Мария Садловская

Бумажная роза

(сборник рассказов)

Бумажная роза

Говорят, первая любовь запоминается на всю жизнь. Наверное, так и есть. И Мария с этим согласна, потому как ее первая любовь врезалась в сознание навсегда. Прошло столько лет, а картинка перед глазами настолько яркая, живая, что кажется – ее персонажи вот-вот зайдут в гости… К сожалению, их давно уже в этом мире нет.

* * *

Время, о котором идет речь, конечно, можно бранить. Но оно, как и любое другое время, неповторимо и поэтому – прекрасно.

Еще не было радио, телевизора, не во всех домах было электричество. Телефон, один на весь поселок, висел на стенке кабинета председателя поселкового совета. О новостях по поселку узнавали только из уст в уста.

Бабушка Александра посылала поутру своих внучек Марию и Галю к воротам. Посмотреть, кто идет, куда, зачем?

– Да смотрите внимательно, все запоминайте! Может, кто новость какую скажет. Мне же некогда – обед надо готовить. Там, говорила Настя, Ленька Степанидин пришел из армии. Может, будет проходить мимо наших ворот, посмотрите, во что одет. Интересно. Придете – мне расскажете.

Мария и Галя ходили в школу, во вторую смену. Галя – в первый класс, а Мария – в третий. По сравнению с сестрой она считала себя достаточно взрослой.

Девочки подбегали к воротам, Галя сразу взбиралась на калитку верхом и просила сестру покатать ее.

В этот раз они подошли к воротам и сразу замерли… По дороге, напротив их ворот, шел высокий стройный парень в защитного цвета гимнастерке и таких же галифе. Грудь была увешана яркими медалями и значками. Младшая (Галя) громко воскликнула:

– Смотри, смотри, Марийка! Это, наверное, тот Ленька тетки Степаниды, что бабушка говорила. Побежали, ей скажем!

И побежала. А Мария осталась. Широко раскрытыми глазами глядела на парня и не могла оторвать взгляд. Особенно ее поразили гимнастерка и галифе. До лица парня ее взгляд так и не добрался, он застыл на гимнастерке. И она еще долго провожала его глазами, аж пока он не скрылся в переулке.

Вечером за ужином шел разговор о прибывшем из армии Леньке. Бабушка, убирая со стола, разговаривала с мамой девочек:

– Представляешь, Катерина, какое Степаниде подспорье будет? Говорила Настя, что Леньку поставят бригадиром полевых работ. А в поле-то – и солома, и сено, и кукуруза… да все, что надо в хозяйстве. Понятно, что это и во дворе Степаниды будет. Своя рука – владыка.

Мария жадно слушала разговор, у нее перед глазами все еще шагал статный парень в военной форме. Когда засыпали, она, не выдержав, спросила сестру:

– Галь, скажи, правда же этот Ленька такой, как картинка, красивый?

Галя ответила ровным сопением, она уже спала. Мария, напомнив себе, что завтра утром побежит к воротам и, может, опять увидит этого красивого парня, тоже уснула.

* * *

И настало для Марии удивительное время. Все ее поступки, действия сводились к одному – она должна быть лучше всех, красивее всех! К сожалению, главное, что она осознавала, – надо быстрее вырасти. Но это – на потом. А сейчас, засыпая, она видела себя рядом с шагающим парнем в гимнастерке и галифе. Мысленно приноравливала свой шаг к четкой походке Леньки и шла, гордо поглядывая вокруг. Все должны осознать, что они вместе – она, Марийка, и Ленька Степанидин, которого уже назначили бригадиром.

* * *

Теперь каждое утро Марийка, все равно как в школу, бежала к воротам. Приходилось пораньше вставать, потому как бригадир Ленька спешил в правление колхоза получить утреннюю разнарядку от председателя. К тому времени он не каждый день носил гимнастерку и галифе. И Марийка наконец-то рассмотрела его лицо. Оно ей понравилось – именно с таким лицом можно носить военную форму.

Теперь она каждое утро пыталась так всмотреться в его глаза, чтобы поймать взгляд. Однажды это удалось, и она испугалась. А парень даже остановился. Он удивленно глядел на девочку, которая с расширенными глазами не отрывала от него взгляда. Он даже остановился и обеспокоенно спросил:

– Ты чего, девочка? Что-то хочешь сказать?

Но Мария к тому времени очнулась и стремглав юркнула под сиреневый куст. Ленька хмыкнул, пожал плечами и пошел дальше. А днем, в поле, где работала мама Марийки, к ней подошел бригадир и, отозвав в сторонку, спросил:

– Тетя Катерина, скажите, ваша девочка, та, что постарше, не болеет?

Изумленная Катерина прямо-таки остолбенела:

– Это Марийка? Так вроде здоровая. А почему ты, Леня, спрашиваешь об этом? И где ты ее видел? Она со школы придет и все время дома.

Бригадир смущенно ответил:

– Она каждое утро стоит у ворот, когда я иду в контору. И всякий раз смотрит на меня так, будто что-то хочет сказать. Или хочет пожаловаться – не могу понять.

Катерина, успокоившись и уже улыбаясь, ответила:

– Это их двоих бабушка каждое утро посылает к воротам, узнавать новости. Но я все равно спрошу, чего она смотрит.

Вечером, укладываясь спать, Катерина вдруг вспомнила о разговоре с бригадиром Ленькой и стала рассказывать об этом бабушке. Мария и Галя еще не спали, тоже слышали. Галя, обиженная на сестру, что та не берет ее по утрам с собой к воротам, мстительно, смакуя каждое слово, объявила:

– А наша Марийка любит этого дядьку Леньку! Она мне говорила.

Все затихли. Лица бабушки и Катерины выражали крайнее изумление. Сама же Мария возмущенно крикнула:

– Ты врушка, ничего я тебе не говорила! Мама, она сама все выдумала!

От такой несправедливости у Гали глаза наполнились слезами, и она, убежденная в своей правоте, выдала:

– Ты же говорила, какая у него красивая гимнастерка? Говорила! – И, обращаясь к матери, закончила, – А еще говорила, что он как картинка! Вот так!

Катерина прикрикнула на девочек, напомнив – пора спать, завтра много работы.

Мария с Галей спали в одной кровати. Сегодня они отвернулись друг от друга. Галя быстро засопела, а Марийка втихую плакала, чего никогда раньше не делала. Хорошо, она отвернет голову в сторону, не будет на него глядеть, раз он пожаловался маме.

Она не могла понять, почему так больно. Будто у нее хотят отнять то, что принадлежит только ей одной. И впервые за последнее время перед сном у нее не получалось представить, как они идут по дороге вместе с Ленькой. Почему-то на нем не было галифе и гимнастерки. Уже засыпая, в полусне, она уговаривала его хотя бы что-нибудь одно надеть на себя. С ним же рядом идет она! Как же он не понимает?!

* * *

В школе Мария ходила в отличницах. Только по физкультуре была четверка. Не получалось у девочки подтягиваться на лестнице. Успешно хваталась только за первую планку, а потом повисала, как мешок с отрубями.

Видя, как Ленька чеканит шаг, особенно когда спешит, Марийка совсем упала духом: как она собирается вместе с ним идти нога в ногу, чтобы все видели и завидовали, что этот (самый красивый!) – с нею, Марийкой. Что он принадлежит ей, и никто больше на него прав не имеет! А вот еще он поправил на ее голове косынку… да так заботливо.

И она начала по утрам во дворе маршировать. Уж этому она научится обязательно, если не может подтягиваться на лестнице. Маршировала босая, туфельки у девочек берегли для школы. Ноги и подол платьица сразу становились мокрыми от росы, но потом на солнышке быстро все высыхало.

Галя вначале изумленно глядела, потом начала и сама покорно топать вслед за сестрой, иногда, запутавшись в траве, падала. Вскоре ей это надоело, и девочка бросила маршировку.

А Мария, когда была одна в доме, перед зеркалом выпрямлялась, вспоминала команду учительницы по физкультуре, особенно для девочек, «Плечи назад, грудь – вперед!» и пыталась худые плечики наклонить назад, а вперед – грудь. Так ей казалось.

* * *

Лето шло к завершению, урожай почти весь собрали. Наступало то время, когда молодежь начинала думать о свадьбах. Прокатилась по поселку новость – Ленька-бригадир женится. Да не на ком-нибудь, а на Райке, дочке председателя поселкового совета. Все охотно обговаривали предстоящее событие. Молодые девицы, давным-давно бывшие на выданье, злорадничали:

– Интересно будет поглядеть на эту пару: Ленька – стройный, высокий, и Райка – кубышка, одинаковая что вширь, что вверх. А сиськи – все равно что две подушки заложила за пазуху.

Некоторые возражали:

– Ну на свадьбе-то она будет в подвенечном платье, нормальный лифчик наденет, будет все в порядке. Зато посмотрим интересную свадьбу.

Сначала новость о предстоящей свадьбе Леньки Марию почти не задела. Затем она стала продумывать это событие дальше. А когда попыталась, как всегда перед сном, вызвать перед глазами картинку идущих нога в ногу Леньку и ее, Марийку, – ничего не получалось. Ленька, конечно, шагал, даже в галифе. Но рядом с ним вместо Марийки пыхтела толстая Райка.

Мария загрустила. Она горевала об утренних ожиданиях у ворот, куда она выходила и теперь. Но уже совсем не так глядела на Леньку. И только когда он вдруг надел гимнастерку, у девочки вновь оттаяло внутри.

Ну и что? Пусть будет там у него дома Райка. Но на работу она же не будет с ним идти каждое утро? А он как ходил, так и будет ходить мимо ворот Марийки. И она будет глядеть ему прямо в глаза, даже не отворачиваясь!

И Марийка продолжала по утрам маршировать.

* * *

Катерина собралась в выходной день съездить на базар. Бабушка Александра напутствовала дочку:

– Гляди, Катерина, главное – не продешеви! У нас яйца крупные, не то что у других. Продавай подороже. Чеснока немножко возьми, весной он будет дороже. Но сейчас тоже очень нужны деньги. Масло растительное закончилось, даже вон соль и спички подходят к концу. В этот раз ничего не покупай. Подсчитаем, сколько будет денег, все распланируем, чтобы ничего не забыть. Тогда в своем поселковом магазине все и возьмем. А детям обувку на зиму купим, когда поросенка зарежем. Это будет туда, ближе к холодам.

Младшая Галя ходила за мамой и канючила:

– Мам, конфеток, хоть немножко, не забудь купить! Помнишь, как прошлый раз принесла с базара? Вкусные-вкусные!

Сегодня Марийка и Галя с утра у ворот не стояли. Выходной день. Хотя Мария изредка поглядывала на дорогу. Она боялась увидеть, как Ленька-бригадир будет идти рядом со своей невестой. До сих пор ни разу этого не было, что девочку радовало.

После обеда бабушка послала детей к воротам:

– Идите, смотрите, как мама будет идти с базара!

Они с радостью побежали и вскоре, так же радостно, оповестили:

– Идет! Мама с базара идет! И у нас будут конфеты!

Катерина зашла в дом, молча села, держа сумку двумя руками, почему-то у себя на коленях. Марийка и Галя пытливо поглядывали на маму, удивляясь ее молчанию. Подошла бабушка и поторопила Катерину:

– Ну давай рассказывай, сколько наторговала. Да поставь на место сумку, чего ты ее держишь на коленях?

А Катерина сидела, понурив голову, продолжая молчать. Затем обреченно произнесла:

– Мама, будете меня ругать, знаю! И никогда не простите!.. – Она помолчала и выдала: – Нету денег, ни копейки!

Все замолчали. Лишь во все глаза уставились на Катерину. Затем бабушка воскликнула:

– Украли! Что же ты за раззява такая?!

Наконец Катерина решительно поднялась и громко сказала:

– Не украли! Я истратила все деньги, купила букет!

И стала аккуратно, со всеми предосторожностями, что-то доставать из сумки. Бабушка на всякий случай перекрестилась, затем, обращаясь к Марийке и Гале, спросила:

– Это что она сейчас такое сказала? Боже мой, она заболела! Это на нее кто-то сглаз наслал! Надо вечером к бабке отвести, пусть над ней пошепчет! Дай сюда сумку, что ты там копошишься?!

Младшая Галя вытирала кулачками слезы. У Марии, наоборот, глаза были сухие, она пыталась понять, что происходит.

Но в это время Катерина достала из сумки действительно букет…

Прошло, почитай, больше половины жизни, а Мария с тех пор ни разу не видела такой красоты. Да, это были искусственные цветы. Букет цветов. Но каким-то чудом они дышали! Казалось, они дрожат, хотя их никто не трогал. Букет искусно подобран: в центре наверху царствовала роза, как и положено – бледно-розового цвета. Вокруг нее синели ирисы, кой-где выглядывали скромные ромашки. Но глаза всех были устремлены к розе… Казалось, на ее лепестках капельки росы. Было впечатление, что она живая и даже может заговорить.

Бабушка Александра, забыв обо всем, медленно подошла к букету и двумя ладонями обняла розу.

– Ах, сердце мое, какая красивая! Молодец, дочка, что купила! Я бы и сама не устояла. Как же от такого благолепия отказаться?!

Букет поставили в глиняный кувшин из-под молока, выбрав самый новый, и торжественно водрузили в парадной комнате на стол. Эта комната была «на показ», в ней никто не спал. Как говорила бабушка: «Чтобы было что показать людям».

А по поселку прокатилась новость – Катька Садловская на все деньги, вырученные от продажи урожая с огорода, купила букет. Но какой-то особенный, что ее даже бабка Александра не ругала. Некоторые любопытные приходили, просили показать это диво. Кой-кого, по своему выбору, Александра, поджав губы, заводила в парадную комнату. Те дивились, цокали языками.

* * *

На следующее воскресенье намечалась первая свадьба в поселке – Леонида и Раисы. Мария с этим смирилась. Собственно, ей не мешала свадьба. Ленька так же ходил мимо их дома, только был больше озабочен и совсем не замечал девочку у ворот. Но зато она могла безбоязненно вглядываться в его лицо. Разглядела глаза, увидела, какие у Леньки длинные ресницы. А все лицо у парня напоминало картинки к рассказам о героях Великой победы.

Мария наблюдала в школе за мальчишками-одноклассниками – нет, ни один из них даже близко не был похож на этого красавца. Ничего, пусть женится! Мария тоже будет расти. Когда-нибудь вырастет. Вот тогда!.. Что «тогда» – она дальше не знала.

* * *

На свадьбе у Райки с Ленькой, конечно же, будет играть духовой оркестр. Весь поселок сойдется посмотреть такое интересное событие. И Мария пойдет, обязательно. Она последнее время по утрам не выходила к воротам. И маршировать перестала после того, как бабушка сказала маме:

– Катя, присмотрись к ребенку, к Марийке, как она стала ходить. Что-то с девкой творится непонятное – как гвардеец шагает, шашку только в руки дай. Растет же девочка. Вместо того чтобы женственность какая-то появлялась, она как мужик!

Огорчилась Мария, услышав это. Значит, она не лучше, не красивее всех… Но на свадьбу пойдет. Посмотрит, какой будет Ленька в жениховской одежде.

* * *

Самое интересное во время свадьбы происходит в воскресенье. Где-то в полдень из дома невесты выходят под руку жених и невеста. Сзади их родители осыпают зерном пшеницы. Зерно перемешано с конфетами, у более зажиточных – с денежными монетками. Это действо особенно нравилось детворе, они бросались вслед за молодыми и подбирали конфеты, монетки.

Марийка с Галей пришли заранее, чтобы занять место поближе. В дом заходили близкие родственники, остальная толпа стояла во дворе, ожидая танцев. Духовой оркестр разместился вдоль забора.

Мария держала Галю за руку и вдруг сильно ее прижала, сестра даже ойкнула.

– Галя, гляди-гляди! Вон жених заходит в дом. Да не туда, вон на дверь смотри!

И замолчала. У нее даже приоткрылся рот. Она так и смотрела на Леньку с приоткрытым ртом. На женихе была белоснежная, отдающая голубизной рубашка и… галстук. Такого еще Марийка не видела на Леньке. Она даже забыла про галифе. Это был другой Ленька. Но все равно он – ее, Марийки. Она тоже сегодня в новом платье. У мамы выпросила шелковую косынку, повязала на шею. А на ногах туфли, те, что только для школы… Ей кажется, если Ленька увидит это все, ему понравится. А как он увидит?

Мария вдруг наклонилась к сестре и прошептала:

– Я сейчас немножко отойду, а ты стой, береги место. Я быстро!

Галя, плаксивым голосом, ответила:

– Я тоже писать хочу! Я с тобой!

Но Мария уже уходила, бросив сестре:

– Я скоро приду, стой здесь!

Пробираясь в толпе к дороге, увидела – стояли бабушка и мама, переговариваясь с соседями.

Мария бежала, запыхавшись. Ей надо успеть вернуться обратно к выходу жениха и невесты из дома. Когда их будут посыпать родители зерном.

Она успела, пробралась сквозь толпу и стала около сестры. Даже успела поправить на шее сбившуюся косынку и пригладить волосы. Одной рукой. Вторая была занята. Она поддерживала под мышкой что-то завернутое в старую, пожелтевшую газету.

Жених и невеста вышли. Гул в толпе вмиг прекратился, все замерли. Пара идет медленно, дает время всем полюбоваться. Мария тоже любуется. Женский голос громким шепотом произнес:

– Ну и что? Толстушка, да. Но смотри, как красиво идут! А платье какое! На груди рюшечки, словно лебяжий пух!

Мария очнулась, зашелестела газетой, бросила ее на землю и, подняв вверх руку с розой (а это была именно роза!), ринулась вперед. Остановилась только перед женихом и, глядя ему в глаза, протянула цветок. Жених машинально взял из рук девочки розу и, не зная, что с нею делать, по-джентельменски начал приспосабливать цветок к груди невесты.

Сделать это оказалось легко, роза уютно легла на пышную, горизонтальную грудь, слегка прикрывшись рюшами. Марийке хотелось увидеть еще раз розу, она ее очень любила. Девочка даже привстала на цыпочки, но увидела лишь зеленый хвостик от розы…

Затем заиграл оркестр, Мария вернулась к сестре. Галя смотрела на все непонимающе и спросила Марийку:

– А где ты взяла этот цветок? У нас дома в букете похожая роза.

* * *

А потом наступила расплата. Можно даже добавить «за любовь», но Мария тогда не знала, что за любовь расплачиваются.

К вечеру все собрались за ужином. Обговаривали свадьбу.

– Говорили, какой-то ребенок выбежал вперед молодых и жениху цветок подарил. Мы с тобой, Катя, поздно пришли и далеко стояли, ничего не видели.

– Я тоже что-то такое слышала, Настя говорила, – ответила Катерина.

Галя, отложив ложку в сторону, громко провозгласила:

– Это наша Марийка подарила жениху розу, бумажную. Такую, как у нас в букете, что мама купила.

Все прекратили жевать и обратили глаза к Марии в немом вопросе. У Марийки ложка брякнула о стол, затем, отскочив, упала на пол. Все молчали, затем, как по команде, поднялись и ринулись к парадной комнате. Открыла дверь бабушка. Розы в букете не было. Мария так и сидела за столом, на кухне…

* * *

Мама била ее по рукам. Сначала было больно, потом привыкла. И слезы только поначалу текли. И когда бабушка отходила веником по попе, глаза у Марийки были совсем сухими. А бабушка приговаривала:

– Выродок какой-то растет, а не ребенок! Как учудит что-нибудь, попробуй разберись, в чем дело?

Наподдала Галя:

– Я же вам говорила, что наша Марийка любит этого дядьку, который жених. Поэтому и нашу розу ему отдала.

Бабушка, к тому времени заканчивающая процедуру с веником, услышав про любовь, замахнулась еще раз и с силой прошлась уже по спине девочки, восклицая:

– Вот я тебе веником покажу любовь!

* * *

Даже сейчас Мария иногда себя спрашивает: «Была ли это первая любовь?» Четкого ответа у нее до сих пор нет. Но стоит вспомнить эту тему, как перед глазами четко вырисовываются длинные ресницы Леньки, его гладкое, свежевыбритое лицо. А еще – галифе, гимнастерка и галстук. И красивее розы, подаренной Леньке, она до сих пор так и не увидела.

Колин подарок

Несмотря на зрелый возраст, она верила, что новогодние праздники обладают неким волшебством. Верила искренне.

Перед очередным Новым годом (а это был самый любимый ее праздник!) доставала с антресолей ящик с елочными игрушками и любила их пересматривать. Некоторые сохранились еще с детства. Их она особенно берегла. Вот две штучки, аккуратно завернутые в папиросную бумагу. Бумага пожелтевшая, ведь она еще с того времени! Одна игрушка с надписью… Но и без надписи понятно, что там, в бумаге.

В детстве она еще ничего не знала о волшебстве и мечтала когда-нибудь получить на Новый год елочку в подарок… Пусть самую маленькую или хотя бы веточку. Только чтобы живую, настоящую! Чтобы пальцы липкие, запах, которым никак не надышишься, и пусть даже иголки колются!

В той местности, где она жила, елки не росли. Раз в году, за неделю до праздников, привозили по разнарядке из района большую елку, единственную на все село, ставили ее в сельском клубе на сцене и закрывали клуб на замок.

Часть веток снизу обрезали и украшали ими арку, где на высоте пяти метров висел большой портрет вождя народов. Ветки привязывали по периметру арки. Особо тщательно прикрепляли веточки вокруг портрета. Ниже, уже без веток, красовался на красном полотнище написанный белой краской лозунг: «Пусть живет и процветает…» и так далее.

И нигде даже маленькой, случайно оброненной веточки не найдешь! Девочка любила елки – большие и маленькие. Маленькие елочки были похожи на деток. Они казались ей таинственными, она фантазировала, что это заколдованные принцы и принцессы. Дали бы ей хоть одну такую маленькую… Она собирала открытки с елками, уже была целая пачка. Когда появлялась хоть какая денежка – бежала на почту, куда перед Новым годом завозили новые открытки.

Однажды, когда их третий класс выступал на Новый год в клубе, она своровала маленькую веточку, отломила от большой елки на сцене. Сунула за воротник платьица – больше спрятать некуда. А потом расчесала всю шею, мать ругалась.

Сейчас, в канун новогоднего праздника, она вспоминает тот Новый год.

Их четвертый класс готовился для выступления в клубе. Учили стихи, песни. Ей как отличнице поручили маленький, на полстранички, доклад на патриотическую тему. Учительница написала. А она выучила наизусть. Сын учительницы, Коля, зубрил стихотворение, которое должен был рассказывать после ее доклада.

Все девочки в классе были влюблены в Колю. И неудивительно – мало того, что сын учительницы, но он еще и не задавался, не участвовал в драках, девчонок не дразнил, как другие, был вежлив. И все это несмотря на насмешки остальных пацанов. Кстати, отличником он не являлся. Ко всем девочкам Коля относился одинаково, не выказывая предпочтения никому. Это вносило еще больше интриги.

Конечно же, девочка была влюблена в Колю. Но если все остальные ее подруги в открытую говорили об этом, она – ни-ни! Никто не догадывался, что Коля ей нравится. И даже наоборот – она небрежно заявляла соседке по парте, Зине:

– Что в этом Кольке вы все находите? Тоже мне – учителькин сыночек! Тьфу!

Однажды в канун новогодних праздников ей пришлось вместе с Колей идти домой из школы. Они после уроков оставались оформлять стенгазету. Сначала шли молча. Когда поравнялись с уже украшенной ветками аркой, девочка остановилась и, мечтательно глядя на ветки, с сожалением проговорила:

– Была бы эта арка хоть чуть пониже!

Коля с удивлением спросил:

– А зачем? Тебе какая разница?

– Я бы смогла одну ветку оттуда взять. Знаешь, как хочется поставить в комнате и игрушечку на нее повесить? И руками можно трогать… Вон, Колька, гляди! Около портрета, какая красивая! Даже с шишечкой!

Колька задрал голову, затем оглянулся вокруг – никого. Сгустились сумерки, зимой темнеет рано. Светло было лишь от снега. В то время на улицах электрического освещения не имелось. Мальчик бросил портфель прямо в снег около девочки и решительно подошел к столбу арки.

Она тогда испугалась:

– Колька, а чего ты хочешь делать? Ты что, туда полезешь?!

А он уже молча карабкался по столбу наверх. Девочка стояла внизу, задрав голову, и с каждым взмахом его руки у нее что-то ухало внутри. Вот Колька остановился, стянул зубами рукавицы, по очереди с каждой руки – они ему мешали, и бросил вниз, на снег. Она быстро подобрала рукавицы, заботливо отряхнув от снега, и так и держала их, прижав двумя руками к груди. А парень, как обезьяна, уже взобрался на самый верх… Это было так высоко! Девочка смотрела снизу, и Коля ей казался совсем маленьким… Хотя бы не упал!

– Коля, держись покрепче, не упади!

А Коля не отвечал, он пробирался поближе к вождю. Вот вытянул одну руку, взялся за ветку, на которой шишка (она единственная такая!), и потянул на себя. Второй рукой держался за перекладину.

Девочка закусила губу и боялась что-либо произнести, чтобы не отвлечь Колю. А хотелось сказать: «Брось ветку в снег, будет легче слезать!» А Колька взял ветку в зубы – вот как он решил спускаться!

Наконец, ступил в вытоптанный снег. Какое-то время так и стоял с веткой в зубах. И девочка стояла, молчала. Хоть и не было ничего в зубах. Потом очнулась, протянула руку к ветке со словами:

– Дай сюда, ты же и так все губы обколол! А чего ты не сбросил ее вниз?

– Боялся, что шишка отломится. – Затем, выплюнув изо рта иголки, добавил: – Она, видишь, на самой верхушке.

Девочка засуетилась, совала ему варежки, отряхивала его портфель от снега. Все это одной рукой, второй бережно прислонила к плечу ветку. Затем смущенно взглянула в лицо мальчику и сразу же, пугливо, отведя взгляд, тихо проговорила:

– Ну, Колька… Какой ты…

Но Колька не узнал, какой он. Вопрос «А чего это вы здесь делаете?!» их оглушил. И перед ними возникла ее соседка по парте – Зина. Она удивленно переводила взгляд с одного на другого, пока не остановилась на ветке с шишкой. И, проявив сообразительность, протянула:

– А-а-а! Понятно. – Затем, задрав голову, увидела оголенную сторону портрета и мстительно наподдала: – И думаете, никто не увидит? – потом, обращаясь к девочке, злобно выдала: – А ты – тихоня! «Что вы в нем нашли, что вы в нем нашли?» Коля, эта Машка называла тебя «учителькиным сынком»! Вот так!

– Но Маша правду сказала. Моя мама – учительница.

Коля как мог защищал себя и Машу. Потом Зинка ушла, хотя им было по пути с Машкой. Оказывается, после уроков она заходила к своей тетке, поэтому только сейчас возвращалась.

Коля и Маша также шли домой. Она боялась, мальчик пытался бодриться:

– Маш, да не бойся ты, ничего не будет. Подумаешь, одну веточку взяли! Ее могло ветром сдуть, она упала, а мы подняли. – Помолчав, Коля продолжил: – Ну хочешь, я обратно ее туда прикреплю?

Но девочка испуганно, обеими руками, вместе с портфелем прижала ветку к груди, воскликнув:

– Нет! Я ее никому не отдам! – Потом, совсем тихо, закончила: – Спасибо тебе, Коля! Мне еще никогда не дарили елочку…

Ей хотелось еще чего-то сказать. И даже (щеки ее загорелись румянцем) притронуться к его щеке ладонью… Но она только спросила:

– А губы пекут, да? Вон как иголками наколол!

Он, бодрясь, ответил:

– Да ла-а-дно, пройдет!

Дошли до перекрестка. Коля повернул вместе с ней, в ее проулок, объяснив, что ему так быстрее дойти к дому: повернуть мимо Сереги Крутова – и, считай, пришел.

Дома Маша сказала, что подобрала ветку под аркой, видимо, сорвал ветер. Мама насыпала в большой кувшин зерна пшеницы, поставила его на стол и воткнула туда ветку. Хранилась у Маши елочная игрушка – Красная Шапочка с лукошком на руке. В лукошке даже было несколько мелких камешков под цвет пирожков. Девочка повесила игрушку на ветку рядом с шишкой и, подперев кулачками подбородок, долго не могла оторвать взгляд от этой красоты.

И действительно, все могло бы закончиться благополучно, если бы…

Раиса Антоновна, мама Зинки, с которой Маша сидела за одной партой, работала председателем сельсовета. Ее портрет бессменно висел в райисполкоме на доске с заглавием «Наши лучшие».

Раиса Антоновна требовала, чтобы дочь делилась с нею всеми школьными новостями. Это было полезно в целях воспитания, а также в профессиональных целях самой Раисы Антоновны.

На утро следующего дня председатель сельсовета разглядела из окна своего кабинета, что на арке портрет вождя какой-то однобокий, потому как одна его сторона не украшена ветками… Значит, ее Зиночка рассказала правду!

Через полчаса Раиса Антоновна сидела в кабинете директора школы, Василия Лукича.

– Уважаемая Раиса Антоновна, поймите, голубушка! Мы не можем разбрасываться такими педагогами, как наша Татьяна Сергеевна. Ее муж погиб на войне, сражаясь с немцами. Она одна воспитывает сына. Вы говорите, это ее мальчик оголил портрет на арке? Я вам обещаю, досконально разберусь и вам доложу. Уверен, никакой политической подоплеки здесь нету!

Таким ходом разговора уважаемая Раиса Антоновна была недовольна. Поэтому для самоутверждения доложилась по телефону инструктору района. К счастью, Василий Лукич был много раз стреляный воробей, в переносном и в прямом смысле, так как прошел полвойны.

Сразу же пригласил Татьяну Сергеевну с сыном, позвали также одноклассницу Коли – Машу.

Дети выглядели напуганными. Маша откровенно, а Коля крепился, задирал лицо кверху, чтобы загнать слезы обратно в глаза.

Взволнованная Татьяна Сергеевна резко спросила девочку:

– Скажи, Мария, зачем тебе понадобилась эта ветка?

Колька взвился, не дав Маше ответить, хотя она и так ничего бы не сказала:

– Машка здесь ни при чем! Мама, неужели ты не понимаешь, она не залезет на арку, она же девочка!

– Меня зовут Татьяна Сергеевна! Мама осталась дома! Николай, отвечай – зачем ты это сделал?..

Василий Лукич являлся не только мудрым педагогом, но и человеком. Тоже мудрым.

– Коля, ты, наверное, увидел, что ветку наклонил ветер и она закрывала часть портрета. Правильно? – уверенно заговорил он. И сам же себе ответил: – Правильно. И Маша тоже это увидела, вы шли вместе. Вы остановились, и что? Решили, что надо поправить, чтобы нашего вождя ничто не закрывало! И ты, Коля, полез наверх устранить это досадное происшествие. А Маша внизу за тебя переживала и подсказывала, как лучше это сделать, но ты не удержал ветку и случайно уронил. Так вышло дело? Признавайтесь!

У детей на лицах были по два блюдца вместо глаз. Татьяна Сергеевна зачарованно глядела на директора…

* * *

Ближе к вечеру завхоз школы подогнал грузовик к арке, с кузова по лестнице поднялся наверх и равномерно распределил ветки вокруг портрета. Стало даже лучше, чем раньше.

Через два дня, в канун Нового года, в районной газете «В светлое будущее» появилась небольшая заметка под названием «Достойный пример». Она начиналась словами: «Патриотический поступок ученика четвертого класса Юрковской средней школы, Корягина Николая, может служить примером для подражания всей нашей молодежи.

Николай заметил, что часть портрета нашего дорогого вождя случайно закрылась еловой веткой. Он тут же полез на самый верх пятиметровой арки, чтобы поправить ветку. Дул сильный морозный ветер, руки у Николая замерзли, и он случайно уронил ветку в снег…»

Заканчивалась заметка фразой: «Нам есть с кем идти в светлое будущее!» И внизу подпись: «Внештатный корреспондент».

В школе газета переходила из рук в руки, читали вслух и молча, про себя. Колька ходил хмурый, ни с кем не разговаривая. Некоторые мальчишки с завистью посматривали на него. Серега Крутов на правах друга спросил:

– Слышь, Корягин, а чего твою фотку не напечатали в газету? Во было бы круто!

Коля досадливо, локтем отмахнулся от Сергея. Низенький, юркий паренек с жаром доказывал:

– Поду-у-маешь, да я бы быстрее его залез на эту арку. И ветку бы точно не уронил!

Зинка с Машей и с еще несколькими девочками стояли поодаль от мальчишек. Зина насмешливо ответила низенькому:

– А Колька тоже не ронял ветку!

Она раздраженно вырвала у стоявшей рядом девочки газету и, ткнув в нее пальцем, пренебрежительно заметила:

– И все это враки! Не так это было!

Одна из девочек уверенно сказала:

– Ты что, Зинаида? Газете не веришь? Все, что печатают, – то правда.

– Ага, правда, – насмешливо парировала Зинка, – хочешь, скажу, как было дело? Так вот, Колька специально лазил за этой веткой, чтобы подарить ее Машке! – И она ткнула пальцем в сторону девочки, добавив: – Нашей тихоне! Поняла?

Дискуссию прервал звонок на урок.

