Сергей Зверев

Лобовая атака

© Зверев С.И., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Глава 1

Небо было низкое, тяжелые дождевые тучи ползли, казалось, цепляясь за верхушки деревьев. Жара мгновенно сменилась прохладой, потянуло дождевой свежестью, зашевелились придорожные кусты и ветки на чахлых деревцах склона высоты 71,8. Если дождь и не пойдет, то немецкая авиация все равно сегодня не налетит. Значит, есть время для укрепления позиций.

Командир батальона майор Парамонов шел с командирами подразделений по позициям, где кипела работа. Углубляли и укрепляли развороченные взрывами или засыпанные окопы, восстанавливали блиндажи и огневые точки. За шесть дней боев высоту несколько раз перепахивали бомбами немецкие самолеты, с закрытых позиций била тяжелая немецкая артиллерия. Стреляли танки, минометы, но высота оживала каждый раз, когда враг шел в атаку.

Сейчас комбата хотя бы не тяготили раненые, отправленные в тыл на тех машинах, которые привезли боеприпасы. Но легкораненые почти все остались в строю. Примером для многих был старший политрук Васильев. Раненая кисть левой руки начала распухать и темнеть под повязкой. Военврач, приезжавшая с машинами, осмотрела руку политрука и категорически велела ему отправляться в санбат. Может начаться гангрена, и тогда не спасти руку.

Но Жорка Васильев, молодой парень, бывший студент, парторг факультета Краснодарского пединститута, только поблескивал темными глазами и, упрямо стиснув зубы, застегивал гимнастерку. И когда военврач, молодая энергичная женщина, пригрозила политруку, что доставит его на лечение под конвоем, он вдруг стиснул ее руку здоровыми пальцами правой руки и посмотрел в глаза таким взглядом, от которого даже у врача с пятнадцатилетним стажем похолодела спина.

– Я останусь все равно, вы должны понять, – шептал ей Жорка, оглядываясь по сторонам, не слышат ли бойцы. – Я сейчас для них всех не менее важен, чем пулеметы и пушки. Поймите, солдат не оружием силен. Он силен духом, верой в правое дело, которое защищает. Он силен пониманием того, что самое главное дело на земле сегодня и сейчас – защищать вот эту высоту. И все, ничего больше в мире не существует. И не будет существовать уже никогда, если он отдаст высоту врагу. Понимаете?

– Но есть же командиры, в конце концов, – прошептала в ответ военврач, поправляя очки. – Можно прислать другого политрука, из тыла, раз это так важно.

– Нет, – твердо ответил Васильев. – Это будет нечестно. Никто из нас на высоте не проживет больше двух суток. Все, кого вы сейчас видите, умрут. Здесь умрут, на этой высоте. У меня просто не успеет развиться гангрена, доктор. Уходите, уезжайте, здесь скоро начнется такое, чего вам не надо видеть.

Политрук говорил таким голосом, с такими интонациям, что военврач поднялась на непослушных ногах и огляделась по сторонам. Она видела солдат, командиров, а в голове звучали слова раненого политрука. И она видела перед собой еще живых, двигающихся людей. Они курили, смеялись, торопливо восстанавливали окопы и блиндажи, но они… они были уже мертвыми. Военврач сняла очки, тряхнула головой, отгоняя наваждение. Потерев уставшую переносицу, она снова надела очки и медленно пошла между окопами к машине. Она смотрела и молча прощалась с этими людьми.

– Лейтенант Лукьянов, – комбат показал рукой на линию окопов, – занимаете правый фланг. Ваш сектор обороны от ориентира «устье оврага» до ориентира «одиноко стоящее дерево». Борисов, ваш сектор…

Соколов шел последним за группой командиров, среди которых осталось только три офицера, включая и самого комбата. Взводами, в которых оставалось по десятку человек, командовали сержанты, ротами – лейтенанты, причем вон тот, Борисов, был техником-лейтенантом из роты обеспечения. Но сейчас не важна квалификация. Надо просто стрелять, вдохновлять бойцов. Надо просто удержаться на позициях роты, и все.

– Младший лейтенант Соколов! – комбат повернулся, ища глазами танкиста. – Ну, на тебя у меня особая надежда. Ты моя самая надежная огневая точка. Показывай свою позицию.

Внизу экипаж заканчивал выкапывать танковый окоп. Вот Бабенко завел двигатель, и танк плавно спустился в прямоугольную яму. Логунов повернул башню в одну сторону, в другую. Видимо, глубина была достаточной, и обзор тоже. Двигатель танка заглушили. Рядом пехотинцы помогали восстанавливать блиндаж, накатывая третий ряд бревен на крышу.

– Первая линия обороны, – Соколов показал на местности рукой, – от дороги соседа справа. Окопы в полный профиль с двумя блиндажами. Пулеметные гнезда: два на флангах вынесены вперед на шесть метров. Два пулеметных гнезда в линии окопов с возможностью фланкирующего огня. Огневые точки расчетов противотанковых ружей отнесены на десять метров назад. Окоп для танка – на второй линии обороны в ста метрах.

– Надо было в первой линии ставить, – устало посоветовал старшина с седыми прокуренными усами. – Бойцам спокойнее, когда такая громада под боком из пушки лупит.

– Сто метров, – повернулся Соколов к старшине, – это два броска гранаты. Прорвавшиеся в первые траншеи немцы все равно не смогут забросать танк кумулятивными гранатами, а танк сможет прикрывать позицию из второй линии. Сто метров – не расстояние для пушки и пулеметов. К тому же противник, выявив позицию закопанного танка, предпримет самые активные действия по ее уничтожению. В этом случае пехота прикрытия понесет неоправданные потери.

– Ладно, ладно, – махнул рукой комбат. – Мне тебя и так рекомендовали как грамотного командира с боевым опытом. Как твоя пехота, надежные ребята?

– Среди них красноармейцы, которые успели побывать в немецком плену, товарищ майор, – немного тише ответил Соколов. – Они понимают, что, независимо от причин, по которым каждый попал в плен, это все равно позор для советского солдата. И они рвутся смыть его кровью. Это красноармейцы, побывавшие в окружении, и партизаны из местного населения, которые видели, что несут фашисты нашей стране, ее народу. Они готовы умереть, но не пропустить ненавистного врага дальше. Это надежные бойцы, я им верю.

– Хорошо, Соколов, готовь позицию. Я думаю, сегодня немцы атаковать не будут. Они понесли большие потери в прошлый раз и без поддержки авиации или артиллерии не сунутся. Авиация сегодня не вылетит из-за погоды, а артиллерию им еще надо сюда подтянуть. Я тебе пришлю бойцов с маскировочной сеткой. Натянешь над танком. Всем командирам подразделений быть на КП батальона в 23.00 и доложить о готовности обороны. Все, выполняйте.

Козырнув, Соколов поспешил к своему танку. Без отдыха, вымотанные длительными переходами и почти беспрерывными стычками с врагом, танкисты снова оказались на передовой.

Десять дней назад Алексей получил приказ в составе ударной группы, в которую вошел его танковый взвод, выйти в тыл немцев в районе Бобруйска на временно оккупированной территории и разыскать штаб генерала Казакова. Приказ Алексей выполнил, хотя группа практически вся погибла. Он с одним своим танком все же разыскал штаб мехкорпуса генерала Казакова. И с остатками последней роты, что осталась со штабом генерала и партизанами, вышел к своим.

Вышли они удачно, ударив в спину наступавшей немецкой части в самый разгар ее атаки на укрепленную высоту 71,8. Удар пробивавшейся через линию фронта группы был своевременным. Атака захлебнулась, батальон получил передышку, подкрепление и боеприпасы. Танк Соколова и его сводное пехотное подразделение начальство оставило на высоте, к которой они вышли из окружения.

– Торопитесь, ребята, торопитесь, – подходя к своему экипажу, заговорил Соколов. – Немцы могут атаковать в любую минуту. Мы не знаем, какими они силами располагают, может, к ним подкрепление подошло.

– Да мы почти и закончили, товарищ младший лейтенант, – уверенно заявил командир башни Логунов, прихлопывая рыхлую землю на бруствере лопатой. – Сейчас только кустиков навтыкаем для маскировки да сухой травы набросаем, чтобы свежая земля не бросалась в глаза. Омаев! Зайди-ка спереди, следопыт, глянь, как мы со стороны смотримся.

Руслан молча выбрался из окопа и пошел вперед. Ни улыбки, ни ответа на обычную шутку. «Парень замкнулся, ушел в себя, – подумал Соколов. – Как он в бою себя поведет? Не сорвался бы по молодости лет».

Логунов тоже смотрел на Омаева оценивающе. Все-таки командир башни и командир танкового отделения, как называлась должность сержанта. Экипаж в его подчинении, он отвечает за всех перед взводным командиром. Да только во взводе у Соколова остался всего один танк. В другое время танкисты бы пошутили, что начальства больше, чем подчиненных. Но сегодня всем было не до шуток.

Пока группа была в тылу у немцев, думали о возвращении, и почему-то казалось, что вот вернутся – и все испытания останутся позади. А действительность напомнила о себе, война не окончилась. Хуже всего то, что Красная Армия, отбиваясь и контратакуя, откатывалась постепенно на восток. Сознавать, понимать это было страшно. Конца этому отступлению не было видно. И то, что вышедших из окружения бойцов и танк оставили на высоте в виде пополнения батальона, который ее удерживал, говорило о многом. Положение на фронтах довольно скверное.

Соколов присел возле механика-водителя Бабенко, который осматривал гусеницу, катки и амортизаторы подвески с левой стороны. Самый старший по возрасту в экипаже, Бабенко был человек уравновешенный, беззлобный. Инженер, в прошлом водитель-испытатель Харьковского завода, на котором производили танки Т-34, он любил технику, не мог и минуты просидеть без дела, чтобы не начать что-то проверять, регулировать, осматривать. Вот и сейчас, только бросив лопату, он опять что-то осматривал.

– Как дела, Семен Михайлович? – спросил Соколов.

– Дела наши не очень, товарищ младший лейтенант, – покачал Бабенко головой. – Далеко без ремонта нам не уехать. Смотрите, пальцы погнуты вот здесь и здесь. Траки слетят на первом же километре. Направляющие катки повреждены. У этого снаружи осколком снаряда нанесено повреждение, а вот эти плохо вращаются. Руку приложите. Чувствуете? Горячие еще. Если слетят, то без мастерской нам не починить. И один из амортизаторов потек. Не могу сказать точно, но, думаю, процентов на шестьдесят…

– Не ломайте голову, Семен Михайлович. – Соколов положил руку на плечо механика. – Для нас с вами сейчас важно только одно – чтобы танк стрелял. Остальное – дело десятое. Мы – бронированная неподвижная огневая точка. Некуда нам отсюда уходить. Выстоим – значит, отремонтируют нас. А если не выстоим… тогда и говорить не о чем.

– Так все плохо? – тихо спросил Бабенко.

– Эту высоту надо удержать. Хоть двое суток еще выстоять. Вот и вся задача.

Соколов не стал уточнять, что по истечении этих двух суток тем, кто останется жив, могут дать приказ отойти и соединиться со своей частью. Но учитывая, с каким упорством и ожесточением немцы пытаются взять высоту, тут через два дня никого из защитников не останется. А часть отойдет на восток на новые рубежи. И никто поврежденный танк отсюда, скорее всего, тащить на буксире в тыл не будет. Да и буксира никакого не будет. А экипаж обязан в соответствии с требованиями Боевого Устава танковых войск РККА защищать во время боя поврежденный танк, а после боя принять меры к его эвакуации. А если это невозможно, то уничтожить его, чтобы боевая машина не досталась врагу. Защищать позицию танкисты будут, но вот при отступлении по приказу командования им танк с собой не забрать. И придется «семерку» уничтожить. Бабенко этого еще не понимает. Нет в нем «военной косточки», а вот сибиряк Логунов со своим опытом Финской войны понимает. И тоже хмурится. Нет-нет да подойдет к танку, проведет рукой по броне. Заранее прощается с ним, как с живым.

Когда солнце село и на землю опустилась сырая ветреная ночь, экипаж устроился в восстановленном блиндаже при свете аккумуляторного фонаря с котелками. И танкисты, да и бойцы батальона Парамонова вот уже три дня не ели горячего. Сегодня вместе с патронами и гранатами машина привезла на высоту продукты питания. Под деревьям на обратном склоне высоты снова заработала полевая кухня, потянуло душистым дымком. Соколов спрыгнул в окоп, прошел по короткой траншее и откинул брезент у входа в блиндаж. Логунов подвинулся на сколоченной из тонких березовых стволов лежанке, давая место командиру.

– Вот, ребята, передайте командиру, – послышался из дальнего угла блиндажа заботливый голос Бабенко.

Механик размотал ватник, в который был завернут котелок Соколова, чтобы в нем не остыло содержимое. Алексей поблагодарил и накинулся на кашу с мясными консервами. Бабенко закурил. В низкой землянке запахло душистым табаком. Омаев поморщился, но промолчал. Логунов порылся в своем вещмешке, достал фляжку и налил в кружку водки. Соколов подумал, сомневаясь, пить или не пить. Но потом взял кружку в руки. Усталость давала о себе знать, нужно было снять напряжение и хотя бы немного поспать.

– Ну, ребята, – Алексей обвел взглядом свой экипаж, – давайте, чтобы нам всем остаться в живых.

Горячее потекло по жилам, распространяясь по всему телу, в голове чуть зашумело. Алексей ел, чувствуя, что он голоден как волк, глотал, почти не жуя, разваренную кашу. Танкисты молчали и смотрели, как ест командир. Смотрели по-разному. Омаев напряженно, ждал, какие будут приказы и когда ждать боя. Логунов с Бочкиным переглядывались и подмигивали друг другу. Сибирякам было легче всех, они земляки, знали друг друга до войны, почти родня. А вот Бабенко снизу смотрел на командира почти с отеческой нежностью, покуривая и щуря по-доброму глаза.

Выскоблив ложкой котелок дочиста, Алексей облизал ложку и только теперь понял, что экипаж не сводит с него выжидающих взглядов. Поставив пустой котелок на пол у входа, лейтенант блаженно откинулся спиной на стену и вытер пальцами губы. Да, что такое носовой платок, он уже и забыл.

– Ну что там начальство? – первым спросил Логунов на правах сержанта и командира отделения.

– Начальство ждет новых атак. У немцев нет иного выхода, кроме как постараться сбить нас отсюда и выйти к Рославлю, а там по шоссе прямиком на Москву. Обходить нас далеко, там укрепились другие части, закопались в землю. И нашим надо успеть отойти и закрепиться в районе Ельни. Я так понял, что дыр в нашей обороне для прорыва своими танковыми колоннами немцы нашли много. А у нас не хватает сил их вовремя латать.

– Значит, из нас здесь будут отбивную делать, – пыхнул дымом Бабенко. – Стоять так стоять. Только мне, как механику-водителю, лучше бы ехать.

– Позиция хорошая, – тоном знатока сказал Логунов. – Слева болото, справа овраги. Кроме как у подножия нашей высотки, нигде не проехать. А дальше чистое поле, есть где развернуться. Если немцы высоту возьмут, они будут держать под контролем очень большую территорию и две дороги. Одно слово, господствующая высота.

– С такими силами нам долго не продержаться, – серьезно сказал Бочкин. – Видел я сегодня позиции. Многое восстановили, но перепахано было снарядами и бомбами страшно. Вот попрут танки завтра, и чем мы их задержим? Кроме нашей «Семерки», тут только несколько пушек-сорокапяток да бронебойные ружья.

– Нет, Коля, ты не прав, – усмехнулся Соколов. – Ты просто не знаешь, что такое танк в укрытии, что такое закопанный танк. Мы можем стрелять прицельно на дистанции до полутора километров. Это чтобы наверняка. Можем и на большей дистанции, но лучше начинать выбивать немецкие танки на полутора километрах. И учти, что они нас не сразу увидят, учти, что им будет видна только башня. Да еще такая обтекаемая, как у нашей «тридцатьчетверки». Это орудие на позиции они могут подбить легко. Попал снаряд в орудийный «дворик», и все. Орудийный расчет погиб, орудие повреждено осколками. Панорама прицела, например, «откатник». А нас осколками не испугаешь, нас и не каждый снаряд возьмет, если даже прямое попадание будет. Вот и считай, сколько мы можем вреда принести немцам, какой урон!

– Ну это да, – согласился Бочкин. – Хорошо, что у нас не «БТ» какой-нибудь.

– Да, сюда бы два-три танка «КВ», – сказал Соколов. – Немцы бы вообще не прошли никогда. Я слышал, как рассказывали командиры-танкисты про случай в Литве.

Это было на второй день войны. Один танк «КВ» оказался на пути немецкой танковой дивизии в районе городка Расейняй[1]. Точнее, он оказался в тылу между наступающими передовыми частями дивизии и путями тылового снабжения. У ребят просто кончилось горючее, и они не смогли выйти из окружения. А немцы никак не могли обойти танк. Не было там на местности такой возможности. Они ничего с нашим «КВ» не могли поделать двое суток. А он ведь стоял на открытой местности. Правда, броня у него не то что у нас. Но все-таки он был один. Его обстреливали, к нему пытались подобраться саперы, чтобы подорвать, на него пытались выставить артиллерийскую батарею, мощную зенитную пушку, которая только и могла пробить его броню. Наши танкисты уничтожили колонну грузовиков, батарею, несколько танков. Но не это главное, а то, что в результате действий экипажа целая дивизия задержала наступление на двое суток и понесла потери на передовой из-за не вовремя подвезенных горючего и боеприпасов.

– Ну мы, конечно, не «КВ», – солидно поддержал командира Логунов. – Но и у нас есть подкалиберные бронебойные снаряды и в нас попасть не так просто. И мы не одни. Так что повоюем, хлопцы!

Танкисты промолчали. Наверное, каждый подумал о своем. А может, просто все так устали за этот день, что даже говорить не было сил. После такого трудного и опасного рейда по тылам снова оказаться на передовой, выкопать танковый окоп размером четыре на пять метров и глубиной чуть больше метра да еще с аппарелью спуска длиной два с половиной метра.

Алексей закрыл глаза. Напряжение спадало, и его мысли вернулись не к последним боям, не к картинам гибели танков его взвода. В памяти всплыли аллеи городского парка Куйбышева, засыпанные кленовыми и березовыми листьями. И он, торопливо бегущий по аллее, и девочка в берете и коротком синем пальто с букетом красных листьев в руке. Давно… еще до войны… Как будто десятки лет назад…

– Товарищ младший лейтенант, – кто-то сильно тряс Соколова за плечо, – товарищ младший лейтенант, немцы!

– Что? – Соколов сразу проснулся, как будто вынырнул из другого мира, из своих видений, и увидел перед собой Омаева.

– Звук моторов, много, – быстро заговорил радиотелеграфист-пулеметчик. – Приказ от комбата укрыться в щелях и ячейках. Перед атакой будет авиационный налет. Пришло сообщение с поста ВНОС[2] в полосе обороны дивизии. На нас идут бомбардировщики.

– Поднимай экипаж! – Соколов вскочил на ноги и стал застегивать ремни портупеи, поправляя на ремне кобуру с пистолетом.

Небо посветлело, рассвет был бледным, холодным, без обычных ярких красок. Небо за ночь почти очистилось от туч. По опушкам лесочка внизу со стороны позиций немцев полз туман. Танкисты побежали к своей «семерке». Нужно бы брезентом накрыть люки, надеть брезентовый чехол на орудие, чтобы земля от разрывов бомб не попала внутрь. Соколов сам стал проверять крепление маскировочной сети, натянутой над танком. Легкий мандраж то ли от застывшей во время сна спины, то ли от волнения перед налетом мешал, пальцы не слушались, но Алексей упорно проверял узлы, стараясь думать только о деле, только о соответствующих пунктах Боевого Устава. Дурацкое состояние, оно уже было знакомо лейтенанту. Во время боя, когда ты идешь на вражеские танки, на позиции, на артиллерийские батареи, то все зависит от тебя, от твоего экипажа. Ты выбираешь путь, по которому поведешь танк, путь, на котором танк наименее виден противнику, когда сокращается время прицеливания и враг ведет в основном неприцельный огонь по твоей машине, когда ты маневрируешь, выходишь из зоны сплошного огня, сам стреляешь, выбирая цели и поражая их огнем пушки и пулеметов. Но когда тебя молотят тяжелые орудия с закрытых позиций или когда на тебя валят и валят с неба бомбы немецкие бомбардировщики, с воем входят в пикирование, то чувство беспомощности возрастает. Ты ничего не можешь сделать. Во время танкового боя ты можешь свести влияние случайности к минимуму, во время авиационного налета все зависит только от случайности. Все!

– Всем в укрытие! – крикнул Соколов, глядя в небо.

Один, два, три, четыре, шесть, двенадцать… Бомбардировщики, с хорошо заметными в светлеющем небе неубирающимися шасси, разворачивались где-то над рекой, вытягивались в одну линию и вставали в круг. Сейчас начнется, подумал Соколов, натягивая на голову шлемофон. Слабенькая защита, но хоть от земли и камней немного спасет голову.

Вот первый самолет свалился на крыло и круто пошел вниз. Пилоты включили сирены, и воздух наполнился тошнотворными вибрирующими звуками, действующими на психику еще больше, чем осознание падающих тебе на голову бомб.

Алексей стиснул зубы, которые начали ныть от протяжного тоскливого воя сирен пикировщиков, и присел у края окопа, не заходя в блиндаж. Лейтенант смотрел, как от самолета отделились две точки, и он стал выходить из пикирования, постепенно набирая высоту. Второй самолет пошел вниз, завалившись на крыло, и снова завыли сирены. Где-то в районе командного пункта батальона в воздух взлетела черная земля. Под ногами вздрогнуло так, как будто сама земля ударила Соколова снизу под пятки. Он машинально ухватился за край бруствера.

Казалось, что бомбы падали прямо на него. Алексей втянул голову в плечи и прикрыл глаза. Снова удар по ногам. С бруствера сыпался песок, и Соколов подумал, что еще полчаса, и их танковый окоп засыплет полностью. Следующий взрыв – черный фонтан взлетел вверх, и вместе с ним взлетел Соколов. На миг Алексей потерял ориентацию, в глазах потемнело. Он ударился спиной и на миг потерял сознание. Дыхание перехватило, горло забило пылью, кислой вонью от сгоревшей взрывчатки. Он повернулся на живот, не чувствуя ног, и стал кашлять и отхаркиваться. Лейтенанту даже показалось, что авианалет закончился и взрывы прекратились. Но нет, танковый окоп вздрагивал под ним, ходил ходуном, как живой. Оглушенный Алексей почти ничего не слышал, он только ощущал всеми своим внутренностями взрывы.

Встав на колени, Соколов снова попытался подняться на ноги и посмотреть, что делается на позициях батальона. Картина перед ним предстала страшная. Взрыв за взрывом вздымались чуть ли не в окопах. Тонны земли взлетали вверх и снова падали вниз, заживо хороня бойцов. Еще немного, и ничего не останется не только от обороны, но и от самой высоты. Соколову казалось, что и высота уже стала ниже, что ее бомбами расплескали, разбросали по всей округе вместе с телами красноармейцев. И сейчас попрут танки и пехота, а здесь их будет ждать только перепаханное поле с торчащими из земли изуродованными телами, отдельными конечностями, обломками винтовок и пулеметов. Расщепленные бревна от развороченных взрывами дзотов и блиндажей будут валяться и на высоте, и за ней, и перед ней по всему полю, до самого леса. Алексей зажал голову руками и опустился на дно окопа. Безумие, безумие, безумие… Когда это все кончится?..

Лейтенант почти ничего не слышал. Он сидел у стенки окопа, покачиваясь из стороны в сторону и зажимая голову руками. Осознание, что земля успокоилась под ним, пришло неожиданно. Тревожное осознание, как предчувствие чего-то еще более страшного. Он опустил руки, с удивлением увидел, что взрывами его танк не засыпало по самую башню, как он опасался. «Семерка» стояла, гордо выставив ствол пушки вперед. Маскировочная сеть только в некоторых местах провисала из-за нападавшей на нее земли. Алексей вскочил на дрожавших еще ногах и посмотрел в поле и на лес далеко внизу.

Они уже шли. Обтекая лесок с двух сторон, танки выходили в поле, минуя небольшой овражек. Они разворачивались в линию для атаки. «Десять, шестнадцать… нет, восемнадцать танков. А вот следом стали выползать полугусеничные бронетранспортеры. Десять… – Соколов вспомнил про бинокль, достал его из чехла на груди и поднес к глазам, – пятнадцать, двадцать два». А следом появились грузовики. Большие, трехосные. В кузове каждого, как грибы, глубокие немецкие каски. Как много их.

– К бою, экипаж, – хотел крикнуть Алексей, но в горле от пыли и гари так першило, что смог выдавить только несколько хриплых звуков.

Из блиндажа высунулось лицо Логунова. Сержант посмотрел на командира, увидел, как тот машет рукой, все понял и крикнул экипажу:

– К бою! Занять позиции! Бочкин, в башню! – Логунов встал рядом с лейтенантом и стал смотреть в поле. – Мать честная! Как же мы их остановим?

– Остановим, – откашливаясь и сплевывая, сказал Алексей. – Давайте, Василий Иванович, дальше восьмисот метров не стрелять. Не выдавайте позиции. Только на постоянном прицеле. Я буду давать цели. Откройте люк механика.

– Есть, – коротко вскинул сержант руку к шлемофону и полез на башню.

Соколов отодвинул брезент и заглянул в блиндаж. Омаев, прижимая приклад танкового пулемета, чуть поворачивал ствол, наводя его то на одну цель, то на другую. На лежанке возле его правого бедра на брезенте были сложены два с небольшим десятка пулеметных дисков. Механик-водитель Бабенко вопросительно посмотрел на командира.

– Руслан, прицел на 400 метров. Твоя задача – отсекать пехоту от танков. Не стреляй длинными очередями.

– Так точно, – не поворачивая головы, ответил Омаев и продолжил водить стволом пулемета.

– Семен Михайлович, вы свою задачу помните? – спросил Алексей механика-водителя.

– Да, конечно, – снова совсем не по-военному ответил Бабенко и чуть ободряюще улыбнулся командиру. – Помогать пулеметчику, вовремя подносить диски из танка. Вовремя набивать новые, если немцы продолжат атаковать. Да вы не переживайте за нас, Алексей Иванович. Мы справимся с Русланом.

Соколов постоял немного, потом кивнул и вышел в окоп. Немцы все разворачивались. Танки еще не начали стрелять. Сейчас они шли в два ряда, за ними на расстоянии метров сто в два ряда вытягивались бронетранспортеры. «Как близко идут», обратил внимание лейтенант. Раньше немцы держали расстояние поддержки между танками и бронетранспортерами в 200 метров. Видимо, война заставила их пересмотреть свои боевые уставы. Знают, что русские не побегут, когда танки будут возле самых окопов, а начнут поджигать танки гранатами, бутылками с бензином. И значит, немцы пехоту перед самыми окопами пустят вперед. Выбивать охотников за танками.

Соколов подошел к люку механика-водителя, дотянулся до кабеля ТПУ и подключил к разъему шлемофона. Теперь он мог руководить боем. Подняв бинокль, Алексей снова стал смотреть на поле. Грузовики еще шли за бронетранспортерами, но скоро они высадят пехоту и повернут назад к лесу. Восемнадцать танков и примерно два батальона пехоты. Дистанция около километра. Еще вчера Соколов с помощью дальномера наметил ориентиры и расстояние до них. Зная высоту танка и высоту бронетранспортера, легко определить расстояние до них. А их с прошлых атак стоит здесь немало. От устья овражка – километр. Вон от той отдельно стоящей сосны с обгоревшим боком – восемьсот метров. Но лучше выждать несколько секунд.

– Бронебойным, – приказал Соколов через ТПУ, услышав, как Логунов продублировал его приказ заряжающему.

«Так, с правого фланга работают свои противотанковые средства, а здесь моя тактика, – думал Соколов машинально. – Если удастся подбить два танка в секторе «ноль – влево 20 градусов», тогда немецкая техника будет обходить этот затор. Они будут поворачиваться боком, объезжать. «Сорокапятки» их будут бить в борт. Но пушки возьмут немецкие танки и в лоб, а вот противотанковым ружьям нужно расстояние раза в два меньше. Эх, побольше бы их![3] Ведь эффективное же оружие.

Нет, рано устраивать затор, на 400 метрах займемся этим. Немцы нас раскусят и будут обходить с двух сторон. Вот сейчас все, достаточно».

– Логунов, ориентир два, два танка противника. Бронебойным. Огонь по готовности.

Алексей смотрел в бинокль. По наступающим немцам начали бить пушки с высоты. Много, однако, пушек осталось после налета авиации. Есть, попали! Один из танков передней линии вдруг резко развернулся на месте, разматывая по траве гусеницу. Тут в мотор танку угодил второй снаряд, и корма вспыхнула. Танкисты стали быстро покидать машину. Остановившийся танк стали объезжать другие, и вся армада продолжала медленно двигаться на высоту.

Теперь немцы открыли огонь. То один, то другой танк останавливался, стрелял и снова начинал движение. Взрыв выбросил землю перед самыми окопами. Еще выстрел, еще. Снова рвались снаряды среди окопов пехотинцев на высоте. Вот еще один танк замер на месте. Снизу потянуло дымом. И тут «тридцатьчетверка» над головой лейтенанта наконец выстрелила. Трассер понесся к немецкому танку, вспыхнула яркая звездочка на лобовой броне, тут же превратилась в пучок серого дыма. Немецкая машина замерла на месте.

«Молодец», – мысленно похвалил Соколов и снова стал ждать. «Семерка» выстрелила второй раз, еще один танк остановился, потом двинулся, пошел рывками и снова остановился. Теперь следовавшим за подбитыми машинами танкам и бронетранспортерам придется обходить их справа. Вот резко развернулся один танк второй линии. Еще один, еще, повернули два бронетранспортера. Танки пошли быстрее, выбрасывая сзади клубы черного дыма. Они очень спешили обойти своих товарищей и снова развернуться к высоте лобовой броней.

– Логунов, огонь по повернувшимся танкам!

– Понял, командир! – догадался о затее лейтенанта командир башни.

Выстрел, снова выстрел. Сзади через люк вылетали и со звоном падали на землю гильза за гильзой. Вот еще один танк загорелся, увеличивая затор на левом фланге наступающих фашистов. Но теперь и немцы стали бить по закопанному русскому танку. Из стрелковых ячеек хлестали винтовочные выстрелы, заработали ручные и станковые пулеметы. Немецкая пехота стала жаться к танкам и бронетранспортерам. Стали падать первые убитые и раненые. «Живет ведь высота», – радостно подумал Соколов. Казалось, что после бомб здесь вообще ничего живого не осталось, а ведь стреляют, и хорошо стреляют.

Справа, через бойницу в блиндаже, короткими расчетливыми очередями бил пулемет Омаева. Он выбирал цели, находил между танками фигуры солдат, которые слишком напористо шли вперед, и выбивал их. Главное, заставить их залечь, не дать идти за танками. Тогда и танки остановятся. Танки одни на траншеи не пойдут. Они уже научены горьким опытом. У некоторых немецких офицеров есть опыт гражданской войны в Испании, там республиканцы очень активно использовали бутылки с бензином против немецкой техники. И танкисты хорошо знают, что разбившаяся и воспламенившаяся на моторном отсеке бутылка с бензином неизбежно приведет к пожару в двигателе, который не потушить. Следом, как правило, взрывается боекомплект.

Немецкие танки сбавили ход, стали активнее стрелять по окопам на высоте, с бронетранспортеров не переставая били пулеметы. Вот немецкая пехота попыталась подняться, но снова залегла. Среди танков то и дело вздымались взрывы осколочных снарядов, горели уже три бронетранспортера. Вот еще два немецких танка загорелись. Но стоять на месте – это самоубийство! И вот случилось: танки попятились, они пошли задом. Назад, назад. Пехота поднялась и, прикрываясь броней, стала отступать к лесу. На ходу солдаты стали запрыгивать через задние люки в бронетранспортеры. Падали и падали под выстрелами трехлинеек и пулеметов. Танковые пушки неуверенно огрызались. По линии обороны пронесся приказ прекратить огонь.

