Елена Ивановна Логунова

Шерше ля фарш

Понедельник

— Родненькие вы мои, я очень высоко вас ценю, — проникновенно молвил шеф.

— Это не к добру, — шепнула мне Трошкина, лицо которой являло маску почтительного внимания.

Я мысленно согласилась с подругой.

В последний раз, когда Бронич заявил, что безмерно ценит гениальный коллектив нашего рекламного агентства, нам всем не выплатили премиальные. Ибо сказано было — безмерно, так как же можно оскорбить гениев оценкой таланта в пошлых денежных знаках?

— Инночка, Аллочка, Жаник. — Шеф добавил в голос душевности, и на моей спине материализовались мурашки.

Точно не к добру!

— Вы наши лучшие сотруднички, и именно вас я бросаю на новый проектик, — возвестил Бронич.

Мурашки на спине выжидательно замерли.

Я подняла руку:

— А можно лично меня бросить в ров с голодными львами?

Из-за журнала, прикрывающего выразительную физиономию нашего дизайнера Жана, донесся нервный смешок.

— Отработаешь проектик — и хоть в ров, хоть в декрет, — великодушно разрешил шеф.

Трошкина издала недоверчивое «Пф-ф-ф».

Она до сих пор не оповестила Бронича о том, что буквально на днях выходит замуж, именно по причине того, что милые женскому слуху слова «свадьба» и «декрет» шеф считает непристойными синонимами и что эти слова уважающие себя труженицы даже знать не должны. Она даже свадебный отпуск попросить постеснялась.

— Какой проектик-то? — сдался Жаник, опустив журнал.

Мы с Алкой, не сговариваясь, вопросительно наклонили головы набок, точно пара волнистых попугайчиков. Причем синхронность явили такую, какой мог бы похвастаться разве что двуглавый орел.

— Мы успешно выиграли тендерчик на продвижение компании «Сидим-едим», — объявил Бронич и выжидательно замолчал, словно надеясь на бурные аплодисменты.

Ага, сейчас.

— Только через мой труп, — сказала я.

— Только при одном условии, — в то же время произнесла Трошкина.

Шеф сориентировался моментально — игнорировал меня и благожелательно посмотрел на Алку:

— О, так скорее сообщите свое условие, труп! Только учтите, что авансика не будет.

— А бюджетик хоть будет? — спросила я без особой надежды.

«Сидим-едим» — это региональная сеть ресторанов эконом-класса. Уж если там бумажные салфетки на четвертушки режут, могу представить, как покромсают затраты на продвижение.

— Нет бюджетика — нет проектика, — напомнил Бронич одно из золотых правил рекламного бизнеса.

Значит, будем работать не за еду. Уже хорошо.

— Отлично, — кивнула Алка, как правило, более оптимистичная (или просто менее опытная), чем я. — Наше условие — двухнедельный отпуск мне и Кузнецовой.

— А мне? — обиделся Жан.

— И тебе тоже, если ты сможешь работать дистанционно, — расщедрилась Трошкина.

— Если работать, какой же это отпуск? — логично рассудил дизайнер. — Мне тогда лучше новый графический планшет.

— Ему планшет, нам отпуск, и можете продавать нас в рабство рестораторам, — подытожила я и выдвинула подбородок.

Знаю, знаю, в такие моменты я становлюсь похожа на ледокол «Ленин», но кто сказал, что это плохой объект для подражания?

— Но вы обе уже были в отпуске в прошлом годике! — неискренне возмутился Бронич.

Я скосила глаза налево, и там обнаружился ледокол «Трошкина». Правильно, будем выступать единой боевой флотилией.

Если мы с Алкой всерьез упремся, проектик встанет намертво, еще не сделав ни шагу.

— Ладно, так и быть, одна неделька отпуска, — оценив нашу с подружкой суммарную ледокольную мощь, скривился Бронич.

— Две недели! — сурово прогудели боевые ледоколы.

— Хорошо, уговорили, десять деньков отпуска! — Шеф вздохнул и отступил на заранее подготовленные позиции. — Но на связи быть круглосуточно и проектик двигать так, чтобы заказчик плясал от радости!

— Захороводим, — уверенно пообещала я и встала. — Разрешите приступить к хореографическим упражнениям?

— Ты, Кузнецова, нахалка, и когда-нибудь я тебя обязательно уволю, — пообещал Бронич.

Но голос у него был довольный.

Знает ведь, старый лис, что мы и вправду самые лучшие.

— Зайдите к Зарочке Рафаэловне, она конкретизирует задачку. — Этими словами шеф завершил аудиенцию.

Зара Рафаэловна — наш коммерческий директор. В кулуарах мы зовем ее Мелкой Заразой, потому что комдирша наша невелика росточком, даже ниже Трошкиной, стройна, худощава и изящна, как холерная палочка. Ну, и ФИО у нее подходящее.

Как человек, которому тоже не повезло с именем (по паспорту я, страшно вымолвить, Индия), я считаю, что родители коллеги поступили безответственно, назвав ее Зарой при фамилии Заманян. Зара Заманян! Да даже встроенный корректор орфографии в мобильнике норовит сохранить ее контакт как «Зараза Манян»!

Поэтому Зара Рафаэловна требует, чтобы ее называли исключительно по имени-отчеству, хотя это тоже вызывает вопросы. Трошкина, помнится, поначалу все интересовалась, как зовут папу коммерческого директора — Рафаэль, как художника, или Рафаэлло, как конфеты. Оказалось — Рафаил, как архангела. Просто отчество в ЗАГСе с ошибкой записали.

В любом случае, зараза — это сама суть Зары Рафаэловны. Она неотразима и победоносна, как бубонная чума, и точно так же просачивается сквозь любые препоны. Если Зару Рафаэловну выгнать в дверь, она влетит в окно, влезет в печную трубу, проникнет в водозабор или просочится в канализацию — так или иначе найдет способ захватить позиции. Бронич души не чает в нашем ловком и добычливом, как индеец, коммерческом директоре. Образно говоря, она охапками приносит нам скальпы клиентов.

Другое дело, что Зара Рафаэловна крайне мало понимает в рекламных технологиях, а потому большая часть заказов, добытых ею, — это сущий геморрой для исполнителей. За это коммерческого директора очень не любит наш гениальный коллектив. К счастью, общаемся мы с Заразой эпизодически, потому что она все время куда-то торопится.

— Так, девочки и мальчики, у меня на вас всего одна минута, так что слушайте внимательно!

Зараза дорисовала себе алые уста, поплямкала губами, распределяя по ним колер, швырнула в огромную жесткую торбу «Луи Вьюиттон» помаду и пудреницу, щелкнула замком сумки и встала:

— Я таки урвала для нас сладенький кусочек — заказ от сети «Сидим-едим». Контракт подпишем через неделю, к этому моменту у нас должны быть два крутых фуд-блогера.

— Мы расширяем штат? — напряженно поинтересовался Жан, смахнув с плеча невидимую соринку.

В нашем славном офисе Жаник без устали борется за звание короля красоты. Бороться ему вообще-то не с кем, прочим нашим мужикам не до такой ерунды, но любого новичка ревнивый Жан воспринимает как потенциального конкурента.

— Да фигу вам! Обойдетесь без расширения! — рявкнула Зараза и для наглядности сунула в лицо Жанику скрученную из наманикюренных пальчиков дулю.

— Новый крем для рук? — пошевелив носом, невозмутимо поинтересовался наш король красоты. — Пахнет вкусно! Медом, да?

— Дерьмом вам запахнет, если завалите проект! — пообещала грубая Зараза, сдергивая с вешалки шелковый летний пыльник. — Двух крутых фуд-блогеров нужно срочно вырастить на собственных грядках, и мне плевать, как вы втроем это сделаете!

Она протопала к выходу и удалилась из офиса, воинственно стуча каблуками.

У нашей карликовой Заразы всегда высоченные каблуки, и топает она ими так, словно у нее не две ноги, а все восемь, как у паучихи. Или как будто она ходит на привязанных к ногам табуретках из железного дерева.

Мы с Трошкиной переглянулись.

— Она сказала — втроем, но я не писарчук, значит, расти в крутых фуд-блогеров придется вам, мои крошки! — абсолютно правильно трактовал происходящее наш дизайнер. — Со своей стороны готов обеспечить артподдержку офигенными визуалами, только скажите, что вам нужно.

Он вынул из нагрудного кармашка рубашки маленькую серебряную расческу от Тиффани, одним взмахом придал идеальную форму вздыбленному гребешком чубчику и, насвистывая, удалился в курилку — сражать неземной красотой сотрудниц чужих офисов, потому что у наших дам на него уже выработался стойкий иммунитет.

— Интересно, с чего он взял, что у Заразы новый крем для рук? — пробормотала я, проводив нашего офисного Казанову недобрым взглядом. — Что, Жаник Заразе регулярно лапки целует?

— Да пусть он хоть с ног до головы ее облизывает, нам-то что? — легко отмахнулась святая простота Трошкина, далекая от офисных интриг.

— Ну, здрасьте! — Я хлопнула руками по коленкам.

Неприкрытые короткой юбкой коленки были голые, и шлепок получился неожиданно звучный и сочный, как кряканье молодой кокетливой утки.

На призывный звук из своей темной комнаты выглянул наш видеоинженер Андрюха.

— Изыди! — сурово повелела ему я, и Эндрю, оценив интонацию, послушно развоплотился.

— Трошкина, если у Жаника с Заразой шуры-муры, он же станет пересказывать ей все разговоры коллег, и мы будем вынуждены постоянно выбирать выражения! — объяснила я наивной подружке.

— Понимаю, как трудно тебе придется, — кивнула Алка.

Она знает мою привычку выдавать на публику экспрессивные монологи в модернистском стиле «поток сознания».

Попросту говоря, если меня обуревают чувства, то я сначала говорю, а уже потом думаю.

А поскольку чувства меня не обуревают преимущественно тогда, когда я очень крепко сплю, рубить правду-матку рука бойца практически никогда не устает.

— Мне другое интересно и важно: какой блогер будет достаточно крут для выполнения поставленной перед нами задачи? — вслух задумалась бывшая отличница и вечная перфекционистка Трошкина. — Боюсь, за неделю мы больше сотни подписчиков набрать не сумеем…

— Надо с Марком посоветоваться, — решила я, одернув на себе блузку, чтобы углубить декольте.

Марк — наш штатный специалист по интернет-продвижению. С искусственным разумом он общается чаще и ближе, чем с живыми людьми женского пола, а потому отказывать красивым девушкам не умеет. Попроси его о чем-нибудь нежным голосом, умильно хлопая ресничками и надувая губки, и Марк расшибется для тебя в CD-диск. А уже если голыми коленками в поле зрения посверкаешь, можешь принимать клятву вечной вассальной зависимости.

Одно удовольствие иметь дело с такими парнями, как Марк!

— Для начала подписчиков мы вам нагоним — попросту купим их, это несложно, — пообещал нам Марк, блестя очками.

Пламенные взгляды солнечными зайчиками запрыгали по моим выпуклостям.

— Но покупные подписчики — это дутый факт, они быстро разбегутся, если на ваших страничках не будет реально классных постов. Так что генерите гениальный контент, и тогда к вам быстро налипнут уники, — посоветовал интернет-спец.

— Уники — это уникальные посетители, не боты. Уникальные — это значит реальные люди, боты — нереальные, типа вымышленных, — объяснила я Трошкиной, которая прежде брезговала соцсетями.

Она у нас натура тонкая, одухотворенная, тяготеющая к роскоши живого человеческого общения и вечной классике. Она даже книжки электронные не читает, покупает бумажные, хотя они куда дороже.

— А боты при чем? — спросила Алка, когда мы оставили Марка. — Фуд-блогеры — они же на еде специализируются, а не на обуви?

— Трошкина, как же так? Ты такая умная и такая темная! — вздохнула я. — Мне страшно делается при мысли о том, какую стремительную эволюцию придется совершить тебе всего за неделю!

— Ты имеешь в виду нашу с Зямой свадьбу? — Алка трогательно порозовела щечками.

Я посмотрела на нее с жалостью:

— Какую эволюцию ты видишь в превращении свободной самодостаточной женщины в жалкую рабу эгоистичного, самовлюбленного, наглого и беспринципного типа?

— Да, я тоже очень люблю твоего брата, — хмыкнула Трошкина. — Но твоя агрессивная феминистская позиция кажется мне проигрышной. Что у вас с Денисом происходит, кстати говоря?

— Это вовсе не кстати, не переводи стрелки. — Я нахмурилась. — С майором Кулебякиным у нас холодная война и гонка вооружений. Он ищет способы принудить меня к замужеству, я без устали отстреливаюсь… Вернемся к нашим ботам!

— Вернемся, — согласилась подружка.

Она девушка деликатная и понимает, что на больные мозоли лучше лишний раз не наступать.

Отбросив ненужные мысли о личном, мы засели за работу и к вечеру набросали план блиц-крига — стремительной победоносной кампании по превращению Индии Кузнецовой и Аллы Трошкиной в фуд-блогеров-стотысячников.

Мы решили, что для начала заявим о себе в двух популярных соцсетях — в Инстаграме и на Фейсбуке, причем по-сестрински поделим аудиторию. Алка как девушка милая и благонравная станет чинно и благородно писать для старых дев, домохозяек и мамочек с детьми, а я буду культивировать идейно близкий мне имидж продвинутой оторвы.

— Набросаем план постов на ближайшие дни, — предложила я.

И мы набросали.

— О! Это будет бомба! — воодушевился Жаник, получив от меня задание подготовить иллюстрации к моим будущим публикациям «Кофе в постель», «Путь к сердцу мужчины» и «Лучшие перекусы для нудистского пляжа». — Пожалуй, я тоже на тебя подпишусь!

Я подпихнула локтем Трошкину.

Она поморщилась.

Ей, видите ли, казалось, что мои темы слишком вызывающие. Она-то запланировала сенсационные публикации «Любимый завтрак Джен Эйр», «Слоеный торт в микроволновке» и «Секрет морковного сока». По-своему тоже интересно, но с нудистским пляжем, согласитесь, не сравнить.

Набросав план постов, я задумалась, а не пора бы нам как следует подкрепиться, но тут налетело начальство.

— Кузнецова, ты вообще в курсе ЧП с покером?! — Тяжело дыша, в редакторскую сунулся наш режиссер Вениамин, известный также как Веник и Вентилятор.

Прозвища отражают Венин характер: он у нас знатное трепло, великий паникер и неутомимый разносчик слухов.

— Что за ЧП? — поинтересовалась я, в противовес нервозному Венику храня нордическую невозмутимость. — Чемпионат отменили?

— Призовой фонд разворовали? — предположила Трошкина.

В игорной зоне, расположенной в тридцати километрах от нашего города, планировалось проведение международного чемпионата по покеру. Победителю открытого турнира организаторы обещали целый миллион долларов, в связи с чем я, например, очень жалела о том, что мои навыки по части азартных игр не распространяются далее подкидного дурака на раздевание.

— ЧП не с чемпионатом, а с макетом! — взвизгнул Веник. — Это ты дала Никите текстовые блоки для верстки?!

— Ну, я, а в чем проблема? Там тех блоков-то — раз, два и обчелся. — Я пожала плечами. — Название мероприятия, дата и место проведения, всего десяток слов в три строки…

— Но ты сумела превратить их в шедевр! — Веник вывел из-за спины руку с зажатой в ней бумажкой и потряс ею в воздухе. — Кузнецова! Ты издеваешься, да?!

Трошкина присмотрелась к макету, хрюкнула и затряслась от сдерживаемого хохота.

Вместо «чемпионат по покеру» в макете было написано «чемпионат по похеру».

— Что это? Что, я тебя спрашиваю, Кузнецова?! — ярился Веник.

Хотя спрашивал он меня, к эпицентру конфликта живо подтянулись коллеги, всегда охочие до массового веселья в диапазоне от спонтанного мордобоя до хорошо организованной публичной казни. От дружного смеха затрясся фикус в углу.

— Это суровая правда, высказанная с подкупающей прямотой! — утирая слезы бескорыстной радости, объявил видеоинженер Андрюха, он же Эндрю. — Кузнецова режет правду-матку без ножа!

— Это же обыкновенная опечатка! — попыталась защитить меня добрячка Трошкина.

— Это необыкновенная опечатка! — возразил Андрюха. — Это мощный рекламный ход! С такой афишей от участников отбоя не будет!

— Почему это? — Веник сбавил обороты.

— Потому что «похер» — это наш национальный спорт, и на победу в таком чемпионате в нашей стране может претендовать буквально каждый первый! — ответил Андрюха. — Ну, спасибо, Инка, порадовала под занавес трудного рабочего дня!

Я молча взяла ручку, потянулась к стене над столом и аккуратно написала на прикнопленном к обоям листе: «чемпионат по похеру».

Я собираю гениальные опечатки и, надо признаться, моя коллекция быстро пополняется. На листе, приколотом всего месяц назад, уже красовались перлы «могильная связь», «перекись населения», «протыренная тропа», «восточные слабости» и «жульем обеспечим». Последняя фраза родилась в ходе предвыборной кампании нашего мэра и с опечаткой стала гораздо реалистичнее и правдивее.

— Все, Веник, мети дальше, я осознала свою вину и раскаялась, — объявила я паникеру-режиссеру.

— Да, Вениамин, нам нужно работать, не отвлекай нас, пожалуйста, — поддержала меня Алка.

Сердитый Веник удалился, а мы с Алкой продолжили доблестно трудиться на благо нашего рекламного агентства «МБС».

Мы придумали себе прикольные фуд-блогерские ники: Завари Кашу — для меня и Еда БезВреда — для Алки. Завели аккаунты, сочинили про запас с десяток оригинальных хэштегов, почитали посты конкурентов, интересно пишущих про еду, и, нагуляв на виртуальных просторах реальный аппетит, после работы поехали прямиком домой — ужинать.

Живем мы с подружкой в одном доме и даже в одном подъезде, только на разных этажах. Поскольку Алка давно уже проживает одна (набеги Зямы не в счет) и очень заботится о фигуре (идеал которой она подсмотрела в детстве в мультике о Дюймовочке), холодильник в ее квартире исполняет в основном роль доски для объявлений. Алка вешает на него записки-напоминалки, списки покупок, бумажки с разными нужными телефонными номерами и страшные картинки омерзительно толстых баб с подписями типа «Ты точно хочешь жрать после шести?!»

Внутри холодильника что-то интересное бывает редко, хотя для гостей у благовоспитанной Трошкиной всегда есть какая-нибудь изысканная продовольственная заначка. Тонкие до прозрачности крекеры с зернышками и пряностями, сушеные бананы, горький шоколад, яблочные чипсы и тому подобная ерунда, которую можно элегантно поклевать под бокальчик австралийского шираза.

Шираз у Алки есть всегда, потому что она счастливая владелица небольшого хозяйства в Австралии. Хозяйство не винодельческое, а овцеводческое, но это неважно. Управляющий, бесконечно признательный Трошкиной за то, что она тихо сидит в Екатеринодаре и не порывается самолично командовать овцами и овцеводами, регулярно присылает ей в подарок славные австралийские сувениры: шкурки мелких рыжих кенгуру, забавные поделки аборигенов и тот самый шираз, который неизменно спасает Алкину репутацию гостеприимной хозяюшки.

Сегодня, однако, даже самой Трошкиной откровенно хотелось бескомпромиссно жрать, да и время было конкретно после шести, так что мы пошли не к ней, а ко мне.

В фамильном гнезде Кузнецовых на каждый разинутый клювик найдется по сытному червячку!

— Привет честной компании, я Алку привела! — оповестила я родню, едва войдя в прихожую.

— Всем добрый вечер! — сделала чинный книксен благовоспитанная Трошкина.

— Что-то вы, барышни, рано вернулись в родные пенаты, — мимоходом укорила нас бабуля, выруливая из ванной в банном халате, с тюрбаном из махрового полотенца на голове и маской из розовой глины на физиономии. — Гуляли бы, пока молодые да свободные!

— Вот, слышишь? Это не я, это народная мудрость гласит! — сказала я Трошкиной.

— Старость это, а не мудрость, — буркнула она.

— Я все слышу! — крикнула бабуля.

— Вот интересно, как телефонную трубку разрывающуюся снять или дверь открыть по звонку, так она глухая, а как подслушать что-нибудь, не для нее предназначенное, так у нее слух как у гренландского кита, — доверительно поделилась я со смущенной Алкой.

— Я вовсе не толстая! — покричала бабуля, явно вырвав из контекста гренландского кита.

— И поэтому спокойно можешь есть после шести! — покричала я в ответ. — Кстати, что у нас на ужин?

— На ужин будут лабутены, — сообщила мамуля, следуя по коридору из кухни и при этом не отрываясь от вычитки рукописи.

Мы с Алкой молча посторонились, освобождая ей дорогу.

Когда у нашей Баси Кузнецовой горит срок сдачи нового романа, ей лучше не мешать ни в чем. Проклянет, не задумываясь.

— Лабутены? — негромко повторила я.

— Чьи? — встревожилась Трошкина.

За время затянувшегося женихания с Зямой в нашу квартиру перекочевало немало ее личных вещей.

Я хихикнула.

Нет, я в курсе, что в стародавние голодные времена люди варили и ели сапоги, но лабутены? Сколько кожи в тех фирменных лодочках? Такую семью, как наша, точно не накормишь. А если вспомнишь, сколько они стоят, еще и подавишься.

— Алка, не волнуйся, мама запоминает новые слова по ассоциации или по сходству звучания, — успокоила я подружку, с подозрением присматривающуюся к обувнице. — К примеру, ретиноевую мазь она называет рептилоидной, а капли «Лекролин» ассоциирует с французским кроликом.

— Почему?

— Потому что в некоторых аристократических французских фамилиях есть приставка «ле», а еще ударение на последний слог, — объяснила я. — Правда, этот способ не всегда помогает. В последний раз мамуля вместо «Лекролина» потребовала в аптеке капли «Фонзайц», а такого лекарства пока не существует. Хотя название, я считаю, надо запомнить и использовать, оно очень звучное. В помпезном германском стиле.

Мамуля фыркнула.

— Мам, попробуй еще раз, — предложила я. — Что на ужин?

— Ламборджини? — предположила родительница.

— Уже лучше, — кивнула я.

Ламборджини, если с кожаным салоном, на всех хватит. Хотя риск подавиться при мысли о стоимости возрастает многократно.

— Пап, ты что готовишь на ужин? — громко полюбопытствовала я в сторону кухни.

На пороге пищеблока возник папуля, приветливо помахал испачканными мукой ладонями:

— Лобиани!

— Я так и сказала! — крикнула из гостиной мамуля.

Трошкина проводила ее восхищенным взглядом.

Алка искренне считает, что ей невероятно повезло со свекровью. Посмотрим, что она скажет, когда мамуля начнет рассказывать их с Зямой малым деточкам ужастики собственного сочинения.

Сейчас мамулина штатная фокус-группа — завсегдатаи детской песочницы в нашем дворе, и мне сдается, участковый детский врач должен фиксировать повышенное относительно общероссийской нормы количество случаев ночного энуреза у своих маленьких пациентов. Я вот уже взрослая, а мамулины книжки на ночь глядя читать опасаюсь — сомневаюсь в крепости своих нервишек и мочевого пузыря!

Хотя у молодежи в этом смысле организмы, видимо, более выносливые, потому что юные читатели нашу Басю Кузнецову просто обожают. Периодически у нас в подвале или на чердаке собирается фан-клуб, и мамуля в кромешной тьме под возню летучих или пешеходных мышей (смотря где проходит сборище) с листа читает поклонникам очередной шедевр. Для этого у нее даже имеется специальный налобный фонарик из конструктора «Лего», подаренный кем-то из младых фанатов.

А еще она вполне серьезно обсуждает с юными читателями свои творческие планы.

— Уфф, — обмахнулась ладошкой Трошкина, которая в число любителей ужастиков не входит. — Отлегло! Лобиани, а не лабутены! Это хорошо.

— Пожалуй, — осторожно согласилась я.

Вкусовые качества папулиных лобиани были мне пока неизвестны. Может, лабутены не хуже, их я тоже еще не едала.

Папа вышел из кухни, выдал развернутую информацию:

— Лобиани будут грузинские, но по-кузнецовски. Мне показалось, что в классическом варианте лобиани начинка суховата, и я добавил к размятой красной фасоли немного картофельного пюре на молоке и фермерском сливочном масле.

— Отличная идея, — одобрила я, решив, что все названные компоненты вполне съедобны и между собой не конфликтуют.

У папули так бывает далеко не всегда. Он смелый кулинар-изобретатель и в порыве вдохновения иной раз не щадит живота своего, моего и всех прочих членов нашей семьи.

Помню, как-то в начале своего многотрудного творческого пути вместо кубиков зеленого болгарского перца наш кулинар новаторски использовал нарезанное мыло…

Нет, об этом лучше не вспоминать. Хотя лично я тогда буквально за сутки сбросила три с половиной кило и влезла в джинсы, которые носила в выпускном классе.

— Через десять минут убедительно прошу всех к столу! — громко, чтобы слышно было на всю квартиру, объявил папуля, и я услышала металлический скрежет.

Это бабуля в своей светелке завела допотопный механический будильник, чтобы не опоздать к ужину.

Папуля этого очень не одобряет. Он у нас бывший военный — танкист и командир полка, и дисциплину считает краеугольным камнем мироздания. А бабушке не нравится, когда за опоздание к трапезе на нее орут бронебойным голосом: «Два наряда вне очереди и пятьдесят отжиманий!»

Тем более что бабуля бывший педагог и сама умеет орать будь здоров. Гораздо лучше, чем отжиматься.

Мы, Кузнецовы, вообще все на диво горластые, даже не знаю, как у нас приживется тихоня Трошкина. Боюсь, она будет скользить вдоль стеночки боязливым призраком, вдохновляя мамулю на сочинение новых кошмарных романов.

Будильник, трезвон которого можно было услышать даже в ближнем космосе сквозь усиленную обшивку орбитальной станции и гермошлем скафандра, не подвел, и к ужину вся женская часть семейства явилась без опозданий.

Папуля довольно оглядел нас, выжидательно сглатывающих слюнки, и тоже сел за стол, объявив:

— Зяму ждать не будем, он предупредил, что задержится.

Я покосилась на Трошкину, ненавязчиво интересуясь ее реакцией.

Если бы я узнавала о планах жениха на вечер от других людей, пусть даже будущих родственников, он очень быстро вылетел бы из основного состава моих кавалеров. Да он бы и на скамейке запасных не задержался — просквозил бы навылет из моей бальной книжечки!

Но Алла кротко кивнула:

— Да, да, я знаю, Зямочка очень торопится до отъезда закончить срочный заказ.

Я посмотрела на бабулю (она у нас старая феминистка и заядлая правдорубка), бабуля скривилась и приоткрыла рот.

— Бабуль, тебе, наверное, новая вставная челюсть натирает? — упреждая ненужные откровения, спросила я с нажимом. — Тебе, должно быть, кушать больно, да?

— Да, мне очень больно, — вздохнула бабуля и с жалостью посмотрела на Трошкину.

Оставшуюся недосказанной полную фразу «Мне очень больно это видеть» угадали только я и мамуля.

Наш Зяма — жуткий бабник, и Трошкина — его единственное за всю сознательную жизнь серьезное увлечение. Серьезное оно настолько, что Зяма даже решился жениться, потому что после пары лет неузаконенных отношений Алка заявила, что не позволит и далее ее использовать. Ей, мол, нужны определенность и уверенность в крепости уз. Причем обязательным условием заключения брака была поставлена нерушимая моногамность, пока смерть не разлучит их с Зямой. Влюбленный братец со всем согласился и все порочащие его связи пресек, но, зная Казимира нашего Борисовича, я боялась, что он сорвется.

Казимир Кузнецов — красавец мужчина, прирожденный соблазнитель и известный в городе интерьер-дизайнер. А дорогие интерьеры — они, заразы, богаты всякими там диванами, банкетками и козетками, провоцирующими на моральное падение!

Так что самоотверженный труд по завершению нового важного заказа вполне мог оказаться экспрессивным парным танцем в горизонтальной плоскости.

Впрочем, вовсе не в наших интересах было наводить на эту разрушительную мысль простодушную Трошкину. Как новый член семьи она всех более чем устраивала: мы с Алкой с самых яслей шли по жизни рука об руку и практически сроднились.

— Да, совсем непросто приходится супругам гениев, — дипломатично сказала мамуля.

— Тебе так трудно со мной, дорогая? — удивился папуля.

— Вообще-то, я хотела привести в пример тебя. — Мамуля акцентировала местоимение.

Я закатила глаза.

Гениев в нашем семействе — почти как градусов в чистом спирте! Одна бабуля на лавровый венок не претендует. Уже. Лет двадцать назад мы от нее регулярно слышали: «Я заслуженный учитель России, выдающийся педагог и ученый, нишкните, смертные!»

— Супруги гениев должны быть чуткими, понимающими, умеющими вовремя отступить в тень, — продолжила мысль мамуля.

Вышеупомянутая тень широким грозовым фронтом набежала на лицо папули.

Он, конечно, чуткий и понимающий, но отступать куда-либо по военной привычке не любит, а еще чудовищно ревнив, что, по мамулиному неоднократно озвученному мнению, совершенно не подходит супругу гения.

— Очень вкусные пирожки, папульчик! — сказала я громко, умышленно меняя тему.

— Да, лобиани удались! — поддакнула Алка.

— Но перца многовато, — слегка критикнула бабуля.

— В следующий раз я попробую добавить в начинку мягкий творожок и, пожалуй, вовсе откажусь от красного перца, использую только черный, — пообещал папуля.

Он сел на своего любимого конька, и далее ужин проходил спокойно, без эксцессов.

Потом мы с Алкой пошли к ней — пить шираз, секретничать и примерять платья.

Жених с невестой решили обойтись без пафосной свадьбы, запланировав только тихую регистрацию в ЗАГСе, а сразу после нее — отбытие в аэропорт и далее — в свадебное путешествие. Неброское, но исключительно элегантное белое платье для себя и точно такое же, только жемчужно-серое, для меня Трошкина шила сама — она умеет.

Мне чрезвычайно нравилось то, что у нее получалось: наряды наши выглядели очень достойно благодаря отменному качеству шелка и безупречности линий. Прически под них планировались тоже простые и элегантные: аккуратный узел на затылке у меня и такой же узел плюс мелкие живые розы в нем — у Алки. А вот обуть подруге предстояло белые шпильки, а мне, чтобы не нависать над невестой, балетки на плоской подошве. Негоже было бы в такой день возвышаться над мелкорослой Алкой, как корабельная сосна над речной ивушкой! Визуально доминировать в нашей группе должны были жених и его дружок, оба ростом за сто девяносто.

Милые девичьи посиделки прервал Зяма, по-свойски вломившийся в квартиру со словами:

— Алка, я вернулся, ты рада?

Алка безусловно была рада, так что мне пришлось ретироваться — не смотреть же, как они целуются и обжимаются.

К тому же я просто не могла слышать, как Трошкина называет Зяму «мой пупсик».

Во-первых, из них двоих миленькая маленькая куколка — это сама Алка.

Во-вторых, почти двухметровый накачанный Зяма с сокрушительным обаянием матерого суккуба — и чей-то там пупсик?! Обхохочешься.

Я оставила парочку без помех и зрителей наслаждаться обществом друг друга, но Зямино представление о полноценном наслаждении включало также плотный ужин, поэтому очень скоро братец прибежал домой и прямо с порога поинтересовался:

— Чем сегодня кормят?

— На выбор — лабутены, ламборджини, лобиани, — сообщила я, выходя из своей комнаты.

— Мне всего и побольше.

Зяма сначала потер руки, потом помыл их, потом запустил в тазик с пирогами:

— Умммм! Это что-то грузинское? Тематический ужин?

Я кивнула.

В свадебное путешествие молодожены собрались в Тбилиси. Папуля заранее начал заботливо адаптировать их к местной кухне.

— Ха хафи? — спросил братец с набитым ртом.

«А запить?» — перевела я.

Налив прожоре мацони, я решила, что хватит за ним ухаживать, как будто я закрепощенная женщина Кавказа, и ушла к себе, но в одиночестве не осталась, потому что ко мне явилась мамуля.

— Дюша, дочь моя, умеешь ли ты хранить секреты? — интригующе спросила она.

— Смотря какие, — молвила я уклончиво, но честно.

В самом деле, если враги будут пытать меня, требуя выдать им тайну фотосинтеза или закон Ома, они от меня точно ничего не добьются. А вот если один хороший человек попросит поделиться подробностями личной жизни другого хорошего человека…

Мамуля, видимо, прочитала ответ на моем лице, потому что развернулась к двери.

— Да говори уже, не темни, — вздохнула я, отложив планшет. — Если бы я хотела тебя предать, то могла бы прямо сейчас пойти к папуле и сказать ему: «Пап, а у мамы завелся какой-то секрет». И все, иметь тебе дело с военной разведкой.

— Вот ведь умеешь ты мастерски обрисовать перспективы, — поморщилась мамуля. — Даже странно, что при таком таланте ты не стала художником-маринистом!

— А почему я им не стала, ты забыла? — прищурилась злопамятная я. — Кто отругал трехлетнюю Дюшеньку за то, что она немножечко порисовала на стене мамиными тенями для глаз в сине-зеленой гамме?

— Так это же были настоящие французские тени, мне привезли их из самого Парижа! — возмутилась мамуля. — Вот если бы я сейчас использовала для подобного настенного творчества твою дорогую косметику, ты бы меня разве не отругала?

— Не-а, — ответила я и похлопала по дивану, приглашая родительницу присесть. — Я бы разговаривала с тобой особенно ласково… вплоть до самого приезда психиатра.

— Возможно, именно психиатр тут и нужен, — уныло согласилась мамуля, присаживаясь. — Знаешь, у меня появилось пугающее подозрение, будто я схожу с ума…

— Да ладно? С чего бы? Ты всего-то с полсотни романов про нечисть и нежить написала! Разве это можно считать серьезным испытанием для рассудка? — съехидничала я.

— Думаешь, пора сменить жанр? — задумалась писательница.

— А за него будут платить так же хорошо, как за ужастики? — спросила я, отнюдь не желая подорвать благосостояние семьи.

— Возможно, если это будут эротические романы. — В мамулином голосе прорезалась мечтательность.

— Не годится. — Я помотала головой. — Для эротических романов у тебя ярких личных впечатлений не наберется, и супруг гения не позволит радикально пополнить опыт. Скажи сначала, что не так с ужастиками, а потом подумаем, надо ли тебе менять жанр.

— Меня преследует Темный Повелитель, — призналась мамуля с явным смущением и, как мне показалось, с толикой гордости.

Конечно, Темный Повелитель — это вам не червяк дождевой, это звучит гордо.

— Кто-о? — Я чуть преувеличенно удивилась.

Пусть мамуля порадуется, что произвела впечатление на публику. Писателям это полезно.

— Темный Повелитель, — повторила она. — Так он себя называет, а я понятия не имею, кто это такой.

— Король Свазиленда? — предположила я.

— Кто-о?!

— Мсвати Третий, король карликового африканского государства Свазиленд, — объяснила я.

— Не знаю такого, — призналась мамуля, не уточнив, не знает она лично короля или все его государство. — А почему именно он?

— Потому что идеально подходит под определение «Темный Повелитель». — Я пожала плечами. — И к тому же он как раз сейчас находится в России с официальным визитом, я видела новость об этом в Сети.

— И давно он приехал? — заинтересовалась мамуля.

— Вчера.

— Нет, тогда это другой Темный Повелитель, — с сожалением сказала она. — Мой меня уже вторую неделю преследует.

Я нахмурилась.

В том, как родительница назвала неведомого Темного Поведителя «мой», была уже некая интимность. И это при том, что у нее есть законный повелитель, он же муж, он же наш папуля, он же новое воплощение легендарного ревнивца Отелло!

— Вот, кстати, может, это Мавр Венецианский? — Я выдвинула новую версию. — Чем тебе не Темный Повелитель? Давай, рассказывай, как именно он тебя преследует?

— Он подбрасывает мне записки и конфетки, — порозовела мамуля.

— Не ешь их, козленочком станешь, — машинально посоветовала я. — В смысле — подбрасывает? Как? Аж на восьмой этаж?!

— Тебе смешно, а я нервничаю, — пристыдила меня мамуля. — Я то и дело нахожу записки и конфетки то в кармане, то в сумке.

— Зная, что творится у тебя в сумке, полагаю, находишь ты их с запозданием, — предположила я. — Даты в записках есть?

— Нет. Только очень короткий текст и подпись: Темный Повелитель. То есть поначалу подпись была именно такая, а потом сократилась до двух заглавных букв: ТП.

— То есть вы перешли на тот уровень, когда можно общаться запросто, без церемоний. — Я снова не удержалась и съехидничала. — А что пишет-то тебе друг Тэ Пэ?

— Чушь какую-то. — Мамуля выразительно продекламировала с приготовленного листочка. — «Уже скоро. Темный Повелитель». «Жди и верь. Темный Повелитель». И дальше уже как Тэ Пэ: «Все будет хорошо», «Все в восторге от тебя», «Мы идем к вам».

— По-моему, твой Тэ Пэ слишком много смотрит телевизор, это очень похоже на обрывки рекламных слоганов, — отметила я. — А сами записки ты разве не сохранила?

— Только последнюю.

Мамуля протянула мне полоску обычной писчей бумаги, какой пользуются во всех конторах мира:

— Я обнаружила ее за лентой на шляпе, когда вернулась сегодня с утренней прогулки.

— Какой именно шляпы? Той, соломенной, из Венеции? — зачем-то уточнила я и развернула бумажку. — Хм, «Мечты сбываются. ТП»… Слушай, тогда это Газпром!

— Почему Газпром, где логика?

— Или Лукойл. Главная нефтяная компания страны — чем не Темный Повелитель? Нефть — это же черное золото.

— Где я, а где нефть? — Мамуля разозлилась. — Не имею никакого отношения ни к ней, ни к золоту!

— А жаль, — заметила я, изучая записку. — Несерьезно это как-то, Темный Повелитель, а печатает послание на компьютере. Нет бы начертать роковые слова собственноручно, гусиным пером, красивыми готическими буковками…

— Кровью! — поддакнула мамуля, сделав большие глаза и тут же уменьшив их до нормы. — Нет, кровью не надо, это было бы страшно.

— Знаешь, по-моему, это какой-то безобидный розыгрыш, — рассудила я. — Тебе ведь не угрожают, ничего от тебя не хотят…

— Кроме того, чтобы я ждала и верила, — напомнила мамуля, у которой профессиональная память на тексты.

— Но ожидания не уточняют и вероисповедание не навязывают. — Я вернула ей записку. — А что с конфетами, они не могут быть ниточкой, за которую можно потянуть?

— Как можно потянуть за обычную рафаэлку? Конфеты я то в кармане, то в сумке нахожу, в шляпе вот сегодня ничего такого не было, — сообщила родительница, не утаив сожаления.

Конфеты она любит, тут Темный Повелитель не прогадал.

Но я сказала о другом:

— То есть не факт, что записки и конфеты подбрасывает один и тот же Повелитель. Записки могут быть от Темного, а рафаэлки от какого-нибудь Светлого!

— Не так уж много в наших краях Повелителей, и я далека от мысли, что все они заинтересованы во мне. — Мамуля поскромничала, но было видно, что версия о массовом поклонении Басе Кузнецовой повелителей всех возможных окрасов ей льстит.

— Короче, не думаю, что тебе стоит волноваться, но на всякий случай поговорю с Денисом, — пообещала я.

— Отличная мысль! — одобрила мамуля.

Еще бы! У меня появился повод для встречи с любимым.

Денис Кулебякин — опытный опер, отличный парень и мой сердечный друг. К сожалению, в последнее время, явно завидуя грядущим переменам в жизни Зямы и Алки, он стал слишком давить на меня, склоняя к замужеству, и это здорово испортило наши отношения. Ныне Кулебякин на меня обижается, я не готова мириться с ним ценой полной потери свободы, и в итоге мы бегаем друг от друга, обоюдно страдая.

Спасибо мамуле, теперь я могла пойти к Денису, не теряя гордости.

Идти было недалеко — всего-то на один этаж подняться, а собралась я быстро и уже через четверть часа давила пальчиком с безупречным маникюром на кнопочку звонка у двери квартиры любимого.

Трели звонка заглушил заливистый собачий лай: в одной квартире с Денисом проживает бассет-хаунд Барклай — милейшее и добрейшее существо, не чета хозяину.

— Барклашка, миленький, я тоже страшно соскучилась! — радостно покричала я, умышленно не уточнив, по кому именно из обитателей квартиры скучала, в надежде, что Кулебякин примет сказанное на свой счет и распахнет мне а) дверь и б) объятия.

Как бы не так!

— Индия?

О, как чопорно! Кажется, даже через замочную скважину ощутимо потянуло холодком.

— Денис, открой, пожалуйста, есть важный разговор, — попросила я, сменив тон на столь же прохладно вежливый.

— Конечно.

Против ожидания, дверь не распахнулась моментально, мне пришлось пару минут подождать.

В глубине души я надеялась, что любимый метнулся в душ и вернется ко мне с мокрыми волосами, с капельками, стекающими по мускулистой груди и рельефным кубикам живота, босиком и в каком-нибудь несерьезном одеянии вроде полотенца на бедрах или ветхих джинсов с расстегнутой верхней пуговицей.

Зря размечталась.

Кулебякин замер в дверном проеме, как английский лорд на парадном портрете в полный рост: в брюках со стрелками и белой рубашке. С запонками!

— А где же галстук-бабочка? — язвительно полюбопытствовала я, без приглашения протискиваясь мимо сиятельной особы в прихожую.

Уже из гостиной поинтересовалась:

— Вы позволите даме присесть? — и бухнулась в протестующе скрипнувшее кресло.

Бросившийся обнимать и лобызать меня Барклай всем своим видом и поведением дал понять, что мне тут позволено все, что угодно.

К сожалению, хозяин славного бассета не был столь же гостеприимен и любезен.

Опустившись в кресло по другую сторону стеклянного журнального столика, Кулебякин вопросил:

— Чем обязан?

Враз захотелось ответить: «Жизнью!» — и без промедления дать ему по башке увесистой стеклянной вазой.

А потом заботливо полить рану йодом, туго-натуго перевязать и таким образом спасти от смерти, чтобы слово не разошлось с делом.

Но я же тоже обучена хорошим манерам. Не зря у меня бабушка заслуженный учитель и выдающийся педагог.

— Госпоже Варваре Кузнецовой — это моя матушка и известная писательница, вы с ней знакомы, очень нужен ваш совет по одному важному и деликатному вопросу, — светски молвила я. — Не будете ли вы столь любезны и не соблаговолите ли посетить нашу фамильную резиденцию для приватной встречи и беседы с означенной госпожой? Конечно, в удобное для Вашей Светлости время…

— Инка, прекрати!

Их Светлось бухнули по подлокотнику кресла внушительным кулаком и нахмурили чело:

— Зачем этот спектакль?

— Действительно, зачем?

Я передернула плечами, порывисто встала и целеустремленно зашагала в прихожую.

Не дошла: Их Светлость изволили цапнуть меня за руку и удержать на пороге.

— Инна, — сурово рек лорд Кулебякин, едва не завязав шнурки бровей аксельбантами. — Так больше продолжаться не может. Я не хочу, чтобы меня цинично использовали и категорически требую без промедления узаконить наши отношения.

Я моргнула.

Блин, он у Трошкиной списал слова?!

— Впредь никакой, ты слышишь? Никакой близости без печати о браке в паспорте! — заявил этот гад, тиран, деспот и противосексуальный маньяк, отпуская мою руку.

— Ты сам так решил, Кулебякин, так что не жалуйся! — оскалилась я так, как не умеет Барклай.

И поскакала вниз по лестнице.

А что мне оставалось?

Война так война!

И посмотрим, кто первым не выдержит целибата!

Мимо двери нашей квартиры я просквозила, даже не притормозив: в таком настроении идти домой означало развязать военный конфликт. Любящий папа непременно встанет на мою защиту, а бронетанковый полковник на пенсии против действующего майора полиции с усилением в виде внеслужебной собаки — это такой неопределенный расклад, при котором я даже не знаю, на кого ставить.

Недолго думая, я пошла к Трошкиной, и, сердито грохоча вниз по лестнице, между седьмым и шестым этажами напоролась на засаду.

Что-то тренькнуло, и пластмассовая стрела с присоской запуталась в моих волосах.

— Вашу мать! — громко и с чувством произнесла я прежде, чем увидела, кто именно меня атаковал.

Один волшебник в дождевике со звездами, один эльф в зеленом трико и два хоббита в меховых тапках.

— Отставить! Не стрелять! — крикнул миниатюрный клон Гэндальфа, гневно потрясая накладной бородой и волшебной палочкой с лампочкой на конце. — Разве не видите, что это эльфийская принцесса!

— А топала, как войско орков, — опуская лук, проворчал карликовый эльф.

— Классные уши, — ехидно отметила я. — Пластилин?

— Марципан, — неохотно ответил эльф.

— То есть для орков ты будешь по-настоящему сладеньким, — хихикнула я.

Эта была нехорошая шутка, но я еще не извинила ушастого за стрелу, застрявшую в моих локонах.

— Я прощу тебе эту дерзость только ради твоей матери-королевы, — буркнул заносчивый эльф.

Юные ролевики явно были из числа поклонников творчества не только Толкина, но и Баси Кузнецовой, и я решила быть с ними подобрее. Негоже обижать людей, исправно раскручивающих родителей на покупку книжек, за которые мамуля получает неплохие гонорары.

— Проходи, принцесса, проходи, — распорядился волшебник. — Не стой на поле боя.

— А с кем бой? — Я огляделась.

— С темной стороной силы, — ответил мини-Гэндальф.

— То есть вы еще и от «Звездных войн» фанатеете, — поняла я. — Серьезный замес! А как именно темная сторона силы успела проявить себя в нашем подъезде?

— Тебе не нужно это знать, женщина, — скривился хамоватый эльф.

— Эльфийская принцесса! — Я подняла пальчик.

Заодно выковыряла из прически стилистически чуждую стрелу.

— Мы штурмуем башню Саурона, — любезно объяснил волшебник.

— О! Тогда вам точно на верхний этаж! Саурон как раз дома, я только что от него! Штурмуйте его башню безжалостно, вплоть до ее полного сноса!

Злорадно улыбаясь при мысли о том, какое шоу ждет злодея Кулебякина, я раскланялась с фэнтезийными штурмовиками и потопала к Алке.

— Что случилось? — Едва взглянув на меня, подруга поняла, что дело неладно.

— Я была у Дениса.

Я плашмя рухнула на диван.

— И?

Вместо ответа я яростно побила подушку, потом положила ее себе на лицо и замерла в тщетной надежде на быстрое самоудушение.

Подушка не приглушила тяжкий вздох, который издала сердобольная Алка. Потом проскрипели дверцы комода.

Я сдвинула в сторону подушку, чтобы посмотреть.

Старый бабушкин комод — Алкин аналог сейфа. Она хранит в нем разные жутко важные вещи вроде гербария, собранного в третьем классе, полного собрания своих девичьих дневников и незаконченного портрета любимого, выполненного в технике вышивки «крестик» разноцветным мулине по суровой холстине. Любимый у Алки, если кто не понял, один — это Зяма, но портрет ее отчаянно компрометирует. Чудище на нем похоже на самого кошмарного из всех голливудских инопланетян-гуманоидов. Если бы наша общая с братцем мама (заметим — закаленный автор ужастиков!) увидела это произведение вышивально-изобразительного искусства, она нипочем не признала бы родного сына. А если бы портрет увидел сам Зяма, он бы смертельно обиделся. Именно поэтому, я думаю, Трошкина прячет незаконченный шедевр в глубинах комода.

— Вот. — Рядом со мной шлепнулось что-то легкое. — Неплохие, по-моему, альтернативные варианты.

Я сбросила подушку и села. Алка развернула глянцевый журнал.

— Ты это не сдала в макулатуру? — удивилась я.

Тут надо сказать, что Трошкину время от времени накрывает одна, но пламенная страсть к какой-нибудь чуши вроде сыроедения, самодельной косметики или нейро-лингвистического программирования. В такие периоды Алка делается горячим поклонником и яростным пропагандистом того учения, в которое беззаветно уверовала, но рано или поздно блажь проходит, Трошкина развенчивает кумиров, разбивает божков и тащит на помойку все атрибуты отринутого культа. В прошлом году она вот так повелась на практическую психологию и с полгода скупала все дамские журналы с дурацкими тестами и небезвредными советами. Потом это прошло, и я была уверена, что журналы стройными стопками ушли в пункт приема вторсырья и благополучно превратились в общественно полезную туалетную бумагу.

— Этот журнал я сохранила, — сказала Алка. — Как знала, что еще понадобится!

— Ладно, что тут?

— Кто, — поправила подружка. — Это топ-5 самых желанных холостяков в мире. Они все долларовые миллиардеры моложе тридцати пяти лет. Смотри, вот это Скотт Дункан из Техаса. Тридцать два года, американский предприниматель, владеющий состоянием в пять с половиной миллиардов долларов. По-моему, ничего так, а?

— С ума сошла? Русская женщина не может выйти за мужика по имени Скотт! Как я его буду звать ласково — Скотик мой?!

— Да, это неловко. — Алка не стала спорить. — Тогда вот этот — Томас Перссон, тридцатилетний шведский бизнесмен, состояние которого оценивается в два миллиарда восемьсот миллионов долларов. Владелец бренда H&M.

— Терпеть не могу эту марку, — скривилась я.

— Тогда третий номер: Эван Томас Шпигель, двадцать четыре года, один и семь десятых миллиарда баксов. Между прочим, паренек является разработчиком приложения Snapchat.

— У-у-у, ботан!

— Тогда этот вот — Карл Эрик Хаген. Двадцать семь лет, состояние такое же, как у отвергнутого тобой ботана, но этот явно горячий скандинавский парень, смотри, какая у него порочная улыбочка.

— Он толстый и похож на пьяного Карлсона!

— А чем плох Карлсон?

— Я повторяю: он толстый!

— И вовсе незачем было так орать. — Подружка выбила из уха мою горловую руладу. — Все, остался только один кандидат, зато какой! Ему тридцать один год, он не толстый, не ботан — известный раллийный гонщик, немецкий аристократ, состояние — полтора миллиарда долларов, и имя максимально не скотское, тут ты точно не сможешь быть в претензии. Готова?

— Ну?

— Принц Альберт Второй Мария Ламораль Мигель Йоханнес Габриэль фон Турн-унд-Таксис!

Я действительно заинтересовалась:

— Ты это сейчас по бумажке прочитала или заранее выучила наизусть?

— Выучила! И тебе советую выучить!

— Зачем?

— А вот представь: сидим мы в офисе с девочками, обсуждаем мужиков, и тут вдруг кто-то задает тебе неловкий вопрос о твоей личной жизни. И что? Ты краснеешь, бледнеешь и признаешься, что трагически одинока? Нет! — Алка развернула плечики и улыбнулась, как Одри Хепберн. — Ты говоришь: «Ах, у меня такие высокие стандарты… Мой идеал — принц Альберт Второй Мария Ламораль Мигель Йоханнес Габриэль фон Турн-унд-Таксис!» И все такие — бряк отпавшими челюстями о столы!

— Картинка маргарином, — согласилась я, начиная хихикать.

Потом нас обеих прорвало, мы хохотали и катались по дивану, держась за животики. Мне стало легче и значительно веселей.

Уходя к себе, я забрала у Алки журнальчик и перед сном заучила затейливое имечко немецкого принца как скороговорку.

Вдруг и вправду пригодится.

Вторник

Новый рабочий день в славном агентстве «МБС» начался с небольшой сенсации. Стараниями секретарши Ниночки утренний кофе, до основательной заправки которым наш офисный механизм не заводится, был приправлен пикантным слухом.

Накануне вечером красотка Ниночка, романтически ужиная в ресторане с очередным поклонником, наблюдала в аналогичной диспозиции Зару Рафаэловну!

Поверить в это было трудно, ибо все давно убедились, что вечная любовь и истинная страсть Заразы — это деньги, и эротичному процессу их обретения она предается двадцать четыре часа в сутки.

Публика, собравшаяся у кофеварки, взволновалась.

Чего ждать от коммерческого директора, закрутившего роман, никто не понимал, но сам факт казался противоестественным и даже общественно опасным.

Кто будет приносить нам денежные заказы, если Зара Рафаэловна с головой нырнет в любовь? В плане бизнеса это жутко деструктивное чувство! Созидательны амурные истории разве что для художников и скульпторов, которые в паузах между интимными актами хватаются за кисти и резцы, запечатлевая томных полураздетых возлюбленных на зависть потомкам.

— Ты, Мордвинова, снова что-то не так поняла, — упрекнул секретаршу Веник, огорченный как открывающимися перспективами, так и тем, что на сей раз не он распространил любопытную сплетню. — Наверняка это была деловая встреча, а вовсе никакое не свидание.

— Веня, а ты ходишь на деловые свидания с декольте до пупа? — огрызнулась оскорбленная Ниночка.

Режиссер покраснел и проворно слинял в задние ряды. Коллеги проводили его заинтересованными взглядами и снова уставились на секретаршу, ожидая подробностей.

— Они держались за руки, и мужчина глядел на Заразу с такой тоской и нежностью! — Ниночка закатила глаза.

— А что за мужчина-то? — спросила наша бухгалтерша Дарья Петровна — женщина основательная, как бульдозер.

Наших офисных джентльменов, за исключением только Бронича, она мужчинами не считает, презрительно называя их всех «эти шкеты».

— Внушительный мужчина. — Ниночка руками обрисовала в воздухе нечто вроде ионической колонны — такой, знаете, с крупными завитками сверху.

— Кудрявый? — уточнила я.

Секретарша кивнула.

— Жаль кудрявого, — закручинилась Дарья Петровна, горестно хлюпнула кофейком и ушла.

Ни у кого не было сомнений в том, что любовь безымянного кудрявого с нашей Заразой будет недолгой, но до гроба. Как у богомолов в живой природе, где самка откусывает голову партнеру сразу после спаривания.

В задумчивости офисные труженики привычно рассредоточились по линии трудового фронта, и вскоре рабочий день рекламщиков понесся, как обычно, бешеным галопом, с хрипами и ржанием.

К нам с Трошкиной примчался Веник.

С разбегу уточнил неуважительно:

— Это вы у нас теперь писатели про где пожрать?

— Мы у нас фуд-блогеры, — ответила я нарочито неэмоционально, но при этом напоказ взвешивая в руке увесистое пресс-папье. — А тебе-то что?