После уроков Маша и Коля шли домой вместе, благо Зинаида опять отправилась к тетке. Молчали. Подходя к Машиному дому, замедлили шаги. Пришли, остановились. Заговорил Колька:

– Ну ты того… если кто обижает, скажи мне, не бойся! – Помолчав, спросил: – Как шишка, не отвалилась?

Маша, обрадованная – перешли на нейтральную тему, горячо заговорила:

– Нет, крепко держится! Она такая, такая… – закончила, совсем невпопад. – Моя.

Опять Машке захотелось погладить его по лицу. Но она только заглянула, уже без страха, ему в глаза и тихо произнесла:

– Ну, до завтра!

* * *

Со временем иголки с ветки осыпались, торчала только шишка на верхушке. Маше было грустно, будто с кем-то прощалась. Она попробовала взять в руку шишку, а та так и осталась в ее ладони, сама отделившись от ветки. Девочка вырвала из альбома лист папиросной бумаги, написала посредине «Колин подарок» и бережно завернула шишку. И Красную Шапочку тоже завернула и припрятала до следующих праздников… А потом долгие годы возила за собой эти два елочных украшения по городам и весям.

* * *

Как же дети любят наряжать елку! Они рассматривают игрушки, прежде чем повесить на ветку, спорят, сколько им лет… Спрашивают маму, где она покупала эту Красную Шапочку? А эта шишка – она похожа на ежика.

– Мама, а здесь написано «Колин подарок»! А мы и не видели раньше. А кто это – Коля?

Мария взяла в руки Красную Шапочку и шишку и повесила их рядом друг с дружкой на ветку высокой, под самый потолок квартиры, елки.

– Нет, ребята, это не ежик. Это шишка. Ее когда-то подарил мне мальчик, которого звали Коля. Лепестки у шишки от времени высохли, и она стала похожа на ежика. А Красную Шапочку я, когда ходила в школу, выиграла в викторине. Тогда у нее в лукошке и пирожки были, но потерялись.

Она замолчала, оглядела сверкающую под люстрой елку и озабоченно сказала детям:

– Вы сохраните эти украшения! Таких больше нигде нет.

Маленькая новогодняя история

На столе, под яркой люстрой, все сверкало – ножи, вилки, фужеры. В новогоднюю ночь как-то по-особому все сияет, брызжет радостью.

К этому празднику у нее особое отношение – он переносил ее в детство. Сколько себя помнит, искренне верила в Деда Мороза, во всемогущую волшебницу, добрых гномов. Гномики у нее ассоциировались с котятами, бегающими по двору в великом множестве, – в хозяйстве водилось две кошки.

В новогоднюю ночь она всех ждала к себе, и сказочные существа приходили. О чем долго потом рассказывала маме и бабушке: у волшебницы платье будто из тумана, а пояс похож на радугу; один гномик подарил ей колдовскую конфетку – вот фантик остался, – а после съеденной конфеты она ничего не боится. Пусть теперь Анька во дворе попробует ее обидеть или по-дразнить!

Проходили годы, уходила жизнь. Выросли дети, сын и дочь. Завели свои семьи, жили отдельно. Какое-то время дети и внуки приходили на Новый год к ним. Под большую елку клали подарки. Всякий раз она, стоя на стремянке, крепила на верхушку звезду. Муж страховал снизу – держал ее обеими руками за колени. Затем с утра варили холодец, готовили салат оливье. Все садились за праздничный стол, ели, смотрели по телевизору «Иронию судьбы»… Хорошо было!

А потом не стало того, кто поддерживал ее, когда крепилась на верхушку звезда. И… она больше не покупала елку. Зачем елка без звезды?

Дети звали ее к себе встречать Новый год. Сходила один раз, но не смогла ночью уснуть на новом месте, хотя была одна в комнате. А так надеялась, что именно в эту ночь ей во сне подскажут, как дальше жить.

Сегодня на старых счетах времени опять звонко щелкнет косточка – еще один год прошел. Надумала в этот раз купить маленькую еловую ветку с шишечкой вместо звезды и поставить ее в большую вазу. Может, на лесной дух явится кто-нибудь из этих, новогодних? Хорошо бы – волшебница…

А пока постарается жить, как прежде, будто ничего не случилось. Боль внутри притупилась. Сама она смирилась, подчинилась единственно незыблемому закону: никто еще не задержался в этом мире. Все уходят. В квартире все стоит на тех же местах, как и раньше. Вид из окон тот же. А разговаривать можно! Кто ей запретит? Да, знает, что разговаривать с собой – плохой признак. А лучше было, когда выла? Как собака, потерявшая щенков? Кажется, такой вой у Джека Лондона описан. Даже соседи в стенки стучали. Больше это не повторится. У нее все хорошо! С утра позвонила дочь – узнать, придет ли мама к ним.

Она, как могла беззаботно, ответила:

– Рыбка моя! В этот раз не поеду к вам. Мне столько приглашений поступило от бывших коллег. Выбираю, где будет веселее и ближе к дому. Так что извини! И Андрюше тоже передай. – Не удержалась, добавила: – Но позвоните все-таки, я буду ждать…

Дочь с облегчением простилась, заверив, что «им очень жаль, что мамы не будет с ними». Мама поверила…

Еще раз оглядела праздничный стол: посередине стояла небольшая плошка с ее когда-то коронным блюдом – холодцом. А почему когда-то? Теперь тоже! Ведь решила: будет все как прежде. У нее сегодня вечер на двоих.

– Милый, располагайся, садись! Я пошла в спальню переодеться.

Раньше он отвечал: «Да ты и так у меня красавица!» И сейчас она ответила, как раньше: «А буду еще краше!»

Она долго глядела в зеркало. Не на лицо, нет! Ей нравился наряд. Это платье, туфли… Сколько времени она их не обувала? А ведь неплохо!

Затем села за стол. Есть ничего не могла – лечебная диета. Взглянув на пустую тарелку и фужер напротив, поднялась. Вынула из шкафа мужской пиджак и повесила его на спинку стула. Так легче вести беседу.

– Ну, рассказывай, как тебе там? Ты не зови меня к себе, ладно? Дети еще не готовы. Дай им от тебя отойти. Я потихоньку приспосабливаюсь. Вот ветку сегодня купила. Шишка вместо звезды. Ну, давай проводим старый год!

Она наполнила фужеры красным вином и осторожно коснулась своим бокалом стоявшего напротив. Пить не стала, лишь пригубила, продолжая играть:

– Сейчас я тебе спою. Послушай, чего сочинила только что: «Кабы быстра реченька назад побежала, кабы можно было жить начать сначала…»

Пела по-деревенски, с надрывом. Он тогда любил такое пение. Оборвала себя на полуслове, поняв – не пошла песня. Ну надо думать: «…начать жить сначала…». Она, может, и пробует это уже сегодня. А он?! Вот то-то же!

– Извини, не подумала.

Какое-то время помолчала, потом оживленно продолжила:

– А ты помнишь, как мы с Воронковыми под Новый год застряли в лифте? Ты прижимал двумя руками миску с салатом, у Генки в пакете были бутылки, у меня – посуда, а Наташка держала завернутую в халат кастрюлю с горячей картошкой. Мы тогда на седьмой этаж к Насоновым подымались. Милый, ты только на минутку вспомни наши оторопелые лица! Тогда же мобильных не было. А я радовалась: дети находились у Насоновых, я их отвела раньше. Помнишь, мы стучали кулаками в стенки, в дверь лифта. А все уже сидели за столами, никто не слышал. Потом Генка от безнадеги открыл шампанское, и мы, глядя на наручные часы, ровно в двенадцать поздравили друг друга. Салат ты нам не дал, так и держал двумя руками, а Наталья дала по картошине. Через час нас все-таки выпустили. Долго потом на работе об этом вспоминали.

Закончив монолог, поднялась из-за стола, прошлась по комнате. Не получалось как прежде. Вообще никак не получалось! У соседей за стенкой слышались смех, громкие голоса – там уже давно провожали старый год. Что делать дальше, не знала. Устала она. От жизни устала. Жаль, не дает жизнь отпусков. Разве что увольняет, и то не по собственному желанию…

Телевизор включать боялась: вдруг идет «Ирония судьбы»? Она в одиночестве еще ни разу ее не смотрела…

Машинально обула сапоги, надела пальто. Затем нашла большой, разрисованный почему-то красной клубникой пакет, сунула в него ветку с шишкой и, прихватив телефон и ключи, вышла, закрыв дверь квартиры. Шла целенаправленно к помойным ящикам – выбросить ветку. Нечего на нее любоваться, раз не получается жить, как прежде!

Подойдя, положила пакет с веткой рядом с помойкой – не стала пачкать руки, открывая крышку. Между домами и вдоль улицы было пустынно, все сидели за столами, закусывали салатом оливье. У нее на столе тоже был салат. Готовила целый день. Зачем? Что имела в виду? Сама-то не ест. «Может, дети завтра заедут», – мелькнула мысль.

Домой идти не хотелось. До боя курантов еще много времени (впрочем, ей-то какая разница?), и она подошла к скамейке, присела. Сейчас в самый раз прогуляться, подышать воздухом. Не встретишь любопытных знакомых – все окунулись в праздники, которые будут длинными, аж до Нового года по-старому.

Сидя на скамейке, бездумно глядела на тихо падающие махровые снежинки, так и не решив, что предпринять дальше. Она так погрузилась в свои мысли, что не слышала, как подошел человек и сел на краешек скамьи. Вернул ее к действительности хриплый кашель мужчины.

Удивление было настолько сильным, что она даже не испугалась и не поднялась сразу уйти. А тот старательно заворачивал что-то в пакет, не обращая на нее внимания. Осознав, что ей ничего не грозит, она с интересом исподтишка наблюдала за человеком. На его заросшем лице явно виднелись следы тяжелой жизни. На голове спортивная, не по сезону, вязаная шапка. Большой лохматый помпон от шапки опускался почему-то на лоб, но мужчина, занятый своим делом, не обращал на это внимания.

В конце концов он справился с пакетом, бережно положив его на скамейку рядом с собой. Она взглянула на пакет, разрисованный красной клубникой. Из него виднелась еловая ветка с шишкой на верхушке, которую она выбросила на помойке. От мужчины несло грязной одеждой и немытым телом. Это отразилось у нее на лице, а мужчина, ни к кому не обращаясь, недовольным тоном жаловался:

– Обещали сегодня баню бесплатную открыть. Через весь город шел пешком – и напрасно. Закрыто.

Если бы от него несло алкоголем, она бы поднялась и ушла. Этого не было, поэтому так и сидела молча, наблюдая за ним. А он все сетовал в пространство, всем своим видом говоря, что уже не спешит – баня все равно закрыта. А больше ему спешить некуда.

– Думал, пойду в баню, и будет для меня настоящий Новый год, как в кино «С легким паром»! Не получается…

Мужчина безнадежно махнул рукой, заботливо поправил в пакете еловую ветку, особенно беспокоясь о шишке, и обратился к соседке по скамейке:

– Смотрите, какая красивая веточка! Нашел только что. Чем не Новый год? Особенно славная шишечка! Так что все хорошо!

Мужчина более внимательно взглянул на женщину, какое-то время помолчал и, будто на что-то решившись, неожиданно выпалил:

– А хотите, я вам ее подарю?

Потом добавил:

– И шишечку тоже!

Он живо поднялся со скамьи, как мог деликатно, склонив голову перед нею, протянул ветку. Затем, отбросив со лба грязно-серый помпон от шапки, произнес:

– Вот, берите!

Представился:

– Меня зовут Елисей!

Увидев ее изумленные глаза, добавил:

– Иванович. Елисей Иванович! Хотя всю жизнь меня зовут Иваном, потому что смеялись многие: вроде как «королевич Елисей». А в паспорте я записан – Елисей.

Неизвестно, сколько бы он еще говорил, но она вдруг порывисто встала и резко произнесла:

– Пойдемте! – и прошла мимо него.

Тот вслед переспросил: «Куда?», на что она так же резко ответила: «В баню».

Мужчина в растерянности поглядел ей вслед, затем покорно потопал за нею, зажав под мышкой ветку в пакете и бормоча про себя: «Перепутал адрес. Значит, баня на другой улице».

А она спешила. Чтобы не упустить это чувство – ей вдруг показалось, что она, живущая в последнее время по инерции и уже переставшая ощущать вкус к жизни, может кому-то что-то дать просто так. И этот кто-то испытает радость! Она ведь забыла, какая она – радость! И почти бежала, лишь бы не передумать. Раскрасневшаяся, остановилась перед подъездом своего дома, в нетерпении оглянулась. Мужик, запыхавшись, еле поспел за ней, оглядываясь вокруг, все еще надеясь увидеть вывеску бани. Но женщина открыла подъезд, посторонилась, пропуская его вперед.

Она говорила отрывисто, отдельными словами:

– Раздевайтесь здесь, в коридоре! В этот пакет – всю грязную одежду. Сейчас наберу воды в ванную!

Когда вышла из ванны, мужик стоял в углу около входной двери, ссутулившись, прикрыв двумя ладонями что-то похожее на трусы цвета асфальта. Она коротко бросила:

– Ванна полная, заходите, мойтесь! Дверь не закрывайте: я должна положить чистое белье.

Мужик шмыгнул в ванную, а она брезгливо подвинула ногой к двери пакет с его одеждой. В противоположном углу стоял пакет с еловой веткой, аккуратно прислоненный к стенке.

* * *

Женщина приготовила полный комплект одежды, начиная с нижнего белья и заканчивая пиджаком. Пиджак сняла со стула, с которым разговаривала. Сложила все стопочкой и сунула в ванную, приоткрыв дверь. Оттуда слышался плеск воды и довольное фырканье. Сама села у края стола, ожидая, когда мужик выйдет. Четкого представления, как поступить дальше, у нее не было. Видимо, поэтому вдруг поймала себя на мысли, что сегодня, вот сейчас, сделала непозволительную для ее жизненного опыта глупость. Это мягко говоря. Ведь эта особь выйдет сейчас из ванной и может в лучшем случае ее связать и забрать из квартиры все, что понравится! А если она попытается кричать – ее просто тюкнут по голове.

Между тем шум воды в ванной прекратился, слышны были сопение и шорох. Воображаемая детективная сцена оборвалась фразой:

– Ох, хозяйка, не знаю, как вас благодарить! Прям как заново на свет родился! Почаще бы так, во была бы житуха!

Она во все глаза глядела на совершенно преобразившегося человека. Он, оказывается, был светловолосым, с мелкой проседью. Одежда с чужого плеча ему подошла. Это она отметила с удовлетворением: не надо будет выносить на помойку – жалко. Пиджак в плечах в самый раз. Заросшее лицо не было отталкивающим – такая небритость сейчас даже в моде.

Потом поднялась со стула и неожиданно для себя, но так же отрывисто бросила:

– Садитесь, ешьте! – И как бы оправдываясь: – Вон сколько всего на столе. Дети вряд ли заедут.

Он был голоден, поэтому не стал ждать повторного приглашения, уселся на ближайший стул и начал есть. Сначала медленно, стесняясь, но затем, забывшись, набросился на холодец, как голодный пес на кость. Даже слышались звуки, похожие на урчание. Утолив первый голод, он спохватился и в замешательстве спросил:

– А вы что же не кушаете?

Затем вспомнив свое положение, смущенно проговорил:

– Ах да, забыл. Я уйду сейчас. Извиняюсь, пожадничал – весь холодец съел. Не оторваться было, такой вкусный!

Его взгляд скользнул по бутылке с вином и пугливо метнулся в сторону. Он поднялся из-за стола, вытерев ладонью рот, потом, увидев бумажную салфетку, взял ее и еще раз вытер губы. Смятую салфетку держал в руке, не осмеливаясь положить на стол. Женщина тоже поднялась, провожая его в коридор. По пути решала: «Может, предложить ему переночевать до утра? А то еще разморит на морозе – напарился в ванной, наелся. Грех большой будет на мне в случае чего… Правду говорят: не хочешь грешить – не делай добра, если не просят! Он же меня не просил! Ладно, пусть остается. Маленькая комната все равно пустует».

Ухмыльнулась про себя: все получается как в сериале. Не хватает только, чтобы ее гость оказался успешным бизнесменом, которому захотелось экстрима – вот и вырядился под бомжа.

В это время предполагаемый бизнесмен, держа в руках свою старую куртку, с удивлением разглядывал себя в зеркале, будто видел там незнакомца. «Завтра будет уходить – дам ему другую куртку. Висит в шкафу, место занимает. И ботинки тоже. Кажется, подойдут».

Она уже представляла себе, как он завтра будет выглядеть в чистой куртке и ботинках. Слава богу, что он оказался не тем, кого она в панике вообразила! А после мытья так и вовсе на порядочного человека стал похож. Может, и в гости потом будет заходить что-нибудь помочь. Мужские руки в доме ой как нужны! Сын загружен работой – некогда, зятю – тем более. А вешалка в коридоре еле-еле держится, того и гляди упадет!

Мысли ее устремились далеко вперед, и неизвестно, что бы еще она себе нафантазировала, но обладатель мужских рук (уже одетый) вернул ее к действительности:

– Хозяйка, если вы не хотите эту ветку, я ее заберу. Пойду сегодня к своей Танюхе, а с пустыми руками – неудобно. Может, примет меня обратно?

Он еще раз взглянул на себя в зеркало, поправив воротник безупречно чистой рубашки, и добавил:

– А вам – спасибо!

И заторопился. Зажав под мышкой еловую ветку и прихватив пакет с грязной одеждой, открыл дверь и вышел, повторив еще раз на ходу:

– Спасибо!

Дверь закрылась, щелкнул автоматический замок…

Она никогда еще не была так изумлена. У нее даже рот приоткрылся. А затем стала смеяться, искренне, от души! Как же давно она так не смеялась! Было ощущение, что вместе со смехом исчезает груз, давивший ее последнее время. И стало легко-легко!

Женщина проверила закрытую дверь, вернулась в комнату, включила телевизор. Хорошо еще, что не предложила (как его там? Евсей? а, Иванович!) этому Ивановичу ночевать! А он бы в ответ: «Нет, к Танюхе своей пойду!» Во стыдоба была бы!

Стрелка на циферблате подходила к двенадцати. За стенкой у соседей слышался веселый гомон, смех, крики: «С Новым годом!» Она взяла бокал с вином и немножко отпила. Затем, улыбаясь, громко произнесла: «С Новым годом!» В это время зазвонил телефон – дети спешили поздравить:

– Мамочка, с Новым годом! Мы тебя люби-и-м!..

Она их тоже очень любит. Живет для этого, чтобы любить.

Потом не спеша убирала все со стола. Мысли то и дело возвращались к сегодняшнему визитеру, всякий раз вызывая на лице улыбку. Ее охватило чувство удовлетворения: в новогоднюю ночь она принесла человеку пусть маленькую, но радость. Хотя это для нее «маленькую», а для него, может, вообще произойдет поворот в жизни! Может, примет его эта Настюха или как ее там?

Щелкнув какой-то канал, она увидела на экране героев «Иронии судьбы», Женю и Надю, пришедших к полному пониманию. Досмотрела до конца и легла спать, впервые не боясь бессонницы. Действительно, уснула сразу, не обращая внимания на шум за стенкой.

Утром проснулась в легком, светлом настроении, чего не было давно. Наконец увидела во сне всех своих новогодних сказочных существ, которых так давно ждала! Правда, гномики так и бегали, словно котята, по двору, пугая цыплят. А ее дядя Саша прямо перед ней переодевался в Деда Мороза. Еще и попросил, чтобы Катя (то есть она) потуже завязала ему кушак. Она завязала, а сама все выискивала глазами свою главную гостью – волшебницу. А та, оказывается, стояла совсем рядом с ней, в простой одежде. Только пояс был такой же, как всегда, – из радуги. Но волшебница почему-то держала его в руках.

Во сне женщине так хотелось дотронуться до нее, что она протянула обе руки… Но волшебница, улыбнувшись, взлетела вверх, успев крикнуть:

– Скоро ты получишь мой пояс!

Вскоре ее скрыло светлое облако, и все исчезло… А она проснулась, крепко зажав в руке конец пододеяльника.

Утром, пока умывалась и приводила себя в порядок, пыталась отгадать свой сон. Отгадать не получалось, но ничего плохого он вроде бы не предвещал! Уж больно радостно ей было, будто в детстве. Поэтому, убирая комнату, напевала: «Мне нравится, что вы больны не мной…» из вчерашнего фильма. В дверь позвонили. Она быстренько сняла фартук, пошла открывать, на ходу поправляя волосы – всегда старалась к приходу детей получше выглядеть. Какие молодцы: так рано приехали!

– Иду-иду, открыва-а-ю! Могли бы еще поспать!

Она открыла дверь и… Протянутая рука держала перед ней все ту же многострадальную, слегка потрепанную еловую ветку.

– Хозяйка, извиняюсь, я, наверное, слишком рано пришел. Но уж больно морозно на улице, продрог весь. Я чего зашел-то? Ветку обратно принес, не понадобилась. Я же вам первой ее подарил! Жаль только, шишечка отломалась. Но я не потерял ее – вот она, в кармане!

Шапка с помпоном у него сдвинулась набок и периодически закрывала глаз. Он стянул ее с головы и, сунув за пазуху, стоял у порога. На лестничной клетке щелкнул замок в двери напротив. Женщина поспешно втянула его за рукав в квартиру и проворно захлопнула дверь со словами:

– Быстрее заходите, а то еще соседи увидят!

Растерянный мужик переминался с ноги на ногу, потом, о чем-то вспомнив, с облегчением воскликнул:

– Шишечку приделаю! Я сейчас, мигом! Вот только нужны плоскогубцы, проволока у меня есть, приготовил!

Он присел на корточки и, положив на колени шишку, стал крепить к ней проволоку. Она открыла дверку шкафа с инструментом, взяв плоскогубцы, подала ему. «Быстрее уйдет!» – подумала про себя. На глаза попалась злополучная ветка, и она, не удержавшись, спросила:

– Вы же хотели отнести ветку своей женщине?

– Так меня в дом не впустили! У Танюхи уже другой муж имеется. Мне сказано не тревожить ее больше.

Мужик достал из кармана кусок замызганной тряпки и вытер оттаявшие в тепле усы и брови. От его куртки несло неприятной промозглостью.

«Надо отдать ему все, что вчера намечала. В шкафу станет свободнее. Может, попросить, пусть закрепит вешалку?» Она смотрела на его покрытые цыпками, красные после мороза руки и, думая о другом, продолжала спрашивать:

– А Танюха – ваша жена?

– Была когда-то. Потом разошлись, а короче – выгнала она меня!

Он с остервенением крутанул проволоку так, что она лопнула. Начал все по новой. Она в это время достала из шкафа куртку, кроличью шапку, почти что новую, и коробку с утепленными ботинками. Все это вынесла ему в коридор со словами:

– Это все наденете. Думаю, подойдет.

Потом вытащила из кладовки объемный использованный пакет для грязной одежды, как и вчера, добавив:

– Все грязное – на помойку.

Он в это время успел действительно прикрепить шишку к ветке. Полюбовавшись своей работой, опять протянул ветку женщине:

– Вот, берите! Даже и незаметно, что была отломана!

А на сложенную стопочку почти новых вещей боялся посмотреть, не понимая, за что ему столько добра? Не привык к такому. А что непривычно – опасно. Видимо, она это почувствовала, поэтому предложила:

– Вы за это поправите вешалку. Уже давно держится на честном слове. Боюсь, скоро упадет.

Он обрадовался так, будто ему предложили место компаньона в крупном банке!

– О, это мы мигом все починим!

И, быстро сняв с себя грязную куртку, свернул ее и сразу сунул в пакет. Шапка с помпоном пошла туда же, вслед за курткой. Начал было снимать кроссовки, но остановился, вспомнив о дырявых носках… Она принесла и носки и начала освобождать вешалку от одежды.

Спустя время из коридора послышался голос:

– Хозяйка, принимайте работу! Можете вешать побольше одежды – выдержит, ручаюсь!

Она вышла из кухни, взглянув на вешалку, бросила: «Спасибо» – и, будто сквозь зубы, пригласила:

– Идите, поешьте! И прекратите обращаться ко мне «хозяйка», будто я квартирантов держу! Меня зовут Катерина Ильинична, если что сказать хотите! В ванной полотенце на батарее висит – им вытрете руки!

Он каждое ее слово сопровождал согласным кивком головы и, когда она опять ушла на кухню, еще какое-то время с испуганными глазами постоял в коридоре.

Кушать старался медленно, хотя постоянно забывался. Она также чувствовала неловкость момента и, чтобы сгладить ситуацию, спросила:

– У вас дети есть?

– Да, дочь. Живет в другом городе. Уже и внуки взрослые есть. Я один раз всего видел.

– А живете вы все-таки где? В смысле – ночуете?

– Зимой открыт дом для таких, как я. На окраине города. Да вы слышали, наверное. У меня там место есть. Койка. Только я в эту ночь опоздал, место уже заняли. Ну я на стульчике подремал. Но тепло, хорошо. – Говоря это, он не забывал кушать. – Нормально все, жить можно.

Услышав слова «нормально» и «жить можно», она удивленно глядела на него, думая, что тот ерничает. Он в конце концов насытился, от этого осмелел и продолжил рассказ:

– Зато летом – красота! Приглашают на дачи, работы много, только успевай!

И хвастливо добавил:

– У меня уже сейчас есть заказы на лето.

С неким сожалением поднялся из-за стола и хотел по привычке сказать: «Спасибо, хоз…», потом, вспомнив, поправился:

– Катерина Ильинична, спасибо вам. Если что надо сделать – говорите. Все брошу и сразу к вам. А сейчас пойду, а то опять мою койку займут. Да и надоел я вам, извиняюсь.

Он ушел, прихватив пакет с грязной одеждой. Катерина Ильинична, закрыв за ним дверь, долго сидела безо всякого дела, думала. Ей сегодня приоткрылась еще одна сторона человеческой жизни. А она думала, что ей уже все известно… Как он сказал? «На стульчике подремал» и «хорошо было, тепло!». И еще добавил: «Нормально, жить можно!»

Катерина Ильинична самой себе задала вопрос: «А мне жить можно? Мне нормально?» И не знала, как на него ответить.

* * *

Праздники длились долго, аж до тринадцатого января. Катерина еще помнила: это время было когда-то самое интересное – колядки, ряженные ходили друг к другу в гости. Сейчас стало потише, но все равно праздновали. И даже некоторые обновляли елки, если старые осыпались. Ее ветка в вазе тоже вся осыпалась, торчала только шишка на самом верху. Она оставила шишку, а ветку выбросила.

Что-то в ее жизни изменилось после Нового года. Она пытливо всматривалась во все предметы в квартире, глядела в окно – ответа не находила. Иногда в коридоре с удовольствием дергала крючки вешалки – во как крепко держится, не то что раньше!

Сегодня дети опять позвонили, шутя поздравили со старым Новым годом… А дочка встревоженно спросила:

– Мам, какая-то ты не такая! Как ты себя чувствуешь? Тебе не хуже стало? Ты ходишь гулять?

– Нет, дочка, все в порядке. Наоборот, стало лучше. Не беспокойтесь! А гулять хожу.

И уже положив трубку, громко, для себя, сказала, делая между словами паузы:

– Тепло… хорошо… нормально… жить можно!

В дверь позвонили. Катерина Ильинична вздрогнула – к ней могли прийти только дети или внуки, но она минуту назад говорила с ними по телефону. По привычке поправив на голове волосы, пошла открывать.

Сначала перед глазами появилась рука, державшая ветку с несколькими шишками.

– Здравствуйте, Катерина Ильинична! Вот решил принесть свежую ветку. Та-то уже, наверное, осыпалась. И шишечек здесь больше. Прямо свежие-свежие. Я, признаться, из лесу ее привез. На электричку сел и за два часа обернулся. Но зато – свежая ветка, долго простоит.

Катерина Ильинична долго была в растерянности, потом спохватилась:

– Заходите побыстрее!

По всей квартире разнесся запах хвои. Пальцы Катерины Ильиничны слипались от смолы. Пока отмывала, судорожно пыталась вспомнить, как же его звать. Неудобно, он-то ее по имени-отчеству зовет. Решила не деликатничать и спросила:

– Как вас все-таки звать? Так много имен говорили, что не запомнить!

Он с готовностью поспешил ответить:

– Я по паспорту – Елисей Иванович! На корабле все звали Иваном, так быстрее, да и проще.

– На каком корабле? – удивленно спросила Катерина Ильинична.

– Так я в море ходил много лет. Старпомом.

Она не хотела больше ни о чем его расспрашивать. Ни к чему ей это. Какая ей разница, ходил он в море или еще куда-то? Сейчас-то, поди, никуда не ходит, кроме как… Понятно куда. Она узнала про это место за городом. «Дом призрения» его все называют. Пил, наверное, алкоголик. Вот и выгнала его эта Танюха. Правильно сделала. Тем не менее надо ему дать поесть. Хотя бы за ветку. Вез все-таки из-за города.

Он опять ел с большим аппетитом, что называется, уплетал за обе щеки. Поймала себя на мысли: ей приятно кормить, кстати, неважно кого. И ничего удивительного в этом нет – все женщины так. Покормить, пожалеть, потеплее одеть…

Поев, Елисей Иванович вытер губы бумажной салфеткой и безбоязненно положил ее рядом с тарелкой. Женщина, исподволь наблюдавшая за ним, отметила, что одежда на нем в порядке и даже щеки выбриты. Он поднялся из-за стола и прошел в коридор. Она, удивляясь его смелости, поспешила за ним.

– Прошлый раз дверца от шкафчика болталась, надо подправить. Если вы не против, Катерина Ильинична?

– Да подправляйте, мне-то что?

– Я еще что хотел сказать: может, вам помочь с ремонтом в квартире? Так я с удовольствием! Вы не бойтесь, Катерина Ильинична, я не выпиваю. Редко когда, и то мало – здоровье не позволяет. Отпил свое. Раньше злоупотреблял, да. Было дело.

Елисей Иванович ждал ответа и даже волновался. Она, застигнутая врасплох его предложением, ответила:

– Это надо подумать, с детьми посоветоваться. У меня и денег для ремонта нет.

– Это будет совсем недорого. Знаю дешевые магазины и сам все сделаю. Умею. Я же после списания на берегу работал в жилконторе.

Она дала ему с собой еды и выпроводила, напомнив, чтобы спешил, иначе займут койку.

* * *

Следующий Новый год был такой же морозный. Она крошила на кухне картофель и морковь для салата оливье. На плите варился холодец. Работа спорилась. Впервые она почувствовала себя в отпуске. Будто жизнь отпустила ее – мол, ладно, поживи спокойно. И она жила, тихонько наслаждаясь, боясь спугнуть.

Хлопнула входная дверь, женщина вышла в коридор.

– Катерина Ильинична, не знаю, понравится ли вам? Вот, смотрите.

И достал из бумажного мешка большую еловую ветку. Ветка была густой, зеленой, с одной шишкой на верхушке.

Она придирчиво осмотрела ее со всех сторон. Пока осматривала, он предупредительно поворачивал ветку. Наконец вынесла вердикт:

– Ну ладно… Пусть будет. А почему с одной шишкой? Что, не было выбора?

Он молчал, делая вид, что не расслышал, а она пошла на кухню, разговаривая на ходу:

– Сейчас поставлю на стол какой-нибудь еды, перекусим. А то до вечера долго еще ждать. Мойте руки, Елисей Иванович!

Он вымыл руки, зашел на кухню, смущенно глядя в сторону, произнес:

– Был выбор. Целая гора веток. Захотелось похожую, как в прошлом году, с одной шишкой… Помните, Катерина Ильинична?..

Большое дело

Девчушка была маленькой, где-то лет шести, а звали, словно взрослую, Катериной. Ее сестренке Лизе – три годика. Трехлетнюю Лизку баловали, что бы она ни сделала – все хорошо, вызывало умиление. И лишний раз по головке бабушка погладит. Тогда это была единственная ласка, которую взрослые могли себе позволить, на другое не хватало времени.

Однажды Лиза разбила миску, в которую бабушка на всю семью наливала борщ.

Как же Катерина обрадовалась! Сейчас наконец-то накажут эту подлизу! Надо только бабушке помочь черепки убрать и подмести все. Катерина незаметно стянула платок с головы (утром обеим повязали от солнца), чтобы сильнее ощутить бабушкину руку, когда та будет гладить ее голову… Катерина сегодня никаких проступков не сделала. Утром подмела двор и сейчас вон черепки за Лизкой уберет…

И ждет, что ее наконец-то похвалят и по голове погладят. Катерина даже великодушно вытерла ладонями заплаканное лицо сестры, утешив ее:

– Лизка, не плачь! Бабушка полается и перестанет.

А бабушка уже на всех парусах мчалась к ним и на ходу, чтобы не терять времени, ругалась:

– Это дракон, а не ребенок! Такую миску разбить! Эту миску еще моя мама мне в приданое давала!.. Придется теперь с чердака доставать посуду, ту, что на Рождество ставили.

Подбежала к детям и, увидев плачущую Лизку, прижала ее головку к себе, успокаивая:

– Не плачь, Лизонька! Найдем другую миску! Видишь, какая у тебя недотепа-сестра!