– Прекратить огонь, Логунов, – повторил приказ своим танкистам Соколов.

«Все правильно, – подумал он. – Патроны и снаряды надо беречь. Атака отбита, и нет смысла в том, чтобы именно сейчас убить еще пару десятков немцев. Их надо будет убивать потом, когда они снова полезут. Убивать, чтобы остановить, чтобы атака захлебнулась. Следующего подвоза боеприпасов на высоту может уже и не быть».

Танки прикрывали броней пехоту, пехота спешно садилась в бронетранспортеры и грузовики. Еще двадцать минут, и остатки атакующей группы ушли за лес. В верхнем люке танка появилось потное лицо Логунова.

– Хорошо мы им дали, – сказал он, сплюнув далеко в сторону. – А хитро вы придумали. Я эту яму сначала и не углядел. Как мы их заперли, как заставили обходить своих! Тут они у нас и напоролись на подкалиберные.

– А все-таки в нас попали, – Алексей поднял руку и показал на правый бок башни. – Я за этим грохотом не услышал удара. Вскользь прошла болванка, вон какую дорожку оставила.

– Зато мы здесь почувствовали, – без усмешки ответил сержант. – Думал, что конец нам с Николаем. Обидно даже как-то стало, самое начало боя и так вот… Ну да обошлось.

Соколов вошел в блиндаж. Омаев стоял у амбразуры, положив щеку на приклад пулемета, и задумчиво смотрел в поле, где лежали убитые им немцы. Над стволом струился раскаленный воздух. Бабенко поднял глаза на лейтенанта, улыбнулся и продолжил набивать пустые магазины патронами из вещмешка.

– Эй, танкисты, – закричали снаружи, – где ваш лейтенант? Срочно на КП к комбату!

Соколов вышел, бросил наверх Логунову свой шлемофон и поймал брошенную им пилотку.

– Остаетесь за меня, – приказал Алексей, – осмотрите машину. Установите наблюдение. Сетку подтянуть, а то могут снова налететь самолеты. Я пошел.

Проходя по второй линии окопов, лейтенант понял, что все не так радужно, как ему казалось. Понятно, почему по немецкой пехоте не стреляла батарея 50-мм ротных минометов. Две бомбы накрыли огневые точки минометчиков. Несколько солдат выкапывали убитых, заваленных землей после взрыва. Накрытые плащ-палаткой, лежали окровавленные, черные от налипшей к крови земли фрагменты тел. Повсюду валялись осколки ящиков от мин, искореженные минометные сошки. Из груды земли торчала минометная плита, чуть дальше – окровавленная пилотка, разбитая и разломленная надвое винтовка.

Окопам первой линии досталось тоже, это Алексей видел хорошо. Он помнил, в каком порядке были окопы до бомбежки. Сейчас от траншей и ходов сообщения практически ничего не осталось. Только отдельные стрелковые ячейки и пулеметные гнезда. Артиллеристы с лопатами спешно поправляли брустверы орудийных двориков своих «сорокапяток». Одно орудие торчало из воронки покореженной станиной. Ясно, значит, осталось только три пушки.

– Раненных вон туда, в блиндаж! – распоряжался политрук в порванной гимнастерке с рукой на перевязи. Голос у него был хриплый, он все время грязной тыльной стороны руки вытирал лоб. – Санинструктор уже там. Быстрее, ребята, быстрее. Убитых в воронку.

Подойдя к блиндажу командного пункта батальона, Соколов увидел, что комбату сегодня очень повезло. Три бомбы упали всего в нескольких метрах от его укрытия. Бревна покосились, один край крыши блиндажа съехал, в щель с бревен сыпалась земля.

Сам Парамонов сидел на стуле, ординарец перебинтовывал ему голову свежим бинтом. Майор морщился, но говорил со своими командирами. Соколов доложил о прибытии и остановился за спинами других. Из четверых командиров на КП пришли трое. Значит, еще кто-то из офицеров погиб.

– Ну, все в сборе, – сказал Парамонов, потом поторопил своего ординарца: – Да заканчивай уже, Лемехов, что ты меня как дитя пеленаешь. Фуражку не смогу надеть.

– А вы каску наденьте, – проворчал солдат, закрепляя бинт.

– Ну вот, – майор встал, потрогал голову и повторил: – Все в сборе. Эта атака и предшествующий ей авиационный налет нанесли нашей обороне сильный урон. На правом фланге разбито четыре пулемета, полностью уничтожена минометная батарея, погибла одна пушка у артиллеристов. В центре обороны самые большие потери в людях. Треть стрелковых ячеек уничтожены, много раненых. На левом фланге… Что у тебя там, танкист?

Все присутствующие повернули головы к Соколову. Лейтенант откашлялся. Докладывать ему было нечего, потому что он не удосужился получить доклад у сержанта, который командовал пехотой прикрытия в первой линии обороны. А должен был это сделать первым делом.

– Потери небольшие, – сказал он. – Сейчас готовятся сведения, я доложу вам через пятнадцать минут. Я просто не успел. Мне передали приказ срочно явиться. Танк получил незначительные повреждения, но полностью исправен и готов к бою. В экипаже потерь нет.

– Не успел, – проворчал майор. – Надо успевать. А то получается, что я тебе воевать мешаю своими вызовами. У тебя там свои планы, а у меня – свои.

Через бинты на голове майора проступала кровь, и Соколов понял, что злость комбата – не от его характера, а от боли и осознания, что батальон несет слишком большие потери. Что указанный срок им не продержаться на высоте.

– Дрались все хорошо, – заговорил снова майор. – Удалось подбить несколько машин, что охладило пыл немцев. Самое главное, удалось отсечь пехоту. Пехота залегла, а без нее немецкие танки очень неохотно идут на наши позиции. Научила их война кое-чему. Отдельная благодарность танкисту. Видел, Соколов, твою задумку с затором возле овражка. Хотел ругать, что долго огня не открываешь, а когда увидел, как ты их заставил бортами к нам поворачиваться, одобрил. Молодец, тактически мыслишь, младший лейтенант.

Потери пехоты в окопах перед танком были все же заметными. Выйдя с КП батальона, Соколов первым делом прошел к пехотинцам. Пятеро убитых, восемь раненых, из них четверо тяжело. Легкораненые отказались уходить с позиций. Два пулемета были разбиты. Часть окопов и ходов сообщения завалены землей. Сил на расчистку и восстановление уже не было. Бойцы поправляли свои стрелковые и пулеметные ячейки. Наблюдатели с напряжением смотрели вперед, не покажутся ли снова немецкие танки, не послышится ли гул подлетавших бомбардировщиков.

Вернувшись к своим танкистам, Алексей выслушал доклад Логунова и замер, облокотившись грудью на стенку окопа. Он смотрел на лес, на подбитые сегодня, вчера и несколько дней назад немецкие танки и бронетранспортеры. Силы обороны тают. Пока приходила помощь, они пополнялись, а теперь, как намекнул Парамонов, помощи больше не будет. Еще сутки с небольшим надо продержаться. Но следующий же авианалет может оказаться вообще последним. Или следующая атака.

– Товарищ младший лейтенант, давайте покушаем? – раздался за спиной голос Бабенко. – Уже и обед. Немцев не слышно. Пока тихо, надо бы подкрепиться. Ребята чайку вскипятили на костре. Консервы достали. Я слышал, что кухню нашу тоже разбомбили.

– Да, полевой кухни у нас больше нет, – повернувшись к механику, сказал Соколов. – На КП сейчас решают, как распределить по подразделения оставшиеся продукты. Придется растягивать, экономить.

– На сутки как-нибудь растянем, – без улыбки сказал Бабенко.

Танкисты уселись прямо под открытым небом с котелками и консервами. Бабенко распоряжался, где постелить полотенце, чтобы не класть хлеб на землю, каким ножом открывать консервы. Логунов смотрел на механика и чему-то улыбался.

– Слышь, Михалыч, – наконец спросил сержант, когда экипаж расселся на пустых ящиках от снарядов и принялся уминать консервы, – а у тебя дети есть?

К большому изумлению Соколова, Бабенко не сразу ответил. Семен Михайлович замер с ложкой в руке, подумал, потом очень просто ответил, ни на кого не глядя:

– Есть. Наверное.

– Как это «наверное»? – поперхнулся кашей Бочкин. – Ты что же это? Когда это самое, то…

– Тихо ты, – чуть слышно сказал Логунов и толкнул локтем Николая. Он снова посмотрел на механика-водителя и спросил: – А тебе лет-то сколько, Михалыч?

– Мне? – Бабенко, глядя в котелок, старательно скреб ложкой по стенкам, собирая остатки каши. – Мне уже сорок один.

– Ух ты! – восхитился Бочкин, которому никак не молчалось. – Так ты у нас ровесник века. С тысяча девятисотого года!

Соколов смотрел на свой экипаж, слушал, как они болтают, и чувствовал, что в каждом еще осталось напряжение прошедшего боя. Опытный Логунов расчетливо бил немецкие танки, для него во время боя не существует ничего. Даже удар немецкой болванки вскользь по башне он воспринял коротко: конец или еще нет? И снова стрелял, уже забыв о попадании. И вспомнил только тогда, когда ему об этом сказал командир. Для него во время боя даже Коля Бочкин, который был почти как сын, потому что он собирался перед войной жениться на его матери, во время боя был частью механизма для уничтожения фашистов. Он мог прикрикнуть на него, даже отвесить тумака. Хотя здесь, на войне, Николай был горячим напоминанием о его невесте. Логунов даже как-то сказал, что сын очень похож на мать.

А Николай сейчас веселый. Бой кончился, все обошлось, и снова солнце, рядом свои мужики, с которыми не пропадешь. Молодость – она не знает страха, потому что в молодости никогда не верится, что ты можешь умереть. А руки немного подрагивают. Но это, скорее всего, просто от напряжения. Вытащить из укладки снаряд, загнать в казенник, выбросить гильзу. У заряжающего во время боя больше всего движений в танке.

Хотя нет, у механика-водителя нагрузка во сто крат больше. Тугие рычаги, передвинуть каждый иногда можно только двумя руками. Сколько раз Логунов, спустившись к Бабенко, в критические минуту помогал ему переключать скорости. Да, с механиком-водителем им повезло. И машину знает отлично, потому что по образованию инженер, и опыт вождения и испытания танков в сложных условиях у него большой. Если честно, то именно Бабенко много раз спасал экипаж и саму машину от смерти. А так смотришь на него: добродушный улыбчивый дядька. И с большим уважением относится к своему молодому командиру. Заботится о нем, хотя это уже становится заметным для других членов экипажа. И Соколов всячески старается избегать таких проявлений заботы.

– Да, – Бабенко вздохнул и отставил в сторону пустой котелок. Он зачерпнул кружкой из второго котелка горячего чаю и стал смотреть куда-то выше бруствера. – Ровесник века. Я на Гражданскую попал прямо из технического училища. Много нас тогда таких было, в форменных фуражках с ученической эмблемой. Кто к белым уходил, что греха таить, и такие были. А мы у красных. Знаете, даже форс какой-то у нас был. Не снимали эмблем училища с фуражек. Ни мы, ни те, кто к белым пошел. Кто-то офицерскую кокарду вставлял, конечно, но большинство – нет. Как-то старались показать, что и мы боремся за свое будущее, честь училища бережем. Да только по-разному берегли, разного хотели.

Все с удивлением слушали рассказ механика-водителя, изумляясь что этот добродушный дядька, оказывается, воевал четыре года в Гражданскую войну. И в пехоте воевал, и в саперных частях. И ранен был два раза. И с санитаркой в госпитале познакомился. Полюбили они друг друга, да только хотели конца войны дождаться, чтобы пожениться как положено. А перед самой выпиской она сказала Сенечке, что ребенок у нее от него будет. Только не успели они отношения оформить. Разбросало их снова. Пытался найти ее Бабенко, но не смог. Так и не женился до сих пор. И так странно при этом посмотрел Бабенко на командира, что Соколов подумал, не сына ли он напоминает Семену Михайловичу. Может, он так похож на ту девушку из госпиталя, что именно таким Бабенко своего, теперь уже взрослого сына, и представляет?

Молчавший во время разговора Омаев поднялся, отошел к краю окопа и снова стал смотреть в поле на подбитые танки, на трупы немецких солдат.

– Жалко парня, – кивнул на чеченца Бабенко. – Он ведь не просто воюет теперь, он мстит за свою Люду. Не сгорел бы сердцем.

Коля Бочкин поднялся, подошел к Омаеву и встал рядом. Они стояли молча, потом о чем-то стали разговаривать. Тихо, не слышно для других. Логунов покосился на друзей и шепнул:

– Есть у Николая девушка дома. Недавно сам признался. Ни мать, ни я не знали. А оказалось, есть.

Глава 2

Вторая атака тоже была отбита. Еще восемь танков и шесть бронетранспортеров задымили на поле перед высотой. Сумерки накрыли поле и отступивших в очередной раз немцев. Со стороны КП батальона то и дело стали взлетать осветительные ракеты. Не исключено, что немцы могут предпринять и ночную попытку овладеть высотой. Но ночь прошла спокойно. Высланные вперед дозоры боевого охранения тревоги не поднимали.

Блиндаж на второй линии обороны пополнился ранеными. Тела убитых относили назад, складывали в авиационные воронки. Железный ящик на столе у комбата наполнялся солдатскими книжками. В последнем бою погиб и старший политрук Васильев. В последнюю минуту он заменил убитого пулеметчика на фланге, когда рядом с пулеметной ячейкой уже не было живых бойцов. Под огнем врага он сумел добежать до пулемета и полчаса расстреливал подошедших близко к окопам немцев. И когда враг уже отступал, снаряд угодил точно в окоп. Изуродованный пулемет и тело мужественного политрука откопали бойцы.

Соколов собрал экипаж в блиндаже, когда стемнело. При свете масляной коптилки, которую соорудил Бабенко из использованной гильзы от снаряда, он смотрел в лица своих танкистов.

– У нас осталось мало снарядов, товарищи. Танк без боезапаса – уже не танк. На нем даже на таран не пойдешь, чтобы последним ударом брони уничтожить хоть еще один вражеский танк. У нас повреждена гусеница. Поэтому приказываю…

Лейтенант обвел взглядом танкистов. По глазам он понял, что все догадались о чем сейчас заговорит командир. Трудно решение, но неизбежное. Боевая машина не должна попасть в руки врага. Оружие должно или сражаться, убивать врага, или быть уничтожено.

– Последний снаряд должен быть выпущен во врага, последняя граната брошена в него. Последний, кто останется в живых, должен уничтожить «семерку», – Соколов поставил на стол бутылку с бензином. – Нужно только поджечь паклю на горлышке бутылки и разбить ее на воздухозаборнике двигателя. Все! Я хочу, чтобы все об этом помнили, товарищи.

– Даже если мы устоим до вечера и получим приказ отступить, – тихо сказал Бабенко, – «семерка» не сможет уйти.

– Мы обязаны это сделать, – так же тихо напомнил лейтенант и вышел из блиндажа.

На душе у него было муторно. Потери, потери. Продержаться еще день, может, они и выживут, но танк придется уничтожить. Да, им дадут другой, и они снова будут сражаться и бить врага, но «семерка»… Она стала им родной. С ней столько пройдено, на ней знаком каждый сварной шов, каждая царапина.

В блиндаже были слышны голоса. Алексей прислушался.

– А это лучше? – горячился Омаев. – Да и я к нему отношусь как к товарищу, как к боевому товарищу, который нам, может, не раз жизнь спасал. А лучше, если оставить боевого товарища врагу? Бросить его лучше? Чтобы его враг взял в плен живым.

– А ты смог бы добить раненого товарища? – тихо и веско спросил Логунов и после продолжительного молчания добавил: – Не надо, ребята, об этом думать и душу рвать. Иначе свихнетесь раньше времени. Это железо! Любить и ухаживать можно, содержать в порядке можно и нужно. Помнить и чтить память можно, но относиться как к человеку к танку, автомату, старым сапогам не надо. Я вам говорю как солдат, уже прошедший одну войну. Слишком большая тяжесть на душе копится. Не вынести ее. Знаете, для чего в армии уставы придуманы? Чтобы в трудную минуту человек ни о чем не думал, не ломал голову и сердце себе не рвал. А просто выполнял, то, что предписано. А когда придет время, сядем вместе вот так, как сейчас, и помянем «семерку», кружки поднимем за славного друга. Вот так и никак иначе!

– А сам-то ты так можешь? – спросил вдруг Бочкин.

Сержант не ответил, он поднялся и вышел из блиндажа в ночь. Подойдя к Соколову, он постоял за его спиной, потом спросил тихо, чтобы не услышал экипаж:

– Плохи наши дела, лейтенант? Совсем?

– Даже хуже, – так же тихо, не поворачиваясь, ответил Алексей.

Соколов открыл глаза. Как будто и не спал. Было еще темно, только над горизонтом угадывались светлые участки неба. Лейтенант смотрел в амбразуру блиндажа и не мог понять, что его разбудило. Но потом он снова услышал дробный гул откуда-то с запада. А потом еще. Где-то в нескольких километрах западнее били тяжелые орудия. Залп за залпом. Но когда в воздухе стал нарастать свистящий вибрирующий звук, он понял, что по высоте открыли огонь с закрытых позиций немецкие батареи.

– Экипаж, подъем! – закричал Алексей, хватая с гвоздя портупею с кобурой. – Тревога!

Танкисты вскакивали, хватали ремни и автоматы. Алексей кинулся к амбразуре и стал ждать. Все ближе, ближе. Вот сейчас… Логунов сразу догадался, что происходит, и велел всем лечь на пол.

– 170 миллиметров, не меньше, – успел сказать сержант, и в этот миг на высоту обрушились первые снаряды.

Земля вздрогнула, на голову с перекрытия блиндажа посыпалась земля. Взрывы проходили по окопам валами, не успели разлететься и рассеяться в воздухе клубы первых взрывов, как на несколько метров ближе землю раздирали огнем новые снаряды, потом еще ближе, еще… Казалось, что разрывы идут на тебя сплошной стеной. Еще ближе, еще!.. Прямо перед амбразурой блиндажа на землю упал ствол трехлинейки с примкнутым штыком. Стальной обломок был согнут чудовищной силой.

Алексей опустился на пол. Блиндаж шатался и скрипел бревнами, от близких разрывов усидеть на полу было невозможно, и Соколов лег вместе с остальными. Земляной утоптанный пол вздрагивал, подбрасывая лежащих на нем людей. Пыль лезла в нос, рот и глаза. Казалось, устоять перед этим ураганом невозможно. От страшной вибрации будут разваливаться блиндажи, осыпаться окопы. А разрывы все проходили и проходили волнами. Десятки разрывов за короткий промежуток времени перепахали все вокруг.

Счет времени потерялся абсолютно. Алексею начинало казаться, что они сидят в блиндаже уже несколько часов. Что весь мир вообще перестал существовать, а остался только их вздрагивающий блиндаж и шатающаяся земля под ногами. Вспышки разрывов били в амбразуру вместе с рыхлой землей, периодически на бревна перекрытия сверху что-то падало, иногда очень тяжелое.

– Дядь Вась, – где-то рядом простонал голос Бочкина, – я больше не могу. Стошнит…

– Нормально, Коля, нормально, – потонул в грохоте новой волны разрывов голос сержанта.

И снова плясала под животами лежащих людей земля, снова поднимались клубы пыли, снова шатались и скрипели бревна блиндажа и на голову сыпалась земля. Соколов не открывал глаза. Он пытался думать о чем-то отвлеченном, вспоминать родной Куйбышев, деревню своей бабушки, где прошло его детство. Но думать не получалось. Мозг зачем-то считал разрывы, он как будто цеплялся за действительность вокруг блиндажа, не хотел отрываться от нее.

«Сто двадцать восемь, сто тридцать… сто шестьдесят, сто восемьдесят два», – Алексей даже не смог бы объяснить, что он считает. Разрывы отдельных снарядов или разрывы общих залпов немецкой батареи, которые обрушивались на высоту. Он просто считал и тем занимал себя, не позволяя овладеть собой панике, животному страху. Пока мозг считает, он, человек, еще владеет разумом, еще ведет высокоорганизованное существование, не уподобляется червяку или лягушке. А когда перестанешь считать, то все, ты – мокрое место. Почему так казалось Соколову, он не понимал, да и не думал. Мозгу виднее, что надо делать, чтобы человек не впал в безумие.

Вдруг стало отчетливо слышно, как на настил блиндажа со стуком падают комья земли, какие-то обломки, несколько раз мелькнуло солнце, стал рассеиваться дым и облака поднятой взрывами пыли. Только теперь танкисты поняли, что обстрел прекратился. Прекратился, снаряды больше не падают, нет взрывов, и они все еще живы. Стали подниматься на ноги, держась друг за друга, откашливаясь и сплевывая густую слюну. Соколов вышел из блиндажа, шатаясь как пьяный, нечаянно сорвал с гвоздя брезент, заменявший дверь. Тряся головой и усиленно моргая, чтобы избавиться от тумана в глазах, он подошел к передней стенке окопа.

Увиденное повергло его в шок. Из-за леса уже выходили танки, много танков. Больше двадцати. Следом тащились бронетранспортеры, грузовики с пехотой. Их было тоже очень много, или это ему казалось так после обстрела. Нет, их действительно много.

– К бою, – хотел крикнуть Алексей, но из горла вырвался только хрип, и он снова зашелся в удушливом кашле.

Рядом уже командовал Логунов, застучали по броне сапоги сержанта и заряжающего. Что-то кричал в блиндаже Омаев, лязгая затвором пулемета. Соколов прошел мимо танка, поднялся по аппарели из окопа и встал в полный рост, приложив к глазам бинокль. Все правильно. Атакующая волна противника шла практически следом за волной разрывов. Еще бы пару минут выдержали немецкие командиры, и танки вообще подошли бы к подножию высоты незамеченными.

Лейтенант опустил бинокль и стал осматривать позиции батальона. Да, смысла немцам идти точно вслед за взрывами своих снарядов не было. От обороны не осталось почти ничего. Немцы устали ждать, у них срывалось наступление, срывались планы из-за этой упрямой высоты, которая вот уже столько дней никак не хотела сдаваться. Из-за этого упрямого русского батальона, который вот уже несколько дней не хотел умирать. Не помогли и дважды вызванные немецким командиром бомбардировщики. Высота продолжала держаться и стрелять. Немецкая дивизия несла потери. И тогда к высоте подтянули 170-мм гаубицы. С закрытых позиций батарея или две батареи перепахали всю высоту.

Алексей без ужаса, а уже как-то обреченно смотрел туда, где еще вчера были окопы, были ходы сообщений между линиями обороны, между блиндажами. Блиндажей не было, остались только расщепленные обломки бревен, повсюду валялся металл. Детали 45-мм пушек, минометов, ручные и станковые пулеметы, разбитые винтовки. Кое-где еще поднимались люди, земля шевелилась в тех местах, где заваленные, похороненные заживо еще пытались выбраться на воздух. Там, где располагался командный пункт батальона, что-то горело, сильно чадя. Да и их танковый окоп оказался сильно обвалившимся, наполовину засыпаны гусеницы, куда-то улетела маскировочная сетка.

Алексей посмотрел на наручные часы, но они безнадежно остановились. На них было еще пять утра. Солнце стояло над лесом. Значит, артподготовка длилась не меньше двух часов.

«А мы их сильно разозлили, – хмуро подумал Соколов. – И мы им еще покажем, что живы и что так просто им здесь не пройти. Сволочи, нигде по нашей земле вам не удастся идти как у себя дома!»

Где-то на склонах высоты начали стрелять. Хлестнул винтовочный выстрел, потом еще один и еще. Коротко стал бить чей-то ППШ. Потом заработал короткими очередями ручной пулемет. Резко и гулко стреляло противотанковое ружье. Даже два. Алексей улыбнулся. А он думал, что никого не осталось. Нет, мы вам еще покажем, что такое советский солдат!

– Логунов, слушайте приказ, – подключившись снова у люка механика-воителя к ТПУ, заговорил Соколов. – Бить по немецким танкам. Только по танкам! Других целей для вас нет. Останутся осколочные – бейте по гусеницам осколочными. Старайтесь повредить катки, разбить траки гусениц. С пехотой и бронетранспортерами есть кому воевать. Поняли меня?

– Понял, лейтенант, – сквозь лязг заряжаемого орудия послышался голос сержанта.

Алексей заглянул в блиндаж. Омаев уже стоял возле амбразуры с пулеметом, уже искал на поле цели, ждал приближения врага. Возле него топтался с серьезным лицом Бабенко. Алексей подошел к своим танкистам.

– Вот что, ребята, воевать совсем некому. Многие погибли. Так что, Руслан, справляйся пока сам. Вы, Бабенко, принесите ему из танка все пулеметные диски, которые там остались. Затем возьмите автомат и прикрывайте танк вот отсюда. Из ячейки возле блиндажа. Я займу позицию с другой стороны. И помните, ребята, последний из нас подожжет «семерку». Бутылка под моторным отсеком, на земле. Пока цела. Стреляйте без команды, но только экономьте боеприпасы.

Оставив ППШ Логунову, Алексей отдал один трофейный «шмайсер» Бабенко, второй взял себе. Вжавшись в землю и положив автомат перед собой, Соколов снова взял бинокль. К его большому изумлению, стреляла даже одна 45-мм пушка. Это было удивительно, но артиллеристы уже подбили два немецких танка. Слабенькая противоснарядная броня немецких «панцер-IV», а тем более «панцер-III» пробивалась нашими пушками почти с первого выстрела. И несколько противотанковых ружей, чудом уцелевших после артналета, тоже пробивали мощными специальными патронами броню, делая свое дело.

Звонко выстрелила «семерка». Алексей проследил, как пролетел трассер и воткнулся точно в моторный отсек немецкого танка. Тот сразу загорелся. «Так вот вам ставить на танки бензиновые двигатели», – мысленно усмехнулся Соколов.

Немцы стали стрелять в ответ, делая короткие остановки. Взрывы снова обрушились на позиции батальона, выбрасывая в небо фонтаны земли. «Семерка» выстрелила снова, и еще один танк не смог повернуть башню. Ее заклинило снарядом. Его добивали из «сорокапятки», а Логунов уже искал новую цель.

Немцы разворачивались, охватывая высоту подковой. Они уже подошли так близко, как не подходили еще никогда. Танки били из пушек почти в упор по пулеметным гнездам, не переставая стреляли пулеметы с лобовой брони, поливая окопы свинцом. Огоньки пулеметных очередей бились и над броневыми листами немецких бронетранспортеров. И все это хлестало и хлестало смертельным дождем по разрушенным позициям советских солдат. Вот уже и к окопам перед «семеркой» стали подходить немцы.

Впереди шла пехота. Немцы то поднимались, то падали, ища укрытия, но упорно шли перед танками, прикрывавшими их пулеметным и орудийным огнем. Омаев без промаха бил по немецкой цепи. Рядом стрелял уже и Бабенко, хотя стрелок из него был неважный. «Семерка» выстрелила несколько раз с очень короткими интервалами. Еще два немецких танка встали перед окопами. Еще один подбил кто-то из красноармейцев, бросив бутылку с горючей смесью. Она разлилась жидким огнем по моторному отсеку танка, а боец так и остался лежать на бруствере окопа.

Алексей поднял автомат и прицелился. Он стрелял короткими очередями, уловив, что при стрельбе длинными немецкий автомат сильно задирает вверх. Вокруг грохотало, взрывалось. Соколов уже не успевал смотреть, что делается на правом фланге обороны. Они с трудом удерживали немецкую пехоту на линии первых окопов.

Только теперь лейтенант понял, что там уже нет никого в живых, там только немцы. А танки переползают через воронки, через остатки окопов, поднимаются вверх, идут в сторону все еще стреляющей одинокой «семерки».

Несколько ударов о башню Соколов услышал. Рядом рвались осколочно-фугасные снаряды. Броню «тридцатьчетверки», как горохом, осыпало осколками немецких снарядов. Соколов стрелял и стрелял, меняя рожки. Потом понял, что их осталось всего два. Пулемет справа из блиндажа бил и бил, прижимая немцев к земле. Справа, на склоне чуть ниже блиндажа, Алексей увидел двоих немцев, которые ползли в мертвой зоне блиндажа с гранатами наготове. Они хотели заставить замолчать пулемет Омаева. Лейтенант повернул ствол автомата и первой же очередью свалил одного немца. Второй прижался к земле, поняв, что их обнаружили, и шустро начал отползать назад. Его застрелил красноармеец из трехлинейки. Он был ранен и полз в сторону единственного танка, единственного участка обороны, который еще держался. Но тут пулеметная очередь прошла по земле, взметывая фонтанчики, и через спину бойца. Красноармеец выгнулся и упал без движения. Винтовка покатилась по склону вниз и замерла возле головы убитого немца.

Снова взрывы, еще взрывы. Потом рядом с Соколовым появился Логунов со своим ППШ. Он кричал что-то на ухо командиру, но тот не слышал. Логунов положил ствол автомата на бруствер и стал стрелять короткими очередями то вправо, то влево. Около него прижался Коля Бочкин с немецким автоматом в руке. Но Логунов его почему-то отталкивал в сторону. Потом чудовищный взрыв взметнул в небо бревна, блиндаж развалился и осел в клубах пыли. Алексей бросился было туда, споткнулся о ноги Бабенко и упал. Сверху ударило так сильно, что он потерял сознание.

Дышать было нечем. Алексей задыхался и скреб ногтями землю, Потом он полз куда-то в темноте, потом на него снова что-то свалилось. Лейтенант перестал видеть и слышать. «Все, – билось и пульсировало в голове, – все, конец, я убит. Мы все погибли… «Семерка», мы не уничтожили «семерку»!»

Немецкие солдаты бродили по позициям погибшего батальона, пиная ногами каски, обломки оружия. Живые командиры, русские командирские планшеты, штабные карты или сейфы им не попадались. Солдаты перешучивались, что их артиллерия так все перепахала, что здесь можно сажать русскую картошку.

Несколько живых русских все же нашли. Грязные, в рваном обмундировании, они шатались и все время падали. Один из ефрейторов поднял было автомат, чтобы пристрелить этих несчастных, но обер-лейтенант крикнул, что всех пленных следует спустить вниз к дороге. Ефрейтор тихо выругался, подозвал двоих своих солдат и велел им гнать русских вниз, к дороге.

Внизу, возле танков, остановился бронеавтомобиль, из него вышел грузный оберст[4]. Они о чем-то поговорили с обер-лейтенантом и пошли торопливо вверх к одиноко стоявшему в окопе русскому танку.

– Это он? – спросил оберст, обходя русскую машину по брустверу осыпавшегося окопа.

– Да, он стрелял до последнего, пока у него не кончились боеприпасы. Мои солдаты лазили в него, там все цело. А вот это, – обер-лейтенант толкнул ногой бутылку с бензином, лежавшую в нескольких метрах от кормы танка, – нашли под моторным отсеком. Русские танкисты просто не успели поджечь свою машину. Смею заметить, что это мужественные люди и хорошие солдаты. Они хорошо понимают, что такое долг и присяга.

– Они все погибли?

– Не знаю, тут все в сплошных воронках.

– Здесь кто-то есть! – закричал фельдфебель и побежал к танку. – Осторожнее, все сюда, там могут быть живые русские.

– Давайте отойдем, – посоветовал обер-лейтенант.

Несколько солдат вместе с фельдфебелем засуетились у полузасыпанного окопа, где под рыхлой землей, обломками досок чувствовалось шевеление. Солдаты стали разгребать завалы.

Вот появилась фигура в черном комбинезоне. Русский кашлял и начал крутить головой. Его лицо и волосы были в земле и пыли. Пленного посадили у бруствера и стали вытаскивать второго, потом под обломками появился и третий. Он тоже дышал.

– Это танкисты, – уверенно заявил подполковник. – Я думаю, что это экипаж вот этого самого танка. Им повезло, что их просто оглушило и засыпало. Но должен быть и четвертый. В русских Т-34 экипаж состоит из четверых человек.

– Вам нужны эти танкисты? – спросил обер-лейтенант.

– Нет, мне нужен только танк. Хорошо, что вы смогли захватить целый русский танк. Я вызвал тягач, он вытащит его отсюда. А с танкистами решайте сами. Вы куда отправляете пленных русских?