— А то, что нужно срочно придумать слоган для рекламной акции кафе «Волшебный Сад». — Веник швырнул мне на стол листовку. — Суть акции в том, что каждый, кто закажет в этом кафе целую пиццу, получит в подарок кувшин домашнего лимонада. Сочините-ка что-нибудь быстренько, это малобюджетный заказ с оплатой максимум часа работы креативного сотрудника.

— Да запросто!

Я встала, высоко подняла голову, выдвинула вперед правую ногу, взмахнула дланью и сходу выдала в подражание Маяковскому:

Все — в кафе «Волшебный сад»!

Там бесплатный лимонад!

Лимонад и пицца —

Наесться и напиться!

Трошкина зааплодировала.

— Супер! — восхитился Веник. — Запиши это и пришли мне по мейлу, я согласую с клиентом.

— А где спасибо? — покричала я вслед ему, уже убегающему. — Где номинация на премию за вдохновенный и доблестный труд? Вот так всегда! Ах, как же я устала от этой бессовестной эксплуатации человека начальством!

— Вспомни о том, что у нас скоро отпуск, и тебе станет легче, — посоветовала Алка.

— Отпуск! — Я мечтательно зажмурилась. — Маленький, но гордый! Дикий, но симпатичный! Тихий, тихий, но мощный! Вот то, в ожидании чего можно претерпеть все муки каторжного труда!

— Темным маркером жирно замазывать в конце дня очередной квадратик на календаре — вот творческий экстаз, какого не познал Малевич! — подхватила подружка и тут же, опережая события, с энтузиазмом зачернила на перекидном календаре сегодняшний день. — Круче было бы разве что развесить в линию над рабочим столом воздушные шары и в восемнадцать ноль-ноль с жизнеутверждающим грохотом делать «минус один» метким выстрелом из мушкета!

— Миль пардон, нет ли у кого свободного мушкета, господа? — покричала я коллегам, встав со стула и перегнувшись через стол. — Мы вернем буквально через пару дней!

Недовольный ропот, раздавшийся в ответ, означал «нет у нас никакого мушкета, а у вас — совести».

Мы с Трошкиной переглянулись и, вскинув руки, стукнулись ладонями.

Мысль о скором отпуске исправно поддерживала тружениц всю первую половину дня, а потом позвонил Макс Смеловский и позвал меня на винную дегустацию.

— Вместо обеда? — умеренно удивилась я.

На обеды, ужины и даже завтраки Смеловский приглашает меня регулярно и, как правило, безрезультатно. То есть поесть с ним (и за его счет) чего-нибудь вкусненького в приличном общепите я всегда «за», но без продолжения в уединении Максимкиной холостяцкой квартиры. Наши отношения остаются сугубо дружескими уже больше десяти лет, и я не вижу причины рушить эту стабильность.

— Нет, натощак на такое мероприятие идти нельзя, — рассудил Максим, и я угадала невысказанное «а то ты напьешься, и мне тебя, кобылицу, тащить», — так что ты все-таки пообедай, а потом я заеду за тобой в офис, и мы отправимся на дегустацию.

— А можно и мне с вами? — шепотом попросила Трошкина.

Она сидела рядом со мной и прекрасно слышала Макса: мощно рокочущий голос профессионального диктора пер из трубки, как весенний медведь из берлоги.

— Можно, — кивнула я Алке и предупредила Макса: — Только учти, что с нами пойдет Трошкина.

— Как дуэнья! — подавшись к трубке, уточнила обрадованная Алка. — Буду хранить девичью честь нетрезвой Кузнецовой!

— Ну-ну, — хмыкнул Смеловский. — Так я заеду после двух.

— А почему так рано? — спохватилась я. — Что это за винная дегустация — в три часа пополудни?

— А это специальная винная дегустация для представителей СМИ в ресторане «У озера», — объяснил Макс. — Будут только журналисты, блогеры и удачно примазавшиеся к ним.

— О! — пуще прежнего обрадовалась удачно примазавшаяся Алка. — А мы как раз тоже теперь фуд-блогеры!

— Под этим предлогом и отпросимся у Бронича! — смекнула я и побежала к шефу.

В приемной густо и контрастно пахло солянкой и малиновым компотом — Бронич трапезничал. Разнообразно полезная Ниночка притаранила ему из соседнего ресторанчика харчи в судочках и обустроила кормушку на столе для совещаний.

— Так вот откуда у меня сухие хлебные крошки на локтях кашемирового пиджака! — прозрела я, заглянув в щелочку, которую секретарша оставила для лучшей слышимости.

Начальственная трапеза сопровождалась звуками, позволяющими отслеживать основные этапы процесса. Сладострастное компотное бульканье, к примеру, означало близость финиша.

— Подожди еще секундочку, — попросила меня Ниночка, чутко прислушиваясь. — Вот, сейчас!

Пустой стакан со стуком опустился на столешницу, проскрежетали по паркету ножки отодвигаемого стула. Ниночка с пустым подносом и махровой тряпочкой на сгибе локтя побежала убирать со стола. Я пропустила ее вперед и тоже вошла в кабинет, обойдя обеденно-совещательный стол с другой стороны.

Шеф уже сдернул с груди салфетку, но еще не убрал ее с глаз долой и с белой тряпицей в руке выглядел как переодетая толстым дядькой Василиса Прекрасная, вышедшая растрясти жирок послеобеденной пляской. А я вроде как помешала этой оздоровительной хореографии.

— Чего тебе, Инночка? — без восторга и даже с подозрением осведомился начальник.

— Приятного аппетита, Михаил Брониславич…

— Я уже поел.

— Тогда приятного переваривания, или что там у вас дальше по программе, я собственно, как раз по поводу планов посоветоваться зашла. — Я не позволила лишить меня морального преимущества.

Голодный и злой человек всегда возьмет верх над сытым и добрым!

— Вломилась, — брюзгливо поправил Бронич.

— Явилась с докладом, — по-своему сформулировала я.

И вытянулась во фрунт:

— Во исполнение поступившего распоряжения о стремительной эволюции двух креативных сотрудников вверенного вам рекламного подразделения в популярных фуд-блогеров…

— Вольно, — досадливо махнул салфеткой шеф. — Скажи мне попросту, что у тебя?

— У меня острый приступ трудового энтузиазма! — доложила я, щелкнув каблучками. — Сегодня в ресторане «У озера» пройдет специальная дегустация для журналистов и блогеров, мы с Трошкиной персонально приглашены, разрешите досрочно отбыть из офиса для продолжения профессионального роста?

— Машинку не дам, у нас и так перерасход на бензинчик, — заволновался Бронич, услышав про озеро — ведь оно на окраине города.

— Не надо машинку, нас Макс Смеловский отвезет. — Я поняла, что принципиальное согласие начальства получено.

— Вот и чудненько, приветик Максиму Петровичу. — Шеф расслабился и показал в улыбке сахарные зубы.

Смеловский — влиятельная фигура в медийных кругах. Бронич его уважает даже больше, чем малиновый компот, и страстно мечтает однажды увидеть среди клиентов нашего агентства: у Макса очень аппетитный бюджет на интернет-продвижение.

Под хоровой стон коллег, которым было мучительно больно оттого, что некоторые тут уходят не только во внеплановый отпуск, но и среди дня — из офиса, мы с Трошкиной вылезли из своих окопчиков и поскакали к Максу.

Смеловский подогнал свой шикарный сверкающий кабриолет к самому крыльцу и предупредительно похлопал дверцами, усаживая меня на переднее пассажирское сиденье, а Алку — на заднее.

Из окон нашего офиса кирпичами выпало несколько тяжких завистливых вздохов. В кабинете шефа сверкнуло что-то белое — не то Бронич лысиной блеснул, не то помахал нам платочком.

— А что, дамы, кто-нибудь уже бывал в ресторане «У озера»? — плавно отчалив от крыльца, осведомился Макс. — А то я дорогу не знаю, придется ехать по навигатору.

… — Это не навигатор! Это нафигатор какой-то! — ярилась я часом позже. — Куда ты завез нас, Максим Сусанин?!

Щегольский кабриолет буксовал на заболоченном берегу водоема, сплошь покрытого неопрятной щетиной какой-то жесткой травы.

Смеловский, вцепившись в руль и свесив голову за борт, мрачно созерцал фонтанчик грязи из-под колес.

Я шумно возмущалась.

И только Трошкина сияла, как царевна Лебедь: она высмотрела на водяной глади какие-то редкие лилии, которых не было у городских флористов, и теперь с удовольствием сочиняла себе новый букет невесты.

Рыча, точно злой пес, кабриолет разрывал сырую глину. Наконец под задние колеса удачно подвернулась какая-то коряга — выглаженная временем и твердая, как бивень мамонта, и машина выползла на дорогу.

Не надо было с нее съезжать, конечно, но кто же знал, что так получится? С дороги щетинистое озеро выглядело очень симпатично, и мне приспичило сделать пасторальное фото в камышах…

— Маршрут построен! — не скрывая облегчения, радостно возвестил навигатор. — Через триста метров поверните налево…

— Надеюсь, там еще не все съели, — пробормотал Смеловский, ускоряясь.

Будучи за рулем, он не собирался пить вино, но твердо рассчитывал на разнообразные изысканные закуски.

— Мы приедем последними, — напророчила я — и не ошиблась.

За столом, накрытым в белокаменной беседке на высоком озерном берегу, осталось только два пустых стула, да и те не рядом. Мы с Алкой мышками шмыгнули на свободные места, а Смеловскому организаторы притаранили неформатный табурет. Сидя на нем, Макс возвышался над присутствующими и нарушал тщательно выстроенную композицию: до нашего появления ее центром был сомелье.

Он как раз интригующе возвестил:

— Теперь второй нос! — и я заподозрила, что некоторые уже надегустировались так, что у них двоится в глазах.

Но оказалось, что вторым носом знатоки называют фактически второй понюх. То есть вино надо было пообонять, потом покрутить бокал в руке и снова вдумчиво понюхать взволнованный напиток, дабы ощутить ароматы, которые откроются. Не всем, конечно. Мне вот, если честно, ничего не открылось.

— Ну-у-у-у? Ощутили изысканную нотку черных ягод? — с надеждой вопросил сомелье.

— Бузины, что ли? — ляпнула темная, как те ягоды, я, и все посмотрели на меня с превосходством, а сомелье еще и с жалостью, как на ущербную.

Я огорчилась и в утешение себе сгребла в свою тарелку все вкусные орехи.

— А теперь гасконское! — объявил сомелье, заламывая воображаемую шляпу и пока-пока-покачивая перьями на ней.

Гасконское пошло, как мушкетеры на парад — красиво и четко. Знатоки погрузились в обсуждение послевкусия. Я под шумок утянула себе плошку с инжировым вареньем и булку. С учетом отсутствия обеда они сочетались друг с другом и со мной неимоверно гармонично.

Рейнское вино, поданное следующим номером, возлегло на булку с вареньем, как принцесса на перину без горошины.

Жить стало заметно лучше и значительно веселей.

Потом мы дегустировали калифорнийское, чилийское, новозеландское и грузинское. Сомелье рассказывал много интересного и условно полезного. Например, что такое-то вино надо не просто пить, а как бы жевать, иначе вкус не тот. Жевать вино у меня лично не получилось, но сам процесс в исполнении искушенных коллег чрезвычайно порадовал — такие смешные гримасы не в каждой комнате смеха увидишь! А вкус вина мне приглянулся. И цвет. И запах. Хотя «свойственную дорогим винам нотку скотного двора» я вообще-то не уловила, да и слава Бахусу!

Зато я заметила выразительную жестикуляцию Трошкиной, которая сидела от меня слишком далеко, чтобы нормально переговариваться, а не семафорить друг другу. Талантливо исполнив мимический этюд «Пойдем, выйдем!», Алка выбралась из-за стола и, оглядываясь на меня, потрусила к основному зданию ресторана.

— Ты вроде уже бегала в дамскую комнату? — догнав подружку, спросила я. — В чем дело? У тебя от вина расстроился желудок, и теперь нужен верный оруженосец, чтобы организовать бесперебойную подачу в кабинку туалетной бумаги?

— Ничего подобного, я просто хочу тебе кое-что показать.

— В туалете? — Я несколько шокировалась.

Последний раз мне в туалете что-то показывали в старшей группе детского сада.

— Помолчи и посмотри! — Трошкина подвела меня к деревянной решетчатой панели, отгораживающей уютный закуточек в углу зала.

От главного входа он был дальним, а от двери, ведущей со стороны беседки, оказался ближним и помещался как раз напротив туалета. Тут было темновато, в полумраке я не доглядела и едва не сбила, как кегли, какие-то бутылки. Выстроенные в колонну по три, они тянулись вдоль стены коридора с заходом в зал.

— Что за хрень?!

— Тихо! — шикнула на меня Алка и прищурилась на этикетки. — Это не хрень, это… Не знаю, что это.

— Эр Эс Эр Эс. — Я озвучила странно кривенькие латинские буквы. — Что бы это значило?

— Да какая разница? Какое-то пафосное пойло. Ты в дырочку-то посмотри!

Я послушно заглянула в просвет решетки и увидела мягкие диванчики, а на них — нашу Зару Рафаэловну и какого-то мужика. Между ними был стол, на котором гордо высились винная бутылка и пара бокалов, каковой натюрморт сам по себе уже выдавал неформальный характер встречи. Чтоб мы уж вовсе не сомневались, кавалер держал холеную лапку Заразы в своих руках, методично полируя костлявую конечность дамы в промежутке между кольцами от Булгари и часиками от Картье.

К сожалению, разглядеть лицо мужчины не было никакой возможности — он сидел к решетке и к нам с Алкой спиной.

Я было подумала закричать: «Пожар! Горим!» — чтобы Зарин кавалер обернулся, а лучше даже подпрыгнул и побежал — тогда мы рассмотрели бы и его лицо, и фигуру, и одежду, и даже походку. Но дама в случае активного шухера тоже не усидела бы на месте, а мне не хотелось, чтобы она увидела нас с Алкой. Незачем Заразе знать, к кому потом применять санкции за разглашение информации о ее личной жизни.

Пришлось удовольствоваться малым. Теперь мы знали, что у Заразиного кавалера широкие плечи и темные волосы, подстриженные а-ля канадский лесоруб — это когда затылок лысый, а макушка объемная, как у петуха породы «испанская голошейная». На затылке, точно во впадинке у основания черепа, краснела крупная красная родинка, до смешного похожая на кнопку.

— Так вот где у него кнопка, Урри! — пробормотала я.

Трошкина узнала цитату из фильма про Электроника, хихикнула и потянула меня за пояс джинсов, оттаскивая от решетки.

Мы вернулись в беседку к шапочному разбору. Сомелье уже закруглялся, анонсируя следующую дегустацию, в ходе которой гостей предполагалось познакомить с виноградным дистиллятом.

— О, это очень крепкие напитки, мы на эту дегустацию не пойдем, — решила за нас обеих Трошкина.

Смеловский сначала дулся, недовольный тем, что его затея с романтическим свиданием, хитро замаскированным под специальную дегустацию, позорно провалилась, но потом утешился моим обещанием позвать его на ужин в кругу семьи.

Макс никогда не упускает случая заглянуть к нам в гости, потому что мамуля его обожает и по собственной шкале потенциальной ценности женихов котирует гораздо выше, чем Кулебякина. Причем свой рейтинг она не стесняется публично озвучивать. А еще у нас всегда вкусно кормят.

Впечатлив старушек на лавочке и детей на площадке роскошным экипажем, Макс высадил нас с Алкой у подъезда, и мы пошли домой.

Сначала — к Трошкиной, потому что она живет двумя этажами ниже, чем я.

Нам хотелось поболтать — с типично женской дотошностью обсудить Заразу и ее кавалера, а в присутствии Макса это было делать неловко.

Но у Алки в доме тоже нашлась пара огорчительно чутких мужских ушей — у барной стойки возился Зяма.

— Привет, любимая! Ты вовремя, я сделал нам по мохито, — сообщил он, оглянувшись на стук двери и с несколько избыточным энтузиазмом помахав любимой веточкой мяты.

Так участники первомайской демонстрации, держа равнение на трибуну, взвихряют воздух флажками и синюшными вениками из полураспустившейся сирени.

Трошкина расплылась в улыбке и горделиво посмотрела на меня. Мол, видишь, как положительно я влияю на твоего непутевого брата? Ты гляди, гляди, как он похвально одомашивается!

Я одобрительно кивнула. В самом деле, хорошо, что гены папы-кулинара не пропали! Будет кому в старости подать мне стакан воды. Или хотя бы мохито, это даже лучше. Сама-то я готовить не умею и не люблю, так что при одной мысли о том, чтобы встать к плите, у меня напрочь отнимаются руки, ноги и вкусовые пупырышки.

— «По мохито» или «по мохите»? — повторил меж тем Зяма, в котором не погибли и гены мамы-филолога.

— «Помохите» — это хорошо, это как крик истомленной жаждой души с легким кубанским акцентом, — оценила я.

Разнообразно одаренный братец срубил фишку без замаха, на лету: пританцовывая и простирая руки, он надрывно запел с интонациями героини Светланы Светличной из «Бриллиантовой руки»:

— По мохите! По мохите!

Вечер сделался томным. Я поняла, что чужая на этом празднике жизни, и ушла к себе.

Больше ничего интересного в этот день не случилось.

Среда

Зато следующий день начался необычно и эффектно — со звонка взбудораженного Смеловского.

— Ну, спасибо тебе, Инка, удружила! — выдал он, даже не поздоровавшись. — По твоей милости я полночи провел в полицейских застенках!

— В смысле? — Я села в постели, нашла ногами тапочки и поплелась на кухню, свободной от мобильника рукой нащупывая стену рядом.

Без путеводной стены я бы не дошла с закрытыми глазами до кофеварки, а без кофе не могла поднять веки.

— В смысле, все беды от вас, милых дам! Не зря в народе говорят: чтобы найти корень зла, шерше ля фам!

— Поклеп и напраслина. — Я на секунду приоткрыла один глаз, оживила кофеварку и опустилась на кухонный диванчик. — Не припутывай ко мне лично какие-то общенародные корни и расскажи толком, в чем дело.

— Вчера вечером сидел я дома, и вдруг — дзи-и-и-инь! — звонок в дверь! — виртуозно играя голосом, с чувством поведал Макс. — Я открываю, а там — оп-ля! — суровые служивые люди!

Я поудобнее устроилась на диванчике, слушая аудиоспектакль в телефонной трубке.

— Вы, говорят они, Максим Петрович Смеловский, руководитель креативной дирекции телеканала «Южный»? Ну, предположим, отвечаю я, а почему вы-таки интересуетесь? — Смеловский заговорил, как классический еврей из анекдота. — А пройдемте-ка с нами в одно интересное место для важного разговора, говорят они и решительно меня поторапливают, не позволяя даже достойно одеться для званого выхода. Пришлось идти в футболке и трениках!

— Поделись этим с Зямой, он точно оценит твои страдания по поводу несоответствия наряда поводу, — посоветовала я. — А мне попроще и покороче, пожалуйста!

— Короче, привезли меня в один такой кабинет и долго расспрашивали, что я делал вчера во второй половине дня в Нечаевской балке.

— А это где?

— А это там, где ночью хуторские пацаны, ловившие раков, нашли свежий труп гражданина Загадина Альберта Тимофеевича, одна тысяча девятьсот семьдесят седьмого года рождения, проживающего фиг знает где в режиме относительно комфортного кочевого бомжевания!

— А это кто?

— Ты издеваешься? — Максим рассердился. — Что еще мне тебе рассказать о гражданине Загадине? Я его ни разу в жизни не видел!

— А тогда почему по поводу его трупа вопросы возникли к тебе? Это как-то странно. — Я старалась говорить спокойно, чтобы не взволновать собеседника пуще прежнего.

— Да, это было бы странно, если бы рядом со свежими отпечатками протекторов моей машины у того самого озера не валялась моя визитная карточка!

— Ой. — Я поняла суть претензии Смеловского ко мне.

Вчера, когда мы съехали к щетинистому водоему, чтобы я сделала фото в камышах, до этих самых камышей я даже не добралась, потому что на первом же шаге глубоко увязла в рыжей глине. Естественно, я тут же плюхнулась обратно на сиденье и потребовала от владельца автомобиля немедленно выдать мне что-нибудь для срочного обезглинивания испачканной туфли. С учетом толщины грязевого слоя по всей длине трехдюймового каблука, лучше всего подошел бы штукатурный шпатель, но и плотная картонка, которую дал мне Макс, кое-как сгодилась. Безобразно грязную картонку я, разумеется, там же и выбросила.

А это, стало быть, не простая картонка была… Это была визитка!

— И что? Эти идиоты решили, что это ты убил бомжа Загадина и, как последний дурак, оставил на месте преступления свою визитку?! — Я поспешила перевести стрелки на полицию.

Им к претензиям честных граждан не привыкать.

— Слава богу, нет! — Судя по экспрессии, Смеловский энергично перекрестился. — Об убийстве никто не заикался, Загадин был пьян, как сапожник. Предположительно, тоже раков добывать полез, запутался в траве — там дно заросшее — и утонул. Но меня все-таки обстоятельно допросили на предмет того, не видел ли я, неизвестно зачем сидя в этой самой Нечаевской балке, гражданина, который по макушку залился грузинской чачей и отправился в заплыв.

— Почему именно чачей?

— Потому что у воды пустая бутылка валялась. Литровая! Ежу понятно, что после такой дозы и слон бы утонул, а они еще у меня что-то спрашивают!

— Бедненький Максик, — пожалела я друга. — Натерпелся от злобных полицейских дядек!

— Из-за тебя! — напомнил Смеловский. — Так что с тебя теперь причитается мне какой-нибудь качественный антистресс!

— Ладно, я подумаю, что бы такого тебе сделать приятного, — пообещала я, только чтобы нытик отвязался.

Кофеварка уже сотворила для меня большую утреннюю порцию элексира жизни.

Обнадеженный Макс отключился, и мое утро вошло в правильную колею.

День, как обычно, был прочно занят работой, а вечер — хлопотливыми финальными приготовлениями к свадьбе Алки и Зямы.

Четверг

Зяма и Трошкина (теперь уже Кузнецова, хотя документы ей еще предстояло менять) благополучно расписались и улетели в столицу Грузии. Я и Зямин приятель, выступавший в роли свидетеля со стороны жениха, проводили их в аэропорт и нащелкали милых фоток на память.

Молодые чудесно смотрелись — экс-Трошкина в элегантном белом платье, как Одри Хепберн в «Завтраке у Тиффани», Зяма в белых же штанах и расстегнутой по причине жары льняной рубашке, с убранными в гладкий хвост волосами, как тот роскошный голливудский мужик, который играет Тора, только без молота.

Картину несколько портила трехлитровая банка с медом, которую новобрачным в последний момент всучила примчавшаяся в аэропорт Зараза Рафаэловна.

Причем не в подарок всучила, а в нагрузку, с просьбой передать каким-то ее друзьям в Тбилиси.

— Что, в Грузии своего меда нет? — Я возмутилась столь бесцеремонной эксплуатацией.

— Такого нет, — заявила Зараза. — Этот мед собран на экологически чистых полях элитных сортов подсолнечника и обладает особыми целебными свойствами. Его и у нас на Кубани-то днем с огнем не найдешь, а уж в Грузии ему и вовсе неоткуда взяться.

Банка и впрямь была украшена цветастой этикеткой с изображением лохматых подсолнухов и надписью «Мед кубанский элитный».

— Липовый он, а не элитный, — сказала я из чистой вредности. — И явно прошлогодний к тому же — смотрите, как загустел. Его можно было не в банке, а брикетом в целлофане везти, тогда и вес был бы меньше, и никакого риска разбить посудину.

— Это было бы непрезентабельно, — скривилась Зараза.

Я скептически посмотрела на предмет беседы.

Для пущей презентабельности, и, вероятно, заодно для защиты от повреждений, ценный груз уложили в плетушку из ивовых прутьев, щедро заполнив пустоты между банкой и стенками корзинки амортизирующими семечками все того же подсолнечника. Сверху все это аутентичное кубанское великолепие было обмотано прозрачным целлофаном, зафиксированным пышным бантом из кумачовой ленты.

Целлофан громко, радостно хрустел.

Физиономия Зямы, вынужденного влачить сей дивный сувенир, выражала отвращение в смеси с тоскливой покорностью судьбе. С молотом Тора братец смотрелся бы более органично.

Однако отказать молодой жене, малодушно ответившей согласием на просьбу наглой коллеги, Зяма не мог и теперь мучительно страдал от болезненного ущемления чувства прекрасного.

А Трошкина, которая фактически уже Кузнецова, даже не взяла с Заразы гонорар за доставку!

— Это твоя ошибка, Алка, — попеняла ей я, потому что Зяма в такой день упрекать молодую супругу не мог, хотя явно был со мной солидарен. — Ты же теперь хранительница семейного очага и бюджета, как же можно было проявить такое неуместное бескорыстие? И по отношению к кому — к Заразе!

— Я больше так не буду, — потупившись, прошептала подружка.

И Зяма, конечно, тут же сказал, что ему совсем не трудно отнести корзинку в самолет, а всего через полтора часа вынести ее оттуда.

Забрать передачку медолюбивые друзья Заразы должны были прямо в аэропорту Тбилиси.

Мы с молодыми условились держать связь по скайпу — беспроводной Интернет у них в отеле был, а подключать роуминг на телефоны ребята не захотели из соображений экономии.

А поздним вечером того же дня на скайп, как уговаривались, мне позвонила рыдающая Алка.

— Зя-а-а-ама пропал! — проревела она, размазывая по лицу несущественные остатки праздничного макияжа.

— В каком смысле — пропал? — уточнила я, подавив всплеск паники.

Воображение схематично, в стилистике комикса, нарисовало несколько картинок:

1. Зяма, танцующий лезгинку с волоокой чернокосой девой в национальном костюме;

2. Зяма, присевший под тяжестью гигантского коровьего рога с вином;

3. Зяма, стремительно улепетывающий обратно в аэропорт с истошным криком: «Хорошее дело браком не назовут!»

— Не знаю я, как он пропал! — провыла Трошкина.

Называть ее Кузнецовой я еще не привыкла, а теперь даже сомневалась, что надо привыкать.

— Три часа назад он вышел купить хачапури и местного вина — и не верну-у-у-улся!

— И не позвонил?

— Мы же роуминг не подключили, — напомнила Алка.

— Так подключи срочно, — потребовала я. — У тебя же есть Интернет, зайди на сайт компании сотовой связи и подключи. Нужно позвонить в полицию и в посольство.

— А он не велел беспоко-о-оиться!

— Кто не велел? Зяма? А как же он это не велел, если даже не звонил? Или он заранее предупредил тебя, что собирается пропасть? — Я уже ничего не понимала.

— Он мне записку прислал!

— Давно?

— Только что!

— Как прислал?

— С каким-то мальчиком. — Алка всхлипнула. — Мальчик грузинский, по-русски не понимает, записку отдал и удра-а-а-ал!

— Да не реви ты! Что в записке? Она точно от Зямы?

— То-о-очно! В записке вот что: «Немного задержусь, не беспокойся. Твой пупсик».

— С ума он сошел, что ли? — пробормотала я.

Это ж каким надо быть… пупсиком, чтобы оставить молодую жену в первую брачную ночь?!

Может, Трошкина что-то не так поняла?

— Покажи мне записку, — потребовала я.

Зареванная физиономия подружки пропала с экрана, камера планшета сдвинулась и наехала на бумажку на столе.

Я прочитала короткий текст и вздрогнула: вместо подписи там стояли две буквы — ТП.

Зяма — Темный Повелитель?!

Или жертва Темного Повелителя?!

— Тут написано — «Тэ Пэ»! — сказала я вслух.

— Ну, да, Тэ Пэ, это у нас сокращенное «Твой Пупсик», — уверенно заявила Алка.

Видимо, им с Зямой уже случалось обмениваться записками на холодильнике.

Я немного подумала и решила:

— Сейчас мы сделаем вот что: ты успокоишься и ляжешь спать, потому что утро вечера мудренее. А я куплю себе билет на ближайший рейс в Тбилиси и завтра уже буду у тебя. Вместе мы обязательно разберемся, куда там Зяма пропал и как его вернуть.

— Ты прилетишь? Правда? Инка, ты настоящий друг! — обрадовалась Трошкина.

— Друг, товарищ и сестра, — пробормотала я, уже прикидывая, что мне нужно успеть сделать до отъезда.

Какое счастье, что мне, как и Алке, дали отпуск!

Я купила в Инете билет на самолет и собрала чемодан.

Приготовила удобный и симпатичный наряд для поездки — болотного цвета шелковый комбинезон с широким длинным кушаком, который можно было завязать пышным бантом или обернуть вокруг моей тонкой талии несколько раз, оставив концы свободно болтаться, желтые кеды и красную бандану. То есть вообще-то это был такой шикарный платок из натурального шелка хитрой окраски — с лицевой стороны алый, а с изнанки синий. Мне его Зяма подарил, у него есть друзья, которые работают в области моды и продвигают в массы разные креативные новинки.

Обычно я не одобряю стиль, которого придерживается мой пижонистый братец, поскольку не люблю вычурности, но двусторонний платок оказался на редкость многофункциональным аксессуаром.

По прилете в Тбилиси, если там будет прохладно, я планировала переформатировать бандану в палантин.

Укомплектовав походный гардероб, я позвонила Жану и предупредила его, что завтра улетаю в Тбилиси, поэтому посты в своем новом блоге буду делать преимущественно о грузинской кухне, так что пусть уже заранее подбирает подходящие картинки и готовится обрабатывать мои любительские фотки.

А Кулебякину я ничего не сказала.

Пусть помучается!

Папа мне не раз уже говорил, что грузинские мужчины очень ценят женскую красоту и особенно любят блондинок.

Я решила, что буду фотографировать каждого грузина, который упадет к моим ногам, и пусть Кулебякин искусает себе локти и вообще все, до чего дотянется!

Перед ужином я выкроила время и прочитала на туристическом портале статью «Самое-самое в Грузии». Из нее я узнала, что наиболее распространенные грузинские имена — Георгий, Давид и Зураб, а фамилии — Беридзе, Капанадзе и Гелашвили; главное национальное блюдо — хинкали, достопримечательность номер один — крепость Нарикала, самые популярные сувениры — рог для вина и серебро минанкари, а мега-крутой ресторан расположен на горе Мтацминда, откуда открывается непревзойденный вид на столицу.

Эту информацию я собиралась использовать для охмурения родственников, которым надо было убедительно аргументировать мой внезапный порыв умчать в Тбилиси. Не рассказывать же им, что Зяма пропал! После такого сообщения широкомасштабного военного наступления Кузнецовых на Грузию будет не избежать!

На ужин было заливное на петушином бульоне со свиными ножками, поданное с клюквенным соусом и домашним хреном, настолько ядреным, что даже закаленная бабуля прослезилась.

— Да-а-а, хрен в нашем доме хоть куда! — двусмысленно восхитилась она, вынудив мамулю покраснеть, а папулю закашляться.

Я решила, что это подходящий момент, чтобы сменить тему. Плавно вырулить на Грузию со свиных ножек у меня как-то не вышло.

— А Зяма с Алкой были в самом лучшем ресторане Тбилиси на горе Мтацминда, откуда открывается потрясающий вид на столицу Грузии! — сообщила я оживленно.

— Что ели? — тут же поинтересовался папуля.

Я задавила внутренний голос с репликой Алисы Фрейндлих из «Служебного романа» («Цыплята табака… сациви… купаты… шаш-шш-шлы́ки… чебуреки…») и выдала домашнюю заготовку:

— Хинкали. А вы знаете, что это блюдо называют «королем грузинской кухни» и готовят с начинками из баранины, говядины, грибов, овощей — вариантов около сотни?

— Как интересно! — Папуля заслушался.

— Вот и мне очень, очень интересно! — Я показательно вздохнула. — Ах, как хочется тоже попробовать эти хинкали… Да и цыплята табака… сациви… купаты… шаш-шш-шлы́ки… чебуреки…

— Вкусная еда — это не самое главное, — авторитетно сказала бабуля, в которой явно проснулся педагог. — В Тбилиси обязательно и непременно нужно посетить могилу Грибоедова и лермонтовские места, поклониться великому Шота Руставели…

— Он же умер уже, — ляпнула я.

— Это не повод ему не поклониться! — строго сказала мамуля, которая в своем собственном творчестве отнюдь не дискриминирует неживых. — Вот я бы при случае обязательно возложила цветы к памятнику знаменитому грузинскому коллеге.

— Шота Руставели вроде ужастики не писал, — снова ляпнула я, досадуя, что мне мешают создавать яркий образ восторженной дурочки.

Она у меня какая-то не восторженная получалась.

— Руставели не писал ужастики, да ладно? — Наша писательница завелась. — А вот представь: гуляешь ты мирно на лоне грузинской природы с чебуреком в руке, а навстречу тебе бородатый качок, одетый в одну звериную шкуру, с суровым взором и зазубренным мечом! Как, не страшно?

— Убедила, — кивнула я, торопясь вернуть разговор в нужное русло. — О грузинской природе, кстати, Алка тоже в самых восторженных выражениях рассказывает, а еще ей очень понравились уникальные серебряные украшения в старинной грузинской технике минанкари. Зяма же в абсолютном восторге от рогов для вина…

Тут я выдохнула, сознавая, что скудный запас моих знаний практически закончился. В неликвидах остались еще типичные грузинские мужчины Георгий Берадзе и Давид Капанадзе, но как их цензурно приплести к рассказу о невинных развлечениях молодоженов, я не придумала.

К счастью, предки уже в достаточной степени впечатлились — это было понятно по тому, как мечтательно затуманились их взоры.

— Короче, я решила тоже слетать в Тбилиси и отправляюсь туда прямо завтра, — выдала я главное.

— Отличная идея, Дюша! — сказала бабуля.

— В самом деле, у тебя же отпуск, — поддержала меня мамуля.

— А как же Денис? — спросил папуля.

— А у Дениса нет ни отпуска, ни желания попутешествовать, — отговорилась я и встала из-за стола. — Спасибо, все было очень вкусно, пойду собирать чемодан. У меня самолет рано утром.

Я без оглядки убежала к себе и потому не услышала, как папуля задумчиво молвил:

— Сто рецептов фарша для хинкали, ничего себе, а?

— Серебро мининкари, — вздохнула мамуля.

— Могила Грибоедова и лермонтовские места, — напомнила бабуля. — Вот интересно, а билеты на самолет дорогие?

Пятница

— Не возьму! — сказала я и спрятала руки за спину.

Они у меня уже были свободны — свой чемодан я сдала в багаж, а дамскую сумку с документами, деньгами и разной нужной мелочью повесила на ремешке через грудь.

— Инна, не смей меня разочаровывать, — грозно нахмурилась Зара Рафаэловна.

Жаник, балбес, проболтался в офисе, что я лечу в Тбилиси, и Зараза примчалась в аэропорт с очередной банкой чудодейственного меда для дорогих грузинских друзей.

— Куда им столько? У них все слипнется! — отбивалась я, с ужасом глядя на корзину.

Она совершенно не подходила к моему образу современной молодой женщины, стильной, любознательной и легкой на подъем. И особенно не подходила к алой бандане.

Да я буду выглядеть, как красная пролетарская шапочка, везущая гуманитарные харчи голодающей бабуле в братскую Грузию!

— Не возьму.

Я демонстративно зевнула, показывая, что эти препирательства мне крайне скучны и ни капельки не интересны.

На самом деле мне действительно хотелось спать. Трепло Веник, торопясь разнести очередную сенсационную новость, разбудил меня телефонным звонком в два часа ночи и радостно, как будто нас с ним это как-то касалось, проорал:

— Кузнецова, победителю чемпионата по покеру таки дали миллион долларов!

— Завидую ему, — сказала я честно. — Надеюсь, у организаторов это были не последние деньги, и они заплатят скромный гонорар нашему рекламному агентству?

— А они еще не заплатили? — заволновался Веник.

— Кажется, нет, — ответила коварная я. — Позвони Заразе, спроси у нее.

Я посмотрела на Зару Рафаэловну, пытаясь по ее внешнему виду определить, перебил ли порывистый Веник ночной сон и ей тоже. Похоже, не перебил: Зараза выглядела свеженькой, как культивированный вирус.

— Нет, не возьму я ваш мед, — сказала я.

— Почему?

— Потому что его сделали неправильные пчелы, — просуфлировал мне внутренний голос.

Зараза посмотрела на меня, как злобный мальчик на корчащегося под его ногой червяка — без всякой жалости и с отстраненным интересом: сколько, мол, еще это ничтожное существо продержится?

— Ни за что не возьму! — повторила я.

— Совсем-совсем ни за что? — ушлая Зараза сменила тактику. — А за сто долларов?

— За сто долларов?

Я посмотрела на корзину, срочно производя ее переоценку.

Вообще-то ручная кладь в экостиле — это даже модно. А бант по цвету гармонирует с моим головным убором.

И все же…

— Нет, за сто долларов не возьму, — решила я. — За сто пятьдесят, так и быть, согласна.

Зараза, что удивительно, не стала торговаться. Наоборот, даже снизошла до похвалы:

— Растешь в моих глазах!

И она тут же отдала мне баксы, которые явно приготовила заранее.

Знает меня, понимает, что я не безропотная Трошкина и за спасибо почтовым голубем-тяжеловозом работать не стану!

Оделив меня денежками, Зара Рафаэловна кому-то позвонила и деловито отчиталась:

— Я все устроила, мед к вам летит, встречайте. Девушку зовут Инна Кузнецова, она высокая фигуристая блондинка с длинными волосами, в руке у нее корзинка, на голове красная шапочка.

— Бандана, — поправила я, но Зараза меня не услышала.

Я спрятала в сумочку выданные мне доллары, взяла корзинку и пошла на досмотр.

Полет прошел спокойно и не без приятности.

Правда, меня разочаровало бортовое питание — пассажирам предложили только сок, тогда как я рассчитывала хотя бы на горячий кофе с печенькой. Перед отлетом, торопясь и нервничая, я не позавтракала, и желудок, привыкший к регулярному трехразовому питанию в папулином фирменном стиле «От пуза», выражал недовольство суровым бурчанием.

— Лучше переспать, чем недоесть, — с намеком подсказал мне внутренний голос.

Но я знала, что не усну в самолете.

Чтобы успокоиться и расслабиться, я расстегнула привязной ремень, развязала декоративный кушак комбинезона и провела небольшую приятную СПА-процедуру.

Заботливая бабуля перед отлетом преподнесла мне подарочек — какую-то необыкновенную головную щетку с резервуаром, наполненным травяным отваром на термальной воде. С виду-то это была щетка как щетка, но зубцы, торчащие из ее пухлого резинового пузика, на самом деле являлись полыми трубочками, по которым при надавливании на щетку прямо к коже головы поступал полезный отвар.

— Я знаю, Дюша, ты всегда нервничаешь в самолетах, — сказала мне родная старушка. — Так вот, как только почувствуешь, что у тебя разболелась голова или просто повысилась тревожность, сразу же бери эту щетку и причесывайся минут пятнадцать, а лучше полчаса, и все пройдет. Массаж улучшит кровообращение и снимет мышечные спазмы, а отвар подпитает корни волос. Обещаю тебе, ты свои волосы просто не узнаешь!

— И откуда же такое диво дивное? — спросила я, повертев в руках чудо-щетку.

— Из интернет-магазина, вестимо! — ответила продвинутая бабуля. — Я заказала сразу три штуки, одной сама уже пользуюсь и очень, очень довольна!

Не верить бабушке оснований не было — она человек чести и никогда не врет, хотя запросто может схитрить.

Правда, та же бабуля, в свое время настойчиво прививая мне хорошие манеры и знание этикета, утверждала, что причесываться на глазах у других людей неприлично, но я решила, что данный конкретный случай можно считать исключением.

Во-первых, никто на меня не смотрел, потому что мой сосед по ряду — пацан лет десяти — самозабвенно рубился в игру на смартфоне, а его папочка похрапывал.

А во-вторых, я же сидела у иллюминатора, а девица, причесывающая у окошка русу косу до пояса — это же классика родного фольклора! Можно сказать, обычай, освященный веками!

Чесалась я долго, вдумчиво, любуясь волнистыми облаками и постепенно успокаиваясь.

Полностью расслабиться мешал только пассажир, сидящий позади меня: сначала он беспокойно возился, толкая мое кресло коленками, а ближе к концу полета начал невнятно бормотать. Слова звучали неразборчиво, но интонация была отчетливо тревожная, и я подумала, что мне грех жаловаться на авиафобию, у меня она крайне слабо выражена. Человек вот с полчаса уже молитвы бормочет, как заведенный, и никак не успокоится! Наверное, истово верит в дурные приметы, а место-то у него в тринадцатом ряду…

Трошкина, которая в свое время работала в психоневрологическом диспансере, много чего интересного рассказывала о тамошних обитателях, и от нее я узнала, что даже есть такая болезнь — трискаидекафобия. Это паталогическая боязнь тринадцатого числа.

Некоторые авиакомпании, чтобы не нервировать пассажиров, исключают № 13 из нумерации кресел, но в Боинге-737, которым мы летели, 13 ряд имелся. Я заранее регистрировалась на свой рейс, изучила вопрос и поэтому знала, что это места со своими плюсами и минусами. Плохи «тринадцатые» тем, что за ними находится вторая серия аварийных выходов, а потому спинки кресел не откидываются. Еще минус — запрещено загораживать проход ручной кладью, и на эти места не сажают инвалидов и пассажиров с детьми и животными. Зато в ряду не три кресла, как обычно, а всего два, плюс есть дополнительное место для ног. Для меня это важное преимущество, так что я бы взяла себе такое место… если бы не номер 13!

Ладно, признаюсь, я тоже немножко трискаидекафоб.

Вообще-то нас таких должно быть много, иначе билеты на места с роковым номером не разбирали бы самыми последними…

Наконец по бортовому радио объявили, что самолет начинает снижение, и я убрала чудо-щетку в сумку.

Мальчик рядом тоже спрятал смартфон и изволил обратить внимание на меня, спросив с неподдельным интересом:

— А вы кто? Секретный агент?

— Можно и так сказать, — сговорчиво согласилась я, поскольку тбилисская миссия моя для большей части прогрессивного человечества (за исключением одной только Трошкиной) и впрямь была жутко секретной.

Багаж я получила быстро, а вот гонца за медом ждала минут двадцать. Стояла, как было велено Заразой, на виду в центре зала, нетерпеливо притопывала ножкой и быстро теряла с трудом обретенное спокойствие.

Минут пять я держала дурацкую корзину в руках, потом устала и поставила ее на пол рядом с чемоданами каких-то других пассажиров.

Потом решила, что пасторальная корзинка с добротными кожаными чемоданами не гармонирует, и накрыла ее своим платком — синей стороной кверху, потому что яркий красный рядом с благородным кофейно-коричневым смотрелся бы вульгарно.

Желудок опять начал ворчать.

Дуэтом с ним я вслух ругала Зару Рафаэловну.

Уже разошлись, дождавшись своих клиентов, гостей или родственников, все встречавшие наш рейс — и те, что с табличками, и те, что с букетами. Даже того бормотавшего невротика-трискаидекафоба, который истово молился в самолете, увели какие-то крепкие строгие парни, похожие на переодетых в цивильное санитаров. А дружественные Заре Рафаэловне любители редкого кубанского меда все не появлялись, и через двадцать минут нервного перетаптывания я решила их больше не ждать.

В конце концов, если передачка Заразы им так нужна, пусть приезжают за ней ко мне в отель. А если не нужна — я свое дело выполнила, гостинец в тбилисский аэропорт имени Руставели доставила, остальное меня не волнует. Могу теперь вообще сама этот мед сожрать, жаль, сладкого не хочется.

Хотелось яичницы с сосиской и помидорами, кофе и тостов.

В обменнике на выходе из зоны прилета я поменяла доллары Заразы на грузинские лари и купила в автомате на остановке стаканчик американо.

Между делом убедилась, что папуля был прав, у местных мужчин и впрямь напрочь сносит голову от роскошных блондинок: рядом с микроавтобусом, в который неспешно усаживались красотки из белорусского танцевального ансамбля, мужик, похожий на охранника, картонкой с надписью «Минский сувенир» лупил по мордасам какого-то брюнетистого типа. А тот даже не отмахивался — отчаянно рвался за светловолосыми красотками, вот ведь чокнутый фанат!

Выпив кофе, я несколько взбодрилась и с чемоданом в одной руке и изящно задекорированной синим платочком корзинкой в другой села в свой автобус.

* * *

— Первый, это пятый! К курьеру никто не подошел! Повторяю: к курьеру никто не подошел! Курьер покидает место встречи, прикажете продолжать наблюдение? — прикрываясь ладошкой, пробормотал в уголок воротничка гражданин неприметной наружности.

— Продолжайте наблюдение, — распорядился воротничок, и неприметный гражданин успел запрыгнуть в отъезжающий автобус.

Спустя считаные минуты другой гражданин, тоже бывший бы неприметным, если бы не свежие ссадины на невыразительной физиономии, атаковал радиоузел аэровокзала, вах, умоляя и мамой прося озвучить жизненно важное объявление.

— Пассажира Инну Кузнецову, прибывшую из Екатеринодара, просят срочно подойти к информационному центру на первом этаже аэровокзала, — дважды повторило радио.

Но Инна Кузнецова объявления не услышала.

* * *

Трошкина заранее объяснила мне, на каком рейсе нужно ехать и где следует выходить. Она даже пообещала лично встретить меня у памятника Шоте Руставели.

Встретила, ага.

Плавно покачивающуюся фигурку в элегантном белом платьице я заметила издали. Она являла разительный контраст с водруженным на постамент суровым и непоколебимым мужчиной из темного камня.

— Гамарджоба, дорогая! — приветствовала я ее, как тут принято.

— Ага. А вы кто? — спросила в ответ подружка совсем как тот мальчик в самолете.

— Я твоя лучшая подруга и по совместительству сестра твоего мужа, — напомнила я и сняла темные очки.

— Ты изменилась, — заметила Алка.

— Само собой, я стала еще краше, — кивнула я. — Меня другое удивляет: ты пьяна!

Нетрезвая Трошкина — крайне редкое природное явление.

— Н-н-не-е-е…

— Какое — «не», определенно пьяна!

— Н-н-не-е-емножко, — договорила Алка, тряхнув пушистой челкой, как капризный пони.

Она попыталась показать это самое немножко жестом, но пальцы ее не слушались, образуя бессмысленную растопырку.

Язык, однако, у пьянчужки еще не сильно заплетался, да и логика ей не изменила:

— Что еще делать о-о-одинокой девушке в чужом городе, где так много хор-р-рошего вина и нет н-н-никого, кто мог бы удержать ее от пьянства?

Это явно был философский вопрос, и я промолчала. Тем более что у меня были сомнения, что я смогу и захочу удерживать одиноких девушек от пьянства. Скорее, наоборот.

— Ну, ты хотя бы успокоилась, — отметила я.

Трошкина снова кивнула:

— Йа-а…

— Ты переходишь на немецкий? Не надо, я его не знаю, — напомнила я.

— Йа-а внимательно рассмотрела записку. Почерк йа-авно Зямин, буквы ровные, н-нажим аккуратный. Н-не похоже, чтобы он н-нервничал, вот и йа-а н-не буду, — Алка дерзко икнула. — Хотя йа-а н-на всякий случай сходила с утра на плотину.

— На какую плотину?

Воображение нарисовало мне простоволосую Трошкину на высоком речном берегу. Она стояла над обрывом а-ля Катерина из пьесы «Гроза», и пьеса сия закончилась, как известно, самоубийственным прыжком героини в воду.

— Правильнее сказать, эт-то шлюз, он там. — Алка мотнула головой в напрасной попытке указать направление. — Н-ниже по течению реки, всего в паре остановок от нашего дома, оч-чень удач-чно. Там вода зам-медляется и, в-видимо, какие-то фильтры стоят, потому что н-аа поверхности скапливается разный мусор, пла-а-а…

— Плавает?

— Пла-астиковые бутылки, ветки и т-тому подобное!

— И ты смотрела, не плавает ли среди этого мусора тело Зямы? — охнула я. — Алка, тебе нужно попроситься в подмастерья к мамуле! Ты сможешь продолжить ее дело по сочинению ужастиков.

— У меня пока н-нет уверенности, что я вправе претендовать н-на участие в фа-амильном бизнесе, — немного подумав, призналась Трошкина. — Поговорим о-об этом, если Зяма ко мне вернется.

— Не если, а когда, — поправила я, чтобы не дать подружке снова впасть в уныние.

Пьяная девушка в унынии — душераздирающее зрелище и социально опасное явление. Оно крайне заразно для других девушек, которые из трезвых и веселых быстро становятся пьяными и унылыми, едва проявят толику сочувствия и женской солидарности. Я подбадривала Трошкину, не желая стать жертвой той же инфекции.

По опыту зная, что от душевных страданий прекрасно отвлекают физические, я вручила Трошкиной увесистую и неудобную корзину с кубанским гостинцем, и Алкины пыхтение и сопение быстро трансформировались из невнятно горестных в конкретно матерные.

Это был решительный шаг на пути к выздоровлению: мало какие волшебные заклинания исполнены такой положительной энергетики, как русские народные ругательства. Но двигались мы медленно, потому что Трошкина часто останавливалась, чтобы передохнуть.

— Кузнецова, это Мтквари, — объявила она в одну из таких пауз.

— Мтквари, это Кузнецова, — подхватила я, оглядываясь в поисках неведомо кого. — А кто это — Мтквари?

— Что, а не кто, — поправила Алка. — Эт-то река. Вот она, прямо перед т-тобой, не видишь, что ли?

— Трошкина, не дури меня, — обиделась я. — Река в Тбилиси называется Кура, я это еще со школы знаю!

— По-русски Кура, а-а-а по-грузински Мтквари. — Подружка подхватила поставленную было корзину, крякнула уточкой и вперевалку побрела по мосту.

Мост был красивый, с чугунными перилами и позеленевшими от времени львами, которые радовали глаз горбатыми носами, завитыми усами и обильной кудрявой порослью на груди и животе. Я предположила, что их лепили с натуры — с местных мужчин.

Сразу за рекой высился высокий красивый дом в помпезном сталинском стиле — с колоннами, высоким крыльцом парадного подъезда, арочным проходом во двор и множеством мраморных досок на фасаде.

Трошкина уверенно двинулась в подворотню, а я остановилась посчитать и почитать памятные таблички. Посчитать получилось — их оказалось двенадцать, почитать — нет: все надписи были на грузинском. Кривульки незнакомых букв были очень красивыми и совершенно непонятными.

— Ты в то-очности как Зяма, — фыркнула Алка, обернувшись. — Он т-тоже первым делом завис у этих досок. Ми ми…

— Ми минор? — Слушать, как она заикается, было просто невыносимо. — Кто-то, чья память отмечена доской, был композитором, да?

— Ми-минут пять он щурился на незнакомые буквы, потом изрек: «Ко-о-огда-нибудь ту-ту…

— Зачем когда-нибудь, я уже прямо сейчас ту-ту, — пробормотала я раздраженно. — В смысле, у меня уже крыша едет!

— Ту-тут появится надпись «Здесь жил Каа…»

— Каа? Который удав?!

— Ка-азимир Кузнецов! А потом он ра-асправил плечи и гордо прошествовал в дом.

Трошкина договорила и устало затихла.

— Погоди, почему в дом? Вы же бронировали отель! — Я уловила несоответствие.

— А, ты же не в курсе!

Трошкина уверенно вошла в темный подъезд и загремела ключом, пытаясь нанизать на него одну из многочисленных замочных скважин, видимых только ей одной. Упорно тыча ключом в сплошной металл, она объяснила:

— Наша бронь почему-то слетела, пришлось сро-очно искать другое жилье. К счастью, у портье в отеле нашелся ро-одственник, сдающий жилье в наем. Так мы ок-казались в этой ква-ква…

— Царевна, блин, лягушка, — простонала я.

— Ква-квартире! Входи!

Замочная скважина удачно нашлась.

— А ты не думаешь, что бронь слетела не случайно? — спросила я. — Что тот ушлый клерк нарочно «потерял» ее, чтобы подогнать клиентов своему родственнику с квартирой?

Я вошла, уже ожидая оказаться в гнуснейшей хибаре, но съемное жилье меня приятно удивило.

Квартира оказалась огромной — гостиная, три спальни, кухня, прихожая и совмещенный санузел. Почти пятиметровые потолки с лепниной! Высоченные двустворчатые двери, полуметровой ширины подоконники и старомодный паркет в «елочку». Мебель, впрочем, всюду была вполне современная, безликая и недорогая — из ИКЕА.

— Твоя комната там. — Алка махнула рукой в сумрачную даль протяженного коридора. — Если хохочешь…

— Не вижу поводов для веселья.

— Хо-хочешь! Прими душ, а я пока проверю э-электронную почту. Вдруг там есть что-о-нибудь от Зямы.

Но от Зямы в Алкиной почте не обнаружилось ровным счетом ничего. Зато мой скайп зафиксировал три пропущенных звонка — по одному от папули, мамули и Жана.

Папуле и мамуле дозвониться не удалось, но я написала им, сообщив, что добралась благополучно и проживаю по такому-то адресу. Я понимала, что Зара Рафаэловна непременно поинтересуется у моих родных, где меня искать. Вернее, где искать ее редкий мед.

Только Жан оказался в доступе и порадовал меня сообщением о том, что у фуд-блогеров Завари Кашу и Еда БезВреда уже по десять тысяч свежекупленных подписчиков, так что надо нам с Алкой начинать регулярно постить что-нибудь интересненькое.

Я рассказала ему, какую картинку хочу для первого своего убойного поста, и Жаник обещал, что не ляжет спать, пока не нарисует, что нужно. Я ему поверила: лишиться сна парню было не мудрено, ибо заказала я фото в стиле ню, только с хитрым образом прикрытыми стратегическими местами.

Потом я пошла в душ, смыла, образно говоря, пыль дорог, посмотрела на себя в зеркало и сначала онемела, не узнав себя в отражении, а потом, наоборот, заголосила:

— А-а-а-а! Алка! Что это?!

Трошкина прибежала, теряя тапки:

— Что? Где?

— Вот это! — Я показала на свою голову.

— Волосы? Вроде натуральные, раз ты их моешь, хотя я все же надеялась, что это парик, ведь природный блонд вернуть будет сложно, — затарахтела подружка.

— Это не парик! Это подлое коварство! — Я чуть не плакала. — Бабуля тайно перекрасила меня в брюнетку, никогда ей этого не прощу!

— Как можно тайно перекрасить такие длинные волосы? Ты была под наркозом?

