. А мой отец… подчеркивая, что я не должен от него отличаться, он назвал меня своим собственным именем. Антонио.

Сочетание звуков, тяжелое, как спилы деревьев, сплавляемых торговцами по нашей реке. Сочетание звуков, которое даже сейчас напоминает о прошлом. Я не люблю свое имя, порой почти ненавижу. Обращение по фамилии, пусть фамилия тоже общая с отцом, приятнее для моего слуха. Так и Вольфганг… он избегает своего второго имени. Даже детские сокращения „Вольфи“ и „Вольферль“, используемые супругой, ему приятнее.

Удивительно, о скольких вещах вроде бы забытых я стал задумываться с тех пор, как пересеклись наши дороги. И сколько вещей преобразились и обрели иные цвета, иные тональности.

…Завтра я сделаю вид, что не видел его пьяных слез, не слышал проклятий и то горестных, то гневных воззваний к покойному отцу. Я просто отправлюсь с ним на новую постановку в Бургтеатр. Это комическая опера какого-то французишки, бездарная, как по сюжету, так и по музыке, пусть голоса и недурны. Думаю, смешение ее с грязью непременно развеет Моцарта. А потом… говорят, его опять пригласили в Прагу, и там он задумал нечто новое. А ничто не лечит израненную душу так, как путешествие вдаль…»

[Дин]

До Паддингтона было не близко. В тумане извозчик боялся подгонять лошадей, и мы уныло плелись по грязным улицам. Из окон сквозило; Джил нахохлилась, забилась в угол. Решив, что надо бы ввести ее в курс дела, я осторожно поинтересовался:

– Что ты знаешь об этой женщине? О Леди?

– Я полицейская с позавчера, – буркнула она. – Я даже стрелять еще нормально не умею. До этого я была стукачом и носила в баре выпивку. Меня это вполне устраивало, только платили бы побольше.

– Так зачем ты Эгельманну? – удивился я.

Джил дернула плечом.

– Он мне доверяет. А тебе нет.

– То есть ты шпионишь за нами и так открыто это признаешь?

Подведенные черным карандашом брови приподнялись.

– А мы – это кто?

– Лоррейн Белл, Герберт Нельсон, я…

Она рассмеялась.

– Чушь. Есть они, а есть ты. «Мы» нет, иначе ты был бы не со мной.

– Не говори о том, чего не знаешь. – Хмурясь, я посмотрел ей в глаза.

– Как угодно, – холодно отозвалась она, щурясь. – Итак… об этой вашей преступнице я знаю только, что она помешалась на каком-то музыканте, и что она помогает отродьям из колоний. Хмырь, к которому мы едем, – ее бывший дружок. Он ее выдаст, да?

– Дружок? Наверное… – медленно ответил я, думая совсем о другом.

«Мы» действительно нет, хватит отрицать это. Я уставился в окно, прижался к нему лбом. Джил вдруг придвинулась и пихнула меня локтем.

– Брось. Я не со зла. Знаю, не мое это дело, да только… она барышня. Да?

– Леди?

– Лоррейн эта ваша. И Эгельманн о ней говорил, и ты… ну, барышня?

– Правильно – дама, – поправил я. – Барышни у русских.

– И еще она сыщик? Верно?

– Да.

– Выбрось ее из головы, найди ровню. – Джил хмыкнула. – Эгельманн сказал, она спит с кем-то своего класса.

– Мне все равно, – отрезал я. – А что ты забыла в полиции? Как тебя взяли?

– У меня голова есть, и я быстро бегаю. Вот и вся ваша полицейская сила. Остальное приобретается, не боги горшки обжигают.

Подумать только. У этой Джил удивительно узкий взгляд на мир. Если работу в полиции она считает такой же простой, как протирание вокзальных столов и кропание доносов, то вскоре будет разочарована. Я не ответил. Она, видимо, недовольная, хмыкнула.

– Что, злю я тебя?

– Нет.

– А я неправду тебе сказала, – продолжала она ерничать.

– Не сомневаюсь, – равнодушно отозвался я.

– Даже не спросишь, о чем?

– Нет.

– Какие же вы, мужчины, обидчивые. Как дети.

С тяжелым вздохом я повернулся к ней. Настроение неуклонно портилось, и только монотонный стук копыт заставлял еще как-то сохранять спокойствие. Джил заявила:

– Ты злой, потому что твоя дамочка тебя бросила. Эгельманн злой, потому что его дружок из лаборатории пропал. А мой хозяин в баре злой, потому что я ему не дала…

– Стой, – перебил я, впервые уловив в разговоре что-то значимое. – Пропал? Артур Сальваторе пропал?

– Да. Пока ждала тебя, слышала, как Эгельманн звонил его начальнику, а потом кого-то опять посылал в лабораторию. Она закрыта, и мальчишки на побегушках тоже нет.

Я прикрыл глаза, нервно затеребил манжету. Самые нерадостные мысли зароились в голове. Я беспокоился за токсиколога, не меньше – за то, как настроение Эгельманна скажется на всем. Даже я заметил, что Сальваторе стал не последним человеком в окружении моего нового шефа. И едва ли не единственным, способным усмирить его взрывную натуру.

– Черт. – Я потер лоб и, спохватившись, снова перевел взгляд на Джил. – Так о чем ты говорила?

Она не успела ответить: впереди замаячила каменная ограда с грифонами по обе стороны ворот. Экипаж остановился у небольшой будки – видимо, часового поста. К нашему окну подошел пожилой человек с нашивками констебля на форме, которому я, поздоровавшись, отдал лист с подписью и печатью Эгельманна. Мужчина бегло глянул на чернильный кругляш с короной, потом цепко всмотрелся в мое лицо.

– Советую поторопиться. Время приема кончилось, обычно мы не делаем исключений.

– Даже для полиции? – подняла брови Джил.

– Да, мисс. – Мужчина бросил взгляд на громаду центрального корпуса. – Проезжайте.

Он пошел назад к посту, спеша снова укрыться от крепнущего ветра. За его спиной я увидел винтовку. Возница тронул лошадей, и дом умалишенных начал надвигаться на нас. Вблизи он не казался таким гнетущим, хотя бы потому, что в узких окнах горел свет. И все же я испытывал некоторое беспокойство, Джил, видимо, тоже: больше она не заговаривала.

Едва мы выбрались на улицу, по крутым ступеням навстречу спустился высокий рыжий мужчина. Внимательные глаза из-под тяжелых бровей скользнули по нашим лицам.

– Констебль Соммерс? Доктор Шерборн, главный врач.

– Рад знакомству. – Я пожал жилистую руку. – Пусть при таких обстоятельствах.

– Следуйте за мной.

– А много сумасшедших у вас? – неожиданно подала голос Джил.

Я обернулся. Она стояла за моим плечом, еще бледнее, чем раньше. И куда только делся весь боевой запал и желание надо мной смеяться? Шерборн тоже окинул ее взглядом и чуть заметно улыбнулся.

– Не волнуйтесь, мисс, все уже заперты. К тому же, – он чуть сдвинул брови, – в том крыле, куда я вас провожу, в основном, лежачие больные. Некоторые наши врачи обоснованно называют это место «Мортариум».

– Мор…

– Умиральня, мисс. Как ни грустно признавать.

– Располагающе, – с отвращением буркнула Джил.

– Будьте сдержаннее, констебль Уайт, – произнес я. – И тактичнее.

Она вспыхнула, и мое настроение даже немного улучшилось. Надо почаще напоминать Джил о ее подчиненном положении. Хм… услышь это Лори, она не обошлась бы без какого-нибудь пошлого комментария и пары звонких смешков.

– Я просто надеюсь, что вы не упадете в обморок, констебль Соммерс. – Джил улыбнулась и пошла рядом с доктором. – Ведите, сэр.

Пока мы обходили здание, я не заметил на территории ни одного человека. Тишина была глубокая, вязкая, наш путь напомнил блуждание во сне. Доктор Шерборн неожиданно обернулся и тихо спросил:

– Констебль, почему Марони? Мистер Эгельманн ведь потребовал, чтобы о пребывании в лечебнице этого больного не узнал никто за ее пределами и даже… – Взгляд стал колючим, – внутри. В документах Марони записан иначе, настоящее его имя знаю только я, и более ни один врач или санитар не имеет к нему регулярного доступа. Лекарства даю я, уборка палаты проводится в моем присутствии. Эгельманн желает, чтобы я пресекал любые попытки этого человека с кем-либо заговорить.

– И вы пресекаете?

– Хм. – Доктор потер заросший подбородок. – Он их не предпринимает. В основном, он молчит, отвернувшись к стене. Несколько раз случались, правда, сильные приступы, но на нас он не нападал. Кидался на стены. Пытался причинить себе боль. Он не проявляет никакого желания вернуться в общество или сбежать.

– Как вы нашли его? Кто его сюда привез?

Шерборн поколебался немного и наконец вздохнул.

– Необычность случая в том, что он сам явился под наши стены. Он находился в полуобморочном состоянии. Он назвался мне и потребовал связать его с кем-то из двух людей – Томасом Эгельманном или Лоррейн Белл. Оба имени были мне известны.

Мы поднялись еще по одной лестнице и ступили в неуютный коридор флигеля.

– И я хорошо понимаю, что эти двое не те, кого стали бы искать просто так, особенно сумасшедшие. Дальнейшее показало, – в зыбкой тьме, слабо разбавленной светом газовых рожков, глаза доктора блеснули, – что я не ошибся. Верно?

– Верно, – ответил я. Джил молчала. У меня оставалось ощущение, что она боится собственной тени.

Коридор был длинный, с бесцветными стенами и полом, который странным образом поглощал шаги. Глухо, как… в заколоченном гробу? Да, Мортариум был именно тем, что я себе и представлял, – флигелем смерти, но не мог скрыть шума из-за запертых дверей, где еще жили. До нас доносились смех, бормотание, царапанье чего-то – видимо, ногтей. Все напоминало странный зверинец, где почему-то нельзя просто так посмотреть на зверей.

Чья-то рука вдруг высунулась из окошка в двери и схватила Джил за волосы. Девушка вскрикнула, рванулась. Доктор, подскочив, строго приказал:

– Кора, утихомирьтесь! Не получите сегодня пудинга!

Пытаясь освободить напарницу, я рассмотрел лицо пациентки: вытаращенные зеленоватые глаза, текущую по подбородку слюну. Пальцы доктора разжали скрюченную руку; в следующий миг Шерборн сделал то, от чего я содрогнулся: оскалившись и зарычав, он подступил к двери, ударил по ней ладонью – несильно, но гулко. Кора отпрыгнула и затихла. Джил выругалась, пытаясь поправить свой строгий пучок. Шерборн обернулся.

– Иногда по-другому никак. Но лучше, если вы никому об этом не скажете.

– Хорошо… – пробормотал я, а мисс Уайт сердито добавила:

– Для умирающих они прыгучие!

– Умирать можно по-разному, – ответил доктор. – Поверьте, если бы все пациенты, попадающие в Мортариум, предпочитали уходить из жизни лежа, у меня не было бы ни таких проблем, но таких расходов на охрану.

Он улыбнулся, правда, довольно кисло, и прибавил шагу. Джил последовала за ним. Я снова оглянулся на дверь буйной умирающей. По ту сторону было очень тихо.

– Мистер Соммерс!

Они с Джил уже остановились в конце коридора, у разветвления: флигель был нестандартной формы, напоминал букву «Т». Доктор серьезно взглянул на меня.

– Будьте тише. Он не любит шума. И постарайтесь его не утомлять.

Вспомнив кое-что из нашего разговора, я спросил:

– Будете присутствовать?

– Или оставите нас с буйным сумасшедшим наедине, а потом закопаете перед корпусом, чтобы через наши кости росла травка? – влезла Джил.

Мне снова захотелось высказаться по поводу ее поведения, но доктор вдруг рассмеялся.

– У вашей помощницы прекрасная манера прятать страх. Не бойтесь. Марони не опасен. Ему трудно пошевелиться, скоро ему будут колоть морфий. Обычно его колют в это время, но ваш визит…

– Морфий? – внезапно посерьезнела Джил. – Все… так плохо?

– Мы постараемся обо всем узнать быстро, – спешно добавил я, и доктор кивнул.

– Я останусь по эту сторону двери. Мне не хотелось бы никаких санкций от Эгельманна в случае, если ваша информация… – Он глянул себе под ноги, точно ища там нужное выражение, – попадет не в те руки.

– Здраво. Насколько я успел заметить, слышимость в самих комнатах неплохая.

– У Марони тихий голос, констебль. Единственное, что я смогу услышать, если вы подойдете к его постели и закроете дверь, – ваши вопросы. Но едва ли я пойму из них много, поскольку я… – Он снова улыбнулся, огладив рыжую бородку, – человек, далекий от сыска, и черпаю информацию лишь из газет.

Он осторожно постучал в дверь и позвал:

– Мистер Марони, к вам пришли, – он помедлил. – От Томаса Эгельманна. Готовы поговорить?

Ответом была тишина. Доктор вынул из кармана ключ и повернул в двери. Едва она приоткрылась, запах медикаментов ударил в ноздри.

Мужчина, лежавший на постели, энергично приподнялся и зашевелил губами. Шерборн был прав: расслышать слова с порога было невозможно. Но по тому, как Марони тянул руку, было понятно: он хочет говорить. Мы с Джил вошли в палату; доктор тихо прикрыл дверь. Я приблизился первым, внимательно всматриваясь в больного.

Ожидание – увидеть старика – не оправдалось. Ему было лет сорок пять, хотя иссушенное лицо и иссеченные шрамами жилистые руки выдавали нелегкую жизнь. Тем не менее мощные плечи и едва тронутые сединой густые волосы говорили о том, что некогда здоровье Марони было крепким. Как и по-прежнему живой блеск его запавших карих глаз.

– Не удивляйтесь, – просипел он. – Связки сожжены, почти как желудок. Что вам нужно? Она в городе? Началось?

Череда вопросов, выпаливаемых один за другим, обескуражила меня. Я привык допрашивать иначе, но кивнул, отвечая сразу на все.

– Томас Эгельманн хочет, чтобы…

– Корабли, правильно? Она их заполучила?

– А вы не знаете? – напряженно спросила Джил, присаживаясь на стул и вынимая блокнот. Марони смерил ее пристальным взглядом и слабо усмехнулся.

– Я сбежал недавно и даже не знаю, покинула ли она Вену.

– Вену? – уточнил я. – Сколько она пробыла там?

– Немало, мне и не вспомнить, но из ее квартир венская была, кажется, любимой. – Он прокашлялся. – Если Фелисия способна что-то любить.

Фелисия… Ставя мысленную галку, вздрагивая, но справляясь с собой, я спросил:

– У вас… не было родственника по имени Август?

Он кивнул.

– Думаю, его судьба тоже вас заинтересует.

– Для начала, – перебила Джил, – нас интересует, кто сказал вам обратиться к Эгельманну или Белл? Откуда вы знаете, что они замешаны в деле?

Этот вопрос я планировал придержать, поэтому сердито взглянул на напарницу. Но, переведя взгляд на Марони, я неожиданно увидел смятение. Мужчина пошевелил смуглыми пальцами, будто проверяя, слушаются ли они еще, и наконец с расстановкой ответил:

– Они сказали.

– Кто?

– Двое… – Он сдвинул брови. – Двое тоже охотятся.

– Двое? – Совершенно запутавшись, я посмотрел на Джил.

– Они не велели говорить.

– Полиция велит! – Я повысил голос. – Вы под защитой закона, до вас не доберутся, даже если…

– О нет. – Он усмехнулся. – Доберутся, если пожелают. Но им не нужно. Они хотят ее, не меня. Если вы узнаете что-то сейчас, план может сорваться, так они сказали.

– Мистер Марони, ваше упрямство…

– Спасет вашу шкуру. А я, – он нервно улыбнулся, – буду уверен, что тварь сдохнет. Простите, констебль, но ваше юное лицо не вызывает у меня доверия. Вас обведет вокруг пальца даже мышь, – так говорят на острове, где я родился.

– Я тоже так думаю, – одобрительно хмыкнула Джил.

Я одарил ее мрачным взглядом и вновь повернулся к Марони.

– Хорошо. К делу. Томасу Эгельманну нужно все, что вы знаете о Леди. Леди Сальери.

Марони удовлетворенно склонил голову.

Меченая. Давно

Некоторых людей Господь метит сразу. Особой печатью, не знаю еще, как это назвать. Уверен: у Него много печатей, для каждого – своя. У нее была адская. Она была сущим дьяволом – та девчонка. И я знал это еще до того, как ее изуродовало пламя. Кстати, ведь не каждого может изуродовать так избирательно – шрамы и ожоги у нее тянутся от края рта по щеке, до глаза, а вокруг глаза они похожи на розу. Уродливую розу из отслаивающейся кожи, запекшегося мяса и жил. Самого глаза тоже нет, только бельмо.

Всего этого, кроме бельма, не видно: она замазывает лицо. Мастер превращаться – в стариков и детей, мужчин и женщин. Она может стать выше, ниже, тоньше, толще. В каждом доме, в каждом городе у нее целые ящики маскарадного хлама. Она как тот тип, который вылезает из гробов и сбрасывает цепи[48]. Иллюзионистка. Да, пожалуй, это подходит ей.

Но я начал не с того. Ведь вы ничего не знаете о нашей встрече. Так вот. Она была дьяволом, я понял это, когда она еще пятнадцатилетней чистюлей заявилась в трактир и спуталась с Августом. Подцепила его в сети. Вот так просто. Подцепила и положила в чужую постель.

Продавая мятежникам оружие, мы с братом неплохо наживались, но средства постоянно были в обороте. Денег хватило, лишь чтобы добраться до Лондона. Мы затаились. Мы ждали знака, что можно возвращаться. То есть, я ждал его в большей степени, Август рад был заглянуть в Англию. Его тянуло к Европе, в деле он больше дорожил деньгами, чем… улыбаетесь? Да, я помогал мятежникам не ради денег. Знаете, нас с братом воспитала женщина из Индии. Ее привезла наша мать-англичанка, когда убегала с отцом на Сицилию. Существа добрее я не встречал за всю мою жизнь. Индийский народ славный. Он не заслужил рабства. Впрочем, никакой народ его не заслуживает.

Фелисия предложила моему брату сомнительное дельце: приударить за ее матерью, парламентской клушей Хлоей Лайт. Девчонка хотела денег и, возможно, в дальнейшем шантажа, чтобы мать разрешила ей какой-то сомнительный брак. По крайней мере, она так говорила, хотя сейчас мне кажется, она лгала, уже тогда.

Я ничего не знал, пока не пошли разговоры. Я был против, но в конце концов, подумав, сдался. Деньги бы пригодились, да и заиметь своего человека в Парламенте… соблазнительная мысль. Если бы я и мешал, Август едва ли стал бы слушать. Он вовсю крутил роман с этой курицей, оказавшейся самой настоящей чертовкой, – так он говорил. Они не расставались ночами, иногда и днем; возвращаясь, брат бывал чертовски пьян. Я терпел, уверенный, что, как только они с девчонкой получат свое, мы уедем. Но кое-чего я не предвидел, и девчонка, кажется, тоже. Этот болван влюбился в свою курицу. Заявил, что вообще останется с ней. Не знаю, к чему бы это привело, но тут в доме Лайтов случился пожар. Оба сгорели заживо. Говорят, на той самой кровати, где занимались любовью.

Фелисия, маленькая бестия, выжила и явилась снова. Увидев, какой она стала, я не заподозрил ничего, лишь потом… Но я снова забегаю вперед.

Оказалось, она знает намного больше, чем я позволил Августу рассказать. Она потребовала от меня неожиданного, почти невозможного. Она хотела быть в деле и предлагала в обмен весьма многое. Деньги, а еще свои немалые знания химика. В наличии их я убедился быстро. Она мне кое-что оставила – удивительную взрывчатку, которую я в следующий вечер испытал в заброшенном доке. Мощную и легкую, в разы действеннее всего, чем мы располагали. Я догадывался, что это не все, и тоже… попался, попался, как идиот. Мы договорились.

Меня удивило, что девчонка захотела сначала вернуться в школу. После всего, что она сделала? К маленьким аристократкам? Смешно. Но что-то ей там было нужно, в этом Блумфилде, чем-то она дорожила. Спустя какое-то время мы осуществили ее план – подложить на кровать мертвую шлюху, изобразив самоубийство. Нелегко было, скажу я вам: пришлось обколоть ту девчонку морфием, привезти еще живой, убить чуть ли не на школьном дворе. Я рисковал. Ненавижу убивать, особенно женщин, особенно случайных. Но она напирала. С этой взрывчаткой, с перечислением моим доверенным людям кое-каких сумм она уже взяла меня за глотку. И крепко держала, крепко.

Опознавать «труп» было некому, кроме перепуганных дурочек из класса. Да и полиция не искала ничего подозрительного: они знали, что за год Фелисия Лайт потеряла мать, деньги, да еще что-то произошло с ее женихом. Самоубийство никого не удивило. Да и я постарался: девчонку подобрал одного возраста и роста, с такими же волосами.

Отныне мы почти всегда были вместе. Она последовала за мной в Индию, ее «химия» творила чудеса. Мы здорово трепали англичан: подрывали их форты, дороги, корабли. Конечно, это была капля в море, ведь, как ни печально, единого движения за свободу в Индии по сей день нет. И все же они стали бояться, как никогда. Если бы не чертов Эгельманн, боялись бы до сих пор. Хотел бы я знать, кто вывел его на нас, но… не о том.

Не стану скрывать: с бестией мы сблизились. Как союзники, потом – как любовники, хотя она скорее игралась. Чем больше я узнавал ее, тем непостижимее она казалась. Вроде с самого начала обладала умом взрослой – холодным, стратегическим. Лишь некоторая картинность поступков и слов еще выдавала в ней след бульварных книжек, столь любимых сопливыми юными леди. Но вскоре ушло и это. По сути… дьяволенок вырос в дьяволицу на моих глазах. И я ему помог. Забавно, да?

Помню: когда она поливала кислотой лицо той девчонки, я впервые спросил:

– Не жалко? Могла просто сбежать.

Она ответила:

– Чтобы воскреснуть, нужно умереть. А жалость мешает, если хочешь что-то уничтожить. Мой предок не знал жалости и всегда побеждал.

– А кто твой предок? – рассмеялся я. – Атилла-гунн? Македонский? Дракула?

– Антонио Сальери, – ответила она и улыбнулась мне в ответ. Чокнуто улыбнулась.

Дальше мы говорили только об Индии, но почему-то я все никак не мог забыть ее слова. Сальери… я убедил сам себя: пока девчонка будет полезна, потерплю эту ересь. В конце концов, плевать мне, что она там сочинила. И я думал, так будет всегда.

Пошли годы, годы на революционной волне. Нередко я жалел, что не могу возглавить ее: не все местные доверяли мне, белому, а учитывая, что бок о бок со мной всегда была белая женщина, доверия было и того меньше. Зато денег – достаточно.

Потом Фелисия стала все чаще уезжать в Лондон, иногда и дальше. Могла пропасть на месяц, на два, один раз пропала на полгода и не подавала вестей. Я не знал, чем она занимается, знал лишь, что это не касается дела. Однажды она сообщила, что открыла в Лондоне какой-то клуб. Я не понял, зачем, но это казалось безобидным занятием, а я всегда считал, что женщин нужно чем-то занимать, даже таких, как Фелисия. К тому же клуб неожиданно начал приносить деньги и связи, многие его члены были влиятельными, знали, что творилось вверху и внизу. Фелисия добывала информацию очень ловко. Не раз она в последний момент предупреждала об облавах, карательных рейдах Легиона и многом, что могло погубить нас. Я это ценил.

Потом у Фелисии вдруг появились какие-то мутные… приятели. Они разделяли ее взгляды на тему, о которой я предпочитал молчать с того вечера. Например, был какой-то учитель рисования. Он вроде занимался с членами клуба, но руки пачкал не только красками. Я все еще не вмешивался. Я просто не хотел ничего знать, не понимал. Учить рисовать и при этом творить зверства… да они спятили! А в газетах Британии появлялось все больше сообщений об убийствах. Об изощренных преступлениях, жертвами которых становились таланты. Эти преступления не раскрывались.

Вскоре оказалось, что она провернула за моей спиной кое-что еще: похитила инженера-кораблестроителя. Она хотела обзавестись железным флотом. Я не знал, где она держит этого несчастного, не знал его имени, не знал, что она обещала ему взамен. Я был в ярости: я старался избегать насилия, не приносившего пользы сразу. Ведь я-то знал, что невозможно построить железный корабль и поднять его, значит, Фелисия зря тратит время и рискует.

Она смеялась, как ни в чем не бывало, расписывала, как мы освободим Индию с кораблями и целой армией единомышленников. И снова, снова она вспоминала своего предка. Говорила, что это он, только он ее и вдохновляет.

Вот только знаете… я читал о Сальери, после того как услышал от Фелисии те слова. И сомневаюсь, что он кого-то убил, это чушь. Однажды я так и сказал, наивный дурак, развернул целую речь с аргументами. Она выслушала молча. Покачала головой и подлила мне выпить.

– Дорогой Джулиан, – сказала она. – Мой отец так и не женился на моей матери, я – внебрачный ребенок. Он был музыкантом, играл в Королевском оркестре, а убили его всего-то грабители, за дорогую скрипку. Это было, прежде чем я родилась. Но историю его семьи я знаю так, как он рассказал ее матери. Из поколения в поколение фамилию скрывали. Даже когда шла речь о браке, меня хотели записать «Лайт», по матери. Неужели ты думаешь, что можно целый век помнить поступок, который не совершали?

– Люди до сих пор помнят распятие Христа и предательство Иуды, хотя никто не скажет с уверенностью, что эти поступки были совершены.

Она не возразила. Но от злости у нее вдруг потемнели глаза. Я спросил:

– Твои люди что, убивают тех, кого ты сама записала в Моцарты?

Фелисия молча взяла мой бокал. Она всегда наливала мне вино, всегда выбирала нам лучшее. Она знала десятки отличных вин, в основном, итальянских.

– Ответь мне.

– Если и так?

– Не делай этого. Там были дети, старики и…

– И все они самонадеянно считают, что то, что они создают, – вечно. А если это не так? Знаешь, в моем пансионе был учитель, который думал, как ты. Что я не права, что веру людей в собственный талант надо поощрять, что, может, они гении, и…

– Что с ним стало?

– Выпей, Джулиан. – Она протянула мне бокал и присела на подлокотник кресла. – Он повесился. Никто точно не знает, почему, как. Почти никто.

Она улыбнулась. Это была улыбка помешанной.

– Я знаю точно, – горячо и быстро заговорила она. – Таких, как Моцарт, этот шут в парике, всегда рано или поздно убивают. Такие толкают мир в пропасть, а не вверх, они все ломают и разрушают. Иногда это вызывает восхищение, даже зависть, наверняка мой предок тоже сначала восхищался, но…

– Хватит. – Я поднял взгляд от бокала на ее лицо. – Давай забудем. Противно.

Я залпом опрокинул вино. Я нервничал. Я ничего не понимал и более не хотел терпеть, про себя я только что решил, что избавлюсь от девчонки в ближайшее время. А потом…

Потом меня скрутило от боли. Она начиналась в горле, где связки, и текла до самых кишок. Я попытался закричать, но лишь засипел, стало еще больнее. Фелисия погладила меня по волосам.

– Больше ты не повысишь на меня голоса, Джулиан. Не сможешь. Но если я буду каждый день давать тебе лекарство, то случившееся с желудком тебя не убьет. Я просто решила, тебе пора знать, что ты такое пьешь, любовь моя.

…Ненавижу ее. Ненавижу. Она постепенно убивала меня нашими общими победами. Когда мы пили вино, она что-то туда добавляла. Яд приводился в действие веществами желудка и незаметно его разъедал. В тот день она просто увеличила дозу, чтобы действовал сильнее и быстрее. Я не говорил три дня, едва дышал. Хуже того: я не мог ни убить ее, ни сбежать. Без антидота, который она давала, я терял от боли рассудок. В глазах нашего окружения, моих товарищей все было как раньше: мы были лидерами одной большой организации, все шире простиравшей влияние. На самом деле отныне я стал пленником.

Меня еще поддерживала наша борьба. Я готов был терпеть многое, безропотно смотрел, как Фелисия ходит над бездной. Я знал, что если нас поймают, наверняка захотят возобновить традицию публичных казней. Но я жил дальше. Пока нас не обезглавили. Эгельманн. Ублюдок.

Последние наши секреты, имена, координаты умрут со мной. Даже Эгельманн не узнал всего этого, хотя пытался, можете убедиться. Видите следы на моих руках? Не все от морфия. Неважно… Но у нас была авангардная группировка, «Клинки солнца». Ее возглавлял англичанин, убежденный, как я. Он принял смерть: когда перебили солдат, сам шагнул под пулю. Знал, как люди вроде Эгельманна узнают тайны, и боялся не выдержать.

Разгромили еще несколько групп. Все, что мы строили годами, снова в руинах. Я испугался по-настоящему, а Фелисия даже не помогла спрятать тех, кому нужно было убежище, пока корабли Легиона кружили над Индией! Она уехала, пропала. Антидот мне, как и в другие ее отъезды, давал кто-то из слуг; я знал, что она где-то хранит его. Если бы только добраться, но я не мог: у нее был отдельный, прекрасно охраняемый дом. И я просто сбежал.

Я не принимал антидот… дай Бог памяти, три недели. Уже две меня рвет кровью, какими бы местными медикаментами меня ни лечили. Забавно, Фелисия даже не охраняла меня, была уверена, что не уйду. Я и не ушел бы, но… я слишком ненавижу ее. Понимаете? Я пролил больше английской крови, чем она со своим безумием. Но почти все, кого я убил, умирали с оружием в руках. Она же убивала без боя.

Надеюсь, вы удовлетворены, а если спросите, где теперь искать эту тварь… не знаю. Важно одно: лучше вам взять ее спящей, если она хоть когда-нибудь спит.

Впрочем, женщина, которая нашла меня – уже умирающего – на воздушном вокзале, сказала, что у Фелисии есть другие слабости. Для вас окажется лучше, если она права.

[Дин]

– Еще у нас была мечта… – Джулиан Марони устало откинулся на подушку.

– Какая?

Мы с Джил уже поднялись. Мисс Уайт все еще держала блокнот и готова была писать. Мужчина слабо усмехнулся.

– Обрушить Лондонский мост. Перестрелять Правительство и объявить диктатуру. Здорово, правда?

Я всмотрелся в смуглое лицо.

– Вы по-прежнему не хотите сказать, кто привез вас?

Марони покачал головой:

– Они сами представятся рано или поздно, такие не молчат. А сейчас мне нужно хоть немного, – он мучительно скривился, – морфия. Позовите кого-нибудь.

– Позовите врача, мисс Уайт.

Джил вышла, и я быстро наклонился.

– Она говорила, где прячет корабли и сколько их?

– Нет, констебль. Так она мне не доверяла. Она лишь сказала, что хорошо спрятала ключи.

– Где?

Мужчина пристально взглянул мне в глаза.

– По миру.

Когда доктор Шерборн уже провожал нас до ворот, я придержал его за рукав и спросил:

– Кто приходил к нему вчера? У него следы побоев, игл под ногтями и…

– Вы же понимаете. – Он выразительно покосился на Джил. – Я не имел права говорить вам, что от него уже пытались чего-то добиться. И не имел права запретить этого Эгельманну. Его люди сюда наведываются.

– Его пытали! – Возмущенный, я все же еще понизил голос. – В его состоянии это…

– Констебль. – Доктор чуть нахмурился. – Нет никакой необходимости взывать к моей совести. Мистер Марони все равно умрет, рано или поздно. И будет лучше, если с ним умрет как можно меньше невиновных. Не согласны?

Я не был согласен, не оправдывал зло ради добра. Но промолчал.

«– Если разобраться… был ли он действительно столь ужасным, Сальери?

– Ваш развратник? Вольфганг, он глубоко порочен!

Он усмехается, щурясь поверх бокала вина. В светлом взгляде любопытство, странно смешивающееся с сочувствием. Не впервые я думаю о том, что, хотя нас разделяет всего шесть лет, он словно до сих пор юнец, а вот я безнадежно старею.

– Порочен. – Глаза Моцарта, поймав блик свечи из кованого подсвечника, вдруг становятся лукавыми. – Но вы не сказали, что он отвратителен вам так же, как венской публике, половину номеров просидевшей с поджатыми губами.

Последние слова – о публике, отнюдь не столь благодарной, как пражская, – полны досады. Но вот Моцарт уже улыбается и подается ближе, складывает на столе полускрытые белым кружевом манжет запястья. Определенно, ему не откажешь в проницательности. Уступить победу, признаться? Я делаю глоток из бокала. Бархатная ночь за окном отражается в густо-рубиновом вине.

– Он мне не отвратителен. В Доне Жуане[49] есть неповторимое обаяние. Просто это обаяние подарили ему вы с Лоренцо: он вложил в уста красивые слова, вы окрылили божественной музыкой. А если отбросить все это… – я осторожно ставлю бокал на стол. – Знаете, не хотел бы, чтобы подобный человек – сильный, страстный, но безнадежно непостоянный и не знающий ничего святого, – встретился, к примеру, кому-то из моих дочерей. Более того. – Видимо, что-то меняется в моем тоне, потому что на секунду глаза Моцарта расширяются. – Я без колебаний убил бы мерзавца за подобное. Впрочем, – я смягчаю интонацию: – мы говорим лишь о том, что грех, как бы его ни романтизировало искусство, остается грехом. И думаю…

– Я понимаю, – быстро отзывается он с улыбкой и поправляет светлую прядь, упавшую на лоб. – Вы правы. Обидь такой человек кого-то из ваших девочек, я сам…

Он с небывалым пылом стучит по столу кулаком, звук дробится звоном бутылки. Я двигаю ее подальше от края.

– Выпьем еще?

– Да, пожалуй. Все-таки это…

Я подтверждаю кивком:

– Marzemino. То самое вино, которое так нравилось вашему герою. А вам?..

– О, Сальери, мне нравится все, что пьется в славной компании. Неужели за время нашей разлуки вы забыли об этом? Тогда я вернулся вовремя.

Вино льется в бокалы; Вольфганг наблюдает за этим. Я невольно подмечаю: у него вид человека, который долго не спал. Он осунулся, под глазами тени. Зато сами глаза удивительно сверкают оживлением, губы то и дело подрагивают в улыбке. Кажется, он счастлив. Прага, где создавался „Дон Жуан“, действительно вернула его к жизни. Давящая тень отца отступила, сменившись тенью Командора. Тень столь же мрачна, несет в себе пустоту и холод. Но дерзкий герой ведь посмел даже пригласить эту статую на ужин…

Чтобы повеселить моего друга еще немного, я начинаю вполголоса напевать ту самую арию-список Лепорелло из первого действия, которую публика сочла чуть ли не апогеем фривольности.[50] и Моцарт действительно хохочет.

– У вас умопомрачительно серьезный вид… Лоренцо не поверил бы своим ушам!

Он подхватывает арию сквозь смех, иногда ахая и прижимая к груди руку за Донну Эльвиру. Вечер летит дальше…»

[Лоррейн]

Лавиния Лексон слушала нас молча; ее лицо оставалось каменным. Она лишь курила, гася сигареты в пепельнице, одну за одной. Дыма в комнате было много; чуткий Нельсон перебрался к приоткрытому окну. Хозяйка клуба же наоборот, вернулась за стол, а я заняла место между ними – в кресле с высокой спинкой. Когда мы замолчали, женщина прикрыла глаза.

– Бедная Джорджетт. Если бы я могла подумать…

– Так вы отдадите нам ее личное дело?

– Теперь, пожалуй, отдала бы, но… – она сделала паузу, – люди моего покровителя забрали его.

– Такое раньше случалось?

– Да. Они брали дела и больных, и работников. Например, – она вдруг нахмурилась, – Альберт Блэйк. Боже, нет, я просто не верю! – Она эмоционально всплеснула руками. – Джордж… как, говорите, она убивала?

– Подсыпала в сладкое яд.

Руки женщины опустились. Она вся задрожала. Нельсон подался вперед.

– Есть что-то, о чем вы должны рассказать, верно? Не юлите.

Она медлила, собираясь с силами. Я глянула на Падальщика с немой угрозой. Некоторые мои слова он слышал всегда, даже телепатически. Например, «Заткнись».

– Понимаете, Джордж заболела не просто так. Воспаление мозга случилось после того, как ее две дочки… не знаю, как сказать… они часто гуляли вечером, в Кенсингтоне ведь безопасно, особенно вблизи садов, и…

Я догадалась о дальнейшем. Лавиния Лексон перевела взгляд с Нельсона на меня.

– Тот, кто сделал с девочками страшные вещи, а потом убил их и повесил на вязе…

– Затолкал во рты обеим конфеты, – тихо закончил сыщик. – Я слышал об этом деле.

– Она осталась одна, муж ушел. А потом, наверное… – Лавиния Лексон встряхнула головой. – Боже, это безумие! Она не могла согласиться! Не могла! Она была доброй, и…

– Я вас понимаю, – тихо сказала я.

«Она не могла». Тоже. Кажется, у нас с этой женщиной было много общего.

– Что ж… – начал было Нельсон.

Лавиния Лексон вдруг вскочила и уставилась на нас безумными глазами.

– Не закрывайте его! Не закрывайте мой клуб, молю! Те, кто приходит ко мне сейчас, они… они не убийцы! Я клянусь, я ручаюсь, я…

– Мы знаем. – Сыщик вздохнул. – Клуб никто не тронет, по крайней мере, сейчас. Вот только не думаю, что ваш покровитель пришлет вам еще чек. На вашем месте я был бы осторожен и уехал на ближайшие несколько недель.

Она мгновенно успокоилась. Теперь она уже странно, безмятежно улыбалась.

– Несколько человек скоро уйдут. Я нужна здесь. У них должны быть осенние балы.

Она думала только о своем деле, ни о чем другом. В этом я тоже узнавала себя.

– Вам решать. – Я всмотрелась в ее лицо. – И все-таки… не можете сказать что-то, что выведет на вашего покровителя?

Она задумалась, потом плавно открыла ящик стола. Она прятала лицо, но я видела: по нему текут слезы. Вся ее жизнь, все, что она создала и берегла, рухнуло в минуту, когда мы переступили порог. Вряд ли теперь был шанс это исправить.

– Ее письмо. – Мисс Лексон протянула нам конверт. – Или его… но мне кажется, все же женщина. Такой странный почерк, старомодный…

Я взяла лист и всмотрелась в слова, написанные аккуратно, но с резким наклоном. Да… почерк был мне знаком, подделать его было бы трудно. В совершенно неповторимой манере выводились заглавные, украшались завитками и черточками. Так писала Фелис.

– Ее. – Я посмотрела на Нельсона. Тот сухо кивнул, поднимаясь на ноги.

– Нужно позвонить в Скотланд-Ярд. Есть телефон?

– Есть. – Лавиния Лексон прошла к двери. – Я вас провожу.

Они вышли, оставив меня. Некоторое время я боролась с желанием осмотреться на предмет того, что хозяйка могла утаить. Но если она вернется, ситуация выйдет неприятная. И я просто подошла к глобусу. Интересная работа: лакированное дерево, цвета поблекли, будто глобусу много лет. Некоторые города на карте помечены: в точки, обозначающие их, воткнуты золотые булавки. Лондон, Москва, Венеция, Вена, Нью-Йорк, Дели и Киото. Взявшись пальцами за булавку на месте Лондона, я зачем-то выдернула ее.

Глобус заскрежетал. Северное полушарие отошло наверх, внутри оказался толстый винтовой штырь. Южное полушарие представляло собой что-то вроде гигантской шкатулки из семи отделений. Шесть, казалось, были запаяны сверху, одно – открыто. Там сейчас было пусто. Уловив звук шагов, я быстро вернула булавку на место. Глобус закрылся.

– Не скучали?

Мисс Лексон стояла на пороге, пристально глядя на меня.

– Забавная вещь. – Я указала на глобус. – Зачем вы вставляете в него булавки?

– Он был здесь, еще до того как я сняла дом. – Женщина подошла. – Это что-то вроде шкатулки с секретом, если выдернуть булавку, откроется. Но я не пользуюсь, боюсь сломать. Вот, смотрите.