– Тут недалеко у Берсенево создан фильтрационный лагерь. Отправим туда. Хотя здесь почти никто не выжил.

Когда Соколов наконец откашлялся и открыл глаза, он сразу увидел свою «семерку», а за ней на краю окопа двоих немецких офицеров. Один худой и высокий, второй грузный и важный. Разглядеть форму и погоны Алексей не мог. Да и не до этого ему было сейчас. Он видел, что немецкие солдаты одного за другим вытаскивают из завалов его танкистов. Бабенко живой, кашляет. Тоже земли наглотался. Коля Бочкин головой трясет. Наверное, оглушило сильно. «Эх, ребята, мы так и не уничтожили танк, – лейтенант попытался подняться. Если броситься вперед, свалить с ног двоих немецких солдат и – к кормовой части? Там бутылка. Нет, не успею, даже спички из кармана мне достать не дадут». Потом до слуха Соколова донеслась немецкая речь:

– Есть и четвертый, господин подполковник. У него ноги были засыпаны, а сам он под танком. Может быть, под него заползти хотел и не успел.

Логунова вытащили за ноги. Лицо сержанта было рассечено, кровь засохла на щеке и подбородке. Немец что-то приказал. Танкистов, предварительно обыскав и отобрав документы, посадили у земляной стены окопа. Подошел солдат с фляжкой и подал ее Соколову. Алексей потряс, услышал, как внутри плещется вода, и протянул фляжку Бочкину. Николай отвинтил крышку и жадно припал к горлышку. Сделал несколько глотков, закашлялся и передал фляжку Логунову.

– Раз воды дали, – хрипло сказал сержант, – значит, сразу не шлепнут.

– Танк, танк не уничтожили, – зло отозвался Соколов. – Лучше бы нам умереть.

– Ну это мы еще погодим маленько. Руслана жалко, конец пареньку, не сумел отомстить.

Соколов повернул голову к остаткам блиндажа. Бревна свалились вниз, погребли под собой храброго чеченца. «Наверное, туда попал снаряд. И не похоронить его. Прощай, Руслан».

Немцы подошли к танкистам, отобрали фляжку, подняли их с земли и тычками повели вниз по склону высоты. Соколов несколько раз пытался оглянуться на осиротевшую «семерку», но его грубо толкали прикладами винтовок.

Танкисты видели, что наверх по склону пошел немецкий тягач с буксирной лебедкой и приспособлением в виде крана. Уже потом, с дороги, они смотрели, как «тридцатьчетверку» вытягивают из окопа.

– Ребята, – срывающимся от обиды и злости голосом заговорил Соколов, – давайте поклянемся, что вырвемся из плена и найдем нашу «семерку». А там… уже как получится. Или спасем, или уничтожим! Но в руках врага не оставим!

– Да и по уставу как-то не положено матчасть оставлять врагу, – пробубнил угрюмо Логунов, трогая пальцами рассеченную кожу на лице. – Очень нас не поймут, если мы явимся к нашим и скажем: простите, немцам свой танк подарили. Такие вот мы растяпы.

– Да как ее теперь найдешь, – шмыгнул носом Бочкин.

– Найдем, я знаю, как!

Колонна шла вторые сутки. Обессилевшие военнопленные, еле передвигая ноги, кашляли, тихо переругивались и плелись, понурив головы. Алексей шел со своим экипажем в середине колонны и поглядывал по сторонам. Стыд жег его изнутри, сердце колотилось так, что казалось, его звук слышали даже конвоиры. «Плен, – билась в голове его мысль. – Плен, плен! Я же командир, я же должен был принять все меры, чтобы спасти или уничтожить танк. Но я вместе с экипажем попал в плен. Пусть обезоруженный, оглушенный, но все равно попал в плен».

Терзаясь от стыда, Соколов все равно успевал смотреть по сторонам. Он увидел разбитую табличку, на которой по-немецки было написано «Берсенево». Алексей вспомнил разговор двоих немецких офицеров, которые говорили о Берсеневе как о фильтрационном лагере для советских военнопленных. «Что-то нас ждет дальше», – подумал Алексей. Что будет с ними здесь, он не знал сам и не хотел вселять тревогу в сердца танкистов. Судя по их лицам, тревожных мыслей у них хватало и без него. Наверняка каждый думал о доме, о родных, о том, смогут ли они вернуться когда-нибудь к ним.

Резкими криками и ударами прикладов конвоиры повернули голову колонны на проселочную дорогу. Метрах в ста впереди были видны вкопанные в землю столбы, переплетенные колючей проволокой. За столбами двумя рядами выстроились дощатые бараки и пулеметные вышки охраны. Шаркая ногами, военнопленные медленно входили в распахнутые ворота. Проходя мимо бараков, они видели через открытые двери внутри трехэтажные нары, на которых сидели и лежали красноармейцы. Большинство в рваной и грязной форме, многие без обуви.

Самый последний барак оказался пустым. В него и стали загонять прибывших. Соколов и его экипаж заняли нары в самой середине барака. Бабенко уселся и опустил голову. Логунов сразу улегся и накрыл голову рваной грязной подушкой. Коля Бочкин сел рядом со своим земляком и стал крутить головой по сторонам, разглядывая соседей.

Алексей в задумчивости стоял рядом и тоже разглядывал соседей. Он увидел нескольких командиров с кубиками в петлицах, одного политрука, но большей частью это были красноармейцы и сержанты со стрелковыми эмблемами.

Плохо струганные столбы, настеленные доски, на которых комками лежали набитые соломой матрасные мешки. Вонь немытых тел, запах прелой соломы и грязного тряпья стояли в воздухе. Но больше всего томила неволя, угрюмость сотен людей, согнанных сюда насильно. Большинство смирилось с неизбежной смертью, с пленом, кто-то страдал от стыда. Говорить ни о чем не хотелось. Алексей понимал своих танкистов: уныние было на грани отчаяния. Лейтенант и сам боролся с этими чувствами. Но старался держать себя в руках. Никакие серьезные мысли о том, как можно вырваться из плена, в голову не приходили. Соколов понял, что причиной тому – усталость, голод и жажда. Пленных не кормили почти двое суток.

В конце концов Соколов улегся на нары рядом с Лагуновым и закрыл глаза. Он задремал, и перед его внутренним взором замелькали картины боя, горящие танки, лица бойцов и командиров, которые сражались там, на высоте.

Неожиданно в бараке поднялся шум. Алексей открыл глаза и увидел, что пленные занесли в барак несколько пищевых баков и холщовый мешок с кружками и мисками, которые высыпали прямо на землю рядом с баками. Новые обитатели барака потянулись за едой.

Лагунов тут же поднял голову, принюхался и, вскочив на ноги, заявил, что сейчас он всем принесет еды. Он махнул рукой Николаю, и тот поспешил за своим земляком. Минут через десять они действительно вернулись, с трудом протолкавшись через толпу, с четырьмя мисками и кружками. Соколов и Бабенко освободили нижние нары и уселись вокруг «стола». То, что оказалось в мисках, назвать едой можно было с очень большой натяжкой. Какая-то темная бурда, в который плавал плохо очищенный картофель и несколько потемневших листьев капусты. Алексей съел несколько ложек, поморщился, но заставил себя продолжать. Желудок нужно было обязательно чем-то наполнить. И механик-водитель, и Коля Бочкин ели с такой же неохотой. В отличие от других, с видимым аппетитом ел только Логунов.

После еды в бараке снова стало тихо. Многие просто улеглись на нары и стали ждать неизвестно чего. Или жить, или умереть. Многие смирились, хотя немало было и тех, кто шептался, собравшись кучками в разных углах. Соколов, расчесывая тело от укусов клопов, которых тут оказалось великое множество, стал присматриваться, стараясь понять, что же за атмосфера царит в бараке. Вскоре ему удалось расслышать негромкие разговоры. Кто-то убеждал, ссылаясь на пленных, прибывших в лагерь раньше, что здесь людей разбирают по принципу пригодности. Если понравишься, сможешь себя показать, дадут работу, кормить будут. Говорят, даже баб иногда дают на ночь тем, кто хорошо работает. А бабы, мол, из бывших советских работников и военных врачей.

– Эх вот бы такую, как у нас в полку была военврач, – смачно сплюнул боец с бритой наголо головой. – В теле женщина, грудь колесом, аж халат лопался. Я б такую ночь повалял запросто.

– Работай на немчуру лучше, – хмыкнул другой боец, – они тебе будут давать. Салом кормить и водкой поить. Ты только старайся. А потом, как того откормленного хряка, – под нож.

– Что ты брешешь – «под нож». Им тоже, знаешь, помощники нужны. С такой землищей не управиться. Я на карте видел: что тебе Германия, кукиш на палочке, а что тебе СССР! Четвертями не измерить!

– Помощнички, – зло проворчал Логунов и повернулся на другой бок.

Спорщики замолкли, но теперь стало слышно, как разговаривают совсем рядом на верхнем ярусе.

– Фильтруют они нас, как молоко после дойки. На то лагерь и называется фильтрационным. Только сито у них, сам понимаешь, свое. Говорят, здоровых и сильных они на работу отправляют. Коммунистов, комиссаров и командиров – это, само собой, в расход. Где-то тут недалеко и кончают. Чтобы, значит, не мутили воду. Чтобы мы баранами были.

– А те, кто для работы не годится? Ну, слаб там здоровьем, очки, скажем, носит или желудком страдает. С теми как? Тоже… в овраг?

– А кто их знает. Про это не сказывали.

Алексей весь похолодел и машинально потянул воротник комбинезона, чтобы не так бросались в глаза его командирские «кубари» на петлицах. «Командиров, значит, расстреливают. Значит, не жить мне, нет, значит, надежды сбежать во время транспортировки. А с чего я взял, что нас вообще куда-то повезут? Поддался настроению этих, «помощничков». Уже надеюсь на работу, чтобы и сало, и водка, и баба на ночь? Тьфу! Надо посоветоваться с ребятами, – решил лейтенант, и тут же снова засомневался. – А не получается, что я пытаюсь от смерти спастись и поэтому прошу их помощи? Стыдно, товарищ младший лейтенант! А вот за это стыдно вдвойне, – поймал себя на другой скверной мысли Соколов. – Не верить своим боевым товарищам, тем, с кем по тылам столько пройдено, с которыми уже не один день вместе сражались? Стоп, товарищ Соколов, – приказал себе лейтенант, – прими командование. Это твои бойцы, твой экипаж».

– Ребята, – Соколов лег на нары и тихо позвал танкистов, – давайте ко мне поближе.

Логунов открыл глаза, посмотрел на командира. Он легко поднялся с лежанки, сунул голову на верхний ярус, где лежали Бабенко и Коля Бочкин, и о чем-то пошептался с ними. Через несколько секунд, без спешки, танкисты спустились к своему командиру. Соколов сразу отметил, что глаза у всех горели надеждой. Значит, верят еще в своего командира. Это он усомнился в своем экипаже. «Никогда себе этого не прощу», – подумал Соколов.

– Слушайте меня, – снова заговорил лейтенант. – Говорить буду тихо. Откровенно шептаться нельзя. Тут разные люди кругом.

– Они же советские люди? – удивился Бабенко.

– Спустись на землю, инженер, – проворчал Логунов. – И среди советских всегда были такие… притаившиеся. Кто только и ждет, чтобы продаться врагу. Зря, что ли, НКВД столько людей пересажало в лагеря. Неспроста это. Вы командира слушайте лучше.

– Значит, так, ребята. Похоже, в этот лагерь собирают всех военнопленных, а здесь уже разбирают, кого куда. Меня, скорее всего, расстреляют как командира, так что действовать вам придется втроем.

– Как это? – взвился Бочкин, ударившись головой о верхний брус, но тут же притих, потирая место ушиба. – Как это расстреляют? А откуда они узнают? Мы не выдадим…

Соколов многозначительно постучал себя пальцами по воротнику с петлицей.

– Вот откуда, – сказал он. – Только учтите, что отговаривать меня и советовать снять гимнастерку бесполезно. Это подло, это трусость, и я на такое никогда не пойду. Я давал присягу советскому народу, и я ее не нарушу. Придется умереть – я умру как гражданин и как командир Красной Армии. За меня не будет стыдно ни вам, ни командованию. Слушайте дальше.

Танкисты снова потупились, слушая, как лейтенант советует им держаться вместе и ни с кем из пленных не откровенничать. Если уж попадется кто, внушающий доверие, действительно мужественный человек, готовый к борьбе, или член партии, или командир, с тем можно говорить и в свои планы посвящать. Но никак иначе. Надо постараться, чтобы экипаж всегда держался вместе. Так легче, потому что есть доверие друг к другу. И один другого не бросит.

– Я думал, у вас конкретное предложение есть, – задумчиво сказал Логунов. – Вы все правильно говорите, но нам надо бы подумать, как бежать отсюда. Я предлагаю по очереди подходить к дверям, которые раскрыты все время настежь, и наблюдать. А чтобы в глаза не бросалось, ходить туда по одному. Вроде как воздухом подышать. Нам надо понять, какое ограждение, какая охрана, как она тут у них организована, с какой частотой обходы вдоль проволоки, есть ли собаки.

– Если выберемся, – тихо сказал совсем упавший духом Бабенко, – то до своих нам топать и топать. Вы заметили, что и канонады уже не слыхать. Хорошо, что я с вами. А то одному мне бы не дойти. Я ведь сугубо гражданский человек. Хотя и танки испытывал.

– Тихо ты! – шикнул на механика-водителя Логунов. – Еще здесь крикни об этом! Не волнуйся, гражданский человек, с нами не пропадешь. Верно, товарищ командир?

– Верно, сержант, – согласился Соколов. – Только нам не к своим идти надо, Семен Михайлович, а «семерку» искать. Нельзя нам без нее возвращаться. Мало того, что в плену были, так еще и танк потеряли.

– Да я что, я с вами, разве я говорю, что не пойду. Я же тоже член экипажа и присягу давал. И у меня долг перед Родиной. Меня другое беспокоит – как его найдешь, танк-то наш? – пожал плечами Бабенко. – Это как иголку в стоге сена искать. А вот про Алексея Ивановича я вам так скажу. Негоже нам, ребята, бросать командира. Если его поведут расстреливать, ей-богу, поднимусь и с ним пойду. Вместе воевали, вместе и умирать. Не будем друг друга предавать.

– А ведь прав ты, Семен, – вздохнул Логунов. – Чудом не погибли, так надо хоть не осрамиться перед смертью.

– Перестаньте! – вспылил Соколов, но тут же сбавил тон и продолжил говорить шепотом: – Я вам запрещаю даже думать об этом. Каждый должен стараться выжить, любой ценой. Вы что, не понимаете, что наша смерть на руку врагу? Да такого механика-водителя, как Семен Михайлович, во всех танковых войсках не сыскать. Бывший водитель-испытатель танкового завода! А сержант наш? Финскую прошел, наводчик, каких не найти. С первого выстрела любой танк, любую цель! Да и командир толковый. Я могу на него не только танк, я могу на него взвод оставить без боязни. А Коля? Вы вспомните, как они храбро бой приняли с Логуновым у подбитых танков! Вот только Руслана Омаева с нами нет. Погиб паренек, земля ему пухом. А какой стрелок был! Это же надо так уметь, он же самолет сбил из пулемета. Помните?

– Ну, это конечно, – смущенно согласился Логунов и перевел разговор на другую тему. – Только вот я о плане своем хочу вам рассказать. На случай, если выберемся. Я знаю, что у немцев своей техники не хватает. Да и шутка ли, вооружить такую армаду за свой счет. Они же, как говорили командиры, по всей линии границы нас атаковали. Так вот, слышал я, что у них в составе танковых частей и соединений много танков, захваченных в Европе у разбитых армий. И чешские есть танки, и бельгийские, что ли, какие-то. А вот спросите у нашего лейтенанта, есть ли хоть один у немцев танк лучше нашей «тридцатьчетверки». Нет, скажет он вам. А потому, мыслю я, будут немцы и наши танки использовать[5]. И «тридцатьчетверки», и «КВ». Задарма достались, чего же не взять.

– Ну, не задарма, – возразил Соколов, – они потери приличные понесли, пока нашу «семерку» захватили. Я думаю, что так и с каждым советским танком. Значит, вы предлагаете искать место, куда наши танки собирают, где немцы будут учить своих танкистов воевать на наших танках?

– Так точно, – кивнул сержант. – Должны же быть мастерские для починки, потому как танк после перегона всегда требуется привести в порядок. А еще там полигон должен быть.

Несмотря на энтузиазм сержанта и душевный подъем других членов экипажа, никаких других полезных идей, как вырваться из плена, в голову не пришло. Прошла бессонная ночь, на протяжении которой все не столько спали, сколько сражались с клопами, которыми были просто набиты старые грязные матрацы.

А утром к бараку пришли около полусотни немцев с автоматами и собаками. Крики, удары, непрекращающийся злобный лай натасканных на людей псов снова всех вогнали в глубокое уныние.

Немцы построили пленных вдоль многоярусных нар по обе стороны от прохода и стали одного за другим выталкивать к выходу. Набралось, наверное около сотни. Их вывели из барака. Следом ушли и автоматчики. В бараке повисла угрюмая тяжелая тишина. Никто не разговаривал. А когда примерно через час где-то вдали послышались характерные сухие очереди немецких автоматов, пленные приуныли окончательно. Вечером, когда снова принесли еду, уже никто не бросился к ней сломя голову. Кое-кто даже не поднялся со своих нар. Соколов в этот момент стоял у дверей, глядел наружу. Увидев пленных – разносчиков пищи и охранников, он отошел вглубь барака. Но когда немцы ушли, он снова встал у дверей.

Мыслей, как устроить побег, не было. Да и что тут можно придумать? Колючая проволока, натянутая в несколько рядов между толстыми столбами, на высоте более двух метров сделан козырек из той же колючей проволоки, чтобы на ограждение нельзя было залезть. Дальше коридор, по которому ходят автоматчики с собаками, и внешнее ограждение, такое же, как и внутреннее. По ночам ограждение освещает прожектор, да и по лагерю лучами водят. И бараки на ночь закрывают. Больше ничего из дверей не видно, а ночные и дневные наблюдения за режимом охраны больше внушают пессимизма, чем надежды.

Чтобы перебраться через проволоку, в который уже раз принимался размышлять Алексей, нужны доски или лестницы. Пара фуфаек, наконец, чтобы перебраться через «колючку». Еще лучше кусачки, чтоб проволоку перекусить и сделать проход. А как убрать охрану? Можно рассчитать время прохода автоматчиков с собаками по коридору между рядами проволоки. Оно и так примерно известно – минут тридцать. А вот что делать с солдатом на вышке, у которого пулемет? Снять, но вышка стоит за двумя рядами проволоки снаружи. Винтовка нужна, но это шум. И винтовки нет, и вообще все плохо и безнадежно.

Алексею иногда от таких размышлений и ожидания, когда придут за ним и отведут, как командира на расстрел, хотелось просто броситься на проволоку. Пусть рвут собаками, пусть расстреливают из пулемета. Но это хоть какое-то действие. Полное бездействие угнетало до состояния нежелания жить вообще.

Алексей стоял, полный отчаяния, до тех пор, пока по двору не стали ходить автоматчики с собаками и запирать бараки. Он шел по бараку к своим танкистам и думал об одном. Жить, очень хочется жить, чтобы сражаться! Почему на его земле чужие люди со своими порядками, по какому праву они здесь распоряжаются? Почему вообще он, гражданин своей страны, на территории своей страны сидит в каком-то бараке? Бежать, бежать, зубами перегрызть проволоку, если надо, то и глотки немецких солдат, а если придется, то и их собак. И бежать, сражаться, убивать, гнать из своей страны.

Глава 3

Руслан Омаев пришел в себя от холода. Где-то наверху слышались характерные звуки накрапывающего дождя. Капли постукивали, стекали по бревнам и попадали молодому чеченцу прямо за ворот гимнастерки. В голове гудело, тело затекло, особенно ноги. Он совсем их не чувствовал. Руслан решил было, что ранен в ноги или их совсем оторвало. Но потом, без паники, он стал пытаться шевелить ими, шевелил до тех пор, пока не почувствовал покалывание в мышцах.

Вместе с тем к нему пришло осознание того, что он жив и находится где-то под завалом из бревен блиндажа. И как только в голове всплыло слова «блиндаж», память сразу вернулась к нему. Танкист вспомнил ожесточенный бой, длившийся двое суток на высоте. Вспомнил, как он стрелял из танкового пулемета по немецкой пехоте. Они перебегали по полю, стараясь укрыться за танками и бронетранспортерами. Но он находил их через диоптрический прицел и жал на спусковой крючок.

Убил он немцев за эти два дня много. Эта мысль принесла Руслану удовлетворение. Голова никак не хотела проясняться до конца. Боль во всем затекшем теле изматывала, странная вялость и тошнота заставляли лежать и думать о смерти. Потом Руслан вспомнил Людмилу. Да, война, весь народ поднялся на защиту Родины. Но еще была русская девушка, санинструктор из медсанбата в механизированном корпусе, куда его направили служить после учебной роты. «Да, Люда, Людочка, Людмила. Руслан и Людмила, так шутил Коля Бочкин, заряжающий. Она погибла, вот откуда эта боль и ненависть».

Ребята! Мысль от Людмилы сразу же метнулась к Николаю Бочкину, с которым они в последнее время подружились, потом – ко всему экипажу их танка. «Ребята, вы где? Неужели все погибли?» И сразу появилось желание жить, бороться.

Руслан заворочался, потянулся руками к лицу, протер глаза. Свет был, много света. Он проникал сквозь бревна, наваленные сверху и лежавшие одним концом на передней стенке блиндажа. Хорошо, что она выдержала, иначе бы Руслана просто завалило ими.

Ежась от холода, Омаев стал осматриваться. Да, ноги целы, но их надо вытащить из-под завала. Несколько минут отчаянных попыток перевернуться на живот все же увенчались успехом. Теперь Руслан понял, что под его головой куча рыхлой земли. И если пробиваться наружу, то не вверх, через бревна, которые могут обрушиться, а в направлении бревен, лежавших одним концом на стене.

Он стал выгребать руками землю. Копал долго, выбранную землю старался заталкивать под себя, вбок за бревна, под них. И какое было удовлетворение, когда наконец его рука провалилась через земляную кучу наружу. Руслан понял, что это свобода. Да, окоп, пустота. Совсем немного прорыть, откидать рыхлую землю, и он выберется.

Как ему показалось, работа заняла часа два. А может, это просто от усталости и тошноты, которая то и дело накатывала на Руслана. И когда он выбрался из завала и оказался в окопе, то просто упал ничком и отдыхал, почти спал, минут пятнадцать.

Дождик кончился. Снова пригрело солнце, спине стало тепло. Она быстро высохла, но озноб не прошел. И только отдохнув и окончательно осмотревшись, Руслан пришел к печальной мысли, что экипаж и командир его бросили. Танка не было, на высоте, судя по отсутствию звуков, тоже никого не было. «Значит, остатки батальона отступили, как и предполагалось по плану? И «Семерка» ушла с батальоном? Как она могла уйти, когда у нее гусеница повреждена? Какое отступление, когда от батальона уже утром, после немецкой артиллерийской подготовки, мало что оставалось?»

Поднявшись на ноги, Руслан стал осматриваться в окопе и тут же обратил внимание на следы гусениц. А ведь танк не уехал, его просто вытащили тягачом. Одна гусеница не двигалась, это было сразу видно по следу. Правая двигалась, от нее остался нормальный след. А левая пропахала землю, как бульдозером.

Руслан приподнял голову над бруствером танкового окопа и стал осматриваться. Высота была мертва. Что-то еще дымилось, пахло гарью и смрадом сгоревшей взрывчатки. От разветвленной системы окопов и ходов сообщения не осталось практически ничего. Все было изрыто разрывами. И – никого. Ни звука.

Чеченец прижался лицом к земле, ударил кулаком, еще, еще. Он бил с такой силой, как будто вколачивал в доску гвозди. Сейчас он вколачивал в эту землю свою злость. Удары, боль в кулаке привели Руслана в чувство, он снова начал думать спокойно.

«Высоту взяли, это понятно. Немцы ушли вперед, ушли на восток. Я один в тылу, наши, наверное, погибли. И командир, и добряк Бабенко, и сержант, и Коля Бочкин. Эх, Коля, а ты ведь так хотел приехать ко мне после войны и послушать наши горские песни». Ладно, теперь счет немцам от него, Руслана Омаева, увеличивается. Он будет мстить не только за всю большую Советскую Родину, он будет мстить вам и за своих земляков, которые гибнут на войне, он еще посчитается с фашистами за Люду, за ребят из своего экипажа. Держитесь, сволочи!

Восстановив самообладание, Руслан осмотрелся в поисках оружия. Исправного, конечно, не было, зато у края окопа валялся разбитый бинокль Соколова. Даже не разбитый, а просто переломленный пополам. Омаев поднял его, отряхнул и посмотрел на стекла. Удивительно, по половина бинокля была целой.

Встав у края окопа, Руслан приложил его к глазу. Сначала он долго изучал местность с восточной стороны высоты. Там не было видно ни отступавшей Красной Армии, ни немецких колонн, уходивших на восток. Ни на севере, ни на юге, в районе болот, тоже не было признаков движения.

А вот на западе Руслан увидел такое, что заставило его сердце забиться сильнее. Что-то там было на дороге. Пыль стояла столбом на дальнем проселке, что шел вдоль леса на запад. Протерев глаза, танкист снова прижал половинку бинокля к глазу. Ну да! Это же «тридцатьчетверка»! Издалека даже в бинокль не разглядеть номера на броне, да и танк Руслан видел только сзади. Это мог быть любой танк, совершенно чужой. Если это их «семерка», значит, где-то надо искать и экипаж. Почему-то хотелось думать именно так.

Сунув половинку бинокля в карман комбинезона, Омаев перевалился через бруствер танкового окопа и тут же ударился коленом о что-то твердое. Это оказалась половина трехлинейки. Изуродованный ствол буквально разорван в районе затвора. Откуда он сюда прилетел, выброшенный взрывом бомбы или снаряда, из какого стрелкового окопа, стоило только гадать. Но штык – это уже оружие. Руслан с трудом снял его с разбитой винтовки и с довольным видом улыбнулся, трогая трехгранное острие.

«Ну что ж, – думал Омаев. – Если ребята там, где и танк, в плену у немцев, он их найдет и освободит, а если нет, то… там видно будет». Именно сейчас ему просто некуда было идти. А танк там, на дороге, – это уже цель. У человека просто должна быть цель. Всегда.

Спустившись по склону высоты, стараясь держаться неровностей рельефа, Омаев поспешил к лесу, но почти сразу понял, что двигаться он особенно быстро не может. Голодный, контуженый, он быстро выбился из сил. В таком состоянии догнать танк на дороге было нереально. Отдышавшись и постоянно вытирая со лба липкий пот, танкист снова двинулся в путь. Пройдя до края балки, он спустился в нее и опять упал в изнеможении на траву. Кажется, удалось преодолеть открытое пространство незамеченным. Да и кто его мог заметить, тут и немцев уже нет, решил танкист. Осторожным все равно нужно быть, но и спешить надо. Омаев снова поднялся на ноги и побежал по дну балки в сторону леса, возле которого он недавно видел танк.

Солнце палило нещадно, зависнув в зените. «Да, времени прошло не так уж и много, – думал Омаев на бегу. – На рассвете начался артиллерийский обстрел, потом пошли танки».

А потом? Потом вспышка, грохот, и он потерял сознание. Сколько еще длился потом бой, неизвестно. Главное, что в блиндаже он был во время боя один, и завалило его одного. Значит, есть надежда, что ребята живы. Эта мысль добавила ему сил.

Поднявшись у самого леса по пологому склону, Руслан увидел, что дорога пуста. Танк ушел, или его утащили тягачом. Что же делать? Долго танкист такого темпа преследования не выдержит. Он просто не узнает, куда утащили танк. И потеряет надежду узнать судьбу экипажа.

Оглядываясь по сторонам, Омаев добежал до леса и упал в густую зеленую траву. Он лежал, тяжело дыша, и слушал, как шумит на ветерке листва. Он совсем не слышал птичьего пения. Наверное, звери и птицы ушли от грохота и смерти. Он помнил рассказ своего деда-пластуна по материнской линии, как во время Первой мировой войны звери уходили подальше от фронта, на восток. И там в лесах появлялось большое количество лосей, кабанов, но самое главное, волков. Это был просто бич для местного населения не охваченных войной районов России.

Хруст и постукивание привлекли внимание чеченца. Он приподнялся на локтях и закрутил головой. Потом сел. Через некоторое время он увидел среди кустов конский хвост. Да это же лошадь! Наверняка артиллерийская или из службы тыла, из обоза. Интересно, подумал Омаев, наша или немецкая? Вот бы ее поймать.

Поднявшись с земли, Руслан стал обходить кусты, за которыми стояла лошадь. Он держался подальше, чтобы не спугнуть животное. К лошади, тем более испуганной, подходить сзади и сбоку нельзя: можно получить удар копытом. Лошадь надо приручать постепенно, надо, чтобы она не чувствовала опасности, агрессии, животные это очень хорошо чувствуют. Только успокаивать. Ведь она всю жизнь среди людей, она их знает.

Выйдя на поляну в десятке метров от лошади, Омаев остановился. Животное дернуло головой, переступало испуганно ногами, но от кустов не отошло. Лошадь стояла и косила на незнакомца большим выпуклым глазом.

– Ну-ну, лошадка! Ты здесь одна? Вот и я тоже один. Меня, как и тебя, бросили. Шатаюсь здесь, только что траву не щиплю.

Лошадь стояла и слушала, потряхивая головой, отгоняя надоедливую мошкару. Руслан присел на корточки, стал водить по траве рукой, продолжая говорить спокойным, ровным голосом. Он сорвал пучок травы, стал натирать им руки. От него не должен исходить резкий запах. Лошади не всех по запаху принимают. Тем более когда человек вышел недавно из боя, он может пахнуть тревогой, опасностью да еще отвратительным резким запахом сожженного пороха.

Поднявшись на ноги, Руслан стал ходить по поляне и срывать траву, выискивая участки, где в пучок может попасть немного щавеля. Лошади любят щавель. Жаль, что у него нет при себе кусочка хлеба. А лучше хлеба с солью. Лошади очень это любят. И сахар любят, но и сахара у танкиста с собой не было.

Продолжая разговаривать и рвать траву, Омаев подошел к лошади совсем близко. Дальше идти он опасался, почувствовав, что лошадь нервно дернулась и снова переступила копытами. Он, продолжая разговаривать, стал тянуться к ней, пытаясь поднести к ее морде пучок травы. И, о чудо! Лошадь не отшатнулась, а потянулась мордой к руке человека, принюхиваясь, шумно двигая ноздрями. Потом она очень осторожно, как это умеют только лошади, взяла мягкими губами из руки человека траву и стала мирно жевать.

Руслан тихо говорил нежные слова, называл ее лошадкой, красавицей и держал вытянутую руку. И только когда лошадь во второй раз взяла из его руки корм, он решился сделать шаг. Потом еще. Лошадь не двинулась. И он, протянув вторую руку, стал гладить ее по морде. Сорвал еще травы. И только теперь танкист понял, что лошадь не просто так стояла возле куста орешника. Она запуталась длинным ремнем, который волочился за ней. Это же постромка. Это точно артиллерийская лошадь, улыбнулся Омаев. А они послушные, терпеливые, не своенравные. Туда других не берут. Он распутал длинный ремень, оборванный на конце, и повел лошадь на поляну, где гуще трава. Ремень он привязал к своей руке. «Пусть попасется немного», – подумал он и улегся на траву. Закрыв глаза, слушал мерный неторопливый хруст. Благодарное животное паслось, пощипывая траву возле своего нового хозяина.

Рассвет только заглянул через запутанное колючей проволокой маленькое оконце под потолком, как двери распахнулись, и в барак, громко топая ногами, снова ввалились немецкие автоматчики. Они начали пинками и криками поднимать лежавших на нарах пленных, собаки лаяли надсадно, до хрипоты, пытаясь сорваться с поводков. Люди хмуро и торопливо сползали с рваных вонючих матрацев и строились по обе стороны прохода. Два унтер-офицера бегали по рядам, по только им известным признакам выбирали жертв и, толкая их палками, гнали к выходу.