— Я была уверена, что моя бабушка — добрая женщина, которая желает любимой внучке исключительно добра! А она подсунула мне чудо-щетку с отваром, который радикально затемняет волосы при расчесывании! Сказала, это отличная вещь, она сама такой пользуется!

— А я-то думала, она закрашивает седину в парикмахерской, — пробормотала Трошкина. — А что еще тебе сказала бабушка? Хочется понять, зачем она это сделала.

— Еще она сказала, что я не узнаю свои волосы…

— Не обманула.

Я вздохнула:

— Я догадываюсь, зачем бабуля это сделала. Она хотела меня защитить от сексуальных домогательств! Вспомни, папа нам все уши прожужжал, что натуральные блондинки в Грузии большая редкость и предмет самого пристального внимания местных мужчин.

— Ага, он даже советовал Зяме ни на шаг от меня не отходить, хотя у меня-то волосы пепельно-русые, они делаются светлыми только на ярком солнце. — Трошкина потянулась, взяла прядку моих волос и внимательно ее рассмотрела. — Мне кажется, они стали светлее, чем час назад. Похоже, этот красящий отвар действительно натуральный, и он постепенно смоется.

— Надеюсь, что так. Не хотелось бы убивать собственную бабушку. — Я пропустила через пальцы коричневые пряди. — Сделала из меня какую-то Темную Повелительницу!

Послеобеденное время мы с подружкой провели неуютно, нервно: Алка подключила роуминг, я нашла в сети телефонный справочник Тбилиси, и подружка, протрезвевшая после холодного душа, методично обзвонила городские больницы, выясняя, не поступил ли куда Зяма.

Сделано это было на всякий случай — мы обе свято верили, что с моим братом и ее женихом все в порядке.

Не считая того, что он козел и сволочь, бросивший молодую жену в чужой стране на произвол судьбы.

Молодая жена, впрочем, была готова простить негодяя, лишь бы он вернулся целым и невредимым.

В утешение ей я припомнила, что ранее уже бывали случаи, когда Зяма без предупреждения уходил на дно и лежал там, не подавая сигналов.

В последний раз такое случилось год назад, когда братец при активной помощи папули работал над очень необычным творческим проектом на нашей даче. Тогда мы их обоих на несколько дней потеряли и обнаружили совершенно случайно.

— Тебе же говорили опытные люди, что быть супругой гения непросто? — напомнила я подружке в кафе, куда мы вышли поужинать, потому что у Алки из съестного были только мюсли и Алазани — сочетание, не показавшееся мне гармоничным. — Говорили, я помню, при мне дело было. Вот и не жалуйся, будто тебя не предупреждали.

— Я не жалуюсь, я просто не думала, что испытания начнутся так скоро, — отговорилась Трошкина.

Она в сотый раз самым пристальным образом рассмотрела записку и никаких признаков того, что ее автор нервничал или находился под давлением, не нашла. Буковки не плясали, строчки были ровные, ручка не рвала бумагу, пятен крови и слез не наблюдалось.

— Если Зяма вернется целым и невредимым, я лично это исправлю, набив ему морду лица, — пообещала я.

— Нет, я сама! — уперлась Трошкина.

— Ты не сможешь, у тебя еще нет навыков рукопашного боя с превосходящим противником.

— Это в чем же он меня превосходит? — приосанилась подружка.

— В наглости и изворотливости! Не спорь, я лучше знаю Зяму. Я с ним тридцать лет живу, а ты сколько?

— Мало…

Алка снова раскисла.

Я вздохнула:

— Надо бы тебя как-то взбодрить, подружка… Что бы придумать?

Но придумывать ничего не пришлось.

Мироздание уже осуществило поставку трех больших порций бодрости по нашему грузинскому адресу, мы просто не сразу узнали об этом.

* * *

— Нашли? — спросил Большой человек Маленького, побарабанив пальцами по столешнице.

Маленький, ранее бывший неприметным, не по собственной воле выпал из образа, когда потерял пуговки на рубашке и приобрел царапины на щеке и фингал под глазом.

— Ищем.

— Вот как так можно было, а? — Большой человек непечатно выругался.

Маленький вскинулся:

— Мне было сказано: Инна Кузнецова, высокая фигуристая блондинка в красной шапочке. А такая не прилетела! Мамой клянусь, не было на этом рейсе ни одной фигуристой блондинки! Я бы заметил!

— И Красной Шапочки не было?

— Не было!

— И Инны Кузнецовой не было?! — Начальник бухнул кулаком по столу.

Подчиненный потупился:

— Была… И в списке пассажиров была, и паспортный контроль проходила… Только она была брюнетка! И без шапочки!

— Шапочка — ерунда, а вот то, что девка за час полета из блондинки в брюнетку превратилась — это уже серьезно, такие метаморфозы с нормальными бабами просто так не происходят, — рассудил Большой человек.

— Видать, она ненормальная баба, — приободрился Маленький.

Одно дело — потерять обычного честного курьера, и совсем другое — упустить подозрительную девку, меняющую цвет волос буквально на лету!

— Думаешь, засланный казачок? — пригорюнился Босс.

— Если вообще не секретный агент! — щедро насыпал соли ему на рану подчиненный.

— Скорее, хитрая ворюга, раз сбежала с посылкой, — рассудил начальник. — Отели прочесать — живет же она где-то? Искать и найти!

* * *

С ужина мы возвращались в сумерках. Уличное движение до крайности поредело и стало почти тихо: невидимая за рядом платанов, высаженных вдоль набережной, негромко рокотала Кура, которая вообще-то Мтквари, да размеренно скрипели садовые качели во дворе нашего дома.

— Смотри, грузинские дамы очень элегантны, — заметила Трошкина. — Хотя обычно предпочитают черное, а не белое.

Я посмотрела.

На качелях в палисаднике восседали две особы в длинных светлых платьях и широкополых шляпах.

На мой взгляд, они походили на пару крупных шампиньонов.

Впрочем, шампиньон — не сыроежка, вполне себе элегантный гриб.

Я собралась поделиться этой мыслью с подружкой, но ее уже не было рядом со мной.

— Зяма! Зямочка, это ты?!

Алка с криком бежала к подъезду.

Я присмотрелась к мужской фигуре у дверей и убедилась, что она мне знакома.

— Ой, дядя Боря, — разочарованно молвила пришедшая к финишу бегунья Трошкина.

— Алла, детка, теперь ты должна звать меня папой! — ласково укорил ее знакомый голос.

— Зачем вас звать, вы и незваными явились, не запылились, — проворчала я, уже догадываясь, кем именно являются те элегантные грибовидные дамы на качелях.

— Дюшенька, мы просто последовали твоему примеру! — уела меня мамуля, поправив шляпу.

Я прикусила язык.

Рано: расспросы только начались.

— Дюша, что с твоими волосами? — строго спросил папуля.

— Спроси бабулю, — переадресовала его я.

— Надеюсь, ты сделала это не для того, чтобы соблазнять грузинских мужчин? — нахмурился папа.

— Наоборот! А что, это выглядит соблазнительно? — Я помотала головой, рассыпав волосы по плечам.

— Очень интересный цвет, — похвалила мамуля. — Кофе с корицей?

— Скорее, горький шоколад с перцем, — прищурился папуля.

Как все мужчины, он не понимает, что это за цвет такой — «фуксия» или «пепел розы», но, будучи кулинаром, очень точно соотносит оттенки колера с продуктами питания.

— С перцем — это хорошо, — одобрила я и повернулась к бабуле, улыбающейся, как Мона Лиза. — Но тебе, ба, я это еще припомню! В твоем ли возрасте так бессовестно интриговать?

— С ума сошла? — искренне удивилась коварная старушка. — В каком же еще возрасте интриговать, если не в моем? Это же последняя радость, доступная дряхлой бабушке! Кстати, а чем это так вкусно пахнет?

Трошкина молча открыла бумажный кулек, в который нам сложили вкусняшки, не съеденные в кафе.

— Ум-м-м! Пхали! — Дряхлая бабушка шустро запихала в рот пряный комочек и зажмурилась, наслаждаясь вкусом.

Открыла глаза, напоролась на мой ироничный взгляд, прожевала и с гордым видом сказала:

— Ладно, интрига — это моя предпоследняя радость, а последняя — вкусная еда.

— Почему последняя, в доме нет продуктов?! — заволновался наш штатный кормилец. — Немедленно покажите мне ваш холодильник!

Алка открыла дверь, и мы ввалились в прохладную тишину квартиры, как варвары в собор.

— Сейчас свободны одна спальня и диван в гостиной, спальню мы отдадим дяде Боре и тете Варе, а на диван переселим Инку, тогда у бабушки тоже будет своя собственная комната, — распорядилась Трошкина по праву старейшего местного жителя.

— Спасибо, но я лучше лягу в гостиной, тут большой телевизор, — по-своему решила бабуля.

Мама громко вздохнула.

Бессонница, тугоухость и любовь к популярным ток-шоу — это убойное сочетание. Если бабуля отыщет в местном телике свои любимые каналы, даже наличие собственных спален не обеспечит прочим членам семьи продолжительный ночной отдых.

Мысленно я пообещала себе при первой же возможности перерезать телевизору шнур питания.

И тут наконец старшее поколение осознало, что наше семейство не в полном составе:

— А где Зяма? — крикнул из прихожей папуля, вынужденный в одиночку заносить в дом чемоданы.

— Зяма-то? — повторила я.

Черт, глупо было не придумать что-нибудь заранее!

Но Трошкина не дурочка, она уже придумала:

— А Зяма на мальчишнике!

— На каком еще мальчишнике? — Бабуля, знаток обрядов, с подозрением посмотрела на Алку.

Да, мне вот тоже интересно?

— На обыкновенном традиционном мальчишнике, который обычно до свадьбы проводится, но в нашем случае получилось наоборот, потому что не друзья приехали к жениху Зяме, а жених Зяма к друзьям, — оживленно затарахтела Трошкина.

Она, когда волнуется, всегда ужасно многословна.

— У Зямы есть друзья в Тбилиси? — удивилась мамуля. — Что за друзья?

И тут настал мой звездный час:

— Ну, как же? Георгий Беридзе, Давид Капанадзе и Зураб Гелашвили!

— Точно, они самые! — Алка посмотрела на меня с признательностью.

— Кажется, я слышала эти имена, — сказала мамуля.

И тема отсутствия Зямы закрылась, хоть и со скрипом, как дверца шкафа с растопырчатым скелетом.

А я вспомнила кое-что еще:

— Мам, пап, вы сообщили Заре Рафаэловне мой адрес?

— Я перед отъездом звонил ей, но не дозвонился, — ответил папуля, следуя через гостиную с тарахтящим чемоданом на колесиках. — Поэтому отправил СМС-сообщение.

— СМС — это ненадежно, — решила я.

Пока нежданные гости осваивали просторы квартиры, я постучалась в скайпе к Жану. Он откликнулся сразу, будто ждал звонка.

— Жаник, ты в офисе? Отлично. — Я узнала фон за спиной собеседника: дизайнер гордо оклеил стену за своим рабочим местом наиболее интересными, с его точки зрения, макетами. — Не позовешь к компу Зару Рафаэловну? Мне надо кое-что ей сказать.

— Не-а, не позову, — помотал головой коллега. — И не потому, что я вредный, а потому, что Заразы в офисе нет и не будет, наверное, еще долго.

— Она ушла в отпуск?

— Да как бы она не ушла на тот свет! Зараза наша в больнице, причем в реанимации. — Жаник бесталанно изобразил печаль.

— Какой кошмар! А что случилось? — К экрану сунулась сердобольная Трошкина.

— Алка, привет! — помахал ей дизайнер. — С сердцем у нее что-то, представляете?

— У Заразы есть сердце? — изумилась я.

— Вот и мы в шоке! — поддакнул Жаник.

— Какие вы злые, — укорила нас добрая Трошкина. — И что, никто даже не поехал в больницу, чтобы все разузнать?

— А кто поедет? — Жаник пожал плечами. — Тебя, сердобольной, тут нет, все остальные Заразу терпеть не могут, а шеф не знает, куда бежать, потому что винит в случившемся себя. Ну, и еще потому, что остался без коммерческого директора.

— А почему Бронич винит себя? — заинтересовалась я.

— Потому что Заразе поплохело на планерке, как раз после того, как Бронич постучал кулаком по столу и рявкнул, что мы не выполнили планчик и за это лишаемся надбавочек!

— «После того» не значит «вследствие того», — авторитетно заявила я.

Сказались годы тесной связи с представителем правоохранительных органов.

— Ты права, я тоже думаю, что наши надбавочки для Заразы такая мелочь, о которой не стоит волноваться, — поддержал меня Жан. — Все же знают, что в нашем агентстве она трудится ради записи в трудовой книжке, а зарабатывает на разных левых заказах. Когда Бронич ярился насчет надбавочек, у нее зазвонил телефон.

— И она ответила? — удивилась Трошкина.

Наш шеф категорически запрещает сотрудникам разговаривать по телефонам во время планерок и совещаний.

— Да, она сказала, что это важное семейное дело, и ответила.

Мы с Алкой кивнули.

Семьи у Зары Рафаэловны нет, муж сбежал от нее в неведомые дали еще на заре времен, но оставил о себе память в виде общего ребенка, ныне уже взрослой барышни. Я с ней знакома — мы встречались на богемных тусовках, куда меня иногда вытаскивает Зяма.

Дочь Заразы не пошла по стопам матушки, максимально отстранилась от коммерции и стала поэтессой. Пишет она исключительно эротические поэмы с перлами типа «От желанья и тоски напряглись мои соски» и больше известна в столице, чем у нас.

В нашей-то провинции никто не прибивает гениталии гвоздями к асфальту, не запихивает себе в странные места сырые куриные тушки, даже вздыбленные члены на разводных мостах не рисует…

Правда, у нас и нет разводных мостов.

Но куриные тушки, гвозди, асфальт и гениталии в ассортименте имеются, однако в смелых творческих акциях почему-то не задействуются.

Зара Рафаэловна дочку любит, балует, самовыражению ее не препятствует и всячески о ней заботится. Когда стало ясно, что усиленные занятия эротической поэзией привели творческую личность к незапланированной беременности, Зараза отправила дочь готовиться к родам в Англию.

— Должно быть, это дочка ей по телефону сообщила, что рожает, — предположила фантазерка Трошкина. — И Зару Рафаэловну новость так взволновала, что она слегла.

— Ладно, пусть выздоравливает. — Сказать мне больше было нечего.

Не грузить же тяжелобольную информацией о местонахождении банки с медом! Заразе сейчас явно не до нее.

— Инка, а ты вовремя позвонила, я как раз закончил феерическую иллюстрацию для твоего поста про завтрак на нудистском пляже, — похвастался дизайнер. — Лови и любуйся!

Я приняла отправленный мне файл, открыла его и присвистнула. Рядом ахнула Трошкина.

На фото была запечатлена фигуристая дева, в соблазнительной позе разлегшаяся в полосе прибоя. Судя по порочному блеску глаз и сладострастному изгибу губ, на исходнике модель красовалась нагишом, но дизайнер обработал снимок в соответствии с моими пожеланиями, и теперь пышные груди девы прикрывали чаши из половинок арбуза, а развилку между ногами скрывала большая гроздь черного винограда.

— Если прищуриться, все эти виноградины выглядят в точности как завитки курчавых темных волос в форме треугольника! — неодобрительно высказалась Трошкина. — Казалось бы, все неприличное закрыто, но выглядит еще более непристойно, чем просто голая девка!

— Вот она — великая сила искусства, — кивнула я, абсолютно довольная. — От картинки глаз не оторвать, а придраться не к чему, так что админы соцсетей не забанят меня за порнографию!

— Но какое отношение это непотребство имеет к фуд-блогерству? — насупилась Алка.

— Что такое фуд-блогерство, каждый понимает по-своему, — философски рассудила я. — Вот ты лично, глядя на эту иллюстрацию, о чем думаешь? Ведь не о сексе же, правда?

— Конечно, не о сексе! — возмутилась подружка. — Я думаю, сколько народу понадобилось, чтобы выесть до зеленой корки арбуз, в который поместились груди пятого размера!

— О! Ты думаешь в правильном направлении! — обрадовалась я. — Ведь это фото к посту о натуральном завтраке на нудистском пляже!

— Групповой нудистский завтрак — это натуральный разврат, — припечатала Трошкина и, вздернув носик, отвернулась от экрана.

Потом снова оглянулась, еще немного посмотрела и добавила с осуждением:

— А ведь еще кому-то предстоит съесть весь этот виноград! Фу!

Я засмеялась и отогнала ханжу от своего ноутбука.

До вечернего отбоя я успела не только разместить свою первую фуд-блогерскую публикацию, но и оценить ее успешность: лайки на скандальный пост слетались, как мухи на мед!

Тем временем вновь прибывшие гости разбрелись по своим спальным местам, и даже бабуля проявила редкое милосердие к окружающим, воздержавшись от просмотра телепрограмм.

— А ты знаешь, что вежливое грузинское обращение к мужчине — «батоно»? — зевнув, спросила меня Трошкина.

Она не зря прогулялась в Интернет — хоть чуток опылилась местным колоритом.

— Учту, — пообещала я и тоже зевнула.

На том мы и расстались, разойдясь по своим опочивальням.

Суббота

Утро окрасило нежным светом стены древней крепости Нарикала, и проснулись с рассветом скромные труженики грузинской земли. А кое-кто к этому моменту вообще еще не ложился.

Внешность маленького человечка и его большого босса приобрела общую черту — красные глаза. У подчиненного они стали такими от недосыпа, а у начальника еще и от бешенства.

— Ну?! — рыкнул Босс, нетерпеливо ожидая доклада.

Маленький человек развел руками и потупился:

— Мы проверили все отели Тбилиси. Инны Кузнецовой нигде нет. Гостиницу она не бронировала.

— Значит, проверьте все отели Грузии! Где-то же она остановилась!

Подчиненный поспешно кивнул:

— Проверяем! Уже нашли кое-что интересное: на пару дней раньше, чем Инна Кузнецова, в Тбилиси прилетел Казимир Кузнецов…

Босс фыркнул:

— Вы знаете, сколько в России Кузнецовых? Это же самая распространенная русская фамилия! Как у нас Беридзе!

— Но Казимир Кузнецов прилетел из того же города, что и Инна Кузнецова, из Екатеринодара…

— Город-миллионник, — снова фыркнул Босс. — Там, наверное, тысяча Кузнецовых живет.

— Но конкретно этот Кузнецов прилетел одним рейсом с предыдущим курьером…

Босс по инерции гневно фыркнул еще раз, потом осознал услышанное и задумался:

— Возможно, это не случайно…

— И вот как раз у Казимира Кузнецова бронь в одном из отелей Тбилиси была! — поспешил развить успех подчиненный. — Правда, он ее почему-то отменил и поселился в частном секторе, но мы уже знаем, где именно, сумели выяснить это у клерка на рецепции!

— Так почему вы до сих пор здесь, а не там, где все эти Кузнецовы? — нахмурился Босс. — Живо туда, и без посылки не возвращайтесь!

* * *

Утро стартовало традиционно — с битвы за ватерклозет.

В нашем семействе это обычное начало дня.

Невозможно составить и, главное, четко выдерживать расписание оккупации санузла в семействе, лишь один член которого регулярно ходит на работу!

Все остальные, кроме меня, несчастной, у нас либо пенсионеры, либо люди творческих профессий, и видели бы вы, как эти условно безобидные личности мордуют друг друга под дверью сортира!

На сей раз в бескомпромиссном поединке сошлись мамуля, бабуля и Трошкина, которая невольно спровоцировала битву, задержавшись в ванной чуть дольше, чем на четверть часа.

К исходу этого срока бабуля уже молотила в дверь сухоньким кулачком, вопя так пронзительно и громко, как умеют только глуховатые старушки и новорожденные детеныши кашалота:

— Которые тут временные? Слазь! Кончилось ваше время!

В очереди за бабулей, по-наполеоновски скрестив руки на груди и нервно дергая левой икрой, стояла мамуля. В паузы, необходимые бабуле, чтобы набрать в легкие воздуха, она однообразно, но с нескрываемым чувством вопрошала:

— Долго еще? Еще долго? Ну, долго еще?

Я оценила диспозицию (две возрастные валькирии штурмуют сортир, а с кухни доносится воинственный грохот кастрюльного железа) и сделала единственно правильный вывод о личности туалетного сидельца:

— Трошкина, не тормози, сникерсни!

— Отставить сникерсы! Никаких шоколадок натощак! — из кухни тотчас выглянул папа.

По причине жары он был в облегченном обмундировании — босиком, в купальных шортах и импровизированном кухонном фартуке из полотенца леопардовой расцветки.

— Гамарджоба, батоно! — приветствовала я его вежливо, в традициях страны пребывания.

— Ты кого батоном обозвала, жэнщчина?! — с роскошным кавказским акцентом отозвался папуля.

— Батоно — это вежливое обращение к мужчине, — сообщила Трошкина, змейкой выскользнув из клозета.

Туда, ловко обогнув зазевавшуюся старушку, мгновенно просочилась мамуля.

— Вар-р-рвара, зараза! — возмутилась бабуля.

— А вежливое обращение к женщине какое? — с намеком поинтересовался папуля.

— А к женщине — калбатоно, — ответила эрудированная Алка.

— Звучит как «полбатона», а это, я считаю, явный намек на неполноценность и натуральный мужской шовинизм! — мгновенно оседлала любимого конька-горбунка наша старая феминистка.

Из ванной донесся звучный хрюк — калбатоно мамуля явно подавилась зубной пастой.

— Смотри, щетку не проглоти там, хохотушка! — без задержки отреагировала бабуля.

— Мама, ты будешь сырники с курагой или домашние мюсли с орехами? — Любящий муж хохотушки самоотверженно вызвал огонь на себя.

— Какие орехи в моем возрасте, ты с ума сошел? — предсказуемо сдвинула прицел бабуля.

— Лесные, колотые, перетертые в пасту с топленым маслом, ванилью и корицей.

— Тогда я еще подумаю, — смилостивилась бабуля и, одарив суровым взглядом выплывшую из ванной мамулю, удалилась в классическое место для раздумий.

— Бася, а ты какой чай будешь — зеленый краснодарский или черный грузинский? — продолжил кулинарный соцопрос папуля.

— Я как все, — ответила мамуля, уплывая вдаль по коридору в облаке парфюмерного аромата, источаемого кремом, который она привычно вбивала в щеки звучными шлепками.

Даже не знаю, что ей больше нравится — запах или звук, напоминающий аплодисменты?

— «Как все» не получится! — крикнул вслед супруге папуля. — Потому что мама пьет зеленый, я — черный, а девочки вообще будут кофе!

— Тогда мне, как маме, зеленый! — отозвалась мамуля.

— Они, значит, как все, будут пить зеленый краснодарский, а я один, как никто, буду черный грузинский, — проворчал папуля, разворачиваясь и уныло топая в кухню.

Но на полпути расправил плечи, поднял голову и, печатая шаг, провозгласил горделиво:

— Один я в поле витязь в тигровом полотенце!

— Как у вас весело всегда, — опасливо нашептала мне Трошкина, явно с трудом удерживаясь, чтобы куда-нибудь не дезертировать.

Тут как раз настойчиво запел дверной звонок, и подружку как ветром унесло в прихожую:

— Зяма! Это ты?!

Она распахнула дверь, даже не поинтересовавшись, кто там.

— Не Зяма, — резюмировала я, подоспев секундой позже.

На пороге стоял смуглый подросток с большой картонной коробкой.

— О, грузинский мальчик?

Я обрадовалась, вспомнив, что один такой (или тот же самый) позавчера принес Алке записку от Зямы.

— Кто скажет, что это девочка, пусть первым бросит в меня камень, — цитатой из классиков подтвердила возникшая за моим правым плечом бабуля.

Вот как это у них, старушек «made in USSR», получается, а? Глухие-глухие, а ни одна муха мимо них не пролетит?

— Гамарджоба, батончик! — приветливо молвила нарисовавшаяся за моим левым плечом мамуля.

Ну, с этой все понятно, писатели — они как пограничные собаки: нюхом чуют, где что-то происходит.

«Батончик», явно смущенный множеством любопытствующих дам, моргнул роскошными ресницами и попятился.

— Мальчик, тебя Зяма прислал? — с надеждой вопросила Трошкина и даже протянула руки, словно надеясь, что упомянутый Зяма тотчас же материализуется в ее объятиях, как демон в пентаграмме.

Мальчик молча сунул в ее протянутые руки свою коробку, повернулся и дал деру.

— Девочки, завтракать! — позвал из кухни папуля, положив конец образовавшейся было немой сцене.

— Что за коробка? — ожив, спросила бабуля.

— А что в ней? — поинтересовалась мамуля.

— Сейчас посмотрим.

Я легко отняла у печально застывшей Трошкиной коробку и понесла ее в гостиную.

Нести было не трудно. Коробка, хоть и весьма большая, весила всего пару кило.

— Там должна быть записка! — Алка ожила, догнала меня и самолично раздербанила коробку.

Но никакой записки внутри не нашлось, только два десятка очень красивых шарфов-палантинов из тончайшего войлока на шелковой основе.

— И что все это значит? — озадачилась наша писательница, не сумев сложить сюжет.

— Это такая старинная грузинская традиция — присылать невесте в подарок изделия народных промыслов, — находчиво соврала я. — Очевидно, коробку с посыльным отправили участники Зяминого мальчишника. Эти, как их…

— Георгий Беридзе, Давид Капанадзе и Зураб Гелашвили, — назубок отбарабанила бывшая отличница Трошкина, осознав, что моя легенда нуждается в поддержке.

— Отличная традиция! А расцветка — ах, чистый Матисс! — бабуля кокетливо завернулась в белоснежный палантин с алыми маками. — Аллочка, ты же подаришь своей старенькой бабушке этот теплый шарфик?

Старенькая хитрюга особо выделила голосом слово «своей», акцентируя образовавшееся после свадьбы родство, которое сиротка Трошкина конечно же не могла предать.

Но и раздаривать шарфики, невесть откуда взявшиеся и непонятно кому принадлежащие, она тоже не могла, поэтому замялась и протянула:

— Ну-у-у-у…

— Ну-ка, бабуля, руки прочь от чужих традиций! — строго сказала я. — Дареное не передаривают, это ты, как большой знаток норм и правил этикета, лучше всех знаешь.

— А кому очень хочется традиционных грузинских подарков невесте, тот может найти себе собственного грузинского жениха! — съехидничала мамуля и удалилась в кухню.

— В самом деле, ба! — Я поддержала поступившее предложение. — Ты дама свободная, никем и ничем, кроме прожитых лет, не обремененная, а Грузия как раз славится своими долгожителями!

— Но они живут в горах и пасут овец! — слегка растерялась престарелая «невеста».

— А что ты имеешь против овец? — миролюбиво поинтересовался папуля. — Овцы — источник вкусного и полезного сыра!

— И вы с супругом, бабуля, могли бы поставлять этот замечательный продукт к нашему семейному столу, — сказала я и, потерев ладошки, проследовала к упомянутому столу, уже накрытому для завтрака.

— Так, девочки! — звонко постучав чайной ложкой по медному кофейнику, воззвал папуля, едва присутствующие утолили первый голод. — У меня для вас объявление.

— Войны? — съязвила мамуля.

Папуля посмотрел на нее с укором, и мамуля подняла руки, как пленный фриц.

— Дорогие мои, я объявляю конкурс! — торжественно возвестил папуля. — Каждый, кто добудет оригинальный рецепт фарша для хинкали, может рассчитывать на вкусный завтрак по индивидуальному заказу. А тот, чей рецепт окажется самым удачным, получит на выбор мой фирменный торт или большую корзину для пикника.

— Мне торт, — сразу сказала бабуля.

— Бери лучше корзину, ба, — посоветовала я. — Закатишь с женихом в горах пикник!

— Кстати, о женихах, — не осталась в долгу бабуля. — Что-то я не вижу среди нас Дениса Кулебякина! Твой жених вообще в курсе того, что ты умчалась в страну вкусных хинкали и пылких мужчин?

— Они поссорились, — ответила за меня Алка.

— Трошкина, молчи, — прошипела я сквозь зубы.

Но где там!

Как молчать, когда речь о чужих женихах!

Мы только о своем тут помалкиваем, как рыба об лед!

— Кулебякин больше не хочет жить с Инкой во грехе и требует узаконить отношения! — сдала меня подружка.

Я прикрыла глаза ладонью.

Ну, сейчас начнется…

— Какой молодец! — восхитился папуля. — А вот ты, дочь…

— Какой негодяй! — возмутилась бабуля. — В наше прогрессивное время, когда каждая женщина вправе выбирать свою судьбу…

— Какая прелесть! — захлопала в ладоши мамуля. — Такой очаровательный повод для ссоры обещает незабываемое примирение!

— Какая гнусность! — перекрывая прочие речи, вознегодовала я. — Лишать меня аппетита неприятным разговором — и все для чего? Чтобы самим съесть побольше этих божественно вкусных сырников?!

Папуля, обезоруженный комплиментом, моментально сменил и выражение лица, и тему:

— Кому добавки?

— Надо же, как ловко ты их обезвредила! — восхищенно нашептала мне Трошкина.

— Опыт — лучший заслуженный учитель, — кивнула я. — Я же тридцать с лишним лет живу в этом сумасшедшем доме! Ты тоже научишься.

— Если вообще вольюсь в семью.

Алка закручинилась было, но старейшие обитатели нашего сумасшедшего дома быстро вернули ей жизненный тонус:

— Итак, какие у нас планы? — спросил папуля, завершив победоносную кампанию по тотальной зачистке противня с домашними мюсли. — Аллочка, Дюшенька, куда в Тбилиси нужно идти первым делом?

— В винный магазин, — предложила я. — А дальше уже куда угодно, без разницы, все равно хорошо будет.

— Сказано с подкупающей прямотой, — хихикнула бабуля.

— Хотя мне как-то странно это слышать из уст юной девушки, — поджал губы папуля.

— А где ближайший винный магазин? — деловито уточнила мамуля.

— Я бы посоветовала первым делом съездить в крепость Нарикала, — дипломатично сказала Трошкина.

Я посмотрела на нее, как на предателя.

В крепость ей первым делом!

Ну да, можно подумать!

Сама-то до сих пор дальше того самого винного магазина и не выбиралась!

— Да! Едем в крепость! — папуля встал из-за стола с таким решительным видом, словно для осмотра крепости ее надо было взять штурмом. — А в винный магазин — на обратном пути. Девочки, вы с нами?

— Я с вами! — с готовностью откликнулась я, незаметно показав язык Трошкиной. — Я эту самую крепость еще не видела.

Трошкина скривилась.

— А тебе, дорогая, придется дома посидеть, — сказала я ей. — Ключ-то у нас один, если мы уйдем все разом, Зяма не сможет попасть в дом.

— Я посижу, конечно, — вздохнула Алка и унылым хвостиком поплелась было за мной, но была задержана папулей.

— Аллочка, детка, а когда вернется Зяма? — спросил глава семьи.

— Ну-у-у-у…

Трошкина замялась.

Пришлось ее выручать:

— Папуля, ты же понимаешь, что размах мужской тусовки прямо пропорционален литражу имеющегося спиртного, а в этих краях вино льется рекой, так что грузинский мальчишник вполне может оказаться затяжным, как телешоу «Дом-2»!

— Это я, конечно, понимаю. — Родитель кивнул. — Настоящее мужское братство и все такое… Но ведь негоже оставлять молодую жену в одиночестве сразу после свадьбы!

— А она и не одна, она с нами, в кругу любящей семьи! — Я обняла подружку за плечики, как бы символизируя пресловутый семейный круг.

— И мне с вами очень хорошо, — поспешно добавила Трошкина.

А потом по моему методу добила папулю контрольным выстрелом:

— Кстати, дядя Боря, вы не расскажете мне рецепт подливки, которую сделали сегодня к сырникам? Она была такая вкусная!

— О, это очень просто!

Польщенный кулинар моментально забыл о такой несущественной мелочи, как блудный сын.

— Запоминай: один стакан сметаны, два пакетика ванилина и пять столовых ложек меда…

— Смешать, но не взбалтывать, — пробормотала я.

И насторожилась:

— Стоп, а мед откуда?

Папуля посмотрел на меня удивленно:

— Как — откуда? Из банки, конечно! Кстати, вы, девочки, молодцы, настоящие хозяюшки! Вот уж не ожидал, что вы привезете с собой какие-то съестные припасы.

— Ты использовал мед из банки в корзинке? — Я расстроилась.

— Из какой корзинки? — не понял папуля.

— Из ивовой корзинки, завернутой в целлофан, завязанный алой лентой?

— Что, что ты говоришь про алую ленту? Ее нельзя было брать? Извини, я не знала!

Из гостиной выглянула мамуля, одетая в стиле хиппи — в длинное холщовое платье с ручной вышивкой и сандалии с колокольчиками. На шее у модницы висели деревянные бусики, на запястьях болтались браслетики, а распущенные волосы удерживала головная повязка из той самой красной атласной ленты.

Я вздохнула.

Вернуть ленту на место не получится — мамуля не позволит разрушить ансамбль.

— А что про корзину? — подала голос бабуля, чинно ожидающая сигнала выступать, восседая на диване.

Я перевела взгляд на нее и вздохнула снова.

Кокетливая старушка нарядилась в бирюзовое сатиновое платье в стиле бохо, а в качестве аксессуаров приготовила соломенную шляпу и ту самую плетеную корзину.

— По дороге купим все необходимое для пикника на природе, — объяснила бабуля, заметив, что на корзине мой взгляд зафиксировался.

— Можем взять с собой сырники, — предложил папуля. — Я много нажарил, они еще остались. Надо съесть, пока свежие.

— Сырники и пикник на холмах Грузии как-то не сочетаются, — покривилась бабуля.

— Так, а мед где? — спросила я. — Вы куда банку дели, экспроприаторы?

— Мед в шкафчике на кухне, — ответила папуля. — А что такое? Его нельзя было есть? С ним что-то не так?

Я сходила на кухню и посмотрела на банку.

Меда папуля из нее взял совсем немножко, образовавшуюся на поверхности ямку можно было загладить, и никто бы и не подумал, что продукт уже кто-то трогал.

Вот только жестяная крышечка, сдернутая с горла банки консервным ножом, с одной стороны сильно помялась, и пристроить ее на прежнее место не представлялось возможным.

— Не расстраивайся, иди гулять, я что-нибудь придумаю, — взглянув на поруганную банку, успокоила меня Трошкина.

— Что ты придумаешь? Пойдешь по миру в поисках машинки для закатки домашних консервов?

— Зачем? Я закрою горло банки кружочком из картона, а сверху накрою какой-нибудь экологически чистой тряпочкой и завяжу ее бечевкой, — легко придумала знатная рукодельница. — О, у Зямы в чемодане есть новенькие носовые платочки в бело-синюю клеточку, это самое то, что нужно! Банка будет выглядеть красиво и гармонично, в стиле «Прованс»!

— Отличная мысль, одобряю!

Я повеселела и пошла выбирать себе наряд, в котором не потерялась бы рядом с мамулей и бабулей.

Покопавшись в чемодане, я подобрала себе походное обмундирование, предположительно гармонирующее со старинной крепостью: длинное льняное платье и кожаные балетки.

— Отлично выглядишь, — оглядев меня, вздохнула Трошкина. — А вот я себе в последнее время что-то не нравлюсь.

— Поменяй имидж, — посоветовала я. — Хочешь, мы и тебя брюнеткой сделаем? В бабулиной волшебной головной щетке еще полно чудодейственного отвара.

— А давай! Хочу! — обрадовалась подружка. — Представь, как Зяма удивится, когда увидит меня черноволосой!

— Дерзай! — Я вручила ей чудо-щетку и присоединилась к родственникам, плотной группой выступившим на штурм древней крепости.

Оставшись в одиночестве, Трошкина немного послонялась по квартире, все глубже впадая в уныние. Лишь осознав, что ее тянет к холодильнику со спрятанной там бутылочкой вина, Алка надавала себе по рукам и по щекам, морально и физически собралась и занялась делом.

Во-первых, она перемыла оставшуюся после завтрака посуду.

Потом постирала Зямину свадебную рубаху и вывесила ее на просушку на веревке во дворе.

Потом тщательно загладила чайной ложкой ямку в банке с медом и вместо испорченной жестяной крышки соорудила симпатичную картонно-матерчатую. С аккуратно присборенным клетчатым платочком на горлышке банка приобрела такой умильный вид, что знатный любитель меда Винни Пух при виде этой емкости прослезился бы в приступе тихой нежности.

Потом Алка сочинила фуд-блогерский пост «Лучшая подливка к сырникам», разместила его в соцсетях, проверила свою электронную почту (там не нашлось ничего интересного) и, не придумав, чем бы еще таким полезным заняться, вновь заскучала.

Звонок в дверь случился как нельзя более кстати.

С традиционным уже боевым кличем «Зяма, это ты?!» Трошкина ринулась в прихожую.

Но это снова был не он.

В смысле, не Зяма.

Гражданин, который замер на придверном коврике робким полевым сусликом, был Алке неизвестен и никакого желания познакомиться с ним не вызывал. Очень уж вид у него был непрезентабельный: мятая рубашка без пары верхних пуговок, царапины на щеке, фингал под глазом…

— Вам кого, уважаемый? — строго спросила Трошкина, с некоторым сожалением отказавшись от возможности употребить недавно выученное грузинское обращение.

Потому что на «батоно» битый суслик никак не тянул. Он даже на «полбатона» не тянул. Максимум — на одну черствую корочку.

— Кузнецова? — Гражданин ответил вопросом на вопрос.

Никакой уверенности ни в его голосе, ни во взгляде, которым он окинул предположительно Кузнецову, не было.

Алку это задело.

Она-то, конечно, привыкла откликаться на Трошкину, а с фамилией мужа еще не сроднилась, но это же не повод так явно выражать сомнение в ее принадлежности к славному семейству Кузнецовых!

«Тварь ли я дрожащая или уже Кузнецова и право имею?» — подумала про себя начитанная Аллочка, непроизвольным движением ухватив воображаемый топор.

И рубанула сплеча:

— Да, я именно Кузнецова!

— Кузнецова?! — неподдельно обрадовался незнакомец. — Слава богу! А я за посылочкой!

— Ждите здесь, — скомандовала Трошкина и захлопнула дверь, не собираясь впускать подозрительную личность в приличный дом.

Слово «посылочка» однозначно проассоциировалось у нее с коробкой, непонятно кем, зачем и откуда доставленной накануне.

Тихо порадовавшись тому, что не успела раздарить ее содержимое охочим до обновок родственницам, Алка старательно сложила вместе картонные лепестки, вынесла коробку в подъезд и вручила незнакомцу со словами:

— Вот вам ваша посылочка, всего доброго!

После чего снова захлопнула дверь, не успев ни заметить, ни оценить выражение недоверчивого удивления, образовавшееся на физиономии человека-суслика.

А зря: по пятибалльной шкале оно тянуло на «пять с плюсом»!

* * *

Маленький человечек покачал выданную ему посылочку в руках и нахмурился.

Коробка была достаточно большой, чтобы вместить ожидаемый груз, но казалась слишком легкой.

Маленький человечек задумался: вправе ли он нарушить целостность упаковки и проверить содержимое коробки?

Поразмыслив, решил, что — нет, не вправе.

Меньше знаешь — лучше и дольше живешь.

И вообще, у него была задача найти эту самую Кузнецову, взять у нее посылку и доставить ее Боссу.

По всему выходило, что два этапа квеста из трех маленький человек уже прошел, остался последний шаг — транспортировать полученный груз Большому Боссу.

Никаких затруднений на данном этапе маленький человек не предвидел.

Напрасно!

Убрав с лица выражение тягостной задумчивости, он вышел из подъезда, пересек пустой и тихий двор, местами затененный виноградными плетями и развешенным на веревках бельем, нырнул в сумрачную, с высоким выгнутым сводом, подворотню…

И был остановлен классическим:

— Браток, закурить не найдется?

Невинный вроде вопрос, от которого у искушенного горожанина во глубине задрожавшего организма сам собой зарождается вопль «Помогите! Спасите! Грабят!», остановил человечка с коробкой на полушаге.

Осторожно опустив ногу, он замер и испуганно заморгал.

Два крепких типа в низко надвинутых кепках винтажного фасона «Аэродром», знакомых современным жителям Кавказа преимущественно по старому советскому фильму «Мимино», надвинулись на человечка с коробкой, как Сцилла и Харибда на судно добычливого Одиссея.

— Не надо! — испуганно вскрикнул маленький человечек.

Попятившись, он споткнулся, упал, ударился затылком о близкую стену и сполз по ней, так и не выпустив из рук коробку.

Типы в кепках переглянулись.

Один из них пожал плечами, другой крякнул и хрипло нашептал в воротничок:

— Первый, первый, я пятый! Посыльный принял груз у курьера, а мы приняли посыльного, но ему, похоже, нужна медицинская помощь…

— Пятый, вы спятили?! — отозвался воротничок, ввинтив возмущенный вопль по шнурку прямо в ухо докладчику. — Сказано было — взять тихо, без пыли и шума, а вы что устроили?!

— Да мы ничего! Он сам!

— Что — сам? Сам об стену убился? — зло съязвил воротничок.

Типы в кепках снова переглянулись. Пятый присел, отцепил от коробки руку посыльного, потискал вялое запястье и доложил:

— Сам, об стену, но не убился, только выключился. Нам его попробовать включить или так уносить?

— А груз вы проверили? — Первый задал вопрос и с минуту ждал ответа, вслушиваясь в фоновый шум из шорохов, стуков и приглушенной ругани. — Ну? Что там?!

— Да ерунда какая-то… Полная коробка тряпок, больше ничего…

— Так… Вон оттуда! Отошли, разделились и продолжили наблюдение и за курьером, и за посыльным!

Когда маленький человек пришел в сознание, рядом с ним никого не было. Объемистая, но легкая коробка так и лежала у него на животе, как на подносе, аккуратным кубом. Спешная проверка содержимого карманов никакой убыли не показала.

— Привидится же такое, а? Всего одна бессонная ночь, а какой серьезный вред для психики! — пробормотала жертва мускулистых галлюцинаций, с трудом вставая на ноги.

Галлюцинации галлюцинациями, а суровую трудовую реальность никто не отменял.

Нужно было доставить посылочку адресату.

* * *

Гуляя по городу, папуля сиял, как новый медный таз для варенья. Ему явно нравилось быть единственным кавалером сразу трех прекрасных дам разного возраста и темперамента. Я была спокойна, как удав, бабуля крутила головой, как вертишейка, и чирикала, как воробушек, только нетипично громко для мелкого пернатого. А вот мамуля была молчалива и угрюма, как бобр, обнаруживший зловещую течь в плотине.

— Мам, что случилось? — негромко поинтересовалась я у нее, дождавшись, пока папуля отойдет, чтобы сделать фото бабули на фоне очередной живописной двери.

Резные деревянные двери Старого Тбилиси почему-то произвели на нашу родную старушку особое впечатление.

— Надеюсь, это не возрастное проявление подсознательной тяги к гробовой доске? — проворчала мамуля, хмуро созерцая, как ба неутомимо позирует на фоне потемневшей от времени двери с этническими завитушками.

— Такой прекрасный солнечный день, а у тебя в голове по-прежнему ужастики! — посетовала я.

— Потому что Он здесь, — зловеще прошептала родительница и стиснула мою теплую руку своей ледяной.

— Зря ты войлочную шаль у Алки не взяла, — пробормотала я, стряхнув с запястья холодные и твердые, как сосульки, пальцы маменьки. — Кто — здесь? Кто — Он?

— Он! Темный Повелитель!

— Правда?! Где? Кто?

Я оглядела окрестности с новым интересом.

По логике, Темный Повелитель должен был быть чернявым деспотом. Брюнетов на туристических тропах Тбилиси было полным-полно, и каждый третий явно прибыл из той или иной страны мусульманского мира, что было понятно по эксорту из молчаливых дам в паранджах. Формально Темным Повелителем мог именоваться каждый такой суровый господин, но я ожидала увидеть некую откровенно романтическую фигуру. Ну, там, кого-то в черном шелковом плаще или хотя бы в эротичном костюмчике ниндзя…

— Откуда я знаю — кто?! — огрызнулась мамуля и снова настойчиво коснулась моей руки холодными пальцами.

Подавив недовольный возглас, я опустила глаза и увидела в перстах родительницы край бумажки.

— Это то, что я думаю? — спросила я, левой рукой принимая миниатюрный манускрипт, а правой обмахивая разгоревшееся лицо в конспиративной манере мультяшных пингвинов «Улыбаемся и машем».

Очень удачно получилось — оглянувшийся на нас папуля расценил мой жест как приветственный и расплылся в улыбке.

— Это новая записка от Него, — подтвердила мамуля.

Я повернулась к импровизированной фотозоне с папулей и бабулей спиной, в итоге уткнувшись в витрину какой-то кафешки. Мамуля совершила аналогичный пируэт и проследила, как я разворачиваю бумажку с текстом «Люблю целую! Через два дня буду! ТП».

— Как думаешь, Темный Повелитель хотел написать «люблю, целую» и просто забыл поставить запятую между глаголами? — обеспокоенно поинтересовалась моим экспертным мнением родительница.

— Да кто ж его знает, твоего загадочного темного? — Я пожала плечами. — Может, он в том смысле темный, что напрочь неграмотный, и просто забыл поставить запятую. А может, он написал именно то, что хотел: мол, люблю тебя всю, целиком.

— А разве есть варианты? Разве меня можно любить по частям? Мне решительно не нравится эта мысль, — заволновалась мамуля. — Не хочется думать, что этот Темный Повелитель — заурядный маньяк, последователь Джека-потрошителя.

— Как необычно ты трактуешь понятие заурядности! — невольно восхитилась я.

— Это профессиональное, — отмахнулась от комплимента знатная сочинительница ужастиков. — Ты лучше скажи, что ты думаешь о его заявлении «буду через два дня»? Что именно он будет делать через два дня?

— Любить тебя целиком? — предположила я и тут же хлопнула себя по губам. — Ой, прости, прости.

— А я другому отдана и буду век ему верна! — наградив меня укоризненным взором, горделиво провозгласила мамуля.

— По какому поводу вы тут цитируете Пушкина? — оживленно поинтересовалась незаметно подобравшаяся к нам бабуля.

Я живо спрятала загадочную записку в кулаке:

— Вспомнили, что он тоже посетил Тбилиси и написал об этом прекрасные строки!

Мамуля моментально поймала подсказку — расправила плечи, отставила ножку, плавно повела рукой и продекламировала:

На холмах Грузии лежит ночная мгла;

Шумит Арагва предо мною.

Мне грустно и легко; печаль моя светла;

Печаль моя полна тобою,

Тобой, одной тобой… Унынья моего

Ничто не мучит, не тревожит,

И сердце вновь горит и любит — оттого,

Что не любить оно не может.

— Целиком, — пробормотала я, уточняя, как именно предпочитает любить сердце лирического героя.

Пушкин ведь тоже мог бы зваться Темным Повелителем, правда? С его-то мастью в прадедушку Абрама Петровича Ганнибала и беспримерной способностью покорять сердца читателей…

— Браво, Бася, не ожидала, что ты еще помнишь классическую словесность! — то ли похвалила, то ли уколола популярную современную писательницу бабуля. — Хотя здесь уместнее было бы упомянуть другого Александра Сергеевича — Грибоедова, который похоронен в Пантеоне на горе Мтацминда, куда мы с вами обязательно поднимемся…

— Кого хороним? — примкнул к литературному кружку папуля, адресовав свой вопрос напрямую мамуле, у которой было как раз подходящее выражение лица.

— Грибоедова, — ответила маменька.

— Что за грибоеды? Кто грибы ел? Какие? Неужели ядовитые? И поэтому похороны? — недослышав, заволновался наш штатный кормилец. — Дюша, что ты высматриваешь на этой витрине, ты уже голодная? А я говорил, надо было сырники с собой взять!

— Я смотрю, какие тут хинкали, — вывернулась я.

— Какие?

Теперь уже папуля уткнулся носом в стекло, пытаясь рассмотреть содержимое тарелок посетителей кафе.

Любознательная бабуля распласталась рядом с ним.

Не удивлюсь, если кто-нибудь из сидящих за столиками в кафе сейчас мучительно закашляется или даже подавится! Лично я бы не смогла спокойно жевать, неожиданно для себя оказавшись в гастрономическом шоу «За стеклом».

Однако одергивать родню, дистанционно исследующую внутренний мир чужих хинкали, я не стала. А пользуясь моментом, отвела мамулю в сторонку и спросила:

— Как к тебе попала эта новая записка Темного Повелителя? Снова в сумке нашлась?

— На этот раз не в сумке, а на полу в гостиной.

— В нашей съемной квартире?

— Да.

Я нахмурилась.

Квартира-то на первом этаже, на окнах решетки, так как же бумажка попала в гостиную? Выходит, ее кто-то принес?

Я мысленно сделала себе пометочку: спросить у Трошкиной, у кого еще есть ключи от этой квартиры.

Тут у меня возникла одна мысль, и я попросила:

— Ма, дай-ка еще разок посмотреть записку!

— Зачем? — отчетливо ревниво спросила родительница.

Небось уже запланировала роман ужасов в письмах и начала копить для него эксклюзивный материал. Писатели — они такие запасливые! Как дикие хомяки.

— Затем, что, может статься, это было написано не тебе, — объяснила я ход своих мыслей.

— А кому же?!

— А Трошкиной!

— С какой это стати мой Темный Повелитель стал бы писать Трошкиной?! — возмутилась родительница.

— С такой, что у Алки есть свой собственный Тэ Пэ! Ты удивишься, но она тоже получает корреспонденцию за аналогичной подписью!

— Что? Алка состоит в переписке с каким-то еще Темным Повелителем?! — ахнула мамуля.

Я поняла, что компрометирую подругу, и поспешила объяснить:

— Ни в коем случае! Ее Тэ Пэ расшифровывается как «Твой Пупсик». На это милое прозвище, чтоб ты знала, в узком кругу молодой семьи откликается наш Зяма.

Мамуля захихикала, потом помотала головой:

— Нет, это не Зямин почерк!

Я посмотрела на корявые буковки и согласилась:

— Верно, не Зямин. А чей?

Мы озадаченно посопели, рассматривая послание на обрывке тетрадного листа в клеточку.

В Екатеринодаре мамулин Темный Повелитель традиционно печатал свои ей послания на принтере.

— Предположим, в Тбилиси, в отличие от нашего родного города, у Темного повелителя нет доступа к офисной технике, — задумчиво начала я.

— То есть он такой локальный повелитель? Всемогущий исключительно в пределах Российской Федерации или даже отдельного региона? — перебила меня разочарованная мамуля.

— Не твой масштаб, да? — съязвила я.

— Не мой культурный уровень! — Родительница потыкала ноготком в записку. — С таким повелителем, который пишет, как курица лапой, и делает ошибки в простом предложении, у меня не может быть ничего общего!

— Одобряю, — кивнула я и оглянулась на папулю.

Он уже перестал пугать посетителей кафе и шел к нам, беззвучно шевеля губами.

Не иначе, проговаривал для лучшего запоминания новый рецепт.

— Дюша, а ты не думаешь, что он за мной следит? — озабоченно спросила мамуля.

— Кто? Папа? Конечно, следит!

— Да не папа! То есть он тоже, но вообще-то я имела в виду Темного Повелителя! — досадливо объяснила жертва двойной слежки.

— Мы можем попробовать это выяснить! — загорелась я.

— Как? Это же Кавказ! И точка притяжения для туристов из арабских стран! Тут каждый первый — брюнет с замашками восточного царька, типичный Темный Повелитель!

— Ты слишком прямолинейно мыслишь, — укорила я родительницу. — Темный Повелитель — это не типаж, это роль личности в мрачной истории. Я знаю, что делать, ты просто следуй моим указаниям.

План дальнейших действий мне подсказала очередь на подъемник к исторической крепости.

Сотрудник, организующий посадку, пропускал пассажиров через турникет группами по восемь человек. Нас, Кузнецовых, было четверо, и я не сомневалась, что одно из свободных мест в нашей кабинке займет мамулин «хвост»: иначе он рискует упустить объект наблюдения. Интервал движения кабинок — примерно три минуты, за это время безнадзорный объект, если он достаточно шустрый (а наша Бася именно такая), запросто может потеряться в толпе у старой крепости бесследно.

— Делай, как я, и помалкивай! — велела я мамуле, внимательно наблюдая за тем, как продвигается очередь.

— Три, два, один, пошла! — скомандовал мне внутренний голос.

Крепко держа мамулю за руку, я прорвалась вперед и нагло подрезала на финише у турникета пару зазевавшихся японо туристо.

— Дюша, Бася, куда вы? — вскричал папуля.

— Мы…

— Молчи!

Мощным рывком я втянула мамулю в кабинку и, пока та неспешно разворачивалась на пятачке, готовясь вознести нас на гору, сквозь бликующие стекла панорамных окон рассмотрела картину маслом «Не ждали».

Папуля и бабуля, изумленные нашим с маменькой внезапным бегством, выглядели очень забавно. Они одинаково вздернули брови, выпучили глаза, развели руками и присогнули колени, как герои фильма «Кин-дза-дза», синхронно исполняющие ритуальное приветствие «Ку».

А рядом с ними, встав на цыпочки, вытянув шею и устремив презлющий взгляд на нашу кабинку, замер некий гражданин в такой же старомодной кепке, какую носил знаменитый Мимино. Просторная кепка затеняла бо́льшую часть его лица, но губы было видно, и я разглядела, что они энергично шевелятся.

— Интересно, на каком языке он ругается? — пробормотала я, сомневаясь в принадлежности лже-Мимино к титульной национальности.

За три дня в Тбилиси я не видела ни одного грузина в шортах и кроксах. Здешние мужчины предпочитают светлые легкие брюки и классические туфли «в дырочку».

— Кто? Папа? — Мамуля с виноватой улыбкой помахала покинутому супругу.

— Нет, не папуля. — Я развернула родительницу за плечи, показывая ей, на кого смотреть. — Вон тот мордатый типок в блиновидной кепке, видишь его? Когда мы неожиданно рванули вперед, он взволновался даже больше, чем твой ревнивый супруг, и сейчас нетерпеливо подпрыгивает, еле сдерживаясь, чтобы не броситься в погоню.

— Думаешь, это он — мой хвост? — сообразила мамуля.

— Судя по реакции на твой побег, он самый. — Я кивнула. — Сейчас приедем на гору, спрячемся где-нибудь и посмотрим, будет ли он метаться по объекту турпоказа в поисках беглой тебя.

— Мне, наверное, надо внешность изменить! — встрепенулась мамуля.

