Александр Тамоников

Один против Абвера

Часть первая

Глава 1

28 апреля 1943 года немцы контратаковали. Они опять сделали это на рассвете. Бронированный кулак из полутора десятков «Тигров» и «Пантер» ударил южнее городка Ненашев. Танки в камуфляжной расцветке выезжали из леса и устремлялись через поле к деревне Коптянка. За ними густо шла пехота.

Удар оказался стремительным, внезапным. Мотоциклетные подразделения на левом фланге смяли жидкие заслоны красноармейцев, оседлали дорогу, соединяющую Коптянку с селом Ситным, и устремились на соединение с основной группой.

Котел в районе Ненашева, в котором были заперты два потрепанных пехотных полка 9-й армии, остатки танковых частей и штаб разгромленной дивизии, просуществовал две недели. Капитулировать немцы отказались, несколько раз пытались вырваться, но откатывались обратно.

Ситуация складывалась странная. Добить противника в Ненашеве Красная армия не могла. У нее не хватало сил, резервы еще не подошли. Сам городок и окрестные леса были окружены. Они по нескольку раз в день обстреливались из орудий, чтобы противник не смог перегруппироваться.

Немцы огрызались, но у них кончались боеприпасы, не говоря уж о полном упадке боевого духа. До застывшей линии фронта было четыре километра, но и там германское командование не могло собрать достаточно сил, чтобы вызволить своих окруженцев.

И вот сегодня немцы снова пошли на прорыв. Они ударили на оголенном участке, где пыль им в глаза пускала бутафория. Это были макеты пулеметных гнезд, неисправные орудия и танки, сколоченные из фанеры.

Стрелковый батальон, прикрывающий этот участок, был скрытно выведен с позиции днем ранее. Он заткнул дыру севернее райцентра Бутово. Замена ему не подошла.

Именно в этот момент немцы и ударили сразу всем, что имели. Они работали оперативно, не дожидаясь, пока советское командование перебросит сюда силы с других участков. Несколько сотен пехотинцев валом шли за танками, которые лихо давили траншеи с бутафорией.

Отделение красноармейцев, призванное имитировать наличие войск, пыталось оказать сопротивление. Поздно проснулись! Танковые пулеметы расстреливали их в упор.

Последний боец за миг до смерти успел бросить связку противотанковых гранат под гусеницу «Тигра», утюжащего траншею. Стальная махина остановилась, окуталась дымом. Взрыв повредил ходовую часть, разлилось топливо.

Откинулись люки на башне. Члены экипажа в черных комбинезонах спрыгивали на землю. Последний не успел — детонировал боекомплект. Стальной гигант полыхнул как факел. Горящий танкист катался под гусеницами, истошно орал. Никто из товарищей не бросился его спасать. В этом уже не было никакого смысла.

На исход операции это не повлияло. Танки миновали траншею, шли по полю, набирая скорость. Пехотинцы укрывались за тяжелой техникой. Танкисты вели огонь по окраинным избам Коптянки. Они разлетались как картонные коробки. Пламя быстро охватывало дворовые постройки. Спасались бегством немногочисленные местные жители. Танки уже катили по деревенской улице.

Несколько красноармейцев выбежали на дорогу, все полуодетые, оторопевшие. Одного убило сразу, другие залегли в придорожной канаве, стали отстреливаться. Головной танк сменил направление, гавкнула пушка. Взрывом накрыло горстку людей.

На южную опушку выезжали трехтонные грузовики «Опель-Блиц», набитые солдатами, не участвующими в бою, ранеными, штабными офицерами. Машины выбирались на дорогу, устремлялись в коридор, пробитый танками. Маленькая деревня пылала как большой пионерский костер.

Из уцелевшей избы на западной окраине Коптянки выбежал молодой взъерошенный лейтенант. Он ночевал у своей зазнобы, с которой познакомился днем ранее. В спину ему неслись испуганные женские крики. Он впрыгнул в сапоги, проигнорировав портянки, застегивал на бегу гимнастерку. Ревели двигатели тяжелых танков, рвались снаряды, пылал соседний дом.

Лейтенант метался по двору как обезглавленный петух. Он кинулся к калитке, распахнул ее и попятился, увидев вражеское войско, несущееся по дороге. Этот парень головой отвечал за данный участок!

Лейтенант кинулся обратно во двор, метнулся к «газику», ночевавшему у дровяной поленницы, собрался сесть за руль, но передумал. Он не был трусом, да и понимал, что поздно спасаться бегством.

Лейтенант выволок с заднего сиденья ручной пулемет Дегтярева образца 1927 года, схватил два дисковых магазина на 47 патронов. Руки тряслись, не слушались его. Он кое-как пристроил под мышку пулемет, уцепил магазины и бросился в дом.

— Матрена, в подвал, живо! — выкрикнул офицер дрожащим голосом. — И не выходить!

Она метнулась из спальни, вся растрепанная, перепуганная. Женщина путалась в полах ночной рубашки, что-то бормотала, хватала его за рукав, ревела как на похоронах. Он оттолкнул ее, еще раз облаял.

Скрипела, гнулась лестница, ведущая на чердак. Лейтенант забросил наверх магазины, пулемет, вскарабкался сам, разложил сошки, поволок свое оружие к крохотному слуховому окну. В этом грохоте никто не слышал, как он вынес стволом стекло.

Парень распластался на полу, дрожа от волнения. Горячий пот растекался по лицу вчерашнего курсанта военного училища, щипал глаза.

Немцы вырывались из окружения практически без боя. Гремели танки, за ними бежали запыхавшиеся пехотинцы, ехали грузовики. Люди в серой форме наводнили узкую улицу.

Он ударил из пулемета, не задумываясь о последствиях. Первая очередь, пробная, вспорола землю под сапогами солдат. Вторая сбила несколько человек, разорвала брезентовый тент грузовика. Водитель получил пулю в плечо, резко крутанул баранку, и машина стала давить своих. Трещали кости, орали пехотинцы.

А пулеметчик продолжал поливать их огнем. Они валились как подкошенные. Офицер что-то каркал, размахивал «Люгером». Немцы воевать умели, источник беспокойства обнаружили быстро и открыли огонь по нему.

Но пулеметчик продолжал их косить. Через минуту он взял короткую паузу, сменил диск и продолжил свое дело.

Движение на дороге застопорилось. Грузовик съехал в кювет, перекрыл проезжую часть. Солдаты пятились, залегали. Остановился танк, дернулась, поворачиваясь, башня.

Лейтенант спешил истратить боезапас.

По левой обочине подошел второй танк, уперся в грузовик, протолкнул его дальше в кювет, освобождая проезд. Башня первого танка прекратила вращение.

Молодой лейтенант не хотел умирать. Он жизни-то толком не видел! Этой ночью молодой офицер совершил преступную ошибку, бросил ситуацию на самотек, пленился пышными формами одинокой вдовушки и теперь пытался хоть что-то исправить.

Он понял, что сейчас произойдет, бросил пулемет, патронов к которому все равно не осталось, покатился на другой конец чердака. Парень рухнул в люк, загремел по лестнице и, кажется, что-то сломал. Боль рвала его от пяток до ушей.

Танк выстрелил, когда он кувыркался по ступеням. Взрывом снесло чердак. Верхняя часть дома разлетелась на куски. Все рушилось, лейтенанта завалило огрызками дерева. Он извивался, кашлял в клубах пыли, выползал из-под обломков. Вместо потолка над ним красовалось светлеющее небо.

Почему живой? Уму непостижимо!

Немецкий танкист ограничился одним выстрелом. Не до того ему было. На дороге осталось не меньше двух десятков тел. Многие еще шевелились. Солдаты хватали под мышки товарищей, которые могли выжить, волокли их на себе. Время поджимало. Безнадежных они добивали или оставляли умирать в грязи. Офицеры срывали голос.

Колонна устремилась дальше. Из окружения выходили танки, пехота, грузовики, телеги, запряженные лошадьми.

Лейтенанта контузило, голова его жутко трещала. Он выполз в комнату, поднялся, держась за стену. Ноги подкосились, парень снова рухнул, пополз к крышке подпола.

Под землей ревела женщина. Жива, дуреха!

Лейтенант облегченно выдохнул, снова начал подниматься, поволок из кобуры табельный ТТ. Вперед, воевать дальше! Но силы его иссякли. Он потерял сознание, уронил буйную голову.

За деревней потрепанная колонна повернула на запад, двинулась вдоль речушки Илеть, в направлении села Мокрушино. За ним, прикрытым вереницей покатых холмов, проходила линия фронта.

Немцы, находившиеся на той стороне, получили соответствующую радиограмму и начали артподготовку. За излучиной реки мобильные посты красноармейцев пытались сдержать отход. Шквал огня накрыл их полуторки и мотоциклы М-72. Выжившие откатывались в поле, залегали. Колонна противника втягивалась в лесистую местность между холмами.

Для советского командования этот удар стал полной неожиданностью. Немцы прорвали кольцо там, где оно было самым тонким. Как они пронюхали? Почему атаковали именно здесь, в самый неподходящий момент?

Колонна «тридцатьчетверок», вышедшая из Карловки наперерез прорвавшимся немецким частям, попала под обстрел и была вынуждена рассредоточиться по лесу.

Передовая на этом участке была фактически оголена. С одной стороны — болота, с другой — разрушенная деревня, расположенная за холмами. Растянутая рота, макеты танков из фанеры.

Разрозненные очаги сопротивления немцы давили без остановки. Колонна стремительно уходила к линии фронта. Теперь ее прикрывала с востока лишь вереница покатых холмов.

Небольшое подразделение вермахта зацепилось за высоту, солдаты спешно рыли окопы, установили под горой минометную батарею.

Единственный способ разделаться с уходящим противником состоял в том, чтобы овладеть этой клятой высотой. Раскалились радиостанции в штабах и на позициях, ругались офицеры, допустившие это безобразие.

К этой высотке подошла усиленная штрафная рота капитана Суворова — без малого 230 штыков. Она ускоренным маршем прибыла из Черного Яра, деревушки, расположенной тремя верстами южнее.

Солдаты в гимнастерках без знаков различия, осужденные за пьянки, драки, самоволки, пререкания с начальством, перестроились в боевой порядок. До высоты, где закрепились немцы, было метров шестьсот.

— Бегом, марш! — сипло скомандовал капитан Суворов, молодцеватый офицер с щеточкой усов под носом. — Не спать, шевелись! Взводные, ведите ваши подразделения!

Никто не знал, каковы силы противника. Наверху мелькали немецкие каски, но что с того? Они всегда мелькают, на то она и война.

У подножия холма рота залегла. Впереди покатый склон, усыпанный мелкими камнями. Куцые кусты, торчавшие кое-где, еще не обзавелись листочками. Сто метров насквозь простреливаемого пространства.

— Мужики, нам же хана, — глухо проговорил какой-то солдат. — Посекут из пулеметов, не дойдем до верха. Почему не обойти холм?

Но решение было принято впопыхах. Быстро, любой ценой добиться выполнения поставленной задачи.

Люди притихли, бледнели, сжимали зубы.

— Примкнуть штыки! — приказал Суворов. — В атаку, за Родину, за Сталина!

— Да шел бы ты лесом со своими агитками, — проворчал тот же боец. — Отец солдатам, мать твою!..

— Да уж, хлопцы, это не тот Суворов, что был когда-то, — пробрюзжал вислоусый мужик с заскорузлыми артритными пальцами. — Этот гораздо хуже.

Но солдаты поднялись и с ревом, вырывавшимся из луженых глоток, понеслись наверх. Вся рота была вооружена трехлинейными винтовками Мосина. Два ручных пулемета на всю ораву — и выживай, как знаешь. Они бежали, спотыкались, путались в полах длинных шинелей. Офицеры подбадривали солдат, бежали рядом с ними, не прятались за спинами. Немцы молчали, и это было здорово.

Полсклона позади. Самые нетерпеливые штрафники вырывались вперед, орали что-то дурное, матерное.

Немцы тянули до последнего. Первой ударила минометная батарея, укрытая за холмом. Зловещий свист перешел в рев, и мины стали рваться перед солдатами, атакующими высоту. Упали несколько бойцов, пыль и дым поднялись столбами.

Второй залп оказался точнее, накрыл передовую цепь. Солдаты валились гроздьями, раненые кричали, катались по земле. Но поредевшая волна неслась по склону.

Заработали пулеметы. Немцы стреляли невозмутимо, как на полигоне. Четыре МГ-42 били почти в упор.

Остатки роты залегли метрах в тридцати от гребня холма. Огонь был невыносим, не давал продвинуться ни на метр.

Немцы все еще швыряли мины из-за холма, но это развлечение становилось опасным для них самих. Два последних взрыва грохнули недалеко от пулеметных расчетов. Уплотнился огонь из карабинов и автоматов. Немецкие солдаты меняли позиции, прицельно стреляли в штрафников, лежащих на земле.

Отступать было нельзя. Живым назад теперь никто не откатится. Большинство офицеров уже повыбило.

— Солдаты, вперед, за мной! — прохрипел раненный в руку капитан Суворов. — Три шага осталось. Ребятушки, в атаку! — Он поднялся первым и тут же повалился навзничь.

Остальным терять было нечего. Все равно погибать! Поднялись семь десятков штрафников, побежали наверх, драли глотки, жутко матерились. Немцы методично расстреливали их. Ливень свинца косил солдат, идущих в свой последний бой. Никто не добежал до позиций противника, вырытых на скорую руку. Груда мертвых тел заполонила склон.

Усач с заскорузлыми пальцами успел швырнуть гранату и рухнул бездыханный. Взрывом изувечило двух немецких солдат, не успевших спрятаться.

Больше некому было продолжать бой. Штрафная рота полегла полностью, вместе с командиром. Отползали раненые. Мертвые лежали густо — со скрюченными пальцами, распахнутыми ртами, из которых, казалось, еще неслась ругань.

Кто-то побежал назад, но далеко не ушел. Пуля прибила его к земле. Немцы продолжали кромсать тела из пулеметов, добивали раненых, уничтожали спрятавшихся.

Через пару минут стрельба оборвалась, наступила тишина. Ее нарушали лишь отдельные комментарии. Немцев удивляло, что русские столь покорно идут на убой. Почему их командованию не жалко своих солдат?

Немецкая группировка вышла из окруженного Ненашева и с небольшими потерями прорвалась за линию фронта. Она ушла туда по разбитой дороге, тянущейся вдоль болота. Все это очень походило на то, что немцы были полностью информированы о возможностях и расположении советских войск.

Через четверть часа воздух наполнился гулом и лязгом. Из ближайшего леса показались танки Т-34, выстроились в боевой порядок и устремились к высоте. Заработала дальнобойная артиллерия. Пришли в движение воинские части, окружившие Ненашев. Город был пуст.

Несколько часов в районе передовой за деревней Мокрушино шла энергичная перепалка из всех видов оружия. Советские войска на узком участке предприняли разведку боем, продвинулись метров на двести и откатились обратно. Немцы тоже попытались вклиниться севернее болот, ударили в стык стрелковых батальонов, но попали под плотный огонь и быстро отошли.

Взвод разведчиков нарвался на немцев, прорывающихся через кустарник. Тех самых, которые уничтожили штрафную роту. Они спешили, волокли на себе раненых. Пулеметы с минометами побросали на высоте — лишняя тяжесть.

Разведчики заметили немцев, когда те высыпали из кустарника, и всех до единого, включая раненых, перебили к едрене фене. Весть о побоище на высоте уже дошла до бойцов. Пленных они не брали, даже офицера накормили свинцом. Вряд ли он обладал сногсшибательными военными секретами.

Линия фронта в результате этих событий не сместилась ни на метр. Советские войска заняли полуразрушенный Ненашев, прочесывали окрестные леса. К переднему краю подходили свежие пехотные части, обустраивали землянки и блиндажи, устанавливали минные заграждения.

Старшие офицеры понимали, что в ближайшее время боевой активности на данном направлении не будет. Слишком оторвались обозы, подкрепления, простаивали на забитых станциях цистерны с горючим. В тыловых структурах царила неразбериха.

3 марта 1943 года Красная армия с третьей попытки освободила город Ржев. Там, где практически не осталось целых строений, а в подвалах прятались полторы сотни горожан из довоенных двадцати тысяч.

Немцы отошли в организованном порядке, реализуя свою операцию «Буйвол» по выравниванию линии фронта. Ржевский район превратился в пустыню. На подступах к городу за полтора года боев полегло не менее миллиона советских солдат. Поэтому операция по освобождению Ржева вряд ли имела шанс войти в разряд героических.

215-я и 274-я стрелковые дивизии не стали задерживаться в этом районе, двинулись на юго-запад, догоняли противника. Немцы вели арьергардные бои, в крупные драки не ввязывались.

К концу марта Красная армия срезала Ржевско-Вяземский выступ, который давно стоял костью в ее горле. Фронт отодвинулся еще дальше. Угроза со столицы была снята окончательно.

22 марта советские войска вышли на рубеж Дорогобуж — Духовщина — Спас-Деменск — и встали. Попытки дальнейшего наступления к успеху не привели. План «Буйвол» продолжал работать. На этом рубеже прочно закрепились войска группы армий «Центр». Советские дивизии встретили хорошо организованное сопротивление.

Боеприпасы им подвозили плохо. Продовольствие и горючее тоже поступали с перебоями. Базы снабжения оторвались от наступающих частей. В прифронтовом тылу работали диверсионные группы противника. Они перерезали коммуникации, взрывали мосты.

Красная армия прекратила наступление, войска зарывались в землю. Подходили танковые части, артиллерийские батареи и распределялись по линии фронта.

Уже больше месяца на передовой царило относительное затишье. Работали диверсанты, проявляла активность разведка, трудились специалисты по маскировке и саперы. Наступление зрело, но никто не знал, когда оно начнется.

Глава 2

Потрепанный ГАЗ-64 выехал из леса и по извилистой дороге стал спускаться к мосту через Илим. Эта небольшая, но быстрая речушка с крутыми берегами давала петлю по городку Ненашев и убегала на север.

Мост каким-то чудом уцелел в ходе сражений. Мутная вода обтекала массивные сваи, бурлила в запрудах из остатков гниющей растительности. Советское командование активно использовало переправу. Это был едва ли не единственный мост, сохранившийся во всем районе.

Водитель слишком резко затормозил перед ухабом. Машина подлетела, зароптали пассажиры.

— Вадим, не дрова везешь! — возмутился подтянутый капитан в застиранной полевой форме, сидевший рядом с водителем.

Автомат чуть не вырвался из его рук.

— Так и не фарфор, командир, — заявил плотно сбитый, стриженный почти под ноль старший лейтенант, сидящий за баранкой. — Да ладно, наш конь и не такую борозду сдюжит.

Лучше бы он этого не говорил! Машина сломалась, не доехав десяти метров до моста. Двигатель закурлыкал как голубь, потом чихнул и как-то подозрительно приумолк.

Старший лейтенант Пустовой, выполняющий в это утро роль шофера, давил на педаль, но она лишь без пользы утапливалась в пол. Он подал машину к обочине, выключил двигатель и вопросительно уставился на старшего группы.

— Поздравляю! — заявил Алексей Саблин. — Так вот нежданно-негаданно, да, Вадим? Ты на дорогу сегодня смотрел?

— Виноват, товарищ капитан. — Пустовой вздохнул. — Один момент. Сейчас все исправим.

— Так исправляй. — Алексей раздраженно посмотрел на часы, постучал ногтем по стеклу циферблата.

Старые часы, выпущенные трестом точной механики, имели вздорный характер, но пока еще были пригодны для ориентации во времени.

День был теплый. Офицеры сняли шинели, завалили ими пулемет.

Сзади сидели еще двое: молодой русоволосый лейтенант Геннадий Казначеев и Евгений Левторович. Этот старший лейтенант был постарше Казначеева, почти брюнет, с тонким лицом и хитрыми глазами.

Оперативная группа в полном составе. В сломавшейся машине.

— Не подготовил технику к длительной поездке, — заявил Гена Казначеев. — Будут оргвыводы. Расстреляем саботажника в воспитательных целях, товарищ капитан? Или простим на первый раз?

— Это не первый раз, — произнес Левторович напевным, почти ласковым голосом.

— Да пошли вы!.. Сказал же, все исправлю, — проворчал Пустовой, вывалился из машины, выудил из-под сиденья ржавый ящик с инструментами и поднял крышку капота.

Над «газиком» тут же поднялось густое облако табачного дыма.

День разгорался вполне приличный. Припекало солнышко, встающее над лесом. На опушке чирикали пташки.

Пустовой забрался в двигатель, гремел железом, издавал невнятные, но в целом оптимистичные кряки.

Пока его подчиненные с наслаждением курили, Алексей осматривался. Мост был рядом. Его охраняло отделение красноармейцев. Пулеметное гнездо у въезда на мост, еще одно — на выезде. Автоматчики бродили по настилу, глазели по сторонам.

Переправа активно работала. Из леса, расположенного на востоке, выехали два «студебеккера». Они тащили на жесткой сцепке пушки. Газик стоял на обочине, не мешал движению. Маленькая колонна прогремела мимо, въехала на мост.

Автоматчики одобрительно провожали ее глазами. Кашляли в зловонном чаде пассажиры «газика». Казначеев мрачно пошутил про забытый противогаз, который стащил со склада. «Студебеккеры» одолели мост, въехали на горку, обросшую свежей весенней травкой, и растворились в разреженном лесу.

Потом объявилась рота солдат. Они в колонну по два выходили из леса, спускались к переправе. Парни молодые, но уже обстрелянные, небритые, в пропыленном обмундировании. Солдаты, увешанные скатками, вещмешками, оружием, шли бодро.

Грузового транспорта в Красной армии не хватало. Многие части отправлялись к фронту пешком.

Люди топали мимо, безразлично косились на застрявший внедорожник, на праздно курящих людей в офицерской форме. Командир покрикивал на своих солдат, призывал их шире ставить ноги. Пехота спешила к месту дислокации. Замыкали колонну санинструктор с двумя заплечными сумками и пулеметчики, тянущие за собой «Максимы». Рота протопала по мосту и втянулась в лес.

На мосту стучали молотки, визжали пилы. Под присмотром автоматчиков работяги из соседней деревни чинили разбитые перила. Мужики были какие-то снулые, небритые, не первой свежести и молодости. Они двигались как сонные мухи.

— Ленивый народ, — совершенно верно подметил Левторович. — Без огонька работают.

— А что ты хочешь? — буркнул Казначеев. — Вчера был День международной солидарности трудящихся. Они явно не ударным трудом его отмечали.

Офицеры усмехнулись, опасливо глянули в затылок командиру. Капитан Саблин временами был в доску свой, ценил хорошую шутку и циничный настрой, но, будучи не в духе, мог и вспылить.

Время шло. Пустовой чуть не с ногами забрался в капот, что-то подкручивал там.

Этот район был освобожден больше месяца назад. Советская власть с триумфом вернулась сюда и стала насаждать прежние порядки. Но толку от этого пока было мало. Единственная дорога, связующая передовую с тыловым хаосом!.. Лучше бы ее привели в божеский вид.

Рабочие завершили свой нелегкий труд, испытали на прочность свежеиспеченные перила и побрели на другую сторону. Они оставили после себя гору стружки.

Алексей выбрался из машины, чтобы размять кости, снова в нетерпении посмотрел на часы. Его подчиненные тоже вылезли, закурили по второму разу. Странная штука безделье. Рука сама тянется к папиросе.

— Где мы, командир? — спросил Казначеев.

— А хрен его знает, — ответил Саблин. — Где-то на Смоленщине.

— Чудесный ответ, — восхитился Левторович. — Вчера были где-то на Рязанщине, а до этого где-то на Брянщине.

— На Берлинщину пойдем, — заявил Пустовой. — До нее сущая фигня осталась.

— Ты машину сначала почини, — огрызнулся Алексей.

По мосту прогремела грязная полуторка. В кузове сидели бабы с вилами. Усталые серые лица, платочки, какие-то невыразительные мины. Они провожали глазами офицеров непобедимой Красной армии. Одна из них подалась к другой, что-то прошептала ей на ухо. Обе внезапно рассмеялись, потом смутились, отвернулись.

— Ужас! — Казначеев передернул плечами. — Страшные как фугасный заряд. Понимаю, что жизнь в оккупации их не баловала. Бабы наши, советские. Но все равно не красавицы.

— А как насчет водки? — спросил Левторович.

— Да никак, — ответил Гена. — На такую посмотришь, сразу трезвеешь. Помнишь Нину Семеновну из санчасти? — Лицо Казначеева мигом обмякло, стало каким-то беззащитным, мечтательным. — Вот это баба! Без всякой водки красивая. Правда, смотреть на нее мало, — со вздохом заключил молодой офицер. — Потрогать хочется. А как, если она на полном попечении командира медсанбата майора Хромова?

Двигатель затарахтел и тут же замолк. Пустовой ругнулся. Старший лейтенант контрразведки СМЕРШ имел неоконченное техническое образование, занимался в ОСОАВИАХИМе автоделом. Поэтому в кругах людей, не сведущих в технике, он считался чуть ли не экспертом. Но сегодня у этого мастера что-то не ладилось.

Офицеры выстроились у него за спиной, задумчиво смотрели в разверзнутую пасть капота.

— Не фурычит аппарат, Вадим? — вкрадчиво спросил Левторович. — Плохо, товарищ старший лейтенант. Как же вы так? Срываете важное задание командования.

— Думаю, расстрел будет обязательным номером программы, — глубокомысленно проговорил Казначеев. — Чтобы в дальнейшем неповадно было.

— Товарищ капитан, хоть вы им скажите! — возмутился Пустовой. — Чего под руку лезут? Я вам что, автомеханик? У меня ни одной запчасти нет! Поломка — дело житейское. Она всегда может случиться.

— Ты работай, не отвлекайся, — заявил Саблин.

Двигатель с пробуксовкой завелся, неуверенно затарахтел. Пустовой уставился на него с изумлением. Он меньше всего ожидал услышать это, побежал за руль, стал дергать рычаг, газовать. Двигатель жалобно всхлипнул и заткнулся.

— Сейчас сделаю, — буркнул Пустовой. — Чуток осталось.

— Сделал дело — переделай, — назидательно изрек Левторович.

— Истинно так, — подтвердил Казначеев.

— Да тьфу на вас! — заявил Пустовой и снова погрузился в работу.

С западной стороны переправы из леса показалась полуторка с задраенным кузовом. Водитель аккуратно огибал колдобины, вел машину к мосту. Переправляться на правый берег он не стал. Полуторка съехала с дороги под мостом, прижалась к кустарнику на склоне.

Распахнулась дверь кабины, на землю спрыгнул стройный офицер в ладно сидящей форме и фуражке с синим околышем. Он что-то прокричал. Солдаты, сидевшие в кузове, отбросили тент и стали выгружаться.

Подразделение невеликое. Десять бойцов — больше в кузове полуторки не помещалось — плюс водитель и офицер. Итого двенадцать душ. У солдат пистолеты-пулеметы Шпагина, такие же синие фуражки. Они построились в две шеренги.

— Аэроплан летел, колеса терлися. А мы не ждали вас, а вы приперлися, — проворчал Казначеев, щуря глаза.

Войска НКВД по охране тыла действующей армии всегда следовали за передовыми частями. Они оберегали от немецких диверсантов коммуникации, важные объекты, конвоировали пленных, а порой и своих, по ряду причин нуждающихся в этом.

Солдаты поправляли амуницию, брали на плечо автоматы. Покрикивал усатый приземистый сержант.

Офицер вытряс папиросу из пачки, прикурил от зажигалки, с любопытством осмотрелся и отправился к мосту. Ему навстречу выдвинулся старший сержант, командовавший караульным отделением. Младший по званию козырнул, офицер небрежно ответил ему тем же.

Несколько минут они беседовали. Сержант знакомился с бумагами, предложенными его вниманию. Потом он вернул их владельцу и побежал назад. Караул устал, нуждался в замене. Пехотинцы на мосту оживились.

— Собираемся, уходим! — прокричал сержант, махая рукой. — Строиться в колонну по два!

Бойцы взвалили на плечи ручные пулеметы Дегтярева, забрали контейнеры с магазинами, быстро построились и двинулись на восточную сторону моста.

— Смена караула? — спросил Алексей сержанта, когда тот оказался рядом.

— Так точно, товарищ капитан, — подтвердил командир отделения. — У них приказ, согласованный с нашим командованием. Вся охрана стратегических объектов в районе поручена частям НКВД, а нас велено убрать. Да и правильно, товарищ капитан. Пусть эти ребята занимаются тем, чему их учили. Вояки из них все равно никакие.

— Только в спину своим и могут палить, — недовольно проворчал низкорослый боец со шрамом на щеке.

Он, конечно же, имел в виду заградительные отряды войск НКВД, которые в советских частях, мягко говоря, невзлюбили еще в сорок втором, когда они и появились. Было за что.

Подразделение, снятое с дежурства, ушло в лес.

Заработал мотор «газика». Пустовой наконец-то устранил неисправность. Он надменно усмехнулся, свысока взглянул на товарищей.

— Ладно, уговорил. Ты мастер, — заявил Казначеев. — Куда уж нам, узколобым. Я всегда считал, что машина едет только потому, что в ней есть бензин.

— Точно, — подтвердил Пустовой. — А самолет летит только потому, что машет крыльями. Прошу присаживаться, товарищ капитан. Можем ехать.

— Минуточку. — Саблин насторожился.

В его сторону направлялись капитан НКВД и двое солдат. Остальные брали мост под охрану. У них имелись собственные ручные пулеметы, которые они уже подтаскивали к мешкам с песком.

Впрочем, двое солдат остались в стороне, закурили. К офицерам контрразведки СМЕРШ подошел один капитан, небрежно козырнул. Он был подтянут, ладно сложен, имел сосредоточенное деловое лицо, которое портил только маленький рубец, стянувший кожу у левого глаза.

— Здравия желаю, товарищи офицеры. Требуется помощь?

— Справились уже, — сказал Саблин. — Машина заглохла, провели ремонт собственными силами. Сейчас уедем.

— Далеко направляетесь?.. — Он чуть поколебался и представился: — Капитан Знаменский, двадцать шестой отдельный полк НКВД. Выполняем распоряжение полковника Шаповалова. Данный объект имеет важное значение, поэтому мы вынуждены проверять всех, кто появляется поблизости. Прошу показать документы и огласить цель поездки.

— Вы тоже покажите документы, — сказал Саблин.

Знаменский сделал это, потом аккуратно сложил свою книжицу и убрал ее в нагрудный карман.

Алексей тоже предъявил служебное удостоверение и назвался:

— Капитан Саблин, контрразведка СМЕРШ.

— Серьезно? — удивился Знаменский, вчитываясь в документ и сличая фото с оригиналом. — Признаться, слышал, что образовалась такая структура в недрах наркомата обороны, но вживую еще не видел ни одного ее сотрудника.

— Немудрено, — сказал Алексей, убирая документ.

Контрразведка СМЕРШ была создана две недели назад, 19 апреля, секретным постановлением Совнаркома. Начальником главного управления стал комиссар государственной безопасности второго ранга Абакумов. Он подчинялся непосредственно наркому обороны Сталину. Эта структура состояла из нескольких отделов. Саблин с подчиненными представляли третий, занимавшийся розыском вражеской агентуры.

— И вы направляетесь?.. — Знаменский как-то замешкался.

— В Ненашев, — сказал Алексей. — А вот с какой целью мы туда направляемся, даже не спрашивайте, капитан. Секретная информация. Занимайтесь лучше своими делами.

— Хорошо, не буду, Алексей Егорович. — Знаменский сухо улыбнулся, козырнул. — Не имею оснований задерживать вас и ваших людей. Счастливого пути.

— И вам удачной службы, капитан.

— Спасибо. По правде говоря, уже замаялись, неделю на ногах.

Из леса на западной стороне моста выбралась грузовая машина с красными крестами на бортах. Она шла как-то кособоко, подрагивала, передняя фара отсутствовала, крыло было смято. В кабине сидели два красноармейца в пилотках.

За грузовиком тащилась «эмка», обляпанная грязью по самую крышу. Водитель включил стеклоочистители, но они мало помогали. Машины ехали медленно, натужно.

Офицеры расселись в оживший «газик», ждали, пока колонна пройдет по мосту. Пустовой ворчал, что умирающая старая черепаха и то ползает быстрее. Как только «санитарка» и «эмка» проехали, он вывернул машину на дорогу.

Алексей махнул на прощание Знаменскому. Тот небрежно козырнул.

Машина затряслась по накату. Мимо проплывали лица солдат НКВД в синих фуражках. Безнадежных юнцов тут не было. Все не первый день в строю, крепкие, физически развитые, умеющие обращаться с оружием. Правильно, именно такие ребята и должны охранять важный объект фронтовой инфраструктуры. Они рассредоточились по мосту, занимали подступы к нему, провожали глазами машину.

Мост остался за кормой.

«Двадцать минут потеряли, — сокрушался Алексей. — И вовсе не факт, что эта колымага не сломается снова».

Машина въехала в старый осинник, в котором поваленных деревьев было больше, чем целых. Лес умирал, новые деревья тут почти не росли. Снег давно растаял, зеленела трава, покрывались листьями деревья и кустарники.

Осадков не было несколько дней, зато до этого ливни хлестали неделю. Дорога раскисла, не сохла. Водителю приходилось ехать фактически по обочине.

Вскоре машина пошла юзом. Заднее колесо провалилось в колдобину, залитую жижей. «Газик» застрял. Пустовой манипулировал рычагом, газовал, но без всякого толку.

Пассажирам пришлось выбираться из машины и по колено в грязи выталкивать ее на сухое место. Офицеры отдувались, крыли матом отечественные дороги и неблагоприятные погодные условия. Досталось и снабженцам.

— Что за дела, командир? — пробурчал Казначеев, счищая грязь с сапог. — Нам обувку меняют раз в полгода, обмундирование — раз в три месяца! Сменку не дают, постираться нет времени. Ходим как нищие, все зачуханные, засаленные. Посмотри, на кого мы похожи! Все дыры зашиваем сами, даже если они размером со Смоленскую область!

— А ну, хватит митинговать, — рассердился Алексей. — Все грязные, я тоже. И что теперь?.. Ложиться и не воевать, пока не переоденут? У всех трудности, не только у нас. Бойцы из окопов не вылезают, им куда хуже приходится.

— А этим вот героям из НКВД, значит, можно? — проворчал Казначеев, размазывая жидкую грязь по галифе. — У них вон все новое, с иголочки.

— Стоп, Вадим!

Рука Пустового зависла над замком зажигания.

Как мокрой тряпкой по морде!

Саблин тоже застыл. Закипели, заработали извилины серого вещества. Контрразведка — не та контора, где нужно только быстро бегать и метко стрелять. Все это нисколько не возбраняется, но в первую очередь тут нужны мозги.

«Неделю на ногах, стало быть, товарищ капитан Знаменский, или как вас там? Ведь было в этих людях что-то странное, но я не стал заострять внимание. Какие-то нездешние взгляды, манера поведения, не свойственная для советских людей, пусть ты даже и подчиняешься комиссариату внутренних дел! Сапоги грязные. Это неудивительно. Сейчас они у всех нормальных людей точно такие же.

Но обмундирование!.. Оно мятое, слегка испачканное, но новое, черт возьми! На нем муха не сидела. А мятое, поскольку поставляется свернутым, в тюках. Его особо не подгоняли. Одним достался маленький размер, другим — на вырост. Автоматы тоже новые, в смазке.

Всякое бывает. Но сейчас снабженцы работают из рук вон плохо, обозы отстают, хозяйство застряло далеко в тылах. Сомнительно, что людям выдали новое обмундирование и оружие. Не до этого сейчас Красной армии. К тому же фраза про неделю на ногах, вырвавшаяся у этого капитана».

— Командир, ты подумал о том же, о чем и мы? — как-то жалобно спросил Гена Казначеев.

Пустовой нервно сглотнул. Левторович сделал круглые глаза и тоже оцепенел.

— Форма новая, ведут себя скованно, — пробормотал капитан. — Да, объект серьезный. Если его взорвать, то временно прервется снабжение значительного участка фронта пополнением и всем прочим. Охранять надо. Замена простых солдат подразделением НКВД выглядит вполне логично. Но почему там капитан? Достаточно сержанта. Ведь там всего десяток штыков. Абвер работает? Немцам несложно подделать документы, сослаться на нужные начальственные персоны.

— Минуточку, товарищ капитан, — подал голос Пустовой. — Если это диверсанты, то почему они не пристрелили нас? Разве уничтожение офицеров контрразведки не пошло бы им в зачет? А если бы они еще и живым взяли кого-то из нас!..

— Могли бы, — сказал Саблин. — Черт меня побери, мужики, именно это они и собирались сделать. — В горле капитана пересохло от волнения. — Ведь было что-то в глазах у Знаменского, когда мы в машину садились. Но появилась полуторка с красным крестом, за ней «эмка». Диверсанты испугались, что будет шум. Они не знали, кто едет в этих машинах, и решили не рисковать, ограничиться своим заданием. Мужики, они одни сейчас на мосту! Заминируют переправу и взорвут ее к такой-то матери. Потом неделю восстанавливать будем. Да еще дождутся, пока колонна по мосту пойдет, чтобы и ее долбануть.

Разворачивать машину было глупо и бессмысленно. На лесной дороге, как назло, ни одной души! Трое оперативников припустили обочиной, не дожидаясь, пока Пустовой загонит газик в кусты. Он что-то фыркал за спиной, выражался от всей души.

Алексей обернулся. Пустовой вывернул с заднего сиденья ручной пулемет Дегтярева, взвалил на плечо и бросился вдогонку. Молодец, сообразил.

Ноги капитана увязали в ямах, засыпанных прошлогодней листвой, дыхание срывалось. Алексей ощупывал себя на бегу.

«Так, кобура на месте, вещмешок остался в машине, в подсумке запасные обоймы и две гранаты.

А вдруг ошибка? Навыдумывал я какой-то фигни, а там вполне себе нормальные люди, советские, преданные делу партии? Эх, не набрались мы пока еще опыта, не хватает нам нюха и умения анализировать ситуации».

Он первым выбежал к опушке и сделал знак рукой. Мол, не лезьте поперек батьки. А то выскочите на пулеметы! Капитан полз, загребая листву, обломанные ветки, каких-то оживших весенних насекомых, распластался за деревом.

Вокруг моста все как на ладони. Всемирный закон невезения. На дороге никого нет. Никто не поможет.

По настилу прохаживались люди в форме солдат НКВД. Поглядывали на лес пулеметчики из-за мешков с песком.

Человек, представившийся капитаном Знаменским, находился на восточной стороне переправы. Он смотрел в бинокль. Когда окуляры повернулись на запад, Алексей пригнул голову и шикнул на своих парней, чтобы не лезли как на вокзальный буфет!

Подчиненные были с понятием. Гена и Левторович отползли влево от дороги, слились с природой. Где-то сзади кряхтел Пустовой, волоча пулемет. Дистанция до въезда на мост составляла метров восемьдесят.

Знаменский убрал бинокль в поясной футляр, поманил к себе сержанта. Тот послушно подбежал, щелкнул каблуками.

Все ясно. Советский солдат не будет так щелкать. Видна немецкая выучка. Он бы еще руку выбросил в фашистском приветствии!

Беседа продолжалась недолго. Сержант слушал, отрывисто кивал, потом побежал на западную сторону моста.

«Знаменский может быть и немцем, — машинально рассуждал Алексей, наблюдая за действиями противника. — Не исключено, что среди диверсантов есть таковые, но большинство наверняка составляют выпускники школы абвера, бывшие советские граждане, натасканные по программе диверсионной деятельности. Эта самая школа в период оккупации работала в Ненашеве. Страшно представить, сколько ее выпускников уже обосновались в тылу Красной армии».

Диверсионная группа приступила к работе. Сержант позвал к себе двух охранников. Те подбежали к нему, выслушали приказ и кинулись к своему грузовику. Один забрался в кузов, другой остался снаружи. К ним подоспели еще двое.

Оперативники молча наблюдали, как диверсанты выгружали из машины небольшие деревянные ящики, снабженные ручками, несколько вещмешков, набитых чем-то тяжелым. Работали они дружно, без неразберихи. Груз оттаскивали к обрывистому берегу, чтобы не маячил вблизи дороги, прятали между кустами.

Задумка господ диверсантов была вполне понятна Алексею. Они практически по сухому месту могли добраться до первой опоры. До следующей метра три. Она уже в воде, но глубина там небольшая, и кладка выбита, имеются полости, куда можно заложить взрывчатку. Если рухнут две опоры на западной стороне, то придут в негодность и остальные пролеты. Мост уже не восстановить. Только новый строить рядом или наводить понтонную переправу. На это уйдет время.

Течение в этом месте быстрое, и река неузкая. На лодках особо не разгонишься.

В просвете между ветвями Алексей видел, как четверо диверсантов спускались к берегу. Они волокли на себе ящики со взрывчаткой и мешки с прочим хозяйством. Люди обученные, но даже им нужно время. За пять минут к взрыву не подготовишься.

Капитан скрипнул зубами.

«Одну возможность я уже упустил, — подумал он. — Надо было валить всю компанию, пока они топтались у машины. Но тоже риск. Взрывчатка могла детонировать поблизости от моста, и пошли бы клочки по закоулочкам».

Он отполз, поманил пальцем Казначеева. Тот подобрался к нему. У парня возбужденно блестели глаза. Он дышал как собака, высунув язык.

— Придется поработать, Гена, чуешь?

— Ага, товарищ капитан. Газеткой их не прихлопнуть, — согласился Казначеев. — У вас есть план? Командуйте, сделаем все, что в наших силах.

План был сырой, отчаянный, только что пришедший в голову. Капитан быстро проговаривал слова, вбивал их в Генкину макушку. Тот мотал на ус, облизывал губы.

Офицеры раскатились в разные стороны.

Невозмутимый Пустовой выслушал командира молча, угрюмо, потом согласно кивнул.

Оперативники приступили к делу. Гена с Левторовичем поползли на левый фланг, углубились в лес.

Саблин пригнулся и побежал вправо, волоча за собой автомат. Он пробился через кустарник, повалился за камни, быстро отыскал глазами Пустового. Тот обретался левее, выполз на склон, пристроил там пулемет. В его поле зрения находился въезд на мост с западной стороны.

Алексей полз вниз по склону стиснув зубы, пока напротив него не оказался разрыв в кустах. Проявились две крайние опоры, махина моста. Он угнездился поудобнее, пристроил автомат.

Четверо диверсантов возились у опор, открывали ящики, что-то вынимали из них. Работали осторожно, выверенными движениями. Невысокий парень с оттопыренными ушами деловито раскручивал провод. Остальные складывали взрывчатку, спрессованную в кирпичи, на сухой бугорок.

Теперь они были ближе, всего в пятидесяти метрах. Пусть не ворошиловский стрелок, но сбивать мишени на полигоне Алексей умел, а из пистолета в стрелковом тире выбивал одни десятки.

Он не успел подать сигнал. На дороге вдруг заработал мотор. Вот же некстати, черт возьми!

Люди на мосту тоже не страдали глуховатостью. Они пришли в движение. Кто-то пробежал, придерживая фуражку, к пулеметному гнезду. Часовые взяли оружие на ремень. Насторожились минеры под мостом, бросили работу, прижались к опорам.

С западной стороны снова показалась машина с красным крестом, теперь уже «студебеккер». Она уверенно месила грязь. Перед въездом на мост водитель сбросил скорость, что-то крикнул в открытое окно, видимо, приветствовал охрану.

Алексей поморщился. Знал бы, кого приветствует, дубина!

Охранник помахал свободной рукой, тоже что-то крикнул.

Машина прогремела мимо пулеметчика на восточном съезде, стала взбираться к лесу. Через минуту она скрылась за деревьями. Отбой тревоги!

Задвигались минеры под мостом, стали разматывать свои провода. Явственно звучала немецкая речь. Эти ребята вконец обнаглели!

Капитан отодвинул автомат, приложил ладони ко рту и дважды крякнул, не очень громко, но достаточно отчетливо.

В лесу вне пределов видимости прогремела автоматная очередь, за ней еще одна. Там раздался истошный невразумительный крик, затем короткая ругань на немецком языке. Дважды выстрелил пистолет, снова стукнула очередь из автомата. Мастера импровизации вступили в дело, следуя сырому плану, придуманному командиром.

Всполошилась охрана моста, забегали люди в синих фуражках. Кто-то присел на корточки, наставил автомат на лес. Диверсанты быстро сообразили, что стреляют не по ним, а что там происходит — поди догадайся.

Стрельба усилилась. Снова закричал немец. Левторович неплохо знал язык, шпарил почти без акцента.

Минеры, находившиеся под мостом, оставили работу, взялись за оружие, слушали. Потом стали переглядываться, пожимали плечами.

Устроить кашу из этих тел было реально, но Саблин терпел. Те, которые останутся в живых, тоже сила. С ними нужно будет совладать.

В лесу за косогором продолжался концерт. Благо в «газике» имелся приличный боезапас.

Диверсанты томились в неведении. Что за дела? Игнорировать их? Но выстрелы звучали все ближе. Люди, которые вели огонь, подступали к опушке.

Знаменского наконец-то проняло. Он что-то выкрикнул. Пулеметчики в гнездах развернули на шум стволы, закаркали как вороны. Четыре человека скинули с плеч автоматы и припустили по дороге в лес.

Что и требовалось доказать! Пусть не вся орава, но хотя бы треть таковой. Пустовой только этого и ждал. Ручной пулемет Дегтярева забился в корчах, едва эти четверо вывалились с моста и оказались на открытом пространстве. Офицер контрразведки расстреливал их едва ли не в упор.

Двое рухнули в один момент, остальные пустились врассыпную, но далеко не убежали. Один получил пулю в спину, запнулся и рухнул на землю. Другой уносился зигзагами, бросив оружие.

— Что, не по душе вам?! — заорал Пустовой. — А ты куда, морда наглая?! А ну, стоять! — Пули пропороли спину диверсанта, он катился по инерции, подминая кустарник.

Алексей открыл огонь одновременно с Пустовым. Два минера даже спины разогнуть не успели, развалились как фанерные. Третий вскинул автомат и упал навзничь. Пули выбивали кирпичную кладку из опор, буравили воду.

Четвертый минер отшатнулся, шмыгнул за опору. В двух шагах от этого парня лежала взрывчатка. У Алексея возникло опасение, что диверсант собирается в нее выстрелить. Тот наставил автомат, но замешкался. Ему очень хотелось жить.

Вокруг царил тарарам. Пустовой все еще садил из пулемета. Теперь он перенес огонь на мост. Генка с Левторовичем перестали развлекаться и открыли второй фронт. Они с опушки помогали Пустовому утюжить мост.

На нем никого не было. Уцелевшие диверсанты затаились за ним.

Саблин старался этого не замечать. Он затаил дыхание и, превозмогая дрожь, ловил в прицел опору моста, за которой скрывался последний минер. Тот словно чувствовал, что высовываться нельзя, прятался, лишь иногда показывал ствол. Алексей сосредоточился, ждал. Весь ад куда-то отступил.

Вот что-то шевельнулось за колонной, стало высовываться из-за нее. Напрягся палец на спусковом крючке. Показалась тулья солдатской фуражки. Капитан чуть не выстрелил, но спохватился.

Прием древний, затертый до дыр. Противник насадил на ствол фуражку и проверял, держат ли его на мушке. Фуражка шевелилась, показалась — и сразу спряталась рука.

Саблин ждал. Что предпримет враг, если у него отсутствует желание завершить свой жизненный путь? Рванет к кустарнику под обрывом слева от колонны, там зароется в глину, в ветки, и хрен его оттуда выцарапаешь.

Капитан отвел прицел от колонны, опять ждал. Метнулся, родимый! Какие же они все предсказуемые. Алексей урвал момент, высадил два патрона. Диверсант отлетел в воду и поплыл с раскинутыми конечностями.

Мир снова наполнился красками, шумом, событиями. Голова капитана поплыла от грохота. Пустовой выбивал последние патроны по мосту, не давал приподняться диверсантам, укрывшимся за ним. Левторович и Казначеев постреливали из леса. Весь мостовой пролет был у них перед глазами.

С того места, где лежали Саблин с Пустовым, накат моста почти не просматривался. Мешали ограждение и полуторка, на которой прибыли диверсанты. Она стояла, перекосившись, уткнувшись кабиной в ивняк.

Алексей сменил магазин, выкатился из укрытия и начал перебираться к мосту. Параллельно полз Пустовой. Он отбросил пулемет, стащил со спины ППШ.