Вот еще десяток, еще два десятка человек вытолкали на улицу. Вдоль шеренг оставшихся в бараке пленных неторопливо прошелся немецкий офицер. Он держал в руке, обтянутой черной кожаной перчаткой, упругий прут. Постукивая им себя по ноге, он шел, мельком осматривая русских, опускавших при его приближении головы. Дойдя до середины барака, он остановился возле четверых пленных, на которых поверх военной формы были надеты черные комбинезоны. Он поднял прут и отогнул воротник комбинезона молодого высокого пленного с русыми волосами. На петлицах стали видны лейтенантские кубики и танковые эмблемы.

– Du Panzerfahrer? Sind Sie Offizier, Commander? – спросил немец, вскинув удивленно брови. Потом повернулся и приказал унтер-офицеру: – Diese vier auch[6].

Подбежавшие автоматчики вытолкали танкистов на улицу, где уже стояли несколько десятков пленных, выведенных ранее.

«Вот и все, – подумал с тоской Алексей. – Ну раз все, тогда нечего и мучиться. Я сумею умереть с достоинством!»

– Что он сказал, этот немец? – спросил Логунов, прижимаясь к уху лейтенанта губами.

– Он понял, что мы танкисты, – как можно спокойнее отозвался Алексей. – И увидел, что я младший лейтенант.

– Спокойно, командир, – толкнул его в бок сержант. – Еще не все потеряно. Пока мы вместе, мы сила, экипаж. Надо будет, кинемся на них разом, так хоть в бою погибнем.

Колонна не прошла и ста метров, как четверых танкистов вытащили из строя и ударами автоматов в спины погнали между бараками. Все молчали, только Логунов шипел и вполголоса ругался на немцев.

– Потолкайся еще, курва. Храбрые вы все с безоружными. Ничего, я твою рожу запомнил. Первым удавлю при случае.

Место, куда подвели танкистов, больше напоминало сарай. Возможно, это когда-то и было сараем, вокруг которого выстроили лагерь. Соколов повернул голову и увидел неподалеку два деревянных бревенчатых дома с резными наличниками и аккуратными заборчиками вокруг палисадников. Вот и все, что осталось от чьей-то довоенной счастливой жизни. Два дома, сарай, а было тут когда-то село, судя по покосившейся церквушке за ограждением лагеря. А теперь в этих красивых, с любовью выстроенных и украшенных крестьянскими рукам домиках сидят немцы. И у палисадников не детвора играет, а стоят мотоциклы, машины, часовые в глубоких касках поглядывают так, как будто им это все принадлежит теперь по праву и на века.

Неожиданно со стороны домиков к танкистам побежал тот самый офицер, что распорядился взять их в бараке. Он приказал командиру отправиться вместе с ним, а остальных пока посадить под замок. Что-то подсказывало лейтенанту, что расстреливать его пока не собираются. И сразу внутри затеплилась надежда. Неужели еще поживем, неужели еще есть шанс?

Немецкий солдат толкнул стволом автомата Соколова между лопаток и повел следом за офицером. Они поднялись по ступеням на резное крыльцо. Солдат распахнул дверь и через большие сени все трое вошли в горницу. Увы, не было здесь скобленых столов и лавок, не было вязаных и расшитых рушников, скатерок, полотенец и образов в «красном углу». Грубый стол на железных ножках, видимо, складной походный. На нем несколько полевых телефонных аппаратов. В углу большой сейф, два офицера перед ним перебирали бумаги и о чем-то спорили.

А за столом Соколов увидел того самого грузного оберста, которого он видел, когда их взяли оглушенными в плен. Тот самый, что приехал за их «семеркой». Сейчас он сидел, положив фуражку на край стола, и рассматривал документы. Алексей увидел в его руках красноармейские книжки, а рядом – удостоверение личности командира РККА. Оберст поднял глаза на вошедших и жестом отпустил солдата. Офицер, который привел Соколова, прошелся по горнице, все так же постукивая себя прутиком по сапогу.

– Прошу, – небрежно бросил офицер по-немецки оберсту. – В последней партии я вам выудил четверых танкистов. Этот – младший офицер. Думаю, учитывая его молодость, чин он получил после окончания учебного заведения с короткой программой обучения прямо перед началом войны.

– Хм! – оберст с удовольствием откинулся на спинку кресла, сложил руки на животе и стал рассматривать пленного. – Интересный субъект. Молодой фанатик, у них сейчас много таких. Мне для моего дела нужны люди более старшего возраста, которые помнят, как им жилось до Советской власти. А эти, новоиспеченные, одурманены пропагандой, этим их комсомолом. Трудно работать с такими. Горячие и глупые. И совсем не ценят жизнь. А жизнь, обер-лейтенант, самая величайшая ценность. Это вам любая религия скажет.

– В этой стране жизнь ничего не стоит, – равнодушно пожал плечами обер-лейтенант. – Сталин бросает их без разбора сотнями тысяч под гусеницы наших танков, не жалея. И они идут. Если говорить вашим языком, господин оберст, то в этой стране умудрились-таки создать «религию», которая не ценит человеческую жизнь.

– Вы не поняли, обер-лейтенант, что в этой стране происходит, – покачал головой оберст. – Вы видите только верхушку айсберга, потому что вы молоды. И вы мало знакомы с этой страной. А я бывал в ней и до войны. Эти мальчишки пойдут, да и идут под наши танки без приказа свыше. По своей воле, по своей инициативе. Все было просто во Франции, Бельгии, Польше, Чехословакии. А здесь… – Немец махнул рукой.

Соколов внимательно слушал разговор двоих офицеров, опустив голову. Он понимал каждое слово, его просто подмывало поразить этих самодовольных немцев тем, что он знает их язык. И очень хотелось ответить им на их рассуждения. Но он держался, понимая, что сейчас его оружие, о котором пока не знают немцы, – знание языка. А еще он понимал, что этому грузному немецкому офицеру зачем-то нужны пленные советские танкисты. И исправные советские танки. Ведь это именно он приезжал на высоту 71,8. Приезжал за советским танком. Что же они задумали?

Обер-лейтенант снял фуражку и уселся с видом хозяина по другую сторону стола. Оберст взял в руки удостоверение личности, повертел его и поднял глаза на русского пленного.

– Вы младший лейтенант Соколов, командир танкового взвода? – заговорил он по-русски, но с сильным акцентом. – Это так?

– Так. У вас в руках мои документы, – ответил Алексей, стараясь говорить внятно, хотя скулы сводила злость.

– При каких обстоятельствах вы попали в плен? – задал следующий вопрос немец, внимательно рассматривая молодого командира.

– Почему вы об этом спрашиваете? – вопросом на вопрос ответил Соколов.

– Вы обязаны отвечать, – заявил немецкий офицер. – Вы находитесь в моей власти, вы попали в плен. Вернуться к своим вы не сможете, вас там ждет расстрел. Поэтому предлагаю смирить свою гордость и лояльно отнестись к победителям, от которых зависит, будете ли вы завтра кушать. И будете ли вообще жить. Вам понятно?

Алексей выслушивал эту поучительную тираду с презрением, он даже не обратил внимания, что обер-лейтенант поднялся, обошел стол и, подойдя к пленному сзади, резко ударил его в область печени. Соколов задохнулся и с широко раскрытым ртом упал на колени, держась руками за живот. Еще один удар по голове заставил его рухнуть на пол. Дышать было нечем, в голове, в которой и до этого шумело, все завертелось и загудело с новой силой. Алексея чуть не вырвало, но он чудом сдержался. Валяться перед этими «победителями» в собственной блевотине было ниже его достоинства.

– Не надо, обер-лейтенант, – спокойно сказал оберст. – К чему это все? У вас всегда есть возможность снять напряжение. Возьмите автомат и отправляйтесь с очередной группой за лес к оврагу. Я понимаю, что у вас тут свои порядки, но прошу вас в присутствии старшего по званию вести себя подобающе.

Обер-лейтенант хмыкнул и отошел. Соколову пришлось самому подниматься с пола. Это заняло у него минуты две. Когда он наконец встал и посмотрел на оберста, тот удовлетворенно кивнул и задал свой последний вопрос.

– Вам понятно?

– Я понял смысл ваших слов, – ответил Алексей. Хотя дышалось тяжело и говорить было трудновато, он старался произносить слова четко. – Но я не понял, откуда у вас появилось право распоряжаться на моей земле, в моей стране. Вас кто-то сюда звал? И не спешите называть себя победителями. Много вас таких приходило. Только вспомните историю, вспомните, чем все это кончалось для них.

– Глупый мальчик, – покачал головой немец. – В вашей голове очень много от приключенческих романов. И очень мало в вашей голове ума и взрослого понимания положения вещей. Подойдите к столу.

Соколов сделал несколько неуверенных шагов, понял, что идти может без риска снова растянуться на полу. На столе была расстелена немецкая среднемасштабная карта. Алексею сразу бросилось в глаза название города в центре карты Smolensk. Судя по значкам, Красная Армия еще удерживала город.

– Смотрите, я вам покажу то, чего не знают многие ваши старшие офицеры, – заговорил возбужденно немец. – Вы не захотели признавать в нас победителей и нашего права быть хозяевами. Так смотрите, вашей армии больше нет. Она в основном уничтожена, а те части, что еще сопротивляются, будут уничтожены в самое ближайшее время. Еще две-три операции с охватами, и остатки вашей армии будут бессмысленно погибать в котлах. Вот Смоленск. Город-крепость, который еще Наполеон называл ключом к Москве. Две наши танковые дивизии уже вышли севернее Смоленска в район Ярцево, вот сюда. Вы офицер, вы умеете читать карту. А вот здесь части моторизованной дивизии заняли сегодня утром Демидов к югу от Смоленска. И в южной части Смоленска уже наши солдаты. Вопрос всего нескольких дней. И остатки вашей армии будут окружены в Смоленске. И дорога на Москву будет открыта. Понимаете? Нет там больше у вас боеспособных частей, чтобы остановить наши танковые ударные группы.

– Это вам Наполеон рассказал про то, что Смоленск – ключ к Москве? – спросил Соколов, понимая, что немецкий офицер говорит правду об угрожающем положении на фронте.

– Я ценю ваше самообладание, – кивнул подполковник и откинулся на спинку кресла. – Вы даже пытаетесь шутить. Я понял вас. Вы намекаете на то, что Наполеон в итоге проиграл войну и вынужден был с позором бежать. Не утруждайтесь. Сейчас все намного серьезнее. Тогда, в 1812 году, вы сумели сохранить армию, сейчас вам это не удалось.

– Тогда мы сумеем с честью умереть, но не сдадимся, – гордо заявил Соколов и отошел от стола, чтобы больше не видеть карты.

– Опять глупость, опять наивная глупость мальчишки, – махнул рукой немец. – Я вам предлагаю несравненно больше, чем гордую, но бессмысленную смерть. Я вам предлагаю жизнь, славу, награды, высокое жалованье и покой после войны, который вы, несомненно, заслуживаете. Можете писать мемуары, можете рассказывать детям о своих подвигах, можете наслаждаться жизнью с молодой женой. Но самое главное, я вам предлагаю жизнь. Подумайте, ведь вам всего… 21 год.

– Что? – Соколов опешил от услышанного.

– Вот, вам уже интересно, – с иронией улыбнулся оберст. – Я вам предлагаю службу Рейху. Вы соглашаетесь подготовить и возглавить танковый взвод, созданный из ваших соотечественников и вооруженный вашими же танками, которые мы заботливо для вас соберем. Вы получаете звание обер-лейтенанта с соответствующим окладом и сражаетесь в рядах вермахта. Не переживайте, война кончится еще до первых морозов.

– Вы… – Соколов поперхнулся, вытаращив глаза на немца. – И вы можете мне такое предлагать?

– Я не стану требовать от вас немедленного ответа, – строго сказал подполковник. – Я не буду больше вас уговаривать. У нас хватит танкистов и без вас. Вы мне симпатичны, поэтому я вам и предложил жизнь. Вас сейчас уведут, но, прежде чем вы попадете опять к своим товарищам, будет немножко убедительных доводов. И тогда вы все решите для себя сами. Доживете вы до утра или не доживете. Уведите его.

У Алексея шумело в ушах не столько от ударов по голове, сколько от услышанного. Неужели все так на самом деле плохо на фронтах? Обер-лейтенант вывел его, держа за локоть, на улицу, подозвал двоих солдат, и те посадили пленного танкиста в кузов машины. Пока они тряслись по ухабам, Соколов успел многое передумать. Думал он и о том, что этот оберст откровенно мог врать. А может, и правда все так плохо. Но только не может быть, чтобы не осталось нашей армии. Есть, обязательно есть. Да если нужно, командование пришлет дивизии из Сибири, из Средней Азии, с Дальнего Востока, хотя это и долго. А сколько в стране военных училищ, военных школ, школ младшего комсостава. И это вам не запасники, которые когда-то один раз держали винтовку в руке и знали, как выглядит граната. Это уже хорошо подготовленные подразделения. Да если все это собрать в один кулак, от всех этих «хозяев» только перья полетят в разные стороны.

От таких мыслей настроение ненадолго улучшилось. Но когда машина остановилась и Соколова заставили выйти, он понял, что пришел конец. Машина стояла на краю небольшого оврага, а в овраге валялись в самых разных позах трупы расстрелянных людей. Много, десятка три или четыре. Все они были раздеты до нательного белья, на белой материи хорошо были видны кровавые пятна. Над оврагом летали вороны, садились на трупы и клевали.

Две собаки, увидев людей, бросились бежать из оврага наверх. Морды у них были подозрительно темные. Наверное, от крови. А на краю оврага сидели двое угрюмых, смирившихся со своей участью мужиков в обмотках и гимнастерках, с которых с мясом были содраны петлицы. Возле них аккуратно стопками было сложено обмундирование. Почти все с командирскими знаками отличия. И рядком составлены хромовые офицерские сапоги. Увидев танкиста под конвоем немцев, мужики с готовностью поднялись.

Соколов окаменел от увиденного.

«А вот это вы зря сделали, – подумал он. – Зря меня сюда привезли. Теперь прямо сейчас и здесь расстреливайте. Раньше я вас просто ненавидел, а теперь я вас люто ненавижу. Теперь вы для меня не люди больше. Звери, хуже вон тех собак».

Обер-лейтенант подошел к Соколову, посмотрел презрительно и. кивнув в сторону оврага, сказал по-немецки:

– Смотри и запоминай. Или вот так, или – как эти двое, на задних лапах. В машину его!

Очень хотелось Алексею ответить этому обер-лейтенанту. Но не стоило выдавать знание языка. Хотел бы он видеть его глаза, когда пленный молодой танкист ответит ему на хорошем немецком. И хорошо, что этот обер-лейтенант сейчас не видел глаза пленного русского лейтенанта. Он бы его сразу убил, потому что в глазах Соколова была только ненависть.

Когда танкистов заперли в сарае, Логунов деловито осмотрелся и заявил:

– Ну тут по сравнению с бараком просто санаторий. Пожрать бы немного, поспать чуток, а потом выломать доску в стене, придушить пару часовых. Одного для дела, второго чисто из удовольствия. И рвануть к нашим.

Сарай был небольшой. Наверное, это в свое время был и не сарай даже, а мастерская хозяина дома. У стены стоял столярный верстак, на стене – следы гвоздей, на которых когда-то висели инструменты, стружка и опилки еще остались на полу. Два самодельных, но сломанных стула лежали в дальнем углу и несколько липовых толстых досок – у стены. А в углу громоздилась большая куча старой соломы. Видно, что на ней уже кто-то лежал, и не один день.

– Кажется, у них тут тюрьма, – показал на солому Бабенко.

– А там что было? – усмехнулся Бочкин, укладываясь на солому. – Общежитие для неженатых командировочных по линии облпотребсоюза?

– Нет, ребята, я не в том смысле, – начал объяснять механик-водитель. – Там в бараках держат общую массу пленных, а здесь только отобранных для каких-то целей.

– Ясно каких, – проворчал Логунов, обходя сарай по периметру и рассматривая стены и потолки. – Шлепнуть нас.

– Если бы хотели шлепнуть, то сюда бы не повели, – возразил Бабенко. – Вы же слышали, они почему-то заинтересовались тем, что мы танкисты. И Алексей Иванович сказал, что в нас признали танкистов, а в нем командира.

– Эх, жалко нашего лейтенанта, – вздохнул Логунов и тоже улегся на солому. – Боевой был командир. Повидал я всяких за свою службу, но вот так, чтобы и молодой, и толковый, не бывает. А Соколов наш как раз такой. Зауважал я его. Жалко, не получилось вместе.

– Подкоп надо сделать, – повернувшись к своему земляку, тихо предложил Бочкин. – Доску вон сломаем, край острый будет, можно попробовать рыть землю…

– Ты видел, что сарай стоит внутри проволочного ограждения, землекоп? – спросил Логунов. – Подкоп, подкоп.

– Скажите, Василий. – Бабенко замялся, нервно теребя в руках пучок соломы. – А вы что, так вот сразу и смирились с гибелью лейтенанта? Уже отчаялись его увидеть, приняли его смерть?

– Да что ты все со своими расспросами? – разозлился сержант и тоже сел, сложив руки на коленях. – Отчаялся, смирился! Смиришься тут. Повязали, как овец, и в сарае держат. А там несколько сотен таких же, как и мы. И ни канонады, ни самолетов. Тишина полная. Лучше бы уж бомбили, что ли.

– Так смирились или нет? – строго спросил Бабенко. – Я просто потому спрашиваю, чтобы на будущее иметь в виду, как вы…

– Слушай, Бабенко, – грубо оборвал его Логунов, но тут же замолчал. И потом добавил уже спокойным рассудительным голосом: – Эх, ребята, вы бы столько войны повидали, сколько я. Думаете, легко терять, когда сердце себе рвешь, когда думаешь, помнишь. И как потом на себя в зеркало смотреть, когда знаешь, что стараешься вычеркнуть из жизни того, с кем спал под одной шинелью, ел из одного котелка. Сердце не железное, оно столько вместить не может. Сгорит в два счета. Не понимаете? Ну и ладно.

– Так смирились? – хмуро осведомился Бабенко.

– Вот чудак-человек, – покачал головой Логунов и тихо засмеялся. – Ладно, скажу вам, что думаю. Ничего с нашим лейтенантом не случится. Приведут его скоро. И с нами пока тоже ничего не случится. Иначе бы не стали выделять из всех, сюда запирать. Я думаю, и жратвы скоро нам дадут.

И тут заскрежетал навесной замок на двери. Танкисты напряглись, но вставать не стали. Дверь распахнулась, и двое немецких солдат поставили у порога четыре котелка. Из котелков хорошо и вкусно пахло, в каждом торчала ложка.

– Ну вот! – усмехнулся Логунов, кивнув на четвертый котелок. – Жив наш лейтенант. Стала бы немчура котелки лишние носить.

– Я предлагаю не есть, отказаться от пищи, – схватив сержанта за рукав, заговорил с жаром Бабенко. – Должен же быть какой-то протест. Если мы не можем сражаться оружием, то хоть так, хоть как-то сопротивляться.

– Вот что, товарищи! – глаза сержанта стали строгими, отчего Бабенко и молчавший уныло Коля Бочкин сразу подобрались и почувствовали себя виноватыми. – Пока нет нашего лейтенанта, я – командир вашего отделения, а вы – члены экипажа моего танка. И мой приказ такой! Жрать и сберегать свою жизнь. Она принадлежит не нам, а Родине. Приказываю выжить, бежать из плена и снова сражаться с врагом! Понятен приказ?

– Так точно, – бойко ответил Бочкин. – Когда это мы сдавались?

– Есть выжить, – задумчиво отозвался Бабенко.

Механик-водитель хотел добавить еще что-то, но тут снова заскрипел засов. Открылась дверь, и в сарай втолкнули Соколова. Экипаж вскочил на ноги и уставился на хмурое задумчивое лицо командира. И только когда захлопнулась дверь сарая и снаружи снова заскрежетал засов, танкисты подошли к лейтенанту.

– Ну что? Где вы были? – спросил первым Логунов. – Что там?

– Может, вы есть хотите, Алексей Иванович? – подошел с котелком в руках Бабенко. – Ребята, дайте командиру перекусить и дух перевести. Имейте совесть.

Соколов посмотрел на своих танкистов, взял из рук Бабенко еще теплый котелок и уселся на старый табурет. Ел он с жадностью, но чувствовалось, что мысли лейтенанта сейчас далеко. Экипаж разобрал свои котелки и тоже стал есть. Наконец ложки заскребли по донышкам. Логунов облизал свою и стал искать, чем бы почистить котелок. Давняя военная привычка содержать имущество в порядке. Хотя сейчас это было и не его имущество.

– Кормежка тут лучше, чем в общем бараке, – сказал он. – С чего бы они так расщедрились? Не нравится мне все это.

– Что не нравится? – хмыкнул Бочкин. – Сам говорил, что надо силы беречь, чтобы в нужный момент сбежать.

– А я и не отказываюсь, – резко бросил сержант. – Пока жрать дают, надо жрать и силы беречь. Так что, товарищ младший лейтенант, что там творится снаружи?

– Идите сюда ближе, ребята, – позвал Алексей. И когда танкисты расселись вокруг, он заговорил тихим голосом, поглядывая на дверь: – Немцы собирают из наших трофейных танков подразделение.

– А зачем? – удивился Бочкин. – Своих не хватает, что ли?

– Балда ты, – шикнул на него Логунов. – Во-первых, наши танки лучше, чем ихние. Особенно «тридцатьчетверки». А во-вторых, они такие потери несут, что вполне может быть, и не хватает. Драка-то какая идет! Не перебивай взводного!

– Да, вы правы, Логунов, – согласился Алексей. – Возможно они преследуют еще и третью цель. Например, провокации с использованием наших танков, которые красноармейцы могут принять за свои. Может, и еще что, я пока не понял. Но дело в том, что меня там сейчас один немецкий офицер пытался сосватать на свою службу. И на наших танках воевать против своих.

– Ничего себе! – пробормотал снова Бочкин и замолчал, испуганно посмотрев на товарищей.

– А вы? – горячо заговорил Логунов. – Послали их «по матушке»?

– Ну от меня никто ответа и не ждал. Мне объяснили, что хотят, а потом… – Соколов хотел сказать, что видел место расстрела командиров и коммунистов, но потом решил, что не стоит. Танкисты могли подумать, что он испугался. – Потом привели сюда и дали время на размышление. Ну еще этот немец карту показал. Наши могут не удержаться и сдать Смоленск. Если не врет, конечно.

– Может, и врет, – неожиданно сказал Бабенко, который, как правило, никогда не участвовал в обсуждении чисто военных вопросов. – Только это не важно. На Смоленске наша земля не заканчивается. Не важно, где сейчас немец, все равно его погонят. С нами или без нас. Важно другое. Если вы, Алексей Иванович, правы и у немцев есть причина собирать подразделения, вооруженные нашими современными танками, то эта идея родилась не здесь, под Берсеневом. Это тактика их командования. И значит, такие места есть и на других фронтах, где немцы готовят такие же подразделения. Мне кажется, решение очевидно. Надо найти хоть одно такое место, разведать и передать сведения нашему командованию. Разве я не прав, Алексей Иванович?

– Правы, Бабенко, – кивнул Соколов. – Конечно, вы правы. Только понимаете ли, какую роль нам придется играть. Нам придется убедить фашистов, что мы предатели. А они не дураки, они могут и не поверить. И это еще половина беды.

– А как такую тяжесть на душе-то носить? – тихо подсказал Логунов. – А как в глаза глядеть другим пленным? Они в плену, но хоть честно и мужественно стоят на своем. А мы кто для них будем?

– Есть вещи, – сказал Бабенко задумчиво, – которые на чаши весов и класть-то нельзя. Не сравнить их.

– Послушать вас, ученых людей, – хмыкнул Коля Бочкин, – так ум за разум зайти может. Так завернете, что простому человеку вовек не понять.

Танкисты посмотрели на парня и промолчали. Каждый думал о своем, но в конечном итоге все думали об одном и том же. Сыграть предателей на глазах у других красноармейцев и командиров, которые того и гляди на смерть пойдут… А смогу ли я лично такое изобразить? А цена? Прав Бабенко, есть вещи, которые и сравнивать нельзя. Сотни и тысячи спасенных жизней, может, десятки тысяч, может, итоги крупных военных операций, и… переживания каких-то четверых танкистов, которых военная судьба забросила в лагерь военнопленных где-то в селе Берсенево Могилевской области.

Когда стемнело, в щели между досками в стенах сарая неожиданно ударил свет автомобильных фар. Послышался гул моторов как минимум двух машин. Танкисты поднялись на соломе и стали прислушиваться. На улицы раздавались резкие команды на немецком языке, но из-за гула моторов было не разобрать, что говорят. Потом топот ног. Несколько человек бежали к сараю. Соколов невольно стиснул зубы от страшной мысли, что вдруг ударила в голову. Сейчас откроют дверь, фонарями осветят и несколькими очередями всех перебьют. Теплилась надежда – а зачем немцам это сейчас?

Дверь распахнулась, в глаза ударили фонари. По-русски, но с чудовищным акцентом кто-то приказал встать и выходить. На улице было темно. На вышках замерли пулеметчики, лучи прожекторов двигались неспешно по территории лагеря. Возле грузовика и черного легкового автомобиля стояли несколько офицеров. Они о чем-то разговаривали. Увидев русских, замолчали и стали смотреть, как пленных танкистов сажают в кузов машины, закрытый брезентом. Какой-то фельдфебель или ефрейтор залез в кузов последним и стал связывать пленным руки и ноги кусками веревок.

– Боятся, суки, – прошептал Логунов. – Ну, вяжи, вяжи.

Сопротивляться было бессмысленно. Когда пленников связали, солдаты закрыли борт, и машина стала разворачиваться. Ночь была ясная, звездная. Лежа на спине, на собственных связанных руках, Соколов пытался следить за направлением движения. Руки затекли, ноги тоже. Лежать на дне кузова, да еще при движении по грунтовой дороге, было неудобно. Он закрывал глаза, открывал их и снова сверял направление по звездам. Машина держалась северо-западного направления, как ему показалось. Другие танкисты лежали молча. Никто из них уснуть на этих кочках так и не смог, может быть, за исключением Логунова. Сержант мог спать в любой позе и в любое время. На войне надо спать и есть не тогда, когда хочется, а когда есть возможность.

Глава 4

Еще в течение вчерашнего дня Омаев несколько раз оборачивался, сидя на лошади, и смотрел на юг. Он видел, что туда уходит пешая колонна. Даже в бинокль он не мог разглядеть, кто это. Немецкая пехотная часть или, может быть, и там ведут пленных красноармейцев? Нет, непонятно, далеко, думал он каждый раз и опускал бинокль. Если ничего не получится с танком, то можно будет отправиться туда, на юг, и проверить. Может, экипаж «семерки» взяли в плен и увели куда-то вместе с другими оставшимися в живых после боя на высоте? Нет, вряд ли. Никого здесь не осталось. Не могло остаться после таких обстрелов и бомбардировок. Да еще последняя атака была такая мощная, что выжить удалось бы единицам. А там на юг уходит целая колонна.

И Омаев снова сосредоточился на поисках танка. К его радости, догнать тягач с «тридцатьчетверкой» ему удалось часа через четыре. Техника тащилась по извилистым русским проселкам куда-то на северо-запад, а Руслан гнал лошадь напрямик через лес, срезая углы, разглядывая местность с возвышенностей в бинокль и стараясь не терять танк из виду. И сейчас он смотрел с опушки леса, уже находясь очень близко, настолько близко, что можно рассмотреть номер на борту – 077.

– Наша! – обрадовался Омаев и похлопал лошадь по шее. – Понимаешь, друг, это же наша «семерка»! Нашел, все-таки нашел. Теперь будем действовать, как приказал командир. Или вернуть материальную часть в строй, или уничтожить, чтобы не досталась врагу. Жаль «семерку», но Устав есть Устав. И приказ есть приказ.

Он до самого вечера ехал по опушке леса, уходя в чащу, когда на дороге появлялись немецкие машины или мотоциклисты. К вечеру Омаев попал в трудное положение. Тягач с танком на буксире и сопровождавший их грузовик пересекли оживленное шоссе и исчезли на противоположной стороне дороги. Омаев никак не мог ее пересечь. Там все время двигалась немецкая техника. Было бы проще миновать это препятствие пешком, юркнуть через полотно в кювет и раствориться в кустарнике. Но для этого пришлось бы бросить лошадь, а на ней передвигаться было удобнее и, главное, быстрее. Отказываться от лошади Омаев не хотел ни под каким видом.

Забравшись на дерево, он долго рассматривал местность, куда ушел тягач с танком. Дорога там шла в одном направлении, никаких ответвлений не было видно. Тянулась и извивалась между лесами обычная грунтовая проселочная дорога. Оставалось только надеяться, что немцы не изменят направление движения до ночи. А когда стемнеет, Омаев пересечет шоссе и догонит танк.

Ему повезло. К вечеру движение по шоссе стало заметно реже. А к наступлению сумерек прекратилось вовсе. Омаев решился и поскакал к шоссе. Посмотрев еще раз в одну и другую стороны и не увидев там движения, он ударил ее пятками и поскакал так быстро, насколько могла артиллерийская ездовая лошадь. Перескочив шоссе, Омаев поспешил по проселку вслед уходящему тягачу. Выручало то, что в сумерках можно было не прятаться и скакать прямо по дороге. Он хорошо видел следы гусениц, и это выручало. Потом стемнело совсем, но звездная ночь помогала различать путь. А ближе к утру, уже обеспокоенный тем, что он мог потерять след, Омаев, к своей радости, заметил впереди на прямом участке дороги свет фар.

На рассвете пришлось свернуть ближе к лесу и снова пробираться опушкой, чтобы не попасться случайно на глаза немцам. А тягач все тащил и тащил танк, мерно гудя двигателем и дымя двумя выхлопными трубами. Впереди показалась окраина городка. Омаев хмыкнул. Вот как немцам приспичило – даже ночью ехали. Видать, строгий у них приказ и, наверное, очень срочный. Только странно все это. Зачем так далеко тащить танк, зачем им вообще поврежденная «тридцатьчетверка»?

Приближаться к городку без разведки было опасно. Танкист повернул лошадь в лес, поднялся на крутой бугор и остановился. Отсюда, с высоты, из-за деревьев на краю леса был хороший обзор. Слева вдалеке большая река, может, даже Днепр. Впереди окраина городка и территория какого-то завода. Именно туда через ворота тягач затащил «семерку».

Омаев лег на траву, приложил к глазу половинку бинокля и стал рассматривать завод. Ясно, что до войны тут было какое-то механическое производство или ремонтная база. А вот это уже интересно! Вон виднеется ствол танковой пушки. За зданием на территории цеха стоит танк. Пушка немецкая, калибром меньше «тридцатьчетверки», примерно 37 мм или 45 мм. А вон пушка с набалдашником дульного тормоза. Эта и калибром побольше. Это наверняка «панцер-IV». Точно, ремонтная база.

Омаев повел биноклем правее и увидел сразу три танка Т-34. Ух ты! Один – как новенький, два других местами с облезлой краской, видно, что во время боя им сильно досталось.

«Так, дело тут серьезное, – думал Руслан. – Наш танк притащили на ремонтную базу, где немцы чинят и свои, и наши танки. Свои понятно зачем. А вот наши танки им какая радость чинить? Надо за этим заводиком понаблюдать. Но сначала надо поспать хоть пару часов. А то после контузии и так в голове гудит. И голодный еще. Лошадка моя попасется, и все в порядке, а мне бы мяса кусок. С лепешкой прямо из печи! Или хоть одну баночку консервов». Чеченец втянул носом воздух, пытаясь представить запах мясных русских щей или наваристого гуляша. Представить не получилось, потому что нос уловил заметный запах дегтя или чего-то подобного. Пахло со стороны склона. А раньше этого запаха не было. Свежий воздух леса, запах дубов.

Нет, он не рядом, он только пытается ко мне подобраться со спины, понял Омаев и скользнул неслышно вбок, за кусты. Двигаться в лесу Руслан умел. Да и что ему равнинный лес, если он умел неслышно подобраться даже к медведю в горах. Мягко ступая по траве с носка на пятку, передвигаясь почти «гусиным шагом», чтобы голова не возвышалась над кустами, он отошел от того места, где наблюдал за заводом, метров на двадцать. Теперь вниз и внимательно смотреть по сторонам. Опасность где-то здесь. Немцы? От немцев такого запаха Омаев не слышал. Почему деготь?