Бабушка второй рукой дотянулась к волосам Катерины и дернула так, что девчушка ойкнула. Дотягиваться было легко – Катерина подошла близко в ожидании, что ее погладят…

Кожа на голове болела. Катерина никогда не плакала, но сейчас глаза сами застилались слезами, и она вертела головой, чтобы незаметно выплеснуть слезы. А бабушка продолжала распекать:

– Здоровая дылда! Ты какой пример подаешь маленькой сестренке? Вон дитя бедное от испуга плачет!

И по головке поглаживает Лизку уже сколько раз! А Катерина смотрит и молчит. И продолжает головой вертеть, чтобы виднее было. А затем, совсем спокойно, по-взрослому, говорит:

– Это Лиза миску разбила!.. Дергайте меня за волосы – и совсем не больно!

И она наклонила свою голову к руке бабушки. Но та в это время пыталась заглянуть в лицо Лизы, которая после слов сестры громко заревела. А бабушка вытерла фартуком ее щечки и, ласково улыбаясь, выдала:

– Так это же к счастью! Посуда бьется к счастью! Слышишь, Лизонька? Перестань, детонька, плакать!

Повернулась к старшей и распорядилась:

– Собери, Катерина, все в ведро, и там, за сараем, куча мусора – выбрось туда.

А сама опять к Лизоньке – успокаивать дите.

Катерина вынесла битые черепки, подошла к бабушке и спросила:

– Бабушка, а что это – счастье?

Бабушка недовольным тоном ответила:

– Когда всем радостно и много богатства – вот тебе и счастье!

* * *

В тот вечер Катерина во все глаза глядела на бабушку, ожидая каких-нибудь добрых слов. В конце концов подошла сама и сказала:

– А там, где ты дернула за волосы, у меня болит!

У нее ничего не болело. Просто так сказала, в надежде, что бабушка хотя бы потрет рукой то место, на макушке. Но бабушка озабоченно наказывала старшей дочери, маме Катерины и Лизы, снять с чердака миску. Ту, которая с розами. А то завтра не во что обед разлить.

– Смотри, Нюська, осторожно слезай по лестнице, а то еще и эту разобьешь. Тогда совсем не из чего будет кушать!

Бабушка повернулась к столу убирать, и взгляд опять наткнулся на старшую внучку. Та не сводила с нее глаз.

– Ну что таращишь глаза все время? Бери Лизоньку, идите спать! – Вытирая стол, бормотала про себя: – Вот уж в ту породу пошла! А ну все тебе, крошечки подобрала! И глазами стрижет точь-в-точь, как ее папка!

* * *

Девочки спали вдвоем в кроватке. В обязанности старшей входило следить, чтобы Лиза не сбрасывала с себя одеяло. Но сегодня Катерина укрывать Лизку не хотела. Обида до сих пор дрожала на губах, в глазах. С девочкой так никто и не заговорил. Маме некогда, она все время на работе. А у бабушки если и появляется свободная минутка, так спешит к Лизке.

Катерина лежала, слушая ровное посапывание сестры, и вслух проговаривала свое имя так, как бы хотела, чтобы ее называли: Катенька, Катя, Катюшка… А все почему-то – Катерина. Ей особенно нравилось – Катя.

Так, повторяя свое имя, она и уснула.

Когда на следующий день Лизка, как всегда, картавя, назвала сестру: «Катаина», та в запальчивости воскликнула:

– Говори – Катя! Меня звать – Катя! Поняла? Так же легче говорить!

Лизка, засунув палец в нос, недоверчиво глядела на сестру, отрицательно качая головой.

Сегодня Катя решилась на большое дело.

Если посуда бьется к счастью, значит, Лизка разбила миску и Лизке – счастье! Но Кате тоже нужно счастье! Она так хотела, чтобы было богатство и возможность радоваться…

А ведь бабушка улыбалась, когда узнала, что Лизка разбила миску. Радостная была!

Разве счастье зависит от того, кто разобьет посуду? Катя сегодня попытается. Иначе не дождешься этого (чего там?) радости, богатства…

Она уже знала, что будет разбивать. И это будет счастье! Но только – ее. Разве что маме немножко даст.

Катерина подошла к обеденному столу. Сейчас он был почти пустой, стояла только ближе к краю расписанная яркими розами миска. Она была очень красивая! Глаз не отвести. Катерина вовремя вспомнила, что такое же и счастье будет красивое. Вовремя потому, что скрипнула входная дверь в сени. Видимо, зашла бабушка, она была во дворе.

Катя отчаянно схватила обоими руками миску и со всей силы шмякнула ее об пол… Та со звоном рассыпалась на кусочки. Самый крупный осколок (на нем вместилась целая роза) оказался рядом с ногой девочки. Она взяла его, крепко зажала в кулаке и завела руку за спину, потому как в дом зашла бабушка.

– Бабушка, это к счастью! – сказала Катерина, глядя полными страха и надежды глазами.

Бабушка хватала ртом воздух, махала рукой, будто звала на помощь, наконец, крикнула:

– Нюська! Иди, смотри, что твой выродок сотворил!

* * *

Мама держала Катерину на коленях и бинтовала ей руку. Осколок от миски оказался острым и порезал ладонь и пальцы. Бабушка во дворе продолжала ругаться, иногда переходила на причитания с заламыванием рук.

Катя сидела тихонько, прижавшись к маме, не обращая внимания на боль, уже ощутив маленькое счастье – она не помнила, когда мама брала ее к себе на колени. После страха перед бабушкой наступило умиротворение – у нее теперь, как у Лизки, будет счастье! И когда мама спросила:

– Дочка, ты зачем это сделала? Гляди, как бабушка разгневалась, – Катерина уверенно ответила:

– Чтобы радость и богатство были! А то у Лизки есть, а у меня нет… – Затем, помолчав, спросила маму: – Мам, а почему Лизку называют – Лизонька, детонька? А меня только «Катерина»? Называй меня – Катя.

– Это бабушка тебя так называет – «Катериной», ну и все остальные – по привычке.

– Мам, а как идти в породу? Бабушка говорила, что я пошла в породу?

– Катенок, не надо слушать все, что говорит бабушка. Она это говорила не для тебя.

Возникла пауза. Затем девочка с придыханием, шепотом спросила:

– Ой, мам! Как ты сейчас назвала меня?! Всегда так говори!

– Всегда – нельзя. Тебя так называл твой папка.

Девочка замолчала и глазами-блюдцами уставилась на маму. Затем несмело, также шепотом, произнесла:

– А где он, папка?

Нюська, жалея, что начала этот разговор, нехотя ответила:

– Он далеко. На пароходе плавает по морям-океанам.

– А к нам он приплывет? Ко мне?! – уже громко воскликнула Катя.

Мама печально улыбнулась и, скорее для себя, чем для дочери, ответила:

– Для парохода нужно море. А у нас все поле да поле. Как же он по полю приплывет? Ну все! Иди к Лизке, ложись спать! – И направилась к двери.

Девочка вдогонку крикнула:

– Мам, я тебе дам тоже немножко счастья! А потом мы с тобой пойдем туда, где море. А если это далеко, дядя Петя нас подвезет на лошадях. Он добрый!

Вальс для бабушки

Девочки-восьмиклассницы птичьей стайкой собирались на перемене около широкого окна в коридоре. Следующее окно было для девятиклассниц. Граница между окнами по неписаному правилу не нарушалась. Учебный год только начался, поэтому поговорить было о чем, жуя припасенные из дому бутерброды. Обменивались новостями, обговаривая текущие дела.

Сашку Брусникину уже который день подруги не видели в своем кружке – она пропадала неизвестно где.

– У нее какие-то дела с Милкой Опариной из девятого «А»! – сообщила одна из учениц.

– Что общего может быть у Саши с этой дылдой? – обиделась подруга Брусникиной – Ольга.

– Ты не волнуйся, Оля! Они вовсе не дружат. Я видела, как они ссорились. Сашка даже руками размахивала, что-то доказывая. А Опара громко хмыкала. Потом они увидели меня и разбежались.

– Да, но почему Санька вот уже три дня не подходит к нам на переменах? Где она сейчас, в это время? Мне кажется, эта Милка-зараза что-то замыслила, – горячилась Оля. – После уроков у Сашки музыка. Я ее обычно жду, чтобы вместе домой идти…

Школьный звонок прервал жаркую беседу, все поспешили на урок.

В то время, когда подруги задавались вопросом, где же Саша, Александра Брусникина, ученица восьмого «А» класса, и девятиклассница Людмила Опарина стояли в дальнем углу школьного двора, затененного кустами сирени. Издали можно было подумать, что между девушками проходит увлекательная беседа… Брусникина горячо подавала реплики, для убедительности прикладывая руку к груди. Опарина слушала ее с джокондовской улыбкой, редко бросая колкие фразы:

– Мне твои оправдания на фиг не нужны! Целуйся ты со своим Кирюшей. Мне-то что за дело?

– Мила, перестань издеваться! Сколько раз тебе повторять, мы с ним не целовались! Он подошел ко мне и показывал, как правильно держать смычок. Ты в это время открыла дверь, и тебе показалось, что Кирилл Сергеевич меня обнимает. Но это же бред!

– Да? А почему же тогда ты отскочила от него как ошпаренная и покраснела до самых ушей, как вареный рак?.. Короче: хочешь, чтобы никто не узнал, – будешь мне каждый день отдавать свою жратву. Говорят, у тебя вкусные блины бабка печет. Кстати, вот сейчас и давай, поесть охота!

Брусникина, глядя на Опарину, как кролик на удава, механически протянула ей завернутые в бумагу блины, которые принесла с собой, чтобы поесть с девочками на перемене. Опарина, отхватив сразу полблина, промычала:

– А я, так и быть, буду… – и, запихнув оставшийся блин в рот, закончила: – …пока молчать, – сделав ударение на слове «пока».

На лице Опариной улыбка Джоконды сменилась наглым выражением. Потому как голод не способствовал проявлению высоких чувств. А Милка была голодной всегда. Достатка в доме не было, жили впроголодь. Осенью в сентябре их кормила соседская груша, ветви которой склонялись во двор Опариных. Ароматные груши заменяли Милке в школе бутерброды. Периодически Милкин отчим менял их на бутылку. Хозяин груши ругался, грозился спилить ветки, обращенные в сторону непутевых соседей, но пока что, вопреки угрозам, дерево одаривало плодами оба двора.

Симпатичная девица Опарина была старше сверстниц, потому что в некоторых классах сидела по два года. Тонкостью души не отличалась, лихо владела неформальной лексикой, не стесняя себя в выражениях. У нее было два брата – пяти и шести лет. Отчим выпивал и, что больше всего злило Милку, приучал к этому и мать.

Несмотря на видимость грубой, не обремененной деликатностью натуры, была у девушки потаенная мечта, может, даже страсть, – пианино. Другие инструменты ее не интересовали. Когда из приемничка, висевшего на стенке и потемневшего от времени, звучала музыка, Милка спешно освобождала край кухонного стола, принимала позу пианистки, положив растопыренные пальцы обеих рук на стол, и начинала «играть»… Из целого симфонического оркестра она одним ей ведомым чутьем улавливала звуки пианино и отстукивала на столе аккорды. Два малолетних брата, Антошка и Ваня, сидели рядком на покосившейся скамейке, стараясь попасть в такт Милкиного стука болтающимися ногами. Когда затихала музыка, а Милка прекращала «игру», дети старательно, с преданностью в глазах хлопали в ладошки.

Год назад в поселке объявили, что вновь открывшаяся музыкальная школа будет платной (в то время входили в моду всевозможные платные курсы), и ученица Опарина поняла, что ей не светит стать пианисткой. Откуда взять деньги на учебу? В доме не всегда хлеб есть – Ванька и Антошка постоянно хотят кушать!

Мальчишек Милка жалела, хотя были они родные только по матери. Если в школе ей перепадала какая-то конфета, несла домой детям. Отчима презирала: когда бы со школы ни пришла, он спал, объясняя это тем, что творческие натуры могут и целый день проспать. А себя он считал творческой личностью, потому что когда-то участвовал в самодеятельности и даже пять дней руководил клубом, когда директору вырезали аппендицит. После того как Милка отчаялась напоминать ему имена мальчишек – где Ванечка, а где Антоша (тот их постоянно путал), она окончательно прозвала отчима «козлом», за что мать со всепрощающими глазами обижалась на дочку, пытаясь убедить, что та не права.

Звонок напомнил о начале урока, и Милка, поспешно проглотив последний кусок, закончила разговор по-свойски:

– Ладно, Клюква, не дрейфь! Сама тоже держи язык за зубами – не вздумай кому жаловаться! – и, ввернув крепкое словцо, припустила в класс.

На уроке Александра невидящим взглядом смотрела в раскрытый учебник химии. Оля пыталась выведать у Сашки, что за секреты появились у подруги, но учительница сделала обеим замечание, и они поспешно уткнулись в тетради. Через какое-то время Сашка подсунула под Олин учебник записку со словами: «Оля, меня после музыки не жди. Я теперь буду заходить к тете Вале, она болеет. Мама попросила».

После уроков Александра, не дожидаясь вопросов подруги, поспешила вдоль длинного коридора в сторону музыкальных классов…

Год назад ученица тогда еще седьмого класса Брусникина пошла учиться музыке не по призванию. Она была равнодушна к этому искусству и, как и все в ее возрасте, увлекалась современными шлягерами. Но дело было в том, что в ее комнате, за шкафом, в потемневшей от времени холщовой торбе висела скрипка. Всякий раз перед Пасхой и Рождеством бабушка во время уборки в доме вынимала скрипку и задумчиво протирала ее фланелевой тряпочкой, будто гладила… Потом вытряхивала пыль из торбы… А вечером в очередной раз рассказывала историю, как ее покойный муж Николай Адамович (Шуркин дедушка) научился сам, без чьей-либо подсказки, играть. Потому что никто играть не умел, а скрипка в доме была – не пропадать же добру! В этом месте рассказа бабушка всегда запевала без слов какой-то жалобный мотив. Но понять, что это за мелодия, было нельзя: музыкального слуха у бабушки не было… Она это знала и опять переходила к рассказу:

– И вот вечером, когда все соберутся за ужином, твой дедушка возьмет в руки эту самую скрипку да как заиграет!.. А в груди как будто что-то теплое разливается…

Историю эту Саша знала наизусть, но слушала бабушку каждый раз будто впервые.

А однажды бабушка взволнованно позвала Сашу в дом; та стояла у ворот, разговаривая с подругами:

– Шурка, иди быстрее, слушай! Вот это играл твой дедушка на скрипке!

Сашка испуганно вбежала в дом и еще застала последние звуки музыки из репродуктора, висевшего на стенке. Потом голос диктора объявил: «В исполнении симфонического оркестра прозвучал вальс «Дунайские волны».

* * *

Откуда взялся инструмент – никто не помнил. Предполагалось, что скрипка оставлена кем-то еще во время войны. Удивительно, что все четыре струны были на месте. Корпус скрипки (теперь девушка знала, что это называется «дека») хоть и потемнел, но был достаточно крепкий – еловый… Обо всем этом Брусникиной поведал учитель музыки – Кирилл Сергеевич, к которому она ходила уже второй год два раза в неделю.

Помнится, когда Сашка пришла на музыку впервые, заявив, что хочет научиться играть на скрипке, учитель приятно удивился – до сих пор было больше желающих играть на гитаре. Он честно сказал ученице, что начинать учиться надо было хотя бы лет пять назад. Но услышав, что Александра не претендует на достижения в «большой музыке», а хочет научиться всего лишь играть вальс «Дунайские волны», чтобы висевшая за шкафом скрипка была использована, Кирилл Сергеевич одобрил ее желание, предупредив, что программа для всех единая, поблажек никаких не будет, это значит – на сольфеджио Брусникина обязана ходить.

Конечно же, Сашка будет выполнять все требования и учить, что полагается, затем и записалась в музыкальный класс. Хочется Александре преподнести бабушке эдакий подарок-сюрприз: вечером, когда все соберутся за ужином, возьмет Саша в руки эту самую скрипку… Поначалу девушка даже думала сохранить в тайне музыкальные занятия, но уроки оказались платными – пришлось все рассказать. Так что сюрприза не получилось.

Сейчас Александра Брусникина была в панике: а что, как Опарина не сдержит слова?! Перед глазами девочки рисовались жуткие картины. Вот жена Кирилл Сергеича, преподавательница химии (все мальчишки старших классов в нее влюблены), берет Брусникину за ее длинную косу и тянет из класса, говоря, что такой ученице не место в школе… То Кирилл Сергеич с презрением в голосе говорит, что не желает больше заниматься с Брусникиной… Но главное, что через два месяца запланирован концерт, который дает музыкальная школа для жителей поселка. Сашка узнала, что готовятся приглашения пенсионерам, ветеранам труда и войны. Конечно же, ее бабушка тоже получит такое приглашение. У нее вон сколько медалей за добросовестный труд! Александра к этому времени уже довольно прилично (со слов преподавателя) исполняла «Дунайские волны», особенно когда ей аккомпанировал на пианино Кирилл Сергеевич. Ее исполнение включили в программу вечера. Это было и радостно, и волнительно. Сашка мысленно представляла себе, как она выходит со скрипкой на сцену. Зал переполнен, она ждет, когда наступит тишина, и во всеуслышание объявляет, что свое исполнение она посвящает Полине Андреевне Брусникиной…

Красочная картина опять появилась перед глазами, но действительность была настолько горькой, что глаза девушки наполнились слезами, и она сердито вытерла их руками:

– Так, спокойно, Шурка! Возьми себя в руки и подумай: ты в чем-нибудь виновата? Нет! Значит, выход есть… Хотя он есть из любого положения, иначе бы остановилась жизнь – как говорит бабушка.

Между прочим, только бабушка называла Александру Шуркой.

От монотонного звука собственных шагов Саша немного успокоилась. Она была здравомыслящей девушкой. Как и все, читала детективы и имела представление о шантаже, понимала, что его надо пресекать в самом начале. Но здесь затрагивались интересы не только ее, но и других, уважаемых ею людей, на которых ей даже хотелось быть похожей. Например, Александре нравилось наблюдать за нежными отношениями между учителем музыки и его женой. И когда Кирилл Сергеевич после занятий просил Брусникину передать Ларисе Петровне, чтобы та его подождала (урок химии у нее заканчивался раньше, чем у мужа), Сашка стремглав неслась по коридору в главный корпус, чтобы (упаси бог!) Лариса Петровна не ушла раньше без мужа… А в сокровенных мечтах девушка видела избранника сердца – Стасика из девятого «А» класса – в костюме Кирилл Сергеича и в его же галстуке.

Надо сказать, что ученица Брусникина не была избалована вниманием мальчиков. Сама об этом знала и особо не парилась по этому поводу. Ее бабушка всякий раз повторяла:

– Наша Шурка – поздний цветок. Весь род Брусникиных таков… Дал бы Бог дождаться, когда расцветет.

Александру можно было бы назвать «серой мышкой», если бы не длинная, толстая коса. За эту самую косу ее вплоть до седьмого класса дергали все кому не лень. Особенно досаждал Стасик из девятого «А» (тогда он был в восьмом). Она даже одно время намеревалась обрезать косы. Но бабушка стояла на страже:

– И не вздумай даже! Особой красотой не вышла, так хоть на косу кто обратит внимание!

Но уже к восьмому классу все повзрослели, дергать девчонок за косы стало несолидно – Сашка лишилась и этого «внимания».

Зашла Александра в музыкальный класс с твердо принятым решением рассказать обо всем Кирилл Сергеичу, и будь что будет. Разговор получился путаным. Поначалу учитель не мог понять, что от него хочет его ученица. Потом подумал, что девочка заболела. Даже попытался потрогать рукой ее лоб, но она в испуге шарахнулась в сторону, бормоча что-то бессвязное. Ничего из ее невнятного лепета нельзя было разобрать. В конце концов Кирилл Сергеевич, привычно взглянув на часы, хлопнул ладонью по столу и довольно строгим голосом прикрикнул:

– Успокойся, Брусникина, и скажи внятно, что ты хочешь? Пока что я услышал имя девятиклассницы Опариной. И про блинчики… Она – твоя подруга и вы поссорились? Ты хочешь, чтобы я вас помирил? Но при чем тогда блинчики?

Саша, закусив губу, взяла себя в руки. Потом неестественно спокойным тоном, делая паузы после каждого слова, выговорила:

– Опарина придумала, что я с вами целовалась! Помните, она открыла дверь класса, а вы показывали мне, как держать смычок?

Кирилл Сергеевич, хоть и сбитый с толку от неожиданности, легко воскликнул:

– Да и пусть себе думает что хочет! Она может еще что…

Учитель вдруг споткнулся на полуслове и озабоченно посмотрел на ученицу:

– Погоди-ка, она что, грозится всем рассказать о своих домыслах?!

– Да. Потребовала, чтобы я отдавала ей свои завтраки. За это она пока будет молчать. А еще раньше взяла у меня сочинение по литературе, которое было задано на лето. Говорит, что свободная тема для девятого класса тоже подойдет. Теперь мне срочно надо писать новое, иначе будет два одинаковых.

Брусникина замолчала. После того как она высказалась, ей стало легче, но увидев растерянность на лице учителя, опять обеспокоилась:

– Кирилл Сергеевич, Опарина может и блины съесть, и говорить все, что захочет! – Потом, помолчав, добавила: – Она каждый раз ошивается под дверью музыкалки!

Учитель попытался рассмеяться – смех не получился. Чтобы хоть как-то разрядить обстановку, спросил:

– Так ты, Брусникина, сегодня голодная? Возьми, у меня здесь булочка осталась. Ты теперь, получается, моя боевая подруга!

Сашка зарделась от удовольствия и непроизвольно потянулась было за булочкой, но в смущении остановилась, чуть слышно прошептав:

– Да я не хочу есть… Спасибо.

Кирилл Сергеевич стал укладывать в портфель бумаги, сказав, что сегодня занятий не будет, но дома пусть Александра упражняется – концерт не за горами, скоро выступать. Он надеется, что ученица его не подведет – аккомпанировать ей на пианино он будет сам. А с Опариной он поговорит, все будет в порядке.

Домой Александра шла успокоенная – очередные занятия по музыке в конце следующей недели, глядишь, к тому времени Кирилл Сергеевич все уладит. Правильно все-таки Саша сделала, что рассказала обо всем учителю! Он такой представительный, умный! Уж наверное, сможет втолковать этой заразе, насколько глупы ее измышления! Похвалив себя, Сашка подходила к дому и вовсе в хорошем настроении. Вот только желудок сводило от голода.

Бабушка, подвигая внучке тарелку с едой, ворчала:

– Что-то ты, девка, похудела. Как тростинка стала, скоро коса будет толще тебя. Аппетит вроде хороший – вон как на еду набрасываешься…

На следующей неделе Брусникина заболела. Поначалу думали – ангина, но оказалась, обычная простуда, и бабушка травяными отварами поставила Шурку на ноги за два дня. После болезни Сашка с опаской шла в школу: вдруг шантажистка успела все разболтать?! Поэтому на перемене девушка, не ожидая ультимативного требования, сама подошла к Милке и сунула ей сверток с блинами. Девица Опарина повела себя совершенно непонятно. Во-первых, она покраснела, чем вызвала полнейшее изумление у Сашки, а затем зло бросила:

– Сама ешь свои блины!

Потом, видя недоумение на лице Александры, добавила:

– Балда ты, Клюква, я прикалывалась! – и шмыгнула в дверной проем на улицу.

Брусникина сначала оторопела, потом ее лицо осветилось улыбкой: «Кирилл Сергеич все уладил» – мелькнуло в голове, и она направилась к подругам-одноклассницам. Попала в тему: девушки горячо обсуждали Милку Опарину.

– Девочки, я сама видела, как Опара покупала в магазине бутылку вина! А продавщица тетя Зина потребовала с нее паспорт! – оживленно рассказывала Света, которая жила недалеко от Милки. Оля, Сашкина подруга, добавила:

– А я видела, как она нашему дяде Косте давала какую-то бутылку. И вообще, у Милки какие-то дела с нашим сторожем.

Подошедшая Брусникина, пребывая в хорошем настроении, милостиво изрекла:

– Да пусть она покупает что хочет! Поговорим лучше о нашем выступлении. Оля, я видела программу вечера – твой номер перед моим!

Внимание учениц легко переключилось на грядущий концерт, и они увлеченно стали его обсуждать.

* * *

Настроение у Людмилы Опариной было скверное. Ее замысел потерпел, мягко говоря, неудачу. Хотя поначалу ей казалось: он сработает безотказно. А провалился он только потому, что девица вдруг почувствовала себя неловко: одно дело – отнять блины у этой курицы Брусникиной, и совсем другое – уважаемый всеми учитель… Да, он позвал ее в класс, пригласил сесть, сказав, что у них будет серьезный разговор… Милка не стала ждать, а сразу почти в панике воскликнула:

– Да прикалывалась я! А эта Клюква приняла всерьез! – Помолчав, уже спокойней добавила: – Извините!

Развернулась и пошла к выходу. По пути не удержалась, подошла к пианино и по-хулигански, что есть силы ударила по клавишам, вложив в удар всю горечь и досаду. Громыхающий звук покатился в дальний конец коридора. Милка вышла за дверь и тщательно прикрыла ее за собой, как припечатала.

Кирилл Сергеевич все это время что-то говорил, но она не слушала. Горько было Милке расставаться с мечтой. Конечно, сцену объятий и поцелуев в классе Опарина придумала. Да, это гнусно, она знает, но сделала это лишь затем, чтобы преподаватель вызвал ее для беседы! А дальше, по ее задумке, должно было как-то так получиться, что она заиграет… А учитель музыки, покоренный ее исполнением, воскликнет:

– Опарина, что же ты до сих пор скрывала свой талант? Немедленно приходи в музыкальную школу, начнем заниматься!

В этом месте Мила, скромно потупив глаза, ответит:

– У родителей нет денег платить за уроки…

Но Кирилл Сергеич под впечатлением волшебных звуков, издаваемых Опариной на инструменте, великодушно бросит:

– Особо одаренных учеников школа будет учить бесплатно!

Ничего этого не произошло. Но и сдаваться Милка не намерена. Дядя Костя давно пускает ее вечерами в музыкалку – поиграть на пианино. Сегодня она подарила сторожу бутылку вина, которую купила для отчима. Отчиму она сказала, что якобы бутылка по дороге разбилась. Конечно, тот «козел» не поверил, все ходил, сокрушался:

– Я-то думаю, что это деваха вдруг такая добрая – «давайте деньги, я принесу, все равно иду в магазин». Принесла, называется! Спрятала где-то для своих дружков! Больше, прохвостка, ты меня не обманешь!

А Милке больше бутылки и не надо! Она уже выучила почти половину этого вальса путем подбора на слух. Брусникина его уже год пиликает на скрипке… Под дверью музыкалки Опарина всегда слышит, как «Кирюша» аккомпанирует этот вальс на пианино. Здорово у него получается! Милка еще так не может. Особенно в одном месте она сбивается, и именно там, где самые красивые звуки… Эх, поучиться бы ей хоть немного нотной грамоте! Сегодня дядя Костя ей сказал: «Играй, сколько хочешь – мне не жалко. Звукоизоляцию здесь строители хорошую поставили – с улицы ничего не слышно. Только никого с собой не приводи!»

Вспомнив, что она сегодня вечером будет играть, Милка повеселела. Перед глазами возникла сказочная картина: большая сцена, конферансье объявляет: «Заслуженная пианистка, лауреат международных конкурсов – Люси Оперина!» Придумала себе такое имя Людмила. Всего пару буковок поменять, и какая красота! Даже что-то от оперы есть!

Уже подходя к дому, девушка достала из сумки грушу (утром подобрала у соседей под деревом) и съела с кусочком хлеба, затерявшимся между учебниками.

* * *

Концерт, посвященный ветеранам войны и труда, полной радости Александре Брусникиной не принес. Она вообще подумывала отказаться от участия в нем, потому что Кирилл Сергеевич повредил кисть правой руки и в ближайшее время играть не мог. Без сопровождения на пианино Брусникина своей игры не представляла. После длительных уговоров учитель вынужден был прикрикнуть на ученицу, справедливо отметив, что выступление Александры – это игра на скрипке, а аккомпанемента может и не быть.

И Саша стала готовиться к первому концерту. Родные знали, что Шурка будет выступать – играть на скрипке, но что именно – Саша держала в тайне. И вот наконец торжественный вечер наступил.

Все было так, как она представляла: и переполненный зал, и сидящая у стенки, где не было сквозняков, бабушка, и рядом с нею – мама с папой. Ведущая вечера библиотекарша Катя объявила, что следующий номер посвящается ветерану труда Полине Андреевне Брусникиной! Сашка вышла на сцену, звенящим и прерывающимся от волнения голосом громко произнесла:

– Румынский композитор Иосиф Иванович – вальс «Дунайские волны», написанный в 1880 году…

Она со скрипкой стояла в центре сцены перед пюпитром с нотами, хотя могла играть и без них – знала все наизусть. Ждала тишины. Где-то еще послышалось: «Да это же Брусникиных девчонка, Полькина внучка». Потом все затихло, и девушка заиграла. Ах, как же ей не хватало аккомпанемента! Надо же такому случиться – Кирилл Сергеевич даже на вечер пришел с забинтованной рукой!

Вступление у Александры прошло гладко. Она подходила к тому месту, где в ее игре была синкопа, после чего на пианино громко звучали аккорды, потом они делались тише, и лилась основная мелодия скрипки. Александра боялась этого места. Нет, ноты она помнила. Но тихие, еле слышные аккорды на пианино акцентировали звучание скрипки. В мелодии достигалась именно та гармония, которую мог дать этот инструмент. Короче, без пианино Сашкина игра теряла половину очков. Особенно вот это место… Смычком его никак не акцентировать. Кирилл Сергеевич здесь еле дотрагивался до клавиш, и вместе со звуками скрипки лилась завораживающая мелодия. Вот как сейчас! Из-за кулис, где стояло пианино, послышались тихие аккорды. Александра внутренне встрепенулась, еще не веря, что это для нее. Потом стала подлаживать свою игру под звуки пианино. Иногда ошибалась, или же ошибался пианист, потом сыгрались… И зазвучал вальс, и волны в Дунае вздымались, потом падали…

Когда закончилась игра, в зале какое-то время стояла тишина. А потом трескучим громом разразились аплодисменты. Сашка от волнения боялась расплакаться, однако это не помешало ей подумать с благодарностью о Кирилл Сергеиче. Несмотря на покалеченную руку, он все-таки ей аккомпанировал! Надо, чтобы и он вышел на поклон, эти аплодисменты для него тоже! Девушка бросила взгляд в сторону пианино, но никого не увидела: инструмент был зашторен кулисой…

А Кирилл Сергеич-то, оказывается, сидит с женой в первом ряду и приветственно машет Брусникиной здоровой рукой, вторая забинтована. Кто же аккомпанировал?! Наверное, учитель знает. Откланявшись, Александра поспешила к пианино. Там никого не было. Крышка была опущена, на ней лежала крупная, с розовым бочком, груша, вокруг которой на полированной поверхности образовалось потемневшее пятно. Сашка грушу взяла, потом кончиком кулисы бережно протерла на крышке пианино влажное место. На сцене появился следующий исполнитель с гитарой, а Брусникина, забыв о скрипке, стала пробираться боковым ходом в зал. Она спросит у Кирилл Сергеича, кто ей аккомпанировал… Спросить не успела, потому что учитель первый этим поинтересовался.

Со сцены под звуки гитары звучала песня, а Саша, стараясь никому не мешать, с решительным видом пробиралась вдоль стенки на улицу. В ее голове выстроилась четкая связь: Опарина под дверью музыкалки, ее тайные дела со сторожем дядей Костей и звуки пианино, доносящиеся из окна музыкального класса вечерами, когда Сашка шла от тети Вали.

Около толстого клена с яркими разноцветными листьями стояла Опарина и с независимым видом жевала грушу. Брусникина подошла к ней совсем близко и демонстративно вгрызлась зубами в точно такую же грушу. Девушки глядели друг на друга, периодически откусывали и с хрустом жевали. Этот звук был единственным, нарушавшим тишину.

Первой не выдержала Сашка:

– Мила, я все знаю! Ты так играла!.. Как будто Кирилл Сергеевич! Спасибо!

Выражение лица Опариной менялось, как в калейдоскопе, наконец сделалось глумливым, и девушка презрительно бросила:

– Да пошла ты со своими «спасибами»!

К этому времени она грушу доела и метко залепила огрызком в соседний ствол дерева. Потом, бросив:

– Бывай, Клюква! – решительно зашагала, шурша опавшими листьями, в сторону дороги.

Брусникина озадаченно глядела ей вслед, потом, очнувшись, посмотрела на недоеденную в руке грушу, быстро ее дожевала и хотела так же, как Милка, ловко попасть огрызком в дерево. Промахнулась. Огрызок шмякнулся в кучу листьев. Сашка обернулась к парадному входу – оттуда уже вывалилась толпа людей. Вечер закончился. Среди множества лиц Александра увидела папу с мамой и бабушку. Папа неуклюже держал двумя руками скрипку в новеньком футляре, который Саша получила на день рождения. Ее родные беспокойно оглядывались по сторонам, выискивая ее, Шурку. Совсем рядом возвышался долговязый Стасик из девятого «А», также высматривая кого-то, и Александра поспешила к ним.