Она выдернула булавку на месте Вены. Я постаралась изобразить удивление. Верхняя половина глобуса снова отъехала, на этот открылось другое отделение, тоже пустое. Я с трудом скрыла разочарование. Мне почему-то пришло в голову, что тут Фелисия могла бы хранить ключи от своих тайных квартир.

– Здорово… – Мне хотелось сказать что-то еще, и я добавила: – Ваш клуб – удивительное место. Мой отец тоже не осуществил мечту перед смертью, ему бы понравилось.

– А какая мечта была у вашего отца?

– Разводить лошадей. Ухаживать за ними. Каждый день ездить верхом. Смогли бы?

Она улыбнулась мне, а потом, протянув руку, провела по деревянной поверхности глобуса. Пальцы подрагивали.

– Конечно. Прекрасная мечта…

«– Те девушки – чудесные волшебницы. Как думаете, есть у нас шанс полетать на этой их… macchina?

– Только если дож расщедрится и выпустит их из Венеции. А я сомневаюсь, что он сделает это раньше, чем получит флотилию.

Потрясающая весть о летающем корабле, построенном руками двух женщин, все же просочилась в газеты. Об этом уже говорят везде, куда ни придешь. Немного отступила на задний план даже война с турками, хотя в последние месяцы именно она была предметом основных столичных пересудов. Теперь же итальянка, англичанка и их фрегат затмили идущие в атаку полки́. Ведь наш век стремительно летит к финалу. Это уже XVIII век нашей эры, а если смотреть дальше Христа, то человек – довольно древнее создание. Неужели он наконец нашел путь к Господу? Аэростаты Шарля, Розьера и Монгольфье[51], творения мужчин, оказались лишь первыми несмелыми шагами: способные подняться, они не справлялись с беспощадным ветром и лишены были настоящего управления. Это же судно, по слухам, работает не на шаре, а на внутренней топке и искусно встроенных баллонах с горячим воздухом и может маневрировать. Пока слухи туманны и не подтверждены, но Моцарт уже не выпускает газету из рук.

– Можете представить? Устраивать балы в небе, пить в небе вино, играть в небе на скрипке!

– Или на клавесине?

– Будем прагматичными, Сальери, незачем тащить тяжелый клавесин на летучий корабль. Еще скажите: орга́н!

Невольно я усмехаюсь в ответ. Моцарт снова блуждает по строчкам взглядом, будто ища хоть что-то, что пропустил в небольшой статье. В порывистой радости он похож на моих детей – они, едва услышав о „летучих лодках“, запрыгали по комнате, особенно, конечно, гордились девочки. Как им не гордиться, что настоящие крылья изобрели женщины, одна из которых была торговкой цветами, а вторая – аристократкой, сбежавшей из-под венца.

– Хотите полетать?

– Да, было бы интересно. Вот только я очень не хочу разбиться.

Я лукавлю, скорее по привычке, играя свою строгую скучную роль, от которой иногда так устаю, что забываю ее сбросить. Моцарт, конечно, об этом догадывается:

– Если рассуждать так, то лучше вовсе ничего не делать. Впрочем, – он откладывает газету и улыбается с обычной уверенностью, – вы лишь коварный обманщик. Вы намного безрассуднее, чем кажетесь. Вот так.

Слушая его и кивая, я думаю о сказанном. Думаю – и испытываю теплое чувство. Да. Я безрассуднее. Намного.

Вольфганг еще не знает: его оперу „Свадьба Фигаро“, поставленную пару лет назад, прохладно принятую публикой и быстро снятую со сцены, скоро вернут в репертуар. Он наконец получит хотя бы часть суммы, в которой нуждается, чтобы выбраться из долгов. Его арии, так полюбившиеся в Праге, снова зазвучат в Вене, и я уверен, что столица, взбудораженная революционной Францией, гремящей войной и ветрами перемен, отнесется к похождениям ловких простолюдинов лояльнее и благосклоннее, чем раньше. Убеждая тех, кто со мной определяет репертуар и не жалует дерзкого „Фигаро…“, пришлось приложить немало сил. Но пройдет немного времени – и они вознаградятся публикой. Награды от Вольфганга мне не нужно. Просто пусть не опускает рук.

Он все еще воодушевленно говорит о кораблях. О делах мы поговорим потом».

[Лоррейн]

Кэб еле плелся сквозь туман; здания вырастали призраками. Я взяла Нельсона под руку и прислонилась щекой к его плечу. Он смотрел в окно, не моргая, и, казалось, все равно спал. Просто чтобы вырваться из липкой, какой-то промозглой тишины, я спросила:

– Как думаешь, она следит за нами?

– Вряд ли прямо сейчас, сейчас время обеда. – Он натянуто улыбнулся и вдруг указал на что-то через стекло. – Надо же, дополнительный пост? Люди Эгельманна все еще ждут Артура. Уверен, ищут его по всему городу.

Два констебля действительно хохлились у ворот, ведущих к Малым королевским лабораториям. В тумане бородатые увальни, возле ног которых на мостовой стоял чахлый переносной фонарь, выглядели угнетающими истуканами.

– Томас рассказывал нам с Пэтти легенду про царя Гильгамеша и его друга Энкиду. Энкиду умер, и Гильгамеш тоже искал к нему путь…

– Эгельманн оригинальный собеседник, – фыркнул Герберт. – Артуру понравилось?

– Мне кажется, он почему-то принял это на свой счет.

– Почему-то?

Падальщик подозрительно развеселился. Я дернула его за рукав.

– Объясняй. Я не так сведуща в мифах.

– Замороженный слон, – напомнил Нельсон. Невольно мы рассмеялись уже вдвоем, но тут же Герберт посерьезнел: – а еще Артур срывается с места, только если ему нужно в чем-то разобраться. Он ведь умный. Сыщик из него получился бы лучше, чем из меня. Да и… – Он лукаво усмехнулся, – супруг тоже.

– Придержи коней! – Я выпустила его рукав. – Замуж? Мы с тобой знакомы-то…

– Недостаточно? – Улыбка все не сходила с его губ. – Это поправимо. Рано или поздно ты ведь захочешь… или нет? Смотри, я не люблю легкомысленных женщин!

– Посмотрим, как ты будешь себя вести. Мою руку и сердце надо еще засл…

Наклонившись, Падальщик быстро поцеловал меня в губы.

– Ну нет. Более серьезными поступками, Нельсон, а все эти глупости…

Кэб тряхнуло, и он обнял меня, притягивая к себе. На некоторое время мы плюнули на разговоры, в том числе о замужестве. Такое нагоняло на меня тоску с самого детства. Ребенком я давно уже не была, но отвращение к матримониальным темам осталось.

– Эй. – Я на секунду отстранила его. – Послушай. Я не из тех жен, кто вечно поит чаем гостей и интересуется только детьми, и…

– …Именно поэтому я однажды женюсь на тебе. Я ведь не интересуюсь ни чаем, ни детьми.

И в глухом лондонском тумане, среди домов-призраков, мы опять рассмеялись.

* * *

Рэдкойн-стрит, в тупике которой находилась ночлежка Джека, была настолько узкой и грязной, насколько вообще может быть узкой и грязной лондонская улица. Дома нависали над нами; меж окнами верхних этажей кое-где тянулись веревки с тряпьем, забытым, судя по его виду, еще с прошлого века. Проехать по такой мостовой кэб не мог, и мы пошли пешком.

Последний дом – трехэтажный, серно-кофейного цвета, с раздолбанным крыльцом – тяжело уставился на нас немытыми стеклами. На ступенях курил трубку высокий старик. Заметив нас, он заинтересованно вытянул длинную шею, сразу став похожим на гуся.

– Добрый день. – Нельсон остановился рядом. – Нам нужен Джек, мальчик, который живет здесь.

– Мальчик? – переспросил старик, сплюнув в сторону. – Да, тут бывал мальчик. Такой чернявый, похож на цыгана? Его вроде нет.

– Давно?

– Ну… – Старик снова затянулся. – Раньше он часто приходил послушать, как я на скрипке играю. Монетами баловал, яблоками. Сейчас не приходит, значит, наверное, его нет. Хотя, может, спит, может, с лихорадкой слег, может, помер – дети нынче как мухи мрут.

– А хозяйка? – уточнила я. – Не знает?

– Нет ее. Она наняла комнаты поближе к богачам. Сейчас тут только кухарка.

– Мы все же к нему зайдем.

– Передавайте привет, если не помер, – миролюбиво отозвался старик, чуть двигаясь и давая нам пройти. – А то у нас тут чего только не бывает, знаете ли…

– О чем вы? – Я остановилась возле двери, из которой пахло кислой капустой.

– Ну… вот недавно кто-то ступеньками скрипел. Один раз у меня скрипка сама играла. Слепая Мэг говорила, что в ее комнате сквозняк все время, и ходит кто-то, и плачет, и плачет, и поет – не на нашем каком-то языке. Окна-то у нее заколочены, сам смотрел. Она, правда, помирала, перед смертью чего не померещится…

– Идем. – Нельсон потянул меня за руку. – Спасибо.

Коридор был темный; обои висели клочьями; пол, видимо, неоднократно залитый водой, вздулся. Серела паутина, единственный газовый рожок едва освещал путь. На лестнице было еще темнее, поднимались медленно. Я опасалась, что ступени просто провалятся под ногами, – такими ветхими они были. Дом казался мертвым, таким же мертвым, как тот, где я впервые снова увидела Фелис. Вдруг она любила мертвые дома?

Тишину разбил детский плач, за ним – женская ругань. Мужской храп был последним в этом трио, и я хмыкнула.

– Поэтому я и не спешу замуж.

– Тебе не грозит подобное. – Нельсон в полутьме приобнял меня. – Я не храплю.

Тихо засмеявшись, я ускорила шаг. Лестница наконец уперлась в небольшую дверь.

– Артур говорил, комната под крышей. – Я постучала. – Джек! Джек, это мисс Белл!

Ни звука в ответ. Я снова постучала.

– Джек?

Та же тишина. Нельсон покачал головой.

– Его нет. И… – Он провел пальцами по дверной ручке, – уже давно. По крайней мере, на неделе он не приходил и не уходил. Смотри, сколько пыли.

– Как думаешь, – приложив к двери ухо, я подняла глаза на сыщика, – Джек не может быть замешан в том, что Артур пропал? Вдруг он… шпион Леди?

– Не знаю. – Нельсон вытащил из кармана отмычку. – Но кое-что проверить я хочу.

Он начал ковыряться в замке. Я с тревогой оглянулась, уверенная, что кто-нибудь обязательно застанет нас за этим занятием. Но Герберт справился быстро; уже через полминуты дверь открылась, и мы переступили порог. Я облегченно вздохнула, не почувствовав запаха разложения. После всего, что вообще произошло, я не удивилась бы, застав Джека мертвым. Но комната пустовала: заправленная постель, голый стол, полка над ним. Когда Нельсон распахнул шкаф, внутри не оказалось никакой одежды.

– Бедняга Джек. Мне казалось, Артур неплохо платит, чтобы он мог купить себе что-то, – произнесла я. – И балует иногда. Мы выбирали ему новый плащ, я точно помню!

– Думаю, так и есть. Ну а теперь смотри сюда.

Падальщик указал в угол комнаты. В небольшом кувшине и тазу, служивших, видимо, для умывания, скопилась пыль. Полотенце лежало нетронутым, на грязном полу сейчас отчетливо виднелись только две неровных цепочки следов: наши. Подойдя к постели, Нельсон поднял покрывало. Белья не было, только голый дырявый матрац.

– Думаю, в последний раз он ночевал здесь месяц назад в лучшем случае.

– Но он в Лондоне, мы его видели!

– Значит, он прячется где-то еще.

– От Эгельманна?

– Или от нас и от… Артура?..

– Не двигайтесь! – раздалось со стороны лестницы.

Мы обернулись. На пороге стояли двое с нашивками Уголовного департамента. Сержант и констебль. Они подозрительно смотрели на нас, потом сержант, который был старше и грузнее, опустил оружие.

– Ого. Мистер Нельсон, мисс Белл? Мы думали…

– Что напали на след Артура Сальваторе? – поинтересовался Падальщик.

– Да. – Теперь и констебль опустил пистолет. – Мистер Эгельманн очень зол.

– Восемь облав, – подхватил старший. – А сегодня отправил сюда, когда понял, что этого вашего доктора вроде как не похищали. Другие тоже ищут, как я знаю. А вы ничего…

– Мы не видели ни Артура, ни его помощника. Тоже ищем. Безуспешно.

– Хм. – Сержант повернулся к напарнику. – Покарауль здесь на случай, если мальчик вернется. А вы… – он глянул на нас, – думаю, вам все равно нужно к мистеру Эгельманну. Вы ведь собирались держать полицию в курсе того, что делаете, верно?

Если Нельсон мог стать еще мрачнее и задумчивее, то стал. Он несколько секунд поколебался, кивнул и первым направился прочь.

[Артур]

Вена встретила меня таким же промозглым ветром, каким проводил Лондон, – я ощутил это, едва сойдя с поезда. Вокзал оказался новый; его отстроили после пожара, о котором писали даже в английских газетах. Здание было чисто выбеленное, с резными башенками и покатой черепичной крышей. Большие часы показывали точное время, выше находился синий зодиакальный круг, указывающий положение солнца. Вена любила тайны. Это чувствовалась в каждой детали ее безупречного дамского облика.

В Австрийской Империи, как и почти по всей Европе, не было своих воздушных судов. Английские ходили редко, поэтому, чтобы к сроку осуществить план, мне пришлось сначала лететь до Кале, потом – сесть на поезд. Долгая дорога немного привела меня в чувство: тоскливые мысли – об отце, о явных недомолвках Томаса и о многом другом, – отступили. Я любил путешествия: от них голова будто прояснялась, ум начинал работать свободнее и быстрее. Я мог бесконечно смотреть на проносящиеся за окном виды, в такие минуты не думая и не тревожась ни о чем. Дурное оставалось позади вместе с очередной промелькнувшей станцией или растворялось в стакане чая.

В пути я перевел многие записи из дневника. Несколько дней я уже провел в Лондонской Музыкальной Библиотеке, занятый проверкой хронологии и попытками восстановить промежуточные события. Я находил копии театральных афиш. Ветхие экземпляры газет. Мемуары современников. Никогда еще, казалось, я не видел перед собой так отчетливо чьего-то прошлого; дневник открыл мне дверь во время, когда люди еще не летали и почти не мечтали о полетах. Правда… один мечтал.

Сейчас мой путь лежал в Объединенный Музыкальный Архив. Я не был уверен, что нужные материалы окажутся именно там, но шанс был, особенно зная, сколь трепетно австрийцы хранили всякое напоминание о величии своей музыкальной культуры. На отдельном листе у меня были выписаны имена всех выживших детей. Его детей. Не так много: из восьмерых отца пережили лишь трое.

До Архива я добирался в экипаже, любуясь городом, – стройным, похожим на иллюстрацию к сказке. Ничем, кроме отвратительной погоды, Вена не напоминала Лондон: ни смога, ни мрачных доков вдоль реки, ни грязи на мостовых. Удивительные места. Я хорошо представлял, как тот, чьи записи я переводил, шел по этим улицам.

– Эй! – Я высунулся из окна.

– Да? – С акцентом ответили мне с облучка.

– А где дом Антонио Сальери?

Возница, крепкий лохматый парень лет двадцати, помотал головой.

– Не знаю. Не спрашивали. Может, сгорел, когда французы приходили?[52]

Я снова прислонился к спинке сидения. Чего можно было ожидать? Экипаж проехал еще два квартала и остановился.

– Прибыли, герр.

Расплачиваясь, я взглянул на возницу и без особой надежды поинтересовался:

– У вас до сих пор думают, что Моцарта отравили?

– Моцарта? – Он спрятал деньги и поскреб затылок. – А, музыканта… Кто говорит, а кто нет. Как-то там скверно этот Моцарт умирал. Прощайте, герр.

И, поспешно хлестнув лошадей, он уехал.

Архив неуловимо напоминал усыпальницу: вход даже охраняли каменные львы. Было тихо; каждый шаг отдавался эхом. Округлый холл украшали колонны; в глубине, меж высокими окнами и лестницей, я обнаружил несколько столов, за которыми сидели люди. Большая часть, читая что-то, меня не заметили, но один служащий быстро поднял глаза.

– Добрый день, герр. – Блеснули зеленоватые линзы его очков.

– Здравствуйте.

– Англичанин? – Он удивленно улыбнулся. – Занятно. Чем могу помочь?

– В зависимости от того, за какой отдел вы отвечаете.

– Мы тут все отвечаем за все, герр, – солидно отозвался он. – Нотный, книжный, отдел периодики…

– А генеалогические карты?

Мужчина нахмурил тонкие седые брови и щелчком поправил очки.

– В зависимости от того, кто вас интересует. Самое значительное собрание, конечно же, в Общем архиве. Там есть все знатные роды, у нас же преимущественно…

– Сальери, Моцарт, – осторожно перебил я. – Кто-нибудь собирает такие данные? Ведь всех родившихся и умерших детей регистрируют. Или нет?

Сидевшие за другими столами притихли, едва прозвучали две фамилии. Взгляды были почти осязаемы, вместе с холодом помещения создавали гнетущее впечатление. Я явно перенервничал за последние дни, ведь, скорее всего, архивисты просто изнывали от скуки и рады были ненадолго отвлечься. Вряд ли «гробницу» посещали часто.

Мой собеседник снял очки, потер переносицу и снисходительно усмехнулся.

– Сразу видно, что ваша профессия не связана с документами. Конечно, всех детей регистрируют. Но считаете, легко собрать данные по стране? Да еще и… – он вздохнул, – за ее пределами. У людей нет крыльев, но есть привычка покидать гнезда.

– Понимаю. Извините, что побеспокоил. Видимо, мне следует обратиться куда-то еще.

– Нет, вообще-то я вас просто поддразнил! – Мужчина улыбнулся. – Вам повезло. У нас был специалист, который собирал данные о потомках – и якобы потомках – Бетховена, Моцарта, Гайдна, Сальери – многих. Увы, он умер. Но плоды его работы целы.

У меня мелькнула вдруг смутная догадка.

– Случайно не Флориан Кавелли?

– Вы его знали? – Пришел черед служащего удивиться, он даже снова нацепил очки.

– Моя знакомая дружит с его вдовой, – ответил я. – Она говорит, он был…

– Прекрасным человеком, удивительным специалистом, – вздохнул мой собеседник. – Если бы вы могли представить, как он был разочарован тем, что почти никто из потомков тех великих гениев даже не занимается музыкой!

– А они не занимаются? – С интересом спросил я.

– Я не все помню, что герр Кавелли говорил. Но точно знаю: были военные, пилоты, торговцы, даже циркачи. А большая часть просто затерялась, став обычными клерками.

– До какого поколения герр Кавелли успел проследить потомков?

– Так не вспомню. Пройдите в читальный зал, документы вам принесут. Они ведь уже заказаны.

– Заказаны? – удивился я. – Кем?

– Старая дама, – с охотой пояснил архивист. – Тоже англичанка, она ждет. Можете прийти завтра, когда ее не будет, но отказать ей мы не можем. Она запросила документы еще из Лондона, королевской срочной почтой.

– Я не могу ждать. У меня сегодня же обратный поезд.

Дамой могла оказаться Леди, и я был рад, что взял револьвер. Стараясь не выдать беспокойства, я поспешно сказал:

– Думаю, она не откажется поработать вместе. Тем более, помимо карт я прошу вас принести мне венские газеты за период с 1781 по 1791 год. Разумеется, я имею в виду номера с музыкальными статьями об интересующих меня людях. Премьеры опер, публичные концерты, скандалы…

Вновь странная улыбка появилась на губах архивиста. Зеленоватые линзы очков блеснули почти дьявольски.

– Удивительное дело, сэр, но их дама тоже заказала. Следуйте за мной.

Пока я покидал помещение, все служащие смотрели мне вслед. Определенно, с их точки зрения в забытой всеми гробнице наконец происходило что-то крайне интересное. И моя растущая тревога подсказывала, что они правы.

* * *

Женщине, сидевшей за столом, было около шестидесяти. Узкоплечая, с растрепанными, как воробьиные перья, седыми волосами, она живо подняла на меня глаза и заговорила по-немецки:

– Какая неожиданность! Молодежь ныне нечасто бывает в библиотеках.

– Здравствуйте. – Я учтиво улыбнулся, чуть склоняясь, и ответил по-английски: – Тоже не ждал кого-то увидеть. Особенно соотечественницу, да еще интересующуюся тем же предметом, что и я.

– Вы тоже выискиваете что-то о самом трагичном дуэте в музыкальной истории? – удивилась она. – Забавно. Зачем, если не секрет? Вы музыковед?

– Частный интерес, – уклончиво отозвался я. – Пишу небольшую статью, требуется материал. А вы, если не секрет?

Она звонко, молодо рассмеялась.

– Не секрет. Жених моей внучки дурит ей голову: якобы в родстве с самим Моцартом. Я пыталась что-то выяснить, но не смогла. Зато мне сказали, будто один венский профессор занимался генеалогией композиторов. У Моцарта было, если не ошибаюсь, два сына, один мог и оставить ребенка какой-нибудь девчонке. Так что есть шанс, что наш мальчик не врет, – она поморщилась, – хотя сомнительно. Я решила провести расследование. Тем более обожаю Вену, а музыкой интересовалась моя дорогая покойная сестра Дороти, которая…

Я ненадолго перестал слушать старую леди: все они так любят болтать, причем больше всего почему-то о покойной родне. А мне и так было о чем подумать под звуки чужого голоса, например, о записях из дневника, о детях Моцарта или…

– …тема вашей работы?

Я потер лоб и, уловив перемену интонации, почти успел понять вопрос.

– А… статьи?

Она лукаво прищурилась: конечно, поняла, что я отвлекся.

– Яды, – сказал я почти правду. – Отравления при дворе Габсбургов. Я криминалист, мое исследование на границе между токсикологией, судебной медициной и историей.

– Интригующая амбициозность. – Она нацепила на нос пенсне, внимательнее присматриваясь ко мне. – Простите, а как ваше имя? Мне кажется, я могу… вас знать?

– Можете. – Я кивнул с некоторым сомнением. – Артур Сальваторе.

– Точно! – Она весело хлопнула в ладоши. – Моя протеже, Лоррейн Белл говорила о вас. Описывала такого мрачного рыцаря печального образа. Я графиня V.I., возможно, вы тоже слышали обо мне от нее что-нибудь хорошее.

Я слышал – и неожиданно насторожился. Что-то встревожило меня, какая-то неуловимая деталь. Злясь на себя за нервозность, я торопливо откинул эти мысли.

– Несомненно. Мисс Белл очень тепло отзывается о вас.

– Чудесная девочка, умница и…

Закончить она не успела: двери распахнулись, и мужчина, с которым я недавно говорил, внес в пустой читальный зал несколько массивных листов и две подшивки газет.

– Осторожнее, все может рассыпаться, – строго предупредил он, удаляясь.

Я посмотрел на женщину.

– Зачем вам газеты, если вас интересует генеалогия?

– Ради собственного любопытства, – благодушно отозвалась она. – Если дорогой Гарольд впрямь в родстве с Моцартом, мне было бы интересно узнать, чем он жил. Газеты, даже желтые, в этом полезнее книг, так как ловят мгновения. Видимо, – она подмигнула, – вы считаете так же, раз не заказали книг для своей… статьи?

Я кивнул. Мне оставалось немного, и я спешил приступить. Мы оба погрузились в молчание, нарушаемое лишь шелестением страниц. Впрочем, скоро я услышал другие звуки.

Очень далеко отсюда, в других стенах и другом времени, осыпа́лся зимний сад.

«– Вот и провалились все ваши интриги, Сальери…

Он говорит с горькой шутливой улыбкой, а с тропических деревьев падают листья. В зимнем саду пришла в негодность крыша, и нежная теплолюбивая растительность мерзнет. Сморщенный желтеющий лист опускается на мое колено. Я не стряхиваю его.

– Я благодарен вам. Правда, благодарен. Но вряд ли все это поможет.

Мой поступок с „Женитьбой Фигаро“ не остался незамеченным, как не остался и другой: незадолго до этого я отказался от довольно выгодного заказа на новую оперу и передал его Моцарту. Щедрое вознаграждение не играло для меня роли, ему же снова помогло поправить дела. Вот только…

– „Так поступают все женщины“ сняли. Снова снимут и „Фигаро“, едва вы уйдете в отставку. – Он вдруг кашляет, сгорбившись, но, прежде чем я успел бы что-то спросить, пружинисто выпрямляется. – Право, Сальери. Смешно. Этому городу я не по вкусу. Или не по зубам.

Он дерзко, но мрачно усмехается. Я качаю головой.

– Ваше время еще придет.

– И тот человек… он торопит меня. Торопит снова. Я видел его во сне вчера.

Я вздрагиваю и все-таки смахиваю пожухлый лист. Неожиданно он кажется мне невыносимо отвратительным. Отвратительным, как ноготь мертвеца.

– Кажется, я вам говорил. – Я сильно давлю лист каблуком. – Вы придаете слишком много значения дурацкому розыгрышу ваших друзей из ложи.[53]

– Это не розыгрыш. Это другое.

– Что?

– А вы не понимаете? Мне казалось, ваша вера в Господа сильна.

– Слишком, чтобы признавать такие вещи чем-то… – Я запинаюсь, колеблюсь, но заканчиваю: – свыше. Господь не позволил бы себе столь страшных шуток.

– Если бы это была шутка Господа! Молитесь за меня, Сальери. Молитесь.

И, поднеся к лицу собственные ладони, он смотрит на них так, словно видит впервые.

Заказ на реквием для некого почившего лица Моцарт получил при весьма странных обстоятельствах: от человека в черной одежде и маске. Вольфганг не может сказать, ни как незнакомец попал в его дом, ни как ушел, ни о чем именно была недолгая беседа. Лишь две вещи неумолимо подтверждают то, что встреча с мрачной тенью не привиделась моему усталому, все чаще болеющему и, что скрывать, злоупотребляющему вином и табаком другу. Первая – сто дукатов щедрой предоплаты, а второе… жар.

– Я должен успеть, должен закончить. Он приходил уже трижды. И сны, эти сны…

Второе – остервенелая одержимость, с которой Моцарт работает над заказом. Душевные силы, бросаемые им на чужую смерть. Я уже видел фрагменты реквиема – прекрасного, как многие его творения, и невыносимо давящего, как ни одно из них. Даже музыка, сопровождавшая смерть Развратника, не сравнится с тем, что рвется с исписанных размашистыми рядами нот страниц. Реквием страшен. И в окружении Моцарта нет человека, которого не встревожила бы произошедшая с ним перемена.

– Я просто болен. Я… болен? Как вам кажется?

Еще несколько пожухлых листьев падает с замерзающего дерева. Я поднимаю голову и долго смотрю на скукожившиеся, потемневшие плоды.

– Я же не врач, Вольфганг. Обратитесь лучше к…

– Врачи осточертели мне, – горячо возражает он, и кулаки вдруг сжимаются. – Они не могут понять. Сальери, скажите, вы знаете, что это, – когда кто-то стоит над вами каждый раз, как вы пишете? Стоит и будто бы только с улицы, и весь холодный, и ничего не говорит, но вы чувствуете, как он дышит. Дышит и… ждет…

Он запинается. Как никогда остро я сознаю то, что причиняет мне боль.

Мы не просто воюем за разные миры. Мы принадлежим разным мирам. И это иные миры, чем немецкая и итальянская музыка. Когда я пишу, ничье холодное дыхание не касается меня. Когда я пишу, я освещен солнцем. Я живу с этим ощущением. Оно зародилось в детстве, когда мать с ласковой улыбкой слушала мою неуверенную скрипичную игру, и укрепилось, когда герр Гассман приводил меня в церковь, указывал на витражи и говорил, что, если музыка от сердца, Бог услышит ее через этот цветной свет. Ни в одну жизненную минуту я не чувствую себя счастливее и спокойнее, чем когда пишу. И как чудовищно, когда шепот смерти слышится тебе в каждой твоей ноте.

– Мне очень страшно. – Он закрывает глаза.

– Нет, Вольфганг. Я… не знаю, что это такое. Мне… не понять. Простите.

Слова падают камнями; с ними – легкая листва. Порыв сквозняка задевает мое лицо.

– …Но я знаю, – подняв со скамьи плащ, я накидываю ткань ему на плечи, – что чашка хорошего кофе или шоколада согреет вас и взбодрит. А когда реквием будет закончен, вы забудете все, как страшный сон. Даже посмеетесь. И я посмеюсь с вами.

Он открывает глаза и удивительно послушно начинает одеваться. На его губах появляется улыбка, она немного меня успокаивает.

– Так вы утешаете детей, когда они видят плохие сны?

– Да. В конце концов, что еще я могу придумать? Я скучный человек.

– А потом послушаете наброски к моей новой опере?

Это я подтверждаю кивком. Я чувствую озноб; на сердце тем тяжелее, чем отчетливее я понимаю: утешение недолговечно. Тягостные мысли овладевают снова и снова, падают, как эти пожухлые листья. Что будет, когда листьев не останется и со старых деревьев, под которыми мы так любим говорить обо всем на свете, упадут даже гнилые плоды?»

* * *

«– В страданьях дни мои проходят…

Голос Царицы Ночи холоден как звездный свет и нежен как синева свода. Моя спутница закрывает глаза и прижимает руки к груди. Это столь искренний и нехарактерный для нее жест, что я задерживаюсь взглядом на смуглом, остающемся смуглым даже под слоем белил, лице.

Катарина[54] кажется как никогда одухотворенной. Обычно она, с ее острыми взглядами, звонким смехом и выразительной походкой, производит иное впечатление. Именно то, какое, к сожалению, необходимо в наш век женщине, чтобы изыскать особого покровительства мужчин. Может, поэтому сейчас я любуюсь ею так, как не любовался за все время нашего знакомства, как бы она, кокетливая итальянка, ни желала моих взглядов.

– Чудесная опера… – Шепчут яркие, почти карминовые губы. Этот шепот – отголосок сотен взглядов, устремленных на сцену.

– Bello, – эхом отзываюсь я. – Браво.

„Волшебная флейта“[55] блистает так, как блистало лишь то, с чего начался путь Моцарта в Вене, – „Похищение из сераля“. Может, потому что „Волшебная флейта“ столь же сказочная, может, потому что столь же знаковая по своей сути. Люди – как бы слепы они ни были – наверняка ощущают это. „Волшебная флейта“ – опера жестокого рока, опера нити, на которой балансирует ее гениальный творец, опера тайн.

Мой друг болен. Все меньше надежд, что болезнь обратима. Это видно, стоит посмотреть ему в глаза, не подмечая даже другое: восковую бледность, припухшие суставы, поблекшие волосы, которые он все чаще прячет под париками. Взгляд минутами гаснет. Он словно погружается в темные глубины. Когда я рядом, то силюсь вытащить его назад к свету, как и все, кто еще ему верен. Сейчас я тоже делаю лучшее, на что только способен, – дарю ему аплодисменты.

– Вольфганг, ария невероятна.

В первый миг он глядит сквозь меня, но с усилием выныривает.

– Благодарю вас, мой друг. Жаль, вы не можете видеть, как я…

Он осекается и смотрит на свои руки. Я не ошибся: они снова отекли и кажутся молочно-белыми, странными, словно… тряпичными. Мелькнувший образ отвращает меня, и я торопливо улыбаюсь.

– Дирижируете? Ничего, увижу. Ведь скоро вам полегчает.

Он улыбается в ответ. Слова „Вы наивны“ слишком отчетливы и очевидны.

Это началось, кажется, вскоре после того, как появился на свет его второй ребенок, мальчик Франц Ксавьер, впрочем, так он датирует недуг сам. Я же все чаще вспоминаю истории из детства и отрочества моего друга: как отец возил их с сестрой с концерта на концерт из города в город, с неосторожностью, с какой возят и демонстрируют, не давая сна и отдыха, дрессированных животных. Моцарт когда-то говорил мне, что самое острое его ощущение из детства – холод. Холод продуваемой ветрами кареты, холод дорог, холод ночей, в которые тряска на ухабах мешала сомкнуть глаза. Холод сопровождал Моцарта, может, поэтому он так часто пишет удивительно теплую музыку. Будто, даже повзрослев, еще пытается согреться.

Губительно то, что холод укоренился не только в его душе, но и в теле и именно сейчас выпускает когти. Моцарт жалуется на ревматические боли; доктора говорят о каком-то почечном недуге, который преследует его все с тех же поездок и обостряется в зимнее время. Говорят они и о том, что, чтобы жить с этим, необходимо теплее одеваться, менять климат, больше отдыхать. Меньше употреблять спиртное, оставить табак в прошлом. Вольфганг не внемлет их словам. Чаще он берет у докторов не советы, а ртутные лекарства, свой спасительный яд. А сколько раз только за последний месяц ему уже пускали кровь…

– Как ваше самочувствие?

Я спрашиваю шепотом, пока меняются декорации, и получаю только еще улыбку.

– Тише. Ария…

Я смотрю на прекрасных в юной любви Тамино и Памину. Я прислушиваюсь и разглядываю удивительные полотна волшебной рощи. Я пытаюсь погрузиться в мир, за созданием которого наблюдал, пока писалась эта опера, где загадки и смех сплелись так, что одно не отделить от другого. Я мечтал попасть сюда, но ныне не могу погрузиться до конца, как бы ни старался.

Мой друг стал тревожен в последние месяцы. Заботы о детях не дают им с Констанц сна, болезнь отнимает и ту возможность спокойно сомкнуть глаза, которая представляется. Не многим лучше то, что вокруг. Новый император, как бы я ни уважал его за попытки укрепить безопасность страны, равнодушен к музыке. Он отправил в отставку Розенберга, да Понте и еще многих. Столица стала тише и поблекла, Моцарт, все еще увенчанный славой вольнодумца, тоже среди тех, кому удача улыбается теперь еще реже. Но сегодня в театре Ауф ди Виден „Волшебная флейта“. Сегодня торжество.

– Какие очаровательные птицы, эти Папагено и Папагена! Жаль, это просто сказка… да?

К моему другу обращается Катарина. Я улыбаюсь уголками губ. Я знаю: это большее, намного большее. Но также знаю и ответ, который прозвучит глухим хрипловатым шепотом:

– Да. Сказка.

И храбрые люди-птицы, которых Моцарт всегда по-особенному любил, здесь становятся счастливыми».

* * *

«…В городе первый снег. Все такое белое, что больно глазам.

– Как думаете… стает или ляжет?

Он наконец послушал врача: тепло одет. Острый нос едва видно под высоким воротником, но перчаток нет, и я с облегчением вижу: кисти рук выглядят лучше. Спали отеки; ногти – привычного здорового цвета.

– Думаю, ляжет.

– Хорошо… только бы не видеть эту слякоть, хмарь, я от нее задыхаюсь.

В парке светло, снег еще не прочертили цепочками следов ни белки, ни птицы. Только мелькают кое-где упавшие поверх белизны листья. Никого нет. Безмолвие и покой. Они нужны в последнее время, я радуюсь им.

– Как ваши дети?

– Они вспоминают вас, ждут с визитом. Навестите нас хотя бы к Рождеству?

– Кто знает. Станци… она особенно сердится в последнее время, если я задерживаюсь по гостям. Упрекает меня в легкомыслии. Все из-за того, что опять…

Он осекается и криво улыбается; продолжать не требуется. Я давно знаю: „опять“ значит „деньги“. Как бы хорошо ни шла „Волшебная флейта“, новых заказов у Моцарта почти нет. Он занимается с учениками, но этого мало. Время отнимают незавершенные заказы, еще не оплаченные. Он не может раздать долги, даже прошлогодние поездки за пределы империи не дали почти ничего существенного. Не удалась и попытка поступить на службу к прусскому королю, чей двор так же, как наш, полон ревнивых фаворитов.

– Друг мой.

Я останавливаюсь и преграждаю ему путь. На тропе никого, и мы могли бы простоять так сколько душе угодно. Но я хочу сказать лишь одно – но видя его глаза.

– Все наладится. У вас многое впереди.

Слишком простые утешения, я сам не из тех, кому они поднимают дух. Но что-то подсказывает: простых слов ему тоже не хватает. Многие из непосредственного окружения разъехались, а усталая Констанц не в силах предаваться даже спасительным обманам.

Он поднимает руку и ловит немного снега. Снег тает.

– Помните, как красиво он оседает на витражах?

– Помню.

Он улыбается:

– Вот и не забывайте. Никогда не забывайте».

* * *

«– Убейте меня.

Что страшнее, чем слышать слова, которые шепчет сломленное существо, в изнеможении распростертое на постели?

– Просто убейте…

Губы обметаны кровавой коркой, глаза, которые он ненадолго открывает, – воспалены. Распухшая, бледная рука хватает мою руку и выскальзывает, падая.

– Нет, нет…

Я обещал быть с ним, пока не придет врач и не пустит ему кровь, что, как уже ясно, тоже не поможет. Захлебываясь от осознания, прилагая силы лишь к тому, чтобы не провалиться в бездну ужаса, я просто держу обещание. Я сажусь рядом, снова беру его руку, укладываю безвольные пальцы на рвано вздымающейся груди. Если бы я знал, что делать при таких приступах, знал иное лекарство, кроме проклятых кровопусканий, ртути, прогреваний и молитв…

– Яд… я так хочу жить… яд…

Дурнота сдавливает горло висельной петлей. Я сжал бы пальцы и сделал бы ему больно. Может, я залепил бы ему затрещину в глупой полузвериной попытке привести в чувство. Но я сдерживаюсь и только ласково, как могу ласково, качаю головой.

– Остановитесь. Заклинаю, хватит.

– Черный человек… Сальери, смотрите, Черный человек здесь… он вольет яд мне в горло… он меня… освободит…

Рядом никого. Безумный взгляд смотрит в пустоту у моего левого плеча, потом припухшие веки опускаются.

– Снимите, снимите с него маску, Сальери…

– Тише. Тише. Сейчас… нет, он уйдет.

Мою ладонь обжигает огнем его лба. Он запрокидывает заросший щетиной подбородок, сглатывает. Он страшен в эту минуту, более всего похож на грешников, которых рисуют корчащимися в аду. Но ведь он… Он не заслужил ада. Как никто на Земле, он его не заслужил.

И, может, Бог, слыша меня, кладет на его чело свою облегчающую длань, а может, это лишь совпадение, но Моцарт вдруг открывает влажные от выступивших слез, но наконец прояснившиеся глаза.

– Сыграйте мне. Просто сыграйте, прошу, прогоните… я так хочу жить…

Звуки скрипки прогонят смерть. И пока они еще могут ее прогнать, я буду играть. И неважно, что дальше».

* * *

«…Его глаза не были пронзительными, их цвет не был ярким. Большие, серо-голубые, водянистые, в опушении коротких светлых ресниц, они не могли надолго на чем-то остановиться. Взгляд замирал, только встретившись с моим, – и все выражение лица разом изменялось, как поверхность озера. На его родине, в Зальцкаммергуте, было много озер. А ведь каждый человек вбирает в себя что-нибудь от места, где родился или долго прожил. Сколько всего во мне: тенистая мрачность Леньяго, солнечная строгость Падуи, умирающая глубина венецианской лагуны. Теперь она умирает по-настоящему. Как и я. Ирония, но именно с его смертью я стал обостренно ощущать приближение своей.

А в город скоро прилетит корабль. Мы ждем его со дня на день. Когда мы увидим его наяву, ничто уже не будет прежним».

[Артур]

И еще одна, последняя, полубезумная. Антонио Сальери стоит на холме близ Дуная и видит корабль. До конца столетия девять лет; оно умирает; новое – еще не рождается.

– Вы побледнели, мистер Сальваторе. – Голос графини I. заставил поднять глаза. – Может, вам выйти на воздух?

Качая головой, я убрал две тетради и придвинул к себе стопку газет. Я не мог думать о том, что прочел. Не сейчас.

– Все в порядке.

Мне сразу бросилась в глаза статистика смертей. По данным медиков, за зиму 1791-1792 годов, за один только декабрь, от ревматической лихорадки умерли сотни человек. Глядя невидящими глазами на огромные цифры, я спросил графиню:

– А вы верите, что Моцарта убили?