— Ты в порядке? — крикнул Алексей.

— А что, не видно? — Пустовой скалился, орал со всей мочи.

Видимо, уши у него заложило.

— Сколько их осталось?

— Откуда мне знать?!

— Давай посчитаем. Ты своих четверых уложил?

— Да.

— Вот и я столько же. Было двенадцать рыл, восемь в минусе. Значит, четверо в наличии.

Реального вреда эти мерзавцы теперь причинить не могли. Они были отрезаны от взрывчатки и машины. Им оставалось прорываться, но диверсанты с этим не спешили. Они засели на другой стороне моста, укрывались за мешками с песком и иногда постреливали оттуда.

Алексей пробежал несколько метров и залег. Дальше он передвигался ползком, мимо кустарника и полуторки, стоявшей на склоне. Он забрался за край ограждения, перекатился. Ему пришлось сплющиться. Пули выбивали щепки из бревенчатого наката на мосту.

— Командир, не лезь туда! — прокричал с дороги Казначеев. — Прибьют на фиг! Как мы без тебя?!

Капитан высунул голову из-за ограждения, когда стрельба оборвалась. Рядом красовалось развороченное пулеметное гнездо. Песок высыпался из мешков. Ствол ручного пулемета смотрел в небо.

Да, враги закрепились за грудой мешков на восточной стороне моста. Их было четверо, как и офицеров контрразведки СМЕРШ. Уйти в лес они пока не пытались. Сто метров простреливаемого пространства — не шутка. Но что им мешало податься на север, прикрывшись береговыми кустами?

Капитан вскочил и снова перекатился, вызывая огонь на себя.

— Командир, ты вообще нормальный? — завопил из леса Казначеев. — Куда лезешь? Уйди оттуда! Пристрелят же!

— Только не говори, что в атаку надо идти, — проворчал Пустовой, подползая к Алексею. — Полмоста не пробежим, сдохнем как коровы в голодный год. Подкрепления нужно ждать, командир. Сами по себе мы ноль.

— Этого подкрепления можно ждать до второго пришествия!

Саблин грыз щепку, соображал, как ему быть.

Диверсанты перекликались на другой стороне моста. Им тоже не нравилось создавшееся положение.

— Знаменского нужно брать живьем, — процедил Саблин. — Остальных в расход. У тебя патроны к пулемету остались?

— Пусто, командир.

— Пока сиди тут. Я прикрою тебя машиной. Ты выскочишь на мост, схватишь пулемет этих упырей и запрыгнешь в кузов.

— Эй, ты что задумал? — простонал Пустовой. — Сам прикинь, нужны ли нам сейчас потери.

Но капитан уже откатывался за пределы пролета. В его голове гудел ветер. Такое случается в трудные минуты. Он выбрался из зоны поражения, побежал к грузовику, на котором прибыли диверсанты. Они со своих позиций машину не видели.

Алексей убедился в том, что в кузове пусто, бросился к кабине. Он вскарабкался на жесткое сиденье и завертелся как на тлеющих углях.

Двигатель полуторки не работал, но Саблин даже не успел испугаться по этому поводу. Ключ торчал в замке зажигания. Правильно, кто бы его отсюда спер?

Горячий пот хлынул со лба Алексея.

«Какого черта я удумал?! Ладно, прорвемся, догорай, моя лучина! Лишь бы стартер сработал».

Ему повезло. Машина задрожала, затряслась. Ее окутал зловонный смрад.

— Командир, ты что удумал? — заорал Пустовой. — Ты долбанутый на весь кочан, понял? У тебя не все дома!

Двое из леса тоже верещали, соглашались с товарищем. Но их командир и сам знал, что у него не все дома.

Машина тряслась, задним ходом выбиралась на дорогу.

— Мужики, не спите! — проорал капитан в открытое окно. — Я прикрою вас.

Захрустел рычаг переключения передач. Полный ход, вперед, к вершинам творческого роста!

Диверсанты, похоже, оторопели, когда на мост взгромоздилась их же машина. Они даже стрелять сразу не стали, растерялись. Все решали секунды.

Перед въездом на накат Алексей сбросил скорость, чтобы не разбить подвеску. Колеса перевалились на бревна. Саблин бросил быстрый взгляд в заднее окошко. Он увидел, как Гена Казначеев и Женя Левторович выкатились из леса и понеслись вприпрыжку. Именно сейчас машина закрыла их от пулеметчика.

Активизировался Пустовой. Матерщина в его исполнении стала уже не спонтанной, а вполне деловой. Машина прогрохотала мимо разоренного пулеметного гнезда.

Пустовой выпрыгнул из-за нее, стащил с мешка пулемет, забросил его в кузов, вцепился в борт и заорал:

— Гони, командир!

Вторая передача, третья. Алексей сползал с сиденья. Полуторка разгонялась. За ней, прикрываясь кузовом, бежали Казначеев с Женькой. Парни не стали отсиживаться в кустах. В кузове ругался Пустовой, разбрасывал какие-то железки.

Пелена стояла перед глазами Алексея. Приближался восточный край моста. Там метались люди. Из-за мешков ударил пулемет. Разлетелось лобовое стекло. Саблин сполз с сиденья, закрылся левой рукой.

Ливень пуль окатил капот. Его крышка вздыбилась и отвалилась. Из двигателя повалил густой дым. В клочья разлетелась покрышка левого переднего. Машина завиляла, забилась о перила ограждения, ушла с дороги и понеслась на пулеметное гнездо, расположенное слева от съезда.

За секунду до столкновения загрохотал пулемет за спиной капитана. Пустовому удалось взгромоздить его на крышу кабины.

Дальнейшее Алексей помнил плохо. Машина, получившая необратимые повреждения, протаранила пулеметное гнездо, порвала, расшвыряла мешки с песком. Трещало, рушилось ограждение. Полуторка снесла его левым крылом, съехала с дороги за пределами моста, накренилась. В глаза Саблина несся куцый тальник, обрастающий первыми робкими листочками.

— Тормози, командир, расшибемся! — голосил из кузова Пустовой.

Алексей давил на тормоз, но машина не слушалась. Из капота валил густой паровозный дым. Капитан вцепился в баранку, которая вырывалась из рук, била по пальцам. Полуторка врезалась в пригорок. Ее кузов вздыбился, едва не оторвался от кабины.

Пустовой уже кувыркался среди кочек. Он почти не пострадал, мигом сориентировался, запрыгал к машине, распахнул дверцу.

Радужные круги носились перед глазами Алексея. Он не мог продохнуть. Боль под ребрами впечатляла. Капитан вроде бы ничего не сломал, но ударился очень душевно.

— Все в порядке, командир, — утробно проурчал Пустовой, вытаскивая его из кабины. — Наши в городе.

Они покинули накренившуюся машину и только сейчас обнаружили, что бой продолжался. Оперативники злобно орали, гнали диверсантов к лесу. Те сдуру бросились к опушке параллельно дороге и попали под огонь на открытой местности. Один уже валялся на земле, оскалив зубы. Трое пытались спасти свои драгоценные шкуры. Их преследовали оперативники, стреляли прицельно.

— Издыхайте, твари! — пафосно проорал Левторович. — Да что же вы никак копыта откинуть не можете?

Боль под ребрами становилась терпимой. Саблин ковылял, держась за отбитое место. Автомат оставался при нем, правда, ему приходилось волочить его за ремень.

Засмеялся Казначеев. Его последний выстрел удался. Заулюлюкал Левторович. Он тоже попал в десятку.

В канаве на склоне ворочался последний диверсант. Он не мог подняться: подвернул ногу. Чумазое лицо исказилось от ярости. Оторвался капитанский погон, недавнее новшество в Красной армии. Он уже не полз, понял, что это бесполезно, свернулся, подобрал под себя ноги, смотрел волком.

— Снова здравствуйте, капитан, — выдавил Саблин, плотоядно скалясь. — Как служба, как жизнь молодая? Вы неважно выглядите, совсем недавно смотрелись куда лучше.

— Да пошел ты!.. Ненавижу, сука! — Пальцы диверсанта впились в дерн, из глаз сочилась слизь.

— Милейший человек, — заметил Казначеев.

— А главное, русский, — добавил Левторович. — Как же не узнать брата Васю? Немец в критической ситуации не стал бы посылать супостата по всем канонам нецензурной лексики. Стало быть, перед нами изменник трудового народа и трусливый фашистский приспешник. Пустим его в расход, командир?

— Можно, — согласился Алексей, передергивая затвор автомата.

Знаменский задрожал. Переломился стержень, который позволял ему сопротивляться. Жизнь-то одна, другой не будет! Он застонал, закрыл лицо трясущимися руками.

— Не стреляйте, — просипел он. — Ладно, я согласен сотрудничать с вами.

— Правда? — удивился Саблин. — Тогда небольшая проверка на вшивость, господин Знаменский. Ваши настоящие имя и фамилия?

— Василий Лизгун, бывший капитан Красной армии, заместитель командира саперного батальона, Вторая ударная армия. Попал в плен год назад под Мясным Бором в Новгородской области.

— Ну, точно брат Вася, — злобно проговорил Левторович.

— Не попал, а сдался, — поправил пленника Пустовой. — И тут же радостно перебежал к фашистам, вместо того чтобы принять героическую смерть.

— Вот сука! — Казначеев сплюнул. — Наши тогда умирали в болотах, бились до последнего патрона, выходя из окружения, а эта тварь!.. — Он замахнулся прикладом, но бить не стал.

Саблин воздержался от комментариев.

Многих сотен тысяч не досчиталась в ту весну Красная армия. Выход из окружения 2-й Ударной армии Волховского фронта никогда не войдет в анналы героических побед. Немцы рассеяли ее, гноили в болотах. Сдался в плен сам командующий генерал Власов. Более того, он согласился сотрудничать с фашистами, создавал какую-то потешную армию для окончательного избавления многострадальной России от ига большевизма.

— Допустим, — сказал Алексей. — Последнее место учебы, господин Лизгун? Помните о том, что засчитывается только правильный ответ.

— Школа военной разведки. Она называется «Абверштелле 2-212», — проворчал, пряча глаза, приспешник фашистов. — Дислокация: город Ненашев, улица Школьная, здание бывшей средней школы номер один.

— Начальник школы?..

— Полковник абвера барон Вильгельм фон Кляйст.

— Ну, допустим, — сказал Саблин. — Хорошо, господин Лизгун, мы постараемся отсрочить ваш расстрел. Вы проживете ровно столько, сколько продлится наше сотрудничество. Поедете с нами, если, конечно, не возражаете. Казначеев, Левторович, отвечаете за этого гада головой, уяснили?

— Ага, присмотрим за скотинкой, товарищ капитан, — заявил Левторович.

Парни за шиворот вытащили пленного из канавы, связали руки за спиной его же собственным ремнем, засунули кляп в глотку. И смех и грех!

Тут на опушке загремели выстрелы, слава богу, направленные в воздух. К мосту вернулось подразделение красноармейцев во главе с сержантом — то самое, которое так удачно сменила группа диверсантов. Солдаты услышали пальбу и решили возвратиться. Они бежали по дороге, растягивались в цепь, что-то кричали.

Оперативники подняли руки, чтобы не схватить дурную пулю, сжали в них раскрытые служебные удостоверения. Еще бы пехоте не впасть в прострацию! Повсюду мертвые тела в форме НКВД, растерзанные пулеметные гнезда, чадящая полуторка в кювете.

— Контрразведка! — в исступлении проорал Пустовой. — Не стрелять, мы свои!

Боец, не разобравшийся в ситуации, замахнулся прикладом. Пустовой провел прием, сопроводил его всеми нужными словами. Оторопевший красноармеец повалился на землю и принялся судорожно хватать ртом воздух.

— Наши это! — прогудел сержант. — А эти тогда кто, товарищ капитан?

— А это не наши, сержант, — устало проговорил Саблин. — Диверсионная группа, понимаешь? Эти субчики оделись в нашу форму, мост хотели на воздух поднять. Взрывчатка под ним на той стороне. Вы разберитесь, сдайте ее куда следует. Нам некогда с этим возиться, спешим мы, понимаешь? Как твоя фамилия, сержант?

— Кривошеев, товарищ капитан.

— Вот и действуй, Кривошеев. Остаетесь нести службу. Никто вас не снимал, вникаешь? Фрицы бумажку подделали, а вы и повелись. Навести порядок, всех подозрительных задерживать! Тела стащите куда-нибудь, чтобы не воняли и глаза не мозолили. Напишешь рапорт своему начальству.

Солдаты рассредоточилось вдоль моста. Отовсюду доносились удивленные возгласы.

Усталые оперативники плелись по мосту, подгоняя пленного.

— Ничего себе, неплохо размялись, — пробрюзжал Гена. — К работе еще не приступали, а уже устали как собаки.

— Невероятно, товарищ капитан, — пробормотал Кривошеев, семенящий за ними. — Вы вчетвером положили всех диверсантов, одного взяли живым и при этом не потеряли ни одного человека. Разве такое возможно?

— Какой же ты добрый, сержант, — заявил Левторович. — Хотел, чтобы потеряли, да? По твоему головотяпству?

— Да в чем головотяпство-то? — с испугом проговорил Кривошеев. — У них бумага была с печатями, все как положено. Мне ли не знать эти печати? Выглядели они в точности как наши. Именно войска НКВД и должны охранять коммуникации. Мы тут люди временные. Товарищ капитан, не губите! — взмолился сержант. — Не докладывайте в штабе, что мы виноваты, не подводите под монастырь. Отныне будем повышенную бдительность проявлять, прямо как на самом строгом секретном объекте.

— Доложим, сержант, обязательно, — мстительно пробурчал Левторович. — Чистеньким хочешь остаться?

— Ладно, временный, отстань, — отмахнулся Алексей. — Иди, проявляй свою бдительность. Но учти, если еще раз маху дашь, то никто тебя из беды за уши не вытащит. А вы чего лыбитесь, товарищи офицеры? А ну, бегом к машине! Развели тут, понимаешь, комедию.

Глава 3

В итоге оперативники потеряли сорок минут, не считая времени, истраченного на починку машины. Лесная дорога одолевалась с трудом, колеса плавали в разливах грязи. Пустовой отчаянно газовал, по инерции сквернословил.

За лесом проезжая часть стала сравнительно сухой, хотя колдобин хватало и здесь. Машина не ломалась, но в задней рессоре что-то подозрительно хрустело.

Мимо пробегали поля, на которых уже наметились всходы. Там топорщилась какая-то растительность, из жухлой ботвы выбирались чахлые метелки.

— Что здесь росло? — спросил Казначеев.

— Мины, — проворчал Пустовой, поедая глазами подозрительные выпуклости на дороге. — Какая тебе разница, Гена? Война тут шла, а прежде колхозники свеклу растили или еще какую сельскохозяйственную вкусность. Ничего, скоро снова сажать начнем.

Последняя фраза Пустового прозвучала несколько двусмысленно. Впрочем, оба смысла слова «сажать» имели право на существование. Фашистов прогнали. Эта земля теперь опять наша, советская. Что хотим, то на ней и делаем.

Диверсанта Лизгуна офицеры скрутили узлом и затолкали под заднее сиденье. Он там еле дышал. Иногда Левторович пинал его ногой, проверяя, не помер ли.

— Удобно ли нашему гостю? — спросил Алексей, повернув голову.

— Да, очень удобно, товарищ капитан, — ответил Левторович. — Вы слышали хоть раз, чтобы он пожаловался? На хрена мы его тащим с собой? Думаете, эта падаль имеет важную информацию? Предъявить обвинение и привести в исполнение на месте. А то много чести, знаете ли. Он наших не жалел, а мы ему жизнь гарантируем, борщом накормим, спать уложим в отдельной уютной камере, да?

— В исполнение приводят не обвинение, а приговор, — назидательно заметил Саблин. — Обвинение можно только предъявить.

— Позвольте не согласиться, товарищ капитан, — заявил Левторович. — В нашей работе обвинение и приговор — фактически одно и то же.

Саблин промолчал. В принципе, это была правда. Оправдательных приговоров военные суды почти не выносили. Во всяком случае, такое случалось крайне редко. Социалистическая законность цвела и пахла. Если уж кого-то брали, то в худшем случае этот человек проходил все круги ада, а потом погибал. В лучшем он сразу становился к стенке. В мирное время теоретически допускались послабления. В военное никакой поблажки не было никому.

Алексей прекрасно понимал терзания сержанта Кривошеева, вина которого состояла лишь в том, что сотрудники абвера научились делать советские документы. Допустил оплошность — отвечай.

Навстречу «газику» трактора тянули батарею стодвадцатидвухмиллиметровых орудий. Водителю пришлось уйти с обочины в борозду и ждать, пока колонна пройдет. Ее сопровождал конвой.

Надо же! Случись это чуть раньше, и оперативникам не пришлось бы собственными малыми силами уничтожать вражеских диверсантов.

Застонал, заворочался Лизгун. Левторович придавил его каблуком. Саблин вывернул шею и задумчиво разглядывал пленника.

Информация о школе абвера, работавшей в городе Ненашеве, появилась не сегодня. Это учебное заведение действовало больше года. Отрывочные сведения о нем поступали в советские компетентные органы, но внедрить туда своего человека не удавалось.

Основной контингент курсантов составляли бывшие советские военнопленные, доказавшие свою преданность рейху. Их обучали радиоделу, рукопашному бою, ведению подрывной и пропагандистской деятельности.

Пока немцы наступали, школа клепала диверсантов для заброски в ближний тыл советских войск. Они должны были сеять там панику, уничтожать коммуникации. После неудачи под Москвой и разгрома под Сталинградом характер деятельности школы изменился. Теперь она, как и прочие заведения такого рода, стала работать на будущее. В ней готовили агентуру на так называемое длительное оседание.

Диверсантов немцы тоже продолжали обучать. Но теперь занятия проводились по нескольким дисциплинам, в разных блоках. Курсанты одного такого вот, извините, факультета были полностью изолированы от других.

Руководил школой барон фон Кляйст — пятьдесят пять лет, истинный ариец, потомственный военный, имеющий серьезные связи в Берлине. В контактах с СС не замечен, но для абвера это норма.

Военная разведка, возглавляемая адмиралом Канарисом, держалась подальше от Гиммлера, впрочем, вовсе не по причине своей гуманности. Абвер был таким же врагом, пусть его офицеры и не участвовали в преступлениях против мирного населения.

Немецкая военная разведка имела немалое число сотрудников. Школы абвера работали как в самом сердце Германии, так и на окраинах оккупированных территорий. В том числе здесь, на Смоленщине, где активно ковало кадры заведение под грифом 2-212.

Накануне вечером в штабе армии капитан Саблин имел короткую беседу с начальником контрразведки корпуса полковником Гробовым. Обладатель такой зловещей фамилии не был образцом любезности. Вечно мрачный, похожий на Кащея. Он имел неистребимую привычку пронзать собеседника взглядом, вне зависимости от его отношения к этому человеку.

— Задание ты уяснил, капитан, — заявил он. — Мы не ошибаемся. В Ненашеве действует крот. Если его не выявить, он будет гадить и дальше. Не исключено, что этот тип имеет отношение к школе абвера. Ты обладаешь всеми нужными полномочиями. Не стесняйся командовать людьми, которые старше тебя по званию. Для нашей конторы это нормально. Вторая задача — собрать информацию по барону. Он кладезь ценных сведений как для Гиммлера, так и для нас. Выясни про него все, что только сможешь. Семья, постоянное место жительства и так далее. Дела в абвере идут неважно. Шефу этой конторы, адмиралу Канарису, могут быть предъявлены обвинения в государственной измене. Насколько нам известно, небеспочвенные.

«Газик» снова месил дорожную грязь. На подъезде к Ненашеву солдаты в форме НКВД, но уже настоящие, дважды проверяли документы. Они морщили лбы, вчитывались, сверяли фотографии с лицами предъявителей.

Алексей даже вынужден был приказать одному особо бестолковому солдату вызвать старшего наряда. Тот быстро понял, с кем имеет дело, и попросил прощения за задержку. А когда машина отдалилась, он наверняка устроил своему подчиненному выволочку. Молодая спецслужба быстро набирала вес. В армии ее уже боялись.

Капитан рассматривал грязные улицы, малоэтажные здания, разрушенные через одно. Городок, окруженный лесами, и до войны не был образцом опрятности, а сейчас стал и вовсе унылым и неприглядным. Советская артиллерия обстреливала окраины Ненашева, крошила оборонительные укрепления противника. Кругом чернели остовы сожженных орудий, перепаханные окопы.

Красная армия город не штурмовала. Немцы сами ушли отсюда, просочились как через игольное ушко. В городе стояло до батальона пехоты, находился штаб полка, работал госпиталь.

Два последних учреждения располагались в разных крыльях одного здания, бывшего общежития мукомольного комбината, стоявшего в конце улицы Хлебной. От самого комбината уцелели пара корпусов и вереница складских строений. Небольшой элеватор немцы взорвали.

Перед штабом полка простирался обширный пустырь. Виднелись остатки решетчатой ограды. До войны здесь был городской сквер.

У соседнего крыла царила активность. Там урчали машины с красными крестами, сновали люди в белых халатах. До линии фронта было несколько километров. Попыток ее прорыва немцы не предпринимали, да у них и не вышло бы. Но обстрелы происходили регулярно, отсюда и приток раненых. Санитары таскали носилки, на них покрикивали доктора.

В штабном дворе стояли потрепанные «газики» и полуторка. Солдаты в расстегнутых фуфайках грузили в ее кузов катушки с кабелями.

За углом в крохотном дворике между столбами висело белье. Стройная женщина в кофте и форменной армейской юбке снимала его с веревки и складывала в алюминиевый таз. Она покосилась на подъехавший «газик», нахмурилась. На первый взгляд в ней не было ничего отрицательного — стройная, худощавая, прическа каре. Но взгляд этой дамы был какой-то вызывающий.

В глубине двора находилась одноэтажная пристройка к задней части здания. Там прохаживался часовой. Из-за угла высовывался капот «эмки».

— Ага, наш полковник Борисов тут не один. При нем молодая жена, — пробормотал Левторович.

— Это твои домыслы? — осведомился Саблин.

— Нет, информация, полученная из источника, заслуживающего доверия, — вкрадчиво сообщил командиру оперативник. — Жена не настоящая, а так, военно-полевая. У нее особые взгляды на сей счет, но вряд ли они согласованы с мнением полковника, у которого в далеком Хабаровске осталась полноценная семья. Она не может об этом не знать. Подозрительная какая-то дамочка.

— Не в нашем ли ведомстве работает? — с улыбкой проговорил Алексей.

— До войны трудилась преподавателем в колонии для малолетних преступников, — поведал всезнающий Левторович. — Потом прописалась в действующих частях, там подцепила Борисова. Он воюет давно, прошел ржевскую мясорубку. Ох, какой же был бардак!..

Про ржевскую мясорубку Левторович мог бы и не поминать. Части и подразделения гибли там в полном составе, вместе с командирами. С востока подходили резервы и прямо с эшелонов шли в бой.

С командным составом творилась неразбериха. Органы воинского учета и контроля не справлялись со своей работой. Многих они хоронили заживо, а где-то воевали мертвые души, на которых исправно выписывались паек и денежное довольствие.

Части сплошь и рядом формировались заново. Офицеры туда отправлялись откуда угодно, чуть ли не с других фронтов.

Полк, занявший Ненашев и расползшийся по его окрестностям, был на скорую руку сколочен из разрозненных групп, с бору по сосенке. Офицерский состав комплектовался впопыхах, без особых проверок. Ничуть не удивительно, что командир этого самого полка и проворонил прорыв немцев из окружения. Будь он хоть семи пядей во лбу и настоящий храбрец, но в одиночку много не навоюешь.

Алексей первым выбрался из машины, осмотрелся.

«Что-то не видать комитета по торжественной встрече. А ведь предупреждение о нашем прибытии было сюда отправлено», — подумал он.

Впрочем, нет. С крыльца пристройки скатился невысокий человек в офицерской форме и зашагал к машине, застегивая на ходу китель. Он был невысок, сравнительно упитан, имел широкую физиономию и отчаянную нехватку волос на голове.

Саблин козырнул первым, как и положено младшему по званию. Потом он показал удостоверение. Мол, к вам не кто-то там приехал, а представители очень серьезной конторы.

Полковник нервно вздохнул. В глазах его блестела какая-то печаль.

— Борисов Николай Петрович, командир полка, — представился он, изучив удостоверение, предъявленное ему.

Алексей протянул руку. На физиономии полковника мигом нарисовалось облегчение. Если бы эти офицеры имели приказ взять его, то их командир не проявил бы такую любезность. Он схватился за протянутую руку, нервно и долго тряс ее, потом опомнился, отпустил.

«Думал, что арест, — догадался Алексей. — Грешок за ним, конечно, знатный. Немцев из кольца выпустил. Хотя вина ли в том лично полковника?»

— Я командую оперативной группой контрразведки СМЕРШ, — сказал Алексей, пряча удостоверение. — Мы прибыли для расследования событий, о которых вы прекрасно осведомлены, Николай Петрович.

— Да-да, меня предупредили. — Полковник приосанился, устыдился своей минутной слабости. — Милости просим, товарищи офицеры.

Женщина на задворках как-то застыла, хоть картину с нее пиши. Она перехватила насмешливый взгляд Алексея, быстро поправила какую-то тряпку, висевшую на веревке, забрала тазик и ускользнула за сарай.

В это время подчиненные капитана Саблина вытащили из-под заднего сиденья «газика» диверсанта Лизгуна. Он был в сознании, но явно не в своей тарелке. Глаза его блуждали.

У полковника отвисла челюсть от изумления.

— Нет, Николай Петрович, — с улыбкой проговорил Алексей. — Это вовсе не похмельный член нашей группы, к тому же страдающий прогрессирующим слабоумием. Мы по дороге подобрали этого фрукта. Он главарь диверсионной группы, заброшенной в наш тыл. Они пытались взорвать мост через Илим, но сегодня оказался не их день. Мост в порядке, группа ликвидирована. Этого господина нужно временно упрятать за решетку в надежном месте. Будем говорить с ним позднее. И чтобы ни один волосок не упал с его головы. Усиленная охрана, никого к нему не пускать! Даже офицеров вашего полка. Тем более их! — с заметным нажимом произнес капитан. — Вы способны справиться с этой несложной задачей?

— Разумеется, товарищ капитан. — Полковник даже обиделся. — Под зданием штаба имеются хорошо оборудованные подвалы. Они нам от немцев достались. Кстати, в тот день, когда мы заняли Ненашев, в штаб полка явился человек, сказал, что он бежал от немцев. Мол, специально согласился с ними сотрудничать, чтобы при первом удобном случае уйти к своим. Божился, что не предатель, хочет искупить свою вину. Учился в местной диверсионной школе, но сбежал из нее, а немцам в суете было не до него. Он тоже сидит в подвале под охраной. Честно говоря, товарищ капитан, мы не знаем, что с ним делать. При штабе имеется своя так называемая оперативная часть, но там люди из разведки, два шифровальщика, офицер особого отдела, надзирающий за благонадежностью военнослужащих.

— Неужели?.. — пробормотал Алексей. — И что за гусь такой?

— Говорит, что был сержантом в РККА, некто Гуляев Глеб Максимович. В плен попал зимой сорок первого под Можайском, сопротивляться не мог, потому что контузило. Год скитался по концлагерям, потом выразил желание сотрудничать с фашистами. Он уверяет, что это была только уловка, чтобы попасть к своим.

— Все они так говорят, — заявил Левторович.

— Не могу знать. — Борисов пожал плечами. — Но все-таки сам пришел, никто его за уши не тянул. Мог бы с немцами бежать или в нашем тылу диверсии устраивать. Возможно, совесть проснулась, вот и записался в перебежчики.

— Ладно, разберемся и с ним, — сказал Алексей. — Пусть сидят в подвале. Никакого контакта друг с другом! Охранять как золотой запас. Где мы можем поговорить, Николай Петрович?

— Так пойдемте в мою избу, — предложил Борисов. — Анфиса поесть приготовит, баньку натопит. Устали с дороги, да?

Дорогие гости ехидно усмехнулись, а полковник растерялся, не сразу понял.

В одноэтажной пристройке было от души натоплено. Боец-коротышка опасливо поглядел на офицеров, кинул в топку несколько поленьев и испарился.

— Пусть топит, — пробормотал Борисов, снимая фуражку. — Россия-матушка, все такое. Погода переменчивая. Тепло, как говорится, лишним не бывает. Располагайтесь, товарищи офицеры. У меня тут что-то вроде кабинета. Я сейчас распоряжусь насчет…

— Сначала к делу, Николай Петрович, — сказал Алексей. — Никаких посторонних, только вы и наша группа. А все остальное будет потом.

Офицеры расстегнули фуфайки, расселись по лавкам. Борисов спохватился и открыл форточку. Не парная же.

Комната выглядела вполне обжитой. Тут имелись вся необходимая мебель, печка с чугунными конфорками, самовар, какие-то кастрюли, прочая посуда.

Насчет кабинета полковник не особо загнул. В помещении стоял длинный стол для совещаний командного состава. На стене висела карта района, включающая городок Ненашев с обозначением всех улиц и жилых кварталов.

Алексею стало любопытно, он подошел к карте. Она вся была исчиркана пометками, в районе Ненашева истерта почти до дыр. Видимо, эти хреновы полководцы пальцами по ней возили.

Он перехватил ироничный взгляд Левторовича и украдкой посмотрел на полковника. Тот снова не находил себе места, волновался.

Состояние этого человека нетрудно было объяснить. Война с фашистами — чепуха. Куда страшнее попасть в немилость к своим.

Карта была из старых запасов — геологическая, со всеми топонимами и высотными отметками. Южнее лесного массива, к югу от Ненашева — деревня Коптянка. За ней река Илим, протекающая с востока на запад. Дорога вдоль Илима, село Мокрушино. За ним холмистая местность, где полегла штрафная рота капитана Суворова.

Линия фронта осталась там же, где и была четыре дня назад. Она проходила верстах в шести к западу от Ненашева.

Разведка у немцев работала, поэтому сам городок из орудий они не обстреливали. К весне сорок третьего швыряться снарядами туда, где нет важных объектов, для них стало накладно. Штаб полка не в счет. Попробуй попасть в него.

Противник еще не надорвался, но к тому шло. Промышленность перегрелась, снабжение не поспевало, ощущалась нехватка боеприпасов и тяжелого вооружения. Немцы били из орудий по позициям советских войск, да и то нечасто.

Ненашев, окруженный лесами, даже не был райцентром. Тот находился в Бутове, южнее. Весь городок состоял из нескольких улочек, застроенных в основном маленькими частными домами.

Из промышленных предприятий к концу германской оккупации признаки жизни подавали лишь консервный завод и мастерская, где изготовлялись гробы. Она даже процветала. Здания бывшего горсовета, местного отделения НКВД — все, что в городе было построено на совесть, — использовалось немцами под комендатуру, военный штаб, полицейские участки.

Отворилась задняя дверь. В комнату вошла женщина, которую уже все видели. Взоры офицеров устремились на эту представительницу прекрасного пола. Такова природа! Даже на смертном одре мужчина будет оценивать женщину. Она причесалась, накрасила губы, смотрелась эффектно.

Эта женщина даже чем-то напомнила Алексею сотрудницу ЧК Риту Устинович из романа «Как закалялась сталь», который публиковался в журнале «Молодая гвардия». Впрочем, данная особа была постарше. Она улыбалась, но поглядывала настороженно. Волевой подбородок, морщинки в уголках глаз и рта.

— Коленька, товарищи, наверное, чаю хотят попить. У нас есть сушки, баранки, ватрушки.

— Анфиса Павловна, не сейчас, — сказал Борисов и недовольно поморщился. — Дайте нам с товарищами поговорить, если несложно.

— Коленька, да разве же так можно? — Женщина всплеснула руками. — Ведь товарищи устали, голодные. Я сейчас согрею, все принесу.

— Анфиса Павловна, вы не поняли? — резко бросил Борисов и устремил на свою зазнобу тяжелый взгляд. — Пожалуйста, выйдите и больше не появляйтесь, пока вас не пригласят. У нас с товарищами важный разговор.

Женщина поежилась и вышла из комнаты. Перед этим она одарила своего сожителя тяжелым взглядом, суть которого Саблин понял правильно. Да, каждый человек — хозяин своей судьбы. Пока не встретит хозяйку.

Борисов смущенно перебирал на столе какие-то папки, кусочки рафинада, выпавшие из упаковки. По-видимому, он считал, что его женщина не отличалась большим умом. Хотя как сказать.

Алексей поднялся, на цыпочках дошел до задней двери, взялся за ручку и резко распахнул створку. Вопреки его ожиданиям в узком пространстве никого не оказалось. Женщина ушла. Значит, есть у нее какие-то мозги. Он закрыл дверь и вернулся на место.

— Анфиса Павловна не будет подслушивать, — проворчал Борисов, борясь с румянцем на щеках. — Она благоразумная женщина, никогда не сует свой нос в чужие дела.

Офицеры заулыбались, чем окончательно вогнали полковника в краску. Он скрипнул зубами. Если бы эти ехидные типы не представляли контрразведку СМЕРШ, структуру совсем новую, но уже вызывающую дрожь в коленках, то всыпал бы им по первое число!

— Ладно, это ваша личная жизнь, Николай Петрович, — миролюбиво заметил Саблин. — Дело добровольное, законом не порицаемое. Лишь бы оно не мешало исправному несению службы. Вы бы тещу сюда еще привезли, — не удержался он.

Казначеев отвернулся и прыснул. Шутка с бородой. Почему женщины живут дольше мужчин? Потому что у них тещ нет! Впрочем, не самая удачная хохма для военного времени.

— Товарищ капитан, я бы вас попросил!.. — Полковник тоже не удержался. — Это мое личное дело. Вы правильно заметили, законом и уставами не запрещается. Анфиса Павловна — несчастная женщина, она много пережила. Я в курсе, что у меня за спиной ведутся разные похабные разговоры на ее счет.

«Чему имеются основания, — подумал Алексей. — Учитывая наличие законного семейства в Хабаровске. Идиотская мысль!.. Если у Анфисы Павловны имеются серьезные чувства к Борисову, то на кой ляд ей нужно окончание войны?»

— Как долго вы знаете Анфису Павловну, товарищ полковник? Прошу понять меня. Это вопрос не личный, а чисто рабочий.

— Больше двух лет, — ответил Борисов. — Анфиса Павловна до войны работала в системе ГУЛАГ, была учительницей у малолетних преступников, зарекомендовала себя с самой лучшей стороны. Она ответственная, очень чутко относится к людям. Если они, конечно, не враги нашей Родины. Да, порой она не понимает простых вещей. Мне приходится повторять дважды. Мы познакомились под городом Калинином в октябре сорок первого. Немцы наступали, она вывозила своих подопечных, а мой батальон в это время сдерживал прорвавшихся фашистов. Анфиса Павловна в том бою вела себя героически. Она на моих глазах застрелила из пистолета двух немецких солдат, а потом вытаскивала меня, контуженного, из-под рухнувшей балки. Давайте называть вещи своими именами, товарищи офицеры. — Борисов заметно осмелел. — Если вы в чем-то подозреваете эту женщину, то просто теряете время. После октября сорок первого у нее не было возможности контактировать с неприятелем, уж поверьте. Да и раньше таковой тоже не имелось.

Полковник настороженно смотрел на дорогих гостей. Что на уме у этих ребят из контрразведки? Сейчас их интересует реальный враг? Или как всегда?

Интуиция подсказывала капитану, что дамочка не при делах. Можно сколь угодно рассуждать и фантазировать о женщинах-шпионках, но в реальной жизни такое случается редко.

Самого полковника Алексею тоже подозревать не хотелось. Человек боевой, не раз кровью умытый. Разве что случайно допустил слив информации. Но рядом с ним был человек, который этим воспользовался.

— Хорошо, товарищ полковник, — согласился Саблин. — Отныне все вещи будем называть своими именами. Диверсанты в последнее время вас не тревожат?

— Бог миловал, — сказал Борисов и смутился.

Ох уж этот великий и могучий русский язык, в котором к месту и не к месту упоминается Всевышний.

— Как налаживается в городе мирная жизнь?

— Всего три дня прошло. — Борисов усмехнулся. — Сами можете себе представить. К работе приступила комендатура. Капитан Левитин командует парадом. Прибыл товарищ Пастухов из Калинина. Будет восстанавливать горком и поднимать народное хозяйство, разрушенное войной. Коммунистов в городе, сами понимаете, не осталось. Немцы их уничтожили. В городе сейчас три с половиной сотни жителей. Люди гибли под бомбежками еще в сорок первом, других немцы расстреляли, третьих в Германию на работы угнали. Многие в эвакуации. С таким количеством рабочей силы восстанавливать хозяйство будем долго, но уже начали. Проводим электричество на важные объекты, чистим замусоренный водопровод, разбираем завалы. За снабжение населения продуктами пока отвечают военные. Особый отдел при комендатуре приступил к работе. Местные жители еще в первый день сдали пособников фашистов, которые остались в городе, рядились под нормальных людей. Трое в полиции служили, столько же в заготовительной конторе, которая у людей продукты отнимала. Всю компанию вывели в лес и расстреляли. В Бычьей балке за северной околицей братскую могилу обнаружили. В ней не меньше пятисот тел. Вонища там стоит страшная. Люди рассказывали, что сначала немцы евреев стреляли, которых до войны в городке хватало, потом пленных красноармейцев, не способных работать. Дальше они уже хватали всех подряд — подростков, мужчин призывного возраста.

— Вы в курсе, что в Ненашеве действовала школа абвера по подготовке диверсантов?

— Да, на Школьной она находилась, — сказал Борисов. — Показывали знающие люди. Нет там уже ничего. Немцы сами все пожгли из огнеметов. В подвалы взрывчатку заложили и грохнули. Немцы школу закрыли за неделю до нашего наступления. Персонал и курсантов увезли в неизвестном направлении, часть документации сожгли, остальное вывезли.

— Штрафная рота капитана Суворова, погибшая во время прорыва немцев, кому подчинялась? Вам?

— Что вы, нет, — решительно проговорил Борисов. — Штрафная рота находилась в подчинении штаба дивизии. Ее из Черного Яра пригнали, как радиограмму получили. Бросили на высоту, чтобы немцам дорогу перекрыла. Там она вся бездарно и полегла под пулеметами. А в ней было двести тридцать душ.

— Ладно, перейдем теперь к нашему делу, Николай Петрович. — Саблин поднялся, чтобы размять ноги. — Анализ сложившейся ситуации позволяет предположить, что в штабе вашего полка действует крот, передающий немцам информацию. Спорить не советую. Ваше мнение в этом вопросе учитываться не будет. Немцев заперли в Ненашеве тринадцатого апреля. В основном это сделала ваша часть, усиленная перед наступлением. На прочих участках немцы отходили организованно. Они закрепились, выровняли линию фронта. Здесь же у них получился выступ, который мы и срезали, а потом неделю давили артиллерией все их попытки вырваться из котла. На участке к югу от Ненашева стоял стрелковый батальон…

— Это не мой, — угрюмо вставил Борисов.

— Тем не менее его временно придали вам. Командир — майор Корбин, если не ошибаюсь. Четыре сотни бойцов надежно прикрывали проблемный участок, имели на вооружении достаточное количество пулеметов и противотанковых ружей. Заслон почти железный. Поздно вечером двадцать седьмого апреля он был снят с позиций. Южное направление практически оголилось. Почему?

— Мы получили приказ из штаба дивизии, — ответил Борисов. — Батальон должен был срочно прикрыть участок фронта южнее Бутова. Там назревала нездоровая активность немецкой бронетехники. У батальона же имелось двадцать противотанковых ружей. В штабе решили, что немцы собираются в контратаку. Предположение не подтвердилось, но кто же знал? Нас уверили, что это на несколько часов. На подходе два свежих стрелковых батальона, сформированных в Костроме, которые и заткнут дыру. Мол, если отвести солдат скрытно, то немцы не заметят и не успеют среагировать. Пусть видят фанерные муляжи. Они введут противника в заблуждение.

— Вам приказали перебросить именно это подразделение?

— Нет, на мое усмотрение. Но этот батальон находился ближе всего к месту новой дислокации, поэтому мы решили задействовать его.

— Вы лично принимали решение?

— Нет, что вы, — с испугом заявил полковник. — В двадцать два часа было проведено штабное совещание, на котором мы рассмотрели все возможные варианты и выбрали оптимальный.

— Где проходило совещание?

— В селе Покровка. Посторонних не было. Это совершенно точно. Комната для совещаний охранялась. Подслушать нас никто не мог.

— Понятно, — сказал Саблин. — Вы рассмотрели варианты и выбрали оптимальный, решили отвести с позиций батальон майора Кобрина и отправить его марш-броском на проблемный участок передовой. В районе полуночи позиции у Коптянки практически опустели. Через пять часов немецкий ударный кулак вырвался из леса и ударил именно туда, куда и следовало. За ним в прорыв устремилось все, что томилось в окружении, включая штаб немецкой пехотной дивизии.

— Могла сработать их разведка, — робко возразил Борисов.

— Могла, но плохо сходится, — заявил Алексей. — Допустим, немецкие разведчики что-то обнаружили, лежали в кустах, наблюдали. Им нужно было убедиться в том, что уйдет весь батальон, потом вернуться назад, доложить начальству. На это тоже нужно время. Теоретически возможно все, но в реальности немцы никак не успели бы собрать ударную группу, подготовиться к эвакуации. Лично мне по душе другая версия. В двадцать два тридцать по итогам совещания принимается решение. Не позднее двадцати трех немецкий агент уже шлет своим хозяевам радиограмму. Мол, батальон снимается с позиций. До восьми утра есть возможность провести операцию. Потом дыру опять заткнут. У немцев есть три дополнительных часа. Они работают организованно, слаженно и перед рассветом наносят нежданный удар.

— Вы хотите сказать, что среди моих офицеров затесался предатель? — Полковник поежился. — Но все, что было сказано на совещании, являлось строжайшей тайной.

— Вот вы сами и ответили на свой вопрос, — проговорил Саблин. — Не знаю насчет предателя, товарищ полковник. Это может быть профессиональный вражеский разведчик, имеющий в укромном месте рацию, для которой восемь верст дистанции — сущая чепуха. Скорее всего, он изображает советского офицера.

— Поправку разрешите, товарищ капитан, — подал голос Левторович. — Соглашусь, что это офицер. Он имеет свободу передвижений как минимум по данному населенному пункту. Но это не может быть офицер из боевого подразделения. Только штабист, связист, сапер. Что-то в этом роде.

— Да, разумеется, — согласился Саблин. — Так у него есть вероятность, что он не будет переброшен куда-то еще. Тогда вторая поправка. Данный субъект для вас фигура новая. Вы не можете долго его знать.

— Господи, да полк после Ржева был сформирован из кусков, офицеров собирали с бора по сосенке! — в сердцах воскликнул Борисов. — Особый отдел их даже не проверял, не до того было. Занимай должность и тащи свой воз.

— Оглашайте список, Николай Петрович. Кто из офицеров присутствовал на вашем скоротечном совещании? Вы должны это помнить.

— Конечно, помню, — заявил Борисов. — Начальник штаба полка майор Шевенко Александр Елизарович. — Он начал загибать пальцы. — Его заместитель, начальник строевой части капитан Кондратьев Дмитрий Олегович. Начальник службы вооружения капитан Рожнов Алексей Константинович. Мой заместитель по политической части майор Костин Евгений Романович. Капитан Чаплыгин Борис Аркадьевич, командир роты связи. Капитан Вахновский, особый отдел. Без него, увы, никак. Георгий Свиридович, кажется. — Пальцев не хватило, полковнику пришлось задействовать вторую руку.

— Шестеро, — резюмировал Саблин.

— К сожалению, уже пятеро, — сказал Борисов. — Начальник штаба майор Шевенко погиб позавчера. Он с представителем штаба дивизии выехал на передовую. «Виллис» попал в засаду. Второго офицера ранили, Александр Елизарович бросился его вытаскивать, попутно отстреливался. Их обоих убил немецкий снайпер.

— Сожалею, — пробормотал Алексей. — Значит, вы скоро получите нового начальника штаба.

«Надеюсь, не вражеского агента, — подумал он. — Сомнительно, чтобы неприятельский лазутчик кинулся выручать нашего штабного офицера, да еще подставился под пулю. Майора Шевенко, мир его праху, придется исключить из списка подозреваемых».

— Но все эти люди в высшей степени порядочные, коммунисты, — произнес Борисов.

— Нисколько в этом не сомневаюсь. Вы их долго знаете?

— Да нет же, — раздраженно проговорил Борисов. — Я сам еще месяц назад не знал, что в природе существует этот полк. Командовал семнадцатым гвардейским, принимал участие в освобождении Зубцова, Осташкова. От полка остались две роты. Они были выведены в тыл на отдых и переформирование. Мне же отдохнуть не дали — командировали в Калинин, где я и получил новое назначение. Полк существовал только на бумаге. В селе Видное формировался его костяк из трех батальонов. Поначалу в каждом из них числилось по сорок-пятьдесят штыков. Подходили резервные подразделения, вливались группы, вышедшие из окружения, возвращался народ из госпиталей. С офицерами та же история. Они прибывали в часть после лечения, из тыла, из других частей действующей армии. Возможно, вам трудно это понять, товарищ капитан, но в таких условиях, когда тебя вот-вот бросят в бой, ты просто не думаешь, что твой товарищ может оказаться не тем человеком, за которого себя выдает.

— Я не говорю, что это ваша вина, Николай Петрович, — отрезал Саблин. — Но бдительность следует проявлять в любой ситуации.

— Согласен. — Борисов тяжело вздохнул. — Большинство из этих людей я раньше не встречал. Мы работаем вместе две-три недели. В это время боевые действия практически не велись. Новые офицеры кажутся мне грамотными людьми. Только о Вахновском из особого отдела у меня еще не сложилось определенного мнения.

— Сможете добыть фотографии этих людей?

— Думаю, да, через того же Вахновского.

— Ладно, на этом завершим нашу первую встречу, — сказал Алексей и отметил, как полковник облегченно выдохнул. — Языком не болтать, Николай Петрович! Вашей гражданской супруге о том же скажите. Обо всех разговорах с подчиненными докладывать мне или моим людям. Распорядитесь поставить нас на довольствие, выделить спальные места в незанятых помещениях штаба. Будьте готовы выделить столько людей, сколько нам потребуется.

Глава 4

Наступил вечер. Капитан сидел за столом в пустой комнате, перелистывал личные дела офицеров полка. Мерцала старая настольная лампа. Стабильность напряжения оставляла желать лучшего. Жиденький свет озарял окна, задернутые полотном, облезлые стены.

За массивной дверью в коридоре поскрипывали половицы. Там прохаживался часовой. Другой стоял на лестнице, двое или трое — в вестибюле. Еще парочка курсировала вокруг здания.

Подчиненных он отправил по делам. Гена Казначеев быстро вернулся, одарил командира краюхой ржаного хлеба, котелком с овсяной крупой и снова умчался в закат. Добывать чай Алексею пришлось самостоятельно в дежурке на первом этаже.

Он перекладывал папки, перебирал бумаги, которые никому не приходило в голову сшивать. С учетом военнослужащих в этой части действительно были проблемы. Тому имелись объективные причины. Полк формировался в спешке, люди в него поступали без разбора. После ржевской мясорубки многие части существовали только на бумаге. Уйма народа пропала без вести вместе с документами.

Подкараулить где-нибудь на дороге офицера, направляющегося в часть, труп зарыть в канаве. Присвоить его личность заодно с одеждой и вещами. Лишь бы фото не слишком противоречило оригиналу. В таком бардаке этот номер легко прокатит.

Можно перебраться через линию фронта уже с бумагами, изготовленными умельцами из абвера. Так это и сделали люди предателя Лизгуна.

Информации о фигурантах данного дела было немного. На всех бумагах красовалась печать штаба армии. Но капитан знал, что опытному человеку подделать ее несложно.

Он всматривался в снимки, пытался составить психологические портреты этих людей.

У тридцативосьмилетнего особиста капитана Вахновского было неприятное вытянутое лицо, недобрые глаза, спрятанные под отечными мешками. Губы поджаты, на физиономии написано какое-то нетерпение. Он словно ждал, когда фотограф выполнит свою работу, чтобы побыстрее поставить его к стенке. Неизвестно, когда был сделан снимок, как этот человек выглядит сейчас.