Брат

В последнее время Надя привыкла, что ее мама, уйдя в другую комнату спать, разговаривает сама с собой. А когда впервые это услышала, испугалась и громко заплакала. Вернее, сначала она обрадовалась. Ей показалось, что ее папа вернулся и опять будет с ними. Мама обращалась к нему, называя его Павлушей. В памяти девочки еще сохранилось то радостное время, когда у мамы было хорошее настроение и она называла отца этим именем.

Надя тихонечко подошла к двери и прижалась к ней ухом. Из комнаты слышны были спокойные, ласковые слова мамы:

– Павлуша, ты помнишь, как нес меня на руках до самого дома, когда я в поле проколола ногу? Никак нельзя было остановить кровь, она все шла и шла. А я все волновалась, что тебе тяжело меня нести. Долго потом нога болела. Сейчас уже все зарубцевалось, зажило.

После короткого молчания мама продолжила:

– Лучше бы не зажило никогда!

Надя теснее прижала ухо к двери, надеясь услышать папин ответ, только снова заговорила мама:

– В тот вечер мы с тобой, Павлик, стали мужем и женой. Свадьба уже после была. Счастья-то было сколько! Казалось, его хватит на две наши жизни и на наших детей. Хотя детей-то у нас – одна Надюша.

В этом месте Надя подумала, что наконец-то раздастся голос отца. Но опять прозвучал мамин:

– Чего же во мне такого не было, что ты нашел у этой змеи подколодной, Павлуша? Я ли за тобой не смотрела? Ты же у меня всегда обстиранный был, накормленный. А сам знаешь, как сейчас накормить мужика, голодно ведь! Мне люди доносят, что в одной рубашке по две недели ходишь. Да и не слишком сытно, наверное. Особенно когда она родила тебе пацана. Я-то его не видела, глаза б мои на него не смотрели! А тетка Аксинья говорила, что мальчишка весь пошел в Лизавету, в их поганый род! Признаюсь тебе, муж мой, ждала, что вернешься к нам с Надей. А когда узнала, что пацан на тебя не похож, еще больше обнадежилась…

На какое-то время мама замолчала, а Надя растерянно пыталась понять, что же все-таки происходит и сколько людей находится в маминой комнате.

– Что же ты меня не отпускаешь, Павлик? Ведь уже ясно, что не вернешься к нам. Так уйди ты из моего сердца, Христа ради прошу!

Когда девочка услышала громкое мамино рыдание, она стремительно открыла дверь и вбежала в комнату. Мама сидела за столом, опустив голову на руки. Ее плечи дрожали от плача. Перед нею стояла в рамке фотография Надиного отца. Надя испуганно обняла мать и стала вытирать платком ее мокрое от слез лицо. Девочка с такой силой терла мамины щеки, что они стали пунцовыми. Ей казалось, вытри она слезы насухо, и они исчезнут навсегда. Но слезы почему-то продолжали течь, и Надя заплакала вместе с мамой.

После этого случая Анюта (так звали Надину маму) ненадолго успокоилась. По крайней мере, так казалось Наде. Но в последнее время девочка опять слышала рыдания.

Иногда Надя давала себе слово поговорить с папой, с которым виделась довольно часто. В школу она ходила во вторую смену и перед уроками забегала к отцу. Предлог у нее был всегда один и тот же – попросить у отца денежек на тетрадки, заведомо зная, что денежек он не даст, поскольку их в то время не было ни у кого. Но это ее нисколечко не огорчало, главное было – повидаться с отцом. Надо сказать, что Павел, Надин отец, работал сапожником в том же доме, в котором жил с теперешней женой Лизаветой. Половина дома была отведена под сапожную мастерскую.

Однажды Надя перед школой, как обычно, зашла к отцу и увидела на его коленях мальчишку. Будто тоненькая иголочка больно кольнула сердце девочки. Она забыла даже поздороваться. Так и стояла молча у двери. Отец, сняв мальчика с колен, произнес:

– Беги, Антошка, к матери, мне надо работать. А это твоя сестричка, Надюша. Подойди, поздоровайся!

Мальчик бочком, несмело подошел к Наде и послушно повторил слова отца:

– Сестричка. Дюша.

Надя, придя в себя и сделав презрительную мину, произнесла:

– Вот еще! Больно мне надо!

Повернулась и выбежала за дверь.

После этого случая она недели две не заходила к отцу. Потом опять пошла. Потому что мама часто, как будто совсем невзначай, интересовалась у Нади, как поживает отец.

С этого дня, приходя повидаться с ним, она встречалась с Антошкой. Когда она выходила от папы, мальчишка подстерегал ее во дворе и всякий раз норовил пройтись рядом с нею. Поначалу он даже пытался брать ее за руку, но Надя отмахивалась от него. Вот и в этот раз мальчик, спотыкаясь, семенил рядом с ней и, проглатывая окончания слов, спешил высказаться, прежде чем девочка подойдет к школе:

– Дюша, а моя мама говорит, что ты меня не любишь и поколотишь! Но это же неправда? Ты же моя сестричка!

Надя убыстрила шаг, но Антошка не отставал. Забежав вперед, он просительно заглянул девочке в лицо:

– Дюша, можно мне посмотреть цветочек у тебя на голове?

Надя снисходительно ответила:

– Глупый, это заколка для волос. Мне ее мама подарила. – Потом, воровато оглянувшись, не видит ли кто, присела на карточки со словами: – Смотри, только быстрее, мне надо на уроки!

Мальчик восхищенно любовался заколкой и, не удержавшись, потрогал ее рукой. Потом, видимо, от избытка чувств произнес:

– Дюша, мне папа говорил, что я уже большой, мне пять лет. А когда стану еще больше – буду тебя защищать, потому что я твой братик.

– Вот еще защитник на мою голову свалился! Ладно, беги домой, а то твоя мама опять меня ругать будет.

Надя ушла в школу, а Антошка сломя голову побежал домой – мать уже его звала.

В последнее время к Анюте зачастила бабка Аксинья, приходившаяся ей родной теткой. В округе поговаривали, что Аксинья знает много чего колдовского. Видимо, это было правдой, потому что по вечерам можно было увидеть, как в бабкин дом, озираясь, спешит какая-нибудь молодуха. Анюта предпочитала об этом не знать и никогда не заговаривала на эту тему со своей тетей.

В этот вечер Аксинья зашла к ним довольно поздно. Анюта поставила на стол незамысловатый ужин и, когда все поели, сказала Наде, чтобы та ложилась спать, а уроки сделает завтра с утра. Девочка привыкла повиноваться матери во всем и послушно легла в кровать. Мама с бабкой Аксиньей ушли в другую комнату, откуда доносились звуки их невнятного разговора. Наде неинтересно было их слушать. Все бабкины речи она знала наизусть. Например, про загубленную Анютину жизнь, про подлеца Павла и его теперешнюю жену. Поэтому Надя начала было дремать. Но вдруг громкие слова бабки Аксиньи насторожили девочку:

– Да какой же малец устоит против такой игрушки?! Пускай Надюшка отнесет ее и даст ему в руки!

Сон у девочки как рукой сняло, и она стала внимательно прислушиваться, тем более что прозвучало ее имя. Анюта между тем с сомнением в голосе произнесла:

– Не хочу я, тетя, грех на душу брать. Детская душа ни в чем не повинна!

– Глупая ты, Анюта! – отвечала Аксинья. – Как была глупая, так и осталась. Пацану-то ничего не будет. Леший его не возьмет! Он только Павлу станет противным. Да таким противным, что Павел не сможет там жить. И вернется в твой дом, к тебе и дочери. Бери без разговору игрушку, и пусть Надя завтра же отдаст ее пацану. Завтра как раз полнолуние.

Разговор стих. Надя почти что не дышала. Неужели возможно, что они опять будут все вместе?! Каждый вечер папа будет целовать ее и желать спокойной ночи. А мама будет называть его Павлушей. В своих фантазиях Надя зашла уже далеко, но в голову внезапно закралась мысль: «Я должна отнести и отдать Антошке игрушку, от которой он станет противен папе! Так сказала бабка Аксинья». Жалко ли ей Антошку? Она не знала. Радость от того, что отец будет вместе с ними, была настолько всеобъемлющей, что подавила все остальные чувства. С этим Надя и уснула.

На второй день Анюта собирала дочь в школу. Как всегда, положила в сумку с учебниками две краюшки черного хлеба, посыпанные сахаром. В то время сахар был роскошью, но Анюта умудрялась его доставать и держала для Нади.

Когда девочка уже выходила из дома, мама, вынув из кармана фигурку глиняного петушка, каким-то чужим для Нади голосом глухо произнесла:

– Это отдай Антошке! Ты же с ним видишься, я знаю… Пусть играет.

Надя смотрела на фигурку, боясь прикоснуться к ней рукой. Но, увидев изможденное лицо матери и ее глаза, решительно взяла петушка и положила себе в сумку.

Как всегда, Антошка поджидал девочку у двери мастерской. Увидев ее, он радостно раскинул руки и бросился к ней со словами:

– Моя Дюша пришла! Я тебя уже давно жду!

Изо всех сил Надя старалась быть твердой в своем намерении. Мысленно успокаивала себя тем, что Антошке ничего плохого не сделается. Он будет жить, как и жил до сих пор. Только папа будет не с ним, а с ней, Надей. Она достала из сумки фигурку и протянула ее мальчику. В горле девочки стоял какой-то противный ком.

Он мешал ей разговаривать. Поэтому она лишь коротко бросила:

– Это тебе, играй!

B глазах защипало, и она сердито вытерла их кулаком. Антошка радостно рассматривал игрушку, приговаривая:

– Сестричка подарила! Дюша, ты хорошая!

Потом, о чем-то вспомнив, заговорщицки продолжил:

– Я тоже тебе что-то подарю!

С этими словами он запустил палец за щеку и вытащил изо рта наполовину обсосанный леденец. Посмотрел на него удивленно, и его личико огорченно вытянулось, а из глаз покатились слезы:

– Дюша, я не хотел кушать конфетку! Я ее спрятал в рот для тебя, чтобы мама не увидела. А конфетка сама сосалась, я не виноват. И теперь у меня нет для тебя подарочка-а-а.

Тут мальчишка заревел. Надя непроизвольно обхватила Антошку руками, прижала к себе, пытаясь успокоить:

– Не плачь! Вон сколько еще осталось. Мне хватит. Давай ее мне!

Мальчик несмело улыбнулся. Все еще не веря словам Нади, Антоша поднес обсосанный леденец к ее губам. Со словами: «Ой, какая вкусная!» – Надя взяла в рот конфету.

Ком в горле исчез, но в ее груди разлилась горячая волна. Она жгла девочку изнутри. Глиняный петушок выглядывал из кармана Антошиной рубашки. От огорчения мальчик о нем на время забыл. Надя вытащила петушка и, переложив его себе в карман, произнесла:

– Антошка, я этого петушка заберу у тебя обратно, потому что он испорченный и не свистит. В следующий раз я принесу тебе другого. Договорились?

Увидев слезы в глазах мальчика, она, вытащив из своих волос заколку – предмет зависти всех подружек, протянула ее Антошке.

Свои действия девочка не осмысливала. Казалось, кто-то руководит ею со стороны.

Антоша восхищенно смотрел на подарок, не веря своему счастью. Ведь до сих пор Дюша только изредка разрешала ему потрогать заколку, не вынимая ее из волос.

– Дюша, это мне? – недоверчиво спросил мальчик, трепетно держа заколку обеими руками.

– Тебе! Насовсем! – ответила Надя и, не заходя к отцу, ушла.

Времени до начала уроков оставалось достаточно, и девочка направилась к пруду. Дойдя до него, она размахнулась и бросила глиняного петушка далеко в воду.

Когда вечером Надя пришла со школы, Анюта встретила ее словами:

– Надюша, забери завтра у мальчика игрушку, не нужна она ему!

От неожиданности Надя, ничего лучше не придумав, ответила:

– Мама, ее у Антошки нет: я ее потеряла.

Анюта, облегченно вздохнув, произнесла:

– Ну и ладно, ну и слава Богу! Только вдруг найдет кто-нибудь. Лучше бы этого не допустить!

– Не найдет, мама! Я ее далеко забросила, на самую середину пруда, – горячо воскликнула Надя, а потом, сообразив, что выдала себя, густо покраснела и опустила голову.

Анюта молча посмотрела на дочь. Подошла к ней, обняла и прижала к себе со словами:

– Всех-то ты жалеешь. Вся в меня пошла… Судьба бы у тебя была другая, на мою не похожая!

Анюта гладила дочь по волосам и вдруг воскликнула:

– А заколка где? Потеряла? Нету ее в волосах! Но заколку если кто и найдет – не страшно… Пускай она ему будет к счастью. А я тебе другую куплю, не жалей, дочка!

Надя, прижавшись к матери, соглашалась, что да, пусть заколка будет к счастью, а она нисколечко не жалеет…

Сергеевич

Когда Настя увидела букет хризантем на могиле своего мужа, первым порывом было выбросить их за ограду кладбища. Потом, немножко остыв, передумала.

И даже, смущенно оглянувшись вокруг, перекрестилась. Тем более что букет занимал скромный уголочек у самого краешка могилы. Свои цветы Настя положила куда и положено – у подножия невысокого каменного постамента, где было выгравировано: «Залесский Сергей Андреевич». Дальше Настя не хотела читать. Лишний раз напоминать себе, каким молодым ушел Сережа, – больно…

Ему и сорока не было. Ей не хотелось верить, что это плата за грех. Какой грех? Если они так любили друг друга! Подтверждением этому – их маленький Сережа. Хотя он уже первоклассник и ворчит, когда мама называет его «маленький».

Да, она прекрасно помнит сцену, которую ей устроила Ольга. Такое не забудешь! Хоть и было это девять лет назад. Она тогда возвращалась с работы. Шла по тропинке, вьющейся вдоль ручья и заросшей с обеих сторон кустами. Ольга явилась перед нею неожиданно, из-за куста. Настя от испуга даже остолбенела и долго не могла понять, что та от нее хочет. А когда Ольга вдруг бухнулась перед нею на колени – совсем растерялась. Она присела на корточки рядом с Ольгой и уговаривала ее подняться.

Говорили одновременно какие-то страстные, убеждающие неизвестно кого слова. Затем умолкли. Молчание нарушало только звонкое пение кузнечиков.

Настя с тоскою в голосе спросила:

– Что ты от меня хочешь?

Ольга не спешила отвечать. Она знала: от того, как сейчас ответит, зависит ее будущая жизнь. Судорожно пытаясь выговорить самые веские, умные слова, она всего лишь произнесла:

– Верни мне его!

И будто с этой фразой исчез ком, мешавший говорить – ее слова полились свободно, сами собой:

– Ты такая красивая, молодая! Найдешь себе мужа. Вон у тебя сколько парней до Сережи было, я же знаю. Почему ты именно его выбрала, женатого? Он ведь только мой! Мы с ним со школьной скамьи вместе. Ты, наверное, знаешь: у меня нет близких, я одна. А недавно узнала (тебе одной только говорю): у меня никогда не будет детей!

Ольга замолчала. Потом после паузы еще раз повторила:

– Отдай мне его!

Настя видела, с каким отчаяньем Ольга ждала ответа. И что ей сказать? Начать объяснять, как они с Сергеем любят друг друга? Или напомнить, что развод уже давно официально оформлен, а брак между Сергеем и Настей зарегистрирован? В это время у нее под сердцем зашевелился Он, пока еще комочек, и она коротко ответила:

– Не могу!

Ольга, ожидавшая более пространного ответа, опешила. Потом, спохватившись, жадным взглядом ощупала начавшую еле заметно полнеть фигуру Насти и с гневом то ли спросила, то ли воскликнула:

– Ты?..

Настя спокойно ответила:

– Да!

Все последующие годы перед глазами у Насти часто возникала поникшая фигурка женщины.

Тогда Ольга не промолвила больше ни слова. Она лишь скорбно вздохнула, обреченно повернулась и ушла. Навсегда.

Через полгода у Насти с Сережей родился сын. Настя сама назвала его Сережей. Смеясь, говорила: «Будет у меня теперь два Сережки, большой и маленький». Жили счастливо. Сережа большой на работе был Сергей Андреевичем. Работал главным инженером в сельхозтехнике. Когда маленькому Сережке исполнилось два года, его отдали в садик, и Настя вернулась на свою работу в бухгалтерию. Казалось, ничто не омрачало их счастья. И только изредка у Насти перед глазами возникала сцена их встречи с Ольгой. Хотя со временем должна была забыться… Не забывалась. Настя скрыла от своего мужа ту встречу. Сердце у Сережи большого пошаливало, и она решила не волновать его лишний раз. Кто знает, если бы тогда поделилась с мужем, может, сейчас бы уже все забылось?

Больше всего мучило Настю постоянное ощущение довлеющего над ней долга неизвестно кому. И в самые счастливые моменты ее жизни чувствовала, будто тонкая иголочка больно колет сердце.

В конце концов Настя перестала себя обманывать и призналась себе, что ей жаль Ольгу. И это чувство останется с нею навсегда! Вот если бы Ольга вышла замуж… Но по слухам в поселке Настя знала, что Ольга живет одна, хотя претенденты на ее руку были.

Тоскливое чувство посещало Настю особенно во время праздников, когда у них в доме веселье било через край. К примеру, на Восьмое марта или в Новый год. Когда оба ее Сережи преподносили подарки своей любимой мамочке.

Настя в последнее время нашла выход из положения. Даже похвалила себя за это.

В поселке открылась фирма по доставке подарков. Это было нововведением, и жители охотно пользовались услугами этой службы.

Накануне Восьмого марта Настя заказала букетик ландышей и коробку конфет, написав Ольгин адрес. Она его хорошо помнила! Когда ее попросили указать адрес отправителя, Настя, смутившись, ответила: «Будет без отправителя, это сюрприз». Про себя же подумала: «Пусть Ольга считает, что это один из ее поклонников. Может, быстрее замуж выйдет!» Хотя все эти годы Ольга ничем не напоминала о себе.

Жизнь шла своим чередом. Подрастал Сережка маленький. Настя не забывала к каждому празднику посылать Ольге безымянные поздравления. Конечно же, мужу об этом не говорила.

Беда, как всегда, грянула неожиданно. Настя знала, что у Сергея больное сердце, но надеялась на его молодость. И потом – допустимо ли, чтобы он ушел от них, Насти и Сережки маленького?!

В тот день ей позвонили: «Ваш муж находится в районной больнице. Сейчас он в реанимации, но вы придите».

Она не успела. Как ей сказали после, ее муж скончался незадолго перед ее приходом.

Сейчас Настя не помнит, как она была в больнице, что было дальше. Помогали родственники мужа. Маленького Сережку на время забрали к себе. Настя что-то говорила, кому-то отвечала… Она даже не помнит, плакала ли она. Очнулась только у могилы, когда все стали расходиться. Сережина сестра Таня крепко держала ее за локоть и строгим голосом что-то ей выговаривала. Постепенно до сознания Насти стали доходить слова Татьяны:

– Ты что? Совсем про ребенка забыла? Ну-ка, давай приходи в себя! Этому горю уже ничем не поможешь. Тебе надо растить сына. Вон школа на носу, его надо собирать в первый класс!

Настя подняла глаза. Перед нею – обложенный со всех сторон венками могильный холмик, в центре которого – большая фотография ее Сережи…

И она стала рыдать. Упала на колени, судорожно гребла пальцами землю, заталкивая ее себе в рот, чтобы заглушить плач.

Татьяна стояла рядом, вытирала мокрое от слез лицо и приговаривала:

– Ну поплачь, поплачь. Никого уже нет, можешь и повыть! Оно сразу полегчает, я знаю.

Свое спасение она нашла в сыне. Надо было все подготовить к школе. Первый класс – нешуточное дело. Сережка был удивительно рассудительным ребенком – детским умом он понял, что их папа умер, его с ними никогда больше не будет. Своим поведением, чертами лица – до боли в сердце напоминал Насте мужа… Неизвестно, кто кого больше утешал в их горе.

Настя стала свыкаться со своей утратой. Иногда она вспоминала Ольгу.

В такие минуты ее посещало чувство, похожее на злорадство. Она злилась на себя за это. Тем не менее с каким-то удовлетворением отмечала, что теперь она никому ничего не должна. Долг погашен с лихвой! Потом взгляд обращался к Сережке, и лицо ее светлело.

Сегодня сын пришел со школы какой-то взбудораженный, будто хотел ей о чем-то рассказать и никак не осмеливался. Сначала Настя подумала, что Сережка получил плохую отметку и боится ей показать. Она ему так и сказала:

– Ладно уж! Показывай, по какому предмету у тебя трояк. Будем учить!

Но сын как-то не очень радостно ответил:

– Что ты, мама? У меня все пятерки. – Потом, помолчав, продолжил: – Понимаешь, мама, я не хотел разговаривать с этой тетей и даже как-то нагрубил ей. Сказал, чтобы она от меня отцепилась. Но она так плакала, что мне стало ее жалко. А ты же меня сама учила, что надо жалеть всех, кому плохо, помнишь, мамочка? А ей очень плохо, она всегда такая грустная… Она встречает меня со школы, когда тебя нет. И немножко провожает домой…

Настя одеревеневшими губами произнесла:

– Как ее зовут?

– Тетя Оля! Она же для меня тетя, правда, мама? Потому что пока нас с тобой у папы не было, она была ему за жену. Мне Петька Калинкин из моего класса рассказал. Поэтому она наша родственница и для меня тетя. А этот дурак Калинкин говорит, что она мне вторая мама. Я ему сказал: «Дурак ты, Петька, мамочка у меня одна-единственная, моя родная». Это – ты! – Ребенок с облегчением вздохнул и произнес: – Ну вот, я тебе все и рассказал. Ты не обижаешься, мама?

Он обнял Настю за шею и уткнулся головкой ей в подбородок.

За все это время Настя не проронила ни слова. Со стороны можно было подумать, что она спокойно слушает своего ребенка, пришедшего из школы. Это было не так. В голове Насти бушевал ураган. Мысли хаотично блуждали, обрывались, уступая место другим, их было слишком много, и ни одна не была додумана до конца. Настя судорожно пыталась сосредоточиться на одной-единственной, чтобы обрести некую точку отсчета… Сейчас она возьмет себя в руки и подумает…

Вот! Долг еще не погашен! Она все еще должна! Должна за эту поникшую фигурку покинутой женщины, за ее покорную грусть!

Настя держала в объятиях Сережку, по ее лицу катились слезы. Она не хотела, чтобы сын их видел, и вытирала лицо об его вихрастую головенку.

А Сережка, обрадовавшись, что мама его не ругает, продолжал:

– Мама, эта тетя Оля поначалу хотела даже обнять меня! Но я ей сказал, что я же не девчонка, чтобы меня обнимать! Тогда она улыбнулась и сказала, что больше не будет. Только попросила разрешить ей называть меня «Сергеевичем». Ну я разрешил. Потому что я же Сергеевич, правда, мама?

Помолчав, мальчик добавил:

– Вообще-то она добрая, эта тетя Оля, только грустная. Спрашивала меня, что бы я хотел получить в подарок на свой день рождения. Но я ответил, что подарки мне покупает моя мама. Я ведь правильно ответил, правда, мамочка?

– Правильно, – ответила Настя.

Она вдруг успокоилась и, покорившись неотвратимости, с улыбкой поднялась и произнесла:

– Ладно, Сергеевич, ложись спать. Завтра тебя не добудиться в школу.

Короткие гудки

Когда-то у нее было много друзей, знакомых… Кого уж нет, а те… Да ей и не хотелось никого видеть. Даже себя, особенно в зеркале. Оттуда на нее смотрели выцветшие от времени глаза незнакомой старухи. Цвет лица удивительно напоминал рыбье брюшко. Если это видеть каждый день – жить невозможно. Поэтому старалась не видеть. Вот говорить еще хотелось. Ей казалось, что ее голос остался таким же, как много лет назад, – звонким. Конечно же, ошибалась, но думать так было легче.

Говорить было не с кем, и она, с нетерпением ожидая конца рабочего дня у сына, каждый вечер звонила ему. Сын жил со своей семьей и не в ее жизни.

Но это был ее сын – итог ее существования в этом мире. К разговору она всегда готовилась. Не глядя в зеркало, причесывалась, подкрашивала губы. Вместо потертого халата надевала строгий костюм. Удобно садилась возле телефона и набирала номер. Небрежно, как ей казалось, бросала первую фразу:

– Привет, сын!

Услышав ответ, старалась не дышать, чтобы не пропустить ни одного слова. Их было не много:

– А, привет, маменька! Ну как вы там?

Его ласково-ироничная манера, нарочито отдающая стариной, была ей дорога особенно. В этом месте она делала маленькую паузу. Пусть его голос подольше звучит… Потом отвечала:

– У меня все хорошо. Как вы все? Здоровы?

О, как много ей хотелось услышать! Со всеми такими восхитительными подробностями да в лицах… Но в ответ было одно и то же:

– Ты что-то хотела? По делу звонишь? Может, тебе денежек подбросить?

В этом месте она отвечала без паузы, честно:

– Просто так звоню. Ничего не надо.

Насчет «ничего не надо» было не вполне честно. Надо было ей очень много – всю его жизнь, которая от нее отдалилась. Но об этом она молчала и слышала:

– Тогда извини, я сейчас занят.

Короткие телефонные гудки долго отдавались в ухе. Потом ими наполнялась вся голова. Это еще хуже, чем смотреть на себя в зеркало. Но она стала хитрее. Отводила трубку подальше от уха – так гудков почти что и не слышно – и продолжала разговаривать:

– Сынок, со мной сегодня интересное приключение случилось. Представляешь, покупаю хлеб, а впереди меня старушка тоже покупает. И у нее не хватает денег расплатиться. Мне так жалко ее стало. Говорю ей, что заплачу за нее, и кладу сотенную купюру на прилавок – это все, что у меня оставалось до пенсии. Продавщица положила сдачу, и, пока я прятала хлеб в сумку, эта бабуля, видимо, по рассеянности, взяла и хлеб, и мою сдачу и исчезла. Мне только мелочь осталась. Так что я больше покупок не делала… Нет, мне денег не надо. У меня все есть. Ну все, сын, заканчиваем. А то ты меня заговорил совсем! А у меня еще много дел. Целую всех!

Она забылась и приблизила трубку к уху. Гудки больно резанули слух. Она быстро нажала кнопку, и стало тихо. Из ее «многих» дел было только одно – постараться уснуть, что не всегда удавалось. Особенно сегодня. После того как осталась без денег, она шла, всматриваясь в лица прохожих. Надеялась встретить старушку, которая взяла ее сдачу. Ведь денег совсем не было. А до пенсии еще несколько дней. Переходя улицу, чуть под машину не попала. Водитель в последний момент затормозил. Ох, и ругал он ее! Матерно! Хотя с виду – интеллигентный. А в конце еще злобно бросил:

– Тебе, бабуля, уже не ходить, а лежать надо давным-давно. Сама догадываешься, где!

Она догадывалась… Но не хотела. Ведь может еще каждый вечер звонить сыну и слышать его голос. После получения пенсии телефон оплачивала в первую очередь.

А теперь, когда она придумала эту маленькую хитрость с телефоном, жизнь казалась ей нужной и интересной… Но главное – ежедневно слышать голос сына.

Ну конечно же, он очень занят. Молодым сейчас ой как трудно! Труднее, чем когда-то было ей.

Пусть он только произнесет хотя бы одну фразу, а дальше занимается своими делами. Она надеялась, что со временем гудки вообще перестанут ей мешать. И она будет говорить обо всем, что так важно для нее. Потому что старость с каждым днем занимает все больше пространства в ее квартире. Надо же, до зеркала добралась!

А пока еще есть немного времени. И она будет каждый вечер звонить, чтобы слышать родной голос, и научится не замечать коротких гудков.

На встречу

Ежедневно старик Григорий ходил вечером к сыну и внукам на ужин, потому как разменял уже восьмой десяток и жил один. Путь был неблизкий: дом сына стоял на другом конце поселка. Чтобы сократить дорогу, старик стал ходить через кладбище. Потом привык и другой дороги не представлял. Но была этому еще причина, более личная.

Вот уже полтора десятка лет на этом кладбище покоилась его жена Вера. Григорий до сих пор не мог смириться со своим одиночеством. А потому каждый раз, идя к сыну, заходил на могилку пожаловаться, а иногда и попросить совета.

Сегодня дед был в благодушном настроении, поэтому не ворчал, как обычно. Подойдя к могилке, он перекрестился и коснулся рукой земли. Так он извещал покойницу о своем приходе.

– Ну что я тебе, Верка, скажу? Плохо ты со мной поступила! Ой, как плохо! Лежишь себе и, поди, в ус не дуешь? А мне каково? Ты что думаешь, что я иду к нашему Андрюшке, чтобы поесть?! Да я и не голоден вовсе! А если надо, так еще и сам смогу приготовить, ты же знаешь… Тоскливо мне, Верка. Вот и хожу вечером к ним, потому как каждый раз могу к тебе зайти. Ну что еще тебе сказать? Дети меня не обижают. Невестка каждый раз с собой кушать дает, мне на день хватает. Да что я тебе рассказываю – сама все видишь… А тут еще Полкан стал по ночам выть. Да так жутко! Я-то не боюсь, чего мне бояться? Страшнее того, что ты меня бросила, уже не будет. Только соседи жалуются. Говорят, наш пес им спать не дает. А что я могу поделать? Ну да ладно. Пойду я, Веруня, а то уже совсем темнеть стало. Надо еще на ночь Полкана покормить, может, меньше выть будет… Почивай с миром, завтра зайду.

Старик уходил, чтобы на другой день в это же время прийти опять.

В последние две недели старый Григорий слег. Несмотря на летнюю августовскую пору, он умудрился заболеть гриппом. Невестка Татьяна ежедневно приходила к свекру сама или присылала детей. Вечером после работы заезжал сын Андрей. Не обделяла вниманием больного и соседка – бабка Авдотья. Поскольку ей было уже за девяносто, она всегда заходила в дом со словами:

– Этим молодым лишь бы поваляться в постели, лишь бы не работать! Гришка, давай подымайся, сколько можно лежать? Пожалей хотя бы свою невестку. Сейчас самая горячая пора – заготовки на зиму делать, а ей, бедолаге, к тебе каждый день бежать!.. Вот уж повезло тебе с детьми, Гришка! Татьяна – золотой человек, да и сын вон какой заботливый!

Григорий согласно кивал головой и отвечал:

– Да подымусь я, Авдотья. Вон сколько времени уже на могилке не был. И тебе загородку для кур надо доделать. Завтра и подымусь.

Старик поднялся. И когда невестка вечером принесла ужин, сказал, чтобы завтра к нему никто не приходил, потому как придет на ужин сам, как всегда.

К вечеру Григорий собрался идти к детям. В авоську положил с десяток яблочек для Олюшки. У сына хоть и своих было вдоволь, но внучка особенно любила именно этот сорт. Зайдя на кладбище, старик сразу повернул к могилке. Поправил искусственные цветы, потревоженные ветром, и присел на скамейке.

– Не сердись, Веруня. Болел я. Думал, что наконец-то с тобой вместе будем. Да, видно, там, в небесах, еще не хотят меня.

И уже более сердито добавил:

– Там у вас тоже незнамо что творится! Наверное, как и здесь на земле… Тут же, Верка, все стало по-другому – власть поменялась. Плохо стало, безрадостно… Да, я сегодня оделся в новый костюм. А что он будет висеть, ни разу не надеванный? Хоть посмотреть, как на мне сидит!.. Ну не сердись, не сердись. Есть что сказать тебе… Да вот не знаю, с чего начать. Неудобно как-то. Ты только не думай, еще ничего не решено! Я поэтому и зашел сначала к тебе – посоветоваться…

Ты эту Ульяну должна знать. Она твоего возраста. Спокойная женщина, тихая. Мужа схоронила давно, еще раньше, чем ты ушла. Она теткой приходится нашей невестке… Вот и посоветовали дети доживать век вместе с нею. Андрюша говорит, что для них так будет легче… Только не злись! Я же не сердился, когда ты ни с того ни с сего ушла! Вон другие бабы – больные, и то до сих пор живут. А ты же у меня была как кровь с молоком! – Старик замолчал, слабая улыбка тронула его губы. – Олюшка в тебя пошла как две капли воды. Все песни, которые ты пела, выучила наизусть и тоже поет. Голос у нее славный. Конечно, как ты пела – так теперь уже никто не споет! И вот как теперь поступить? Как ты решишь, так и будет…

А сам я в сомнениях. Ульяна человек добрый. Ей, наверное, какие-то слова ласковые надо будет говорить. А я, Веруся, все слова тебе переговорил. Ты их забрала с собой. Нету их! А новых я не знаю. А потом еще вопрос: если она придет к нам в дом и вдруг ненароком передвинет вещи не туда, где ты их поставила?! Как тогда?

Вот такая, Верунька, задачка… Ну да ладно. Чего-то меня сморило. Я здесь на скамейке немножко подремлю. Успею еще на ужин…

Григорий поудобнее уселся на скамейке, положив рядом авоську с яблоками. Голова его опустилась на грудь, и старик умолк.

Ближе к ночи родственники нашли старика Григория у могилы его жены. Рядом на скамейке лежала авоська с яблоками.