Она сняла пенсне, задумчиво потерла переносицу, снова надела.

– Вряд ли. Хотя некоторые падки на такие легенды. Настолько, что…

– Сами убивают из-за этого?

– Помилуйте. – Она рассмеялась. – Я хотела сказать: «записывают себя в непризнанные гении» и выдумывают себе завистников. Но то, что предположили вы, пожалуй, тоже возможно. А еще, как говорится, в каждой шутке есть доля правды. Моцарт умер молодым даже для того времени. Его могли отравить. Но могли не отравить. Он даже мог сам отравиться. Ведь боль преследовала его с детства, кажется, что-то, связанное с печенью…

– Почками.

– И он был, насколько я помню, чувствительным, впечатлительным человеком…

– Но не слабым. Он никогда не сдавался.

– Такая боль оставляет след даже после смерти. Наверное, поэтому все до сих пор спорят о том, как его не стало. Настоящая боль, даже чужая, которую просто наблюдаешь со стороны, не забывается. Никогда.

Она вновь уткнулась в карту, а я вернулся к прессе. Сальери преследовали смерти: вслед за Моцартом дочь, сын, жена. Светлым пятном на этом фоне казались лишь упоминания о крепнущей дружбе Сальери и молодого Бетховена – его верного ученика. Потом интересующие меня имена стали вовсе пропадать, погребенные под войнами с Наполеоном. После 1815 года статей тоже было мало. Прочтя наконец опус 1825 года о том, что «отягощенный таинственными грехами» композитор чуть не перерезал себе горло и доживает дни в сумасшедшем доме, а затем найдя и некролог, я через стол подал последние газеты графине. Она кивнула и в ответ придвинула ко мне генеалогические деревья.

В родословной Сальери в «нашем» поколении не рождалось женщин, или же данные отсутствовали. Я перерисовал пару веток и взял лист, отображавший генеалогию Моцарта. Здесь я, кажется, нашел что-то. Древо обрывалось на человеке со странным именем Энгельберт. Таким же, кстати, было второе имя Алоиса, единственного сына Сальери. Но… я слышал его где-то еще.

– Я закончил.

– Что-то ценное? – Она отложила пару газет в сторону.

– Трудно сказать, – уклончиво отозвался я, глядя в окно; уже начинало темнеть. – Вы живете в гостинице? Я могу проводить вас.

Графиня благодарно улыбнулась.

– Не нужно. Я уезжаю сегодня же, вечерним поездом.

– Значит, мы едем вместе, поскольку вечерний поезд один.

– Подождете меня? Мне осталось немного.

– Конечно. Так что там ваш жених?

– Жених?..

– Ну, вашей внучки.

– А! Как я и говорила. – Она рассмеялась. – Не родня. Даже обидно.

[Падальщик]

Эгельманн метался по кабинету. Мы – понуро, как провинившийся взвод, разве что не навытяжку, – стояли поодаль.

– В 117 по Амери-стрит был взрыв. Живых нет, здание в руинах. Погибло два случайных прохожих и два полицейских, которых я по вашей, мистер Нельсон, просьбе отправил охранять Лавинию Лексон.

– А улики?

– Все уничтожено, – отрезал шеф Скотланд-Ярда. – Она заметает следы. Может, решила оставить нас в покое?

– Мечтайте. – Я не удержался от сарказма. – Скорее план вступает в завершающую стадию.

– План? – Эгельманн поднял брови. – Завершающая стадия? Мне казалось, речь шла о сумасшедшей, любящей убивать высоколобых одаренных болванов?

– А мне кажется, – я постарался возразить достаточно спокойно, – что речь о диверсии. Она отвлекла нас всякой ерундой, а в это время…

Смуглое лицо Эгельманна потемнело. Он сделал то, чего не делал никогда раньше, – обратился ко мне по имени:

– Герберт. Вы думаете, у нее теперь есть флот?

– А вам проще верить, что в городе есть еще кто-то с кораблями из железа? Не легче ли бороться с одним злом, а не с двумя?

– Я не могу быть уверен. Но когда мои люди обыщут город…

Дверь распахнулась, и молодой констебль, войдя, зашептал что-то Эгельманну на ухо. Я с интересом понаблюдал, как лицо шефа полиции постепенно светлеет. Вскоре он оживленно сказал:

– Шлите гондолу. В Кале, на станцию прибытия. И сопровождение. Двоих хватит.

Когда дверь захлопнулась, он развернулся к нам и продолжил, как ни в чем не бывало:

– Военный министр и премьер-министр уже знают о кораблях. Будут подтягивать части в ближайшее время, в течение двух дней. Вы же помните, что генеральное заседание Правительства в пятницу? Понимаете, чем все чревато?

Покивав, мы напряженно замолчали.

– А где Дин? – Лоррейн посмотрела на часы и нарушила тишину.

– А вы что, будете ждать его? – тут же ощерился Эгельманн.

– А вам бы этого не хотелось? – вмешался я. – Нам нужно знать, что рассказал…

– Джулиан Марони, – резко перебил начальник Скотланд-Ярда, – государственный преступник! Сепаратист! Мои люди уже говорили с ним. Он не желает признаваться ни в чем, связанном с Индией!

– Зато он признается в другом. – Я подошел ближе. – Эгельманн… Томас, вы полицейский, а не префект! Индия – более не ваше дело. Поверьте, если министр узнает, что ваши люди допрашивали Марони на предмет его революционной деятельности, орден вам не дадут.

– Орден? – Эгельманн тоже сделал шаг мне навстречу. – Так вы думаете, мне нужны побрякушки на мундир? Что я ради этого стараюсь?

– Я не знаю, что вам нужно, но ваши поступки…

Я отскочил вовремя. Индийская сабля блеснула перед моим лицом. Второй попытки броситься начальник Скотланд-Ярда не сделал: замерев в боевой стойке, он жег меня взглядом своих светлых глаз. Потом улыбнулся, выпрямляясь и поигрывая оружием.

– Осторожнее с суждениями о моих поступках, Нельсон. У вас недостаточно зубов. Но, пожалуй, мне стоит посвятить вас в то, чего я хочу. Так вот. Где бы я ни был и что бы ни делал, я хочу одного – безопасности для тех, кто доверил мне жизнь. Если надо, я за это умру. Если надо – убью. Каждого кто несет угрозу, независимо от того, имею я такое право или нет. Я хочу, чтобы вы это поняли. – Взгляд переметнулся на Лоррейн. – Оба. Вы умны и умеете идти нестандартными путями, лишь поэтому я вижу в вас союзников. Сейчас. Но помните, я сотру вас в порошок в любую минуту.

– Так вы не будете скрывать от нас то, что узнаете? – холодно откликнулся на всю эту патетичную тираду я.

– Только при условии, что не будете вы. И я задаю вопрос еще раз. Кто такая Леди? Ее настоящее имя. Происхождение. Вы знаете, я уверен.

Мы переглянулись; Лоррейн кивнула. Но прежде чем я бы ответил, дверь снова распахнулась. Появился Соммерс в сопровождении девушки, тоже одетой в полицейскую форму. В некотором удивлении они уставились на оружие в руке Эгельманна, потом констебль все же заговорил:

– Он все рассказал. И я думаю…

– Я думаю, – перебил его я. – Что пора поделиться всем, что мы знаем.

…И убедиться, что знаем мы недостаточно.

Интерлюдия. Кошечка

Поступь Песочного Человека – ночного духа из древних легенд – была не слышна в лондонском тумане. Каждый видел свои кошмары или предавался своим грезам, никто не смотрел в окна. Не спала только полиция. Тени скользили от улицы к улице в промышленных районах: вдоль складов, доков, верфей. Полиция искала след. Но пока Лондонский мост стоял на столпах крепко, никто не боялся.

Она шагала почти бесшумно, прислушиваясь к каждому звуку. Она торопилась. Пустая Амери-стрит замаячила в неровном свете газовых фонарей, и она ускорила шаг. Возле магазина масок ненадолго остановилась, бросив взгляд на витрину – прорези глаз уставились в ответ. Она поморщилась и пошла быстрее: ей не нравились такие лавки. Никогда. Здесь вообще все было чужим. Ей не терпелось вернуться. Домой.

Развалины дома были огорожены, но их не охраняли. Удивительная неосмотрительность, впрочем, вполне ожидаемая для Скотланд-Ярда. А благодаря тому, как сейчас была одета девушка, никто даже не спросит, что она здесь делает.

Ходить меж покореженных конструкций не было воодушевляющим занятием. Обломки попадались всюду; девушка радовалась, что хотя бы убрали трупы. В сырой тишине отчетливо слышался каждый вздох. Нужное место – кабинет – она нашла с трудом. Среди гор битого стекла и камня она надела перчатки и наконец занялась поисками.

– Давай же, она не могла провести здесь много времени и найти все, – бормотала она, отбрасывая в стороны обломки. – Будь она хоть дьяволом.

Рука наткнулась на что-то, отозвавшееся сквозь перчатку металлическим холодом. Вскоре на ладони блестел ключ. Последний? Девушка еще поворошила мусор, надеясь найти другие, но безуспешно: те, кто опередил ее, забрали все. Поднявшись и отряхнувшись, девушка быстро покинула здание. Ее ждали еще в одном месте.

Пройдя немного, она замерла: вдали что-то мерцало. Нет, она не верила во всякие злые силы, но почему-то вспомнила маски в пустом магазине и полезла под воротник за крестом. Силуэт выступал из тумана; девушка подобралась, шагнула навстречу и столкнулась нос к носу с молодым мужчиной, несущим на согнутой руке лампу. Он лукаво подмигнул.

– Опаздываешь, кошечка, твой уже весь извелся.

– Он не мой. – Она усмехнулась.

Собеседник присвистнул, но пожал плечами и, качнув лампой, направился дальше. Девушка проводила его прищуренным взглядом и двинулась в противоположную сторону. Ничего. Скоро они все будут громко ее проклинать. Скоро.

Она скрылась в тумане. Лондонский мост все так же крепко стоял на своих опорах.

[Лоррейн]

Надоедливые мысли носились по кругу, как цирковые лошади. Я думала о Кристофе, о Фелис, о Дине, о Лавинии Лексон. Горькое зелье из вины, разочарования, непонимания, ужаса мучило меня. Я открыла глаза и уставилась в потолок. Было тоскливо. Что-то было потеряно. Какая-то часть меня осталась в прошлом; не в этом доме с цветными стеклами, не на улицах Лондона, а там – в цветочном городе, полном призраков.

– Нельсон… – прошептала я, склоняясь к его уху.

Когда он повернул голову, я выдохнула:

– Прости. Не спится.

Падальщик сел. Странно, но он даже не шипел на меня. В полутьме его силуэт казался нечетким, едва различимым, слитым с темнотой. Я видела лишь пристальный блеск глаз, обращенных на меня. Я тоже села и опустила подбородок ему на плечо. Я не могла больше ничего сказать.

– Она, да?..

– Мне все время кажется, что я могу ей помочь. Теперь, когда я знаю, как она жила все эти годы, и…

– Пора осознать: не можешь, – негромко отозвался Нельсон. – И никогда не могла.

– Я была ее подругой.

– Она лгала тебе.

– Не сказала, что она в родстве с Сальери? – Я горько усмехнулась. – Такая страшная ложь? Кристоф…

– Он тоже не сказал.

– Он ничего не знал, как и я.

Неожиданно он усмехнулся. Я почти почувствовала злой укол этой усмешки.

– Лучше все же поспать, Лори. Утром мы едем в Блумфилд.

– Зачем? – Как огорошенная, я отпрянула, но он был холоден.

– Кое-что проверить. Это нужно было сделать раньше.

Это будет равносильно возвращению в покинутый, но не тронутый дом. Все вещи, зеркала и портреты, комнатные цветы – на своих местах. Пыльные, никому не нужные, но по-прежнему хранящие память. А те, с кем эти вещи связаны, давно в могилах или изменились до неузнаваемости. Стали чужими. Врагами.

– Ты что, плачешь?

Я быстро покачала головой и опустилась обратно на подушку.

– К черту. Неважно.

Он наклонился надо мной. Провел пальцами по щеке, убрал прядь со лба. Я упрямо зажмурилась на несколько секунд, наконец с усилием произнесла:

– С этим местом многое связано. Ты понимаешь?

«Черта с два ты понимаешь». Мысль была вялой, безболезненной. Я не ждала от Падальщика понимания. Наверное, никогда не буду ждать. Его голова устроена слишком сложно, чтобы там оставалось место для понимания таких, как я, – истеричных дур, не способных побороть собственное прошлое. Уже то, что нашлось место сочувствию, удивляло. Неожиданно он слабо улыбнулся.

– Понимаю. Спи. Завтра многое изменится.

Я знала, что Герберт Нельсон не из тех, кто будет среди ночи отвечать на вопросы, вести душеспасительные беседы или ссориться. Я закрыла глаза. Его ладонь снова провела по моим волосам, и он приобнял меня за плечи.

– Думаю, ты лучшее, что было у нее в жизни. И… – губы коснулись моего виска, – у меня, пожалуй. Запомни это, потому что больше я этого никогда не скажу.

– Спасибо. Ты тоже далеко не худшее.

Худшее – впереди. И с тобой я, может, это переживу.

Он по-прежнему обнимал меня. Постепенно я погрузилась в сон.

День второй. Ярмарка предательств

[Артур]

Я проснулся под стук колес и посмотрел в потолок, потом – на часы. Половина пути была позади; я проспал больше восьми часов и все равно чувствовал себя разбитым. Мне не хотелось на «рандеву» – так графиня I. назвала завтрак в вагоне-ресторане, о котором мы договорились накануне, перед тем как разойтись по вагонам.

Я лежал недвижно, вспоминая дневник, точнее, то, что от него осталось. Строки, написанные сначала счастливым и спокойным, потом – уже надломленным человеком. Человеком, потерявшим друга. Человеком, которого некоторые обвиняли в смерти этого друга. Человеком, у которого не было ничего общего с той женщиной. Я вспомнил еще одну находку, сделанную при изучении генеалогического древа Моцартов. Об этом я успел телеграфировать Нельсону, прежде чем сесть в поезд. Если бы только…

Проводник постучал в дверь купе.

– Сэр, вы просили разбудить вас к восьми!

– Спасибо! – крикнул я, медленно сел и свесил ноги с койки.

Я ехал один: в это время года трансъевропейские экспрессы ходили полупустые. В вагоне, кроме меня, было лишь шесть пассажиров. Почувствовав, что мерзну, я начал одеваться. За окном проносилась рассекаемая поездом лесистая местность, без каких-либо следов человеческого жилья. Иногда леса сменялись заснеженными пустошами; глядя на них, даже невозможно было определить, какое государство мы проезжаем.

Привычно сжав в ладони тигриный клык, я подумал о Томасе. Я не без оснований покинул Лондон тайно, Эгельманн должен был это понять. Я надеялся, что не попаду под волну его гнева, вернувшись. Интересно, хватился? Может, и нет. Мы еще не стали друзьями, он всего-то пил со мной и проводил ночь под моей крышей. Мне казалось, для дружбы нужно больше. Хотя если вспомнить Сальери и Моцарта, все может начаться со случайных разговоров. А если Гильгамеша и Энкиду, – то и со случайных драк. Я усмехнулся и выбросил мысль из головы. Нужно было быть начеку.

– Артур, я бы и не догадалась, что вы соня! – Графиня, уже сидевшая за столиком с тарелкой овсянки и блюдом тостов, благодушно улыбнулась. – Вы производите впечатление жаворонка.

– Обманчиво. – Я поклонился и сел напротив. – Хорошо спали?

– Да, благодарю, нигде не сплю лучше, чем в поездах, – отозвалась она, рассеянно дотрагиваясь пальцем до крупного аметиста в своей серьге.

Подошедшему официанту я заказал только крепкий кофе. Графиня подняла брови.

– У вас плохой аппетит, мой мальчик?

– По утрам – обычно да.

– Это плохо, завтрак – самое важное время дня.

Давно никто не говорил со мной в подобном тоне. Пожалуй, я не слышал этих воркующих заботливых ноток с отъезда матери. Мысль заставила нахмуриться, но тут же я нашел силы бодро ответить:

– Видимо, не в моем случае.

Разговоры с попутчиками в поездах почти всегда случайны. Мы знаем, что, скорее всего, судьба более не столкнет нас с этим человеком, только поэтому такие разговоры иногда откровеннее, чем стоит себе позволять, и откровеннее тех, что мы ведем с друзьями. Я не разрешал себе ничего подобного, и наша с графиней беседа текла вяло; обсуждали мы случайные темы: от положения на Балканах до театра. Постепенно я успокаивался; вчерашние странные подозрения оставляли меня. Но вдруг графиня с улыбкой спросила:

– Простите, что спрашиваю, Артур, но не страдаете по Лоррейн?

Удивленный, я поставил чашку, из которой собирался отпить.

– Нет. Нисколько.

Мне не нравился ее взгляд. У немногих пожилых людей он остается таким цепким, внимательным, будто покалывающим. Глаза графини блеснули лукавым любопытством.

– Она говорила мне о вас множество вещей. Жаль, что ваш союз не удался.

– Насколько я знаю, у нее сейчас…

– Мистер Нельсон? Да-да, помню этого джентльмена. Не могу не отметить, у мисс Белл странный вкус.

– Зато он дорожит ею, – холодно отозвался я.

– Да? – Графиня разглядывала чаинки на фарфоровом дне. – Я рада, если так, но…

– У Нельсона не бывает случайных связей. Если он позволяет кому-то быть рядом, значит…

– Вы хороший друг. – Она снова глянула на меня, чуть склонив голову.

– Я констатирую то, что вижу. Не более.

Брови, ощипанные в ниточку, взлетели. То ли я уязвил ее, то ли развеселил, понять было трудно. Она помедлила, намазывая джемом тост, потом продолжила:

– Тогда вы не обидитесь, если я тоже скажу, что вижу? Мистер Сальваторе, современные молодые люди так любят скрывать чувства. Вечно стараетесь казаться отчужденным… Поверьте, ваша душа мало интересует меня как место, куда я могу влезть, и тем более как место… – она деликатно кашлянула в ладонь, – отхожее. Я лишь выказала уважение к дружбе. Я очень ее ценю. Она – редкий прелестный цветок на лужайке жизни.

– Простите, – вздохнул я. – Вы правы. Просто наша дружба давно… остыла.

– Дружбе, да и любому общению, это свойственно временами. Не переживайте.

Она улыбнулась шире, начала есть хлеб и замолчала. Я смотрел на свою чашку с кофе. Странно… что-то необычное исходило от этой женщины: то отталкивающее, то располагающее. Я никак не мог определиться, как отношусь к ней, но одно понимал отчетливо: опасность где-то близко. Неужели все же от нее? Или… Нет.

Окна брызнули осколками. Люди закричали, некоторые, защищая головы, бросились на пол; другие вскочили. В первый миг я подумал, что произошел сход с рельсов, но почти сразу заметил: вровень с поездом неслась воздушная гондола. Гондола, обитая железом.

Кто-то уже истошно вопил.

Вооруженные люди в темной одежде, с закрытыми тканью лицами, появились быстро и бесшумно. Я сосчитал – четверо. Четверо сипаев изучали лица; угрожающий блеск клинков заставил моментально сесть двух поднявшихся было мужчин, на одном из которых была форма Легиона. Я по-прежнему стоял и, к удивлению своему, видел: старая графиня тоже стоит.

Сипаи смотрели на нас. Я смутно догадывался, кого они ищут, и оказался прав. На плохом английском один потребовал:

– Все на пол, кроме, – взгляд остановился на моем лице, – тебя.

Откуда они узнали о вещи, оставленной в купе? Выяснять было некогда, я лишь кивнул. Люди вокруг опускались на колени, потом ложились и как будто стараясь сжаться. Этих нескольких секунд было достаточно, чтобы вспомнить, сколько патронов в моем револьвере. Как только последние пассажиры – женщина с ребенком – легли на присыпанный осколками пол, я взвел курок, вздернул оружие, развернулся и сделал четыре выстрела.

Упали двое; двое других бросились. Я выстрелил снова и попал одному в правое предплечье, он отступил. Второй атаковал тальваром, и когда я увернулся, лезвие с пугающей легкостью разрубило стол. Лихорадочно оглядевшись, я схватил трость графини – не частично деревянную, как у Лоррейн, а металлическую. Следующий удар я принял на нее.

В Легионе мне редко приходилось сражаться, а если приходилось, то с использованием огнестрельного оружия. Фехтовать я почти не умел и получил рану в предплечье при следующем броске сипая. Его напарник, пришедший в себя и перекинувший тальвар в левую руку, подступал, зажимая меня в ближний угол. Кровь заливала рубашку, стекала по ладони и делала пальцы липкими. Я по-прежнему сжимал трость графини в другой руке. Я благодарил судьбу уже за то, что лишь немногие из чертовых индийских дикарей умели обращаться с револьверами. Иначе у меня не было бы шанса вообще.

Когда клинок взметнулся снова, устремляясь ко мне, прогремело два выстрела. Первый выбил оружие из руки ближнего сипая, второй добил его раненого товарища. Бросаясь на обезоруженного индийца, я успел заметить: графиня I., стоя на коленях и цепляясь за стол одной сухощавой рукой, держала в другой «кольт» – один из тех недавно вышедших в продажу «малышей», которые легко умещались даже в дамском ридикюле. Ее палец все еще был на спуске, она внимательно следила, как я пытаюсь прижать противника к полу. Когда мне удалось это, я спросил:

– Кто тебя послал? Зачем?

Сипай выругался на своем наречии и забился. Я ударил его, но, не потеряв сознания, он подался вперед и толкнул меня в грудь. Тут же из глаз посыпались искры. Лобовая атака. Предсказуемо. Графиня выстрелила и промазала: молочник, каким-то чудом не разбившийся раньше, разлетелся осколками в десятке дюймов от сипая. Уже оказавшись на полу, я видел, как индиец бежит к выбитому окну и ожидающей его гондоле. Там наверняка были и другие. Сейчас они ворвутся, а у меня уже нет сил… На этой мысли мои глаза закрылись. Последнее, что я успел ощутить, – поезд дернуло назад.

* * *

Оказалось, я потерял сознание лишь на минуту или полторы: когда мокрый платок коснулся лба и я открыл глаза, люди еще только поднимались на ноги. Поезд остановился; вся посуда лежала черепками, в которых матово отражалось солнце. Чьи-то дети плакали, мужчины успокаивали испуганных жен, несколько человек бежали из вагона – видимо, сообщить о случившемся. Впрочем, в этом не было необходимости: я сомневался, что преследующая поезд гондола осталась незамеченной, хотя все и произошло очень быстро, за жалкие три или четыре минуты.

Несколько сопровождавших поезд полицейских ворвались в вагон и начали градом сыпать вопросы. Где они были раньше? Я прикрыл глаза, но, едва графиня снова попыталась протереть мне лицо, поднял здоровую руку в запрещающем жесте.

– Отойдите.

– Мистер Сальваторе…

Я посмотрел в ее испещренное морщинами лицо и покачал головой.

– Дамы вашего возраста нечасто стреляют даже в наше время. Кто вы, графиня?

Не отводя глаз, она тихо ответила:

– Поверьте, что бы вы ни подумали, это не так. Я на вашей стороне.

– А на чьей же я? Откуда вам это знать?

Она ждала. Но объясняться с ней я не собирался. Сев, я лишь с расстановкой произнес:

– Я понятия не имею, что нужно от меня этим людям. У меня нет ни золота, ни секретных чертежей, ни тайн. Я простой эксперт, работающий в полиции.

– Артур, я знаю о вас и ваших друзьях все, и я прошу…

– Что знаете? – Я понимал, что говорить таким тоном со старыми дамами недопустимо, но не мог сдержаться. – Вы работаете на кого-то? Кто подослал вас? Кто научил владеть оружием? Зачем вы наняли Лоррейн, если сами умеете защитить себя?

Она мягко приподняла руки, будто капитулируя.

– Вы просто переволновались, вы ранены. Позвольте мне объяснить. Человек, интересы которого я представляю…

Она была права. Рана болела все сильнее, накопившаяся многодневная усталость тоже не придавала ни сил, ни ясности ума. Но я отчетливо понимал: рядом кто-то, кто очень хочет, чтобы я поверил во все, что услышу. И я знал, что лучший вариант сейчас – ничего не слышать. Выдохнув через нос, я твердо произнес:

– Ваш человек ничего не получит, во всяком случае, от меня. И обещаю, Лоррейн все узнает, едва я прибуду в Лондон. Лучше не попадайтесь ей на глаза. Она ненавидит лгунов.

Ставшая привычной улыбка графини стерлась. Ее сменила снисходительная усмешка.

– Не сомневайтесь, Лори узнает. И вы тоже, глупый мальчик. В свое время.

Видя, что полицейские приближаются, графиня поднялись и отступила. Губы ее были сжаты в нитку, пальцы комкали платок с такой силой, будто она хотела его порвать. Вода капала на дорогие туфли. Молоденький безусый констебль вопросительно взглянул на нее.

– Вы знаете этого мужчину?

Она равнодушно покачала головой.

– Просто завтракали вместе. Его ранило, когда эти страшные люди на нас напали. Какой ужас, даже на поездах уже стало опасно путешествовать!

Она прижала руку ко лбу в театральном жесте, который, однако, показался театральным только мне, а у юноши вызвал сочувственную улыбку.

– Увы, леди, такое случается.

Графиня вновь мельком глянула на меня и произнесла:

– Разболелась голова, пожалуй, пойду прилягу.

Полиция сразу потеряла к ней интерес. Двое направились в сторону по-прежнему жавшихся к стенам людей, двое пошли ко мне. Поезд тронулся; я отчетливо услышал короткий гудок, а потом звенящая тишина заполнилась ритмичным постукиванием. В разбитых окнах замелькала зеленая полоса леса, теперь казавшегося враждебным и опасным.

Мне помогли подняться и задали тот самый вопрос, которого я боялся:

– Пассажиры рассказали, как все произошло. Что эти люди от вас хотели? Вы связаны с ними?

Графиня лгала, значит, буду лгать и я. Зажимая кровоточащую рану, я изобразил самое спокойное и непонимающее выражение лица, на какое только был способен.

– Может, месть? Я работаю в Скотланд-Ярде.

– Вот как? – Старший из полицейских нахмурился, переглянулся с напарником, будто делая какое-то ожидаемое заключение. – Интересно. Вам нужна медицинская помощь, сэр, прошу пройти с нами в пятый вагон. Кстати, мы уже недалеко от Кале. Если я понимаю правильно и вы – Артур Сальваторе, то вас встретят.

Томас. В очередной раз выкинул что-то, чего я не ждал. Решил перехватить меня на пути в Лондон. Я уже не мог понять, радоваться или злиться.

– Сначала проверю вещи. Пройдете со мной до купе?

– Юргинс, проводи мистера Сальваторе, – отдал распоряжение старший.

Констебль кивнул и пошел следом. Впрочем, времени можно было и не тратить. Окно оказалось цело, купе не тронуто. В моих вещах не копались, тетрадь не искали. Тогда… зачем эти люди напали на поезд? И… кто в действительности их прислал?

[Дин]

Ночь прошла в бессмысленных поисках; мы не обнаружили железных кораблей. Верфи и доки встречали либо тишиной, либо бранью рабочих. План Эгельманна не удался, мы никого не застали врасплох. Промозглый рассвет уже близился, небо светлело. Туман наконец отступил, день обещал быть ясным. Но я хотел одного – проспать его.

Все, кто участвовал в ночном рейде, возвращались в Скотланд-Ярд. Усталые, злые, сонные лица мелькали в коридоре и во внутреннем дворе. Джил тоже выглядела скверно: волосы грязные, под глазами круги. Она даже не болтала; сейчас все ее внимание было приковано к раскаленной керосинке. На ней мы пытались согреть маленький чугунный чайник, один из тех, что в холодные зимние ночи брали с собой обходчики.

Я немного злился: она ухитрилась опоздать. Правда, Лоррейн опаздывала чаще и сильнее, но все же… Лори я готов был многое прощать.

– О чем думаешь? – Джил посмотрела на меня; я поспешно покачал головой.

– Ни о чем. Ну как тебе работа констебля?

– Терпимо. – Она вяло махнула рукой. – Почти как на вокзале, только люди из себя больше корчат. Один твой Нельсон…

– Он не мой, – перебил я.

– …и эта Синий Гриф, – как ни в чем не бывало продолжила Джил, – сразу видно аристократку.

Я молчал. Разговор в кабинете Эгельманна прошел почти спокойно, без повышенных тонов. Правда, начальник Скотланд-Ярда не сразу смирился с тем, что ему более ничего не удастся скрыть от Падальщика, да и сам детектив, похоже, не горел желанием выкладывать все, что удалось узнать в клубе. Мы крайне неохотно обменялись информацией. Я сомневался, что обещание работать вместе, которое Эгельманн и Нельсон дали друг другу, будет исполняться в точности.

– И я знала, что ваша Леди – тоже из их породы! – Джил прервала мои мысли. – Только подумай, Соммерс! Эта теория… бред сумасшедшего! Всех богачек стоит пораньше отдавать замуж, чтобы рожали детей и успокаивались!

Я невольно усмехнулся.

– А что делать с такими, как ты?

Джил потрогала чайник и, зашипев, отдернула руку. Понялась на ноги, пошла рыться в столе. Вернувшись, плюхнула на стол вскрытую бумажную упаковку чая, поставила две жестяные кружки и начала бросать прямо в чайник черные листья. Все это время она молчала, наконец ответила:

– У таких, как я, – своя судьба.

– Почему ты здесь, Джил? – спросил я то, что уже спрашивал.

– Я этого хотела, – твердо ответила она. – Больше жизни. Как отец.

– Так ты дочь полицейского? – удивился я. – И как же ты оказалась на вокзале?

Она отвела глаза.

– Как все. Зато теперь здесь. И без всякой школы. Многие так смогли?

Я усмехнулся и покачал головой. В последние годы все больше англичанок шли в Скотланд-Ярд, но попасть сюда им по-прежнему было сложнее, чем мужчинам: если нас нанимали без особых проволочек, то они оканчивали перед этим трехлетнюю школу. А туда могли поступить лишь по рекомендательному письму – от полицейского-мужчины. Этот пережиток прошлого уничтожить никак не удавалось, хотя многие в Парламенте отзывались о нем отрицательно. Обойти его редко удавалось, и едва ли удалось бы Джил без покровительства Эгельманна.

Джил снова подняла взгляд.

– Хочешь мою душещипательную историю – такую, что Диккенсу не снилось?

Тон у нее был сердитый, взгляд колючий, но я неожиданно почувствовал что-то вроде жалости. Наверное, она хотела кому-то рассказать, так почему не мне? Да и время – предрассветный час после бессонной ночи – лучшее для откровенностей.

– Ну давай. – Я взялся за чайник и, осторожно подняв его, начал разливать нам чай.

Мелкая дешевая заварка проливалась через носик; напиток в скудном газовом освещении казался мутным, почти как вода в Темзе. Я сделал глоток. Джил зевнула, прикрывая рот, посмотрела в свою чашку и начала:

– На самом деле все совсем не так трагично. Я была уличной девчонкой, как многие. Воровала, ночевала в подворотнях, ела что придется. Один раз вечером меня поймал на краже констебль. Я испугалась, думала, отдаст в этот… работный дом. – Она скривилась. – Я очень не хотела туда, плакала, в ногах ползала. Он молча поднял за шкирку и куда-то повел. Долго шли, прошли два полицейских участка, а он все не останавливался. Быстро ходил, я еле успевала. Пришли к бедному старому дому с грязным крыльцом, поднялись по лестнице. В комнату. Я еще больше испугалась, подумала, знаешь, что попала к одному из этих, которые… ну понимаешь… любят маленьких. В угол зажалась, ждала, что сейчас подойдет и начнет… а он сел в старое провалившееся кресло и спросил, просто так, спокойно: «Будешь моей дочерью?». Я не сразу, конечно, поверила, боялась долго, так ведь только в книжках бывает… а он добрый. У него одна комнатушка была, так половину для меня отгородил. И всегда для меня еда, даже если для себя нет. И читал мне сказки. Ты знаешь, Дин, мне было уже целых девять лет, а мне раньше никто не читал. Как было хорошо. В школу отдал…

Джил говорила, и сердитое замкнутое лицо смягчалось. Она глотнула чая, собралась с мыслями и продолжила:

– Его ранили, когда мне семнадцать было. Вылечили, но работать он уже не мог. Ужасные боли, приходилось под вечер колоть морфий. Это стоило дорого – купить его, и врачу мы платили, иногда приходилось посылать за ним ночью… – Джил замолчала, вертя в руках кружку. – Неважно тебе знать, как мы мыкались и как я бросила учиться. Пошла на вокзал в забегаловку. Все надеялась, что однажды он подпишет мне рекомендацию в школу, и я стану как он. А он не хотел, боялся, что со мной случится то же, что с ним. Он умер… – Голос Джил дрогнул, зазвенел обидой. – Сослуживцы исполнили его волю, никто не помог мне, не написал чертово письмо. Давали мне деньги, наняли комнату получше нашей старой, оплачивали ее, хотели на курсы машинисток засунуть. Светлое будущее. Без пуль.

– А ты не пыталась обманом попасть в школу?

– Пыталась, зря, меня туда даже пускать перестали. Знаешь… – Она допила чай, – я, наверное, просто невезучая. Такое случается.

– Да брось, вовсе ты не…

– Это ты брось, Соммерс. – Джил рассмеялась. – Есть люди, которым все само идет: деньги, ситуации, знакомства. По мелочи, но идет, а из мелочей складывается успех. Вот… Эгельманн. Посмотри. – На всякий случай она понизила голос. – Солдафон без мозгов. Сирота. Пошел служить не в самые престижные войска. У нас сейчас все хотят летать и плавать ближе к Европе, никто не хочет глотать индийскую пыль. Дослужился до того, что стал сначала комендантом крепости, потом вообще резидентом. Его могли убить, покалечить, взять в плен, он мог просто плюнуть и дезертировать. Или присоединиться к заговорщикам, чтобы урвать куш побольше, как эти ваши Марони. Но все обошло его. Как?

– Не думаю, что повезло, – осторожно возразил я. – Эгельманн упрям.

Джил насмешливо скривила уголок рта.

– С ним служили сколько, ты думаешь? Не одна тысяча человек. Уверена, были терпеливые и храбрые, были те, кому повезло с происхождением, покровителями… Где они?

Я молчал. Я предпочитал не размышлять об удаче: все равно меня она не баловала. Видимо, решив, что мое молчание – знак согласия, Джил напористо продолжила:

– А другим всего надо добиваться самим. За что бы рискованное ни взялись, если есть хотя бы небольшая вероятность попасться, – они попадутся. Как я. Зато если добьюсь успеха… это будет навсегда.

– А чего ты хочешь добиться? – поинтересовался я.

Она опустила подбородок на скрещенные руки.

– Поглядим. Пока хочу, чтобы здесь меня приняли. Знаешь, всегда страшно приходить в новое место. Особенно женщине.

– Справишься. – Я постарался улыбнуться как можно теплее. Честность напарницы удивила меня и заставила посмотреть на нее чуть по-новому, терпимее, теплее.

Джил подняла бесцветные тонкие брови, потом подмигнула.

– А ты, Соммерс? Хочешь пооткровенничать? Кем был, что делал?

Конечно, откровенность в нашем мире – тоже разменная монета: ты мне, я тебе. Но я был к такому не готов; Джил могла исчезнуть в любой момент, и я не хотел, чтобы с собой она унесла что-то из моих тайн.

– Мне нечего рассказать, я работаю здесь почти с окончания приходской школы. Начинал обходчиком, за девять шиллингов в неделю, потом перевелся в Уголовный департамент. Познакомился с Лори, и… все.

Видимо, она поняла. Досадливо прикусила губу, потом, видимо, плюнула и просто поинтересовалась:

– Семья хоть есть?

– Я рос с матерью, потом она умерла. С тех пор один. И мне неплохо.

– Вижу. – Джил повозила зачем-то кружку по столу. В коридоре прогрохотали шаги: еще кто-то вернулся с рейда в Скотланд-Ярд. – Знаешь, Соммерс, а я рада, что в начальники мне достался ты. С тобой просто.

Единственным, что пришло в голову в качестве ответа, было:

– С тобой тоже, Джил. Спасибо.

Рассвет приближался, здание заполнялось людьми: те, кто ночью спал, тоже занимали свои места. Наша безрезультатная вахта кончилась; короткие рапорты были написаны и положены на нужный стол. Мы с Джил, попрощавшись, разошлись по домам.

[Лоррейн]

Из цветущей провинции Блумфилд давно превратился в город-призрак: почти все жители перебрались, кто в Лондон, кто в Статфорд, кто и дальше. Дома обветшали, заколоченные лавки смотрели мерзлыми провалами окон и витрин. Было удушливо тихо.

Я закуталась в шарф и пошла быстрее. Привет, мой город. Остов гимназии, улица, бывшая когда-то променадной, дикий парк с развалинами фонтанов. Все бесцветно мертвое, мертвое настолько, что нечего даже похоронить. Да, мой город, я тебя не жаловала, но ты столько лет был мне домом. Мне и моей лучшей подруге, двум обычным девчонкам.

Нельсон не приближался, но я слышала шаги за спиной: он неотступно шел следом. Я замедлилась, ожидая, что он догонит меня, но он лишь сделал то же самое. Расстояние между нами не сократилось. От этого стало только хуже. Падальщик хотел, чтобы я что-то поняла. Сама. Я нашла силы гордо вздернуть подбородок и вновь пошла быстрее.

Начались Холмы Знаний, – так называли в Блумфилде квартал, где было особенно много книжных лавок. Наш холм и нашу лавку я узнала легко: голубая краска еще не совсем облупилась, витрина уцелела. Рассохшаяся дверь легко открылась, я заглянула внутрь и не увидела ничего, кроме трех сломанных стеллажей. Я отступила и столкнулась с Нельсоном.

– Извини, – буркнула я и отошла в сторону. – Ты уверен, что найдешь здесь что-то?

Он кивнул.

– Как называется это место?

Я пожала плечами. Мы называли лавку Кристофа просто книжной, это значилось и над входом. Подняв голову, я увидела: табличка, украшенная нелепыми гипсовыми цветами, тут. Цветы забавляли нас с Фелис; они не подходили ни серьезному Кристофу, ни его обстоятельному дядюшке.

– Можно одолжить трость?

Я, по-прежнему в каком-то оцепенении, кивнула. Нельсон взял палку, занес…

– Стой!

Что-то жалобно зазвенело, прежде чем разбиться. Мне показалось, это была моя память. Под ноги посыпались осколки лепестков и листьев.

– Что ты делаешь?! – почти взвизгнула я.

Он ударил металлическим набалдашником по гипсовым лилиям. Еще раз. И еще. Вне себя от ярости, я вырвала у Нельсона трость и тоже замахнулась, подумывая повторить удар, только уже с черепом сыщика.

– Нельсон, это наш магазин! Как ты…

Он поднял руку и указал на вывеску.

– Так как, говоришь, он называется?

Я проследила за взглядом сыщика. Под цветами скрывалось слово; теперь я могла легко его прочесть. Бешено заколотившееся сердце ухнуло от горла вниз.

Книжная лавка

«У Моцартов».

Именно так. Буквы серебрились на нотных линейках. В углу была еще крохотная гравировка: «От Ме-Ме, вашей сестрички и матушки». Трость выпала из моей руки.

– Это невозможно.

Падальщик молчал, разгребая осколки сапогами.

– Почему…

– Вчера пришла телеграмма от Артура, очень интересного содержания. Но многое было ясно и без нее.

Я слушала, но не слышала, только смотрела на надпись. С усилием отведя от букв взгляд, я наконец медленно произнесла:

– Эти цветы всегда были здесь. Фамилия торговца была О’Брайн. И…

– Она сказала бы «Bello» или что-то вроде того, да?

Мы обернулись, когда раздался этот голос. На холм поднимался цыганенок Джек.

Он шел вразвалку, спрятав в карманы руки. Лицо было грязное, волосы стояли дыбом даже под старым цилиндром, в ушах блестели сережки. Джек выглядел, как всегда, когда я заставала его у Сальваторе. И как в последний раз, когда я его видела.