Странное чувство овладело капитаном контрразведки. Он испытывал необъяснимую неприязнь ко всем фигурантам дела, которым сейчас занимался. Вроде не должен. Большинство из них — порядочные советские люди. Они выполняют свой долг, беззаветно преданы Родине, делу Ленина — Сталина, все такое. Но стряхнуть с себя это липкое чувство он не мог. Неприязнь была тотальной. Что такое с ним происходило?

Капитан Саблин благополучно вписывался в систему, где все карательные органы были мощным оружием, сосредоточенным в одних руках. «Диктатура пролетариата» — понятие мифическое, «власть народа» — из того же разряда. Страной управляла коммунистическая партия с мощным пропагандистским и карательным аппаратом, с разветвленной сетью собственных спецслужб, следящих за всеми, с могучей армией.

Если партии на данном этапе выгодно завалить фашизм, если интересы Родины и партии наконец-то совпали, значит, он на своем участке фронта обязан вылезти из кожи, хотя и не коммунист. Но если Алексей хотел долго жить и работать, то ему, видимо, придется вступать в ряды ВКП(б).

Хотя кого из коммунистов спасал от расстрела собственный партбилет? Не помогали ни заслуги, ни деньги, ни маршальские мундиры, ни искренняя вера в грядущее торжество марксизма-ленинизма и верность генеральной линии.

В мутном свете лица на фотографиях плохо различались, к тому же за окном смеркалось. Он вынул из планшета треснувшую лупу, стал разглядывать снимки через нее.

Капитан Кондратьев Дмитрий Олегович. Тридцать шесть лет, скуластое лицо, жесткий ежик, во взгляде что-то дерзкое, вызывающее.

Капитан Рожнов Алексей Константинович, тот же возраст. Лицо круглое, незлое, аккуратный пробор. Он следит за своей внешностью, хотя со зрением у него явные проблемы. Отсюда и очки.

Политрук полка майор Костин Евгений Романович. Сорок два года, широкие плечи, тяжелая челюсть и маленький нос. Близко посаженные глаза сами по себе вызывают недоверие и опаску. Возможно, пламенный оратор, умеет убеждать и вдохновлять солдат, но внешне это совсем не та фигура, которая может пользоваться у них безграничным доверием.

Командир роты связи тридцатидевятилетний капитан Чаплыгин Борис Аркадьевич и вовсе выглядел на снимке какой-то химерой. Лучшей фотографии не нашлось? Лысоватый мужчина с большими ушами напряженно смотрел в объектив. Или за него. Он думал при этом о чем угодно, только не о спасении социалистической Родины от коричневой заразы.

Саблин подошел к окну, раздвинул шторы, мрачно посмотрел на темнеющее небо. Во дворе перекликались красноармейцы, кряхтел двигатель полуразобранной полуторки. Подъезжали и уезжали «газики» и «виллисы». Курьеры и порученцы осуществляли связь с подразделениями полка, разбросанными по окрестностям.

«Ну и как мне теперь работать? — раздумывал капитан. — Всех арестовать и пытать, пока кто-нибудь не сознается в работе на абвер? За это меня по головке не погладят. Да и толку особого не будет. Признаются слабые, чтобы избежать дальнейших пыток.

А мне нужен реальный враг. Сейчас не тот случай, когда признательные показания может подписать кто угодно, лишь бы они были. Да и не сторонник я пыток и избиений».

Хороший способ заставить мозги работать — их временное отключение. Капитан плыл по звездному небу, разгребая туманности и галактики. Вспыхивали яркими пятнами жизненные узловые точки.

Детдом под Ташкентом, гам, крики, суровая надзирательница-воспитательница Анна Тимофеевна с палкой. Средняя школа при этом заведении.

«Саблин, к доске! Опять не выучил?»

После были ремесленное училище в Тамбове и трехгодичная служба на Дальнем Востоке. Там тогда еще было тихо, не «летели наземь самураи под напором стали и огня».

Вслед за этим рабоче-крестьянская милиция, уголовный розыск, ловля бандитов и убийц. Все это на фоне массовых репрессий. Ликвидация крупной банды матерого рецидивиста Жоры Копченого, терроризирующей густонаселенный Куйбышев. Хвалебный материал в газетах с его лучащейся физиономией. Именно эти публикации, наверное, и помогли ему избежать ареста и бесславного гниения в Сибири.

Начальник отдела уголовного розыска, перевод в столицу. Опять убийцы, грабители, мошенники, приснопамятная Марьина роща.

Женитьба, развод.

Переход в Главное управление государственной безопасности. Это структурное подразделение НКВД позднее, после ряда перетрясок и упразднений, стало самостоятельным ведомством.

Война, окружение под Могилевом, изнурительные бои с тяжелыми потерями. Санинструктор Лида из молдавского Приднестровья — кудрявый курносый ангел, не предназначенный для этого мира, спасавший раненых с поля боя. Короткая ночь в блиндаже, море чувств и эмоций. Наутро он выносил с поля боя ее бездыханное тело с осколком в красивой груди.

Перевод в армейскую разведку. Трудное лето сорок второго, проведенное в воронежских и донских степях. Знаменитый приказ № 227 «Ни шагу назад!», наделавший много шума. Формирование штрафных подразделений из потенциальных смертников, которых командование бросало в самое безнадежное пекло.

Апрель сорок третьего. Знаковое постановление об учреждении Главного управления контрразведки наркомата обороны и передаче ему уймы важных функций.

К девяти часам вечера стали подтягиваться сотрудники. Гена Казначеев снова приволок котелки, ложки, буханку серого хлеба. Он, похоже, никак не мог наесться досыта.

— Тебе снова все это дали? — удивился Алексей.

— Изъял, — сообщил Гена. — В интересах следствия. Не хотите — не ешьте. Мне же наутро больше достанется. Минутку погодите. Я за чайником сбегаю.

Второй ужин проходил веселее первого. Офицеры дружно стучали ложками, уминали кашу, в которой, по уверению поваров, незримо присутствовал мясной дух.

— Самое интересное, командир, что все наши фигуранты находятся в штабе полка и здешнем гарнизоне, — заявил Пустовой. — Капитан Вахновский — сущий бирюк. Люди его боятся, хотя ничем особо зловещим он пока не прославился. Друзей не держит, обитает в восточном крыле штаба, где чахнет над своей картотекой. Вызывает к себе солдат и офицеров, проводит беседы, в которых выявляет потенциальных врагов и трусов. На тех, кто, по его мнению, недостаточно благонадежен, строчит рапорты в особый отдел дивизии. Вчера с нарочным отправил аж восемнадцать штук. На контакт не идет. Я пытался с ним перекурить во дворе, втереться в доверие. Реакция не в мою пользу. Товарищ капитан потребовал мои документы, после изучения коих стал задумчивым и недоступным.

— Капитан Рожнов отвечает за вооружение, — сказал Генка. — Снимает хату недалеко от штаба, на улице Конезаводской. В принципе, мужик нормальный, носит очки, по слухам, имеет техническое образование. Любитель поговорить, но тип себе на уме. Обилие слов — просто ширма. Лишнего он не скажет. Принимал участие в финской кампании, вроде бывший танкист. Перед войной служил в Ленинградском округе, заведовал материально-техническим снабжением полка. Обычный человек. В целом уравновешен, спокоен, но может и сорваться, наговорить нелюбезностей, чего впоследствии будет сильно смущаться. В общем, вшивая и бесхребетная интеллигенция. — Казначеев усмехнулся. — Из тех персон, которые безошибочно отличают гиперболу от параболы. Завтра в полк прибывают пять «тридцатьчетверок», все свежие, прямо с завода. Он будет заниматься их доставкой со станции Бутово, проверять техническое состояние, разбираться с экипажами.

— А мне вот что интересно, — проговорил Саблин. — На этом участке не работали наши пеленгаторы? Можете не отвечать. Я точно знаю, что этого не было. Сказалась острая нехватка этих вот современных технических средств. Значит, вражеский агент, если таковой тут имеется, может легко связаться со своими хозяевами, сидящими за линией фронта. Что ему мешает иметь при себе портативную рацию? На связь он может выходить из любого лесного массива, из частного дома, который снимает, даже из собственного кабинета в штабе, что, конечно, верх наглости и неприличия.

— Это крик души, товарищ капитан? — поинтересовался Левторович, вынимая длинными, как у пианиста, пальцами папиросу из пачки. — Так давайте пройдемся облавой по лесам и полям. Полномочия у нас вроде есть, солдат найдем.

— Вспугнем агента, — заметил Казначеев.

— Ой, ладно, — отмахнулся Пустовой. — Шила в мешке не утаишь. Мы еще КПП не проехали, а лазутчик уже знал, кто прибыл по его бессмертную душу. Если он верит в стабильность своего положения, то будет хладнокровно при сем присутствовать. Если очкует, попытается сбежать. Поэтому я, товарищ капитан, посоветовал бы присматривать за фигурантами. Есть же в полку взвод разведки. Там опытные кадры.

— Уже присматривают, — сказал Алексей. — Это все, чем вы богаты?

— Предлагаю беседы по душам, — сказал Пустовой. — Пусть фигуранты поделятся с нами ценными фактами из своей биографии, расскажут о жизни, об этапах службы. Будем внимательно слушать, ловить на нестыковках. Лазутчик обязательно даст осечку.

— Теперь о замполите, — подал голос Левторович. — Майор Костин Евгений Романович, сорок четыре года, этакий увесистый субъект с пронырливым взглядом.

— Неужели его взгляд пронырливее твоего? — осведомился Казначеев.

Левторович прохладно хихикнул и проговорил:

— Он вдвое тяжелее и убедительнее. К сожалению, институт военных комиссаров упразднен. Теперь командиры частей и подразделений сами наблюдают за своим собственным моральным духом. Остались замполиты. Они должны вести пропагандистско-воспитательную работу среди личного состава, агитировать за дело рабочего класса и так далее. Самое противное, товарищ капитан, что никто из этой публики не успел проявить себя в бою. Субъект вальяжный, нетерпимый к чужому мнению. Он проживает в съемной квартире на улице Народной, имеет машину с личным шофером. Днем колесит по подразделениям, проводит среди бойцов политико-просветительскую работу, освещает деятельность ВКП(б) на фронте, агитирует за вступление в партию. Мол, лучше умереть коммунистом, чем беспартийным. Не раз вступал в перепалки с командиром полка, настаивал на обязательной двухразовой политинформации — утром и вечером.

«Явно жалеет об упраздненном институте комиссаров, — подумал Алексей. — Кстати, а почему бы и замполитов не убрать? Сможет ли кто-то из них поднять в атаку часть после гибели командира? Или они умеют только вбивать в головы солдат азы политграмоты, сидя в теплом классе?»

— Выскажу крамольную мысль, но этому товарищу ничто не мешает совмещать пропагандистскую работу с подрывной, — негромко произнес Левторович. — Об этом рупоре пропаганды ничего толком неизвестно. Он вроде как был комиссаром в армии Чуйкова под Сталинградом, но документальных подтверждений сего, увы, не имеется.

— Я, кстати, не закончил, — сказал Пустовой. — Мы имеем еще двух фигурантов. Капитан Чаплыгин Борис Аркадьевич окончил институт связи в Перми, в действующей армии служит по своей гражданской специальности. Он целыми днями разъезжает по всему району на ГАЗ-64. Иногда один, в другой раз со связистами. Контроля за ним, конечно, нет, лишь бы выполнял свои обязанности. Сейчас он руководит прокладкой кабеля к селу Мочалово. Там будет устроен дивизионный запасной командный пункт. Ночует Чаплыгин в съемной половине дома, в Больничном переулке. О его личных качествах ничего не известно, прежняя служба в тумане. Он возник словно из ниоткуда накануне освобождения Зубцова, тут же был назначен на должность приказом дивизионного руководства. На его груди красуются медали «За боевые заслуги» и «За отвагу».

— Не забывайте, товарищи офицеры, если лично вам о фигуранте ничего не известно, это не превращает его в нашего заклятого врага! — строго сказал Алексей.

— Да, мы об этом догадываемся, — заявил Левторович. — Теперь последний фигурант списка. Капитан Кондратьев Дмитрий Олегович. Строевая часть, один из заместителей погибшего майора Шевенко. Имеет все шансы вырасти в звании и сделаться начальником штаба. Иногда ночует в кабинете на раскладушке, в другой раз — у своих знакомых из оперчасти, квартирующих на Народной. Воевал на Волховском фронте, в первой и второй Ржевских операциях командовал ротой. Как ни странно, выжил и бахвалился этим перед сослуживцами. Дескать, я обречен на бессмертие! Мужик видный, чуть за тридцать, пользуется успехом у баб. Может подать себя интеллигентом или эдаким рубахой-парнем. По службе нареканий не имеет, нормально справляется с обязанностями. Засек, кстати, сегодня наблюдение, забеспокоился.

— Ладно, — со вздохом резюмировал Алексей. — Я так и знал, что ничего путного вы не собрали. Завтра продолжаете работу. Изолировать эту публику пока не будем, но внимание к своим персонам они должны почувствовать. Пусть понервничают. Продолжайте выяснять их прошлое, сверять байки с реальными событиями. Прошу учесть, товарищи офицеры, что у нас на все про все два-три дня. О местонахождении фигурантов мы всегда должны знать.

— А сейчас не пора ли вздремнуть? — размечтался Казначеев. — Молодые организмы, здоровый сон, все такое.

— Наивный! — с ухмылкой проговорил Левторович, научившийся по глазам командира читать будущее. — Назревает вторая часть Марлезонского балета.

— Истинно так, — согласился Алексей. — Эй, часовой! — рявкнул он.

В помещение всунулся боец с миной «чего изволите?» на физиономии.

— Гуляева сюда! — приказал Саблин.

Перебежчик сидел на стуле посреди комнаты, руки на коленях, глаза в пол. Он выглядел отвратительно. Наполовину седой, кожа серая, обросла щетиной, под мутными глазами чернели круги. Этот человек был сравнительно молод, не больше тридцати, но смотрелся на все пятьдесят. Пальцы подрагивали, он постоянно сглатывал. Голос у него был севший, звучал как из глубокого подвала.

— Я не предатель, товарищи офицеры, прошу поверить. Я намеренно согласился сотрудничать с фашистами, чтобы получить возможность попасть к своим. Какой от меня был бы толк от мертвого? — бормотал он. — Что я мог бы сделать?

— Мертвым не стыдно, — вполголоса заметил Левторович.

— А мне чего стыдиться? — Перебежчик задрожал, выражая вялое возмущение. — Я не причинял своей стране никакого вреда, не участвовал ни в каких карательных акциях. При первой же возможности совершил побег и вышел к солдатам Красной армии, хотя имел возможность уйти с немцами. Я владею ценной информацией, которую специально собирал и запоминал.

— Начнем сначала. — Саблин раскрыл папку, приготовился заполнять бланк для допросов. — Представьтесь.

— Гуляев Глеб Максимович, тринадцатого года рождения. Уроженец города Красноуфимск, который на Урале. Работал на заводе дизельных агрегатов. Мобилизован в Красную армию весной сорок первого, прошел ускоренные сержантские курсы. Все лето и осень того года принимал участие в оборонительных боях в составе сто девятнадцатого стрелкового полка. Воевал под Киевом, Харьковом. В начале октября наш полк занимал Можайскую линию обороны. Немцы прорвали ее, кажется, восемнадцатого числа, вошли в город. Нас осталось человек семьдесят от батальона, откатывались к Никольскому собору, когда нас танки зажали и стали расстреливать. Снаряд взорвался где-то рядом. Ничего не помню. Когда очнулся, все ребята мертвы, а у меня только звон в ушах и голова набекрень. Немцы хохочут, стволами тыкают. Они лагерь устроили для наших военнопленных на территории кремля и торговых рядов. Две недели сидели, издевательства терпели. Потом всех, кого не расстреляли, загнали в теплушки и повезли на запад. Снова лагеря.

— Короче, пожалуйста, — попросил Алексей. — У вас еще будет возможность озвучить свою полную исповедь. Когда вас посетила мысль о том, что стоит поменять неуютный барак концлагеря на комфортную казарму для предателей?

— Я не… — Перебежчик сокрушенно вздохнул, махнул рукой. — Как хотите. Я, наверное, заслужил. Примерно год назад, весной сорок второго. Немцы тогда усилили работу среди военнопленных, искали лояльных, согласных сотрудничать. Выбирали здоровых, которые могли хорошо обучаться. Предпочитали тех, у кого были раскулачены родители, экспроприирована собственность, кто имел родственные связи с белогвардейцами.

— У вас имеются такие связи?

— Что вы, откуда? — Гуляев усмехнулся. — Потомственный заводской парень, жениться собирался, да не успел. Со мной беседовал некий гауптман по фамилии Шлемберг. Да, как ни странно, я запомнил его. Он был вежлив, убедителен. Сначала, впрочем, настойчиво выяснял, не еврей ли я. Смешно, право. Потом обещал мне почетную службу в рядах истинных русских патриотов, золотые горы после победы, почет и уважение, а в случае смерти — вечную память от благодарных жителей угнетенной России. Мне было плевать на все это, я хотел поскорее попасть к своим. Конечно, вы можете мне не верить.

— Кто руководил школой?

— Полковник Вильгельм фон Кляйст. Все называли его бароном.

— Хорошо, достаточно. Когда вас привезли в эту школу?

— В ноябре. До этого несколько месяцев держали на разных фильтрационных пунктах, в каких-то промежуточных лагерях, где обращение было чуть лучше, чем в концлагере. Меня поселили в четвертом блоке, без права выхода в город. Готовили по программе агента глубокого залегания. Мы изучали взрывное дело, психологию, криптографию. Я был расстроен, ожидал не этого. Обычная подготовка диверсанта продолжалась два-три месяца, но я попал совсем в другую команду. Моего согласия никто не спрашивал. Меня готовили для долгосрочной работы в тылу Красной армии.

— Вы помните своих преподавателей, курсантов, с которыми сидели в одном классе?

— Да, конечно.

— Подойдите, если вам нетрудно. — Капитан разложил на столе личные дела так, чтобы перебежчик видел только фотографии. — Внимательно посмотрите, Глеб Максимович. Вы знаете кого-нибудь из этих людей?

Перебежчик вытянул шею, всмотрелся до мокроты в глазах. Было видно, что он реально хочет помочь, узнать кого-то на этих снимках. Этот человек был разочарован не меньше, чем офицеры контрразведки. Гуляев сокрушенно вздохнул, пожал плечами. Мол, видит бог, я на самом деле хотел помочь.

«А там ли мы копаем?» — вкралась предательская мыслишка в голову капитана.

— Нет, не знаю, извините, — пробормотал Гуляев. — Но в этом нет ничего странного, гражданин капитан. Эта школа была довольно крупной, с серьезной учебной базой. В ней имелись два закрытых блока с отдельными входами и выходами. Мы понятия не имели, кто там обучается и что вообще происходит.

— Вы действительно хотите искупить свою вину перед Родиной? — Алексей испытующе посмотрел на перебежчика.

Тот закивал, сделал умоляющее лицо.

— Хорошо, Глеб Максимович. Возможно, вы не совсем потеряны для нашего общества. Мы предоставим вам возможность загладить свою вину. Этой ночью спать вы не будете. Вам выдадут бумагу, карандаши, и вы подробно, без вранья, опишите все, что видели в этой школе. Руководство, преподаватели, курсанты. Имена, фамилии, приметы, в том числе особые. Какие группы куда направлялись, достижения и неудачи выпускников. И так далее. Вы же неглупый человек, представляете, что интересует советскую контрразведку? Изложите все, что вы знаете о бароне фон Кляйсте. Как выглядит, где живет и тому подобное. Не спешите, составьте план. Ночь длинная, все успеете. Я распоряжусь. Завтра вам дадут выспаться. Приступите через полчаса. А пока посидите в соседнем помещении. Часовой!

В коридоре послышался топот, всунулась знакомая физиономия.

— Задержанного в соседнюю комнату! — распорядился Алексей. — Держать, пока не прикажу вернуть. Сколько вас там?

— Четверо, товарищ капитан.

— Вызови начкара, пусть усилит охрану. С Гуляева глаз не спускать. Рукам воли не давать. Двое пусть останутся в коридоре. Доставить второго задержанного.

— Слушаюсь, товарищ капитан!

Через пять минут конвоир втолкнул в комнату Лизгуна, несостоявшегося капитана Знаменского. Он выглядел не лучше Гуляева. К этому парню правило «без рукоприкладства» не относилось. Физиономия его опухла, глаза воспалились. Он смотрел со злостью, хотя и не пытался вырваться. Руки, связанные за спиной, все равно не позволили бы ему это сделать. Лизгун стоял, покачиваясь, посреди комнаты, таращился щелочками глаз.

— Орел! — одобрительно заметил Левторович. — Он что у вас там, парни, мордой о стенку бьется?

— Виноваты, товарищ лейтенант! — заявил конвойный. — Хамить изволил. Пришлось объяснить, что нельзя этого делать.

— Ладно, свободен, — сказал Саблин. — Ждите в коридоре.

Недолгое время он задумчиво созерцал диверсанта, потом поманил его и спросил:

— Раскаялись, господин Лизгун? Пересмотрели свое поведение и готовы сотрудничать с великодушной Советской властью?

— Знаю, какие вы великодушные, — прохрипел Лизгун. — Сначала запытаете невинного до полусмерти, заставите сознаться в том, чего он не делал.

— Про невиновного — это сильно, — не сдержался Казначеев. — Товарищ капитан, можно я ему в морду дам? Для разогрева, так сказать.

— Замерз? — осведомился на него Алексей. — Напрасно вы так, господин Лизгун. Можете, конечно, встать в позу. Тогда расстрел неминуем уже сегодня. Допускаю, вы не очень привечаете власть большевиков. В конце концов, это ваше право. Но стоит ли умирать за бесноватого фюрера? Самому-то не смешно? Вы идиот?

— Чего вы хотите? — Лизгун шаткой поступью приблизился к столу.

— Хорошенько посмотрите на эти фотографии. Если узнаете кого-то, то это пойдет вам в плюс.

Диверсант скептически пожевал губу, нагнулся над столом, стал скользить воспаленными глазами по некачественным снимкам.

Алексей без отрыва на него смотрел. Видит бог, узнай кого Лизгун, капитан понял бы это.

— Не знаю никого, — сказал Лизгун. — Это же ваши все.

— Внимательно посмотрите. Возможно, один из этих людей имеет отношение к вашей школе.

— Не вижу такого, — проскрипел Лизгун.

Этот гаденыш не врал! Он действительно не знал. Да и какой ему резон сейчас брехать? Надо очки набирать, чтобы злые контрразведчики не пристрелили его в подвале.

Капитан украдкой переглянулся со своими подчиненными. Вся компания не скрывала разочарования. Хотели, не утруждаясь, выполнить поставленную задачу? А придется, черт возьми, поработать. Да не тем, чем всегда, а головой!

— Часовой, введите первого задержанного!

Арестанты исподлобья разглядывали друг друга. Ничто не дрогнуло в их пасмурных изможденных лицах.

— Что скажете? — непонятно к кому обратился Алексей. — На этот раз знакомое лицо?

— Да, я видел этого человека, — чуть помедлив, сообщил Гуляев. — Его трудно узнать, раньше он был не такой. Орал, сука, на своих же, руки распускал, мог по башке настучать за любую провинность. Лизгун его фамилия, гражданин капитан. Имени-отчества не знаю. Офицером был в РККА, пока в плен не сдался. Обучался по стандартной программе разведчика-диверсанта, был чем-то вроде старосты группы. Немцы назначили за проявленные рвение и усердие. Боялись его курсанты, злой он был, орать любил, по ногам палкой стучать. Проводил занятия по рукопашному бою, по стрельбе, помогал немецким преподавателям, с которыми общался по-свойски. Он в нашем блоке не появлялся, поэтому не могу о нем много рассказать, так, со стороны наблюдал. Но когда школа эвакуировалась, его и половины людей, с которыми он занимался, там не было. Кто-то мне сказал, что их уже в советский тыл забросили.

— Правильно сказали, — согласился Алексей. — А вы, Лизгун, узнаете этого человека?

— Да, наш он, — сказал диверсант, поморщился и отвернулся. — Лицо знакомое. Там много таких гавриков бегало. Все они присягу на верность фюреру принимали, божились до конца своих дней самоотверженно бороться с большевиками, защищать высокие ценности великой Германии. Так что вы особо его не слушайте. Мол, раскаялся, хочу искупить вину.

— Молчал бы, падла! — Гуляев побледнел, стиснул кулаки. — Это ты, сука, был идейный, Советы ненавидел, коммунистов презирал. Да еще сам по себе садист. В Красной армии таким поганцам, как ты, развернуться не давали. А я нормальный человек, для того и пошел к немцам, чтобы сразу к своим сбежать, как только случай подвернется.

— Все, достаточно! — Алексей захлопнул папку. — Почесали языками, и будет. Лизгуна в камеру! Гуляев — писать сочинение на вольную тему!

Глава 5

Офицер особого отдела взгромоздил локти на столешницу и неприязненно разглядывал посетителя.

Минуту назад из помещения выскочил бледный как смерть сержант Рабоче-крестьянской Красной армии и стрельнул у Алексея папиросу. В нормальном состоянии никакой боец такого не сделал бы. Негоже рядовому составу стрелять курево у офицеров. Но этот парень был жутко расстроен, плохо понимал, что делает. Саблин дал ему папиросу, сочувственно похлопал по плечу и проводил глазами.

На столе у особиста лежал чистый бланк рапорта. Офицер еще не приложил к нему руку.

Процесс представления произошел. Два капитана без особой симпатии разглядывали друг друга.

— В чем провинился этот несчастный, Георгий Свиридович? — кивнул Алексей на дверь. — Он вылетел от вас как пуля. Рискну предположить, что вы не представили его к награде за мужество и героизм, проявленные в боях с немецко-фашистскими захватчиками.

— Я только выполняю свои обязанности, — процедил Вахновский. — В них входит выявление неблагонадежных элементов в солдатской и офицерской среде. Сержант Сушков скрыл, что его отец, крестьянин Тамбовской губернии, участвовал в антоновском мятеже двадцать первого года. Кулак, сельский эксплуататор. Вы понимаете, о чем я? Он был убит в ходе подавления мятежа. Мать сослали в Сибирь, где она и родила этого парня. Она через год скончалась, и будущий сержант Сушков воспитывался в детдоме.

— Я тоже воспитывался в детдоме, — заявил Алексей. — При этом не имею никакой информации о том, кто были мои родители. Они тоже могли являться эксплуататорами трудового народа, поддерживать белое движение, Антанту и тому подобное. Происхождение моей фамилии мне неизвестно. Ее мог придумать, например, кавалерист, доставивший меня в приют. Но я вырос нормальным советским человеком и никогда не помышлял о связях с врагом.

— Это куда вы клоните? — Вахновский насупился.

Его лицо стало крайне неприятным, глаза вцепились в собеседника как кошачьи когти.

— А вы не понимаете, что своими действиями наносите вред боеспособности вашей части? — без обиняков поинтересовался Алексей. — Вы еще арестуйте этого несчастного парня, к стенке поставьте. Нечего мелочиться. Надо уничтожить матерого контрреволюционера!

— Вы мне мешаете выполнять мою работу, несете антисоветскую чушь, — заявил Вахновский.

— У сержанта Сушкова есть нарекания по службе?

— Нареканий нет, — неохотно признал Вахновский.

— Тогда забудьте про этот рапорт. — Алексей ткнул пальцем в чистый лист. — И не надо строчить на меня доносы с обвинениями в антисоветской деятельности. Эта возня по вам же и ударит. Займитесь поисками реальных врагов. У вас имеются соображения насчет того, почему вражеской группировке, окруженной в Ненашеве, удалось вырваться из котла?

Капитан Вахновский не менялся в лице, но от внимания Алексея не укрылось, как его челюсти сжались, а в глазах блеснуло что-то, очень похожее на страх.

— Почему вы меня спрашиваете? — Он опустил голову, набычился. — Решение военных вопросов не входит в круг моих должностных обязанностей. Минуточку!.. Что происходит, товарищ капитан? — Вахновский напрягся, глаза его забегали.

Видимо, он вспомнил, что вчера человек из контрразведки проявлял к нему внимание. А сегодня прилип еще один, с явно провокационными заявлениями.

— Вам не следует волноваться раньше времени, товарищ капитан, — вкрадчиво сказал Алексей. — Органы контрразведки проводят следственные действия, выявляют круг лиц, у которых была возможность выдать врагу секретную информацию.

Вахновский закашлялся. Нелепый способ протянуть время, чтобы продумать стратегию поведения. Алексей терпеливо ждал.

— Вы к чему клоните, товарищ капитан? — возмущенно выдал Вахновский. — Меня подозревают в том, что я выдал информацию врагу? Вы сами-то верите в эту дикость?

— Так вы же верите, что сержант Сушков является затаившимся врагом? — сказал Саблин. — Почему бы мне на тех же основаниях не подозревать вас? Я вовсе не настаиваю на том, что вы выдали врагу секретную информацию. Но ведь такая возможность у вас была.

Откуда в нем взялась эта озлобленность? Он решительно не знал капитана Вахновского, впервые видел его. Антипатия к людям, призванным заниматься поиском внутренних врагов советского государства? Но ведь Алексей сам когда-то работал в аналогичной структуре, тоже впитал в себя все прелести системы. Или не все?

Он не отрывал насмешливых глаз от Вахновского. А того, похоже, потряхивал страх. Он впервые оказался в шкуре тех людей, которых привык подозревать во всех смертных грехах.

— Товарищ капитан, вам не кажется, что вы пересекли черту? — спросил Вахновский и глубоко вздохнул, как-то отяжелел.

— Пересек, — признал Алексей с сухой улыбкой. — Но она ведь никем не охранялась, верно? Вы у нас избранный, Георгий Свиридович? Лучше других? Самый качественный и надежный винтик в системе? Не хочу вас разочаровывать, но это не так. Вы не волнуйтесь, сейчас я больше не собираюсь вас отвлекать. Но мы еще встретимся. Постарайтесь не покидать расположение части, договорились? Нам же не нужны серьезные неприятности, не так ли? — Он встал, козырнул и вышел.

Пять «тридцатьчетверок» прогрохотали по улицам городка и встали во дворе бывшего овощехранилища. Члены экипажей выбирались из новеньких машин, разбивались на кучки, курили. К ним подходили мирные жители, затевали разговоры.

Танки прибыли с Урала. Члены экипажей были оттуда же. Войны они еще не видели, но всю положенную подготовку прошли.

На броне головного танка красовался лозунг, намалеванный белой краской: «Смерть фашистским оккупантам!»

Следом за колонной во двор въехал «газик» с вырезами вместо дверей. Из него высадились два офицера, молодой лейтенант и капитан постарше, невысокий, неплохо сложенный, с широкой лоснящейся физиономией, которую украшали очки в круглой оправе.

Они постоянно сползали на переносицу, и он возвращал их на место указательным пальцем. Это движение настолько вошло в привычку, что совершалось уже рефлекторно.

Настроение у капитана явно было не самым безоблачным. Он нервно разгуливал вдоль танков.

Члены экипажей выстроились у головной машины.

— Накурились, товарищи танкисты? — язвительно справился капитан. — Можем приступать? Спасибо вам. Что вы тут намалевали? — Он с неодобрением уставился на надпись, украшающую танковый борт. — Стереть немедленно! Кто разрешил?

— Так это самое, товарищ капитан, мы же хотели как лучше, призвать, так сказать, на смертный бой. Все так делают, — промямлил коротышка-танкист.

— Все нормально делают, то есть по приказу, с одобрения вышестоящего начальства и через трафарет, — отрубил очкастый капитан. — А не как курица лапой! Стыдно, товарищи танкисты. Вас же фашистские оккупанты засмеют! Чтобы через пять минут я этого безобразия не видел! Еще раз осмотреть машины, проверить техническое состояние! Через полчаса колонна выдвигается в направлении передовой!

— Товарищ капитан, да у нас горючки только до леса доехать! — подал голос кто-то из танкистов. — А там встанем и пешком на врага пойдем!

Люди захихикали.

— Отставить юмор! — гаркнул капитан Рожнов и сам усмехнулся. — Будет вам горючка в течение получаса, если снабженцы, конечно, не наврали. Все, разойтись, заняться делом! Призываю вас быть собранными и ответственными, товарищи танкисты! А то совсем распустились у себя на Урале!

Через пять минут во двор въехал страшноватый бензовоз на платформе ГАЗ-ММ. Капот двигателя был укутан в чехол. Танкисты оживились, закипела работа. Люди разматывали плотно скрученные шланги, лезли на цистерну. Прогресс в снабжении был налицо. Раньше полуторки возили горы бочек с солярой, разгрузка которых превращалась в затяжную песнь. Ладно, если дело обходилось без пожара.

Рожнов опять сорвался и заорал:

— Не курить рядом, вредители чертовы!

Когда Саблин подошел к нему, тот тоже курил, правда, на безопасном удалении. Он неловко пристроил на руке блокнот, что-то писал огрызком карандаша.

«Столбиком считает», — разглядел Саблин.

— За неимением гербовой, — пошутил он.

— Пишем и на портупее, — поддержал шутку капитан. — Мы знакомы, товарищ капитан?

— Сейчас будем, — ответил Алексей и протянул руку. — Капитан Саблин Алексей Егорович, контрразведка СМЕРШ.

— Правда? — Рожнов отстранился, поправил сползающие очки, еще раз посмотрел на собеседника. — Но вы одеты в обычную полевую форму.

— Аксельбанты в казарме оставил, — пошутил Алексей. — Согласно приказу, сотрудники органов контрразведки носят ту же форму, что и военнослужащие подразделений, обслуживаемых ими.

— Не знал. — Рожнов озадаченно почесал карандашом висок.

Он не производил впечатления испуганного человека, готового сбежать через черный ход, но как-то подобрался. Математика столбиком явно перестала интересовать его.

— Нет, Алексей Константинович, все в порядке, — сказал Саблин. — Вы насторожились совершенно напрасно. Просто мы знакомимся с офицерами полка, проводим беседы. Ничего серьезного.

— Кажется, я догадываюсь, товарищ капитан. — Рожнов как-то поскучнел. — Вчера слушок прошел — мне кажется, это от Анфисы Павловны началось, — что в полку работают следственные органы. По неясной причине.

— А нам нужна причина? — пошутил Саблин.

— Думаю, по большому счету да, — ответил Рожнов. — Нам скоро в бой. Моральный дух следует поддерживать, а не расшатывать его бессмысленными следственными действиями.

— Да, с этим не поспоришь. — Алексей улыбнулся и спросил: — Куда эти танки пойдут? Сразу на передовую?

— А что, промариноваться должны? — осведомился Рожнов. — Да, Алексей Егорович, сразу в сторону фронта. Но куда конкретно, я не знаю. Это военная тайна, за разглашение которой полагается высшая мера наказания. Мое дело — получить, построить и все организовать. А уж воевать будут сами. Машины замечательные, — похвалил он. — Усиленная броня, повышенная проходимость. Хотя и старые тоже были неплохими.

— Но когда есть лучшее, уже не до хорошего, — пошутил Алексей. — Вы боевой офицер?

— Был когда-то, — со вздохом ответил Рожнов. — После института работал инженером на бронетанковом заводе в Харькове, в армии отслужил. Решил остаться, подал рапорт в военное училище. Линию Маннергейма штурмовал в составе танковой бригады. Контузило, когда финны машину подорвали. Зрение еще сильнее село. Из боевых частей пришлось уйти, служил в Ленинградском округе, потом на Западном фронте. Нет, вы не подумайте, в очках я все прекрасно вижу. К службе, как говорится, годен.

— Рад за вас, — сказал Алексей. — Ваше отношение к успешной операции немецких войск по прорыву кольца вокруг Ненашева?..

— Отрицательное, что тут еще скажешь. — Капитан развел руками. — Проморгали. Нашлась, как говорится, проруха на старуху. Но на войне случается всякое. Вы же это лучше меня знаете.

— Вам не кажется странным, что немцы ударили именно там, где были сняты наши войска?

— Минуточку!.. — Рожнов насторожился. — Вы как-то издалека подходите. Да, это досадно. Их разведка хорошо сработала, а ударная группа была готова к прорыву. — Рожнов побледнел и начал называть вещи своими именами: — Намекаете на предательство?

— Заметьте, не я это сказал. Мы просто разбираемся в ситуации. Значит, тезка, вас подобные мысли не посещали?

— Признаться, нет. — Рожнов сглотнул. — Такая дикость в голову не приходила. Неужели это было возможно?

— Как знать. — Саблин пожал плечами. — Мы рассматриваем все версии. До новых встреч, Алексей Константинович.

— Разрешите, товарищ майор? — Капитан контрразведки СМЕРШ решил проявить учтивость и такт, не врываться как слон в посудную лавку.

— Не разрешаю. Я занят, не видите? — проворчал крупный мужчина, сидящий за столом.

Он что-то размашисто писал, бросил беглый взгляд на визитера и снова занялся своим делом.

«Крючкотвор», — подумал Алексей.

— И все же я рискну, Евгений Романович, — сказал он, вошел в комнату и плотно прикрыл за собой дверь.

— Что вы себе позволяете, капитан? — Майор Костин неприязненно уставился на непрошеного гостя. — Немедленно покиньте помещение! Я старше вас по званию!

— Оставьте эти условности. — Алексей вытащил из кармана удостоверение, раскрыл его. — Прошу прощения, товарищ майор. Я с удовольствием подождал бы, пока вы освободитесь, но подозреваю, что мое служебное время не менее ценно, чем ваше.

У него сложилось такое впечатление, что замполит полка проглотил что-то несъедобное, пытался выдавить эту мерзость из горла и при этом сохранить лицо. Рука его машинально потянулась застегнуть воротничок, потом он опомнился, вспыхнул.

— Нет, товарищ майор, — успокоил его Алексей. — Мы не выносим обвинений. Для этого существуют органы военной прокуратуры. Не занимаемся арестами высокопоставленных офицеров, по крайней мере без санкции штаба армии. Считайте мой визит всего лишь выражением почтения. Сотрудники моей группы проводят беседы со всеми офицерами вашей части.

— Но я не совсем понимаю, почему контрразведка проявила интерес к этой дыре, где не происходит ничего значительного, — пробормотал замполит полка.

Темнить не стоило. В этом не было никакого смысла. Замполит — второе лицо в полку. Он обязательно обо всем узнает.

Алексей говорил недолго, минуты две. За это время мясистая физиономия грузного майора успела зарумяниться, после чего стала бледной как поганка.

— Не хочу ругаться с вами, товарищ капитан, — проворчал Костин. — Понимаю, что вы при исполнении и находитесь здесь не по своей воле. Но этот приказ ошибочен, заверяю вас со всей ответственностью. Вы обязаны проверить все версии, я согласен, но эту можете смело отвергнуть. В штабе полка не может быть вражеского лазутчика. Эта идея совершенно не реальна. На низшем уровне — возможно, но я даже в этом не вижу смысла. Немцы увидели, что батальон майора Кобрина уходит с позиций, и нанесли удар, пока мы не успели заткнуть эту дыру. На войне такое случается. Виновный должен понести наказание, но самый страшный грех в этой истории — халатность и безответственность.

— Но вы не выступили против предложения снять с позиций батальон Кобрина, высказанного на совещании… — Алексей выделил многоточие в конце предложения.

Щеки замполита стали покрываться зеленью.

— Почему я должен был вникать в детали диспозиции войск и предугадывать возможный маневр противника? — резко проговорил он. — Моя обязанность — следить за моральным состоянием личного состава, вести пропагандистскую работу и осуществлять политический надзор. Я убежден, что высокий моральный дух, вера в свою правоту и готовность умереть за социалистическое Отечество куда важнее физических упражнений и умения стрелять.

«Тезис спорный, — подумал Алексей. — Но возражать глупо».

Замполит набрался смелости, сделал раздраженное, нетерпеливое лицо и посмотрел на часы.

На иной результат Алексей и не рассчитывал. Визит к замполиту носил исключительно провокационный характер.

— Небольшой блиц-опрос, товарищ майор, не возражаете? Есть ряд лиц, вызывающих у нас сомнение. Себя вы по понятным причинам из таковых исключаете. Я не стану перечислять их. Может быть, вы сами кого-то назовете?

— Капитан Кондратьев, — пробормотал замполит и покраснел.

— Почему? Попробуйте объяснить.

— Он был в окружении. Под Утиным Бродом, в конце февраля текущего года. Немцы взяли в кольцо полк, в котором он служил, и две недели мурыжили в болотах. Потом они вышли оттуда при довольно сомнительных обстоятельствах.

— Вы готовы записать Кондратьева в предатели на основании того, что его часть попала в окружение?

— Вы спросили, товарищ капитан, я ответил.

— Ваш покорный слуга тоже был в окружении. А вы?

— Я не был.

— Значит, вы не воевали. Уж простите за прямоту. Миллионы солдат выбирались из окружения. Одним удавалось это сделать, другим нет. Причина — ошибки командования. Солдаты ни в чем не виноваты. Вы, очевидно, перепутали окружение с пленением.

— Вы так на меня смотрите, словно я уже виноват и должен перед вами отчитываться, — заявил замполит. — Да, я привык сражаться на других фронтах, если угодно. Я несу ответственность за боевой дух солдат и их политическую подготовку.

— Давно вы служите в полку?

— Две недели назад я был переведен сюда из политотдела дивизии. Приказ о назначении подписал лично товарищ Фабиус, член военного совета армии. Тогда же мне присвоили очередное воинское звание. До этого я был замполитом батальона, принимал участие в боях южнее города Белый.

— Как вы относитесь к упразднению института комиссаров в частях и соединениях Красной армии?

— Отрицательно, — буркнул Костин. — Но это решение приняло высшее руководство, и не мне его оспаривать.

— Командир полка Борисов прислушивается к вашему мнению?

— Почему вы спрашиваете? — Майор насупился. — Мы с Николаем Петровичем выполняем одну задачу, пусть и на разных участках. Я не вмешиваюсь в его действия, не осуществляю за ним надзор. В мои обязанности это не входит. А он не лезет в политическую пропаганду. По некоторым вопросам мы не сходимся, но это не препятствует совместной работе.

— Вы не писали на него рапорт вышестоящему начальству?

Выпад был наудачу и, кажется, попал в цель. Майор осекся и начал стремительно терять интерес к разговору. Возможно, он понял, что представитель контрразведки лишь провоцирует его на дерзость. Фактов у него нет.

— Я не обязан отвечать на все ваши вопросы, товарищ капитан. Должны быть разумные пределы.

— У разума нет пределов, Евгений Романович. Как вы относитесь к тому, что полковник Борисов разъезжает по фронтам со своей, скажем так, семьей?

— Тоже резко отрицательно. — Костин начал в нетерпении закатывать глаза. — Возможно, уставы на этот счет и помалкивают, но это же неприлично, в конце концов! Николай Петрович официально женат. Об этом все знают. Какой пример он подает офицерам?

— Не говоря уж о солдатах, — пробормотал Алексей.

— Что, простите?

— Нет, ничего. Вы умеете пользоваться рацией?

— Нет.

— Знаете немецкий язык?

— Нет. Послушайте, капитан…

— Ваши родственники не были в оккупации, концентрационных лагерях, не подвергались депортации?

— Товарищ капитан, вы вообще нормальный?

— Что такое нормальность, товарищ майор? — с улыбкой сказал Алексей. — Это легкая форма слабоумия. Благодарю вас за беседу. Неясное чувство мне подсказывает, что мы расстаемся ненадолго.

На него снова что-то нашло. Вывести из равновесия, расшатать, разозлить! Невиновный переживет, виновный станет совершать ошибки. Капитан контрразведки решительно не мог понять, почему ему не нравятся все эти люди! Может, ему стоило в самом себе покопаться?

Он пружинисто поднялся, козырнул и покинул помещение.

Уже смеркалось, когда из леса вынырнул проворный ГАЗ-64 и запрыгал по кочкам к месту слияния грунтовки с шоссе. До въезда в город было метров триста. Березняк почти вплотную подступал к дороге. В машине находился только водитель в офицерской фуражке.

Из-за кустов выступил красноармеец с автоматом, поднял руку. Мобильный пост на таком же «газике» водитель не заметил. Его маскировала гуща шиповника.

Офицер резко затормозил и потянулся к соседнему сиденью, видимо, за автоматом. Красноармейская форма может оказаться маскарадным костюмом. Постов в этом месте никогда не было.

Все же красноармеец оказался именно тем, за кого себя выдавал. Машина остановилась. Офицер, сидящий за рулем, поколебался и убрал руку с автомата.

К «газику» подошел сержант, козырнул. За ним шагали еще два человека.

— Что-то не так, товарищи? — спросил офицер, исподлобья глядя на них. — Я капитан Чаплыгин, командир роты связи. Возвращаюсь из Мочалова. Надеюсь, нет нужды показывать документы?

— Все в порядке, товарищ капитан. — Сержант тоже поколебался, отдал честь. — Можете проезжать.

— Прошу минутку обождать, — сказал Алексей, выбросил в траву окурок и не спеша приблизился к машине.

Чаплыгин не выключал двигатель, нетерпеливо газовал. «Газик» оброс грязью. Его корпус отнюдь не украшали многочисленные вмятины и царапины. Заднее сиденье было завалено каким-то хламом. Водитель хмурил брови.

— Контрразведка СМЕРШ, — сказал Алексей, показывая удостоверение. — Капитан Саблин. Добрый вечер, Борис Аркадьевич.

— Добрый. — Похоже, Чаплыгин понял, что тронуться с места не удастся, поставил рычаг в нейтральное положение и убрал ногу с педали газа. — Что-то не в порядке, капитан? Почему вы здесь, а не в городе? Меня ждали?

Он был неплохо сложен, имел вытянутое лицо, глаза какого-то неопределенного цвета.

— Будем считать, что мы здесь случайно, — отозвался Алексей. — Могу я осведомиться о цели вашей поездки, Борис Аркадьевич?

— Я чем-то заинтересовал контрразведку? — Капитан забеспокоился, посмотрел на часы, хотя в этом не было никакой нужды. — Может, мне стоит предъявить вам документы?

— Нет необходимости. Никто не сомневается, что вы и есть капитан Чаплыгин. Итак, откуда вы следуете?

— Из Мочалова. Там работает инженерно-строительный батальон капитана Волжского, готовится запасной узел связи. Я бываю там практически каждый день. Мои люди монтируют телефонное оборудование.

— Почему возвращаетесь один?

— Люди заняты делом. Моя обязанность — грамотно организовать работу, а не присутствовать при ней круглые сутки.

— Почему едете окольными тропами? Есть шоссе.

— Здесь ближе. — Чаплыгин сделал недоуменное лицо. — Всегда езжу вдоль оврага, опушкой, через поле. В чем дело, товарищ капитан? Я возвращаюсь к месту дислокации моего подразделения. В пять утра поеду обратно, загрузив машину суточной нормой сухого пайка. На вверенном объекте остался старшина Ворович. Он следит за ходом выполнения работ. Я могу продолжать движение?

— Безусловно, — сказал Саблин. — Но всему свое время, Борис Аркадьевич. Мы осмотрим машину, не возражаете?

Чаплыгин как-то съежился. Глаза его затравленно заметались.

Алексей предупредил сержанта. Тот, в свою очередь, проинструктировал бойцов.

На пассажирском сиденье по правую руку Чаплыгина лежал автомат, очевидно, готовый к бою. Кобура на поясе, но мгновенно пистолет он не выхватит. Что этот человек сделает против полудюжины бойцов? Врежет по газам? Впереди роскошная колдобина. Пулей он через нее не проскочит.

Чаплыгин помешкал, пожал плечами, сделал скучное лицо.

Алексей кивнул. Двое солдат забросили за спины автоматы и принялись обыскивать машину. Они попросили Чаплыгина покинуть ее.

Он вылез, извлек портсигар, начал нервно разминать последнюю папиросу.

«Надеюсь, не с ядом», — мелькнула шутливая мысль в голове Алексея.

Впрочем, не такая уж и шутливая. Подобные инциденты случались.

Чаплыгин закурил, выпустил дым, закашлялся.

Первый боец забрался в капот, осматривал с фонарем закутки моторного отсека. Второй обыскивал салон.

Под брезентом на заднем сиденье обнаружился целый склад. Там лежали катушки с проводами, старые аккумуляторные батареи, измазанные высохшим электролитом, груда металлолома на все случаи жизни, промасленные комбинезоны, резиновые сапоги.