Похороны, по местным меркам, были пышные. Съехалась многочисленная родня, чтобы проводить в последний путь покойника. Священник не спеша совершал отпевание у края могилы. Плакали многие. Самые искренние слезы катились по щекам Андрея. Перед его глазами вдруг нарисовалась картинка: отец и мать, совсем молодые, ведут его за руку в первый класс. Тогда у него в руках был огромный букет, из-за которого маленький Андрюша не видел дороги и спотыкался. Вот, смеясь, отец берет у него букет и несет сам…

В это время гроб стали опускать в яму. Слезы обжигали щеки, но Андрей их не замечал. Внучка покойного Олюшка вцепилась в руку отца и плакала навзрыд.

Солнце светило безмятежно. Небо было голубым без единого облачка – небеса приберегали дождик для тех, по которым некому будет плакать…

Робин Гуд

(зарисовка)

Жилой дом возвышался над пешеходной дорожкой. Вблизи подъезда в кустах зелени стояла посеревшая от времени деревянная скамейка.

Мальчик сидел на скамейке один. Его левая рука была забинтована от грязных кончиков пальцев до локтя. Несвежая марлевая повязка покрылась махровыми катышками. Ребенок, наклонившись, пристроил забинтованную руку на скамейку, и она засерела грязным пятном на выбеленных солнцем досках.

Поодаль, на спортивной площадке, ребята гоняли мяч. Мальчик, оторвав завистливый взгляд от мяча, с досадой переместил забинтованную руку, сел поудобнее и выжидающе уставился на пешеходную дорожку…

Ему не терпелось хоть с кем-нибудь поговорить. Там, где он жил, – не поговоришь. Анжела Вадимовна всегда была занята, он не один у нее. А остальные – или мелкие, или слишком большие. Как Стас, например. Ага! Вот идет эта тетя! Он ее каждый день видит. Она всегда несет тяжелую сумку.

– Тетенька, здравствуй! А ты можешь со мной поговорить?.. Про что-нибудь, просто так. Заодно и отдохнешь. Вот садись сюда. Сумку ставь на скамейку, здесь хватит места. Скамейка такая теплая!

Женщина остановилась, раздумывая – сесть ей или идти дальше. В конце концов села. А мальчишка бойко продолжал:

– Меня зовут Никита. Мне уже скоро семь. Я, когда был совсем мелким, жил в этом доме, я помню. Каждый день сюда прихожу. И тебя всегда вижу, когда ты здесь идешь… А Стас не верит, что я здесь жил. И Анжела Вадимовна не верит. Это наша воспиталка, Анжела Вадимовна. Она говорит, что я придумываю, лишь бы убежать… И еще она говорит, что я пойду скоро в школу… А Стас большой уже, он нашим мелким как даст! А меня не трогает. Один раз только поколотил, и совсем не больно было!.. Он не хочет меня в свою компанию, говорит, не дорос еще…

На какое-то время пацан замолчал и, прищурившись, глядел на солнце. Женщина молча, с улыбкой наблюдала за мальчишкой, а тот продолжал:

– Правда, теплая скамейка? Это ее солнце так нагрело… Она и тогда была теплая, я помню, хоть и мелким был. Сейчас – большой: мне скоро семь.

В это время от удара мяча зазвенела металлическая сетка. Мальчик возбужденно вскочил, его лицо сразу же исказила болезненная гримаса. Он здоровой рукой прижал к груди перевязанную руку, как мог осторожно, присел на свое место, кивнув в сторону игравших:

– Во дебил! Кому он пасанул?!

Успокоившись и приняв привычный беззаботный вид, ребенок вновь обратился к женщине:

– Я, когда вырасту большим, знаешь кем буду? Ни за что не угадаешь! Вором. Ну добрым вором. Нам воспиталка читала такую книжку. Там написано, как один человек воровал много денег, а потом их раздавал. Кто хотел – брал!.. Я тоже буду всем раздавать. Я уже одной тете положил деньги в сумку, ну когда в трамвае ехал. А их увидела эта, другая. Такая противная! Ну у которой я кошелек стырил… Она подумала, что это та тетя у нее украла, которой я этот кошелек положил. Понимаешь? Ну уродка!.. Как стала орать, полицию вызвала… А я удрал. Как прыгнул с трамвая!.. Прямо на руку! Теперь гипс положили. Доктор сказал, треснуло что-то… Я воспиталке не сказал, что убегал с трамвая. Сказал, будто мячом так саданули. Стасу только рассказал. А он обозвал меня дебилом. Я знаю – за то, что кошелек не ему дал, а тетке в сумку положил… Зато наши все мелкие Стаса нюхариком зовут. А я не люблю обзываться…

Сидевшая рядом женщина непроизвольно переставила свою сумку на другую сторону и отодвинулась от мальчика. Тот, заметив это и изобразив жалобную гримасу, попросил:

– Тетя, не уходи еще, а?! Я тебе еще что расскажу: у меня была мама! Я ее помню. Когда был мелким, мы с нею в этом доме жили. Стас не верит, но я помню ее!..

Женщина, уже стоя, собравшись уходить, переспросила:

– А сейчас где твоя мама?

– Где сейчас? В командировке. Она живет там, в командировке, все время. Анжела Вадимовна говорит… А хочешь, я тебе расскажу про шрам на лбу? Это было давно. Я еще не умел удирать… Меня тогда поймали, Анжела Вадимовна вызволила. Уже зажило. А было знаешь как больно, когда доктор зашивал? Я даже плакал… Сейчас не плачу – большой. Мне уже скоро семь будет. Когда гипс накладывали, совсем не плакал! Меня даже похвалили.

Видя, что женщина намеревается уходить, мальчик таинственным голосом предложил:

– А хочешь, я тебе признаюсь, за что меня тогда поймал охранник из магазина? Ну после чего у меня этот шрам на лбу? У меня за пазухой была спрятана кукла! А козел-охранник не нашел ее, представляешь?! А к нам тогда привезли девчонку, мелкую совсем. Ну такая плакса-а, все время нюняет! Я отдал куклу ей. А она ее тоже за пазухой носит, чтобы никто не отнял, но нюнять перестала!

Глядя на женщину, мальчик доверительно делился своими планами на жизнь:

– Когда буду большим, может, найду эту командировку… И буду там жить, вместе с мамой… У этой девчонки-плаксы мама тоже в командировке, Анжела Вадимовна говорила… Тетя, а ты и завтра будешь здесь проходить, правда? Я каждый день сюда прихожу. А когда был еще совсем мелким – жил в этом доме!..

Женщина окончательно собралась уходить и уже сделала несколько шагов в сторону тропинки, когда взволнованный голос мальчика остановил ее:

– Ой, тетенька, погоди! Да подожди ты меня, говорю тебе!

Ребенок, поддерживая забинтованную руку, подбежал к ней со словами:

– Вот, возьми свой кошелек!.. Да нет, не надо мне денег! Зачем они мне? Не люблю я их. Это Стас очень любит деньги, он большой.

* * *

Идя домой, женщина вспомнила: несколько лет назад в доме произошел трагический случай. В одной из квартир во время пьяного дебоша погибла женщина от удара ножа. Нашли забившегося под кровать мальчишку и определили его в детский дом.

Отпуск в деревне

Жизнь на селе оживлялась с началом отпусков.

Катерина ожидала из города детей и внуков в июне. Она приходила в сельмаг с большой сумкой и закупала рис, макароны, печенье. Домой возвращалась под завистливые взгляды соседей. Катерина гордилась детьми. Зять, Артем, добрейшей души человек, работал инженером на заводе, дочь, Анюта, сидела с маленьким Юрочкой дома, хотя ему уже шел пятый год.

Соседка Катерины – одинокая женщина баба Аня (ее дом стоял через дорогу) – также с нетерпением ожидала приезда Катерининых гостей. Тогда ее жизнь становилась интересной и насыщенной. Ужинали вместе. Каждый вечер баба Аня брала с собой еду и ковыляла с палочкой через дорогу к сватье Катерине. Потом долго разговаривали, рассказывали разные истории. И только когда обнаруживали, что Юрик спит, прислонившись к бабушкиному плечу, прекращали посиделки.

Катерина возвращалась из магазина домой. Баба Аня, как всегда, облокотившись на калитку, наблюдала за прохожими. Уже издали она крикнула Катерине:

– Будьте здоровы, сватьюшка! А что, Анютка сегодня приезжает?

Катерина, не ответив на приветствие, прошла мимо. Баба Аня сначала от неожиданности замолчала, потом спохватившись, взволнованно воскликнула:

– Ох горюшко мне! Катя, а ты чего не здороваешься?!

Катя остановилась, развернулась к соседке лицом, подойдя ближе, совершенно невозможным тоном проговорила:

– Я не хочу больше с тобой разговаривать, и не спрашивай про моих детей! Ты назвала мою Анютку ленивой за то, что она уехала жить в город! Вам всем до моих детей, как свинье до неба!

Сказав это, Катерина пошла в свой двор. Все это время баба Аня хватала ртом воздух, прикладывая обе руки к груди, пытаясь что-то ответить. Но сил хватило только на одну фразу:

– Сватья-голубушка, это проклятые враги нас рассорили!

Потом от расстройства поковыляла в свой дом, тяжело опираясь на палку. У бабы Ани была повреждена одна нога.

На второй день Анюта с семьей приехала к матери. Отпуск обещал быть приятным – за все годы Артем впервые проведет целый месяц с ними. Раньше он только приезжал за Анечкой на пару дней – работа не позволяла.

Теща души не чаяла в зяте. Она знала, что его, городского жителя, особенно подкупало трепетное отношение к домашним животным. Сама же Катерина любила повторять:

– Животное должно знать свое место! Баловать его не надо!

Поэтому кошку Марцельку на время трапезы хозяйка всегда выпроваживала на улицу. Но с приездом гостей Марцеля ходила именинницей, садилась рядом с Артемом, получая от него лучшие куски.

Приехав в деревню, Юрик потянул папу в сад, а Катерина стала разбирать с Анюткой чемоданы, попутно давая указания, как ей следует вести себя с соседями:

– Не здоровайся с бабой Аней – сплетница! С Настей можешь коротко поздороваться, без разговоров – знай себе цену! А вот с дедом Павлом поговори, он любит тебя слушать! Принес сегодня для тебя банку шелковицы, знает, что ты любишь!

Анюта слушала, кивала головой, зная: здороваться будет со всеми. А с мамой, конечно же, спорить не станет. В это время в окне мелькнула тень, затем она переместилась в следующее окно. Анюта узнала бабу Аню. Опасливо посмотрев на мать, только хотела сказать, кто идет, но дверь уже открылась. Сначала показалась палка, а потом стала протискиваться и сама соседка. Анюта, держа в руках рубашку Артема, шмыгнула в спальню. Катерина, выпрямившись, глядя на соседку, строго произнесла:

– Зачем пришла? Тебя здесь никто не хочет видеть!

Баба Аня, опираясь одной рукой на палку, другой стучала себя в грудь со словами:

– Катя, горлинка моя, прости! Сколько буду жить, с Настей больше не заговорю! Это она, курва, плохо говорила про твою Анютку!

С этими словами баба Аня, пытаясь опуститься на одно колено, уронила палку и, не имея опоры, бухнулась на пол. Катерина, не ожидавшая ничего подобного, на время растерялась. Баба Аня как-то умудрилась стать на оба колена и, почувствовав себя уверенней, продолжала:

– У тебя, сватьюшка, не дети, а ангелы! А какие красивые! Юрик, твой внук, так уже настолько умный, что пройди всю нашу улицу, так такого умного ребенка не найдешь! А твой зять такой воспитанный, что похожих на него и нету у нас в деревне! Он даже твою кошку Марцельку на «вы» называет, я сама слышала!

Катерине стало неловко видеть соседку на коленях, все-таки она – инвалид. Монолог бабы Ани был прерван:

– Сильно вы меня, сватья, обидели!.. Но если вы так приятно говорите про моих детей, то уже подымайтесь с колен, будем садиться ужинать!

С этими словами Катерина взяла соседку за руку, пытаясь поднять ее. Баба Аня была грузной женщиной – встать не получилось. Из комнаты вышла Анюта. Она подала бабе Ане отлетевшую в угол палку, поддержала женщину за плечи, и общими усилиями соседку подняли. Стали искать узелок с пирожками – она принесла его с собой, надеясь на прощение. Узелок нашли. Баба Аня, выкладывая пирожки на тарелку, говорила:

– Только не игнорируйте моих пирожочков, я же для вас их пекла!

Любила баба Аня поражать окружающих эдакими непонятными словечками!

А потом долго сидели, слушали истории, которые рассказывали Катерина и баба Аня. Отпуск начался.

Анюта, как всегда, возлагала на отпуск много надежд. Но основное – отоспаться. Юрик просыпался рано и не давал им выспаться. Здесь же, в деревне, Катерина с самого утра брала ребенка под свою опеку.

Мальчик черпал из решета горсточками зерно и бросал курам. Важная курица с гордым хохолком на голове храбро подошла к Юрику и быстро клюнула прямо с ладошки. Ребенок завизжал от восторга и похвастался бабушке:

– Бабушка, смотри, какой красивый петушок! Он у меня зернышко взял!

Катерина недовольным тоном ответила:

– Сынок, это не петушок, это – курица. Ты побудь здесь, а я сейчас пригоню тебе петуха. Повадился, зараза, ходить к чужим курям!

Катерина взяла в руки толстый дрын и пошла вдоль по улице, спрашивая:

– Зинаида, у вас моего петуха нету?.. Ага, наверное, аж к Ольге пошел! Пойду пригоню, а то бедный ребенок курицу называет петушком! Это мыслимо такое?! Приехало дитя в отпуск и петушка не увидит!

Петух у бабы Катерины был уникальный. Длинные лапы со шпорами возвышали его над остальными собратьями. Перья были необычайной окраски, как у жар-птицы.

Через какое-то время раздался петушиный крик, сопровождаемый комментариями хозяйки. Время от времени она швыряла в петуха дрын, иногда попадала, на дороге оставались блестящие, с зеленоватым отливом перья. Загнав петуха в свой двор, Катерина заманила его зерном в сарай и закрыла. Потом нашла веревку, привязала ее к ноге петуха и понесла птицу под окно, где спали Анюта и Артем, приговаривая:

– Будешь, бесстыдник, привязанный сидеть каждый божий день, чтоб тебя ребенок видел! Он же, бедненький, курицу называет петухом! Да и курочки свои как сироты! А ты, кобель, к чужим шастаешь!

Под окном росла старая вишня, и Катерина привязала птицу к ее стволу. Ошалелый петух присел на лапы, изредка издавая воинственные звуки.

Открылось окно, в нем показалась заспанная Анюта:

– Мама, а что происходит? Почему так кричит петух?

Юрик, гордый, что он в курсе всех утренних дел, доложил маме:

– Мама, это наш петушок, его звать Петюня. А кричит он потому, что его бабушка поколотила за то, что ходит к чужим курочкам, а свои – сироты. Но теперь он привязанный и будет всегда дома!

Анюта зашлась смехом, из-за ее спины высунулось смеющееся лицо Артема. От переживаний петух стал петь – громко, заливисто. Бабушка Катя успокоилась и даже поставила Петюне в миске водички, положив в нее кусок кирпича для устойчивости. Весь день все старались подкормить Петюню как пострадавшего. К вечеру петух чувствовал себя в неволе довольно комфортно, и если к нему долго не подходили – начинал петь.

Несколько дней Катерина по утрам привязывала к вишне петуха – отваживала от чужих дворов. Потом Анюта с Артемом взмолились:

– Мама, петух начинает петь очень рано, не дает спать. Вы его уже не привязывайте, он и так никуда не уйдет.

Петюню перестали привязывать, он действительно никуда со двора не уходил. Куры повеселели, но каждое утро петух подходил под окно, на бывшее место заключения, и начинал петь. Пел до тех пор, пока Артем или Анюта не бросали ему в окно крошки хлеба или булки.

По вечерам продолжались посиделки. Кроме бабы Ани, приходили родственники. Анютина двоюродная бабушка Вера знала много историй. После долгих просьб она начинала очередной «страшный» рассказ, убедившись, что Юрик ушел спать.

Куда-то стала исчезать кошка Марцелька, не отходившая поначалу от Артема. Катерина быстро догадалась, что к чему:

– Родила котят и спрятала, наверное, на чердаке. Боится, что я их куда-то дену. Каждый год прячет, ждет, пока не подрастут, чтобы могли сами удрать.

Похудевшая кошка подходила к Артему, терлась об его ноги. Он накладывал в ее мисочку всевозможной еды. Марцелька все это исправно поедала и исчезала опять.

Анюта настояла, чтобы Артем после обеда отдыхал. Как она выразилась: «Чтобы ощутить вкус отпуска». Артем разбирал постель и укладывался на пару часиков поспать.

Однажды, когда Артем в очередной раз пошел отдыхать и закрыл за собой дверь, вдруг послышался его громкий, взволнованный голос:

– Анечка, иди быстрее сюда!

Анюта, испуганно бросив полотенце – она вытирала посуду, – вбежала в комнату. Ее муж растерянно стоял перед кроватью, держа в руках край одеяла. На кровати кучкой лежали четверо котят. Их глаза едва прорезались и удивленно поблескивали бусинками. В это время в комнату забежала кошка. Утробно мяукая, она с ходу запрыгнула на кровать, умудрившись исхудалым телом прикрыть всех котят. Анюта с Артемом растерянно глядели на все это, пока возмущенная Катерина (она тоже подошла к кровати) не сказала:

– Так это я для твоего приплода новую простынь застелила?! А ну забирай их отсюдова!

Проблему решали долго. Юрик порывался всех котят перенести в свою постель, а потом отвезти в город. Артем просил тещу не ругать Марцельку, чтобы та не нервничала, ведь она – кормящая мать. Анюта занесла в комнату картонную коробку. Поставила ее в угол комнаты, постелив на дно кусок старого одеяла. Переселили котят вместе с кошкой на новое место. Катерина хотела вынести коробку в сарай, но Артем упросил оставить все как есть.

К концу отпуска котята шустро бегали по комнате, и Марцелька всякий раз относила их в зубах в коробку – покормить.

Когда уезжали, Юрик и Артем взяли с бабушки слово не выносить котят в сарай, пока они маленькие. Пусть подрастут! Но на второй день после их отъезда коробка с котятами была в сарае. Катерина хотела сделать это сразу, но баба Аня подсказала: в день отъезда детей ничего нельзя выносить из дома – примета плохая.

Вскоре всех котят благополучно пристроили. Одного котика Катерина оставила дома, чтобы Марцелька не скучала, придумав ему имя Бублик. И когда на следующий год дети приехали опять и Анюта, смеясь, спросила: «Мама, ну почему Бублик?» – Катерина ответила: «Хвост у него почему-то на конце закручивается, как у щенка. Поэтому и Бублик».

Со временем Бублик стал устрашением для всех соседских котов. Авторитетом для него была только Марцелька – она время от времени в воспитательных целях оставляла отметины на его носу.

Письмо без ответа

(фантазия)

Мне никак не удается с тобой поговорить. Ты так далеко…

Прошлый раз ты явилась ко мне во сне, чему я искренне обрадовалась. Но только мы ударились в воспоминания, сон исчез. Впрочем, я не удивилась: в этом вся ты.

…Милая, помнишь? Мы с тобой совсем маленькие… Не будем уточнять время. Да, оно было тяжелое. Но при всей его тяжести летом было много солнца, а зимой снега, а ночью все небо было усыпано звездами. Мы выбирали в небе каждая свою звезду. Мы никогда не ссорились с тобой и великодушно уступали друг другу понравившуюся звездочку. А потом ты щедро предложила выбрать каждой из нас по две, по три звезды. Мы тогда их много себе набрали…

Милая, я их сейчас ни одной не вижу. Не знаю, как ты. Они исчезли, наверное, рассыпались. Но ведь где-то должна залечь звездная россыпь – это по праву принадлежащий мне клад. Так что, как видишь, я не бедная.

Давай вспомним твои первые уроки на скрипке. Признаюсь, я не верила, что ты будешь играть, хотя, как мне теперь кажется, ты заиграла сразу. Но удивляться нечему – ты ведь лучшая, лучшая… Но зато я была лучшим слушателем! Помнишь?

Потом стали чередоваться наши расставания и встречи. По правде говоря, перед каждой встречей я немножко волновалась, боясь увидеть незнакомку. Но ты не менялась, и я успокаивалась.

Помню, в одну из наших встреч я читала тебе свои стихи. Теперь-то я знаю, что они были никакими. Но тогда я упивалась каждой своей строчкой, а ты критиковала и безжалостно все вычеркивала. До сих пор не могу забыть, как из длиннющей поэмы ты оставила всего две строчки, сказав, что это лучшее из всего написанного мной. Я их запомнила на всю жизнь, вот они:

Жизнь без мечты,

Что кошка без хвоста.

Ну скажи, не жестоко ли это было? Ну да ладно.

Как вчера, помню твое поступление в самый престижный вуз. Вот здесь я верила изначально. А ты волновалась. Тогда было очень тяжело поступить, потому что мы с тобой были бедны.

А богатых было ровно столько, сколько мест в вузе. Но тебя приняли.

Помнишь, как ты сразила профессора своей наивностью: «А что, принимают только за деньги?» Он смутился и, как мог правдиво, ответил: «Половину – за деньги, половину – за знания». Ты облегченно вздохнула и произнесла: «Слава богу, потому что у меня только знания».

После этого конопатины на твоем лице от волнения где-то с полгода не исчезали. Ты ведь была конопатая, не знаю, как сейчас…

Милая, а предмет твоей любви был вполне достойный. Не знаю, известно ли тебе, что он сейчас довольно успешный человек в мире искусства. Вся его красивость при нем, он почти совсем не изменился. Живет и здравствует. Я так и не поняла, почему ты с ним рассталась. Впрочем, я многого в тебе не понимала.

К примеру, почему во время одной из наших встреч, когда я захотела уйти (не от тебя, нет), ты дико воспротивилась. Ты дурила мне голову, зачитывая наизусть отрывки из каких-то немыслимых философских трудов! Только спустя время я поняла, что это были твои личные цитаты. Короче, ты не дала мне уйти…

А потом спустя некоторое время я узнала, что ушла ты.

Конечно, ты во всем должна быть первой. Наверное, ты в обиде за то, что я не пришла тебя провожать. Я сделала это сознательно. Видишь ли, человек (я имею в виду себя) слаб.

Это ты сильная.

Тебе интересно, чем я в то время занималась? Ничем.

Сначала я сидела на скамейке во дворе, зажав уши руками. Почему закрыла уши? Да потому, что над головой кружила горлица. Она так кричала и, казалось, хотела сесть мне на голову. Поэтому я ушла в дом. Нет, я не думаю, что она меня звала. Скорее наоборот. После того как я ушла в дом, горлица скрылась… Я же не догадалась, что это была ты.

Это сейчас я уверена в этом.

Тебе, наверное, так же не хватает наших встреч, как и мне?

Но я думаю, мы скоро встретимся.

До встречи, милая!

Р.S. Да! Тебе сверху все видно. Подскажи, где мой клад?

Кривая поэта

Костричкин Николай писал стихи. Сначала для себя, а потом и для более широкого круга слушателей. Первой в этом кругу стояла его жена Ульяна. Знакомство с поэзией Костричкина началось с его стихотворения о несчастной любви:

Ненужная жизнь, уходи!

Пусть гибнет она за любовь!

По ее белоснежной груди

Струилася алая кровь…

Его жена тогда благоговейно сложила на груди руки и даже прослезилась. А потом положила в его тарелку горку горячих котлет, издающих восхитительный аромат. Котлеты были коронным блюдом Ульяны, и Костричкин подозревал, что если бы о кулинарии судили, как о поэзии, то его жена числилась бы в ряду «великих». Но поэт Николай Костричкин умалчивал об этом.

Как само собой разумеющееся, из почтения к поэзии жена стала называть его «Николай Иванычем», хотя раньше называла Коленькой. Когда у Костричкиных протекла канализационная труба, Ульяна решила, что негоже заниматься мужу такими приземленными делами, и позвала на помощь соседа по лестничной клетке – Антон Григорьича. Тот подрабатывал сантехником, потому как пенсии не хватало. У Костричкиных пенсии тоже не хватало, но им иногда помогали уже взрослые дети, а жена Улька за свою жизнь научилась как-то сводить концы с концами. Так что, несмотря на всеобщий кризис, дискомфорта пока не ощущалось.

Вечерами заходил теперь уже ставший своим Антон Григорьич. Опасливо поглядывая на Ульяну, ставил на стол бутылку, и начинался вечер поэзии. Для Ульяны читалось неизменное стихотворение о трагической любви. В этом, правда, наблюдалась некая конъюнктурность, потому как после этого участникам поэтического вечера Улька привычно подкладывала исходящие паром котлеты. Дальше репертуар становился свободным. Любовь к поэзии сантехника Григорьича возрастала пропорционально убыванию спиртного в бутылке. Он выпивал очередную рюмку и прочувствованно обращался к Костричкину:

– Давай, Николай Иваныч, мое любимое, про «скупую мужскую»!.. Уважь соседа!

В этом месте Костричкин в который раз значительно хмурил лоб и отвечал:

– «Скупая мужская» – это плагиат! У меня совсем другие слова, лучше! Вот послушай:

Мужская слеза горяча,

Сердце любое растопит,

Не руби, дорогая, с плеча —

Чувства так можно угробить!

– Вот-вот, – одобрительно кивал головой сантехник, – как это ты, Иваныч, точно изобразил!

И вытирал платком блестевшие от пота щеки. Впрочем, ситуация позволяла думать, что вытирались слезы. В это время раздавался голос Ульяны:

– Коля! Пора отдыхать, поздно уже! Соседи будут жаловаться.

Когда жена называла Костричкина Колей, он знал, что возражения не принимаются, поэтому с сожалением захлопывал распухшую от поэзии толстую тетрадь, кстати, подаренную тем же Антон Григорьичем. До выхода на пенсию Григорьич работал бригадиром на стройке, и таких неиспользованных тетрадей учета стройматериалов у него осталось много.

И вот неожиданно для всех поэт Костричкин перестал писать стихи. Как он объяснил – нет вдохновения. Антон Григорьич пытался было привлечь это самое вдохновение замысловатыми названиями бутылок от благодарных заказчиков. Вдохновение не появлялось. Оно исчезло бесследно. Те строчки, которые Костричкин вымучивал часами, можно было заменить одной – «нет в жизни счастья». Но эту тему он уже осветил раньше.

– Брошу писать! – неизвестно кому вслух грозился Костричкин, опасливо оглядываясь, чтобы не услышала Ульяна.

Между тем жена стала называть его Коленькой, что было особенно горько. И только Григорьич сохранял верность поэзии, периодически поражая соседей разнообразием подношений его заказчиков.

К слову сказать, Николай Костричкин посещал литературный кружок, но, как правило, приходил оттуда хмурым и не в настроении. Вот и в этот раз, придя домой, он сидел за своим столом, держа в руках измятый клочок бумаги и в который раз вглядываясь в него. В конце концов Ульяна не выдержала и спросила:

– Что можно читать так долго на таком маленьком клочке бумаги? А может, это любовная записка?! – И требовательно приказала: – Читай вслух!

Костричкин как-то весь съежился, ему совсем не хотелось читать вслух то, что было в бумажке. Но, зная нрав Ульяны, стал читать:

Небес тугих влажнеющая дрема,

Впитавшаяся в облако река,

Щетиною заросшая щека,

Пятно травы на буром глиноземе…

На этом текст обрывался. Костричкин взглянул на жену, и та испугалась. Она еще никогда не видела такого выражения на его лице. Пугало то, что она не могла его определить – тоска, грусть и одновременно восторг. Костричкин еще раз повторил строчку: «Небес тугих влажнеющая дрема…» – и с отчаянием взглянул на Ульяну:

– Уля, ведь мне никогда таких строчек не написать, сколько бы я ни жил!

Ульяна встревоженно молчала, но чувствовала, что надо что-то сказать:

– Ну так что же? А у тебя другие строчки, душевные. Они мне нравятся!

Было видно, что Костричкина это не утешило. Весь вечер он молчал. И только перед сном обратился к жене с просьбой:

– Уля, ты разбуди меня завтра пораньше. Надо помочь Антон Григорьичу, у него большой заказ. – Потом, помолчав, добавил: – Он давно меня зовет.

Ульяна подумала, что, возможно, муж ждет ее возражений. Но что-то ее остановило… Поэтому ответила:

– Хорошо, разбужу.

Утро встретило Костричкина ласковым голосом жены:

– Николай Иваны-ыч! Пора вставать!

Сельский быт

Ежедневно частный автобус отвозил односельчан в районный центр на рынок. После того как жена водителя Оксана повесила на окна автобуса цветные занавесочки, автобус стали торжественно называть «рейсовым». Хотели еще дополнить словом «экспресс», но уж больно бросалась в глаза толстая веревка около водителя, одним концом привязанная к рулю, – что-то она там соединяла, поддерживала… Короче говоря, без веревки рейсовый не двигался. Да и рейса-то всего было пятнадцать километров.

Важным делом было загрузиться в автобус. Сначала передавали из рук в руки мешки, сумки, ведра… И уже потом вопреки всем законам физики втискивались пассажиры. Каждый раз вызывало удивление, как такое количество людей может поместиться в маленьком автобусе образца прошлого века. Невероятно, но, оказывается, может.

И вот, наконец, рейсовый отправлялся в дорогу. Конечно, каждый старался придвинуться ближе к своим вещам. Окна были доверху завалены поклажей, и чтобы разглядеть что-нибудь, надо было привыкнуть к сумеркам.

Приятной внешности женщина безуспешно пыталась пробраться к своему ведру – оно стояло сверху, на мешках. В ведре она везла дочери яйца к праздничному столу. Намечалось торжество по поводу именин зятя. Женщина громко себя корила:

– Вот глупая, почему я не позаворачивала яйца в газетку?

Мужчина, который случайно оказался около ее ведра, рассудительно промолвил:

– А что бы тебе та газетка помогла? Ведь яйца уже и так прикрытые, на них сверху кто-то положил мой подшипник. Я везу его сыну – трактор ремонтировать.

Хозяйка ведра умолкла на полуслове и осталась стоять там, где стояла.

Из середины автобуса послышался детский голос:

– Бабуля, я хочу пись-пись!

– Потерпи, Юрик, мы скоро приедем, а пока – вот тебе конфетка, съешь.

В это время бабка Настасья, которая сидела на самой галерке, громко позвала:

– Сватья Оля, где вы там? Передайте мне, пожалуйста, ту таблеточку от головы, которую прошлый раз давали, она мне так помогла! А то чувствую, что снова, наверное, голова будет болеть!

Сватья Ольга сразу же откликнулась на просьбу:

– Есть-есть, сватья, таблеточка! Я без нее никуда. Вот, заворачиваю ее в платочек и передаю…

Пестрый узелок замаячил поверх голов и где-то плавно исчез посреди автобуса. Вдруг на весь автобус послышался звенящий женский голос:

– Мужчина, уберите, в конце концов, руку с моей спины! Уже не хватает никакого терпения!

Звучал резонный вопрос:

– А куда же мне ее деть в такой тесноте? – И мужчина, чуть помолчав, добавил: – Никогда не думал, что спина может находиться ниже пояса.

– В таком случае тем более уберите свою руку! – взвизгнул голос.

Тут же последовал совет, адресованный мужчине:

– Ты, Андрей, положи руку на бабку Настасью – она не будет жаловаться.

– Бабуля, я конфетку съел, а пись-пись все равно хочу, – опять послышался детский голос. На что сразу же откликнулся мужской бас:

– А не только ты один, мальчик, хочешь! – И уже громче, на весь автобус: – Что-то мы, граждане, долго едем!

Бабка Настасья, которая высчитала, что таблетка уже должна к ней дойти, громко вопрошала:

– У кого застрял розовый узелок? Передайте его мне, пожалуйста!

В это время молодая женщина пыталась залезть под сиденье, ей это никак не удавалось. Сидящая рядом бабушка уговаривала женщину:

– Ну что тебе не сидится? Ну подевалась куда-то твоя босоножка, так держи ту, которая осталась. Будет для образца. – И уже громко, ко всем присутствующим: – Граждане, посмотрите, может, где лежит ничейная обувь, подвиньте ее к нашему сиденью. Не идти же женщине на рынок в одной босоножке!

И опять нетерпеливый мужской бас:

– Да что же это такое, что мы сегодня так долго едем? И окна, как назло, все заставлены, ничего не видно!

Каждый начал высказывать свои домыслы. Возможно, водитель заезжает за кем-то лично домой. Дед Павел, стоящий в проходе (сидячего места ему не досталось), сообщил догадку, что, наверное, автобус захватил террорист… На какую-то минуту воцарилась гнетущая тишина. Бабка Настасья с галерки (к ней таблетка от головы так и не дошла), которая уловила изо всей фразы лишь последнее слово «террорист», заинтересованно воскликнула:

– Надо спросить, куда он нас везет! Если он поедет через Виноградовку, так там же живет моя племянница!

– А что он хочет от нас? – оживленным голосом спросила женщина, везущая яйца. – Я могу отдать ему все, что везу. Пусть забирает с ведром!

Хозяин подшипника заметил:

– Зачем террористу твое ведро с битыми яйцами? Он будет собирать деньги.