– Где ты был? – Я бросилась к нему, борясь с желанием схватить за плечи и встряхнуть. – Тебя и Артура ищет полиция, и…

– И найдет, – с улыбкой ответил он. – Я… гулял.

Кое-что все же изменилось: цыганенок казался выше дюйма на два из-за новых ботинок. Он по-прежнему улыбался, безмятежно качаясь с носков на пятки, и, посвистывая, явно ждал расспросов. Невольно я сжала руку приблизившегося Нельсона и… почувствовала, что пальцы сжались в ответ. Падальщик побледнел и вдруг попятился, увлекая меня за собой.

– Что с вами, сэр? Не узнаете?

Что-то с Джеком было не так, и постепенно я понимала, что именно. Взгляд. Пристальный, холодный и очень, очень взрослый. Объяснение нашлось тут же, с разительной готовностью: конечно, мальчик переживает за исчезнувшего Артура, Артур для него как родной отец. Да. Переживает. Возможно, следил за нами, не решаясь подойти. Бедняга. Пытаясь побороть тревогу, я ласково улыбнулась.

– Джек, как ты нас нашел?

Джек не ответил и отвечать не собирался. Еще некоторое время он смотрел на нас, потом подошел ближе. Задумчиво оглядев магазин, печально вздохнул.

– Как все изменилось, как запущено. А вы варварски сломали мою вывеску, мистер Нельсон. Впрочем…

Джек не закончил. Он жестом фокусника извлек из рукава белоснежный платок с монограммой и стал стирать грязь с лица. Потом аккуратно расстегнул и снял серьги, рассовал по карманам. Извлек из нагрудного гребень, стащил цилиндр и расчесался – так, что вихры легли аккуратным прибором, обнажив лоб и позволив мне наконец увидеть глаза.

Яркие синие глаза, обычно скрытые длинной криво остриженной челкой.

– Джек…

Он подмигнул.

– Не узнаете, мисс Белл? Или мне звать тебя Лори, моя девочка? А голос? Помнишь?

И я его узнала. Как легко оказалось меня одурачить. Грязным лицом, сережками, ботинками без подъема. Развязными манерами и клеймом «уличный оборванец». Но главное – знанием. Ему должно быть уже больше двадцати, как и мне. Больше двадцати.

– Кристоф О’Брайн… – прошептала я.

Падальщик с кривой улыбкой похлопал в ладоши и поправил:

– Точнее, Кристоф Энгельберт Моцарт. Сын Энгельберта Клауса Моцарта и Мейры Динарии О’Брайн, охотников за сокровищами и авантюристов. И… видимо, наследник их немалого награбленного состояния?

Джек долго и внимательно всматривался в сыщика, наконец соединил ладони шпилем и кивнул.

– Верно, Нельсон. О’Брайн – фамилия дядюшки по матери. Он любезно поделился ею со мной, решив, что «Моцарт» слишком на слуху. Отец тоже ее скрывал, даже в годы учебы, а после женитьбы взял фамилию мамы. Теперь пора поговорить о делах, верно?

Я на всякий случай еще немного отступила и взялась за рукав пальто Нельсона. Мои колени, пальцы – я вся дрожала.

– Кристоф, погоди. Я помню тебя… Как ты…

– …не поменялся? – Он дурашливо насупился. – Бестактно. Но справедливо.

Улыбка померкла. Падальщик сделал шаг вперед, жадно вглядываясь в Кристофа. Казалось, он все еще до конца не верил глазам и подтвердившимся догадкам.

– Обратная прогерия[56], – наконец почти прошептал он. – Или точнее, синдром ретардного старения. Один случай на…

Кристоф прищурился.

– Несколько десятков тысяч человек. Я вас явно недооценил. Снова верно, Нельсон. – Взгляд переметнулся на меня. – Я болен, Лори. Но если ты спросишь, на сколько лет я чувствую себя, то мне даже не тридцать, а около сорока. Идеальный возраст для осознания прежних ошибок, не так ли?

Ощущение нереальности накрыло меня тошнотой. Впрочем… какая нереальность, где? Ведь все просто. Очень просто. Достаточно было вовремя открыть глаза.

Я обогнала его в росте еще в начале учебы: в нем было чуть больше пяти футов без каблуков. Я не видела его с щетиной на подбородке; не помню, чтобы до конца сломался голос; он не страдал от так характерных для юнцов воспалений на коже…

– Кристоф! – Слезы готовы были вот-вот вырваться. – Как ты…

Невозможно было смотреть ему в глаза. Такого же оттенка, как у Нельсона, но с совсем другим выражением – намертво вмерзшей боли. Наверное, та боль была и раньше, просто улыбка скрывала ее, как половину вывески скрывали гипсовые цветы. Никто не смеялся и не шутил, как Кристоф О’Брайн, – настоящий ирландец, лишь по недоразумению обделенный рыжей шевелюрой. И теперь я ненавидела себя за прежнюю слепоту.

– Это началось… Господи, когда это началось? Как?..

Он улыбнулся, но боль не исчезла. Я лишь почувствовала ее когтистые пальцы ближе.

– Трудно сказать, Лори. Когда вы с Фелис прибыли в город, мне было семнадцать. Я рос медленно и выглядел младше сверстников, но еще рос, хотя уже тогда знакомый доктор говорил, что я развиваюсь странно. Я стыдился этого. Я солгал вам, сказав, что мне…

– Двенадцать. А ведь ты показался нам старше, – тихо ответила я. – Ты был таким умным, таким…

– Нет. – Горькая усмешка исказила мальчишеское лицо. – На самом деле я был тем еще дураком, но эту историю рассказывать рано. Сейчас поговорим о другом.

– Кристоф…

– Довольно, – перебил он. – Я здесь лишь потому, что больше не могу управлять вами на расстоянии. Карты пора раскрыть. История кончается.

– Управлять? – Я дернулась. Меня словно ударили. – Что это значит?

– Вы подбросили Розенбергеру шкатулку? – неожиданно встрял Падальщик.

Почему именно этот вопрос?.. Несколько секунд друг моего детства думал, потом довольно кивнул и нахлобучил цилиндр обратно на макушку.

– Я ведь выбрал сначала его. Но он предпочел сбежать. Жаль…

– Он жив? – быстро спросил Нельсон.

Кристоф снисходительно хмыкнул.

– Конечно, печет свои штрудели. Не заблуждайтесь на мой счет, я не монстр. Теперь пора отправляться на встречу с моим союзником. Там и поболтаем… И договоримся.

– О чем? – глухо спросила я. «Управлять. Управлять», – все еще стучало в висках.

Его глаза вдруг потеряли тоскливое выражение, оттаяли. Передо мной был прежний Кристоф, тот, с которым мечтала танцевать на балу каждая девочка Блумфилда от десяти до шестнадцати лет. Я знала ответ. Кажется, Нельсон тоже.

– Вы ищете Леди, и мы должны вам помочь. Верно?

– Именно. – Он направился по холму вниз, жестом приглашая идти следом. – Хотя скорее я хотел бы, чтобы вы не мешали. Именно поэтому вам лучше все узнать заранее.

Усилившийся ветер играл рваными полами плаща Кристофа. Мальчик, который никогда не вырастет, шагал по промерзшей траве уверенно и прямо. Он не сомневался, что мы, двое взрослых, пойдем за ним. И Нельсон пошел, мягко утягивая меня за собой.

– Ну. Вперед.

«Это мой выбор. Мой смысл. Это – правильно». Впервые заветные слова-молитва не отозвались ничем. К черту. Я не стала холодным умным сыщиком, которым хотела стать. Разбуженные воспоминания рвались наружу, раздирая рассудок грязными когтями. Моя глупая симпатия к этому мальчишке, его верная любовь к моей подруге, непринужденный смех его дяди, спокойно лгавшего нам и угощавшего лучшим в мире печеньем. Чем больше я думала, тем хуже становилось. Ублюдок. Ублюдок разрушил, однажды исчезнув, все, что у нас было, а теперь вернулся и вел себя так, будто сам продумал и разыграл самый злой балаган, какой только можно придумать. Нет. Я не скучала по нему. Не сожалела о его мнимой смерти и не верила в его возвращение. Я просто…

– Ненавижу!

Когда я подскочила, он обернулся и получил удар в нос, резкий и сильный. Мне показалось, хрящи хрустнули, но Кристоф даже не упал. Он лишь качнулся и застыл, закрываясь рукой.

Нельсон оттащил меня, явно боясь, что я брошусь снова, но я уже не хотела бросаться. Ярость отступила. Слез не было, и всю грудину заполняла давящая пустота. Давай же. Застрели меня, предатель. Ты наверняка вооружен.

Мгновения тянулись. Кристоф все стоял, сутулясь и заслоняясь локтем. Потом отвел от лица руку и вскинул взгляд, наверное, такой же мертвый, как у меня.

– Справедливо, – тихо произнес он, вытирая кровь. – Даже мало. Я ждал раньше, Лори. И уже испугался, что в отличие от меня ты выросла.

Подбежав снова, я сжала худое плечо и встряхнула.

– Ты не можешь так с нами поступать, Кристоф. Ты обманул! Ты…

Усталая улыбка вновь всколыхнула мое бешенство.

– Что ты хочешь, Лори? Я… люблю ее. И верну. Я обручусь с ней, мое влияние и…

Я закричала ему в лицо. Крик взорвался в пустоте заброшенного города.

– Обручишься? Любишь? Она убийца, Кристоф! Она сломалась! Спятила! Из-за тебя!

Я сорвала голос и прижала ладони ко рту. Нельсон, до того молчавший, неожиданно тихо поддержал меня:

– Поздно вернулись. Вашей невесте грозит в лучшем случае виселица, и едва ли она по-прежнему мечтает выйти за вас замуж. Или за кого-либо другого.

Герберт привлек меня к себе. Руки сомкнулись на моих лопатках, защищая, закрывая, грея. Уткнувшись в его воротник, я зажмурилась. От крика начинала болеть голова, ноги едва держали. Накатывало странное равнодушие ко всему, что скажет дальше Кристоф, что бы он ни сказал. Голос, который я услышала, звучал ровно и спокойно:

– Фелис верит, что является потомком одного из величайших в истории людей… разве Марони не рассказал? Для этого мы и выслеживали его несколько недель.

– Каждый во что-то верит, – отозвался Нельсон. – Но думаете, маленькая Кити Рочестер, которая выучила ноты в три года и сочинила симфонию в пять, знает что-то о гении и злодействе? Что она достойна смерти от яда в пирожном? Я так не считаю. Вы хотите, чтобы мы помогли найти Леди, – это вы сказали. Еще есть то, что вами не сказано. Я требую всего одного ответа прежде, чем мы сделаем еще шаг. Вопрос прост: зачем?

Я отстранилась от Падальщика и посмотрела на Кристофа. Тот молчал, глядя под ноги, наконец, будто сделав над собой немыслимое усилие, разомкнул губы:

– Я увезу ее. Если ее найдет кто-то другой, она умрет. Эгельманн ее не пощадит.

– И будет прав, – отрезал Герберт.

Меня обдало холодом. Кристоф вдруг фамильярно подмигнул.

– Что думаешь, Лори? Хочешь, чтобы наша Фелис умерла? Чтобы ее вздернули прилюдно на площади? Придешь посмотреть? Уже под именем леди Нельсон?

– Я… я не…

Слова не дались; я сделала единственное, что могла, – покачала головой. Почувствовав, что Нельсон пристально смотрит на меня, я прошептала:

– Прости. Я… очень, очень хочу ее хотя бы… понять.

Я боялась взглянуть на Падальщика. Я знала, что увижу презрение и разочарование. Кого я защищала? Сумасшедшую, убившую больше людей, чем все, кого я арестовала. Террористку, возможно, держащую в заложниках отца нашего друга. Мой благородный сыщик, потомок адмирала, офицер Легиона не мог принять такое. Речь ведь шла не о сентиментальной слабости. Речь шла о преступлении, возможно, о государственной измене. И о настоящей подлости.

– Что ж, мистер Моцарт, не будем спешить. – Нельсон заговорил, и у него был странно бесцветный голос. – Нам остается выслушать вас. Что дальше, останется на мое усмотрение. Надеюсь, вас это пока устроит? Отлично. Идемте.

Я обернулась. Сыщик отвел взгляд и прошел мимо меня. Теперь он шагал с Кристофом, а я плелась следом – тяжело хромая, едва успевая. Я не сводя глаз со спины Падальщика.

«Позови меня назад. Позови». Как тогда. И как это нелепо. Он не слышал меня, так же как мать.

– Держитесь. – Он вдруг помедлил и протянул руку. Я оперлась на нее, попыталась заглянуть ему в глаза, но следующие слова заставили потупить голову. – Мисс Белл.

Дальше мы шли в молчании. Я почти не видела двух экипажей, стоявших на краю дороги. Не слышала фырканья лошадей, даже показавшийся знакомым герб на дверцах не привлек моего внимания. Я смотрела, как Падальщик забирается в экипаж, что стоял ближе. Когда я собралась последовать за ним, Кристоф удержал меня.

– Поедем в другом. Мистер Нельсон не соскучится, у него будет компания. Ну-ка… – Он помог мне влезть по ступенькам и, запрыгнув следом, крикнул: – Трогайте! Домой!

[Артур]

Графиня пристально смотрела из окна вагона первого класса. Я отвернулся, но, идя по перрону, все равно ощущал ее взгляд. Даже когда мы взлетели и я в последний раз увидел поезд сверху, казалось, она смотрит. Щурится в небо, как старая кошка на падающий снег.

Меня плохо перевязали: снова засочилась кровь, едва я в обществе двух полицейских забрался в гондолу. Я зажимал рану ладонью и ощущал, как рубашка постепенно промокает. Голова по-прежнему кружилась, но это я мог потерпеть. Главное было не думать о боли и тошноте слишком много. Вообще ни о чем не думать.

Я прикрыл глаза, сделав вид, что забылся сном. Я надеялся услышать, о чем будут говорить констебли, но они молчали. Один вел гондолу, другой просто сидел слева от меня и шумно сопел, видимо, мучаясь простудой. Был ли у них приказ не раскрывать при мне рта, или они опасались пропустить опасность, – я не знал. Оба выглядели мрачными. У каждого было по массивному револьверу и еще по карабину; мне это не нравилось – тяжелое вооружение для полиции столь низкого ранга. Тревожный знак.

Когда я очнулся от сна, в который действительно провалился, они по-прежнему молчали. Я стал смотреть на свинцовое полотнище моря, сменившего уютные французские городки. Туман встретил нас на подлете к Британии, затем сгинул, разгоняемый ветром. Я поежился. Мокрые бинты и рубашка под плащом уже стали холодными. Полицейский рядом со мной опустил навес над гондолой и вновь скрестил на груди руки. Я тихо спросил его:

– За последние дни в Лондоне случилось что-нибудь серьезное?

– Случилось, сэр, – помедлив, ответил он. – Железные корабли видели над городом.

– Железные?

– Именно, – вступил в разговор второй, внезапно оживляясь и оборачиваясь. – Настоящие! С них не стреляли, но, говорят, было хорошо видно, как блестит обшивка. И кто мог построить их, ведь это невозможно…

– Стэнли, лет сто назад люди вообще не летали! – возразил первый полицейский, вынимая из кармана платок и сморкаясь. – Хотя интересно… кто мог такую махину поднять, железо-то не деревяшка…

Гондола неспешно плыла вперед. Я снова смотрел на спящие городки, теперь английские, но мало отличные от прежних. Полицейские препирались; я уже их не слушал. Одна лихорадочная мысль овладела мной. Был ли человек, способный сконструировать корабль из стали? Был. День за днем я винил себя в его исчезновении и возможной гибели. Говорил слова, которых не сказал, пока рос с ним в одном доме. Под его защитой.

Башни Лондона замаячили вдали; гондола поднялась выше и полетела быстрее. Туман рассеялся, но, как ни странно, в воздухе было мало кораблей. Полицейский пояснил:

– Обыски, сэр. Гражданские полеты ограничены. Мистер Эгельманн ищет место, где та женщина прячет железные суда. Я слышал, все обыскивают, Королевскую верфь…

– Она не используется, – возразил я. – Там ничего не строят. Там же только…

– Их последний недостроенный корабль «Северная звезда» и малютки-гондолы, – кивнул полицейский. – Но мистер Эгельманн все равно велел проверить, там так редко кто-то бывает с момента, как…

– Мы помним, – глухо оборвал его напарник.

Полицейские примолкли. Разговоры о самой мрачной странице современной истории Лондона были не в чести. Их обходили стороной, как обходят темные проулки в Уайтчепеле.

Мелкие капли дождя начали падать с неба. Несколько я поймал, высунув из-под навеса ладонь. В глубокой задумчивости я представлял…

Итальянка с сединой в черных волосах проходит вдоль Гринвичской набережной; время – около полуночи. Все на верфи, казалось бы, как раньше. Но Мэри Леджендфорд нет на свете уже пять дней.

Она неудачно проверяла двигатель «Северной звезды», самый большой из всех на тот момент существовавших. Упала в соединение цепей и шестеренок, в раскаленное облако пара. Двигатель работал исправно. Слишком исправно, чтобы она могла выжить.

Джильола Амери поднимается на борт корабля. Смотрит с палубы в подсвеченную газовыми фонарями темноту. До прихода рабочих час или около того. Мэри обожала работать ночью, а днем отсыпалась. В это время – час – она обычно забиралась на мачту и ждала подругу. Сколько бы лет ни прошло, Мэри приветствовала Джильолу одинаково – с гиканьем и хохотом слетала на веревке вниз. Всегда, кроме последних пяти дней. Джильола Амери вынимает револьвер. И…

– Мы прибыли. Вас ждет мистер Эгельманн.

* * *

Гондола приземлилась во дворе Скотланд-Ярда. Часовых было двое, еще двое маячили у местных лабораторных корпусов. За спинами каждого тоже были винтовки. Обычно здесь ходил один легковооруженный человек. Я огляделся и направился к крыльцу центрального здания. Констебль, тот, что сидел рядом во время полета, пошел следом. Я уверил его:

– Не беспокойтесь, я знаю, где кабинет.

Полицейский вздохнул. Лишний раз видеть Томаса ему не хотелось, это читалось на лице. Секунду или две он колебался, потом все же поднялся на несколько ступеней.

– Приказ – доставить лично. У меня уже два выговора, еще один – и разжалуют.

Кивнув, я толкнул дверь. В очередной раз я поразился тишине и зашагал вперед, по коридору к лестнице, машинально пытаясь уловить хоть один посторонний звук. Везде было заперто, лишь изредка невнятная речь долетала до ушей. Побыстрее поднявшись, я прислушался вновь – то же самое, только к монотонному говору добавлялся иногда стук печатных машинок. Здесь находились архивы и картотеки, где тишина царила и раньше, – наверное, поэтому прежние шефы Скотланд-Ярда выбрали этот этаж для кабинета. Широкая дверь с золоченой табличкой была прикрыта. Я постучал и тут же услышал знакомый рык:

– Кто?!

– Томас, это я.

Он вырос на пороге спустя несколько мгновений – бледный, с извечной щетиной и помятым лицом. Тяжело опершись о дверной косяк, посмотрел на меня красными воспаленными глазами.

– Ваш эскорт, – я постарался улыбнуться, – был неожиданным, но очень ко времени.

– Принс, свободны. – Не ответив, он обратился к полицейскому рядом со мной. – Хотя стойте. – Более цепкий взгляд задержался на моем плече. – Принесите из лабораторного корпуса антисептик и перевязочные материалы.

– Не нужно, Томас.

Он сжал мою руку в своей и грубо встряхнул. Я охнул, почувствовав, как новая порция крови хлынула из потревоженной раны.

– Не нужно, Артур? Пошевеливайтесь, Принс.

– Есть, сэр, – отозвался констебль.

Мы остались наедине. Томас пропустил меня, указал на стул. Я сел, откинувшись на жесткую спинку, и прикрыл глаза. Я слышал, как Эгельманн меряет шагами кабинет. Он не заговаривал. Мельтешение и молчание раздражали, и наконец, не выдержав, я спросил:

– Что не так, Томас? Заявление о моем отъезде предоставлено с нужной датой. Я хотел избежать шума, моя поездка в Вену была удачной.

– Мне уже телеграфировали о вашем «удачном» возвращении. – Он остановился напротив, его тень упала на меня, и я открыл глаза. – Вы понимаете, что вас могли убить?

– Понимаю, – отозвался я. – Но все прошло хорошо.

Я вытащил из саквояжа две тетради. Эгельманн мельком глянул на них, и снова колючий взгляд впился в меня.

– Не думал, что у нас настолько разные представления о понятии «хорошо».

Тон, которым это было сказано, заставил усмехнуться. Томас прошел к столу, вынул из ящика небольшую плоскую бутылку и отвинтил крышку, выпустив на волю запах виски.

– Пейте. – Он резко, почти зло протянул бутылку мне. – Вам не помешает.

Напиток обжег горло, прогоняя холод и даже немного притупляя боль. Начальник Скотланд-Ярда взял тетрадь с переводом и начал пролистывать. Иногда глаза задерживались на каких-то строчках, но лицо хранило равнодушное, даже брезгливое выражение.

– И ради этого он… – пробормотал Эгельманн и осекся. Вернув дневник на стол, он наклонился. – Вам лучше?

Это прозвучало уже не так раздраженно. Я посмотрел ему в глаза и кивнул, он облегченно улыбнулся, но тут же опять нахмурился.

– Не дурите больше. Мне не трудно выделить вам в помощь пару человек. Вы даже не представляете, как ваш отъезд все взбаламутил. Мы тут себе места не находили!

Он забрал бутылку, прилично хлебнул и поставил на стол. Вернувшийся констебль принес медикаменты и поспешил ретироваться. Проводив его рассеянным взглядом, Томас глянул на часы и негромко сказал:

– Мне звонил мистер Моцарт. Он хочет встретиться.

– С вами?

– Сказал, с нами. Через двадцать минут пришлет экипаж. Но вы можете не ехать, я солгу ему, что не застал вас.

– Томас. – Когда он приблизился, я встал и положил руку ему на плечо. – Вы настолько плохого обо мне мнения? Думаете, я отпущу вас на встречу с таким человеком? В разведку так не ходят.

Поединок взглядов продлился лишь несколько секунд. Томас сдался, хмыкнул и нервно, по-мальчишески взъерошил себе волосы.

– Что ж, спасибо. Тогда следует заняться вашей раной сейчас. Помочь?

Отказавшись, я снял плащ, расстегнул жилет и принялся за рубашку. Рука слушалась неважно; Эгельманн с пристальным вниманием наблюдал за мной, будто ожидал, что я в любой момент потеряю сознание.

– Вы точно можете ехать?

– Не сомневайтесь. – Кивнув, я отвинтил пробку от пузырька с йодоформом. – Это даже несерьезно для рубящего удара. Крови много, но ничего не задето. Главное – перевязать. Медики в поезде сделали это ужасно, но я благодарен уже за то, что они предварительно все промыли.

Я начал избавляться от бинтов; в одном месте они присохли, в другом наоборот, по-прежнему были сырыми. Кривясь от боли, я наконец освободил рану и окинул взглядом. По-хорошему ее следовало промыть еще раз, прежде чем заново обрабатывать, но времени не осталось. Йодоформ отвратительно жегся. Я привычно стиснул зубы, утешаясь тем, что если бы требовались швы, было бы хуже.

– Давайте все же помогу. – Эгельманн взял бинты, и я благодарно протянул ему руку. – Удивительно, как философски вы к такому относитесь, на гражданской-то стороне.

– К увечьям? – уточнил я. – Свыкся. Вы, наверное, за службу столько раз были ранены, что тоже привыкли видеть их?

– На себе – да, – сухо отозвался он. – Но когда кто-то, кого ты записал в друзья, истекает кровью, тут не привыкнешь. Особенно, если друзей особо нет.

Он закрепил повязку и отступил. Сделал новый глоток из бутылки с виски, протянул мне и нервно, но добродушно подмигнул.

– Подобная сентиментальность не положена шефу полиции, но я действительно рад, что вы живы. Одевайтесь, нужно спускаться.

Я накинул на плечи рубашку. Томас глянул на болтавшийся на шнурке тигриный клык.

– Все еще приносит удачу?

– Вполне.

– А это приносит удачу мне. – Он снял со стены тускло блеснувший тальвар.

Когда мы вышли, за воротами уже ждал экипаж, запряженный двумя серыми лошадьми. Заметив нас, возница помахал, и мы приблизились. Томас распахнул дверцу, серебрившуюся каким-то гербом, и обернулся.

– Уверены, Артур?

– Уверен. В конце концов… Гильгамеш и Энкиду ведь совершили пару подвигов вместе, прежде чем умереть?

Он рассмеялся. Возница хлестнул лошадей; экипаж сорвался с места. На город снова опускался густой туман.

[Дин]

Лечь днем оказалось плохой идеей. Растревоженные бессонной ночью мысли никак не хотели покидать меня. Я проворочался в постели где-то полчаса и встал; голова гудела, как старый чайник, и я уже понял, что сон сегодня обойдет меня стороной. Одевшись, я подошел к окну и окинул взглядом облачное небо. Пожалуй, стоило прогуляться, может, зайти куда-то перекусить: кажется, в последний раз я ел что-то вчера днем. Еще хотелось навестить Лори. Это я и решил осуществить прежде всего.

Выйдя из омнибуса у знакомого дома, я впервые обратил внимание на чердачное окошко-розетку из мелких цветных стеклышек. Это удивило меня: не подходило строгому, даже временами чопорному Нельсону. Поднявшись по ступеням, я постучал.

– Иду! – прозвенел женский голос. – Нет, бегу, бегу!

Мелкая, быстрая семенящая поступь не напоминала хромающие шаги Лори. Дверь распахнулась. На пороге стояла Пэтти-Энн, маленькая сестра Нельсона, – черноволосая, с усыпанным родинками лицом. Она широко распахнула синие глаза.

– Ой… полиция? – Взгляд переместился на цветы в моих руках. – С букетом?..

– Я не на службе, – поспешил успокоить ее я, уже жалея и об опрометчивой покупке нескольких белых кустовых роз, и о том, что надел форму. Ничего другого, пригодного к ношению в такую хмарь, у меня просто не было. – Я хотел бы увидеть Лоррейн.

Девушка задумчиво поправила толстую длинную косу.

– Ее нет. Они с моим братом уехали.

– Вот как? – Я постарался скрыть разочарование. – Что ж, спасибо. Возьмите. – Я отдал ей букет. – Передайте, пожалуйста, что я…

– Подождите! – Она сдвинула брови. – Не уходите! Они, может, скоро вернутся. Лори будет вам очень рада.

– Я не…

– И вид у вас какой-то больной! – Короткие пальчики уже схватила меня за рукав. – Давайте вы со мной пообедаете, не люблю есть одна! А потом я вам заварю чая с шиповником, я привезла сушеные ягоды! Из Вены!

Я сконфуженно попытался отказаться:

– Совсем не нужно…

– Мистер Соммерс! – Она широко улыбнулась. – Над городом летают страшные корабли, моего брата и его невесты-детектива нет дома, и я одна боюсь! Как полицейский вы обязаны меня защитить. И попробовать мою телятину и куриный суп.

Невеста? Захотелось немедленно уйти. Но я нашел силы рассмеяться и кивнул.

– Что ж, придется исполнять свой долг.

Просияв, Пэтти втянула меня в коридор. Я снял мундир, повесил и вслед за ней прошел в большую кухню.

– Здесь есть что-то среднее между гостиной и столовой. Но мы вечно толчемся тут, хотя, может, это неплохо, – оживленно сообщила она. – И готовить тут здорово, Австрия намного более отсталая страна, там и плитку-то нормальную не найдешь…

Я рассеянно кивнул, продолжая думать о Лори.

– Куда уехала мисс Белл?

– Они в Блумфилде, так брат сказал мне утром. Наверное, Лори вам говорила, это городок, где она училась.

– Да…

– Сходите, вымойте руки, по коридору направо.

Когда я вернулся, на столе уже стояли тарелки и лежали приборы. Букет в небольшой вазе был здесь же.

– Почему вы такой расстроенный, мистер Соммерс? – спросила Пэтти, садясь напротив меня.

– Просто Дин.

– Хорошо. Дин.

– Не обращайте внимания, трудная ночь.

Она кивнула. Некоторое время мы ели молча. Поглядывая на девушку, я чувствовал, что она хочет что-то сказать, но не решается. Наконец она подняла глаза.

– Вы тоже к ней неравнодушны, да?

Повисла тишина. Я не знал, что ответить, не думал, что вопрос будет в лоб. Я забыл, что в мире аристократов подобные разговоры ведут за тарелкой супа, с таким же непринужденным видом, с каким говорят о погоде и политике. Пэтти потупилась.

– Простите. У меня нет никакого такта. Просто мой брат и она…

– Они действительно помолвлены? – выдавил я.

Она натянуто улыбнулась.

– Я поспешила. Но я очень хотела бы надеяться, хотя прошло мало времени.

Я кивнул и поспешно произнес, надеясь сменить тему:

– Вы чудесно готовите.

– Спасибо, давно этого не делала. Муж был против. – Она отставила пустую тарелку и вытерла губы салфеткой. – Слушайте, Дин, что вы теперь будете делать?

– О чем вы?

– О Лори. – Она быстро смяла салфетку. – Поймите меня правильно, она…

– Не понимаю. – Я в упор взглянул на нее. – Мы с мисс Белл друзья. И останемся ими, даже если… когда… она выйдет замуж за вашего брата. Но если вы полагаете, что я попытаюсь отговорить ее от такого решения, то вы совсем меня не знаете.

Она вздохнула, как мне показалось, с облегчением. Стало противнее.

– Поверите или нет, – снова с усилием заговорил я. – Никогда не уводил чужих невест. Нет такой привычки.

Пэтти нервно усмехнулась и вдруг похлопала меня по руке.

– Вот и славно. Вы еще найдете свою леди. Я вот была замужем целых шесть раз.

Она выглядела юной, совсем девочкой – может, из-за полноты, может, из-за маленького роста. Но шесть обручальных колец на тонкой цепочке доказывали, что она не врет. Как и стерильный тон, которым она говорила о чужих чувствах.

– Никогда бы не подумал.

– А вот такая я! – Она засмеялась уже искреннее и встала. Я окликнул ее:

– Пэтти, скажите мне одно. Лори… счастлива?

Я не был уверен, что могу задавать такие вопросы. Слова вырвались сами, и я знал, что услышу не то, на что смутно и подло надеюсь. Наклонившись, Пэтти понюхала розы – с рассеянным и задумчивым видом, трогая пальцами лепестки. Наши глаза встретились вновь.

– Им хорошо вместе. Могут убить друг друга, но им хорошо. Правда. Думаю, это счастье. У меня… давно так не было.

Она поправила ворот и задела цепочку с кольцами – они звякнули, ударившись друг о друга. Звук показался мне неожиданно громким. Я встал и, надеясь, что ничем не выдал того, что меня обуревало, произнес:

– Это все, что я должен знать. Мне пора, спасибо за гостеприимство.

– А телятина? – Она беспомощно хлопнула ресницами. – Дин, я вас обидела? Боже, какая я дура. Поймите… я не знаю, как говорить о таких вещах! Лучше бы вы все сказали Лори, она ведь должна знать, правда? Она вас любит, она часто про вас вспоминает, и…

Она говорила быстро, но наконец мне удалось ее прервать:

– Не нужно. Я просто надеялся на то, на что не следовало. Думаю, пора прекратить.

Пэтти-Энн заморгала; кажется, она решилась дара речи. Щеки покраснели, пальцы опять затеребили цепочку.

– Извините, что потревожил вас. Честь имею.

Я вышел в коридор. Странно, но – может, из-за слишком долгого бодрствования, – я ничего не чувствовал. В конце концов, я знал все, что мне сказали, знал, уже когда Лори переехала в дом с чердачным окном из цветного стекла. Все было ожидаемо и сбылось.

Застегнув мундир, я вышел за порог. На крыльце сидела птица, рыжий голубь. Он нахохлился; правое крыло безжизненно волочилось по земле; на лапе не хватало пальца. Я на миг остановился, глядя на него. Откуда он здесь, почему пришел умирать к этому дому? Я спустился по ступеням, а странная мысль все не давала покоя. В Лондоне слишком быстро умирают даже птицы, что говорить о какой-то там любви?

Дверь за спиной распахнулась, выскочила Пэтти. Кажется, она вскрикнула, увидев голубя. Я чуть ускорил шаг.

– Дин, подождите!

Я не обернулся. Длинная улица уводила меня все дальше. Небольшая площадь, где обычно стояли гондолы, сегодня была забита кэбами, и вскоре я уже забрался в один из них.

– Куда вам, сэр?

Я колебался лишь секунду или две. Забыл даже, насколько кэб дороже омнибуса.

– Первый Воздушный.

Я не знал, почему хочу именно туда, причина не оформилась в затуманенной голове. Пульсировало одно желание – напиться. Забыть Лори, забыть непринужденную беседу о любви. Копыта застучали по мостовой. Глянув в окно, я увидел на перекрестке силуэт, как мне показалось, торговки цветами. Рассмотреть внимательнее я не успел. Возница хлестнул по мокрым спинам лошадей, и кэб помчался быстрее.

[Падальщик]

Эгельманн и Артур удивленно глядели на меня. Начальник Скотланд-Ярда даже поднял свои широкие брови.

– Никогда бы не подумал, что таким длительным ожиданием мы обязаны всего лишь необходимости встретить вас.

Я сухо кивнул и сел напротив. Я видел, как Кристоф Моцарт с приятнейшей улыбкой усаживает Лори во второй экипаж. Его лошади тронулись, следом помчалась наша карета. Блумфилд остался позади, а с ним… к черту, не хотелось даже в мыслях произносить, что еще погребено в развалинах прошлого Лоррейн. Я сжал кулаки, что не укрылось от Артура.

– Что-то… – он сделал паузу, – идет не по плану?

Я снова промолчал. Не по плану шло все, и главным в крушении этого несуществующего плана было вовсе не внезапное появление преступника, о котором я не знал ничего, кроме имени. Я повернулся к Сальваторе.

– Уже видели его лицо?

Тот покачал головой.

– Он прятался под капюшоном. А вы?

Проклятье. Я всегда был прям и честен с ним, возможно, прямее и честнее, чем стоило. А сейчас я вдруг понял, что не могу. Сообщить Артуру, что главной загадкой дела Леди, нашей невидимой тенью и неизвестной угрозой был нищий мальчишка, помогающий ему в лаборатории? Мальчишка, которого он жалел и хотел однажды устроить в университет, обеспечить его будущее, как делают любящие отцы? Эта привязанность казалась мне слабой заменой настоящей семье, но я не осуждал ее, не смел. И я солгал, покачав головой.

– Почему вы не в экипаже с мисс Белл? – тихо поинтересовался Артур.

– Так получилось.

Он не стал допытываться. Он вообще не любил задавать лишних вопросов, предпочитал выждать. Зато Эгельманн, прищурившись, немедля поинтересовался:

– Неужели уже довели ее и разругались?

Издевка и торжество в интонации заставили задохнуться от злости. Светлые хищные глаза сверлили мое лицо, но я ответил, удивляясь ровности собственного голоса:

– Не вашего ума дело. Лучше скажите, зачем мы понадобились человеку, с которым вы водите дружбу, вопреки законам Империи?

Улыбка Эгельманна напоминала скорее оскал.

– К сожалению или к счастью, он не делится со мной планами.

Чувствуя назревающую ссору, Артур протянул мне тетрадь.

– Я завершил перевод для вашей сестры. И, похоже, нам тоже лучше ознакомиться. Томас сказал, что он интересовался… – мрачный тон заставил меня вскинуть взгляд, – этой вещью. Дневником Антонио Сальери. Хотите прочесть?

Я не хотел. Мне было плевать на Сальери, сама фамилия теперь вызывала горечь и злость, но вовсе не из-за композитора. Из-за ненормальной женщины, возомнившей себя мстителем непонятно за что. Преступницы и интриганки, которую я повесил бы своими руками, несмотря на все напыщенные разговоры о жалости и понимании, заблуждениях и ошибках. Логичные, гуманные разговоры, отвечающие догмам церкви. Мне было плевать на гуманность. На доброту. На чужую любовь. Важным осталось одно: моя отвернулась.

Стоило представить, как Кристоф Моцарт перетягивает Лори на свою сторону, – и захлестывало неудержимое желание вздернуть его рядом с его чертовой невестой. Конечно, он знает, что сделать, какие воспоминания разбудить, какие слова произнести. Лори, умная и справедливая, сдастся. Она любила эту дрянь. Обоих. Этого уже не изменить.

– …Чего он хочет? – услышал я как сквозь туман голос Артура.

– Уехать из Британии. С ней вместе.

Ответ удивил токсиколога: он явно обращался не ко мне. Удивленным выглядел и Эгельманн, но уже через мгновение рыкнул:

– Вот оно что? Не бывать. Я ее повешу.

– Для начала поймайте, – осадил его я, но внутренне неожиданно почувствовал облегчение, даже благодарность. Эгельманн озвучил мою мысль и был на моей стороне.

– Слушайте. – Шеф Скотланд-Ярда оглядел нас. – Он на полном серьезе хочет заручиться нашей поддержкой в каких-то новых махинациях?

– Думаю, он не оставит нам особого выбора, – глухо сказал Артур. – Он следит за нами столько времени. Он спас вашу жизнь, Томас. И… – тень легла на его лицо, – если «союзник» – та, о ком я думаю, то мою тоже. Что касается вас, Герберт… вы ведь примете сторону мисс Белл, верно? И что получится?

– Охотники на тигра превратятся в спасителей этого тигра? Черта с два!

– А если мы услышим что-то, что переубедит нас?

– Меня не переубедит ничего, – отрезал Эгельманн. – Окажись этот мистер Моцарт хоть принцем, хоть разведчиком, хоть святым, но он просто сумасшедший.

Сальваторе выжидательно посмотрел на меня. Я отвел глаза.

– Вы ошиблись. Я не приму сторону мисс Белл, я приму сторону закона. И меня тоже… – я почувствовал ком в горле, – ничего не переубедит.

– Браво, Нельсон! – Эгельманн хлопнул меня по плечу. – Не ждал от вас такой принципиальности! Уважаю!

Артур промолчал. Он выглядел хмурым и сосредоточенным. Немигающий взгляд устремился в окно, и я этот взгляд хорошо знал. Таким Артур становился, когда хотел исчезнуть. Скрыться очень надежно, от всех вокруг.

– У вас есть идеи, что делать? – наконец спросил токсиколог.

Если бы я знал. Что-то подсказывало мне, что разговор с Моцартом кончится отнюдь не мирно. Как бы ни разглагольствовал Эгельманн, о чем бы ни думал я сам, у нашего противника были свои рычаги, чтобы надавить на нас. Помедлив, я ответил:

– Выслушать. Не спорить. Не дать ему нас убить. И уже тогда думать дальше.

Артур кивнул. А вот Эгельманн, не слыша нас, сосредоточенно смотрел в окно. У него план явно уже был. Свой. И пока он почему-то не собирался им делиться.

[Лоррейн]

Я сжалась в углу и зажмурилась, но даже сквозь сомкнутые веки чувствовала внимательный взгляд Кристофа. Лошади тронулись; сразу понеслись быстро. Я не двигалась, скованная тупым оцепенелым равнодушием. Мисс Белл.

– Ты изменилась, Лори.

Голос звучал тихо и высоко, почти по-мальчишески. Если не открывать глаз, можно было поддаться иллюзии: мне двенадцать, Кристофу тоже, мы едем куда-то в Лондон. На мне гимназистская форма, мои волосы еще не стали жидкими и жесткими, нога здорова. Я не умею целоваться и не умею стрелять. А дома папа. Живой.

– Ты ненавидишь меня. Да?

Я открыла глаза. Кристоф улыбался мне, как раньше, так, будто мы виделись только вчера. Мне снова захотелось ударить его. Точно угадав мысль, он грустно рассмеялся.

– Ты лгал все время, что мы дружили.

– Пойми, Лори. – Он опустил взгляд. – Я действительно верил, что вылечусь. И что вернусь. Но…

– Ты должен был рассказать! – перебила я. – Сразу! С самого начала!

Кристоф покачал головой. Он не кричал на меня в ответ, а почти шептал.