Солдаты с фонарем осмотрели днище машины, простучали крылья и кузов на предмет потайных ниш. Ничего похожего на рацию или другие шпионские приспособления осмотр не выявил. С одной стороны, это было досадно, с другой — ничего не значило. Рация могла быть спрятана где угодно, на всем протяжении маршрута, который Чаплыгин одолевал каждый день.

Имелся и альтернативный вариант. Он честный советский человек, не помышляет ни о какой враждебной деятельности.

Единственным уловом оказались две бутылки с мутным содержимым без опознавательных знаков. Возможно, именно их наличие и беспокоило командира роты связи.

Алексей с трудом извлек из горлышка винную пробку, крепко вбитую туда, поднес бутылку к носу. Пахнуло мощно, аж голова закружилась. Он вопросительно уставился на Чаплыгина. Тот пожал плечами. Не мое, мол, враги подбросили. Солдаты отвернулись и украдкой хихикали.

Улов, конечно, знатный. Алексей вздохнул. Он понял, что Чаплыгин иной раз прикладывается. Не совсем в стельку, иначе служба не задастся, но стресс на сон грядущий снимает.

— Увлекаетесь, товарищ капитан? — поинтересовался Алексей.

— Это не преступление, — буркнул Чаплыгин. — Бабушка в Ясеневке гонит. Не пропадать же добру. Я не пьяница, товарищ капитан, и не один все это уничтожаю. Так, по грамму на сон грядущий.

— Суровая жизненная необходимость, — сказал Алексей. — Ладно, спрячьте подальше, и чтобы я этого больше не видел. Можете ехать, товарищ капитан. Извиняться не буду, служба.

— А что искали-то? — Чаплыгин заметно приободрился, стал засовывать мутное пойло под брезент.

— Ничего, — отрезал Алексей. — Стандартная процедура. Не боитесь ездить так, Борис Аркадьевич? Все-таки офицер Красной армии один в лесу?

— А еще мимо старого погоста приходится проезжать. — Капитан усмехнулся. — В сумерках там жуть как неуютно. Старые кресты, могилы, тишина гробовая. Я должен чего-то бояться? Разве органы контрразведки не зачистили окрестные леса от бродячих полицаев и немецких диверсионных групп?

— Представьте себе, нет, — сдержанно отозвался Алексей. — Вопреки бытующему мнению, у контрразведки СМЕРШ нет собственной армии. Так что смотрите. Вы сильно рискуете.

— Мы все рискуем на этой войне, — отрезал Чаплыгин, сел в машину и покатил в Ненашев, в расположение части.

Капитан Саблин задумчиво смотрел ему вслед.

Почти стемнело, когда Алексей въехал на «газике» во двор штаба. Здесь было тихо, только часовые блуждали по периметру. За плотными шторами на первом этаже горел свет. Там работали люди. В заднем дворе урчал генератор, урчали моторы трехтонных грузовиков.

В пристройке к штабу, облюбованной полковником Борисовым под жилье, признаков жизни не замечалось. Командир части с эскортом убыл в Мочалово. Он хотел осмотреть запасной командный пункт дивизии. Анфиса Павловна экономила электричество или уже уснула.

Перекур на крыльце не затянулся. Хлопнула калитка, раздался предупредительный окрик часового. Обошлось. Прибыли свои, забегал луч фонаря, последовал обмен короткими фразами.

После этого запыхавшийся Гена Казначеев засеменил к крыльцу.

— Товарищ капитан, как здорово, что вы здесь! — заявил он. — На ловца и зверь бежит, как говорится. Тут такое дело, товарищ капитан. Возможно, наша тема. Капитана Кондратьева, начальника строевой части, мы засекли в Кабинетном переулке. Это в трех шагах от местного клуба, который немцы разнесли. Мы украдкой послеживали за ним. Он в штабе сидел, когда служба закончилась, подался в город. Блуждал по переулкам, озирался так, словно проверял, не следят ли за ним. В общем, вел себя крайне подозрительно. Нас он не заметил — умеем кое-что! Потом подался в Кабинетный переулок. Это в центре, хотя и полная глушь, сплошь одноэтажные хибары. Сейчас он в доме номер восемь. Вошел на участок, когда уже стемнело, постучался, ему открыли. Мы не видели, кто это сделал. Там заборы со всех сторон, сараи. С участка два выхода. Наши парни их сейчас пасут, а я за вами побежал. Может, ушел уже, пока меня не было. Я не знаю.

Нет, к тому моменту, когда запыхавшиеся оперативники вбежали в переулок, он еще никуда не ушел. Видимо, беседа с человеком, находящимся в доме, протекала весьма обстоятельно.

Пустовой притаился за бочкой, стоявшей на участке. Он подполз к командиру и доложил ему, что капитан Кондратьев из дома не выходил. Кто находится в избе, сколько их, неизвестно. Занавески задернуты. Но там горит керосиновая лампа или свечка. Сначала тени шевелились, потом перестали.

С обратной стороны дома подполз Левторович, весь испачканный и злой как щука. Он тоже отчитался. Через заднее крыльцо вечерний визитер не удалялся. Да он и не сможет сделать это незаметно. Незатейливая конструкция из топора и ржавого таза, сцепленная с дверью, превратит его уход в довольно шумное действо. На всякий случай Левторович вообще подпер ломиком заднюю дверь, так что выйти из дома теперь можно только через окно.

— Они так и сделают, — заявил Алексей. — Давай, Женька, дуй в свое насиженное гнездышко, а мы на штурм.

Левторович удалился гусиным шагом.

Саблин выждал несколько минут. В доме было тихо. В комнате горел огонек.

«Может, он здесь живет? — подумал Алексей. — Вроде нет. Ночует то в штабе, то у своих сослуживцев из оперчасти. В принципе, это удобно. Никто толком не знает, где он проводит ночь».

Саблин пригнулся и двинулся к дому по дорожкам между грядками, хорошо заметным в лунном свете. Пустовой, верный оруженосец, пыхтел ему в затылок. За Пустовым шагал Казначеев.

Они по одному на цыпочках взбежали на крыльцо и притаились у двери. Взламывать ее Алексею не хотелось — лишний шум и потеря времени. Он всунул лезвие перочинного ножа в щель между дверью и косяком, провел снизу вверх и зацепил крючок.

Отлично! На замок клиенты не заперлись.

Крючок пополз вверх, выбрался из скобы и тихо звякнул. Дверные петли хозяева смазывали, они почти не скрипели.

Алексей включил фонарик, пролетел сени, заваленные мусором, и вторгся в комнату. Там догорала свечка, стоявшая в металлической пепельнице. Здесь было пусто. Обстановка не блистала роскошью.

Дверь в противоположной стене вела в маленькую спальню, в которой кое-как помещалась крупная кровать.

Алексей уже все понял и чуть не треснул по стене с досады. Что он хотел тут увидеть? Как фашистские упыри строят в темноте свои зверские планы, на ощупь собирают самодельное взрывное устройство, чтобы расхреначить к чертовой матери штаб полка?

Офицеры с фонариками в руках склонились над кроватью. Заворошилась груда тряпья. Испуганно вскрикнула женщина, натянула на себя мятый пододеяльник.

Мелькнуло заспанное, сведенное страхом мужское лицо. Этот тип дернулся, изогнулся, хотел схватить ремень с кобурой, брошенный на тумбочку. Пустовой ударил его по руке. Тот вскрикнул так, словно обжегся.

— Лежать, Дмитрий Олегович! Это СМЕРШ, — негромко проговорил Алексей.

Мужчину словно током пронзило. Он свалился обратно на мятую подушку, заморгал. Женщина под одеялом тоже застыла, даже сопеть перестала. Мужчина шумно выдохнул. Он не совершал никакого преступления. Даже законы военного времени не запрещали ему спать с женщинами в свободные от службы часы!

— Разбудили, значит. — Казначеев ухмыльнулся. Прямо как Герцен Чернышевского.

— Не так дело было, — заявил Левторович, проникший в шпионское логово через черный ход.

Конечно, как же без него!

— Что не так? — не понял Гена.

— Это Герцен спал, а декабристы его разбудили, — внятно объяснил Левторович. — Потом он и развернул революционную агитацию. Об этом знает каждый старшеклассник Советского Союза, а ты не в курсе. Стыдно, товарищ Казначеев.

— Да, стыдоба, — с сомнением заметил Гена. — Давно это было, много воды утекло.

Алексей плохо помнил, кто кого будил и зачем. Его разбирала желчная смешинка.

— Капитан Кондратьев? — на всякий случай уточнил он.

Все же существуют визуальные различия между осанистым опрятным офицером, озабоченным делами службы, и заспанным человеком, разбуженным незнакомцами.

— Да, я капитан Кондратьев. — Герой-любовник начал приходить в себя. — В чем дело, товарищи офицеры?

— Капитан Саблин, — представился Алексей и озадаченно почесал затылок.

Да, ситуация сложилась нестандартная. Только и остается, что свечку подержать.

— Какого черта? — Голос капитана вибрировал от волнения. — Вы собираетесь мне что-то предъявить? На основании чего?

— Да, неловко получилось, — сказал Пустовой и почесал висок стволом ТТ. — Пойдем отсюда, командир. Это не то, что мы подумали.

— А что вы подумали? — настаивал Кондратьев. — Я буду жаловаться своему начальству, товарищ Саблин! Я не совершаю ничего преступного. Как вы можете врываться без ордера в чужое жилище?

— Нам партия и правительство выписали ордер, — отрезал Саблин. — Поэтому не надо столь яростно митинговать, Борис Олегович. Просим прощения. Ваше поведение, перед тем как вы сюда вошли, показалось нам подозрительным. Мы проводим специальное мероприятие по выявлению вражеского агента в штабе части. Видимо, вы уже слышали об этом. Мы не знали, что вы приятно проводите время в женском обществе. Не собираемся вам больше мешать, продолжайте.

Самое интересное уже завершилось. Теперь эти голубки безмятежно спали.

— Вот именно, кто же запретит капитану? — проворчал Пустовой. — Если уж сам товарищ полковник себе такое позволяет.

— Не завидуй, — упрекнул его Казначеев. — Человек рожден для счастья.

— Ага, как рыба для полета, — задумчиво пробормотал Левторович. — Товарищ капитан, подождите. А ведь он действительно вел себя странно. Блуждал по городу какими-то загогулинами, проверялся, не тащится ли хвост. Почему? Идет человек к бабе в неслужебное время. Чего проверяться-то, словно она Мата Хари какая-то?

В ремарке Левторовича был смысл. Дамочка, лежащая под одеялом, вдруг тяжело вздохнула. Лучи фонарей скрестились на подрагивающем комке тряпья. И вправду странно, черт возьми!

— Гражданка, не вынуждайте нас применять силу, — сказал Алексей. — Мы догадываемся, что вы не вполне одеты. Покажите хотя бы личико, договорились?

Выбора у гражданки не оставалось. Одеяло медленно поползло вниз. Обрисовалось белое как у привидения лицо, взъерошенные волосы. Ей было страшно, до умопомрачения страшно. Словно ее уже ставили к стенке за постыдное прелюбодеяние. Она щурилась, отводила глаза.

Офицеры зачарованно молчали. Ситуация и в самом деле была дьявольски нестандартной, хотя и вполне жизненной.

— Мы вас приветствуем, Анфиса Павловна, — сказал Алексей. — Всякое, конечно, в жизни случается, но вы нас очень удивили.

— Это просто недоразумение, — с дрожью в голосе сказала женщина.

— Безусловно, — согласился Алексей. — Это совсем не то, о чем мы подумали. Представляю, как расстроится товарищ полковник, узнав, что здесь приключилось. Анфиса Павловна, вы не боитесь, что Николай Петрович вас голышом на минное поле выгонит? А вас, Борис Олегович, он лично пристрелит либо в штрафбат сошлет с наказом выпустить оттуда только в мертвом виде. Это было так необходимо, молодые люди? Нечем на войне нервы пощекотать?

Кондратьев сел на кровати, опустил ноги на пол, сжал виски и проговорил:

— Мы с Анфисой Павловной все понимаем, но это было затменье, гром среди ясного неба. Мы не смогли устоять. Вы мужчина, товарищ капитан, должны знать, как это происходит. Увиделись, поговорили, искра проскочила.

— Понятно. — Алексей усмехнулся. — Николай Петрович до утра не вернется, будет занят по службе. Вот вы и позволили себе немного расслабиться. Тренируете навыки разведчика, Анфиса Павловна, учитесь, как незаметно выбраться из охраняемого здания, а потом попасть обратно? Знаете, мне отчасти жалко Николая Петровича. Он к вам очень благоволит.

— Я его тоже люблю, — заявила женщина. — Поверьте, товарищ капитан, очень сильно. Нас с Борисом бес попутал. Мы не хотели, так получилось.

— Ага, скажи еще, что это я тебя заставил, — заявил Кондратьев. — Я прошу вас, товарищ капитан, не рассказывайте Николаю Петровичу о том, что вы здесь увидели. Это больше не повторится.

— Чей это дом? — спросил Алексей. — Вы ведь не являетесь здешним квартирантом.

— Им является старший лейтенант Лисицын, мой помощник, хороший товарищ. Он сегодня на ночном дежурстве. Это правда, товарищ капитан, можете проверить.

— Ничего не обещаю, Борис Олегович. Но если через полчаса вы еще будете находиться здесь, то клянусь, эта пикантная информация станет достоянием не только полковника Борисова.

Глава 6

На фронте ничего не менялось. Похоже, Красная армия встала в оборону всерьез и надолго. Немцы осмелели, совершали вылазки мелкими диверсионными группами, наращивали интенсивность обстрелов. Но в городке Ненашеве было тихо.

В провинциальном захолустье постепенно восстанавливалась мирная жизнь. Скрипели телеги, нагруженные всяческим скарбом. Семьями и поодиночке прибывали мирные жители для постоянного проживания.

Люди шли с востока, поэтому органы НКВД углубленными проверками не занимались, просто регистрировали новоприбывших. Людей для контроля не хватало, власть еще только формировалась и присматривалась к обстановке.

Порученец полковника Борисова, вернувшегося с запасного командного пункта только под утро, прибыл в девять утра.

— Здравия желаю, товарищ капитан! — Он козырнул. — Спуститесь в секретную часть. На связи ваше руководство. С вами хотят поговорить.

С непосредственным начальством шутки были плохи. Полковнику Гробову не требовалось ни оружие, ни расстрельный взвод. Он мог убить взглядом или голосом в телефонной трубке.

Алексей спустился в подвал, где за двойным кольцом охраны работали связисты и шифровальщики. Потрескивали громоздкие устройства непонятного назначения, у которых сидели офицеры в наушниках.

Порученец кивнул на дверь, расположенную в дальнем углу.

— Туда, товарищ капитан. Там аппарат. К этой телефонной линии невозможно подключиться. Сигнал закодирован. Можете говорить, ничего не боясь.

В крохотной комнатке без окон имелись только стол, стул и черный телефонный аппарат, трубка которого по необъяснимой причине была холодна как лед. Качество связи было отменным. Алексею казалось, что полковник сидел за стенкой, а не за тридевять земель.

— Будешь хвастаться успехами, капитан? — поинтересовалось начальство.

— Рад бы, товарищ полковник, но пока особо нечем, — не стал кривить душой Саблин. — Очерчен круг подозреваемых, приступаем к разработке. Информацию по Кляйсту собираем. Задержаны два лица, имеющие непосредственное отношение к разведшколе. Один сам пришел — некий Гуляев, бывший курсант этого заведения. Уверяет, что только и ждал, чтобы к своим переметнуться. Проверяем возможность использования его в игре против абвера. Второй — некто Лизгун. — Алексей выдал краткую характеристику этого типа, описал обстоятельства, при которых тот оказался в руках контрразведчиков.

— Молодец, Саблин, занимаешься именно тем, чем нужно, — проговорил после паузы полковник, слегка подобревший, но полный сарказма. — Ты крупные войсковые операции не пробовал проводить? Уверен, у тебя получится.

— Так сложились обстоятельства, товарищ полковник. Диверсионная группа уже готовилась подорвать мост. Мы вовремя почуяли неладное.

— Вы, стало быть, перебили всю группу, а Лизгуна этого прибрали к рукам. Размялись перед основной работой. А вот тут, капитан, похвастаться вам как раз нечем. Давно утрачен секрет изготовления толковых сыскарей.

Алексей деликатно помалкивал. Полковник был прав. Оперативники госбезопасности и рабоче-крестьянской милиции работать умели. Встречались в их рядах и светлые головы. Но до уровня сыскных отделов царской жандармерии, где трудились прирожденные пинкертоны, им еще было так же далеко, как декабристам до народа.

Но чего хотел Гробов? Чтобы Алексей за двое суток принес ему на блюдечке глубоко законспирированного вражеского агента?

— Ладно, эта работа остается на твоей совести, — сказал полковник. — Я звоню по другому поводу, с целью облегчить, так сказать, твою участь. Слушай внимательно, Саблин, и запоминай. Надеюсь, линия не прослушивается.

— Связисты гарантируют, товарищ полковник.

— К черту связистов. В расположении полка действительно обосновался крот, имеющий наполеоновские планы. Он закрепится в этой части, пойдет с ней дальше, когда начнется наступление, будет всячески гадить и препятствовать выполнению боевых задач. У него есть связь с диверсионными группами абвера. Он нанесет нам непоправимый ущерб. Ликвидировать эту плесень нужно сейчас, пока она не разрослась и не въелась. Мы получили радиограмму от нашего человека, осевшего в немецкой разведке. Уровень агента, к сожалению, не тот. Он не может назвать имя крота. Знает только о его существовании и псевдоним: Самаэль. Довольно странный для немецкого лазутчика. Чем-то еврейским отдает.

— Это все, что знает наш разведчик, товарищ полковник?

— А еще раз перебьешь, пойдешь под трибунал, — отрубил Гробов. — А оттуда в штрафбат. Он давно по вам всем плачет. Информация следующая. Грядущей ночью через линию фронта пойдет разведывательно-диверсионная группа противника. Точное время неизвестно. От полуночи до трех утра. Прожженные диверсанты, асы своего дела, все немцы. Они должны будут связаться с Самаэлем и провести диверсии на нескольких объектах. Где именно, мы тоже не знаем. Это могут быть склады ГСМ, арсенал в Пахомове, запасной командный пункт в Мочалове. Группа невелика, от трех до пяти человек, но мастерам своего дела особая численность и не нужна. Умение и информация, понимаешь? А крот может выдать им ворох сведений. Они пройдут через линию фронта, сгинут в лесах, потом смешаются с нашими бойцами, будут шастать по Ненашеву, искать крота. Их надо взять на входе, соображаешь? Желательно живыми, хоть кого-то. Молчишь, капитан, да? Ничего не хочешь сказать?

— Хочу, товарищ полковник. Но угроза пойти под трибунал блокирует мои голосовые связки. Если уж мне позволено говорить, то два вопроса. Члены группы знают имя крота?

— Не уверен, что все. Но командир группы обязан.

— Где ожидать проникновения?

— Наш парень считает, что они пойдут западнее Мокрушина. Именно этот район последние два дня изучала немецкая разведка. Как раз туда вырвалась колонна из Ненашева. В болота не сунутся. Толковых проводников у них нет. В чистом поле тоже не будут светиться. Немцы не приветствуют оригинальные решения. В этом они предсказуемы. Работают там, где есть условия. Изучи район Сунженского леса. Там у нас самые уязвимые позиции. Подбери опытных разведчиков, возьми свою группу. Участок прикрывает стрелковый батальон капитана Кудрявцева. Он предупрежден. Есть еще вопросы, товарищ Саблин? Надеюсь, ты в курсе, что предшествует проникновению диверсантов через линию фронта?

— Да, товарищ полковник. Это к вопросу о предсказуемости противника. Немцы всегда проводят артиллерийский или минометный обстрел примыкающей территории. Они как бы отвлекают наше внимание, а фактически настораживают нас. Разрешите выполнять?

— Удивляюсь, что еще не выполняешь, — ворчливо отозвался Гробов и оборвал разговор.

Он не соизволил пожелать своим подчиненным удачи.

Немцы запускали в небо осветительные ракеты. Они взлетали ввысь, рассыпались на зонтики и, пока падали, озаряли местность холодным светом. На советской стороне ничего подобного не происходило.

От земли нещадно холодило. Ночка выдалась нетропическая. Налетал порывами ветер, тряс облезлые кусты, гонял по земле мотки колючей проволоки, похожие на сухие шары перекати-поля.

Алексей заполз в траншею, заваленную землей, скорчился в три погибели. На часах начало двенадцатого, время пока еще детское. Бушлат согревал грудь и спину, а вот ладони мерзли. Не сказать, что май на дворе. По небу плыли сизые тучи, на вид не дождевые, но всякое могло случиться.

Он высунулся из окопа, устроился поудобнее. Здесь раньше находились оборонительные позиции противника. Советская артиллерия их благополучно разнесла. Немцы отошли на километр к западу и закрепились. Это было месяц назад. С того времени передний край превратился в некую математическую константу, незыблемую величину.

Позиции стрелкового батальона, где разведчиков накормили и могли даже спать уложить, остались за спиной. Капитан Кудрявцев был предупрежден о возможном прорыве диверсантов, и его бойцы на всякий случай не спали.

Перед глазами Саблина простиралось поле, иссеченное мелкими лощинами. Топорщились кусты, валялись бревна, выдранные из блиндажей и окопов. От заграждения фактически ничего не осталось. Столбы покосились, многие валялись в грязи, колючая проволока вилась лохмотьями, плелась по земле. По этой дивной местности вполне можно было ползти незаметно.

Позиции немцев начинались на вершинах покатых холмов, в километре к западу. Они терялись в мареве ночи. Видимость ухудшал туман. Он расползался все шире, забирался в самые укромные уголки. Лишь когда падали осветительные ракеты, можно было различить противотанковые рвы, многослойные проволочные заграждения, бугры дотов.

Солдаты группы «Центр» возвели надежную, эшелонированную систему укреплений. Все подходы к их позициям были заминированы, хорошо простреливались.

Пока все было тихо. Шесть разведчиков и четыре оперативника контрразведки СМЕРШ прибыли в заданный квадрат два часа назад. Тогда как раз стемнело.

Разведчиков возглавлял сержант Чудилов, опытный боец, бывший лесник из Забайкалья. Его парни смотрелись весьма неплохо: все немногословные, спокойные, закутанные в маскировочные комбинезоны.

Совещание у Кудрявцева было недолгим и продуктивным.

— Вот здесь они пойдут, — уверенно заявил комбат, тыча пальцем в замусоленную карту. — Зуб даю, товарищи контрразведчики, что так оно и будет. Справа болото, в нем немцы завязнут. Слева чаща, заваленная буреломом. Они обязательно шума наделают. Там еще и мои ребята на всякий случай дежурят.

Саблин распределил бойцов, прислушиваясь к советам бывалых разведчиков. Группа выдвинулась за пределы позиций метров на семьсот. В условиях тумана и сложного рельефа такое удаление было сродни бесконечности. Все рассыпались по заваленным траншеям, соединенным хитрыми ходами, слились с местностью.

— Как связь поддерживать, командир? — заблаговременно осведомился Казначеев. — Тут не лес, крик совы не прокатит.

— Кричите как суслики, — с ухмылкой посоветовал Чудилов. — Два крика — все спокойно, один — чужие в поле.

— Ты дубина необразованная, — сказал сержанту Казначеев и постучал его по голове. — Разве суслики кричат?

Разведчики долго смеялись над темнотой лейтенанта контрразведки, а потом сказали ему, что суслики могут издавать самые разнообразные звуки, разве что по-человечески не говорят.

— Пронзительно чирикайте на птичий манер, — сказал Чудилов и тут же продемонстрировал, как именно надо это делать. — Такие звуки у этих зверушек означают тревогу, возмущение, реакцию на попытку чужака нарушить его территорию. В стойку суслика можно не вставать, — закончил сержант под сдавленный хохот разведчиков.

Трепетное почтение к сотрудникам контрразведки СМЕРШ эти бравые вояки еще не выработали.

В окопе было холодно и неуютно. Время практически стояло на месте. Он дышал на озябшие ладони.

В поле изредка покрикивали суслики. Диверсанты противника не появлялись.

«А вдруг это настоящие суслики? — мелькнула интересная мысль в голове капитана. — Они ведь реально издают разнообразные звуки, чирикают, кряхтят, ворчат, квохчут. Поди пойми, что хотят сказать.

Но откуда здесь суслики? Люди на этом поле гибли сотнями с обеих сторон. Ни одна живая душа не будет тут жить, если не питается падалью».

Из соседней траншеи кто-то переполз, свалился на дно окопа, посыпалась земля. Это был Гена Казначеев. Он кряхтел и грыз морщинистое яблоко, сохранившееся с прошлогоднего урожая. Их привезли в столовую целую полуторку и половину с гнильцой сразу выбросили. Парень аппетитно причмокивал. Надоело ему коротать часы в одиночестве.

В принципе разведчики Чудилова держали под контролем весь участок. Не было нужды толкаться локтями.

— Не наедаемся, товарищ лейтенант? — проворчал Алексей.

Генка перед уходом набил карманы яблоками, при этом уверял, что ночка длинная, надо себя чем-то занять.

— Яблоко в день, и доктор не нужен, — заявил Казначеев, выбросил огрызок, взобрался на продавленный бруствер.

Какое-то время они молчали, наблюдали за полем. Раз в минуту взлетали ракеты, освещали местность. Трупы с поля давно были убраны, и все равно здесь властвовал неприятный сладковатый запах. В туманной дали по вражеским позициям блуждали огоньки. Там завелся и заглох мотор. Потом немцы врубили патефон. По окрестностям разнесся бравурный марш.

— Подбадривают себя, ублюдки, — сплюнув, пробормотал Казначеев. — Надеются, что все вернется, а хрен им. Эх, долго они живут, — посетовал Гена. — Это недопустимо, непозволительно. Ладно, пусть пока.

— Ты не высовывайся, — предупредил его Саблин. — Фрицы тоже глазастые, у них еще и бинокли есть.

На севере, за болотами что-то заухало, засвистело. Немцы начали минометный обстрел. Заговорила и батарея их полевых орудий. С советской стороны прозвучал ответный залп. Артиллерийская дуэль продолжалась недолго и резко оборвалась. В этом было что-то интересное.

Алексей насторожился, высунулся из окопа. В клочьях тумана и ворохах колючки трудно было что-то разобрать. Гена тоже почуял неладное, застыл. Глаза его мерцали в полутьме.

Налетел шальной ветер, дул с завываниями, поднимал пыль. Снова начали перекликаться суслики. Звуки дробились, терялись.

Послышался какой-то шум, сдавленная ругань. Чья-то штанина зацепилась за колючку. Упругое тело переползло открытое пространство, свалилось в канаву.

— Не стреляйте, товарищи офицеры, свои, — проговорил сержант Чудилов, семеня на корточках вдоль просевшего бруствера.

Гена охнул. Сержант прикладом автомата отдавил ему ступню.

— Слышь ты, чудило!.. — Казначеев схватился за ногу.

— Я Чудилов, — обиженно поправил его сержант. — Фамилия такая. Виноват, товарищ лейтенант, не хотел. Иначе сделал бы больнее.

— Твои товарищи лошадь в овраге доедают. — Казначеев витиевато выругался. — Чего приперся-то, сержант? Больше двух не собираться, забыл?

— Да ну вас, — отмахнулся сержант. — Товарищ капитан, свершилось! — Чудилов привалился к брустверу, возбужденно дыша. — Вроде бы идут тихой сапой.

— В каком это смысле? — не понял Алексей.

— В прямом, — заявил сержант. — Сапа — выносная траншея от укрепленных позиций в сторону неприятеля.

— Сержант, я знаю, что такое сапа, — прошипел Алексей. — Здесь она есть?

— Вот именно. Она отсюда метрах в семидесяти к северу. Видно, наши рыли, да кончилась нужда. Ефрейтор Соловейчик их засек. Несколько человек в маскхалатах с насыпи сползли, по воронкам перетекли в поле и скрылись в этой траншее. По ней особо не пробежишь. Там все завалено, земля осыпалась, бревна торчат как противотанковые ежи. Длина траншеи — метров двести. У нас минуты четыре. Мы сами их возьмем, товарищ капитан, используем фактор внезапности. В траншее атаковать не будем, пусть выберутся к блиндажу. Там есть развилка. На этом пятачке мы их и сделаем. Только извиняйте, товарищ капитан, немцев рыл пять. Как-то нереально всех взять живьем. Парочку разве что.

— Командира группы мы обязаны взять, — отрубил Алексей. — Уж напрягитесь, сержант, проявите понимание, убедительно вас просим.

— Ну, если убедительно. — В темноте блеснули не очень ровные зубы. — Тогда вы вперед, товарищи офицеры, а я за вами.

Опергруппа должна была участвовать в захвате диверсантов. Разведчиков мало, сами не управятся.

Они ползли по изрытому полю, перетекали через воронки, скатывались по одному в глубокую траншею. Дальше передвигались вприсядку, игнорируя землю, сыплющуюся за воротник. Пара поворотов, относительно широкий пятачок перед раздавленным блиндажом, в котором уже окопались двое разведчиков из группы Чудилова.

Диверсанты выползали из узкого лаза. Все в камуфляжных мешковатых комбинезонах, тактических жилетах, лица измазаны сажей. Они имели все, что необходимо для длительного ведения боя. Чего-то неожиданного эти парни не ждали, верили в свое мастерство. Немцы неспешно выбирались к блиндажу, отряхивались, обменивались лаконичными замечаниями.

Вычислить командира оказалось несложно. Он шел третьим, на коленях добрался до стенки траншеи, взял за цевье МП-40.

Тут-то на них и навалились разведчики и офицеры контрразведки СМЕРШ. Заработали ножи, брызнула кровь. Исход этой свалки был предрешен. Смертельно раненные фашисты дрыгали ногами, хрипели.

Одному удалось вырваться. Он звезданул разведчика по голяшке, выкатился из груды тел, полез на бруствер.

— Падла! — взвизгнул пострадавший боец. — Ну держись, сейчас я тебе задницу развальцую!

Но Чудилов успел первым, кинулся как рысь, ударил сапогом по ноге, двинул локтем в шею, а потом, когда тот сполз на землю, принялся лупцевать его кулаками. Трещали шейные позвонки, тело диверсанта билось в агонии. Он машинально норовил вцепиться разведчику в горло, пальцы его извивались как щупальца спрута.

— Окажи нам любезность, сука, помри! — прохрипел Чудилов.

Его оттащили свои же. Он даже не замечал, что жертва перестала шевелиться.

Все закончилось. Потерь не было. Все прошло в тишине. Диверсанты даже не успели схватиться за оружие.

— Кушать подано, товарищи офицеры, — пробурчал Чудилов, доставая кисет. — Дальше сами разбирайтесь.

Два диверсанта остались в живых, валялись без сознания. Оперативники включили фонари.

Обер-лейтенант шумно дышал, закатив глаза. Этот сравнительно молодой блондин пребывал в прострации.

Второй приходил в себя. Тоже молодой, с вытянутой постной физиономией. Он что-то лопотал, вращал глазами, сделал попытку приподняться, подогнул под себя ноги, но передумал — не тупой же. Из-под ворота комбинезона проступала советская гимнастерка с петлицами инженерно-саперных войск.

— Имя, звание?.. — на сносном немецком спросил Алексей.

— Георг Вагнер, унтер-фельдфебель, отдельная рота полевой разведки, — промямлил пленный.

— Ну, спи, Жорик, — сказал Алексей и точным ударом кулака послал его в нокаут. — Чудилов, выстави охранение! — приказал он. — Не хватало еще, чтобы нас врасплох застали.

Он схватил за шиворот второго немца, хорошенько тряхнул его. Клацнула челюсть, обер-лейтенант пришел в себя, дернулся, но затих, осознав бессмысленность сопротивления. Он был жутко расстроен. Но что поделать, выигрывает кто-то один, все не могут.

— Имя, должность? С каким заданием идете в наш тыл? — спросил Алексей. — И не тяните резину, господин обер-лейтенант, если рассчитываете живым встретить рассвет.

— Франц Эберт, командир взвода отдельной роты полевой разведки, — выдавил из себя пленник.

На него было жалко смотреть. Холеная физиономия исказилась от разочарования. Разом ухнули в пропасть все планы, амбиции, решимость выполнить до конца свой долг перед великой Германией.

— Сам-то откуда? — осведомился Алексей.

— Из Ростока.

— А я из Ростова, — заявил Чудилов, видимо, знавший немецкий язык. — Практически земляки.

— Помолчи, сержант! — приказал Алексей. — С каким заданием вы перешли линию фронта, господин обер-лейтенант? У вас десять секунд на раздумья. — Он приставил ствол ТТ к виску немца, начал вдавливать в кость, совмещая вращательные движения с поступательными.

— Ты добрый, командир, — заявил Пустовой. — Целая вечность на размышления.

— Не знаю. Мы должны были связаться с человеком в городе Ненашев и получить от него указания, включая координаты объектов и субъектов, подлежащих ликвидации, — проговорил немец.

— Имя агента?

— Самаэль.

— Без тебя знаю, что Самаэль! — взорвался Саблин. — Под какой фамилией он внедрен в советский тыл? Кто он такой?

— Я не знаю. Мы должны были встретиться на городской площади в условное время.

Офицер бессовестно лгал. Глаза его метались, кожа обрастала зелеными пятнами. Борьба чувства долга и желания жить проходила мучительно трудно. Словно два боксера до полного измождения мутузили друг друга, и никто не хотел признать поражение.

— Что, командир, установилось полное взаимонепонимание? Никакого лечебного эффекта? Он, кстати, врет, точно знает имя агента. Уж поверь, — заявил Левторович, схватил пленника за ворот, грубо встряхнул.

Тот обреченно закрыл глаза. Похоже, чувство долга побеждало.

Где-то в стороне заработал пулемет. По кому немцы стреляли, было непонятно, но Алексей почувствовал себя как-то не очень уютно.

— Командир, пора сваливать, — внес ценное предложение Левторович. — Придержи пока свой вопросник. Домой придем, там и болтайте, сколько влезет.

— Хорошо, вяжите их, парни, — сказал Алексей. — Руки перед собой, кляпы в рот, чтобы не пороли всякую чушь. Чудилов, отправьте бойцов проверить дорогу!

Группа покидала простреливаемое поле. Пленные ползли самостоятельно, сопели, мычали как коровы.

Немцы за линией фронта почуяли неладное, увеличили интенсивность запуска ракет и плотность огня. Возможно, они заметили движение в своих прежних окопах. Пули ложились все точнее, положение начинало принимать опасный оборот.

Солдатам и офицерам приходилось двигаться зигзагами. Пленных они пинали, волокли за шиворот, не заморачивались тактичным обхождением с ними и глупыми международными конвенциями.

На позициях противника включились мощные прожекторы, заработал второй пулемет. Пули крошили комья глины, разбивали в щепки трухлявое дерево.

— Берегите обер-лейтенанта, парни, — прохрипел Алексей. — Он наш главный улов. Без него мы ноль без палочки.

Из опасной зоны они вышли без потерь, покатились по пологому склону, подминая мелкий кустарник. Во мраке ночи маячила кромка леса.

Навстречу им из оврага бежали темные фигуры. Это были бойцы капитана Кудрявцева.

Появился и сам командир батальона.

— Молодцы, ребята! — воскликнул он, взглядом пересчитывая людей, падающих от усталости. — Без потерь отработали, задачу выполнили!

Пружина, сдавившая грудь Алексея, постепенно разжималась. Люди шли между завихрениями колючей проволоки, мимо пулеметных гнезд, орудий, вкопанных в землю. Разведчики пошучивали, пленных больше не били, освободили их от кляпов, снисходительно разрешили справить малую нужду в стороне от дороги.

Кудрявцев предложил Саблину эскорт, но тот от него отказался. Мол, своих людей предостаточно, впереди безопасная зона.

Группа оставила за собой позиции батальона, втянулась по лесной дороге в осинник. Ночь была в разгаре. Тучи перекрыли небо. Ветер свистел где-то в вышине, теребил кроны деревьев.

— Не останавливаться, парни! — приказал Алексей, подгоняемый нетерпением. — Дома перекуривать будем. Маленько осталось.

Группа вышла из леса, двинулась по тропе, тянувшейся между косогорами. Начал накрапывать дождик, потом прекратился. Впереди еще один лесок, за ним западные окраины Ненашева.

Люди месили грязь, тяжело дышали. Заходился кашлем обер-лейтенант Эберт. Допрашивать его на ходу было бессмысленно. У унтер-фельдфебеля Вагнера заплетались ноги, его вырвало.

Алексей в нетерпении поглядывал на часы. Начало третьего ночи.

Народ порядком подустал, разговоры стихли. Последний косогор, лесополоса. Группа уже вошла в нее.

Никто не понял, что произошло. Они попались элементарно!

Из гущи деревьев, росших по левую руку, прилетел какой-то металлический предмет, запрыгал под ногами ефрейтора Соловейчика, толкающего Эберта. Вторая такая же штуковина упала чуть дальше. Ударил автомат, один за другим прогремели два взрыва.

За какой-то миг до беды капитан Саблин оттолкнулся ногами и полетел в глубокий кювет. Осколки миновали его, но в ушах звенело, голова ломалась на апельсиновые дольки. Алексей упал неловко, дикая боль пропорола плечо. Он чуть не отключился.

Люди метались на дороге. Кто-то стонал. Матерился что есть мочи Пустовой.

Надрывался ППШ из леса, не давал живым прийти в себя. Судя по всему, там был единственный стрелок, он же метал гранаты, оборонительные лимонки.

Алексей отделался ушибом. Он уже полз на косогор, стиснув зубы. В голове его висела муть. Еще там стоял жирный вопросительный знак.

Солдаты и офицеры, которые успели залечь, рассыпаться по бороздам и кювету, открыли огонь с опозданием, когда в кустах уже никого не было. В отдалении трещали ветки, ломались под ногами хворостины. Стрелок проворно убегал. Он сделал свое черное дело.

— Прекратить стрельбу, догнать! — взвыл Алексей.

Он бежал по обочине как-то криво, подволакивая ногу.

На дороге остались несколько искалеченных тел. Кто-то еще шевелился, кашлял кровью.

Поднялись трое разведчиков, в их числе сержант Чудилов, побежали за ним, ворвались в лес и сразу же уперлись в сучковатое дерево, перегородившее дорогу. Возможно, оно валялось вдоль опушки, кто-то перенес его сюда, закрыл проезд, но не проход же. Люди лезли через торчащие сучья, ругались.

Кто-то сообразил, побежал в обход. Лучше бы он этого не делал. Засада была подготовлена мастерски. Натянулась проволока, прогремел взрыв! Повалились два разведчика, нашпигованные осколками.

Алексею тоже досталось. Ударная волна повалила его на злосчастное дерево. Сучок так ударил под ребро, что он несколько минут не мог прийти в себя, задыхался. Чудилов, раненный в руку, пытался вытащить его на дорогу.

Преследование захлебнулось. У этого типа имелась приличная фора. Ему удалось уйти. Он наверняка знал потайную тропку, мог незаметно выбраться к городской околице.

Саблина рвало от злобы. Кружилась голова. Он брел точно ослепший, ноги его заплетались.

Здесь работал крот, кто бы сомневался! Он натворил таких дел, на которые способна не всякая диверсионная группа.

Два тела остались у поваленного дерева, еще пять — на дороге. Из группы Чудилова выжил только он сам, да и то рука его болталась плетью, кровоточила. Ефрейтора Соловейчика и обер-лейтенанта Эберта порвало на куски, собирать было нечего. Стонал унтер-фельдфебель Вагнер, раненный в бедро. Вадим Пустовой получил контузию, но не тяжелую. С ним все было более-менее в порядке. Хлопал себя по ушам Левторович. Он сидел в нелепой позе посреди дороги, тряс головой, харкал кровью.

— Вадим, Женя, вперед, догнать упыря! — простонал Алексей. — Он еще не ушел далеко. И помощь приведите.

Мутные фигуры удалились, пропали в лесу. Глупо! Они никого не догонят. Этот гад снова победил.

Сержант Чудилов кряхтел от боли, затягивал резиновую шину под плечевым суставом, чтобы ослабить кровотечение.

У Алексея подкашивались ноги. Он опустился на колени, подполз к Генке Казначееву, распростертому в грязи. Осколок гранаты пронзил его живот, перепахал все внутренности. Но парень еще тяжело дышал. Кровь сочилась с губ, глаза блуждали. Когда Алексей нагнулся, Казначеев узнал его, попытался подняться.

Командир придержал его за плечо и сказал:

— Генка, не напрягайся, дыши спокойно. Скоро помощь придет.

— Командир, что со мной, не понимаю. Ноги как отрубило, и в животе дыра. Посмотри, что там.

— Нет никакой дыры, Генка, лежи, не шевелись.

— Командир, ты что, плачешь? Почему?

— Генка, не выдумывай. Все в порядке. Все наши живы.

— Как же так, командир? — Парень снова тяжело задышал, попытался опустить глаза, разглядеть, что с ним не так. — Как же мы прошляпили это дело? Ведь все отлично было, вышли без потерь. Как же мы подставились, не углядели, не учли? Холодно, командир. Не понимаю, что со мной. Ты так на меня смотришь. Вот черт! — Генка все понял, расслабился. — А я-то всегда думал, что бессмертный.

Алексей взял его за руку, смотрел, как выплескиваются из человека остатки жизни. Обмякло тело, пропитанное кровью. Капитан зарычал, начал в ярости стучать кулаком по грязи.

Глава 7

Потом все было как в тумане. Злоба трясла капитана. Он бросался на все, что двигалось и издавало звуки. Наорал на водителя машины, которая, по его мнению, опоздала, на своих подчиненных, не поймавших вражеского крота, даже на мертвого Казначеева.

Какое право тот имел погибнуть? Он товарищей спросил?!

На него нашло какое-то помешательство. Он следил, как солдаты загружают мертвых в кузов машины, отводят в «санитарку» смертельно бледного Чудилова.

Тот тоже давился слезами, кусал обглоданные губы. Хуже нет — выжить самому и лишиться всех своих подчиненных. Всю оставшуюся жизнь будут сниться. Словно ты сам их прикончил!

Он орал на своих подчиненных:

— Живо в город! Поставить перед фактом руководство местного НКВД в лице капитана Рахимовича. Всех фигурантов под арест! Плевать, что они, как один, не виноваты. Будем разбираться с каждым случаем. Если кто-то исчез, искать гаденыша! В ружье всех, кто есть в городе, включая поваров и свинарей из хозяйственного взвода!

Еще не рассвело, а Саблин уже шарил с фонарем по участку, откуда велась стрельба. Выявить его оказалось несложно. Там все было засыпано стреляными гильзами. Автомат злоумышленник забрал с собой.

Видимо, этот негодяй знал, что сводная группа отправилась на передовую, чтобы перехватить диверсантов. Но предупредить своих он уже не мог.

Алексей отогнал посторонних, ползал на коленях с фонарем, чуть не носом бороздил землю. Ни фантиков, ни окурков. Значит, некурящий либо очень осторожный — весь мусор забрал с собой.

Со следами тоже глухо. Натоптал этот упырь предостаточно, но предусмотрительно обмотал подошвы тряпками. Умен, черт! Знал, что обер-лейтенант Эберт сдаст его, решил подстраховаться.

Саблин в ярости колотил кулаками по замшелым стволам, сдирал кожу, обсасывал кровь с костяшек. Потом ушел в себя, погрузился в самосозерцание, насилу успокоился.

«Все там будем, — подумал он. — Недолго осталось. Стоит мне доложить полковнику Гробову о случившемся, и я сразу отправлюсь под трибунал. Придут другие, умнее, опытнее меня. Им больше повезет».

Весь рассветный час капитан работал в одиночку. Он собрался, выбросил из головы все ненужное, отыскал тропу, по которой бежал злоумышленник. Следы сохранились, хотя ни о чем не говорили. Их мог оставить любой человек. Он где-то широко ставил ноги, в других местах почти семенил. Тропа спускалась в овраг в обход дороги, текла мимо зарослей лещины, огибала задворки крайних участков и убегала в Зыряновский переулок.

Сомнительно, что в два часа ночи тут кто-то видел злодея. Если пригнуться, то никто не разглядит твою голову над кромками заборов. Можно смыться в любой из пяти переулков, выйти на улицу Народную, переждать, пока пройдет ничего не подозревающий патруль, а дальше отправляться на все четыре стороны.

В девять утра он со стиснутыми кулаками сидел у себя в кабинете. Перед ним навытяжку торчал капитан НКВД Рахимович, опухший, бритый почти наголо, с крепкими мозолистыми кулаками, явно набитыми в ходе неустанных поисков врагов народа.

— Надеюсь, вы все понимаете, Яков Михайлович, и все же я повторюсь, — рубил он лаконичные фразы. — Вам надо смотреть не на мои погоны, а на полномочия. Сейчас я для вас бог, царь и воинский начальник. В случае неподчинения на вас падет весь гнев советской контрразведки, значит, и комиссара госбезопасности второго ранга Абакумова, который подчиняется лично товарищу Сталину. У вас есть прекрасная возможность выявить реального врага. Это махровый крот, обосновавшийся при штабе части.

— Кто, простите, товарищ капитан? — спросил Рахимович.

Алексей раздраженно поморщился. Да уж, не животное из отряда насекомоядных.

— Вражеский лазутчик, выдающий себя за нашего человека, — пояснил он. — Список подозреваемых у вас есть.

— Да, я понял, — сказал Рахимович. — Все эти люди уже задержаны и взяты под стражу. Они сидят в подвале за решеткой, каждый в отдельной камере. Охрана усилена моими бойцами. Возможности общаться у них нет. Места содержания находятся под наблюдением моих сотрудников.

— Прекрасно, — пробормотал Алексей. — Ну что ж, Яков Михайлович, возможно, вы и не такой бестолковый человек, как мне показалось. Надеюсь, вы понимаете, что нам интересен реальный крот, а не тот, кто после ваших пристрастных допросов признается первым. Рискну предположить, что настоящий крот расколется после всех остальных.

— А если он большой оригинал, то сделает это первым, — ядовито бросил Левторович.

Оперативники, изрядно помятые в ходе ночной передряги, сидели по углам.

— Подождите! — Алексей нахмурился. — Капитан, вы сказали, что задержаны все фигуранты из списка. Перечислите их, если нетрудно.

— Слушаюсь, товарищ капитан! Их пятеро. Замполит майор Костин, начальник строевой части капитан Кондратьев, капитан особого отдела Вахновский, командир роты связи Чаплыгин и начальник вооружений капитан Рожнов. Все пятеро под арестом. Ваши люди присутствовали при задержании.

Алексей задумался. Страсти уже не довлели над разумом, голова была холодна и готова к употреблению.

«Как-то странно. Почему все пятеро? Ведь злодей не мог не догадываться, что после всего случившегося в числе прочих загремит под арест. Он уверен в том, что сумеет выпутаться и остаться при своей должности? У него ведь была отличная возможность сделать ноги! Или среди этой пятерки нет настоящего крота?»

Последняя мысль могла свести Алексея с ума. Он был обязан сохранять спокойствие.

В штабе полка воцарилась нервозность. Где-то внизу хлопали двери, офицеры нервно перешептывались по углам. От оперативников они отворачивались, старались не переходить им дорогу.

— Как они вели себя при задержании?

— По-разному, — сказал Левторович, сделав знак капитану НКВД, чтобы пока помолчал. — Всех подняли на рассвете, прямо там, где они спали. Особо не церемонились, ссылались на приказ руководства контрразведки. Майор Костин и капитан Вахновский ночевали в штабе. У них кабинеты на первом этаже в разных концах здания. Штаб вроде охраняется, но уйдешь, если захочешь. Окна не заперты. Можно обмануть патрульных, проскочить по темноте через скверик, улучить удобный момент, выбраться за забор, в котором сплошные дыры. Возмущались, конечно, орали как припадочные, грозились написать рапорты начальству, поставить нас всех к стенке. Еще бы, вершители солдатских судеб, и вдруг такая неожиданность! Рожнова взяли на Конезаводской улице, где он живет на подселении у глухонемой бабки. Прекрасная возможность безнаказанно гулять где и когда угодно. Перепуган был, очки свои разбил, но держался, даже пошутил. Мол, меня сразу расстреляют или сперва завтраком накормят? Чаплыгина прибрали в Больничном переулке, где он тоже снимает часть дома у инвалидного деда, ветерана еще русско-турецкой войны. Спал без задних ног, и запашок от него шел такой, что нам всем выпить захотелось. Когда подняли, он чуть в окно не кинулся, потом оправдывался. Дескать, думал, что фашисты. За Кондратьевым пришлось побегать. У связистов его не было, в штабе на раскладушке тоже. Угадай, командир, где мы его нашли?