— Давай, — одобрила я. — И первым делом браслетики с бусиками сними, а то тебя по звуку можно найти, ты же в этой пасторальной бижутерии как натуральная погремушка.

— Держи. — Мамуля стряхнула мне в ладони свои хипповые украшения, сдернула с головы алую ленту и деловито задрала подол.

Японские туристы, в группу которых мы так резко ворвались, радостно загомонили и защелкали камерами.

— Мы взорвем азиатский ютьюб, — проворчала я, помогая родительнице превратить платье-макси в миди.

Подпоясанное лентой, платье изменилось, как хамелеон. Было в духе хиппи, стало в стиле Гэтсби: простой свободный крой, юбка выше колена, образовавшийся выше талии избыток ткани подобием оборки лежит на бедрах. Одним из своих эластичных браслетов мамуля собрала волосы в элегантный низкий узел, и вуаля — никакого сходства с простоволосой девой из племени «детей цветов»!

Добравшись до крепости, лже-Мимино дважды прошел мимо удачно замаскированной мамули, не узнав ее!

Правда, он узнал меня и, явно смекнув, что мамуля рано или поздно появится где-то рядом, начал таскаться за мной.

Я не переживала по этому поводу, решив, что мы сумеем обрубить хвост в метро.

Так и вышло.

— А может, зря мы его потеряли? — запоздало засомневалась мамуля, когда мы уже подходили к нашему временному дому. — Может, надо было не убегать, а наоборот?

— Что — наоборот? Развернуться лицом к преследователю, напасть на него всем нашим сицилийским семейством, взять в плен и допросить с пристрастием, утюгом и паяльником?

— Да, а что? По-моему, отличный план! — Мамуля явно пожалела, что эта мысль пришла к нам с задержкой.

— Еще не поздно его реализовать, — успокоила ее я. — Только придется действовать без папули, исключительно своими девичьими силами, потому что на данном этапе посвящать твоего ревнивого Отелло в сомнительную историю с Темным Повелителем, мне кажется, не стоит.

— Согласна, — быстро ответила Дездемона.

— Эй, вы чего там шепчетесь? Снова что-то замышляете? — оглянулся папа, еще не простивший нам необъяснимую выходку с внезапным побегом на подъемнике.

— Никак нет, не замышляем! Делимся впечатлениями от экскурсии! — браво отрапортовала я и, подцепив под локоток бабулю, ускорилась, оставив родителей вдвоем.

Пусть сами ссорятся и мирятся, без посредников и свидетелей. Они это умеют.

…Алка возникла на пороге раньше, чем я разъединила палец и кнопку дверного звонка.

Под высокими сводами прихожей еще не отзвучало эхо ее ритуального вопля «Зяма! Это ты?!»

— Нет, это мы, твои новые родственники по линии любимого мужа, — дипломатично ответила мамуля, проскользнув в квартиру мимо окаменевшей Трошкиной.

Окаменелось из нее получилась красивая, но печальная, вроде статуи Микеланджело «Ночь», украшающей гробницу Медичи во Флоренции. Такая Алка, если забрать у нее чайную чашку, тоже запросто могла бы украсить собой чью-нибудь гробницу.

Строго в тему я подумала, что убью Зяму, едва он вернется.

— Дева печально сидит, праздный держа черепок, — продекламировала бабуля, сочувственно похлопав Трошкину по поникшему плечику.

Из чашки, зажатой в ее опущенной руке, на пол звучно капнуло.

— Ты чай пьешь? Я тоже хочу! — нарочито бодро сказала я, чтобы вернуть подружку к жизни.

— Аллочка, ты голодная? — заволновался папуля. — Мы тебе принесли сациви с курицей, сейчас я его разогрею! И сырников же еще полная сковородка, надо их съесть!

Он убежал на кухню, мамуля с бабулей канули в глубину квартиры, а я прижала Трошкину к стене и зашептала:

— Не время кукситься, у меня есть новая информация!

— Новая информация, — индифферентно повторила Алка.

Таким тоном охмуренная злодеем героиня старого советского кинофильма «Марья-искусница» произносила свое коронное: «Что воля, что неволя — все равно».

— Я тебя сейчас ущипну, — пригрозила я депрессивной подружке. — Ну-ка, соберись, тряпка! Смотри сюда!

Я развернула пред бледным личиком скорбящей записку, которую не вернула мамуле.

— Что это? — Алка проявила вялый интерес.

— Это записка от Твоего Пупсика!

— Да?! — Трошкина вмиг ожила и уткнулась в бумажку. — Но это не Зямин почерк!

— Но «Тэ Пэ» — это Зямина подпись, ведь так? — надавила я. — Поэтому можно предположить, что записка написана кем-то не очень грамотным под диктовку Зямы.

— А почему он не сам написал? Не мог? Что с ним случилось?! — задергалась Алка.

— Ты слишком резко переходишь от апатии к буйству, — пожаловалась я, опасливо отодвинувшись от припадочной, заехавшей мне локтем в ребра. — Откуда мне знать, что с ним случилось? Может, он напился в хлам и не может удержать шариковую ручку.

— Где напился? С кем? Ты забыла, что версию о попойке на грузинском мальчишнике мы с тобой придумали?

— Гос-с-споди, да в этой стране без проблем и затрат можно напиться где угодно!

— Ладно. — Трошкина чуток подумала, а потом собралась, как раздавленный Терминатор.

Это выглядело впечатляюще: раз — и ртутная лужица оформилась в крепкую металлическую фигуру.

— Где ты взяла эту записку? — стальным голосом пробряцала Алка-Терминатор.

— У мамули. Она нашла ее на полу в гостиной. — Кивком я указала направление, чтобы Алка не подумала, что речь о нашей гостиной в Екатеринодаре. — Я думаю, записка лежала в коробке вместе с шалями и зацепилась за войлок. А когда мамуля с бабулей устраивали примерку и показ моделей, бумажка упала на пол.

— Ой! Коробка!

Трошкина отчаянно пискнула и снова сделалась тиха, бледна и неподвижна, аки мраморная.

Я все-таки ущипнула ее:

— Что — коробка?

— Коробку с шалями у нас забрали! То есть я сама ее отдала. Вот дура!

— Подробнее, — попросила я.

— Идиотка, кретинка, дебилка, олигофренка!

— Не про диагноз твой подробнее! Про коробку!

— Да что про коробку? Утром приходил какой-то мужичок, спросил Кузнецову, хотел забрать посылку. Я подумала, что речь об этой самой коробке и отдала ему ее.

— Вот ты балда! Это же, наверное, за Заразиным медом приходили! — охнула я.

Трошкина виновато повесила голову.

— Аллочка, детка, иди кушать, я разогрел тебе сациви. — Из кухни выглянул папуля.

— Иди уже, олигофрено-дебилка. — Я подтолкнула подружку в направлении источника аппетитного запаха. — Поешь, потом на сытый желудок будем думать, что делать.

Пока угнетенная малоежка Трошкина без энтузиазма ковыряла вилкой в сациви, я выпила чашечку хваленого грузинского чаю. Рядом вился папуля, вознамерившийся своеобразно опробовать первый добытый им рецепт фарша для хинкали, приготовив из него котлеты. В его присутствии тема загадочной записки осмотрительно не поднималась.

День клонился к вечеру. В палисаднике за окном поскрипывали качели. В кронах платанов шебуршали невидимые птицы, гранитный парапет набережной контрастно подчеркивал серо-коричневую, в мелкой ряби и солнечных блестках, ленту реки, и перевернутая синяя чашка неба надежно лежала на кольце окружающих уютный мир лесистых гор.

Окончательно гармонизируя мироздание, папуля жарил котлеты.

Я, кстати, думаю, что роль котлет в истории преступно недооценивают. Ведь что такое котлеты? Котлеты — это залог здоровья, долголетия и семейного благополучия. И еще мощнейший афродизиак! Нет ничего такого приятного, что любящий вас (и котлеты) мужчина не сделает, почуяв божественный аромат домашних котлеток.

Голубь мира — абстрактный символ. Котлета — вот, что несет в дом мир и лад!

Две котлеты — это не просто перемирие, а еще и нерушимый пакт о ненападении.

Три котлеты — и львы валяются рядом с агнцами, блаженно щурясь и мурлыча, а морские котики взасос целуют сухопутных…

— О чем ты думаешь с таким благостным выражением лица, Кузнецова? — с ноткой ревнивой зависти спросила меня Трошкина.

Я не успела ответить — помешал звонок в дверь.

— Зяма! Это ты?!

Алка вспорхнула со стула и пролетела по коридору стремительно и низко, аки голодная чайка над рекой Курой, она же Мтквари.

Прочие домочадцы не сильно от нее отстали.

И кто бы удивился, но только не я: за дверью снова был не Зяма, а невзрачный мужичонка с большой картонной коробкой в руках.

— Дежа вю! — зыркнув на коробку, провозгласила бабуля.

— Э-э-э, — замялся мужичок, битый жизнью и не только ею.

— Здоров, бухан! — дружелюбно приветствовала его мамуля.

Как будет на языке коллеги Руставели «здравствуйте», она явно забыла, а обращение просто перепутала, заплутав в ассоциативном хлебобулочном ряду.

— Батон, — любезно поправил супругу папуля.

— Батоно, — уточнила дотошная Трошкина.

Потасканному батоно и в самом деле больше подошло бы зваться буханом — это органично включило бы в круг ассоциаций винно-водочный ряд.

Он окинул групповой семейный портрет в обрамлении дверного косяка откровенно растерянным взглядом и без особой надежды вопросил:

— Кузнецова?

— Я!

— Я!

— Я!

— Я! — браво отозвались бабуля, мамуля, Трошкина и я.

— И Сережа тоже, — пробормотал папуля. — В смысле, и я Кузнецов!

Батоно-бухана многообразие выбора почему-то не порадовало, а деморализовало. Он замер, как осел Буридана, только взгляд его перебегал с одной физиономии на другую.

* * *

В этой толпе Кузнецовых вовсе не было той, что соответствовала бы описанию!

Высокая стройная девица в семейной группе имелась, но она была не блондинкой, а брюнеткой.

Блондинкой была не очень высокая фигуристая дама постарше.

Вторая девица, и невысокая, и нефигуристая, походила на ту, которая напутала с посылкой поутру, однако у той утренней девицы волосы были светлые, а у этой вечерней — темные…

На всякий случай батон-бухан присмотрелся и к старушке в платьице с розочками, и к коренастому дядьке с тесаком.

Опасливый взгляд на внушительный тесак не позволил человеку, не знакомому с реалиями жизни и быта семьи Кузнецовых, опознать в пугающе широком ноже и. о. мирной лопаточки для социально полезных манипуляций с жарящимися котлетами.

Батон-бухан отчетливо вздрогнул, и коробка в его руках подпрыгнула, чем привлекла к себе внимание всех занятых в немой сцене.

— Это нам? Вот спасибочки!

Не дожидаясь ответа, проворная старушка в розочках жадно сцапала короб и семенящими шагами маленького балетного лебедя уплыла из поля зрения озадаченного гонца.

За ней караваном потянулись прочие дамы.

А дядька с ножом посмотрел на жалкого мужичка с неподдельным сочувствием, пробормотал: «Айн момент!» — сбегал в кухню и вернулся оттуда уже без ножа, но с большим бумажным свертком.

— Это тебе, приятель, — сказал он, вручив пакет батоно-бухану.

* * *

— О, это снова чудесные войлочные шали! — обрадовалась бабуля, проворно распотрошив коробку.

И куда только подевался ее артрит?

Ловкими пальчиками защипнув на груди края серо-розового облака, кокетливая старушка покружилась на месте.

— Мне кажется или это те же самые шали? — иронично отследив бабулин пируэт, спросила мамуля.

— Как — те же самые? — огорчилась балерина-матриарх. — Это же уже вторая коробка!

Она искательно огляделась.

— Это не вторая коробка, а первая, — призналась Алка.

— Любопытно, — заинтересовалась наша романистка. — А почему это первую коробку приносят нам во второй раз?

— Потому что это такая грузинская традиция, — вмешалась изобретательная я. — По правилам, невеста должна дважды отказаться от даров, которые ей присылают участники мальчишника.

— О, это совсем как в Беларуси! — оживилась мамуля. — Боря, ты помнишь, мы навещали твоих родственников под Витебском? Там был забавный обычай звать гостя к столу ровно трижды, и принимать приглашение следовало только на третий раз.

— То есть Алла еще раз должна будет вернуть эту коробку, а ее потом еще раз нам принесут, на этот раз — окончательно? — уточнила бабуля, которой явно не хотелось расставаться с приглянувшейся шалью.

— Как-то так, — уклончиво согласилась Трошкина и резво, как цирковая лошадка, обошла бабулю по кругу, попутно пройдясь по шали цепким взором, точно щеткой.

Я поняла, что она надеется обнаружить новую записку, налипшую на рыхлый войлок.

И тут слово «липкий» логично проассоциировалось у меня с Заразиным медом.

— Трошкина, на минуточку. — Я затянула подружку в свою спальню. — А это случайно был не тот гражданин, которому ты утром вместо меда по ошибке отдала коробку с шалями, которую он сейчас нам вернул?

— Может, и тот, я его лицо не запомнила, — заколебалась Алка. — У того синяк под глазом был. А у этого?

— У этого было два синяка, — припомнила я. — Но фингалы — дело наживное, при соответствующем образе жизни за день мужик запросто мог удвоить их количество.

— А почему же он тогда про правильную посылку меня не спросил?

— А и в самом деле — почему?

Я сбегала в прихожую и посмотрела в глазок. Вполне могло случиться так, что мужичок остался стоять на придверном коврике в каменном оцепенении, как жена Лота. Мы, Кузнецовы, умеем произвести сильное впечатление на свежего человека!

Но за дверью уже никого не было, и я проинформировала об этом Трошкину:

— Он ушел.

— Вот беда-огорчение, никак мы не избавимся от этого распроклятого меда, — заворчала подружка. — Зря, что ли, я его так красиво тряпочкой с веревочкой оформила?

— Почему — зря? Сделай фото, выложи в инстаграм с постом «Как красиво упаковать банку», и не пропадет твой скорбный труд, — посоветовала я, и начинающая фуд-блогерша сразу же повеселела.

* * *

Утром соседка за стеной включила одновременно пылесос и радио. Пылесос у нее был старый, еще советский, шумный, как реактивный самолет. Чтобы переорать его, ведущий радиопрограммы вопил, как чемпион мира по крику — Мишико знал, что в странах победившего здравый смысл капитализма такие соревнования действительно проводятся. Ему об этом все то же соседское радио рассказало на прошлой неделе.

На сей раз по радио передавали прогноз астролога.

Мишико дождался, пока диктор расскажет, что обещают звезды Скорпиону, и только потом сотряс перегородку мощным кулачным ударом, выразительно призывая соседку к тишине.

Астропрогноз ему не понравился. Звезды глумливым голосом популярного радиоведущего посоветовали всем Скорпионам, и Мишико в том числе, соблюдать технику безопасности на рабочем месте, недвусмысленно намекнув на возможность увечий.

Еще увечий?

Мишико задумчиво посмотрел на свою ногу.

Нога выглядела как надо.

То есть очень жутко она выглядела: коричнево-синяя, с огромной кровоточащей язвой.

Язве было уже три дня, но Мишико старательно берег ее — ногу не мыл, штаниной не натирал, буквально сдувал пылинки, а потому мог надеяться, что язва продержится до конца недели.

Обновлять ее чаще Мишико было невыгодно: клей ПВА, гуашь, тональный крем, вата для моделирования раны и искусственная кровь стоили денег. Хорошо хоть, работу гримера оплачивать не приходилось: азам этого искусства Мишико научился еще тогда, когда был штатным актером Тбилисского академического театра имени Марджанишвили.

Собственно, он и теперь трудился почти там же. Любимой сценической площадкой Мишико в роли увечного побирушки была крытая галерея с видом на родной театр.

Обессиленно лежа на лохматой картонке, скрывающей два слоя плотной туристической пенки, Мишико жалобно постанывал и из-под полуприкрытых век любовался зданием театра, которое, как знали все культурные люди в Тбилиси, являлось ярким примером ортодоксального модерна.

Ясным летним утром трехгранные, как штыки, шпили на башенках архитектурного шедевра горели золотым огнем. В углублениях барельефов под выступающими козырьками медленно таяли тени ста пятидесяти оттенков серого. В полукруглые окна с глянцевых тел проезжающих мимо автомобилей с бессмысленным упорством прыгали солнечные зайчики, решетчатая крыша беседки прорастала в асфальт воздушными корнями тонких зеленых столбов, и старинные фонари горделиво держали чугунные головы, всем своим видом обещая ближе к ночи возобновить высокую миссию по рассеиванию тьмы.

Мишико наслаждался видом и покоем.

Покой этот, впрочем, был обманчив. В любой момент Мишико мог обругать или даже пнуть недобрый мимохожий человек. К нему могли подвалить конкуренты, крышующие их бандюки или самостийная гопота. Или полицейские, в случае появления которых сценарий развивался точно так же, как с бандюками: дай нам на лапу и лежи себе дальше, убогий! А иначе — тебя же предупреждали о возможном увечье?

Схлопотать натуральное телесное повреждение Мишико не улыбалось, поэтому он внимательно следил за обстановкой и от греха подальше свернул свои коврики сразу, как только в ближайшую кальянную ввалилась какая-то шумная толпа.

Планируя вернуться к работе позже, Мишико отошел на полквартала и свил себе гнездышко в подворотне старого «сталинского» дома. Место было тихое, укромное, при этом с красивым видом на набережную — все, как любят культурные люди.

У мусорного бака Мишико подобрал свеженькую, хрусткую от новизны коробку от холодильника и принес ее в подворотню.

Лежа в картонной норе, он не только наслаждался видом и покоем, но и ощущал возвышающее духовное родство с древнегреческим философом Диогеном.

Время от времени — нечасто, потому что большинство жильцов элитного дома шли к себе через пафосный парадный подъезд, — мимо уютно упакованного в картон философа кто-нибудь проходил, не беспокоя при этом последователя Диогена. Уложенная под стеной коробка по цвету совпадала с бежевой штукатуркой и прекрасно маскировалась на местности.

Философа разморило.

Без умолку трещащие цикады усыпили Мишико не хуже маминой колыбельной, и он не скоро пробудился бы, если бы кто-то не присел на него, как на бревно.

Коробка, усиленная в торцах пенопластовыми ребрами, затрещала, прогнулась, но все же не смялась в лепешку.

— Первый, первый, я пятый, — услышал Мишико.

Хоть и спросонья, он как-то сразу понял, что это не детская считалочка.

В мозгу неоновой надписью полыхнуло слово «опергруппа».

Неоднократно битый жизнью и самыми разными живыми организмами, философ затаился, от души надеясь, что гражданин начальник, вполголоса деловито перебирающий числительные, не засидится на его картонном боку надолго. В конце-то концов, опергруппа потому так и называется, что реагирует оперативно!

На что именно реагирует — вот вопрос?

— Пятый, пошел! — прошелестело над Мишико, и вмещающая его коробка, избавившись от навязанной ей роли лавочки, хрюкнула с отчетливым облегчением.

Не в силах справиться с любопытством, Мишико выглянул наружу.

Под арочным сводом импровизированной сцены приплясывали двое. Тот, кто именовался Первым, приставными шагами перемещался вправо-влево, преграждая широко раскинутыми руками путь к выходу из подворотни второму — нелепому мужичку с конкретно битой рожей. Этот второй нервно подергивался и пятился, прижимая к груди бумажный сверток размером с коробку для обуви.

— Посылку на пол, сам к стене и руки за голову! — потребовал Первый, надвигаясь на битого вперевалку, как цирковой медведь, обученный ходить на двух ногах, но не получающий от этого удовольствия.

Опытным глазом человека, которого не раз загоняли в угол, философ-диогенец посочувствовал битому мужичку. Правда, ему и в голову не пришло героически развить сцену в духе «те же и Мишико», выступив на стороне более слабого участника конфликта.

Тем не менее, когда загнанный битый вдруг заверещал и подпрыгнул, как ужаленный, одновременно длинным баскетбольным броском запулив свою ношу поверх головы Первого в белый свет в конце туннеля, как в копеечку, Мишико не раздумывал ни секунды.

Он вынесся из коробки, как голкипер из футбольных ворот, и ловко принял «мяч» на излете.

Первый, над головой которого сверток пронесся с издевательским свистом, оглянулся и замер в секундной растерянности.

Не дожидаясь, пока он определится с целью дальнейшего преследования, битый мужичок и Мишико брызнули в противоположные стороны.

— Стой! — заорал Первый. — Посылку на пол, сам к стене!

Но Мишико и не думал останавливаться.

Хорошо знакомыми ему проходными дворами он пролетел до улицы Марджанишвили, срезал угол через модерновую беседку родного театра и наверняка ушел бы от преследования, если бы не увидел афишу на круглой тумбе.

«Юбилей великого грузинского писателя!» — крупными красными буквами кричала афиша.

А ниже красовалась большая черно-белая фотография, запечатлевшая юного Мишико, Мишу, Михаила Горгадзе в заглавной роли в трагикомедии Чавчавадзе «Человек ли он?».

Бегун замер.

В колоннаде через дорогу старушка в черном молитвенно склеила ладошки, истово шепча: «Вай, чудо, чудо!» — и таращась на изъязвленную ногу убогого, которому милостивый Боже вдруг вернул возможность не просто ходить, но даже бегать, как лесной олень.

— Человек ли я? — пробормотал беглец со свертком и огляделся, словно проснувшись.

Секундой позже ему на спину рухнул запыхавшийся Первый.

Неудачливый посыльный обладал не только двумя свежими синяками под глазами, но и многолетним опытом, благодаря которому он безошибочно отличал людей, причастных к силовым структурам и правоохранительным ведомствам, от представителей мирных профессий.

Да и кто еще мог орать ему: «Встал к стене, руки за голову»?

Фитнесс-тренер, проводящий бесплатное занятие в подворотне?!

Пакет он отшвырнул не раздумывая, как бросил бы палку, чтобы отправить за ней в догонку приставучего пса.

Это сработало: легавый бросился за пакетом, подарив курьеру шанс уйти. И он опять не раздумывал: мгновенно развернулся и ринулся через двор, взвихрив болтающееся на веревках белье.

Мимоходом сдернул с прищепок просторную белую рубаху и на бегу неловко влез в нее, прикрыв свою приметную майку. Теперь преследователь, в скором появлении которого убегающий не сомневался, не смог бы узнать его по яркой красной спине.

Резко, с заносом, свернув за угол дома, он едва не налетел на дедулю в белоснежной майке-алкоголичке и сатиновых семейных трусах. Бодро хрустя коленками и ухарски крякая, деда в тени плодоносящей шелковицы выполнял приседания, а в паре шагов от него на плетеном креслице дожидалась внимания растрепанная книжка с зажатыми между страницами очками.

Убегающий притормозил и, воровато оглянувшись на пожилого физкультурника, выдернул из книжки окуляры. Их толстые, почти сиреневые линзы прекрасно скрыли синяки под глазами нового владельца!

Правда, в чужих очках он сделался слеп, как Стиви Уандер, и теперь так же, как легендарный музыкант, мог полагаться исключительно на слух. Но ожидаемых шагов за спиной все не было слышно, и беглец решил, что погони можно не бояться.

На всякий случай, путая следы, он попетлял между домами, пересек оживленную улицу и вышел на набережную. По ней за полчаса можно было дойти до любимого туристами и горожанами парка Ваке, а там бывалому человеку ничего не стоило затеряться в разноплеменной толпе.

Неудачливый посыльный не подозревал, что за грузом он отправился в неназойливом сопровождении человека, который наблюдал на ним с откровенным подозрением.

Едва курьер, спасая свою шкуру, отшвырнул пакет и кинулся бежать, наблюдатель приложил к уху мобильник и кратко доложил о происходящем.

Если бы неудачливый посыльный услышал ответ на донесение наблюдателя, то понял бы, что отнюдь не ушел от больших неприятностей.

* * *

— Прогуляешься со мной? — спросила Трошкина после ужина, основным блюдом которого стали папулины экспериментальные котлеты из фарша для хинкали.

Ничего так котлетки вышли, вкусные. Хотя я бы значительно уменьшила процентное содержание в фарше чеснока.

— Хочется подышать свежим воздухом, — просительно добавила Алка.

— Между прочим, чеснок очень полезен, в нем куча фитонцидов, убивающих бациллы на лету, — назидательно сообщила с дивана бабуля, обмахнувшись веером.

В отсутствие кондиционера полезный котлетный чеснок единолично царил в воздушном пространстве квартиры.

— Да я не против чеснока. — Алка пошевелила носиком, как мышка, и тихо чихнула.

Я вспомнила, что она, бедолага, весь день просидела дома, и мне стало совестно.

— Конечно, давай прогуляемся! Куда ты хочешь пойти?

— На набережную, если не возражаешь. — Алка вздохнула. — Здешняя набережная очень похожа на парижскую, ты не находишь? Те же гранитные берега, те же платаны ровными рядами… Если ты обуешься в кроссовки и не будешь цокать каблуками, я даже смогу представить, будто гуляю вдоль ночной Сены не с тобой, а с Зямой…

— Может, мне еще и Зяминым одеколоном побрызгаться? И за талию тебя приобнять?

— Нет, это уже будет слишком. — Подружка на всякий случай отодвинулась. — Мне вполне хватит твоих рассказов о Зямином детстве. Ты же можешь припомнить что-нибудь такое, умилительное?

— Что-нибудь такое, что умерит твою злость и обиду на взрослого Казимира Кузнецова? — проницательно предположила я. — Сказ о том, как его укусила оса, подойдет?

— Больно укусила? — кровожадно оскалилась Алка.

— Очень! И прямо в верхнюю губу! Представляешь, каким он сделался уродом?

— С удовольствием послушаю. — Трошкина подхватила сумочку. — Идем?

— Дюша, расскажи еще Аллочке про дырчатые шорты и крапиву! — посоветовала нам вслед бабуля.

— И про противогаз! — крикнул из комнаты папуля.

— И про серьги из воска! — посоветовала мамуля.

— Чувствуется, у моего мужа было очень интересное детство, — пробормотала Трошкина.

— И отрочество, и юность, и зрелость, но тебе не все рассказы понравятся, так что я ограничусь двумя первыми пятилетками Зяминой насыщенной жизни, — пообещала я, вслед за подружкой выходя из дома.

Вечерело. Солнце спряталось за кудряво-зеленой горой, похожей на гигантский кочан капусты брокколи, и растопило наконец твердое синее небо, ставшее мягким и желтым, как сливочный соус. На набережной никого, кроме нас с Алкой, не было, и я удивилась:

— Как странно, что в Тбилиси не принято гулять у реки!

— Ну, вода тут мутная, почти коричневая, это не очень красиво, — рассудила Алка.

— И пароходиков никаких нет, — не унялась я. — А ведь туристы очень любят речные прогулки!

— А пароходики тут были раньше, ниже по течению сохранились руины речного вокзала, — поведала Алка. — Но далеко они уплыть не могли, примерно в километре отсюда шлюз, и он, мне кажется, сейчас работает просто как каскадный водопад с системой фильтров. Мы скоро придем туда, и ты увидишь, сколько мусора там собирается.

— Это тот самый шлюз, к которому ты ходила, когда пропал Зяма? — уточнила я с осторожностью.

Трошкина явно делала над собой усилие, чтобы не бегать по стенам, заламывая руки и вырывая на себе свежеокрашенные волосы. Исчезновение любимого молодого мужа ее сильно тревожило и угнетало.

— Тот самый, да, — уныло кивнула Алка.

По мере приближения к упомянутому шлюзу вода в реке двигалась все медленнее и покрывалась белесой пленкой с разнокалиберными пузырями.

Я было удивилась тому, что среди маленьких круглых пузырей попадаются большие овальные, но потом поняла, что это пустые пластиковые бутылки. В стоячей воде было много мусора: ветки, куски пенопласта, обломки досок, какие-то непонятные клочья и лоскуты…

Внезапно Трошкина вытянулась и напряглась, как охотничья собака при виде дичи.

— Что? — спросила я.

— Нет, — ответила подружка не в лад. — Нет, нет, нет!

Алка метнулась к парапету и легла на него животом, перегнувшись так, что ее ноги в балетках, чиркнув носками по земле, оторвались от твердой поверхности и зависли в воздухе, выгнутые и напряженные, как ступни балерины в пуантах. Торопливо дернув дурочку за юбку, я вернула ее на грешный асфальт, но она тут же вырвалась, побежала на мост и проделала то же самое опасное упражнение на литых чугунных перилах.

— Ты спятила?! — На этот раз я не стала церемониться и крепко ухватила Трошкину за бока.

С учетом разницы в росте и комплекции я без особого труда могла удерживать субтильную Алку, которая, впрочем, отчаянно брыкалась, пока вдруг не обмякла, как тряпичная кукла.

Вот тут я испугалась по-настоящему.

Поздний вечер, чужая страна, дикая местность, мобильник без роуминга и номеров вызова экстренной помощи, обморочная подружка и я, ни слова не знающая по-грузински!

«Гамарджоба» и «батоно» не в счет, это не подходящая лексика для ЧП.

— На помощь! — все-таки покричала я неуверенно.

Потенциальных помощников не было видно.

Трошкина умудрилась рухнуть в обморок в самом неподходящем для этого месте — посреди длинной плотины. И двухполосная автомобильная дорога на ней, и оба пешеходных тротуара были пустехоньки. И ни катеров на воде, ни самолетов в воздухе!

Кого звать на помощь и как их звать?!

Первую мысль начертать на мосту красной губной помадой большие буквы SOS я отбросила, потому что наших с Алкой совокупных запасов помады на это граффити не хватило бы. К тому же такую надпись увидели бы только чайки, а от них ничего хорошего ждать не стоило.

— Если найдется топливо, можно разложить сигнальный костер, — посоветовал мой внутренний голос. — Или побить в сигнальные барабаны…

— Если найдутся барабаны, — проворчала я. — А впрочем…

Я придумала, что делать!

— Алка, если ты еще живая, зажми покрепче уши, — попросила я, зажмуриваясь.

А потом набрала в грудь побольше воздуха и завизжала.

Визг — типично дамское акустическое оружие, и я, как настоящая женщина, овладела им еще в ясельной группе. Если бы во времена моего детства проводились чемпионаты мира по визгу, я могла бы претендовать на призовые места. Как у всех Кузнецовых, у меня от рождения прекрасные голосовые данные, а благодаря наличию изобретательного старшего брата и матери-сочинительницы ужастиков я имела множество возможностей потренироваться.

К примеру, я хорошо помню паука в волосах, хомяка в пододеяльнике, муляж привидения в темном углу лоджии и самодельную мумию из туалетной бумаги в платяном шкафу.

А еще однажды хозяйственная бабуля принесла из школы разборный макет человека в разрезе, тщательно вымыла его разноцветные пластмассовые внутренности в раковине с «Фейри» и разложила весь этот ливер на просушку на кухонном столе, а я наткнулась на сей натюрморт, встав среди ночи попить водички… Маменька потом, когда в доме закончились запасы валерианки и все успокоились, очень радовалась, что ей выпал случай написать классическую вопящую баньши с натуры…

Короче, визжать я умею, был бы повод.

Алка мне его дала, и я воспользовалась случаем потрясти своим талантом столицу Грузии.

Воздуха в груди хватило минуты на две.

Потом я открыла глаза, осмотрелась, приближающихся пожарных, полиции и медиков, равно как и мирных граждан с вилами и крестами, не увидела, снова сделала глубокий вдох и повторила визг на бис.

И еще раз.

И еще.

— Гыр-мыр-пыр! — или что-то вроде того сердито высказал незнакомый голос на чужом языке, и меня крепко тряхнуло.

Я открыла глаза и близко-близко увидела подбородок, поросший короткой рыжей щетиной.

— Ого! А он выше тебя! — мгновенно среагировал мой внутренний голос.

— Н-не т-т-трясите м-меня, — сердито сказала я. — Какого черта?!

— У меня аналогичный вопрос!

— О! Вы говорите по-русски?!

— А вы орали специально, чтобы найти собеседника?

— Я орала, чтобы найти помощь!

— Материальную?

Я отодвинулась, чтобы сподручнее было облить нахала презрением. Ну, и для того, чтобы его рассмотреть.

— А ничего так мужик, — мурлыкнул мой внутренний голос. — Высоченный, плечистый, без пуза и не лысый, даже совсем наоборот…

«Совсем наоборот» — это был плотный ежик коротких густых волос, почти равномерно покрывающий голову субъекта. От висков до макушки ежик был пламенно рыжим, а от висков до основания шеи — бурым. В просветах шерсти блестели голубые глаза, красные уши, розовый, как молодая картофелина, нос и белые зубы. Лба не было видно под матерчатым козырьком, какие носят теннисисты, но шорты и майка с коротким рукавом не скрывали красоты шерстяных рук и ног.

— Говори попроще, йети обычно не обременены интеллектом, — посоветовал мне внутренний голос.

— Моей подруге стало плохо! — Я шагнула в сторону, открывая волосатику вид на тихо лежащую Трошкину. — А я не говорю по-грузински и не знаю, как вызвать «Скорую». Вы можете помочь?

— Она чем-то больна? Сердечные заболевания, гипотония, эпилепсия, нет? — Рыжий йети присел и ощупал Алкины запястья, шею и лоб, потом приложил ухо к груди, помолчал и послушал. — Похоже, просто обморок. Ваша подруга не беременна?

— Э-э-э…

— Ясно, вы не знаете. — Деловитый йети аккуратно похлопал Трошкину по щекам. — Как зовут?

— Можете называть меня Инной Борисовной…

— Да не вас, подругу как зовут?

Я покраснела:

— Она Алла.

— Аллочка, просыпаемся, просыпаемся, — заворковал волосатик.

Воркование в его исполнении выглядело как приглушенный медвежий рев. Не удивительно, что Трошкина очнулась, испуганно пискнула и заскребла каблучками по асфальту, пытаясь отползти от страшного чудища.

— Ну, вот и ладненько, — с глубоким удовлетворением проурчало рыжее чудище, поднимаясь и отряхивая свои мохнатые коленки. — Вот и хорошо, так я пошел?

— Стойте! — жалобно, раненым зайчиком, взвизгнула Трошкина. — Не уходите, помогите нам, его же надо достать!

— Кого?

Это мы с чудищем одновременно спросили.

Алка, плаксиво скривившись, потыкала пальчиком сквозь чугунный завиток ограждения.

Через перила мы с чудищем перегнулись тоже одновременно.

— Гыр-мыр-пыр!

Волосатик повторил эмоциональное иностранное ругательство, а я выдала то, что с большой долей вероятности могло быть его синхронным переводом на русский.

Слабо колышащийся в грязной воде полузатопленный светлый лоскут при внимательном рассмотрении оказался рубахой, и плавала она явно не сама по себе.

— Инка, это он, да? Это Зяма? — проскулила Алка.

Я охнула, наклонилась как можно ниже, отчего мое сердце свалилось мне в горло, и, задыхаясь, всмотрелась в мутную воду. Качнулась назад и помотала головой, развеяв шум в ушах:

— Нет! Ты что? Это какой-то брюнет с короткой стрижкой!

— Ты уверена? — Кряхтя, как старушка, Алка встала, подобралась к ограждению и тоже уставилась вниз. — Точно, брюнет! Боже, слава тебе! А рубашка у него совсем как у Зямы, с парчовой аппликацией в виде бурбонской лилии на задней полочке…

— Эй, девушки, может, не будем сами трупы по полочкам раскладывать? Может, лучше полицию вызовем? — предложил волосатик.

— А вы можете? — обнадежилась Трошкина. — Мы не знаем, по какому номеру позвонить и как сказать «мы нашли труп» по-грузински!

— Гыр-мыр-пыр, — сказал волосатик.

— В смысле, так им и сказать? — уточнила доверчивая Алка.

— Нет, так им говорить не надо, — поморщился волосатик. — За нецензурную брань тут штраф сто лари. Я сам все скажу.

Он перебросил на грудь новый дорогой рюкзак, выудил из него айфон, тремя нажатиями сделал вызов и настойчиво загыркал в трубку.

— Ин, а это кто такой? — шепотом спросила меня Трошкина.

— Не знаю.

— А откуда он взялся?

— Не знаю. С гор сошел! Как лавина, на мой громкий визг. Видишь, какой волосатый. Как йети.

— Хорошо живет на свете йети, — тихонько напела Алка на мотив мультипликационной песенки «Вот оно какое, наше лето». — У него айфон последней модели, ты заметила?

— Трошкина, прекращай оценивать благосостояние посторонних мужиков, ты не ломбард, и вообще ты уже замужем, — съязвила я.

— А ты еще нет! Поэтому должна присматриваться к потенциальным кандидатам!

— Вот это, по-твоему, кандидат?!

Я оглянулась на рыжего, который, оказывается, уже закончил свой разговор и теперь прислушивался к нашему, и гневно покраснела, когда он выпятил грудь и гулко ударил в нее кулаком:

— Я Генрих!

Если бы он сказал, «Я Кинг-Конг», я бы меньше удивилась.

— Генрих? — Трошкина тоже усомнилась. — Совсем не подходящее имя для грузинского мужчины.

— А я немец.

— Немец? — не поверила я. — Но вы же говорите по-русски!

— И по-грузински, — подсказала Алка, глядя на мужчину с нескрываемым подозрением.

— Что совершенно не мешает мне говорить и по-немецки тоже! — объявил рыжий Генрих и ослепительно улыбнулся.

В следующий момент из-за ближайшего поворота с визгом вынеслась полицейская машина, и светскую беседу пришлось свернуть.

По правилам, с каждой из нас надо было беседовать отдельно, но там, куда мы приехали, никто не говорил по-русски, а переводчик нашелся всего один, да и того нам пришлось дожидаться.

— Что это за место? — опасливым шепотом поинтересовалась Трошкина, обозрев скудный интерьер обшарпанной конторы.

Вывеска у дверей нам ничего не сказала, так как надпись на ней была сделана по-грузински, однако определенные выводы можно было сделать и на основании личных наблюдений.

— Во дворе стоят машины с мигалками, по коридорам ходят мужики в форме, а прямо за твоей спиной стенд с фотографиями откровенно уголовных типов, снятых в фас и в профиль. — Я пожала плечами. — Что же это может быть, если не какая-то полицейская контора? Странно было бы, если бы нас доставили в пиццерию или в детскую комнату с клоунами!

— Рыжего клоуна мы привезли с собой, — проворчала Трошкина, покосившись в угол, где общался с одним из служивых Генрих.

Он бойко трещал по-грузински и при этом активно жестикулировал, однако для нас с Алкой этот сурдоперевод был неинформативен. Это чертовски раздражало.

— Вот что, что он показывает, раскидывая руки так широко, словно хочет обнять весь мир? — сердито прошипела я.

— Размер нашей проблемы? — предположила Алка.

— А в чем ты видишь большую проблему? — Я постаралась сделать вид, будто ничуть не встревожена. — Мы, две законопослушные иностранные туристки, чинно гуляли по Тбилиси и случайно нашли совершенно посторонний труп. С кем не бывает!

— Ты удивишься, но в мире полно людей, на чьих туристических тропах не лежат посторонние трупы! — съязвила Алка.

— Наш тоже не лежал, он плавал, но это неважно. Ты, главное, улови мою установку на то, что этот труп не имеет к нам с тобой никакого отношения! Так и будем говорить: видеть его не видели, знать не знаем.

— Но мы же его видели, и даже не раз! — возразила правильная Трошкина. — Ты разве не узнала? Это же тот самый тип, который уже дважды приходил к нам за посылкой! Как только его выловили из воды и перевернули лицом вверх, я сразу же узнала его по синякам под глазами.

— Подумаешь, особая примета! Мало ли, у кого могут быть синяки под глазами! — заспорила я. — А тот тип, который приходил к нам за посылкой, был не в белой рубашке, а в красной майке, я запомнила.

— Вот-вот, меня тоже сбила с толку эта рубашка. — Алка зябко поежилась. — Господи, как же я перепугалась, чуть не умерла от ужаса! Видишь ли, это ведь Зямина рубашка, именно в ней он был на свадьбе.

— Каким образом Зямина свадебная рубашка оказалась на постороннем трупе?!

— Полагаю, он сам ее надел.

Я округлила глаза.

— Еще когда был живым, я имею в виду, — уточнила Трошкина. — Понимаешь, я эту самую рубашку вчера постирала и вывесила на просушку во дворе. Это просто вылетело у меня из головы, когда я увидела Зямину вещь на трупе!

— Понимаю, — кивнула я, осознав наконец, отчего это Алка грохнулась в обморок на мосту.

Вообще-то подружка у меня очень стойкая, и за свою жизнь она всякое повидала. К примеру, несколько лет после института Алка работала инструктором по лечебной физкультуре в наркодиспансере, а чтобы управиться с тамошним контингентом, нужны стальные нервы и ухватки заслуженного циркового дрессировщика.

— Рубашку с веревки запросто можно было утащить, — договорила Трошкина. — Вот он ее и утащил, по всей видимости.

— Так труп, выходит, жуликом был? Тем более, я думаю, не стоит рассказывать полиции о наших с ним контактах, — решила я. — Вот версия, которой мы с тобой будем придерживаться: с погибшим мы не знакомы и опознать его не можем, зато узнаем украденную у нас рубаху. Таким образом, мы слегка сместим акценты и будем восприниматься полицией как потерпевшие. Можем даже заявление о краже рубахи написать!

— Какая кража? У нас же дело об убийстве! — произнес незнакомый голос со слабым акцентом и сильным интересом.

Мы с Алкой отпрянули друг от друга, вскинули головы:

— Об убийстве?!

— Наверное, я не должен был этого говорить. — Улыбчивый чернявый парень шутливо похлопал себя по губам. — Простите, я всего лишь стажер и еще не научился думать и действовать как настоящий полицейский.

— И слава богу! — Я поправила локоны и соблазнительно улыбнулась. — А как вас зовут, батоно стажер?

Парень радостно захохотал. Трошкина посмотрела на него с укором. Как же, дело об убийстве, а он не проникся серьезностью ситуации!

Я ткнула подружку локтем в бок, чтобы не напрягалась. Чем менее официальной будет наша беседа с представителем власти, тем лучше для нас!

— Я Давид, — представился парень.

— Капанадзе? — автоматически брякнула я.

— Нет. А вы знаете Давида Капанадзе?

— Нет. А вы знаете?!

— Идиотский какой-то у вас разговор! — вмешалась в наш легкомысленный диалог рассерженная Трошкина. — Давайте мы уже расскажем вам, как нашли этот труп, и вы нас отпустите, потому что уже поздно, темно, и нас дома ждет семья.

— Дети?

— Наоборот, родители!

— Секундочку! — Давид отвернулся и сделал приглашающий жест мужчине с цепким взглядом. — Беседовать с вами будет мой коллега Гурген, моя задача переводить.

Я с намеком посмотрела на Трошкину. Она едва заметно кивнула, подтверждая, что готова следовать плану.

Хорошо, что мы успели его наметить!

Опрос свидетелей в нашем лице не затянулся, и примерно час спустя мы с Алкой были отпущены из полицейских застенков.

Рыжий Генрих напросился нам в провожатые и вновь оказался полезен: он не только организовал такси, но и сам заплатил за него.

Трошкину это рыцарство вдохновило на монолог, который она страстным шепотом озвучила, едва мы вылезли из машины в нашем дворе.

— Смотри, отличный мужик, и вот точно я тебе говорю, ты ему понравилась, так что давай, давай, развивай сюжет в правильном направлении — в сторону ЗАГСа! — деловитой пчелкой зажужжала она мне в ухо.

— Алка, отстань. — Я отмахнулась от докучливого насекомого. — Твой личный пример напрочь отбил у меня желание вставать на тернистый путь к ЗАГСу! Знаешь, быть одинокой девушкой и проще, и веселее, чем покинутой мужней женой!

Согласна, это было жестоко, зато действенно: Трошкина вмиг раздумала меня сватать, надулась и потопала в подъезд, бурча что-то нелестное про золовку — змеиную головку.

Я подумала, что при случае припомню ей эту фольклорную напраслину. Да такая золовка, как я, это же просто подарок судьбы и божья милость!

Рыжий Генрих между тем увивался вокруг меня, как басенная лиса у виноградника. И телефончик попросил (я не дала — зачем, если у меня все равно роуминга нет?), и адресочек запомнил, и планами на завтра поинтересовался, предложив вместе отправиться в одно из множества мест, интересных туристам. Я обещала подумать и убежала, притворившись, будто услышала родительский зов в окошко.

Это не было совсем уж неправдой: я была уверена, что папуля с мамулей уже давно посылают мне телепатический сигнал: «Дюша, домой!».

Дома Трошкина первым делом схватила планшет, чтобы проверить, не пришло ли ей какое-нибудь сообщение от пропавшего супруга, но в почтовом ящике обнаружила только спам. В Скайпе же подружка нарвалась на засаду, которую устроил там Макс Смеловский.

— Алка! — завопил он, едва Трошкина приняла настойчивый видеозвонок. — Я тебя тут уже второй день караулю! Вы же с Зямой в Тбилиси собирались, вы как, уже там? У меня к вам ответственное задание с перспективой на серьезное вознаграждение!

Волшебное слово «вознаграждение» моментально втянуло в беседу и меня тоже.

— Максимка, приветик. — Я сунулась к планшету. — Что за задание?

— Инка? — Смеловский сбавил обороты. — Гм-м-м… Пожалуй, у меня ничего особо важного…

— Что такое? — Я почти обиделась. — Как комплиментами сыпать и замуж звать, так это ко мне, а как ответственные задания с серьезными вознаграждениями раздавать, так это к Трошкиной?! А ну, колись, в чем дело, или я с тобой даже в кино на разные ряды садиться буду!

— Суровая женщина, — пожаловался Смеловский Алке.

— Потому что одинокая, — ответила предательница и сводница Трошкина.

— В каком смысле одинокая? — живо заинтересовался мой вечный поклонник. — А где ее генерал-полицмейстер? Этот, как его, Колобокин?

— Кулебякин. Он остался в Екатеринодаре, а Инка приехала в Тбилиси. — Алка аккуратно вырулила на нужную тему. — Так что у тебя за задание, Максим? Мы с Кузнецовой можем поделить и работу, и оплату.

— Я даже не знаю, — задумался Макс. — С одной стороны, вы вдвоем прекрасная команда, а с другой — привлекать к этому Инку, возможно, не в моих интересах, тем более если она сейчас одинокая…

— Смеловский, не темни, — попросила я ласково. — Сказал «А», выговаривай уже и все остальное непечатное.

— Ладно, рискну. — Приятель сдался. — Девчонки, мне очень нужно, чтобы вы нашли в Тбилиси одного человечка…

— Ладно, одним больше, одним меньше — какая разница, — сговорчиво пробормотала Трошкина, уже пребывающая в вялом поиске одного человечка по имени Зяма.

— А тебе кого найти? — спросила я Макса.

— Одного парня. Он выиграл чемпионат по покеру, получил миллион долларов и исчез, а публике, как вы понимаете, страшно интересны все интимные подробности этой истории.

Я понятливо кивнула.

Смеловский продюсирует и лично ведет на краевом телеканале популярную программу «Завидный жених», рейтинг которой взлетит до небес, если ее участником станет настоящий долларовый миллионер.

— Организаторы чемпионата не выдают прессе имена победителей, но я по своим каналам выяснил, что парня зовут Матвей Карякин, он из Екатеринбурга, а улетел в Тбилиси.

— Почему в Тбилиси, если из Екатеринбурга? — не поняла простодушная Трошкина.

— Потому что спешил убраться куда подальше первым же рейсом, вот почему, — сообщила ей я, опередив с ответом Макса. — Уносил ноги и доллары, пока какие-нибудь ушлые ребятки не наложили мохнатые лапы на его ценный приз.

— Казино — бизнес непростой, вокруг него много мутных людишек вертится, — поддержал меня Смеловский. — Этот парень, Матвей, получил свой выигрыш сразу после завершения турнира, в четыре часа утра, представляете?

Я представила.

Озеро гладкой тротуарной плитки, посреди него одиноким островом — сияющий огнями дворец казино, вокруг — бесконечная голая степь, а над ней — темное, в частых дырочках белых звезд, сито ночного неба. И в центре этой картины — ошеломленный своей невиданной удачей и волнующими перспективами мужик, страстно обнимающий чемодан с кучей долларов…

— А ему выигрыш наличными выдали? — спохватилась я. — Если наличными, то не мог он улететь с ними в Грузию! Кто бы ему позволил выехать с такой суммой, я знаю, без декларации можно вывезти за границу не больше десяти тысяч долларов.

— Не наличными, конечно, что ты. — Макс усмехнулся. — Всем призерам турнира, а их было несколько человек, только у других суммы небольшие, выдали моментальные банковские карточки — такие, знаешь, не именные. По этой карте обналичить деньги может любой, кому известен пин-код.

— Какая удобная схема! — восхитилась я. — Причем удобная для всех: и для казино, и для призера, и даже для тех, кто захочет избавить этого призера от этих денег!

— Соображаешь, — похвалил меня Макс. — Ну, этот чемпион по покеру тоже не дурак оказался, он сразу же вызвал такси и укатил в аэропорт, а там взял билет на ближайщий рейс и улетел в столицу Грузии.

— А из нее он запросто мог улететь еще куда-то, с миллионом-то долларов не проблема в любой загранице прекрасно устроиться! — подала голос Трошкина.

— Нет, я выяснил, у него не было визы, чтобы лететь в приличную заграницу, а наземным транспортом из Грузии уехать, конечно, можно, но только в такие страны, куда соваться не особо и хочется.

— На месте этого парня я бы задержалась в Тбилиси, чтобы открыть счет в солидном европейском банке, — задумчиво молвила я. — Я видела, тут есть такие. С личного счета никто, кроме него самого, денежки уже не снимет, это в большой степени обезопасит парня от бандитов. А вот потом я через российское посольство решила бы вопрос с визой…

— Отличный план, — одобрил Смеловский. — Видишь, ты уже пунктирно наметила места, где имеет смысл поискать миллионера Карякина.

— А что нам за это будет? — спохватилась я.

— Найдите его, договоритесь об участии в телешоу, хотя бы не в эфире, а в записи, и я подпишу с вашим «МБС» годовой контракт на интернет-рекламу, указав тебя и Алку как агентов, которым причитаются пятнадцать процентов от суммы сделки!

— Ого! — обронила Трошкина, имеющая представления о бюджетах телевидения.

— Мы согласны! — постановила я. — Пришли все, что у тебя есть на этого парня, и мы попробуем его найти.

— Кстати, Максимушка, а он женат, этот миллионер Корейко? — спросила Трошкина, подтолкнув меня локотком.

— Карякин, а не Корейко. — Смеловский погрозил Алке пальцем. — Но-но, Трошкина! Я знаю, о чем ты подумала, но не смей сватать за моего миллионера свою подружку, рано или поздно она выйдет замуж за меня!

— Вот ты нахал, Максимка! — фыркнула я, но Смеловский уже отключился, и я сменила собеседника. — Вот ты нахалка, Алка! Прекращай уже меня сватать, я не безнадежная старая дева, у меня еще Кулебякин есть!

— Ты уверена?

Я промолчала.

Воскресенье

— Просниссссссь…

Свистящий шепот ветерком пронесся по моей спаленке, холодной лапкой коснулся щеки, разбудил.

— Всссставай…

— Проклятьем заклейменный, — пробормотала я.

Полноценно выругаться было лень — ужасно хотелось спать, но Трошкина в белом шелковом пеньюаре реяла у моей кровати приставучим привидением.

Чутье подсказало мне, что пытаться выбить Аллочку за дверь подушкой не стоит — либо я спросонья промахнусь, либо получится шумно, а беспокоить семейство не в моих интересах. Мы, Кузнецовы, паталогически любопытны: мамуля, папуля и бабуля с готовностью пробудятся по тревоге, и тогда ночному отдыху придет полный капут.

— Чего тебе надобно, Алка? — поинтересовалась я неласковым тоном замученной плохо сформулированными запросами Золотой Рыбки.

— Вставай! Смеловский прислал фото Матвея Карякина!

— Сейчас поздняя ночь! — шокировалась я. — Макс с ума сошел?!

— Сейчас половина пятого, это уже не поздняя ночь, а ранее утро, — возразила Трошкина.

Я внесла поправки:

— Сейчас половина пятого! Вы с Максом с ума сошли?!

— Ой, перестань капризничать. — Алка плюхнулась на кровать — я едва успела поджать ноги. — Макс пишет, что родные пропавшего Матвея Карякина очень обеспокоены, это у них он разжился фотографиями.

— Макс и их разбудил?

Я было посочувствовала этим Карякиным, но Алка сообщила:

— Нет, во Владивостоке уже половина десятого.

— Искренне завидую жителям Владивостока, — язвительно проворчала я. — Может быть, ты тоже подождешь до половины десятого?

— Тебе разве не интересно увидеть фото долларового миллионера? — Трошкина зашла с другой стороны.

— Ладно, показывай.

Я зевнула, протерла глаза и села, заглядывая в планшет поверх тощего плечика подружки.

— Вот! — Алка открыла фото в приложении.

— Так себе, — постановила я, рассмотрев вихрастого долговязого парня в нелепом пиджаке с широкими плечами.

— Погоди, тут у нас еще не кондиционный миллионер, это Матвей на школьном выпускном. — Алка чиркнула пальчиком по экрану, меняя фото. — А это он в полевой экспедиции на третьем курсе геофака. А это его свадьба, смотри, какой веночек у невесты смешной, хотя это неважно, они уже развелись…

— А фотографии Матвея в пеленках или на горшке не нашлось? — спросила я желчно.

— Нет, Карякины не весь семейный альбом отсканировали, — хихикнула Трошкина и вывела на экран последний снимок.

— О! Это же наше казино! — Я узнала здание по примечательному сочетанию псевдомраморных колонн, стилистически чуждых им стеклянных стен и множества электрических гирлянд, густо оплетающих фасад на манер векового плюща.

— Свежая фоточка, Матвей сделал селфи для мамы накануне чемпионата, — кивнула Алка.

— Слушай, какая физиономия знакомая, — протянула я, созерцая круглое и сияющее, как намасленный блин, лицо упомянутого Матвея. — Где-то я его видела?

— Где? Ну-ка, вспоминай!

— Не помню.

— А с чем ассоциируется?

Я подумала:

— Почему-то с тобой…

— Быть того не может, я эту физиономию в первый раз вижу! Точно, у меня идеальная память на лица!

— Тогда с твоей работой в психоневрологическом диспансере…

— Нет, он не похож на тамошнего пациента, они такими круглощекими, румяными и улыбчивыми даже на выписке не бывают.