– А разве подобная болезнь – не клеймо? Двенадцать – не десять, все уже хотят взрослеть. Я… все надеялся, что это ошибка. Глупость, так не бывает. Похоже на сюжет книги или желтой статейки: нестареющий мальчик. Вечный мальчик. И вот, мне больше двадцати, а вы верите, что пятнадцать. Я мог еще строить иллюзии? Ох, Лори…

Он потер подбородок – острый, безупречно гладкий. Детский.

– Те, с кем я когда-то учился, брили усы, заводили детей. А я… выйди я на улицу без каблуков и джентльменского наряда с подплечниками, – мне едва дали бы четырнадцать. Даже ты, Лори. Что говорить о Фелис? Она стала бы моей женой, зная все это? Зная, что не родит от меня, что, скорее всего, я не смогу даже…

Он зажмурился и вдруг тихо застонал. Румянец, вспыхнувший было на щеках, исчез, кожа словно посерела. Некоторое время он молчал, потом шепнул, поднимая глаза:

– Прости. Это гадко. Прости, я…

Мы говорили будто о разном. На разных языках. С разных сторон одного кошмара.

– Ты исчез, когда она нуждалась в тебе, Кристоф, неужели ты не понимаешь? Она думала, ты сбежал, узнав, что пожар изуродовал ее, что она лишилась состояния!

– Лишилась состояния…

Он протяжно рассмеялся. Я и сама теперь знала, какую сказала чушь. Марони получал от Фелис не только взрывчатку, но и деньги. Она сама наняла его брата, подтолкнула к матери. И… еще одна догадка все еще не прижилась в рассудке. Нет, Фелисия не могла. Она заплатила бы слишком высокую цену своим уродством, если бы действительно замышляла убить мать. Нет… Она же вернулась в школу, пыталась жить дальше, только потом…

– Она бы не сделала всего, что сделала, если бы ты был рядом, – тихо и упрямо сказала я. – Она отступилась бы.

– Как же сильно ты ее любила.

– Сильнее, чем ты. – Слова сорвались с губ сами. Кристоф усмехнулся.

– В отличие от тебя я знаю: Фелисия не поворачивает назад. Она хотела избавиться от всех, кто мешал ей. Не просто избавиться.

– Конечно, вы знаете ее намного лучше, чем я, мистер Моцарт.

В ответ я вложила всю скопившуюся горечь; он прозвучали хрипло и жалко. С ним захлебнулась моя обида. Кристоф внимательно взглянул на меня, потом опустил глаза.

– Мне было все равно. Я готов был помочь ей.

– Помочь? – прошептала я. – Убивать людей?

– Узнать правду об ее предке. Понять его душу. Она ведь глубже, сложнее высоколобой пьески, написанной русским.

– Как осточертели эти разговоры о предках. – Я откинула голову на спинку сиденья. – Кристоф, однажды я сказала ей, что все эти люди давно умерли и равняться на них глупо, какими бы хорошими или плохими они ни были. Но…

– Фелисии нужно узнать. Он никого не убивал.

– Нормальным образованным людям это прекрасно известно, – холодно отозвалась я. – Ты не открываешь истины. Сальери с Моцартом всего лишь жили в одно время.

Кристоф сцепил руки в замок.

– Чуть больше. А для века интриг – намного. Тетрадь, привезенная Артуром…

Мне все еще хотелось ударить его, хотя бы словами, и я перебила:

– Кстати об Артуре. Уже представляешь, как приятно ему будет узнать, что почти родной сын просто пользовался им?

С прежним спокойствием Кристоф обратил глаза к окну.

– Это мое дело. Мое и его. Он был нужен мне по многим причинам, и главная – далеко не крыша над головой.

– Кристоф, а хоть кому-то ты сказал за свою жизнь правду?

– Говорил Фелисии. Когда клялся в любви.

Мы замолчали.

– Так… что с Сальери? – спросила наконец я, понимая, что не выдержу тишины. – Как все началось? Почему ты… вы…нет, не то… Ты следил за нами? Ты знал, кто такая Фелисия? То, что ты подружился с нами это…

– Случайность. Лучшая из возможных, – мягко ответил он. – Если бы ты знала.

Мы уже подъезжали к Лондону. Кристоф явно колебался, поглядывая на часы. Наконец, решившись, он придвинулся ближе.

– Судьба всегда сводит тех, кто должен встретиться. Всегда, Лори.

Путь к цветочному городу. Давно

Судьба всегда сводит тех, кто должен встретиться. Я знал это. Так же хорошо, как знал историю своей семьи.

У Вольфганга Амадеуса Моцарта были два сына. Младший пошел путем отца, а старший предпочел музыке чиновничество. Франц Ксавьер и Карл Томас были разными, но одно – некоторая нелюдимость, тень загадочной полузабытой трагедии, – объединяло их. Оба не женились и не завели семей. У Франца Ксавьера все же был ребенок от малоросской скрипачки. Моя прабабушка была очень красивой. И так же, как прадед, любила музыку.

Младший сын Моцарта жил в Лемберге. Россия, став «крылатой» и присоединив эти земли, сделала его приграничным центром разрастающегося воздушного кораблестроения. Корабли влекли Франца по многим причинам; главная – рассказ старого учителя, Антонио Сальери[57], о мечте отца однажды взлететь. Забавно… Вольфганг Амадеус, мой предок, казался воплощением открытости, фривольности, даже необузданности, но вот о его мечтах почему-то почти никто не знал. На самом деле он был человеком глубоко одиноким, и минуты его безмятежного подлинного счастья считаются по пальцам. Это можно понять, слушая некоторые его сочинения.

Музыкантов после Франца в нашем роду не было. Были врачи и корреспонденты, послы и аптекари, полицейские. Потом был искатель приключений, мой отец. Студент самого робкого десятка, который однажды просто сбежал с любимой и изменил свою жизнь.

Я мог бы многое рассказать об их с мамой путешествиях по затерянным городам, дрейфующим кораблям-призракам, селениям дикарей, но обо всем этом можно прочесть и в старых газетах. Мои родители прекрасно умели исчезать. Я помню их смутно, самое яркое воспоминание, – мне было три года, и они прощались со мной, прежде чем отправиться в Японию и утонуть. Для меня они остались силуэтами, пахнущими пряностями, порохом и старыми книгами, но я всегда восхищался ими. Дядя знал о них десятки историй. Из-за этого во мне и проснулся интерес к старым легендам.

Джозеф О’Брайн – мой дядя – всегда говорил, что в семье он должен был родиться девочкой, а сестра – его «Ме-Ме» – мальчишкой. Мама была ураганом, он – рассеянным добряком. Совершенно не умел врать, чего стоило ему скрывать, что я… ненормальный.

Дядя воспитывал меня в отсутствие родителей и взял опеку, когда они погибли. Состояние должно было отойти мне после совершеннолетия; пока же дядя распоряжался им, и я ему доверял. У него не было семьи, только я, и он сделал для меня все, что мог. Он не отвернулся, даже узнав о… болезни. Лишь в тот, последний, год, когда я решил покинуть страну, он не выдержал. Он не мог принять моего решения, жалел Фелис и тебя. Я отписал ему часть имущества в обмен на молчание, смертельно оскорбив этим, навсегда порвав нашу связь. Уже много лет он живет там, где и мечтал, в Австралии. Но я спешу.

Дядя когда-то выбрал Блумфилд как тихий городок, где не расползаются слухи. Мы жили спокойно, а потом появились вы. Я почувствовал что-то, уже когда Фелис попросила у меня книгу об Антонио Сальери. Тогда я еще мало знал и о собственном предке: корни глубже, чем родители, меня не интересовали, легенда об отравлении Моцарта казалась страшилкой. Да и весь тот XVIII век не вызывал любопытства. Как и ты, Лори, я был юн и больше жил настоящим или близким прошлым.

Фелис же с самого начала относилась к этому иначе. Жила далеким веком, упивалась им, ненавидя фамилию Лайт и обожая другую – Сальери. Однажды после бала она рассказала мне об этом: что мать боится легенд, что заставляет скрывать имя отца и не дает заниматься музыкой. И что она, моя Фелис, ненавидит «этого шута, которого записывают в ангелы». За само его существование. Безумство, но я… понял. И скрыл от тебя. Прости.

Я не рассказал ей правду о себе: что, может, то, что мы встретились, – не случайность. Я боялся спешить, хотел выяснить больше. Насколько хорошо знали друг друга те двое? Враждовали? Дружили? Об одном из них осталось слишком много взаимоисключающих историй, о другом – ничтожно мало. Прочтя все, что на поверхности, я стал искать глубже. Мне повезло: попалось упоминание кого-то из современников, что Сальери вел дневник. Я начал охоту – еще осторожную, я был ограничен и в средствах, и в передвижении. Но я представлял, сколько узнаю с этих страниц, я бредил ими. Почти так же, как бредил Фелис.

Мне исполнилось двадцать один, и я понял, что не выздоровею. Максимум год – и Фелис увидит, что со мной не так. Какая это мука – быть вечно юным, больше всего на свете мечтая вырасти. Мы раздавали деньги врачам, ученым, даже спиритуалистам-целителям, обещавшим помощь, – при условии, что помощь будет тайной. На это ушла четверть состояния. Ничего не помогало. Я решился. Я сделал Фелис предложение и подарил шкатулку с секретом, который еще раскрою. На следующий день я ступил на пароход. Я еще верил. В Восток. Землю просвещенных.

Я надеялся, что за летние месяцы достигну хотя бы чего-то, тогда напишу, что задерживаюсь в путешествии. Я побывал в Китае, в закрытой Японии, в дальних уголках Индии. Лекарства и ритуалы, снадобья и медитации, молитвы. Я не излечился. И не стал возвращаться. Когда все же решился, Фелис была уже мертва. Я остался без нее, без дяди и тебя, без жалкой пародии на смысл бороться.

Многое могло кончиться тогда, но не кончилось. Потому что больше я не был один. Никогда. У меня появился союзник, Лори. Союзница. И тебе пора узнать, кто это.

* * *

Экипаж остановился. На нижнем этаже большого особняка светились все окна. Гигантские атланты по обе стороны крыльца взирали бесцветными глазами.

– Узнаешь?

Я узнавала.

[Артур]

Лоррейн молча стояла рядом с маленьким человеком, прячущимся под капюшоном. Она не приблизилась к Нельсону, тот быстро отвел взгляд. Неожиданно отчетливо сыщик произнес, почти перекрикивая ветер:

– Я не войду в этот дом, пока вы не откроете имя и лицо всем присутствующим.

Незнакомец безмолвно поманил нас к крыльцу. Мы подошли чуть ближе, и тут же я увидел, как от бокового флигеля на вымощенную аллеею метнулась тень. Нас явно ждали: тень очень быстро заперла ворота и так же быстро скрылась. Тогда наш спутник заговорил:

– Что ж, так будет даже лучше.

Бледная рука взметнулась к капюшону, оттягивая его назад. Моему взгляду открылось мальчишеское лицо. Спустя несколько мгновений я его узнал.

– Джек?..

– Кристоф Энгельберт Моцарт, – мягко поправил он. – Мне… очень жаль.

Томас громко фыркнул, потом расхохотался.

– Что за шутки? Кто тебя послал, малый? Где хозяин?

Он самоуверенно скалился, вдавливая подошвы сапог в раскисшую грязь. Но по тому, как сжались кулаки, я понимал: Томас лишь надеется, что открывшаяся правда – очередной розыгрыш. И его надежда не оправдается. Цыганенок смотрел на меня спокойно, как на чужого человека. Я ничего не мог прочесть в его глазах.

– Истинный Гильгамеш… – Джек обратил на Томаса взгляд, и тот вдруг побледнел. – Наглы, скептичны. Поверьте, в Индии вы встретили именно меня и по телефону всегда говорили со мной. Назвать количество шрамов на вашем животе?

– Черт возьми… – Томас приблизился, всматриваясь в него. – Так ты…

– Не нужно фамильярностей. Я не намного младше вас.

– Черта с два…

Герберт и Лоррейн молчали. Джек приблизился ко мне почти вплотную.

– Артур… я могу лишь сказать, что ваша доброта глубоко тронула меня. Если бы я в действительности был мальчишкой, не мечтал бы о лучшем родителе.

Я молчал. Ком в горле, пустота под сердцем и мерзейшее осознание, что из меня так долго делали идиота, лишали дара речи. Пересилив себя, я улыбнулся.

– Во всяком случае, могу не гадать, кто подбросил учебник итальянского. Вы ведь хотели, чтобы я перевел вам дневник, правда?

Мальчик, хотя мне уже трудно было звать его мальчиком, кивнул.

– Пройдемте в дом. Холодно. А мой союзник вернулся из путешествия и приготовил нам чай. Для Лоррейн – кофе.

Он проворно взбежал по ступенькам и постучал. Двери распахнулись, пропуская нас в холл. Мужчина в сюртуке поклонился и указал на большие развесистые вешалки.

– Снимайте верхнюю одежду. И сдавайте оружие.

Последнее заставило нас переглянуться. Томас отчетливо скрипнул зубами.

– Размечтались. Я предпочту выйти живым.

Джек, уже скинувший драное пальто и оставшийся в брюках и безукоризненно чистой рубашке с жилетом, успокаивающе улыбнулся.

– Это один из самых уважаемых в Англии домов, он принадлежал графам I. С XVI века. Проявите уважение, тем более, – он положил на полированный столик под зеркалом маленький револьвер, – я подаю вам пример. Я хочу, чтобы вы доверяли мне, как я доверяю вам. Без этого мы не сможем ничего сделать. Итак. Четыре револьвера и тальвар.

Я посмотрел в его лицо и со вздохом кивнул.

– Надеюсь, вы никого не тронете хотя бы в память о… работе со мной.

И я первым опустил револьвер на столик.

– Спасибо, Артур.

Поколебавшись, все сделали то же. Последним Томас расстался с клинком. Подойдя ко мне, положил на плечо руку.

– Если погибну из-за вас, найду на том свете и убью еще раз. Поняли?

Нервный смешок вырвался из моей груди. Слуга развернулся и пошел через холл вперед. Мы следовали за ним – по лестнице, по коридору, на гобеленах которого сражались рыцари и пели менестрели. В ковре утопали ноги, в воздухе совсем не чувствовалось пыли. Дом был чистым, уютным и не казался враждебным – скорее одиноким и одичавшим без человеческих голосов. Слуга наконец распахнул створки дверей впереди.

– Вас ожидают.

В просторной столовой горел камин; длинный стол был накрыт – пять чайных пар, одна кофейная, чайник, кофейник, молочник и блюда со сладким, орехами и фруктами. Кресла – все похожие на маленькие обитые бархатом троны – были отодвинуты. Во главе стола сидела старая женщина, блестящие камни в ее сережках отражали яркое пламя. Графиня I., моя недавняя попутчица, церемонно улыбалась каждому из нас.

– Спасибо, что почтили меня присутствием. Хорошо добрались, Артур?

Я холодно кивнул.

– Злитесь на меня и моего друга? Ох. – Она заметила бледное лицо Лоррейн и забыла обо мне. – Бедная девочка, выглядите усталой. Вот кто совершенно точно на меня сердится!

Слова будто вырвали Лори из сна. Выдохнув, она с явным усилием покачала головой.

– Ничуть, ваша светлость. Просто… жаль, вы тоже оказались ненастоящей. И моя вам помощь в первом деле…

– Была неоценимой! – возразила графиня. – Поверьте, я настоящая. И я полюбила вас, как никогда не любила родню. Садитесь же все!

Безмятежность, с которой она говорила, пугала. Первым не выдержал Эгельманн: он сделал несколько шагов и уперся в поверхность стола ладонями, не сводя с пожилой леди тяжелого немигающего взгляда.

– Есть на этом столе хоть что-то, что вы не отравили?

Графиня рассмеялась.

– Не грубите, Томас. Я наоборот хочу вам помочь. В том, что я умею помогать, вы уже имели возможность убедиться, когда мы доставили к стенам дома для умалишенных Джулиана Марони. Даже не представляете, чего нам стоило выследить его и убедить, что так будет лучше и для него тоже! Мы потратили много времени.

– И вы занимались слежкой? – приподнял брови Томас. – На что еще вы способны?

– На многое. – Она подперла ладонью подбородок. – Но клянусь, в деле Фелисии Лайт я – лицо постороннее. Все, за что я борюсь, – покой Британии и… – Взгляд метнулся в сторону Джека, – счастье Кристофа.

– Вы противоречите себе, – отчеканил Герберт. – Он будет счастлив, если преступница останется жива. В этом же случае Империя не будет знать покоя.

Лоррейн посмотрела на него и отвела глаза. Зато Томас, явно довольный, кивнул.

– Совершенно точно. Как шеф полиции я…

Графиня подняла ладонь в запрещающем жесте.

– Достаточно. Ваши аргументы мне понятны, прошу сесть и выслушать наши. Вы пока знаете не всю историю Кристофа и точно не знаете ту ее часть, что связана со мной. Позже мы обсудим общие планы.

– Если мы согласимся помогать вам!

Томас выпрямился, потом все же сел на стул и с сомнением посмотрел на дно белой фарфоровой чашки. Графиня I и Джек быстро переглянулись; у них были очень недобрые взгляды. Но уже через секунду Джек, будто расслабившись, кивнул и даже улыбнулся.

– Именно. Если вы согласитесь.

Союзники. Давно

После шестидесяти многие живут уже не мечтами и планами, а лишь ожиданием смерти. Им же начинают жить и члены семьи, особенно если предвкушают наследство. Мне это не подходило; всю сознательную жизнь я старалась не упустить ни минуты.

Я никогда не связывала себя деньгами и условностями, хотя моя семья была богатой. Я училась, вместо того чтобы, как три мои сестры, сразу выйти замуж. Я работала младшим инженером на верфи. За моего дорогого графа Винсента I. Я вышла поздно, в возрасте, в котором девушка уже считается старой девой и родители ставят на ней крест. Зато вышла по любви, хотя должна сказать, что в юности была не подарком. Этим я ему и понравилась: он явился купить корабль и сразу посмел нагрубить. Забавно, но когда мужчина и женщина ругаются с первой встречи, через какое-то время они нередко влюбляются друг в друга.

Впрочем, моя жизнь вам малоинтересна. Я рассказала все это, лишь чтобы вы составили представление о том, кто я, и о том, почему не вяжу шарфы и не играю с другими леди в бридж. Я всегда очень хотела жить. И вместо милых старческих развлечений я отправилась путешествовать.

В путешествиях я провела пять лет. Когда ты уже стар, это большой кусок жизни. Я многое увидела, узнала, многому научилась – и Япония, и Занзибар, и Российская Империя располагали к этому. Я практически не заезжала в Лондон и заскучала по нему лишь после третьей поездки в Японию. Там горела революция. Глядя, как гибнут вековые традиции, как умирают самураи и приходят чужаки, я не могла не задуматься о судьбе собственной страны. Никогда я не любила политику, господа. А вот Британию любила.

Я уезжала в спешке; едва успела на последний корабль, который новое правительство согласилось выпустить. Путь был долгий, много дней в море, но я ведь обожаю его. Море всегда такое разное – то бурное, то ласковое, то темное, то светлое, то смертоносное, то спасительное. Совсем как жизнь.

В одну из ночей я вышла на палубу посмотреть на звезды. У борта я увидела мальчика, который стоял, уронив на руки голову. Я подошла и спросила, не мучает ли его морская болезнь, но он ответил отрицательно. Тогда я спросила, ищут ли его родители. Он поднял глаза и рассмеялся, и уже по взгляду и смеху я почувствовала: с ним что-то не так. Да и виски от него пахло, как не всегда пахнет от взрослых мужчин. Я не придала этому значения и просто предложила поболтать, раз судьба свела нас в такую ночь.

Он стал расспрашивать, кто я, давно ли путешествую, с кем. Его речь отличалась от речи мальчишек, и мое непонимание росло. Он рассуждал о разных вещах умно и парадоксально, все чаще мне казалось, что рядом если не мой ровесник, то человек немногим более молодой, чем я. Кто он? Наконец я спросила об этом напрямую.

Кристоф был слишком пьян, а может, просто слишком устал. Я узнала о Блумфилде, о Фелис и Лори, о родителях, о болезни, о музыкальной шкатулке. В это трудно было поверить. Последний из Моцартов, полюбивший последнюю из Сальери. Потерявший ее, обреченный на вечную юность и смерть, которая может случиться в любой момент. Моя жалость не знала границ, но он не принял жалости. И я предложила другое. Помощь. Он сразу понравился мне. Кристоф – тот идеальный внук, которого у меня никогда не было. Моя инфантильная дочь, которую мы слишком баловали, вырастила сына таким же слабым и жалким, как она сама.

В Лондоне я занялась благотворительностью и меценатством; Кристоф присоединился. Он еще вкладывал деньги в разные предприятия, а там, где его внешность настораживала, его заменяла я – благообразная старая вдова. Вскоре мы владели долей в воздушном кораблестроении, а многие люди из Парламента были нашими надежными приятелями. Конечно, не друзьями; мое кредо: «не дружи с политиком». Забавно, Артур, что у вас другое.

Мы строили приюты и школы, открывали фонды, поддерживали тех, кто начинал собственное дело. Мы были глазами и ушами делового Лондона и редко оставались в проигрыше. Нам давно не нужны были деньги, тратить их было не на что. Почти все время мы были чем-нибудь заняты, и меня это вдохновляло. Но Кристоф тосковал, и я это видела.

Потом начались те убийства. Казалось бы, не связанные, они терялись среди других в криминальных колонках. Все больше, больше. Всегда чужими руками. Всегда расследования были обречены на провал. Блэйк, Рочестер… до них были десятки других.

В возвращение Фелисии мы не верили, пока одна из ее записок не попала Кристофу в руки. Прошло много времени, прежде чем мы поняли, какую паутину она сплела прямо под нашим носом. Клуб «Последний вздох» поставлял ей отчаявшихся и запутавшихся, тех, кто убивал жестоко и не доживал до допроса. Индию лихорадило революцией. Джеймс Сальваторе исчез. Мы слабо верили, что до него добралась вражеская разведка.

Пришлось отвлечься, когда мои дорогие родственники решили не ждать моей смерти и помочь, – тогда я еще делила с ними этот дом. Именно тогда Кристоф решил, что нам пора обзавестись друзьями среди хранителей закона. Мы решились на риск. Нам нужен был свой человек в Скотланд-Ярде, как можно выше, так высоко, как только возможно. Нападение на вас, мистер Эгельманн, сыграло нам на руку. Мы не ошиблись: вы хорошо бились в Индии, а теперь делаете то, что и должны, – охотитесь. Но вас было недостаточно.

Вы, Артур, не вызывали у меня доверия. Исчезновение вашего отца было подозрительным, и хотя в Агре вы проявили настоящее врачебное благородство, мы решили еще раз вас проверить. Кристоф захотел сделать это лично, и появился цыганенок Джек. Чем лучше он узнавал вас, тем отчетливее мы понимали: привлечь вас – значит получить настоящего союзника. Удивительной иронией оказалось то, что вам знаком итальянский. Ведь именно тогда, штудируя лоты музыкальных аукционов, мы обнаружили дневник.

Поразительно, как дешевы ныне чужие мысли и чувства, даже если это мысли и чувства людей необыкновенных. То, что среди черновиков Сальери обнаружился дневник, никого не впечатлило, да кто такой Сальери в глазах большинства музыковедов? Неплохой, но средний композитор. Современник Моцарта. Один из многих. Никто. А то и вовсе… убийца.

Цена была смешная, и даже будь она выше, мы, не колеблясь, заплатили бы ее. Кристоф верил, что дневник заставит Фелисию что-то понять. Я прожила больше, чем любой из вас, и если честно, до сих пор сомневаюсь, хотя и не знаю, о чем написано на страницах. Впрочем, сейчас речь о другом. Простой план завладеть дневником и как можно быстрее сделать так, чтобы о нем узнала Фелисия, провалился. Эту вещь купил музыковед Флориан Кавелли.

Кавелли мог перевести и проанализировать записи. Мы решили подождать. Но все решили за нас – то, что профессор сжег свой дом и погиб, тоже было не предусмотренной нами случайностью. И то, что Пэтти-Энн Нельсон из множества дорогих, поистине необычных вещей Кавелли спасла из огня именно дневник, – тоже. Я не верю в совпадения, но после того, как мне сообщили, что дневник у Лори, я поверила в призраков и судьбу. И в то, что любовь Кристофа освящена Господом или еще кем-то, кто вправе освящать любовь. План пришлось изменить.

Последний кусочек нашего витража – вы, мисс Белл. Мое доверенное лицо, прекрасный детектив, любимица старины Жерара. Друг Фелисии Лайт. Конечно, Кристоф не случайно из всех газетных объявлений сыщиков дал мне именно ваше. Он верил, что вы не отвернетесь, верит до сих пор. Но если вы думаете, что я не понимаю всей глубины вашего гнева, обиды и боли, то ошибаетесь. Бедная моя, вы потеряли сестру. И каждому из вас есть, в чем обвинить ту, которая зовет себя Леди.

Артур, я даже не могу гарантировать, что она не убила вашего отца, получив то, что нужно.

Томас, ее люди атаковали вас около Агры и убили ваших соратников.

Герберт… уже то, что вы не сели рядом с Лоррейн, говорит о многом.

Много наших ошибок по-прежнему дают о себе знать, и теперь оказалось, что она построила флот. Угроза в разы страшнее всего, что мы представляли себе раньше. И все равно… Кристоф не хочет потерять Фелис. А я всегда буду на его стороне.

Он ждет одного – возможности встретиться с ней и рассказать правду о прошлом, о настоящем. Зачеркнет это совершенные ею преступления? Нет. Отворотит ее от новых? Возможно. Я не верю этой женщине, я думаю, что она давно уже перестала быть той, кого он любил. То, что, зная это, Кристоф еще считает меня другом, лишь делает нашу дружбу крепче. Так или иначе, я прошу вас, – помогите встрече состояться. Они оба заслужили ее. Игра почти закончена.

[Дин]

В баре на Первом Воздушном вокзале десятки людей говорили разом; английская речь мешалась с индийской, русской, итальянской. Звенела посуда, кто-то пел задушенным голосом, иногда ему вторил сочный бас. Дым клубился под потолком, стены казались прокопченными, как и широкие столы, у которых сгрудились путешественники, пилоты, механики, грузчики, проститутки – все вместе, все как единое усталое чудище, кого только не было в пестром шумном многолюдье.

Я сидел перед стаканом виски; два выпитых стояли рядом. Зал плыл, но голова так и не опустела. Я думал о Лори, о Пэтти, о чертовой пустоте собственного существования. Мысли не вызывали ни жалости, ни злобы, от них просто тошнило, хотелось одного – чтобы ушли. Я опрокинул стакан. После первого я с непривычки кашлял с минуту, после второго меньше. После третьего горло лишь немного обожгло, и я зажмурился.

– Неплохо, Соммерс.

Я открыл глаза. В облаке дыма бледнело женское лицо, которое я после некоторого промедления узнал.

– Что ты здесь делаешь, Джил?

– Живу. – Она созерцала стаканы на столе. – Когда поняла, что в полицию не попасть, сняла комнату в дальнем корпусе. Там живет почти вся вокзальная обслуга. Не особняк, зато деньги смешные. И ни от кого не завишу.

– Тебе теперь должны снять комнату за счет Скотланд-Ярда, – потирая лоб, сообщил я.

– Сейчас им явно не до этого. – Лицо ее помрачнело. – А что ты тут забыл?

Я пожал плечами. Алкоголь наконец начал действовать: становилось на все плевать. Даже на то, что моя подчиненная – первая подчиненная, потому что раньше я сам все время был чьим-то подчиненным, – застала меня нализывающимся в вокзальной забегаловке.

– Кисло? – Она подняла брови, снова жирно подведенные черным.

– Нормально. – Я кивнул на стаканы. – Виски везде одинаковый.

– Я не о том.

Я тряхнул головой, пытаясь убрать со лба волосы.

– А о чем?

– Водки! – Она поймала за рукав проходившую мимо смуглую девушку. – Две.

Девушка кивнула и растворилась в дыму. Джил задумчиво посмотрела ей вслед.

– Тут, знаешь, всех пришибло жизнью. Вот Марика хотела быть пилотом, но туда тоже не берут просто так. Поэтому она здесь – ей нравится смотреть на корабли. Мы пришли почти одновременно, славно дружили…

– А потом? – равнодушно спросил я, заглядывая в стакан.

Джил отобрала его и поставила на середину стола. Резкий стеклянный стук заставил меня страдальчески поморщиться.

– Не может простить, что я вырвалась. Ты не представляешь, как это трудно.

– Представляю, – вяло возразил я.

Держать голову было тяжело, и я опустил ее на руки. Джил наблюдала за мной, не меняя положения, – откинувшись на спинку стула и покачивая ногой, затянутой в остроносый полицейский сапог. Она казалась каким-то привидением, ее присутствие угнетало. Но и прогнать ее я не мог, или завтра в Скотланд-Ярде точно будут болтать о том, как я провожу свое свободное время.

– Соммерс, чего тебе надо? – неожиданно вкрадчиво спросила она. – Чего не хватает? Ты же не пьешь, по тебе видно. Спал бы дома.

Ей принести водку, и она сразу отдала девушке монеты. Невольно я взглянул на лицо официантки – красивое, с замкнуто поджатыми губами. Тяжелые каштановые волосы были заколоты так же, как у самой Джил, даже такой же шпилькой. Спину она держала прямо, с какой-то трогательной гордостью. Дешевая сережка в виде крыла блестела в ухе.

В кармане у меня был бутон, отломившийся от букета. Я вынул его – он еще даже не начал вянуть, наоборот слегка раскрылся в тепле. Когда я протянул белую розу девушке, она замерла, но потом улыбнулась и, взяв цветок, вставила себе в волосы.

– Спасибо, сэр. Такой красивый.

Кто-то окликнул ее, и она ушла. На Джил она больше не взглянула.

– Джентльмен. – Уголки губ напарницы чуть приподнялись. – Я тут плачу́ за его выпивку, а он цветы всем раздает. А мне?

Она вроде бы шутила. Впрочем, даже если обиделась, какая разница? Минуты шли, голову наконец заполняла желанная пустота. Джил придвинула мне стопку.

– Пей. Это лучше.

Я поморщился.

– Это же ядреное пойло русских, да?

– Не только. – Она хмыкнула, беря вторую стопку. – Но да, мода пришла от них. А здесь это напиток шлюх. Дешево, и, знаешь, выпьешь и уже неважно, кто… – Она резко осеклась и подняла руку чуть выше. – Ну, за тебя, начальник.

Мы чокнулись и одновременно опрокинули водку в себя. Джил даже не поморщилась, а меня снова перекосило, и я со стоном уронил голову на стол.

– Чертовка!

– Тебе идут крепкие слова. – Она довольно громко и вульгарно засмеялась, явно чувствуя себя дома. – Но больше ты пить не будешь.

– Почему это?

Она подалась ближе.

– Потому что ты лучше всего этого, Дин. Выше. Никакая девка этого не стоит. Любишь ее – отпусти. А если просто привык, – так отпусти тем более. Вязаться с аристократическим дерьмом по привычке – гиблое дело. Не согласен?

Вздохнув, я закрыл глаза. Мне не хотелось думать о любви и привычке. Сейчас я едва видел между ними разницу, теперь все плыло уже не только вокруг, но и в мозгу. Джил внезапно протянула руку и погладила меня по волосам, оттаяли ее глаза-льдинки.

– Я и не думала, что ты такой дурак. Пошли отсюда.

– Куда?..

Рука по-прежнему касалась моего затылка.

– Ко мне. Или к тебе.

– С ума сошла? – Я наконец приподнялся, глядя на нее; кажется, даже немного протрезвел. – Тебе не кажется, что ты спешишь?

Джил беззлобно осклабилась.

– Это ты спешишь, Соммерс. Тебе просто надо проспаться. Хочешь – ляжешь в моей халупе. Хочешь – возьмем кэб или гондолу, и я провожу тебя. Ты пьян. Эгельманн, если заметит следы этого, будет не в восторге.

– Извини, – пробормотал я, поднимаясь. – Я сам доберусь.

Я покачнулся, и она уцепилась за мою руку.

– Эх ты. Пойдем на площадь.

На улице я запрокинул голову к рваным громадам облаков. Я смутно ощущал, что меня толкали, и слышал, что вокруг галдят, но совершенно не помнил, как мы добрались до нужного места – большой площади, по которой ветер разносил запах навоза.

– Как ты? Жив?

Джил спросила это уже в кэбе. Я постарался улыбнуться.

– Все в порядке.

Лошади тронулись я прикрыл глаза, но тут же напарница толкнула меня локтем в бок.

– Не смей засыпать. Я попросила высадить нас пораньше, чтобы ты прошелся и еще немного проветрился.

– Спасибо. Я… не забуду. Буду должен.

Она снова вцепилась в мой локоть. Неожиданно я увидел в ее серых глазах не насмешку и не скрытое нетерпение разболтать всем о моей глупости. Только участие.

– Почему ты это делаешь, Джил?

– Ты мой напарник. – Она пожала плечами. – Мне мог попасться кто-то хуже, чем ты. И попадется, если тебя выгонят.

– Честно, – снова улыбнулся я. – Извини, больше не повторится.

Она поджала ноги, придвигаясь чуть ближе.

– Не бери в голову. Лучше водка, чем виселица, хотя бы так. Все обойдется.

Наверное, она была права.

* * *

Почти весь путь мы молчали, но я часто замечал, что она с беспокойством поглядывает на меня. Будто опасалась, что я вот-вот вывалюсь в окно. Когда кэб остановился, я посмотрел на зеленовато-серую сонную воду Темзы и предложил:

– Я оплачу и обратную дорогу. Езжай назад.

– А ты по дороге утонешь в речке? Плохая мысль. Давай, Соммерс, пошли.

Мы выбрались; на ветру я почувствовал себя лучше. Качало меньше, от холода я даже начал забывать, что что-то пил. Только тяжесть сковывала иногда веки, но ее я мог побороть.

На этом участке реки почти всегда пусто. Здесь Гринвичская Королевская верфь, первая верфь Лондона, где построили воздушный корабль, любимое место Мэри Леджендфорд. Некогда сотни рабочих приходили сюда каждый день, а другие сотни – ночью. Но после смерти Основательниц верфь бросили. Она будто проклята – проклятьем нового времени. Стала скорбным призраком, с которым лондонцы никак не простятся.

В детстве я и другие мальчишки верили, что тени Мэри и Джильолы до сих пор витают среди недостроенных кораблей и убивают всех, кто посмеет явиться. Несколько раз мы пробирались на верфь тайно, но вместо призраков видели лишь деревянные махины, казавшиеся вмерзшими в лед доисторическими животными. «Северная звезда» – фрегат высотой в двухэтажный дом – казалось, готова была взлететь. Лодочки окружали ее, как детеныши мать. Странно, но мы никогда не оставались в этом месте подолгу, не говоря о том, чтобы к чему-либо притронуться. Гнетущее ощущение смерти наваливалось, едва мы ступали на дощатый настил. Будто кровь все еще текла из-под огромного двигателя.

Мы шли молча, и, погрузившись в воспоминания, я вздрогнул, когда Джил вдруг сжала мою руку.

– Слушай, Соммерс… как ты здесь, черт возьми, живешь?

Другой рукой она теребила вытащенный из-под воротника плоский крестик. Я присмотрелся к нему и удивленно спросил:

– Ты… не англиканка?

– Не знаю. – Она фыркнула. – Он у меня с рождения, а так я вообще не любитель церквей.

– И при этом боишься духов? – Я улыбнулся.

– А то. – Она выглядела напряженной. – Как тут тихо…

Впереди мелькнула длинная тень, и Джил шарахнулась ко мне. Я поддержал ее за плечи и поспешил успокоить:

– Кошка. Вот, смотри.

Животное выбралось из-за угла здания, прищурило на нас желтые глаза. Мяукнув, кошка лизнула лапу и побежала дальше. Джил покачала головой.

– Потрясающе. Пусти меня, Соммерс, ты воняешь как спиртовой завод.

Я все еще держал ее за плечи. От нее даже не пахло водкой, только табачным дымом. Лицо было бледным. Наконец разжав руки, я первым пошел дальше.

– А ты пугаешься, как «ба-арышня».

– Какой же ты все-таки нудный. – Она догнала меня.

Я промолчал. Она уже не держалась за меня, но что-то с ее лицом было не так. Неужели вправду боялась? Мы зашагали вперед, постепенно приближаясь к той самой верфи. Силуэты крыш и балок темнели впереди. Я не удержался от усмешки.

– Дальше можешь не ходить.

– Дин! Обратно я тоже не дойду.

Она хмурилась. Я наклонился к ней.

– Как ты можешь быть полицейской, если боишься нечисти? А вдруг придется ловить Джека-Прыгуна?

Она вспыхнула, но промолчала. Пожав плечами, я развернулся и сделал еще шаг.

– Подожди!

Я обернулся. И она вдруг поцеловала меня, увлекая в темноту.

Мы прижались к грязной стене дома: она просто впечатала меня в кирпич лопатками. От удивления я оцепенел и отстранился только спустя несколько секунд. Джил держалась за мой воротник и не сводила с меня глаз. Наконец она опустила их и пробормотала:

– Кажется, я тоже пьяная. Раньше такого не бывало после одной стопки.

Я не знал, что ответить. Кружилась голова, но, скорее всего, причиной был не спонтанный поцелуй, а продолжающееся действие выпитого. Я взял Джил за плечи.

Она по-прежнему не поднимала глаз. Даже в полумраке я видел: у нее горят щеки. Она наверняка ждала каких-нибудь упреков, но у меня их не было, и я сам не понимал, почему. Пустота грызла, ничего нового в сердце не зародилось, не обмерло, но и не вскипело досадливой злостью. Наверное, я выглядел идиотом. Мы стояли в молчании.

– Прости, Дин.

В смущении она словно стала подростком, хотя мы были одного возраста. И почему-то она уже не напоминала бесцветного призрака, каким казалась с первой встречи. Я произнес самые глупые слова, какие только можно произнести в такую минуту, но искренне:

– Ты красивая. Знаешь?

Пальцы зажали мне рот, брови снова сдвинулись, образуя на переносице глубокую морщинку обиды, скорее на себя, чем на меня.

– Не надо этих глупостей.

– Правда.

– Я понимаю, что ты все еще думаешь о своей этой. Пошли. Забудь.

Она освободилась и хотела сделать шаг, но я удержал ее.

– Я…

Закончить я не успел. Джил вдруг потащила в узкое темное пространство между домами. Прежде чем я запротестовал, она глухо прошептала:

– Сипаи.

Прищурившись, я взглянул на набережную. Между мигающими фонарями у Королевской верфи садилась гондола, замаскированная под медицинскую. Мы замерли.

Верх у лодки был поднят, и пока я видел лишь пилота – смуглого человека в темной одежде, нижнюю часть лица закрывала ткань. Двое таких же выпрыгнули из гондолы. Оба были вооружены тальварами, у одного на поясе блестел и револьвер. После промедления показался еще человек – широкоплечий, высокий, судя по бледному лицу, европеец. Глаза у него были завязаны, волосы неряшливо отросли. В Лондоне таких причесок уже не носили.

Гондола поднялась и вскоре скрылась за дальними доками. Пленник безропотно позволил индийцам встать справа и слева. Они поспешили к верфи, подталкивая его; издали я плохо видел мужчину, но неожиданная мысль заставила напрячь зрение. Этот оттенок волос, эта комплекция…

– Джил, – прошептал я. – Похоже… это Джеймс Сальваторе.

Она только кивнула. Глаза сузились; теперь она пристально смотрела на удаляющихся людей. Когда я сделал шаг, она еще крепче вцепилась в меня.

– Даже не думай. Они снесут твою башку на подлете.

Сипаи подошли к воротам верфи, тут же они распахнулись. Я проводил силуэты глазами.

– Ее же осматривали…

– Видимо, плохо осмотрели. – Джил пожала плечами. – Сунули нос, и все.

Я промолчал, вспоминая. Ворота были не единственным способом попасть в огромную залу, заполненную устарелым оборудованием и недостроенными кораблями. В детстве мы лазали по-другому. Я оглядел стену слева от ворот, в тени, и нашел то, на что и надеялся, – ржавую лестницу на крышу. Я взглянул на Джил.