— Кажется, я догадался. — Саблин покосился на Рахимовича, который не был посвящен в амурные дела начальника строевой части.

Тот насторожился, явно стал гадать, откуда дует ветер.

— Ага, в том самом Кабинетном переулке, — сказал Левторович. — Впрочем, без дамы сердца. Она успела уйти или вообще не приходила. Дело темное. Лисицын, снимающий хату, снова на дежурстве. Зачастил что-то. Он был скорее изумлен, чем испуган, когда в исподнем отворил нам дверь. Сопротивляться не стал, трибуналом не грозил. Да и куда ему, в компромате по уши.

— Всех задержанных растолкали по сусекам, — повторил Рахимович. — Камеры не соседствуют, разбросаны по подвалу. С Гуляевым и Лизгуном контакты тоже исключены. Часовые получили наказ надзирать и пресекать.

— Ну да, подвалы там немалые, — как-то задумчиво выдал Пустовой.

— Разрешите приступать к допросам? — спросил Рахимович.

— Разрешаю, — сказал Алексей.

— Один вопрос, товарищ капитан. — Рахимович колебался, такая ситуация в его практике была нештатной. — Я так понимаю, что из этих пяти враг только один. Остальные — порядочные советские люди. Какие меры воздействия допустимы?

— Рукоприкладством не увлекаться. Психологический прессинг по максимуму. Ничего, Родина простит и поймет. — Саблин криво усмехнулся.

После ночных событий он готов был пойти на любые меры и плевать хотел на то, чем это кончится для него лично.

— Если в вашем распоряжении есть бывшие опера или следователи, то привлекайте их по полной программе. Работать всем. — Алексей вперил мрачный взгляд в Левторовича. — Еще надо опросить людей в Зыряновском переулке. Кто-то мог видеть ночного прохожего. Время, когда тот бежал, вы знаете. Собрать по возможности полную информацию о личностях фигурантов, поговорить с сослуживцами, сделать запросы в части, где они служили. Проработать алиби, выяснить, где находились с одиннадцати вечера до часа ночи. Если в части, надо вычеркивать из списка. Но оттуда, черт возьми, слишком просто уйти! Не забывайте про унтер-фельдфебеля Вагнера: навестите санчасть, допросите, пригрозите расстрелом! Всем работать! Рахимович, действуйте жестко, но не переусердствуйте, смотрите, чтобы костоломы ваши не увлеклись! Вы еще здесь?!

Алексей метался по кабинету, стиснув ладонями виски. Воспоминания и эмоции опять брали верх.

Генка Казначеев скалился, подмигивал, пошучивал. Сейчас этот парень лежал в морге местной больницы. После оформления документов его тело будет отправлено в родные места и обретет вечный покой под какой-нибудь березкой. Невозможно представить его мертвым!

Кто такой этот чертов Самаэль? Унтер-фельдфебеля Вагнера допрашивать можно, но бесполезно. Он чином не вышел. Такие люди ничего не знают.

Саблин неприязненно посмотрел на полковника Борисова, вошедшего в комнату без стука. Тот тоже был не в радужном расположении духа. Губы его дрожали.

— Товарищ капитан, всему должны быть пределы! Что вы вытворяете? Думаете, вам дали полномочия, разрешили все рушить и уничтожать? Вы арестовали пятерых моих лучших офицеров по какому-то вздорному обвинению! Без них я как без рук. Объяснитесь, товарищ капитан. Это уже переходит все границы! Я буду писать рапорт начальству.

— Да пишите хоть в небесную канцелярию, Николай Петрович! — заявил Алексей. — Только не забудьте упомянуть в своем рапорте, что именно с вашего попустительства в полк, которым вы командуете, проник матерый враг. Его действия привели к тому, что немецкой группировке удалось вырваться из окружения. Сегодня ночью погибли разведчики и оперативник моей группы! Договорились? Вы согласны это сделать? Или можете предложить какие-то иные меры по выявлению врага, окопавшегося в штабе вашего полка или где-то рядом с ним?

— В этом, по вашему мнению, виноват я? Вы считаете, что следить за вражескими шпионами должен боевой офицер, командир полка действующей армии? Чем же тогда заняты сотрудники компетентных органов, призванные делать это по долгу службы? Вы сами знаете, какая чехарда творилась в войсках после Ржевской операции. Командование тасовало части как карты в колоде. Разношерстный офицерский состав поступал непонятно откуда. Для борьбы с вражескими шпионами есть специальные органы. Это не мое дело, а ваше!

— Мы будем искать крайних или все же займемся работой, Николай Петрович? — Алексей окончательно разозлился. — Я выполняю свой долг и, если вы еще не поняли, отчасти выгораживаю вас, хотя давно мог бы написать рапорт о вашей безответственности и халатности! Ума не приложу, почему я этого до сих пор не сделал. Извольте покинуть кабинет, товарищ полковник. Вы мешаете мне работать. Ступайте, руководите своим полком!

Полковник побагровел, попятился в коридор, весь униженный, обтекающий.

«А ведь он может накатать рапорт, — подумал Саблин. — К черту! Хуже не будет. Некуда уже».

Через десять минут он сидел в каморке связи и вел неприятную беседу с полковником Гробовым.

— Это полностью моя вина, товарищ полковник, — проговорил Алексей. — Я не учел тот факт, что крот может лично оказать противодействие. В результате погибли разведчики и лейтенант Казначеев из моей группы. Убит и обер-лейтенант Эберт, взятый нами в плен. Только он знал имя человека, скрывающегося под псевдонимом Самаэль. Мы недооценили врага. Он оказался умнее и дальновиднее, чем мы думали. Я готов нести ответственность.

— Понесешь, капитан, — сухо отозвался Гробов. — Но не думай, что я избавлю тебя от выполнения работы. Закончим дело, потом поговорим о твоей ответственности. Дави на фигурантов, капитан, без всякой жалости. Дело того стоит. Не выпускай никого, иначе агент продолжит свою разрушительную деятельность. Никакого сна, пока не закончишь дело! Задействуй все возможности. Завтра к вечеру доложишь об исполнении!

У него в распоряжении оставалось чуть больше суток. Он снова в ярости метался по кабинету, прошелся как трактор по соседнему зданию на Хлебной улице, где находился отдел НКВД.

Все работали как проклятые. Для допросов было отведено несколько свободных помещений при штабе.

Саблин собирал и анализировал информацию. Но похвастаться пока было нечем.

Левторович доложил, что опрошены люди, проживающие в Зыряновском переулке. Никто ничего не видел и не слышал. Время было позднее, все спали.

Стрельбу на западе тоже не слышали. Далеко, низина, лес глушит звуки. Да и кого удивишь стрельбой в военное время?

С алиби фигурантов и вовсе беда. Допрошены часовые при штабе, соседи, хозяева арендуемого жилья — полный ноль. Осмотрены помещения, где якобы ночевали фигуранты. Тоже ничего подозрительного.

С горожанами проводились беседы. Что они могут сказать о своих жильцах и соседях? Не видели ли чего подозрительного в другие дни? Такое ощущение, что все эти люди — полные идиоты. Или же они просто не понимают, чего от них хотят. Все божатся в верности коммунистической партии и лично товарищу Сталину, которого всячески любят и боготворят, а по существу снова ноль. Три часа работы, и никакого результата!

Запросы в части отправлены, но когда придет информация и внесет ли она ясность?

Арестантам не говорили, что кроме них взят кто-то еще. Охрана пресекала любые переклички между камерами, следила, чтобы люди, выводимые на допрос, не сталкивались лбами. Те могли подозревать что угодно, но всей картины не видели.

Саблин бродил по коридору, слышал, как люди Рахимовича в комнатах для допросов терзают арестованных, кричат на них, угрожают, рычат в лицо. Мол, следствию досконально известно о вашей преступной деятельности.

Возмущался особист Вахновский. Дескать, что происходит?! Вы, ублюдки, ответите за арест честнейшего офицера Красной армии.

Хлесткая затрещина заставила его заткнуться. Маховик оперативно-следственных действий продолжал набирать обороты.

В другом конце коридора что-то тихо говорил Рожнов. Он просил вернуть очки, без которых ничего не видел.

— Очки тебе? На, падла! — язвительно выплюнул специалист по развязыванию языка.

Алексей услышал резкий хруст. Этот тип подошвой раздавил очки.

Саблин морщился, но не вмешивался.

На его глазах конвоиры вывели из комнаты смертельно бледного Чаплыгина, погнали по коридору. Их взгляды встретились. Командир роты связи опустил голову. На лице капитана контрразведки не было написано ничего обнадеживающего.

За запертой дверью Рахимович лично допрашивал майора Костина. Замполит сопротивлялся из последних сил. Мол, вы в своем уме? Какой из меня агент? Только в кошмарном бреду можно выдумать такую ахинею!

На роль фашистского агента этот грузный пропагандист действительно не тянул. С другой стороны, именно таким и должен быть вражеский шпион, чтобы никто его не заподозрил. На людях можно отдуваться сколько угодно, хвататься за сердце и другие больные места. Но на самом деле он ведь крепок как бык! Что ему ночная пятикилометровая пробежка?

Рахимович давил, сыпал обвинения одно за другим. Плевать он хотел на то, что допрашивал старшего по званию. Родина разрешила!

На противоположной лестнице Саблин столкнулся с капитаном Кондратьевым. Того как раз вели на допрос. Арестант сник, потерял осанку, глаза его затравленно шныряли. Алексей посторонился, пропуская конвой. Проходя мимо, Кондратьев глубоко вздохнул и посмотрел ему прямо в глаза. Он нашел в себе силы собраться с духом.

Возможно, все это было игрой. Как знать. Не секрет, что многие агенты абвера были прекрасными актерами, работали по системе Станиславского, полностью вживались в личность тех персонажей, которых изображали.

В шестом часу вечера Алексей как-то успокоился и спустился в подвал. К этому времени каждый фигурант выдержал по два допроса. Экзекуторы набирались сил перед третьим раундом. Охрана помалкивала, все часовые стояли на своих местах.

Саблин забрал ключи от камер, приказал сержанту временно запретить хождение по коридору. Он тихо шел мимо зарешеченных отсеков.

Немцы неплохо оборудовали эти подвалы. Надежные решетки, глубокие ниши, заделанные в бетон. Освещение в этих норах было весьма условным. Роль тюремных нар выполняли выступы в дальней стене. На них валялись ветхие матрасы, рваные одеяла. Все, что осталось после оккупантов, теперь пускалось в дело советскими органами.

Встрепенулся Гуляев, сидящий на матрасе, уставился, моргая, на офицера, подошедшего к решетке. Он осунулся, глаза запали.

— Как настроение, Глеб Максимович? — поинтересовался Алексей.

— Гражданин капитан, какое настроение? — Голос арестанта дрожал и ломался. — Я хочу приносить пользу Родине, бороться против фашистов, а меня тут держат. Мне не верят, я понимаю, желаю доказать свою преданность, искупить вину. А не верите, так расстреляйте. Это лучше, чем гнить в подвале. Неужели вы не можете привлечь меня к работе? Я смогу!..

— Всему свое время, гражданин Гуляев, — строго отозвался Алексей. — Сидите и не качайте права, которых вам никто не давал. Вашу судьбу мы решим в ближайшее время.

Через камеру под дырявым одеялом лежал, свернувшись, диверсант Лизгун. Когда офицер остановился напротив, тот сел, опустил босые ноги на пол, исподлобья посмотрел на человека, в корне изменившего его судьбу.

«Почему его еще не расстреляли?» — неожиданно для себя подумал Алексей и отправился дальше.

Капитан Кондратьев лежал, отвернувшись к стене, обнимал себя за плечи. Алексей кашлянул, арестованный вздрогнул и машинально начал подниматься, хотя никто его об этом не просил. Он, не моргая, смотрел на Саблина. На скуле поблескивало синеватое пятно. Специалист приложился.

— Товарищ капитан!.. — Голос офицера заметно сел и потускнел. — Меня расстреляют?

— Возможно, — ответил Алексей. — А есть основания?

— Нет. — Арестант прерывисто вздохнул. — Все мои прегрешения… вы про них знаете, видели уже. Но последней ночью ничего не было, я спал один. — Он понизил голос, зачем-то посмотрел по сторонам. — Анфиса Павловна не приходила, да и не могла. Николай Петрович прошлой ночью был в Ненашеве.

— Почему тогда вы спали в этом доме? Ваш товарищ снова дежурил?

— Да, так получилось. Сослуживцы знали, где искать меня в экстренной ситуации. Я оставил дежурному этот адрес. Там удобно, никого нет, сам себе хозяин.

— Можно выйти незамеченным, верно? — подметил Саблин. — И вернуться, когда приспичит.

— Не понимаю, о чем вы. — Кондратьев потер лоб, с усилием сглотнул. — Меня дважды допрашивали в жесткой форме, предлагали признаться в сотрудничестве с немецкой разведкой. Я даже не знаю, как это можно назвать — чушь, бред, несусветная глупость. Они напрасно тратят время. Надо искать настоящего врага. Вы считаете, что я агент?

— Вы можете оказаться им, Дмитрий Олегович, — безжалостно заявил Алексей. — Вы грамотны, подкованы, обладаете нужными навыками. Соблазнили сожительницу комполка, которая, как ни крути, обладает важной информацией.

— Так и спрашивайте с Анфисы Павловны, — заявил Кондратьев. — Может, она и есть тот человек, который вам нужен? Не смешите меня, товарищ капитан. Это не я запал на Анфису Павловну. Она сама строила мне глазки, как бы случайно вошла в кабинет, начала крутить попой, попросила веревочку натянуть для занавески.

— И вы, понятное дело, не растерялись. Вы отчаянный малый, Дмитрий Олегович, можно сказать, авантюрист.

— Скажите, Николай Петрович знает про меня и Анфису Павловну?

Алексей пристально посмотрел на арестанта. У него складывалось впечатление, что реакция полковника на роман с боевой подругой волнует Кондратьева больше, чем обвинение в сотрудничестве с немцами.

Возможно, так оно и было. Полковник пристрелит сразу, а органы еще повозятся. Как будет себя вести опытный агент фон Кляйста? Именно так, как держался сейчас Кондратьев. Он русский или немец? Порой даже это выявить трудно. Есть такие немцы, которые дадут фору самому сермяжному Ване из далекой таежной глубинки.

Он не ответил на вопрос, отправился дальше.

Вахновский стоял, вцепившись в прутья решетки, растрепанный и злой. Пальцы его дрожали, посинели от усилия. Этот тип за решеткой никак не смотрелся!

— Капитан, вы что себе позволяете? — прошипел он. — Думаете, я идиот, не понимаю, кто отдает эти вздорные приказы, почему хватают офицеров, преданных Родине? Налицо циничное вредительство! Вы ответите за это, капитан! Не много ли вы на себя берете?

— Не больше, чем могу унести, Георгий Свиридович, — уверил его Саблин. — Знаете, мне глубоко плевать на то, что вы сейчас говорите и чем угрожаете. Не думаю, что ваше начальство пересилит мое. Но если вы враг, то зачем мы вообще об этом говорим? Признайтесь, это ведь вы слили своим хозяевам информацию о том, что батальон майора Кобрина покидает позиции у Коптянки, а вчера ночью устроили побоище, в результате которого погибли мои люди? Где вы храните рацию, Георгий Свиридович? Ее нет в кабинете. Мы провели там обыск. На природе? В заброшенном здании?

Вахновский захлебнулся от возмущения. Не разделяй их решетка, он впился бы контрразведчику в горло, выдрал бы его своими ухоженными, но сильными пальцами!

Разговаривать было не о чем. Саблина вновь охватила злость. Он одарил арестанта выразительным взглядом и двинулся дальше, игнорируя шипение в спину.

Капитан Рожнов без очков смотрелся совершенно неестественно. Он сидел неподвижно, синь расплывалась по его лбу, глаза затянула муть. Широкая физиономия как-то увяла, напоминала футбольный мяч, к которому давно никто не прикладывал насос.

— Ноль внимания, фунт презрения, Алексей Константинович? — вкрадчиво осведомился Саблин.

— Я вас плохо вижу, — буркнул Рожнов. — Весьма учтивый товарищ, имевший со мной беседу, растоптал мои очки, да еще и двинул по роже. Я ему обязательно это припомню, когда… если выйду отсюда.

— Вы все видите, — заявил Алексей. — Иначе вас взашей прогнали бы со службы. Слабое зрение — еще не отсутствие такового, верно?

— Как скажете, — заявил Рожнов. — Вас я тоже не желаю видеть, капитан. Подозреваю, все идет от вас. Вы невысоки в звании, но полномочий вам хватает. Вы задерживаете непричастных людей, предъявляете им вздорные обвинения.

— Вы тоже собираетесь обвинить меня в некомпетентности? — спросил Алексей.

— А как вы хотели? Увы, я не могу приветствовать ваше решение. Вы парализуете работу штаба, вносите сумятицу, занимаетесь репрессиями. Кто после этого наносит больший вред Родине? Вы или некий немецкий шпион, существование которого, кстати, под большим вопросом? Догадываюсь, что вы задумали. — Рожнов шумно вздохнул. — Выловить агента вы не в состоянии, поэтому хватаете всех, кто может быть врагом. Жестоко, но действенно. Шпиону конец, а потерю остальных переживем, и не такое выдерживали. А вам не приходит в голову, что агента может и не быть среди людей, уничтоженных вами?

— С чего вы взяли, что вас уничтожат? — Сухая улыбка приклеилась к губам Алексея. — К вам будут применены меры психологического, а позднее и физического воздействия. Но даже после признания вас не уничтожат. Вы можете принести пользу нашей стране.

— Я? — изумился Рожнов. — Ну, знаете ли!.. И вам еще не нравятся мои слова о некомпетентности? Какой же странный этот мир. — Арестант опять принялся вздыхать. — Еще вчера мы с вами мирно общались, вы представлялись мне вполне адекватным человеком, а уже сегодня…

— Это прием такой, — уверил его Алексей. — Отдыхайте, тезка. Скоро снова на допрос.

— Подождите. — Губы Рожнова задрожали. — Капитан, я не лазутчик, клянусь вам. Не знаю, как доказать, но это просто чушь, извините. Я достойно воевал, мне нечего стыдиться. Не понимаю, почему со мной так. Я боюсь боли, — признался арестант. — Лучше сразу умереть, чем мучиться. Я признаюсь в чем угодно, если допросы с пристрастием войдут в норму, подпишу любой документ, и будь что будет. Только я понятия не имею о том, где находится эта чертова рация, о которой спрашивал следователь. Я в глаза никогда не видел эту проклятую штуковину.

«Продолжать беседу с этим товарищем тоже нет смысла. Все фигуранты разные, но одинаково объяты страхом. Может, в мои расчеты закралась ошибка?» — подумал Алексей.

Через три пустые ниши прозябал в одиночестве капитан Чаплыгин. Он тоже не похорошел, и на душе у него не полегчало. Бытие определяет сознание. Так совершенно правильно сказал Карл Маркс. Арестант поднял пустые глаза, неохотно встал.

— Добрый вечер, Борис Аркадьевич, — вежливо поздоровался Алексей. — Можете сидеть. Вас терзают тяжелые думы?

— Да, склоняюсь к мысли о том, что напрасно явился на этот свет. — Чаплыгин с трудом изобразил улыбку. — Лучше было бы вообще не рождаться.

— Ну, извините. — Алексей развел руками. — Не каждому такое удается. Так что будьте добры соответствовать. На философию потянуло, Борис Аркадьевич?

— А как еще прикажете забыться? Меня обвиняют в пособничестве немцам. Дескать, я какой-то там лазутчик, поставляющий фашистам важную информацию. А еще я прошедшей ночью бегал по лесам и кого-то расстреливал, вместо того чтобы спать.

— Но кто-то ведь бегал и расстреливал.

— Тогда это точно я. — В этом человеке на фоне потрясений прорезалась ирония. — Послушайте, но ведь это полная чушь. Я почти два года на этой проклятой войне, не всегда служил в действующих частях, но добросовестно выполнял свой долг. Это легко проверить. Сделайте запрос в штаб армии. Там есть мое личное дело, из него доходчиво явствует, где и когда я служил. На основании чего меня причислили к подозреваемым? Из-за того что у меня есть свой «газик», на котором я мотаюсь по окрестностям и из любой точки могу выходить на связь с абвером?

— Но согласитесь, у вас большие возможности.

— Но вы же не нашли никакой рации в машине!

— Вы могли ее спрятать где угодно. Средств радиотехнического наблюдения у РККА пока не хватает. Пеленгаторы в районе не работали. Если такое все же случится, то вы узнаете об этом в первую очередь. Почему мы должны сбрасывать вас со счетов?

— И когда это все кончится? — Лицо арестанта задрожало.

— Когда выявим лазутчика, — ответил Алексей. — Им, кстати, с изрядной долей вероятности можете оказаться вы, Борис Аркадьевич, или как вас там.

Чаплыгин явно чего-то боялся. Его могли страшить только результаты проверки, о необходимости которой он сам и говорил.

Алексей пристально посмотрел на него, но Чаплыгин уже отвернулся.

А вот и еще один бешеный индивид. Замполит полка майор Костин поднял седеющую голову. Его глаза тут же налились яростью, воспалились, а с лица, напротив, отхлынула кровь. Но это была буря в стакане воды. Она не выплеснулась. Остатки разума сдерживали эмоции. Он тяжело дышал, ноздри его раздувались.

— У вас, как вижу, есть претензии, Евгений Романович, — проницательно заметил Алексей.

— Вы за это поплатитесь, — процедил замполит. — Все ответят, кто причастен к этому беспределу, но вы, капитан, в первую очередь.

— Обойдемся без лагерного жаргона, товарищ майор. Полагаю, вы и без него умеете жечь сердца глаголом.

— Выпустите меня немедленно! — потребовал Костин. — Извинитесь перед всем руководством полка. Тогда я, может быть, избавлю вас от неприятностей. Какое право вы имели меня арестовывать? Я майор, значит, и задерживать меня обязан был как минимум человек, носящий это же воинское звание! Где уважение к субординации?

— От этого что-то изменится, Евгений Романович? — спросил Алексей. — Я обладаю всеми полномочиями. Так уж судьба распорядилась, что вы вошли в круг подозреваемых. Последняя ночь наглядно убедила меня в том, что при штабе полка работает крот. Он уничтожил несколько наших людей. Свою вину в случившемся мы не отрицаем. Дело не в этом. Мне плевать, какие чувства вас обуревают, Евгений Романович. Сидите и не дергайтесь. Вы майор, замполит полка, а все равно букашка, уяснили? Вами пренебрегут, вас растопчут. Если полезете в бутылку, то это произойдет уже сегодня. Я достаточно ясно выражаюсь?

Он стремительно обзаводился врагами, понимал, что они никуда не денутся даже в том случае, если крот будет взят. А в обществе, где процветает доносительство, это равносильно приговору.

Замполит продолжал что-то гневно вещать, но Алексей уже не слушал его. Он уперся в тупиковую стену как баран в ворота, задумался на минутку.

Потом капитан контрразведки СМЕРШ решительно повернулся, зашагал обратно, вставил ключ в скважину навесного замка, откинул скобу.

— Выходите, Гуляев! — приказал он.

Арестант сделал удивленные глаза, облизал губы, чуть поколебался, покинул клеть и встал лицом к стене.

Алексей постучал его по плечу и проговорил:

— Я показывал вам фотографии, Гуляев. Вы никого не признали. Сейчас мы с вами пройдемся мимо камер, и вы снова посмотрите на этих людей. Один из них имеет отношение к вашей школе. Глядите внимательно, вспоминайте. Я вас не тороплю. Если увидите знакомого человека, сразу говорите мне. Пока это единственное, что вы можете сделать для Родины. А дальше посмотрим. Договорились?

Гуляев закивал.

— Вперед! — Алексей толкнул его в плечо.

Гуляев мешкал, тормозил. Саблин пихнул арестанта сильнее и перестарался. Тот споткнулся, ноги его перепутались. Он неловко взмахнул руками и растянулся на замусоренном полу. Хихикнул охранник в глубине коридора.

Саблин крякнул от досады, схватил Гуляева за шиворот. Тот энергично завозился, поднялся, пылая как факел.

— Простите, гражданин капитан. Бревно я неуклюжее.

— Вперед, Гуляев!

Тот боязливо подходил к зарешеченным камерам, облизывал губы, заглядывал внутрь так, словно испрашивал разрешения побыть гостем. Он стоял какое-то время, смотрел из-под косматых бровей, потом неуверенно двигался дальше.

Алексей всматривался в его лицо. Он заметил бы мимолетную мимику, движение мышц. Но пока ничего такого не было. Гуляев переходил от камеры к камере, старался держаться подальше от решеток.

Заключенные реагировали на это по-разному. Вахновский шипел, грубил сквозь зубы. Рожнов лежал, отвернувшись к стене. Он услышал приказ показать лицо, тяжело вздохнул, сел, сцепил руки на коленях.

— Представьте очки у него на носу, — посоветовал Алексей.

Тот всмотрелся и пожал плечами.

Капитан Кондратьев презрительно молчал. Чаплыгин таращился на Гуляева как на палача в маске, сглатывал.

У камеры майора Костина Гуляев сделал остановку. Он с какой-то отстраненностью смотрел на замполита, пыхтящего от злости, задумчиво жевал губу.

Алексей насторожился.

— Что пялишься, вражина? — прошипел пропагандист, впиваясь в Гуляева колючим взглядом. — А ну, брысь отсюда! Думаешь, я не знаю, кто ты такой?

Гуляев дернулся, вышел из оцепенения, развернулся и побрел обратно.

Он остановился у открытой решетки своей камеры, как-то жалобно глянул на Саблина и проговорил:

— Виноват, гражданин капитан, я снова все провалил, не узнал никого из этих офицеров.

— Представь их не в нашей форме, а в немецком мундире, в курсантском облачении.

— Представлял, не помогает.

— Почему задержался у последней камеры? Сиделец показался знакомым? — Алексей поедал глазами мятущуюся физиономию.

— Сначала показалось. Был похожий здоровяк в третьем курсантском взводе, Гаврила Башковец. Но тот моложе, да и помер он. На занятиях в лесу на сук животом напоролся, орал благим матом. Его пристрелил унтер-офицер Шмольтке.

— Ладно, иди в камеру.

Третий раунд допросов с пристрастием выдержали не все.

В девять вечера отворилась дверь. В кабинет, переполненный табачным дымом, заглянул Левторович, весь какой-то мучнистый.

— Командир, тут такое дело. — Голос оперативника ломался как у подростка. — Майор Костин умер.

Алексей подскочил на стуле. Какого черта?! Кто приказал?!

Он оттолкнул растерянного сотрудника, пулей вылетел из кабинета, пронесся по коридору, загремел по лестнице в подвал. Решетчатая дверь последнего отсека была нараспашку. Рядом с ней мялись часовой и старший наряда сержант Кислицын, ладно сбитый малый в лихо заломленной фуражке.

Майор Костин лежал на полу. Над ним в задумчивой позе роденовского мыслителя восседал плешивый капитан медицинской службы по фамилии Бауман и с какой-то меланхолией разглядывал преставившегося. Проку от реанимационных процедур уже не было.

Майор Костин умер. Посмертная синь залила кожу лица и костяшки стиснутых кулаков. Лицо исказилось, стеклянные глаза смотрели в потолок.

— Здравьица желаю, товарищ капитан, вот и вы, — сказал медик и поднялся. — Увы, в моих услугах этот человек уже не нуждается. Пойду позову санитаров, пусть заберут.

Саблина снова опутывала злость. Он безотрывно смотрел в глаза мертвеца, чувствовал, как подрагивают кончики пальцев.

— Его убили?

— Ой, я вас умоляю. — Бауман поморщился. — Типичный ишемический некроз миокарда, связанный с недостатком кровоснабжения. Сердечный приступ, инфаркт, так доходчивее? На фоне переживания, отчаяния, безысходности. При этом все произошло скоротечно. В противном случае наши уважаемые военные успели бы вызвать помощь. Именно так, а не иначе, капитан. — Медик пристально всмотрелся в лицо Саблина. — Это самый типичный инфаркт. Я повидал их предостаточно.

Алексей повернулся к Кислицыну, спросил:

— Как это случилось? Почему не среагировали?

Парень немного побледнел, но держался с достоинством:

— Дело было так, товарищ капитан. Мы никого не выводили из камер, Родиной клянусь. Товарищ майор что-то ворчал, потом принялся ругаться, метался по клетке, требовал, чтобы мы его немедленно выпустили. Потом вдруг замолчал. Я отправил Серова посмотреть, как он там. Тот сбегал. Мол, майор сидит, за грудь держится, глаза такие мутные, словно запор у него. Я пошел, но он уже на пол упал, биться начал, пена горлом, все такое. Я Серова немедленно за медиками отправил, в камеру вошел, стал ему голову поднимать, чтобы не захлебнулся. А он уже отмучился, лицо такое страшное стало, перекосилось. Товарищ капитан из санчасти прибежал, но только и смог смерть констатировать.

— Товарищ майор нам лекцию позавчера читал, — глухо выдавил часовой Серов. — О тяжелом положении рабочего класса Германии, страдающего под гнетом фашистского режима. А теперь вот оно как.

— Доставьте тело в морг и несите службу дальше, — распорядился капитан и зашагал по коридору, не глядя по сторонам, видя только дальнюю дверь, ведущую на лестницу.

«Может ли вражеский лазутчик помереть от банального инфаркта? — раздумывал он. — Конечно. Шпионы ведь тоже люди. Но какова фактическая вероятность такого вот события? Небольшая, чего уж там».

Вместо кабинета капитан отправился на улицу, жадно курил, глядя на звезды. К нему подошел Левторович, попросил папиросу.

— Когда придут ответы на запросы? — спросил Алексей. — Эти армейские чинуши намерены шутить с контрразведкой?

— Обещали быстро, — ответил Левторович. — Что это такое, не пояснили. Но до утра все равно ничего не будет. Пойдемте наверх, товарищ капитан, примем по сто грамм. А то Генка Казначеев в морге совсем уже извертелся.

Глава 8

Оперативники спали в кабинете на каких-то щуплых матрасах, позаимствованных из школьного спортзала. Алексей вертелся как на иголках, постоянно просыпался, поглядывал на фосфорные стрелки наручных часов. Неспокойно было на душе. Он предчувствовал серьезные неприятности.

Они начались за два часа до рассвета. В коридоре раздался топот, послышались дикие крики.

Саблин вскочил, весь взъерошенный, хлопнул ладонью по кнопке настольной лампы. Мигом очнулись Пустовой и Левторович.

В комнату ворвался боец с большими глазами и испуганно вскрикнул, заметив ТТ, нацеленный ему в лоб.

— Не стреляйте, свои! Товарищ капитан, там беда в подвале. Мы шум из караулки услышали, прибежали, но уже поздно было.

Саблин натянул сапоги, схватил автомат, висящий на спинке стула, и первым выметнулся вон. Он скатился в подвал, ногой отшвырнул дверь и оторопел. Что за бред собачий?!

У порога лежал рядовой Серов, залитый кровью, глаза навыкате, в животе резаная рана. За углом обнаружился сержант Кислицын с располосованным горлом. Еще один мертвый часовой лежал в проходе, вывернув руки с оттопыренными пальцами. Его шейные позвонки были сломаны.

За спиной капитана контрразведки кричали солдаты отдыхающей смены, ругались оперативники. Он этого не замечал, метался в ярости по коридору.

Три решетки были открыты. Пропал Гуляев, мать его за ногу! Лизгун, смертельно раненный в горло, хрипел, ползал по своей клетушке, выплескивал практически черную кровь. Значит, все произошло недавно. Капитан Чаплыгин исчез! Миллион проклятий!

Алексей схватился за голову, застонал, но быстро пришел в себя. Двое арестантов пропали, третий умирает. Еще трое на своих местах, заперты на все замки. Вахновский, Кондратьев и Рожнов стояли в своих камерах, вцепившись в решетки.

«Дьявол, некогда их допрашивать! — подумал Алексей. — Все ясно как день. Я практически поверил перебежчику Гуляеву. Он божился, умолял, хотел искупить свою вину. Непростой оказался кадр.

Неужели это было спланировано? Нет, нереально, всего не предусмотришь. Негодяи действовали по обстановке.

Какого хрена я вывел из камеры Гуляева? Что тот подобрал, когда якобы споткнулся? Кусок проволоки? Булавку? Или ничего не поднимал, уже имел все необходимое, ждал момента?

В абвере учат многому, в том числе и тому, как куском тонкого железа вскрыть замок. Гуляев улучил момент, просунул руку, поковырял в скважине. Потом он ударил часового по шее, сломал позвонки, взял нож, напал на двух других. Этот тип треснул сержанта башкой о стену, метнулся к Серову, вспорол ему брюхо, вернулся к Кислицыну, лежащему в отключке, и спровадил его в загробный мир. У сержанта имелись ключи от всех дверей».

— Что, подтерся, капитан? — прорычал Вахновский и хищно оскалился. — Ну ты и начудил, сыщик хренов.

— Товарищ капитан, ловите их! Всего пара минут прошла, еще можете успеть, — пробормотал взволнованный Рожнов.

— Что случилось? — гаркнул Алексей.

— Я плохо видел.

— А вы еще не поняли? — выкрикнул Кондратьев. — Арестант ваш из крайней камеры вскрыл замок, всю охрану поубивал, потом Чаплыгина выпустил, потащил его на улицу.

Саблин летел по коридору как реактивный снаряд, в несколько прыжков одолел крутую лестницу, вывалился во двор. Оперативники едва поспевали за ним. Работал уличный фонарь — какое достижение! От ворот уже бежали красноармейцы, бряцали амуницией.

— Товарищ капитан, тут двое пробежали! — прокричал рослый сержант. — Часового прирезали, автомат забрали, по нам стрелять начали. Они от сельпо полуторку угнали — она там с ночи разгружалась, — водителя покалечили. На восток поехали, по Хлебной!

«С Гуляевым все ясно, но вот Чаплыгин!.. Да, обладал возможностью, и все же сомнительная кандидатура.

Почему они на восток бегут, а не к линии фронта? Уловка такая?» — на бегу раздумывал Саблин.

— Кто такой?! — проорал он, выпрыгивая за калитку.

— Сержант Калинкин, товарищ капитан.

— Сколько у вас людей?

— Тут около десятка.

— Ищите машину — и за нами!

Со двора с ревом вылетел «газик» опергруппы, ведомый Пустовым. Мастеровые еще вчера проверяли движок. Кто их знает, может, и починили.

Пустовой резко затормозил и завопил:

— Прыгайте, товарищ капитан, догоним гадов! Левторович, ты что там, цыплят высиживаешь?!

Алексей запрыгнул на сиденье. Сзади грохнулся Женька, пискнул, отдавив тощую задницу. Пустовой взял с места в карьер. За спиной кричали люди, шумел двигатель полуторки, выезжающей из штабного гаража.

«Газик» несся по ночному городу, несколько раз едва вписывался в повороты, с опасным креном проходил их. Впереди никого. Эти демоны ушли. Где их искать?

Вблизи развилки, где улица Народная пересекалась с Березовой, Пустовой шумно выругался и затормозил. Здесь располагался стационарный пост, обложенный мешками с песком. Дорогу перекрыли солдаты с автоматами, наставленными на «газик».

— Не стрелять! — взревел Саблин. — Контрразведка СМЕРШ! Ко мне!

К машине подбежал щуплый ефрейтор, ноги которого путались в полах плащ-палатки.

— Капитан Саблин, СМЕРШ! — назвался Алексей. — Мы преследуем автомобиль ГАЗ-АА с откидными бортами. Его угнали диверсанты несколько минут назад. Вы видели эту машину?

— Так точно, товарищ капитан! — ответил ефрейтор. — Они промчались мимо нас минуту назад, неслись как на пожар! Мы пытались их остановить, проверить документы, но они не подчинились, проследовали мимо. Меня чуть не задавили. Так быстро проехали, что мы не успели по колесам пальнуть. А нам преследовать их не на чем. Сержант Петров побежал звонить в штаб.

— Мы сами из штаба, — буркнул Алексей. — Куда они поехали?

— Туда, на Березовую.

— Понял, спасибо! Пойдет машина за нами, отправляйте ее туда же.

Улица Березовая, застроенная частными домами, убегала на юго-восток. Беглецы вряд ли свернули с нее. Переулки критически узкие. Полуторка могла бы втиснуться в один из них, но только на минимальной скорости. А времени у противника не было.

— Держите фуражки, товарищи офицеры! — возбужденно прокричал с заднего сиденья Левторович. — А то ветром унесет к чертовой матери!

Пустовой рисковал, выжимал полный газ. Достаточно небольшой колдобины, и быстрая езда превратится в захватывающий полет с перевертываниями! Алексей вцепился в борт, натянул фуражку на нос.

Он знал, что беглецы не могли уйти с этой дороги. Некуда им податься.

Бледный огонек мелькнул впереди, среди холмов, уже за городом. Начиналась дикая природа.

— Вон они! — взревел Пустовой, чуть не продавив сквозь пол несчастную педаль.

Впереди простиралось поле, по нему плавно змеилась проселочная дорога. Огоньки приближались. До кромки леса оставалось меньше километра. Тут дорога вдруг стала забирать влево, а роща осталась справа. Она была небольшой, но беглецы могли в ней укрыться и встретить преследователей огнем.

Дистанция сокращалась медленно, но верно. Куда уж грузовику тягаться с «газиком»! За спиной тоже объявились огоньки. На помощь оперативникам спешили бойцы сержанта Калинкина. Но они были очень далеко.

— Командир, клиенты уходят с дороги. Что делать? — крикнул Пустовой.

— Снять штаны и бегать! Тоже сворачивай, давай наперерез! Да не угробь нас к той-то маме!

Последние слова командира Пустовой проигнорировал. Он резко вывернул баранку, машина ухнула в кювет и едва выбралась из него. Тут же началась отчаянная болтанка. Все поле было усеяно глубокими бороздами.

— Вадим, ты что творишь? — проорал Левторович. — Кретин, тебя мама в детстве уронила?

Пустовой в ответ только хмыкнул. Мол, я все делаю правильно. Не ползти же нам по этим буграм.

Полуторка давно ушла с дороги и с адским грохотом ковыляла по полю. Да, машина неповоротливая, но дорожный просвет у нее был больше, чем у «газика».

Тот шел наискосок, в ту точку, где полуторка должна была повстречаться с лесом. Пустовой справлялся со своим делом лучше, чем водитель грузовика, но тот уже был у цели.

Алексей в отчаянии обернулся. Подмога пылила по дороге. Те еще тихоходы. Рассчитывать на них не стоило.

Полуторка выдохлась метрах в ста от леса. У нее наконец-то сломалось что-то важное.

Две тени отделились от машины, заскользили по полю. Один человек хромал, отставал, другой тащил его за руку.

Левторович победно заулюлюкал. Оказалось, что совершенно зря. Сглазил! Машина подпрыгнула на упругой кочке, потом так ударилась о землю, что треснула рессора. Многострадальный «газик» сел на днище посреди поля. Водитель и пассажиры чуть не вылетели из него.

— А я виноват? — выкрикнул Пустовой, выпрыгнув из машины. — Суют всякий хлам. Как на нем прикажете ездить?

Офицеры, не сговариваясь, передернули затворы и побежали вперед. Луна освещала местность, кочки неплохо выделялись среди лохмотьев жухлой травы. Беглецы уже почти добрались до лесу, а оперативникам оставалось до него еще метров полтораста.

— Парни, огонь! — прохрипел Алексей. — Не дадим им уйти!

Целиться на бегу было невозможно. Пули летели по каким-то сложным траекториям. В ответ гремели выстрелы из ППШ. Оперативникам пришлось рассыпаться, бежать зигзагами. Только не ложиться, нестись вперед!

А беглецы уже врывались в разреженный молодой осинник. Стрелял один человек, тоже на бегу, не целясь.

Оперативники меняли магазины, вытягивались в цепь. На опушке они все же залегли, по команде Алексея стали стрелять веером. Каждый держал свой сектор. Офицеры по одному перебегали, втягивались в лес, прятались за стволами. Они застыли, стали слушать.

Беглецы бесхитростно неслись дальше. Под их ногами трещал хворост, ломались ветки.

— Огонь! — приказал Алексей.

Офицеры стреляли по звукам густо, не жалея патронов. Они услышали вскрик. Потом снова захрустели ветки.

Оперативники опять побежали вперед. Они меняли направление, маневрировали, сбивали с толку стрелка.

Мертвое тело валялось между деревьями, раскинув руки.

— Парни, вперед малым ходом, — прошипел Алексей, опустился на корточки, включил фонарь.

Капитан Чаплыгин умирал, вздрагивал, царапал землю. Глаза его уже не реагировали на электрический свет. Жалко, конечно. Надо было живым брать!

Саблин быстро осмотрелся. Оружия у Чаплыгина не было. Видимо, он рассчитывал на помощь хорошо подготовленного сообщника.

Да, Гуляев оказался изворотливым, весьма хитроумным врагом. Он отлично сыграл роль перебежчика. Подготовка у него действительно была на высоте. Мотивация тоже, видимо, не хромала. Этот тип готов был биться с большевиками, покуда в нем теплилась жизнь.

Но предатель не рассчитывал, что лес кончится так быстро. Опушка, проселочная дорога, за ней поле с какой-то чахлой растительностью. Отчаянный мат разлетелся над пустырем. Этот поганец, наверное, рассчитывал на что-то другое. Так и на старуху бывает проруха.

Оперативники почувствовали, что сейчас у их противника начнется истерика. Они дружно повалились на землю, стали искать укрытия. Он орал как пьяный псих, поливал огнем опушку, впрочем, недолго, пока не кончились патроны. Потом этот тип отшвырнул автомат и пустился наутек.

— Живым брать поганца! Вперед! — приказал Алексей.

Смерть агента по кличке Самаэль можно пережить. Теперь главное — обезвредить этого фальшивого перебежчика и вытрясти из него всю информацию, которой он владеет. Средства для развязывания языков у контрразведчиков имеются в широком ассортименте. Выбирай на вкус!

Они опять неслись как зайцы. Опушка, примятая трава, кочки. Луна в этот час была какой-то нереально выпуклой. Она словно подмигивала, сочилась как елей, походила на маленький прожектор.

Это действительно был Гуляев. Без фуражки, в дырявых обносках, совершенно безоружный. Он улепетывал прочь невероятными скачками. На занятиях по бегу был первым?

Поганец перескочил дорогу, пробился через редкий кустарник, вылетел на поле. Куда теперь бежать? Видимо, он оценивал свои шансы как вполне терпимые, понимал, что оперативники попытаются взять его живым.

— Гуляев, на месте, стреляем! — проорал Саблин.

Но тот лишь с досадой отмахнулся, даже не стал оборачиваться, рванул дальше. Вот наглец!

— Командир, давай подстрелим его! — крикнул запыхавшийся Пустовой. — Я постараюсь в ногу попасть.

— А вдруг убьешь? Парни, догнать его надо! — взмолился Алексей. — Агента потеряли, так хоть этого возьмем! Неужто втроем не управимся?

Вот именно, втроем! Рассчитывать на подмогу было глупо. Люди Калинкина уже бежали по лесу, перекликались, хорошо, что хоть палить наобум не стали. Но пока они на опушке объявятся, Гуляев уже полполя отмотает.

А тот продолжал бежать, высоко подбрасывая ноги. Оперативники тоже продырявили кустарник, влетели на старую пахоту. В голове командира мелькнуло недоброе предчувствие, но не останавливаться же!

Взрыв прогремел, когда от беглеца их отделяло метров семьдесят. Разлетелась земля, разодранный кустарник, части тела перебежчика Гуляева! Оторопевшие оперативники не сразу среагировали на это, пробежали по инерции еще несколько метров. Осколки, к счастью, не долетели до них.

— Стоять! — отчаянно взвыл Саблин. — Это же минное поле!

А кто их предупредил? Никаких указателей и ограждений! Да, восточнее Ненашева оставались опасные участки. Дорогу саперы точно разминировали, а вот поле рядом с ней еще не успели.

Холодные мурашки ползли по коже Алексея. Шевелились волосы под фуражкой, как-то удержавшейся на голове. Такое вот чувство полной беззащитности охватывало его довольно редко.

Оперативники остановились как вкопанные, перестали дышать, понемногу приходили в себя, начали смотреть под ноги.

Пустовой опустился на корточки, включил фонарик, стал исследовать пространство вокруг себя.

— Черт, вон еще одна. — Он ткнул пальцем в сторону. — Мина-лягушка, взрыватели нажимного и натяжного действия. — Пустовой сохранял самообладание.

В отличие от Левторовича. Того пронзил нешуточный столбняк. Пальцы Женьки задрожали. Автомат упал ему под ноги, отлетел в сторону. Левторович зажмурился. В лунном свете товарищам было видно, как лицо его покрывается сыпью.

У каждого нормального человека, даже не знающего страха в бою, есть свое слабое место. Один панически боится высоты, другой — глубины. Кто-то превращается в ледышку от вида оголенного провода, собаки, свиста падающей мины.

Слабое место Левторовича было, как видно, здесь. Он тяжело дышал, потел, впал в панику.

Алексей переглянулся с Пустовым. Вот же влипли! Но и повезло. Ведь пробежали по полю метров семьдесят, а судьба миловала. Может быть, на дюйм были от гибели!

— Евгений, спокойно, — пробормотал Пустовой. — Не будешь дергаться, ничего не произойдет. Командир, ты как, в норме?

— Не наш нынче день, Вадим, — констатировал Алексей. — По всем позициям. Да и вчерашний был ничуть не лучше.

— На мосту повезло, — вспомнил Пустовой. — Когда Лизгуну и его оболтусам кузькину мать показывали. А потом сплошные незадачи. Гену потеряли, кучу прочего народа. Короче, командир, садимся на корточки, светим под ноги и тихонечко движемся вперед. Точнее, назад. Мины, в принципе, видны. Они из земли выступают.

— А вот и зрители собрались, — заявил Алексей, наблюдая, как из леса валят бойцы Калинкина. — Эй, не стрелять! — крикнул он. — Свои! Мы на минном поле!

— Не шевелитесь! — выкрикнул Калинкин. — Мы вас вытащим! Вы как там очутились, товарищи офицеры?

— А ты догадайся, кретин, — пробормотал Пустовой. — Эй, Левторович, ты чего? — Он насторожился.

— Хреново мне, ребята, — дрожащим шепотом сообщил Левторович. — Не сказать, до чего погано. Ноги дрожат, отнимаются, стоять не могу. Вы уж извиняйте, товарищ капитан, но мы же добежали сюда, значит, нет за нами мин.

— Стоять! — завопил Алексей.

Но Левторович уже кинулся к дороге. Что творилось в его башке? Никто не собирался умирать. Пять минут страха, и они выбрались бы отсюда.

Пустовой вскрикнул. Алексей машинально повернулся к нему.

В этот момент и распахнулась бездна! Левторович пробежал десять метров. Потом рванула мина, и все, что осталось от Женьки, обожженное, порванное в хлам, разлетелось во все стороны.

Жгучая боль охватила левую часть тела Алексея. В нее впились осколки, ударила взрывная волна.

«Вот она какая, смерть, — успел подумать он. — Ее сопровождает чудовищная боль, она не наступает мгновенно. Все это очень глупо.

Неудачи шли одна за другой. Вот апофеоз, которого мы могли избежать.

Возможно, я уже умер, но пока еще могу видеть и слышать. Все перевернуто, в глазах земля. Изувеченная рука, оторванная от тела. Вроде не моя. Сапог, из которого торчит и кровоточит безобразный обрубок.

Кто-то стонет в стороне. Пустовой, конечно, больше некому».

На дороге кричали люди. Они не решались выйти на поле, отнюдь не футбольное.

Часть вторая

Глава 1

19 апреля 1945 года войска 1-го Белорусского фронта смяли оборону противника на Зееловских высотах. По прямой до Берлина оставалось километров семьдесят. Прорваться в столицу рейха удалось лишь немногим немецким частям. В основном это были остатки 56-го танкового корпуса генерала Вейдлинга, входившего в состав 9-й армии. 11-й корпус СС избавился от тяжелого вооружения и отступил на юго-запад. Его командование лелеяло мысль сдаться союзникам.