Вот он! Омаев увидел парня, лет восемнадцати, рыжего, с россыпью веснушек на лице. На нем был старый пиджак, порваный и грубо зашитый возле кармана, брюки заправлены в юфтевые сапоги. Вот откуда запах. Сапоги обильно смазаны колесным дегтем. Чтобы сберечь от влаги, чтобы дольше служили. Парень повернулся, и Омаев увидел в его руке «наган». «Только этого еще нет хватало – стрельбу поднять. Кто он такой и что ему нужно? И зачем он охотится здесь за мной?» – подумал Омаев.

Подойти неслышно к незнакомцу было просто. А запах дегтя от собственных сапог перебивал даже запах пота и машинной смазки от комбинезона танкиста. В тот момент, когда рыжий паренек вышел на опушку и увидел, что человека, за которым он следил, на месте уже нет, Омаев бросился на него, обхватив руками, подсек ноги и свалил на землю, крепко прижав горло и правую руку. Револьвер Руслан выбил сразу, чтобы тот во время борьбы случайно не выстрелил. Паренек отчаянно вырывался и хрипел, но руки у Омаева были сильные, постепенно его противник сдался.

Парень смотрел на незнакомца сначала со страхом, потом почему-то расплылся в злорадной улыбке. А тут и танкист понял, что улыбается рыжий не ему, а тому, кто стоит сейчас за спиной Руслана. Мгновенным рывком он кинулся в сторону, хватая револьвер и поворачиваясь назад. К своему огромному изумлению, Омаев увидел перед собой девушку со строгими бровями, которая занесла над ним здоровенную, не по ее силам, палку.

– Замри, – приказал Омаев, пригрозив девушке оружием, и повернулся к рыжему. – И ты лежи, не шевелись! Кто вы такие, черт бы вас побрал?

– А ты кто? – выпалила девушка. – Что тут шаришь по лесам? По-русски говоришь? Ты русский, что ли?

– Я чеченец, – вставая и отряхивая руки, сказал Омаев. – С Кавказа.

– Чеченец? – продолжая лежать и потирать шею, переспросил рыжий. – Чечено-Ингушская АССР, я знаю, где это.

– Так ты красноармеец? – дошло наконец до девушки, когда она увидела под воротником комбинезона петлицы с танковой эмблемой. – А что здесь делаешь? Без пилотки, без ремня.

Ну на врагов эта странная, даже чем-то смешная пара похожа не была. Да и какие из них враги. Хорошие русские ребята, которые приняли незнакомца за немца. Вот только в каком страшном сне им приснилось, что на немца нужно нападать? Немцы всю Европу завоевали, у них солдаты опытные, к ним так просто не подойти. Да и будет ли шататься по лесу немецкий солдат в одиночку, даже если этот лес уже в глубоком его тылу? Тыл тылом, но это оккупированная территория, а там может случиться всякое.

– Ты зачем на меня напасть хотел? – спросил Омаев, откидывая барабан и осматривая патроны. – Я что, на немца похож?

– Похож, – неожиданно согласился рыжий. – У их танкистов такие же черные комбинезоны… ну почти такие же. Их у нас в Мостоке много. Я думал, ты за Олей следишь, напасть хочешь.

– Мосток? Это город ваш так называется? – сунув «наган» в кармана комбинезона, спросил Омаев. – Это где я сейчас нахожусь?

– Так ты наш, советский, да? Танкист? – затараторила девушка, потом спохватилась, что громко говорит, и зажала рот рукой. – Ты из плена бежал? Ты герой?

– В плену я не был, мы обороняли… ну не важно. Вам этого знать не нужно. Одним словом, я в окружении оказался. А вы кто такие, почему с пистолетом ходите по лесу? Вас убить могли!

– Мы комсомольцы, товарищ красноармеец, – уверенным голосом сказал рыжий, – мы живем в этом городе и хотим сражаться с фашистами, которые нас захватили.

– Так, стоп! Жить вам два дня, и не больше, если не наберетесь ума каждому встречному рассказывать, что вы комсомольцы и что хотите бороться. Знаете, что такое дисциплина и что такое конспирация? То-то! Рот на замок, и никому. Ну а раз вы меня встретили, то отведите к своим взрослым в город. Только к тем, кто фашистов ненавидит.

– У нас все ненавидят, – гордо заявил рыжий.

– Ну ладно, не об этом нам сейчас говорить надо, – остановил его Омаев. – Днем, наверное, в город не сунешься, немцев полно. Давайте до ночи подождем, а потом вы меня в город отведете.

– Ночью еще опаснее, – хмыкнул рыжий, с тоской глядя на карман Омаева, в котором теперь лежал его револьвер. – Ночью ходить по городу нельзя. У них это называется «комендантский час». Патрули ходят, всех задерживают, кто без пропусков, многие так и не возвращаются. А могут и прямо на месте застрелить. Подумают, что ты партизан, и застрелят.

– Ладно пугать товарища красноармейца! – небрежно сказала девушка и усмехнулась. – Мы-то свой город, все дворы с детства знаем. Все щелочки и лазейки. Пройдем ночью весь город вдоль и поперек. И никто нас не заметит. Так-то! Вы есть хотите, товарищ красноармеец?

– Оля, – Омаев расплылся в широченной улыбке, – ты меня от смерти спасаешь. У вас есть еда? И не называй ты меня «товарищ красноармеец», меня Руслан зовут. А тебя как, рыжий?

– Василий, – с достоинством ответил парень.

– Как кота, – хихикнула Оля.

Несмотря на то что со своим новым знакомым ребята разговаривали уже запросто и смеялись тому, как он чуть не задушил Василия, а Оля чуть не огрела его дубиной по голове, о цели своего пребывания в лесу они говорить не стали. Видимо, намек Руслана на дисциплину и конспирацию они восприняли правильно. Еда у них была очень вкусная. Хлеб, испеченный в настоящей русской печи, правда, с отрубями. А еще у них были огурцы, помидоры, репчатый лук и козий сыр. Очень жирный и сытный. Запивать все это пришлось ключевой водой.

Руслан, чуть осоловевший от сытной еды и усталости, рискнул попросить ребят покараулить и дать ему немножко поспать. Они втроем вернулись снова на опушку леса на пригорке. Руслан улегся поудобнее на траве и мгновенно уснул. Ребята что-то тихо обсуждали, сидя неподалеку. Проснулся Омаев неожиданно от чувства тревоги. Он открыл глаза и понял, что Оли и Василия рядом нет. Сунув руку в карман, Руслан убедился, что револьвер при нем. Он поднялся и тут же увидел девушку, которая поднималась по склону к нему. Увидев, что красноармеец проснулся, она прижала палец к губам и села рядом.

– Что такое?

– Немцы. Тише. Они на подводах ехали, обоз какой-то. Остановились, колесо у телеги чинят.

– Много их?

– Человек 15–20. Там Васька сидит, наблюдает. Как уедут, он скажет, – лицо девушки неожиданно помрачнело. – Зря вы у него пистолет отняли. Он там безоружный и один.

– Глупая, что он сделает против них с одним «наганом»? – Руслан постучал себя пальцем по лбу. – Ты подумай сама. Если они его сейчас увидят, то еще ничего. Ну местный парень, ну сидит, потому что испугался. А если они у него оружие найдут, то могут на месте и убить. Понимаешь? Не надо ходить с оружием, если не собираешься стрелять.

Оля кивнула, нисколько не обидевшись. Омаев, разговаривая с этими ребятами, чувствовал себя чуть ли не убеленным сединой мудрым старцем. Хотя он и старше их был едва ли больше чем на год или два. На войне быстро взрослеют.

Они ждали около часа, прежде чем из леса послышался скрип колес и лошадиное ржание. Обоз снова потянулся по дороге. А через несколько минут пришел и бледный Василий.

Около полуночи ребята привели Руслана в город со стороны огородов на западной окраине. Ловко нагибаясь в темноте и подныривая под жерди изгородей, они провели его до первой широкой мощеной улицы. Здесь стояло большое здание с глухим деревянным забором. В ночном воздухе запахло сырой гарью.

– Это школа, – прошептал Василий, отодвигая в сторону доску на заборе, державшуюся на одном верхнем гвозде. – Она загорелась, когда нас бомбили в первый раз. Потушили кое-как, но внутри все выгорело. Немцы хотели здесь госпиталь устроить. Приехали, посмотрели и отказались.

Пробравшись школьным двором до соседней улицы, ребята нашли еще один лаз, высунули головы наружу и долго прислушивались. Дальше пробирались пыльным подвалом среди каких-то труб и баков. Потом пришлось подняться на чердак длинного двухэтажного здания и идти, пригибаясь под стропилами с засохшим голубиным пометом. Через час таких переходов и ожиданий, пока пройдет немецкий патруль, троица наконец добралась до места.

Василий с Русланом остались на улице, а Оля спустилась по ступеням к двери в полуподвальное помещение с вывеской сапожной мастерской и постучала в окно. Спустя немного времени ей ответил мужской голос. Девушка пошепталась с мужчиной, лязгнул металлический крючок, и Оля позвала всех спускаться вниз.

Они прошли через маленькую мастерскую с прилавком, потом еще через одну очень низкую дверь и попали в большую комнату, освещенную керосиновой лампой под большим абажуром. Окно в комнате было маленьким и выходило на соседнюю улицу или во двор. Большая занавеска у дальней стены, круглый стол, застеленный старой застиранной скатертью. Помещение было сильно прокуренным, но уютным. Или это Руслану так показалось после стольких странствий. Так было приятно сесть за обычный стол в обычной квартире, пусть и в подвале, лечь на обычную кровать.

Ребята странно суетились, начали разогревать чай, болтали о жизни в городе, но Омаева не покидало ощущение, что они чего-то ждут. Или кого-то. Ведь он слышал мужской голос, ведь кто-то им отпер дверь и впустил в подвал. Через несколько минут он все понял. Кто-то наблюдал за ним из-за занавески, наверное оценивал, составлял свое мнение о госте.

– Выходите, – сказал Омаев громко, – я знаю, что вы здесь. Я действительно советский танкист, могу даже документы предъявить. И оружие сдать, если у вас так принято. Мне нужна ваша помощь.

С этими словами Руслан вытащил из кармана комбинезона «наган» и положил его на стол. За занавеской откашлялись, и, отодвинув ее, к столу вышел невысокий щуплый пожилой мужчина с густыми седоватыми прокуренными усами. Он смотрел на гостя прищурившись.

– Здравствуйте, – сказал он, протянув руку танкисту. – Вы не сердитесь, что вам не бросились на шею от радости, а устроили проверку и вообще отнеслись с недоверием. Мы тут теперь живем в других условиях, другой жизнью. Вам надо бы понять, что единственная радость для людей будет победный приход Красной Армии, а не появление отдельных ее представителей, выбирающихся из окружения на восток. Люди зачастую чувствуют себя брошенными, преданными. Но вы слишком молоды, чтобы это понять.

– Да, но эта война и у меня много отобрала. И я не прячусь по подвалам. И здесь я потому, что хочу сражаться, хочу освобождения своей Родины от врага.

– Хорошо, – примирительно поднял руку старик. – Давайте попьем чайку, за чаем вы расскажите свою историю, я расскажу о себе и о нашем городе. Меня называйте Федором Акимовичем. Вы сказали, что вам нужна помощь?

Сняв комбинезон и наконец с удовольствием умывшись, Руслан сел за стол и стал рассказывать. О том, как попал на фронт, о первых боях. Ему очень хотелось рассказать об их рейде в тыл врага, но этого делать было нельзя. Секретность. А вот о том, как они обороняли высоту, давая возможность своим частям отойти на новые рубежи обороны, он рассказал подробно. И о том, как очнулся заваленный бревнами в разрушенном блиндаже. И как не нашел никого живых. И о танке, который утащили немцы, и о том, что никакой иной цели он, одинокий и обреченный, уже не видел, кроме как идти за своей «семеркой» и спасать ее. Или уничтожить. И о том, что не знает о судьбе своего экипажа, и о том, какие замечательные люди были его товарищи.

Когда он закончил свой рассказ, в комнате еще долго висела тишина. Скорбная, печальная, как на поминках.

– Ты, солдат, не бери в голову эти мысли, – наконец заговорил Федор Акимович. – Твое дело служивое. Тебе Родину защищать, а народу свои тяготы нести. Так во все времена было. А что и посердятся на тебя, так не в обиду пусть будет, а на пользу. Злее будешь, воевать лучше станешь.

– Вы учитель? – улыбнулся Руслан. – В школе работаете?

– Гляди-ка, какой сообразительный, – тихо засмеялся Федор Акимович. – Работал раньше. А теперь какие школы могут быть. Да и сгорела наша школа в начале июня еще. Так что верь мне так, как можно верить школьному учителю. А еще я, Руслан, коммунист, и это тоже накладывает на меня большие обязанности. Так зачем ты в наш городок пришел, танкист?

– У вас на окраине есть завод, ребятам я его показывал. Там немцы чинят свои танки и наши подбитые «тридцатьчетверки». Зачем, я не знаю. Туда затащили и наш танк. А мой долг члена экипажа велит выполнить предписание Устава и моего командира. Танк не должен достаться врагу. А там, на заводе, их сейчас несколько. Понимаете, у врага наше оружие, в его поганых руках. Такого быть не должно!

– Я понимаю, сынок, – кивнул задумчиво учитель. – Больше даже, чем ты думаешь, понимаю. Я ведь не сразу учителем стал, я, милок, в германскую воевал и в Гражданскую воевал. Я и в подполье работал. Вот этих вот охламонов учу-учу, а им все – как об стенку горох.

Учитель посмотрел на ребят поверх очков. Потрепал по рыжим вихрам Василия, вздохнул и пошел открывать окно.

– Значит, я так полагаю, Руслан. Что тебе надо – попасть на завод, произвести там, что называется, разведку? Хорошо, надо подумать. Если там чинят и немецкие танки, значит, привезли и механиков немецких, тех, кто знаком с этой техникой. Наших рабочих там заставляют работать насильно. Это тоже неизбежно. Попробуем связаться с рабочими завода.

Худощавому Руслану одежда Василия была немного великовата, но танкист посчитал, что в таком виде он будет меньше вызывать подозрений и бросаться в глаза. Один кирзовый сапог протерся на щиколотке, и Федор Акимович хотел дать гостю другие сапоги, из хорошей юфти, но Руслан отказался. В таком виде они с Олей, а иногда с Василием ходили в город. Ребята проводили танкиста такими путями, чтобы меньше встречаться с немецкими патрулями и вообще с немцами. Наблюдать за заводом можно было с трех точек. Со старой заброшенной вышки еще дореволюционного пожарного депо, из слухового окна трехэтажного бывшего административного здания, разбомбленного еще в июне, и с высокой опушки леса, где Руслан познакомился с Василием и Олей.

Чаще всего Руслан ходил наблюдать с Василием. Паренек много расспрашивал танкиста о войне, о немцах, о том, какие у них танки и как, наверное, страшно в бою. А еще Василий просил Руслана научить его стрелять, в чем танкист категорически ему отказал. Звуки выстрелов могут привлечь немцев, это было совсем ни к чему. Сколько еще Омаеву крутиться вокруг завода, неизвестно. Наблюдение почти ничего не давало. Ну разве что удалось установить количество немецких и советских танков на территории. И то, что отремонтированные танки никуда не уезжают. Это что-то должно было означать, но что, Омаев пока не понимал.

– Слушай, – снова стал приставать Василий, когда они с Русланом лежали на высоком косогоре на опушке леса и смотрели на завод.

– Что тебе?

– А научи меня драться, – попросил Василий.

– Ты что? – засмеялся Омаев. – То стрелять, то драться!

– Понимаешь, – хмуро сказал парень, – ты вот воевал, многое знаешь, умеешь, фашистов убивал. Убивал ведь?

– Убивал, – кивнул Омаев.

– А я, когда с Олей иду по городу среди врагов, знаешь как боюсь! Не за себя, не их боюсь. Их я ненавижу. Я боюсь за нее и боюсь, что не смогу ее защитить в случае чего. Вот и от тебя тогда хотел защитить, а ты меня, как щенка, в два счета скрутил.

– А ты не влюблен ли в Олю, а? – засмеялся Омаев. – Ну-ка, признавайся!

– Нет, – Василий отрицательно замотал головой и потупился. – Я в другую девушку… не в Олю… они эвакуировались, когда немцы к городу подошли… я не знаю куда… и где она сейчас, тоже не знаю. Но это не важно. Мы же мужчины и должны защищать женщин и стариков.

Паренек говорил это с таким жаром, с такой силой, что Омаев только одобрительно покачал головой. И с этого дня он начал понемногу учить его основным приемам, которые сам когда-то узнал от своего деда, воевавшего в Первую мировую войну в пластунах Кубанской дивизии. Василий не хныкал, терпел боль, но скоро стало понятно, что боец из него не получится. Ни скорости движений, ни силы, ни ловкости. И падал он после бросков Руслана, как мешок с картошкой. А в конце еще и порезался о старинный дедовский кинжал, который Руслан все время носил с собой в рукаве.

– А зачем ты кинжал с собой носишь? – посасывая порез на руке, спросил Василий.

– Как это зачем? – удивился Омаев. – Немцы вокруг, враги же. И как я без оружия, толк от меня какой будет?

– Ты же сам нам не велел с оружием ходить, говорил, что без оружия задержат, решат, что местный, и отпустят. А с оружием могут и на месте расстрелять как вооруженного врага.

– Ну, ты меня с собой не равняй, – усмехнулся Руслан. – Я солдат, я должен воевать, и в плен попадать мне нельзя. А тебе еще подрасти следует немного, силенок поднабраться, чтобы с врагом в схватку вступать.

Василий надулся, хотя видно было, что он и сам понимал. Танкист прав насчет его физических данных. И Омаев стал с собой брать в город Олю. Девчонка она была боевая, ловкая и дисциплинированная. Все понимала с полуслова. Она водила его к заводу разными путями, двигалась в развалинах почти бесшумно, как кошка. На разрушенное здание и пожарную башню они смогли залезть только по одному разу. Часто поблизости появлялись немецкие солдаты, и приходилось прятаться.

Оля была еще и очень наблюдательной. Она много рассказала о немцах, и Омаев составил впечатление о гарнизоне городка. Танкистов было мало, в основном это несколько экипажей, которые проверяли готовность танков. Несколько инженеров в офицерской форме. Остальные – офицеры комендатуры, рота охраны. Тыловая служба, которая занималась заготовкой продуктов для армии, саперный батальон, приводивший в порядок разбитые снарядами и бомбами автомобильные и железные дороги.

На пятый день своего пребывания в Мостоке Омаев едва не погиб. Когда они возвращались с Ольгой из города в сапожную мастерскую, пройти через школьный двор им не удалось. Немцы привезли рабочих, и те загружали из школьной котельной остатки угля в грузовую машину. Оля наморщила носик, подумала и предложила:

– Руслан, а давай сократим немножко путь. Через школу нельзя, мы обойдем по Могилевской улице, там всего квартал надо пройти, а у большого дома на углу есть проходной двор, который выводит как раз к старым домам, где мы подвалами дойдем до своих. Что такого квартал пройти открыто? Пустяки же. Там и немцев почти никогда не бывает.

– Ну, давай, – пожал плечами Омаев. – Мы с тобой не такие уж подозрительные, чтобы бросаться в глаза немцам. Мало ли таких, как мы, по городу ходит.

Они дворами вышли к Могилевской улице, после чего девушка высунула голову и осмотрелась. Немцев не было видно, прохожих мало. Да их после оккупации всегда было мало на улицах. Договорившись с Омаевым, что идти они будут по разные стороны улицы, Оля вышла из подворотни первой. Руслан выждал с минуту и вышел следом. Они шли в сторону перекрестка, где под аркой углового дома можно было уйти дворами на соседнюю улицу, в подвалы разрушенных домов, которые тянулись от центра почти на два квартала.

Дойдя до нужного дома, Омаев посмотрел на Ольгу, она еле заметно кивнула ему, и он вошел в арку. Замедлив шаг, Руслан ждал, пока девушка его догонит, но тут же услышал сначала звук мотоциклетного двигателя, а потом какой-то шум. Прижавшись к большому вязу во дворе, он ждал, выглядывая из-за ствола. Ольги не было, но с улицы слышались женские крики, потом мужские голоса, кричали, кажется, по-немецки. Рука сама нырнула назад под ремень брюк, где Руслан носил «наган». Стрелять можно только в самом крайнем случае, он это понимал, но не знал, что происходит на улице. А там была Оля, бросить ее в опасности он не мог.

Принять решение Омаев не успел, потому что под аркой застучали каблуки девичьих босоножек и во двор вбежала растрепанная Оля. Рукав платья у нее было порван, коленка грязная с яркой ссадиной. Она озиралась по сторонам, ища Омаева, но тут через арку во двор влетел немецкий мотоцикл с коляской. Треск мотоциклетного двигателя моментально заполнил колодец двора. Двое немцев с расстегнутыми воротниками мундиров и закатанными по локоть рукавами хохотали во все горло и гнались за одинокой девушкой.

Омаев понял, что они пьяны и хотят схватить Олю. Моментально кровь вскипела в жилах горца. Такой опасности подвергнуть вчерашнюю школьницу он не мог. Два похотливых самодовольных животных гнались за невинной девушкой в оккупированном городе, в котором они считали себя полными хозяевами.

Мотоцикл остановился, и немцы бросились окружать Олю, заметавшуюся между лавочками и деревьями. Она споткнулась и упала, ударившись той же коленкой. Один из немцев мгновенно оказался рядом, схватив несчастную поперек туловища, и потащил к мотоциклу. Второй немец, держа в руках автоматы, громко ржал и выкрикивал какие-то непонятные слова.

Руслан выдернул из рукава дедовский кинжал и в мгновение ока оказался за спиной солдата с автоматами. Одним движением чеченец вздернул голову жертвы вверх, и тут же острый кинжал скользнул по горлу врага.

Отшвырнув в сторону солдата, из горла которого хлестала кровь, Руслан бросился на второго врага. Немец держал девушку, чуть отклонившись назад. Горец схватил его за воротник, подставил колено под поясницу и рванул тело солдата на себя. Тот мгновенно опрокинулся на спину, теряя равновесие. Омаев подставил кинжал, и немец всем своим весом буквально насадился на острый клинок. Он захрипел, отпустил девушку и упал набок.

Омаев выдернул оружие, вытер его о полу немецкого мундира и только теперь увидел наполненные ужасом глаза Ольги. Девушка сидела, зажав рот рукой, с абсолютно белым лицом, и переводила взгляд с корчившегося немца с развороченным горлом на другого, который дергался и выгибался, лежа на спине. Омаев не попал в сердце, и враг бился в агонии.

Спрятав клинок обратно в рукав пиджака, Омаев схватил автомат, из второго выдернул рожок, сунул его за голенище сапога и потянул девушку за руку.

– Уходим, Оля, быстрее! Уходим!

Ему пришлось чуть ли не волоком тащить девушку по траве. Потом он подхватил ее на руки и понес в дальний конец двора, где за второй аркой были разрушенные дома и большие полуразбитые подвалы, в которых можно было затеряться. Оля стала вырываться, она встала на ноги, размазывая слезы по грязному лицу. Теперь на нее напала истерика. Руслан хотел ее успокоить, но за спиной раздались крики на немецком. Он обернулся и увидел офицера и трех солдат – гарнизонный патруль.

Офицер показал на молодых людей, один из солдат поднял автомат и дал короткую очередь. Омаев мгновенно присел, сбив с ног еле стоявшую Ольгу. Дернув затвор своего «шмайсера», он, не целясь, дал очередь по двору. Патруль тут же разбежался в разные стороны, укрываясь за старыми вязами.

Руслан поднялся и снова потянул за собой девушку. Теперь Оля вскочила на ноги как ужаленная, она бежала рядом, перепрыгивая через большие камни. Пули свистели над ними, несколько из них ударилось в ближайшую стену, но танкист с девушкой бежали до тех пор, пока не достигли большой ямы и не смогли спрыгнуть по куче битого кирпича вниз. Руслан снова поднял автомат и дал длинную очередь назад, чтобы отбить охоту у преследователей приближаться. Выбросив пустой рожок, он на бегу стал вставлять в автомат полный.

– Сюда, – крикнула девушка, хватая его за рукав и увлекая в темный провал подворотни.

Они скатились по рыхлой земле, сразу очутившись в мрачном подземелье, пахнувшем протухшей водой и крысами. Еще с полчаса они бежали по щиколотку в вонючей воде, крысы разбегались из-под ног. Руслан мысленно похвалил Олю, что она не боится этих грызунов.

Наконец Оля потянула его куда-то вверх, они лезли, падали, обдирая колени, по куче битого кирпича, какого-то хлама, досок, пока впереди не показалось солнце. Наверху девушка обессиленно упала, уронив голову на руки, и осталась лежать, шумно, с всхлипами дыша. Руслан опустился с ней рядом, положил автомат и, настороженно оглядываясь, стал гладить Олю по волосам:

– Все хорошо, Оля, все позади… не бойся…

– Как же я испугалась, – снова заплакала девушка, и ее плечи стали сотрясаться от беззвучных рыданий.

«Совсем ребенок, – подумал Руслан, гладя ее по голове. – Она ведь совсем еще девочка, а уже такие испытания! Ненавижу фашистов! Убивать буду! За таких вот девочек!»

Комната, в которой поселили Омаева, была едва ли не единственным целым помещением в разрушенном бомбежкой доме. Но снаружи понять, что внутри осыпавшегося дома есть относительно целое помещение, было невозможно. Да и соваться в эти руины без особой нужды никто не станет. Того и гляди рухнет стена и придавит. Но для Омаева и подпольщиков это было не столько риском, сколько гарантией, что сюда не сунутся ни немцы, ни искатели поживы.

Попасть в эту комнату можно было и через дверь, и через пролом в полу, заложенный досками. Единственные два окна снаружи завалены битым кирпичом обвалившихся верхних этажей, но на всякий случай они еще и плотно занавешены толстыми кусками старого брезента. Кровать с матрацем и подушкой, стол, ведро с водой, закрытое сверху листом фанеры, два стула. Несколько свечек, спички и простая посуда на столе – кружка, тарелка, ложка, столовый нож и кастрюля с крышкой, чтобы уберечь запасы еды от мышей и крыс.

– Вот, теперь это твое жилье, – обвел рукой комнату Федор Акимович. – До тех пор, пока тебе есть необходимость оставаться в городе. Но соваться наружу тебе пока не надо, пусть все уляжется. Шутка ли, устроил тут такую войну, немцы до сих пор успокоиться не могут. Переполошились все.

– Двое убитых, двое раненых, – раздался за спиной голос, и Омаев так резко обернулся, что в шее что-то хрустнуло.

У двери стоял крепкий мужчина в рабочей спецовке с инструментальным чемоданчиком в руке. Кепка на его голове сдвинута на лоб. Из-под козырька на Омаева смотрели внимательно, с прищуром, темные глаза. Поняв, что Федор Акимович беспокойства не испытывает, Руслан тоже успокоился и выжидающе смотрел то на незнакомца, то на учителя.

– Значит, это и есть твой танкист, Федор? – спросил незнакомец и шагнул в комнату. – Ну, давай знакомиться! Меня зовут Сергей Владимирович. Хотя правила конспирации вроде бы и запрещают такие контакты, но я решил сам с тобой познакомиться. Тебя зовут Руслан?

– Да, Руслан Омаев, – пожимая руку, ответил танкист.

– Значит, тебя интересует завод? – поставив на пол свой чемоданчик и усаживаясь на стул, поинтересовался гость.

– Подождите, – нахмурился Омаев. – Вы сначала скажите, кто вы такой, а потом уж вопросы задавайте. А то я себя чувствую как-то не очень хорошо. Я понимаю, что вы здесь в таких условиях живете, что верить никому не можете. Но раз уж пришли, раз уж видите меня с Федором Акимовичем, видите, что он мне нашел нору, в которой мне удобно прятаться, то…

– Хорошо, хорошо, танкист, – засмеялся Сергей Владимирович. – Убедил. Хоть это и не по правилам. Все, что связано с твоим появлением в городе, не по правилам. Так чего уж сейчас таиться. Оля за тебя поручилась, Василий грудь колесом выпячивал, за тебя горой стоял. Придется верить и разговаривать откровенно.

Они проговорили больше часа. Руслан понял, что все это время его изучали и к нему присматривались. Ребята, Оля и Василий, ему действительно поверили сразу, а вот взрослые сомневались еще какое-то время. И теперь на встречу пришел сам руководитель подпольной ячейки Сергей Владимирович Ростовцев. Среди подпольщиков настоящих военных не было, и опыта подпольной работы – ни у кого, кроме Федора Акимовича. И поэтому мысль о важности того, что происходит на бывшем механическом заводе, пришла в головы подпольщикам только теперь.

– Действительно, – согласился Ростовцев, – этим заводом надо заняться серьезно. А то мы все листовки сочиняем да оружие собираем по местам боев. А нам ведь людей нужно поддержать, успокоить, на борьбу поднять, веру в свою страну и советскую власть вернуть. А у нас даже радиоприемника нет, новости, сводки послушать неоткуда. Может, немцев остановили уже, может, их гонят в три шеи с нашей земли, а мы тут не знаем. Может, помочь чем нашей Красной Армии нужно.

– Тогда чего вы меня вторые сутки по подвалам прячете? – невесело усмехнулся Омаев. – Я сумею пробраться на завод. Вы мне только найдите пару гранат, бутылку с бензином я сам сделаю. Я хотя бы танк смогу уничтожить и тогда уже буду пробиваться на восток к линии фронта.

– Молодой человек, а остальные танки? – поднял брови и посмотрел с насмешкой на горячего танкиста Ростовцев. – Все гораздо серьезнее, чем попавший к врагу ваш танк. Мы имеем дело с какой-то идеей, может, провокацией, может быть, еще с чем-то. А вы у нас, хоть и радиотелеграфист-пулеметчик, но все же в танках понимаете больше всех нас вместе взятых. Кстати, и ваше знание радио нам может пригодиться. Я вообще шел сюда для того, чтобы уговорить вас остаться и сражаться против общего врага здесь, в тылу, пока не придет Красная Армия.

Омаев опустил голову, задумался. Совсем недавно он чувствовал себя взрослым и важным. Даже старый учитель Федор Акимович Белохатов прислушивался к мнению танкиста. А теперь оказалось, что его просто проверяли, присматривались и решали, как можно этого парня использовать для подполья. И планы у них серьезные. А он как мальчишка. Руслану сделалось очень стыдно и грустно. Захотелось уйти, побыть одному где-нибудь в лесу. Чтобы только небо и он.

– Вы хотя бы поможете мне узнать судьбу моих товарищей? – попросил он.

– Ты не уверен, что твой экипаж погиб?

– Нет, ни тел, ни могилы я не видел. Я выбрался из-под завала, когда бой давно кончился.

– Где это было? – спросил Федор Акимович.

– Я не знаю точно – карта была у командира. Знаю только что эта высота на карте обозначена как высота 71,8. К юго-востоку отсюда. Тягач с танком шел сюда почти весь день и всю ночь.

– Как же ты за ним угнался? – удивился Ростовцев, переглянувшись с учителем. – Бегом, что ли?

– Нет, на лошади, – грустно усмехнулся чеченец. – Лошадь брошенную нашел, артиллерийскую. На ней и ехал за ними.

– Ладно, решим и это, – уверенно заявил Ростовцев, хлопнув ладонью по крышке стола и как бы припечатав проблему. – Но пока, Руслан, отсюда ни ногой. Ребята будут тебе приносить еду. Сейчас они придут, договоритесь об условных сигналах, а мы…

Где-то совсем рядом раздались дробные шаги спешащих людей, кто-то торопливо шел, съезжая на осыпях из битого кирпича и штукатурки. Руслан насторожился, это могут быть и немцы, но подпольщики его успокоили. Пока Ростовцев и Белохатов здесь, на улице выставлены наблюдатели. О приближении немцев они бы сообщили. А раз тревоги нет, значит, это свои идут.