– Стой здесь. Если что, беги. – Она хотела возразить, я чуть повысил голос: – Приказ.

Она, белая как полотно, кивнула, прошептав:

– Удачи, Соммерс.

Сердце колотилось: возможно, пространство перед воротами просматривалось. Внимательный взгляд мог заметить меня даже в тени у стены, но, кажется, мне повезло. У лестницы я обернулся и не нашел Джил, – значит, хотя бы она была в безопасности. Взявшись за перекладину, я полез как можно быстрее, вспоминая, с какой легкостью делал это в детстве. Правда, с того времени ступени успели здорово заржаветь и еле выдерживали мой вес. К тому же я потерял сноровку, а выпитое в баре сказывалось на координации.

Наконец я достиг крыши, опустился на колени и медленно, осторожно двинулся по ней, стараясь производить поменьше шума. У меня была цель – огромное верхнее окно. Возле него я замер и наклонился, молясь, чтобы тем, кто внутри, некогда было поднимать головы.

Сипаи сновали по помещению. Сначала я не мог понять, что они делают, и только спустя полминуты догадался. Они отдирали от гондол обшивку – с удивительной легкостью. То же они делали с большим кораблем, и наконец я увидел то, чего не мог представить даже в фантазиях. Пожалуй, никто не мог.

Под досками «Северной звезды» вместо деревянного остова проступал блестящий металл. Мачты и низко спущенные паруса скрывали стальные конструкции. Там, где должны были находиться бортовые иллюминаторы, виднелось стволы; я узнал пулеметы – редкое оружие, не успевшее еще громко заявить о себе, но обещающее вскоре сделать это. Гондолы тоже были железными, имели оружейные установки. Корпуса отражали тусклый свет. Я отпрянул. Не может быть…

Я снова осторожно глянул в окно, теперь ища пленника. Он стоял у правого борта, устало заложив за спину руки. Рядом на полу белели чертежи, но он о них явно забыл.

Он поднял взгляд; наши глаза встретились. На бледном лице отчетливо виднелся багровый рубец – от удара то ли хлыстом, то ли клинком. Мужчина смотрел сквозь меня, будто не видя.

– Мы вас спасем, – прошептал я.

Он не слышал и, наверное, не мог даже прочесть по губам, только кивнул и опустил голову. Боясь, что он выдаст мое присутствие, я отполз от окна и быстро пересек крышу. У лестницы я замер, но тут же Джил махнула из-за угла. Путь был свободен. Я спустился и бросился к ней. Не останавливаясь, схватил за рукав и побежал дальше, вглубь проулка. Она ни о чем не спрашивала, – неслась следом, иногда испуганно оглядываясь.

Я искал людную улицу, надеясь, что если сипаи меня и заметили, то выдавать свое присутствие не посмеют. Судя по всему, корабли были еще не совсем готовы. Но к чему?

Впереди застучали копыта. Мы выскочили в просвет и оказались у маленького рынка, уже закрывающегося, но все еще оживленного. Я остановился и обернулся к напарнице.

– Планы изменились. Мы возвращаемся в Скотланд-Ярд.

[Падальщик]

«…И упокой Господь его душу».

Слова из чужой жизни, из другого века. Стенания давно мертвых людей, на которых мне должно было быть плевать. Но ненадолго я словно куда-то провалился, даже потерял дар речи. Кристоф Моцарт и графиня I смотрели на нас: перед ней стояла музыкальная шкатулка, он держал серебряный скрипичный ключ. Они чего-то ждали. И, кажется, им тоже трудно было заговорить.

– В горле пересохло, – выдавил я.

Хозяйка дома сама наполнила мою чашку. Сухая рука с крупным цитриновым перстнем не дрожала. Я видел, как напряженно смотрит за каждым движением Эгельманн. Боялся, что она меня отравит, или удивлялся такой сдержанности? Он тоже ничего не говорил.

За окном темнело, но графиня не зажгла газовых светильников. Вместо них слуга принес свечи, не меньше дюжины, и теперь они бросали рваные блики на наши лица. По стенам скакали бешеные тени. Если двое сумасшедших хотели напугать нас, им почти удалось. Сальери довольно живо написал о черном человеке. Слишком живо.

– Осталось одно.

Это нестареющий мальчишка произнес совсем тихо, затем вставил ключ в почти незаметную скважину на шкатулке.

– Я кое-что спрятал там. Я хотел показать это ей в день венчания.

Ключ повернулся, небольшой ящик выдвинулся сам. Из него бледные пальцы извлекли обрывок листа, несколько раз бережно свернутый. Бумага была необыкновенного бежевого оттенка, чернила местами расплылись, местами выцвели. Слова едва читались.

«Мой друг, близка полночь, и, кажется, меня скоро не будет. Я отчаялся, я не могу спрятаться от себя самого. Простите, Сальери, и я вновь укреплюсь в мысли, что Вас послал мне Господь, и вновь поражаюсь, скольких же чудесных людей он мне подарил и сколь скверно я отплачивал Ему всю жизнь, проклиная свои неудачи.

Хочу просить об одном, о чем молю и всех: живите. Не надо боли, поверьте, боль скорбящих мучает мертвых даже на той стороне. Нужно жить, vivre a en crever[58]. Не забывайте мою музыку. Не забывайте свою. И обязательно полетайте, когда нам подарят небо. До встречи.

Вольфганг»

– Это письмо, – тихо сказал Кристоф, – написано 1 декабря. Не отправлено, может, потому, что он ненадолго почувствовал себя лучше. А потом, видимо, не успел. Затерялось, его нашел только мой отец.

Эгельманн ковырнул пальцем свечной воск.

– Судя по всему, умирал он скверно. Не думаете, что он сам себя…

– Давайте не будем громоздить теорий. – Графиня I. Нахмурилась. – Их достаточно.

Странно, но начальник Скотланд-Ярда только кивнул. Кристоф Моцарт опять сложил и убрал письмо. Лицо окаменело, оставалось только гадать, о чем он думает. Мне было даже жаль его.

– Верно. Пора оставить лирику и философию. – Произнося это, я все смотрел на резные стенки шкатулки. – Чего именно вы хотите от нас? Невмешательства в судьбу той женщины? Я отказываюсь. Каким бы достойным ни был ее предок, как бы сильно его жизнь ни извратила история, она отвечает за себя сама. Это ничего не меняет.

– Не меняет. И все-таки… Фелис имеет право узнать.

Лори сидела недвижно и казалась совсем чужой; Артур стоял за ее плечом. Лицо его было в тени, я не мог понять, что оно выражает. Неожиданно он тоже подал голос:

– Вы хотите не только невмешательства, верно?

Кристоф Моцарт и графиня I. переглянулись.

– Мы хотим немногого. Слушайте.

…Он излагал просто и кратко, и, казалось, все должно сработать так, как он спланировал. Но я слишком долго служил в Легионе и потом расследовал преступления, чтобы не знать: самые продуманные планы обычно проваливаются. Сжавший кулаки Эгельманн периодически взрывался злостью, лез спорить. Мальчишка урезонивал его парой слов.

– А если я откажусь? – наконец тихо спросил шеф Скотланд-Ярда.

– В таком случае удачи в поиске бомб, которые она заложила среди опор Лондонского моста.

Мы остолбенели. Графиня улыбнулась.

– Не тревожьтесь. Специальные люди уже ищут их. Если вы согласитесь, то узнаете их местонахождение завтра утром, и их как раз обезвредят, пока мы… осуществим план. Конечно, вы можете отказать. Мы отпустим вас, и, может быть, до утра вы сможете обыскать мост. Даже в тумане, ведь, – в голосе зазвучала неприкрытая издевка, – наша полиция крайне доблестна.

Она уже не казалась доброй пожилой леди. Жесткий блеск глаз, легкая сочувственная усмешка, руки в замок… Игра ей нравилась. И она загоняла нас в угол.

– Теперь вы хотите узнать, что получите взамен?

– Возможно, наши жизни? – Я приподнял брови. – Или вы щедрее?

– Намного. – Кристоф посмотрел в сердитое лицо Эгельманна. – Ведь кое-кто из вас надеется на некий… расклад, верно?

Я вопросительно взглянул на начальника Скотланд-Ярда. Тот кивнул.

– Корабли. Когда все закончится, хотя бы один должен уцелеть.

Ах вот оно что… Жадный ублюдок ни на секунду не забыл, что был политиком.

– Если нам все удастся, – Кристоф Моцарт развел руками, – Британия непременно получит их. Уверен, без Фелисии вам будет проще их обнаружить. Довольны?

Но неожиданно Эгельманн покачал головой, скрещивая у груди руки.

– Это не все.

Торг, кажется, забавлял Кристофа. Он с любопытством склонил голову.

– И чего вы еще хотите, мой друг?

– Жизнь Джеймса Сальваторе.

– О! – Взгляд метнулся в сторону Артура. – Мог ли я забыть? Конечно, ставлю тысячу к одному, что он будет с ней. Кто-то должен управлять кораблем, пока она…

То, что стояло за «пока», вызывало тошноту, но я промолчал.

– Я понял, – кивнул Эгельманн.

Мальчишка прошелся вдоль стола. Остановившись, налил себе кофе из фарфорового кофейника и сделал глоток, прежде чем произнести, скорее утвердительно, чем вопросительно:

– Также вы поняли, что не в ваших интересах устраивать засаду и открывать стрельбу?

Эгельманн стиснул зубы, но подтвердил:

– Да. Я сделаю все, чтобы Сальваторе выбрался из передряги живым. Это… мое личное обещание.

Артур отвел глаза при этих словах. Я знал точно: он даст согласие, они все дадут. Лори – ради дружбы, Артур – ради семьи, Эгельманн – ради Империи и тоже ради дружбы. Все причины достаточно вески, чтобы наплевать на закон. Остаюсь только я.

– Мистер Эгельманн, вы об этом пожалеете, – глухо произнес я. – И не только вы.

Его взгляд столкнулся с моим.

– Думаю, вам тоже будет о чем жалеть, если вы выдадите нас. После этого вы не останетесь в живых. В ваших интересах быть на моей стороне. – Тут он скривился, как от зубной боли. – Даже если эту сторону я выбираю не сам.

Он сказал «нас». Черта с два я испугался бы напыщенного дуболома, но кроме страха оставалось кое-что еще. Моя личная причина. Причина, для которой Фелисия Сальери была когда-то другом.

Отводя взгляд от лица Эгельманна, пошедшего красными пятнами, я уже все для себя решил. Но я должен был спросить у Моцарта еще одну значимую вещь. Очевидную вещь, о которой все, ослепленные кто благородством, кто эгоизмом, казалось, забыли.

– Вы… – я поднялся и пошел к нему, – готовы гарантировать, что не встанете на ее сторону? Если вместо того, что хотите от нее вы, она предложит вам союз? Это будет большое искушение. Любовь прекрасна… а любовь и власть – лучше.

Я хотел верить, что этот человек не солжет. Черта с два, сколько бы преступлений я ни раскрыл, я не мог понять логики сумасшедших, тем более таких – непредсказуемых в стремлении превратить мир в хаос, написать собственную пьесу и раздать всем роли. Лори переводила глаза с меня на него. Кристоф отпил кофе и со смехом покачал головой.

– Диктатура отнимает много времени, а я еще не пожил для себя. Поверьте, мистер Нельсон, завтра и я, и Фелис исчезнем. Навсегда.

У него был уверенный голос. Но кое-что он скрывал, и это «кое-что» все-таки сквозило во взгляде. Я не собирался оставлять это просто так. Если Лоррейн хотела всю правду о своих друзьях, она ее получит.

Он ждал. Впервые за вечер я видел на лице то, что и хотел увидеть, – тревогу. Он явно понял, что просчитался в одном, в мальчишеском желании показать себя слишком умным. Но он переборол себя, вновь изобразил равнодушную улыбку хозяина положения. Тон, в котором он заговорил, был снисходительным:

– Спрашивайте еще. Не бойтесь.

Это тебе нужно бояться, приятель.

– Хорошо. – Я прошелся за его спиной и снова оказался рядом. Я чувствовал, что он напряженно прислушивается, и тянул время. – Как вы поступите, если она забыла вас?

Мальчишка. Сейчас он казался обычным мальчишкой – ниже меня ростом, худой, с тонкими чертами. Снова я на миг ощутил что-то вроде жалости… и медленно продолжил:

– Вы хранили письмо. Искали дневник. Верили, что история ваших предков что-то ей даст. Думали вы о том, что это может просто не сработать? Вы умны, Кристоф. Очень. И, скорее всего, вы хотите жить, иначе все кончилось бы на борту японского корабля.

Я перехватил взгляд графини I. И понял, что озвучиваю то, о чем она лишь обмолвилась в рассказе. Кончики ее морщинистых пальцев постукивали по столу. В ней я неожиданно ощутил почти союзника – на короткий момент.

– Вы прожили достаточно, чтобы знать: люди не меняются быстро, особенно, дорвавшись до силы. Леди может завтра получить контроль над Правительством Британии. Вы все еще думаете, что нужны ей? Нужны… вот таким? Уродом?

Я знал: для него это сродни удару в корпус, ожидаемому, но оттого не менее болезненно сшибающему с ног. Он больше не смотрел на меня, опустил взгляд.

– Я ей нужен, – наконец глухо произнес он. – Если я не буду верить в это, мне будет не во что верить вовсе. Я должен попробовать. У меня есть еще шанс вылечиться, Тибет, туда я так или иначе отправлюсь по старой карте родителей…

Слабина звенела в каждой интонации. Я окончательно понял, что победил: пробил брешь в его уверенности. Сквозь эту брешь выступала последняя, самая мерзкая правда. Правда, которой при другом раскладе я бы ни за что не дал подтвердиться при Лори. Она ведь тоже слишком умна, не могла не подозревать. Теперь она не сводила с Кристофа глаз.

Невольно я усмехнулся: конечно, она выбрала это сама. Не церемониться с собой, играть по правилам мужчин, слышать все, что слышат они, и принимать вместе с ними все решения. Собравшись, я наконец произнес – особенно четко и громко:

– Итак. Как вы поступите, если она рассмеется вам в лицо и попытается вас убить? Вы отпустите ее? Вы четко сказали, что не желаете полиции.

Ответа не было.

– Что вы сделаете, Моцарт?

Очень медленно он произнес:

– Я беру с собой револьвер. Больше она никого не убьет. Я обещал, что с завтрашнего дня мы не доставим вам проблем. Я держу обещания.

– Прекрасно. Это я и хотел услышать. А… вы, мисс Белл?

Она вскочила, хромая, бросилась к двери и захлопнула ее за собой. Я знал точно: она даже не плачет, для этого у нее не осталось сил. Кристоф посмотрел ей вслед.

– Для любимого человека довольно жестоко.

– Любимому человеку не врут, – отрезал я. – Друзьям тоже.

– Всегда был против женщин-сыщиков, – пробормотал Эгельманн. – Что ж, мистер Моцарт, думаю, мы договорились. Я сделаю то, о чем вы просите.

Он взял себя в руки, говорил сухо и деловито. Я знал: начальник Скотланд-Ярда уже сочиняет слова, которые услышит сегодня ночью каждый из членов Кабинета Министров. Приблизившись к Артуру, Эгельманн хлопнул его по плечу.

– Я думаю, вы сможете выбрать… то, что подойдет. Правильно? Хотелось бы посвящать в детали поменьше людей, даже наших.

Токсиколог кивнул; он по-прежнему был бледен. Я его понимал: предстояла отвратительная работа. Начальник Скотланд-Ярда же просто расцвел.

– Артур, мы победим. Осталось последнее усилие.

Как же легко оказалось свить из него веревку! Мысль заставила усмехнуться. Чертов Моцарт прекрасно знал, что делает и кого с кем сводит. Дружба, нелепая привязанность, граничащая с помешательством. Из-за нее Лори приняла сторону этого психопата, из-за нее Эгельманн собирается завтра рисковать головой и ставить под удар Лондон. Дело вовсе не в бомбах на мосту, нет… бомбы – лишь неприятное дополнение.

Отвращение поднималось с каждой секундой. Старая графиня неотрывно смотрела на меня водянистыми и в то же время пристальными глазами, с издевательским беспокойством.

– Зря обидели девочку. На ней просто нет лица.

– Вам ли говорить мне такое? – как можно учтивее поинтересовался я. – Вы сами устроили так, чтобы мы встретились, сами толкнули ее ко мне в постель, а теперь…

Слова – горькие, злые, – срывались с губ одно за другим. Я даже не понимал их смысла, я словно опять стал вспыльчивым юнцом и ненавидел себя за это. Сдержанность изменила мне, я сжал кулаки и знал, что губы свело в неестественную усмешку. Я ничем не отличался от Кристофа – такой же влюбленный идиот. А она стояла против меня, седая, спокойная и улыбающаяся.

– Вы ошибаетесь, мой блистательный детектив. Единственный, кто был во всем этом плане случайностью, – вы. Вас никто не ждал. То, что вы остались с ней, было более чем неожиданностью… и для меня приятной. Поверите вы или нет, но я люблю мисс Белл.

– Не поверю, – глухо отозвался я. – Вы играли ею как куклой.

– В этом есть зерно правды. – Она смиренно потупилась. – Но из всех, кем мы играли, играть ею было особенно неприятно.

Это стало последней каплей.

– Значит, вам неприятно… – глухо прошептал я, делая к ней шаг.

Придушить старую курицу. Просто свернуть шею ей, а потом мальчишке, который так и остался мальчишкой, – с мальчишеским гонором, эгоцентризмом и наивностью. Никто не успеет меня остановить. Пятна гнева поплыли перед глазами, я почти взвыл.

– Нехорошо, мой мальчик? – Графиня все так же усмехалась. – Вам стоит меньше нервничать, или к моим годам наживете изжогу. Кстати… если говорить об играх, то и вы отличились. Сначала спасли женщину и разделили с ней дом, теперь отвернулись. Вы думаете о законе, о справедливости, не даете шанса Фелис. А… она?

Слова напомнили пощечину, такую влепила однажды Лори. В них уже не было ни насмешки, ни превосходства. Графиня смотрела мне в глаза и молчала. Она выиграла. Они оба выиграли.

– Я найду ее, – тихо произнес я. – Мы уходим.

Я направился к двери, ведущей в коридор. Все это время я ощущал спиной взгляд Кристофа. Наверное, при других обстоятельствах этот человек застрелил бы меня прямо сейчас: я заставил его раскрыть карту, которую он раскрывать вовсе не планировал. Но когда я оглянулся, мальчик держал в руках шкатулку, лицо его было отрешенным. Шкатулка открылась, заиграла знакомая музыка. Я тихо спросил:

– А что это, мистер Моцарт?

– Кусочек того общего сочинения. Фрагмент, где часть одного переходит в часть второго. Красиво, верно? Самое красивое всегда получается, если создаешь это с кем-то близким. Неважно, что – книгу, музыку, расследование, жизнь.

Две фигурки встретились среди шестеренок и повернули друг к другу головы. У меня они никогда не встречались. Я отвернулся и вышел.

* * *

Светильник мерцал лишь на углу коридора. Там начиналась крытая галерея, соединяющая особняк с чем-то вроде летнего флигеля. Скудный свет падал из больших окон, от этого пол будто заледенел. Мертвый дом графини I. казался со стороны нормальным, так же, как призраки при первом невнимательном взгляде могут показаться живыми. Если, конечно, они существуют.

– Лори!

Тишина. Я пошел вперед, вслушиваясь в каждый звук. Я боялся услышать плач, но приближаясь к повороту, все отчетливее понимал: не услышу. Дом скрипел и вздыхал во сне, половицы под ногами казались вздымающейся грудной клеткой. На миг почудилось, что за спиной кто-то стоит, но, обернувшись, я увидел лишь портрет. Вольфганг Моцарт улыбался из овала посеребренной рамы. Пальцы касались клавиш клавесина, в тени у окна была еще фигура или просто странная тень. Я отвернулся и пошел дальше.

Лори сидела в нише меж двумя рыцарями – нелепыми пережитками прошлого, которыми многие богатые британцы до сих пор украшают особняки. Ее силуэт скрывала густая темнота, мутный лунный луч лежал только на носках сапог. Когда я приблизился, она не подняла головы. Я присел на корточки напротив, и свет упал на мое лицо и руки.

– Нам пора. Идем.

Она не двигалась. Я коснулся ладонью ее плеча.

– Скоро ты забудешь это как кошмарный сон.

– Нет, Нельсон. Не забуду.

Глаза, ясные и спокойные, встретились с моими. Даже сейчас она бросала вызов, наверняка не могла забыть, что там, на холме Знаний, я отвернулся. А я не мог забыть того, что только что изменил себе. Сдался ради чужой любви, в которую не верил. Но в свою я не верить не мог. Я на секунду зажмурился и вновь взглянул на нее.

– Прости. Никто ни о чем не узнает. Все будет так, как решил твой друг.

Губы Лори задрожали.

– Он больше не мой друг, Герберт. Друзья не врут.

– Как угодно. Эй… не плачь. Прошу тебя.

Но слабость уже прошла. Лори только устало потерла лоб, прежде чем сказать с неожиданным спокойствием:

– Она умрет, Нельсон. Так или иначе, она завтра умрет.

– Но…

Она покачала головой, по-прежнему вжимаясь в стену так, будто хотела слиться с тенью и спрятаться от меня.

– Я должна была уговорить мать пригласить ее в то лето. И ничего бы не случилось!

…Она продолжала говорить, быстро и лихорадочно, едва ли обращаясь ко мне. Как и все, она судорожно цеплялась за собственные ошибки, чтобы хоть как-то объяснить себе, почему теперь ничего не изменить. Наконец я прижал палец к ее губам.

– Леди была такой, Лори. Она хотела этого.

– Ты не знаешь! – Она повысила голос, готовая закричать. Но я кивнул.

– Ты права. Я ее не знаю. И тебя не знаю.

Она взглянула расширившимися от удивления глазами; я не опустил головы. Лори сморщилась, будто все же собираясь плакать, но снова справилась, лишь устало спросила:

– Что тебе нужно? Ну что? Ты уже все решил! И… когда все кончится, я съеду от тебя. Мне надоело играть в веру, будто у нас может быть что-то общее.

Я оцепенел. Я знал, что могу ее потерять, но не был готов к подобному разговору сейчас. Я знал также, что жизнь уже не будет прежней – до встреч на кухне, до ненавистного запаха табака и корицы, до стука трости о деревянный пол. До утренней улыбки. И до этих острых слов. Гроза преступного мира.

Подаваясь ближе, я крепко стиснул ее предплечье.

– Не нужно. Я решил, что буду на той стороне, где будешь ты.

Кривая усмешка появилась на ее губах.

– Ты рехнулся? Это ведь не твой метод. Ты обычно прешь против.

– Ты могла не заметить. – Я пожал плечами. – Но я уже давно не пру против тебя.

Она по-прежнему усмехалась и по-прежнему злилась. А я просто поцеловал ее, рывком притягивая к себе, в тусклый луч лунного света. Пора было смириться: нам не из чего было выбирать, кроме одного – быть вместе или нет. И в ту минуту мы оба выбрали первое.

[Лоррейн]

Пэтти держала в руках что-то, аккуратно обернутое в тряпицу. Экипаж, сорвавшийся с места, она проводила испуганными глазами, потом снова посмотрела на нас.

– Даже не хочу знать, чем вы занимались. Но у меня для тебя нехорошая новость, братец. – Она чуть отвернула ткань. – Твоему голубю кто-то сломал крыло.

Падальщик быстро поднялся на крыльцо и забрал птицу у сестры. Лицо у него было бледным, но не дрогнуло, когда он посмотрел на встопорщенные рыжеватые перья.

– Моцарт… – пробормотал он. – Чертова сука.

Я тоже поднялась и остановилась рядом.

– Я помогу тебе его перевязать.

Мысленно я сжималась, ожидая и боясь вспышки гнева; я слишком устала, чтобы защищаться. Герберт мог винить меня и имел такое право, потому что все, связанное с Фелис, обошло бы этот дом стороной, если бы здесь не поселилась я.

– Справлюсь сам. – Нельсон покачал головой. – Тебе лучше отдохнуть.

Он гладил кончиком пальца свою птицу – белый, усталый и злой, но по-прежнему держащий себя в руках. Встретив мой взгляд, он улыбнулся и первым прошел в дом. Не раздеваясь, вместе с голубем скрылся в комнате, наглухо запер дверь. Пэтти посмотрела ему вслед, потом развернулась ко мне.

– У нас проблемы, да?

– Они заканчиваются, Пэтти, – отозвалась я. – Все заканчивается.

– Будешь ужинать?

– С ним. А если он не выйдет, тоже не буду. Пойду отдохну наверху.

Она закивала. Мне почему-то казалось, она хочет сказать что-то еще.

– Да, Пэтти?

– Тут… заходил твой друг. Констебль Соммерс. Он искал тебя.

– Что-то срочное? – Я встревожилась.

Пэтти странно покраснела и потупилась.

– Нет. Просто так.

За наше знакомство я ни разу не видела ее такой: она напоминала нашалившую маленькую девочку. Я нахмурилась сильнее, подошла, и Пэтти, выдохнув, продолжила:

– Он… я пригласила его пообедать, так получилось, что зашел разговор о тебе, и…

С каждой фразой она тараторила все быстрее, точно надеясь, что так я буду злиться меньше. Я слушала… и думала о Дине, о том, как далеко мы в последнее время друг от друга. Жизнь бок о бок с Нельсоном заставила меня забыть слишком о многом. Пэтти-Энн извинялась, а я понимала, что виновата сама. Я прекрасно представляла себе, что чувствует сейчас Дин. Мой Дин. Дин, с которым я в последнюю встречу едва перемолвилась парой слов. Раз за разом я задавала себе вопрос, почему же я такая дрянь. И не находила ответа.

– Пэтти, зачем ты такое ему сказала?

Ответ не слишком меня интересовал, я устала. Устала и обреченно понимала, что, скорее всего, отдых опять придется отложить.

– Я… боялась, Лори.

– Чего, черт тебя дери?! – Я немного повысила голос, она сжалась.

– Что мы можем тебя потерять. Я знаю, я глупая, но ты ведь говорила, сколько Дин для тебя значит, и… прости. Прости, прости, прости!

Пэтти стояла, едва доставая мне до плеча, и смотрела пристально, без обычной улыбки, прижав к груди маленькие ладошки. Я кивнула и пошла обратно к входной двери.

– Лори, уже поздно…

– Возьму кэб.

Я повернула ручку. Пэтти шагнула за мной и остановилась – в своей нелепой домашней юбке, с распущенными волосами, с обреченным выражением на круглом полудетском лице. Я вдруг поняла, кого же она мне напоминает. Констанц Моцарт. Станци. Так же взывает к благоразумию. И так же не понимает, что иногда оно гибельнее безумств.

– Не говори брату, – глухо попросила я. – Хотя бы это ты сделать можешь, ничего не испортив?

Это, наверное, ранило ее, но мне было плевать. Она кивнула.

* * *

Я вышла под моросящий дождь. Лондон опустел. Казалось, горожане покинули его, и осталась только я, идущая самыми тихими переулками. Я знала, как быстрее добраться до маленькой, далекой от богатых домов рыночной площади, на которой даже в такое время можно взять кэб. Извозчики коротали там время с восьми вечера, поджидая ночных ездоков.

Я думала о том, что скажу Дину. Слова не шли в голову; мне просто хотелось постучать в дверь и обнять его, чтобы он понял, что у нас все по-прежнему. Что для меня он лучший друг, с которым мы навеки вместе. Даже если…

– Леди не боится так поздно гулять одна?

Голос был незнакомым. Я обернулась. Двое. Один маленький и щуплый, второй примерно моего роста, но тоже не устрашающей комплекции. Потрепанная одежда, испитые лица, нет оружия… Ясно. Медленно развернувшись всем корпусом, я вынула из кобуры револьвер.

– Нет, джентльмены. Не боюсь.

Решили ли они, что это игрушка, были пьяны или полагали, что я не выстрелю… Переглянувшись, они начали подступать. Наверное, в их глазах я выглядела жалко – хромая и промокшая, с опущенной головой. Чтобы решить все их проблемы, мне хватило бы двух пуль, но… Я не хотела решать чужие проблемы так просто и быстро. Я убрала револьвер; рука сжались на трости с тяжелым стальным набалдашником. Они все подходили. Я отступила на пару шагов, но через секунду бросилась вперед сама. Злость застила глаза.

Отец считал своих девочек слишком красивыми, поэтому пытался учить нас драться. Научились только Джейн и я, потом запас моих приемов обогатил Дин, и, хотя боль в ноге часто стесняла мои движения, кое-что я освоила – быстрые удары, после которых поднимаются нескоро. Теперь в них было вся мое нечеловеческое, хлесткое бешенство. Вся долго сдерживаемая, зажатая в тисках холодного рассудка ярость. Немой вопль: «Какого черта, Господи?! Какого черта все вот так?! Чем я это заслужила?» Бить. Просто бить. Чертов Нельсон. Чертов Кристоф. Идиотка Пэтти. Ублюдок Эгельманн, проклятая сука Фелис. И… проклятая моя жизнь.

Я очнулась, будто вынырнув из этого омута гнева. У меня было разбито лицо: со мной не церемонились, все «леди» ушли к чертовой матери. «Джентльмены» лежали на мостовой. Тот, которому я сломала нос и выбила зубы, упал щекой в лужу; вода уже меняла цвет. Багровое пятно темнело и на набалдашнике. Я быстро его вытерла. Мерзость…

Кроме боли в руке, которую мне пытались вывернуть, я не ощущала ничего. Я не совершала подобных поступков раньше, я могла просто выстрелить в воздух – и было бы довольно. Никакого кровопролития. Ничего. И я не поняла бы в эту минуту под дождем, что я уже другая. Спокойной дурочки Лори Белл нет, точно так же, как нет ее любимой подружки-художницы Фелисии Лайт. Есть Синий Гриф и Леди Сальери, и едва ли они имеют что-то общее. Скорее всего, они даже не знают друг друга.

– Развлекаешься?

Я обернулась. Нельсон стоял, привалившись к стене. Плащ на нем был расстегнут, мокрые волосы липли ко лбу. Не приближаясь, сыщик разглядывал два тела под моими ногами. Лицо выражало лишь вежливое любопытство.

– Они живы, – глухо сказала я. – Они просто хотели денег. Я…

Звякнуло несколько монет, которые Нельсон бросил в лужу, замутненную кровью. Три гинеи и полпенни.

– Когда очнутся, им будет приятно. – Он протянул мне руку. – Идем домой.

Серебро тускло блестело в багровеющей воде. Я смотрела на монеты и не могла отвести взгляда. Наконец очнувшись, я покачала головой.

– Мне нужно к Дину.

– Думаю, он у Эгельманна. И думаю, сегодня лучше не тревожить Скотланд-Ярд. Помнишь?

Я кивнула. Он по-прежнему протягивал руку, так же, как в доме у графини, когда я хотела спрятаться от всего, даже от лунного света. Я взялась за его ладонь. Мы покинули переулок, прошли немного по широкой улице и свернули – в тень сквера, пустого и тихого. Здесь, возле небольшого фонтана, Падальщик привлек меня к себе ближе. Коснулся рукой подбородка и приподнял его, осматривая нос и губы.

– Больно?

Я покачала головой и ухмыльнулась, ощущая острое жжение в левом углу рта.

– Долго не было так хорошо, Нельсон. На их месте я представляла тебя и Эгельманна.

Он засмеялся: кажется, ждал именно этих слов. Вынув из кармана платок, он стал стирать кровь. Я поморщилась, вывернулась от него и начала умываться, черпая воду прямо из каменной чаши.

– Она не самая чистая.

– Плевать.

Наконец я снова развернулась к нему. Он улыбался. Я ждала какую-нибудь колкость по поводу воды, или моего внешнего вида, или недавней драки. Но он сделал другое. Не сводя с меня глаз, опустился на одно колено.

– Выйдешь за меня?

Я покачнулась и тяжело оперлась на трость. Он не двигался, глядя снизу вверх. Волосы по-прежнему были мокрыми, воротник трепал ветер. Устремленные на меня глаза оставались почти такими же холодными и хищными, как всегда, но от этого слова будто приобретали еще больший вес, тяжело сдавливали мое дыхание. Я… ждала их однажды. Но не сегодня. И одновременно не хотела слышать никогда.

– Ударился головой, да? – Я отступила.

– Ты подозрительно часто это спрашиваешь.

Падальщик поднялся. Снова посмотрел мне в лицо, будто опалил взглядом. Я прижала к щеке ладонь, понимая, что, кажется, разучилась говорить. Я ведь испугалась… как самая настоящая гимназистка.

– Подумай. – Он взял меня за руку. – Идем. Пэтти волнуется.

Так просто. Будто мне все приснилось.

До дома мы шли в молчании. Я сжимала его пальцы, он спрятал руку в карман. Он не смотрел на меня; я не знала, ждет ли он ответа прямо сейчас. На крыльце я остановилась и поцеловала его, просто так, без слов. Полуобещание. Не более.

Пэтти открыла дверь и, увидев меня, отвела взгляд. Она не выполнила мою просьбу, но… наверное, к лучшему.

– Давай забудем, – попросила я, не переступая порога.

Она подскочила и обняла меня; я едва устояла на ногах, все-таки сестра Герберта была довольно габаритной. Мы вошли, и я наконец решилась спросить Падальщика:

– Как там твой Моцарт?

– Даже сможет летать, я обработал крыло. Такое уже случалось с другими.

Вскоре я засыпала с ним рядом, в густом сумраке комнаты. Мы лежали нос к носу, и глаза Герберта казались совсем темными. Я провела кончиками пальцев по его чуть выступающей ключице и тихо спросила:

– Там, в сквере ты ведь говорил несерьезно?

Ресницы дрогнули, на секунду опустившись. Угол рта изогнулся в улыбке.

– Я говорил очень серьезно.

Я взяла его руку в свою. Прохладная кожа, казалось, не могла принадлежать человеку из плоти и крови. Человеку, ради которого я оказалась от опиума, который сам стал моим опиумом, героином или… скорее морфием, успокаивающим и обездвиживающим.

– Я не могу сейчас думать о таком. Прости.

Он кивнул. Он знал, что я думаю только о завтрашнем дне, на который в аду и в раю, наверно, делались самые разные ставки. Ставки на двух моих когда-то лучших друзей. На саму меня уже никто не ставил.

[Дин]

Томас Эгельманн не был занят бумагами, не говорил по телефону, даже не перебирал револьвер. Он сидел и отрешенно смотрел в какую-то точку на поверхности стола. Смуглые пальцы барабанили по стопке документов. Я ждал. Только что я рассказал об увиденном на верфи, но теперь вдруг засомневался, слушали ли меня вообще. Повисшее молчание слишком затянулось. Помедлив, я кашлянул.

– Сэр…

Взгляд наконец обратился на меня. Глаза были красные, под ними наметились мешки.

– Нет, Соммерс. Броска в Гринвич не будет. И я вынужден взять с вас обещание, что о вашей находке никто не узнает, или вы пойдете под трибунал. Завтра днем мы отправим людей на верфь. После того… – он помедлил, – как сделаем другое.

– Что?

Я не понимал. Я был уверен, что моя новость поднимет переполох. Что вот-вот Эгельманн вскочит, снимет со стены оружие, начнет собирать наряд. Что уже к рассвету Джеймса Сальваторе спасут, корабли уничтожат, преступников арестуют. Но человек, от которого все это зависело, не двигался, молчал и казался погруженным в себя. Я не узнавал его. Набравшись храбрости, я почтительно кашлянул снова.

– Мне кажется, нужно действовать незамедлительно.

Глаза блеснули. Усталый человек исчез; вернулся затаившийся тигр.

– Мы действуем.

Я позволил себе возразить, но он не встретил это рыком. Тигр сегодня не хотел крови. Снова он взглянул на меня из-под кустистых бровей, в глубокой задумчивости, будто что-то решая. Наконец кивнул, но скорее сам себе, чем мне.

– Ладно. Я дам вам некоторые распоряжения, касательно завтрашнего дня. На опережение, чтобы вы… хм… подумали.

– Слушаю, сэр.

Эгельманн устало потер лоб, оставив на нем темные следы чернил.

– Итак, Соммерс. Планируется серьезная операция. Думаю, помните, что завтра заседание Кабинета, верно?

Я кивнул. Эгельманн взял карандаш, повертел, постучал грифелем по столешнице. Он по-прежнему что-то прикидывал, и ему трудно было одновременно говорить. Наконец, что-то нервно пробурчав, он залез в свой ящик и уже вскоре расправил на столе большую карту центрального Лондона. Район между набережной и Уайтхолл был расчерчен стрелками. Кое-где стояли жирные точки, в основном, возле здания Кабинета. Я ждал, поглядывая на мелкие квадраты домов и блеклую ленту Темзы.

– Тебя и твою напарницу я отсылаю сюда. – Мозолистый палец очертил участок, примыкающий к блоку правительственных построек. – Контролировать толпу, потому что во время, которое я сообщу тебе дополнительно, людей будут выводить с окружающих улиц. Всех. Район вокруг вот этого места должен быть очищен и перекрыт.

Я не понимал. Район, конечно, слегка подчищали, когда собирались министры, но…

Неожиданно я вспомнил. Разговор после нашего возвращения от Марони. Мечта… у них была мечта.

– Министры будут там, сэр? – глухо спросил я. – И будет ли облава?

Эгельманн скривился, будто мои слова вонзились ему куда-то в висок и вызвали боль. Карандаш сломался в широких пальцах. Шеф отложил его и покачал головой.

– Не совсем так Соммерс.

– А что же тогда…

– Не твое дело! – Он повысил голос, забывая об официальном тоне. – Твоя задача – никого не пускать к зданию со стороны набережной. Других задач у тебя нет. Я позабочусь о том, чтобы ни одного живого человека не было в радиусе трехсот футов. И советую тебе и твоей подружке туда не соваться. И, повторяю, ни слова о том, что ты нашел. Придушу лично. Понял? Пошел. Инструктаж в 7:00.

Эгельманн снова злился – и становился похож на себя. Я быстро покинул кабинет, захлопнул дверь, но что-то заставило меня помедлить в коридоре. Я прислушался. Он кому-то позвонил. В тишине его голос прозвучал необыкновенно отчетливо:

– Манфреди. Ингус. Дрейк. Ко мне.

Ничего не понимая, я спустился на первый этаж. Джил ждала меня.

– Ну что? Почему никто не суетится?

Я вкратце передал часть разговора – ту, за которую меня не обещали придушить. Она нахмурилась, скрестила на груди руки.

– Надеюсь, он знает лучше. Я не хочу упустить эту психопатку.

Она выглядела бледной и усталой. Я тихо предложил:

– Поезжай выспаться, нам нужны ясные головы.

– Брось! – Ее глаза блеснули. – После такого не заснешь. Похоже, нам предстоит большое дело. Не могу дождаться… ни разу не была в заварушке!

Я не разделял этого оживления. Я чувствовал: от «заварушки» пахнет смертью. Она витала уже даже в Скотланд-Ярде, впрочем, здесь запах смерти появился давно, наверное, в день, когда на фонаре нашли того художника. В нашем внутреннем дворе, под носом у часового. Это ведь был вызов, приглашение поиграть или…

– Что с тобой, Дин? Трусишь?

Мыслями я ушел слишком далеко. Джил смотрела с настороженным удивлением.

– Скорее нервничаю. – Я покачал головой. – Забудь.

Вокруг начиналось движение. Люди выходили из кабинетов, возбужденно переговаривались, снова расходились. Им дали какое-то задание, что-то, связанное с завтрашним днем. Трое из технического отдела – толстый Манфреди, долговязая Дрейк и неприметный плешивый Ингус – прошествовали мимо нас. Они несли коробки со штампами полицейского арсенала. Третья категория опасности, высшая – красные печати. Я не успел прочесть ни одной надписи, но Джил уже сообщила:

– Взрывчатка, Соммерс. Не знаю, что они затевают, но будет жарко.

Я промолчал. Она поправила волосы и зевнула:

– Пожалуй, ты прав, нужно выспаться. Несколько часов выкрою, если поеду сейчас…

Джил хмурилась, явно сомневаясь, – наверное, ей все же не хотелось оставлять меня одного. Я поспешно ответил:

– Правильно. Хоть ты будешь что-то соображать. Жду тебя к…

Неожиданно она потупилась и тихо спросила:

– А может, хочешь поехать со мной? Вместе время можно провести лучше.