Остальным частям повезло меньше. Обессилевшие дивизии «Нидерланды» и «Курмарк», тяжелый танковый батальон, остатки нескольких пехотных соединений, оборонявших Зееловские высоты, попали в окружение.

Командующий 9-й армией генерал Теодор Буссе отказался капитулировать. Он предпринимал попытки вырваться из котла, но лишь еще больше загонял себя в капкан. Разбитую армию обременяли десятки тысяч мирных жителей, бежавших с насиженных мест от советских войск.

21 апреля пошли в наступление войска обергруппенфюрера СС Феликса Штейнера. Это было жалкое зрелище. Около дивизии пехоты, несколько десятков танков. Красная армия быстро перемолола их, рассеяла по лесам и болотам к северу от Берлина.

Последней надеждой фюрера стала 12-я армия генерала Вальтера Венка, стоявшая на позициях к западу от Берлина. Столица, усиленная этими войсками, могла сопротивляться долго и упорно. Еще неизвестно, чем в таком случае закончился бы штурм.

Но Вальтер Венк, получивший решительный приказ идти на Берлин и полностью оголить Западный фронт, сделал неожиданный маневр. Он наплевал на распоряжение фюрера и двинул войска на юго-восток, в обход Берлина. Генерал планировал соединиться с остатками гибнущей армии Буссе, вывести из окружения не только ее, но и всех мирных жителей.

В советских штабах такого не ждали, маневр удался. Самый молодой генерал вермахта Вальтер Венк не принимал участия в карательных операциях. Он был солдат до мозга костей, при этом не являлся тупым дуболомом, прислушивался к мнению других, вникал в нужды своих подчиненных. В частях его любили, приказы охотно выполняли.

Советские войска в районе Потсдама подверглись внезапному удару. Они дрогнули, на нескольких участках были вынуждены отойти.

Впоследствии Венку удастся прорваться к Буссе, образовать коридор. По нему он выведет к Эльбе до 250 тысяч гражданских лиц, военнослужащих 9-й армии и своих, при этом неустанно отражая атаки советских войск. Это станет последней значимой операцией вермахта на полях сражений Второй мировой войны. Всю эту кучу народа генерал благополучно переправит через Эльбу, последним перейдет мост и с чувством выполненного воинского долга сдастся союзникам.

Но пока ничего такого не было. 23 апреля войска 1-го Украинского фронта продвинулись к югу от Берлина, начали закрепляться среди зеленеющих дубрав и осинников. На западе был Потсдам, небольшой городок в 20 километрах к юго-западу от Берлина. Авиация союзников разнесла его в пух и прах, но он пока держался. Советское командование не спешило занимать это местечко до полного окружения Берлина.

Отдельная штурмовая рота капитана Берегового выдвинулась проселочными дорогами на север и внезапным броском выбила немецкий гарнизон из тихого местечка Цилиенхоф, расположенного среди живописных холмов.

Военные действия в этой местности еще не велись, но обстановка была напитана нервозностью. Мирных жителей в местечке осталось мало. Многие бежали в Берлин. Люди были напуганы рассказами об ужасах, вытворяемых русскими.

В Цилиенхофе стояли мотоциклетная рота и потрепанный саперный взвод. Они отступили фактически без боя, едва лишь охранение доложило о подходе русских. Три взвода штурмовой роты выдвинулись с разных направлений, оставили свободной лишь северную дорогу. По ней и покатили в направлении Берлина полтора десятка мотоциклов и два трехтонных «мерседеса».

Красноармейцы не стали преследовать их. Людей было мало, техника и вовсе отсутствовала.

В капкан попали полтора десятка немецких пехотинцев во главе с офицером. Они прикрывали отход основных сил и угодили в ловушку. Пулеметный расчет перерезал им дорогу. Немцы пустились в бега, хотели укрыться в глухом кустарнике, сползающем в овраг. Половина полегла под огнем, остальные успели залечь.

Умирать в конце войны, пусть и проигранной, никто из них не хотел. Офицер замахал белым батистовым платком. Немцы вставали, поднимали руки, выбрасывали оружие, избавлялись от разгрузочных поясов и ремней, унизанных подсумками с боеприпасами. Они выходили к советским автоматчикам, опустив глаза, пристыженные, побитые. С героизмом и самопожертвованием у этих людей были явные проблемы.

Красноармейцы погнали пленных обратно в городок, к зданию бездействующего полицейского участка.

Чумазый как чушка «виллис» остановился на вершине холма. Старший лейтенант с угреватой несимметричной физиономией и крупными мозолистыми руками заглушил мотор, чтобы не транжирить горючее. Потом он вопросительно уставился на капитана, сидящего рядом.

— Перекур, — заявил тот. — Только по сторонам смотрите. Не к теще на блины приехали.

Заворошились двое парней на заднем сиденье. Оба в звании старших лейтенантов. Подтянутый смуглолицый красавчик с усами и худощавый невысокий очкарик с тонкими пальцами изнеженного пианиста.

Смуглый офицер закурил. Очкастый начал ругаться, махать рукой, прогонять напарника из машины. Этот странный субъект решительно не понимал, как можно поглощать этот зловонный дым, какое в этом удовольствие.

Алексей Саблин вылез из машины, подошел к краю холма. Он сильно изменился за два года, все еще прихрамывал, лицо отяжелело, под глазами залегли круги. Волосы прикрывали левый висок, все же вблизи шрамы на нем бросались в глаза. Некоторые движения давались ему с трудом, но на физическое состояние Алексей почти не жаловался.

Он стал каким-то молчаливым, задумчивым. Периоды погружения в себя могли меняться нервными срывами, нелогичной активностью, злостью. Саблин не знал, что служило тому причиной.

Он равнодушно обозревал населенный пункт, раскинувшийся в низине.

Городок Цилиенхоф был фактически деревней — две маленькие улочки, в центре пятачок с тремя магазинами и крохотным сквером. Однообразные двухэтажные дома в традиционном стиле фахверк, до неприличия опрятные, жизнерадостные. Все чисто, прибрано, никаких разрушений. Приятно посмотреть.

С высоты было видно, как советские солдаты растекались по деревне. Особого насилия не наблюдалось, хотя вели себя эти парни явно не как гости. Они выпихнули из дома пожилого мужчину в безрукавке, повели его к управе. Видимо, этот человек был из местной администрации. Он не успел или не пожелал бежать в Берлин.

Местность была живописная, необычная для русского человека, привыкшего к другим пейзажам. Волнистые холмы покрывала зеленая травка. Вокруг возвышенностей поднимались дубравы, далеко на севере чернел хвойный лес. Извивались идеально ровные грунтовые дороги.

Весна в эту часть света приходила раньше, чем в Россию. Пейзаж уже напоминал летний. Температура поднялась изрядно выше нуля. Небо голубело, а легкими перистыми облачками можно было пренебречь.

Алексей обратил взор на восток. Там тоже имелось кое-что интересное. Вплотную к деревне примыкало старое баронское поместье Штральбур, окруженное крепостной стеной. От деревни к нему вела вполне приличная дорога. Подходы к замку окружали густые деревья. Только в нескольких местах зеленели проплешины.

Эта махина со шпилями, устремленными к небу, была сложена из серого камня. Кладка кое-где обвалилась, обросла лишайником. Замок был небольшим, но смотрелся монументально. Да и располагался он на выгодном месте, что еще больше усиливало впечатление.

К востоку от замка голубела речушка. Она извивалась между холмами как серпантинная лента.

Высота стен поместья составляла метров пять. В двух углах торчали сторожевые башни. Северная была самая высокая, с остроконечным граненым шпилем, напоминающим перевернутый стакан. Южная пониже, приземистая, шире в обхвате. Ее макушка походила на остроконечную каску пожарника. В каждой башне имелись щелевидные бойницы.

Сам трехэтажный замок с крутой крышей занимал всю восточную сторону периметра. Почти все окна в нем были закрыты ставнями.

Замок казался заброшенным, но разведка докладывала, что это не так. Возможно, там не было германских военнослужащих, но кто-то присутствовал.

Два часа назад командир штурмовой роты капитан Береговой получил приказ блокировать местечко, окружить замок, войти внутрь, подавить сопротивление, если таковое будет, и больше ничего не предпринимать. С высоты было видно, что бойцы исправно выполняют это распоряжение. Они обложили замок, одно отделение без единого выстрела просочилось внутрь.

За спиной Саблина послышался шум. Подъехал мотоцикл с коляской, пофыркал и заглох. Из люльки высадился осанистый молодой капитан в плащ-палатке и зашагал к Алексею. С этим офицером, командиром штурмовой роты, контрразведчик познакомился несколько часов назад. Субъект был невредный и толковый, схватывал все на лету.

Капитан небрежно козырнул. Саблин отделался кивком.

— Еще один вражеский оплот пал к вашим ногам, Алексей Егорович, — пошутил Береговой. — Принимайте на блюдечке с голубой каемочкой. Красиво, да? Все целое, нарядное, словно игрушечное. Праздничного фейерверка не хватает. Замок мы блокировали. Люди сержанта Овечкина делают все точно так, как вы приказали. Мародерствовать не будут, обещаю. Им не нужны эти баронские безделушки.

— Можно спускаться в замок? — поинтересовался Саблин.

— Думаю, есть смысл полчаса обождать. Пусть солдатики прочешут помещения, обследуют подвалы, которых там, видимо, немало. Я головой отвечаю за сохранность вашей группы, — заявил Береговой. — Мне товарищ генерал-майор так лично и сказал. Мол, не обеспечишь безопасность опергруппы СМЕРШ — хана твоей голове. Так что не обессудьте, Алексей Егорович, пущать не велено, пока не убедимся. Полчаса не срок. Вы пока загляните в городок, на людей посмотрите, себя покажите.

— Хорошо, — сказал Алексей. — Спасибо, капитан. Одно отделение оставьте в замке. Оно нам пригодится.

— Вы долго там работать будете?

— Как пойдет. — Саблин пожал плечами. — В замке могут храниться документы, нужные нам. Не исключено, что немцы сожгли их или вывезли. К завтрашнему утру разберемся.

— Поспешите, — проворчал Береговой. — Горько признать, но пока мы в этой местности на птичьих правах. Будет приказ, придется отойти. Общее наступление еще не началось. Из штаба сообщили, что есть угроза с запада.

— Вы о чем, капитан? — спросил Алексей. — Проснитесь, посмотрите на календарь. С немцами через неделю будет покончено. Откуда угроза? У них за Потсдамом нет никого.

— Не знаю. — Береговой пожал плечами. — Мое дело — сообщить вам то, что придумали в штабе, — сказал он, побежал обратно в свою люльку и умчался.

Алексей вернулся к «виллису». Подчиненные сидели в нем и ждали. Старший лейтенант Черкасов закончил перекур, поглаживал цевье ППШ. Моргал Олежка Хомчик. За стеклами очков, дужки которых были связаны резинкой, его глаза, и без того немаленькие, казались озерами. Водитель Виктор Семашко вставил ключ в замок зажигания и был готов к старту.

— И чего сидим? — поинтересовался Алексей. — Заводи свою заморскую колымагу, Семашко, спускаемся в поселок. Посмотрим, как живут гостеприимные немцы.

— Может, накормят, — заявил Роман Черкасов, потомственный донской казак, родители которого в смутные годы гражданской войны благоразумно примкнули к красным. — А то уже десять утра, а родная Красная армия о нас ни хрена не заботится.

— Накормят, — сказал Хомчик и криво усмехнулся. — Потом догонят и добавят. Я лучше поголодаю, чем стану нарываться на их угощение.

— Ага, до победы фигня осталась, — заявил Семашко, запуская двигатель. — Дожить бы надо, хоть одним глазком посмотреть, что это такое.

Вблизи городок оказался и не таким нарядным и ухоженным. С домов и оград облупилась краска, на клумбах валялась прошлогодняя листва.

Этот унылый пейзаж разнообразили лишь автоматчики Берегового, снующие по дворам и переулкам. Солдаты радовались — целое утро без потерь!

На центральном пятачке у дома со шпилем скопилось десятка полтора бойцов. Под массивным фундаментом кучкой сидели пленные немцы. Щекастый фельдфебель что-то сказал советскому автоматчику, скорее всего попросил оставить покурить. Тому не понравилась его интонация. Он ругнулся и отвесил пленному затрещину. Бедняга отлетел в компанию своих товарищей.

— Фу, как некрасиво. — Черкасов поморщился. — Я никогда не бил пленных. Они такие убогие, жалкие, ущербные, руки-ноги трясутся.

— Прямо как мы в сорок первом, — бросил, не отвлекаясь от дороги, Семашко.

— А что сразу мы-то? — возмутился Рома.

— Ничего. — Водитель пожал плечами.

— Вы бы заткнулись, — посоветовал подчиненным Алексей. — А то вас с голодухи невесть куда понесло. Потом ни один добрый следователь не вытащит. Останови, Виктор. Здесь у немцев что-то вроде сельпо.

Магазин был маленький. За прилавком стояла пожилая худощавая немка и делала вид, что ей не страшно. Из подсобного помещения высунулась белокурая девица и застыла как парализованная. Черкасов подмигнул ей. Барышня сглотнула, поколебалась и попятилась обратно в темноту.

— Сейчас вернется с зенитной пушкой, — грубовато пошутил Семашко.

Пожилая немка что-то лопотала, разводила костлявыми руками. При этом одна половина ее лица смертельно побледнела, другая сохранила прежний колорит, но явно не посвежела. Оперативники с любопытством наблюдали за такими метаморфозами.

— Переводи, командир, — сказал Черкасов.

— Продуктов нет, — сказал Саблин. — Промышленных товаров тоже. Ничего нет. Можем обыскать. Магазин закрыт. Все ушли на фронт.

— Последнее вы, должно быть, от себя добавили, — предположил Хомчик.

— Попробуем миром. — Алексей изобразил доброжелательную улыбку и проговорил на языке Гете и Шиллера: — Добрый день, фрау. Не надо пугаться, мы не кусаемся, всего лишь хотим перекусить. Надеюсь, в ваших закромах осталось что-нибудь съестное. Мы не собираемся вас грабить, поверьте. — В качестве доказательства своей искренности он извлек из кармана жменю мятых рейхсмарок и протянул немке.

Та поколебалась, взяла деньги, быстро пересчитала их и изумленно уставилась на щедрого офицера.

«Перебор», — оценил Алексей и еще разок приветливо улыбнулся.

— Ты где их взял, командир? — пробормотал Семашко.

— На Принц-Альбрехтштрассе выдали, — буркнул Саблин.

На помянутой улице в центре Берлина располагалось Главное управление имперской безопасности (РСХА), в ведении которого с сорок четвертого года числилась военная разведка.

Пожилая немка быстро спрятала наличность в карман фартука, промямлила, что сейчас вернется, и удалилась в заднее помещение.

Офицерам что-то подсказывало, что она не держит там зенитную пушку. Но автоматы они на всякий случай держали под рукой.

Старушка отсутствовала недолго. Она принесла две белые булки непривычной формы и сомнительной свежести, бутылку молока, палку колбасы и четверть сырной головы.

Оперативники вежливо поблагодарили ее и покинули магазин. У машины они жадно уплетали еду, запивали ее кисловатым молоком.

— Нас не отравили? — на всякий случай спросил Хомчик.

— Пусть только попробуют, — пробормотал с набитым ртом Семашко и показал мощный мозолистый кулак, символизирующий, видимо, справедливое пролетарское возмездие.

На сытый желудок и птички в лесу пели веселее, и дома выглядели не такими ободранными. После сытного перекуса трое задымили. Некурящий Хомчик обреченно вздохнул и отошел подальше.

— Послушайте, товарищ капитан, а где вы деньги фашистские взяли? — полюбопытствовал Черкасов. — Хотя догадываюсь. Обыск в канцелярии пехотной дивизии. Там еще лежал генерал в парадном мундире.

— А разве эти деньги действительны? — спросил Семашко.

— Нет, — ответил Алексей.

— Тогда что на них купишь?

— Так ведь купили же.

Оперативники засмеялись.

— Кстати, товарищ капитан, насчет Принц-Альбрехтштрассе, — сказал Хомчик, вернувшийся к товарищам. — Вы, конечно, стреляный воробей, все такое. Мы-то понимаем, что вы образно, и все же будьте осторожнее с подобными шуточками. Не все понимают юмор бывалых контрразведчиков. Попадется вам однажды недалекий, прямолинейный и очень принципиальный следователь. Оглянуться не успеете, как станете немецким агентом.

— Так нет больше денег. — Саблин развел руками. — Все на ваше пропитание потратил.

Два офицера опять курили, а он сидел в машине, закрыв глаза, и пережидал, пока уймется дежурный приступ головной боли. Алексей больше не боялся ни своих, ни чужих. Он устал, хотел закончить войну, как-нибудь выжить, а потом что будет, то и будет.

Капитан Саблин и так потерял полтора года. Куда уж больше?

Солдаты оперативно вытащили его и Пустового с минного поля, сразу доставили в госпиталь. Благо машина была под рукой. Там врачи хотя бы кровотечение остановили.

Но всего этого он не помнил. Алексей три недели провалялся в коме, а потом заново учился говорить, есть, двигать конечностями. Сознание возвращалось к нему клочками, память — обрывками.

Мина разорвалась в десяти метрах, удар приняла левая сторона его тела. Он ничем не отличался от трупа, но Всевышний все же повременил с переселением капитана контрразведки из этого мира в иной. Низкий поклон ему за это!

Пустовому доктора ампутировали обе ноги. Одну по колено, вторую — еще выше. Тоже неделя без сознания, потом привыкал, смирялся, выл в подушку, высказывал неподобающие мысли о сведении счетов с жизнью.

Все это Алексей узнал гораздо позже. Сам он угодил в Калинин, где хирурги трудились над ним со всем тщанием. Три осколка, и ведь как-то выжил! Первый прошел вскользь, зацепил верхушку височной кости, срезал волосы, кожу, раскроил череп на ограниченном участке. Второй пронзил бок, переломал ребра, застрял в легком. Третий — в бедре.

Врачи вытаскивали из него эти осколки, сшивали мышцы, сухожилия, удалили часть легкого. Он не различал и не узнавал людей, склоняющихся над ним, не понимал, о чем они говорят. Алексей не мог даже вспомнить, кто он такой. Память его представляла чистый лист, мятый и жеваный. Сознание было ватным, в нем ничего не удерживалось. Координация движений хромала вследствие повреждения мозжечка, голова кружилась даже в лежачем состоянии.

Советские войска уходили на запад. Город Калинин, в котором располагался офицерский госпиталь, превратился в глубокий тыл.

Алексей потихоньку начинал ориентироваться, что-то вспоминал, читал книги. Но тут же последовало еще одно потрясение — частичная парализация правых конечностей, так называемый порез, выражаясь научным языком. Он собирался встать, и вдруг такое несчастье.

— Все в порядке, — убеждал его лечащий врач. — Обычное явление. Сильно повреждена левая сторона вашего тела, отсюда порез справа. Не один вы такой, милейший.

Алексей ежедневно мял свои конечности, пытался хоть как-то ими двигать. Перспектива полной парализации ввергала его в суицидальное состояние.

Только через полгода он начал понемногу вставать. Первый раз поднялся — и рухнул. Все заново, день за днем, месяц за месяцем. Чувствительность правых конечностей возвращалась через титанические усилия. Алексей часто задыхался, его одолевали приступы паники. Врачи постоянно кололи ему обезболивающее. На нем места живого не осталось.

Координация движений возвращалась медленно, со слезами. Память более-менее восстановилась, ожили чувства, эмоции.

Он написал письмо Пустовому, и через три недели получил ответ. Вадим не умер на больничном одре, не покончил с собой, нашел силы жить дальше. Его комиссовали по ранению, дали инвалидность, какую-то медаль, небольшое ежемесячное пособие. Захолустный городок в Кузбассе, старенькая мама. Ни о какой работе, понятно, речь не шла.

«Но почему бы в дальнейшем не замахнуться на роль сторожа при винном заводе? — шутил в письме Пустовой. — Или собраться с духом, сесть и написать мемуары. И про тебя не забуду, командир. Про всех напишу. Ты выздоравливай, может, еще повоюешь. У тебя хотя бы ноги целы».

Снова дальняя дорога, крупный госпиталь наркомата обороны в подмосковных лесах. Состояние Алексея ухудшилось, обострились болячки. Он теперь почти не ходил, постоянно держался за ребра, не мог вздохнуть.

Без него обошлись сражение под Прохоровкой и освобождение Смоленщины. Потом советские войска вышли к Западному Бугу, взялись за Польшу и Прибалтику. Он внимательно слушал радио, читал в газетах сводки с фронтов, улавливал разницу между тем, что в них сообщалось, и реальным положением дел. Однако, как ни крути, линия фронта ползла на запад. Значит, немцев били! А он тут отлеживался.

Однажды в богоугодном заведении нарисовался полковник Гробов собственной персоной. Он улыбался, что делал только в исключительных случаях.

Только тут до Алексея и дошло, что никаких мер наказания строгое, но справедливое командование к нему не применило. Задание он через пень-колоду выполнил, крота ликвидировал.

— Привет мертвецам из мира живых, — добродушно и не очень деликатно заявил полковник. — Был в командировке в столице, вот решил заскочить. Да, капитан, выглядишь ты убого. Но не мертвый, и то хорошо. Ты прошлое вспоминаешь? Или нечем еще? — По отсутствию такта в тот вечер ему не было равных. — Я тебя к награде представил. Закончишь лечение — получишь. Капитан Чаплыгин действительно оказался кротом. Мы получили косвенные подтверждения этого факта. Гуляева подослал абвер, чтобы он втерся к нам в доверие. Он действительно бывший сержант Красной армии. Этот подонок убил охрану и Лизгуна, пытался выручить своего сообщника Чаплыгина. Не повезло им во время бегства. Да ты об этом знаешь, вам с парнями тоже не подфартило. — Гробов немного смутился. — Крота Гуляев потерял, на минное поле сослепу выскочил, вы за ним. Картину случившегося мы впоследствии восстановили. Майор Костин скончался от сердечного приступа. Подвел человека мотор. Показания арестантов в принципе сходились: Гуляев вскрыл замок, когда никого поблизости не было, уничтожил охрану. Лизгун обрадовался, подумал, что тот его сейчас освободит, а тут нож. С тех трех офицеров, которые там остались, обвинения были сняты, они продолжили службу. Полковник Борисов погиб под Варшавой. Подозреваю, мы без тебя войну закончим, капитан, — в очередной раз отличился Гробов. — Плохо выглядишь, не встанешь на ноги. Ничего, как-нибудь сдюжим. Ты выздоравливай. Комиссуют тебя из армии. Я намекну тутошнему медицинскому руководству, чтобы начинали документы оформлять.

— Не надо, товарищ полковник, я вернусь, — заявил Алексей. — Через месяц-другой обязательно встану в строй. Мы еще повоюем!

— Ну-ну. — Гробов ухмыльнулся. — Все так говорят. Европу хочешь посмотреть, Саблин?

Алексей дал себе зарок, что встанет на ноги, вернется в армию. Он ел через не могу, разминал вялые конечности, заново учился ходить. Процесс реабилитации проходил мучительно трудно.

Теперь Саблин уже выбирался на улицу, гулял под дождем и снегом. Оказалось, что госпиталь окружает очень симпатичный лес. Он много думал, размышлял, по полной программе давал работу мозгу.

Что-то было не так в деле крота из города Ненашева. Алексей допускал, что агентом был Чаплыгин, и все же у него оставались сомнения в этом. Рацию так и не нашли, хотя искали долго и упорно. Очень уж вовремя он погиб. Буквально за минуту до захвата. Ведь признался бы во всем, окажись в застенках контрразведки. Там и не таким упертым развязывали язык.

Но к чему сейчас эти размышления? Поезд ушел, сомнения к делу не подошьешь. С той злосчастной ночи произошла масса событий! Участников разбросало, война докатилась до Европы.

Прошлое забывалось, зарастало плесенью. Туманились, отступали на задний план лица Генки Казначеева и Женьки Левторовича. Медицина не отпускала Алексея из своих липких объятий. Его физическое состояние напоминало погоду в России — то снег, то зной. Он ходил с усилием, но виду не подавал. Осень сорок четвертого перетекала в зиму, а капитан Саблин по-прежнему давил больничную койку. Сам понимал — не боец.

После очередного кризиса над ним склонилась женщина в белом халате. Сначала он решил, что это ангел, пробил его час. Потом задумался. Раз бога нет, то откуда эта прелесть?

— Я ваш новый врач-невропатолог Топоркова Варвара Семеновна. — У этой женщины был тихий, грустный голос. — Я окончила мединститут в Казани, получила звание лейтенанта. На фронт, к сожалению, меня не пускают, хотя я уже несколько раз писала рапорты. Работала терапевтом, теперь вот получила новую должность.

У нее были стриженые пепельные волосы, грустные глаза, миловидное личико, да и фигурка что надо.

Кровь хлынула в голову Алексея, он как-то ожил, занервничал.

— Никакого фронта, Варвара Семеновна, там есть кому погибать… тьфу, воевать.

Случилось странное. Он влюбился как мальчишка. Но виду не подавал, вел себя сдержанно, что было правильно. Варвара Семеновна стала для него именно тем, что нужно было для полного выздоровления. Стимул, побудительный мотив!

Она каждый день приходила в палату, осматривала его, приглашала в кабинет на лечение. Туда всегда выстраивались очереди, но он проходил как блатной.

А потом Варя вдруг и сама зачастила к нему. Входила вся такая застенчивая, смущалась, когда соседи Алексея по палате понятливо хихикали, делала вид, что строго по делу. Потом призналась: ей просто надо было увидеть его, знать, что с ним все в порядке.

Они гуляли по парку, не обращая внимания на холод, сырость и метель. С каждым разом уходили все дальше, прочь от людей, от их ухмылок. Она держала Алексея под руку, прижималась к нему, и его распирали потрясающие чувства. Он стремительно выздоравливал.

Под Новый год они уединились в сестринской комнате. Все произошло само. Она льнула к нему, щурилась от блаженства. Вся такая родная, близкая, аж дух захватывало.

Почему всего этого не было раньше? А вдруг он ее потеряет? При мысли об этом его охватывал дикий страх.

Любовные отношения не препятствовали осмотрам, процедурам, приему препаратов, об эффективности которых он даже не задумывался. Алексей по-прежнему рвался на фронт, но жутко не хотел расставаться с Варварой.

Документы на выписку были готовы к концу января. Вердикт: частично годен к военной службе. Бегать и прыгать крайне осторожно, с горы кубарем не катиться. Севшее зрение, слабые кости, проблемы с головой, подверженной изматывающим болям. А в остальном, прекрасная маркиза…

Их расставание было муторным, щемящим. Они долго не могли оторваться друг от друга.

Вскоре Варя написала ему, что ее рапорт был удовлетворен. Она отправилась на 3-й Белорусский фронт маршала Василевского. Он угодил на 1-й Украинский Конева.

Полковник Гробов к этому времени вырос до генерал-майора, возглавлял армейское управление контрразведки СМЕРШ.

— Я к вам, товарищ генерал-майор, — объявил Саблин, вторгаясь в кабинет.

— Призрак из прошлого явился. Страсти-то какие! — Гробов чуть не перекрестился.

— Так точно, товарищ генерал-майор. Налицо бесовщина и сатанизм. Прибыл в ваше распоряжение, готов служить верой и правдой. Надеюсь, подкинете непыльную работку?

— Добился все-таки своего, успел до конца войны, — с одобрением проговорил Гробов. — Ну и на какую непыльную работку прикажешь тебя пристроить? Ты же привидение ходячее. Дунь — развалишься.

Первые две недели капитан Саблин занимался кабинетной работой. Он перебирал пыльные бумажки, поступившие из гестапо и немецкой военной разведки.

Но советские тылы кишели шпионами и диверсантами. Саблину пришлось расстаться с этой канцелярией. Он постепенно выходил на прежний уровень, провел несколько операций по обезвреживанию вражеских групп, взял радиста, зачем-то забравшегося на колокольню.

В это время капитан и сколотил из особо отличившихся оперативников собственную группу.

— Готовь еще одну дырку для ордена, — объявил ему генерал-майор Гробов. — Станешь кавалером ордена Красного Знамени. Все девки твои будут.

Всех он не хотел. Та, единственная, продолжала писать ему. Он отвечал ей. Порой на это не хватало времени. Он чиркал пару строк, сворачивал лист в треугольник и приказывал первому встречному добежать до почтальона.

Войска Жукова устремились к Берлину. С юга к немецкой столице подходили части Конева, замыкали кольцо.

Забытая тема возникла внезапно. Кто бы мог подумать? Генерал-майор Гробов примчался на командирском «виллисе», ввел в курс.

— Помнишь, был такой господин, некий полковник Вильгельм фон Кляйст? — осведомился он.

Алексей содрогнулся. Только забудешь, сразу придет добрый человек и напомнит!

— Вижу, что память у тебя заработала, — сказал Гробов. — Тебе было поручено собрать информацию по этому типу. Но ты не успел, бегал за кротом Чаплыгиным, потом совершил незабываемую прогулку по минному полю. Ладно, не багровей. Следы этого достойного господина были утеряны, потом всплыли. Прегрешений у фон Кляйста, видимо, не было. После перевода военной разведки под крыло РСХА он получил хорошую должность в СД, имел устойчивые отношения с начальником управления Вальтером Шелленбергом. Кляйст возглавлял целый отдел по работе на территории Советского Союза, освобожденной от немцев.

— Возглавлял? — уточнил Алексей.

— Да, — сказал Гробов. — Сам понимаешь, у фрицев все развалилось. По нашей информации, фон Кляйст уже свалил из Берлина и отсиживается в своем родовом поместье. Он собрался бежать к союзникам, прихватив с собой ценные архивы, чтобы было чем поторговаться. Без них он им не интересен. Да и нам эти бумажки ой как пригодятся. Этот человек лично отдавал приказы на формирование агентурных сетей в крупных советских городах. Они уже действуют, наносят вред. Можешь представить, насколько он ценен и какой нам прок с него в мертвом виде!

— Что барон делает в поместье, если хочет бежать к союзникам?

— Думаю, в поместье хранятся дубликаты документов, с которыми он должен явиться к союзникам. В одиночку этого не провернуть. Нужны сообщники, которые помогут ему пробраться за Эльбу. Попасться своим барон тоже не хочет. Третий рейх с его законами еще не умер. Не поручусь, что фон Кляйст сейчас находится в родовом гнезде, но вероятность этого высока. Этот человек соблюдает инкогнито. В местечке Цилиенхоф наших частей пока нет. Район находится под контролем немцев.

— Где это, товарищ генерал-майор?

— Не поверишь, — заявил Гробов, разворачивая карту. — Совсем близко. Всего двенадцать километров на север. Замок Штральбур находится на восточной окраине Цилиенхофа. Надо выслать вперед небольшое ударное подразделение, захватить городок, обложить поместье и взять фон Кляйста. Если он, конечно, там.

Какие-то вихри закружились в голове капитана. Прошлое, будь оно неладно, возвращалось к нему.

— Есть фото фигуранта, товарищ генерал-майор?

— Нет. — Гробов поморщился. — Есть только описание. Кляйсту сейчас пятьдесят семь лет, не думаю, что он сильно изменился за два года. Времени нет, капитан. Готовь группу! Где тут штаб стрелкового батальона? Нужно срочно потолковать с командиром.

Глава 2

«Виллис», натужно рыча и вибрируя, взбирался на холм. Разбитый еще на советских дорогах, он кочевряжился и здесь, в Европе. Офицеры притихли, вертели головами. Последние кукольные домики остались позади. Дорога вскарабкалась на возвышенность и устремилась к замку. Ров с крокодилами вокруг него почему-то отсутствовал.

Замок издали смотрелся монументальнее, величавее. Вблизи он превратился в груду замшелого камня, из которой торчали стрельчатые крыши. Возводили эту глыбу явно любители мрачноватой готики. Растительность вокруг замка тоже источала угрюмость.

Украшали пейзаж лишь советские автоматчики, стоящие, вернее, лежащие в оцеплении. Услышав шум мотора, они на всякий случай поднимались, принимали боевитый вид.

«Виллис» шмыгнул в распахнутые ворота, въехал в сравнительно просторный двор. Гравийная дорожка огибала каменный фонтан, в чаше которого поблескивала мутноватая вода, видимо, дождевая. Машина встала у помпезного крыльца, обрамленного колоннами.

Из крохотного парка в центре двора на визитеров скалились средневековые химеры. Они соседствовали с унылыми крылатыми ангелочками. Все это, видимо, символизировало единство рая и ада.

За садиком кто-то ухаживал — постригал кусты, выметал мусор, — но не очень ревностно. Во дворе было чисто, окна первого этажа недавно мыли.

Справа от парадного входа имелась дверь, ведущая в подвал. Внутреннее пространство с трех сторон окружали стены, мрачнее которых могли выглядеть только тюремные. Две сторожевые башни торчали в северном и южном углах. У каждой имелась собственная дверь с лестницей.

Автоматчики, курившие во дворе, побросали папиросы, выстроились в шеренгу. К ним ведь товарищи офицеры прибыли, причем сразу четверо.

Оперативники покинули машину, осматривались.

От главного входа к ним спешил сержант с грубоватым лицом и живыми глазами.

— Здравия желаю! Сержант Овечкин!

— Контрразведка СМЕРШ. — Алексей сверкнул удостоверением.

— Да, я знаю, — отозвался Овечкин. — Мы вас видели, в курсе уже, товарищ капитан.

— А если в курсе, то докладывай, не тяни кота.

— Мы все сделали, как приказано было. Окружили этот замок, взяли штурмом, выставили оцепление. Потом отделение младшего сержанта Герасимовича обследовало все уголки и комнаты.

— Включая тайные, — пробормотал Олежка Хомчик, исподлобья озирая грязноватые окна верхних этажей.

— И много было обороняющихся? — спросил Черкасов.

— Нет. — Овечкин помотал головой. — Немного. Пятеро их всего. Управляющий поместьем, садовник, кухарка и две горничные.

— Живут же люди, — заявил Семашко и прикусил язык под осуждающим взглядом командира.

— Минуточку, сержант. — Сердце Алексея сжалось от разочарования. — Это все, кто оказал вам сопротивление?

— Про сопротивление я так, для красоты. — Сержант зарделся. — Без боя сдались. Испугались они, по разным комнатам разбежались, лопотали что-то. Младший сержант Герасимович знает несколько слов по-немецки. Мы собрали всех на кухне и допросили.

— Где хозяин поместья? — спросил Алексей.

— Не могу знать, товарищ капитан, — ответил сержант. — Мы его в глаза никогда не видели, в курсе только, что он полковник и барон. Уйти не мог, если в замке был. Мы сразу все окружили. Первым делом в подвал сунулись, нашли старую канализацию. Там единственный люк. Он весь пылью забит. Никто тем путем не уходил. Мы каждую комнатку обшарили, башни осмотрели, чердак. Эти люди божатся, что ничего такого не делали. Они много лет работают в замке. Барон был здесь, но вчера уехал. Он очень спешил, подогнал свой «мерседес», грузил в него какие-то коробки. С прислугой попрощался так, словно навсегда уезжал, дал им кучу денег, поблагодарил за безупречную службу, сказал, что русские сюда никогда не придут, но все равно можно расходиться по домам. Они все рядом живут, в городке.

— Где семья барона? — спросил Алексей.

— Она давно здесь не проживает, — ответил Овечкин. — Супруга барона еще в марте к сестре в Берлин подалась, да так и не вернулась. Младший сын живет в Италии. Старший служил в танковых войсках на Западном фронте, судьба его неизвестна.

— Вы уверены, что осмотрели весь замок?

— Мы еще раз осмотрим, товарищ капитан, — пообещал Овечкин. — Внимательно глянем, все стены простучим. Может, и спрятался где паршивец, когда увидел, что мы в ворота бьемся.

— Может, и спрятался, — сказал Хомчик. — Но перед этим объяснил прислуге, что надо говорить и как себя вести.

— Где они? — спросил Алексей.

— На кухне сидят. Справа от вестибюля. Зашуганные какие-то, безрадостные.

«Действительно, странно, — подумал Саблин. — Пришли освободители от ига проклятых нацистов. А они не радуются».

— Сколько у вас людей, сержант?

— Взвод, товарищ капитан, двадцать четыре человека.

— Еще раз все осмотреть! В замке могут быть потайные помещения. После доклада половину людей отправите в Цилиенхоф.

— Слушаюсь, товарищ капитан!

Роскошный вестибюль был, похоже, главной достопримечательностью замка. Помпезные колонны, готическая лепнина на стенах и потолке, камины, торшеры, массивные бронзовые канделябры и подсвечники. В глубине холла виднелась мраморная лестница. Стены украшали темные картины с невнятным содержанием. Хрустальная люстра свешивалась с потолка.

— Все как в приличных домах, — вынес вердикт Семашко, покрутив головой.

— Это и есть приличный дом, дубина, — пробормотал Черкасов. — Надо бы санаторий здесь устроить или детский дом. Неприличное какое-то жилище для одной семьи.

На просторной кухне, среди шкафов и разделочных тумб, жались в кучку несколько робких людей самого гражданского вида. Автоматчик пристально следил, чтобы они не разбредались. При виде офицеров немцы опустили головы, окончательно скисли.

Приземистая широкобедрая особа в фартуке промокала глаза платком, украдкой поглядывала на гостей. Икала, сделав постное лицо, стройная белокурая девица в чепчике. Третья особа женского пола была сухая, блеклая, невыразительная, весьма похожая на воблу. Если бы в замке проводился конкурс на самую скорбную мину, то она непременно стала бы его лауреатом.

Заискивающе заглядывал в глаза офицерам плешивый гладкий тип в замызганной безрукавке. Мялся, опустив глаза, сутулый худощавый мужчина с испачканным лицом не первой свежести и молодости. Он не знал, куда деть костлявые руки, и сильно сутулился.

— Представьтесь, прошу вас, господа, — вполне разборчиво, почти без акцента попросил Алексей.

Он ничего не имел против трудового немецкого народа. Как и любой сознательный советский гражданин. Даже если труд не совсем почетный.

— Я кухарка, меня зовут Аугуста Ляшке, — пробормотала пышнотелая особа, состроив на всякий случай жалобный лик.

Ей было далеко за пятьдесят, как и всем присутствующим, не считая девицы в чепчике.

— Мы много лет работаем в этом замке, — промямлила кухарка. — Политикой не интересуемся.

— Да, я догадываюсь, — сказал Алексей. — Уверен, вы не знаете, кто правит вашей страной и что натворили эти милые люди. Не волнуйтесь, господа, мы ничего не имеем против вас. Вы тоже здесь работаете, фройляйн? — обратился он к белобрысой девице.

Она икнула и как-то глупо заморгала.

— Это Гертруда Ульрих, — торопливо пробормотала Аугуста. — Она такая милая, безвредная, доверчивая девушка, никогда не делала людям зла, работает горничной в доме.

— А милая девушка немая? — поинтересовался Саблин. — Сама не умеет связывать слова?

Горничная вдруг громко икнула.

— Командир, да она же основательно выпивши! — заявил Черкасов. — Запах от нее идет очень уж приятный. Испугалась крошка, тяпнула для храбрости, когда наши сюда нагрянули.

Офицеры оживились, стали принюхиваться. Насторожился автоматчик, стерегущий покой прислуги, завертел головой.

Кухонный шкафчик у окна был приоткрыт. Черкасов не поленился пройтись к нему, выудил из него хорошо початую бутылку, стал вглядываться в этикетку.

— Лопни мои глаза, товарищ капитан!.. Это же форменный армянский коньяк! Пять звезд, «Арарат». Вот скажи, где в Германии можно его добыть? Такое добро и в Советском Союзе-то хрен достанешь! А фон барон был, похоже, не промах, знал толк в изысканных напитках.

— Бутылку на место поставь, — проворчал Алексей. — А то армянский акцент заработаешь и от меня пару тумаков.

Процесс представления продолжался. Сухопарую особу звали Мартой Вельзенгаузер. Должность в замке — старшая горничная. Восемь лет на ответственном посту. Она отвечала на вопросы Алексея с высоко поднятой головой. Как будто он допрашивал ее перед неминуемым расстрелом.

Плешивый господин отрекомендовался Эриком Бергером. Он управлял замком, заодно сам выполнял тут мелкий ремонт.

Сутулый садовник Карл Вольцен сильно нервничал.

— Я много лет слежу за всей зеленью во дворе и вокруг замка. Она должна иметь приличный вид и не лезть на стены, — заявил он. — Сам я из Цилиенхофа, держу там полдома, огород. Но семьи у меня нет, поэтому почти все время я провожу здесь.

— Вы намерены и дальше здесь работать, достопочтенный? — осведомился Алексей.

— Обязательно! — ответил садовник. — Господин барон меня не увольнял. Пора постригать и подкармливать деревья, высаживать вьюны. Старые плохо перезимовали и совсем засохли.

— Ладно, достаточно, — проговорил Алексей. — Где барон фон Кляйст, господа хорошие? Мне нужна достоверная информация. Вы же не хотите попасть в сибирский лагерь? Именно туда вы отправитесь, если будете водить нас за нос.

Они заговорили все разом. Даже основательно набравшаяся Гертруда что-то робко пискнула и выпучила глаза. Мол, мы никогда не обманывали советских солдат, Христос тому свидетель! Да, господин барон был в замке. Но вчера вечером он собрался, лично загрузил в легковой «мерседес» мешки с бумагами и отбыл в неизвестном направлении. Перед этим господин барон сообщил всем, что скоро вернется. Еще он шепнул по секрету кухарке, что Красная армия в местечко никогда не придет. Если вдруг эта неприятность и случится, то германское командование уже готовит решительное наступление. Доблестный вермахт погонит советские войска обратно за Вислу.

«А там и до Москвы недалеко», — подумал Алексей.

Он с кислой миной разглядывал этих жалких людей. Они всю жизнь работали на эксплуататора, темные, несознательные, даже не представляющие истинного лица нацизма. Кто бы им рассказал про деревни, сожженные в России и Белоруссии, газовые камеры концлагерей, еврейский вопрос, который бездушные нацисты собирались решить окончательно?

«Толку от этой публики не будет, — подумал Алексей. — Если барон вчера уехал, то где его теперь искать? Вряд ли он подался в Берлин. Ему нужно спешить на запад. Эх, не судьба опять».

Он с досадой двинулся из кухни и вдруг остановился.

«Что-то тут не складывается. С чего бы барон стал собираться в такой спешке? — рассуждал офицер контрразведки СМЕРШ. — Явная угроза над ним не висела. Он не знал, что рота Берегового прорвется в Цилиенхоф.

В Берлин этот господин не поедет, если не выжил из ума, а на запад кто его пустит? Задержат на первом КПП. Беглый полковник, да еще и с полной машиной документов! Ему нужны сообщники, прикрытие.

Почему, черт возьми, у пожилого садовника такие ухоженные, хотя и костлявые руки? Ведь он много лет копался в земле».

Он резко повернулся, пристально посмотрел в глаза человека, назвавшегося Карлом Вольценом. Первые секунды тот выдерживал его взгляд, потом все понял и глубоко вздохнул. Стала расправляться согбенная спина, развернулись плечи, отвердели скулы. Ухоженные руки опустились по швам.

Офицеры с любопытством наблюдали за этими метаморфозами. Теперь перед ними стоял другой человек. Старенький пиджак уже никого не мог обмануть. Породистый, холодный, бездушный службист, обладатель гордого дворянского титула, злейший враг всего советского.

— Ого!.. — уважительно протянул Семашко. — Какой вы у нас проницательный, товарищ капитан. А мы и не подумали.

Заплакала кухарка, заволновалась остальная челядь.

«А ведь они действовали не по принуждению, — понял Алексей. — Сознательно, по доброй воле прикрывали хозяина от кровожадных большевиков. Собой готовы были пожертвовать, обожали его. А почему бы и не любить? В домашних условиях все эти изверги — предупредительные, учтивые, милейшие люди, добрые господа. Кто отправит собственную горничную в газовую камеру?»

Автоматчик перехватил его взгляд, стал оттирать прислугу от барона. Офицеры окружили его, следили, чтобы он не делал лишних движений. Черкасов обыскал хозяина поместья и убедился в том, что тот был безоружен.

— Сожалею, господин барон, карьера садовника у вас не задалась, — заявил Алексей.

— Да, признаю, вы обладаете некой долей проницательности, — презрительно проговорил Кляйст.

Он сохранял неподвижность, только глаза его украдкой следили за советским офицером.

— Спасибо, вы очень любезны, — сказал Алексей. — Капитан Саблин, контрразведка СМЕРШ. Не волнуйтесь, вашу прислугу мы наказывать не будем. Эти люди выполняли свой долг. Вы же можете рассчитывать на учтивое обращение с вами. Если не станете глупить. Вы понимаете по-русски? Вроде должны, нет?

— Плохо, — ответил барон с заметным смущением.

— Ладно, пусть плохо. — Саблин улыбнулся. — Я не настаиваю. Вам придется прогуляться с нами, господин фон Кляйст. Своих сообщников вы уже не дождетесь. Здесь находится Красная армия, так что самое время оставить надежды. Сожалею, что ваша мечта прорваться к союзникам так и осталась нереализованной.

Скулы, сведенные судорогой, посинели.

— Не понимаю, о чем вы.

— Странно, — заявил Хомчик. — Мы понимаем, а он, видите ли, никак в толк не возьмет.

— Где архивы?! — Алексей резко сменил тон. — У вас богатая коллекция, советую не спорить с этим. До сорок третьего года вы возглавляли крупную школу абвера. Нет нужды напоминать, где она находилась? Впоследствии вы готовили агентов для переброски в СССР. В сорок четвертом получили целый отдел в РСХА, хоть и под присмотром старших товарищей из ведомства рейхсфюрера Гиммлера. В ваших руках были ниточки ко всем агентурным сетям, которые вы развернули на территориях, освобожденных советскими войсками. Вы кладезь ценной информации, господин барон. Так где хранятся те документы, которые вы собрались отвезти к нашим англо-американским друзьям?

— Я снова не понимаю, о чем вы. Все осталось в Берлине, — заявил барон.

— Подлинники — да, возможно. Но мы же говорим не о них.

— Я не собираюсь вам ничего рассказывать, — проскрипел фон Кляйст, не стирая с физиономии надменной мины. — В этом замке ничего нет, можете его обыскать. Только прошу вас, не надо рушить дом, третировать прислугу, которая ни о чем не знает.

— Я и не думал об этом, — заявил Алексей. — Мы скромные, воспитанные люди. Тихие и застенчивые. Хорошо, полковник. Я вижу, что вы не желаете выстраивать теплые отношения с нами. А теперь постарайтесь вспомнить город Ненашев, расположенный в Смоленской области. Конец апреля — начало мая сорок третьего года. Операция по выводу из окружения крупной группировки ваших войск. Прорыв удался благодаря информации, полученной от вашего человека, внедренного в Красную армию. Вы не могли его не знать, возможно, сами готовили. В городке находилась ваша школа. Перебежчик Гуляев был заслан вами, это понятно. Ведь капитан Чаплыгин не имел отношения к вашей разведке, верно? Вы преподнесли его нам на блюдечке, чтобы мы отстали от настоящего крота. Вы должны это помнить. У профессиональных разведчиков прекрасная память. Окажите любезность, господин барон, утолите мое любопытство, скажите по секрету, кто был этот человек? Не Чаплыгин, не Костин. Кто? Это ведь уже не имеет значения. Столько воды утекло. Возможно, его давно нет в живых.

— Да, я, кажется, помню это дело, — неохотно проговорил фон Кляйст. — У человека, внедренного в вашу часть, были документы на имя капитана Чаплыгина. Как ваша фамилия?.. Саблин? — Плечи барона непроизвольно передернулись.

— Знакомая фамилия, правда? — У Алексея возникло желание двинуть этому сухарю в рыло. — Ладно, господин барон, мы учтем ваш отказ от сотрудничества. Парни, за работу! — распорядился он. — Барону связать руки. Хомчик, отвечаешь за него головой. Прислугу суньте куда-нибудь. Черкасов, отыщи Овечкина. Пусть его люди еще раз обшарят замок, все помещения, кладовки, подвалы.

От внимания Алексея не укрылось, что барон сильно нервничал. Во-первых, это означало, что не так уж плохо у него с русским языком. Во-вторых, верной дорогой идете, товарищи!

Он вышел во двор и прогулялся по садику, с опаской поглядывая на химер, скалящихся на него.