Из глубины автобуса послышалось предложение:

– У меня есть пять долларов. Я могу их хоть сейчас передать – пусть берет.

– Серега, это, наверное, те доллары, которые ты купил у цыганки. Она мне тоже предлагала за два рубля.

– Нет, я купил за три, везу внуку: он собирает картинки. Но для общего дела могу отжалеть.

Среди шума и гвалта неожиданно запел петух, которого везли на продажу. Голос у петуха был звонкий и сильный. Пассажиры умолкли. Петух пел и, казалось, не думал останавливаться. Хозяйка петуха объявила:

– Пока не пропоет двенадцать раз – не затихнет.

Все хором начали считать:

– 11, 12, 13, 14…

– Да что же это такое, когда он замолчит? – послышались окрики.

Чей-то рассудительный голос посоветовал:

– Освободите окно от сумок, чтобы стало светлее, тогда петух утихомирится. Птица думает, что полночь, вот и поет.

Кто-то освободил окно, сразу стало светлее, петух умолк, и только хотели продолжить тему террориста, как вдруг послышался голос водителя:

– Дамочка, которая едет на автобусную станцию, не волнуйтесь! От этих пассажиров еще не такие глупости можно услышать. Как я и обещал, в седьмом часу будете на своей остановке. Немножко задержались, потому что заезжал на поле к свояку-трактористу, взял солярки.

Все затихло. Автобус остановился около рынка. У хлебного киоска были слышны разговоры:

– Анюта, ты слышала? Дубковский рейсовый автобус сегодня захватил террорист!

– Ох, горюшко! У меня же в Дубках столько родни! А что же дальше было?!

– Так говорят, что сразу же отпустил, потому что руль был не в порядке…

Экстрасенс

(Из цикла «Невыдуманные истории прошлого времени»)

Моя милая мама, царство ей небесное, владела замечательным искусством рассказчика. Сама об этом не подозревала, и, наверное, поэтому рассказы ее были естественны и неподражаемы.

Расскажу случай, который произошел с мамой давно, теперь уже в прошлом веке, еще во времена знаменитой перестройки. Тогда особенно бурно начал развиваться, притом в разных направлениях, частный бизнес. Народ осваивал новые слова, к примеру – «экстрасенс». Многие путали его со «сникерсами» и «памперсами». Моя мама охотно перенимала новые слова и всегда к моему приезду поражала меня пополнившимся словарным запасом.

Чтобы сохранить неподражаемость ее речи, пишу от первого лица.

Надюшка, расскажу тебе, как мы ходили с Настасьей (старый дракон, а не женщина) к экстрасенсу. Я бы сама не пошла, потому что моя душа чувствовала, что это глупости, но этот же дракон в юбке вечно меня куда-нибудь втянет…

Накануне вечером прибегает ко мне Настасья и говорит: «Анюта, в соседнем селе Василиха объявился экстрасенс! Лечит все болезни и общее состояние человека. Так что давай пойдем. Если выйдем в четыре часа утра, то будем в очереди первыми. Очередь там огромная – люди валом валят со всех деревень».

А ты, дочка, знаешь: до Василихи пятнадцать километров. Мы с тобой когда-то туда ходили, там живет много нашей родни. Согласилась я с нею, думаю: здоровье плохое, болею, а вдруг поможет хоть немножко? Деньги не такие большие – пять рублей, решила – пойду!

На второй день рано утром мы уже были в Василихе. Оказывается, люди становились в очередь за трое суток вперед. Они там, Надюшка, спали, завтракали и обедали. Но когда мы подошли, нам передали, что сегодня доктор примет всех по какому-то ускоренному методу. Якобы он сам так сказал. Мы с Настасьей обрадовались и тоже стали в очередь. И действительно, смотрим, народ впереди нас оживился, двигаться стал быстрее, наконец и наша очередь подошла.

Выходит на порог миловидная женщина в белом халате и цветастом передничке и говорит нам: «Заходите, женщины, шесть человек, доктор вас сейчас примет».

Заходим мы с Настасьей, и с нами еще четыре девушки из соседнего села. Им где-то лет по шестнадцать.

Помещение, Надюша, было не очень хорошее, раньше там был амбар для зерна, а сейчас после этой перестройки он стоял пустой. Но мусор подметен в кучку, в углу – веничек, земляной пол побрызган водичкой – вроде и чистенько.

Как только мы переступили порог, женщина в белом халате говорит: «Больные, давайте по рублю для медсестры!» – это для нее, значит. Передничек свой подоткнула и складывает в него рубли. И говорит дальше: «Там, на табуретке стоит эмалированная миска, так в нее, женщины, кладите по пять рублей для доктора, а потом подходите ближе, и начнется сеанец».

Все мы выполнили, как она говорила – и по рублю, и по пять положили, ну и подходим уже к этому самому сеанцю. За столом в белом халате сидит доктор. Надюшка, такой красивый на вид мужчина – глаз не оторвать! Где-то ему лет сорок, а может, и нет, потому что лицо румяное, без единой морщинки! Вот только какого роста был – не знаю, потому что он из-за стола не подымался. Подходим мы к нему, а он и говорит: «Ну, больные, если положили деньги в миску, тогда садитесь на скамейку все в ряд».

Длинная скамья стояла вдоль стены, подальше от докторского стола. Подошли мы к скамейке и в самый раз все поместились. Наверное, так и было рассчитано. Я-то, Надюшка, быстро сообразила, что это и есть тот ускоренный метод, потому что дальше в углу стояла коротенькая скамеечка на двоих больных, а он стал принимать по шесть человек. Ну ничего. Разместились мы так: у самого краешка садится Настасья, потом я, и около меня садятся девушки. Я за ними присматривала, потому что они как только переступили порог, так сразу стали хихикать. Позору с ними не оберешься!

Сидим мы так, смотрим на доктора и ожидаем сеанец. Он поднимает над головой руки и громко, на весь амбар, говорит: «Засыпайте, засыпайте, засыпайте! Засыпайте больные, а проснетесь – здоровые!»

И умолк. А мы сидим. Посидели мы так минут пять. На девушек я шикнула, чтобы не смеялись, говорю: «Если не хотите спать, так хотя бы сделайте вид. Перед доктором неудобно – он же старается». Я глаза прикрыла ладонью и вдруг чувствую, что Настасья прислонилась к моему плечу и спит, да еще и похрапывает. Я-то, Надюшка, знаю, что Настасья уснула не от экстрасенса – она еще в очереди спала. У нее свиноматка ночью опоросилась, и, конечно, Настасья была уставшая…

Так мы и сидим: Настасья спит, я прикрылась рукой, потому что признаюсь, дочка, меня тоже смех разбирал, девушки притихли, смотрят на доктора. Вдруг слышу, девушка, что сидела рядом, шепчет мне на ухо: «Тетя, доктор уснул!» Я руку от глаз отняла, смотрю, а он и вправду спит! Но, думаю, не позволю, чтобы девицы гоготали, и говорю им: «Это так нужно для сеанцю! Он не спит». А они еще больше стали хихикать, еле их усмирила. Говорю: «Сами не спите, так дайте хоть старой женщине поспать, она уставшая».

А дальше, Надюша, совсем смех – экстрасенс так стал храпеть, что на окошке амбара над столом задрожала паутина!

Короче, экстрасенс с Настасьей спят, мы с девушками смеемся, а медсестра пошла во двор набирать следующих больных. Заводит их к доктору, а нам говорит: «Выходите, женщины, ваше время закончилось. Потому что во дворе еще очень много пациентов!»

Мы вшестером проходим около стола доктора, а он показывает пальцем на Настасью и говорит: «Эта женщина – хороший медиум!»

Вышли мы, дочка, из амбара и пошли домой полем – пятнадцать километров.

По дороге Настасья просит меня: «Не рассказывай, Анюта, соседям, а то засмеют!»

Я это никому и не рассказывала, только тебе одной, Надюшка. А все-таки нет-нет да и вспомню, что выбросила задаром шесть рублей, и ругаю себя последними словами… А может, этот экстрасенс немножко мне и помог? Мне кажется, что я стала лучше себя чувствовать. А ты как, Надя, думаешь?

Завтрак

(из цикла «Невыдуманные истории прошлых лет»)

Утро было неудачным. Горшок с похлебкой в печи перевернулся, осталось всего ничего – на донышке. Бабка Ксеня вылила остатки в общую миску, но этого было явно мало. Взрослые немножко похлебали и ушли на работу – на ферму надо было идти еще затемно. А детям, Нюсе и Евке, конечно же, не хватило. Они вопросительно голодными глазами смотрели на бабушку, но той нечего было им дать.

– Идите к воротам, выглядывайте дядю Петю. Он вам всегда хлеба приносит, когда идет на работу. Или ждите обеда, сейчас нет ничего!

Девочки, понурив головы, вышли на улицу, потом, не сговариваясь, дружно ринулись к воротам. Улица была пустая, в поле так рано еще не шли. Тем не менее дети вглядывались в даль, откуда должен идти дядя. Евка радостно вскрикнула:

– Идет, идет! Смотри!

Старшая Нюся, ей было уже шесть лет, снисходительно охладила восторженность сестры:

– Глупая, то дед Павло идет. Видишь, палица в руках, он всегда с нею ходит.

Евка насупилась, хотела было тереть глаза, но сестра предложила:

– Твоя крестная уже ходит по двору. Подойди к забору, может, опять даст тебе грушу… Помнишь, она тебе давала? А ты всю съела, мне даже откусить не дала!

Евка жалобно посмотрела на сестру, оправдываясь:

– Я нечаянно! Я больше так не буду!

Хотела было подходить к соседскому забору, но Нюся вдруг уверенно сказала:

– А вот это уже точно дядя Петя идет!

Сестры вглядывались в даль, пытаясь определить, большой ли кусок хлеба им сегодня перепадет? Дядя всегда прятал его за пазуху. Мимо прошла в сарай баба Ксеня, и девочки радостно известили ее:

– Идет! Дядя Петя идет!

Старуха также подошла к воротам и стала ждать вместе с детьми.

Петя, ее самый младший, как шутливо называют – поскребыш. Каждый день заходит проведать маму. В кого он такой жалостливый уродился, Ксеня и сама не понимала! Всех жалеет. Сам недавно женился. Семья невестки зажиточная, их куркулями называют. Умудряется как-то Петюня каждый раз детям, своим племяшкам, кусок хлеба принести, дай Бог ему здоровья!

А вот и подходит уже ее сыночек! А худющий, в чем душа держится?

– Доброе утро, мама! Ну как вы тут? Как ваша поясница? Натирали?

– Лучше, сынок! Спасибо, помогло растирание!

Нюся и Ева завороженно глядели на застегнутую фуфайку дяди, от нетерпения переминаясь с ноги на ногу и ожидая, когда же он полезет рукой за пазуху?

В конце концов дядя Петя с горестной миной на лице произнес:

– Не смог сегодня взять хлеба. Не было надрезанной буханки. Завтра обязательно принесу…

После короткой паузы дети дружно заревели. Ксеня, глядя, что сын едва ли сам не плачет, стала выговаривать внучкам:

– А ну прекратите, бесстыжие! Дядя и так каждый день вам приносит хлеб. Думаете, легко ему взять, чтобы никто не увидел?

Потом, успокаивая сына, продолжила:

– Иди, сынок, не волнуйся. Ничего с ними не случится. Вон в печи похлебка варится, поедят днем.

Дядя ушел, девочки безнадежно смотрели ему вслед, горестно вытирая мокрые щеки. Евка села на покосившуюся скамейку под домом и стала прутиком направлять блестящего жука в сторону куста, приговаривая:

– Ползи, дурак, под куст, на дороге затопчут…

Нюся все еще стояла у ворот. По улице к дому бежал петух, удирая от соседского. Они всегда дрались. Девочка взяла веник, намереваясь огреть им чужого задиру. И вдруг увидела в клюве своего петуха весь поклеванный кусочек хлеба! Петух, обрадованный, что оказался на своей территории, начал клевать добычу. Нюся кинулась отнимать хлеб, но петух был почти с нее ростом, а когда подпрыгивал, так и вовсе на две головы выше.

Поединок был жестоким. Петух ни в какую не хотел расстаться с хлебом! Пару раз больно клюнул Нюсю в ногу. В конце концов девочка плашмя упала на петуха, тот успел отлететь в сторону, выронив при этом поживу. Нюся нащупала рукой у себя под плечом долгожданный трофей. Продолжая лежать, она осмотрела скоринку, откусила и с наслаждением стала жевать… Это было даже вкуснее дяди-Петиного хлеба! Девочка поднялась на ноги, откусывая от корочки маленькими кусочками, чтобы дольше хватило. Так увлеклась, что совершенно забыла о сестре и когда обнаружила около себя Евку – удивилась. Та завороженно провожала глазами каждый исчезающий во рту Нюси кусочек хлеба. А увидев, что сестра положила в рот остаток, громко заплакала.

Нюся, очнувшись, прекратила жевать, так и зажав зубами хлеб, не зная, как успокоить сестру:

– Евка, не плачь! Я тебе в обед свою похлебку отдам!

Хлеб во рту мешал говорить, она шепелявила и, видя, что сестра продолжает плакать, вытащила изо рта размякший от слюны кусочек и сунула в рот Евки. Та сразу же умолкла и с расширенными от наслаждения глазами стала жевать хлеб.

Бабушка Ксеня управлялась во дворе по хозяйству. Петух около сарая возмущенно кукарекал. Нюся и Евка выглядывали дядю Петю с работы – может, он и сегодня принесет им с поля сурепку. Она, если свежая, вкусная…

Результаты года

(из цикла «Невыдуманные истории прошлых лет»)

К отчетному собранию готовилось не только начальство, но и все жители поселка. Время проведения выбрано удачно – после рождественских праздников, чтобы ни на что другое не отвлекаться. Собирались в клубе. С утра завклубом накрывал красным полотном стол для заседаний, ровными рядами расставлял длинные скамейки и протапливал старинную голландскую печь.

Девушки возбужденно обговаривали наряды, советуясь друг с другом, что надеть. Будет много новых парней с соседнего села, хозяйство-то общее. Женщины в возрасте жарили еще с вечера семечки – подсолнечные и тыквенные. Набивали ими карманы, а более практичные прихватывали и в узелке, чтобы наверняка хватило. Мужчины снисходительно посмеивались, спорили на «интерес», какое место их показатели займут по району.

Девица Зинаида надеялась встретить на собрании того парня, с которым познакомилась на слете молодых агрономов. Он из соседнего хозяйства и сегодня приедет обязательно, может, даже и выступать будет. Надо Зинке так сесть, чтобы он ее увидел. Его звать Андрей. А она-то, идиотка, назвалась Ларисой. Зачем?! Красивое, как ей казалось, имя «Лариса» она придумала «на выход», для знакомств. Зина уж больно простое. И что теперь делать, если он к ней обратится?

«Ладно, как-нибудь выкручусь!» – подумала Зинаида, с удовольствием примеряя новую вязаную шапку.

Вдова Игнатиха, мать двух взрослых дочерей, также питала надежды на собрание. К слову сказать, никакая она не вдова: многие помнят, как Игнат в полном здравии оставил ее с двумя маленькими дочками и отбыл в неизвестном направлении, прихватив себе в попутчицы молодку из соседнего поселка.

Сейчас дочерям было: одной – двадцать семь, другой – тридцать лет.

Хотелось матери хотя бы Нюську, которая моложе, выдать замуж… Да, они у нее неказистые, но ведь на каждый товар есть купец! С другого села будет много народа. А вдруг там ее судьба?

– Надевайте самую дорогую одежду! Нечего ее в шкафу мариновать!

Игнатиха посмотрела на одну, затем на вторую девицу и не выдержала:

– Что же вы у меня такие неприглядные? В кого только пошли? Глядите на меня, свою мать! Я была красавица!.. Да и сейчас еще ничего, – добавила она после паузы.

Между прочим, девицы Нюся и Варвара как две капли воды были похожи на мать. Костистые, с крупными, в форме сливы, носами, мать и дочери мало чем отличались друг от друга. Но Игнатиха думала по-другому:

– В папашу своего вы пошли. Вот в кого! Уж до чего паскудная рожа, а кобель тот еще был!

Когда не было посторонних, вдова резала правду-матку. Посмотрев на себя в зеркало и манерно поправив платок на голове, Игнатиха окончательно утвердилась в своем мнении:

– А ваша мать – красавица!

Девицы, особенно Нюська, усердно начали наряжаться на вечер в клуб. Старшая Варвара с удовольствием приколола к берету брошку, подаренную когда-то крестной. Нюська с завистью смотрела на сестру, плаксиво жалуясь матери:

– Мам, а что я прицеплю на шапку? Мне Варькина брошка очень к лицу!

Вдова, делая ставку на младшую, в приказном порядке распорядилась:

– Варушка, дай на сегодня брошку Нюсе!

Варвара обиженно воскликнула:

– Это почему же?!

– Дай, говорю тебе! – значительно молвила Игнатиха.

Поскольку руководила в доме мать, девицы подчинялись ей беспрекословно. Поэтому старшая засопела и бросила брошку на стол. Нюська с чувством превосходства стала примерять ее на свою шапку.

* * *

Помещение клуба было битком набито. Заняли все скамейки. За столом сидело начальство – приезжее и местное. Будущий агроном Зинаида (она училась заочно) чуть припозднилась и с трудом нашла место на лавке рядом с толстой бабкой Глашей. Сидеть было неудобно: с одной стороны – стенка, с другой – Глафира, которая еще до начала собрания начинала похрапывать. Но за столом напротив сидел знакомый Андрей, его было хорошо видно. Ее он тоже, кажется, заметил, поэтому девушка, смирившись с неудобствами, так и осталась рядом с Глафирой.

Вдова Игнатиха флагманом проплыла по проходу, ведя за собой Нюську и Варвару. Нюська время от времени жеманно трогала рукой брошку на своей шапке. Варвара, пытаясь скрыть досаду на лице, старалась улыбаться. Увидев на скамье незнакомых приезжих мужчин, Игнатиха стала решительно рассаживать между ними дочек.

Всюду слышалось лузганье семечек. По проходу спешили опоздавшие, перегукиваясь:

– Сватья Наталя! Идите сюда, я заняла для вас место!..

Затем председатель постучал карандашом по графину с водой, требуя внимания. Сидящие зашикали друг на друга, и в конце концов воцарилась тишина. Первым взял слово бухгалтер. Он сыпал цифрами, сравнивал показатели прошлого года с текущим… Мужчины с галерки не выдержали, крикнули:

– Ты, Антон Захарыч, скажи, на каком месте наше хозяйство? А эти цифры мы все равно не запомним!

Узнали, что вышли по району на пятое место. А если учесть, что всего восемнадцать хозяйств, так очень даже неплохо.

Выступающие сменяли друг друга, но внимание к ним поубавилось. Еще интенсивнее стали лузгать семечки. Шепот сменился сначала тихим, потом громким разговором. Зал зажил своей жизнью. Девушки хихикали, переглядываясь с парнями. И только Зинаида тихо маялась, прижатая к стенке мощным плечом бабы Глаши. Начинала жалеть, что вообще села, лучше бы постояла. Вон сколько молодежи стоит вдоль стенок! Глафира между тем положила голову на плечо Зине и храпела так, что сил не было… И даже самые высокие показатели вряд ли бы ее разбудили!

Правда, с этого места хорошо было видно Андрея. Он даже сочувственно ей улыбался, когда храп соседки раздавался слишком громко. Все это время Зинаида судорожно придумывала, как объяснить парню свой дурацкий вымысел с именем Лариса…

«Извинюсь и прямо скажу, что звать меня – Зинаида!»

Приняв окончательное решение, девушка повеселела, повернулась в сторону храпевшей соседки и даже чуть подтолкнула ее плечом, чтобы удобнее сесть. От толчка храп Глафиры оборвался на самой высокой ноте. И на какую-то минуту в зале повисла тишина. Поднявшийся для доклада бригадир Степан Павлович никак не решался ее нарушить, потому как речь, которую он репетировал вчера дома перед женой, требовала выкриков, громких реплик… А тут вдруг – безмолвие. Пока бригадир в растерянности искал глазами жену Татьяну на предмет подсказки, баба Глаша в это время издала гулкий, непристойный звук, от которого сама же проснулась и удивленно спросила:

– А что такое?

Взоры всех были прикованы к Зинаиде и Глафире. Девушка с пунцовым лицом безнадежно пыталась отодвинуться от бабы Глаши и показать свою непричастность к произошедшему, но смогла только плотнее вжаться в стенку. Тем не менее, пытаясь донести истину к сидящим в зале, девица воскликнула:

– Тетя Глаша, вы воздух спортили!

Отдохнувшая Глафира пребывала в благодушном настроении, поэтому кротко посоветовала:

– То спорть и ты!

Зинаида, хватая ртом воздух и все еще надеясь спасти положение, продолжала:

– …Да еще так громко, на весь клуб!

На что баба Глаша резонно заметила:

– Ты молодая, у тебя еще громче получится…

Последние слова Глафиры потонули в диком хохоте окружающих. Безнадежно махнув рукой, сел на свое место бригадир, так и не начав доклада. Председатель судорожно стучал карандашом по графину, потом поменял карандаш на пробку от графина (она потяжелее), но все равно ничего не было слышно. Собрание было закончено, о чем председатель буквально прокричал, чтобы его услышали хотя бы в передних рядах.

Между тем народ не спешил расходиться, ожидались танцы, и парни переставляли скамейки к стенам, освобождая место посередине. Для Зины ни о каких танцах после произошедшего и речи не могло быть, поэтому она поспешила выбраться на улицу. Чья-то рука оказалась у нее на плече, и прозвучал знакомый голос:

– Зина, здравствуй! Как добралась тогда домой? Успела на последний автобус после семинара?

От неожиданности девушка вздрогнула и машинально ответила:

– Нормально, успела.

Затем после паузы, засмущавшись, все же спросила:

– Как узнал, что я – Зинаида?

Андрей, пребывающий почему-то в радужном настроении, широко улыбаясь, ответил:

– Бухгалтер Антон Захарыч к тебе обращался и назвал Зиной. Ты разве не слышала?

Она отрицательно качнула головой, а парень с явным удовольствием продолжал:

– А я обрадовался, узнав твое настоящее имя!

Увидев вопрос в ее глазах, поспешил объяснить:

– Понимаешь, мой батя мне уши прожужжал: «Ищи себе невесту с именем Зина. Две Зинаиды у нас в доме есть, приводи третью. Как позовем: «Зина, неси кушать!», а они все три и принесут! Во будет житуха!

Но на лице девушки все еще было непонимание, и Андрей рассказал:

– Мой брат Виктор женился на Зинке, бывшей однокласснице. Наша мама тоже Зина. Отец (он у нас шутник) считает, что не хватает третьей.

И вдруг Андрей тоже засмущался и даже покраснел. Глядя куда-то в сторону, произнес:

– Когда увидел тебя на семинаре, загадал: «Пусть будет у девушки имя – Зинаида…» А ты почему-то назвалась Ларисой.

Вокруг все еще слышались шутки по поводу невозмутимости бабы Глаши, которая в это время не спеша направлялась в сторону своего дома. Зина с Андреем стояли посредине тропинки, и проходящие мимо толкали их со всех сторон. Андрей не выдержал, предложил:

– Я провожу тебя до дома, ты не против?

Она была не против. Молодые люди не торопясь пошли вдоль улицы.

Андрей о чем-то рассказывал, Зина согласно кивала головой. Иногда невпопад, потому что мысленно она уже несла в руках исходящее ароматным паром блюдо вслед за двумя Зинаидами…

Девицы, Нюська и Варвара, также не остались на танцы, а шли вместе с матерью домой. С ними шел хромой Тимоха, приехавший на собрание из соседнего села.

Тимофей славился умением точить ножи, косы, лопаты. Начиная с весны, он ходил по домам, приводя хозяйкам в порядок домашний инвентарь. Сколько лет было Тимофею, никто точно не знал. Казалось, ход времени не оставлял отпечатка на его внешности. К его хромоте все привыкли, впрочем, как и он сам. После того как схоронил несколько лет назад мать, Тимофей жил один. Одинокие молодицы пытались прибрать его к рукам – мужик он еще не старый, пьющий в меру. Опять же в доме всегда будут наточенные ножи. Но… не давался Тимошка никому в руки, и когда очередная чаровница заигрывала с ним, делал вид, будто ничего не понимает. В конце концов его оставили в покое. И когда заходила речь о хромом Тимохе, бабы крутили пальцем у виска. А более отъявленные шушукались и, покраснев, хихикали.

Сейчас Тимофей шел рядом с Варварой, объясняя ей, сколько видов напильников и брусков существует.

– Почему у молодых не получается толком направить косу? – горячо вопрошал Тимоха. – Да все от лени. Во-первых, ее надо тщательно отбить! Ну а потом – бруском, да не одним, а несколькими. А зачищать все-таки надо напильником… Они у меня в сарае под номерами все лежат.

Тимошка увлеченно жестикулировал руками, и Варвара вынуждена была время от времени по новой приноравливаться к его хромоте. Нюська, пытавшаяся поначалу также идти рядом с мужчиной, сбилась с шагу и осталась позади. Что касается Игнатихи, то она озадаченно смотрела на Варвару с Тимофеем, явно пытаясь что-то решить. В голове мелькнула мысль: «Могла бы и я на него внимание обратить!»

А Тимоха, обретя благодарного слушателя, мечтательно продолжал:

– Я тебе все напильники покажу, как приедем ко мне. А есть у меня один такой, который на случай берегу. Вот твой нож им и наточу. Только не забудь взять!

Варвара, не отрывая заинтересованного взгляда от своего спутника, согласно кивала головой, а Игнатиха мысленно спросила неизвестно кого: «Она что, сейчас с ним поедет?»

Когда все зашли в дом, Нюська в сердцах отцепила брошку со своей шапки и шваркнула ею об стол.

Мимо дома вдовы Игнатихи народ продолжал идти. Поспорившие на «интерес» мужчины не могли решить, кто выиграл. Дед Корней Осипович, выступающий посредником при любом споре, авторитетно заявил: «Важно – лизуртаты. А они у нас хорошие. Так что справедливо будет – бутылка вскладчину! Год-то был удачный».

На том и порешили.

Яичница

(из цикла «Невыдуманные истории прошлых лет»)

Все, что написано в рассказе, происходило в жизни. Не в этой, а в более суровой. Жизни, которой, и к счастью, и к сожалению, уже нет.

Бабка Александра никогда не употребляла матерных слов. В ежедневных утренних ссорах с соседкой бабой Полькой она обходилась без них.

На ссору Полька сама напрашивалась. Выйдет поутру, локти на калитку положит и наблюдает, как баба Сянька бегает от дома к сараю. В сарай она несет большой, исходящий паром чугун. Прижмет двумя руками к животу и тащит – корм для свиней. Обратно несет уже пустой. Потом торопится с решетом, полным кукурузы, – кур кормить. Высыпет курам зерно, соберет яйца в решето и уже идет медленно, чтобы не побить яйца. В то время яйца были чем-то вроде валюты. Их можно было обменять на спички, соль, керосин…

Баба Полька всегда поджидает именно этот момент. В другое время Сяньку не поймать – носится, что ведьма на метле! Полька не успевает поворачивать за ней голову. А сейчас выступает, как пава, и решето перед собой держит, как хлеб с солью на рушнике. А самой-то из-за решета и не видно! Вон показалась босая нога из-под юбки. Тьфу! Что это за нога – по размеру точно как Полькина рука!

Сянька кичится тем, что она шляхтичка. Поэтому и плохих слов не говорит. Не приучена, видите ли! И муж ее, Григорцьо, тоже был шляхтич. Его еще в финскую войну убили. А Полькин Архип живой. Ну и что, что мужицкого роду, зато живой!

Полька ждет, когда Сяня поравняется с нею, чтобы заглянуть в решето, сколько там яиц. Подозревает Полька, что ее курица кладет яйца в Сянькин сарай. Вот подходит наша паненка:

– Сяня! Моя чубатенькая ночевала сегодня в твоем сарае, так что одно яйцо – мое!

– Не морочь мне задней юбки! У хорошей хозяйки куры ночуют дома!

Баба Сяня не останавливается и на Польку не смотрит, ей некогда. В доме ртов много, и каждого надо хоть чем-то покормить. А Польке все равно, у нее один дед Архип. Вдвоем, как бирюки, живут. Как говорится, ни пеленочки, ни ребеночка!

Между тем Полька не намерена упускать случая и продолжает наступать:

– И петух твой каждый день ко мне во двор забегает. Хорошо, если бы курей топтал, так он же, гад, зерно клюет!

Баба Сяня вынуждена остановиться:

– Мой петух общипанных, грязных курей топтать не будет!

Польке от обиды перехватило дух:

– Так это у меня грязные куры?! Ах ты!.. – Полька обозвала соседку таким словом, которое Сянька в силу своего шляхетства никогда не употребляла.

Стерпеть такое было невозможно, надо отвечать. Тем более обидно, что Александра никогда никакого баловства не допускала, а всю жизнь верна своему Григорцю…

Детей от него нарожала восемь человек. Осталось, правда, только пятеро… Осторожно поставила решето с яйцами в траву, повернулась спиной к калитке, на которой зависла Полька, наклонилась головой к земле и стала спешно задирать юбки по одной себе на голову.

Юбок было много. Сянька дошла до самой нижней – белой домотканой. Задирать ее она не стала, а начала хлопать ладонью ниже поясницы, приговаривая:

– Вот до какого места мне твои слова! Видишь?! Вот здесь они все! – и что есть силы хлопнула себя обеими руками по попе. – А если бы был живой мой Григорцьо, так он бы ни одному твоему поганому слову не поверил!

В это время тщетно ожидающий в хате завтрака дед Архип вышел во двор, подошел к оторопевшей и поэтому молчавшей Польке, взял ее за плечи и подтолкнул по направлению к сеням:

– Польцю, иди да приготовь мне хоть какой-нибудь завтрак! Я уже и так опаздываю на работу.

Баба Полька попыталась было занять прежнюю позицию, отмахнувшись от деда:

– Поищи сам что-нибудь и поешь! Дай мне доссориться!

– Иди-иди, Поля! Я сам за тебя доссорюсь.

Архип толкнул жену в сени и закрыл за нею дверь. Ссориться деду не пришлось, потому как на вражеской стороне продолжалось представление. Уверенная, что ее видит и слышит Полька, Александра никак не могла успокоиться от несправедливых слов, а потому так и продолжала стоять, согнувшись пополам с юбками на голове, припечатывая каждое ответное слово хлопком по заду. Дед Архип сначала изумленно, а потом с интересом стал рассматривать задранные юбки Александры, периодически наклоняясь в надежде увидеть ее лицо. Пятилетняя внучка, вышедшая позвать бабу Сяньку в хату (все хотят кушать!), присела на корточки, отвела рукой подол юбки и, увидев лицо бабушки, сказала:

– Бабушка, а с кем вы разговариваете? Там бабы Польки нет. Там дедушка стоит и смотрит.

Баба Сяня от неожиданности то ли взбрыкнула, то ли подскочила, выпрямившись во весь свой маленький росточек, отчего все юбки упали долу. Возмущенно глядя на деда Архипа, сказала:

– А чего это ты здесь стоишь и высматриваешь? Или, может, мои юбки считаешь?

Дед Архип всегда терялся перед деликатностью соседки, поэтому, покраснев, ответил:

– Да я ничего не видел… Только что вышел из дома, чтобы идти на работу!

Внучка, всегда ратующая за справедливость, выпалила скороговоркой:

– Бабушка, не верьте, дедушка врет! Потому что он давно стоит и смотрит!

Щеки бабы Александры покраснели от конфуза. Она привела в порядок свои юбки, скомандовала внучке идти в хату, ждать завтрака, потом взяла из решета яйцо и осторожно положила его на соседскую территорию, как раз перед Архипом со словами:

– Если у хозяев не хватает яиц – так возьмите у меня! Я не обеднею!

Дед, несмотря на свои шестьдесят пять лет, засмотрелся на миниатюрную руку бабы Сяни, удивляясь, как такими руками можно столько работы переделать… Почему-то ему стало неловко, и он смущенно сказал:

– Да не надо, Сяня! Наверное, та курица не в твоем сарае снеслась…

Но в это время выбежала Полька и подхватила яйцо со словами:

– А чего это – не надо? Вот прямо сейчас и зажарю тебе его на завтрак! Да иди уже в дом кушать, а то вытаращил глаза и смотришь. Не на что здесь смотреть!

Полька взяла мужа за полу одежды и потянула в хату. Александра, поджав губы, осторожно подняла решето с яйцами и тоже пошла в дом.

Случай надолго запомнился в семье бабы Сяни. Потому как на завтрак она приготовила на всех яичницу, из расчета по целому яйцу на каждого! Особенно радовались две внучки. Обделила Александра лишь себя – она, как всегда, кусочком горбушки вымакала после завтрака сковородку. Баба Сяня кушала мало. В конце месяца в сельмаг надо было нести яйца для обмена – в доме заканчивалась соль…

Разбивая на сковородку яйца, Александра приговаривала:

– Какой-то мужик будет кушать на завтрак яичницу, а шляхетские дети – слюну глотать?! Не будет этого!

Еще долго после этого, когда определяли время какого-либо события, говорили:

– Это было после яичницы на завтрак.