Я вспомнил, на чем сипаи прервали нас на набережной. Тот поцелуй… Джил ждала, не глядя на меня. Она опустила ресницы и нервно теребила пуговицы наглухо застегнутого мундира. Я заметил, что она снова покраснела.

– Ладно, Соммерс. Я так. До встречи.

Она развернулась и пошла на выход, равнодушная к окрикам и толчкам налетавших на нее, суетившихся полицейских. Джил шла так же гордо и прямо, как девушка-официантка в дыму Первого Воздушного Вокзала. Она не оборачивалась, но я знал: по ее лицу нельзя прочесть ни одной эмоции.

– Джил!

Она взглянула на меня.

– Я… еду с тобой.

Легкая улыбка тронула губы.

– Только не пожалей.

Но я почему-то думал о том, что эта ночь – последняя. Для многих, для нас тоже. Последняя ночь, в которую что-то можно начать заново. И стоило попробовать.

[Артур]

Было около четырех утра, когда я, отдав последние указания, выходил из морга. Я не чувствовал настоящей усталости, только легкое ломящее оцепенение, будто не шел, а плыл подо льдом. Я знал, что сегодня не буду спать и что это к лучшему: пара вырванных рассветных часов не даст никакого отдыха, только хуже скажется на способности думать.

Небо было густо-синим; колючая морось падала на лицо. По брусчатке я обошел складскую пристройку и остановился под фонарем – тем самым, где Альберт Блэйк висел вниз головой, заливая снег кровью. Думал ли я, что так начнутся все мои… беды? Слово не подходило. Просто в тот день вновь пришла в движение какая-то застарелая проржавевшая пружина из накопленных ненависти и любви, и уже она толкнула механизм нескольких душ и сердец. Сейчас этот механизм, втянувший в себя меня, скрипел так, что я почти слышал этот надсадный режущий звук.

Я обернулся на основные корпуса. Скотланд-Ярд готовился к операции так, как на моей памяти не готовился к самым большим облавам. То и дело во дворе появлялись люди, большинство спешило на набережную. Многие были в гражданской одежде; почти никто не брал фонарей.

Тревога снедала меня. Стоило закрыть глаза, и я снова видел лицо Джека… Кристофа. Теперь я не знал, как звать его, как воспринимать. Месяцы под крышей одной лаборатории не прошли для меня просто. Мальчишка, казавшийся таким умным и одновременно непосредственным, по-детски открытым и смешным, на деле был…

Я запнулся.

…Сумасшедшим преступником. По сути, террористом, который знал, что сейчас на Лондонском Мосту спрятаны бомбы. Знал и оставил их лежать, только ради того чтобы мы подчинялись ему. А я ухитрился его полюбить. А завтра… точнее, уже сегодня… что?

Я видел: прежде чем мы уехали, он ненадолго отвел Томаса в сторону. Мальчик говорил, Томас слушал и кивал, иногда устало потирая висок. Потом Эгельманн спорил. Мальчик равнодушно качал головой. Томас ничего не сказал нам, и я знал, что не скажет. Обратно мы ехали в молчании. Ни слова о бомбах. Ни слова о плане.

– Артур!

Начальник Скотланд-Ярда приблизился незаметно. Он высоко поднял воротник и щурился на меня с явным беспокойством.

– Достаточно? – коротко спросил он.

– Ровно.

Эгельманн удовлетворенно потер руки.

– Сейчас прибудет транспорт. Думаю, отрядить нужно будет человек семь, понадобятся эксперты и санитары. Моцарт ждет на месте.

– Мне ехать? – тихо спросил я.

Он покачал головой.

– В конце концов, это даже не ваше ведомство. Главное сделать все без шума, быстро. Они справятся. И… спасибо, что взялись за эту дрянь. Объяснения бы многовато заняли.

Томас выглядел хмурым. Помедлив и снова глянув на меня исподлобья, он добавил:

– Все приказы розданы, до инструктажа ударным группам три часа. Пойдемте выпьем кофе, Артур. Я устал, а вы, наверное, еще и замерзли.

Слова, сказанные нормальным живым голосом, удивили меня. Человек, которого я теперь, как мне казалось, знал достаточно близко, не походил больше на себя. И… это началось с тайного разговора на крыльце графини I. Разговора, после которого Джек еще сильнее побледнел, а Томас всю дорогу сжимал кулаки.

Мы пошли к центральному корпусу. Я хотел спросить об отце, но мешал страх. И я задал совсем другой вопрос:

– Что думаете о дневнике Сальери?

Эгельманн остановился на ступеньках и задумчиво взглянул на меня. Плечи его были ссутулены, руки засунуты глубоко в карманы.

– Жаль его, – наконец отозвался он. – Но черта с два эта история спасет кого-то. Завтра мы увидим вовсе не то, чего этот псих О’Брайн ждет.

Почему-то он не произнес настоящей фамилии Джека и молча распахнул дверь. Заходя в теплое помещение, я обернулся. К моргу подлетала длинная гондола. Свет подвешенного к козырьку фонаря мутно мерцал сквозь жидкий туман.

Действие четвертое. Падает, падает Лондонский Мост

Часть первая

Сцена первая

Лондонское утро начинается рано. В 7:00 ночные обходчики Скотланд-Ярда гасят фонари и возвращаются в участки сменяться. Дневные – полицейские званием чуть выше, с жалованием на два шиллинга больше, – занимают их место. Примерно в 7:20 открываются рынки, некоторые лавки и конторы, и уже в 7:35 идут вдоль домов молочники, зеленщики, почтальоны, трубочисты. Лошадиный цокот слышится чаще, чем в сумерках, а если нет тумана, к нему добавляется рокот кораблей. В 8:00 уже другие, междугородние и международные суда начинают прибывать на Первый Воздушный, и площадь заполняется людьми. К 8:30 улицы становятся артериями: по ним в разные концы города мчат кэбы и омнибусы, а гондолы скользят над крышами, напоминая юрких насекомых. К 9:00…

…К 9:00 в Лондоне разгар дня. Улицы забиты; клерки и подрядчики спешат по делам; на рынках и в лавках оживленно торгуют; мальчишки продают газеты за полпенни. Правительственные кварталы заполняют люди, решающие судьбу государства. Все это – под неусыпным надзором блистательного Скотланд-Ярда.

Так было и сегодня; часы уже пробили десять. Все снова тонуло в тумане – густом, влажном, липнущем к лицу, как затхлые водоросли. Фелисия Сальери ненавидела туман, но сегодня он стал ее союзником.

Она летела над Темзой достаточно низко, чтобы слышать привычный шум проснувшегося города, и достаточно высоко, чтобы огромный корабль казался с земли обычной развалюхой, спешащей на ремонт к верфи. Ведь солнца не было, и под кусками деревянной обшивки, сегодня «прилаженной» спешно и небрежно, не блестел металл, а пулеметы надежно прятались в иллюминаторных отверстиях. Лондон не знал, что приближается с каждой минутой к зданию Кабинета – оплоту безопасности и стабильности Короны. Никто ничего не знал. Фелисия верила: день будет идеальным.

Она взошла на мостик и оглядела человека, стоявшего у штурвала рядом с простенькой контрольной панелью. Джеймс Сальваторе смотрел вперед. Темные с проседью волосы трепал ветер; рубец на лице в серой мгле казался багровым; глаза опустели. Невольно Фелис вспомнила другой полет, на другом корабле, с другим человеком. Идиот Марони смотрел вдаль с таким же выражением тупого бараньего равнодушия, правда, и мозгов у него было еще меньше, чем у этого конструктора. А она тогда заикнулась о своем предке и только потом поняла, как глупо поступила. Но тогда она действительно была глупее, тогда все только начиналось. Больше она таких ошибок не совершала. А Джулиан Марони, наверное, уже сдох.

Внизу дала сигнал баржа, другая ответила ей. Фелисия прислушалась: да, Лондон жил обычной жизнью, и все же некоей частице разума казалось, будто что-то не так. Где-то в тумане, в ползущих внизу темных точках таилась угроза. Фелис пока отогнала эти мысли, расправила плечи. День должен был быть идеальным. Хотя бы начаться идеально.

– Скоро.

Голос Сальваторе звучал тихо, сухо. Он знал, что она собирается делать, и знал, что не помешает. Да, он точно был умнее Марони: даже попытки сбежать оставил в первый же год после похищения. Фелис усмехнулась и отошла, на ходу вынимая из-за пояса нож.

Корабль замедлялся; Фелисия шла вдоль борта и резала ложные снасти, на которых едва держалась мирная маска фрегата. Куски деревянной обшивки падали в воду. Люди на набережной наверняка видели это, но теперь было плевать. Осталось совсем немного.

– Поворачивай, – вкрадчиво приказала она.

Железный фрегат опустился ниже и полетел над Уайтхолл. Скрываться было бессмысленно, и корабль заскользил мимо верхних этажей домов, не задевая ползущих внизу кэбов. Прохожие задирали головы, замирали, некоторые кричали. Фелисия знала, что кто-нибудь вызовет полицию и что, хотя Скотланд-Ярд совсем близко, они не успеют.

– Разгоняйся! – крикнула она.

Они приближались к пересечению с Даунинг-стрит. Ветер усиливался; скоро он должен был разогнать туман. Сальваторе напряженно сжимал штурвал, жал на рычаги и кнопки. Костяшки его пальцев побледнели.

Здание было темным, с огромными, как в Хофбурге, окнами и полукруглым балконом. Совсем новое, построили всего три года назад, после большого пожара, начавшегося на ближней к набережной Виктории верфи и охватившего полцентра города. Тогда все хорошо прогорело… Сегодня – будет уничтожено по-другому.

Эти минуты она представляла себе десятки раз; в ее воображении они были расписаны посекундно. Сальваторе знал, что делать, и уже поворачивал штурвал. А она присматривалась к силуэтам за окном, окружившим широкий стол. Двадцать мест. Двадцать министров. Приглушенный газовый свет, очень тусклый. Совсем близко. А теперь…

Пора.

Сцена вторая

Тридцать секунд – корабль развернулся на пересечении Даунинг-стрит и Уайтхолл.

Двадцать секунд – махина сделала точный бросок с быстрым торможением.

Пятнадцать секунд – стальной нос фрегата вгрызся в стекло, в дерево, в тонкую штукатурку и хлипкие камни. Снес два окна и кусок стены меж ними. Спрятанный пулемет выдвинулся. Дуло было нацелено на стол, за которым совсем не ждали посторонних.

Еще десять секунд – умер звон стекла. Корабль замер, его нос – в полуметре от министров. Двигатели по-прежнему ревели, баллоны с летучкой – шесть в разных частях конструкции – слабо тянули фрегат, не давая ни подняться, ни всей массой обрушиться. Здание могло не выдержать, а этого она совсем не хотела, слишком просто. На улице голосили люди, слышался топот: кто-то убегал сквозь туман, наверняка к Скотланд-Ярду. Но почему-то не было криков изнутри, из самого Кабинета. Шагов, скрипа дверей, даже стрельбы, – хотя многие министры едва ли струсили и едва ли забыли оружие. Но Фелис не слышала ничего, кроме… нет, этого не могло быть. Нет.

Тридцать секунд, чтобы спуститься по лестнице. Фелисия знала, что в воздухе она – легкая мишень, но знала также, что в нее не будут стрелять сразу, слишком сильно любопытство и неотступен страх, что «Гатлинг» даст очередь раньше, чем пуля настигнет женщину в красном. Она спрыгнула на поцарапанный, усыпанный осколками и обломками паркет. Резко выпрямилась и подняла голову, ожидая увидеть… Что угодно. Только не это.

Музыкальная шкатулка: открытая крышка, знакомая мелодия – красивая, стройная, гармоничная и нежная. Ни за что она не поверила бы, что ее создали Антонио Сальери и этот бахвалистый шут, вместе. Фигуры двинулись по механическому пространству, вот – встретились, остановись, ведя немой разговор. Лицом к лицу. Вдвоем. В вечности.

Шкатулка стояла на краю стола, прямо перед Фелис. И девятнадцать свежих, едва тронутых тлением трупов были здесь же: каждый откинулся на стуле. Мужчины, женщины, все окостеневшие и недвижные. Тусклые глаза устремились все в ту же вечность, но устремились немо, безнадежно. Теперь, в слабом газовом свете, пятна стали видны на лице ближайшего – седого старика с отчетливо различимой бороздой на шее. Висельник. Висельник на месте военного министра.

Они сидели, ждали ее, потихоньку продолжая свое гнилостное путешествие в смерть. Но они не пугали, в отличие от единственного живого в кабинете – во главе стола. Туда не дотягивался свет. Фелис его не различала, подметила лишь узкие плечи. Движение тонких рук – натянулись нити, привязанные к трупам. Тела, одно за другим, повалились на пол. Тогда человек поднялся из полутьмы и вышел на свет.

– Здравствуй, родная.

Она сразу его узнала.

Сцена третья

В здании напротив у окна тоже стояли двое живых. Оба держали бинокли и наблюдали за происходящим. Лоррейн Белл видела: Фелисия Лайт шарахнулась и выхватила револьвер. На Кристофа Моцарта она смотрела так, будто мертвецом был он, а не девятнадцать. Этот мертвец действительно был страшнее: в отличие от других, ходил, говорил, протягивал руку. По его губам удалось прочесть слово. Родная.

Лоррейн сжала пальцы. Фелисия замерла. Она все еще не стреляла, а Кристоф говорил, лицо его было белее полотна. Когда он снова простер руку, Фелис прижалась спиной к металлическому корпусу корабля. Рев мотора слышался в звенящей тишине.

– Она не станет слушать. – Герберт Нельсон отнял от глаз бинокль. – Я звоню…

– Подожди! Еще рано.

Он взглянул на часы.

– Минута.

Лоррейн кивнула.

…Кристоф Моцарт взял со стола тетрадь и заговорил снова, увереннее и быстрее, улыбаясь. Лоррейн не видела лица Фелисии, но в какую-то секунду плечи расслабились. Подруга сделала навстречу Кристофу шаг, опустила револьвер. Она чуть повернула голову, и стала видна изуродованная половина лица – недвижная маска с распустившимся багровым цветком ожога. Фелисия вдруг неуверенно протянула руку в ответ. Нельсон снова посмотрел на часы.

– Успел.

Шаги по паркету прозвучали необыкновенно отчетливо. Казалось, их должны услышать и там, через улицу. И их, и сухой щелчок громоздкого телефонного аппарата, трубка которого была теперь у Падальщика в руке.

– Все в порядке. Они говорят. Начинайте.

Лоррейн смотрела на двоих, объяснявшихся в кабинете, полном трупов. В кабинете, наполовину разрушенном кораблем. Смотрела, но услышанные слова заставили ее обернуться.

– Через сорок? Мы говорили о сорока пяти. Что?

Он слушал. Лицо оставалось непроницаемым. Наконец он медленно кивнул.

– Хорошо. – Отключив аппарат, он приблизился и тихо сказал: – Через сорок минут мы уезжаем.

– Но…

– Ты не будешь смотреть, как ее убьют, если все окажется напрасным. И… лучше тебе не знать, куда они исчезнут, если план удастся.

– Мы так не договаривались! – Она отступила на шаг, повернулась спиной. – Я не могу…

Дуло револьвера коснулось ее виска. Жест Нельсона был резким и неожиданным, она не успела отпрянуть и только посмотрела на него.

– Нет.

– Потом ты поймешь, что так будет лучше.

Рот дрогнул в нервном кривом оскале.

– Потому что я женщина?

В ответных словах звучала сталь.

– Потому что ты детектив и выбрала это сама.

– А иначе?

– А иначе твое место – в доме твоей матери. За вышиванием салфеток.

Лоррейн закусила губу. Неизвестный ей приказ уже разлетался по всем ударным группам. Минуты шли. В Кабинете говорили. Уайтхолл и Даунинг-стрит заполнялись полицией; неприметно одетые констебли проходили в здания, перекрывали дорогу кэбам и указывали, куда идти или ехать. В толпе мелькнул Дин и скрылся, ушел в сторону набережной. Джил не было.

– Что они делают?

Нельсон молчал. Она опять отвернулась.

Полиция торопилась. Зачистка шла полным ходом. Людей убирали из самых дальних проулков, убирали даже бродячих кошек и собак. Зачем?

Сцена четвертая

Вдоль моста в тумане летали гондолы – юркие, остроносые, вмещающие по два человека каждая. Один освещал опоры керосиновым фонарем, второй, сидя на носу, задавал направление. У каждой пары была копия плана, врученного ровно в 9:00 Кристофом Моцартом Томасу Эгельманну. На схеме было отмечено расположение бомб, но шеф Скотланд-Ярда приказал осмотреть по возможности больше опасных мест.

Лодки скользили, кто выше, кто ниже. Люди перекрикивались. Все было чисто, время тянулось медленно, и многие начинали нервничать. Наконец один из полицейских-подрывников, взглянув на схему, глухо сказал:

– Без резких движений.

Второй кивнул и выше поднял фонарь. Гондола полетела налево, к крайнему массивному столбу.

– Тихо. Смотри.

Каменная ниша маячила совсем близко. В ней белел сверток.

– Оно. – Шепот подрывника звучал хрипло, напряженно.

– Проводков нет. Вообще ничего. Послушай… тикает? Должно вообще тикать-то?

Мужчина осторожно высунулся из гондолы и подался ближе.

– Ничего не слышно.

– Возьми. Давай, осторожно, вот та-ак…

Сверток был маленький, легкий. Он совсем не напоминал бомбу, и все же, едва подняв его на борт, полицейские почти синхронно вздрогнули. Сверху донесся глухой крик:

– Еще нашли!

– Все три?

– Да. Возвращаемся.

Лодки – смутные силуэты в тумане – поднялись и начали удаляться со своим опасным грузом.

– Странно… – пробормотал полицейский с фонарем и неожиданно для своего напарника надорвал бумагу на свертке.

– Сдурел? – рявкнул тот, но осекся, едва увидев, что проступает наружу. – Это еще…

Усмешка появилась у первого на губах.

– Черта с два, Джим. Не бывает таких легких бомб. Видишь?

На ладони мужчины стояла чайная чашечка. Белый фарфор украшали голубые цветы. На донышке лежала записка.

«Надеюсь, Вы не думали, мистер Эгельманн, что мы настолько не любим наш город? Бомбы обезврежены в день их обнаружения. Мост в полной безопасности. Спите спокойно.

V. и C.»

Сцена пятая

Дин Соммерс смотрел на людей, которые в сопровождении переодетых полицейских шли мимо. Одни перешептывались, другие возмущались в голос. Кого здесь только не было: дамы, пришедшие за покупками, извозчики, подгоняющие лошадей, чиновники, явившиеся в правительственные здания, уличные мальчишки.

Джил исчезла еще до того, как Дин проснулся, не оставив ни записки, ни следов, кроме поцелуя на его шее. Сам он проспал: алкоголь и переутомление все же дали о себе знать, и уже не было времени искать напарницу. Он оставил незапертой комнатушку в ветхом корпусе, сохранившемся еще со времен старой железной дороги. Опоздав на инструктаж, получил выволочку от Эгельманна и все же пошел выполнять приказ.

…Люди испуганно озирались, оглядывались. Он и сам часто смотрел туда – назад, в сторону десятого дома по Даунинг-стрит, на железный фрегат. Дин чувствовал: в здании происходит что-то важное, иначе полиция давно открыла бы стрельбу. Невольно он задал себе вопрос: если важное здесь, то что сейчас на Королевской верфи?

Часть вторая

Сцена первая

Скудный свет лился только из верхнего окна. Часовых было мало, даже странно, что она не усилила охрану. Самонадеянное ожидание быстрой победы, видимо, опьянило ее, а ведь она даже не была дурой. По крайней мере, люди, давшие Джил Уайт это имя и это задание, так не считали. Всего трое сипаев бесшумно ходили, иногда перекликаясь на своем непонятном языке. Почти так же бесшумно умела двигаться и Джил.

Она скользила вдоль железных гондол, прячась в тени, и присматривалась к выгравированным на носах эмблемам. Простые символы, подсказки, почти незаметные глазу: если не знать точно расположения, они скорее напоминали царапины. Джил тщетно сравнивала каждую эмблему с той, что была на ключе, подобранном в развалинах клуба «Последний вздох». Неужели лодку убрали? Ведь она, конечно же, хватилась.

Джил услышала рядом шум и метнулась за ближайшую лодку, к стене. Сипай прошел мимо; его смуглое и частично изъеденное оспой лицо хранило сонное выражение. Шаги стихли, Джил приподняла голову. Символ, который она искала, – два треугольника, – отчетливо виднелся на соседней гондоле.

Нужный момент. С него секунды стали драгоценными. Джил забралась в накрытую брезентовым навесом лодку и вставила ключ в скважину на носовой панели. Она знала, что этого недостаточно. Пришло время настоящего риска. Три… два…

Двигатель зарокотал, обнаруживая ее присутствие. Тревожные голоса донеслись до ушей; Джил сбросила брезент и выпрямилась, выдавая себя: женщина, одна, без оружия. Легкая добыча. Индийцы застыли, явно прикидывая расстояние и выбирая способ расправы.

Джил быстро нацепила на лицо плотную защитную маску, так же быстро вынула из кармана предмет, похожий на маленькую бомбу. Вторая бомба, уже настоящая, ждала своего часа на поясе, а эта…

«Главное – швырнуть подальше».

Облако газа поползло по помещению. Джил бросилась на дно лодки, не церемонясь с собственными коленями и локтями, ощущая тупую боль от падения. Там, снаружи, еще бежали, но она была спокойна: не добегут.

Мысленно она считала до семи. Газ уже проверяли, правда, пока только на крупных псах; ни в одном сражении Генеральный Штаб еще не решался использовать это оружие. Зато для нее… преступники, собаки, – разница была невелика. На пятерке тишина наполнилась хрипами и кашлем. На семи Джил выпрямилась. Сипаи лежали неподвижно. У двоих пошла горлом кровь.

Облако продолжало расползаться в сторону противоположной стены. Джил знала: осталось ровно три с половиной минуты, чтобы в топке стало достаточно жарко. Можно было потянуть четыре, если вдруг уголь не займется; четвертая минута была страховочной. Но после пятой облако доберется до этого уголка верфи, и она, Джил, тоже будет выхаркивать легкие. И в любую секунду кто-то из внешних часовых может заглянуть в помещение. Тогда придется стрелять, поднимать шум.

Она просчитывала, а руки давно чиркнули спичкой и зажгли огонь. На ладонях остались следы угля. Она не сомневалась: все пройдет ровно. Особый агент Третьего Отделения Собственной, Его Императорского Величества, Канцелярии[59] Юлия Репнина вовсе не верила ни в какую свою неудачливость, о которой с такой грустью говорила Дину Соммерсу. Совсем наоборот, она всегда была чертовски везучей.

Сцена вторая

Он напряженно, до боли в глазах, вглядывался в силуэты за окном и ничего не понимал. Он просто привез сумасшедшую сюда и не мог уйти, потому что, прежде чем они отправились в этот полет, она прострелила ему ногу. Рана была аккуратно обеззаражена и перебинтована: Фелисия Сальери не хотела неприятностей, которые вызвала бы преждевременная потеря сознания. Но движения причиняли боль. Джеймс Сальваторе стоял, впиваясь в штурвал и следя за тем, как гудит двигатель. Иногда он с усилием наклонялся и подбрасывал в носовую топку угля – скорее, просто чтобы убедиться, что еще жив.

Он с первой минуты ждал стрельбы и криков. Он слишком хорошо знал, что это за здание, чтобы питать иллюзии о цели появления здесь смертоносной железной махины. Но вместо шума на него обрушилась давящая тишина. Леди словно сгинула. В окне, которое частично просматривалось с мостика, двигались две тени. Точнее, они перестали двигаться, стояли и, видимо, говорили. Сальваторе нахмурился, прищурил глаза…

– Отец?

Он медленно обернулся; он даже не слышал шагов за спиной. Теперь Артур и два полицейских пристально, настороженно смотрели на него. Сын подошел первым, ничего более не говоря. Само его появление здесь было таким немыслимым, что у конструктора не нашлось сил удивляться, радоваться, тревожиться – чувствовать. Он лишь тускло сказал:

– Здесь небезопасно. Вам лучше уйти.

– Только с вами сэр. – Теперь подошли и полицейские. – Нужно спешить. Вы можете…

– Не могу. – Он указал на свою ногу.

– Мы поможем.

У сына были такие же карие глаза, как у него. За прошедшие несколько лет он еще сильнее похудел и отрастил волосы, во взгляде застыло странное, тоскливое выражение. Вина. Она была даже сейчас, за словами:

– Обопрись на мое плечо.

И все же это был Артур. Его Артур. Джеймс Сальваторе кивнул и улыбнулся, выпуская осточертевший железный штурвал.

Сцена третья

Сердце учащенно стучало. Лоррейн жалела лишь об одном – что не может видеть лица Фелис; почти все время та стояла спиной. На лице Кристофа эмоции менялись, будто кто-то крутил и крутил бесконечную шарманку отчаяния и надежды.

Замерли фигурки в шкатулке. В обманчивые секунды, утопленные в искусственной тишине, Лоррейн показалось, что она слышит перелистывание страниц и голос – не Кристофа и не Фелис, а другой: глубокий, далекий. Но тот голос быстро заглушил близкий – режущий, холодный:

– Семь минут. – Падальщик разглядывал свои часы.

– Не веришь?

Она ожидала кивка, но он покачал головой.

– Не знаю.

В кабинете Кристоф Моцарт опустил дневник на стол и закрыл шкатулку. Там же, на деревянной поверхности, лежало письмо, там же – обручальное кольцо. Лоррейн видела лишь золотой обод и камень, вроде бы красный. Фелисия стояла сейчас так, что виднелась чистая, не тронутая ожогами сторона ее лица.

– Пора. Кэб внизу.

– Подожди.

Кристоф опять заговорил. Фелисия подошла ближе и ответила, наклонилась. Это было так странно: теперь она ведь стала на две головы выше его. Но ее лицо…

– Идем, Лори.

…Лицо Фелисии было точно таким же, как…

– Идем!

Пальцы сжали запястье. Она попыталась освободиться, и Падальщик поволок ее за собой, как учитель упирающуюся ученицу. Бинокль упал. Окуляры пошли трещинами.

– Нельсон, тварь…

Он не ответил. И она пошла молча.

Через две минуты кэб мчался от углового дома по Даунинг-стрит к набережной. Туда же стекались все основные полицейские силы, задействованные в операции. Лоррейн так и не увидела. А Томас Эгельманн, находившийся в соседней комнате того же пустого министерского корпуса, – видел.

Сцена четвертая

Экипаж с сыщиками тронулся. Эгельманн снова посмотрел в бинокль. Оставалось три минуты, Кристоф Моцарт об этом знал.

– Ну говори же… – пробормотал начальник полиции. – Давай…

Томас Эгельманн не разбирался в чувствах. Он не имел понятия, что сейчас в душе и на уме Фелисии Сальери. Он лишь видел: она пока не стреляет, слушает слова, которые говорит ей вихрастый мальчишка, ухитрившийся обвести вокруг пальца британскую полицию и разведку. Гениальный мальчишка, которому он вчера подписал приговор.

Кристоф замолчал и поднял руку к ее лицу. Она подалась ближе. Наклонилась… За осколками стекла начальник Скотланд-Ярда видел, как близко друг от друга две фигуры, как нелепо они выглядят рядом.

Фелисия Сальери – сейчас, когда исчезла из поля зрения изуродованная половина лица, – казалась прекрасной, как дикая роза. Томас любил таких женщин: темноволосых и темноглазых, с грациозными движениями и изящными, но не хрупкими телами. Да, она была идеальной преступницей. Как долго, как виртуозно играла с этим городом. Шаг за шагом вела его дальше от мира, ближе к кошмару. Жаль, что скоро…

Обломок здания упал на мостовую. Необыкновенно острый звук начальник Скотланд-Ярда уловил даже сквозь рев двигателя. А он – мальчишка – жарко целовал свою невесту, подступив вплотную. Эгельманн отшатнулся.

Происходящее там, в кабинете мертвых, казалось немыслимым, невообразимым извращением. Фантазией безумца, открывшего здесь, в правительственном районе, собственный цирк уродов. Фелисия была чудовищем – вышедшей из огня убийцей. Таким же чудовищем был Кристоф – вечный ребенок, готовый швырнуть к ее ногам жизни всех, кто подорвется сегодня на Лондонском мосту. Дикий поцелуй выглядел одновременно отвратительно и завораживающе, как соприкосновение с чем-то, чего, благодаря Господней милости, не было, нет и не будет на Земле. На мгновение Эгельманн подумал, что просчитался. Мальчик прав: она поверила, она исчезнет, и…

Она оттолкнула его и заговорила резко, зло. Лицо – даже не тронутая огнем половина – превратилось в перекошенную маску фурии. Эгельманн ощущал: собственные скулы свело то ли торжествующей усмешкой, то ли оскалом загнанного животного.

Фелисия Сальери и Кристоф Моцарт выхватили револьверы одновременно, но ни один не мог нажать на спуск. Это было последнее, что увидел начальник Скотланд-Ярда. В этот момент он уже поднимал трубку и произносил короткую фразу:

– Взрыв на тридцать пять секунд.

Через полминуты начальник Скотланд-Ярда, сбежав по широким ступеням и проскочив коридор, захлопнул за собой тяжелую дверь. Он услышал лишь отдаленный глухой хлопок. В холодной глубине укрепленного подвала звук не был похож на взрыв мощной бомбы, сброшенной на здание Кабинета из полицейской гондолы.

Сцена пятая

Она вылетела из кэба прямо на ходу. Упала, вскочила, побежала – расталкивала испуганных людей, спотыкалась, падала и снова мчалась вперед, провожаемая истошным свистом полицейских. Как и всегда, она забыла и о поврежденной ноге, и о благоразумии.

Герберт Нельсон увидел ее снова уже на углу Уайтхолл и Даунинг-стрит. Она смотрела на огонь, застилаемый туманом. Пожар был большой, но взрыв не слишком сильный – разворотило только два правительственных корпуса, основная волна пришлась на Кабинет. Красивое здание рухнуло как карточный домик. Среди обломков этого дымящегося домика отчетливо виднелись кое-где останки из полицейского морга. Все, кто впервые, уже после смерти, стали министрами, заплатили последнюю цену.

Железный фрегат – оплот новой, пока недоступной ни одной из крылатых держав силы, – был здесь. Развалился на четыре части, и две из них оставили глубокие борозды и выбоины в мостовой. Пулеметная установка отвалилась, оплавилась. В целом… разрушения были меньше ожидаемых. Так казалось.

– Фелисия! – закричала Лоррейн в пустоту. – Фелис! Кристоф!

Одинокий голос в тишине прозвучал громче недавнего взрыва. Лори пошла вперед – снова тяжело хромая, к обломкам камня и железа, к ошметкам трупов. Падальщик следовал за ней, но не приближался.

Пройдя немного, Лори опустилась на колени и подняла что-то. Когда она выпрямилась, сыщик увидел музыкальную шкатулку и пожалел о нелепой иронии, по которой эта вещь уцелела. Но она ведь не могла больше работать, правда?..

Странное ощущение, – что кто-то смотрит в спину с верхнего этажа дома напротив, – заставило обернуться, поднять голову. Это был офис пресс-секретаря Департамента Внешней Политики; пустое здание скалилось осколками окон; оттуда никто не мог смотреть. Но вот, человек в черной одежде и венецианской маске приложил к стеклу ладонь; стоящий рядом – в чем-то ярком и тоже в маске, – повторил его жест. Настороженные глаза за прорезями вселяли дикое тревожное чувство. Чертов Эгельманн. Конечно, оставил своих на случай, если из дома № 10 кто-то попытается выбраться. Оставил, чтобы добить. Расстрелять, рядом с ряжеными должен быть пулемет. Ведь так?..

Падальщик вздрогнул, когда музыкальная шкатулка за его спиной заиграла хрипло и надтреснуто и замолчала – уже навсегда. Он посмотрел в небо, а через секунду в окне Департамента не было никого. Лоррейн по-прежнему ходила среди обломков, осколков, развороченных трупов, потерявших какие-либо человеческие черты.

– Лори…

Она была бледна, волосы спутались, и с каждым шагом она хромала все сильнее. Он шагнул навстречу; в это мгновение – за то, что увел ее, за то, что догадался о запасном плане Эгельманна, за то, что только сейчас решился подойти, – он ждал пощечины или удара по зубам. Но нет.

Она заплакала – тихо, будто подавившись воздухом, – и уткнулась ему в грудь.

За кулисами

Ее ждали уже в Дувре. Она торопилась, не боясь самого густого тумана, прячась за низкими облаками. Ее не должны были заметить и, главное, не должны были заметить, на чем она летит. Она знала, что ее хватятся, что хватятся лодки, когда нагрянут на верфь, но несколько часов в запасе было. Она и тот, кто встречал ее, умели использовать время с умом.

Дуврский порт тонул в еще более густом тумане, скрывавшем темные воды Па-де-Кале. Большой пароход, выступавший над прочими судами, как замок над крестьянскими лачугами, ждал. Верхнюю палубу аккуратно расчистили. Брезент заготовили заранее.

Джил приземлилась и выбралась из гондолы на палубу. На огромном пароходе почти не ощущалось качки, но почему-то сразу затошнило; она даже пошатнулась. Может, надышалась газом, может, устала, но она упала бы, если бы ее не подхватили крепкие привычные руки. Над ухом бархатно загрохотала родная русская речь:

– Юленька! Успела-таки! Княжна!

Она слабо усмехнулась. Княжной ее величал лишь строго определенный круг лиц из Генерального Штаба. Происхождение более чем скромное, – почти такое, о котором она рассказала Дину, просто случилось все не в его чванливом Лондоне, а в еще более отвратительной, холодной Москве. И человек, с которым свела ее судьба, никогда не дал бы ранить себя так просто и не нуждался в дешевых обезболивающих.

Действительный статский советник[60] Сергей Долгоруков продолжил рокотать:

– Голодная? Измучилась? Я тебе быстро организую ужин, повар наш – или как они зовут это на флоте? – для тебя расстарается!

– Отпустите меня, – попросила она.

Руки разжались. Долгоруков огладил бородку и ненадолго снова стал сухим и сосредоточенным. Подошел к лодке, стал осматривать ее со всех сторон, как породистую лошадь, иногда восхищенно постукивая ладонью по обшивке и цокая языком.

– Вот оно как… и летает… и пулемет… и два пулемета, Боже! И держится! Ну англичане, ну бестии! Ничего, у нас и лучше полетит, Кулибиных[61] хватает!

Юлия Репнина, которая еще пока была констеблем Джил Уайт, молчала. Она ждала трех вопросов, которые ей должны были задать, и готовилась к ним. В сердце зрел четвертый; его она задавала себе сама. Долгоруков накрыл гондолу брезентом – быстро, но бережно, не позволяя ни единой капле упасть на железо. Он вновь подступил к покачивающейся девушке, поддержал ее – на этот раз легко, не по-медвежьи.

– Трудно было, Юленька? – прошептал он.

Первый. Трогательный отцовский, самый для него важный, несмотря ни на что. Долгоруков подобрал ее на улице, и она действительно была теперь ему дочерью.

– Нет. Никому и в голову ничего не пришло. – Она надеялась, что голос звучит ровно, сейчас это было особенно важно. – Меня прикрепили к полицейскому, который связан был с этим делом. Повезло.

– Везучая ты моя девочка. А сегодня что? Газ сработал?

– Да. Почти быстро.

– А… – Он нахмурился, присмотревшись к ее поясу. – Ты не сделала то, о чем в Штабе-то говорили? Не подорвала их? Мы бы англичан хоть чуть-чуть задержали, фору взяли…

Второй. Вопрос о необязательном задании. Она могла исполнить и его, оставив хотя бы ненадолго Британию без железного флота. Джеймс Сальваторе сконструировал бы новые корабли и для них, но не сразу. А она не сделала этого. У Юлии Репниной была слабость: она любила игру на равных. И никогда не предавала до конца, только наполовину. Она устало улыбнулась и солгала:

– Проклятые индийцы могли пристрелить меня, когда я улетала. Не успела.

Он не хмурился долго. Поверил и хлопнул ее по плечу.

– Не беда, значит, пойдем нос к носу. А что с той дьяволицей-то, которую они все ловят и благодаря которой нам лодочка досталась?

Третий. Страшный. Джил поежилась.

– Я не знаю. Думаю… она мертва.

– Слава Богу. Ну хорошо, Юля, пора отдохнуть. Я тебе каюту велел приготовить, теплую. Отплываем скоро, котлы кочегарят, машины. Минут тридцать, не больше.

Мысль была похожа на легкий ожог. Джил спросила быстрее, чем совладала с собой:

– А можно я позвоню? Тут в порту ведь будочный телефон был. Это… не по делу, так.

Он поколебался, настороженно щурясь, но потом кивнул.

– Только быстро. Чтобы через десять минут была. Боюсь я за тебя, мальчишка мой, помощник, с тобой пойдет.

Джил горько улыбнулась: боялись едва ли за нее. И отказали бы, да слишком красен платежом долг.

Она стояла в будке уже спустя пять минут. Рыжий мальчик пинал камешки в паре метров. В Скотланд-Ярде трещала связь, и Джил не надеялась застать Соммерса; он мог быть где угодно. Но комендант по связи сообщил, что констебль может подойти, и бесконечно далеко раздался знакомый голос:

– С кем я говорю?

– Дин, это я. – К этой фразе она готовила себя весь путь до телефона, но сразу же сбилась: – Я… прости, что я не пришла, я…

– Хорошо, что тебя не было. Эгельманн взорвал Кабинет. Там было… – Дин говорил устало, – мерзко. Правильно сделала, что сбежала, слышишь? Я сказал, что ты больна. Где ты? Звонишь с вокзала?

Он не понимал. Все хрупкие за́мки из надежд на то, что игра была лишь игрой, рушились от тихого ровного голоса. Теплого голоса в ледяном тумане.

– Дин.

– Да, Джил?

Она уже не была Джил и глухо, давя всхлип, поправила:

– Юля. Я… я не та, за кого себя выдавала.

…Да. Совсем не та. Не коллежский асессор Юлия Репнина, упрямо пробивающаяся наверх. Не агент, стреляющий без промаха и умеющий управлять всем, от норовистой лошади до человечьего сердца. Не одна из надежд Генерального Штаба Российской Крылатой Империи. Она идиотка, влюбившаяся в мягкотелого молодого полицейского из страны, против которой работает. А теперь она сбегает от него по серой воде.

– Что ты говоришь, Джил? Опять пьешь водку? – Он засмеялся. Она закусила губы.

– Прощай, Дин. Я всегда буду тебя помнить.

Она вернула трубку на рычаг и глухо сказала поплевывающему через дырку между передними зубами мальчику:

– Пошли назад.

Вскоре мирное торговое судно «Принцесса Мария Гессен-Дармштадтская» покинуло Дувр.

Финальный септет

[Падальщик]

Трудно найти что-то скучнее и гаже весны в Лондоне – слякотного зазора между зимой и летом, похожего на дорогу в ирландском захолустье. Но впервые за много лет я радовался этой весне. Вовсе не потому, что до моей женитьбы оставался день, и не потому, что трудное дело осталось позади. Причина была проще: весной надежда на лучшее перестает быть чем-то противоестественным, и хотелось поддаться этой наивной иллюзии.

День, когда взорвали Кабинет, мы запомнили надолго, с нами его запомнила значительная часть лондонцев. С того дня Лори не разговаривает с Томасом Эгельманном. Не произносит вслух даже его имени. Хотя это далеко не главная новость того дня.

Трупы не опознали. Ни Фелисию Лайт, ни Кристофа О’Брайна не удалось отличить от других мертвых. Тела сильно повредило – взрывом, пламенем, падением обломков. Чтобы найти и собрать все, что осталось от «министров», потребовалось перекрыть район на три следующих дня, парализовав работу почти всего исполнительного аппарата Короны. Все это время искали его и ее, но с уверенностью признать, что что-то из найденных конечностей, голов и тел принадлежит именно им, не удалось. Неожиданно для меня начальник Скотланд-Ярда удовлетворился формальным отчетом.