«Дело сделано. Кляйст попался. Остальное вторично. Если мы не найдем бумаги сегодня, то они обнаружатся в другой день. Или их тут нет. Но есть Кляйст, — раздумывал капитан. — Сейчас с ним говорить не о чем. Но когда придет час, я должен буду находиться в группе товарищей, ведущих допрос, и тогда уж все тайное станет явным».

— Товарищ капитан, разрешите доложить? — К нему подошел младший сержант Герасимович, молодой, русоволосый, с открытым, вполне интеллигентным лицом.

— Докладывай, не жди особого разрешения.

— Кажется, мы нашли то, что искали, товарищ капитан!.. — заявил парень. — Случай помог, не иначе. Бумаги в подвале. Там ржавая крышка люка, старая канализационная шахта. Раньше мы в нее спускались, но далеко не ходили. Пыль повсюду, явно никто не полз. А сейчас продвинулись на карачках. Мелихов двинул локтем по стене. Там вроде кладка была, а вся осыпалась. Это оказалась имитация. Дыра, просто кирпичами заложенная, без цемента. За ней ниша. Умно, черт возьми. Не замаши Мелихов локтями, мы так и пролезли бы мимо. Там бумаги, товарищ капитан, несколько мешков с документами.

Саблин аж присвистнул. Наконец-то поперло! Да ради такого результата он не только испачкаться готов, но и грязью облиться с ног до головы!

— Молодец твой Мелихов! — воскликнул капитан. — Так держать! Показывай, где это.

Вход в подвал располагался правее парадного крыльца. Крутая лестница, узкий проход, тамбур. На ступеньках оживленно переговаривались солдаты.

— Не толпиться! — прикрикнул на них возбужденный Овечкин. — Всем выйти! Развели тут базар. СМЕРШ работает!

Все такие понятливые, черт побери! Алексей пропустил солдат, взбирающихся наверх по узкой лестнице, и скатился в подвал. В спину ему дышал Черкасов.

Старая мебель, трубы, коробки с цементом. Строительные и садовые инструменты, вполне пригодные к использованию.

Люк располагался в глубине помещения. Крышка валялась в стороне. Чернело нутро колодца, пахнущее гнильцой.

Капитан пристроил автомат за спину, сунул фонарик в зубы. Он спускался осторожно, вцепившись в скобы, которые подозрительно гуляли. Черкасов дрожал от нетерпения, лез за ним, едва не сделал из его головы опорную площадку. Оба ругались, сыпалась кирпичная крошка.

Алексей спрыгнул на бетонный пол. В одном конце тупик, в другой убегали трубы, прижимаясь к потолку. По проходу можно было двигаться только на корточках. Саблин так и делал, сжимая зубами фонарь.

Эта часть лаза действительно была обложена кирпичами. Пахло тут противно. На полу валялись огрызки кирпичей, лохмотья трубного утепления.

Его не волновало, куда ведет этот чертов лаз. Канализация старая. Все должно стекать в реку.

Ниша находилась метрах в пятнадцати от вертикальной шахты. Перед ней лежали кирпичи, выпавшие из стены. Солдаты сдвинули их, чтобы не путались под руками.

Алексей оперся на локти, подался к черной рваной дыре, приник к ней. Глубина ниши составляла чуть более полуметра. Три мешка из влагонепроницаемой ткани лежали друг на дружке.

Капитан чертыхнулся, выбил еще несколько кирпичей, расширил дыру, запустил голову и руки в нишу, начал недоверчиво ощупывать мешки. Верхний из них бойцы уже расковыряли. Они хотели убедиться в том, что внутри бумаги. Самое подходящее время для знакомства с тайнами умирающего рейха.

Алексей тоже запустил руку внутрь, нащупал картонную папку. Видимо, то, что нужно. Вряд ли кухарка хранит в этом подвале свои кулинарные рецепты.

Саблин извернулся, начал вытаскивать из стены кирпичи. Чертов Черкасов! Пыхтит где-то сзади, а толку от него как с козла молока! Все приходится делать самому!

— Черкасов, помоги!

— Подождите, товарищ капитан.

— Да чего ждать? Я буду вытаскивать мешки, а ты принимай их.

— Там кто-то кричит, товарищ капитан.

Да какого черта! Судорога вцепилась в вывернутую ногу Алексея. Он невольно застыл, прислушался. Наверху действительно кричали люди. Что там происходило?

Капитан с сожалением оторвался от мешков с бумагами, подался назад, выбрался из ниши.

— Товарищ капитан, вы там? — проорал взволнованный Овечкин.

— Здесь мы! — гаркнул Черкасов, находившийся ближе к выходу.

— Немцы на город напали! Бой идет! Фашистов много, у них бронетехника!

Они там что, ополоумели? Какие, на хрен, немцы, да еще с бронетехникой?! Откуда? Здесь могут появиться только разрозненные разбитые подразделения. Их не нужно бояться. Но какой-то липкий страх уже вцепился в позвоночник Алексея. Он отползал в проход.

— Командир, давай быстрее, — поторопил его Черкасов. — Там реально что-то происходит. Оставь ты эти проклятые архивы, не убегут они!

Офицеры ругались, вытаскивали друг друга из шахты. Наверху шумели люди, ухали взрывы. Что за бред? Нечем противнику контратаковать! Саблин не был силен в стратегии, но расположение сил в районе знал прекрасно. Выдохлись фашисты!

Он оттолкнул Черкасова, первым вылетел наружу, стряхнул со спины автомат. Практически все солдаты, имевшиеся в его распоряжении, собрались здесь. Мало, от силы дюжина, но и то хлеб. Еще двое бежали по двору, махая руками.

— Закрыть ворота! — выкрикнул капитан.

Солдаты побежали обратно, налегли на толстые створки. Ворота были стилизованы под средневековые, черные, обитые кованым железом.

— Овечкин, стройте бойцов! Приготовить все оружие, что есть! Хомчик!

— Тут я, товарищ капитан. — У старлея очки запотели от волнения.

Он мялся на крыльце, держал за шиворот барона, у которого были связаны руки.

По губам фон Кляйста плясала язвительная усмешка. Мол, получили по зубам, варвары? Сейчас еще схлопочете.

— Отвечаешь за него, Олег! Тащи барона в вестибюль, жди там. Где прислуга?

— Да хрен бы ее знал.

— Ладно. Семашко, Черкасов, за мной!

Алексей помчался через чахлый скверик к северной башне, которая была самой высокой. Дверь открыта, винтовая лестница, каменные стены. Хоть здесь никаких препятствий. Он прыгал через ступени, голова кружилась от этого безумного вращения.

Наверху находилось круглое помещение, погруженное в полумрак. Бойницы узкие. Свет через них поступал в дозированном виде. На полу хлам, какие-то доски, мусор. Где пресловутый немецкий порядок?

Офицеры приникли к амбразурам, застыли в изумлении.

Над городком висело облако порохового дыма. В его центре взрывались мины, мельтешили люди. Оттуда доносились крики.

Немцы наступали с севера и запада. По проселочной дороге шел восьмиколесный бронеавтомобиль «Пума». За ним тянулся грузовой «опель». Он встал. Из кузова на землю посыпались солдаты. Они быстро растягивались в цепь.

Подъезжали другие грузовики. С них тоже спрыгивала пехота, которой было до неприличия много.

«Что за беда? Откуда они? Прямиком из потустороннего мира?» — недоумевал Алексей.

Он не знал, что городок Цилиенхоф находился на пути армии генерала Венка.

В центре городка шел бой, гремели взрывы. Немецкая минометная батарея вела огонь из-за кустов, торчавших за северной окраиной Цилиенхофа. Несколько зданий уже получили повреждения.

На глазах Алексея мина накрыла еще один кукольный домик. Она пробила крышу и рванула внутри. Дым и пыль валили столбом. Домик качнулся, задрожал. Стены складывались вовнутрь, ломались на куски.

Противник наседал с двух сторон, отрезал бойцов Берегового от замка. Немцы наступали густо и теряли солдат. Советские автоматчики выкашивали их прицельным огнем.

Но людей у Берегового было мало. Они не могли сдержать натиск врага.

В замке находились офицеры контрразведки СМЕРШ, за жизнь которых отвечал командир роты. Но туда уже не добраться. Надо людей спасать, сохранить боеспособность подразделения!

Автоматчики пятились, перебегали, стреляли на ходу. Взрыв мины разбросал экипаж советского мотоцикла, несущегося между домами.

Береговой был жив. Он в фуражке и плащ-палатке гнал своих бойцов по улице, размахивал ППШ. Его солдаты выбежали на южную окраину городка, пронеслись через поляну, влетели в кусты, где снова заняли оборону. Многие не добежали, упали и не поднялись.

Немецкая пехота наводнила горящий городок. Солдаты переулками валили на юг. Они выбегали на поляну, рвались дальше.

Из кустов по ним ударил залп и повалил не меньше десятка человек. Уцелевшие пехотинцы бросились обратно. Из переулка, давя заборы, выбралась «Пума». Наводчик стал садить из пятидесятимиллиметровой пушки по кустарнику.

— Командир, валить отсюда надо! — пробормотал Черкасов. — Наших рассеяли. Обратно они не вернутся.

— Некуда уходить, — огрызался Алексей. — Мы сами себя в капкан загнали. Только через ворота можно уйти. Иначе нас на холме сразу засекут. Полюбуйтесь, что творится, товарищи офицеры.

События принимали совсем нехороший оборот. Контрразведчики видели всю центральную улицу, разделяющую город на две части. Именно она и вела к замку, сначала терялась за кустарниками на склоне холма, потом снова возникала и устремлялась к воротам.

«Пума» вернулась на дорогу и стала разворачиваться на восток.

— Я не понял, — пробормотал Черкасов, смертельно побледневший. — Это что получается? Вся эта уйма немецко-фашистской сволочи за нашим бароном пришла?

Алексею было непонятно, шутит он или глупеет на глазах.

Позади «Пумы» обрисовались два грузовых «опеля». Они тоже шли на восток. Судя по всему, кузова у них были не пустые. Из переулков выбегали пехотинцы, устремлялись за автотранспортом.

«Не время сокрушаться, — решил Алексей. — Часть немцев идет на замок. Просто так, зачистить территорию? Или у них есть конкретная цель?»

— Семашко, за мной! Черкасов, остаться, приготовиться к бою! — приказал он.

Саблин катился вниз по винтовой лестнице, цепляясь за каменные перила. Ныли ребра, кружилась голова.

— Мы вас выписываем, но чтобы никаких подвигов, — напутствовал его перед отъездом из госпиталя старенький военный хирург. — Знаем, чем кончается ваше геройство. Помните, что ваши кости не железные, вы пережили тяжелые ранения, еще толком не восстановились.

— Разумеется, доктор, никаких подвигов. Как вы могли подумать? — сказал Алексей. — Я буду тише травы, ниже воды… вернее, наоборот!

Эх, выполнить бы прямо сейчас те самые обещания!

Задыхаясь от боли, он вылетел из башни.

Крохотное подразделение стояло во дворе. Бойцы выжидающе таращились на капитана.

— Овечкин, сколько людей?

— Двенадцать штыков, товарищ капитан. Со мной тринадцать.

Эх, если бы действительно штыков. Это ведь живые люди!

— Ворота заминировать, живо! Гранаты под створки, чтобы сработали в момент открытия. Да побольше, не жалеть! Пулеметы?..

— Два ручных, товарищ капитан.

— В обе башни, пулей, сержант. Фрицы уже едут! По одному автоматчику в башни. Всем остальным занять оборону во дворе!

Началась суета. Бегали люди, сержант орал как подорванный. Конопатый боец с рыжими кудрями, торчащими из-под пилотки, тащил в башню пулемет. Алексей прыгал следом, поторапливал.

Черкасов в башне принял оружие, втащил к себе за шиворот бойца. Они начали громоздить пулемет в амбразуру. Саблину хотелось верить, что в южной башне сейчас происходило то же самое.

В замок направлялась целая экспедиция! «Пума», пара мотоциклов, два грузовика с пехотой. Вслед за машинами бежали солдаты вермахта с засученными рукавами и автоматами МП-40 на ремне. Поблескивал пот на раскрасневшихся лицах.

Грузовики остановились у подножия холма. Наверх пошла пехота. Солдаты возникали из-за косогора, перебегали, ложились.

Пулеметчик в южной башне молчал. Он ждал, когда заговорит его товарищ, устроившийся в северной.

Из-за «Пумы» высунулся пехотный офицер, что-то приказал своим солдатам и сразу спрятался.

В мозгу Алексея остался вопросительный знак. В этом офицере было что-то знакомое. С чего бы? Среднего роста, крепыш, капитанская форма, фуражка. Обычный типаж. Но Саблин вдруг подумал, что в образе этого типа чего-то не хватает. Такая вот предельно странная мысль не задержалась в его голове. Не до того было.

Не встречая сопротивления, немецкая пехота поднялась в полный рост и устремилась к воротам.

— Давай, рыжий! — гаркнул Алексей.

Кинжальный огонь с двух башен смял противника. Пулеметчики стреляли в упор. Немцы попали в переплет, валились кучами.

Горстка выживших солдат бросилась вперед, чтобы укрыться в мертвой зоне под воротами, но участь их оказалась печальной. Все они полегли дружно и сплоченно.

Пехотинцы, находившиеся в задних рядах, не стали искушать судьбу. Они кубарем катились с холма, теряя каски и оружие. Гневно орал из-за «Пумы» офицер.

Алексей опять напрягся, отлип от прицела ППШ. Тысяча чертей! Гауптман кричал по-немецки, но он готов был поклясться, что уже слышал этот голос.

Тут Саблин вдруг заметил, что пушка «Пумы» смотрит прямо на него.

— Ложись! — выкрикнул он, отлетел от амбразуры и заметил краем глаза, как попятился понятливый Черкасов.

Гавкнула пушка. Снаряд ударил в стену башни между бойницами, выбил несколько камней из кладки. Истошно закричал веснушчатый боец, схватился за лицо, повалился на спину. Он что, глухой?!

Пушка продолжала палить, но уже по другой башне.

Пулемет висел в амбразуре прикладом к полу. Все помещение наполнилось дымом. Оперативники кашляли, многоэтажно выражались.

Черкасов кинулся к бойцу, перевернул его. Тот уже не кричал, только вздрагивал. Кровь шла горлом. Осколок впился в его шею, он умирал от того, что не мог дышать.

Алексей припал к пулемету, яростно моргал, всматривался в прорехи между клубами дыма. Он увидел, что поддержка артиллерийским огнем пошла немцам на пользу. Они опять оседлали косогор, перепрыгивали через тела мертвых товарищей. Теперь они прикрывались пальбой и пороховым дымом.

Алексей строчил из пулемета, пока не кончились патроны в диске. Теперь оставаться здесь было бесполезно. Практически все уцелевшие немцы ушли в слепую зону.

Саблин и Черкасов слетели вниз по лестнице, выпали во двор, не смогли остановиться, покатились кубарем. Практически одновременно из южной башни выпали Семашко и пулеметчик с перекошенным лицом. Парня душевно контузило. Приподнялись солдаты, засевшие в сквере за скульптурными композициями.

— Товарищ капитан, сейчас немцы ворота продавят! — истошно закричал Овечкин.

За оградой рычала техника. Похоже, «Пума» развернулась задом и выдавливала ворота внутрь. Они тряслись, надулись словно мыльный пузырь.

— Все в сад! — приказал Алексей. — Приготовить гранаты! Держать оборону!

Солдаты разбежались, залегли за кустами и неработающим фонтаном. Погиб пока только один из них. Оставалось двенадцать, плюс опергруппа из четырех офицеров. Не сказать, что совсем уж ничего, и все же полное самоубийство!

Демоны уже топтались на пороге. Ворота тряслись. Саблин лихорадочно озирался.

— Хомчик! — позвал он, и возбужденная физиономия в запотевших очках тут же высунулась из-за двери, ведущей в замок. — Олежка, ты немного знаешь немецкий. Тряси этого фон барона. Тут должен быть подземный ход. Он идет из подвала либо еще откуда-то. Действуй! К нам не лезь, сами справимся.

Хомчик кивнул и пропал.

Ворота треснули, красиво ввалились внутрь, сложились как две игральные карты. Разворачиваться «Пуме» было некогда, не атаковать же задом! Она сдала от проема.

По рухнувшим створам во двор замка влетел мотоцикл «БМВ» с коляской. Пилот в гигантских очках подался вперед, вцепился в руль. За его спиной сидел автоматчик, в люльке — пулеметчик, который не успел нажать на гашетку.

Сработали лимонки, заложенные под ворота. Сначала рванула одна, за ней детонировали другие. В небо взметнулись столбы огня и дыма. Зазвенели истерические вопли последних защитников рейха.

Мотоцикл пошел юзом. Автоматчик свалился на землю и, кажется, свернул шею. Пилот от страха выпустил руль. Мотоцикл, виляя боками, сделал корявый круг между садиком и пробитыми воротами, вонзился в стену, взорвался и окутался черным дымом.

— Весь вечер на манеже! — нервно выкрикнул боец, укрывшийся за изваянием ангела.

Восьмиколесная «Пума» разворачивалась где-то за воротами. Она не могла летать как реактивная. В проем, окутанный дымом, лезли солдаты, бросали противопехотные гранаты с длинными рукоятками — колотушки, как прозвали их в советских войсках. Они взрывались с недолетом и никому не вредили.

Солдаты вермахта, бледные как ожившие мертвецы, выныривали из дыма и тут же попадали под шквальный огонь из стрелкового оружия. В считаные мгновения весь проем в каменных стенах завалили тела в форме мышиного цвета. Стонали раненые, метались те, кому посчастливилось уйти от пули. Несколько пехотинцев залегли в районе горящего мотоцикла, но пока не представляли серьезной опасности.

Шестнадцать советских солдат и офицеров, засевших в садике, палили в упор из всего, что у них было, — словно крыс уничтожали! Второй мотоцикл подстерегала участь первого. Водитель пытался прорваться во двор, пулеметчик палил из МГ-42, но в таком ливне пуль им не на что было рассчитывать. Лопнуло переднее колесо, машина поднялась на дыбы, солдаты корчились, нашпигованные пулями.

Алексей тоже стрелял из автомата. Пот заливал его глаза, зрение подводило. Он ловил в прицел перебегающие фигурки, плавно нажимал на спусковой крючок, радовался, когда пуля находила своего героя.

Немцы не кончались, лезли как тараканы. К концу войны у них появилась какая-то фанатичная обреченность. Они шли на смерть, не зная страха. Это не могло продолжаться вечно.

В завихрениях дыма Саблин видел, что «Пума» за воротами уже развернулась, готова была вторгнуться во двор, но пока не могла. Разве что по головам немецких солдат. Стрелять наводчик побаивался: мог своих перебить.

Пехота наседала. Одни сразу падали, другие откатывались, прятались за телами, стреляли наобум.

Офицер перебежал от «Пумы», встал за стеной с «Парабеллумом» в руке. Алексей вновь увидел его лицо и подумал, что в этой возбужденной роже явно чего-то не хватало.

Какой-то шум раздался за спиной капитана. Он вставил в автомат последний магазин, обернулся.

Старший лейтенант Хомчик пинками гнал барона из дома. Лицо фон Кляйста исказилось, сухие губы шептали что-то вроде молитвы. Его руки были связаны в запястьях.

Хомчик схватил барона за шиворот, пригнул, сам благоразумно прятался за ним. Они бежали к той самой лестнице, ведущей в подвал, миновали опасный участок.

Немецкий офицер, похоже, заметил их, стал орать своим, чтобы не стреляли, но куда там, огонь продолжался. Этой паре просто повезло. Хомчик толкнул барона на лестницу, нырнул сам.

«А ведь этот гауптман прибыл сюда по душу барона! — просверлила мозг Алексея очевидная догадка. — Солдаты ни черта не знают, выполняют приказ, а офицер явно не прост».

— Командир, ты меня слышишь?! — проорал Хомчик из безопасной ниши.

— Пока слышу, — отозвался Саблин. — Чего надо?

Ему приходилось напрягать голос. Пальба приутихла, но отдельные выстрелы еще гремели. Похоже, что-то назревало.

— Давайте сюда. Барон сознался. Он жить хочет! — с надрывом выкрикивал Хомчик. — Это в подвале, там люк, старая канализация!

Вот такая прелесть! Знакомый лаз, где барон прятал свои архивы. В принципе, логично. За нишу солдаты не ходили, подземный ход не нашли.

— Я понял. Хомчик, тащи его в подвал! Если не придем, действуй по обстановке. Барона надо доставить живым!

— Товарищ капитан, патроны кончаются. Что делать?! — истошно выкрикнул сержант Овечкин.

Нервная смешинка обожгла губы Алексея. Что делают русские мужики в подобных случаях? Кулаками машут! Поздно отступать к подвалу. Все полягут.

Критическая масса немецкой пехоты накопилась у ворот. Мыльный пузырь надулся и лопнул! Солдатня мышиного цвета с ревом кинулась в атаку! Страшные, с перекошенными рожами, они вставали, устремлялись вперед, вбегали в садик, основательно распотрошенный свинцом.

— В контратаку, бойцы! — приказал Алексей, не узнавая свой голос.

— За мной, болезные! — продублировал призыв Овечкин. — Покажем этим доходягам, что такое нормальный кулачный бой!

Солдаты и оперативники контрразведки СМЕРШ поднялись и с воплями бросились на врага. Стенка на стенку!

Муть повисла в голове Алексея, все полезные мысли кубарем умчались оттуда. Он бежал вместе со всеми, стрелял из автомата короткими очередями, орал как припадочный.

Семашко выхватил нож. Видать, с патронами у него было совсем туго. Черкасов перехватил автомат за ствол и попер как истребитель.

Сшиблись две стенки, началось кровавое месиво. Те и другие бились отчаянно, мощно, кулаками, прикладами. Кто-то даже в рукопашной умудрялся стрелять. Брызгала кровь, летели выбитые зубы.

Перекошенная рожа мелькнула перед глазами Саблина. Немецкий ефрейтор рвал заклинивший затвор. Да, техника подводит в самый ответственный момент. Ефрейтор вскинул глаза, увидел собственную смерть и как-то обмяк, смирился. Словно не в дырочку ствола смотрел, а на икону. Короткая очередь опрокинула его навзничь, отправила в путешествие по загробным мирам. Великомученик, мать его!

Кто-то набросился на капитана справа. Он повалился на колени, обнял противника за ноги. Тот по инерции полетел вперед и так треснулся лбом о каменный бордюр, что пилотка слетела с головы. Алексей подпрыгнул, стал остервенело бить подошвой в основание черепа врага.

Тут он словно почувствовал что-то, вскинул голову и увидел изумленные глаза все того же немецкого офицера. Тот высунулся в пустой проем, где раньше были ворота, и смотрел на Алексея. Ведь тоже узнал!

Еще мгновение, и Саблин вспомнил бы его, но разве тут до этого? Офицер вскинул руку с «Парабеллумом». Алексей полоснул в его сторону очередью, тот отшатнулся, а Саблин кубарем подался вбок, увертываясь от атаки разъяренного фельдфебеля.

Свалка была лютой. Русские и немцы бились как за мать родную! Надрывный вопль висел в воздухе. Черкасов колотил прикладом по физиономии солдата, оседающего на землю, злобно ржал. Семашко стиснул кому-то горло, давил обеими руками. Ноги несчастного стучали по земле. Он бил ладонью по бедру противника, как заведено в состязаниях. Дескать, сдаюсь, конец боя. Размечтался, наивный!

Сержант Овечкин, обливающийся кровью, вырывал автомат у рослого солдата. Тот тоже едва стоял на ногах, но свою собственность не отдавал, шипел как гадюка.

Плечистый здоровяк в лопнувшем на спине мундире оседлал поверженного красноармейца, бил его в грудь ножом. Тот захлебывался рвотой, отдавал богу душу.

Алексей налетел сзади, ударил прикладом по каске. Но немец лишь отмахнулся от него как от назойливой мухи. Все верно, сила в руках уже не та. Саблину пришлось ударить ниже, в позвоночник. Кажется, это подействовало.

Ему казалось, что этому запредельному абсурду не будет конца. Но ситуация сломалась. Вражеское войско дрогнуло. Сначала попятился один солдат, затем другой. За ними побежали к воротам и все остальные, едва волоча переломанные ноги и держась за вскрытые черепа.

— Все в подвал, живо! — выкрикнул Алексей.

Его уже шатало, автомат падал из рук.

Бабахнула «Пума», лезущая в ворота. Снаряд влетел в окно, взорвался внутри замка. Там тоже кто-то кричал. Скорее всего, прислуга улепетывала в заднюю часть дома.

Забил пулемет, установленный на «Пуме».

Люди пятились к подвалу, отстреливались. Все оперативники, сержанты Овечкин и Герасимович, четверо солдат были целы.

Впрочем, Овечкину не повезло. Он попал под шальную пулеметную очередь, когда уже подбежал к подвалу. Несколько пуль угодили ему в спину. Герасимович кинулся к товарищу, но отшатнулся, понял, что тому уже не помочь.

Люди по одному соскакивали вниз, съезжали по лестнице.

Прежде чем прыгать, Алексей обернулся. Он увидел, как бронеавтомобиль по телам солдат въехал во двор. За ним появились пехотинцы, побежали к садику.

— Братцы, уходите, — прохрипел замыкающий боец.

Он с трудом дышал, волочил ногу.

— Я их задержу, прикрою вас. У меня осталось немного патронов. Все равно не смогу бежать с вами.

Это, кажется, был рядовой Мелихов, тот самый неуклюжий красноармеец, случайно наткнувшийся на архив, спрятанный в заброшенной канализации.

Спорить с ним Саблин не стал. Если уж сам напросился, то так тому и быть.

Алексей вбежал в подвал и опять обернулся. Мелихов, раскинув ноги, лежал на верхних ступенях и посылал во врага короткие прицельные очереди.

А во дворе уже горланили немцы. «Пума» рычала, давила распотрошенные кусты и странные скульптуры.

Долго ли этот парень продержится?

Впереди сопели люди, лезли в подвал, влетали в сумрачное помещение с канализационным люком.

Хомчик молодец! Он уже стряхнул с себя барона, угомонил его нокаутом и помогал людям спускаться в колодец.

Снаружи тявкнула пушка. Что-то посыпалось со стен.

Рядовой Мелихов прекратил стрельбу. Через десять секунд толпа немецких солдат, жаждущих мести, наводнит подвал.

Алексей последним сбросил ноги в люк и заскользил по шахте, хватаясь за скобы.

Глава 3

Хомчик оплеухами привел барона в чувство, заставил ползти по горизонтальной шахте с трубами и кирпичной кладкой. Люди проворно карабкались на четвереньках. Кто-то нервно посмеивался. Мол, дети подземелья.

Да, все резко поменялось. Но ведь живы!

Алексей полз последним, волоча за ремень автомат. Какие-то патроны в диске оставались, но совсем не те, при наличии которых можно вести успешные боевые действия. Он постоянно останавливался, вслушивался.

Немцы тоже лезли в подвал. Когда они минуют вертикальную шахту, будет очень грустно. Гранаты бросать не станут, не самоубийцы же. Начнут палить в темень, всех не положат, но замыкающего — точно.

Фонарик в нагрудном кармане не пострадал, пока работал, хотя батарейка и подсела. Алексей снова сунул его в зубы, дополз до ниши, в которой находились архивы. Дьявол! Нельзя их оставлять!

Тот гауптман со знакомой рожей знает о них. Именно он, скорее всего, должен вытащить барона из беды и пробиться с ним к союзникам.

— Эй, ты кто? — Саблин схватил за щиколотку человека, ползущего перед ним.

— Это я, товарищ капитан, Герасимович, — отозвался сержант. — Вы бы фонарик изо рта вытащили, а то ни хрена непонятно.

Саблин избавился от фонаря и спросил:

— Гранаты есть?

— Есть, товарищ капитан. Пара лимонок осталась. Похоронить нас хотите?

— Выбора нет, сержант. Здесь архивы. Давай обе.

— А как я их отдам? Не червяк же. Вот они, товарищ капитан, на полу оставил, забирайте.

— Спасибо, сержант. Будет грохот, не пугайтесь.

Сержант догонял колонну, прыгал на четвереньках как кузнечик. Испугался он, что ли?

Алексей нащупал гранаты, кое-как сумел повернуться лицом к тылу, снова взял фонарик в зубы.

«Рядом архивы. Я их не отдам. Моя добыча! Пусть мимо проходят», — решил он.

В тылу ворочались немцы, лезли вперед. Появятся они в шахте, поздно будет принимать решение.

Он распластался на полу с фонарем в зубах, выставил автомат, ждал. Пятнадцать метров до поворота, за которым та самая шахта. Там что-то завозилось, заворочалось.

Ох уж это русское авось! А вдруг не засыплет?

Он ударил на шум длинной очередью, потом вырвал чеку из гранаты, метнул ее, сунул голову в нишу с архивами, съежился, заткнул уши. И ведь получилось, черт возьми! Алексей кашлял в дыму, задыхался. Ударная волна хорошо тряхнула его, но до контузии не довела.

В районе шахты что-то трещало, рушилось. Ломались трубы, вываливалась кладка из стен. Немцы истошно кричали.

Обвалилась часть прохода вблизи шахты. На пути преследователей вырос полноценный завал, который дальше не стал распространяться, имел локальный характер.

Дуракам сегодня везет? Саблин недоверчиво ощупал себя, потрогал мешки с архивами. То-то же. Все свое, как говорится, при себе. Но не тащить же архивы по этому лазу. Это тупо, непосильно, самоубийственно. Самим бы уйти да барона сберечь.

Алексей пополз дальше, одолел пятнадцать метров и снова задумался.

«Если помимо барона кто-то знает о тайнике, устроенном в этой шахте, то этот человек понимает, что к нему можно подобраться и с другого конца. Нет, я точно не дружу сегодня с головой. Тайник должен остаться внутри завалов. Потом можно будет разрыть его. Было бы желание».

Саблин отсчитывал пройденные метры. Еще немного. Он метнул гранату куда-то за ноги. Она покатилась по полу. Алексей подался вперед, распластался, закрыл затылок руками.

На этот раз все прошло не так гладко. Взрывная волна ударила по пяткам, прошлась по телу как электрический разряд. Боль в голове была яркой. Его вырвало. Колбаса, съеденная в местечке, выплеснулась на стену. Пошатнулось сознание, и он не сразу пришел в себя. Дышать в дыму было нечем.

Капитан полз, не глядя назад. Там что-то грохотало, падало, сыпалась земля. Ему хотелось надеяться на то, что граната сделала свое дело.

Он догнал свою компанию метров через тридцать. Люди, впечатленные грохотом, прервали движение, ждали. Алексей уперся в чью-то коленку, вскрикнул. Фонаря при нем уже не было, потерял в упражнениях по взрывному делу.

— Это вы, товарищ капитан? — спросил Герасимович. — Вы живы, поздравляем. А чем, если не секрет, вы там занимались? Нас вроде не преследуют. Разрешите перекурить?

— Я вам сейчас перекурю! Лишь бы бездельничать! — Он рухнул плашмя.

Передохнуть стоило. Сердце колотилось как полковой барабан.

Саблин отдышался, перевернулся на спину, кратко рассказал о проделанной работе.

Погони не будет. Но озлобленному противнику ничто не мешает обойти замок, спуститься к реке и встретить беглецов во всеоружии. Если немцы знают про этот выход. Интуиция подсказывала капитану, что один человек точно в курсе.

— Все здесь?

— А куда мы отсюда денемся, товарищ капитан? — Семашко усмехнулся. — Тут даже свернуть некуда.

— Все целы?

— Частично, — отозвался Герасимович. — Ваша группа, товарищ капитан, я, рядовые Лабазник, Ложкин и Потапенко. Раненых нет.

— Что с боеприпасами?

— Лучше бы не спрашивал, — проворчал Черкасов. — Как с деньгами. Какие-то есть, каких-то нет.

— Да ни хрена практически нет, — прямолинейно выразился Герасимович. — Пара гранат, по полмагазина патронов. Еще кулаки, но их мы уже отбили.

Люди нервно посмеивались. Воспоминания о рукопашной каленым железом жгли мозг. Столько товарищей потеряли!.. А на дворе конец войны, между прочим.

«Все эти люди погибли из-за этого проклятого немецкого барона, — мрачно подумал Алексей. — Почти десяток в замке, да еще и у Берегового».

— Как там наш цветочек аленький? — проворчал Алексей.

— Вот скажи, командир, ты о ком сейчас спрашиваешь? Если обо мне, то даже не знаю, что тебе ответить, — проговорил Хомчик.

— Значит, с бароном все в порядке?

— Как огурчик, — подтвердил старший лейтенант. — Он впал в предынфарктное состояние, но я его оттуда вывел. Фон барон потерял дар речи, взамен получил пару качественных фонарей и, кажется, смирился с тем, что жизнь его отныне заиграет новыми красками. Сейчас он яростно чешется, мрачен как Наполеон у Березины.

— Барон, примите мое почтение, — под смех товарищей проговорил Алексей. — И перестаньте, бога ради, чесаться, а то вся шерсть вылезет.

В три часа пополудни впереди забрезжил бледный свет, потом забегали солнечные зайчики. Исчезла кирпичная кладка. Люди ползли по широкой бетонной трубе, сточному коллектору. Проход расширился, появилась возможность обгонять друг друга.

Алексей опережал уставших товарищей. Народ здорово выдохся.

У Олежки Хомчика треснуло стекло в очках. Хорошо, что есть запасные, но к ним еще резинку привязать надо.

Хрипел и отплевывался барон Кляйст. Он был жалок, помертвело скуластое лицо, глаза провалились в черепные впадины. Он перемещался машинально, если тормозил, то получал под зад и продолжал движение.

Труба выходила на склон, покрытый травой. В тальниковых зарослях петляла река. За ней виднелся лес. Все это укрывала небесная лазурь с перистыми облачками.

Рядовой Лабазник первым вывалился наружу, заскользил по склону, стараясь удержаться на ногах. До воды он не добрался. Сверху над трубой, выступающей из склона, похоже, был обрыв. Разразилась пальба. Твари уже ждали!

Лабазник дал маху, за что и поплатился. Пули рвали грязную фуфайку, он извивался под градом свинца — разумеется, недолго. Немцы возбужденно орали.

Тянуть резину смысла не было. Отступать назад, в трубу, туда, где проход перекрыли два завала? Злость снова охватывала бойцов. Жилистый вертлявый Ложкин и приземистый Потапенко, обросший щетиной, уже были наготове. Святое дело — отомстить за товарища!

Они одновременно подались вперед и с вывертом выбросили мощные оборонительные лимонки. Кажется, обе долетели до обрыва, ни одна не покатилась обратно по склону. Бойцы отпрянули, зажали уши. Рвануло так, что дрогнула труба, по ней пошел густой гул.

Красноармейцы выпрыгнули на склон, ударили короткими очередями, экономя патроны. Немцы заорали, отпрянули с кручи. Они не ждали такого, просто стояли над трубой и упражнялись в остроумии. Несколько мертвецов покатились вниз, теряя автоматы.

Герасимович выпрыгнул, примкнул к веселью. За ним посыпались оперативники. Хомчик вытолкнул из трубы полковника немецкой разведки.

Немцев на краю обрыва уже не было. Те, которые остались в живых, схлынули в кустарник. Очевидно, к реке имелся проход от задней стороны замка.

«Сейчас они опять пойдут, — сообразил Алексей. — Слева гуща тальника, узкая полоска песка между водой и кустами».

— На север, вдоль реки!.. Все туда! — выкрикнул Алексей, махая рукой. — Собрать оружие, прикрывать отход!

У мертвецов, свалившихся с обрыва, оружия было больше чем достаточно. Автоматы, магазины к ним, колотушки в поясных чехлах. Бойцы лихорадочно хватали все это, набивали карманы и подсумки.

Ложкин высунулся над обрывом, стегнул длинной очередью по кустам и покатился обратно, виртуозно матерясь. Из зарослей уже валила разъяренная публика, которую снизу не было видно.

Хомчик гнал полковника к воде. Тот послушно перебирал ногами. Пробежал Черкасов, нагруженный трофеями, за ним Семашко, Герасимович, Потапенко.

Немцы кричали в кустах за обрывом.

Алексей метнулся к мертвому телу. Из чехла на поясе покойного немца торчали две длинные рукоятки. Он судорожно раскрутил колпачок на торце. Выпал шелковый шнурок. Капитан дернул за него и отправил гранату в полет за обрыв. Следом швырнул вторую. Он явно перестарался в стремлении закинуть подальше, чуть руку не вывернул из плечевой сумки. После взрывов Ложкин ударил из автомата.

Они рванули одновременно, с низкого старта. Алексей бежал по кромке берега. Ложкин топал рядом по воде и при этом бросался жизнерадостными матерками. Присутствие офицера контрразведки его нисколько не смущало. Их прикрывали кусты — не препятствие, конечно, для пуль, но все же густая завеса. Погоня снова отстала.

Этот район еще не был испорчен цивилизацией. Возможно, в здешних прибрежных зарослях была неплохая охота. Утки взмывали из кустов, неслись над водой, заполошно хлопая крыльями.

Стена кустарника по обе стороны реки, справа за холмом синий лес. Что тут еще, кроме него?

За спиной раздавалась стрельба. Похоже, немцы все-таки затеяли погоню, но не очень усердствовали в этом.

Ложкин остановился, вытащил гранату, размахнулся, метнул ее в кусты, мимо которых они пробегали, и припустил прыжками дальше. Взрывом порвало тальник, вода отхлынула от берега.

— Рыбу любишь глушить, боец? — пробормотал на бегу Саблин.

— Это я так, на всякий случай, — отозвался Ложкин. — Чтобы наши друзья не очень спешили. Не глушил я никогда рыбу, товарищ капитан. Нам оно ни к чему. У нас на Инюшке отличный клев. Удочкой за полчаса натаскаешь столько пескарей и окуньков, сколько никаким динамитом не наглушишь.

Алексей тоже любил посидеть с удочкой, но стал выяснять, где такая река и как туда проехать.

Восемь человек бежали по узкой береговой полосе. В голове Саблина снова ворочалось беспокойство. Местность незнакомая, не загнать бы себя в ловушку! Как-то тихо стало со всех сторон.

Вдруг оборвались кусты, и за излучиной нарисовался мост. Хомчик повалил барона, сам присел на корточки, стал что-то изображать на языке глухонемых. Люди сгрудились у подножия тропы, ведущей наверх.

Герасимович пополз по траве, исчез за кустами. Вскоре он скатился обратно и сообщил, что с запада в переправу упирается грунтовая дорога. За рекой она убегает на северо-восток и теряется в лесу. Тропа упирается в дорогу в шаге от моста. Там тихо.

«Игнорировать мост, двигаться берегом дальше? — размышлял Саблин. — Так в Берлин нам вроде не надо. Замок Штральбур остался сзади, недалеко. Мы находимся севернее Цилиенхофа. Немецких частей тут нет, они идут параллельными дорогами, что подтверждает невнятный гул».

— Командир, ты уверен, что нам надо на восток? — спросил Семашко.

— Нам надо на юг, — ответил Алексей. — Но вот как раз туда мы никак не попадем. На западе точно фрицы, на севере тоже. Закопаемся в леса, добудем языка, выясним, где мы. Потом попытаемся прорваться к своим. Или будем ждать, пока они сами не придут.

— Немецких войск тут прорва. Откуда они взялись?

— Спроси что-нибудь полегче, — огрызнулся Алексей. — Я не полководец.

Стремительный рывок через мост! Что еще оставалось делать?

Люди, пригибаясь, выскальзывали на дорогу и устремлялись к мосту. Там пока никого не было.

Саблин помогал Хомчику. Они вдвоем под локти тащили Кляйста, которого внезапно сразила куриная слепота. Ноги его вдруг стали заплетаться.

— Барон, вы издеваетесь над нами! — возмутился Алексей. — Злоупотребляете нашей добротой! Хотите затрещину?

— Я хочу, чтобы со мной обращались в соответствии с моим званием и титулом! — вдруг взвился барон. — Я вам не какой-нибудь рядовой, мобилизованный из деревни!

— Ух, сейчас я его тресну! — взорвался Хомчик. — Командир, объясни этому кренделю, что слово «барон» в нашей стране — одно из ругательных. Русские дворяне на дне рек догнивают. Если он не прекратит измываться над нами, то придется ему понюхать мой мозолистый пролетарский кулак!

— Это у тебя, Олежка, кулак пролетарский? — осведомился Семашко, наступающий им на пятки. — Да им и чучело огородное не испугаешь. Давай я ему свой покажу!

— Разговорчики! — заявил Алексей и отпустил барону щедрого тумака.

Быстро расплелись ноги, исчезла куриная слепота. Гордый носитель древнего титула, униженно скуля, припустил по настилу.

Группа летела через мост на приличной скорости и все же не успела перейти его. С запада разразилась стрельба. Пули засвистели над головами. Давно их что-то не было. Люди испуганно кричали, рвались через мост.

Алексей обернулся. Вот же прилипли эти фрицы! Тяжелые потери им нипочем.

С лесной дороги вырвался трехтонный «опель», встал, не доехав до моста. Из кузова выгружались солдаты, разлетались свирепые, гортанные команды. Почему немцы не поехали дальше? Испугались, что мост не выдержит?

Люди бежали по настилу, выходили из-под огня. Кто-то захрипел и упал у Саблина за спиной. Он резко обернулся — Семашко! Старший лейтенант лежал на боку, царапал пальцами настил.

Но пролет уже обрывался, люди разлетались, залегали на склоне. Алексей ввалился в какой-то колкий кустарник, но боли не почувствовал. Сердце его сдавила тяжесть. Все проскочили, выбрались из опасной зоны, только Семашко остался. Эх!..

— Командир, не высовывайся, не лезь, он уже умер, — прохрипел Черкасов, гнездясь на другой стороне проезда.

Он был страшен, в лице ни кровиночки.

Красноармейцы сохраняли невозмутимость, выискивали приличные позиции.

Грузовик стоял на том же месте. Солдаты вермахта на дорогу не лезли, ползли по обочинам.

Алексею вдруг показалось, что Семашко задрожал, шевельнулись пальцы. Неужели жив? Саблин перекатился через косогор, пополз по настилу. Застучали пули, полетели щепки. Он застыл, уперся лбом в холодный накат.

— Командир, назад, не дури! — выкрикнул ему в спину Черкасов. — Витьке уже не поможешь.

Все же капитан решил попробовать. Не бросать своих! Это впиталось в подкорку. Он снова полз навстречу свинцу и бледным фашистским рожам. На его глазах две пули поразили бездыханное тело. Теперь уж Семашко точно мертв.

Алексей подполз к нему, перевернул. Тоскливые, неживые глаза смотрели даже не на него, а куда-то в сторону. Лужа крови растекалась под телом.

Алексею стало трудно дышать. В глазах у него что-то скапливалось. К черту! Слезами горю не поможешь. От них вообще нет никакой пользы.

— Командир, рви, мы прикроем! — крикнул Черкасов.

Саблин вспомнил, где находится, подобрался, отпружинил и помчался обратно под прикрытием дружного огня. Он прыгнул под откос, затормозил пятками, потом карабкался обратно, глотая слезы.

Немцы не спешили наступать, что-то телились. А до леса не так уж и близко. Бежать туда в зоне прямой видимости будет, мягко говоря, не совсем правильно.

Люди ждали врага, готовились отразить нападение.

Под косогором лежал, свернувшись калачиком, полковник Кляйст.

Олежка Хомчик еле сдерживался.

— Вот сука! Не много ли чести для тебя, господин фон барон! Мы столько людей положили! — пробормотал он, сжал кулак, собираясь привести его в действие, но изменил решение.

Парень отвернулся, стащил очки и начал их яростно протирать несвежим носовым платком. Физиономия его стала другой, какой-то беспомощной.

В этот момент Алексей все понял. Именно этого не хватало немецкому капитану, командующему парадом. Очков! Теперь все встало на свои места.

Вахновский и Кондратьев тогда, в сорок третьем, были вообще ни при чем. Обычные советские люди, с собственными недостатками, чудинками, закидонами. Чаплыгин и Костин тем более не при делах.

Немецкими солдатами командовал сейчас тот самый человек, который два года назад называл себя Рожновым Алексеем Константиновичем. Капитан, начальник службы вооружения. Интеллигентный круглолицый человек с плохим зрением. Вследствие чего он был переведен из боевой части на штабную работу.

Все это художественный свист. Вот он, агент Самаэль! Видимо, этот тип немец, но жил в Союзе. Он прекрасно ориентировался в советской действительности, знал армейскую жизнь, а русским языком владел лучше, чем многие москвичи. Эх, тезка!

Сотрудники контрразведки СМЕРШ рыли землю там, где указывал абвер. Неудивительно, что они продули вчистую, хотя и считали, что выиграли.

Этот субъект — явно доверенное лицо барона. Он мог иметь отношение к школе в городе Ненашеве, но никогда не был ее курсантом. С какой стати? Да и преподавателем, скорее всего, не был, иначе его узнал бы покойный Лизгун.

Алексея лихорадило. Два года минуло с тех пор, как он провалил операцию. Агент Самаэль остался на посту, продолжил подрывную деятельность. Сколько же зла он причинил за это время! А теперь этот тип снова в рядах непобедимой германской армии. Впрочем, с целью прагматичной. Он должен вывезти барона и архивы к союзникам, получить свободу в обмен на информацию.

Он выбрался на косогор, трясясь от злости, обернулся и увидел, что в стане противника царила перепалка. Сцепились два офицера. Кто был первым — понятно. Вторым оказался командир подразделения. Он не понимал, почему его люди должны атаковать в лоб эту кучку советских солдат. От проблем военной разведки этот офицер был так же далек, как Кенигсберг от Владивостока. Он плевать хотел на какого-то барона и так положил кучу людей ради этого замка, хотя имел совсем другой приказ!

Но этот самый Рожнов умел убеждать. Сдвинулся, заработал механизм военной машины. Пехотинцы подбирались к мосту.

Грузовик, гремя бортами, заехал на настил, где и попал под плотный огонь. Он встал и перегородил проезд. Из-под крышки капота потянулся сизый дымок. Шофер стрелял из кабины, что-то кричал. Пехотинцы укрывались за машиной. Несколько самых смелых вырвались из-за нее, бросились на мост.

— Ложкин, работай! Ты же у нас снайпер! — крикнул Герасимович.

— Ага, только не из этой бестолковой трещотки, — проворчал Ложкин. — Тут вообще непонятно, куда пули летят.

Пришлось ударить всем. Неважно, куда летели пули, лишь бы кучей. Один немец красиво перевалился через перила в реку, другой споткнулся, размозжил лоб, третий залег, но и это его не спасло. В современной войне насмерть били и лежачих.

Герасимович перекатился через дорогу, прижимаясь к земле, свалился за косогор, подполз к Алексею и проговорил:

— Тут такое дело, товарищ капитан. Мы давно уже наблюдаем. С нашей стороны небольшой овраг тянется к лесу и пропадает в нем. Имею предложение. Нечего зазря патроны переводить. Еще кого-нибудь потеряем, а нам оно не надо. Сваливать будем по одному. Фрицы сразу и не поймут, что нас меньше становится. Они ведь боятся штурмовать, так и будут на месте топтаться, пока к ним что-нибудь тяжелое не подойдет. А нас уже не будет, ищи ветра в поле.

Алексей задумался. Извилистая канава на другой стороне дороги действительно тянулась к лесу.

Герасимович покатился обратно, увертываясь от пуль. На этой стороне дороги оставались только Алексей и Хомчик с бароном.

Саблин дождался паузы в стрельбе и метнулся через проезжую часть. Ложкин с Потапенко ахнули, когда он упал им на головы, рассыпались, черти, вместо того чтобы руки подставить! Гудели ребра, но вроде ничего, обошлось.

Потом через дорогу перебежал полковник, весь белый, прямо как флаг капитуляции. Олежка бессовестно прикрывался пленником.

Немцы на мосту перестали стрелять. Там прозвучал истошный вопль, только подтверждающий теорию Саблина.

«А зрение у него не столь и плохое, — подметил Алексей. — Подслеповатость капитана РККА Рожнова была лишь элементом сценического образа».

— Черкасов, дуешь первым, — по итогам краткого совещания объявил Саблин. — Оценишь обстановку, глянешь, что за лес, с чем его едят. Следом Хомчик с нашим немецким другом, потом я. Герасимович, останешься командовать обороной. Но нечего тут геройствовать и задерживаться. Уходите по одному, создавая видимость полного присутствия.