— Выписка, выписка. — Я потерла виски, пытаясь вспомнить. — Блин, да что же это было? Что-то такое из серии «и тебя вылечат, и меня вылечат»…

— Со смирительной рубашкой и санитарами?

— Точно! Вспомнила! — Я победно щелкнула пальцами. — Это же мой трискаидекафоб! Алка, ты не поверишь, но Матвей Карякин летел в Тбилиси одним рейсом со мной!

— Почему же не поверю, даты как раз сходятся. — Трошкина не изволила порадовать меня бурным восторгом. — А почему трискаидекафоб?

— Потому что он сидел в тринадцатом ряду и всю дорогу нервно возился и какие-то невнятные мантры бубнил!

— Логично. — Раздражающе невозмутимая Алка кивнула. — Если парень брал билет в последний момент, закономерно, что ему досталось место в тринадцатом ряду.

— Знаешь, ему еще и приветственные объятия санитаров достались, по-моему, — припомнила я. — Я видела, по прибытии его увели такие спокойные дюжие парни… Вот интересно, этот Карякин на радостях от выигрыша крышей поехал, в полете что-то такое вычудил, и экипаж вызвал группу встречающих со смирительной рубашечкой?

— Если бы он что-то вычудил, ты бы заметила, — сказала Алка, но интонация у нее была скорее вопросительная.

— Могла и не заметить. — Я пожала плечами. — Я вдумчиво снимала стресс от полета спа-процедурой с бабулиной щеткой — механически чесала волосы и тупила в иллюминатор. Нет, конечно, если бы он громко заорал у меня над ухом: «В самолете бомба! Немедленно меняем курс на Тель-Авив!» я бы обратила внимание…

— А если просто бормотал, как заведенный, трясся, хрустел пальцами, пускал слюни и подмигиванием в технике азбуки Морзе делал неприличные предложения стюардессам, то это запросто могло пройти мимо тебя, — понятливо кивнула подружка.

— Тем более что я вообще-то сидела к нему спиной, — добавила я, посчитав необходимым немного размыть складывающийся образ рассеянной с улицы Бассейной.

— Все ясно. — Трошкина встала. — Значит, имеет смысл начать поиск пропавшего Карякина с обзвона местных медучреждений. Благо, у меня и телефоны нужные уже все имеются, я их сохранила в память мобильного, когда звонила по поводу Зямы.

— Нельзя звонить из дома! — заволновалась я. — Мои непременно поинтересуются, кого мы ищем да откуда у нас телефоны тбилисских больниц и моргов! Слово за слово — и они вытянут из нас информацию об исчезновении Зямы!

— Правильно мыслишь, поэтому возвращаемся к тому, с чего мы начали!

И Алка снова настойчиво зашипела:

— Вссставай! Поднимайсссся!

— А ты одевайсссся! — Я не осталась в долгу. — Ты же не отправишься в поисковую экспедицию в шелковом пеньюаре? Иди к себе, собирайся, встретимся через десять минут на кухне.

Завтраком, как хотелось бы, назначенная встреча на кухне не ознаменовалась.

— Нельзя шуметь, — сказала Трошкина, перехватив мой алчущий взгляд, направленный на банку с кофе. — Ты же сама знаешь…

Конечно, я знала. Любые несанкционированные действия на кухне моментально привлекут внимание нашего теперь уже общего папы-кулинара! Достаточно звякнуть ложкой о чашку или хлопнуть дверцей холодильника — и папуля явится выяснять, что это происходит на территории, которую он считает своей.

— Ладно, найдем, где позавтракать, — вздохнула я, отказавшись от соблазнительной мысли взбодриться большой чашкой кофе с бутербродиком. — Все, уходим!

— Подожди, — неожиданно замялась Алка. — А как же Зяма? Вдруг он придет, когда никого не будет дома…

— И что? Зяме не привыкать, судя по его поступкам, у него и так не все дома! — отбрила я. — Если что, посидит во садочке на качельке, чай, не зима на дворе, не замерзнет.

— Ну, пойдем, — согласилась Алка.

— Нет, подожди. — Теперь уже я ее остановила. — А что делать с медом? Вдруг за ним снова придут, а дома никого не будет?

— Вариант «посидеть, подождать на качельке» не подойдет? Тогда надо что-то такое придумать, чтобы осуществить передачу меда бесконтактно. — Трошкина закусила губу и наморщила лоб — задумалась.

— По почте его послать? Да нет, мы адреса не знаем…

— Я знаю!

— Адрес?!

— Нет, я знаю, что делать! — Алка победно улыбнулась. — Давай отнесем корзину с банкой на вокзал и оставим ее в камере хранения, а код от ячейки сообщим Заразе, и пусть ее друзья забирают гостинец в удобное им время, не беспокоя при этом нас!

— Это отличная мысль! — согласилась я, и мы с подружкой стукнулись кулачками.

Трошкина на цыпочках сбегала в гостиную и вернулась не с корзиной, как ожидалось, а с альтернативным решением:

— Плетенку оставим, бабушка перед сном в нее свою одежду сложила, неловко копаться в чужих вещах! Возьмем только банку, она должна поместиться в твою сумку.

— А я должна надорваться, таская на плече сумку с банкой? — ворчливым шепотом задала я риторический вопрос, закономерно оставшийся без ответа.

Ладно, плечи у меня и ручки у моей сумки достаточно крепкие, а объем торбы позволяет уместить в ней хоть две такие банки.

— Кстати! — Я вспомнила, что действительно была вторая банка, судьбой которой я не поинтересовалась. — А та первая посылочка со сладеньким, которую вы с Зямой везли, куда подевалась?

— Ее у нас благополучно забрали прямо в аэропорту.

— А кто забрал?

— А я помню? Какой-то совершенно незапоминающийся товарищ. — Алка сунулась лицом в зеркало, впотьмах ничего интересного в нем не рассмотрела и вздохнула. — Пойдем, какие есть — в натуральном виде. Тоже незапоминающиеся и неприглядные…

— У меня на дне сумки, под медом, есть компакт-пудра, тушь, набор теней и помада. — Я поправила на плече увесистую торбу. — Вытащим банку — сочиним себе сколь угодно яркий макияж. Всё, уходим, пока наши аксакалы не пробудились!

Мы вышли в раннее тбилисское утро — жемчужно-серое, нежное, теплое, как войлок на шелке.

— Очень рано, — поглядев на причудливые темные кляксы старых платанов, сказала Трошкина. — Боюсь, метро еще не работает, придется ждать.

— А не надо было подниматься до зари! — ответила я без толики сочувствия. — Тем более не надо было в такую рань будить других! Я бы с удовольствием поспала еще пару-тройку часов!

— И попала бы в загребущие лапы Генриха, который рвался появиться утром и весь день водить тебя по тбилисским достопримечательностям, — напомнила Алка. — Ты, конечно, умеешь отваживать назойливых поклонников, но этот Генрих не выглядит человеком, которого легко послать за подснежниками, с ним пришлось бы повозиться. Оно тебе надо? А так — очень удачно получилось: не виноватая ты, он сам пришел слишком поздно!

— Если этот Генрих такой настойчивый, как ты думаешь, он учтет свою ошибку и завтра придет на рассвете! — вздохнула я.

— Тем более привыкай к ранним подъемам, — хихикнула подружка. — Переквалифицируйся, так сказать, из сов в жаворонки! Бери пример с трудового грузинского народа!

В самом деле, если во дворе было тихо и пусто, как на сельском погосте, то за толстыми стенами и бастионами нашего дома-крепости утро уже бурлило, как фасолевый суп: автомобили выскакивали из-за одного угла и скрывались за другим, не делая пауз для того, чтобы пропустить пешеходов. А светофоры на нашем с Алкой жизненном пути встречались огорчительно редко, поэтому пятьсот метров до станции подземки мы преодолевали добрых двадцать минут и пришли вовремя, как раз к открытию метро.

Получасом позже мы уже сидели за столиком вокзальной кафешки, ожидая, пока зевающая буфетчица сварит нам кофе. Банку с медом мы запихнули в ячейку камеры хранения, и теперь Алка, добыв из-под спуда мои принадлежности для рисования на лице, по мере сил и таланта наводила красоту. Я тем временем карандашом для глаз записывала на салфетке код ячейки.

— Что ты там черкаешь так долго, — поинтересовалась подружка, гуталиня ресницы. — Как будто не четыре цифры записываешь, а число Пи.

— В числе Пи вроде всего три цифры — три, запятая, четырнадцать, — блеснула я остаточными знаниями школьного курса математики.

— Ты что?! — Алка так взмахнула рукой, что проехалась щеточкой для ресниц по лбу. — Совсем темная?! В числе Пи бесконечное количество цифр! Самое точное на данный момент вычисление, сделанное одним французским программистом, включает 2,7 триллиона знаков после запятой, и это еще не предел!

— Ты себе штрихкод над бровью нарисовала, зубрилка, — язвительно заметила я. — Какая мне разница, сколько знаков в числе Пи? Меня больше заботит, как зашифровать код ячейки с медом.

— А зачем его зашифровывать? — простодушная Трошкина озадаченно моргнула.

— Ты что, совсем темная? — с удовольствием процитировала я ее же. — Это же секретная информация, которая не должна попасть в чужие руки. Лично я всегда зашифровываю ПИН-коды своих банковских карточек. Вот, смотри…

Я открыла кошелек и выбрала из него бумажные клочки с обрывками записей.

— Пятое января Тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года, — прочитала Алка. — Что за памятная дата?

— В этот день в первом номере журнала «Техника — молодежи» за тысяча девятьсот пятьдесят седьмой год началась публикация романа Ивана Ефремова «Туманность Андромеды».

— Ого! — Подружка взглянула на меня с уважением.

— Не восхищайся, — отмахнулась я. — Это я так зашифровала ПИН-код моей карты Сбербанка: 5157. Если вдруг у меня украдут кошелек или он будет случайно потерян и найден кем-то непорядочным, злоумышленник ни за что не догадается, что на этой бумажке записан именно код карты.

— А вот тут начертано «В 35 лет — 52 кг!». — Трошкина рассмотрела второй клочок. — Это что?

— Тоже ПИН-код карты, только другого банка: 3552. Я решила не повторяться и поменять систему, чтобы ее нельзя было разгадать.

— Прости, что спрашиваю, а разве ты не можешь просто запомнить нужные цифры?

— Запомнить цифры?! — ужаснулась я. — Как? В них же нет смысла!

— А в этом, по-твоему, смысл есть? — Алка постучала пальчиком по салфетке и выразительно прочитала: — «Код банка»! Хм-м-м?

— Смотри внимательно, это написано через запятую и означает «код от ячейки с банкой», лично мне все понятно, — досадливо пояснила я. — Но если кто-то другой увидит эту бумажку, то ни за что не догадается, что речь идет о камере хранения на вокзале.

— Ладно, а цифры где? Тут ниже написано только слово «скальп», и это производит несколько пугающее впечатление.

— Следи за логикой: скальп — это волосы, я их крашу одной и той же краской, производители которой обозначают на коробочке нужный мне тон «светло-светло русый пепельный» цифрами 10.1. Догадайся, каков код ячейки?

— Сто один?

— Правильно! Но никто чужой этого не сообразит.

— Тем более что сейчас твои волосы вовсе не пепельно-русые, — кивнула Алка.

— Вот обязательно тебе напоминать мне о неприятном?

— Ладно, прости, я не хотела задеть твои нежные чувства. Мне просто непонятно, к чему такая секретность, — пожала плечами подружка. — Если бедные любители меда получат информацию в виде ребуса, боюсь, счастливого обретения злосчастной банки так никогда и не случится.

— Это я не для них шифрую, а для себя, — объяснила я. — Больше по привычке, чем по необходимости. Гимнастика ума и все такое. А Заразе мы прямым текстом сообщим, что ее мед помещен в камеру хранения на вокзале, код ячейки 101, абонирована она на неделю.

— Я напишу ей сообщение, — согласилась Трошкина. — Но позже: негоже будить больного человека эсэмэской в шесть утра. Прямо сейчас предлагаю приступить к поискам Матвея Карякина и начать обзванивать медицинские учреждения: там на телефонах сидят дежурные, и для них нормально отвечать на звонки в любое время суток.

— А ты сумеешь объясниться с ними без знания грузинского?

— Сумела же я это сделать в прошлый раз, когда звонила по поводу Зямы! На горячих линиях местных больниц, в отличие от полицейских участков, сидят люди со знанием иностранных языков.

— Тогда звони. — Я одобрила Алкин план и пошла забирать наш кофе и выбирать к нему вкусняшки.

Процесс несколько затянулся, потому что у буфетчицы как раз поспела выпечка в ассортименте, и я зависла над рядом курящихся ароматным паром пирогов, не в силах определиться, чего мне хочется больше.

Буфетчица, в отличие от медиков, не знающая ни русского, ни английского, не сильно мне помогала, поскольку при всем желании не могла просветить меня относительно начинки. Мы только по поводу мясного пирога достигли взаимопонимания: я приставила пальцы рожками ко лбу и вопросительно помычала, а буфетчица помотала головой, скрутила из пальцев рожки бубликами и отрицательно поблеяла. Для выяснения секрета начинок растительного происхождения эта тактика не годилась. Указывая на пироги, буфетчица напевно произносила красивые грузинские слова, но мне они ни о чем не говорили. Наконец я услышала «лобиани» и вспомнила, что это блюдо мне уже знакомо, спасибо папуле, нашему кулинарному просветителю международного масштаба.

— Дайте два, — попросила я буфетчицу, для понятности растопырив пальцы победной буквой «V», и с сурдопереводом дело пошло на лад.

Когда я с подносом вернулась за столик, Трошкина отложила мобильник, потянула носиком и простонала:

— Ум-м-м-м!

— Ум, честь и совесть нашей эпохи — это все я, да! — согласилась я, жестом приглашая подружку к завтраку.

— Фу фефя фе фофофи, — невнятно молвила она, вонзив зубы в пирог.

— А где сурдоперевод?

Алка сглотнула:

— У меня две новости.

— Хорошая и плохая? Начни с первой. — Мне не хотелось портить удовольствие от вкусной еды чем-то огорчительным.

— Хорошая новость — в городской больнице действительно есть один пациент, внешность которого подходит под описание: высокий, светловолосый, голубоглазый, курносый, с круглым лицом. Внешность для здешних широт нетипичная, в больнице парень третий день, сроки сходятся, так что весьма вероятно, мы нашли нашего пропавшего миллионера.

— А плохая новость?

— У него амнезия.

Это нужно было осмыслить.

В тишине мы доели лобиани, допили кофе, а потом я запустила пробный шар:

— Трошкина, ты только представь, миллионер с амнезией…

— Даже не думай! — встрепенулась Алка.

— Я еще ничего не предложила! — обиделась я.

— Ты можешь ничего не предлагать, я и так знаю, о чем ты подумала. — Трошкина энергично помотала головой. — Нет, нет, мы не будем внушать беспамятному миллионеру, что мы его любимые близкие родственники, с которыми он должен поделиться выигрышем!

— Ты это поняла, потому что сама подумала о том же!

— Да, я подумала. — Алка не стала отпираться. — Но сразу же отказалась от этой недостойной мысли.

— Может, зря отказалась? Представь: бедный, несчастный…

— Какой бедный? Он долларовый миллионер!

— Вот именно! Несчастный долларовый миллионер сидит в иностранной больнице, знать не зная, кто он и откуда, а мы сейчас придем и спасем его! Это очень доброе дело, а добрые дела должны соответственно вознаграждаться!

— Вознаграждение мы получим от Смеловского, — уперлась Алка.

— От Смеловского мы получим за другое, — напомнила я, но не стала спорить с хорошей девочкой.

Трошкина у нас личность сложная и поворачивается к окружающим разными гранями. В приступе доброты и гуманизма она посрамит Махатму Ганди, Робин Гуда и доктора Айболита, вместе взятых! Я лучше подожду, пока в подружке пробудится практичная фермерша или бедная сиротка — эти знают цену деньгам и не откажутся чуток поправить свое материальное положение.

Покончив с завтраком, мы развернули на столе бесплатную туристическую карту Тбилиси и разобрались с маршрутом следования до нужной больницы. Пять остановок на метро, три на автобусе и четыре квартала пешком — ничего сложного.

Казалось бы…

* * *

— Разбаловался ты!

Майор Кулебякин погрозил своему верному псу Барклаю ложкой, которой вывернул в миску щедрый шмат собачьих консервов.

Слипшиеся бугристые кусочки, сочащиеся мутной бурой жижей, выглядели неаппетитно. Барклай отворачивал морду от миски, заодно уводя взгляд от столкновения с суровым взором хозяина.

— Куда смотришь, морда? Ешь, я сказал! — повысил голос Денис.

— Гау! — в сторону, но с отчетливой ноткой гражданского несогласия бухнул Барклай.

— Сам такой, — ответил Кулебякин и неуверенно лизнул испачканную бурым ложку. — Фу-у-у!

Пес фыркнул.

— Разбаловались мы с тобой. — Майор бросил ложку в раковину и уже не в первый раз за утро искательно заглянул в холодильник.

Початая бутылка скисшего молока и сырная корочка его не вдохновили, а ничего другого на полочках не было.

Внутренний мир морозилки и вовсе украшали непорочные сугробы.

Бассет, жарко подышав в холодильный агрегат на уровне колена хозяина, осознал безрадостную реальность, сокрушенно вздохнул и потрусил в угол — к миске.

Полицейский майор и его четвероногий друг не были капризными неженками, не приспособленными к жизни в условиях отсутствия домашней хозяйки. Они и сами неплохо справлялись с вопросами обеспечения продовольственной безопасности своей маленькой ячейки общества, пока не тяготели к единению с семьей Кузнецовых. А потом как-то само собой получилось, что суперответственный и гиперзаботливый Борис Акимович простер длань с поварешкой и над Денисом с Барклаем, распространив свои обязанности провиантмейстера и шеф-повара и на них тоже. Не было необходимости покупать продукты и готовить еду, когда она непрерывным потоком щедрыми порциями поступала с фабрики-кухни этажом ниже!

И вот теперь в отсутствие Кузнецовых разбаловавшиеся Кулебякины откровенно страдали. Денис, оголодавший и по любви, и по борщу, ощущал себя младенцем, безжалостно отлученным от груди. Что до Барклая, то запас собачьих консервов позволял отсрочить его смерть от недоедания, однако наслаждаться такой трапезой не давал не изгладившийся из памяти вкус домашних котлет и сочных мясных обрезков.

— Вот и молодец, хороший мальчик, ешь, ешь, — виновато пробормотал майор, одобрительно похлопав бассета по широкой и теплой, как деревянная скамейка в летнем парке, коричневой спине.

Барклай прервал унылое чавканье, чтобы фыркнуть.

— А я на работу сгоняю, сдам отчет, заодно и позавтракаю, — решил Денис.

В краевом ГУВД буфет по умолчанию причислялся к оперативным службам и работал с утра до вечера без праздников и выходных.

Получасом позже майор Кулебякин, кивнув дежурному охраннику у вертушки, целеустремленной поступью человека, следующего по важной служебной надобности и никак иначе, прошагал по гулкому пустому коридору, толкнул дверь буфета и нарочито безразлично поинтересовался у невидимки, бренчащей посудой за закрытым окошком раздачи:

— Девочки, привет, есть что поесть?

— Омлет, сосиски и оладьи оперативники уже смели, осталось немного овсянки, — глубоким грудным голосом оперной дивы с готовностью откликнулась невидимая «девочка». — Но через полчасика пирожки будут. С вишней!

— Овсянка сейчас или пирожки с вишней через полчаса? — спросил Денис у розовой хрюшки, с большой любовью и знанием деталей нарисованной на плакате с надписью «Не убрал объедки я, потому что я — свинья!».

И сам же себе ответил:

— Дождусь пирожков.

Он прикрыл дверь буфета, свернул из коридора на лестницу и, едва занеся ногу над первой ступенькой, замер и принюхался.

Из полуподвального этажа слабо веяло неуставным кондитерским ароматом.

Это было чудесно и странно.

То есть в том, что из цоколя, где помещалась криминалистическая лаборатория, тянуло сквозняком, ничего удивительного не было. Вытяжка в лаборатории хронически не справлялась с запахами, сопутствующими разным рабочим процессам. Принудительная вентиляция помещения традиционно осуществлялась путем распахивания окон и входной двери, так что запахи из лаборатории беспрепятственно возносились по лестничной шахте из полуподвала до самого верхнего этажа здания, где помещалось руководство ГУВД. Вообще-то именно из-за этих самых запахов боковой вход на этаж руководства давно уже наглухо задраили, а в тупике тамбура встык установили кадки с апельсиновыми деревцами и елочками, призванными озонировать помещение.

Никому не нравилось обонять ароматы, сопровождающие праведные труды криминалистов. И то сказать, самый аппетитный из них получался при вываривании в кипящем масле пальцев, состояние кожных покровов которых не позволяло снять отпечатки без специальной термической обработки. В Управлении даже была такая недобрая традиция — при появлении типичного запаха посылать наивных практикантов «вниз за шашлыком», дабы проверить крепость нервной системы молодняка созерцанием аккуратно развешенных на веревке жареных пальцев. Другие ароматы из полуподвального этажа были еще хуже. Но на этот раз…

На памяти майора Кулебякина, с полным правом причисляющего себя к аксакалам Управления, из криминалистической лаборатории никогда еще не пахло лимонной цедрой и ванилью!

Майор Кулебякин развернулся на месте и тихо-тихо, чтобы не спугнуть непонятное волшебство, зашагал вниз.

У криминалистов было тихо. За привычно распахнутой дверью не маячили сотрудники, не гудели компьютеры, не журчали реактивы, не звякало лабораторное стекло.

— Кто, кто в теремочке живет? — позвал Кулебякин, заглянув в помещение.

— Дежурный — лейтенант Морозов! — после короткой паузы браво откликнулся приятный баритон, тут же превратившийся в надсадный кашель и хрипы.

— Что ты там жрешь и давишься, Морозов? — с пристрастием поинтересовался мудрый, опытный и голодный майор, без промедления следуя на звук и запах.

Морозов торопливо жрал и давился чем-то вкусным. При появлении старшего по званию он сделал тщетную попытку замаскировать неурочную трапезу под бурную трудовую деятельность, но набитые щеки и затрудненная дикция его безжалостно выдали.

— Вот, — мучительно сглотнув, сказал лейтенант и жестом жулика-наперсточника развел в стороны ладони, прикрывавшие аккуратно разложенные на листе бумаги сырники.

— Это тебе любящая мама второй завтрак с собой собрала? — беззлобно поинтересовался майор Кулебякин, бесцеремонно сцапав крайний в ряду румяный кружочек.

— Ну… Э… Вообще-то это был материал для исследования, — признался лейтенант и, оценив траекторию, по которой двинулась жадная майорская рука, тоже схватил сырник, пока осталось что хватать.

— В смысле? — Кулебякин, проглотивший первый образец не жуя, деликатно откусил от второго и с интересом исследовал срез. — И что же мы ищем в сырниках? Напильник? Веревочную лестницу? Записку с планом замка Иф?

— Это только Козлик знает, — хихикнул лейтенант. — То есть виноват, в курсе дела один капитан Козлов!

— Что, уже и дело есть? — удивился Денис, неприязненно хмыкнув.

Капитана Козлова по прозвищу Козлик он знал как облупленного, то есть ощипанного. Козлик без устали искал возможность подставить грудь под медаль.

— Ну, судя по твоим замасленным щекам, в деле об убийстве путем отравления эти сырники не фигурируют, — проницательно заметил майор и с аппетитом съел еще один образец.

— Никакого яда, никаких вкраплений или вложений внутри, если не считать лимонную цедру, хотя вы все же ешьте аккуратно: я все потыкал вилкой, но бриллианты бывают и мелкие, — хихикнул лейтенант Морозов.

— А ожидались бриллианты? — Майор Кулебякин тщательно перетер зубами творожную массу во рту.

— Да хрен его знает, что там ожидалось!

Денис кивнул. По умолчанию было ясно, что в контексте сказанного слово «хрен» синонимично фамилии «Козлов» и словосочетанию «мастер дебильных заданий».

— Но я честно проверил все, что мог, — сказал Морозов, великодушно придвигая к майору последний образец. — Подозрительнее всего, конечно, был толстый слой белого порошка поверх сырников, но это оказалась всего лишь сахарная пудра с незначительным добавлением ванилина.

И тут Кулебякин подумал, что вкус, запах и сочетание ингредиентов напоминают ему что-то до сладкой боли знакомое…

— Лимонная цедра и сахарная пудра с ванилином? — пробормотал он.

И, повертев последний сырник перед глазами, рассмотрел его так внимательно, словно ожидал обнаружить на изделии авторское клеймо мастера-кулинара.

Ну, конечно!

— А откуда сырники-то? Ты знаешь? Или знает только хрен? — усилием воли умеряя волнение, поинтересовался майор у лейтенанта.

— Как не знать, знаю, сам встречал эту посылку, — отозвался Морозов. — Козлик, чтоб его, среди ночи подорвал меня, послал в аэропорт. Из Грузии сырники, прямиком из Тбилиси!

В голове у Кулебякина звонко щелкнуло: история с географией сложилась.

Сырники, фигурирующие в каком-то мутном деле, были приготовлены по фирменному рецепту Бориса Акимовича Кузнецова и прилетели из Тбилиси…

— Они опять во что-то вляпались, — досадливо пробормотал смышленый майор.

— Сырники-то? Нет, никакого соуса к ним не было, — по-своему понял сказанное лейтенант Морозов.

— Не нравится мне это, — буркнул Кулебякин.

— Я тоже больше со сметаной и вареньем люблю, — согласился Морозов.

— Увидишь Козлика — скажи, чтобы мне позвонил, — построжавшим голосом распорядился майор и покинул лабораторию.

Случайный завтрак не пошел ему на пользу: съеденные сырники как будто не в желудок упали, а тяжким грузом легли на сердце.

* * *

— А где же наши девушки? — нахмурился Борис Акимович Кузнецов, не досчитавшись за столом двух едоков.

Он приготовил на завтрак фирменный воздушный омлет, который следовало съесть горячим, пока пышная пористая масса не осела, превратившись в подобие резиновой губки.

Неявка к завтраку двух едоков из пяти обрекала на выброс приличную порцию фирменного блюда. При мысли об этом сердце кулинара обливалось кровью, как мясная тефтеля — томатным соусом.

— Сбежали девки, — довольным голосом сказала бабуля и коварно улыбнулась. — И правильно сделали! Чего им с нами, старыми кошелками, валандаться?

— Я не старая кошелка! — в унисон запротестовали Борис Акимович и его супруга.

— С кошелками и кошельками, — повторила ехидная бабуля и подняла руку: — Цыц!

— Тебе добавки? — неправильно понял жест кормилец семьи.

— Тихо! — гаркнула старушка.

И стало тихо: командный голос в семье всегда уважали.

— За дверью кто-то есть, — сказала бабуля.

— Я ничего не слышу, — пожала плечами Бася Кузнецова.

— Это потому, что ты лопаешь так, что у тебя трещит за ушами, — язвительно заметила бабуля.

— Спасибо, дорогая, — признательно улыбнулся супруге польщенный кулинар.

— Цыц, я сказала! — Старушка сделала из ладони лодочку и причалила ее к уху: — Ну, точно, кто-то скребется!

— Это странно, ведь есть звонок! — удивился Борис Акимович, вставая из-за стола и направляясь в прихожую.

И уже оттуда доложил обстановку:

— Звонок есть, но он слишком высоко!

— К нам пришел хоббит? — обнадежилась писательница, отодвигая стул.

— В Грузии нет никаких хоббитов, тут совсем другая мифология, — возразила ей бабуля и тоже встала.

— Это мальчик, — обернувшись к милым дамам, сообщил Борис Акимович.

— Опять батончик? А коробку он принес? — Возрастная любительница красивых теплых шалей, не жалея артритных суставов, локтями пробилась в первый ряд. — Здравствуйте, молодой человек! С чем вы к нам пожаловали на этот раз?

— Мама, это какой-то другой мальчик, — отметила наблюдательная писательница. — Совсем маленький, даже до кнопки звонка не дотянулся!

— Метр с кепкой, — добродушно хохотнул глава семьи.

Кепка на мальчике действительно была — точнее, бейсболка с длинным твердым козырьком, из-за которого в сумраке, вечно царящем в подъезде, нельзя было разглядеть лицо гостя. Кроме кепки, на пареньке были слишком свободные для него спортивные штаны и мешковатая толстовка с надписью «Oxford University», а на ногах — красные (в тон бейсболке) кеды. Ноги в кедах нервно переминались на придверном коврике.

— Здравствуй, здравствуй, Красная Шапочка! — Старушка Кузнецова узурпировала роль сказочной бабушки. — Ты с чем пришла, что нам принесла?

— Мама, не смущай ребенка, он и так ни слова сказать не может, — одернул разыгравшуюся старушку Борис Акимович.

— Это потому, что он не знает русского языка! — догадалась писательница, развернув записку, которую дал ей мальчик.

— И не он один, — неодобрительно заметила бывшая учительница, потыкав узловатым пальцем в грубую ошибку. — «Пришел» пишется через «е», а не через «о»!

— Я пришел за корзиной из Екатеринодара, отдайте ее мне! — с листа прочитала писательница. — Мама, где корзина?

— Ах, боже мой, да в комнате она, не съела же я ее! — рассердилась старушка, недовольная необходимостью вернуть чужую вещь, с которой она успела сродниться. — Сейчас принесу!

— Я сам! — Борис Акимович сходил в гостиную и вернулся, помахивая плетенкой. — Вот, малыш, держи свою корзину!

— Мне кажется, автор записки ошибся не только в написании слова «пришел», он еще неправильно сформулировал основную мысль послания, — проницательно предположила писательница, наблюдая, как бессловесный мальчик яростно трясет плетенку, перевернув ее вверх дном. — Ребенка прислали забрать корзину со всем содержимым!

— Тебе банка нужна? Банка, да? — Борис Акимович руками нарисовал в воздухе гигантскую грушу.

Мальчик кивнул.

— А мы не знаем, где банка! — переглянувшись, признались аксакалы Кузнецовы.

— Дюша с Аллой должны знать, — сказал расстроенному мальчику глава семьи. — Приходи вечером, часиков в десять!

Он потыкал пальцем правой руки в запястье левой, наглядно изображая часики, а потом растопырил в воздухе обе пятерни:

— В десять, ты понял?

Пацан уныло кивнул и, понурившись, пошел во двор.

— Надо было ребенка хоть завтраком накормить, у нас как раз омлет остался, — запоздало спохватился Борис Акимович.

Он выглянул в окно, собираясь окликнуть мальчика, но тот уже бежал со двора, по широкой дуге огибая выдвинувшегося из проходной мужчину.

Тот и в самом деле выглядел несколько пугающе — целеустремленный, рослый, рыжий, с улыбкой во все зубы, как у Веселого Роджера на пиратском флаге.

— Гражданин, что же вы ребенка напугали, — укорил его Борис Акимович из окошка.

— Какого ребенка? — притормозил гражданин. — Вашего?

Он повертел головой.

— Нашего ребенка, что одного, что второго, напугать проблематично! — с готовностью нарисовавшись рядом с супругом, вступила в беседу писательница ужастиков.

— Хотя ты продолжаешь пытаться, — съязвила бабуля, высунув нос между прутьями решетки, закрывающей окно в гостиной.

— Я ничего не понял, — честно признался рыжий гражданин, продолжая поступательное движение к подъезду.

Через несколько секунд запел звонок. Борис Акимович открыл дверь.

— Ой, это вы? Здрасьте… А Инна тут живет? — заискивающе спросил дюжий рыжий.

* * *

В общем, мы заблудились. Решили срезать угол через парк, там увидели хорошенькую беседку, побежали фотографироваться, потом Алка углядела миленькие цветочки, побежали и к ним тоже, по расщелине спустились к прелестному ручейку с очаровательным водопадиком, поплутали по руслу и вылезли незнамо где.

— Интересные в Тбилиси парки, — без одобрения заметила Трошкина, вынимая из прически листики, придающие ей большое сходство с индейцем на тропе войны. — Начинаются как культурная территория, а превращаются в какой-то дикий лес. Ау-у-у-у!

— Не ори. — Я зябко поежилась: в тенистом диком лесу поутру было прохладно. — А то как выйдет к нам на шум витязь в тигровой шкуре, мама говорила, он страшный.

— Маму надо слушаться, — согласилась подружка и, подобрав юбку, полезла вверх по косогору.

Где-то через полчаса мы вышли к станции канатной дороги.

— Ух, ты! Цивилизация! — обрадовалась я. — Покатаемся?

— Куда ж мы денемся, — согласилась Алка. — Пешком я по лесу уже набродилась. Пусть так витязь в тигровой шкуре гуляет, у него чувяки мягкие, а у меня каблуки.

Мы купили билеты, запрыгнули в кабинку и уже в ней сориентировались по благословенной туристической карте, спасибо, на нее была нанесена и линия канатной дороги. До нужной нам горбольницы оказалось совсем недалеко — пять кварталов по району, незатейливо и гуманно по отношению к утомленным приезжим застроенному понятным квадратно-гнездовым способом. Если не срезать углы — не заблудишься.

Больницу мы опознали без труда: типовое здание окружал унылый скверик с лавочками, густо усаженными гражданами с палочками и костылями. С такой подсказкой я, как филолог, с легкостью расшифровала вязь неведомых грузинских значков на вывеске:

— Очевидно, это ортопедическое отделение. А нам какое нужно?

— А нам нужна регистратура.

Алка уверенно поволокла меня к двери, которая не успевала закрываться — так много было желающих попасть в помещение.

Уважает грузинский народ медицину.

Решительно протолкавшись к стеклянной будочке, подружка пообщалась с усатой тетушкой, которая с неутомимостью и доброжелательностью робота отвечала на бесконечные телефонные звонки.

— Нам во флигилек, — сообщила Алка, выбравшись из толпы.

— А что у нас во флигильке? — насторожилась я. — Трошкина, в уединенно стоящих зданиях размещают такие отделения и службы, от которых добрым людям желательно держаться подальше!

— Это какие же, к примеру?

Подружка решительно взяла курс на дальний угол двора.

— Морг, например! Или карантинный бокс! Или вообще, не приведи боже, кожвендиспансер! Ты куда меня тащишь?!

— Успокойся, куда надо я тебя тащу — в неврологическое отделение.

— В каком это смысле — куда надо, что за гнусный намек? — Я злокозненно затормозила.

— Кузнецова! — Алка тоже остановилась и покрутила пальцем у виска.

Уж если это был не намек, так я прям и не знаю…

— Я вовсе не намекаю, что мы с тобой ненормальные! — Правильно оценив выражение моего лица, подружка поспешила развеять естественные подозрения. — Чего там намекать, это давно установленный факт, который уж не настолько меня тревожит, чтобы добровольно сдаваться в психушку во цвете лет. Может, ближе к пенсии…

— Тогда зачем мы сейчас туда идем?

— Да не в психушку мы идем, а всего лишь в неврологию! И не за чем, а за кем! Там под кодовым именем Иван Иванов, присвоенным ему за ярко выраженную славянскую наружность, временно помещается наш миллионер Карякин. И не паникуй ты так явно, неврологическое отделение — это не психбольница, тут буйных нет, только малость странные.

Но Иван Иванов, он же Матвей Карякин, выведенный к нам доброй нянечкой, малость странным не выглядел. Выглядел он как раз таки экс-буйным, потому что демонстрировал довольно свежую коллекцию синяков и ссадин, явно добытую в неравном бою.

— По-моему, на первичной сортировке пациентов произошла ошибка, парнишке лучше бы в травматологию, — заметила я.

— Там он уже был и получил необходимую медицинскую помощь, — объяснила Алка. — Потом выяснилось, что основная беда с головой у бедняги вовсе не по части травматологов и хирургов, и его перевели в неврологию. Добрый день, Матвей!

Пациент, которого опытная нянечка ловко застопорила напротив нас, завертел головой.

— Убогий не помнит, что Матвей — это он, — шепотом сочувственно прокомментировала Трошкина. — Вот беда-то…

— Я Инна, это Алла, а ты Матвей! — сообщила я убогому, спеша поправить беду.

— А вы, бабушка, идите, спасибо вам, мы тут пока сами справимся. — Алка с улыбкой и поклоном спровадила нянечку.

— Я — Матвей? Вы меня знаете? — Беспамятный миллионер с надеждой воззрился на меня.

Я чуть не расплакалась. Миллионеры — они такие милые!

— Присядем, — предложила Трошкина и тактически грамотно увлекла нас к уединенной лавочке в тылу флигелька.

— Да уж, вам лучше присесть. — Я дождалась, пока Матвей опустится на лавочку и приступила к порционной выдаче информации. — Вас зовут Матвей Карякин, вам тридцать лет, по профессии вы геолог…

— Геолог глобус пропил? — пробормотал Матвей Карякин и потер неоднократно ушибленную голову.

— Видишь, он не все забыл, культурные маркеры целы, — довольным голосом доброго психиатра прокомментировала Трошкина.

— Вы живете в Екатеринбурге, а ваши папа и мама — во Владивостоке, — продолжила я ликбез.

— В Екатеринбурге? — Карякин огляделся, зацепился взглядом за зреющую хурму на ветке и задумался.

— Да, но прямо сейчас вы в Тбилиси, — объяснила я.

— В Грузии?

— Да. Помните, как сюда попали?

— Нет.

— Я вам скажу — на самолете из Екатеринодара. А туда как попали, помните?

— Нет.

— Я скажу — на такси из казино. А там что было, помните?

— Нет!

— А я и это вам скажу. Вы там…

Договорить я не успела — Карякин закатил глаза и обмяк. Трошкина едва успела плюхнуться на лавочку рядом с ним и принять обморочного парня в свои объятия.

Что за миллионеры пошли — нежные, как тургеневские барышни!

— Просто ужас, какая ты неделикатная, — упрекнула меня подружка, пытаясь привести нежного миллионера в сознание осторожным встряхиванием, каким и гоголь-моголь не собьешь. — Зачем так много информации сразу выдаешь? Бедняга аж захлебнулся!

— Погоди, не буди болезного, — попросила я, присаживаясь рядом. — Давай сначала посовещаемся и решим, что с ним делать дальше.

— А какие варианты? — зафиксировав предмет беседы, как позирующая живописцу мадонна — своего на редкость дюжего младенца (в самом выгодном ракурсе, бледным личиком анфас), спросила Алка.

— Ну, во-первых, мы можем вернуть пациента в отделение и позвонить Смеловскому, а он оповестит папу и маму Карякиных, и они безотлагательно прилетят за сыном из города-героя Владивостока на крыльях родительской любви, то есть ближайшим авиарейсом через столицу нашей родины. Где-то уже послезавтра, я думаю.

— Это кажется мне вполне разумным, — кивнула Трошкина. — Пожалуй, так и сделаем.

— Но есть ведь во-вторых! — нажала я. — Мы можем позвонить Смеловскому, оповестить Карякиных, но не возвращать миллионера в отделение!

— Зачем? Ах, поняла, ключевые слова — не возвращать миллионера? — Алка пытливо прищурилась. — Надеешься пробудить в нем память и спровоцировать приступ материальной благодарности?

— А вдруг! — Я пожала плечами. — В любом случае, согласись, у нас дома ему будет гораздо лучше, чем в психушке.

— Сказала бы, что не вижу особой разницы, но уже не могу себе позволить срамить честь фамилии, — проворчала Трошкина, очень кстати осознавшая себя Кузнецовой.

— Отлично, тогда я сейчас все организую! Сидите тут, я скоро! — Я подхватилась и унеслась со двора богоугодного заведения на крыльях новой мечты.

Вот очнется наш долларовый миллионер, все вспомнит, всем воздаст — и куплю я себе хорошенькую новенькую машинку! А то с зарплаты рекламщика накопить на нее у меня никак не получается.

Ближайшим магазином оказался экипировочный центр известного бренда спортивной одежды. Он только-только открылся, когда я влетела в торговый зал со скоростью победно финиширующего нигерийского бегуна. Не знаю, что подумал оторопевший юноша-продавец о девице, спозаранку примчавшейся закупать предметы мужского гардероба в полном наборе: носки, трусы, футболку, шорты, панаму и кроссовки. Недешевые, между прочим, но будем это рассматривать как инвестицию.

— Вот! Одевай его!

Галопом прискакав обратно к флигелю для нервных, я швырнула пухлый пакет на лавочку под бок Трошкиной, по-матерински нежно укачивающей квёлого миллионера.

— Носки, трусы, шорты, футболка, кроссовки, головной убор! Все новое, модное и точно по размеру, можешь не сомневаться, я основные мерки мужика снимаю бесконтактно, глаз наметанный…

— Угу, угу, а панамка зачем? Не пожалела ты деньжат. — Алка вытряхнула из пакета миллионерские обновки и оценила мой затратный шопинг.

— Без панамки никак! Мы ее натянем поглубже, она шишки и фингалы если не прикроет, то хотя бы затенит!

Бережно, но результативно нахлопанный по щекам миллионер без вопросов переоделся из больничного в спортивное.

— Предупреждать об уходе пациента, я так понимаю, не будем? — Хорошая девочка Трошкина оглянулась на флигилек.

— Зачем? Пациент все равно находился в отделении на птичьих правах, без всяких документов, считай, как пришел, так и ушел. — Я подцепила экипированного Матвея под локоток и развернула к калитке.

— Бог дал, Бог взял, — сговорчиво согласилась Трошкина и впряглась во второй локоть богоданного Карякина.

Нас никто не окликнул, погони не было.

Спустя пять минут мы уже ехали, прочь от вроде бы не заметившей потери пациента больницы, в такси.

* * *

Всем было прекрасно неврологическое отделение, вот только пользоваться сотовыми телефонами его пациентам не разрешалось.

Оно и верно: зачем невротикам дополнительные стрессы, неизбежно возникающие при контакте с хаосом внешнего мира?

Установленный в отделении порядок не предполагал наличия внешних раздражителей. Поэтому мобильники находились под запретом, Wi-Fi отсутствовал, а единственный телевизор в холле показывал только мультики и тщательно отобранные — без сцен разнузданного животного секса и зверского насилия — фильмы о природе.

Хотя у Гоги мобильник, конечно, был. У Гоги вообще было много разных привилегий.

К примеру, вместо таблеток, превращающих бурно кипящий мозг в теплую кашицу, ему давали безвредные витаминки, уколов вообще не делали и не ограничивали продолжительность и количество визитов родственников — преимущественно суровых низколобых крепышей.

По официальной версии, Гоги проходил затяжное обследование, призванное подтвердить наличие у него определенных проблем, не позволяющих по всей строгости закона наказать его за дорожно-транспортное происшествие. О сути его Гоги в палате не распространялся, да его и не расспрашивали. Национальный характер не позволял всерьез порицать дорожных лихачей.

На самом деле никакой аварии в анамнезе Гоги не было и в обследовании он не нуждался. В отделение его пристроили с задачей незаметно приглядывать за пациентом с кодовым именем Иван Иванов, и Гоги делал это без труда, пока не вмешался Его Величество Случай.

У Гоги, в обычном рационе которого доминировали мясо и вино, от больничной овсянки с компотом из сухофруктов приключилось расстройство желудка. Минут на двадцать он вынужденно выключился из общественной жизни, а когда включился снова, обнаружил отсутствие в палате объекта наблюдения. Не было «Иванова» и в процедурной, и в столовой, и в холле у телевизора.

— Тетушка Ани, вы моего друга Ваню не видели? — спросил Гоги добродушную пожилую нянечку.

— Так к нему же красавицы пришли, — кивнула та на окно.

За окном встревоженному Гоги открылся невзрачный вид на аппендикс чахлого больничного сквера.

Обычно единственным украшением ландшафта там была интегрированная с мусоркой-пепельницей лавочка, на которую присаживались хворые курильщики. Те, кто поздоровее, включая персонал отделения, предпочитали юркнуть за калитку, где можно было подымить без риска быть увиденными начальством, спрятавшись за стеной остановки общественного транспорта или спинами его ожидающих.

На этот раз укромный уголок сквера эффектно украшало подобие скульптурной группы. Если бы не рост, трое в ярких нарядах сошли бы за веселых садовых гномиков. Особенно красочно выглядела центральная фигура — парень в оранжевых шортах, желтой майке, белых с синими полосками кроссовках, голубых с белыми буквами носках и просторной красной панаме вместо классического алого гномьего колпака. Рядом с ним две девицы в летних платьях пастельных тонов смотрелись бледновато.

— Заботливые девки, — одобрительно молвила нянечка, слегка подвинув Гоги, чтобы деловито поелозить по подоконнику влажной тряпочкой. — Сменку парню принесли!

Тут только до Гоги дошло, что рослый гном в панаме — это его поднадзорный «Иванов».

Слишком поздно: заботливые девки уже подцепили переодетого парня под локотки и повели к калитке.

Поскольку парень сопротивления не оказывал, даже на короткой дистанции троица развила приличную скорость. Гоги со всей определенностью понял, что не успеет пробежать по больничному коридору, обогнуть построенный буквой «Г» неврологический флигель и рухнуть на спину беглецу до того, как тот канет в толпу на улице.

Это соображение не заставило его отказаться от мысли преследовать объект наблюдения, однако вынудило немного задержаться на старте. Прежде чем пуститься в погоню, Гоги выхватил из кармана мобильник и сделал несколько снимков яркой троицы.

Когда он выбежал за калитку, «Иван Иванов» и его спутницы уже отчалили от остановки в машине такси. Сквозь заднее стекло Гоги высмотрел приметную, как мухомор, панаму, но уже не успел разглядеть номер автомобиля.

Будь в тот момент на остановке другие машины такси, Гоги расспросил бы их водителей и наверняка получил бы массу информации об отъехавшей машине.

Увы, беглецу повезло, а его преследователю — вовсе нет. Карман остановки был пуст — ни такси, ни даже пассажиров, ожидающих общественного транспорта.

От возникшей было идеи в поисках свидетелей догнать удаляющийся от остановки автобус и взять его штурмом Гоги отказался: такая выходка вполне могла привести к экстренному переводу его самого из неврологии в психушку.

Оставалось только позвонить коллегам и ждать, что будет дальше.

* * *

Матвея мы посадили впереди, рядом с водителем, а сами устроились сзади, чтобы без помех пошептаться. Миллионер наш, впрочем, общаться и не рвался, сидел себе тихо, спокойно, с детским интересом смотрел в окошко на Тбилиси. В психиатрическом-то его наверняка чем-то душепользительным пичкали, отсюда и кротость со смирением, и покорность счастливой судьбе в наших с Алкой милых лицах.

Хотя идеалистка Трошкина думала по-другому:

— Какая натура у парня, а? Кремень! Ни капризов тебе, ни протестов, ни истерического выламывания в пошлом стиле «куда поволокли меня вы, волчицы позорные»! — от души похвалила она нашего нового малознакомого. — Одно слово — сибиряк! Невозмутимый, неболтливый!

— Надеюсь, он и про миллион свой злодеям не проболтался, — сказала я. — Иначе шиш мне будет с кедровым маслом, а не материальная благодарность…

— Так, давай-ка сейчас, пока есть у нас минутка-другая, по возможности восстановим картину. — Трошкина села ровно, как в школе за партой. — Судя по всему, наш покерный чемпион не сумел уйти от бандитов. От казино до аэропорта за ним проследили и организовали встречу в Тбилисском аэропорту. А разворотливые у нас на Кубани бандиты, а? С международными связями! Быстро нашли исполнителей в столице Грузии!

— Ты нотки гордости из голоса-то убери, не тот повод, — попросила я. — Хотя бандитов наших, надо признать, ты еще недооцениваешь. Они ведь не просто организовали комитет по встрече в Грузии, они еще успели засунуть своего человека в один самолет с Матвеем!

— Почему ты так думаешь?

— Потому что, когда он только сел в самолет, этого хваленого буддистского спокойствия в нем не было ни капельки! — Я вспомнила, как пинали мое кресло коленки невротика, и снова рассердилась. — Уж он и ворочался, и дергался, и бормотал… Я-то подумала, что человек летать боится, а его совсем другой страх одолевал: как бы не раскулачили. Но ближе к концу полета он подозрительно затих, а в аэропорту Тбилиси парня как будто и вовсе подменили. Он ведь пошел с теми ребятками, что его встретили, так же спокойно и безропотно, как вот с нами сегодня.

— То есть ты намекаешь, что в полете Матвея кто-то как-то успокоил? — Трошкина быстро сообразила. — Накапал чего-то этакого в прохладительный напиток, например…

Я кивнула.

— Тогда непонятно, откуда у него все эти синяки. Если после приема волшебного зелья парень сделался кротким и послушным, как мои австралийские овечки, зачем его было бить?

— Я думаю, что-то пошло не так. — Я не сдержала злорадный хмык. — У всех этих волшебных средств бывают пренеприятнейшие побочные эффекты, я знаю, мне Кулебякин рассказывал про клофелин и прочие злодейские зелья. Думается мне, у Матвея память отшибло не после встречи с драчливыми братками в Тбилиси, а еще до нее — это последствия принудительного приема «успокоительного».

— Тогда все складывается: Матвея били потому, что он не отдал деньги.

— Карточку с деньгами, — поправила я. — Призовой миллион был на банковской карте.

— С ПИН-кодом! — подхватила Алка. — И вот как раз ПИН-код Матвей забыл напрочь! В целом как, собственно, и историю с миллионом долларов, и всю свою прошлую жизнь…

— Что и дает нам основания надеяться, что вместе с памятью к нему вернется миллион баксов.

За разговором мы и не заметили, как домчали до дома. Тут Алка спохватилась:

— Мы же не решили, что скажем родителям! Какой фигурной лапши им навешаем?

— Давай, для разнообразия, скажем правду? — предложила я.

— Всю?

— Вся-то им зачем? Еще захотят получить свою долю миллионерской благодарности…

— Хорошо, тогда сколько будем вешать ла… правды в граммах?

— Прожиточный минимум, — постановила я. — Скажем, что Максим Смеловский попросил нас на пару дней приютить его знакомого из Екатеринбурга, который в Тбилиси попал в неприятную историю и остался без денег.

— В сумме одного миллиона долларов США, — кивнула Алка.

— А вот про миллион давай не будем!

— Лады.

Мы стукнулись в кулачки, расплатились с таксистом и выгрузились у крыльца. Алка повела было Матвея в подъезд, но я ее задержала просьбой:

— Трошкина, поставь его к стенке!

— За что?! — ужаснулась подружка.

Матвей, что показательно, молча прислонился к белокаменной стене.

Хорошие у них в неврологии препараты! Надо бы нам тоже таких прикупить мешочек-другой и скармливать домашним и коллегам по работе вместо орешков в глазури.

— Чуть правее. — Я подвинула парня. — Тут свет лучше. Ага, вот так стой…

Камерой мобильного телефона я сделала пару снимков в лучших полицейских традициях — в фас и в профиль.

— Зачем это? — поинтересовалась Трошкина.

— Смеловскому отправлю… Все, идем в дом.

Дверь нам открыл папуля.

— О, вы вовремя, быстро к столу! — распорядился он, не выразив удивления при виде нового персонажа.

Некогда ему было удивляться — на кухне звенели в чашках ложечки, нужно было контролировать чайную церемонию.

— Всем добрый день! А у нас дорогой гость из далекой Сибири, прошу любить и жаловать! — объявила я, легкими ударами кулачка в широкую спину дотолкав медлительного и неповоротливого сибиряка по коридору в кухню.

— Это кто? — с неоправданной претензией спросил рыжий Генрих, опустив на блюдечко надкусанную конфету.

Судя по горке фантиков рядом с ним, этот грузинский фриц уже давненько оккупировал теплое местечко за столом, беззастенчиво объедая наше мирное семейство.

— Матвей Карякин, геолог, добрый знакомый Максима Смеловского! — протолкавшись мимо нас с геологом, представила и отрекомендовала последнего Трошкина.

— А это кто? — повторил зануда Генрих.

— О, Макс Смеловский — это замечательный юноша, они с Инночкой вместе учились в университете и с тех пор просто как брат и сестра! — прощебетала мамуля и подарила мне долгий многозначительный взгляд, ни одного из тайных смыслов которого я не поняла.

Братско-сестринскими наши отношения со Смеловским не были никогда. Он самоубийственно мечтает на мне жениться, и мамуля, которая от Макса в непреходящем восторге, откровенно лоббирует его марьяжные интересы, расхваливая мне «милого Максика» по поводу и без оного. С чего же вдруг такая подлая измена?

А, до меня дошло! Похоже, маменька решила, что рыжий Генрих — мой новый кавалер, и он ей понравился не меньше, чем Смеловский.

Чем это, интересно? Не вижу ничего особенного, мой Кулебякин попривлекательнее будет…

Хотя Кулебякин вроде уже не мой, я же с ним рассталась, да?

Тогда ладно, присмотримся к Генриху, мамуля не могла ошибиться — она же великий писатель и большой спец по интересным персонажам.

«Геолога из Сибири» хлебосольный папуля без промедления затолкал за стол и щедро оделил чаем с конфетами. Папенька наш свято хранит и развивает традиции Бабы-яги, хоть она нам вроде и не родственница: гостя сначала нужно накормить и напоить, а уже потом чем-либо парить.

Матвей за столом вел себя хорошо. Не в том смысле, что не чавкал (хотя и не чавкал тоже), а в том, что помалкивал и тихо улыбался. Мамуля даже начала к нему присматриваться тем особым цепким взглядом, который с годами вырабатывается у родителей капризных красавиц, засидевшихся в девках. Благодушное сибирское спокойствие ей явно импонировало. Еще бы! В семействе нашем уже не одно поколение наблюдается дефицит добрых стоиков-молчунов. Нам бы немой дворник Герасим ко двору идеально пришелся, я думаю…

— Ну, что у нас новенького? — глотнув чайку, завела светскую беседу благовоспитанная Трошкина.

— Приходил мальчик, — охотно включилась в разговор бабуля, тоже та еще салонная львица.

— От Зямы?! С коробкой?

— Не столько с коробкой, сколько за корзиной.

— Вот блин!

Мы с Алкой виновато переглянулись.

— Действительно, нехорошо получилось, — строго сказал папуля. — Ребенок пришел за своим медом, а где тот мед, мы и не знаем. Куда вы дели банку, девочки?

— Поставили в ячейку камеры хранения на железнодорожном вокзале, — ответила я. — Думали, так будет лучше, удобно для всех.

— Ох, я же не отправила Заразе сообщение с кодом! — спохватилась Трошкина.

Вежливо извинившись, она достала мобильник, проворно настучала СМС и снова спрятала телефон в карман:

— Все. Теперь про мед можно забыть, больше нас по этому поводу не побеспокоят.

— Отлично, — кивнула мамуля. — Ну, молодежь, так какие у вас планы?