Через минуту в комнату вошли Ольга, Василий и еще высокий худой парень с заметными пробивающимися темными усиками над верхней губой. Сразу чувствовалось, что девушка – лидер в этой троице. Она обвела присутствующих взглядом и бойко поздоровалась:

– Здрасьте! А у нас новости есть…

– Оля, – нахмурился Белохатов, – опять в город ходила?

– Я очень осторожно, меня вот ребята охраняли. Мы только немножко.

– Охраняли, – проворчал старый учитель. – Все вместе могли попасться. Как же вам не совестно, вам ведь объяснили, о вас волнуются.

– Федор Акимович, вы же нас сами учили быть патриотами, быть смелыми, не щадить себя во имя Родины!

– Так я это вам на уроках говорил, когда взрослыми станете. – Белохатов беспомощно махнул рукой и тяжело вздохнул.

– Что за новость? – поинтересовался Ростовцев, видя, что страсти улеглись.

– В город сегодня утром привезли четверых пленных танкистов, вот! Я сама видела. Их немцы высаживали из грузовика под охраной солдат. На танкистах такие же комбинезоны, как у Руслана. Их заперли в бывшем отделении милиции. Наверное, потому что там есть камера для задержанных с решеткой.

– Четверо? – с надеждой переспросил Омаев. – Хотя что я… Мало ли танкистов…

– Вот, и это еще не все, – снова затараторила Ольга. – Давай, Сашка, говори!

Высокий парень, единственный, кто из всей троицы терпеливо стоял и ждал своей очереди говорить, откашлялся, обнаружив вдруг не по возрасту басовитый голос:

– У меня дед в Сосновке живет. А немцы всех, у кого есть лошадь и телега, заставляют два раза в неделю возить продукты в лагерь, где наших красноармейцев держат, пленных. Он рассказывал, что немцы в этом лагере из вновь прибывших выбирают танкистов и куда-то в другое место перевозят.

– Ну вот и объяснение, – кивнул на ребят Ростовцев. – Не переживай, танкист, это не твоих привезли сегодня. Найдем, не вешай нос.

– Подождите, – вдруг оживился Омаев, – подождите. Все же совсем наоборот! Если немцы выбирают из пленных танкистов, значит, они им зачем-то нужны. И сюда привезли в город тех четверых, которых Оля видела. Так это же означает, что и моего командира с ребятами тоже могут привезти сюда, если они действительно в плен попали! Оля, я должен их увидеть. Как-то к этому зданию милиции можно подобраться?

– Нет, нет, – замотал головой Федор Акимович, – это определенно опасно. Соваться туда, где содержат важных пленников…

– Подожди, Федор, – задумчиво произнес Ростовцев. – Надо подумать.

Глава 5

До рассвета было уже недалеко. Где-то над лесом уже светлело небо, шаги патрулей почти стихли. Оля всегда говорила, что под утро патрули, как правило, уходят спать, мало кто ходит по городу до шести утра. Разленились немецкие солдаты в тылу. Слишком поверили, что все вокруг спокойно.

Сейчас Оле с Русланом вдвоем удалось пересечь несколько улиц и не встретить патрулей.

– Вон в том доме, – девушка показала рукой на каменное одноэтажное здание за деревянным забором. – У них вход с соседней улицы, а сюда выходит двор. Там милиция свои машины ставила, сарай у них был, в котором всякую рухлядь хранили. Ну, вроде старой мебели.

– Надо узнать, куда выходят окна камеры для задержанных. Не думаю, что в милиции камеры без окон. В нашем городе тоже было отделение милиции, я видел там окна.

– Так я знаю, куда они выходят, – тихо, с довольным видом засмеялась девушка. – Во двор. Камеры в полуподвале, у них узкое окошко под самым потолком. У моей школьной подруги отца за пьяную драку в милицию забирали в прошлом году. По морде дал одному подонку. Подонок сбежал, а отец подруги не посчитал нужным, он же был прав. А забрали его. Мы ему папиросы носили по ночам, пока участковый расследовал это дело.

– Как подобраться к окну, знаешь? – Руслан вцепился девушке в руку.

– Пошли. Немцы думают, раз забор есть, то все в порядке. А мы знаем уже два года, какая доска на одном гвозде держится. В жизни не догадаешься. Доски толстенные, широкие, а толку…

Омаев следом за Ольгой перебежал темную улицу и прижался спиной к старым кирпичным стенам городского гастронома, который не действовал с начала войны. Все, что можно, давно растащили, стекла были все выбиты во время бомбежки. Территория возле магазина захламлена поломанной мебелью, осколками стекла, раскуроченными витринами, железными шкафчиками. Оля прижала палец к губам и махнула рукой.

Руслан стал протискиваться в узкую щель между деревянным забором и стеной магазина. Ясно, что здоровому мужику сюда лезть и в голову бы не пришло. Омаев был невысок ростом, худощав, но и ему было трудновато успевать за Олей. Наконец девушка остановилась, чуть присела и стала отодвигать доску, державшуюся на верхнем гвозде. В заборе образовалась щель, в которую боком все-таки можно было пролезть. Ольга легко скользнула в темноту, Руслану понадобилась почти минута, чтобы изловчиться и пробраться за ней следом.

Девушка сидела на корточках и прислушивалась. Омаев присел рядом. Во дворе было темнее, чем на улице, но глаза постепенно привыкали к темноте. Он различал уже не просто громаду старого каменного дома. Видны были декоративные ниши, повторявшие контуры окон с фасадной стороны. Хорошо, что во двор не выходило ни одно окно. Возле забора, через который они перелезли с Ольгой, высилась куча старых трухлявых досок, чуть подальше – остов сгоревшей «полуторки».

Оля потянула Руслана за рукав и, низко пригибаясь к земле, повела к стене. Там она показала пальцем вниз. Теперь танкист и сам различил четыре узких прямоугольных окна, тянувшихся прямо над землей. Они были забраны старой ржавой сеткой. Но и без сетки вылезти через такой оконный проем было невозможно. Из окон никаких звуков не раздавалось. Оля присела ближе к стене и стал тихо звать:

– Танкисты! Эй, танкисты!

– Какое окно? – тихо спросил Омаев, почти касаясь губами уха девушки.

– Вот это, я думаю, – показала она на второе справа. – Там хозяйственная комната была раньше. Комната завхоза или что-то такое. Здесь камера для задержанных, а эти две – не знаю. В них никогда света не было.

Руслан подобрал с земли маленький камешек, который прошел бы в ячейку сетки на окне и, просунув его в окно, бросил. Было хорошо слышно, как камешек стукнулся и покатился по бетонному полу. Оля снова стала звать тихим голосом, а Руслан бросал камешки. Он уже решил, что именно в этой комнате никого нет и пора попробовать с другими окнами, но тут до его слуха донесся шорох, что-то скрипнуло в темноте комнаты. Он жестом заставил девушку замереть и стал прислушиваться. Точно, внутри тихо звучали мужские голоса. Кто-то шептался.

Руслан уже собрался позвать тех, кто там находился, как в глаза ударил свет. Оказалось, что окно снаружи закрыто куском фанеры, и камешки Омаеву удавалось бросать в окно под нижний неплотно прижатый край этого листа.

– Охранник, – произнес голос предупреждающую фразу, в комнате заскрипело, и воцарилась тишина.

Внутри топали сапоги с подковками, недовольный голос по-немецки что-то проворчал. Шаги стали удаляться. Потом вдали, наверное в коридоре, заговорили два немца. Один – властным голосом, второй – как подчиненный. Это Омаев уловил и не зная языка. Снова наступила тишина. Потом скрипнуло что-то, наверное, деревянная лежанка, и около окна раздался мужской шепот.

– Эй, там, снаружи! Вы кто?

– Мы свои, – заговорила торопливо Оля. – Я видела, как вас вчера утром привезли сюда. Вы танкисты, да?

– Танкисты, – ответил голос. – А ты кто, девочка? Живешь в этом городе? Ты зачем пришла? Помочь хочешь? Надо поговорить, ты завтра приходи, ночью. Охранник спит в коридоре и свет выключает, чтобы спать ему не мешали. А когда проверка приходит, он включает. После двенадцати ночи сможешь прийти?

Оля молчала и вопросительно смотрела на Омаева. Он не знала, что ответить. И еще она не понимала, почему у этого замечательного храброго парня-танкиста так горят глаза и почему он улыбается. А Руслан стал шевелить фанеру, закрывавшую окно, чуть сдвинул ее и лег животом на землю. Он вывернул голову так, что ему удалось заглянуть в маленькую камеру, которую от коридора отделяла лишь железная решетчатая дверь.

– Ребята, это я! – зашептал он в щель. – Товарищ командир, Логунов, Колька, это я, Омаев!

– Что? – В камере зашуршала одежда, и все четверо танкистов собрались у окна.

– Руслан? Омаев? Ты живой, бродяга? Ну джигит, ну ты молодец! Как же ты живой остался, как сюда попал? Нас-то как нашел, следопыт хренов!

Вопросы сыпались с горячим восторгом, торопливо. Экипаж не верил своим глазам и ушам. Зато все теперь поверили, что им удастся выбраться из плена. Если Омаев умудрился их найти, то он придумает, как помочь своим товарищам.

– Вы скажите, как вас содержат, как охраняют, может, на допросы водят?

– Пока только сидим и ждем, Руслан, – Омаев услышал голос лейтенанта. – Сколько еще здесь будем, неизвестно, но, думаю, уже недолго. Поторопись, сейчас в здании охраны почти нет. Здесь связисты живут. Они иногда ночуют, а так уезжают чинить связь и вообще ночевать не приезжают. У нас все слышно здесь внизу. Когда приезжают, когда уезжают. Сегодня связисты ночуют, так что осторожнее там.

– Хорошо, товарищ младший лейтенант, я как только придумаю, как вас освободить, или сам приду, или с кем-нибудь записку пришлю. У меня есть с кем посоветоваться и кто может помочь.

– Хорошо, молодец, Омаев.

– И еще, товарищ командир….

– Что?

– Я нашу «семерку» нашел! Она здесь, в городе.

– Здесь? Ладно, потом расскажешь. Уходи сейчас, а то охранник, кажется, проснулся. Плохо будет, если нас отсюда переведут в другое место.

Омаев вернулся в свою комнату в развалинах и попросил Олю срочно сделать два важных дела. Во-первых, послать двух толковых наблюдательных ребят из числа ее друзей, чтобы они следили за домом снаружи. А во-вторых, он хотел срочно встретиться с Ростовцевым.

Сергей Владимирович пришел через три часа, хмурый и встревоженный. И сразу, как только вошел, принялся упрекать танкиста:

– Послушай, Руслан, тебе этого делать не следовало! Ты отдаешь распоряжение ребятам и тем самым подвергаешь их опасности. Они ведь тебе верят, в рот тебе смотрят, а ты этим пользуешься. Надо было посоветоваться со мной, мне сначала все рассказать, а потом бы мы подумали, что и как сделать.

– Сергей Владимирович, – Омаев от волнения даже принялся расхаживать по комнате из угла в угол, – ну нет ведь никакой опасности. Ребята и без меня ходят в город, они там живут. Я просто попросил их понаблюдать за тем зданием, в котором держат танкистов. Поймите, это они, мой экипаж! Я нашел своих ребят! Разве вам Оля не сказала?

– Они теперь хорошо усвоили, что такое конспирация, – недовольно проворчал Ростовцев. – Только это уже конспирация от своего руководителя в твою пользу. Партизаны малолетние! Она мне сказала, что у тебя есть важное сообщение, и улетела. Значит, это твои ребята, из твоего танка? Совпадение! Хотя, может, как раз и нет никакого совпадения, а есть закономерность.

– Их надо спасти, им нужно бежать оттуда! – выпалил Омаев.

– Это конечно, – потер подбородок Ростовцев. – Мы изучим обстановку, подходы к зданию. Тут с наскока решать нельзя.

– Ждать некогда, их могут уже завтра перевести оттуда. Мне так мой лейтенант сказал. Надо все делать этой ночью.

– Руслан, ты с ума сошел! – взмахнул руками подпольщик. – Мы ведь ничего не знаем! Куда соваться, какими силами, по какому плану, надо ведь придумать еще, как. И знать, сколько там немцев, в этом здании. Это ведь почти центр города!

– Я все уже придумал. И сколько немцев в здании, я тоже знаю. Если связисты уедут и не вернутся ночевать, а это происходит очень часто, то ночью устроим побег. Слушайте, что я предлагаю…

В час ночи в здании разрушенного продовольственного магазина стали собираться участники операции. Как показало наблюдение ребят, связисты не вернулись ночевать. Значит, они уехали на далекий участок. Это было везение, большое везение. И Омаев, хоть и не был суеверным человеком, увидел в этом хороший знак. Его помощниками в этом деле были Николай Захарченко – бывший сотрудник уголовного розыска и Олесь Полына – крепкий мужчина, бывший егерь из заказника в Супрасельской пуще. Оба были опытными людьми, побывали в прошлом в разных сложных ситуациях, рисковали жизнью не раз. Полына воевал в Гражданскую и имел боевой опыт. Захарченко приходилось сталкиваться с бандитами и ворами, и он тоже умел держать в руках оружие.

Омаев видел, что мужчины смотрят на него с некоторым недоверием из-за его возраста, особенно 45-летний Олесь Полына. Но когда сегодня их знакомили, танкиста охарактеризовали как боевого парня.

– Вот что, мужики, я вас еще раз спрошу, – заговорил Руслан, прислушиваясь, не бегут ли мальчишки-наблюдатели, – вы готовы на это пойти? Тут ведь самое страшное – не своей жизнью рискнуть. Ошибись мы один раз, и нас там покрошат из «шмайсеров». Тут посложнее дело. Вы убивать готовы? Они враги и все такое, но не всякий сможет даже врага убить. Не просто в бою, когда или ты, или тебя. Не каждый может, подкравшись со спины, задушить или зарезать ножом. В спину ударить исподтишка. Там будет поздно говорить, что у меня рука не поднимается. И я не сразу смог, но за два месяца войны всему научили.

– Ладно, танкист. – Полына усмехнулся. – Ты нас не агитируй, мы калачи с Николаем тертые. Если кому кишки выпустить надо, выпустим.

– Ну ты слишком-то из себя головореза не строй, – усмехнулся Захарченко. – Но дело сделаем как надо. Своих ведь из плена освобождаем.

Все трое проверили оружие. Ножи в ножнах на ремне под пиджаками, у каждого в кармане по пистолету с двумя запасными обоймами. Егерь и милиционер с интересом смотрели на кавказский кинжал своего командира. Осталось дождаться сигнала. Наконец пришел мальчишка из Ольгиной команды.

– В доме тишина, – сказал он. – Свет горит только во втором и третьем окнах с правой стороны и в крайнем левом. Танкисты сказали, что проверка прошла, их охранник, кажется, задремал.

– Значит, там кто-то в дежурной части сидит, – сказал Захарченко. – У них второе и третье окна – дежурная часть, первое окно – общее помещение для посетителей. В подвал к камерам для задержанных пройти можно и мимо дежурной части, но так, чтобы тебя не заметили. А это сложно. Придется снимать тех, кто на первом этаже, обязательно. Я эту планировку знаю, у нас такое же здание было.

– Хорошо, пошли, – кивнул Омаев.

Убедившись, что на улице никого, трое подпольщиков тихо вышли из магазина и стали по одному протискиваться между стеной магазина и забором. Сложнее всего было это сделать грузному Олесю Полыне. Но он собрался и с кряхтением пролез в щель забора. Мальчишка, дежуривший у дыры в заборе, махнул рукой и закрепил доску так, чтобы она не опустилась и не закрыла проход. Если случится тревога, то в темноте можно сразу и не найти спасительную лазейку, а на счету будет каждая секунда.

Паренек ушел, а трое мужчин осторожно стали поднимать длинные доски, выбранные из кучи других, сваленных у стены. Три штуки были вполне крепкими, чтобы выдержать человека. Доски поставили под небольшим наклоном. Верхним концом они легли на край двускатной крыши возле слухового окна. По этим доскам первым на крышу поднялся Омаев, потом Захарченко. Третьим к ним забрался Полына. Переглянувшись и кивками дав понять, что все в порядке, троица стала спускаться в слуховое окно.

Омаев понимал, что в их хитрой операции слишком много слабых мест. Могла сломаться доска во время подъема. А забрасывать «кошку» с веревкой было слишком шумно. Он понимал, что звук их шагов на чердаке могли услышать в здании. А потом мог оказаться запертым или забитым гвоздями люк чердачного помещения. Много каких неожиданностей их могло ожидать. И сейчас Омаев все это остро почувствовал. «Да, командир из меня никудышный», – с горечью подумал он. Но отступать было поздно.

Посветив себе фонариком, Руслан убедился, что пол на чердаке усыпан старыми опилками. Это уже хорошо, только бы в опилках не попалось пустой бутылки или сухих палок, которые под ногой могут треснуть.

Он шел первым, за ним Захарченко, замыкал Полына. Возле люка Омаев присел на корточки. Потушив фонарь, он первым делом приложил ухо к крышке люка и долго слушал. Внизу ни звука, и в щель не видно света. Подцепив кинжалом крышку, Омаев подал знак Захарченко и стал приподнимать ее. Как только образовалась щель, Захарченко просунул в нее пальцы и начал медленно приподнимать крышку. Омаев успевал слушать и поглядывать вниз. Наконец удалось без звука открыть люк и поставить крышку сбоку возле стропил.

Но стоило только Омаеву взяться за края люка, как внизу послышались неторопливые шаги. Танкист замер в неудобной позе, стараясь не шевелиться и даже не дышать. Подними сейчас этот человек голову, просто случайно скользни взглядом по потолку, он сразу увидит черную квадратную дыру в потолке. Человек шел. От напряжения у Омаева стало сводить скулы. Кинжал он держал в зубах, чтобы освободить руки для прыжка вниз.

Захарченко в гробовой тишине тряс рукой, показывая Омаеву, что человек под ними один. Надо рисковать. Руслан решил, что бывший милиционер прав. Ждать нельзя, так можно просидеть всю ночь. Он медленно наклонил голову и увидел ноги в солдатских немецких сапогах с широкими голенищами. Немец дошел почти до самого люка и остановился. Чеченец прыгнул…

За те доли секунды, что он находился в полете, пока его ноги не коснулись пола, Руслан успел увидеть, что в коридоре за спиной немца никого нет, что в конце коридора горит свет в каком-то кабинете, куда открыта дверь, и что рядом с чердачным люком тоже есть кабинет, в который дверь закрыта, но там тоже горит свет. Всего, по его предположению, в здании должно было находиться пять-шесть немецких солдат. В том числе унтер-офицер или ефрейтор. И еще один охранник в полуподвальном помещении. Тот, который сторожил пленных танкистов.

Немец опешил, увидев, что перед ним буквально из ниоткуда выросла фигура невысокого черноволосого человека с длинным ножом в зубах. Дальше все произошло молниеносно: нож с неуловимой быстротой перелетел из зубов незнакомца в его руку, быстрый выпад, и широкий клинок прошел между ребрами, пропоров ткань мундира и пробив сердце. Тело еще не успело упасть, Омаев подскочил и, зажав немцу рот, осторожно положил его на пол.

Захарченко уже стоял рядом, бесшумно спрыгнув следом. Омаев приложил ухо к двери крайней комнаты. Там было тихо. Он осторожно стал приоткрывать дверь, боясь, что она скрипнет. Но аккуратные немцы, кажется, смазали в доме все петли. Дверь открылась достаточно, чтобы можно было просунуть голову. Омаев заглянул внутрь и увидел немецкого офицера в одной рубашке, задравшего ноги в бриджах и начищенных сапогах на спинку кресла. Он спал, посапывая. Рядом на полу валялась газета на немецком языке. В пепельнице дымилась сигарета. Больше в комнате никого не было.

Омаев стиснул зубы от злости. Недавно, когда была жива Людмила, он, может быть, еще и не смог бы убить беззащитного или спящего врага. Но теперь, после всех этих потерь, после увиденного за линией фронта, он готов был мстить везде и всегда. Главное, что перед ним враг, этого было достаточно. Несколько тихих шагов, взмах кинжала. И белоснежная сорочка на груди немца окрасилась кровью. Омаев зажимал рот умирающего в агонии человека и осматривал комнату, прислушиваясь к звукам на улице.

Немец затих, Омаев выглянул в коридор, они с Захарченко быстро занесли в кабинет тело убитого солдата. Бывший милиционер покачал головой, видя, как чеченец быстро и ловко расправляется с немцами. Но говорить сейчас вслух не следовало, и они молча пошли вперед, предварительно приняв из люка тяжелого Полыну. Теперь, еле слышно ступая по деревянным полам, трое подпольщиков шли к последней двери. Убить надо было всех, нельзя оставлять за спиной опасность. Только очистив все кабинеты и убедившись, что в здании не осталось живых немцев, можно было спускаться в полуподвал.

Прижав палец к губам, Омаев с осторожностью двинулся к двери освещенного кабинета в конце коридора. Чем ближе он подходил, тем отчетливее слышал голоса двоих немцев, которые вели неспешный разговор. А еще в комнате работал радиоприемник, что-то тихо потрескивало в эфире, но ловил он хорошо, из динамиков отчетливо слышалась немецкая речь. Значит в УКВ-диапазоне он прекрасно брал Германию. Надо будет забрать и передать радиоприемник Ростовцеву. Пусть ловят Москву и узнают положение на фронтах по сводкам Совинформбюро.

Остановившись возле самой двери, Омаев жестом подозвал остальных. Захарченко шел тихо, а вот Олесь Полына был грузноват для таких дел. Но что делать, они вместе с Захарченко оказались наиболее подходящими людьми по своему опыту во всей подпольной ячейке в Мостоке.

И тут снова пришлось Омаеву делать предупредительный жест. Немцы в комнате замолчали, а потом один из них окликнул кого-то. Кого? Того, кто там, внутри, может быть лежит на кровати? Или он ждет своего товарища, который должен идти по коридору? Омаев от напряжения стиснул зубы. Сколько их там? Это важно. Полына тронул Руслана за плечо, показал на себя, на Захарченко и на Омаева, выставив три пальца. Потом этими тремя пальцами он показал на комнату. Пожалуй, другого выхода у них не было.

Все трое стояли в напряжении, держа в руках ножи. Омаев готовился отдать команду «вперед», по которой все трое бросятся в комнату, но сделать этого он не успел. Неожиданно за спиной Олеся Полыны из соседнего темного помещения вышел немец с большим чайником в руке. Егерь с разворота хотел ударить немца ножом, но тот успел перехватить руку нападавшего, подсек его ударом ноги под колени, и они оба с грохотом упали на пол.

Омаев зарычал от злости и махнул рукой Захарченко. Они вдвоем с бывшим милиционером ворвались в комнату, где на них смотрели четверо встревоженных немцев. Четверо! Размышлять было некогда, надо было действовать очень быстро и решительно. Воспользовавшись тем, что немецкие солдаты не ожидали нападения, Омаев сразу ударил ближайшего к нему кинжалом в живот. Тут же услышал шум слева, там Захарченко сцепился с другим немцем в рукопашной схватке. Тот, что стоял у окна, запустил в Омаева тяжелым табуретом. Руслан уклонился в последний момент и тут же метнул в немца кинжал.

Видя, что бросок достиг цели и немец валится на кровать с торчащей из груди рукоятью кинжала, Омаев прыгнул на третьего противника, когда тот уже вытянул из висевшей на спинке кровати кобуры пистолет. Это был самый опасный противник, он мог поднять тревогу выстрелами, которые будут слышны в опустевшем ночном городе. Руслану повезло, что отшатнувшийся от него в сторону немец споткнулся о собственные сапоги. Доли секунды дали возможность чеченцу достать в прыжке своего врага и перехватить его руку с пистолетом.

Железной хваткой Омаев стиснул руку немца и двумя сильными ударами о железную спинку кровати выбил оружие. Немец попытался нанести удар лбом в лицо неизвестному, но не смог сделать этого быстро. Руслан рывком повалил немца, который и так почти потерял равновесие, на себя. Упав на кровать спиной, Омаев дернул что было сил немца на себя и вместе с ним опрокинулся с кровати на пол. Стиснув шею противника руками, чеченец несколько раз с силой ударил его затылком об пол. И когда оглушенный немец безвольно опустил руки, Руслан сжал его горло и стал душить.

И только теперь, расправившись с тремя противниками, он смог обернуться и взглянуть на Захарченко. Милиционер сидел на полу с бледным лицом и держался за ногу. Омаев подбежал к нему.

– Что, Коля? – спросил он и тут же замолчал.

Из бедра Захарченко торчал нож, вонзившийся на половину длины лезвия. Четвертый немец лежал на полу, неестественно выгнув шею, и смотрел мертвыми глазами в стену. Омаев застонал от бессилия: все пошло не по плану и он ничего не мог изменить. А в коридоре, как он слышал, все еще боролся с немцем Полына.

– Держись, я сейчас! – шепнул раненому Омаев и бросился за дверь.

Здоровенный немец оказался сильнее и тяжелее егеря. Он уже лежал на Полыне, занеся над ним нож. Олесь из последних сил удерживал его руку. Нож дрожал и готов был вот-вот сорваться вниз и вонзиться в грудь подпольщику. Омаев мгновенно оказался рядом, вырвал у немецкого солдата нож и дважды ударил его в шею.

– Ух, – только и смог выговорить красный от натуги Полына, поднимаясь с пола и сваливая с себя труп врага.

Разговаривать было некогда. Нашумели они сильно, и теперь спасти их самих, не говоря уже о танкистах, могло только чудо. Омаев представления не имел, сколько еще немцев может оказаться в комнатах, в которых не было сейчас света. В голове билась только одна мысль: «Или все вместе, или никто». Схватив Полыну за плечо, чеченец быстро заговорил:

– Там Захарченко ранен, помоги ему и проверьте остальные комнаты. Нам не спастись, если там кто-то есть. Или кто-то слишком крепко спал и не услышал нашей возни, или затаился, не зная, сколько нас. Они теперь готовы. Можете стрелять, но дайте мне возможность вытащить ребят из подвала.

– Иди! – толкнул его егерь кулаком в плечо и стал подниматься на ноги.

Забежав в комнату, Омаев выдернул из груди убитого немца свой кинжал и бросился по коридору к лестнице, ведущей в полуподвал. Он бежал почти неслышно. Его шаги выдавал только скрипевший местами деревянный пол. Вот и лестница. Сделав несколько глубоких вдохов, Омаев постоял у первой ступени. Снизу кто-то задал вопрос по-немецки. Прозвучал вопрос резко и с явной угрозой. Омаев прикрыл глаза, сожалея о необдуманном поступке. Кажется, он подвел людей, кто-то погибнет, Захарченко уже ранен. А он сам сейчас бросится вниз по лестнице и за углом его встретят автоматной очередью. И все.

Но тут Руслан услышал голос Соколова, который кричал по-немецки что-то такое, на что охранник стал реагировать. Они ругались, может быть, лейтенант оскорблял немца или говорил что-то не очень приятное. Делал он это явно умышленно, отвлекая часового от шума наверху.

Немец разъярился и кинулся к решетке комнаты для задержанных. Это Омаев почувствовал точно: торопливые шаги стали удаляться от лестницы. Он не стал ждать и бросился вниз. Все, что происходило в конце коридора, Руслан охватил одним быстрым взглядом. Кто-то из пленных танкистов за решетчатой дверью разозлил немецкого солдата, охранявшего камеру. Из комнаты тянулись руки, а разозлившийся немец замахивался, намереваясь ударить по этим рукам автоматом. И вся его широкая спина была перед Русланом как ростовая мишень. Взмах руки, немец выгнулся и, роняя автомат, повалился на пол. Омаев увидел гвоздь в стене возле большого кресла перед лестницей. Наверное, на этом кресле охранник и дремал по ночам. И на этом гвозде красовался большой ключ от навесного замка. Схватив его, Руслан кинулся отпирать своих ребят.

Старые овощехранилища, которые снабжали зимой Могилев продуктами, были закрыты еще в 1938 году. Закрыты потому, что деревянные конструкции вышли из строя, завелся грибок, расплодились мыши, от которых трудно было избавиться в старых полуподвальных хранилищах. Новые, с использованием бетона и кирпича, выстроили ближе к городу, а здесь, в десяти километрах от Мостока, в лесах, старые пустые, наполовину сгнившие хранилища медленно умирали и зарастали молодым древесным подростом, кустарником и травой. Подъехать к ним на машинах было невозможно уже года три, а пешком туда теперь ходить было некому.

Эту временную базу для своего подпольного отряда Ростовцев приглядел еще в июне, когда гремели вокруг бои, а над головой постоянно стоял вой немецких пикировщиков, бомбивших отступающие советские войска и колонны беженцев. Был Сергей Владимирович не местным, он до войны работал в Минском ОСОАВИАХИМЕ инструктором, а под Могилев попал во время отпуска, где и застрял из-за начала войны. Бывший военный, человек, хорошо знавший не только военное дело, но и хозяйственные вопросы военного обеспечения, участник Гражданской войны, Ростовцев сразу понял, что в тылу нужна работа по формированию сопротивления. Как это было сделано во Франции, когда ее оккупировали фашисты, как это было в Бельгии, да и у нас во время Гражданской войны подпольное и партизанское движение было частым явлением в тылу врага.

Не афишируя своих планов и опираясь в основном на тех, кого он знал лично и кого ему рекомендовали люди, которым он безоговорочно доверял, Ростовцев собрал несколько разрозненных групп, ничего не знающих о существовании друг друга. Действовать они должны были в разных районах, никак не пересекаясь между собой. А главное, у каждой группы была своя задача.

Боевая часть подполья, которая должна была начать организовывать вооруженное сопротивление гитлеровцам, базировалась как раз в старых овощных хранилищах.

Омаев и освобожденные танкисты сидели за длинным столом в деревянном, тщательно очищенном от остатков овощей и тары подвале. Кроме Ростовцева, за столом сидел еще и Олесь Полына.

– Ребятам вашим спасибо, конечно, – хмуро рассказывал Руслан о результатах операции по освобождению своего экипажа. – Я велел им уходить, а они не ушли. Помогли дотащить и спрятать до утра Захарченко в подвалах. Табаку где-то достали с перцем, чтобы след замести. Немцы ведь утром с собаками вокруг шныряли.

– Это вам мальчишки наши рассказали? – с еще более хмурым лицом спросил Ростовцев. – Они опять там торчали, хоть им и велено было уходить? Эх, танкисты, танкисты. Чуть не наделали вы беды. Я до сих пор не уверен, что все обойдется.

– Ты вот что! – заговорил гулким басом Полына. – Это к нашему с тобой спору. Прости уж, что при чужих говорю, да только какие они нам чужие, когда это наша с тобой родная армия. Враг силен, и не справляется пока армия. Время ей нужно. А о тебе вот что хотел сказать. Ты толковый мужик, Сергей Владимирович, да уж больно ты какое-то спокойное и правильное подполье организуешь. Как будто мы зимовать в тепле и без беспокойства собираемся. Вот я поглядел на этого паренька-чеченца. Ты знаешь, как он там дрался за своих? Не знаешь. А мы с Николаем знаем. Вот так всем нам надо. Не отсиживаться и о спокойствии думать, а драться. Жертвы будут? Будут. И я готов собой пожертвовать, коли такое дело. Беда общая, и щадить себя негоже. Пацанов в подполье нельзя. А нам, мужикам взрослым, активнее надо быть. Хватит сидеть и планы сочинять!

Ростовцев нахмурился еще больше и замолчал. Танкисты переглянулись, догадавшись, что стали свидетелями давнишнего и, видимо, непростого спора. Подпольщики замолчали, лейтенант и его экипаж ждали продолжения разговора, не торопили. В чужой монастырь, как известно, со своим уставом лезть нечего.

– Ладно, – наконец изрек Ростовцев. – Спорить нам сейчас с тобой нельзя. Не время и не место. Да и спорить тут не о чем. Давай-ка к делам вернемся. Значит, Захарченко надо срочно переправить сюда, а лучше в Ольховку. Там тетя Дуся его вылечит травами и отварами в два счета. Да и место спокойное. Займись, Олесь.

– Хорошо, – кивнул Полына. – Сделаю.