Или же наоборот:

– Это еще до того, как мы кушали на завтрак яйца…

Его день

Он знал, что болен. И мама ему так говорила. А еще она говорит все время, что пора бы ему подлечиться. Молчит мама только по пятницам. В пятницу она умирает. День «пятница» он усвоил хорошо. Остальные дни – не очень. Он не помнит их названия. Собственно, остальные ему не нужны. Он живет всегда по пятницам. Так у него меньше болит голова.

Вся стенка у его кровати заклеена листиками с расписанием на этот день. На завтрашнюю пятницу листик не поместился на стенке. Поэтому он положил его в кастрюлю и закрыл крышкой. Кастрюля большая, а листик маленький, тоненький, их много поместится!

Он похвалил себя за сообразительность.

И расписание он пишет каждый раз. Мог бы и не писать. Ведь наизусть все знает. Но писать надо. Еще давно, когда он знал много дней, мама учила его, что жить надо по расписанию. Тогда не была пятница, когда она это говорила, – в пятницу она умирает. А другие дни он не помнит…

С тех пор расписание, по которому он живет, не меняется. Но писать надо каждый день. Потому что каждый день – пятница.

Утром – чистка зубов, зарядка и завтрак. Потом он идет в школу. После уроков заходит в аптеку, покупает маме таблетки от сердца. Они продаются без рецепта, так сказала мама. И быстро домой, потому что дома таблетки закончились еще вчера… А какой это был день – он не помнит.

По пятницам так всегда. Таблетки он кладет на стол… Стол весь ими завален, так же как и стенка вся оклеена листиками. Но в кастрюлю он таблетки класть не будет. Мама их там не увидит. Он будет класть их на подоконник. Подоконник широкий – много поместится!

Он еще раз себя похвалил.

Сегодня он скажет маме до того, как она умрет, что школа очень изменилась. Классы почему-то разбросаны по всем улицам. И выглядят они в виде каких-то больших ящиков. Да! Не забыть сказать маме, что ему теперь деньги на обеды не нужны. В этих ящиках-классах полно еды! А иногда он и таблетки для нее находит. И еще: в каждом классе открыли живой уголок – птицы, собаки, кошки. В некоторых классах – крысы. Только не белые, а серые. За животными он ухаживает. Когда большая белая птица (он не знает, как ее звать) выклевала глаз собаке, он отобрал этот глаз у птицы. Завернул его в бумажку и принес домой. В следующий раз, когда встретит собаку, он поставит ей глаз на место. За это в конце четверти учительница поставит ему хорошую отметку. Мама будет рада. Это будет в пятницу, до того, как мама умрет.

Придя из школы, он становится в угол и стоит там двадцать минут. Так и в расписании написано. В это время умирает мама.

Потому что он ей тогда таблетки от сердца не принес. Заигрался с мальчишками, а после аптека была закрыта. И в угол его мама поставила справедливо.

Он засекает на часах время и честно выстаивает двадцать минут. Так велела мама. А когда выходит из угла, мама уже умерла и ничего не говорит.

В следующую пятницу он, перед тем как встать в угол, обязательно покажет маме собачий глаз, который отнял у птицы. Иначе она не успеет его увидеть. Пусть порадуется… А еще, становясь в угол, он даст маме таблетки – те, которые лежат на подоконнике, они посвежее.

Он опять себя похвалил. И сел писать расписание на завтра, на пятницу…

Мечта

Когда старушки Хармса[1] друг за другом выпадали из окон, одна задержалась. Так появилась ничейная бабушка.

Ничейная бабушка не знала, кто такой Хармс, крепко ругалась матом (приводя в изумление соседа по коммуналке – Архип Николаича) и ходила каждое воскресенье в зоопарк поговорить со своим знакомым орлом. Она ему рассказывала все сны за неделю. И еще у нее была мечта – она давно положила глаз на ремень Архип Николаича… Хотя ремень как ремень, ничего особенного.

Мечта крепла. Ее надо было претворять в жизнь. Вплоть до того, что предмет мечты отнять, украсть! А то ишь ты ходит, подпоясавшись, а пряжка так и сверкает! И бабушка начинала забористо материться, а Архип Николаевич – изумляться.

Однажды у соседской комнаты собрались все жильцы. Люди в форменных фуражках настойчиво оттесняли их от дверей Архип Николаича. Ничейная бабушка, матерясь шепотом, пригнулась и пролезла в раскрытую дверь. Перед ее глазами сверкала блестящая пряжка. Бабушка не отводила от нее взгляда, иначе бы она увидела висевшего на ремне Архип Николаича с застывшим изумлением на лице.

Люди в форме освободили изумленного Архип Николаича от ремня, тело положили на диван. Ремень остался блестеть пряжкой на табуретке. Бабушка, пригнувшись еще ниже, с вожделением шевеля губами, прошмыгнула в глубь комнаты и схватила ремень. Прижав его двумя руками к груди и победоносно выпрямившись во весь рост, она понесла ремень к себе в комнату, как добытое в бою знамя. Опешивший человек в форме машинально посторонился, а потом, спохватившись и крикнув: «Куда?! Это же вещдок!» – понесся за старушкой. Дверь за ними захлопнулась. Оттуда послышались звуки потасовки, визгливый голос старушки: «Он мой! Отдай, урод!» Потом раздался отборный мат в два голоса, и, наконец, тот, который в форме, выскочил из комнаты, неся в руках трофей в виде ремня с блестящей пряжкой. Ничейная бабушка вцепилась двумя руками в форменную куртку, и ее ноги скользили по полу вслед за своей мечтой.

Второй в форме подхватил ремень и положил его в прозрачный пакет, обозначив в сопроводительной бумажке как «вещдок». Визгливым голосом ничейная бабушка кричала: «Ремень мой, отдай!» – и более басовито ругалась. Лица тех, которые в форме, приняли изумленное выражение усопшего Архип Николаича. В конце концов тот, который добыл ремень в схватке, сказал: «Ладно, бабка, если ремень твой, заберешь его по окончании следствия. Я лично отдам его тебе! Только прекрати выражаться!»

Она прекратила выражаться, повторяя, что ремень, конечно же, ее, а как же иначе? А чтобы в следствии его не подменили, она будет дежурить под дверью. А то мало ли что? Знает она таких шиндриков! А ее ремень качественный, сейчас таких нету!

Каждое утро ничейная бабушка приходила к кабинету следователя, садилась около двери и ждала. Дежурный со временем свыкся с ее присутствием и не стеснялся при ней выдувать изо рта огромные пузыри из жвачки. Каждый раз пузыри выдувались разной формы. Когда вылетал особо любопытный экземпляр, бабушка не сдерживалась и с придыханием произносила: «Ишь ты!..» Дальше шла не поддающаяся повторению фраза, заканчивавшаяся словами: «твою мать!».

Потрясенный услышанным, дежурный приходил в себя, выплевывал в корзину для мусора жвачку, поднимался, одергивал форменную куртку и строгим голосом произносил: «Гражданка, будете выражаться, самолично посажу в камеру!» Старушка иссохшей рукой, напоминающей куриную лапку, закрывала рот, откуда слышалось невнятное мычание. Дежурный еще некоторое время подозрительно вслушивался, но ничего не уловив, успокаивался и садился на место.

Но наконец пришел день, когда мечта ничейной бабушки сбылась.

Из кабинета, рядом с которым она сидела, вышел тот, который в форме, и протянул ей бумажный сверток со словами: «Получите, гражданка, свой ремень и не приходите больше сюда!»

Ничейная бабушка вскочила, обеими руками схватила сверток и, проковыряв пальцем в бумаге дырку, как раз попала на блестящую пряжку. Хотела было озвучить нахлынувшие чувства, но, опасливо посмотрев на дежурного, зажала рот все той же куриной лапкой. Вернувшись в кабинет, человек в форме обратился к другому:

«Вот, возьми чек! Занеси в какую-нибудь графу расходов. Может, в конце месяца оплатят. Я же свои деньги заплатил!»

Дома ничейная бабушка наслаждалась победой. Она не ограничивала себя в выражении чувств, слушать было некому – соседская комната пустовала. Бабушка гладила ремень руками, рассматривала его со всех сторон. Победным сиянием сверкала пряжка. «Он намного лучше стал, чем был у этого кретина!» – подумала она, еще больше радуясь. Машинально повесила ремень за пряжку на большой крюк, и он красовался на стенке во всю длину. Затем, немножко подумав, она решила, что у этого «кретина» ремень висел не так. Иначе как его застегнуть вокруг шеи? И потом, обязательно должна стоять табуретка…

Она обязательно во всем этом разберется и сама попробует, чтобы знать, что этот «кретин» имел в виду! Но пока повременит, потому что завтра ей надо купить две упаковки жвачки. Одну себе, а вторую тому, в форме… Пусть выдувает пузыри. Вон они какие бывают!

Интересно, у нее получатся такие же?

Царевна-лягушка

Не понимал Костик, как это получилось. Он котлеты не воровал! А оказалось так, будто украл. Но сам-то он лучше знает!

Утром они с Серегой поднялись тихо, чтобы не разбудить Нюшку – она еще мелкая и спит дольше. Мама рано ушла на ферму, оставила им на столе кастрюлю с гречневой кашей. Их мама теперь работает. Маленькие телятки народятся, а она за ними ухаживает.

Жаль, картошка в огороде еще не выросла, а каша эта уже надоела. Козу Майку положено доить только один раз в день, баба Паша подсказала. Сейчас Костик бросил Майке сена, чтобы не объедала ветки яблони.

Доит козу всегда Костик – научился. Старается, чтобы не увидели мальчишки. Попытались дразнить его «козодоем», но он дал тако-о-й сдачи… Правда, ему тоже попало, но с тех пор больше не обзывают. А коза никого к себе, кроме Костика, не подпускает, даже маму! Бодает, сволочь такая, рогами! Молока дает немного – еле-еле им на троих хватает. Иногда соседка, баба Паша, утром приносит для козы размоченные сухари в ведре. Тогда молока больше на целую кружку. Эту кружку баба Паша берет себе, говоря, что козье молоко очень пользительное при всех ее болячках.

Нюшка залезла как-то рукой в ведро, хотела вытащить себе сухарь, так Майка, зараза, рогами ободрала ей весь локоть. До сих пор болит!

А по утрам всегда хочется есть. Костик вспомнил, как совсем недавно их с Сережкой одна тетя угостила котлетами. Ее зовут тетя Оля. Она живет по этой же улице, только дальше. Ох и вкусные были котлеты! Завернула их тетя в большой зеленый лист лопуха, сказала: на всех. А они с Серегой, пока дошли до своего дома, чуть не все съели. Костик последнюю котлету изо рта у брата отобрал. Отнесли Нюшке, а она, еще глупая, и лопух тоже съела!

* * *

Вот и в этот раз они с Серегой, не сговариваясь, пошли в направлении, где бывает такая вкусная еда. Подойдя к знакомому дому, учуяли аппетитные запахи и стали заглядывать сквозь щели в заборе во двор. Не увидели никого, но исходившее благоухание заставило Костика решительно открыть калитку. Бросив на ходу брату: «Жди здесь!» – он зашел во двор. Надеялся Костик все-таки найти хозяев и попросить угощения.

Просить было не у кого, во дворе – пусто. Под окнами, на длинной лавке, стоял таз с водой. В нем возвышалась белая, расписанная красными розами, кастрюля. Из нее-то и исходил манящий аромат. Сверху, на крышке, лежал кусок кирпича. «Чтобы не залезли коты», – догадался Костик. Он, когда ставит кастрюлю с молоком под куст, чтоб остудить, тоже так делает. Мама научила. Мама многому Костика учит, говорит, что он старший в семье и должен знать, как хозяйничать. Маме одной не справиться.

Несмотря на кирпич и плотно прилегающую крышку, запахи из кастрюли заставили Костика забыть обо всем. Он подошел ближе, снял кирпич, потом крышку с кастрюли и, вдыхая аромат, взял обеими руками по котлете. В голове смутно мелькнуло, что надо бы взять еще одну, для Нюшки… Пока соображал, как взять третью котлету – руки-то две, – в доме скрипнула дверь. От испуга Костик уронил добычу обратно и, уже ничего не соображая, схватил кастрюлю за ручки, прижал к груди и шмыгнул со двора. Сережка, следящий за всем из лопухов, увидел бегущего брата и понесся вслед за ним. Бежали вдоль заборов, прячась под нависшими над оградой ветками. Когда оказались на значительном расстоянии от того дома, остановились передохнуть. Присели под развесистым кустом жасмина и молча, единодушно взяли по котлете… А потом обо всем забыли, так было вкусно!

Насытившись, мальчики перебежками, держась ближе к забору, направились домой. Костик прижимал кастрюлю к животу, прикрыв ее полами рубашки. Попавшаяся навстречу женщина подозрительно оглядела Костика, отчего братья припустили так, что в минуту оказались дома.

Трехлетняя Нюшка к тому времени проснулась и, никого не обнаружив, жалобно скривила рот. Она всегда ревела, когда оставалась одна.

Благоухающую вкусностями кастрюлю Костик поставил на стол. Жалобная гримаса на лице Нюшки исчезла, и она зачарованно уставилась глазами на яркую посудину. Затем неожиданно низким голосом промолвила два хорошо заученных слова:

– Котя, дай!..

* * *

Котлеты были съедены еще до обеда. Пустую кастрюлю Костик вынес из дома и поставил под куст бузины. Косте было настолько стыдно, что он избегал разговоров с братом и сестрой. Вся надежда была на то, что никто не узнает. А к вечеру он незаметно подбросит кастрюлю тете Оле… Если бы можно было вернуть все обратно!

Яркую посудину увидела проходившая мимо Татьяна. Она вспомнила, как утром соседка Ольга причитала у себя во дворе:

– Пусть бы котлеты забирали, на здоровье! Даст бог, еще приготовлю! Но кастрюлю зачем уносить?! Ее невестка подарила мне на Восьмое марта. Кастрюлька приметная, ни у кого такой нет!

Именно ее, приметную, одноглазый пес Штирлиц выкатил из-под бузины и, засунув голову по самые уши, вылизывал дно. Татьяна остановилась, подождала, когда пес убежит, зашла во двор и подняла пустую посудину… Яркие розы подсказали – это соседкина пропажа.

На вытянутых руках, как добытое в бою знамя, она занесла ее во двор Ольге, взахлеб передавая подробности:

– Я, когда встретила этих ободранцев, сразу почуяла: что-то не то! Поверишь, Олька, словно током мое сердце так и пронзило! – Для убедительности Татьяна увесистой ладонью ударила себя в грудь. – Что эта голытьба может нести, обхватив двумя руками?

Ольга, получившая свою пропажу, а потому пребывающая в благодушном настроении, старалась остудить пыл соседки:

– Да ладно! Поели дети, ну и на здоровье! Главное – кастрюля цела!

– И ты так это оставишь?! – взвилась Татьяна. – Нет, Ольгуня! Ты должна сходить к председателю и написать заяву, чтоб неповадно было!.. Хотя лучше я сама схожу. Кастрюлю-то я нашла во дворе у этой хлендры. Хотя какой там двор – мусорная свалка! Тьфу!

Татьяна презрительно сплюнула, попав плевком в пробегавшую мимо курицу, и направилась со двора Ольги. По дороге обдумывала, как бы поубедительнее написать заявление. Невзлюбила она эту Зинаиду с ее выводком детей, у которых папочки на горизонте не наблюдается! А еще Танькин муж Андрей чинил весной у этой приблудной окна. Председатель послал. Эта Зинка, как вернулась из города, поселилась в доме, оставшемся от ее умершей матери. Оно бы ничего, помочь надо, Татьяна не против. Но Андрей до сих пор восхищается «мужеством», видите ли, этой женщины! Прямо так и выразился! Будто такое хитрое дело нарожать детей, да к тому же без мужа!

* * *

Председатель Юрий Антонович, средних лет мужчина, трудился в это время над докладом, с которым должен был выступить в районе на совещании. Послышался стук в дверь, и, не дожидаясь разрешения, в кабинет вошла Татьяна. В руках женщина держала сложенный пополам лист бумаги.

Юрий Антонович, оторвав взгляд от своего сочинения, досадливо спросил:

– Чего тебе, Сидякина? Опять на мужа пришла жаловаться? Сколько раз повторять: время теперь другое. Сейчас не хочет мужик жить с женой – и никакой профсоюз не заставит!.. Так же и женщина может уйти к другому. Короче – демократия! Так что сама договаривайся со своим Андреем. Главное – без рукоприкладства!

Портрет Юрий Антоныча, председателя Бесединского поссовета, бессменно висел в районной администрации на доске почета под рубрикой «Наши лучшие». Главным в своей работе он считал заблаговременно уладить возникавшие распри и склоки. Чтобы, упаси бог, не пошли в район разные жалобы и доносы.

Поэтому, когда Татьяна торжественно положила поверх его доклада свою исписанную от руки бумагу, Юрий Антонович забеспокоился:

– Ты чего это здесь, Сидякина, написала? На кого? Лучше своими словами расскажи!

Председатель недовольно убрал лист бумаги со своего доклада и со словами: «Забери это!» – поднялся из-за стола. В коридоре послышался громкий разговор, потом стук в дверь, на что Юрий Антонович привычно ответил: «Да», – и в кабинет вошли двое мужчин в милицейской форме. Старший из них подошел к председателю со словами:

– Извини, Юрий Антонович, что без предупреждения! Поверь, без всякой задней мысли. Были с проверкой в Грушевке, дай, думаю, по пути и к тебе заедем. Галочку в журнале поставим, а время и бензин сэкономим. У тебя-то всегда все в порядке, проверять нечего.

Пока председатель божился, что он всегда рад любой проверке, Татьяна, взяв свое заявление, бочком, прижимаясь к стене, пробралась к выходу. Перед тем как выйти из кабинета, женщина сунула свою бумагу скромно стоявшему у двери милиционеру.

Юрий Антонович продолжал брататься с высоким гостем, и неожиданно прозвучавшая фраза «товарищ майор, здесь жалоба поступила!» была громом среди ясного неба.

Майор и председатель одновременно перевели недоумевающий взгляд на сержанта, державшего в руках бумагу. Затем Юрий Антонович, вспомнив, хлопнул себя по лбу и с облегчением произнес:

– А-а, это – Сидякина! Она при вас вышла из кабинета. Всю жизнь на мужа жалуется. Между нами говоря, баба вредная. Андрей, муж ее, стоящий мужик, главное – никогда не распускает рук! Ну а если налево когда посмотрит – его дело. Давай, сержант, заявление, и мы его в корзину. Я по нему уже провел работу.

Но сержант вдруг начал читать содержимое бумаги вслух:

– «Прошу председателя принять меры в отношении гражданки Радченковой Зинаиды, приехавшей недавно в наш поселок. Данная гражданка вместо того, чтобы смотреть за своими детьми, неизвестно от кого рожденными, между прочим, охотится за чужими мужьями. А ее дети в это время ходят по чужим дворам и воруют. Сегодня они своровали у Ольги Трусовой, моей соседки, кастрюлю с котлетами. Я самолично нашла эту кастрюлю у Зинки во дворе и вернула владелице Ольге. Но котлет там уже не было и в помине. А моего мужа Андрея данная гражданка Радченкова подговорила, и он весной, когда в своем хозяйстве много работы, целых два дня чинил ей окна. А она, бесстыжая, ни копейки не заплатила. Прошу председателя нашего поселка Беседино воздействовать на гражданку Радченкову Зинаиду в том смысле, чтобы она не склоняла к себе чужих мужей, и если нарожала байстрюков, пусть смотрит за ними. Заодно повлияйте и на мужа моего, Сидякина Андрея, чтобы не шлялся куда ни попадя, а держался законной жены. В этом тоже прошу мне посодействовать.

С надеждой на помощь Сидякина Татьяна».

Бесединский председатель, дождавшийся конца чтения, горячо выпалил:

– Ах, паршивка! Я же Андрею заплатил из поселкового бюджета «по благоустройству». Сейчас, товарищ майор, покажу все бумаги. Они у меня в отдельной папке, я их даже бухгалтеру не даю!

Пока Юрий Антонович судорожно открывал ящики стола в поисках нужных бумаг, майор внимательно перечитывал заявление.

– Вот, товарищ майор! – победно воскликнул председатель, держа в руке бумагу.

Но майор изменившимся тоном хмуро произнес:

– Тут такое дело, Юрий Антоныч… Дети. А сколько громких дел, связанных с ущемлением детских прав, расследуется сейчас, ты знаешь. Так что извини, давай рассказывай, что за дети, сколько их, откуда взялись (я имею в виду не буквально, а откуда приехали) и почему воруют?

Все сели за длинный стол. Сержант и майор в ожидании уставились на председателя. Тот достал из кармана аккуратно сложенный платок и, вытерев вспотевший лоб, начал:

– Радченкова Зинаида – это наша, бесединская. Здесь родилась и выросла. Ее мать умерла три года назад. Зинаида жила последние лет семь (точно не помню) в городе. Сейчас приехала с детьми и поселилась в доме, оставшемся ей от матери. Администрация поселка выделила средства, правда, небольшие, чтобы привести дом в порядок. Столько времени стоял без хозяина! Вот как раз Сидякин весной и ремонтировал окна. Недавно Зинаида устроилась работать на ферму – за телятами смотрит. Ну а дети… их у нее трое. Приехала без мужа, не знаю, они в разводе или нет. Алиментов, насколько мне известно, она не получает. Пока получит пособие на детей, администрация на первое время выдала Радченковой двадцать килограммов гречки. Ну а если по правде – фермер пожертвовал. У нас сами знаете, какой бюджет. Да, и еще: младшую девочку со следующей недели Зинаида будет водить в садик. Хоть там и переполнено, но заведующая по моей просьбе пошла навстречу…

Майор прервал председателя:

– Вижу, Юрий Антонович, что работаешь. Я и не сомневался в этом. Значит, так: заявление зарегистрируй, поставь подпись, а я все-таки со временем в органы опеки доложу. Черкни мне на бумажку ее фамилию. И эта, как ее, Радикова, пусть будет готова, предупреди. С опеки обязательно приедут проверять. Нам с тобой лишние передряги не нужны! Ну а пока – бывай!

Озадаченный Юрий Антонович попрощался с гостями, затем отправил посыльную тетю Валю на ферму – пусть Зинаида срочно идет в кабинет к председателю для разговора!

* * *

Ушатом холодной воды обрушилось на голову Зинаиды прочитанное председателем заявление Татьяны. Затем Юрий Антонович предупредил, чтобы приготовилась встречать представителей из детской опеки. Будут проверять условия содержания детей.

От этого известия женщине стало жарко, даже горячо! Нет, она была спокойна за условия. Свое нехитрое хозяйство она приведет в порядок сегодня же, наведет чистоту.

В панику впала из-за Анечки. Она не ее родная дочь. Все документы, конечно, в порядке – у Зинаиды оформлено опекунство на девочку. Но когда оно оформлялось, у нее был муж. Артем тогда таксистом работал.

А потом… Артем ушел. Зинаида из-за этого и в поселок вернулась, боясь очередной проверки из опеки. Для приемного ребенка должна быть полная семья. А женщина к тому времени уже не могла отделить Нюшку от своих детей. Когда пыталась мысленно это представить – получалась неразрывная цепочка: Сережка, Нюшка, Костик. Почему-то «Нюшка» всегда посредине – попробуй вырви ее оттуда!

* * *

Два года было Анюте, когда она с мамой Светой оказалась в доме Зинаиды. Светлана и Зина раньше вместе работали продавцами в магазине. Подружились. Обе приезжие. Светка приехала откуда-то из-за Урала. Зине запомнилось название Светкиной деревни – Щегловка.

Вскоре Зинаида ушла в декрет, родила второго мальчика, Сережку, и долго не видела подругу. Та явилась к ним в квартиру с плачущим маленьким ребенком на руках. Даже коляски не было. Артем тогда работал. Зина была дома с детьми.

Девочку переодели, покормили. Зинаида ни о чем не спрашивала подругу, а та молчала. Затем, чувствуя неминуемость разговора, произнесла:

– Зина, не знаю, что делать. Осталась одна с ребенком. Одно время ходила мыть подъезды, хоть какие-то крохи зарабатывала. А теперь и этого нет – фирмы комплексно обслуживают все дома. Завтра должна освободить квартиру, хозяйка предупреждала месяц назад. За прошлый месяц не заплачено. Деньги закончились два дня назад.

Зина во все глаза глядела на Свету, опасаясь, что та начнет рыдать. Света не плакала. Наоборот, ее глаза сверкали сухим блеском. Говорила отрывисто, решительным тоном:

– Зина, хочу завтра попытаться найти работу. Такую, чтобы ребенка можно было с собой брать. Мне одна знакомая говорила, что на овощебазу можно приходить с ребенком. Ты не бойся, только один день пусть у тебя Анютка побудет. Кроме тебя, мне некого больше просить…

Зинаида, как могла, мягко спросила:

– Света, прости, пожалуйста, можешь не отвечать, но… отец у Анютки есть? И где он?

Светлана помолчала, затем с тоской в голосе ответила:

– Наверное, он бросил нас с Анютой… Из роддома только забрал, оставил немного денег и уехал. Как сказал – на заработки. Еще сказал: напишет или позвонит… Но два года прошло, и ни слуху ни духу. Ясно – бросил. Жили-то мы с ним в гражданском браке.

Светлана горестно ухмыльнулась и продолжила:

– А дети не спрашивают, в каком браке жили, они все равно рождаются. Анюта записана на мою фамилию – Вишнякова. И отчество ее по моему отцу – Викторовна.

Женщина суетливо открыла сумочку, достала пластиковый пакет с бумагами и попросила:

– Зина, положи пока у себя. Это все документы на Анютку. Потом их заберу, а то завтра будут мне мешать в сумке.

В соседней комнате мирно играли пришедшие к полному согласию дети.

А дальше начался период, о котором Зинаида старалась не вспоминать. Она до сих пор не уверена, правильно ли поступила тогда? Да и поступала ли вообще? Все сделалось как-то само собой. Начать с того, что Света, оставив ребенка, не вернулась ни на второй, ни на третий день. Все это время Артем сначала отчитывал жену, затем, видя, что мать к ребенку не является, начал осыпать Зинаиду ругательствами:

– Только такая простофиля, как ты, могла оказаться в подобном положении! Иду сейчас же в полицию писать заявление!

Этого Зина больше всего боялась:

– Тема, но ведь девочку сразу в приют заберут! Как ты не понимаешь?

– Ну и пусть заберут, а нам-то что?

Пока уговаривала мужа, позвонила бывшая сотрудница Тамара. Сообщение было страшным – даже Артем на какое-то время замолчал.

Три дня назад на пригородной железнодорожной станции попала под электричку Вишнякова Светлана Викторовна. Обстоятельства гибели выясняются. Просят откликнуться, кто знал покойную.

* * *

Зина с Тамарой выпросили у директора магазина немного денег, остальные собрали у сотрудников, и Свету схоронили.

Зинаида не стала выяснять обстоятельства гибели – она их знала. Овощебаза, куда принимали, по слухам, на работу всех, даже с детьми, находилась за городом по курсу электрички, под которой погибла Светка. Значит, на работу ее не взяли. А может, взяли, но она выбрала другое, решив, что ее маленькой дочке будет у Зинаиды лучше, чем на овощебазе… А это значит, что ребенка покойная оставила ей, Зине.

За это время девочка прижилась в их семье. Вместе с Костиком и Сережкой стала звать Зинаиду мамой. Перед сном всегда просила рассказать ей сказочку про лягушку, которая в конце превращалась в красивую царевну. А резиновую лягушку клала с собой в постель, заботливо укрывая одеялом. Эту игрушку Зинаида нашла в оставленном покойной Светланой пакете, разбирая скудные вещички девочки. И старалась рассказывать сказку так, как когда-то слышала ее от своей покойной мамы.

Младший Сережа любил вязать на голове Анютки бантики. Он еще плохо выговаривал слова, Анютка у него стала «Нюшкой». А поскольку Нюшка все время играла с резиновой лягушкой, дразнил ее «Нюшка-лягушка». Позже, когда Нюшка научилась многим словам, она рассказывала Сережке, что лягушка притворяется, а на самом деле она – царевна. И Нюшка тоже царевна.

Как-то получилось само собой – отныне за этого ребенка отвечает она, Зина! Следовательно, хочешь не хочешь – девочка остается у них в доме…

Зина не была сентиментальной, более того, не понимала людей, берущих деток из детдома. Ладно, если своих нет, еще можно понять. Ну а к своим родным привести чужого и… кого первого кормить или по головке гладить?

Сейчас этот вопрос исчез сам по себе – кормила всех разом, по головке гладить было некогда. Тайком от Артема готовила все бумаги для оформления опекунства. Когда дошло дело до справки о доходах семьи, пришлось обратиться к Артему, который пребывал в ожидании, что вот-вот придут из опеки и заберут девочку.

– Так ты, оказывается, до сих пор никуда не заявляла о ребенке?!

Лицо мужа от справедливого гнева пошло красными пятнами. Но Зинаида за это время все продумала до мелочей:

– Тем, отдать девочку можно в любое время. Заяви, и к вечеру приедут и заберут. А ты не подумал, каким подспорьем будут для нас деньги от государства, если возьмем опеку над ребенком? Я со своими детьми все равно сижу дома, а так буду сидеть и еще денежки получать. Считай, пошла на работу.

Артем замолчал, задумался. С подозрением глядя на жену, уточнил:

– А можно потом отказаться, если… мало ли что?

– Конечно, Артем! Полно таких случаев по телевизору показывают.

– Некогда мне телевизор смотреть, работать надо, – проворчал муж, но Зина уже знала – добилась своего.

Надо было пройти еще одну проверку – представители опеки должны увидеть жилищные условия. Зина этого посещения побаивалась: квартира-то у них съемная, могут прицепиться, хоть и написала в бумагах, что в скором времени собираются купить собственное жилье. В действительности это была мечта Зинаиды…

Неожиданно легко прошла проверка жилья. Как ни удивительно, помогла этому… брошка. Пыльная, вся позеленевшая и совсем не золотая, в виде лягушки с выпученными глазами-стекляшками. Она лежала на стульчике рядом с детскими игрушками.

Сколько себя Зина помнит, эта брошка была у них в доме. Уже тогда пыльная и позеленевшая, в коробке между старыми пуговицами и булавками. Когда мама читала маленькой Зинке сказку о Царевне-лягушке, помнится, девочка брала в руки брошку, подносила ее ко рту и дышала, ожидая, когда та превратится в красавицу-царевну…

Проверяющая пересматривала детские игрушки, в руки ей попалась брошка… Дама так и не выпустила ее из рук, видно, уж больно понравилась лягушка. Пришлось отдать, да еще убедить, что эта старая брошка никому не нужна…

Зинаида ни капельки не жалеет. Когда вечером после всего перебирала бумаги, подтверждающие ее право на Анюту, перед глазами возник кусочек темного, неизвестного металла – лягушка.

«А ведь и правда – царевна! – мелькнуло в голове. – Вон чего благодаря ей добились!»

* * *

А потом пошла-поехала черная полоса… Артем все реже стал приходить домой. Постоянно ворчал, мол, под такой галдеж уснуть невозможно. И однажды в открытую собрал свои вещи. На столик, около телевизора, положил кучку денег, сказав, что меняет место работы и в ближайшее время денег не будет. И вообще, пока находится в семье чужой ребенок, на алименты Зинаида пусть не рассчитывает.

Зина не удивилась: чего-то подобное подспудно ожидала давно. Лишь попросила Артема не ставить пока в известность органы опеки. Там ведь главное условие, чтобы была полная семья – отец и мать… За это пообещала не требовать алименты вообще. На что Артем ухмыльнулся и насмешливо спросил:

– И как ты думаешь выжить с этой оравой? Дальше-то что будешь делать?

Зина, возмущенная этими словами (оказывается, он своих детей тоже считает оравой!), в ответ резко бросила, что первое пришло в голову:

– Я с детьми уезжаю. Так что тебя тревожить будет некому. А сама выхожу замуж!

Сказала и сама удивилась, точно так же, как Артем. Тот даже рот раскрыл от изумления. Только и смог произнести: «Ну и ну!» И ушел…

Ей бы выплакаться, попричитать о горькой доле, вообще о жизненной несправедливости… Не было этого. Не ощущала вообще ничего, кроме ответственности за эти маленькие живые души. Поэтому четко, трезво планировала свои действия.

Привела все документы в порядок и приехала со своим семейством в поселок, где поселилась в доме, оставшемся от покойной матери… Где-то слышала или читала: в жизни часто что-нибудь заканчивается, чтобы началось новое. У нее началась новая жизнь. И она сама – новая, только детки остались прежние, родные, у которых, кроме нее, никого нету…

* * *

Соседка Зины, баба Паша (Прасковья Кондратьевна), не могла нахвалиться Зинаидой, какая та работящая. Привела в порядок двор. Для козы Майки сама, без мужчинской помощи, соорудила загон, куда заводить животное на ночь и в непогоду.

– А детишки-то ее, не поверите, как муравьи! Цельный божий день работают рядом с мамкой. А малая-то, малая Нюшка, уцепится ручонками за край рядна и тянет, помогает старшему мусор перетаскивать.