Одним длинным, как ковбойское лассо, взглядом она охватила всех участников чаепития в возрастной категории «кому меньше пятидесяти». Неожиданно Генрих вырвался:

— Прошу меня извинить, я вспомнил о важном деле, которое требует моего присутствия в другом месте. Разрешите откланяться?

— Какой воспитанный молодой человек, — с намеком нашептала мне бабуля, пока по другую сторону стола народ волнообразным движением поднимался, пропуская к выходу заспешившего Генриха. — А ведь нашему простому русскому роду не помешала бы капелька благородной тевтонской крови…

Йес-с-с! Наконец-то повод выдался!

— Принц Альберт Второй Мария Ламораль Мигель Йоханнес Габриэль фон Турн-унд-Таксис еще свободен вроде, — с нескрываемым удовольствием отбарабанила я заученное как раз на такой случай. — Как, сойдет?

— Таксист?! — удивилась глуховатая бабуля.

Пока к ней не вернулся дар речи, я тоже выскользнула из-за стола, послав улыбку Трошкиной, которая показала мне большой палец — услышала, как ловко я приплела принца Альберта Второго.

А что? В хорошем хозяйстве все в ход идет, даже завялящие принцы с травмированными миллионерами.

— Дюшенька, ты назначаешься дежурной по кухне, — безжалостно сбил меня на взлете папуля. — Убери со стола и посуду помой, хорошо?

— Лучше некуда, — уныло согласилась я, не рискнув спорить со старшим по званию.

С папули станется вкатить мне за пререкания полномасштабный наряд по кухне — с чисткой ведра картошки и выковыриванием косточек из вишен для вареников.

— Так вы не ответили, девочки, вы нынче по собственной программе развлекаетесь или вместе с нами? — закрыв за Генрихом, покричала от двери мамуля.

— А вы куда? — Я вышла в прихожую и полюбовалась, как родительница вертится перед зеркалом.

Великолепной Басе Кузнецовой уже пятьдесят с хвостиком, но этих лет ей никто не даст, да она и не возьмет.

— А мы в монасты-ы-ырь, — кокетливо напела мамуля, красиво укладывая выбивающийся из-под шляпы локон.

— В мужской? — уверенно уточнила я, оценив интонацию.

— Когда-то был мужской, но уже давно не действует, — ответила бабуля, деловито и серьезно, как снайпер — оптику прицела, протирая линзы очков. — Мы едем в Мцхету, где томился Мцыри!

— По святым лермонтовским местам странствуете, — кивнула умница Трошкина. — Куре и Арагви привет!

Мы выпроводили мини-группу руссо туристо и переключились на одинокого бродягу-миллионера. Трошкина загнала Матвея в ванную и, пока он там смывал с себя флюиды больницы, обозначила задачу номер один:

— Во-первых, давай определим его на постой. Куда парня положить, ума не приложу… Может быть, к тебе?

— И ты, Брут! — с укором произнесла я. — Что ж вы все меня сватаете кому попало так бесцеремонно, а? Я вроде еще не самая старая в мире дева.

— Что ж ты думаешь только об этом-то, а? — уела меня подружка. — Аж глаза загорелись, как у разбитной крестьянской девки при виде немятого сеновала.

— Глаза загорелись возмущением! Считай, это разновидность стоп-сигнала! Я категорически против того, чтобы спать на одном сенова… Тьфу! В одной комнате с малознакомым мужиком!

— Вообще-то я имела в виду, что он займет твою комнату, а ты переселишься ко мне.

— Я кое-что получше придумала! — Я распахнула дверь в кладовку. — Вот прекрасное помещение! Если вынести отсюда стремянку, как раз поместится раскладушка.

— По ширине поместится, а по длине — нет, будет торчать, и тогда дверь не закроется.

— Ну и не надо ее закрывать, все равно в кладовке окна нет, а открытая дверь как раз обеспечит спящему приток свежего воздуха.

— Логично, — согласилась Алка, и мы в четыре руки проворно обустроили скромный бивак для нашего миллионера.

Он после водных процедур безропотно согласился прилечь и вскоре уютно засопел в своей персональной кладовочке. Мы же с Трошкиной пошли в комнату, которая, ура, осталась моей и только моей, и по скайпу вызвонили Максима Смеловского.

— Ты почту проверял? Я тебе фото Карякина отправила, — без предисловий выдала я.

— Серьезно? Вы его нашли? Уже? Так быстро?! — обрадовался Макс. — Ну, и как он?

— Если в двух словах, то не очень, — призналась я.

— А поподробнее?

— В трех словах? Легко: избит и потерял память.

— Совсем?!

— Не совсем, — успокоила его добрая Алка. — Он не забыл родную речь, уверенно пользуется столовыми приборами и самостоятельно завязывает шнурки.

— И в курсе, что Тбилиси — столица Грузии, а в Екатеринбурге не растет хурма, — вставила я.

— А про свой миллион долларов не помнит?

Мы с Алкой дружно кивнули, и Смеловский неожиданно возрадовался:

— Какая прелесть! Телезрительницы будут в восторге! Претендентки на участие в программе с Карякиным пойдут на кастинг шагом марш, колонной по три!

— Почему это? — затупила я.

— Потому что получается старая сказка на новый лад.

— Да какая сказка?!

— «Красавица и Чудовище», какая же еще, — подсказала мне умница Трошкина. — В отечественной версии — «Аленький цветочек». Романтическая история о том, как прекрасная дева своей любовью и душевным теплом возвращает к человеческой жизни заколдованного принца. Максим хочет сказать, что у его брачной программы появляется дополнительная интрига.

— А-а, ну, я рада, что наш заказчик доволен. — Я решила напомнить Максу, что мы с Алкой старались не просто так. — Надеюсь, ты не забудешь об обещанном нам вознаграждении.

— Клянусь! — Смеловский на экране прижал руку к сердцу. — Разве могу я тебя обмануть, дорогая?

— Отлично, тогда скажи, когда и как ты заберешь от нас Матвея? — Я не позволила деловому разговору перейти в лирическую плоскость. — Напоминаю, что у парня нет никаких документов, так что выбраться из Грузии он сможет только партизанскими тропами, а мы не будем долго за ним присматривать, потому что тоже тут не навеки поселились.

— Дайте мне три дня, — немного подумав, попросил Макс. — Я подключу руководство федерального телеканала, новый загранпаспорт для Карякина сделают экстрасрочно, и кто-нибудь из редакции прилетит за парнем в Тбилиси. Нормальный план?

— На три дня, на три дня! Есть кладовка у меня! — игриво напела Трошкина на мотив популярной когда-то песенки.

— Тогда договорились, действуем по плану. Пока!

Смеловский послал нам с Алкой один на двоих воздушный поцелуй и отключился.

— Меня терзают смутные сомнения, — поразмыслив, неохотно призналась посерьезневшая Алка. — А правильно ли мы с тобой поступили, забрав Матвея из больничного стационара? Там его все-таки лечили, тогда как у нас тут, прямо скажем, не санаторий для душевнобольных. Что, если врачи вскоре вернули бы ему память?

— А что, если те, кто выбивал из него миллион, тоже понадеялись на врачей и именно поэтому выпустили Матвея из своих цепких лап? — ответила я вопросом на вопрос. — Я бы на их месте именно так и поступила: пристроила беспамятного клиента в больницу и присматривала бы за ним, дожидаясь, пока он все вспомнит. А потом снова взяла бы в оборот…

— А мы вывели нашего миллионера из оборота и… Стоп! Так бандиты же его будут искать! — Алка встревожилась. — А вдруг они уже проследили за такси и теперь наблюдают за нашим домом?

— Это маловероятно, — рассудила я. — Не стали бы они устанавливать наружное наблюдение за больничным флигилем, зачем это? Достаточно договориться с кем-то из персонала, чтобы посигналили, если в состоянии пациента такого-то произойдет кардинальное улучшение. Но на всякий случай предлагаю максимально ограничить свободу Матвея. Пусть он эти три дня дома посидит.

— А родителям скажем, что парень стесняется выходить на улицу, пока у него синяки не сошли, — предложила Трошкина.

На том и порешили.

Тут, заметив, что Алкин значок в скайпе позеленел, к ней постучался дизайнер Жан.

— Гамарджоба, батоно! — радостно приветствовала его Трошкина.

— Что ж ты сразу обзываешься-то, я ж тебе еще ни слова плохого не сказал, — обиделся коллега.

Красавец, что с него возьмешь? Блондин.

— А скажешь? — вмешалась я, пока краснеющая Алка пыталась сообразить, что такого услышал в ее вежливом приветствии не знающий грузинского Жаник и как ему объяснить, что он э-э-э, вай, бичо, савсэм нэправ. — В смысле, скажешь нам что-то плохое?

— Зараза пропала.

— Как пропала?

— Молча.

— Умерла?!

Воображение живо нарисовало мне интересно бледную Зару Рафаэловну, лежащую в гробу (плашмя и, как уже было сказано, молча).

— Вот этого я не знаю, не уверен, траурную музыку в офисе еще не включили, и деньги на венок пока никто не собирал, — развеял мою печальную фантазию Жаник.

— А что же ты знаешь?! — рассердилась я.

— Что Зараза из больницы выписалась и тут же напрочь исчезла с радаров. Пропала куда-то без предупреждения и объяснения, даже Броничу ничего не сказала.

— Так у нее наверняка еще больничный не закрыт, зачем же ей с вами коммуницировать? — вступилась за Заразу добрячка Трошкина. — Вот злые люди! Нет, чтобы дать бедной женщине спокойно дома долечиться, так они ей названивают!

— А она, может, как раз лежит и семиведерную клизму принимает, самое время обсудить с ней какую-нибудь маркетинговую стратегию! — я тоже по мере сил посочувствовала Заразе.

— Про клизму я не подумал, — несколько ошарашенно признался Жаник. — Семиведерную, говоришь?

Его воображение явно тоже нарисовало что-то эпическое.

— Ага, мужчины твоего возраста огорчительно редко думают о клизмах, — заметила Трошкина не без укора. — Ты вообще зачем позвонил-то? Про Заразу нам рассказать?

— Нет, чтобы вас обеих обозвать заразами! — В голосе коллеги зазвучал высокий пафос. — У вас, лентяек, совесть есть? Вам же отпуск дали с условием параллельного профессионального роста, а вы там что делаете? Инжир околачиваете?

— Инжира еще не видели, только хурму, — машинально ответила честная и простодушная Алка.

— Трошкина, наш страстно радеющий за общее дело товарищ по работе хочет сказать, что мы с тобой вопиюще манкируем обязанностями фуд-блогеров, — вздохнула я.

— Чего вы с ними делаете? — заинтересовался упомянутый коллега.

— Ничего не делаем, — повинилась я. — Но мы начнем исправляться прямо сейчас, обещаю! Отвянь от нас и жди, мы без промедления подготовим посты для публикаций.

— С пошлым юмором, пожалуйста! — попросил еще Жаник и отключился.

— С каким еще пошлым юмором? — озадачилась Трошкина. — Я вообще не умею шутить про еду!

— Да брось, подружка, не прибедняйся! — Я ободряюще похлопала ее по плечу. — Когда ты приходишь в буфет, на раздаче начинается камеди-шоу! «Здрасьте, а что это такое серо-буро-малиновенькое? А мясо по-французски кем было при жизни? А во внутреннем мире котлетки много лука? А тефтелька мясная или, помилуй мя, господи, рыбная? А вот эта бледная сарделька с загадочной прозеленью, она вообще кто?» Да буфетчица кобылицей ржет от твоих веселых шуток.

— А кто шутит-то? — Трошкина не улыбнулась — наоборот, насупилась. — Я себе еду выбираю и серьезна, как батюшка на отпевании!

— Вот и молодец, настоящий юморист и должен держать такую похоронную мину!

— Ты издеваешься? — догадалась подружка. — Ах, так? Тогда я напишу пост про то, как ты сегодня выбирала пирожки в вокзальном буфете. Как раз с пошлым юмором! «А что за начиночка тут у вас, бе-е-е или му-у-у?» Му-му! Утонешь ты у меня сейчас в народной симпатии!

— Валяй, пиши! — Я благословила суровую юмористку на творческий подвиг и пошла пошарить в кухонных шкафчиках.

Мне для эффектной публикации нужна была бутылочка грузинского вина.

Идея у меня была нехитрая, простой план включал безжалостное убийство сразу двух зайцев, в роли которых выступили красивые женские ноги (две штуки) и бутылочка вина (одна, уже неполная).

Вино я поставила на низкий столик, ноги в шортах, которые в кадр не попали, возложила туда же и, извернувшись, запечатлела эту композицию на камеру. Получилось интересно — в меру дерзко и при этом по-домашнему уютно. Сопроводив фото ложно простодушным текстом «Вот, сбегала за винишком…», я разместила его на своей страничке и с удовольствием отметила, что лайки к посту потянулись косяком, как озябшие среднерусские гуси в теплый тифлисский край.

Потом проснулся Матвей, и я переадресовала ему поставленную папулей задачу вымыть посуду. Заметьте, не заставляла! Он сам спросил, чем может быть полезен, и абсолютно безропотно встал к мойке.

— Слушай, а и в самом деле — отличный характер у парня, — нашептала мне Трошкина, пока мы умиленно любовались скромным тружеником, тихо стоя за его спиной в дверном проеме. — Даже жалко, что он миллионер. Небось получит свои огромные деньги — и сразу испортится…

— Тогда, по логике, чем меньше получит, тем меньше испортится. — Я не хотела забыть о своем меркантильном интересе. — Давай подумаем, как бы ему память вернуть.

— Я уже подумала. — Трошкина важно воздела указательный пальчик. — Мы ему карты в руки дадим!

— В каком это смысле?

— Да в прямом!

Поманив меня за собой тем же пальчиком, подружка отступила в коридор, а оттуда в гостиную, где можно было разговаривать в полный голос, а не как заговорщики-бомбисты под дверцей царской кареты.

— Судя по тому, что Матвей выиграл международный чемпионат по покеру, эта азартная зараза сидит в нем, как вирус. То есть покер — это его персональная антидуховная скрепа! Поэтому давай дадим ему карты, пусть играет и восстанавливается как цельная личность.

— Почему нет? Пойдем, купим карты. Заодно и прогуляемся, — согласилась я. — Матвей! Мы сейчас выйдем ненадолго, а ты остаешься за старшего! Спи, отдыхай, если станет скучно, развлекайся, как сможешь, например, пол в кухне подмети.

— А потом спи-отдыхай, — ехидно пробормотала Трошкина.

— А что? Папе будет приятно увидеть чистую кухню, — сказала я, оправдываясь.

— Да, да, почему бы не сделать приятное родному папе чужими руками? — съязвила подружка.

Но отстаивать право гостя на полноценный отдых не стала и сама за веник не взялась, хотя я, посильно помогая Матвею, с намеком оставила на видном месте в прихожей.

Посуду, кстати говоря, наш сибирский гость вымыл очень добросовестно, хотя и видно было, что дело это для него не самое привычное: он не смекнул надеть клеенчатый фартук и забрызгал новую футболку. Пришлось Трошкиной выдать ему сухую майку из запасов Зямы.

Освежив перед выходом в люди неброский макияж и наказав подкупающе послушному миллионеру с функциями посудомойки-уборщицы сидеть дома и даже в окна не высовываться, мы с Трошкиной отправились на поиски карт и приключений.

* * *

— Арчил, загляни в камеру хранения, — голосом чревовещателя из соответствующего места сказала рация на поясе охранника в зале ожидания железнодорожного вокзала Тбилиси.

— А что там? — сняв с ремня переговорное устройство, спросил тот.

Без веского повода срываться с места Арчил не собирался — место было уж больно хорошее: у стойки кофейни, с видом на декольте хлопочущей за барьером девушки-бариста. А у человека, чей голос звучал из рации, тоже имелись всякие разные виды, поскольку дежурил он в тайной комнатке у экранов, картинки на которые передавали камеры наблюдения.

— Да пацан там какой-то буянит, — лениво пересказала рация. — Бьет дверь ячейки кулаками.

— Какая ячейка? — уточнил охранник.

Не потому, что он не разобрался бы сам, а просто чтобы потянуть время. В свободной от рации руке охранник держал картонный стаканчик с кофе, и грудастая дева-бариста заботливо разогревала для него в микроволновке пирожок.

— Ячейка номер тридцать шесть, — ответила рация голосом очень ленивого спортивного комментатора. — Он возле нее уже давно отирается, я его минут пять назад заметил… Смотри, побился о шкафчик лбом… О, начал пинать его ногами…

— А чего хочет-то? Или просто так хулиганит?

Бессмысленный и беспощадный подростковый вандализм охране вокзала был знаком не понаслышке.

— Пока неясно, — сказала рация. — Если начнет ковырять замок — значит хочет открыть ячейку. А если достанет баллончик с краской — значит просто хулиганит. Да ты пошел бы, посмотрел…

— Уже иду, — соврал охранник и благодарной улыбкой приветствовал картонную тарелочку с горячим пирожком.

— А, нет, не ходи! — донеслось из рации. — Того пацана какой-то мужик прогнал, хороший подзатыльник ему отвесил, добрый человек…

— Отлично, до связи.

Арчил вернул на место рацию и освободившейся рукой ухватил пирожок. Тот был вкусный, но маленький, и охранник успел его съесть к тому моменту, когда рация снова ожила, распорядившись с оттенком удивления:

— Арчил, опять иди в камеру хранения!

— А теперь зачем? — спросил Арчил, неохотно отклеивая пузо от барной стойки.

— А все за тем же! Тот мужик, что прогнал хулигана, кулаком бьет ячейку! — Голос в рации зазвучал живо, с искренним интересом.

— Тридцать шестую? — сам догадался охранник.

— Ее! О, кулак убрал, теперь ногой пнул… Плюнул… Повернулся и ушел! Совсем ушел, из здания вышел, за периметр удаляется… Слушай, Арчил, позови еще Вахтанга с Мухтаром, пусть ученая собака понюхает, что за горе с этой тридцать шестой ячейкой, может, там вирус бешенства, а?

* * *

В тот мирный час, когда дети и старушки вкушали сладкий, как июльский абрикос, послеобеденный сон, а напоенный ароматами цветов, пряностей и плавящегося асфальта горячий воздух колыхался едва-едва, с затиханием, как мягкое подбрюшье утомленной исполнительницы танца живота, во внутренний дворик «сталинского» дома на двух боковых колесах ворвался автомобильный раритет.

Подкатив к подъезду, немолодое годами, но вечно юное духом дитя отечественного автопрома задорно взвизгнуло тормозами, финально взрыкнуло и замерло. От бренного металлического тела тихо отлетело сизое облачко выхлопа.

На сонных детей и старушек эффектное появление стального коня никакого впечатления не произвело: аудитория была подготовленная.

Передние дверцы авто синхронно распахнулись, и из машины горделиво выступили два джигита в соответствующем эпохе штатском, но с мохнатыми папахами на головах.

Открыв задние дверцы и багажник, горцы в четыре руки выгрузили на крыльцо разновеликие картонные коробки с логотипами компаний-производителей разнообразных продуктов питания, после чего крепко обнялись и, растроганно приговаривая «Э, брат!» и «Вах, кунак!», гулко постучали друг друга по спинам.

Затем горец в черной папахе вернулся за руль, а горец в аналогичном головном уборе белого цвета остался на крыльце. Широко улыбаясь, он в героической манере кубинского революционера салютовал кунаку и брату со ступенек, пока норовистый четырехколесный конь с чихом и храпом не вынесся прочь со двора.

Оставшись в одиночестве, горец щелчком сбил с плеча невидимую пушинку. Он поправил папаху, аккуратно подвернув под нее выбившуюся длинную прядь светло-русого цвета с серебристым мелированием, после чего, фальшиво насвистывая что-то этническое, подхватил одну из коробок.

Несмотря на внушительный размер, она явно была легкой, и рослый горец без труда держал ее одной левой. Правую руку, судя по свежей варежке из бинтов — травмированную, он специально освободил от груза, чтобы было чем нажать на кнопку звонка.

Позвонив в дверь, красавец-горец подкрутил воображаемый ус и картинно подбоченился.

Уже на этой стадии любой представитель семейства Кузнецовых с одного бдительного взгляда в дверной глазок опознал бы в псевдогорце-белопапашнике блудного сына, брата и, что всего важнее, мужа Казимира Борисовича.

Увы, в квартире, временно возведенной в ранг фамильного гнезда Кузнецовых, в данный момент не было никого, кому Зяма мог бы сказать, как Маугли наиболее прогрессивным обитателям джунглей: «Мы с тобой одной крови, ты и я!»

Подкидышем-кукушонком в фамильном гнезде Кузнецовых ворочался один геолог-миллионер Матвей Карякин, который Зяму до сих пор в глаза не видел, а если бы и видел, то все равно не вспомнил бы из-за постигшей его амнезии.

Однако о суровой необходимости с подозрением спрашивать сразу же после трели дверного звонка «Кто-о-о та-а-ам?» Матвей не забыл и не затруднился озвучить этот логичный вопрос шершавым голосом астматика, надышавшегося пыли из-под веника. Про аллергию-то он как раз запамятовал.

Зяма, на момент исчезновения которого в квартире находилась одна лишь его молодая супруга Аллочка, незнакомый хриплый бас не признал и чрезвычайно озадачился.

В один краткий миг в голове блудного мужа автоматной очередью просквозили разные неприятные версии (фарингит, беспробудное пьянство, бесчестная женская неверность), которые Зяма, к его собственной чести, отразил самоуверенной репликой:

— Да нет, не может быть!

Матвей Карякин, при всем желании не сумевший трактовать сказанное как откровенный и прямой ответ на ранее прозвучавшее «Кто там?», повторил свой вопрос в развернутом виде:

— Эй, я спросил, кто там?!

По форме глагола Зяма идентифицировал бас за дверью как мужской, но еще не уверовал в худшее.

— Алка! Что за хмырь у нас в доме швейцаром трудится? — спросил он, возвысив голос и одновременно нажав плечом на дверь.

А та была не заперта! Две красотки-раззявы, уходя, не закрыли входную дверь на ключ.

«Все беды из-за баб!» — сказал бы по этому случаю философ — и был бы прав.

Культурная версия тезиса — шерше ля фам.

Горячему кавказскому парню Зяме достаточно было узреть на незнакомце свою собственную любимую футболку с Гомером Симпсоном, чтобы с горечью осознать: его место в молодой семье, в сердце Трошкиной и уж точно вот в этой классной футболке оккупировал какой-то конь в яблоках — в смысле, такой же здоровенный и весь в синяках.

— Я ж тебя сейчас убью, ж-животное, — почти спокойно проинформировал коня ревнивый муж и с размаху опустил на его голову свою коробку, за что тут же интенсивно словил по мордасам веником.

Сладко спящих грузинских бабушек и детей шум ожесточенной потасовки в отдельно взятой квартире не потревожил. Аудитория была привычна и к этому тоже.

* * *

«Бабье сердце — вещун!» — говорит иногда наша мамуля, предрекая неприятности в диапазоне от сломанного ногтя до Апокалипсиса.

К мамуле нужно прислушиваться, она признанный специалист по мистике с фантастикой. А вот Трошкиной, когда она начала хвататься за сердце и приговаривать: «Ой, чую, надо нам возвращаться!» — я не поверила. До сих пор подружка не дерзала крошить в свой бульон лавры Ванги и Нострадамуса.

В поисках предположительно лечебного средства для нашего беспамятного покерного чемпиона мы забрались на другой конец города. Очень уж сложно было без знания грузинского выяснять у добрых аборигенов, где продаются игральные карты. Не помогла ни моя пантомима с воображаемым веером, из которого я выдергивала воображаемые карты, победно шлепая их на воображаемый стол перед воображаемым противником, ни Алкин перформанс с разворотом в гордый профиль — это она так изображала Пиковую даму.

Местные нас не понимали, и это было ужасно досадно, потому что я совершенно точно знала, что в покер тут играют, и еще как — в Тбилиси есть несколько казино.

Я даже предложила подружке попросту ограбить одно из них — не обеднеет заведение от потери одной-другой колоды, но Трошкина, сморщив носик, сказала свое веское «фи».

Мол, если уж прекращать чтить Уголовный кодекс, то не ради грошовой кражи, потому что с таким «ограблением века» мы станем посмешищем сразу в двух странах. Одно дело — вломиться в казино с пистолетами наголо и унести миллионную выручку, и совсем другое — с криком: «Стой! Стрелять не буду — нечем!» — наброситься на ухахатывающегося крупье и вырвать у него колоду карт.

Я согласилась с подружкой, что это было бы ниже нашего достоинства, и тем лишила персонал какого-то грузинского казино шанса бесплатно развлечься и поржать.

Какое-то время мы с Алкой бродили по улицам, искательно заглядывая в газетные киоски, книжные лавки и магазины канцтоваров, пока я не вспомнила, что рядом с тем экипировочным центром, где я покупала обновки для Матвея, логично соседствует магазин спортивных товаров. В его витрине высился скелет пирамиды из бильярдных киев и шахматной доски, так что можно было надеяться, что в закромах найдутся принадлежности и для других азартных игр.

Надежда оправдалась!

Мы купили колоду отличных покерных карт из пластика, и вот тут-то Трошкина начала причитать, что нам надо срочно возвращаться домой, потому что у нее сердце не на месте.

С учетом скромных размеров Алкиного организма, никаких других мест для сердца, кроме штатного, у нее в принципе нет. Через такие узкие щиколотки, как у подружки, оно даже в пятки уйти не может.

— Ок, возвращаемся, — согласилась я, и мы затеялись ловить такси.

Выхватить машину из потока на улице у нас не получилось, но совсем рядом была больница, где мы брали такси в прошлый раз. Без труда повторив этот опыт, мы покатили домой.

* * *

Группа быстрого и, как правило, жесткого реагирования прибыла уже после обеда, даже ближе к полднику. Судя по свежим ссадинам на кулаках бойцов, изображающих родных и близких Гоги, ребята задержались потому, что у них было много работы где-то в другом месте. Гоги очень надеялся, что парни притомились махать кулаками, и бесславная роль боксерской груши лично его минует.

Он сбивчиво изложил старшему в группе ситуацию и получил тяжелый взгляд, разительно контрастирующий с широкой улыбкой, призванной создать у случайных зрителей спектакля «Скудоумного болящего навещают заботливые братья по разуму» нужное впечатление.

— Как ты его упустил, другим людям расскажешь, брат, — старательно скаля зубы с боевыми сколами, сказал Гоги старший. — Нам скажи, с кем он ушел, и когда ушел, мы его сейчас искать будем.

— Его увели две девушки, одна в розовом платье, вторая в голубом, — уныло доложил Гоги, заранее пришибленный перспективой встречи и общения с «другими людьми». — Вот, у меня фото есть!

— Фото — это хорошо, — согласился старший, рассматривая снимки. — Жаль, лица не видно, только спину.

— А лицо у него очень приметное, потому что в синяках! — напомнил Гоги.

— Тоже правильно, — кивнул старший. — Теперь покажи, как ушли, куда ушли?

— Втроем ушли, под руки держались вот так. — Гоги попытался показать — как — на примере окружающих, но парни не дались. — Вот по этой дорожке пошли, за калиточку эту вышли, на остановку вот эту, а тут…

Гоги замер, не договорив.

— Эй, что тут, говори давай! — старший оживил его легким бодрящим подзатыльником.

— Девушки! — пискнул Гоги.

— Эй, я вижу, что девушки, красивые очень, да, брюнетка в желтом платье особенно, — согласился старший. — Ты не отвлекайся, ты про тех девушек рассказывай.

— Я не отвлекаюсь! — Очнувшийся Гоги чудом сумел увернуться от нового подзатыльника. — Эта, которая в желтом, она же утром была в голубом!

— Женщины, да, — хмыкнул старший, охотно любуясь длинноногой фигуристой красоткой, не без труда умещающей свои выдающиеся конечности в такси. — Утром в голубом, днем в желтом, вечером, эй, вообще совсем надеть нечего!

— Да это же они! — заволновался Гоги. — Уедут же снова!

— Эй, кто они, какие они?

— Да те утренние девки, которые нашего парня увели!

— Те девки?!

Через считаные мгновенья Гоги остался на тротуаре один, как средний перст.

Машина группы быстрого и правильного реагирования, на ходу хлопая дверцами, как заполошная курица — крыльями, подрезала обиженно замычавший автобус и влилась в поток автотранспорта.

* * *

Водитель вел, как Шумахер, и уже через двадцать минут мы с Алкой выгрузились из такси в своем дворе.

Трошкина, ладошкой прижимая свое блуждающее сердце, ласточкой полетела в подъезд. Я немного задержалась, расплачиваясь с таксистом, но ритуальный подружкин вопль, усиленный подъездным эхом, превосходно услышала:

— Зяма! Это ты?!

А следом визг, мат и грохот.

Причем визжала-то Трошкина, а вот материлась не она — у нее такого хриплого баса отродясь не бывало.

Судя по голосу, это мог быть Дед Мороз, который с середины декабря беспробудно пел и пил, закусывая снежками, сосульками и колючей елкой, а в этот летний денек со своим фарингитом, гастритом, изжогой, аденоидами, гландами и прогрессирующей шизофренией приперся к нам. Возможно, хотел спросить у бывалых людей, как пройти в психиатрический флигелек.

— Здравствуй, Дедушка Мороз, борода из ваты, — спонтанно срифмовала я, с ускорением штурмуя высокое крыльцо подъезда. — Ты в подарок нам принес тумаки и маты?

Вообще-то и к тому подарочку, который Дед Мороз через Дениса Кулебякина своевременно передал мне на Новый год, я имела претензии, которые стоило, воспользовавшись случаем, отстучать ему морзянкой по голове. Деду Морозу, я имею в виду. Кулебякину-то я уже отстучала.

— Встать смирно! Суд идет! — гаркнула я в распахнутую дверь, скомбинировав из двух мощных императивов один, наиболее подходящий к ситуации.

Я собиралась безотлагательно разобраться, что за бардак тут происходит, и вовсе не хотела в процессе неспортивного ориентирования получить по голове, как тот Дед Мороз.

Его, конечно, в доме не оказалось, но и без Дедушки там было нескучно.

За сказочного старца развлекательную программу в популярном формате классического мордобоя без правил вели два мужика помоложе. Вместо волшебного посоха интересно, с выдумкой использовались помятые коробки и изрядно измочаленный веник.

За растерзанными коробками тянулись газовые хвосты пестрых тряпок. Я узнала в них войлочные шарфы на шелке, похожие на те, что на днях принес нам грузинский мальчик, и проницательно заметила:

— А пацан-то вырос!

Драчливый горец в мохнатой папахе, воюющий с вооруженным потрепанным веником Матвеем, явно вышел из детского возраста.

Кстати, тихим вежливым ребенком он мне больше нравился.

Что интересно, ругался горец не просто по-взрослому, но еще и по-русски.

Да все они ругались по-русски: и горец, и хрипатый Матвей, и даже Трошкина! Но та хотя бы перемежала разные ругательные слова одним относительно приличным, в роли которого выступало имя моего брата:

— Зяма, мать твою! Зяма, е-п-р-ст!

— Зяма? — Я огляделась.

Пыль стояла столбом, шарфы реяли, как стяги, обычный веник свистел, как банный, коробки летели и взрывались, как снаряды… А вот Зямы на этом батальном полотне не было. Ошиблась Трошкина. Или просто чокнулась, неврологический флигелек ей в помощь.

Я сбегала в кухню, взяла кастрюлю (Матвей ее отлично вымыл, такой молодец), наполнила емкость из-под крана, вернулась с ней на ратное поле и безжалостно окатила дерущихся холодной водой:

— А ну, прекратили!

Матвей захлебнулся и закашлялся, горец схватился за голову. Я было подумала, что он осознал, как недостойно повел себя, ан нет.

— Дюха, ты с ума сошла?! — взвыл горец. — Это же натуральная шерсть, она не любит воду!

Осторожно встряхивая мокрую папаху, на меня бешеным взглядом беззаконного абрека уставился… Зяма?!

— Ты-ы-ы-ы! — Я щелкнула зубами. — Матвей, живо дай сюда свой веник! Сейчас я ему покажу, на каких заснеженных вершинах в интересных позах раки зимуют!

— Кузнецова, стой, не бей моего мужа! — Трошкина орлицей взвилась над своим гнездом в кресле, куда в процесе битвы богатырей забилась с ногами. — Ты не имеешь права!

— Прости, погорячилась. — Я осознала свою ошибку и передала подружке карательный веник. — Признаю, твое право первоочередное. Давай, лупи его!

— Ты же сказала «люби его», да, Дюшенька? — Зяма, как лев сражавшийся с дюжим сибиряком, попятился от маленькой Трошкиной. — Ой! Алка, не надо! Аллочка, прости! Алусик… Ай! Ой! Отцепись ты от меня, зараза мелкая!

— И да последует жена за мужем! — провозгласила разгневанная фурия на бегу.

Нахлестывая благоверного веником, она в два счета загнала его в свою комнату. Дверь за ними захлопнулась, и спустя еще секунду вопли стихли, как будто крикунам одновременно заткнули рты.

Ну, понятно: теперь они будут целоваться и так далее по полной программе для взрослых. А я, значит, образовавшийся разгром убирай?

Хотя… Почему я-то?

— Ох, Матвей, что же вы тут натворили? — Я строго посмотрела на Карякина. — Ладно, ладно, не расстраивайтесь, ничего страшного не случилось, в кладовке есть щетка и совок.

Под моим чутким руководством Матвей привел в порядок помещение, и мы с ним от нечего делать пошли пить чай с бутербродами.

На свист закипевшего чайника, чутко поводя носом, вышел Зяма. Зыркнул на Карякина, но задираться не стал. Поинтересовался:

— А ты чего такая брюнетистая стала, Дюха? Ассимилируешься?

— С этим вопросом к бабуле.

— Тогда у меня другой вопрос: есть что поесть? — И, не дожидаясь ответа, полез в холодильник. — О! Сколько всего! Колбаска, маслице, сырок! Даже котлетки! Я чувствую себя совсем как дома!

Я вопросительно посмотрела на томную румяную Трошкину. Простоволосая и босая, она пришлепала на кухню вслед за Зямой.

— Я не успела сказать Зямочке про родителей, — ответила подружка, правильно угадав мой вопрос.

— Не уфпева фкавать пво водителей фто?

Зямочка сунул за каждую щеку по котлетке и стал похож на гигантского хомяка, добычливого, но слегка потрепанного в боях за провиант.

— Фто ф ними?

— Что с ними? — повторила я. — Да ничего с ними. Это они с нами!

— Мысленно всегда рядом, — понятливо кивнул родственный мне хомяк и потянулся за бутылкой молока — запить котлетки.

— Ну, вообще-то и во плоти тоже, — сообщила я, из вредности не подождав, пока Зяма напьется. — Видишь ли, папа, мама и бабуля тоже прилетели в Тбилиси и живут тут вместе с нами.

Братишка ожидаемо подавился и закашлялся.

— А ты? — Он испуганно посмотрел сначала на Трошкину, потом на меня. — А вы?

— А мы до сих пор не сказали им, что ты бросил молодую жену в первую же брачную ночь и исчез неизвестно куда, — успокоила я его. — Но обязательно скажем, если ты немедленно не расскажешь нам, где пропадал.

— Я уже знаю. — Трошкина нежно погладила Зяму по груди, попутно стирая с нее молочные капли.

— А мне рассказать? — Я обиделась.

Зяма немного подумал, покосился на Матвея и поманил меня пальчиком:

— Дюха, на минуточку!

Мы вышли в коридор.

— Слушай, май систер, я не уверен, что нам стоит вести приватные разговоры при посторонних.

— После того как вы друг друга так отметелили, можете уже побрататься, — фыркнула я и осторожно потрогала свежий синяк на скуле братишки. — Нужно что-нибудь холодное приложить…

— Да ладно, пустяки, — мужественно отмахнулся Зяма. — Завтра тоналкой замажу. Вернемся к нашим баранам…

— Матвей не баран, — обиделась я за приемыша.

— Если я назову его козлом, тебе больше понравится? — Зяма захихикал. — Вообще-то я имел в виду настоящих баранов. Но ты точно уверена, что этот мутный тип, это я уже о Матвее, не сопрет секрет нашего нового семейного бизнеса?

— Он даже своих собственных бизнес-секретов не помнит, куда ему сейчас твои!

— Зямочка, тебе чай или кофе? — позвала из кухни Трошкина.

— Кофе. Ладно, рассказываю…

— С сахаром?

— С сахаром! Так вот, слушай…

— А с молоком или без?

— С молоком! В общем, Дюха…

— А корицы добавить?

Зяма побагровел.

— И капельку валерьянки! — отозвалась я за братца, откровенно потешаясь. — Заботливая у тебя супруга, Зямка, катает тебя как сыр в масле!

— До головокружения, — буркнул Зяма. — Ладно, пойдем уже, там поговорим.

Мы вернулись к столу. Зяма получил свой сладкий кофе с молоком и корицей и под бренчание в чашке ложечкой, как под гусельки, повел эпический сказ с элементами бизнес-плана.

Пошел наш добрый молодец, стало быть, искать магазин, чтобы купить хорошего вина и отпраздновать начало долгой семейной жизни и короткого отпуска — так сказать, честным пирком да за свадебку. Указательного камня с надписью «Пойдешь прямо — вина выпьешь» на его пути не было, редкие прохожие русской речи не понимали, так что Зяма чуток заплутал и вместо магазина нашел небольшой рыночек с сувенирной продукцией для туристов.

Брелочки, магнитики, расписные тарелки и рога для вина интересовали его гораздо меньше, чем собственно вино, но мимо одного из импровизированных прилавков Зяма пройти не смог.

Прямо на ступеньках лестницы стопками лежали шарфы из войлока на шелке, а модник наш как раз подумывал прикупить себе какое-нибудь стильное кашне к щегольскому приталенному тулупчику из овчины.

Этот эксклюзивный темно-синий пиджачок на меху ему спроворила Трошкина, организовав доставку шкур отличной выделки со своей австралийской фермы и пошив уникального изделия у деревенского шорника. Зяма еще не придумал, как называть гибрид тулупа и пиджака, но туджак или пидлуп в любом случае требовал под себя шарфика. И ни бабушкино рукоделие из итальянского мохера, ни белое шейное полотенце одесского джентльмена из команды КВН, ни классическая клетка Барберри, ни даже боа из перьев не годились — Зяма все попробовал и ничем не удовлетворился.

И вдруг нашел то, что нужно!

Так кто же сможет упрекнуть великолепного Казимира Кузнецова за то, что при виде аксессуара своей мечты он забыл обо всем? Уж точно не те, кто не раз уходил на шопинг, как подводная лодка ВМФ на боевое дежурство в опасные воды — на долгий срок с непредсказуемым результатом!

То есть не мы с Алкой точно.

В поисках идеального шарфа Зяма перерыл все коробки, попутно выяснил технологию изготовления изделий, а также адресок и расценки мастериц. И тут его озарило вновь:

— Я вдруг понял, что это прекрасный бизнес! — Братец сверкнул очами, повторно переживая радость эпохального открытия. — Шарфики теплые, но тонкие и невесомые, в один чемодан штук двести таких поместится запросто. Себестоимость у них тут грошовая, а в наших широтах они пойдут на ура, это я вам как дизайнер говорю. Экологически чистые, удобные, красивые, каждый шарф — уникальное изделие ручной работы. Одна беда: расцветки у местных мастериц так себе. Вот я и подумал: а покажу-ка я им, как надо!

В творческом угаре наш гений, как уже говорилось, забывает обо всем. Пообщавшись с продавцом шарфиков, Зяма напросился к нему в гости в горную деревню, где тетушки и бабушки, сидя по своим саклям, валяли перспективные изделия.

Подкупленные обещанием оптовой закупки, мастерицы безропотно приняли в работу Зямины эскизы, и новые шарфы валяли уже строго по ним.

— То-то бабуля нахваливала приглянувшийся ей палантин, приговаривая «Ну, чистый Матисс!» — припомнила я.

— Все верно, я вдохновлялся работами французских импрессионистов, — кивнул довольный Зяма.

— Искусство — это прекрасно, — согласилась я. — Но почему нельзя было Алке сообщить, куда и зачем ты отправился?

— А как? У них там в горах телефонной связи нет, мобильник не ловит. Первобытная жизнь! Но я же передал записку!

— И как же мы должны были догадаться, что она от тебя? Написано было с ошибками и чужим почерком!

— Потому что записку писал дед Вано! Он единственный там еще помнит русский, — объяснил Зяма. — Я диктовал, он писал. Сам-то я не мог: пока учился валять войлок, перетрудил правую руку, до сих пор болит, даже вилку держать не могу.

В подтверждение сказанного он сцапал очередную котлетку просто рукой.

— Бедненький мой Зямочка, надо тебе тугую повязочку сделать, а то разовьется хронический туннельный синдром, — захлопотала заботливая женушка Трошкина.

— В аптеке можно купить специальный фиксирующий бандаж на запястье, — неожиданно подал голос Матвей. — Отличная штука, я сам таким часто пользуюсь — у нас, картежников, как у компьютерщиков, туннельный синдром — профзаболевание.

— Спасибо, Матвей… Как вас по батюшке?

— Андреевич я, но можно просто Матвей. Свои меня и вовсе Мотей называют…

— Мотя — это хорошо, — благосклонно молвил Зяма.

Ему в свое время досталось от одноклассников, считавших, что имя Казимир пишется в два слова: Козий Мир. Мотя в младые годы, надо полагать, тоже наслушался от добрых деток обидных прозвищ и дразнилок.

— Ой! — до меня вдруг дошло. — Мотя! Матвей Андреевич! А маму твою как зовут?

— Надежда, а что?

— Уи-и-и-и! — счастливым поросеночком взвизгнула я. — Мотя, ты вспомнил родителей, свое домашнее имя и то, что ты картежник! Это прогресс! А ты вспомнил про мил-ли…

— Какие мили?

— Ясно, не вспомнил. — Я вздохнула. — Ну, не все сразу. Алка, выдай Моте наш тренажер, путь восстанавливается.

Трошкина сбегала в гостиную, нашла там свою сумку и притащила Моте покерные карты:

— Вот! Разрабатывай память.

— Так, девчонки и Мотя! — Зяма потер ладошки. — Я считаю, нам есть что отметить! Строгайте сырок и колбаску, а я сбегаю за вином.

— Опять?! — испугалась Алка.

— Я быстро, милая!

Зяма чмокнул женушку и убежал, покричав еще из прихожей:

— Шляпку вот тут возьму, чтобы синяк и царапины прикрыть, можно?

— Можно! — ответила я. — Для того она и покупалась, эта шляпка. Головной убор целевого назначения — битые морды прятать… Трошкина, ты чего скуксилась?

— В прошлый раз он тоже побежал за вином и пропал на трое суток, — напомнила Алка.

— Брось! Снаряд два раза в одну воронку не падает, — успокоила я ее.

И, к сожалению, ошиблась.

* * *

Вряд ли архитекторы эпохи расцвета СССР были в сговоре с криминальным миром, но подворотни в «сталинских» домах они планировали как будто в специальном расчете на грядущие ограбления, нападения, приступы диареи и творческие порывы хулиганов-граффитчиков.

Протяженная, как железнодорожный тоннель, и величественная, как собор, арочная подворотня с царящими в ней вечными сумерками притормаживала самого торопливого пешехода, вынуждая его напрягаться, озираться и даже креститься. В полумраке у стен пугающе клубились неясные тени, шуршал мелкий мусор. В отличие от крыс, бомжей и грабителей, одинокие законопослушные граждане в подворотне чувствовали себя неуютно.

Зяма не почувствовал — не успел.

В подворотню он ворвался легким бегом, всецело настроенный на стремительный марш-бросок за винцом и последующее продолжение банкета. На затейливый свист, сопроводивший его рывок на старте у подъезда, бегун не обратил внимания, тогда как два криминальных бойца в подворотне совершенно правильно поняли сигнал коллеги, подобрались и приготовились к активным действиям.

— Быстро бежит, — отметил старший, привычным движением подсмыкивая спортивные штаны, как боксерские трусы. — Переоделся!

— У него кроссовки для зала были и шорты для сёрфинга, — припомнил рядовой с уверенностью, выдающей знатока спортивной одежды. — Для бега переоделся, да. Только панаму оставил.

— Рожу битую прячет, — хмыкнул старший. — Сейчас добавим, все не спрячет. Пошли!

Бойцы выступили из тени и, зная, что клиент не понимает по-грузински, перешли на русский:

— Эй, дорогой, зачем опять бежишь? Постой, дело есть.

Зяма притормозил, присмотрелся к говорящему, оглянулся: и впереди, и позади него в полукружьях жемчужного света нарисовались темные фигуры, перекрывшие собой и вход в подворотню, и выход из нее. Двое впереди, один сзади — итого трое на одного.

— Парни, вы, наверное, ошиблись, мы не знакомы, — заговорил Зяма нарочито спокойно, действительно надеясь на то, что тбилисские гопники его с кем-то перепутали.

Тут надо сказать, что великолепный Казимир Кузнецов уже не единожды бывал бит и не один десяток раз ускользал от желавших его побить, так что ситуацию, чреватую скорым мордобоем, распознавал безошибочно и быстро. Однако обычно Зяминой крови жаждали обманутые мужья и благородные защитники девичьей чести, а в Грузии он в этом смысле никому досадить не успел, так что повода ждать в засаде лично его, Казимира Борисовича, ни у кого вроде не было.

— Мы ошиблись? — Старший подошел поближе.

Он неторопливо и внимательно сверил пасмурный лик Казимира Борисовича с фотографией «Ивана Иванова» в мобильном, конфискованном у проштрафившегося Гоги.

Вообще-то на фото объект был снят сзади, но пристально рассматривать мужика в этом ракурсе старшему не позволяла правильная ориентация. Поэтому он идентифицировал Казимира Кузнецова как «Ивана Иванова» по косвенным признакам: фирменной красной панаме и синяку на скуле.

— Нет, брат, мы не ошиблись, — резюмировал старший, делая знак своим бойцам.

* * *

Съемочная группа корпункта Первого телеканала России в Грузии прибыла на место на личном автомобиле оператора Севы. В служебную эта машина превращалась путем простой установки под лобовым стеклом цветной ламинированной таблички с узнаваемым логотипом телеканала.

В числе стратегических партнеров Российской Федерации Республика Грузия не значилась, так что местный корпункт жил очень скромно, шикарного финансирования никогда не знал, зато и работой загружен не был. Поэтому в свободное время, которого у них имелось в достатке, корреспондент Даша и оператор Сева промышляли шабашками.

Конкретно этим воскресным днем они подрабатывали на свадьбе, где Сева снимал, а Даша проводила веселые конкурсы для гостей. Звонок продюсера из Москвы и срочное служебное задание пришлись совсем некстати, но полностью игнорировать их было нельзя.

— Нужна подсъемка для премьерного выпуска новой программы «Завидный жених», держи задание. — Даша вручила коллеге бумажку с кратким конспектом пожеланий московского продюсера. — Снимаем в районе Марджанишвили. Сейчас я народу караоке включу, и мы с тобой вырвемся отсюда часа на полтора. Успеем?

— Пара планов у больнички, маленькая интервьюшка и короткая прогулка по городу со знаковыми достопримечательностями в кадре? Успеем, — прикинул оператор. — Главное, чтобы герой не тупил и сниматься не отказывался.

— Я ему откажусь! — Даша с намеком постучала по ладони колотушкой микрофона.

Дзинь! — тренькнула эсэмэска.

— М-да, с такой рожей только на центральное телевидение, — взглянув на присланное неугомонной продюсершей фото героя, покривилась Даша.

— А вот панама у него классная, — тоже посмотрев на снимок, сказал Сева. — Я себе тоже такую хочу.

За разговором на актуальную для летнего Тбилиси тему солнцезащитных головных уборов они скоротали недолгую дорогу до пересечения Марджанишвили и набережной, а там опять нашелся повод для раздражения: какой-то дебил перегородил своей машиной въезд в нужную подворотню. Главное, бросил тачку как попало, а сам ушел!

— Выходим, — скомандовала Даша. — Тут уже совсем близко, бери камеру и пойдем.

Обойдя машину дебила, не умеющего парковаться, они направились в подворотню.

Сева шел первым. Едва войдя в темноватый туннель, он остановился, присмотрелся и попятился, вытолкав наружу и Дашу.

— Что там? — спросила она.

— То ли драка, то ли гоп-стоп, — равнодушно молвил Сева, хлопая по многочисленным карманам операторской жилетки в поисках сигарет. — Покурим, переждем. Не хочется попасть под раздачу.

— Может, в «Криминальный вестник» позвоним? Коллеги жаловались, что у них материала мало.

Сева пожал плечами, щелкнул зажигалкой, со вкусом затянулся:

— Можно и позвонить.

Явно подразумевалось, что звонить будет Даша, если ей так хочется.

— Ладно.

Девушка заглянула в подворотню, оценивая «материал» на предмет его соответствия требованиям «Криминального вестника».

В подворотне явно назревало что-то вполне тематическое: два парня крепко держали третьего, тогда как четвертый, стоя перед зафиксированным, старательно разминал пальцы. И что-то подсказывало опытному корреспонденту, что вряд ли это подготовка к энергичному сурдопереводу.

И тут потенциальная жертва вскричала на чистом русском языке:

— Да что вам надо, уроды?!

Даша и Сева переглянулись.

В воздухе заманчиво запахло международным скандалом. Избиение русского в тбилисской подворотне — это были кадры, которые вполне могли пригодиться программе новостей родного Первого.

Оператор бросил и затоптал сигарету. Даша быстро размотала шнур микрофона. Сева вздернул на плечо камеру, и в глаз его, вооруженный мощной оптикой, буквально бросилась ранее не замеченная деталь:

— Даш, а он в красной панаме!

Он подкрутил видоискатель и добавил:

— И рожа у него УЖЕ битая!

Живо сложив одно и другое, Даша резонно предположила, что в подворотне гасят не просто русского, а ИХ с Севой и московской продюсершей русского — будущего героя премьерной программы «Завидный жених».

— Эгей, парень! — проверяя эту версию, крикнула она в гулкую трубу подворотни. — Ты жених?

— Жених, жених! — возбужденно заорал в ответ Зяма, не сильно греша против истины.

Во-первых, он и впрямь только-только с собственной свадьбы, а во-вторых, в надежде на какую-то помощь назвался бы как угодно. Хоть груздем, хоть горшком!

Да что там, если бы ангел, заглянувший в роковую подворотню, звонким девичьим голосом спросил бы: «Эгей, ты евнух?» — Зяма одинаково убедительно ответил бы хоть «Евнух, евнух!», хоть «Гей, гей!»

— Начнем с интервьюшки, — кивнула Даша Севе и ринулась в подворотню с микрофоном наперевес и первым из списка московской продюсерши вопросом:

— Как вам Тбилиси?

— Это еще кто? — Старший обернулся и сразу же вскинул руку, закрывая лицо. — Эй, зачем снимаешь?!

— Российское телевидение, Первый канал! — браво гаркнула Даша, отважно надвигаясь на него с микрофоном.

За ней следовал Сева с хищно рыскающей видеокамерой.

— Ушли! — скомандовал старший, и бойцы мгновенно утекли из подворотни во двор.

— Гос-с-споди, как же я люблю родное российское телевидение! — с искренним чувством вскричал спасенный Зяма. — Нет, нет, никаких интервью, пока не уйдем из этого жуткого места!

— Он прав, тут темно. — Сева опустил камеру.

— И эти грузинские гангстеры вряд ли далеко ушли, — добавил Зяма.

Он первым выскочил на улицу, залитую золотым предвечерним светом, и сразу же увидел автомобиль с броским логотипом телеканала.

— О, вы на машине? Не свозите ли меня в магазин, я как раз шел за вином, когда подвергся нападению…

— И повозим, и напоим, — переглянувшись с Дашей, которая только пожала плечами, что в приблизительном переводе означало «Почему не поездить, нам все равно нужно сняться вблизи достопримечательностей», пообещал Сева. — Вина, правда, нет. Чачу будешь?

Он извлек из кофра для камеры бутылку с этикеткой, надпись на которой, в отличие от запаха, не знающему грузинского языка Зяме ничего не говорила.

— Чачу?

Зяма понюхал и определился:

— Еще как буду! — и разом выдул не меньше стакана.

— Со свадьбы унес? — с пониманием спросила Даша Севу.

— Ага. А почему нет? Там свадьба, тут жених, — пошутил тот.

— Так, жених, — построжала Даша. — Вам нужно сказать на камеру пару фраз, выразительно потосковать за больничной оградой и с потерянным видом побродить в историческом районе. На все у нас ровно час. Вы готовы ударно работать?

— Всегда готов! — захмелевший Зяма отсалютовал корреспонденту початой бутылкой и сам полез в машину. — Авось за час и те урки уберутся куда подальше…

* * *

… — Пожалуйста, перестань ТАК смотреть на часы, — попросила я Трошкину.

Подружка уже с четверть часа сидела за столом, положив наручные часы перед собой и гипнотизируя взглядом циферблат.

Приговоренный к смертной казни через отравление ТАК смотрел бы на роковую капсулу с ядом.

— Когда ты ТАК смотришь на часы, мне хочется… Не знаю… Гонять на время по стенам, как цирковой мотоциклист!

— Не надо по стенам, — подружка встала и решительно одернула на себе платьишко. — Бежим наружу, будем его искать!

— Опять? Может, не надо?

Я не хотела искать Зяму. Нет, не так: я не хотела его найти и впасть в смертный грех братоубийства.

Нет, ну вы подумайте — он снова пропал! Как говорится, никогда такого не было, и вот опять!

— Это все из-за меня, — сказала Трошкина, направляясь в прихожую.

Решительно вбив ноги в босоножки, она цапнула с тумбочки сумочку и машинально намотала ее длинную ручку на кулак, превратив милый дамский аксессуар в подобие кистеня. Видимо, подсознательно подружка тоже испытывала желание прибить любимого Зямочку.

Я даже растрогалась: все-таки мы с Алкой родственные души!

— Что именно из-за тебя? — уточнила я, тоже обуваясь.

Отпускать подружку одну я не собиралась. Трошкина слабенькая, одна она Зяму не зашибет.

— Ты сама знаешь, что твой брат никогда, даже в трудном подростковом возрасте, не сбегал из дома, — вздохнула подружка. — А стоило ему жениться, как начал убегать, как Монте-Кристо из своей камеры в замке Иф!

— Монте-Кристо не бегал, он ползал в камеру аббата Фарио и обратно, — припомнила я.