– Теперь с вами, товарищи. Можно бы вас, конечно, спрятать в надежное место, можно снабдить всем необходимым и отправить к линии фронта. Да вот только паренек ваш, Руслан, серьезные вещи рассказывает про механический завод. Что-то больно немцы тут развернулись с непонятными делами, а хозяевами здесь должны быть мы. И наша задача: максимальный урон нанести их планам, живой силе и технике, если возможность будет. Не должны немцы спокойно дела свои делать. Как думаете, товарищи?

– Все правильно, товарищ Ростовцев, – заговорил Соколов. – Спасибо вашим людям, что помогли нам из плена вырваться. Но я другое хочу сказать. Отсиживаться мы не намерены, потому что мы бойцы и командиры Красной Армии. Хочу, чтобы вы сразу это поняли. А про завод нам Омаев успел рассказать. Там есть несколько советских танков Т-34, есть и немецкие танки новых видов. Немцы их чинят и никуда не отправляют, на заводе они стоят. Наш Омаев видел это хорошо, с разных точек. А еще меня немецкий оберст агитировал к фашистам на службу пойти и воевать против своей Родины на своем же танке. Обещал командиром роты сделать.

– Вот сволочи! – стукнул кулаком по столу Ростовцев.

– Я не сразу поверил и до сих пор сомневаюсь, что он говорил мне правду, – добавил Соколов.

– А врать ему зачем? – удивился Полына. – Он вроде силой себя чувствовать должен, чего ему бояться-то?

– Не знаю, – задумчиво покачал головой лейтенант. – Если не придавать значения словам того оберста, а думать только о фактах, в которых я уверен, то получается, что немцы для чего-то пытаются формировать экипажи из пленных советских танкистов. Посадить в трофейные танки и послать на передовую. Зачем? Они не будут уверены, что советские танкисты в ответственный момент не повернут пушки и пулеметы против них. Да и сложного ничего нет для немецкого танкиста научиться воевать на нашей «тридцатьчетверке». Зачем же они собирают экипажи? Я думаю, что ответ мы найдем только на заводе.

– Можем и у того оберста спросить, – усмехнулся недобро Омаев. – Лично.

– Второй раз может так не повезти, – буркнул Логунов. – И немцы будут теперь знать, что в городе есть сопротивление. И охранять будут серьезнее, не абы как. Хрен ты к этому оберсту теперь после ночной шумихи подойдешь близко. Особенно когда он узнает, что у него целый экипаж с лейтенантом во главе из-под носа увели.

– Значит, ответ на заводе? – спросил Ростовцев. – Возможно, проще уничтожить завод, но нам пока это не под силу. Территория большая, цехов много.

– Можно я скажу, товарищ младший лейтенант? – вдруг поднял по-ученически руку Бабенко. – Я все-таки инженер.

– Что, Семен Михайлович? – не понял Соколов. – Вы о чем?

– А если мне на завод устроиться под видом рабочего? Мне кажется, у немцев должен быть дефицит квалифицированных кадров. Только вот документы нужны. Можно особенно и не врать, прямо сказать, что я на Харьковском заводе работал.

– Ну ты хватанул, Михалыч, – с уважением выдохнул Коля Бочкин.

– Нет, это ни в какие ворота не лезет, – покачал Логунов головой. – Зачем тебе так рисковать, Бабенко? Может, проще вот с подпольщиками выйти на рабочих завода, покалякать с ними за бутылочкой. Порасспрашивать. Тебе зачем туда нос совать? Что ты там узнаешь такого, что они не знают?

– А чего они не знают, ты и так не узнаешь, – поддакнул Бочкин. – Новенький, доверия тебе не будет, Михалыч.

– Вот и видно, что вы ничего не смыслите в этом деле, – улыбнулся Бабенко. – Стрелять вы умеете, метко стреляете, а в инженерных делах не кумекаете. По тому, как готовят танки, можно понять многое. Например, если больше внимания уделяется ходовой части, подвеске, гусеницам, значит, готовят для дальнего марша или глубокого прорыва. Если оружием занимаются вплотную, значит, готовят для стрельбы. Пример хотите? Пожалуйста! Готовят танки для стрельб, помните, в том карьере? Немцы учили своих артиллеристов на наших трофейных танках. Куда надо целиться, где уязвимые места. Вот только там, на заводе, я многое и сумею понять. А вы думайте, как мне туда попасть.

И Бабенко, довольный произведенным эффектом, сложив руки на груди, откинулся спиной к деревянной стене. Так он, наверное, делал на заводских совещаниях до войны. Экипаж смотрел на своего механика-водителя и молчал. Все понимали, что Семен Михайлович вообще-то прав.

– Документы, – тихо сказал Ростовцев. – Значит, нужны липовые документы.

– Это вы? – раздался за спиной тихий девичий голос.

Алексей обернулся и с удивлением посмотрел на девушку, которая вдруг так неожиданно появилась. В опустевшем лагере были только танкисты, двое раненых подпольщиков и две женщины – военврач и медсестра из разбомбленного немцами госпиталя, которые попали в окружение в июле. И вдруг… Соколов смотрел на Олю и удивлялся, как она изменилась. Точнее, какой она, оказывается, может быть. Он видел ее вчера и сегодня, когда обсуждали спасение танкистов, когда говорили о наблюдении за заводом. Тогда перед ним была бойкая, активная, с горящими глазами девчонка – вчерашняя школьница.

А сейчас Оля была другой. В ней угадывались не просто задумчивость и мягкость. В лучах угасающего дня Соколов увидел в повзрослевшей девочке женщину. Исчезли угловатость, юношеская стремительность.

Оля повернула голову, глядя на закат, догоравший над лесом, лейтенант увлекся ее теплым взглядом и вдруг понял, что любуется ею. Алексей вздохнул и вспомнил свой родной город, вечера в компании мальчишек и девчонок в городском парке культуры и отдыха Куйбышева, звездные ночи в деревне у бабушки, когда они собирались на бревнах у старого амбара и рассказывали друг другу страшилки.

Но сейчас в душе было что-то совсем иное. Душа требовала покоя, захотелось забыть о войне, о смертях. И – чтобы Оля повернулась к нему и улыбнулась.

– Посидите со мной, – предложил Алексей, чувствуя, что волнуется.

И девушка повернула голову, посмотрела на лейтенанта и улыбнулась. Именно так, как он и хотел. Немножко смущения, немножко радости, что он позвал, немножко грусти, что все происходит не в парке на лавочке возле танцевальной площадки, а в лесу… во время войны.

Она села рядом.

– Меня зовут Оля. А вы Соколов, да?

– Меня Алексеем зовут.

Оля подняла руку и стала подворачивать рукава своего не по росту большого мужского пиджака. Соколов смотрел на ее пальцы. Тонкие, как будто прозрачные, с заметными прожилочками. И вся Оля была такая тонкая, изящная. И не по росту пиджак, и ситцевое платье, испачканное сзади на подоле землей, и простые чулочки на ногах, и осенние коричневые ботиночки, в которых она, наверное, еще в школу ходила, – ничто ее не портило, наоборот, весь образ был очень теплый, близкий, родной.

– Знаете, Оля, – вдруг сказал Алексей и сам удивился своей смелости, – у меня такое ощущение, что мы с вами знакомы уже очень давно.

– Всю жизнь, – просто добавила девушка, не став кокетничать и насмехаться. Она просто продолжила его мысль, и от этого на душе лейтенанта стало очень тепло.

Вот и появился в жизни наконец свой родной человек. Он сидел сейчас рядом, и с ним было очень хорошо. Просто сидеть и молчать. И знать, что если ты сейчас что-то скажешь, эти твои слова отзовутся в его душе.

– А почему мы друг с другом на «вы»? – спросила Оля и посмотрела в глаза Алексею. – Ты же еще не старый, правда? Сколько тебе лет?

– Двадцать один… скоро стукнет.

– Ух ты! – глаза девушки блеснули в сумерках. – Ты и училище военное успел окончить. А мне восемнадцать. Я только десятилетку окончила в прошлом году.

– Отличницей была, наверное?

– Ну нет! – Оля засмеялась, подобрала с земли камешек и бросила его в дерево. Камень отскочил и исчез в траве. – Хорошистка! Я слишком увлекающаяся, мне все время чем-то еще хотелось заниматься. Я и общественные нагрузки на себя брала, и спортом увлекалась, сколько себя помню, легкой атлетикой и волейболом. Я даже хотела сдавать норму на значок «Ворошиловский стрелок», но не успела, война началась. А ты хорошо стреляешь?

– Обыкновенно. У нас лучший стрелок в экипаже Омаев. Вот кто настоящий снайпер.

– Это Руслан, да? Хороший парень. Он столько про вас рассказывал, про ваш экипаж. И про тебя тоже. Я чуть от страха не умерла, когда услышала, в каких вы боях участвовали.

Они говорили и говорили. То о войне, то вспоминали мирную жизнь, детство. Потом опять о войне, о друзьях. Уже наступила ночь, и небо распахнуло над их головами свою бездонную звездную красоту.

Сапоги Ростовцева были заляпаны грязью до самого верха. Брезентовый плащ он нес на руке, кепка была сдвинута на затылок, обнажая его высокий, весь в испарине лоб.

– Ух, парит сегодня. – Войдя в землянку, Ростовцев бросил плащ на стул. Снял кепку, вытер тыльной стороной ладони лоб и посмотрел с улыбкой на танкистов.

– Есть новости? – с надеждой в голосе спросил Соколов.

Бабенко первым вскочил со своей лежанки и подсел к столу. Логунов отложил нож, которым вырезал из липовой чурки ложку, и стал смотреть на подпольщика. Ростовцев стащил с ноги сапог, наклонился и стал вытягивать из-под распоротой подкладки тонкий пакетик, завернутый в целлофан. Развернув пакетик, он выложил на стол советский паспорт, удостоверение личности, две свернутые вчетверо бумажки, у которых на внутренней стороне виднелись синие печати и штампы.

– Вот, Семен Михайлович, – разворачивая паспорт, сказал подпольщик. – Это все ваши документы и метрика. Паспорт советский, выдавался в Минске. Номер соответствует вашему возрасту и году выдачи. Смотрите, бланк подпорчен водой, так что половина фамилии и все отчество, кроме первой буквы, не читается.

– Немцы сразу заподозрят, – засомневался Бабенко, беря в руки паспорт. – Как же они поверят мне…

– Это специально сделано, Семен Михайлович, – стал убеждать механика-водителя Ростовцев. – Паспорт подделать трудно, мы нашли подходящий по вашему возрасту, по серии с номером и году выдачи. В такое время, когда война и бомбежки, вполне можно свой документ и подпортить. А вот эти дополнительные документы подделать проще, что мы и сделали. Свидетельство о рождении, удостоверение личности инженера Минского механосборочного завода. А вот это справка о том, что вы сдали в минский ломбард брошь и серьги с камнями. Так себе справочка, но вместе с ней остальные документы выглядят очень правдиво. В нашем деле как раз мелочи и играют роль.

– А как вы его на завод приведете? – спросил Соколов. – Не в отдел же кадров ему являться?

– Есть одна задумочка, – хитро подмигнул Ростовцев.

Глава 6

Тягач не дошел до ворот завода на окраине Мостока метров пятьсот. Двигатель ревел, внутри что-то лязгало, но машина еле ползла и то и дело останавливалась. Сзади, из выхлопной трубы, вместо сизого дыма вырывались клубы черного дыма.

Из открытого переднего люка высунулась голова русского рабочего в замасленной кепке. Сверху из-под брезента спрыгнул немецкий офицер и подошел к люку.

– Что случилось? – с сильным акцентом спросил немец по-русски.

– Опять что-то с двигателем, господин офицер, – развел руками рабочий. – Я же говорил механику, что дело в топливной системе. Промывать надо: двигатель не тянет, смесь не обогащается и двигатель не развивает полной мощности.

– Не понимаю, что опять с топливной системой? – раздраженно пожал немец плечами. – Ее промывали уже. Двигатель работал хорошо. Это вы, русские, не умеете работать. Я был у вас в Советском Союзе пять лет назад, и ничего не изменилось. Тягач мне нужен сегодня, а ты опять будешь разбирать и собирать несколько дней. Я прикажу тебя расстрелять за саботаж.

Рядом с тягачом на тротуаре стоял мужчина со стареньким вещевым мешком на плече. Был он невысок ростом, одет в короткий пиджачок, разношенные старые сапоги. Он смотрел на немца, на рабочего и чему-то усмехался. Немец распалялся, ругаясь, рабочий возражал, стараясь убедить в своей невиновности, и приводил доводы, тыкая пальцем то в сторону моторного отсека, то в сторону люка. Наконец немец заметил странного русского, который слушает их разговор и не трогается с места.

– Что тебе нужно? – недовольно спросил офицер.

– Я слушаю, как работает двигатель, – кивнул незнакомец на тягач. – Причина-то пустяковая, господин офицер.

– Что? – Немец уставился на человека с мешком на плече. – Пустяковая? Это значит, что маленькая? Ты кто, механик? Знаешь тягачи, танки?

– Да какая разница? – пожал плечами незнакомец. – Что танк, что тягач, что трактор. Двигатели-то одинаковые. Или дизельный он, или карбюраторный. Топливо разное, а принцип работы все равно одинаковый – двигатель внутреннего сгорания. Мощность разная, трансмиссия разная, так дело же не в этом. У вас не топливная система засорилась. Карбюратор у вас слишком много бензина подает, свечи заливает все время. Уровень нужно отрегулировать.

– А ты что думаешь, Федор? – уже спокойнее спросил немец рабочего, топтавшегося перед тягачом.

– Не знаю, смотреть надо, – почесал тот затылок под фуражкой.

– Подойди сюда, – поманил незнакомца офицер. – Сделать сможешь?

– Если инструмент есть, отчего ж не сделать. Дело пустяковое.

Работа заняла пять минут. Когда двигатель тягача наконец завелся и стал работать ровно, без клубов дыма из выхлопной трубы, немец задумчиво посмотрел на незнакомца. Федор залез на водительское сиденье, тронулся, сделал круг по улице и снова подъехал к офицеру.

– Документы, – немец протянул руку. – Как зовут, что делаешь в городе?

Мужчина, старательно и неторопливо вытер руки ветошью, потом полез во внутренний карман пиджака и достал несвежий носовой платок, связанный углами. Развернув, извлек паспорт, еще какие-то бумажки и протянул офицеру. Тот с некоторой брезгливостью взял документы.

– Ложкин я, – стал пояснять мужчина. – Ложкин Сергей Иванович. Сам из Минска, там на заводе работал. Сейчас работы в городе нет, вот и ищу, где осесть, чтобы прокормиться можно было.

– Ты едешь с нами, – приказал офицер и сунул документы в карман френча. – В машину, живо!

Первые два дня прошли для Бабенко, попавшего на завод под именем Сергея Ивановича Ложкина, совсем непонятно. Общаться с Федором Никитиным, который разыграл в заранее оговоренном месте спектакль с тягачом, было опасно. Подпольщики сразу предупредили танкиста, чтобы он не подводил товарища. Наоборот, им было предписано с Никитиным разыгрывать неприязнь друг к другу. Бабенко таскали по заводу два хмурых мастера и представляли то одному немецкому начальнику, то другому. Один говорил по-русски, а ко второму был приставлен переводчик – очкастый ефрейтор с лакейскими глазами. Потом Бабенко принялся допрашивать строгий немец в гражданском костюме. Этот тип с белоснежными манжетами и неизменным мундштуком в зубах мучил нового рабочего три часа, пытаясь запутать в показаниях. Въедливый неприятный, прекрасно говоривший по-русски, он как потом догадался Бабенко, оказался из военной разведки.

Но к вечеру второго дня все изменилось. За дело взялся высокий худощавый гауптман Шефер. Странно, но перед этим шумным офицером все как-то сразу расступались, замолкали и следовали его прямым указаниям без возражений.

Оказалось, Шефер прибыл прямо из Берлина, из департамента пропаганды. И с этой столичной штучкой никто связываться не хотел. Бабенко очень удивился этой новости. Что делает здесь, в глубокой провинции, в маленьком городке под Могилевом, офицер из Берлина? Да еще не в редакции какой-нибудь газеты или в типографии, а на местном заводе, где чинят танки.

Только на третий день Бабенко приступил к работе. Указания ему давал тот самый обер-лейтенант Кауц, который привел его на завод. Молодой офицер был хорошим организатором и плохим инженером. Точнее, он был плохим механиком и мотористом, но хорошо знал сварку и вооружение. На его участке работа двигалась быстро, а с приходом Бабенко дела пошли еще быстрее. В первые же два часа Семен Михайлович разобрался в причинах, по которым не заводятся два немецких двигателя. Они еще в Харькове в своем КБ на заводе изучали подобные двигатели. Затем с его помощью рабочим удалось-таки снять поврежденную пушку с советской «тридцатьчетверки», чтобы исправить механизм поворота башни.

Присматриваясь к людям, Бабенко сразу почувствовал отчуждение. На него смотрели косо, с неприязнью. Все его решения и находки, которые ускоряли работу, встречались мрачным молчанием. Танкист понимал этих людей, ведь они работали потому, что их заставляли немцы, под угрозой расстрела. А он пришел почти добровольно из-за куска хлеба, да еще так старается помогать врагу. Особенно хмурые взгляды он ловил на себе, когда его хвалил Шефер. Гауптман, как и любой хороший руководитель, хвалил подчиненных публично, ставил в пример другим.

Открытая неприязнь к новому рабочему со стороны русских на заводе становилась все заметнее, и Шефер перевел Бабенко из ремонтных цехов в стендовый. Там исправленные агрегаты проверялись на разных режимах работы, там тестировалось электрооборудование, проводились последние регулировки всех систем. Здесь было только двое русских электриков, которые занимались «тридцатьчетверками». Еще были четверо немецких мастеров в солдатских мундирах. Серьезные мужики, неразговорчивые, все в возрасте ближе к пятидесяти. С русскими не общались, курили строго по часам: по десять минут через каждые два часа в специально отведенном месте.

Как видел Бабенко, немцы не общались даже между собой. Наверное, он просто не понимал их, для него это была чужая культура, совершенно иная среда, незнакомые привычки и манеры. Да и не особенно задумывался об этом Семен Михайлович. Больше его занимало то, для чего готовят эти танки. Что это за странный завод такой. Ведь ремонтом боевой техники в любой армии, а тем более в вермахте, занимаются свои собственные, часто передвижные ремонтные мастерские. В каждой дивизии, в каждом корпусе есть такие подразделения с резервом запасных частей, инструментами, оборудованием и необходимым штатом мастеров.

– Ложкин! – в своей обычной манере тянуть последнюю гласную в русских словах обратился к Бабенко Шефер.

– Да, господин обер-лейтенант! – Танкист торопливо вытер руки ветошью и подошел к офицеру.

– Возьмите, Ложкин, это вам от меня, – Шефер протянул пачку немецких сигарет. – Вы хорошо работаете, вы хороший специалист.

Бабенко спиной чувствовал на себе взгляды русских электриков, лазавших по отремонтированной «тридцатьчетверке» с фонарями. Неприязненные взгляды были даже со стороны немецких рабочих. Видимо им не нравилось, что обер-лейтенант отмечает вниманием русского, который просто обязан работать быстро и хорошо и не нуждается в иных стимулах, кроме угрозы расстрела.

– Завтра утром вы сможете перебраться в отдельную комнату, Ложкин, – закуривая, продолжил немецкий офицер. – Я договорился с комендантом, вас переведут из общежития в отдельную комнату.

– Освободилась комната? – обрадовался Бабенко.

– Да, – небрежно затягиваясь сигаретой, ответил Шефер. – Вчера расстреляли русского инженера Смолякова. Он попытался совершить диверсию. Надеюсь, вы будете умны, Ложкин, и не подведете меня.

– Что вы, господин обер-лейтенант, – горячо заверил Бабенко, – я так вам благодарен, ведь вы дали мне работу. Без вас я бы просто умер на улице с голоду. Я вам очень благодарен.

– Помните об этом всегда, Ложкин, – кивнул немец, приняв благодарность как само собой разумеющееся. – Я еще хотел вам сказать. Сегодня нужно задержаться и закончить регулировку зажигания на русских танках. В столовой вас отдельно покормят вторым ужином в 22.00. Просто назовете свою фамилию. Это все.

– Благодарю, господин Шефер, – кивнул Бабенко вслед уходящему немцу. – Вы очень добры. Я останусь и закончу до утра всю работу, которую вы поручили.

– Смотри спину не вывихни, – буркнул проходивший мимо русский рабочий. Его напарник тут же дернул своего говорливого приятеля за рукав и утащил за корму танка.

– Ты совсем дурак? – услышал Бабенко шепот. – За длинный язык знаешь что бывает? Засунь его себе в одно место и помалкивай.

– А чего он… смотреть противно.

– Не смотри. Пойдешь в сортир – и там смотри в дырку. Там противно не будет.

Рабочие еще о чем-то шептались, но Бабенко не стал прислушиваться и, поморщившись, пошел к своему рабочему месту. М-да, а чего он ожидал? Какого еще к себе отношения? Надо терпеть, нужно доверие немцев, только тогда можно выполнить задание, с которым его сюда послали. Точнее, с которым он сам вызвался сюда пойти.

У Оли были грязные ноги до самых коленей, свои ботиночки она связала шнурками и повесила на шею. Подол платья был мокрый, руки по локоть тоже перепачканы, наверное, девушка падала в грязь и поднималась, опираясь на руки. После дождей добраться в лагерь подпольщиков на старых овощных базах было непросто.

– Я очень торопилась! – засмеявшись, сказала она, поймав взгляды мужчин.

– Ладно, не оправдывайся, – Ростовцев махнул рукой. – Иди умойся, что ли, с дороги, переоденься, потом все и расскажешь.

– Не, я сейчас, – загорелась девушка. – А то забуду. А переодеться мне все равно не во что.

– У военврачей можно попросить чего-нибудь. Всегда лишний халатик найдется или юбка, – предложил Ростовцев.

– Они еще не возвращались, – напомнил Соколов. – Как-то неудобно в женских вещах самим рыться. Может, я Оле свой комбинезон пока дам. Он чистый, выстиранный.

– Я сейчас… минутку, – девушка улыбнулась лейтенанту и убежала, прихватив поданный ей черный танкистский комбинезон.

Соколов и Ростовцев снова уселись в маленькой землянке за самодельный стол и склонились над картой района. Лейтенант чувствовал себя не в своей тарелке. Он сидит здесь, в относительной безопасности в лесной глуши, а Бабенко там, на заводе, добывает информацию, рискуя быть раскрытым с поддельными документами. Не верилось, что немцы такие уж доверчивые и глупые. И Логунов с Омаевым и Полыной ушли за тридцать километров в Хоньковичи посмотреть, правда ли там есть лагерь военнопленных, как рассказывали беженцы. И что неподалеку от села поле, на котором стоит много подбитых танков, еще со времени страшных боев в этих местах. Так что на базе подпольщиков сейчас из экипажа, кроме Соколова, околачивался только Коля Бочкин, вывихнувший в лесу ногу и теперь способный лишь помогать на кухне.

– Нет сведений о моих ребятах и Полыне? – спросил Соколов.

– Пока не вернулись. Да ты не переживай, Алексей, Полына опытный егерь. Он там в своих лесах все тропинки знает, из любой непролазной глуши может выход найти, а уж про его схватки с медведями да с браконьерами легенды ходят. Вернутся – путь долгий, места не простые да и немцев к востоку отсюда много. Тыловые подразделения базируются, госпиталя. Фуражирные команды шастают. Наши-то не успели все склады армейские эвакуировать или уничтожить. Много чего осталось. Вот и ищут.

Со скрипом распахнулась дощатая дверь землянки, и на пороге появилась Оля. Умытая, на голове повязана чистая косыночка. Даже в огромном не по росту танкистском комбинезоне, подвязанном тесемкой в талии, она смотрелась очень симпатично. Подвернутые рукава и штанины делали Олю похожей на медвежонка. Но она, ничуть не смущаясь своего вида, задорно тряхнула головой, поправила тут же выбившиеся из-под косынки волосы и подошла к столу.

– Все! Готова, Сергей Владимирович.

– Ну, раз готова, рассказывай, – улыбнулся девушке подпольщик. – Устала, наверное?

– Я спортсменка. Если надо, могу за день и в два раза больше отмахать пешком, – заявила Оля, подсела к столу и, взяв карандаш, стала показывать на карте. – Смотрите, вот здесь поворот с Могилевского шоссе на Маковню. Поселок небольшой, там только гарнизон маленький. Какая-то военная полиция, что ли. У них машины смешные такие: впереди колеса, а сзади гусеницы. То ли трактор, то ли автомобиль – непонятно.

– Тягачи артиллерийские, – сказал Соколов, – или бронетранспортеры. Если военная полиция, значит, это бронетранспортеры.

– Ну вот, – девушка бросила быстрый взгляд на лейтенанта и продолжила: – Здесь, ближе к шоссе, какое-то село сожженное. Я близко подходить не стала, названия не знаю. Место открытое, видно меня было бы издалека. Да и что там может быть? А вот влево от шоссе другая дорога есть. Она совсем забытая, ездили по ней мало, это по колее заросшей заметно. Но следы машин все же есть. Я прошла дальше – и точно, поселок. Он на вашей карте не обозначен. Называется Русинка. Там действительно есть лагерь, где держат наших красноармейцев. Маленький, всего два барака, размером с коровник каждый. Деревянные, из досок сделанные. А по сторонам вышки высокие, а на них немцы в касках стоят. А со стороны дороги трактором они расчистили площадку большую, размером с два футбольных поля, и там огромные цистерны стоят. А вокруг вал из земли и колючая проволока в несколько рядов. И тоже вышки по углам.

– Хранилище ГСМ, – снова предположил Соколов. – Только зачем рядом лагерь, тем более маленький такой? Оль, ты пленных видела, может, там нет никого?

– А вот и видела, – задорно засмеялась девушка. – Есть там пленные. И видела среди них людей в таких вот комбинезонах.

Оля оттопырила воротник своего комбинезона и чуть было не показал Соколову язык. «Вот сорвиголова, – подумал лейтенант, глядя на девушку. – Ничего не боится. Девчонка ведь еще».

Но Оля снова сделала серьезное лицо:

– И это еще не все, товарищи командиры! Правы вы были. Там стоят четыре немецких танка с крестами возле одного дома, часовой возле них ходит, как положено. И распоряжается какой-то грузный такой немецкий офицер. А дальше, северо-западнее поселка, поле. Оно вот так между лесам, буквой «г». Я прошла вокруг, как вы и велели, Сергей Владимирович. Единственные места ровные как раз там, где поля. Почему их и распахивали. А где леса вокруг, там овраги, промоины, лес старый дубовый, кряжистый такой. Ни пройти, ни проехать. Я там все ноги посбивала.

– Ну вот, лейтенант, – с довольным видом сказал Ростовцев. – Вот тебе и лагерь, куда собирают наших пленных танкистов. Больше машинам ехать в тех местах некуда. Оказывается, в этой Русинке их и держат.

– Остается вопрос – зачем? – вздохнул Соколов. – Что немцы задумали? И, как назло, Бабенко молчит.

– У Бабенко нет возможности выйти в город. Связь с ним ненадежная, ведь мы сами запретили им с Никитиным меж собой общаться. А кроме Никитина у нас там, почитай, никого и нет. Только ему там виднее, на кого можно положиться, а кого опасаться. Тюрьма не тюрьма, но выйти рабочим с завода невозможно. Охраняют их немцы, как в лагере. Но кое-кому удается. Это мы сами видели. Кого-то выпускают на базар, в магазин или домой своих повидать. Не иначе как за великие заслуги. А раз заслуги есть, то и веры человеку уже нет. Не передашь с ним записочку. Опасно. Так что ждем, дорогой товарищ танкист. Ждем.

– Сколько же можно ждать?

– Спокойно, Леша! – Ростовцев положил ладонь на локоть Соколова. – Не горячись. Это не фронт, и у тебя за спиной не твой танковый взвод с полным боекомплектом и залитыми под завязку баками. Нас мало, у нас нет оружия, мы не можем идти в открытую атаку. Здесь иная тактика борьбы. Мы можем только осторожно и тщательно придумывать план, а потом малыми силами ударить так, чтобы немчуре тошно стало. Осторожно и такими вот ударами. Я не могу прямо сейчас и ради одной операции погубить все подполье. Кто знает, сколько нам так сражаться – малыми силами в полном окружении, вдали от своих. Почти голыми руками.

– Я понимаю, Сергей Владимирович, – опустил голову лейтенант. – Но и вы меня поймите. Я солдат и не могу сидеть сложа руки.

– Ничего, недолго уж осталось. Я сегодня отправлю в Русинку наблюдателей, найдем общий язык с местным населением, расспросим, получим еще сведения. Теперь проще, если мы нашли место, куда свозят танкистов. Кстати, а этот немецкий офицер – не твой ли оберст Зоммер?

Оля вернулась, когда Ростовцев ушел. Она приоткрыла дверь в землянку, переделанную из части полуразвалившегося подземного овощного хранилища и спросила вкрадчивым голосом:

– Можно к тебе?

– Оленька, конечно, заходи! – оживился Соколов, отложив в сторону карту. – Что ты спрашиваешь, глупая? Тебе можно всегда! Ведь ты моя… ненаглядная.

– А еще я кто? – сделал строгое лицо девушка, подойдя к лейтенанту.

– Моя лапочка, – взяв Ольгу за плечи, ответил Соколов.

– А еще? – девушка склонила голову набок и стала внимательно смотреть в глаза танкиста. – Неужели так и будешь зверюшками всякими называть, рыбками и зайчиками, а про любовь – ни слова?

Алексей заулыбался, схватил девушку в охапку и закружил по землянке.

– Люблю, люблю тебя, Оленька! Ты же знаешь, как люблю.

– Ай! – девушка ногами свалила табурет, задела стол, и молодые люди чуть было не упали вместе.

Соколов посадил Олю на свою лежанку и сел рядом с ней. Обняв ее за плечи, он прижал девушку к себе, касаясь губами ее волос, глаз, губ. Он целовал ее лицо, шептал, не переставая, нежности, проводил ладонью по Олиным волосам, по щеке. Девушка обхватила его голову руками и прижалась щекой к щеке, потом всхлипнула и уткнулась носиком в его шею.

– Ты забудешь меня, – прошептала она.

– Я? – Алексей возмутился и попытался высвободиться, но Оля держала его крепко и никак не хотела показывать лицо. Алексей снова стал гладить ее по волосам. – Я тебя забуду? Как ты можешь думать такое? Я никогда тебя не забуду, ты мое солнышко, ты моя лесная фея.

– Уедешь… – тихо сказала Оля.

– Так война же, – грустно напомнил Соколов, – а я командир Красной Армии.

– Я помню. Только ты уедешь и забудешь. Сколько тебе еще встретится на войне таких девушек.

– Замолчи, слышишь! – возмутился Алексей. – Никого у меня не будет. Только ты одна, навсегда.

– Я уже ревную тебя к ним… заранее.

– Оля, для меня не существует других женщин, – солидно ответил Алексей. – Я хочу, чтобы ты это знала. Или ты мне не веришь?

Девушка отстранилась, посмотрела влюбленными глазами, как будто взглядом ласкала лицо, провела ладошкой по волосам Алексея. Потом усмехнулась и пальчиком легко стукнула его по кончику носа.

– Я верю тебе. Только пора бы товарищу младшему лейтенанту знать, что женщины такие слова говорят только для того, чтобы услышать в ответ признания в любви, верности до гроба, и еще – что она самая лучшая. Женщины любят ушками, товарищ младший лейтенант. Это мужчина глазами любят.

– Я люблю тебя и в этом комбинезоне, – прошептал Алексей. – Люблю во всем, потому что все, что ты ни наденешь, будет тебе к лицу!

– Что? – с наигранным возмущением спросила Оля. – Ты хочешь сказать, что мною можно украшать самую нелепую одежду?

Соколов смущенно нахмурился, потом заулыбался. Никак он не мог привыкнуть к манере общения с Олей. Да и вообще, у него в жизни было не так уж много опыта любовных отношений. С одной девчонкой он целовался в школе, потом была у него девушка в бабушкиной деревне. Но там, и в школе, и в деревне, все было по-другому. А может, там просто не было настоящей любви? А здесь, сейчас, с Олей все иначе, и он просто теряется.