Маневр удался. Когда Саблин выполз из оврага, часы показывали начало пятого пополудни. Из зарослей смородины кто-то негромко свистнул. Алексей раздвинул ветки и обнаружил всех троих. Полковник Кляйст явно приуныл, сидел как бедный родственник, кривился.

Там, где сглаживался овраг, произрастал вполне нормальный лес. Старые осины, разбавленные сероватыми березами, под ногами папоротник. Ощущения замкнутого пространства, впрочем, не было.

Со стороны моста доносилась стрельба. Красноармейцы палили, изображая массовку. Потом посыпалась глина. На свист нарисовался рядовой Потапенко. Он скупо кивнул: мол, мое почтение, товарищи офицеры, рухнул под березу и с наслаждением вытянул ноги.

Объявился Герасимович, потерявший пилотку, перевел дыхание и заявил:

— Фрицы снова попытались пролезть. Мы отогнали. Двое раненых у них. Подошли «кюбельваген» и штабной «хорх». На них прорываться немцы, понятное дело, не будут. Там два офицера опять ругались. Может, подкрепления ждут?

— Уходить надо, — сказал Алексей. — А то ведь полезут, и мы их никакими уговорами не остановим. Где Ложкин?

— Тут Ложкин, — проворчал боец, выбираясь из оврага. — Надо уходить, товарищ капитан. Там еще и броневик подтянулся.

Минут пятнадцать группа из семи человек углублялась в лес. В стороне гудели моторы, доносились крики людей. Потом все стихло.

Бойцы сделали привал в небольшой лощине.

«Куда идти? — размышлял Алексей. — Эту часть леса немцы могут скоро прочесать. Искать убежище надо не здесь».

— Герасимович, выдвигаешься на запад, дистанция сто метров, наблюдаешь за тылами! — приказал он. — Отметь пару ориентиров. Ложкин, Потапенко, теперь вы будете няньками. Надзираете за пленным. Начнет кричать, затыкайте рот. В случае тревоги орите любой птицей, мы поймем. А вы, товарищи офицеры, дуйте за мной. Посмотрим, что у нас на востоке. Сбор на этом месте через пятнадцать минут.

Лес уплотнялся, потянулась вереница лощин. Потом офицеры и вовсе уперлись в обрывистый овраг, дно которого было завалено буреломом.

— Да уж, непредсказуема мать-природа фашистской Германии, — с расстройством протянул Хомчик.

— Не будем время терять, — сказал Алексей и попятился от обрыва. — Возвращаемся к своим, будем уходить на юг.

Вдруг автоматная очередь встряхнула лес. Кто-то стрелял из немецкого МП-40 где-то на западе. Примерно там, где они оставили своих людей и барона.

Алексей онемел. Остальные тоже застыли. Что за беда?

Через пять секунд простучала вторая очередь. Она и подбросила Саблина. Он бежал по своим же следам, скрипел от злости зубами. Почему снова совершил ошибку?!

Капитан передернул затвор, влетел в лощину и встал как стреноженная лошадь. С запада подбежал запыхавшийся Герасимович. Подоспели Хомчик с Черкасовым. Олежка разбил свои последние очки, ругался, слепо щурился. Ткань на его коленке порвалась, кровь сочилась из раны.

Все четверо потеряли дар речи. Ложкин и Потапенко были мертвы, валялись, раскинув руки, изумленно пялились в небо.

Похоже, полковник Кляйст понял, что терять ему нечего. Как он развязался? Веревку перетер? Мог камень подобрать, огрызок стекла у моста.

Красноармейцы не ждали ничего подобного, расслабились. Он воспользовался моментом, завладел автоматом, убил Потапенко и Ложкина. Непрост господин полковник. Есть еще порох в пороховницах у старого пройдохи.

— Парни, мать вашу за ногу! — потрясенно пробормотал Герасимович. — Как же вы так?..

Какой-то мистический ужас застыл в глазах молодого парня. Он был единственным, кто выжил из всего отделения.

Черкасов уже влез на противоположный склон, рухнул на колени, бороздил носом траву.

— Туда побежал! — Он ткнул пальцем на юг. — К своим, на дорогу! Догоним, товарищ капитан? У него нога подвернута, не разгонится.

Хоть какой-то шанс. Они сорвались, забыв про опасность. Ведь полковник был вооружен, мог пальнуть из-за любого дерева.

Хомчик стонал и постоянно падал. Беготня без очков по незнакомому лесу — не особое, черт возьми, удовольствие. Но парень не отставал, держался за Черкасовым, который ухитрялся не сбиваться со следа беглеца.

Рывок был отчаянный, без остановки. Алексей как-то машинально отмечал гул по курсу, отдаленные крики.

В голове Саблина что-то сработало. Он замер и поднял руку, останавливая группу. Минута тишины и покоя!

Крики стали ближе. Да и двигатели работали отнюдь не за горами. Алексей узнал голос полковника Кляйста. Барон успел-таки прорваться к своим.

Саблин от злости пнул трухлявый пень и помчался дальше. Он рухнул на опушке, прополз за поваленное дерево и махнул рукой. Не выбегать!

Бестолковых людей в его войске не было. Все тоже залегли.

Он задыхался в бессильной ярости, сжимал цевье автомата. Героически погибнуть к чертовой матери? Кому от этого полегчает? Этак скоро никого рядом не останется.

Лес прорезала грунтовая дорога, та самая, что тянулась от моста, на котором остался мертвый Семашко. На ней капотом на восток стоял бронеавтомобиль, курила солдатня. За ним приткнулись тяжелый внушительный «кюбельваген» с глухим тентом и командирский «хорх», окрашенный в защитный цвет.

Полковник Кляйст уже вышел из леса и садился в «кюбельваген».

Человек, некогда выдававший себя за Рожнова, цвел и пах. Его физиономия сияла белозубой улыбкой, он похлопывал полковника по плечу.

Алексей от злости чуть не прободал дерево лбом. Он мог открыть огонь, пристрелить того и другого, но вокруг целая армия. Жалко не себя, а товарищей. А может, не все еще потеряно?

Он смотрел, вертел мозгами. Там только солдат никак не меньше десятка, а еще пачка офицеров.

Кляйст опустился на заднее сиденье, рядом с ним же пристроился осанистый обер-лейтенант в фуражке с высокой тульей. За рулем восседал пухлощекий фельдфебель.

Рожнов собрался было плюхнуться рядом с ним, но к нему подошел лейтенант из броневика, стал что-то говорить. Оба при этом уставились на лес.

Алексей застыл.

Рожнов колебался, потом махнул рукой. Дескать, нам некогда, делайте, что хотите. Похоже, уничтожение кучки выживших советских военнослужащих не было приоритетом.

Лейтенант тоже помялся, козырнул, побежал к бронеавтомобилю. У него имелся собственный приказ.

В «хорх», замыкающий колонну, уселись еще один гауптман и четверо небольших чинов. Завелся двигатель бронеавтомобиля, выпустил струю гари. Солдаты вскарабкались на него. Машина двинулась на восток.

Алексей терпел, выжидал.

Водитель «кюбельвагена» тоже начал движение, разворачивая неповоротливый вездеход на узкой дороге. Он справился с этим в несколько приемов, обогнул «хорх» и медленно двинулся в обратном направлении, на запад.

Броневик ушел за поворот, влево, оставляя за собой клубы пыли. Водитель «хорха» дождался, пока проедет «кюбельваген», съехал с обочины и двинулся за броневиком.

Алексей взлетел словно кипятком ошпаренный! Все поняли его без слов и помчались за ним на восток, туда, где дорога исчезала за поворотом.

Слева еще не осела пыль. Бронеавтомобиль уходил за следующий поворот. «Хорх» рычал где-то справа, еще не появился.

Бойцы работали машинально. Черкасов с Герасимовичем дружно схватили дерево, валявшееся на обочине, выволокли его на дорогу, бросили. Они пулями полетели в кювет и успели в самую тютельку.

Фыркающий «хорх» возник из-за поворота и встал перед бревном как лошадь у барьера. Дерево не полностью загородило проезд, но машине пришлось бы въехать в кювет и изрядно потрястись.

Физиономия водителя вытянулась от досады. Этот парень носил погоны унтер-фельдфебеля.

Распахнулась дверца. На обочину выбрался осанистый гауптман с орлиным взором, в высокой фуражке, повертел головой, пожал плечами. Никаких опасений у него не возникло. Бревно могло валяться тут хоть целый год. Броневику ничто не мешало проехать по нему.

— Убрать! Всем из машины! — распорядился он.

Четверо младших чинов — от унтер-офицера до штабс-фельдфебеля — послушно выбрались из машины и побежали выполнять приказ. Они дружно взялись за бревно, подняли его, понесли и оказались в этот момент фактически беззащитны.

Разъяренные демоны вырвались из канавы как черти из табакерки и яростно набросились на немцев. Они били их корягами, камнями, кулаками. Стрелять нельзя ни в коем разе! И ножи тоже под запретом. Самим же потом придется эту форму носить. Даже слепой Хомчик отоварил по черепу сучковатой палкой унтера и радостно засмеялся, когда тот повалился в пыль.

Врагов было больше, но они не устояли под натиском разъяренных русских мужиков.

Гауптман попятился от раскрытой дверцы, побледнел. Рука его машинально потянулась к кобуре.

Алексей летел на врага как истребитель-перехватчик. Он перевалился через капот, сжимая в левой руке коряжину с короткими сучками, метнул ее, когда гауптман уже выхватил «Вальтер». Она ударила немца в лоб, и тот рухнул на землю. Лишь бы крови было немного. Саблин оседлал поверженного неприятеля и сжимал его горло, пока тот не затих.

Рядом тоже был порядок. Полная победа!

— Парни, быстро! — поторопил товарищей Алексей. — Преображаемся! Мы должны выглядеть убедительно. Три минуты, больше не дам. Снимайте с них все, натягивайте на себя, берите оружие, документы. Тела в кусты, да живо! Если кто-то здесь появится, будет не очень красиво.

— Эй, сержант, подожди! — всполошился Хомчик, бросаясь за Герасимовичем, который волок в кусты штабс-фельдфебеля вполне интеллигентного вида. — С него очки сейчас свалятся. Ты что, не видишь?

Хомчик успел спасти очки в круглой оправе, водрузил их на нос и облегченно выдохнул. То, что доктор прописал. Он радостно заулыбался. Прозрел!

Все работали как на конвейере, уложились в три минуты. Преображение состоялось. Алексей превратился в гауптмана Иоганна Зингера, служившего в разведке 341-го пехотного полка. Всем остальным неплохо пошли мундиры унтер-офицеров и фельдфебелей.

— Один лишний, — объявил Герасимович, кивая на бесхозное тело, забрызганное кровью.

— Не лишний, а запасной, — пошутил Черкасов.

— Все в машину! — скомандовал Алексей. — Мы должны их догнать! Ранцы с собой, оружие держать наготове! Герасимович, водишь машину?

— Так точно, товарищ капитан! «Эмку» водил до войны, у отца была.

— Девочек на пикник катал? — осведомился Черкасов.

— К черту девочек! — взорвался Саблин. — Вперед, товарищи офицеры и сержанты, к тигру в пасть!

Глава 4

Герасимович ловко разворачивал машину. В управлении этой штуковиной не было ничего сверхъестественного. Алексей сидел рядом с водителем и дрожал от нетерпения.

Сколько времени прошло? Минут десять? Кляйст и Рожнов будут пробиваться на запад, это и ежу понятно. Архивы завалены в подземелье, за ними они не поедут. Умные люди понимают, что не успеют до прихода русских. Нельзя им время терять, на запад надо гнать, проявляя изворотливость и обходя собственные посты. Рожнов и так уже с три короба наврал воякам из 341-го полка. Воображения у него с избытком. А те и уши развесили.

Саблин обернулся. Хомчик с Герасимовичем сидели сзади, прямые как шпаги. Они важно надували щеки, видимо, преисполнялись величием момента. Вроде все в порядке.

Он всмотрелся повнимательнее и спросил:

— Рома, ты издеваешься?

— Что не так, товарищ капитан? — осведомился Черкасов. — Вроде я правильно все надел.

— Ты посмотри на себя! — возмутился Алексей. — Немедленно сбрить усы! Какой ты немец? Буденный хренов! Тебя же первый патруль заметет за чисто славянскую внешность!

— Почему это Буденный хренов? — обиделся за маршала Черкасов.

— Да не Буденный хренов, а ты, дубина стоеросовая! — разорялся Саблин, еле сдерживая насмешку.

С маршалом Буденным, кстати, тоже вопрос открытый. О скромных успехах Семена Михайловича на полях сражений Великой Отечественной войны лучше не поминать. Он неплохо смотрелся на коне в гражданскую, но на нынешней — просто срам. Все его достижения свелись к личной преданности товарищу Сталину.

— Уяснил, Черкасов? И лучше не спорь. Пошарь в ранцах, обязательно найдешь бритву. И чтобы через две минуты я этих соплей под носом не видел! Вернемся от немцев, отращивай хоть до пола.

Черкасов покраснел как рак, схватился за ранец, выудил оттуда опасную бритву, завернутую в бархотку, и вздохнул так, словно собрался себя кастрировать. Скалился Олежка Хомчик. Усмехался, крутя баранку, Герасимович.

Дорога змеилась по лесу. Встречные-поперечные машины отсутствовали.

«Где же искать вас, бесы? — мрачно думал Алексей, вертя головой. — Разве это последняя дорога в Германии?»

— Так, надеюсь, все понимают, что мы ищем? — Он покосился на Черкасова, который без усов смотрелся неплохо, но все равно был далек от образа чистокровного арийца. — Это вездеход «кюбельваген», штабная машина среднего класса, темно-коричневого цвета. Кто-нибудь запомнил номер?

Публика, сидящая на галерке, стыдливо помалкивала. Критиковать их было глупо, Алексей и сам не запомнил.

— Могу ошибаться, товарищ капитан, — внезапно пробормотал Герасимович. — Впрочем, нет, точно скажу. Буквы латинские — WAS. Цифры — два, один, ноль.

— Молодец, Герасимович! — Алексей удивленно уставился на него и спросил: — Ты почему не в разведке?

— Не берут, — ответил. — А что тут такого? Просто буквы с цифрами запомнил. Зрение хорошее.

— Ну да. — Черкасов ревниво хмыкнул. — Не такой уж подвиг разведчика.

— У тебя имя есть? — спросил Алексей.

— Есть, — сказал сержант. — Максимом мать назвала. Отец всегда смеялся. Мол, в честь пулемета, из которого я колчаковцев крошил.

— Сам-то откуда?

— Из Сибири.

— Сибирь — понятие растяжимое, — заметил с заднего сиденья Хомчик.

— О, вы даже не догадываетесь, насколько растяжимое, — заявил сержант. — Город Канск Красноярского края. Отец был вторым секретарем горкома. Я в институте на инженера-технолога год проучился перед войной. Пришел в военкомат — не взяли, заявили, что слишком тощий. Пришлось мышечную массу наращивать. Через месяц взяли. Дескать, ладно, так и быть, иди воевать. Только ты уверен, что отец не возражает?

— Не возражал он? — спросил Черкасов.

— Да родители и не узнали, — ответил сержант. — Я тайком от них на войну ушел. Мать теперь убивается.

Закончился лес, машина вынырнула к знакомому мосту. Задребезжали доски настила. Тела немцы уже убрали, вынесли даже мертвого Семашко.

Все, видимо, подумали, об одном и том же. Герасимович с мрачным видом вертел баранку, объезжая подбитый грузовик, остальные выразительно молчали.

— Больше никаких трупов среди нас, уяснили? — проворчал Алексей.

— Да мы и не собираемся умирать, командир, — с некоторым сомнением заметил Черкасов.

— Семашко тоже не собирался.

Мост остался позади. Леса разредились, по обочинам тянулись кустарники.

«Где-то слева от нас местечко Цилиенхоф, — сориентировался Алексей. — В него, скорее всего, эти упыри заезжать не станут».

И все же у него оставались сомнения.

Слева показалось шоссе, в него втягивалась проселочная дорога. По автостраде в восточном направлении шла танковая колонна. Чадили пыльные «Пантеры» с белыми крестами. Их было немного, но смотрелись они довольно внушительно.

Видимо, основная масса войск обходила Цилиенхоф с юга и устремлялась дальше на восток. Сомнительными дорогами и мостами немецкое командование предпочитало не пользоваться.

Кучка советских людей оказалась в самом средоточии германской военной машины. Все это было дико, неправдоподобно! А ведь прошло уже несколько часов с того момента, как немецкие войска выбили русских из Цилиенхофа и потянулись на восток. Стоит лишь кому-то остановить «хорх», вынудить сказать по-немецки несколько слов!..

Подрагивали руки Герасимовича на руле. Все невольно прислушивались. На юге шел бой, гремели орудия. Если немцы наступают еще и там, атакуют танковые армады Конева, то это вообще несусветная дикость!

Оборвались кустарники, дальше тянулась равнинная местность, перемежаемая перелесками. Черепичные крыши маленького поселка, указатель на немецком: Аршнау.

Навстречу шла колонна грузовиков. В кузовах сидели пехотинцы. Они равнодушно смотрели на «хорх», пылящий по встречной полосе.

«Все едут на восток, и только мы — на запад, — сообразил Алексей. — Но ведь и Кляйст с Рожновым двигаются в этом направлении. Они тоже не хотят, чтобы их поймали!»

За колонной шла пехота, относительно свежая. Солдаты выглядели опрятно.

«Это и есть секретное оружие фюрера?» — мелькнула смешная мысль в голове Саблина.

Впереди показалась развилка. В трассу вливались еще две. По обеим дорогам шли войска, пусть не сплошным потоком, но достаточно плотно.

У развилки стоял пост военной жандармерии — мотоцикл на обочине, трое упитанных вояк с нагрудными бляхами. Они пристально разглядывали «хорх», проезжающий мимо, но останавливать не стали.

— Притормози-ка, Максим, — попросил Алексей. — Пойду переброшусь с парнями парой слов.

Герасимович беспрекословно сдал к обочине.

— Командир, ты уверен? — забеспокоился Хомчик.

— Я лишь в одном уверен, — проворчал Алексей. — Мы не сможем раздвоиться за развилкой.

Он шел к полицейским уверенной походкой, делая небрежную отмашку рукой. Те переглянулись, насторожились.

— Хайль Гитлер! — Саблин небрежно вскинул руку, показал, не раскрывая, офицерское удостоверение. — Гауптман Зингер, разведка триста сорок первого пехотного полка. Давно тут стоите, парни?

— Да уж часа три торчим, герр гауптман, — ответил ему рослый унтер.

— «Кюбельваген», регистрационный знак WAS 210. Следует на запад. Он мог проехать здесь минут десять-пятнадцать назад. В нем предатели рейха. Они бегут на запад, к американцам. Мне поручено их задержать. Только не говорите, что вы не видели эту машину! — Он скорчил такую мину, что самому стало страшно.

Полицейский сглотнул, переглянулся с товарищем.

— Да, герр гауптман, минут десять-пятнадцать назад, — подтвердил он. — Там были два офицера и мужчина в штатском. Они проехали мимо нас.

— Почему не остановили? — нахмурился Алексей.

— Так мы не знали, герр гауптман. — Жандарм втянул голову в плечи. — У нас нет полномочий останавливать каждую машину. Мы следим за порядком на дороге.

— Безобразие! — разорялся Алексей. — Вы не полиция, а пустое место. Ладно. — Он успокоился. — Куда от развилки они поехали?

— Направо. Там Ротхен. До него отсюда километров двадцать.

— Хорошо, я понял вас, спасибо. — Саблин козырнул и побежал к машине.

Боевые товарищи шумно выдохнули, когда он взгромоздился на свое место.

— Направо, Максим. Мамой клянусь, мы их догоним!

За развилкой ясности не прибавилось. Дорога засасывала, все происходящее вокруг начинало утомлять Алексея и его товарищей.

Попутного транспорта практически не было. Вся масса людей и техники двигалась навстречу «хорху». Чадили моторы, покачивались пехотинцы в кузовах, вездеходы тащили орудия.

Развивать высокую скорость не стоило. Тогда они точно привлекли бы внимание. Временами Максиму приходилось съезжать на обочину, пропускать тяжелую технику.

Следующий пост остановил машину.

Алексей не волновался, первым набросился на супостатов:

— Военная разведка! Какого черта, господа полицейские? Почему вы не остановили «кюбельваген», регистрационный знак WAS 210, проехавший тут совсем недавно?!

Жандармы стушевались под этим напором.

— Как не остановили? Это было минут восемь назад, — заявил старший из них. — С документами у пассажиров все было в порядке. Хотя, если честно, мы проверили их только у гауптмана Венцеля, сотрудника шестого управления РСХА.

— Идиоты! — Алексей схватился за голову. — По документам он действительно сотрудник шестого управления. А вот на лбу у него крупными буквами написано: «Предатель фатерлянда». Неужто не заметили?

Дело двигалось к вечеру. В движении войск теперь намечались разрывы. Эта армада оказалась не столь уж и огромной.

Алексей напряженно всматривался в лобовое стекло.

«Догоним мы злодеев, и что дальше? Брать при всем честном народе? Да Венцель обхохочется! Может, притормозить, подождать, пока сумерки сгустятся?» — раздумывал он.

Тут вдруг лопнуло переднее колесо. Пассажиры возмущенно загудели.

— А я тут при чем? — оправдывался Герасимович. — Лопнуло, ну и ладно, дело житейское, вполне поправимое. У нас эти запаски по всем бортам развешаны. Чем ворчать, товарищи офицеры, лучше помогли бы заменить.

Это было весьма некстати, но куда деваться? Хомчик остался в машине, Саблин нервно прогуливался перед капотом, дымил сигаретой, остальные меняли колесо.

Навстречу шла очередная колонна грузовиков. Солдаты свешивались с бортов, что-то спрашивали у Герасимовича. Тот разминал натруженную спину, пока Черкасов закручивал гайки. Сержант не смущался, делал тупое лицо, стучал по голове. Мол, контузило меня, ни хрена не слышу и говорить не могу. Солдаты в машинах посмеивались.

Запыленный легковой «опель» вдруг сменил направление, въехал на полосу встречного движения и встал перед «хорхом». Повода для паники, кажется, не было. В машине находился единственный пассажир, он же водитель.

На дорогу вышел майор вермахта средних лет со значками артиллериста в петлицах. Он вразвалку направился к Алексею, выразительно показывая незажженную сигарету. Тот отдал честь и с готовностью щелкнул зажигалкой.

— Спасибо, — проговорил майор и сделал глубокую затяжку. — Хоть у кого-то можно огнем разжиться. Моя зажигалка приказала долго жить. Увы, на свете нет ничего вечного.

— Согласен, герр майор, — сказал Алексей, вздохнул и кивнул на своих людей, возящихся у машины. — Нормальное колесо, а лопнуло на ровном месте.

— Помощь не нужна? — спросил майор.

— Спасибо, уже справились, сейчас поедем. Гауптман Зингер, — представился он. — Разведка триста сорок первого пехотного полка. Оказались в корпусе Штейнера после того, как русские прорвали фронт, там и продолжаем службу. Мы совсем закрутились, герр майор, — сокрушенно проговорил Саблин. — Уже и сами не понимаем, где находимся.

— Пока еще в Германии. Надеюсь, после войны эта страна будет называться так же. Майор Пауль Шнейдерманн. Начальник артиллерии сто восьмидесятого пехотного полка.

— Откуда такая армия, майор? — осторожно спросил Алексей. — Мы уже плохо ориентируемся, запутались. Идем по следу одного полковника, предавшего Германию. Еще утром были в Альзенау. Это на севере.

— Так вы не знаете? — удивился Шнейдерманн. — Двенадцатая армия генерала Венка оставила позиции к западу от Берлина и идет на соединение с войсками Буссе. Их надо вытаскивать из окружения. Там много гражданских.

— Вы не шутите? — спросил Алексей. — Не мое, конечно, дело, но оголить Западный фронт!.. Разве армию Венка не ждут в Берлине? Мне кажется, она была бы там очень кстати.

— Мы не обсуждаем приказы командования, капитан, — заявил майор и пожал плечами. — Армейское руководство посчитало, что так будет правильнее. Мы не имеем морального права бросать наших соотечественников на произвол судьбы.

— Но разве не в Берлине решается судьба рейха? Там тоже много гражданских, руководство нашего государства.

— Уверен, они сами справятся, — сказал майор и сдержанно улыбнулся. — Нам тоже нелегко приходится. Армия подвергается мощным фланговым ударам войск Конева. Нас долбят со страшной силой. Мы теряем технику и людей точно так же, как русские в сорок первом. — Майор пристально всмотрелся в глаза собеседника и спросил: — Вы всерьез уверены, капитан, что в Берлине еще можно что-то решить? Вы, наверное, счастливый человек, до сих пор питаете какие-то иллюзии. Впрочем, не мне вас разубеждать. Все мы с честью выполним свой воинский долг. Мое почтение. Удачи вам! — Майор козырнул.

— Минуточку, герр майор. — Алексей решился, терять ему было нечего. — Мы преследуем бывшего полковника нашей разведки, собравшегося бежать к англо-американским союзникам русских. У него поддельные, но убедительные документы. С полковником сообщники. Они перемещаются на вездеходе «кюбельваген», номер WAS 210. Есть информация, что он недавно здесь проезжал.

— С вас бутылка французского коньяка, капитан, — заявил Шнейдерманн. — Мне кажется, я видел ваших подопечных и знаю, куда они направляются. Хотя и странно немного. Пять минут назад «кюбельваген» съезжал вправо на развилке. Основная дорога пойдет на Лоденбург. Оттуда и идут наши части. Направо, насколько я знаю, тупик. Там уже больше года ведутся дорожные работы. По пути лишь пара крестьянских хозяйств. Знаю потому, что сам из этих мест. Возможно, они не в курсе, что не смогут проехать. Хотя тоже странно. Там знак стоит. — Майор недоуменно пожал плечами. — Думаю, это точно они. Машина притормозила у развилки, потом свернула.

— Спасибо, герр майор. Вы нам очень помогли, — сказал Алексей. — Удачи вам. Берегите себя.

Он не верил, боялся спугнуть удачу. Капитан Саблин готов был поверить в бога, в дьявола, в судьбу с провидением, хоть в черта лысого, лишь бы все срослось!

Сумерки средней тяжести уже струились по земле, когда они съехали с шоссе на грунтовую дорогу и стали втягиваться в лесополосу. За деревьями простирались поля, какие-то сельскохозяйственные угодья, зеленели дубравы.

Этой дорогой действительно давно никто не пользовался. Справа проплывали приземистые строения, потом снова начинались перелески. Движения на дороге не было абсолютно. На съезде с шоссе красовался знак. Мол, все, дальше тупик. Герасимович погасил огни, съехал в кустарник.

«Зачем сюда прибыли Кляйст и компания? — раздумывал Алексей. — Переночевать? Для немца сон не удовольствие, а необходимость. Не выспится, воевать не будет. К тому же барон человек пожилой, может плохо себя чувствовать после известных потрясений. Вот они и решили остановиться на ночлег. К рассвету отправятся в путь, к обеду уже будут в гостях у союзников».

Строения казались необитаемыми. Возможно, так и было. Немецкий крестьянин распродал барахло и бежал с семьей в Берлин, подальше от ужасов большевизма.

— Беги, Максим, на разведку, — распорядился Алексей. — Ты парень молодой, шустрый. Походи кругами, выясни, что к чему. Только на рожон не лезь.

Герасимович растворился в темноте.

Сидеть в машине было неуютно. Оперативники покинули салон, рассредоточились вдоль изгороди, защищавшей от кого угодно, только не от воров.

Далеко на западе еще поблескивала зарница, а с востока уже надвигалась тьма, наползала прямо на глазах. Порывы южного ветра доносили отдаленную канонаду. Под плетнем проснулся сверчок, робко заскрипел. Время тянулось. Мужикам хотелось курить, но нельзя было. Огоньки могли выдать.

Дрогнула изгородь. Через нее перемахнула смазанная фигура, подалась к оперативникам, шурша травой.

— Товарищ капитан, это они, гадом буду! — возбужденно прошептал сержант. — Машина стоит на подворье. Номер тот самый. Это что-то вроде хутора, большой двор, изба одноэтажная, но здоровая. Амбар, свинарня. Запашок соответствующий. Кулаки германские тут проживали. Хозяев вроде нет, но эти есть, на постой остановились. Я к окну подкрался, там все занавешено, но люди присутствуют, говорят по-немецки.

— Надо брать, командир, — подал голос Черкасов. — Утром поздно будет. Можно и пострелять. Дорога далеко, никто не прибежит.

— Хорошо, — решился Алексей. — Но сразу не пойдем. Пусть лягут. Надо приготовить фонари. С электричеством там, похоже, нелады. Барона брать живым! Это не обсуждается. Всех остальных можно в расход.

Четыре тени перебегали, скользили по темнеющему пространству. Они вытянулись в цепь, подбирались к обширному двору, на другом краю которого находился жилой дом. Темные окна, такое же крыльцо, но за задернутыми шторами блуждали огоньки. Двор был пуст, никакой охраны нигде не замечалось.

— Бесшумно перебегаем, собираемся под фундаментом у крыльца, — прошептал Алексей. — В лоб, не зная расположения комнат, атаковать не стоит. Присмотримся, что там и как. Нам спешить, в общем-то, некуда.

Они на цыпочках устремились через двор, пробежали половину пути и снова недооценили противника. Разбилось стекло, стеганула автоматная очередь! Тут же застучал второй автомат. Снова закружились вихри смерти!

Люди не успели опомниться, кинулись врассыпную. Пыль стояла столбом. Алексей куда-то кувыркался, машинально подмечая, что приближается крыльцо, видел огоньки в разбитом окне.

Герасимович захрипел, рухнул на колени. Он волокся дальше, держась за простреленный бок. Потом силы у него кончились. Парень упал носом в грязь двора.

Снова хоть волком вой!

Алексей закатился под фундамент, выдернул гранату из чехла, метнул в окно, откуда стреляли. Неудивительно, что промазал.

Граната отскочила от подоконника, рванула под домом. Сомнительно, что она причинила врагу хоть какой-то вред, но стрельба оборвалась. В стороне что-то гремело, ругались люди.

Алексей скорчился под выступающим цоколем в шаге от крыльца, оценивал обстановку. Часовой, очевидно, был, но находился внутри помещения. Все оперативники успели проскочить. Посреди двора выделялось неподвижное распростертое тело. Не повезло Максимке.

— Командир, ты жив? — прошипел из-за крыльца Черкасов.

— Жив, — отозвался Саблин. — А вы там как?

— Да бывало и лучше, — прокряхтел Хомчик. — Будешь смеяться, командир, я уже третьи очки за сутки расквасил. Не вижу снова ни черта.

— Пошли, — скомандовал капитан, взлетая на крыльцо.

Он пнул по двери, не сомневаясь, что высадит ее с первой попытки. Она распахнулась. Алексей швырнул в темень гранату, отпрянул к стене. Главное, чтобы противник не занялся тем же. Качнулся крестьянский дом, посыпалась штукатурка со стен.

Зажженный фонарь в левую руку, прижать к цевью. Выбора нет, только штурм!

Капитан ринулся в пороховую гарь, стреляя из автомата, споткнулся о порожек, но не упал, перепрыгнул. Он повалился боком, на плечо, чтобы ничего не сломать, ударил веером, разбрызгивая пули, как сеятель зерна.

В помещении никого не оказалось, хотя стреляли именно отсюда. К двери справа уже спешил Черкасов, вытаскивая гранату. Он распахнул ее, рухнул на колени. Сказалась привычка. Куда лучше пуля над головой, чем в нее. Старший лейтенант забросил внутрь гранату, захлопнул дверь и покатился к Алексею.

Дом снова подпрыгнул, обрушилась часть стены вне пределов видимости.

«Где все? Не идем ли мы дружным маршем в засаду?» — подумал Алексей и увидел еще один силуэт.

Хомчик, пригнувшись, просочился в зал, заскользил в третий свободный угол.

Но в доме кто-то был. За перегородкой послышался топот, раздался сдавленный крик.

Алексей ввалился в соседнюю комнату, где еще плавали густые пороховые ароматы. Вряд ли здесь обретался кто-то живой.

Слева еще одна дверь. Последняя граната, изысканная Хомчиком, покатилась по полу, рванула, но стены держались.

В клубах дыма обрисовался длинный коридор с дверью в конце. Офицеры влетели туда, прижались к стене, стали пробираться вперед. Отчаянный треск раздался за спиной, посыпалась штукатурка, с каким-то утробным грохотом обвалилась часть стены. Черкасов машинально подался назад, попытался отворить дверь, сквозь которую они только прошли, но не вышло. Створка уперлась в груду досок и кирпичей. Теперь только вперед!

Через три шага ударила раскатистая очередь. Дальняя дверь была приоткрыта, стреляли оттуда. Отбитая штукатурка посыпалась с потолка.

Алексей попятился, высадил в проем остатки магазина. Что там? Явно еще не улица. Небольшой входной тамбур? Веранда с видом на задний двор?

Полоснула вторая очередь. Офицерам пришлось податься назад. Они толкали дверь, но она не открывалась. А гранаты у них кончились.

— Обидно, да? — прозвучал за проемом насмешливый голос.

Потом этот человек что-то бросил на немецком. Засмеялись двое мужчин, находившихся рядом с ним.

Алексей затаил дыхание. Погасли фонари, стало темно и неуютно. Мурашки побежали по коже капитана. Это была та самая западня, о которой настойчиво вещала его интуиция.

— Что делать, командир? — глухо прошептал Хомчик.

— Молчишь, Алексей Егорович? — поинтересовался Рожнов на идеальном русском языке. — Нечего сказать? Тебе с друзьями и бежать-то, как я погляжу, некуда.

— Добрый вечер, Алексей Константинович, — отозвался Саблин, прикладывая усилия, чтобы голос не дрожал. — Не спится?

— Ты нас совсем за дураков держишь, Саблин, — посетовал собеседник. — Засек я тебя в замке, вспомнил, кто ты такой. Да и ты меня признал. Я понимал, что не угомонишься ты, будешь землю рыть, преследовать. Забудь это имя — Алексей Константинович. Много с тех пор воды утекло. Перед тобой капитан германской разведки Ганс Лютер Венцель, уроженец города Дюссельдорф, что в земле Северный Рейн-Вестфалия. Капитан Рожнов, майор Слюняев, капитан Дыроконь. Была у меня и такая фамилия, представляешь? — Немец непринужденно засмеялся. — Все это так, временное явление. Ты понимаешь. Я прошел с ними немалый боевой путь, так сказать. Но завязал я с этой порочной практикой, вот уже почти полгода просто гауптман Венцель. Молчишь, капитан?

— А что сказать-то? — проворчал Саблин.

Положение создалось не просто критическое — ужасное.

— Сказать нечего, — согласился Венцель. — Это все, Саблин. Вы сами себя загнали в западню. Мои люди не пострадали, все рядом. Господин полковник передает тебе пламенный привет. Проем под прицелом, милости просим. Выходите по одному, бросайте оружие. В противном случае мы подкинем вам гранату.

— Зачем нам выходить? — буркнул Алексей.

— Ну, дело хозяйское. Просто хотел в глаза твои честные взглянуть.

— Командир, сейчас граната влетит, — прошептал Хомчик. — Ногами к взрыву ложимся, будет хоть какой-то шанс.

— Войдут и добьют, — буркнул Черкасов. — Прорываться надо, командир. Двоих положат, третий успеет сделать пару выстрелов, зацепит кого-нибудь.

Алексею не нравились эти варианты. Надо зубы немцам заговорить, а там посмотрим.

— У тебя, по-видимому, зрение улучшилось, герр гауптман? — спросил он.

— А оно и не хромало, — охотно отозвался Венцель. — Глазные капли. Они формируют муть и придают беспомощность.

— Объясни, почему капитан Чаплыгин согласился бежать с Гуляевым?

— Ах, это. Сволочью был порядочной этот капитан Чаплыгин. На вокзале в Калинине убил человека по пьяному делу. Сидел в кабаке с майором из артиллерии, что-то пошло не так, вышли на улицу поговорить, слово за слово. Короче, пырнул его Чаплыгин трофейным немецким ножом. Майор скончался. Чаплыгина, понятно, на гауптвахту. А он как раз поезда ждал, чтобы в часть по назначению отбыть. Дальше дело темное. Он вроде бабу из комендатуры подговорил, чтобы в его пользу заявление накатала. Неразбериха стояла, его возьми и выпусти по недосмотру. Бабу тоже впоследствии мертвой нашли. В общем, темная история. Чаплыгин, пока его не хватились, в часть свою поехал, воевать с фашистами. У вас ведь как? Главное, Родину защищать, а уголовщина — вторым планом. Его бы взяли, да где теперь найдешь? Не предатель он, не волнуйся, просто скотина редкая. А когда в кутузку загремел в Ненашеве, испугался, что будут запросы делать и всплывет эта некрасивая история. Решился дезертировать. Ты обратил внимание, что он в ваш тыл бежал, а не к нам? Я знал про эту историю. Когда Гуляев ваш караул перерезал, я шепнул ему, чтобы уводил Чаплыгина. Тот хоть и русский, а не дурак, все сделал правильно. У Чаплыгина нервы сдали, вот он и кинулся бежать. Поэтому вы его потом Самаэлем и окрестили. Гуляев на минное поле угодил, по которому и ты потом гулял, так он сам в этом виноват. У него был приказ увести Чаплыгина, ликвидировать, тихо закопать тело и к нам выбираться. Но вышло иначе. Пусть так. Результат налицо — вы дали мне спокойно работать.

— С американцами уже договорились?

— Договоримся, — ответил Венцель. — С архивами ты умно поступил, но ничего. Люди придут, откопают. Слушай, Алексей Егорович, ты никак мне зубы заговариваешь?

«Надо прорываться, — подумал Алексей. — Прав Черкасов, хоть какой-то шанс».

Тут вдруг за дверью ухнул взрыв. Там истошно кричали люди, палил автомат.

Алексей уже летел вперед. Неважно, кто там появился, главное, что вовремя! Фонарь он не потерял, влетел на веранду. Стекло выбито. Снаружи кто-то стонал. На полу валялся мертвый обер-лейтенант, который так импозантно смотрелся в щегольской фуражке. Рядом еще один труп — фельдфебель.

В дальнем углу на полу загибался дугой барон фон Кляйст, раненный в ногу. Он выл низко и тоскливо, словно бомба, готовая соприкоснуться с землей.

Алексей вылетел с веранды. Снаружи стонал и корчился Герасимович! Жив, курилка! Максим потерял много крови, но как-то очнулся, дополз до заднего крыльца.

— Товарищ капитан, тот, четвертый, уходит, — прохрипел сержант. — Держите его.

— Спасибо, парень! Ты молодец.

Он и сам видел, как через задний двор тащился, подволакивая ногу, человек. Алексей передернул затвор и отправился за ним. Тот чувствовал, что его преследуют, но не оборачивался. Хотя особо бежать тут было некуда. Он уперся в стену сарая, повернулся, сощурился от резкого электрического света, закрылся рукой.

Алексей подошел, с любопытством посмотрел на раненого противника. Еще минуту назад язвительный, наглый, уверенный в себе, теперь он был жалок и вызывал сочувствие. Осколок поразил бедро, другой зацепил затылочную кость. Он держался за стену.

— Доволен произведенным эффектом, капитан? — с болью выдавил Венцель. — Ну, молодец, помог тебе дружок, справился. Ладно, признаюсь, ты выиграл. Сажай меня в машину, вези в свой плен.

— Извини, капитан, места нет в машине, — сказал Алексей и поднял автомат.

— Подожди, как это нет? — Венцель заволновался.

Это было совсем не то, чем он жил последнее время.

— Ты не можешь меня просто так убить. Я сдаюсь в плен.

— Реально нет места. Куда я тебя?.. Тащить на аркане за машиной? Сам-то представляешь эту картину?

Венцель тяжело вздохнул и закрыл глаза. Возможно, он в глубине души надеялся на то, что русский офицер просто пугал его.

Алексей не любил эти вот терзания перед смертью. Он нажал на спусковой крючок. Венцель вдавился в стену и сполз по ней, волоча за собой две кровавые полоски.

Усталость была невероятной. Саблин вел машину по ночной дороге, яростно моргал, чтобы не уснуть, таращился в лобовое стекло.

Рядом Олежка Хомчик клевал носом, приходил в себя, давал полезные указания.

На заднем сиденье открылся лазарет. Там стонал наспех перевязанный барон. Пуля пробила голень, сломала кость, а в остальном все было отлично. Говорить он не мог, только выл, стиснув зубы.

Герасимовича офицеры бинтовали основательнее, с любовью. Они очень надеялись на то, что довезут его до ближайшего госпиталя.

— Этого парня сделаем нашим святым, — заявил Черкасов. — Даже если выживет.

Помирать парень из Сибири не собирался, но боль переживал нешуточную, истошно орал всякий раз, когда машина подпрыгивала на ухабе.

«Хорх» летел по проселочной дороге, потом выехал на шоссе, какое-то время катил на восток. Попутных машин было немного, а вот встречное движение — на запад — заметно уплотнилось. Грузовые машины везли раненых, гражданских с баулами и чемоданами. Похоже, армии Венка удалось пробиться к окруженцам и устроить коридор для их вывода.

Вскоре Алексей свернул на грунтовую дорогу, повел машину через поле к лесу, темнеющему вдалеке. Здесь не было никакой цивилизации, не стояли войска. Отдалялось шоссе с огнями.

Сон валил его с ног, руки не слушались руля, или наоборот. Машина виляла по дороге. Потом приходил в себя, опять вцеплялся в баранку. Свет фар падал на пробоины в грунте, островки молодого чертополоха вдоль обочин.

Передвижной патруль! Очертились контуры двух мотоциклов, солдаты в плащах и касках. Дюжий молодец стоял на обочине и махал флажком, требуя остановиться.

— Военная разведка! — крикнул Алексей в открытое окно, слегка притормозив. — Выполняем важное задание! — Он снова поддал газу.

Услышанное не впечатлило патрульного. Началась погоня! Два мотоцикла неслись за машиной. Алексей вытянул руку из окна, помахал, чтобы не стреляли, начал притормаживать. Когда он почти остановился, из машины кубарем вывалился Черкасов и стал бить в упор. Один мотоцикл отправился в кювет, перевернулся там.

Черкасов вернулся в машину. Алексей выжал полный газ.

Второй мотоцикл отстал от первого. Теперь его водитель лихорадочно сокращал дистанцию. Два транспортных средства неслись по полю, приближаясь к лесу.

— Ребята, давайте без меня, — пробормотал уморенный Хомчик. — Сил нет, спать хочу.

— Ой, да ладно уж, — заявил Черкасов. — Спящая царевна, блин.

Он высунулся из окна, выстрелил и попал. Мотоцикл влетел в кустарник.

У Алексея снова слипались глаза. Дорога петляла то влево, то вправо. Деревья упрямо шли в психическую атаку. Извилистые корни плелись по грунтовке. Машина постоянно подпрыгивала на них.

Саблин не помнил, как долго это продолжалось. Потом какие-то человечки перегородили дорогу. Ударила автоматная очередь, разбила фару. Ему пришлось остановиться.

Толпа устремилась к машине, распахнула дверь, стала вытаскивать его на улицу. Алексей сопротивлялся. До его спящего мозга не сразу дошло, что эти люди ругались по-русски.

— Братва, это немцы, мочи их! — вопил и подпрыгивал добрый молодец. — Вы откуда, господа хорошие? Заблудились?

От хлесткой затрещины сон развеялся.

— Отставить, бойцы! — заорал Саблин. — Это контрразведка СМЕРШ!

С другой стороны солдаты вытаскивали Хомчика, он тоже сопротивлялся, повизгивал.

— По-русски насобачился, падла! — заявил добрый молодец, и капитан Саблин схлопотал вторую затрещину, не очень болезненную, но обидную.

— Болван, я офицер СМЕРШ! — взревел Алексей и отвесил непутевому бойцу такую оплеуху, что тот повалился на землю.

С обратной стороны машины начал действовать Хомчик. Он схватил кого-то за руку, вывернул ее.

Толпа возмущенно загудела, кинулась в наступление. Немецкая форма — красная тряпка для быка. Совершенно неважно, на каком языке ты говоришь.

— Отставить! Что тут такое? — раздался знакомый голос.

Кто-то расталкивал бойцов, лез к машине.

— Береговой? — вскинулся Алексей. — Мы свои, это капитан Саблин, СМЕРШ. Уберите отсюда своих громил, а то мы за себя не отвечаем!

Алексей плохо помнил, как схлынула толпа. Он в изнеможении оперся на машину, ноги его подкосились.

Лишь к утру, добравшись до штаба дивизии, он немного пришел в себя. Доктора в военно-полевом госпитале обещали ему, что сержант Герасимович не помрет на операционном столе. Алексей не знал, куда девались его товарищи. Главное, живы, у своих.

Он очнулся рано утром в какой-то странной комнате, напоминающей школьный класс биологии. Иначе откуда на стене портреты Менделя, Брема и Роберта Коха? Под ними стоял и пристально его разглядывал самый настоящий человеческий скелет.

Саблин очнулся, помотал головой. Скелет не пропал. Да и черт с ним.

Пока он приходил в себя, в комнату явился генерал-майор Гробов. Тут уж Алексею поневоле пришлось вспомнить, кто он такой.

— Ну ты и выдал, капитан! — Как ни вслушивайся, а в голосе старшего по званию сквозило одобрение.

Генерал сел на стул, покосился на скелет, на всякий случай отодвинулся от него и тоже начал пристально рассматривать Алексея. Тому стало не по себе под этим двойным взглядом.

— Прими мои поздравления. Ты наконец-то домучил это дело. Да, тяжелые потери, но такова война. Ты помнишь свой ночной доклад?

— Смутно, — признался Алексей. — Но не думаю, что сильно наврал.

— Лучше бы наврал. За барона тебе спасибо. Жить будет. За архивы три шкуры спущу! Вот скажи, какого хрена ты устроил там все эти завалы? Как мы теперь доберемся до бумаг? Вечно ты все усложняешь!

— Виноват, товарищ генерал-майор. Так сложились обстоятельства.

— Ладно. — Гробов поморщился, подался вперед и понизил голос: — Теперь насчет того парня. Ты понимаешь, о ком я. Этого не было, уяснил? Ты просто убил в бою офицера бывшего абвера. Чтобы я не слышал этих фамилий: Венцель, Рожнов. Я достаточно ясно выражаюсь?

— Вполне, товарищ генерал-майор.

— Своим скажи и этому… Герасимовичу. Пусть держат язык за зубами! Кого волнует, что было два года назад? Все быльем поросло, война кончается. Неприятности не нужны ни тебе, ни мне. Вражеским агентом был Чаплыгин. И точка. Дело закрыто. Венцель ничего не скажет. Будем откровенны, капитан. Тебе еще жить да жить. И мне после войны продолжать карьеру. Я могу неплохо подняться.

— Я все понял, товарищ генерал-майор, — повторил Алексей. — У вас есть основания подозревать меня в идиотизме? Лучше расскажите, что там на фронтах?

— А что на фронтах? То же самое, что и вчера. Войска Конева выдавливают на запад армию Венка, входят в Берлин с юга. Первый Белорусский фронт уже там, ведет бои. Поначалу танковые части несли на узких улицах большие потери. Потом танкисты придумали уловку. — Генерал ухмыльнулся. — Они крепят на броню обычные панцирные сетки от кроватей. Фаустник бьет с чердака, граната отскакивает от пружин и летит обратно или взрывается в воздухе. Хитро, да?

— Голь на выдумки хитра, — заявил Алексей. — Обычная русская смекалка. Дай бог не последняя.

— Ладно, будь здоров. — Генерал поднялся. — Да, совсем забыл. Тебе письмо. — Он вынул из кармана треугольник, бросил на матрас. — Читай, наслаждайся. Можешь не вставать. Я сам дорогу осилю.

Хлопнула дверь.

Капитан с колотящимся сердцем посмотрел на письмо, схватил его, стал всматриваться в пляшущие буквы. Боже, у этих врачей такой ужасный почерк! Он развернул лист.

«Здравствуй, милый!»

Алексей не выдержал, перевернул лист, посмотрел, что в конце.

«Люблю тебя!»

Он вздохнул с облегчением. Можно спокойно читать. А потом еще раз, в третий, в четвертый, заучивать наизусть. Считаные дни остались до конца этого безумия.

Ничего, доживем, а потом и поженимся.

Content

Александр Тамоников
Один против Абвера

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4