К тому времени обнаружились другие проблемы; главной была пропавшая лодка из личной флотилии Леди. С ней пропала женщина-полицейский, на которую спешно начали собирать материал. Все оказалось до смешного просто: Джиллиан Уайт была молодой русской шпионкой. И, конечно, русские дипломаты понятия не имели о наличии такой девушки среди своих агентов. Бесцветный призрак растворился вместе с железной гондолой. Я не верил, что Эгельманн смирится с этим просто так.

Мы мало виделись после того, как утих шум. Наша с Лоррейн жизнь вошла в привычное русло. Ничего не изменилось: те же утренние встречи на кухне, те же шуточные переругивания, те же разговоры и несколько новых, довольно удачных, дел. Венчание должно было быть скромным и не меняло ничего в наших отношениях. Просто формальность, на которой я настаивал. Я хотел, чтобы Лори Белл стала леди Лоррейн Нельсон. Хотя все равно не Лоррейн. Лори.

Моя мать отнеслась к этому тепло, несмотря на то, что во время ее личного визита в особняк Беллов графия оказала прохладный прием. Зато Лори и Пэтти, когда мать явилась уже к нам, приняли ее куда теплее. Мать простила мне все, даже «вульгарную детективную помолвку», как назвала она мой способ сделать предложение.

Лоррейн не заговаривала о Фелисии. В первые дни я боялся, что она швырнет обвинение и снова уйдет, но она осталась рядом. Наверное, ей нужно было, чтобы кто-то отгораживал ее от прошлого. От Блумфилда. От Фелисии, Кристофа, Моцарта, Сальери. Я готов был стать этим кем-то. Да вообще кем угодно для нее.

А сейчас я стоял на пороге своего дома и смотрел на старую женщину, которую надеялся не видеть больше никогда. Графиня I. не выглядела ни измученной, ни расстроенной. Она вообще не изменилась с вечера, когда Кристоф О’Брайн читал нам последнее письмо своего предка.

– Желаете видеть Лори? – Я спросил довольно прохладно. – Она спит. Вчера мы…

– Можете не придумывать. – Она улыбнулась, опираясь на длинный зонтик и щуря глаза. – Я приехала попрощаться. Я покидаю Британию.

Удивленный, я даже слегка отступил, но она не воспользовалась этим и не пересекла порога. Так и стояла, слегка наклонив голову.

– Не спрашивайте, навсегда ли. Это трудный для старого человека вопрос.

– Понимаю.

Она постучала острым носком башмака по ступеньке и неожиданно улыбнулась.

– Злитесь?

Я покачал головой.

– Поверите или нет, но мне встречалось в жизни зло похуже вас. Правда, никакому злу еще не приходило в голову оставлять на опорах Лондонского Моста чайные чашки.

Она рассмеялась.

– Моя шалость. Кристоф не виноват.

Произнеся имя, она поднесла к груди руку. Выражение глаз изменилось, и опять я почувствовал тошнотворную жалость: у старухи не было никого и ничего, она просто цеплялась за все, что привносило в ее жизнь краски. Даже если краски – кровавые.

– Я переписала половину состояния на мисс Белл и на вас.

Ее голос вернул меня к реальности, я потер лоб и нахмурился.

– Мы не нуждаемся в ваших деньгах.

– А я нуждаюсь в вашем прощении. Не уверена, что мне осталось долго.

Черт. Такие фразы – как запрещенные удары в кулачном бою. Я сдался и кивнул.

– Спасибо.

– Хорошего вам венчания.

– Прощайте, графиня.

В молчании я наблюдал, как она спускается по ступеням, как садится в карету, как уезжает. Как только стих цокот копыт, я оглянулся. Лоррейн стояла на лестнице.

– Думаю, – она с трудом улыбнулаясь, – теперь все действительно в прошлом.

Я медленно закрыл дверь.

[Артур]

Первый Воздушный Вокзал, как всегда, тонул в шуме. Туман не появлялся над Лондоном уже неделю, и движение было оживленным. Корабль до Эдинбурга скоро отправлялся.

Отец возвращался туда, где когда-то надеялся счастливо прожить остаток жизни. Мать, сестра и внуки, уже трое, ждали его, я это знал. Глядя на лицо с так и не зажившим рубцом, я не смог подобрать прощальные слова, только попросил:

– Передай им привет.

– Прилетай к нам, – ответил он.

Мы улыбнулись друг другу. Я кинул взгляд на стоявших возле трапа четверых полицейских. Они курили и тоже посматривали на нас.

– Тебя теперь всегда будут охранять, как особу королевской крови?

Он хмыкнул, пригладил волосы. Так и не обрезал их, просто собрал в длинный хвост, придававший немного лихой, разбойничий вид.

– Пока не построю достаточно кораблей, будут. – Он усмехнулся. – Начинаю работу с апреля. А ты что будешь делать?

– Моей работы тоже никто не отменял.

– Довольно грязная, не находишь?

– Привык.

Он кивнул, внимательно глядя на меня. Неожиданно я вспомнил, что от него кое-что не укрылось, когда он недавно заглянул в мою комнату. Оплошность, но он увидел семейный портрет, повернутый к стене. Я не нашел сил последовать совету, данному Томасом с похмелья. Я не простил себя до конца. И не нашел в сердце тоски, а только вину.

С корабля подали последний сигнал.

– Держись там.

Отец по-прежнему строго, пытливо смотрел на меня, будто не совсем уверенный в том, что говорит с родным сыном. Наконец он медленно кивнул.

– Ты тоже. Ты молодец.

Он развернулся, чтобы уйти. Я снова вспомнил человека, у которого родителей не было никогда. Наверное, он не стал бы прощаться вот так.

– Отец…

Он оглянулся. Я обнял его, и он обнял меня в ответ.

– Прости.

Он засмеялся, отстраняясь.

– Все-таки ты чудак, сын. Телеграфирую, когда прибуду. До встречи, Арчи.

Бледное солнце освещало широкую спину, играло в парусах корабля. Я махнул рукой, отец махнул в ответ. На палубах суетись, фрегат гудел все громче. Наконец «Принц Джеффри» поднялся, и я пошел прочь. В лаборатории меня ждали образцы, связные с совершенно рутинным расследованием. Рутина… как я по ней соскучился.

– Эй, Артур!

Полицейская гондола приземлилась на пустой клочок мостовой, заставив привязанную неподалеку лошадь испуганно заржать. Начальник Скотланд-Ярда выглянул из-под навеса и сделал приглашающий жест.

– Нам по пути, не так ли?

Хмурясь, я поинтересовался:

– Уж не следили ли вы за мной, Томас?

– Я и так хорошо знаю, где вас искать. – Глаза хитро блеснули. – Это не стоит считать слежкой, тем более я заглянул сюда по делам. Так сядете?

Я кивнул. Вскоре он снова повернул ключ, и мы поднялись.

– Как вы? – немного помолчав, спросил Эгельманн.

– Все в порядке. – Я смотрел на раскинувшиеся внизу дома. – А вы?

– Для рыцаря – не так хорошо, как мог бы быть.

Я промолчал. Я знал, чего стоили ему последние дни. Вначале, когда все случилось, – были бесконечные объяснения с премьер-министром по поводу несанкционированного взрыва Кабинета. Потом – такие же бесконечные попытки успокоить обезумивший от страха город. Наконец – скандал с Джиллиан Уайт, обернувшийся не катастрофой, но ощутимым ударом по престижу Короны. Быть обворованными русскими! Допустить, чтобы они урвали кусок от оружия, о котором англичане мечтали годами!

Последовавшая за чередой выговоров благодарность ближнего круга непростительно запоздала. Эти люди почему-то не понимали, что в войне вроде той, в которую нас втянули, хороши были любые средства. Это пришлось признать даже мне.

– Знаете, жаль, что тот дневник, настоящий, тоже исчез.

Он хмуро смотрел перед собой. Я кивнул и поспешил успокоить его.

– Вашей вины в этом нет. А история…

– Довольно несправедливая штука, правда? – Начальник Скотланд-Ярда взглянул на меня. – Те двое вообще не вязались ни в какие интриги, писали себе музыку, а в нашем веке из-за них такое заварилось.

Я невольно усмехнулся. Это была философия. Я ее не любил.

– Артур. – Тон немного изменился.

– Да?

– Как думаете, они еще увиделись? А Гильгамеш с Энкиду?

Я положил руку на борт гондолы и посмотрел в небо.

– Вы и в Бога верите, Томас?

– Как ни забавно, верю. – Он сдвинул брови. – Так было проще на войне, вам ли не знать. А вы нет?

Мне было проще не бояться, зная, что никто не обеспечит мне билет в рай. В этом мы с Эгельманном сильно расходились.

– Так что, они не встретились где-нибудь в другом мире?..

– Не задумывался. Не знаю. А как думаете вы?

Томас направил лодку ниже; мы были уже недалеко от лаборатории. Он полностью сосредоточился, казалось, лишь на том, чтобы аккуратно сесть. Только после этого посмотрел на меня со своей обычной усмешкой.

– Конечно, встретились, Артур.

– Почему?

– Это справедливо.

– Вы и в справедливость верите, успев побыть политиком?

Он удивлял меня. Все больше и больше.

– Да. Справедливость точно должна где-нибудь существовать, даже если нет Бога. А не хотите ли зайти куда-нибудь выпить?

[Дин]

О том, кто она и зачем оказалась рядом, я узнал уже через трое суток после взрыва на Даунинг-стрит. Эгельманн рвал и метал, проклиная себя за такую промашку, – подпустить шпионку, взять ее в полицию да еще приставить ко мне. Может, за всю жизнь он не совершал ошибок, может, это просто стало последней каплей. Я ждал, что гнев обрушится на меня, но этого не случилось. Наступила странная тишина, а потом… меня повысили. Я стал сержантом.

Но сейчас я уезжал.

Эгельманн отпустил меня, едва я заикнулся, что хочу побывать в Российской Империи. Он только усмехнулся, кому-то позвонил и… прикрепил меня к очередной дипломатической миссии. Сегодня нас ждал корабль до Москвы.

Я не понимал, что заставляет меня искать встречи с Джил. Она обманула меня; я мог догадаться обо всем, если бы внимательнее прислушивался к ее речи, если бы обратил больше внимания на крест на ее шее – православный. Но сначала она была для меня никем, а потом слишком быстро стала кем-то важным. От этого я и потерял голову.

Единственной, с кем я попрощался, была Лори. Мы встретились странно, случайно: я снова пришел в «Белую лошадь», а она снова пела в одобрительной тишине. Пела в последний день перед своим венчанием, что-то о вечной, неугасимой звезде. Пьяные завсегдатаи смотрели на нее счастливыми сонными глазами. Лори сидела в свете нескольких ламп на веревочных качелях, крепящихся к опорам. Я слушал ее, смотрел, как блики играют на волосах. Она заметила и улыбнулась – только мне, но об этом никто не знал.

Когда музыканты прервались, она спустилась со сцены. Я поддержал ее за руку и почувствовал, какая ладонь холодная; на пальце блестело кольцо с сапфиром. В молчании мы прошли за дальний столик и сели рядом. Мы мало говорили до этого, и сейчас я неожиданно ощутил скованность. Но Лори взяла меня за запястье и уткнулась лбом в плечо.

– Ты как-то вырос в последнее время, Дин. Или мне кажется?

Она была права. Я ответил:

– Ты тоже.

Лори подняла голову. Глаза лукаво блеснули.

– Поедешь за этой девушкой? Правильно, Дин. И знаешь, лучше тебе не возвращаться. Англия – затхлое место. Там у них, наверное, свободно дышать.

Я не знал. Я даже не был до конца уверен, что еду именно из-за Джил, а не из-за слепого желания бежать прочь. И все же Лори снова тихо засмеялась.

– Мой старый Дин, пиши мне. Обязательно.

– На какой адрес?

– В дом с витражной розой на чердаке.

…Теперь я стоял на палубе и чувствовал, как поднимающийся ветер треплет волосы. На сердце не было легкости, не было ожидания чего-то, что изменит мою жизнь. Не было ничего – только чахлое весеннее солнце и покой. Что ж. Жди меня, Джиллиан Уайт. Юля.

[Лоррейн]

Даже в детстве я была странной: не хотела выходить замуж в платье с кринолином, закрывать лицо фатой, нести цветы. А ведь это было почти обязательной мечтой юных леди. Идеальная партия, идеальное платье, идеальное настроение. Идеальный день.

На мне же был ледж – правда, белый и украшенный кружевом на подоле. Белая блуза с пышным воротником по моде XVIII века. Я заколола волосы и выглядела странно со струящимися вдоль висков локонами. Пэтти-Энн восторженно взвизгнула:

– Я тоже буду выходить замуж в седьмой раз вот так! Лори? Лори, не грусти!

…В развалинах не нашли ни дневника, ни фамильного кольца О’Брайнов, ни письма Моцарта. Только шкатулку и искореженных мертвецов. Двадцать одно тело, как в карточной игре. Какие из них были телами моих друзей? Я не узнала; их даже хоронили в спешке. А мне осталось лишь вспоминать одну за другой истории из нашей с Фелис жизни. Посиделки на подоконнике, балы, уроки музыки, где она ссорилась с учителем, печенье мистера О’Брайна. Я должна была написать ему в Австралию, сообщить о смерти племянника, но не хватало духу. В случившемся была моя вина, не меньше, чем ублюдка, подорвавшего их.

В церковь меня и Пэтти должен был доставить экипаж. Когда мы вышли на улицу, он уже ждал. Пэтти первой сделала несколько шагов, а я задержалась, оглянулась на дом. Одиннадцать голубей сидели на крыше. Скоро их снова будет двенадцать: крыло Моцарта заживало быстро.

Резкий звонок телефона раздался из установленной всего несколько дней назад будки. Трезвон испугал лошадей, они замотали головами. Пэтти вопросительно глянула на меня.

– Поломка, наверно. – Я пожала плечами. Телефонный аппарат продолжал надрываться. Я усмехнулась: – Этот день просто не может быть нормальным. Подожди.

Перешагнув несколько луж, я подошла к будке и взяла трубку.

– Вас слушают.

Что-то затрещало, зашипело.

– Все та же чудачка Лори.

Это был ее голос – с хрипотцой, тихий, мелодичный. Я окаменела, выдохнув лишь:

– Ты? Ты… где?..

Ты убила мою сестру. Чуть не убила меня. Чуть не расстреляла мое правительство. А я спрашиваю тебя так, будто ты просто опаздывала на мое венчание.

– Да. – Она вдруг засмеялась. – Чудачка. Но это лучше, чем зануда и дурочка.

– Где ты, Фелис?

– Далеко.

– Ты вернешься?

Молчание.

– Последняя игра стоила свеч, но… неважно. Я просто хочу сказать, что… – она прокашлялась, – я тебя правда любила. Люблю до сих пор, как могу. Мы оба. Прощай. И кстати… – короткий смешок, – Жерару и девочкам привет от вашей гримерши, Леди Луизы. Ищите новую. И не смей оттуда увольняться, у тебя отличные номера.

Я не успела ответить. Связь оборвалась. Я повесила трубку и оглянулась, едва не падая.

Я вспоминала. Двадцать одно наспех захороненное тело. Странное выражение глаз Эгельманна, когда он слушал отчеты судебных медиков и полицейских. Чистый район. И бесконечные тайные выходы, которыми так богато здание Кабинета.

– Лори, опаздываем! – взвизгнула Пэтти-Энн. – Давай поскорее!

– Сейчас, – одними губами шепнула я и повторила то же самое громче.

Я набирала номер, просила поскорее меня соединить. Я надеялась, что Эгельманн на месте. Он подошел, пробасив:

– Да?

– Томас… это Лоррейн.

Он не ответил. Я думала, что немедленно повесит трубку. Но он ждал. Я тихо произнесла:

– Вы меня провели. Простите, мне очень стыдно.

Смех прозвучал глухо, но беззлобно.

– Услышать подобное от самого Синего Грифа? У меня сегодня хороший день.

– Вы злитесь?

– Это глупо – злиться на женщин.

– Тогда сегодня вечером я снова буду петь в «Белой лошади». Мы все там будем. Придете?

– Ммм. И мистер Сальваторе приглашен? – В словах опять зазвенела насмешка.

– Конечно.

– Что ж… тогда подумаю.

Поколебавшись несколько секунд, я предложила:

– Виски за мой счет?

Это было решающим доводом.

[Томас]

В тот день она дала мне по лицу и назвала ублюдком. Пожелала сдохнуть, не стесняясь крепких выражений, которые не часто употребляли даже знакомые мне мужчины. Она была в яростном отчаянии, а я стоял и вытирал кровь. Я не чувствовал ничего, странное онемение захватило меня. Я устал. Мне плевать было на всех, кто тряс меня, задавал вопросы, просил объяснений. Я видел только то, что происходило за секунду до моего приказа.

Остальное слилось для меня: лощеный холод министерских приемных, блестящие железные бока кораблей, смуглые лица сипаев – всех, кого мы задержали во время облав. Лоррейн Белл смазалась, исчезла в этой топи. Все случившееся лишь в очередной раз напомнило: у меня не может быть друзей. Может, один, тот, кто простил мне все и принял мою сторону. Ведь в конце концов, у Гильгамеша, царя Месопотамии, тоже был только Энкиду. Лоррейн и Нельсон едва ли простили бы меня. Ну и плевать.

…Тогда, у графини I., перед самым отъездом, Кристоф Моцарт отвел меня в сторону.

– Я знаю, что вы извернетесь, Эгельманн. Вы обманете. Вы даже уже придумали, как.

Он смотрел серьезно и устало. Я, почему-то оправдываясь, сразу сказал:

– Я не могу так рисковать, поймите. Вы не сможете ее убить. Я бы тоже не смог, если бы пережил то, что вы.

Он молчал. Поднял ладонь и поймал несколько капель дождя.

– Что это будет? – наконец глухо спросил он. – Стрелок в верхнем окне? Газ, который тайно разрабатывают в министерских лабораториях? Удавка прямо сейчас?

– Я так не поступлю.

Я лгал. Он усмехался.

– А помните Агру? Нашу первую встречу, когда вы умирали на песке? Я тогда сказал, что люблю справедливость и ищу ее.

Конечно, я не мог этого забыть. Я был всего лишь солдатом, а солдаты помнят такие вещи. И помнят, как они должны поступать, а как обычно поступают те, кто не видел ни крови, ни смерти, ни спасения.

– А знаете, в чем справедливость, Томас? Самая древняя, о которой вы забыли на своей должности?

Я ответил, что не знаю. И он сказал одну фразу. На следующее утро, за полчаса до начала операции, я объяснял ему:

– За парадным портретом короля Ричарда Львиное Сердце. У вас тридцать пять секунд. Ход очень глубокий. Кэб будет ждать на западном выходе из садов. Найдете.

Он кивнул. Разговор происходил уже в кабинете, полном мертвых тел. Их было ровно двадцать одно. На одно больше, чем министров. Столько, сколько нужно.

Больше никогда в своей жизни я не видел Кристофа Моцарта. И это странно, но я благодарен ему за то, что он в последний вечер произнес на крыльце особняка старой сумасшедшей графини V. I.

«Жизнь в обмен на жизнь. Ничего личного».

[Отсроченная смерть. Тибет]

Белое безмолвие, белый покой. Белые шапки сверкают на солнце, остром как клинок. Здесь удивительный воздух, который будто клокочет в крови, покалывает легкие. Он чистый. Очень чистый и прохладный, как все эти мудрые горы, взирающие в небо с бесприютным отчуждением. Горы не слышали эха сказанных в Кабинете слов: «Если хочешь жить, – иди со мной». Но тихонько повторяют их сейчас.

Он все еще держит ее взаперти. Все, кто заговаривает с ней, – смиренные монахи с глазами узкими, как у резных Будд. Но и они говорят на своем быстром наречии, английский знает лишь один, самый старый. Он приносит пищу: незнакомые фрукты и золотистый хлеб, легкое рисовое вино и чай – непривычный, зеленый, с солью и маслом, с крупными листьями, источающими тяжелый запах.

Иногда старик делит с ней трапезу. Иногда от него можно услышать местные легенды о драконах и вечных озерах, но чаще хочет слушать он сам. И она говорит. Говорит, потому что есть что-то особенное в его глазах, речи, даже в закрытой позе, в которой он сидит, подцепляя палочками маленькие кусочки пищи. Дружелюбие, ласковое прощение, внимательное любопытство и… сила. Да, старик страшно, необъяснимо, ирреально силен: когда в самом начале она обманулась и попыталась сбежать, ему хватило легкого удара ладонью в лоб, чтобы она упала. Они здесь такие все – старые и молодые монахи в белых одеждах, украшенных лотосами. И благо, никто в большом мире, в мире покинутом, не знает, где их приют. Никто, кроме него. Ему тайное царство открылось случайно, так он сам говорит; так говорят и монахи, никому не помогающие просто так, не берущие денег, но требующие чего-то другого, чего-то из самых диких глубин самых мятежных душ. Всей его жизнью правят случайности, это она знает и сама.

Поначалу она не говорит со стариком о нем, а говорит о том, что ее сломали, сердце вывернули, и все, что она трепетно возводила, – прах. Что, может, ошиблась, но как ошибка могла вести к свободе? Ведь она вырвалась – пусть изуродовав лицо, пусть заменив любимых людей ненавистными союзниками. Бывала счастлива – чертовски счастлива на окровавленных руинах, в жаркой Индии, в постели итальянца, который звал ее mia diavola и пил из ее бокала отравленное вино. Счастлива. И свободна. И…

«Свободна ли ты сейчас, дитя?»

Она в вечной ярости от вопроса. В вечной, потому что ответ – «Нет, я заперта, и я не знаю, не знаю, ничего не знаю». И старик качает головой, все так же ласково откликаясь: «Тогда там была не свобода. Свобода, раз обретенная, вечна. А вот счастье преходяще».

И так день за днем. И блестит горный снег. И он не приходит днем, но приходит ночью – смотреть, как она спит. Однажды она видит его сквозь полусомкнутые ресницы. Он тут же исчезает.

…Что с ним делают там, за пределами странных стройных башен, из окон которых она глядит в темные ущелья? Что они заставляют его пить и есть, в какие глубинные кошмары погружают своими напевами, как останавливают то сердце, то мозг – чтобы запустить вновь, заставить разлаженный механизм отсчитывать время иначе? Мальчишка… у него по-прежнему тело мальчишки, и она не верит, что однажды он войдет в ее келью юношей, тем более – мужчиной. Когда впервые она заговаривает об этом со стариком, тот грустно улыбается, складывает на коленях руки, враз перестав есть, и не находится с ответом. Только уже уходя, он бросает: «Ты говоришь теперь правильно и думаешь о правильном, дитя».

Старик вскоре перестает приходить. Начинает приходить он, и уже с ним она делит трапезу, легонько соприкасаясь чашками рисового вина, подогреваемого в кувшинчике над свечкой. Попытки к бегству оставлены. Горная цепь слишком дика, монахи бдительны и бесшумны, а свобода… она больше не понимает, что это. Ведь старик прав: может ли быть настоящим то, что оказалось так легко потерять? Ее хотели вытравить из мира, как опухоль. Сейчас ее смерть отсрочена, застыла, вмерзла в горы. Ее смерть… и его смерть. Они вдвоем. Здесь. В мудром камне. И никто не потревожит их, не помешает. И в кольце на пальце серебрится небо.

Может, он вылечится, и, коснувшись однажды его щеки, она почувствует первую колкую щетину. Может, они просто убьют друг друга – когда воющее внутри животное вновь поверит, что важное не здесь, а там, под небом Лондона или Калькутты. Может, она выйдет в окно – когда ей осточертеют безмолвная белизна и призрачная надежда.

Но пока она ждет очередного вечера, глядя на огонек свечи, греющей вино. Она умеет ждать, этому научила ее прожитая несвобода, а еще у нее это наследственное. Ее предок тоже во всем шел до конца и был верен друзьям, любимым и своей музыке. Не убийца. Не безумец. Не гений. Просто человек, об этом с живой легкостью и такой же живой болью рассказывают страницы обугленного дневника, неизменно лежащего у окна рядом с молодым апельсиновым деревцем в каменной кадке.

Просто человек. Но иногда это немало.

[Вечность]

Гондола покрыта замысловатой резьбой. Узкий позолоченный нос с вытесанной птицей – буревестником – разрезает облака. Лодка плывет в небе, омываемая волнами всех ветров. Ее не видит никто, как не видят и их.

В воздухе разливаются запахи грозы и цветов. Они смотрят вниз, на кованые мосты, кривые улицы, жмущиеся друг к другу палаццо. Некоторые окна приоткрыты, оттуда доносится музыка. 36-я симфония, 40-я, арии из «Венецианского карнавала» и увертюра «Данаид». Два реквиема – разных, но проникнутых одним отчаянием и одной надеждой.

Один полулежит на горе цветных подушек, набитых лавандой, полынью, яблоневым цветом. Так по-детски болтает ногой и курит трубку, пуская уносимые ветром сизые кольца. Развеваются русые волосы. Бледные пальцы задумчиво выстукивают по борту какой-то мотив.

– Похоже на то, что вы себе представляли? – тихо спрашивает другой, смуглый и темноволосый. Мрачность давно истерлась из его усталых черт, а манжеты все еще белоснежны.

Взгляды встречаются. И нет уже трубки в уголке узкого рта. Есть завиток дыма, широкая полудетская улыбка и слова. Простые правдивые слова, которым внемлют молча, внимательно, привычно. Как внимали всегда.

– Лучше. Вы ведь знаете… Явь – всегда лучше мечты, мой друг. Всегда.

Вместо послесловия

Мне очень хочется поблагодарить мою маму – за веру и чудеса терпения.

Моих Офицеров – за настоящую дружбу и талантливые (будущие книги!) истории.

Моего редактора Алёну Щербакову – за чуткость и высокий профессионализм.

Главу Mainstream Сергея Тишкова – за несгибаемый дух и потрясающую смелость.

Музыканта Фреда Адру – за талантливейшие вдохновляющие песни.

И писателя Артура Конан Дойла – за то, что когда-то открыл для маленькой девочки мир детектива. Сэр, в мире Крылатых Империй вы тоже стали пилотом, знайте об этом.

* * *

Отдельно от всех этих замечательных живых (в большинстве своем) людей мне хочется сказать спасибо Антонио Сальери. За то, что он существовал в этом мире и, надеюсь, десятках миров. За то, что вел других к свету музыки и многим не дал погибнуть или зарыть в землю талант. За то, что помогал даже тем, кого позже записали в ряды его врагов.

История туманна, как Альбион, и полна темных пятен, как полярная ночь. Но пусть память о нем будет светлой.

Спи спокойно! Теперь ты свободен

под сиянием вечной звезды.

Спи спокойно! Нет страха и боли

для восставшей из праха души.

Только нот зачарованный голос

ты оставил на тихой земле.

Небо ждет тебя слишком долго.

Так взлетай, легких крыльев тебе.[62]

Сноски

1

Хо́фбург – главная резиденция императора в Вене. – Здесь и далее примечания автора.

2

Сипа́и – наемные солдаты в колониальной Индии, из среды местного населения.

3

Тальва́р – индийская сабля с сильно искривленным клинком.

4

Суперинтендант – высшая должность в английской полиции викторианской эпохи, глава дивизиона. Под его командованием находились констебли, распределенные по участкам дивизиона, а также старший инспектор, от 20 до 50 инспекторов и от 40 до 70 сержантов.

5

Дивизион – единица полицейской организации в Лондоне. В указанный период весь Столичный полицейский округ, включая Темзу, был размечен на двадцать два дивизиона, каждый из которых обозначался буквой английского алфавита.

6

«Правь, Британия!» (англ. «Rule, Britannia!») – патриотическая песня Великобритании, написана по поэме Джеймса Томсона в 1740 году. Известна благодаря двухстрочному рефрену в конце каждой строфы, который и дал имя песне:

«Правь, Британия! Правь волнами!

Британцы никогда не станут рабами».

7

«Strand Magazine» – ежемесячный иллюстрированный журнал беллетристики, издавался в Великобритании с 1890-х годов. В журнале печатались такие авторы как Артур Конан Дойл, П. Г. Вудхауз, Герберт Уэллс и другие классики детективного, приключенческого и фантастического жанров.

8

Эри́нии (от др.-греч. «гневные») – античные богини мести. В римской мифологии им соответствуют фурии.

9

Холодное чтение – набор приемов, которые используют экстрасенсы, гадалки, медиумы и иллюзионисты, чтобы создать видимость, будто знают о человеке больше, чем на самом деле. Холодное чтение включает анализ языка тела, стиля одежды, манеры речи и т. д.

10

Спиритизм – в широком смысле – практики общения с духами. Вошел в моду в Европе в конце XIX – начале XX вв.

11

Нельсон, Горацио (1758–1805) – английский флотоводец, вице-адмирал. (1801). Одержал ряд побед над французским и испанским флотами, в т. ч. при Абукире и Трафальгаре (в этом бою был смертельно ранен).

12

Ке́тгут – саморассасывающийся хирургический шовный материал, который изготовляют из очищенной соединительной ткани, полученной из кишечника крупного рогатого скота.

13

Водолазный колокол – примитивный инструмент для спусков под воду. Был выполнен в виде короба или опрокинутой бочки. Колокол с находящимся внутри водолазом опускали на дно и находящийся внутри воздух имел давление, равное давлению окружающей воды. Воздушное пространство колокола позволяло водолазу некоторое время дышать и совершать активные действия – выходить, либо выплывать.

14

«Черные корабли» – название, данное японцами соединению боевых американских кораблей коммодора Перри. Они прибыли к берегам Японии в 1853 году и положили начало серьезным революционным переменам, повлекшим смену режима и завершение почти двухсотлетней изоляции Японии от других государств.

15

Джек-прыгун – персонаж фольклора викторианской эпохи, существо, якобы нападавшее на ночных прохожих на улицах Лондона. Большинство видевших Джека описывали его человекоподобным, высокого роста и атлетического телосложения, с «дьявольским» лицом, заостренными торчащими ушами, когтями и светящимися глазами. Джек отличался способностью совершать быстрые высокие прыжки, перемещаясь с крыши на крышу, за что и получил свое прозвище. Его периодические появления сеяли панику в городе.

16

Муранское (венецианское) стекло – стекло, которым Венеция славилась с периода Средневековья, часто цветное и очень красивое. Основные мастерские традиционно располагаются на острове Мурано. Технология изготовления долгое время держалась в секрете.

17

Сити – один из центральных исторических районов Лондона, с XIV века обладал относительной самостоятельностью управления, в том числе правом иметь собственную полицию и криминалистические службы.

18

Мескалин – растительный алкалоид, содержащийся в нескольких видах южноамериканских кактусов.

19

Паддингтон – в XIX веке один из районов Лондона, исторически не слишком богатый и отличавшийся повышенным уровнем преступности.

20

Противостолбнячная сыворотка была разработана в 1891 году японцем Китасатой Сибасабуро совместно с голландцем Эмилем Берингом в Институте инфекционных болезней Берлинского университета.

21

Это был Артур Конан Дойл.

22

La Serenissima (итал. «сиятельная») – торжественное название Венецианской Республики.

23

«Армида» – одна из первых опер Антонио Сальери. В основе сюжета – эпизод поэмы «Освобожденный Иерусалим», о волшебнице, полюбившей рыцаря и своими чарами заставившей его забыть о долге. Сам композитор охарактеризовал свое сочинение как оперу «в волшебно-героико-любовном стиле, касающуюся также трагического».

24

«Венецианская ярмарка» – также одна из первых и самых популярных опер Сальери, по жанру – комическая. Сюжет, разворачивающийся в рамках карнавала, включает любовный четырехугольник, множество приключений и переодеваний главных героев.

25

Пала́ццо (от лат. palatium – дворец) – итальянский городской дворец-особняк XV–XVIII вв.

26

Здравствуйте, синьорина.

27

Речь о знаменитом композиторе Кристофе Виллибальде Глюке, одной из ключевых фигур музыкальной жизни Вены того периода и учителе Сальери.

28

Шенбрунн – летняя резиденция австрийских императоров со времен Марии Терезии, роскошный парковый и дворцовый ансамбль, где проводились многие балы и музыкальные вечера.

29

Несмотря на то, что «Фауст» был написан позже этих событий, образ Мефистофеля известен с 1587 года, как персонаж немецкой народной книги «Повесть о докторе Фаусте».

30

Речь о Наннерль, Марии Анне Моцарт (1751–1829), старшей сестре Вольфганга. Как и он, Наннерль проявила ранние способности к музыке и долго путешествовала и выступала с братом, но в итоге так и не сделала карьеру.

31

Гильгамеш – в шумерской и аккадской мифологической традиции – персонаж, царь Урука, известный своими военными подвигами. Отличался авантюризмом, гордостью и своенравием. Считался освободителем и героем.

32

Гвалиор – четвертый по величине город индийского штата Мадхья-Прадеш. Расположен в 122 км к югу от Агры.

33

Grand Marnier – крепкий ликер на основе диких карибских апельсинов и коньяка.

34

Брикстон – южный район Лондона, исторически – один из наиболее бедных и неблагополучных.

35

Зингшпиль – национальная немецкая разновидность комической оперы XVIII в. С разговорными диалогами между музыкальными номерами.

36

Устрица прерий – один из традиционных английских коктейлей американского происхождения. Упоминается (правда, без точного названия и с одним замененным ингредиентом) в серии книг П. Г. Вудхауза о Дживсе и Вустере.

37

Турню́р – модное в тот период приспособление в виде подушечки, которая подкладывалась дамами сзади под платье ниже талии для придания пышности фигуре.

38

Речь идет о Бранденбургских концертах, преподнесенных Бахом в качестве подарка маркграфу Бранденбург-Шведта. И в реалиях нашего мира они действительно были обнаружены лишь в XIX веке. До этого сочинения Баха практически не исполняли.

39

Моцарт так и не стал официальным членом Венского Музыкального Общества. Именно с этим связано не очень благополучное положение вдовы и детей после его смерти: они не могли рассчитывать на официальную помощь.

40

Рондо (итал. rondo, от rond круг) – музыкальная форма, основанная на чередовании неизменной темы рефрена и различных эпизодов.

41

Золотой Ангел (ныне «Griechenbeisl») – ресторан-трактир, который считается самым старым заведением Вены. Первое упоминание о ресторане датировано 1447 годом. В указанный период был очень популярен у деятелей искусств Вены.

42

Мем-саиб – почтительное обращение к европейской женщине в Индии.

43

Кантата – вокально-инструментальное произведение для солистов, хора и оркестра.

44

Анна (Нэнси) Стораче – оперная прима, первая исполнительница партии Сюзанны в «Женитьбе Фигаро» – знаменитой опере Моцарта, поставленная в Вене по одноименной пьесе Бомарше.

45

Речь о Лоренцо да Понте, итальянском поэте-вольнодумце и протеже знаменитого Казановы. В течение почти десяти лет да Понте работал при дворе в Вене. Он сочинил несколько либретто для Сальери и Моцарта.

46

Данное сочинение считалось утерянным до конца 2015 года, когда партитура была обнаружена в чешских архивах. Помимо имен Сальери и Моцарта, на ней фигурирует фамилия Корнетти (частей, соответственно, три). Личность третьего соавтора не установлена, музыковеды отмечают ее техническую слабость и высказывают даже осторожное предположение, что автором является сам император, являвшийся, по некоторым (недоказуемым) предположениям современников, любовником певицы и также немного сочинявший музыку.

47

В частности, речь о буром скалозубе, из которого готовится популярное (и условно смертельное) японское блюдо фугу. Сам по себе бурый скалозуб не был бы ядовитым, если бы не аккумулировал в печени и икре тетродотоксин, вырабатываемый отдельными видами морских бактерий.

48

Речь о фокуснике Гарри Гудини.

49

Дон Жуан – герой легенды, вечный искатель любовных приключений. Прототипом считается представитель одного из аристократических испанских родов по имени дон Хуан Тенорио. Он похитил дочь командора де Ульоа, убив его самого. Правосудие бездействовало, и монахи-францисканцы наказали его сами. От имени молодой и красивой женщины они назначили ему свидание ночью, в церкви, где был похоронен командор, убили его и распустили слух, что он низвергнут в ад статуей. Образ появлялся в ряде литературных и музыкальных произведений, в частности в одноименной опере Моцарта.

50

Речь о знаменитой арии «Madamina, il catalogo è questo» (Миледи, вот список красавиц…). Ария поется слугой Дона Жуана, Лепорелло, и построена как перечисление всех тех многочисленных женщин, которыми успел увлечься господин.

51

Речь о разных воздухоплавательных аппаратах, создававшихся в период приблизительно с 1780 по 1800 годы.

52

Как и Москва, Вена сдавалась Наполеону. Дважды: в 1805 и 1809 году.

53

Речь идет о масонской ложе, к которой Моцарт принадлежал.

54

Речь о Катарине Кавальери (1760-1805), ученице и протеже Антонио Сальери. В указанный период она уже была довольно знаменитой оперной примой, исполнявшей множество партий в операх Сальери, Моцарта, Анфосси и других композиторов-современников.

55

«Волшебная флейта» – последняя опера Моцарта. Создана на сказочный сюжет о коварной Царице Ночи, добром волшебнике Зарастро и принце Тамино, вместе с птицеловом Папагено спасающем принцессу Памину.

56

Прогери́я (обычная) – один из редчайших генетических дефектов, при котором организм ускоренно стареет. Термин был введен в 1887 году. Ретардное старение – замедленное развитие организма.

57

Именно Антонио Сальери, по просьбе Констанц, на протяжении нескольких лет бесплатно занимался музыкой с юным Францем Ксавьером Моцартом после смерти его отца.

58

Жить что есть сил (фр.).

59

Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии – высший орган политической полиции Российской империи в XIX веке. Занимался надзором за политически неблагонадежными лицами и сыском. В реалиях нашего мира было упразднено при Александре III, в этом мире по-прежнему существовало в указанный период.

60

Действительный статский советник – в Российской империи гражданский чин 4-го класса Табели о рангах. Соответствовал чинам генерал-майора в армии и контр-адмирала. Чин входил в группу, объединявшую представителей чиновничества, которые играли ключевую роль в политике государства.

61

Иван Петрович Кули́бин (1735-1818) – русский механик-изобретатель из мещан. Изобрел много оригинальных механизмов. Среди них – фонарь-прожектор, речное судно с вододействующим двигателем, передвигающееся против течения (водоход), механический экипаж. Его фамилия стала нарицательной: так называют мастеров-самоучек, добившихся больших успехов в своем ремесле.

62

Надпись на могиле Антонио Сальери, сделанная его учеником Йозефом Вайглем. Вольный авторский перевод с немецкого языка. Оригинал:

Ruh sanft! Vom Staub entblößt,

Wird Dir die Ewigkeit erblühen.

Ruh sanft! In ew’gen Harmonien

Ist nun Dein Geist gelöst.

Er sprach sich aus in zaubervollen Tönen,

Jetzt schwebt er hin zum unvergänglich Schönen

Content

Эл Ригби
Иди на мой голос

Увертюра первая. Увертюра смерти (Апрель 1882 года, Блэмфилд)

Увертюра вторая. Увертюра пламени и снега (Январь 1891 года, Вена)

Интродукция. Незнакомец (Июнь 1890 года, Индия)

Действие первое. Рапунцель, сбрось свои волосы (Конец января 1891 года, Лондон)

День первый. Падальщик

День второй. Краски и ягоды

День третий. Явление тигров

Интерлюдия первая. Пепелище

Интерлюдия вторая, малая. Незнакомка

Интерлюдия третья. Маленький раджа

Действие второе. Кондитерский террор (Конец февраля 1891 года, Лондон)

Недолгие будни

День первый. Альянс

День второй. Шкатулка и дневник

День третий. Жертвы моды

Ночь

Интерлюдия первая. Скрипка и дьявол

Интерлюдия вторая. Двое

Интерлюдия третья. Музыка дружбы

Действие третье. Клуб «Последний вздох» (Начало марта 1891 года, Лондон)

День первый. План кампании

Интерлюдия. Кошечка

День второй. Ярмарка предательств

Действие четвертое. Падает, падает Лондонский Мост

Финальный септет

Вместо послесловия

Сноски