— Вот и Зяма так: туда и сразу обратно, за трое суток ни одной ночи в супружеской постели не спал, на полчасика завалился и то…

— И то не спал, — кивнула я. — А ну, не сметь реветь! Может, Зямку просто машина сбила насмерть или он обе ноги сломал и не может сам вползти на крыльцо, а ты сразу реветь!

— Ну, спасибо, успокоила! — Трошкина раздумала плакать и сделалась решительна и деловита, как фронтовая медсестра. — Так, деньги и паспорта я взяла, что еще?

— А можно, я с вами? — выглянул из кухни Матвей. — Вдруг кого-то безногого придется нести на руках, так я смогу, я сильный!

— Типун тебе на язык! — сердито бросила ему Алка.

— Отставить типун, это лишнее! — вмешалась я. — Матвей, тебе нельзя выходить, сиди дома, будешь за старшего!

— Опять? Один дома-2, — вздохнул Матвей.

И я мельком порадовалась тому, что он вспоминает все больше. Сейчас вот голливудское кино вспомнил, а завтра, глядишь, и миллион баксов в дырявой памяти всплывет. Главное, не дергать парня, не заставлять его напрягаться. Пусть оно как-то само проявляется.

— Ага, мобильник забыла! — Трошкина, продолжающая ревизию походного снаряжения, обнаружила недостачу. — Где мой мобильник?

Она вихрем пронеслась по комнатам, пропажу не обнаружила и попросила меня:

— Позвони мне.

— Уже звоню, но ты недоступна, — сообщила я, показав ей свой телефон.

— С чего это я вдруг недоступна? Где мой мобильник?!

— А где ты его видела в последний раз?

— Он лежал на подоконнике, — любезно подсказал Матвей. — Но сейчас уже не лежит.

— Ты бегала от окна к окну, высматривая Зяму, и одновременно пыталась до него дозвониться, но выяснила, что он оставил мобильник дома, — припомнила я. — Потом ты села таращиться на часы, телефон свой оставила на подоконнике, а окно открыто, первый этаж — ну, следствию все ясно: поздравляю тебя, Алка, у тебя сперли мобильник!

— Ну и черт с ним, пусть это будет самая серьезная из моих потерь! — огрызнулась подружка. — Поймаю Зяму — заставлю во искупление грехов купить мне новый мобильник. Все, пошли!

* * *

Девчонки явно ничего не знали о покере. Очевидно, в их представлении успешный игрок был кем-то вроде карточного фокусника.

Выдать ему колоду и предложить потренироваться — это было очень смешно, но Матвей даже не усмехнулся.

Человек он был спокойный, обстоятельный, обладающий рациональным мышлением и умеющий контролировать свои эмоции. Собственно, именно эти личностные характеристики вкупе с быстрой обучаемостью и создали когда-то фундамент для формирования устойчивых качеств успешного профессионального игрока.

Нервозность Матвею была не свойственна, и если бы он помнил, как дергался в самолете по пути в Тбилиси, то понял бы, что к этому состоянию его подвели искусственно. Не стоило пить шампанское, поднесенное ему по случаю победы в чемпионате: состав напитка в бокале несколько отличался от заявленного производителем.

Ловушка для чемпиона была подготовлена заранее, и, окажись им не Матвей, а кто-то другой, отъем призовых денег произошел бы сразу за порогом казино. Только выдающееся хладнокровие новоиспеченного миллионера не позволило ему превратиться в паникующего невротика, не способного разумно действовать в своих интересах, сразу же после бокала обогащенной спецдобавкой шипучки. Матвей же продержался достаточно долго, чтобы лишить врага легкой победы, ввести его в серьезные траты и сделать сам итог этой игры непредсказуемым.

Впрочем, ни о чем таком он не думал, поскольку ничего такого и не помнил. И переживать из-за потери памяти себе не позволял, ведь хваленый железный самоконтроль, в отличие от воспоминаний, остался при нем. Ну, может быть, самую чуточку заржавел, иначе Матвей не позволил бы Зяме втянуть себя в некрасивую драку.

Закрыв дверь за девочками, он тщательно протер кухонный стол, сел так, чтобы отблеск заката от оконного стекла не бил ему в глаза, и распечатал новую колоду.

Для тренировки нужен был компьютер со специальной программой, позволяющей играть с искусственным разумом или с самим собой, но и обыкновенные карты на что-то годились. Привычно гладкий пластик, знакомые изображения, легкий шелест, с каким тасуется колода, — множество незабываемых ощущений действительно будили смутные воспоминания…

Матвей не сразу осознал, что старательно игнорируемый им раздражитель — это настойчивые трели дверного звонка.

Однако распахивать дверь вот так сразу он не стал, наученный горьким опытом вторжения драчливого ревнивца Зямы.

Посмотрев в глазок, Матвей увидел на площадке мелкого щуплого юношу, которого совершенно точно не стоило опасаться взрослому дяденьке богатырского сложения, и лишь тогда открыл дверь.

На пороге нервно подергивался хлипкий недокормыш подозрительного полукриминального вида — в темных очках, низко надвинутой красной бейсболке и мешковатой, с чужого плеча, болоньевой ветровке, а еще со свежей ссадиной на щеке и кровоточащими костяшками пальцев.

При виде Матвея — величественного и спокойного, как слон после хвойной ванны, задохлик сначала замер, а потом попытался заглянуть в квартиру поверх Матвеева плеча в прыжке.

— Никого нет дома, — сказал на это поднаторевший в распознавании чужих эмоций и намерений профессиональный игрок в покер. — Только я один. Чего нужно?

Мальчик — мало того, что хилый, так еще и, похоже, немой! — молча извлек из кармана заранее заготовленную бумажку.

Развернул ее перед Матвеем.

Матвей посмотрел.

На листочке крупными печатными буквами было написано по-русски: «Какой код?!!!»

Обилие восклицательных знаков явно выдавало самое горячее желание получить ответ на этот вопрос, и Матвей не стал томить ребенка, ответив моментально:

— Сорок восемь, шестнадцать!

После чего странный малый, не поблагодарив его даже кивком, бегом унесся прочь.

Сам же Матвей, закрыв дверь, почесал в затылке, пожал плечами и вернулся к своей покерной комбинации на кухонном столе.

Какой код, от чего код? Он не понял.

Цифры сорвались с губ сами собой, как желуди с ветки, и показались такими же незначительными.

* * *

У мафии длинные руки, но управлять ими вслепую неэффективно. Особенно если манипуляции производятся на чужой территории наемниками, которые выше головы загружены штатными рабочими процессами на родине, а прилетевшую из-за рубежа дополнительную задачу решают по остаточному принципу.

Тройка бойцов невидимого фронта борьбы с преступностью (со стороны преступности) десантировалась у роковой подворотни на закате.

Это была уже третья тройка, задействованная в операции, и ее бойцы ничего не знали о том, как проштрафились команды номер 1 и 2.

Это здорово повышало риск сплясать на граблях.

Вооруженные короткой инструкцией и все той же фотографией в телефоне Гоги, бойцы точно так же, как их предшественники, оценили подворотню как идеальное место для засады и разыграли ту же самую неоригинальную комбинацию: боец-сигнальщик отправился наблюдать за подъездом, еще двое спрятались под аркой.

Задохлик в красной бейсболке, подозрительно прытко выскочивший из нужного подъезда, соответствовал описанию по двум ключевым параметрам, в качестве которых были заявлены кумачовый головной убор и следы побоев. Бдительный сигнальщик исправно свистнул.

— Эй, он разве высокий? — усомнился старший тройки, оценив габариты приближающегося задохлика.

— А кто сказал, что он высокий? Это Гоги сказал? Да для него все высокие! — отмахнулся от здравой мысли боец. — Если бы коза моей бабушки Кето встала на задние ноги, она была бы выше, чем Гоги!

Это было резонное соображение. Старший кивнул и, жестом велев бойцу выступить наперерез бегущему задохлику, повысил голос:

— Стой, брат, дело есть!

— Какое дело? — пискнул задохлик.

Он попятился, явно не считая темную подворотню хорошей площадкой для выгодного дела.

— Стой! — гаркнул ему в спину подоспевший сигнальщик, раскидывая руки крестом, чтобы не выпустить жертву с сомнительной бизнес-площадки.

— Простое дело, брат, — продолжая невозмутимо подпирать спиной стену, по существу ответил старший. — Скажи нам код и иди с миром, ничего тебе делать не будем.

— Код вам сказать? — повторил задохлик, продолжая пятиться.

Остановившись в паре шагов от сигнальщика, он повернул бейсболку козырьком назад, одернул на себе курточку и снова взял разбег.

Рослый боец, звездочкой растопырившийся в проеме арки, предвкушающе хмыкнул, готовясь тепло принять клиента в медвежьи объятия.

Кто же знал, что парнишка припадочный?

Подобного никто не ожидал.

Задохлик разбежался и прыгнул рыбкой — упал на живот, вытянув руки вперед, и под задорный свист болоньевого пуза покатился, как бобслеист, только без спортивного снаряда.

Глазомер у парня был отличный, а небольшой уклон, не позволяющий лужам в подворотне застаиваться и достигать избыточных размеров, а также скользкая ткань курточки обеспечили ему высокую скорость.

Затейник торпедой пролетел между ногами стерегущего выход бойца, выкатился на тротуар, удачно просквозил между двумя небрежно припаркованными автомобилями, вылетел в запущенную клумбу и затормозил в зарослях дикой мяты, до истошного вопля напугав безмятежно валявшегося там кота.

Безумно округлив глаза и выпустив когти, кот в высоком прыжке по параболе вылетел из клумбы, вынудив отшатнуться едва успевшего повернуться бойца. Дикий мяв и злая ругань огласили окрестности.

— Держи его! — гаркнул старший.

И хотя он вряд ли имел в виду кота, тренированный боец ловко выхватил из воздуха вопящий когтистый ком шерсти, который иначе приземлился бы ему на лицо.

Расставание с котом, в отличие от встречи с ним, сильно затянулось. Испуганное животное пластало когтями пленившего его человека, и оба нецензурно орали.

Старший лично бросился в погоню за убегающим задохликом, но расстояние между ними быстро увеличивалось…

* * *

Как мы будем искать Зяму, я не знала. Опыт детских лет, когда мы с братцем играли дома в прятки или на даче — в индейцов, вряд ли мог пригодиться. Как-то плохо я представляла взрослую себя ползущей по тропе войны на придомовой территории, ориентируясь на конфетные фантики от любимых Зяминых батончиков, придушенное хихиканье и примятые цветы. Хотя в клумбе у дома и в самом деле имелась вполне себе свежая народная тропа.

— Кошки, — сказала Алка, чутко поведя носиком. — Они обожают мяту.

И мятой, и кошками действительно изрядно пахло, хотя ширина тропы внушала сомнения в том, что ее протоптали домашние мурзики. По такому проспекту в зарослях с большим удобством могли перемещаться дикие тигры, преследующие стадо не менее диких антилоп.

— Зяма, Зяма, Зяма, — настойчиво позвала я, с трудом удержавшись, чтобы не добавить «кис-кис-кис».

— Давай еще расклеим на столбах объявление «Пропал любимец семьи, просьба вернуть за вознаграждение»! — сердито фыркнула Трошкина.

— А неплохая мысль, — задумалась я. — У Зямы как раз сейчас и особые приметы имеются — битая морда, броская красная панама…

— Давай сначала сами его поищем, без привлечения к процессу общественности. — Алке еще не отказал здравый смысл. — Идем к магазину, может, там просто образовалась километровая очередь за спиртным, и Зяма в ней застрял.

— В магазине очереди нет, но и выбор напитков там так себе, я брал в винотеке, — неожиданно вступил в беседу знакомый голос.

К сожалению, принадлежал он не Зяме, а рыжему Генриху.

— Добрый вечер, девушки! Если вы за спиртным, то я его уже купил и как раз иду к вам на ужин.

Я вопросительно поморгала.

— По приглашению вашей прекрасной матушки, — объяснил рыжий.

— Это что? — С нехарактерной для нее бесцеремонностью Алка вырвала из рук Генриха пузатую бутылку.

— Это прекрасный грузинский коньяк… Помочь?

— Не надо.

Тонкие пальчики с аккуратными ноготками в три секунды вскрыли тщательно закупоренную бутылку, что со всей определенностью говорило: Трошкина находится в том состоянии, когда хрупкая женщина может одной рукой поднять автобус, чтобы выдернуть из-под колес ребенка. А войти в горящую избу и остановить на скаку коня ей вообще раз плюнуть и растереть.

— «Сараджишвили Энисели» четырнадцатилетней выдержки, — нашептал мне на ухо Генрих, почтительно наблюдая, как Алка состыковывает бутылочное горлышко со своим собственным.

— Званый ужин подождет, ты идешь с нами, — решила я, не дерзнув отнять у подружки антидепрессант четырнадцатилетней выдержки. — У нас Зяма куда-то запропастился, и Алка не в себе.

Мне было ясно, что после такой дозы коньяка подружка окончательно выйдет из себя и сразу свалится там, где вышла, а я одна ее не утащу. Так что взять в нашу поисковую экспедицию крепкого мужика казалось абсолютно правильным.

Генрих против вечерней прогулки не возражал и даже попытался совместить ее с экскурсией, попутно рассказывая что-то интересное о Тбилиси.

— Откуда вы, немец, так много знаете о столице Грузии? — удивилась я.

— Я немец только по отцу, а по маме — грузин и рос как раз в Тбилиси. Тут и школу закончил — четырнадцатую, языковую, как раз немецкий осваивал. Правда, я давно уехал из Грузии, так что новых районов Тбилиси не знаю, но в центре по-прежнему хорошо ориентируюсь.

— Тогда предлагайте маршрут, на котором имеет смысл поискать заплутавшего интуриста без знания грузинского, — попросила я. — Для сведения: один раз Зяма уже заблудился по пути в винный магазин, вместо которого нашел какой-то сувенирный рынок.

— Знаю я этот сувенирный рынок, он на другом берегу реки, у станции метро Руставели!

— Это не там, где памятник, у которого ты меня встречала, пьяная в хлам? — спросила я Трошкину.

— В хлам! А помягче? — обиделась подружка.

— Ладно, пьяная в антиквариат.

— Еще мягче: это тот самый памятник, где я ждала тебя, будучи слегка подшофе. — Алка в очередной раз приложилась к бутылке.

— Де жа вю! — вздохнула я.

Ни Зямы, ни сувениров, ни рынка как такового мы на Руставели не нашли. С наступлением темноты там вся торговля закрылась. По ступенькам, в дневное время служащим прилавками, ночной ветерок гонял мелкий мусор.

— А где тарелочки? — возмутилась нетрезвая Трошкина, свободной от коньячной бутылки рукой изобразив пистолетик. — Я в настроении сделать ба-бах! А где проклятые войлочные шарфики? Я бы кого-нибудь ими задушила! А где традиционные рога? Хотя рога у меня, наверное, уже есть, раз муж мой не ночует дома…

Подружка села на основание памятника и пригорюнилась, как васнецовская Аленушка.

— Черт, да где ж этот братец козленочек! — выругалась я, глядя с высокого берега на реку.

Под откосом был овраг, в котором сломал бы ноги и черт, не только козленочек. А ограждение отсутствовало! И слабенький фонарик мобильника бугры и ямы не высвечивал!

— Вы тут постойте, а я аккуратно спущусь вниз и посмотрю там, — догадавшись, о чем я думаю, предложил наш рыцарь Генрих.

— Я с вами!

— И йа тожж!

— Нет, Алка, ты останешься, посидишь тут с дядей Руставели!

— Да к-кто ж его посадит? Он же п-памятник!

— Сидеть! — рявкнула я так, что даже капризный пес Дениса Кулебякина плюхнулся бы на хвост, отбив себе пятую точку.

Трошкина же команду проигнорировала и следом за мной и Генрихом начала спускаться. Мне оставалось только радоваться, что телосложения моя подружка хрупкого, так что у меня есть шанс выжить, когда она рухнет мне на спину.

Генрих, подсвечивая себе мобильником, целеустремленно пер вниз, сопровождая движение полезными комментариями:

— Смотрите под ноги, тут остатки кирпичной кладки… Осторожно, на повороте тропинки растет репейник… Хм, на колючках свежий лоскуток…

— Лоскуток чего? — уточнила я.

Знаю я эти репейники, на них и клок кожи оставить можно запросто.

— Какого цвета лоскуток? — спросила Алка, подумав явно не о коже. — На Зяме были бежевые шорты!

— Это что-то светлое, — доложил Генрих и сошел с тропы, затрещав сухой травой.

— Что? Что там?!

Трошкина сиганула с откоса и, судя по страдальческому стону, удачно приземлилась на Генриха.

— Ребята, вы в порядке? — позвала я.

— В полном, — после паузы ответил наш рыцарь. — Здесь никого нет, поднимайся наверх, мы уже возвращаемся.

Подняться оказалось куда сложнее, чем спуститься. Я вся взмокла, перепачкалась землей и травой, сломала пару ногтей и к памятнику Руставели выползла в таком виде и состоянии, что мамуля, присутствуй она при моем эффектном появлении, смогла бы с натуры живописать типичного свежеподнятого зомби.

Какое-то время я ждала, что мои товарищи по бесславной экспедиции тоже выползут из оврага к ногам каменного Руставели, и коротала ожидание за скромными гигиеническими процедурами — оттирала с лица, рук и прочих доступных взгляду и влажным салфеткам территорий черные и зеленые пятна. Потом пятна и салфетки кончились, и пришла пора продекламировать:

— Уж полночь близится, а Генриха все нет!

— Должно быть, они с Алкой устали дожидаться, пока ты выберешься из глубины грузинских руд, — предположил мой внутренний голос, тоже вольно цитируя Пушкина. — Или же они решили, что ты вылезла раньше и не стала дожидаться их. Короче, вы разминулись, так что иди-ка ты домой.

Идти было недалеко — только реку по мосту перейти, а там уже и наш величественный белый дом показался. Подойдя к нему, я отметила, что кухонное окно светится — видимо, родные аксакалы вернулись с прогулки.

Дверь я открыла своим ключом, в коридор шагнула тихо, не привлекая к себе внимания. Его — внимание — полностью захватил организатор гастрономического шоу, набирающего обороты в кухне.

— Та-ак, теперь кладем одно зернышко граната, делаем сверху вот такие мелкие складочки и защипываем тесто, — командовал наш полковник от кулинарии.

Судя по всему, папуля добыл очередной интересный рецепт и усадил домочадцев лепить хинкали с гранатом.

Я прислушалась и узнала, помимо папулиного, голоса мамули и бабули. Еще среди кухонных рабочих точно присутствовал безотказный труженик Мотя — его широкую спину я видела из коридора, а вот нежный голосок Трошкиной не звучал. То ли она отрабатывала хинкальную барщину молча, как и подобает младшей невестке в патриархальном семействе, живущем строго по Домострою, то ли просто отсутствовала.

Я опустила пытливый взор и пересчитала обувь на полу. Босоножек, в которых сегодня выгуливалась Алка, не было в ряду разнокалиберных башмаков, зато там блистали своим присутствием Зямины щегольские сандалеты из кожи антилопы с ручной вышивкой цветной нитью и бисером.

То есть мы его, поганца, героически ищем, а он сам потихоньку пришел!

Не разуваясь и не расставаясь с сумкой, я на носочках прокралась в гостиную, толкнула дверь в опочивальню молодоженов и убедилась, что в кровати кто-то спит, сладко похрапывая.

Я бесцеремонно врубила подсветку в мобильнике и ожидаемо опознала храпуна как Зяму. Потом похлопала по одеялу ладонями вокруг свернувшегося калачиком братца на тот случай, если субтильная Алка закатилась супругу под бочок, но Зяма спал совсем один, и спал крепко.

— Му-му, — невнятно запротестовал он, когда свет встроенного фонарика плеснул ему в лицо.

— Тихо! — шикнула я и вовремя успела подхватить покатившуюся было по полу стеклянную бутылку.

От сосуда мощно пахло крепким спиртным вроде самогонки с ароматом винограда. На этикетке пьяно плясали закорючки, которые походили на кривенькие латинские буквы «rsrs». Где-то я уже такое видела, не помню? Но теперь понимаю, какое снотворное свалило братишку.

Прихватив с собой бутылку, чтобы ее не нашел наш строгий папа, категорически не одобряющий такую неспортивную дисциплину, как одиночное пьянство, я на цыпочках выплыла в гостиную, оттуда в коридор и за дверь.

Во дворе я выбросила бутылку в мусорный бак и снова пошла к мосту, а потом по нему — на другой берег Куры или как там ее, я забыла.

Воображение черной японской тушью рисовало мне страшные картины в стиле мамулиных бессмертных произведений.

Виделись мне Трошкина, сломанной куколкой валяющаяся в сухой траве под обрывом, и насмерть самоубитый рыцарь Генрих, наложивший на себя руки в приступе отчаяния, вызванного тем, что он не уберег прекрасную даму Алку.

Бред, конечно, но в тревоге и не такое придумается.

На самом-то деле я надеялась, что найду подружку и Генриха устало сидящими на откосе и досадливо аукающими запропастившуюся меня.

Увы, каменный Шота Руставели стоял на горе один, как перст.

— Алка! Генрих! — громко пошептала я в пропасть. — Вы здесь?

В непроглядной тьме под обрывом что-то согласно прошуршало.

— Трошкина, это ты?

Безжалостное воображение живо намалевало мне картинку, изображающую переломанную фигурку, из последних сил ползущую сквозь бурьян и репейники.

— Это может быть никакая не Трошкина, а просто кот, крот или даже змея, — попытался припугнуть меня внутренний голос.

— Держись там, я иду к тебе! — отринув здравый смысл, сообщила я Трошкиной, коту, кроту или змее, после чего все-таки полезла под откос, презрев тропинку и рискуя в потемках на рытвинах фатально свернуть себе шею (воображение проворно пририсовало к двум хладным трупам третий — мой собственный).

Новый маршрут привел к объекту, которого я раньше не видела.

На дне оврага обнаружилось наполовину вросшее в землю сооружение гибридной архитектуры: не то блиндаж, не то землянка. Окон у него не было, а вот дверь настойчивая я отыскала и даже открыла, машинально возвестив о своем приходе сказочным:

— Тук-тук! Кто в теремочке живет?

Так называемый теремочек подошел бы в качестве места жительства мышкам и лягушкам. Возможно, постройка задумывалась как собачья будка — для не самого крупного песика. Чтобы заглянуть внутрь, мне пришлось согнуться вдвое, никак иначе я в дверцу не проходила.

Естественно, руку с мобильником я сунула туда прежде, чем голову, но это не особо помогло. Встроенный фонарик честно высветил засыпанный разным мусором пол и позорно спасовал перед чернильной тьмой в дальнем углу. А как раз там, судя по интригующей возне, таился ответ на вопрос о населении теремочка!

Я присела, на корточках пролезла в помещение, отважно и настойчиво потянулась рукой с сотовым светочем к источнику шума…

Надо было мне, идиотке, сначала по сторонам посмотреть!

Выполняя физкультурное упражнение «Низкий присяд с вытянутыми руками», я была маломобильна и не смогла отпрыгнуть влево, услышав очень близко справа подозрительнейший шорох.

Удар по голове выбил искры из глаз, но светлее мне не стало, наоборот — неуютный мир полностью погрузился во тьму.

Понедельник

Ночь с воскресенья на понедельник стала для меня бессонной. Недолгое вынужденное беспамятство не в счет — отдохновения оно мне не подарило.

В чувство меня привел запах. Не нашатыря, нет — очень крепкого спиртного.

— Фу, что за гадость?! — очнувшись и отплевавшись, спросила я.

Этикетка с надписью вроде «rsrs» выглядела знакомой, но вкус напитка я не опознала.

— Уж так и гадость? Многим нравится, — хмыкнул Генрих. — Местный специалитет — чача. Хлебни еще глоточек, больше пока не надо.

Доброму человеку, который говорит уверенно и вроде знает, что делать, подчиняешься машинально. Я послушно хлебнула хваленой чачи (вот что, стало быть, означают эти четыре буквы), закашлялась и прослезилась. Зрение затуманилось, не позволяя сориентироваться:

— Где мы? Что случилось? А Алка здесь?

— Здесь, здесь, — успокоил меня Генрих, убирая бутылку.

Я проморгалась и прозрела, увидев лежащий на полу фонарик. Направлен он был на меня, а за границами светлого круга царила непроглядная мгла, и в ней явно кто-то ворочался.

Я потянулась к фонарику и обнаружила, что руки меня не слушаются. Нет, они не отнялись, просто были связаны за спиной!

— Какого хрена?! В чем дело?!

— Мне лень объяснять, поэтому, Аллочка, слово предоставляется тебе! — Генрих шагнул в темноту, и спустя секунду оттуда донесся звенящий яростью голос Трошкиной.

— Инка, этот гад меня ударил и связал!

— Меня тоже, — пожаловалась я. — А почему и зачем? Что ему, гаду, нужно?

— А нужен ему код от ячейки камеры хранения!

— Ой, можно подумать, великая тайна! Пожалуйста: сто один!

Генрих — на полусогнутых и со скрюченной спиной — выполз из темноты, замер напротив меня, как горгулья.

— Это неверные цифры!

— С ума сошел? — Будь мои руки свободны, я бы покрутила пальцем у виска. — Это самые верные на свете цифры — номер моего любимого оттенка краски для волос! Сто один, не сомневайся.

— Видишь ли, Инночка, мы пробовали эту комбинацию. И сто один набирали, и сто десять, и сто одиннадцать — ничего не подходит.

— Ой! — пискнула Трошкина.

— Что? — Генрих как сидел на корточках, так и развернулся к подружке, и я отчетливо увидела на его затылке крупную красную родинку, похожую на кнопку.

Я бы, конечно, сразу ее вспомнила, но Алка отвлекла меня вопросом:

— Инка, а как пишется это твое «сто один»?

— Как обычно, ты разве не видела на коробках? — Я пожала плечами. — Один, ноль, ноль, потом точка, потом снова один.

— Так это не сто один, а тысяча один! — дружно возмутились Генрих и Трошкина.

— А ты, дура, что написала в эсэмэс? — накинулся на Алку рыжий гад.

— А я, дура, написала три цифры — 101, — повинилась подружка.

— А я, дурак, подумал, что неправильно разглядел! — всплеснул руками Генрих.

— А я поняла, не дура! Алка, он увидел сообщение, когда ты его на кухне за столом написала! — крикнула я невидимой во мраке Трошкиной.

— А когда не сумел открыть ячейку с неправильным кодом, спер мой мобильник, чтобы посмотреть исходящее сообщение! — включилась в мозговой штурм подружка.

— Значит, тысяча один? — Рыжий гад, игнорируя наши с Алкой озарения, деловито настучал СМС и показал мне экран. — Вот так?

— Так, да не так, — не согласилась я. — Написано правильно, но это мой мобильник, и я требую его мне вернуть!

— Да, мы требуем вернуть нам наши мобильники! — поддержала протест подружка.

— И свободу!

— Поговорим об этом после того, как я удостоверюсь в правильности кода, — сказал негодяй и залепил мне рот полоской скотча.

Судя по возмущенному мычанию, Алку постигла та же участь.

— Не скучайте, девочки!

Не забыв забрать фонарик, гадский горгул удалился из помещения и закрыл дверь на засов.

— М-м-м? — спросила Трошкина.

— М-м-м! — ответила я.

Мы поползли вдоль стеночки навстречу друг другу и вскоре сели плечом к плечу. Так было немного спокойнее.

Потом Трошкина начала ерзать. В потемках я ее не видела, но слышала, что подружка сучит ногами и ковыряет напольное покрытие из мусора каблуками. Возможно, это было нервное, или же Алке мучительно хотелось в туалет. Я не могла спросить и посочувствовать — скотч напрочь перекрыл доступ к роскоши человеческого общения.

Я закрыла глаза и предалась безрадостным раздумиям.

…Заразин медок мы явно недооценили. Скорее всего, никакой он не экологически чистый, наоборот, чем-то загрязненный, то есть содержащий посторонние примеси или даже вложения. Точно, точно, спрятала в нем Зараза что-то ценное…

О, кстати! Не зря чуткий Жаник обнюхивал Заразины ручки и интересовался, не с медом ли ее новый крем для рук. Видимо, Зара собственноручно делала захоронку в банке, у нее и лапки для такой тонкой ручной работы как раз подходящие — маленькие и ловкие, вроде обезьяньих.

А рыжий Генрих как-то с Заразой связан, раз ему тоже нужен был код от ячейки, где хранится банка с медом. То ли он Заразе помогает, то ли, наоборот, конкурирует с ней за неправильный мед…

Вот интересно, кому предназначалась его СМС с верным кодом? Если Заразе, то можно предположить, что она сейчас в Тбилиси. Если не Заразе, то у Германа есть еще сообщники.

Кнопка!

Связав Германа с Зарой, я наконец вспомнила, когда и где видела его круглую красную родинку: в том ресторанчике, где проходила журналистская дегустация! Родинка-кнопка краснела на затылке мужика, с которым в укромном уголке приватно встречалась Зараза. Значит, я не ошиблась, они действуют заодно.

И еще что-то царапало мозг, какая-то мелкая, но важная деталь, вроде металлической скрепки, призванной соединить разрозненное… Что? Что?

— Че, че! — Внутренний голос то ли передразнил меня, то ли дал подсказку.

Чача!

В том ресторане, где встречали Зараза и Генрих, вдоль стены громоздился целый штабель бутылок с этикетками, надпись на которых походила на бессмысленный набор кривых латинских буковок «rsrs», а на самом деле это было грузинское слово «чача». Для Екатеринодара напиток редкий, экзотический! Однако именно чачи предположительно напился перед смертью бомж, по поводу гибели которого допрашивали нашего друга Смеловского. Как его там? Альберт Загадин. А озеро, в котором он утонул, в двух шагах от того ресторана, куда завезли и оставили практически без присмотра большую партию чачи… И что-то живо заинтересовал меня вопрос: сам этот Загадин напился и утонул — или же ему кто-то помог? Потому что меня вот тоже совсем недавно непонятно зачем напоили чачей, и если я вдруг погибну, к примеру, упав с имеющегося в шаговой доступности крутого обрыва, то присутствие в моем неживом организме крепкого спиртного позволит следствию списать все на несчастный случай. А ведь меня даже не обязательно толкать с кручи, сильный мужчина может прямо тут свернуть мне шею и оставить тело в овраге, а все будут думать, что я упала…

Что мы с Алкой упали!

Очень убедительно звучит: две пьяные подружки-интуристки в потемках осматривали достопримечательности незнакомого города и у популярного объекта «Памятник поэту Руставели» крайне неудачно загремели с обрыва.

Но хочет ли Генрих нас убить? Очевидно, он запер нас тут для того, чтобы продолжить допрос, если выяснится, что две идиотки снова дали ему не тот код. Возможно, получив свой неправильный мед, рыжий с извинениями выпустит идиоток из заточения?

Тогда зачем же он нас напоил?

Я осознала, что мои мысли зациклились, и вернулась к реальности.

А она была интересной.

Непонятная возня Трошкиной не только не прекратилась, но даже приобрела пугающий размах — меня то и дело овевало порывами ветра, поднятыми Алкиными рукомашеством и дрыгоножеством.

То, что акробатический этюд исполнялся в кромешной тьме и без всякого звукового сопровождения, изрядно пугало.

Трошкина до смерти боится мышей. Обычно — до смерти мышей, но, если какой-нибудь грызун-камикадзе вступил с подружкой в прямой контакт, Алка в дикой панике обезумеет и разнесет тут все, до чего дотянется. Включая себя и меня!

Я забилась в угол и максимально компактно сжалась, оставляя бушующей акробатке побольше места. Не хотелось ни за что схлопотать по мордасам от лучшей подруги.

Не хотелось также, чтобы мышка-норушка — или кого там неистово плющит Трошкина — прибежала искать политического убежища в моей собственной юбке. Поэтому я внимательно прислушивалась, не коснется ли моей голой щиколотки когтистая лапка, не раздастся ли просительный писк…

— Уфф, ну, наконец-то! — послышался глас не мыши, а мышененавистницы. — Как же это было тяжело!

— М-м-м?!

Мне бы приятно удивиться, а я обиделась: как так, Трошкина заговорила, а мой речевой аппарат все так же парализован скотчем?!

— Кузнецова, ты где? — позвала подружка.

Воссиявшая во мраке алая звездочка острым лучом метко вонзилась мне в глаз. Я зажмурилась и застонала.

— Ага, я тебя вижу, — обрадовалась Алка. — Оставайся там, я уже иду.

Хрустя мусором и выписывая эффектные светящиеся вензеля лазерной указкой, подружка приблизилась ко мне и одним беспощадным рывком косметолога-садиста освободила мои уста от скотча, а заодно и от всякого намека на усики над губой.

— Ы-ы-ы! — взвыла я, попытавшись пнуть живодерку в голеностоп и позорно промахнувшись. — Трошкина! Ты потренировалась на мышах и начала мучить людей?!

— Это твоя благодарность?

— От моей благодарности ты удачно увернулась!

— Ну, а теперь и ты поворачивайся, я тебе руки освобожу.

Я послушалась и вскоре с наслаждением массировала затекшие запястья.

Трошкина тем временем в стиле Зорро чиркала лазерным лучом по стенам, пока не обнаружила дверь. После этого мы обе переместились к потенциальному выходу и дружно налегли на преграду. Побили ее кулаками, потолкали плечами, попинали ногами, утомились и вынужденно сделали паузу, чтобы набраться сил и обменяться оперативной информацией.

— Ты как освободилась? — спросила я.

— Не сказать, что очень просто, но эффективно…

— И эффектно, — признала я. — Кувыркалась тут, как олимпийская чемпионка по гимнастике!

— Я нащупала сумку, подтянула ее поближе, задвинула ее себе за спину, связанными руками расстегнула, залезла внутрь и вслепую исследовала содержимое, — добросовестно, как спортивный комментатор, изложила хронологическую последовательность своего победного выступления Алка. — Последний трюк был самым сложным…

— Ты разве не помнишь, что у тебя в сумке лежит? — не поверила я.

Алка Трошкина — великая аккуратистка.

— Так это же была не моя сумка, а твоя! И знаешь, что я тебе скажу?

— Что я неряха и старьевщица? — предположила я, поскольку слышала это уже много раз.

— Нет! Что я больше никогда не буду ругать тебя за то, что ты неряха и старьевщица! Потому что именно в твоей сумке нашлось средство, с помощью которого я освободилась!

— И что же это? — искренне заинтересовалась я. — Вроде не было у меня в сумке ничего колющего и режущего, что-то подобное отобрали бы еще в аэропорту…

— Колющего и режущего не было, но была та классная японская грелка, которую ты заказала в интернет-магазине перед своей поездкой на горнолыжный курорт. Та, что сама разогревается, стоит только нарушить упаковку. Маленькая, а мощная! Градусов шестьдесят дает!

— Серьезно, она была в этой сумке?! А я искала ее прошлой зимой по всему дому и очень расстроилась, что не нашла!

— И хорошо, что не нашла, потому что сейчас она очень пригодилась. Я разодрала пакет ногтями…

— Кстати, отличные тебе сделали ногти, — мимоходом похвалила я.

— …потом плотно прислонила к разогревшейся грелке замотанные запястья, и скотч от высокой температуры несколько размягчился, так что я смогла его растянуть. Ну, а дальше уже было дело техники…

— Кстати, и техника у тебя отличная, — похвалила я. — В хорошей ты спортивной форме, подруга!

— Жаль, она не настолько хороша, чтобы выбить дверь, — вздохнула Алка. — Ну? Еще раз ухнем?

— Пусть дубинушка ухает, а мы с тобой не деревянные. — Я ухватила за мышиный хвостик интересную мысль. — Давай проверим, единственный ли это выход? Тут среди мусора кости погрызенные валяются, я полагаю, это остатки собачьих трапез…

— Или останки узников…

— Посмертно съеденных псами. — Я не стала ни пугаться, ни спорить. — Я к чему: возможно, где-то есть собачий лаз?

— Хорошая мысль, — похвалила Алка и зачиркала лазерным лучом по периметру помещения у самого пола.

Я же двинулась вдоль стены, методично разгребая завалы мусора под ней. Было очень противно, но страдала я не напрасно: лаз действительно нашелся!

Импровизированной саперной лопаткой из чьей-то здоровенной обглоданной кости и сучковатой палкой мы с Трошкиной освободили дыру от засыпавшего ее мусора.

— Эта дыра — это нора, — глубокомысленно возвестила Алка голосом мультяшного Винни Пуха.

— Что особенно важно — это сквозная нора, — с дотошностью умного Кролика уточнила я. — Чувствуешь, в нее задувает? Мы сможем выбраться из этой халабуды!

— Во всяком случае, я точно смогу, — прикинув размер отверстия, уверенно заключила подружка. — А ты рискуешь застрять, поэтому оставайся тут. Я вылезу и открою тебе дверь.

И она полезла в собачий лаз, как Алиса — в кроличью нору: целеустремленно и без малейших колебаний.

— Не застряла? — спросила я, когда в помещении остались только Алкины ерзающие ноги.

— Нет, — ответил приглушенный голос подружки. — Хорошие в Грузии собаки, крупные!

— Отличная экология, теплый климат, натуральные продукты, — хихикнула я, чувствуя, как стремительно улучшается мое настроение.

Мы спаслись и оставили злодея с носом, чего еще желать?

На этот риторический вопрос ответила Трошкина.

Погремев засовом, она распахнула мне дверь, и в открытом проеме переливчато затрепетал развеваемый ветром свободы черный шелк расшитого звездами неба. На его фоне чумазая оборванка Трошкина выглядела так же органично, как дерюжная заплатка на вечернем платье, но я, не эстетствуя лукаво, крепко обняла подружку:

— Спасибо, Алка! Ты спасла нас!

— Теперь бы еще узнать, завладел ли Генрих медом, а еще лучше — помешать бы ему это сделать, потому что я страшно на него сердита и жажду мести, — кровожадно оскалилась обычно кроткая Трошкина.

Кровожадный оскал очень гармонировал с ее новым имиджем — бледным личиком в обрамлении всклокоченных косм, испачканным свежей землицей светлым платьишком и обломанными ногтями. Вот где мамуля, а? Такой материал пропадает!

— Полностью разделяю твои чувства и желания, — кивнула я.

Мы переглянулись и стукнулись грязными ободранными кулачками.

Берегись, гадкий Генрих, ибо кошмарные фурии Инка и Алка тебя найдут и беспощадно покарают!

* * *

Вокзалы никогда не спят. Так, прикрывают устало один глаз, но вторым все равно посматривают.

В точности такова и судьба ночного дежурного.

Сотрудник, который днем наблюдал за экранами камер наблюдения, давно отправился отдыхать, но его сменщик был проинформирован об истории с ячейкой номер тридцать шесть и время от времени косился на изображение шкафчиков.

А вот человек, подготовивший второй акт спектакля в камере хранения, никакого внимания охранников не привлек. Да и с чего бы им было на него засматриваться? Обычный мужчина, не пижон, но и не бомж, тихо пришел, спокойно сел и терпеливо ждет, уткнувшись в свой мобильный. Чего ждет? Наверное, прибытия поезда. На отъезжающего пассажира не похож — багажа не имеет.

Впрочем, устроился ничуть не подозрительный гражданин неподалеку от камеры хранения, так что можно было предположить, что и багаж у него имеется, просто временно оставлен в ячейке. Вот только ни у кого не возникло желания задаваться какими-либо предположениями по поводу этого гражданина.

Удобно устроившись в кресле с хорошим видом на вход в камеру хранения, он отправил по нужному адресу заранее приготовленную эсэмэску, надвинул на лоб кепку и притворился дремлющим, хотя на самом деле внимательно наблюдал за нужной дверью из-под рыжих ресниц.

Спустя примерно сорок минут к камере хранения быстрым шагом с нервным подскоком подошел щуплый парнишка, не по погоде одетый в непромокаемую ветровку.

Рыжий наблюдатель не шелохнулся, и парнишка ушел из его поля зрения, но появился на экране у главного по картинкам.

Дежурный его заметил и со слов коллеги опознал психованного мальца с нездоровой тягой к загадочной тридцать шестой ячейке.

С этого момента он наблюдал за происходящим в камере хранения с повышенным вниманием.

Однако ничего нештатного там не происходило. На этот раз паренек не буянил, вел себя абсолютно нормально: сверяясь с подсказкой в мобильнике, он набрал нужный код, открыл ячейку и бережно извлек из нее большую пузатую банку.

— Такой сладкоежка, да? — улыбнулся дежурный, найдя простое и понятное объяснение поведению парнишки, штурмовавшего «загадочную тридцать шестую» несколькими часами ранее.

Дежурный сам был отцом и с пониманием относился к милым детским слабостям.

Ему стало любопытно, как скоро неистовый сластена приступит к поеданию лакомства, и только поэтому он сопроводил парнишку к выходу, переводя взгляд с одного экрана на другой.

Конечно, камеры видели не все. Слепых зон на вокзале было много, поэтому не стоило удивляться тому, что в какой-то момент парнишка с одного экрана пропал, а на другом так и не появился.

Но дежурный был хорошим отцом и ощущал уже некую ответственность за этого ребенка.

— Автандил, загляни в подземный переход от магазинов к автобусам, — попросил он коллегу, дежурящего в зале ожидания.

— А что там? — откликнулся тот по рации.

— Посмотришь на того пацана, о котором рассказывал Григорий.

— Того, который со стальной ячейкой сражался, как с Терминатором? — Судя по голосу, Автандил улыбнулся. — Уже иду!

Его продвижение к месту назначения дежурный наблюдал на экранах.

Три минуты спустя рация в дежурке вновь ожила, прохрипев без тени веселья:

— Серго, вызови медиков и полицию! Парня вырубили, лежит в крови на выходе из перехода, сразу за углом, а это уже смежная территория…

— Эй, что за тварь на ребенка напала! — возмутился дежурный, без задержки отправляя вызов в медпункт к смежникам.

* * *

Где ползком, где на четвереньках выбравшись из оврага (это не добавило нам красоты), мы с Алкой бегом бежали до первого фонаря, но, бабочками влетев в конус зыбкого желтого света, резко остановились и забились в истерике.

Я, например, в жизни не видела зрелища кошмарнее, чем Трошкина в образе «из-под плиты могильной выползень»!

В свою очередь, Алка, рассмотрев меня, аж задохнулась:

— Ку… ку…

— Сама ку-ку, на себя посмотри!

— Ку-кузнецова, ты вы-вы…

— Выгляжу жутко?

— Вы-вымыться не хочешь? Если ты не планируешь сегодня осиротеть, в таком виде домой являться нельзя, а во дворе я видела колонку. Давай хоть умоемся!

Допотопная колонка во дворе наше стремление к чистоплотности шумно не одобрила. Я налегла на железную ручку животом, и древнее водоразборное сооружение заскрипело, захрипело, потом заклокотало и гневно плюнуло. Трошкина потрепанным флажком повисла рядом со мной, вдвоем мы с усилием покачались на ручке вверх-вниз, и наконец из крана хрустальным столбиком вывалилась тугая струя.

Вода была ледяная, но мы с подружкой старательно вымыли лица, руки и ноги, сделавшись чуть менее похожими на зомби и чуть более — на живых людей.

Стараясь не стучать зубами и шикая друг на друга, прокрались в подъезд, открыли дверь и… ослепли от яркого света, коварно включенного в прихожей в момент нашего появления.

— Добрый вечер, — вежливо сказал миллионер-диверсант, убирая руку от выключателя.

— Точно добрый? — усомнилась я.

Посреди коридора, скрестив на груди руки, высился Зяма. Напряженные мускулы и потемневшее лицо придавали ему поразительное сходство с Отелло в финальном акте всем известной пьесы.

— Где ты была, несчастная?! — откровенно пристрастно поинтересовался он у замершей Трошкиной драматическим шепотом.

Драматизм я не оценила, а шепот одобрила: завопи Зяма в голос, набежали бы наши аксакалы, и сакраментальный вопрос «Где ты была?!» перепевался бы во множестве вариантов а-ля греческий хор до самого рассвета. В данный момент и в этой конкретной ситуации мне не хотелось публичности.

Бедная Трошкина снова начала заикаться:

— Мы гу-гу…

— Гусыни безмозглые? — предупредительно подсказал Зяма, благоразумно не повышая голос. — Где вы шлялись, птички?

— Мы гуляли…

— Не ори на нас, мы, между прочим, тебя искали! — Я перешла в наступление.

— Да! — выступила из-за моей спины осмелевшая Алка. — Мы искали тебя! А ты где был, несчастный? Где ты шлялся?!

— Нигде я не шлялся, я давно уже дома, даже выспаться успел!

— И даже проспаться, — ехидно заметила я, прозрачно намекая на распитую братцем чачу.

— Не понимаю, о чем ты, — не спасовал братишка. — И почему это вы мокрые, как мыши?

— Вот только не надо опять про мышей, — поморщилась я. — И мы не мокрые, а немного сырые. Сам понимаешь, жара, высокая влажность, на холмах Грузии лежит ночной туман…

— В первоисточнике «на холмах Грузии лежит ночная мгла», — сунулась к моему уху вечная отличница.

— Первоисточник нам сейчас не помощник, — шепотом ответила я ей. — И вообще, Зяма, что это за допрос? Некогда нам с Алкой в пыточной засиживаться, у нас еще полно важных дел!

— Ночью? — язвительнейше уточнил братец.

— А враг не дремлет! — отразила я шпильку. — Короче, нет времени вводить тебя в курс дела, хочешь быть причастным — смени пижаму на нормальный прикид, пойдешь с нами. Живо!

Командный голос в нашей семье уважают. Зяма щелкнул воображаемыми каблуками и убежал переодеваться.

— А можно мне тоже с вами? — наконец подал голос Матвей.

В глазах его плескалось зеленое море тоски.

— Пусть идет, — сжалилась над беднягой Трошкина. — Сейчас ночь, темно, кто его там увидит, а нам не помешает лишняя пара крепких рук. Мало ли, вдруг опять нужно будет сломать дверь или отбиться от врага?

— Чувствую, я пропустил немало интересного, — пробормотал вернувшийся Зяма, на ходу натягивая футболку. — Все, я одет! Еще распоряжения будут? Может, нужно взять с собой сухой паек, примкнуть штыки или набить газыри патронами?

— Рот закрой и шагом марш, — распорядилась я. — Я скажу, когда надо будет кому-то что-то набить.

— Я тебе, Зямочка, по дороге все объясню, — пообещала любимому добрая Алка.

Метро уже закрылось, пришлось ловить такси и раскошеливаться на его оплату.

— Ничего, ничего! Сейчас как выкопаем из Заразиного меда золото древних скифов, так и вернем свои затраты с процентами! — алчно потирая ладони, приговаривал наскоро просвещенный Алкой Зяма.

— Почему обязательно золото древних скифов? — не понял сибиряк Матвей.

— Потому что это мировое наследие Кубани, мелкие побрякушки великой цены. А что еще такое компактное и ценное можно вывезти с нашей малой Родины? Я бы поставил на гигантский алмаз, но нет у нас кимберлитовых трубок… Или уже есть, а я не в курсе? — Братец обратился ко мне.

— А почему я должна быть в курсе каких-то трубок?

— А кто у нас якшается со всезнайками из теленовостей? — Зяму несло. — Ты вспоминай, не рассказывал ли Смеловский о том, что екатеринодарские ученые изобрели какую-нибудь поразительную хрень вроде вечного двигателя или машины времени?

— Научное изобретение вывозили бы в виде формул и чертежей, — включилась в беседу Алка. — Формулы и в голове поместятся, а чертежи вряд ли влезут в банку. Не мятым же комом их туда впихнули?

— А может, это действующий прототип? — не отступился Зяма. — Тогда его разобрали и вывозят по частям. Кстати, это объясняет, почему была не одна банка, а минимум две.

— Прекращ-щ-щайте болтать! — зашипела я. — Водитель, прислушиваясь к вам, уже отрастил себе уши эльфа!

— В самом деле, к чему этот спор, — поддержала меня рассудительная подружка. — Если банка до сих пор еще в ячейке, мы уже через пятнадцать минут все узнаем.

Со сроками она не угадала. Через четверть часа мы только подъезжали к вокзалу, а потом еще некоторое время выжидали, окопавшись на ближних подступах к камере хранения.

— Сокровище — штука заманчивая, а где приманки, там и ловушки, — рассудил Зяма. — Что-то много народу в этой истории с банкой завязано. Вдруг за ячейкой уже наблюдают? Не хотелось бы огрести еще больше неприятностей, чем мы уже огребли.

— Слова не мальчика, но мужа! — похвалила я братца.

Мы рассредоточились по залу ожидания, незаметно присматриваясь к народу и оценивая обстановку, но никого, похожего на Генриха или Зару, не увидели.

— Я думаю, все чисто, — шепнул мне Зяма во время конспиративной встречи у автомата со снеками.

Я медленно кивнула, делая вид, будто рассматриваю шоколадные батончики в нижнем ряду:

— Мы с Алкой идем в камеру, вы нас прикрываете, и если что — отбиваете.

Перемигнувшись, мы с подружкой с разных сторон двинулись к камере хранения.

Трошкина, окончившая в свое время институт культуры по специальности «режиссура», разыграла целую сценку: потянулась в кресле, потерла глаза, посмотрела на часы, сбегала к табло с информацией о поездах и только потом с самым деловитым видом заспешила «за багажом». Я, напротив, сделала вид, будто слоняюсь тут от нечего делать, и вырулила к нужной двери по сложной траектории нога за ногу и руки в боки. Кто не знает — из этой позиции чрезвычайно удобно наносить внезапные удары острыми локтями, доказано практическим опытом дворового сорванца.

Камера хранения походила на лабиринт, в коридорах которого было пусто. Одна только Трошкина стояла у нужного шкафчика, подняв руку к кнопкам и бесконтактно перебирая в воздухе пальчиками. Я поняла, что она нетерпеливо дожидается меня, чтобы вместе пережить радость открытия, и поспешила встать рядом.

Однако вместо радости случился облом.

Введенный Алкой код не произвел на железного чурбана (это я про шкафчик, чтоб ему ржавать в металлоломе!) ожидаемого впечатления: замок не открылся.

— Странно, я вроде правильно набрала: не 101, а 100 и еще 1, — сказала Трошкина.

И тут же усомнилась:

— Ведь правильно, да? Ты же смотрела?

— А ну, дай я попробую!

Я потеснила подружку и собственноручно ввела нужные цифры, но тоже не преуспела.

Мы переглянулись.

Я потерла лоб, Алка почесала в затылке.

— Одно из двух, — сказала она раздумчиво. — Или мед уже забрали и ячейку снова занял кто-то другой — или мы с тобой еще большие идиотки, чем кажемся, и умудрились неправильно запомнить код…

— Есть еще третий вариант: замок неисправен, — сказала я и с этими словами двинула по упомянутому замку кулаком.

— Я тоже хочу! — Трошкина оттолкнула меня и постучала по кнопкам развернутой ладошкой.

Безрезультатно.

— Может, попробуем поковырять его чем-нибудь острым? — предложила я.

— Мы уже проверяли, ни у тебя, ни у меня в сумке ничего такого нет, — напомнила Алка. — У тебя, правда, осталась еще одна стелька-грелка, но температура плавления металла значительно превышает семьдесят градусов по Цельсию. Проблему решил бы кусочек тротила, но его у нас нет, да и это было бы слишком шумно…

— Да уже и так не тихо, — заметила я, оборачиваясь на шум.

Матвей и Зяма талантливо изображали пару придурочных здоровяков, застрявших в дверном проеме. Почему они не оказывают напирающим снаружи активного сопротивления, я поняла, разглядев в просвет между телами наших защитников чье-то форменное обмундирование.

Редкий случай — братишка оказался прав: мы попали в ловушку!

— Что делать? Что делать?! — запаниковала Трошкина.

— Спрячься в шкафчике, ты поместишься, — предложила я.

— А ты?

— А я встречу неприятеля грудью, благо, есть чем! — Я расправила плечи.

— Ну и у меня тоже хоть какая-то грудь имеется!

Верная подруга встала рядом, и прорвавшихся в помещение полицейских мы встретили плечом к плечу.

…Возвращаясь к теме телевидения, я даю ответ рекламным домохозяйкам, спорящим о том, какой кондиционер для белья самый лучший: непревзойденный результат дают хронический недосып и накопившаяся усталость! С ними нежнее пуха становятся не только простыни и наволочки, но и плешивый старый ковролин.

Правда, между ним и моими боками имелась еще прослойка в виде хлопковой мужской майки, но она давала не столько мягкость, сколько слабую надежду не подцепить какую-нибудь заразу. По лысому ковролину кабинета, приютившего нас на остаток ночи, кто только не ходил: полагаю, по нему годами пролегал трудный путь борьбы с преступностью. В другой ситуации мне было бы некомфортно спать на проезжей дороге, но усталость победила брезгливость.

Итак, на коврике в углу спалось мне очень неплохо. Возможно, еще и потому, что моя совесть была чиста, что бы по этому поводу ни думали местные стражи порядка.

К их чести, они были вполне корректны, не орали на нас и не били, руки не выкручивали, резкий свет в глаза не направляли, в общем, не делали ничего такого, что воспринимается как обязательная программа полицейского захвата благодаря все тому же телевидению.

Хотя кто бы спорил, выглядела наша маленькая компания очень подозрительно: два мускулистых мужика со следами побоев и две интересные, но замученные и несвежие барышни-оборванки. Глядя на Трошкину, льнущую к Зяме, я видела типичную сексуальную рабыню, с боем вырвавшуюся из лап своего мучителя, но не избавившуюся от Стокгольмского синдрома. Полагаю, сама я выглядела не лучше, разве что к Моте не прижималась. Однако раздела его, каюсь, именно я, рассудив, что негоже укладываться на пол, не раздобыв хотя бы подобие простынки.

Деловито готовиться ко сну я начала уже под утро, когда стало ясно, что развития событий придется подождать.

Препроводив нашу великолепную четверку из камеры хранения в чей-то скудно и скучно меблированный кабинет, бравые парни в форме — должно быть, охрана вокзала, — какое-то время пытались добиться от нас ответов на свои вопросы, но натолкнулись на стену непонимания.

Стена эта была такой же крепкой, как Великая Китайская, и из-за нее доносились выкрики: «Дайте мне позвонить адвокату!», «Предоставьте нам переводчика!» и «Я требую вызвать представителя российского посольства!». Орали Зяма, Трошкина и я сама, один Мотя помалкивал. То ли у него вовсе не было требований, то ли они полностью совпадали с нашими.

Наконец нас оставили в покое — и в этом самом кабинете, дверь которого последний удалившийся служивый добросовестно запер на ключ.