Баба Паша расчувствовалась и из своих запасов, приготовленных на смерть, выделила молодой хозяйке кусок тюля для занавесок, справедливо рассудив, что смертный час еще неведомо когда придет, а любоваться занавесками можно прямо сегодня. Заодно и на свое окно новую занавеску сшила.

И козу Майку привела им также баба Паша – от Вальки Притычихи, дальней родственницы Зинкиной матери. Та было сначала заупрямилась – мол, на базаре за козу денег дадут, а с Зинки что возьмешь? На что Прасковья Кондратьевна, поджав губы, назидательно ответила:

– Там, в небесах, Валентина, все учитывается. Выживут трое деток – вон какой капитал тебе зачтется!

Пока озадаченная Валька пыталась подсчитать размеры небесных субсидий, баба Паша проворно обвязала шею козы припасенной из дому веревкой и повела Майку к новому месту жительства. Сразу же и молока кастрюльку надоила, в самый раз три чашки получилось.

* * *

На ферме, куда Зинаида пошла работать, надо было учиться всему, привыкать заново к сельской жизни, от которой уже отвыкла. Она уставала физически, иногда становилось совсем невмоготу – казалось, на теле живого места нет… Отдыхала только ночью, в постели. Костик и Сережка во сне посапывали, а Нюшка еще ожидала положенную ей сказку. Резиновую, потерявшую первоначальный цвет лягушку девочка держала в руках, напоминая маме Зине, о чем надо рассказывать. Бывало, Зина от усталости засыпала на полуслове, и Анютка сама досказывала. Тогда уж царевной всегда оказывалась мама Зина. Нюшка дергала ее за руку, пытаясь пальчиками открыть глаза, сообщала, что кто слушал – молодец, и мама Зина теперь – царевна.

Сегодня Зинаида пришла домой пораньше. Отпросилась у напарницы – предстояла разборка с Костей. Как-то незаметно Зина стала относиться к своему старшему, как ко взрослому. Даже боялась в этом себе признаться. Но признавайся, не признавайся, а Костик на целый день оставался с двумя младшими детьми. И до сих пор все было, слава богу, в порядке.

Заявление Татьяны совсем выбило ее из колеи. Предварительно закрыв Сережку с Нюшкой на кухне, женщина, сдерживая гнев и пытаясь быть спокойной, спросила Костю:

– Ты мне обещал, что будешь во всем помогать как старший мужчина в семье? Отвечай, обещал?

Задрав лицо кверху, чтобы не брызнули слезы, старший мужчина закусил губу и, глядя вбок, молча кивнул головой.

– Значит, опозорил на весь поселок – это и есть твоя помощь? Но даже не это главное… – Зина помолчала и с тоской в голосе продолжала: – Ты помнишь, что у нашей Нюшки была родная мама и она погибла? Ты помнишь, скольких трудов мне стоило оставить Анютку у нас в семье? – И с болью закончила: – Так вот, теперь ее у нас могут отобрать!

У Костика задрожали губы, и он откровенно заревел. Затем, вспомнив – мужчины не плачут, вытер кулаками лицо и с надеждой спросил Зину:

– Мам, все сделаю, только скажи, что? Хочешь, пойду к этой тете, попрошу прощения? Она добрая, это она нас котлетами раньше угощала, поэтому я и пошел к ней. Может, не заберут Нюшку?

– Заявление-то не Ольга писала, у которой вы стырили котлеты. Сидякина Татьяна написала. И теперь из опеки приедут с проверкой, а у нас семья неполная…

Женщина обхватила голову руками и скорбно раскачивалась взад-вперед. Костик, нахмурив брови, воровато вытирал постоянно набегающие слезы.

Какое-то время молчали, затем Зинаида вдруг громко произнесла:

– Погодите, а почему мы не можем сказать, что наш папа остался в городе работать? И приедет, когда заработает денег? Официального-то развода нет, слава богу. Я за это алиментами заплатила! – сказала она и победно поглядела на Костика. – Ты слышишь, Костя? Кто бы ни спросил, где папа, отвечай – работает, скоро приедет. Слышишь?

Затем они с Костей начали наводить порядок в доме. Работали тихо – Сережа с Анюткой уже спали. Открыв кухонный шкафчик, Зина проверила лежащие на полке два пакетика – один с конфетами, второй с печеньем. И напомнила Косте, чтобы не трогали ни конфеты, ни печенье. Это лежит на случай для «проверяющих», мол, смотрите, у нас все есть. Костя, потупив глаза, ответил:

– Мам, мы с Сережкой не берем. А Нюшка, когда я не вижу, берет конфеты. Ты посмотри, там одни фантики в пакете.

Зинаида озабоченно развернула пакет, вытащила оттуда пустые яркие обертки. На дне осталось три конфетки. Она положила конфеты на стол, сказав Костику:

– Будет вам назавтра по конфете. Я займу до получки у Катерины десятку, куплю целый пакетик, положим на полку. Не придут же они сразу завтра!

Костик с умилением поглядел на конфеты, затем с покаянным видом сказал:

– Не люблю я, мам, конфеты. Лучше Нюшке свою отдам, пусть кушает.

Утром следующего дня Костя первым делом подоил Майку. Потом покормил Анютку и Сережку гречневой кашей, залив ее предварительно молоком. Закусили конфеткой. Нюшка, съев обе конфетки, разгладила обертки и, чувствуя что-то не то, одну обертку протянула Костику со словами:

– Котя, тебе!

А у Кости голова была забита вчерашним разговором с мамой. Он боялся. Как взрослый, был вынужден помнить все, что касалось их семьи. Через два дня он будет водить Нюшку в садик. Первое время – на полдня, с обеда и до вечера, пока девочка привыкнет. Мама об этом ему еще позавчера сказала. Сказала и, видимо, забыла. А он все помнит. Представил себе, что «из опеки» придут в садик и заберут Нюшку, а они с мамой и знать не будут. И он решил действовать. Не верилось, что ничего нельзя сделать!

Приказав Сережке закрыться с Нюшкой в доме на крючок и никого чужого не впускать, Костя надел новую рубашку, приготовленную мамой к школе, вылил оставшееся молоко в пустую баночку, обернув ее куском газеты, взял с собой и вышел во двор. Огляделся вокруг, стал думать. Походил по двору, собрав скудный букетик. В нем несколько запыленных ромашек, несколько веточек тысячелистника и еще какие-то мелкие, невзрачные цветочки – короче, собрал, что было. Костик вспомнил, как их папа когда-то пришел домой с букетом цветов для мамы. Она тогда была веселая целый день! Мальчик с сожалением посмотрел на свой невзрачный букетик и направился вдоль по улице.

Подошел к знакомому забору и стал громко звать хозяев:

– Тетя Оля, откройте калитку, я хочу к вам зайти!

Сначала никто не откликнулся, но Костик упорно звал:

– Тетя Оля-я-я!

– Иду, ид-у-у! Сейчас открою! Кто там?

Женщина открыла калитку и с удивлением уставилась на мальчика. Потом спохватилась и, посторонившись, сказала:

– Ну заходи, коли пришел!

Костик зашел во двор, стал перед женщиной и, протянув свой букет, произнес:

– Это вам! Тетя Оля, простите меня, что утащил ваши котлеты. Я больше не буду!

Потом, освободив банку от бумаги, протянул молоко женщине.

Удивлению Ольги Трусовой не было предела: во-первых, она не помнила, чтобы кто-то дарил ей букеты, поэтому так и держала чахлые цветочки на вытянутой руке. Второй рукой она машинально взяла банку и, так же не зная, что с нею делать, спросила:

– А это что?

Костя с готовностью ответил:

– А это козье молоко. Очень пользительное для здоровья. Баба Паша говорила. Это тоже вам, пейте! Только простите меня. Если не простите, у нас могут забрать Нюшку!

Ольга видела, что мальчик изо всех сил сдерживается, чтобы не заплакать. Она подошла к скамейке, поставила банку с молоком, затем пригласила мальчика:

– Иди, садись! Рассказывай, почему это у вас заберут Нюшу, или как ее?

И Костик, спеша, проглатывая окончания слов, рассказывал… Про заявление, про опеку, про Нюшку. А Ольга Трусова слушала и разглядывала букетик. Он ей очень нравился. Надо сейчас же поставить в водичку. А потом сходить прямо с мальчишкой к председателю.

Понятно, Танька Сидякина – балаболка, это все знают (как только ее Андрей терпит?). Но Юрий Антоныч-то что себе думает? Мыслимо ли так детей пугать из-за каких-то котлет? Тьфу!

Ольга сняла фартук, сказала Костику: «Подожди, я сейчас!», зашла в дом и вынесла что-то, завернутое в бумагу. Протянула Костику со словами:

– Возьми, будет вам к обеду!

Но мальчик в испуге шарахнулся в сторону, даже прикрылся руками со словами:

– Нет, нет! Тетя, нам не надо, у нас все есть!

Ольга положила обратно сверток на крыльцо и со словами: «Ладно, позже возьмешь» – скомандовала:

– Пойдем!

Костя поверил этой тете. Он еле поспевал за ней, не знал, куда они идут, но шел.

А Ольга всю дорогу неизвестно кому выговаривала:

– Совсем человечность потеряли! Так не только детей – людей всех перепугать можно!

Ведя за руку Костика, Ольга зашла в кабинет к председателю. Невероятно изумился Юрий Антонович такому тандему. До этого он все еще работал над своим многострадальным докладом. Отодвинув в сторону бумаги, председатель вопросительно глядел на вошедших, ожидая, что будет дальше. Ольга подтолкнула Костика вперед и, выговаривая чуть ли не по слогам каждое слово, сказала:

– Юрий Антонович! Вы должны это знать: в нашем поселке более воспитанного мальчика, чем этот, – нет!

После чего торжественно положила на стол перед председателем невзрачный букетик, уже основательно измятый.

– Ничего я не пойму, Трусова. Что за траву ты мне положила?

На лице женщины отразилось негодование, и она с презрением в голосе ответила:

– Это не трава! Это – цветы, не видно разве? А подарил мне их сегодня вот этот молодой человек. Я и не припомню уже, когда мне дарили цветы. Его зовут Костя. А пришли мы к тебе, Юрий Антоныч, чтобы исправить ошибку, которую ты допустил в своем председательском кресле!

Удивлению Юрий Антоныча не было предела: он никак не мог разглядеть среди этой травы цветы, и потом – какая ошибка? И как эти двое могут ее исправить?

А Ольга Трусова продолжала:

– Я что, не имею права приготовить котлеты и отдать, кому захочу? Это что же творится такое? Я отдала кастрюлю с котлетами вот этому мальчику. Он должен был принести мне ее вечером. Так эта балаболка Танька увидела во дворе Зинаиды кастрюлю и приволокла мне! Кто ее просил? А потом тебе написала заяву. А ты, Юрий Антоныч, хоть я тебя и уважаю, – опростоволосился, потому как поверил этой Сидякиной!

А детки у Зинки замечательные. Ты бы видел, как сегодня Костик дарил мне цветы, как принес мне козьего пользительного молока. Сказал: «Пейте, тетя Оля!» Да обойди весь поселок – не найдешь такого обходительного мальчика!

Ольга прижала голову Костика к себе, а председателю скомандовала:

– Давай пиши опровержение сейчас же! А потом телефонируй в район. Чтобы они там успокоились и не приезжали сюда. Нечего пугать детей.

Трусова в порыве чувств чмокнула Костика в голову, шепнув ему на ухо: «Не волнуйся, сынок, никто вашу Ушку не заберет».

Председатель начал было отговариваться, мол, Трусова должна сама написать опровержение и расписаться, но Ольга спешила домой – много работы, поэтому не допускающим возражений тоном отрезала:

– Мы тоже грамотные – ты напиши, а я поставлю подпись. Сам накосячил, сам и исправляй! Давай бумагу – распишусь. Главное, звони в район. А мы пошли.

Взяв мальчика за руку, вышла из кабинета, предварительно забрав со стола свой букет.

Юрий Антоныч опять позвал тетю Валю, наказав ей пойти на ферму к Радченковой и на словах передать, что все улажено и никакой проверки не предвидится.

– Скажи, Валентина Петровна, Зинаиде, что Ольга Трусова, владелица кастрюли, аннулировала заяву Сидякиной. Так, что все в порядке. И напомни ей, что с завтрашнего дня может вести в садик девочку.

* * *

С вечера Зина сложила Анюткину одежду в стопочку и напутствовала Костика насчет завтрашнего дня:

– Костя, резиновую лягушку завтра Анюте в садик не давай! Я ее пока спрячу… А то еще затеряется где-то. Это единственное, что ей осталось от мамы…

Зина замолчала, отвернувшись от Костика, вытерла фартуком глаза. Затем продолжила:

– А если будет канючить, скажи, что лягушка будет спать дома и ждать, когда Анюта придет из садика. Я вечером приду пораньше, вместе сходим за Нюшкой. Посмотрим, как она там. А дальше ты будешь сам ее забирать.

Когда Зинаида прибежала домой на следующий день, чтобы идти с Костей забирать из садика Аню, старшего нигде не было дома. Сережка увлеченно разбирал недавно подаренный бабой Пашей детский экскаватор, оставшийся от ее внуков. На вопрос, где Костик, Сергей ответил, что Костя повел Нюшку-лягушку в садик.

– И его до сих пор не было? – заволновалась Зина.

– Нет, не было. Но он меня покормил кашей с молоком.

Но Зинаида уже этого не слышала, она бежала к садику.

Помещение детского сада находилось на бывшей территории колхозного правления. Вокруг зеленели кусты жасмина, сирени. Зине бросилась в глаза темная фигурка, согнувшаяся под развесистым кустом жасмина. Подошла ближе. Костик сидел, подперев руками подбородок, и глядел на дорогу, ведущую за поселок.

Зина поначалу испугалась: уж не заболел ли, да так, что не может и домой идти?

– Костя, что с тобой? Что ты делаешь здесь? Почему не пошел домой?

У Зинаиды было много вопросов, но от волнения она замолчала. Глядела на сына и ждала хоть какого ответа. А Костя, не отрывая глаз от дороги, произнес:

– Стерегу, вдруг из района приедут те, ну… проверяющие. А Нюшка тут одна, без нас. Мало ли что… А вон и наша царевна играет – смотри, мама!

Нелетный день

После смерти мужа Трофима бабка Килина стала реже разговаривать с соседями. Постепенно общение с кем-либо сошло на нет, и Трофимиха окончательно уединилась. Даже к колодцу набрать домой воды старалась приходить, когда никого не было.

Некоторое время на это никто не обращал внимания – у каждого свои заботы. Но когда Килина все-таки встретилась возле колодца с соседкой Ольгой и на приветствие отвернула голову, женщина удивилась.

– Вы представляете, сватья, – рассказывала Ольга, – я так деликатно с ней поздоровалась, говорю: «Доброго здоровьица, Килинка! Как поживаешь, что-то не видно тебя. Вечерами к воротам не выходишь побеседовать». Сватьюшка, вы знаете, что она ответила? Говорит: «Мне с вами не пристало разговоры разговаривать. У меня другое назначение». И губки поджала, а на меня так посмотрела, будто наши хаты и не стоят всю жизнь через забор друг от друга. Я и глаза вылупила. А она подхватила ведро с водой и ушла. Как вы думаете, сватья, кто мог ее назначить и, главное, куда?! Хоть бы узнать!

Сватья Фроська, как ни думала, не могла представить, кто и куда назначил старую Килину, поэтому высказала предположение:

– Может, она нашла себе какого-то деда в соседней Ясиновке, она раньше часто туда ходила?

– Ну и что? – недоумевающе спросила Ольга.

– Как что?! Замуж выйдет, а мы, растяпы, и знать не будем!

Вскоре весть о замужестве бабы Килины разошлась по селу. За подробностями по этому вопросу обращались к Ольге и сватье Фросе. Жгучий интерес вызывал жених – кто он и почему его никто не видел?

– Да потому что скрытная оказалась эта Трофимиха. Сама не показывается на люди и деда запрятала! – авторитетно объясняла Ольга.

От такого объяснения интерес только подогревался, и ближайшие соседки, под предводительством Ольги, решили нагрянуть к бабе Килине делегацией. Предлогом выставили якобы заботу об одинокой женщине, то бишь бабе Килине, которую может обмануть любой проходимец. Да и нет в Ясиновке такого свободного деда, достойного нашей Килины. Многие в Ясиновке бывали – там одни аферисты!

– Ты, Килина Афанасьевна, сначала с нами посоветуйся да покажь его нам. Все-таки не чужие мы тебе люди, вся жизнь прошла на одной улице. А то окрутит тебя, свет завяжет и бросит, и будешь тогда страдать!

Бабка Трофимиха переводила очумелый взгляд с одной гостьи на другую и медленно выговаривала:

– Что случилось, люди, скажите? Кто меня бросит? Покойный Трофим, царство ему небесное, три года как умер. Да, я погоревала сколько положено. Какие еще страдания? Что вы такое городите? – Затем Килина, очнувшись, окинула взглядом всех присутствующих и воскликнула: – А чего это вас столько в хату набилось?!

Взоры всех обратились к Ольге. Из-за ее спины пугливо выглядывала сватья Фрося. Ольга, гордая своим лидерством, с чувством собственного достоинства, подбирая слова, чинно ответила:

– Килина Афанасьевна, мы все пришли тебе помочь. Напомнить, как опасно связывать свою судьбу с незнакомым мужчиной. Примеров-то сколько! Вон дочка Зинки Гордеевой, Майка, привезла жениха из города. Так он же их обворовал, а сам на третий день удрал, и след за ним простыл! Но как он, мерзавец, умудрился курей украсть, куда он их дел – до сих пор не могут узнать! Вот тебе, баба Килина, и замуж!

Разгоряченная Ольга оглядела свой отряд и закончила, стараясь выглядеть как лицо должностное:

– Так вот, Килина Афанасьевна, представьте общественности этого человека! А ежели его нет по причине отсутствия, так скажите.

С чувством исполненного долга Ольга, потеснив Фросю, уселась на скамью.

Взгляд у бабки Килины оставался таким же очумелым. На последние слова своей соседки Ольги она попыталась ответить:

– Ну, так и скажу – нет… а дальше, забыла, как ты Олька, говорила про какую-то причину. – И уже совсем сердито Ольге бросила: – Ну и сплетница ты, Ольгуня! Что напридумывала. У меня в мыслях подобного нету!

– А сама говорила, что назначение тебе какое-то. Ведь говорила? – огрызнулась Ольга. – Вот мы и подумали – не иначе, как женихом дело пахнет!

Трофимиха мелко закрестилась, бормоча «свят-свят, сгиньте, темные силы!», и уже более уверенно заговорила:

– Так вот, до сих пор я сумливалась, а теперь, когда послушала ваши сплетни, точно знаю свое назначение. Я вас всех скоро оставлю. – Бабка Килина презрительно осмотрела собравшуюся компанию и добавила: – Мне совсем другая жизнь приготовлена. – Она таинственно показала пальцем в небо.

– Во дает Трофимиха! Там всем нам приготовлено, не только тебе одной, – зашумели бабы и, недобро посматривая на Ольгу, засобирались домой.

В ответ Килина вполне рассудительно выдала:

– Погодите, вы не поняли! Думаете про смерть, что я умру? Не-е-т, я скоро полечу на небо. Был мне такой знак. Во сне предстал.

Женщины поглядели друг на друга, некоторые покрутили пальцем у виска и уже окончательно пошли к выходу.

Килина Афанасьевна обиделась, особенно когда пальцем на висок показывали. Что ж – пусть все увидят и узнают. Вдогонку им крикнула:

– Я улечу в эту субботу!

* * *

Пришла суббота. Все в селе, не сговариваясь, спешили с утра закончить домашнюю работу. Затем поодиночке и малыми группками подошли к хате бабки Килины.

Остановились поодаль, переговариваясь между собой. Мужчины стояли отдельно от женщин. Дед Антон донимал всех, называя простофилями:

– Баба выжила из ума, а вы у нее на поводу! Погодьте, она еще скажет вам, что НЛО за нею прибудет!

– Так, наверное, прибудет, иначе на чем она полетит? – резонно подсказала Ольга.

Все умолкли, потому как открылась дверь и вышла Килина Афанасьевна. Хотя узнать ее оказалось затруднительно. Одета в теплую фуфайку, опущенная голова закутана толстым платком. На руке висела объемистая кошелка. Когда женщина подняла голову и попросила мужиков прислонить ей лестницу на край крыши сарая – увидели все, это баба Килина. Откликнулся дед Антон:

– Лестницу, конечно, мы поставим, ежели ты просишь. А зачем она тебе, Килина?

Ответить Килина Афанасьевна не сочла нужным. Она потрогала руками, прочно ли стоит лестница, затем повернулась к собравшимся соседям и приподнято молвила:

– Ну, не поминайте лихом. Кто из родственников приедет (она кивнула на свою хату) – пусть живут. А я отправляюсь с божьей помощью!

Проговорила и начала подниматься вверх, по лестнице. Мешала кошелка, которая болталась на руке у локтя, но Трофимиха не обращала внимания и, наконец, забралась на крышу сарая. Ловко поддала ногой конец лестницы, и та свалилась на землю. Сама бабка Килина пробралась на противоположную сторону, где никого внизу не было, ступила на самый краешек крыши. Затем подняла обе руки с кошелкой и с громким восклицанием «А-а-а!» шагнула в пустоту…

Неизвестно, на что надеялась Килина Афанасьевна, в конечном итоге она шлепнулась тяжелым кулем под стенку сарая. Все бросились к пострадавшей. Спасла бабку ватная фуфайка и толстый платок. Кошелка оказалась под Килиной. Когда Трофимиху подняли и посадили на землю, прислонив к стенке сарая, из кошелки выкатилось помятое вареное яйцо и кусок хлеба. Небольшая бутылочка с прозрачной жидкостью, закрытая затычкой из тряпки, также валялась рядом, пропуская сквозь тряпку влагу. Дед Антон подхватил бутылку, понюхал и, разочарованно засунув обратно в кошелку, мстительно спросил Килину:

– Зачем ты брала с собой воду и хлеб с яйцом?

Баба Килина не отвечала, держалась за правое плечо и стонала. Близко подошла Ольга, наклонилась, ощупала плечо Трофимихи и успокоила:

– Килина Афанасьевна, нет никакого вывиха, просто сильный ушиб. Поболит и перестанет. Держитесь за меня, помогу вам зайти в хату.

Баба Килина, кряхтя, поднялась, опять на руку взяла кошелку, глядя на деда Антона, ответила:

– Как же в такую дальнюю дорогу да не взять с собой хлеба и воды? Соображаешь? Но вот все равно получилось неудачно…

Кто-то из мужчин, прикуривая, бросил:

– Нелетный день сегодня, бабка!

Килина, как за спасительную соломинку, ухватилась за эту мысль:

– Да, точно – нелетный! Похоже, не надо было улетать. Значит, знак мне был на что-то другое, а я не поняла!

Трофимиха прислонилась к Ольгиному уху и прошептала:

– А в Ясиновке у меня есть знакомый дед, Федор. Он одинокий, жену пять лет назад схоронил. Он мастерит сита и никакой не аферист!

И, уже подходя к двери хаты, закончила:

– У меня сито совсем прохудилось, по всему ободу оборвалось. Надо отдать деду в починку. – Затем, ни к кому не обращаясь, спросила себя: – Может, знак мне был насчет сита?

А закрывая дверь, недовольно проворчала:

– Придумают такое – аферист!

Ремонт телевизора

В детстве семилетний Пашка играл во дворе и, представив себе, что чугун – это военная каска, надел его себе на голову. А снять не смог. Так и сидел, спрятавшись под кустом, с чугуном на голове. Ждал, когда мать придет с поля. Та, как увидела, гвалту на всю улицу наделала. Вытребовала у председателя машину, накрыла Пашку вместе с чугуном на голове мешком и повезла в больницу. Как вызволяли голову пацана – не видела, врачи не пустили.

Сам Пашка после этого долго молчал. Когда же начал разговаривать – сильно заикался и гундосил, чего раньше не было. Да и умом, мать заметила, слегка повредился. К нему намертво пристало прозвище «Чугунок», и когда на уроке учительница вызывала к доске Калюжина Павла, ученики, в том числе и сам Пашка, с недоумением переглядывались.

Став взрослым, Паша Чугунок принялся работать, помогать матери по хозяйству. Его охотно брали подручным в свою бригаду механизаторы. Поручали Чугунку мыть в керосине гайки, чего-нибудь поддержать при ремонте трактора. Работник он был услужливый, безотказный.

Паша не представлял себе человека более ученого, чем тракторист. Он мог подолгу издали рассматривать трактор, и какие мысли бродили при этом в голове парня – неведомо.

В возрасте двадцати пяти лет Чугунка женили. Невесту нашли в соседнем селе. Пашкина Оля (в миру – Оляна) уважала мужа и очень удивлялась, когда соседки ей говорили, что Паша немного не в себе.

– Да он у меня умнее всех ваших, вместе взятых! И за свою жонку глаза выцарапает, а ваши кобели только шляются по бабам…. Им до моего Паши, как свинье до неба!

Оляна была бойкая молодица! Когда у супругов родился сын, настояла, чтобы назвали Павлом. Будет – Павел Павлович!

– Во как любит своего Чугунка! – удивлялись кумушки и крутили пальцем у виска.

Когда пришло время крестить первенца, Пашка взял аж две пары кумовьев. Хотел и три, но родственники подсказали, что больше не положено. Долго Чугунок с супругой выбирали, с кем породниться. Хотелось пригласить солидных, уважаемых людей. Да хоть самого Корзуна, председателя сельсовета! А его жена, Валька, будет кумой. От креста не отказываются. Пусть тогда попробует нос задрать!

Но, подумав, Оля растолковала себе и мужу, что Корзун – партиец, ему нельзя в церковь. Чугунок уважительно глядел на жену, поражаясь, как это она додумалась? Сам Пашка никогда бы не скумекал!

О чем-то вспомнив, Паша радостно воскликнул:

– Тогда берем за кума Гришу-тракториста!

Жена недовольно поморщилась:

– Пьет он много, твой Гриша!

– Да ты что, Оля?! Зато как он на тракторе едет!

Чугунок мечтательно возвел очи горе́ и мечтательно произнес:

– Может, когда станет кумом, даст мне порулить?..

– Ничего он тебе не даст! А то я не знаю, пить только вместе будете!

Оляна была строгая жена, но уважала мужа, и кумом все-таки взяли Гришу-тракториста. Вторая пара кумовьев были родственники из Оляниного села.

На работе Чугунок и раньше относился с почтением к Григорию, а после, как породнились, благоговел перед кумом. Обращался только на «вы», хотя тот был всего на два года старше Пашки.

Однажды Чугунок пришел с работы, включил, как всегда, телевизор, но на экране вместо новостей ярко плясали полосы. Пашка пару раз включил, потом выключил, но картинка так и не появилась. Оляна, занятая хозяйством, пробегая очередной раз мимо Пашки, озабоченно бросила:

– Забыла тебе сказать, сломался телевизор. Надо везти в район к мастеру.

Сказала и побежала загонять уток в сарай. Чугунок нахмурился и, подумав, воскликнул:

– Это же сколько времени и денег надо, чтобы свозить телевизор туда и обратно? А если запчасти подменят, а вещь дорогая, на свадьбу даренная!

Пашка натянул кепку на голову, заглянул в соседнюю комнату, убедившись, что ребенок спит, стремительно вышел во двор и пряменько направился к куму Григорию, благо тот жил на этой же улице.

Оляна кормила ребенка, когда в дом зашли Паша и Григорий. Чугунок, несколько заискивающим тоном, попросил жену:

– Оля, пожарь яиц и бутылку давай! Видишь, к нам кум пришли!

Насчет выпивки Оляна держала своего мужа в строгости, а посему, невзирая на личности, отрезала:

– Кушать поставлю, а бутылки не дам! Еще чего! Ну вас к чертовой матери!

Кум и Пашка сконфузились. Затем Чугунок, вовремя вспомнив авторитетную фразу «кто в доме хозяин?», но все же с опаской, заикаясь, воскликнул:

– Кум пришли телевизора ремонтировать! Ты что, не понимаешь? Ставь бутылку! – и обратился к Григорию: – Садитесь, кум, не обращайте внимания. Бабы, они бестолковые.

И тут Оляна усомнилась в своих действиях – а вдруг подумают, что у нее в доме ничего нет? Это что же за хозяйка такая?

Моментально на столе появилась тарелка с кусками сала, соленые огурцы, яйца, а еще темно-зеленого цвета пол-литровка самогона.

Жена подобревшим голосом оправдывалась:

– Так бы сразу и сказал, что телевизора ремонтировать! Откуда же я знаю? Садитесь, кум, покушайте! А выпивать, наверное, потом будете, после ремонта?

– Олю, кум сами знают, когда что делать. Не первый раз. Иди, иди к ребенку!

Паша на правах хозяина наполнил водкой стопки, мужчины выпили. Хрустя огурцом, Григорий спросил:

– Какой канал у вас, кум, не работает? Наверное, центр?

Рот у Чугунка был занят, он как раз откусил шмат сала, поэтому, что-то промычав, согласно кивнул, хотя помнил, что телевизор не работает вообще. А Гришка продолжал:

– Центр всегда барахлит. У меня тоже не работал, так моя Наталка пару раз стукнула кулаком сверху… и вы знаете, кум? Помогло! Как часы заработал!.. Моя смотрит кино про этого, как его… – Григорий прожевал и закончил: – Про Педра этого.

Чугунок, не забывая подливать в стопки, преданно кивал, соглашаясь во всем с кумом. Оляна время от времени выходила во двор по хозяйству. Возвращаясь в очередной раз, не выдержала и ехидно спросила:

– Ну как? Уже отремонтировали?

Кум Григорий, чувствуя ответственность, грузно поднялся из-за стола и, как мог, решительно заявил:

– Сейчас начнем! Где ваш телевизор?

Пашка подхватился со стула и услужливо указал рукой в другую комнату.

Пошатываясь на неустойчивых ногах, Гришка засунул руку в карман штанов со словами:

– Так… Отвертка у меня есть…

Затем подошел к телевизору и, глядя на него с удивлением, как на невиданный доселе предмет, обратился к Пашке:

– А он, кум, у вас где включается?

Чугунок с готовностью щелкнул ручкой включения, и на экране заплясали уже знакомые Пашке яркие полосы…

Гришка озадаченно смотрел на экран, потом, покивав головой в такт пляшущим полоскам, многозначительно молвил:

– Да-а! Вот оно, какое дело!

– Вот! И я тоже так, кум, говорю! – подобострастно подхватил Чугунок.

– А все-таки где же этот центр? – настоял Григорий.

Он подошел к телевизору и несколько раз щелкнул ручкой. Полосы на экране не изменились. Тем не менее Гришка сунул отверткой в ручку настройки и по-деловому скомандовал:

– Кум, пока я держу центр, принесите быстро молоток! На всякий случай и долото захватите!

Чугунок выбежал из комнаты с криком:

– Оля, ищи молоток и долото!

Паша вернулся с инструментами, а Гришка все еще держал отвертку в ручке настройки. Затем, вспомнив свою руководящую роль во время ремонта трактора, скомандовал:

– Пока я держу отвертку, вы, кум, лупите молотком сверху!.. Да нет, не по отвертке! Лупите по центру, как моя Наталка! У нее, конечно, рука поувесистее, чем ваш молоток… – Гришка непроизвольно взялся ладонью за щеку, а Чугунок вскричал:

– Оля, давай молоток побольше!

Гриша успокоил:

– Да не надо! Несколько раз саданите, кум, и хватит!

Чугунок, зажмурив глаза, как перед прыжком в воду, бабахнул по телевизору… От удара пластмассовый корпус с резким звуком треснул посредине. Одновременно возникла яркая вспышка, затем все потухло. Электричество тоже… В доме стало темно.

Кумовья оказались сидящими на полу с протянутыми ногами. Они ошалело трясли головами, будто отряхивали капли воды. Обрадовались, когда Оляна внесла зажженную керосиновую лампу.

– Идите вы к чертовой матери со своими ремонтами! Что теперь без электричества делать?

Гришка бодро вскочил на ноги со словами:

– Ну это просто! Это я могу! Предохранитель поменяю, и сейчас будет свет. Моя Наталка это не умеет.

Спустя время свет зажегся. Григорий, с опаской обходя стороной разбитый телевизор, как мог, авторитетно заверил:

– А ярких полос, кум, теперь не будет! Это я гарантирую!

Оляна, жена Чугунка, подметала куски пластмассы, разбрызгавшиеся по полу, и что-то ворчала себе под нос.

Примечания

1

Персонажи из рассказа Даниила Хармса.

Content

Мария Садловская
Бумажная роза
(сборник рассказов)

Бумажная роза

Колин подарок

Маленькая новогодняя история

Большое дело

Вальс для бабушки

Брат

Сергеевич

Короткие гудки

На встречу

Робин Гуд (зарисовка)

Отпуск в деревне

Письмо без ответа (фантазия)

Кривая поэта

Сельский быт

Экстрасенс (Из цикла «Невыдуманные истории прошлого времени»)

Завтрак (из цикла «Невыдуманные истории прошлых лет»)

Результаты года (из цикла «Невыдуманные истории прошлых лет»)

Яичница (из цикла «Невыдуманные истории прошлых лет»)

Его день

Мечта

Царевна-лягушка

Нелетный день

Ремонт телевизора

Примечания