Зяма тут же сунулся к окну, сообщил нам, что мы находимся на третьем этаже и без особой надежды поинтересовался, нет ли среди нас оборотня-дракона или хотя бы вампира, способного обращаться летучей мышью высокой грузоподъемности.

В этот момент глаза похвально невозмутимого Моти впервые за время нашего знакомства заметно округлились, но Трошкина быстро вернула ему душевное спокойствие, объяснив, что наша с Зямой родительница — знаменитая сочинительница фантастических ужастиков, так что тягу к сложным сюжетным ходам мы впитали с молоком матери.

Лучше бы суперумница помалкивала, потому что неугомонный Зяма начал пытать персонально ее на предмет того, не сможет ли кто-то всезнающий соорудить из занавесок и сломанных стульев четырехместный дельтаплан.

Именно тогда я обратила внимание на стулья, которые пока что вовсе не были сломанными, хотя явно немало пережили. Стульев было всего три, и с их честным дележом предвиделись проблемы.

Я не стала дожидаться начала боя за мягкие сидячие места и переставила стулья на середину кабинета, выгородив таким образом уютный закуток у стены. Разулась, пошаркала ногой по ковролину и потребовала:

— Мотя, раздевайся!

— Здесь? Сейчас? При нас?! — шокировалась благонравная Трошкина. — Кузнецова, вряд ли поутру нас расстреляют, не надо так спешить, в твоей жизни еще будет случайный секс!

— А почему бы, собственно, и нет? — с чувством вопросил Зяма, эффектным рывком через голову сдергивая с себя футболку, хотя его об этом никто не просил. — Аллочка, любимая, когда же еще сливаться в экстазе, как не перед лицом смертельной опасности!

— В экстазе, если хотите, можете сливаться друг с другом, а нам свои футболки отдайте. — Я отняла у парней наши с Трошкиной будущие простыни. — Держи, Алка, это твоя постельная принадлежность. Всем спокойной ночи и сладких снов!

С этими словами я удалилась за импровизированную перегородку, быстро устроила себе спартанское ложе и улеглась. Трошкина, чмокнув разочарованного Зяму в щечку, последовала моему примеру.

Мой крепкий сон лишь однажды побеспокоило появление, как я думаю, уборщицы. Услышав характерный скрежет ключа в замке, я повернулась спиной к стене и сквозь частокол ног (двенадцать принадлежали стульям, еще четыре — Зяме и Моте) увидела на пороге изящные щиколотки в самовязаных носках с этническим узором и перекрестье швабры. Потом послышался невнятный горловой звук, загремело упавшее пластмассовое ведро, и швабра ударила в пол, как посох Деда Мороза.

— Пардон, мадам! — сонно пробормотал брат мой Зяма.

В ответ его, кажется, обругали по-грузински, дверь захлопнулась, и ключ с редкой скоростью провернулся в замке.

Интересно, что подумала о начальстве уборщица, увидев в кабинете двух мускулистых красавцев топлесс? И это она еще не заметила нас с Трошкиной, без сил лежащих по углам!

Снова я проснулась уже поздним утром. Светлые шторы, так и не ставшие крыльями дельтаплана, сияли солнечным золотом и парусили от ветра, задувающего в открытое окно. Я отвернулась от их слепящей белизны и близко увидела босые ступни сорок пятого размера, занятно контрастирующего с безупречным педикюром.

— Ты собрался вешаться или будешь читать стихи? — зевнув, доброжелательно спросила я братца, воздвигшегося на стул с неясной (пока еще) целью.

— Я осматриваю верхние полки этого старого советского шкафа из полированного шпона, — ответил Зяма.

Голос у него был бодрый, да и самочувствие, наверное, тоже ничего, иначе откуда бы такой интерес к винтажной мебели с утра пораньше?

— Это профессиональный интерес? — уточнила я, начиная волноваться.

Мне не хотелось повторять историю с античной ванной, которую мы с Зямой перли из Рима.

— Контрабанду этого шкафа я не планирую, если ты об этом, — успокоил меня братец. — Просто ищу что-нибудь подходящее на роль ночной вазы. Очень, знаешь ли, хочется по-маленькому, а пускать струю с третьего этажа кажется негуманным… О! Это же Гусь-Хрустальный!

— Где гусь, какой гусь, надеюсь, жареный? — пробормотала, выползая из своего угла, Трошкина. — Вчера мы пропустили ужин, сегодня проспали завтрак, я голодна, как волк!

— Ты ж мой маленький волчок! — умилился Зяма, спускаясь со стула с большой хрустальной вазой в обнимку.

— В ящике стола есть чай в пакетиках и растворимый кофе, но разводить их нечем, — доложил Матвей.

— Кстати, девочки, никто не хочет помочиться? — любезно предложил Зяма, осторожно водружая на стол подобие граненого таза.

— Надеюсь, этот твой вопрос логически не связан с предыдущим сообщением об отсутствии жидкости для приготовления напитков? — нахмурилась Трошкина.

— Что? Нет! Как ты могла подумать? Просто когда еще выпадет случай помочиться в вазу Гусь-Хрустального завода классической огранки «розочка»!

Мы сгрудились вокруг стола с рекламируемой вазой и некоторое время тупо пялились на искрящуюся радужную роскошь, как будто всерьез обдумывая, а не наполнить ли ее продуктами своей жизнедеятельности.

Потом Трошкина тряхнула головой, словно отгоняя морок, и объявила:

— Не будем вести себя как варвары и оскорблять владельца кабинета!

— Ага, может, это фамильная ценность! — поддакнула я. — Может, несколько поколений большой грузинской семьи каждый Новый год едят из этого тазика праздничный салат оливье!

— А вот про еду не надо, — попросила Алка, и желудок ее пробурчал что-то согласное. — Давайте сделаем над собой усилие и отрешимся от физических потребностей. Предлагаю обсудить ситуацию.

— Она безвыходная! — доложил Зяма. — В смысле, мы заперты, третий этаж, на священный хрустальный грааль покушаться нельзя, и что делать, что делать?!

— Терпи! — прикрикнула на него я.

— А может, попытаемся открыть дверь? — предложил вдруг наш скромный миллионер.

— Хм…

Я посмотрела на Мотю с новым интересом.

— Странно, что этот вариант не пришел в голову никому из нас, Кузнецовых!

— У нас с тобой забрали сумки, да и не было в них ничего острого, мы уже искали раньше, — напомнила Трошкина.

— О боже, что же делать? — воскликнул Зяма и замер…

— Что? — Я проследила за его взглядом. — Тоже винтаж?

Осветительный прибор на потолке прдставлял собой претенциозную конструкцию из плафонов-колокольчиков, резных листочков, псевдобронзовых кривулек и стеклянных висюлек.

— Куда там, жалкая турецкая пародия на арт-деко, но если эти мелкие детали не пластмассовые, а из какого-нибудь мягкого сплава…

Не договорив, Зяма вскочил на стул и потянулся к люстре.

— Я же просила — без вандализма! — обреченно вздохнула Трошкина. — Теперь нас точно посадят…

Под руками варвара Зямы печально хрустели, обламываясь, металлические рогульки и кривульки.

— Не догонят — не посадят! — Братец спрыгнул со стула, вручил свой проволочный букетик Матвею. — Давай, друг! Попытка не пытка!

— Все-таки профессиональные картежники — неблагонадежные граждане, — тихо высказалась Алка, пока мы наблюдали за Мотей.

— От игрока один шаг до шулера, от шулера до жулика, от жулика до медвежатника! — подхватила я, не скрывая восторга. — Матвей, ты мой герой!

— Наш человек! — возрадовался при виде открытой двери Зяма. — Присмотрись к парню, Дюха, по духу он истиный Кузнецов! А впрочем, после поговорим, сейчас мне очень нужно кое-куда, пропустите, пожалуйста… Как, еще дверь?

Перед кабинетом была еще маленькая приемная. Пока Зяма с Мотей возились у двери, я с конкретным интересом осмотрелась и велела Алке:

— Ищи наши сумки, не думаю, что их далеко унесли!

Мы закружились по каморке как торнадо: хлопая дверцами шкафов и снося на пол бумаги.

Наши сумки и содержимое Зяминых карманов — мятые купюры, с которыми он выскочил в магазин, — нашлись на полке в платяном шкафу. У Моти вообще ничего при себе не было, так что у него ничего и не конфисковали.

— Вот теперь уходим! — Я ласково погладила свою многострадальную торбу.

— Запросто, в этой двери английский замок, его можно открыть изнутри, — доложил Зяма и щелкнул собачкой.

Классика жанра предписывала тайно освободившимся узникам передвигаться короткими перебежками от одного укрытия до другого, опасливо выглядывая из-за угла и подавая друг другу знаки.

Мы наплевали на классику, галопом промчались по короткому пустому коридору, ссыпались в первый же лестничный пролет и поскакали по нему шумным стадом.

Первым несся Зяма, а его вел манящий запах общественного туалета, так что прибежали мы именно туда.

— Не задерживаемся, на все три минуты! — крикнула я в спину братцу, когда наша маленькая плотная группа разделилась на две части по гендерному признаку.

Справившись с одной нуждой, задумались об утолении другой: есть хотела не только Трошкина, но задерживаться в вокзальных кафешках мы не рискнули. Однако и не далеко ушли: сели в ресторанчике рядом с вокзалом, сделали заказ и с затененной полотняным навесом террасы на втором этаже осматривали окрестности, не будучи сами на виду.

Мелкая Алка, громче всех кричавшая, что она голодна, быстрее всех наелась и самовольно взяла на себя руководство военным советом.

— Обсудим ситуацию, — предложила она, нервно обкусывая веточку петрушки. — Что это было?

— История с медом явно приобрела размах, полиция в курсе, у ячейки была засада, — лаконично высказалась я. — Неясно, что с Генрихом и Зарой, забрал ли кто-то банку и что в ней спрятано, но это все представляется не особенно важным. Главный вопрос, чем это грозит нам — тебе, мне, Зяме?

— А мне? — чуть обиделся Мотя.

— А тебе-то что? Ты всего лишь вскрыл замок, выпуская нас всех на волю. Вряд ли это можно считать преступлением, хотя на месте полиции я бы поинтересовался, откуда у тебя такие интересные навыки, — включился в дискуссию Зяма. — Дюха права, мы трое в этой истории крепко увязли. Ведь именно мы привезли эти банки в Тбилиси!

— Да, но при этом нас не взяли с поличным, — напомнила я.

— Нас практически взяли с ним у ячейки!

— Минуточку! — Мне понравилась роль адвоката. — Можно предполагать, но никак нельзя доказать, что мы пытались открыть ячейку для того, чтобы достать из нее ту банку!

— А для чего же? — удивилась Трошкина.

— Да мало ли! Может, мы просто перепутали ячейку!

— Но ведь именно мы положили в эту самую ячейку ту самую банку!

— А кто об этом знает?

Я тоже нервно захрустела петрушкой. Зяма откинулся на стуле, смакуя вино и с интересом наблюдая за нами. Мотя просто ел.

— У них, наверное, есть камеры наблюдения, — сказала наконец Алка. — Иначе непонятно, почему охрана прибежала, когда мы подошли к ячейке. Записи с камер нас уличают.

— В чем? В том, что мы по ошибке попытались открыть не ту ячейку?

— И в том, что мы положили мед в ячейку. — Трошкина еще немного подумала. — Хотя, если записи хранятся не более двух суток, мы можем не волноваться.

— Не будем волноваться, — согласилась я. — Тем более что качество изображения с камер наблюдения такое скверное, что опознать кого-нибудь по нему можно только с долей вероятности, так что хороший адвокат нас отмажет. Меня другое заботит: будут ли нас искать после того, как мы сбежали?

— А кого — нас? — пожала плечами подружка. — Нас никто не попросил представиться…

— Или просил, но мы не поняли по-грузински, — вставила я.

— И сохранили наши ФИО в тайне, — кивнула Алка. — Документов при себе ни у кого из нас не было. Ведь не было же?

Зяма и Мотя одинаково помотали головами — мол, не было.

Мы с подружкой проинспектировали свои сумки. За мной Алка еще и перепроверила, в итоге приятно удивившись:

— Надо же, столько хлама, но ни чеков с фамилией, ни служебных визиток!

— Они давно закончились, я все забываю заказать. А ты?

— А я не заказывала новые, зная, что мне предстоит менять фамилию. — Подружка чуть покраснела.

— Сглазить боялась? — догадалась я.

— Ты сомневалась в серьезности моих намерений, дорогая? — Зяма сделал вид, что обиделся, и любящая супруга тут же полезла к нему с поцелуями.

— Значит, никто не знает, что мы — это мы, — повеселела я. — А по описанию внешности нас не узнают, потому что выглядим мы сейчас нетипично. Отмоемся, причешемся, переоденемся, мальчики замажут синяки и ссадины…

— Да, кажется, поводов для серьезной тревоги нет, — согласилась Трошкина.

А Зяма вдруг перевесился через перила ограждения и козырьком подставил ладонь ко лбу, прикрывая глаза от солнца.

— Милый, тебе нехорошо? — встревожилась Алка.

— Мне интересно, — Зяма обернулся и уставился на меня. — Кто вызвал кавалерию?

— Какую еще кавалерию? — Я встала, обошла стол и повисла на перилах рядом с братцем.

— Туда смотри. — Он указал направление.

Я посмотрела и ахнула.

От метро ко входу в железнодорожный вокзал Тбилиси быстро шагал Денис Кулебякин.

— Я не знаю, кто его вызвал, — сказала Трошкина. — Но что-то мне подсказывает, что он вылетит из этой двери через пять минут. Думаю, это как раз достаточный срок, чтобы убедиться, что кого-то нет в том кабинете…

— Я не знаю, на что вы все намекаете, но я не звонила Кулебякину, а также не писала ему, не отправляла телеграммы, почтовых голубей и телепатические сигналы! — рассердилась я.

— Значит, он получил информацию из другого источника, и я беру назад слова, которые сказала минуту назад, — объявила Трошкина.

— Какие именно?

— Что история с банкой не особенно меня интересует! — Алка встала. — Все поели? Кто еще голоден, забирайте снедь с собой, будете жевать на ходу.

— Мы куда-то спешим? — Флегматичный Мотя опустил руку с надкусанным пирожком.

— Ловить Кулебякина, куда же еще! — смекнул Зяма.

— И добывать из него информацию! — припечатала я.

Пунктирный — на живую ниточку сметанный — план предполагал, что мы встретим Дениса на выходе из вокзала. Выскочим из-за угла квадригой, резвые и грозные, аки кони Апокалипсиса, да и возьмем Кулебякина «в коробочку».

Увы, мы немного опоздали. У Трошкиной на бегу расстегнулся ремешок босоножки, и, пока она восстанавливала свою упряжь, а все остальные ждали ее, нервно перебирая копытами, не подозревающий о нашей скорой встрече Денис успел спуститься в метро. Мы прискакали на станцию, когда он уже проходил через турникет, поэтому план пришлось срочно корректировать.

— Живо, за ним! — скомандовала я.

Мы еще ускорились и успели вскочить в последний вагон поезда.

— Значит, так, — слегка отдышавшись, начала я. — Насколько я знаю Кулебякина, а я его знаю вдоль и поперек…

— Дюха, не время сейчас для эротических фантазий, — перебил меня Зяма.

— Убью, — пообещала я, произведя предупредительный выстрел в братца глазами.

— Кого? — прищурилась Трошкина и попыталась самоотверженно закрыть рослого мужа своим хрупким тельцем.

— Всех, кто меня перебивает!

— Молчим, молчим! — Супруги Кузнецовы подняли руки.

Тут поезд качнуло, и они бы грохнулись на пол, если бы не бесценный Мотя, который всех удержал. Что показательно — молча! Воистину редкий перл, а не человек.

— Короче, Кулебякин едет к нам, я в этом уверена на двести процентов.

— Надеюсь, ему хватит ума не пугать маму, папу и бабушку! — встревожилась Трошкина.

— Я бы не рассчитывала на ум, честь и совесть Кулебякина, — криво усмехнулась я. — Не те у нас с ним в последнее время отношения, чтобы проявлять куртуазную деликатность. Поэтому мы должны перехватить его на подходе к дому.

— В подворотне! — моментально сориентировался Зяма. — Для засады — идеальное место, уж вы мне поверьте.

— Ты там сидел? — удивилась Алка.

— Где?

— В засаде?

— Нет, стоял! А потом бежал, а иначе бы лежал!

— Зяма, давай о твоих физкультурных упражнениях потом поговорим? — Я вернулась к плану. — Кулебякин, в отличие от нас, совсем не знает местности и от метро пойдет к дому длинным путем по Марджанишвили. А мы срежем путь дворами и немного раньше, чем он, успеем к той подворотне, которую Зяма рекомендует как лучшую точку рандеву.

— На станции смотрим в окно, убеждаемся, что Кулебякин вышел, и только тогда выскакиваем сами, — дополнила стратегию тактикой Трошкина.

Так мы и сделали.

* * *

В грузинском языке нет подходящих слов, чтобы сказать, как надоела уже местному мафиозному боссу бессмысленная и ресурсоемкая возня с беспамятным русским. Да никакие дружески-деловые отношения с зарубежными коллегами не стоили таких хлопот! Тем более что плата за услугу предполагалась чисто символическая, а расходы принимающая сторона уже несла вполне конкретные.

— В последний раз, — решил местный босс, отправляя на дело уже четвертую — сборную — тройку.

В сборную вошли бойцы из первой, второй и третьей троек: один из тех, кто взял клиента в аэропорту, второй — из группы, которую спугнуло телевидение, и третий — из числа участников эпической битвы с котом и последующего забега по клумбам и пустырям.

Времени и возможности сверить показания и выяснить, что все они имели дело с разными людьми, а вовсе не с одним и тем же «Иваном Ивановым», у бойцов не нашлось. Зато они проявили единодушие в выборе места встречи с клиентом.

Разумеется, им стала подворотня.

* * *

Квадрига распалась после первой же стометровки.

Мужчины вырвались вперед, мы с Трошкиной поотстали. Что ни говори, а шорты и кроссовки подходят для бега гораздо лучше, чем длинные юбки и босоножки на каблучках!

Первым в подворотне финишировал Матвей Карякин.

Его появление приветствовал задорный выкрик:

— Это он!

И, еще не отдышавшись от бега, спортсмен Карякин вынужден был начать боксерский поединок.

Поправ законы честного спорта, враги набросились на одного Мотю втроем!

Расклад изменило появление Зямы.

Из группы дерущихся донесся традиционный клич: «Это он!» — и Зяму тоже закружило в хороводе рукопашной.

Тут подоспели мы с Трошкиной.

— Это что такое? — озадачилась подружка, притормозив перед аркой.

— Мордобой, — ответила я, пытаясь разглядеть, кто там кого мордует.

Вроде предполагалось, что мы встретим одного Кулебякина — и встретим не настолько бурно…

— Там Зяму бьют?! — вникла Алка.

— И Зяму тоже.

— А мы стоим и смотрим?!

— А ты предлагаешь включиться?!

— Конечно!

Трошкина бешено огляделась, присела под фруктовыми деревьями, без разбору насобирала в подол паданцев и принялась забрасывать ими дерущихся.

Те не стояли на месте, так что досталось всем.

От переспелых абрикосов на мишенях оставались яркие пейнтбольные кляксы. Зрелище стало красочнее, но наблюдать за сражением сделалось сложнее, потому что все его участники приобрели большое сходство.

— Вот же кони в яблоках! — пробормотала я, затрудняясь с определением «наших».

А определиться надо было, потому что совесть и характер не позволяли мне остаться в стороне от схватки. Я подобрала под деревом здоровенный суковатый дрын и жаждала испробовать на крепость его и головы врагов. А как их отличишь от голов друзей, если Алка-пулеметчица без разбору обстреливает драчунов абрикосами?!

В этот момент с противоположной мне стороны в подворотню шагнул майор Кулебякин. С разбегу включаться в кулачный бой он не стал, поэтому я поощрила его к действию криком:

— Дениска, помоги!

Не узнать мой нежный голос любимый не мог. Тем более что мало кто называет его Дениской.

Милый включил форсаж, через секунду оказался рядом и выхватил у меня дровиняку со словами:

— Отдай, я держу, держу! Зачем ты берешь такую тяжесть?

— Затем! — Я кивнула на кучу-малу в подворотне. — Там Зяма, ему нужна помощь!

— Понял.

Любимый отшвырнул дрын, удачно подбив под коленки кого-то из участников свалки, и ринулся в бой.

Я сообразила, что не сказала ему про Матвея, который тоже на нашей стороне, и почувствовала укол вины. Плохо проинструктированный Дениска будет метелить всех, кто не Зяма, и Мотя тоже может огрести.

Впрочем, если бы я ратовала за особое к нему отношение, ревнивый Кулебякин еще скорее накидал бы парню плюх. Так что можно расслабиться и наслаждаться шоу.

— Трошкина, хорош метать повидло, там уже три на три, наша помощь не нужна! — крикнула я подружке.

— Ну, знаешь ли, это с самого начала был нечестный бой, так что не стоит отказываться от небольшого перевеса в нашу пользу в финале! — откликнулась Алка, пуляя абрикосами.

Впрочем, боезапас у нее уже заканчивался.

По всему чувствовалось, еще чуть-чуть — и победа будет за нами.

* * *

Всю дорогу до аэропорта Сева ворчал, что оператор корпункта Первого канала — это вам не раб на табачных плантациях, его нельзя нещадно эксплуатировать и использовать не по профилю. Да, по штатке Сева видеооператор с функциями водителя, но разве это означает, что он должен работать шофером у разных столичных шишек? Сейчас вот из аэропорта вези, потом опять в аэропорт, и еще в промежутке наверняка работы навалят целый воз и полную тележку!

Мудрая Даша напарника не останавливала. Напротив, она дала ему выговориться и правильно сделала: приняв на борт «столичную шишку», выпустивший пар оператор-водитель сделался кроток и предупредителен.

В ранге столичной шишки временно пребывал Максим Смеловский. Технически он действительно был гостем из Москвы, так как прилетел в Тбилиси рейсом из Шереметьева, да и к федеральному телеканалу имел отношение, поскольку успел продвинуть свое еще не снятое шоу с миллионером на первую кнопку.

При этом держался врио посла Первого канала в Грузии скромно, просто, чем быстро завоевал симпатии Даши и Севы.

Поэтому на просьбу Макса сначала забросить его в гостиницу, а потом еще отвезти по другому адресу водитель-оператор не разразился гневным монологом о нещадной его эксплуатации. Напротив, с гостеприимством, типичным для страны пребывания корпункта, сказал:

— До самого подъезда довезем, да! Адрес уже знаем.

Но до самого подъезда снова не получилось. На сей раз помешали люди в подворотне.

— Что, тут снова драка? — выглянула в открытое окошко Даша. — Ребятам из «Криминального вестника» имеет смысл перенести офис поближе к этой подворотне!

Любопытный Смеловский тоже высунулся.

Оператор, в котором слишком интересная работа давно убила праздное любопытство, нажал на клаксон, надеясь резким звуком разогнать драчунов.

Как бы не так! Их даже стало на одного больше, потому что московский гость, приглядевшись к свалке, недоверчиво выругался, выскочил из машины и тоже ринулся в бой.

— Смеловский, я тебя люблю! — зазвенел восторгом один женский голос.

— Привет, Максимка! — радостно вторил ему другой.

— Ни фига не понимаю, — честно сказала Даша, наблюдая сцену «те же и Максим». — Но, наверное, нам надо вмешаться? За пассивное наблюдение московское начальство нас по головам не погладит.

— Вмешаться — это драться или снимать? — уточнил мудрый Сева, не спеша действовать.

— Российское телевидение! — вместо ответа заорала Даша в окошко. — Первый канал!

— Стой, снимать буду! — со своей стороны гаркнул Сева.

И это решило исход эпической битвы.

* * *

— Чай, кофе? — Я поинтересовалась предпочтениями гостей, демонстрируя фамильное кузнецовское радушие.

— Йод, зеленка? — с той же интонацией спросила Трошкина.

Зяма, Матвей, Максим и Денис сидели в ряд за столом, образуя своеобразную выставку достижений уличного мордобоя. Алка, в клеенчатом кухонном фартуке смахивающая на госпитальную сестру милосердия времен Первой мировой, обходила парней с обмотанными ватой карандашами, один из которых был вымочен в йоде, а второй — в зеленке.

— Может, не надо? Йод и зеленка три дня смываться будут, — закапризничал Зяма.

— А от заражения крови ты еще раньше сдохнешь, — ласково сказала ему Трошкина и щедро напомадила разбитые губы супруга бриллиантовой зеленью.

Зяма зашипел. Я хихикнула.

— Не вижу поводов для веселья, — буркнул Денис.

— Но мы же победили! — напомнил простодушный Матвей.

— Вот, Кулебякин, учись смотреть на жизнь позитивно! — Я поощрительно улыбнулась Моте и придвинула к нему блюдо с оладьями.

Папуля с утра нажарил их целую гору — как чувствовал, что у нас будут гости!

— А нет ли кофе без кофеина? — спросил Смеловский.

— А ты учись быть скромнее, — посоветовала я ему. — Сейчас тебе кофе без кофеина, потом миллионер без миллиона…

— Так миллион еще не нашелся? — Макс повернулся к Моте.

— Какой миллион?

— Понятно…

— А мне непонятно, — заворочался Кулебякин. — Откуда вдруг миллион? Вроде было сто тысяч?

— Сто тысяч чего? — Я тоже не поняла.

— Ну, евро же.

— Где было сто тысяч евро?

— Ну, в банке же.

— В каком еще банке?! — Я почувствовала, что озвереваю.

— Ты дурочкой-то не прикидывайся! — Кулебякин тоже вскипел.

— Она не прикидывается, это ее нормальное состояние, — некстати съехидничал Зяма.

— Инка, я думаю, Денис имеет в виду ту банку с медом, — сказала Трошкина, которую никто бы не назвал дурочкой. — Видимо, в ней были спрятаны деньги.

— Сто тысяч евро?! — в голос вскричали мы с Зямой.

— А ты не знала?

— Знаешь, что я знаю, Кулебякин? — Я не глядя потянулась и нашарила сковородку, которую так хвалил папуля.

Чугунная, она и для жарки оладий хороша, и по башке кому-нибудь двинуть превосходно годится!

— Я, Кулебякин, знаю, что я ничего не знаю. — Я плавно вывела руку со сковородкой из-за спины.

— Это сказал философ Сократ, — пискнула умница Трошкина.

— Философов прошу молчать, пока целы! А ты, Денис, выкладывай все, что знаешь, пока я добрая, потому что сковородка-то все стерпит и еще прекрасных поминальных пирожков напечет!

— Это она добрая? — шепотом спросил Максима Матвей.

Тот кивнул.

— Инка, так ты действительно не знала про деньги в банке? — Кулебякин расплылся в улыбке. — Сла-а-ава богу!

— Вот сейчас действительно не вижу повода для радости! — Я огрызнулась, но сковородку опустила. — Бесхозные сто тысяч евро мне, знаешь ли, очень пригодились бы! Разве старалась бы я избавиться от этой чертовой банки, если бы знала, что в ней спрятано целое состояние?

Мы с любимым сцепились взглядами.

Трошкина деликатно кашлянула:

— Денис, я сейчас выступлю единым фронтом с Инкой…

— И я тоже! — перебил ее Зяма. — Дюха, дай нам с Аллочкой тоже по сковородке!

— Тебе мало по котелку надавали?! — снова вспыхнула я.

— Тихо, тихо! — воздел руки миротворец Матвей. — Давайте успокоимся, и молодой человек… Денис, да? Я Матвей, можно Мотя.

Парни обменялись рукопожатием.

— Приятно познакомиться, Матвей, я Максим, можно Макс. — Смеловский тоже поручкался с соседом.

Я тихо застонала.

— Так вот, я вынуждена повторить Инкину просьбу, аргументированную сковородкой! — возвысила голос Алка, и я поняла, что подружка тоже теряет терпение. — Денис, рассказывай!!!

— Ну, ладно. — Кулебякин придвинул к себе чашку, позвенел в ней ложечкой, пригубил кофе.

— Сейчас я сам его убью, и у Дюхи будет одним кавалером меньше, — прошептал Зяма и скривился — похоже, Трошкина под столом отдавила ему ногу.

— Любимый, посмотри на меня, — попросила я, сдерживаясь из последних сил. — Ты видишь, что я уже в одном шаге от смертоубийства?

— Я вижу, что ты какая-то чернявая стала, — посмотрев, как просили, заметил майор, напрасно полагающий себя бессмертным. — С чего вдруг?

— Это она специально, чтобы не провоцировать у местной аудитории ажиотажный спрос на блондинку, — дипломатично ответила за меня хитрюга Трошкина.

— Вот это я одобряю, — кивнул Денис.

Все началось с Козлика — не с животного, конечно, а с одного коллеги Кулебякина, которого сам Денис никак иначе не называл, хотя вообще-то у парня были и имя, и фамилия (легко догадаться, какая), и звание, и даже папа-генерал. Вот его-то по их общей с сыном фамилии подчиненные за спиной называли Козлом.

Любящий папа пристроил сына на непыльное место в пресс-службу краевого ГУВД, где птенец гнезда генеральского в ожидании неминуемого карьерного взлета активно чирикал и распускал хвост. Коллеги его не любили, опасались и держались на расстоянии.

А Козлик был честолюбив.

Возможно, именно поэтому он не осадил бомжа, который подошел к нему как-то утром, когда Козлик готовился вывести из гаража свою машину, со словами:

— Слышь, парень, ты, говорят, большая шишка в полиции…

— Ну, предположим, — приосанился Козлик. — Тебе-то что?

— А вот скажи мне, если кто-то ценности за рубеж контрабандой вывозит, а я в полицию настучу, мол, я, гражданин Загадин, официально заявляю и все такое, мне дадут проценты, как с найденного клада?

— Пару лет тебе дадут, Загадин, а не проценты, — хмыкнул Козлик.

— Пару лет не надо, это мы уже хлебали. — Грязный бомж яростно почесал в затылке.

Козлик брезгливо отодвинулся.

— А если тайно донесу, чтобы самому не светиться, ее ж надолго посадят, да? А в тюрьме с таким характером, возможно, и вовсе убьют…

— Кого?

— Заразу мою.

— Жену, что ли? — Козлик при всем желании не сумел представить, какими ценностями для вывоза за рубеж может располагать супруга столь жалкой личности.

— Ее самую. — Бомж вздохнул. — Значит, процентов не будет, это жаль… С другой стороны, если не я ее, так она меня очень даже запросто, баба-то железная, одно слово — зараза…

На этом странный разговор закончился. Бомж, не определившись, пошел мыслить дальше, а Козлик поехал на службу и выбросил эту встречу из головы.

Однако вспомнил, когда в одной из криминальных сводок, доступ к которым имел по роду деятельности, увидел знакомую фамилию: Загадин.

… — Это его мертвое тело нашли в озере! — перебил рассказчика Смеловский.

Денис кивнул и снова открыл рот, чтобы продолжить рассказ, но его опять перебили.

— Я все поняла! — вскричала вечная отличница Трошкина. — Зараза — это не ругательство, а производное от имени! Женой бомжа Загадина была Зара Заманян! Хотя странно, что такая состоятельная дама была замужем за бомжом.

— Да они давным-давно расстались и жили врозь, только развод почему-то не оформили, — ответил Денис.

— Ну, если муженек напрочь сгинул из ее жизни четверть века назад, с тех пор не давал о себе знать, Зара могла думать, что он умер, — рассудила я.

— Странно, что он был Загадин, а она так и осталась Заманян, любая женщина на ее месте в замужестве первым делом фамилию сменила, — заметил Смеловский — большой телевизионный спец по части сватовства и замужеств.

— Ничуть не странно. — Я тоже проявила сообразительность. — Поставь рядом имя Зара и фамилию Загадина, и ты поймешь, что наша коллега не захотела менять шило на мыло.

— Зара Загадина?

Зяма (бывший Козий Мир) смекнул первым:

— Ой, боженьки! И зараза, и гадина — два в одном! Да уж, такой суровой прозы никакая любовная поэзия не выдержит.

— Так что, бомжа убила его бывшая? — Смеловскому явно не терпелось услышать, что лично с него любые подозрения сняты.

— Дело еще не закрыто, — уклончиво ответил настоящий полковник.

— Тогда рассказывай дальше, — попросил Матвей.

Он слушал Кулебякина, как ребенок — бабушку-сказочницу: подставив ладошку под щеку и сверкая глазенками.

Вспомнив болтовню бомжа, ныне покойного, Козлик не стал делиться полезной информацией со следствием, напротив, сам воспользовался сведениями, которые уже были получены коллегами. В материалах дела упоминались близкие родственники Загадина — бывшая супруга Зара Рафаэловна Заманян и дочь Карина Альбертовна Заманян. Без труда догадавшись, что Зараза — это производное от Зары, Козлик лично установил наблюдение за госпожой Заманян и быстро обнаружил, что она действительно отправляет с оказией посылки в Тбилиси.

На этой стадии деятельность международной контрабандистки Заразы уже можно было пресечь одним звонком в СБ аэропорта, но это не соответствовало личному интересу Козлика. Он вовсе не собирался дарить кому-то другому возможность отличиться и потому надумал самолично вытянуть всю цепочку.

Поэтому Козлик пошел к папе-генералу и выпросил у него пару оперативников для проведения небольшой и совершенно секретной операции в столице Грузии.

— И так совпало, что в аэропорту Тбилиси они встречали именно тебя. — Кулебякин строго посмотрел на меня и покачал головой. — Ох, Инка, Инка…

— А что Инка? — ощетинилась я. — Я, между прочим, не хотела брать этот мед! И не надо тут делать из меня какого-то наркокурьера, строго говоря, я даже не произвела доставку груза получателю!

— И этим испортила Козлику всю малину. — Денис ухмыльнулся. — Он-то думал легко и быстро взять и курьера с посылкой, и получателя груза прямо в аэропорту.

— И взял бы, держи я корзину с банкой в руках, — припомнила я. — Но я поставила ее в сторонку, рядом с чужими чемоданами, и еще платком накрыла. Зяминым, двусторонним…

— Так или иначе, ребятам Козлика пришлось ходить за тобой по пятам и караулить получателя.

— Ага! Так вот какой хвост мы с мамулей обрубили на канатке! Это был хвост Козлика!

— Так это с козлами вашего Козлика я уже дважды бился в подворотне?! — оскалился Зяма. — Вчера вечером, сегодня утром, сколько можно!

— Нет, парни Козлика свернули операцию после того, как экспертиза установила, что белый порошок — обыкновенная сахарная пудра, — сказал Денис.

— Поясни, — попросила я.

— Они ждали того, кто придет к тебе за грузом, и взяли какого-то парня со свертком. Вернее, взяли сверток! А в нем — предположительно, для конспирации, — были сырники, покрытые толстым-толстым слоем белого порошка.

— Сколько раз я говорил папуле, что так делать не надо, потому что сахар — это белая смерть! — посетовал Зяма.

Я хихикнула:

— Папулины сырники сорвали секретную операцию Козлика?

— Точнее говоря, поставили в ней жирную точку. — Денис расплылся в улыбке. — И одновременно положили начало моему собственному расследованию. Не узнать фирменный рецепт Бориса Акимовича я, ты сама понимаешь, не мог. К тому же я знал, что вы все отдыхаете в Тбилиси…

— Откуда? Кто сказал? — быстро спросила я, грозно взглянув на Зяму с Алкой.

— Не они, — оправдал их Кулебякин. — Мне ваш папа рассказал перед отлетом. Звал с собой, обещал содействие в примирении враждующих сторон.

— Ни-ког-да, — отчеканила я. — И ни за что!

— А за исключение из числа подозреваемых в содействии организованным преступникам-контрабандистам?

— Ладно, так и быть, я тебя прощаю, мир.

— Не, не, миритесь по-настоящему! — потребовал Зяма, ловко сцепил наши с Кулебякиным мизинцы и потряс их, приговаривая: — Мирись, мирись, мирись и больше не дерись, а кто будет драться, я буду кусаться!

— Детский сад какой-то, — сердито и беспомощно выдохнула я.

— А что дальше-то было? — блеснул глазенками миллионер и любитель сказок Матвей.

— А дальше я сложил сырники и Тбилиси, понял, что Кузнецовы опять во что-то вляпались, нежно взял за шкирку Козлика и вытряхнул из него все, что он знал, — охотно продолжил Кулебякин. — Определил ключевой фигурой происходящего вашу Заразу, выяснил, что у нее дочка в Лондоне, а делами ИП Заманян живо интересуются налоговики…

— И сюжет выстроился, — кивнула я. — Зараза собралась драпать к доче и вывозила неправедно нажитые капиталы, пряча валюту в количестве, превышающем разрешенное, в банках с медом. Не понимаю только, почему в Тбилиси?

— Потому что досмотр там чисто символический, не как на рейсах в Европу, — подсказала Трошкина. — При этом между Россией и Грузией отношения натянутые, а между Грузией и другими странами — вполне себе тепленькие, так что в Тбилиси Зараза могла положить свой черный нал на счет в европейском банке, не боясь, что происхождением ее капиталов заинтересуются соответствующие органы.

— И еще потому, что у Заразы остались знакомые в Грузии, которые могли ей помочь, — добавил Кулебякин. — Она же тут училась, вы не знали?

— Уж не в языковой ли четырнадцатой школе?

— Точно, в ней. Они с Загадиным за одной партой сидели, кстати.

— С ними, кажется, еще кое-кто сидел, — сказала я. — Фамилию не знаю, возможно, она грузинская, а представляется Генрихом. Высокий, крепкий мужик с рыжими волосами и особой приметой в виде красной, круглой, похожей на кнопку, родинкой на затылке.

— Эрик Чиковани, — кивнул Денис. — Лучший друг Альберта Загадина в младые годы и ухажер госпожи Заманян в самое недавнее время.

— То есть Зара рассказала о своих планах Генриху, который на самом деле Эрик, а тот проболтался Альберту? — задумалась я. — Или наоборот: Зара поделилась с Альбертом — все-таки он ее бывший муж, отец единственной дочери, а он проболтался Эрику-Генриху… И Генрих Альберта убил!

— А зачем он его убил? — спросил Мотя, следящий за повествованием с напряженным интересом.

— Ну как — зачем? Чтобы Альберт не выдал Зару полиции! Генрих не хотел, чтобы груз задержали, он же сам пытался заполучить эту банку с деньгами!

— А зачем Альберту надо было выдавать Зару полиции?

— Ты это спрашиваешь, потому что нашу Зару не знаешь, — вмешалась Трошкина. — Она же жадная, как Скрудж! Кроме дочки, никому копеечки по доброй воле не даст!

— А вот дочке отдаст все, что есть! — подхватила я. — А Альберт, между прочим, той дочке родным папой приходился! И по закону имел полное право получать от взрослой дочери алименты! Вот только Зара закрывала свою деточку, как каменная стена, и в обход нее Альберт добраться до денег дочери никак не мог. А вот если бы Зараза надолго села в тюрьму или, еще лучше, умерла…

— Кстати, она действительно едва не умерла, — перебил меня Кулебякин.

— Это в больнице, да? От инфаркта? — Трошкина подпустила в голос толику сочувствия.

— Да не было у нее никакого инфаркта, просто сердечный приступ, и из больницы она очень быстро вышла и сразу же улетела в Тбилиси, — ответил Денис. — А вы разве не знали, что она здесь?

— Нет. — Мы с Трошкиной переглянулись. — А ты как узнал?

— Так я же говорил, что присматривал за этой гражданочкой!

— Лично присматривал? — Я прищурилась. — Добывал информацию в тесном контакте?

— Нет, информацию я добывал дистанционно, используя служебное положение и дружеские связи с коллегами за рубежом, но на территории нашей бывшей общей родины СССР. — Кулебякин самодовольно ухмыльнулся. — Получить доступ к криминальным сводкам Тбилиси оказалось несложно, вот с переводом с грузинского я заморачивался, это да. Пришлось всю массу информации через автопереводчик перегонять, так что на выходе получался какой-то фарш, а не сводки! Но я не все подряд читал, я искал знакомые фамилии…

— Например, «Кузнецова»? — подсказала Трошкина, подпихнув меня локтем в бок.

— В первую очередь, — не стал запираться любимый. — Но увидел другую знакомую фамилию — Заманян — и кинулся в аэропорт, потому что понял, что шутки и игры кончились. Заре вашей вблизи железнодорожного вокзала голову проломили!

— Это Генрих, точно, он! — Я хлопнула в ладоши. — Так и знала, что он поостережется и не полезет в ячейку сам!

— Он отправил Заре эсэмэску с правильным кодом, дождался, пока она взяла банку, а потом отнял ее у бедной женщины! — Добрячка Трошкина расстроилась.

— Воистину бедной, — согласился Зяма, погладив женушку по голове. — Ну-ка, сто тысяч евро потеряла!

— Кстати, если банка у Генриха, то как ты узнал, что в ней спрятано? — спросила я Кулебякина.

— Мне Зара рассказала. Она очень обижена на Генриха, который обманул ее доверие и попытался единолично завладеть сокровищем. Знаешь, когда лежишь на больничной койке с перевязанной головой, очень хочется, чтобы твоего обидчика поймали и наказали. Тем более если ты всего лишь контрабандистка, а в деле уже фигурирует труп.

— Два трупа! — Я выбросила из кулачка растопыренные пальчики двузубой вилкой. — Мы тут недавно нашли мертвяка, сначала думали, что это Зяма…

Братец шумно поперхнулся чаем.

— Но оказалось, что это подозрительный тип, который безуспешно пытался забрать у нас посылку с деньгами Зары, — невозмутимо договорила я. — Не удивлюсь, если его тоже Генрих замочил.

— Тоже? — поднял брови Смеловский.

— Ну, как твоего Альберта, — кивнула я ему. — Того он в озере утопил, а этого в реке… Воистину мокрушник!

— Действительно, как-то слишком быстро Генрих появился там, на дамбе, где мы этот труп нашли, — согласилась со мной Алка. — Только зачем ему было убивать посыльного, который пытался добыть для них с Зарой заветную банку?

— Слушай, да я бы сама его убила за то, как бестолково и бессмысленно он эту банку добывал! — Я всплеснула руками, и Трошкина с намеком покашляла, явно призывая меня не горячиться. — То есть я хочу сказать, что как секретный агент этот посыльный себя совершенно дискредитировал, так что желание отстранить его от дела вполне можно понять.

— Отстранить — не значит устранить, — заметил Смеловский.

Знаток семантики! Мы с ним вместе на филфаке учились…

— А Генрих наполовину немец, наполовину грузин, он мог не вникнуть в такие языковые тонкости, — парировала я. — И вообще, чего вы ко мне-то пристали? Спросите Генриха, он ли убил посыльного, и если да, то зачем. Может, это у него вообще случайно получилось.

— Вот как? Пожалуй, я ненадолго оставлю вас, мне нужно сделать пару звонков, — решил Денис, вставая из-за стола.

Оставшиеся проводили его взглядами и зачем-то заговорили тише.

— Не думал, что когда-нибудь скажу это, но сейчас должен признать: это большая удача, что в числе твоих преданных кавалеров этот неглупый полицейский, — признался Смеловский.

— Да, на Дениску можно положиться, он сделает все необходимое, чтобы довести эту историю до логического конца, — похвалила Кулебякина Трошкина. — Все нужные службы будут подключены, все виновные найдены, плохие парни — наказаны, хорошие девочки — вознаграждены… Нашему майору не привыкать, он всегда так делает.

— Мы бы и без него разобрались, — проворчала я. — Нас просто здорово запутали все эти мальчики. Кто с коробкой, кто за посылкой, кому мед…

— Кому код, — в рифму закончил Матвей и потянулся за оладушком.

Все уставились на него.

— Да приходил такой женоподобный мальчик в красной кепочке, — объяснил наш миллионер, макая оладушек в варенье. — Немой, наверное. Даже не поздоровался, сразу развернул бумажку с вопросом про код.

— Так это небось переодетая Зара была! — подпрыгнула Алка. — Только она вовсе не немая, просто помалкивала на всякий случай, чтобы ее по голосу не узнали!

— Подожди, Алка. — Я приземлила подружку и осторожно, чтобы не спугнуть, поинтересовалась у Матвея: — И какой код?

— Сорок восемь, шестнадцать, а что?

— Мотя, — ласково позвала Алка. — А ты знаешь, что это за код?

— ПИН-код моей банковской карточки, а что?

Смеловский тихо пискнул, поймал мой гневный взгляд и одной рукой схватился за сердце, а другой зажал себе рот.

— А что на той банковской карточке, Мотя? — гипнотически нежно спросила я.

— Миллион долларов, а что? Ой!

Мотя замер истуканом, а мы с Алкой и Максом вскочили и пустились вокруг стола в индейский пляс. Зяма улыбался и аплодировал.

— Он вспомнил! Он вспомнил! Он вспомнил, вспомнил, вспомнил! — в чеканном ритме революционного клича «Эль пуэбло! Унидо! Хамас сера венсидо!» скандировал Макс, победно вскидывая кулак, как Че Гевара.

Мы с Трошкиной восторженно визжали поросятами, а потом взялись за руки и закружились в хороводе, сочиняя экспромтом:

— Как на Мотиной кредитке баксов целый миллион! Миллион, миллион! Кто не хочет — выйди вон!

— Нет уж, тут только выйдешь — пропустишь самое интересное! — несколько обиженно заявил вернувшийся Кулебякин. — Это что за масленичное гуляние в неурочный срок, что я пропустил?

— Мотя вспомнил ПИН-код банковской карточки, на которой у него призовые деньги с турнира по покеру! — объяснила Трошкина, останавливаясь и обмахивая разгоревшееся лицо ладошкой. — Уф-ф-ф… Кстати, Мотя, а сама карточка где?

— У бандитов? — предположила я. — Ну, ничего! Они код не знают, а ты придешь в банк лично, скажешь, что карточку потерял, покажешь паспорт и получишь свои денежки без проблем!

— У бандитов другая моя карточка, — сказал вдруг Мотя и снова замер. — Какая — другая? Не помню…

— А я тебе подскажу, мой друг-миллионер! — Смеловский хлопнул его по плечу. — Ты, красавец, на турнире не только главный приз взял, но и еще одну сумму выиграл, небольшую, около тысячи долларов. Соответственно дали тебе две карты. И если отняли у тебя только одну из них, то возникает закономерный вопрос…

— Где карта, Билли?! — рявкнула я, как пират.

— Но я Матвей…

— И это прекрасно! — Трошкина с усилием отодвинула меня в сторону и постаралась придать своему голосу завораживающую мягкость, да только ничего у нее не вышло. — Где карта, Матвей?!

— Не помню…

Долгая пауза до краев наполнилась разочарованием.

— Вот блин, — досадливо сказал наконец Кулебякин.

— А тебе-то что за горе? — вызверилась я на него. — Ты про миллион этот и знать не знал!

— Я говорю, вот блин! — Денис потыкал пальцем в пол. — Вы тут оладушек раздавили, плясуны-хороводники.

— Ничего страшного, — сказала я, остывая. — Сейчас уберем.

— Ничего страшного. — Трошкина погладила по согбенной спине удрученного Мотю. — Вспомнишь ты, где эта карта. Не сегодня, так завтра вспомнишь, все равно спешить особо некуда, когда ты еще в банк сходишь…

— Да мог бы прямо завтра сходить, — вздохнул Смеловский. — Я не успел сказать, что паспорт тебе сделали, билеты у меня, и уже завтра мы летим в Москву.

— А мы в Екатеринодар, — сказал Кулебякин и крепко взял меня за руку.

— Нет, — брыкнулась я. — Я еще Тбилиси толком не посмотрела!

— Да! — повторил милый. — Тбилиси посмотришь в другой раз, когда вокруг бандиты виться не будут.

— Я тоже несколько устала от бандитов, — томно пожаловалась Зяме Трошкина. — Может быть, мы тоже домой?

— Вообще-то я думал затовариться еще парой сотен шарфиков, но для начала и этих хватит, — решил братец. — Мне не терпится запустить новый бизнес, поэтому я согласен: летим домой!

Дзи-и-и-инь! — настойчиво запел дверной звонок.

Все замерли.

— Неужто снова кто-то за посылкой? — шепотом ужаснулась Трошкина.

— Предлагаю не открывать, — быстро сказал Зяма. — С посылкой-то мы разобрались, а вот с бандюгами из подворотни продолжать разборки как-то не хочется!

Но это были не бандюги, а наши родные папа, мама и бабушка.

— А что это вы такие? — замерла на пороге мамуля.

— Избитые, — подсказал ей правильное слово опытный воин папуля.

Я развела руками. Подходящий ответ не придумывался.

— А мы… Это… В грузинскую деревню ездили, на лошадях катались! — сочинила Алка.

И зачастила:

— А грузинские лошади такие горячие, норовистые, мы все падали, а почва неровная, горы же, скалы, камни всякие, колючки, трава жесткая, все побились и исцарапались. Вот.

— Но вообще-то в грузинской деревне прекрасно, — добавила я и вытолкала вперед Зяму.

— А какое там этническое валяльное производство! — восторженно молвил он, послушно принимая эстафету. — А какие пироги с ботвой и сыром!

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался папуля.

Я змейкой проскользнула между персонами, по-английски удаляясь со сцены.

— Врут ведь, — уверенно, но, спасибо ей, негромко, сказала бабуля мамуле.

— Врут, — подтвердила та с ноткой законной гордости. — И врут талантливо!

— Так есть в кого, — хихикнула я, утекая в свою комнату.

— Дюша! — ко мне явилась мамуля. — У меня хорошая новость по поводу Темного Повелителя!

— Он изменил силам зла и перешел на сторону Света?

— Он вообще никогда не служил силам зла!

У меня в голове сама собой всплыла переиначенная строчка из «Мойдодыра»:

— Ах ты темный, ах ты грязный, неумытый повелитель! Ты чернее трубочиста, посмотри-ка на себя!

— Ты догадалась, да? — Мамуля наклонила голову к плечу.

— Нет.

— Тогда почему читала детский стишок? Темный Повелитель — это продукт коллективного творчества моих юных поклонников! — воссияла улыбкой мамуля. — Они писали эти записочки, чтобы держать меня в тонусе! Представь, вчера я получила со скрытого номера СМС «Любовь зла! Темный Повелитель» и попросила помощи у одного друга в сотовой компании. И он выяснил, что сообщение отправлено с мобильного Валентины, мамы нашего соседа Васеньки!

— Лукавый эльф, поклоняющийся королеве-матери! — вспомнила я.

— Именно так! — Королева одарила меня улыбкой и величественно выплыла за дверь.

Я со стоном рухнула в подушки.

Трудный был день… А уж неделя какая трудная!

Слава богу, все закончилось!

Ну, то есть я тогда так думала…

Вторник

— Я летела сюда этим же бортом, — сказала я Трошкиной, пристегивая ремни.

— Небось стюарда узнала? — игриво толкнула меня подружка. — Хорошенький!

— Ты потише, — поморщилась я. — Кулебякин услышит — устроит дебош на борту воздушного судна. И твой муж, кстати, тоже ревнив!

— Мой далеко. — Алка обернулась и помахала рукой Зяме, с самым страдальческим видом восседающему в окружении мамаш с младенцами.

— Покупать билеты в последний момент — плохая практика, — объявил Кулебякин, опускаясь в кресло у прохода. — Не то чтобы я был суеверен, но тринадцатый ряд — это как-то тревожно, не находите?

— А кому мы обязаны покупкой билетов в последний момент? — Я сладко улыбнулась.

Денис закатил глаза (мол, женщины! Всем-то вы недовольны!), но отвечать на шпильку не стал. И правильно: я наконец выспалась, папулиными стараниями плотно и вкусно поела перед дорогой и теперь была полна сил и энергии. Такую меня лучше не задевать — как минимум заискрю электричеством!

— На этом самом месте летел Матвей, — сообщила я подружке, когда мы взлетели.

— Когда-нибудь тут привинтят золотую табличку, — хихикнула она, взглянув на поручень, по которому я похлопала. — С гравировкой «Здесь сидел скромный долларовый миллионер Матвей Карякин». Ты сиди, сиди, опыляйся!

— А на месте Дениса летел, как я теперь понимаю, безответственный работник мафии, — не унялась я. — Это он вывел дезориентированного Мотю из самолета и сдал встречающим.

— Тогда почему же безответственный?

— Потому что так и не решил основную задачу по отъему у Карякина его миллиона.

— Поаплодируем же его неудаче!

— Ты чего это злишься?

— Я не злюсь. — Алка опустила свое кресло. — Я просто устала от этой темы. Давай ее закроем?

Одновременно с темой она закрыла глаза и вскоре уже посапывала.

Кулебякин тоже уснул, а я скучала. От нечего делать прочитала от корки до корки журнал от авиакомпании, перелистала книжицу меню, тщательно обшарила карман на спинке предыдущего кресла в поисках еще чего-нибудь занимательного…

И замерла, нашупав небольшой плотный прямоугольник.

— Если это то, что я думаю… — начал мой внутренний голос.

— Цыц! — осадила я его. — Не спугни…

Медленно и бесшумно, не делая резких движений и сохраняя на лице маску спокойствия, я вытащила из кармана пластиковую банковкую карточку. Вместо имени владельца на ней было вытиснено безличное visa cartholder, но мой внутренний голос вместо ожидаемой восторженной ругани протянул:

— Ох, ты ж, тетя Мотя!

Тоже, стало быть, догадался.

Кулебякин заворочался, и я спрятала карточку в кулаке.

— Пойду попудрю носик. — Денис ушел в хвост самолета.

Спустя пару секунд на его место плюхнулся Зяма.

— Поменяюсь с Кулебякиным, пусть теперь он в яслях летит, воспитывает малолетних правонарушителей, — сказал он. — А что ты там прячешь?

Немного помедлив, я разжала кулак.

— Это она? — севшим голосом спросил умный братец. — Та самая малышка на миллион?

Я кивнула.

— И что ты будешь делать?

Я пожала плечами:

— Через полчаса мы сядем, появится связь, и можно будет телефонировать Смеловскому…

— Ни слова больше! — с болью в голосе остановил меня Зяма. — Дай мне хотя бы полчаса помечтать!

Я тоже откинулась в кресле, закрыла глаза и предалась фантазиям, в которых Индия Кузнецова была долларовой миллионершей…

— А почему «была»? — вкрадчиво молвил мой внутренний голос. — Может, лучше сказать «есть и будет»?

— Дюха, а ты уверена? — спросил еще Зяма.

— Нет, — сказала я честно. — Еще думаю…

На принятие судьбоносного решения оставалось почти полчаса.

Уйма времени!

Content

Елена Ивановна Логунова
Шерше ля фарш

Понедельник

Вторник

Среда

Четверг

Пятница

Суббота

Воскресенье

Понедельник

Вторник