– Я не то хотел сказать, Оля, – проговорил танкист. – Я имел в виду, что тебя невозможно испортить одеждой, ты такая красивая, и что на тебя что ни надень, ты все равно останешься королевой.

– Ладно, – Оля прижалась губами к щеке Алексея и неумело поцеловала, – будем считать, что ты выкрутился.

Алексей обнял девушку, чуть повернул голову и нашел ее губы. Какие же они мягкие, нежные… как сразу кружится голова… и пахнут, кто бы знал, как пахнут ее губы, голова просто идет кругом.

– Оля, моя хорошая… любимая! – Алексей все тянул и тянул Олю, чтобы положить, его рука скользнула на девичью грудь и сжала ее.

– Леша… не надо, – голос у Оли стал взволнованным, дыхание горячее, срывающееся. Она вцепилась в него сильными пальчиками и зашептала: – Лешенька… ну, не надо…

Да, тут было над чем подумать. Бабенко выключил аккумуляторную лампу, отложил схему трансмиссии и, откинувшись на спинку водительского кресла, потер усталые глаза. Он просидел так, отдыхая, меньше минуты, когда услышал, как хлопнула дверь цеха и раздался гулкий звук шагов двоих человек. Говорили по-немецки. Бабенко замер, прислушиваясь. В который уже раз он пожалел, что не знает немецкого языка. Вот бы сюда их лейтенанта.

Наконец показались два немецких офицера, они шли через цех. Бабенко хорошо видел обоих из люка танка. Это был тот самый обер-лейтенант Кауц, который непонятно чем занимался здесь от департамента пропаганды. А с ним шел майор Мильх из разведки. Тот самый, который так долго мучил Бабенко расспросами в первые два дня его появления на заводе. Сегодня майор был в форме.

Офицеры прошли к угловой двери и остановились. Мильх полез в карман форменных бриджей, зазвенел ключами и стал отпирать дверь. Бабенко ни разу не был в этой комнате и представления не имел о том, что там находится. Офицеры вошли и захлопнули за собой дверь.

Танкиста просто подмывало выбраться из танка, подойти и послушать. Но что он мог понять, не зная языка!

Прошло минут пять, прежде чем дверь снова открылась и немцы вышли. Мильх запер дверь комнаты.

Бабенко задумался. Военная разведка, департамент пропаганды, причем не какие-то местные власти на уровне военного гарнизона, а представитель из Берлина! И танки почти все готовы. Вон те две «тридцатьчетверки», которыми занимаются электрики, полностью готовы. Ребята просто резину тянут, в этом Бабенко не сомневался. И «панцер-III», которым сегодня занимался Бабенко, был почти готов, остались кое-какие неполадки с переключением передач. На улице стоит еще один легкий немецкий танк, полностью исправный и заправленный. Его Бабенко проверял и обкатывал по двору вчера. Если такими темпами будет продвигаться ремонт, то семь исправных «тридцатьчетверок» и пять немецких легких танков будут готовы через пару дней. А для чего?

Бабенко покачал головой. Нет, так больше нельзя. Можно просидеть здесь и месяц, и год и ничего не узнать. Что он, нанялся немцам танки чинить до конца войны?

Выбравшись из танка, Бабенко прислушался. Нет, никого здесь не может быть, и прийти в цех уже некому. Немцы в неурочное время не работают, наших не пустят без особого приказа. Он тут один на особом положении, кому разрешено… нет, приказано работать допоздна.

Замок на двери был обычный и очень простой – советский врезной с двумя «бородками». Бабенко провозился с ним всего пару минут. Щелчок, поворот отмычки, снова щелчок, и дверь послушно открылась.

То, что танкист увидел, заставило его замереть. На полу лежали танковые пеналы со снарядами или, как их называли танкисты, с «выстрелами». На полу, на стеллажах вдоль стен. Их тут была почти сотня. В основном это обычные бронебойные «болванки», но нашлось и немного подкалиберных, каких в Красной Армии было еще мало, и оснащались такими выстрелами лишь «тридцатьчетверки» с установленными на них пушками Ф-34. Бабенко хорошо помнил клеймо Горьковского завода № 92 на пушках «тридцатьчетверок», которые ремонтировались здесь, в Мостоке.

Любопытно! Бабенко присел возле выстрелов и стал их осматривать. Через несколько минут он убедился, что часть снарядов с красной маркировкой имеют диаметр поддона 75 мм. Значит, они готовились для немецких «панцер-IV». А другие снаряды были почему-то с зеленой маркировкой. Бабенко снова измерил диаметр поддонов – 76 миллиметров! Для «тридцатьчетверок»? Но что-то было не то с боевой частью, Бабенко взял в руки снаряд и тут же понял, что он несколько легче обычного.

Приглядевшись, инженер убедился, что головка снаряда разбирается. Хорошо виден твердосплавный сердечник, который, собственно, и пробивает броню. Он оказался мягким. Бабенко достал нож и попробовал оставить след. Да, это не вольфрамовый сплав. И нет фосфорной головки трассера. Это не танковые подкалиберные выстрелы, это странная подделка. Но для чего? Такой снаряд не пробьет танковой брони, мягкая оболочка расплющится, а сердечник вместо того, чтобы пробить броню и поразить экипаж осколками, расплющится вместе с оболочкой. Это будет просто шлепок. Поддаваясь интуиции, Бабенко взял в руки 76-мм «болванку». Бред какой-то! Металл твердосплавной головки снаряда поддавался лезвию ножа. Это не твердый сплав, он не пробьет брони, он расплющится от удара о поверхность. Более того, инженер это хорошо понимал, во время выстрела головка из мягкого сплава может так нагреться в канале ствола, что заклинит пушку. Или ствол разорвет.

– Как вы сюда попали? – прозвучал за спиной мужской голос с сильным немецким акцентом.

Бабенко от неожиданности вскочил на ноги так резко, что чуть было не свалил стеллаж, сильно ударившись плечом и выронил снаряд. Перед ним стоял один из немецких рабочих, которые в этом цехе занимались стендовой проверкой и регулировкой систем. Он смотрел на русского с прищуром, оценивающе. И руки держал, заткнув пальцы за пояс своего рабочего комбинезона.

Бабенко почему-то смотрел на эти руки больше, чем в лицо немца. Наверное, боялся, что сейчас в них появится оружие. Но потом его поразило другое. Он хорошо знал такие вот руки, такие пальцы. Это руки рабочего человека, который всю жизнь работает с металлом, с механизмами.

Однако это ничего не меняло, и Бабенко стал оценивать свои шансы на то, чтобы проскочить мимо немца в дверь и потом сбежать. Глупо как все получилось. «Разведчик из меня хреновый, – обреченно подумал Бабенко. – Драться я не особенно умею, а этого здоровяка мне не обойти».

Танкист повернул голову и увидел у стены большой гвоздодер. Глядя настороженно на немца, Бабенко взял увесистый инструмент в руку.

– Этого не нужно, – покачал немец головой. – Давай говорить. Я давно вижу, что вы не служите нацистам.

– Ну тогда зовите своих, – усмехнулся Бабенко, еще раз прикидывая свои шансы прорваться к двери. – Раз вы так считаете. Самое время меня арестовать.

– Не надо арестовать, – снова покачал головой немецкий рабочий, с трудом составляя предложения из русских слов. – Надо поговорить. Если вы мне не верите, то идите. Но мне нужны вы, я нужен вам.

Немец посторонился и освободил проход Бабенко к двери. Это могло быть ловушкой, но что-то все же подсказывало танкисту и опытному инженеру, что этот человек не враг. Бабенко всю жизнь работал с людьми в заводских коллективах, он давно научился разбираться даже по внешнему виду, по манере общения, по разговору, кто чего стоит. Можно было попытаться проскочить в дверь, но Бабенко медлил, что-то его все же удерживало.

– Рот Фронт, товарищ! – немец неожиданно улыбнулся обезоруживающей открытой улыбкой и поднял на уровне плеча сжатую в кулак руку[7]. – Я антифашист. Я ваш друг, товарищ.

Бабенко продолжал ошарашенно смотреть на немца, не понимая от неожиданности, верить или не верить этому человеку. А немец смело подошел к нему и протянул обе руки. Машинально Бабенко переложил гвоздодер из правой руки в левую и пожал сильную руку немца. А тот снова начал подбирать слова, путаясь и ошибаясь.

– Вы можете не верить мне, но вы думайте головой. Где сейчас полмиллиона немецких коммунистов? Вы думаете, что власть Гитлера и все коммунисты расстреляны? Нет, они в подполье, они сражаются с фашистами. На заводах, в армии – везде.

– Почему я вам должен верить? – спросил Бабенко.

– Нет, не так, – снова улыбнулся немец. – Не вы мне, я вам верю. Я видел, как вы работаете, вы настоящий рабочий человек. Этого достаточно. Я вам расскажу, а вы решайте, что будете делать. Я вас не буду спрашивать. Я буду вам рассказывать. Обер-лейтенант Кауц прибыл из Имперского Министерства народного просвещения и пропаганды доктора Геббельса. Он будет снимать кино, понимаете?

– Нет, не понимаю, какое кино?

– Кино для немцев там, в рейхе, для солдат. Кино для моральной поддержки. Они хотят показать, что ваши танки плохие и легко подбиваются. А немецкие танки хорошие и могут все. После июня этого года в вермахте у некоторых генералов началась паника, когда они столкнулись с вашими Т-34. У нас нет ничего, что могло бы быть таким же. Как сказать, не знаю. Слов не хватает. Новые танки против ваших Т-34 еще надо проектировать, испытывать. А кино может успокоить, если его везде показывать. Кино поднимет боевой дух солдат, так они думают.

– А снаряды?

– Вы не поняли? Для ваших танков – снаряды, которые не пробивают броню, для немецких настоящие снаряды. В кино будет снят бой, а режиссер – Кауц. Зритель не будет знать, что в Т-34 негодные снаряды. Зритель будет видеть, как горят Т-34, а немецкие танки непобедимы. Я не знаю, где будет сниматься кино, но знаю, что уже скоро. Еще запомните: подбором техники и экипажей занимается оберст Райнхард Зоммер. Майор Мильх – из абвера. Он здесь отвечает за безопасность всей этой затеи. Это все. Передайте своим товарищам, кому-нибудь передайте. У меня нет связи с вашими коммунистами, с вашим подпольем. Я не знаю, может, у вас нет еще подполья, все так быстро случилось.

– Как вас зовут? – Бабенко подошел и протянул немцу руку.

– Не важно, товарищ, – улыбнулся в ответ рабочий. – Главное, чтобы советские люди знали, что в Германии есть не только фашисты, там есть и честные люди, которые считают вас своими братьями по борьбе.

В коридоре с силой кто-то ударил в дверь цеха, послышались шаги и команды. Лицо немца сразу стало серьезным и напряженным, он повернул голову и тихо что-то пробормотал. Подойдя к двери, рабочий высунул голову в коридор и тут же отшатнулся назад. Схватив Бабенко за воротник комбинезона, он притянул его к себе и заговорил торопливо:

– Бегите через вторые двери во двор. Там заправленный танк. Бегите и передайте вашим товарищам!

– А вы?

– Я задержу их, бегите же! – Он выхватил из кармана пистолет. – Вон туда, к той двери, где газовые баллоны!

Распахнув дверь пошире, немец поднял руку и выстрелил дважды по бежавшим к ним немецким солдатам. Майор Мильх был тоже здесь. Он юркнул за гусеницу танка и приказал обойти комнату со снарядами с другой стороны. Но солдаты не очень спешили, укрываясь от пистолетных выстрелов. Кто-то дал автоматную очередь, от двери полетели щепки, но Мильх заорал на весь цех, и стрельбу прекратили. Предатель ему нужен был живым.

Бабенко уже бежал ко второй двери. Он помнил, что она запирается только изнутри на большую задвижку. Только бы ничего не помешало. Каждая минута заминки грозила гибелью. А ведь все оказалось так просто. И как ему поверил этот немец-антифашист. Пули ударили в стену над головой, Бабенко чуть не упал, пригнувшись и ударившись ногой о старый ржавый электромотор, лежавший у стены. Пистолет еще стрелял, и немцы не решались подойти к двери, за которой укрылся рабочий.

Рывком отодвинув задвижку, Бабенко выбежал во двор и сразу же свернул направо к одиноко стоявшему немецкому танку, тому самому «панцер-III», который он гонял по двору вчера. До танкиста тут же дошло, что здесь и могут оказаться немецкие солдаты из охраны завода. Ведь если они пришли в цех арестовывать кого-то, то наверняка окружили его полностью. Но во дворе было тихо, а запрыгнуть на броню, открыть люк и спуститься на сиденье водителя было делом нескольких секунд.

Недавно заряженные аккумуляторы танка не должны подвести. Стартер зажужжал, и двигатель послушно завелся. Бабенко засмеялся. Ну теперь попробуйте меня остановить! Включив передачу, он тронулся с места, набирая скорость.

Вторые ворота, располагавшиеся в кирпичной стене в этой части заводской территории, он вынес корпусом танка, почти не почувствовав удара. По броне что-то застучало так, будто посыпался сухой горох. Бабенко догадался, что это пули, кто-то сгоряча или от досады стал стрелять вслед танку из автомата.

Бабенко сразу свернул в сторону города. Хоть и невелик боевой опыт за плечами, но танкист все же сообразил, что, двигаясь по прямой в сторону от города, он легко на любом загородном шоссе попадет в танковую засаду. Бортовой номер известен, поставить пару пушек или танк по направлению его движения – дело пары часов. Не говоря уже о том, что его могут загнать на разобранный мост, на баррикаду из непроходимых для танка препятствий. В овраг, наконец. И чем непонятнее будет направление его движения, тем больше гарантия, что он сможет оторваться от преследователей. А они будут, точно будут. Минимум пять танков у немцев на заводе на ходу, они могут в течение получаса пуститься в погоню.

Бабенко плутал по городским улицам, едва не протаранил какой-то грузовик, притормаживая, когда перед ним вдруг появлялись люди. Еще два раза он чудом не зацепил угол дома. И все время он чувствовал преследование, слышал треск мотоциклетных двигателей. Вот этого он не учел. Бабенко почему-то подумал по своей неопытности, что раз он на танке, то и преследовать его будут тоже на танках. Нет, его выследят любым доступным способом, а потом уничтожат. Или возьмут в плен, что будет для него уже не важно. Как уже не важно это для немецкого антифашиста, который, видимо, погиб в перестрелке в цеху, когда дал возможность бежать Бабенко. «Сильный мужик», – с уважением подумал о немце танкист. Тем более надо спастись, чтобы использовать его информацию.

Эх, мне бы экипаж сюда полный, подумал Бабенко, мы бы им устроили веселую жизнь со стрельбой. И полный обзор бы мне не помешал. Несколько раз танкист разворачивал легкую машину и смотрел через свой водительский люк назад. Мотоциклисты и одна легковая машина шли за ним постоянно. Во время поворота они шарахались от танка, как собаки от разъяренного, загнанного в угол волка. Нет, бросить танк и скрыться не получится, понимал Бабенко. Возьмут сразу. Или пристрелят.

Развернувшись в третий раз, Бабенко прибавил скорость и понесся по улице в обратном направлении. Под гусеницы танка попали сразу два мотоцикла, с которых успели соскочить автоматчики, преследовавшие танк. Потом он буквально расплющил о стену дома черную немецкую легковушку.

«Вы не знаете, куда я поеду, – говорил себе Бабенко, – а я никуда не поеду».

Свернув к выезду из города, Семен Михайлович увидел колонну немецких машин на шоссе, несколько мотоциклистов и две легковушки. Какое-то тыловое хозяйство, понял он, не увидев в кузовах грузовиков солдат.

Колонну он догнал быстро. К счастью, впереди оказался участок разрушенного во время бомбежки дорожного полотна. Машины стали вилять, объезжая не до конца засыпанные воронки. Сначала он ударом гусеницы в заднее колесо грузовика спихнул его с дороги. Машина съехала в кювет и упала на бок. Из-под брезента посыпались тюки и ящики. Водители передних машин и командиры заволновались, но еще какое-то время думали, что имеют дело с обычным дорожным происшествием. Кто-то не справился с управлением, перевернул грузовик.

Но когда танк Бабенко ударил в бок следующую машину, из других машин стали выскакивать шоферы. Мотоциклисты прибавили скорость, стали обгонять машины и вырываться вперед. Из остановившейся легковушки вышли два немецких офицера и уставились на ополоумевший танк, который крушил их колонну. Один потянул из кобуры пистолет, второй сначала попятился, потом бросился в кювет. Последним успел выскочить шофер. Легковушка со страшным скрежетом пошла под гусеницы танка, превращаясь в груду искореженного металла.

Обогнав колонну и разогнав по полю мотоциклистов, Бабенко снова сделал разворот на шоссе, чтобы посмотреть, что у него делается за спиной. Среди искореженных машин он увидел два легких немецких танка. Оказывать сопротивление Бабенко не мог, ему было по силам только давить и крушить врага гусеницами.

Эти два танка давно бы его подбили, если бы не колонна. А сейчас он вырвется на пустую дорогу, и его расстреляют с ходу. Один снаряд в корму, в моторный отсек, – и он загорится. Значит, надо искать место, где можно незаметно покинуть танк.

И тут на глаза Бабенко попался старый разбитый указатель «р. Днепр (Дняпро)». Не раздумывая, он резко бросил машину на проселок, завилял по открытому пространству и скрылся за лесом. Теперь преследовавшим его танкам нужно минут пятнадцать, чтобы снова выйти на прямой выстрел. Бабенко повел танк по лесной дороге, снося мелкие деревца и ломая кустарник. Главное – не потерять направление на Днепр.

Машина выскочила из леса. И сразу на пути появился еще один указатель, грубо написанный краской на обычном фанерном щите. Видимо, он остался еще со времен боев на этом участке. «Переправа Павловка (Паўлаўка)», – прочитал Бабенко и резко свернул в указанном направлении. Теперь главное – успеть выскочить. Главное – не ошибиться с моментом. Днепр, говорите? Так там глубина до 12 метров, а местами и больше. Бабенко перевел рычаг газа в постоянное положение, чтобы танк шел без его участия.

Мост разрушен, но немцы сделали хорошую понтонную переправу для двухрядного движения. Танк или подобьют до тех пор, пока он дойдет до другого берега, или он съедет, неуправляемый, с переправы в воду сам. Скорее, второе. Не сможет он ехать по прямой столько времени.

Бабенко стал вылезать через передний люк, держась за скобы. Он порвал комбинезон вместе с брюками, а потом еще чуть не попал под левую гусеницу, оступившись на броне. Прыжок в кусты произошел буквально в последний момент, когда танк выехал из просеки к переправе.

Немцы, охранявшие понтоны, вяло повернули голову в сторону гула танкового двигателя. Потом они еще минут пять таращились на одинокий танк, выехавший из леса. Потом со стороны дороги вылетели, форсируя двигатели, еще два танка и понеслись к переправе, поднимая столбы пыли.

Теперь уже у всех на левом берегу Днепра у Павловской переправы появились подозрения, что происходит что-то неладное. Первыми начали разбегаться водители автомашин, ждавших своей очереди на берегу. Потом, уже на самой переправе, остановились несколько штабных легковушек. Водители прыгали в воду, бросив свою технику. Кто-то начал стрелять из автоматов. Когда Бабенко, уже из леса, оглянулся в последний раз на понтонную переправу, там в сторону взбесившегося танка уже разворачивались стволы 88-мм зенитных пушек.

Их залпы танкист слышал уже издалека.

Глава 7

– Шульц и Лемке! – Майор Мильх покачал головой. – Кто бы мог предположить! Их пропустила сюда служба безопасности.

– Но Щульца так и не нашли, – капризно напомнил Кауц.

– Найдем! Ему некуда деваться, – зло стукнул кулаком по капоту машины майор. – Сколько глупости, сколько глупости! Сейчас приедете оберст Зоммер и начнет ругать и вашу пропаганду, и абвер, всех начнет обвинять.

– Послушайте, нельзя отменять операцию, – вкрадчиво начал намекать Кауц. – Поймите, в этом фильме заинтересован сам доктор Геббельс. А идея принадлежит даже не ему, а самому фюреру. Как мы будем оправдываться? И вообще, черт с ними, с этими вашими двумя рабочими. Скажете, что вы расстреляли обоих. Про русского, который сбежал, можно вообще не упоминать. Доложите, что на танке пытался скрыться коммунист Шульц. И то только потому, что вы его раскрыли и пытались арестовать. Ваша заслуга, показатель вашей работы, майор.

– А вы знаете, с кем успели эти коммунисты связаться? – зло поинтересовался майор. – А если они связались с местным подпольем? Если здесь готовится акция неповиновения?

– Ай, бросьте, майор, какое сопротивление в СССР, – обер-лейтенант замахал тонкой рукой и полез в карман за платком, чтобы промокнуть испарину на лбу и на шее. – Здесь ненавидят советскую власть, народ счастлив, что смог избавиться от своего красного диктатора…

– Вы заигрались в собственные игры, – процедил сквозь зубы майор. – Это вы придумали для немцев в рейхе сказочки про ненависть к советской власти всего народа поголовно и о цветах, которыми селянки забрасывают немецкие танки, встречая их песнями и танцами на площадях. Иногда советую вам все же смотреть на войну реально.

Майор, не глядя по сторонам, пошел навстречу машине, которая подъезжала со стороны Могилевского шоссе. Машина остановилась, из нее выбрался грузный оберст. Натянув на лысую голову фуражку, он пошел к Мильху.

– Ну что вам удалось установить?

– Ничего нового, герр оберст, кроме того, что я вам сообщал по телефону. Нам удалось сохранить в тайне от остальных немецких рабочих и специалистов историю с Шульцем и Лемке. Все свалили на русского. И пришлось арестовать гауптмана Шефера. Это он его привел на завод.

– А вы его проверяли, майор, – строго заметил Зоммер.

– Проверка не закончена, еще не пришли ответы из Минска. Там так много документов погибло во время пожаров, когда шли бои. И я рекомендовал Шеферу не использовать этого Ложкина на важных участках до полного выяснения его биографии. Но у вас же сроки, вы все торопились. И Кауц со своими капризами меня чуть в могилу не свел. Мы все действовали в интересах дела, герр оберст, я думаю, не время искать виновных. Надо принимать главное решение: продолжать операцию или прекращать ее.

Оберст повернулся в сторону машины, где обер-лейтенант Кауц разговаривал с офицерами фельдполиции. Он размышлял какое-то время, потом заговорил решительно:

– Кауц может много крови испортить любому, а уж как он все преподнесет в Берлине, я не сомневаюсь. И дело даже не в важности этого мероприятия, дело в том, что каждый будет бояться недовольства фюрера и Геббельса. Наши вожди очень не любят, когда их подчиненные не разделяют их идей. Думаю, у нас один выход: забыть про этот чертов танк, даже не заикаться о том, чтобы доставать его со дна Днепра, форсировать подготовку к съемкам, всячески помогать Кауцу в его идеологических потугах. А затем все это завершить, написать рапорта и разъехаться по своим подразделениям. Вы в Прибалтику, в свою абверкоманду, я в штаб армии. Ну а Кауц – за крестом в Берлин с катушками отснятого фильма. Через месяц никто и не вспомнит ни про этот завод, ни про коммунистов.

– Хорошо, я с вами согласен, герр оберст, – кивнул Мильх. – Сколько вам нужно времени, чтобы подготовить русские экипажи?

– Через два дня они будут готовы сесть за рычаги.

– Через два дня у вас будут все танки Т-34, которые вы притащили на завод.

Соколов вернулся в лагерь и первым делом пошел искать Ольгу. Лагерь опустел, как будто вымер. Осталось только несколько бойцов охраны. Не пахло со стороны открытой кухни щами, не щипали траву лошади, прикрепленные к базе подпольщиков. Не слышно шума из двух других землянок, в которой жили бойцы Олеся Полыны.

Алексей услышал голос и обернулся. Прихрамывая, к нему спешил Коля Бочкин.

– Товарищ младший лейтенант! Подождите. Думал, уйдете сейчас, а я вам не передам.

– Бочкин, а где все? – Соколов удивленно смотрел по сторонам.

– Приезжал Ростовцев, они что-то там посовещались и все как наскипидаренные разъехались, а мне вас приказали ждать. Логунов с Русланом не вернулись, но Ростовцев сказал, что они в другое место поедут.

– А о Семене Михайловиче ничего не слышно?

– Я не знаю.

– Ладно, что мне велели передать? – хмуро спросил Алексей.

– Вас просили ждать здесь, на случай, если появится Бабенко. Он, как бы это сказать, исчез. Говорят, стрельба была на заводе, танк какой-то по городу ездил, давил немцев.

– Час от часу не легче, – помрачнел лейтенант. – И я ничего не слышал.

– И я не слышал. Сижу тут, – Бочкин покрутил ступней и поморщился, – хромоногий! Да, чуть не забыл, товарищ младший лейтенант, вам там записка. В землянке.

Соколов посмотрел на заряжающего. Парень развел руками и отвернулся. На его щеках отчетливо проступил румянец. «Ясно, это Оля его просила сказать, что оставила мне записку».

Алексей круто повернулся на каблуках и почти побежал по поляне к землянке, в которой жил несколько дней. Распахнув дверь, чтобы было больше света, он подошел к столу и увидел свернутый вчетверо листок с неровным краем, вырванный из ученической тетради. Листок был прижат масляным светильником, сделанным из снарядной гильзы. Отодвинув его, Алексей с трепетом в груди взял лист и медленно его развернул. Округлые аккуратные правильные строки. Он узнал руку Ольги, это ее почерк.

Алешенька! Мой дорогой командир! Нас срочно отправили в город. Зачем, сказать не могу. Ты же сам понимаешь, что этого говорить нельзя. Я не знаю, когда мы теперь с тобой увидимся, милый. Война, страшная война на нашей земле. Ты командир Красной Армии, я комсомолка. Но я не это хотела тебе сказать.

Леша, если мы не увидимся больше, если нас разбросает эта война, то помни, что я всегда любила и буду любить тебя. Только тебя одного! И я буду хранить тебе верность и буду ждать тебя, как всегда на Руси женщины ждали воинов. Я глупая, да? Фантазерка? Просто я люблю тебя. И пусть фантазерка и выдумщица. Ты сохрани это письмо. Это мои мысли, частичка моей души в этих строках. И моя любовь будет беречь тебя на войне.

Твоя Оля.

Алексей медленно опустился на лежанку, держа осторожно листок бумаги двумя руками, как величайшую ценность. Ему захотелось прижать эти карандашные строки к губам, но подумал, что его может увидеть Бочкин, да и вообще… И тут же невыносимый стыд захлестнул молодого человека. Пусть видят, и кому какое дело, это его любимая написала, ведь они неизвестно когда увидятся. И он прижал листок к лицу, стал нюхать бумагу, которая должна была сохранить запах ее рук.

Оля… Как хорошо, что ты есть на свете. И теперь не страшно идти в бой, не страшно рисковать жизнью, потому что знаешь, что тебя спасет ее любовь. Ты не можешь, не имеешь права погибнуть.

Алексей снова и снова перечитывал написанные девушкой строки. Раньше у него не было писем. Другие получали письма из дома, а Соколов – нет. Теперь и у него тоже есть письмо, которое можно хранить, держать в кармане гимнастерки возле сердца, перечитывать в перерывах между боями. А если… Если сердце пробьет пуля, то только вместе с ним, с ее письмом. Алексей засмеялся. Какие глупости лезут в голову влюбленному человеку!

Соколов спал чутко. Он несколько раз просыпался, когда близко у окна на ветку садилась ночная птица, когда по накату землянки проходил непоседливый еж. А потом сразу, как от толчка, проснулся и понял, что слышит мужские голоса. В лагерь кто-то прибыл.

Алексей вскочил со своей лежанки и принялся торопливо наматывать портянки и натягивать сапоги. Если пришли люди, то могут быть и новости. Больше всего лейтенанта беспокоила судьба Бабенко. Механик-водитель не подавал вестей с момента своего прибытия на завод, а потом еще эта история со стрельбой, с танком, который ездил по городу и крушил все на свете.

Открыв дверь, Соколов вышел из землянки и увидел в темноте группу людей. Одного света звезд было маловато, чтобы узнать, кто это. И лейтенант двинулся к гостям. Когда он подошел ближе, один из мужчин растолкал других и вышел ему навстречу.

– Бабенко, это вы? – обрадовался Алексей.

– Я, Алексей Иванович! – ответил хорошо знакомый голос механика-водителя.

– Нашлась, нашлась пропажа, – рокотал голос Полыны. – Мы уж и не знали, что думать, а он – вот он, объявился. Вы, Сергей Владимирович, не там его искали.

– Его найдешь, – смеялся в темноте Ростовцев и громко хлопал смущенного Бабенко по плечу.

Наконец эмоции улеглись, и Ростовцев пригласил в землянку к танкистам несколько человек. Соколов на правах хозяина зажег фитили двух масляных светильников, поставил их по краям большого самодельного стола.

В дверях появился улыбающийся Бабенко в рваных грязных штанах, потом Олесь Полына и еще какой-то мужчина с широким обветренным лицом и узкими губами, которые делали его рот похожим на щель.

– Ну вот, все в сборе, – потер руки Ростовцев и обвел взглядом присутствующих. – Коля Захарченко очень нам нужен, но пока его нога плохо заживает. Рана загноилась. Ну ничего, справимся. Итак, прошу, товарищи, кто еще не знаком… хотя незнаком только младший лейтенант Соколов. Знакомься, Алексей, это товарищ Георг Шульц, антифашист из Германии.

– Здравствуйте, – с сильным акцентом проговорил гость и протянул Соколову широкую сильную руку. – Мне о вас уже много рассказали. А я рабочий из Германии. Раньше из Германии, а теперь с этого завода, который вам нужен.

– Вы там работаете? – Соколов удивился больше, чем обрадовался.

Поняв, что расспросы и ответы на ломанном русском языке займут очень много времени, Ростовцев сам быстро и коротко пересказал историю провала Бабенко на заводе, о его находке и знакомстве с антифашистами. Рассказал, как, помогая советскому танкисту бежать и тем самым спасти важные сведения, погиб второй рабочий-антифашист Клаус Лемке.

– Вот такая история, вот какие сведения нам принес товарищ Бабенко, – Ростовцев постукивал карандашом по крышке стола, глядя на Соколова. – Теперь нам многое стало понятно, на многое открылись глаза. Не ясно одно – где именно будут проходить съемки этого кино, но тут есть определенные выводы из полученных нами сведений за последние дни. Алексей, подай, пожалуйста, карту.

Со стола убрали кружки, расстелили на нем карту, Ростовцев принялся объяснять.

– Мы с помощью наших молодых и шустрых разведчиков обследовали мелкие населенные пункты вокруг Мостока и дальше на восток от Могилева и обнаружили несколько интересных мест и объектов. Но, посовещавшись, мы сошлись на том, что местом съемок будет все-таки участок сельскохозяйственных угодий севернее поселка Русинка. Вот здесь, – Ростовцев обвел карандашом участок между двумя лесными массивами. – Здесь много оврагов, бурелома и других неудобств, которые могут помешать танкам уйти с поля в любом другом направлении, кроме как по накатанным грунтовым дорогам. И конфигурация бывших полей не очень простая. Много изгибов, выдающихся лесных опушек, но в целом площадь их достаточная, чтобы там могли устроить бой семь «тридцатьчетверок», с одной стороны, и пять немецких танков, с другой стороны. Если снимать с нескольких точек, то вполне может получиться кино, на котором советские танки будут стрелять по немцам, как выразился товарищ Бабенко, манной кашей. А немецкие танки будут бить наших с коротких дистанций бронебойными снарядами. Исход такой битвы заранее предрешен.

– Значит, танки должны перегнать к Русинке? – спросил Соколов. – А сейчас они все еще на заводе?

– Из-за того, что ваш Бабенко угнал и угробил готовый к бою танк, немцам придется еще пару дней готовить замену.

– Это плохой танк, – подсказал Шульц. – У него плохой двигатель, и он все время перестает работать. Я правильно объяснил?

– Подождите, подождите! – перебил всех Соколов. – Сейчас не это главное. Значит, экипажи в Русинке под охраной в лагере?

– Танки и экипажи подбирал оберст Зоммер, – снова подсказал немец. – Экипажи он держит, я не знаю где, но ваши товарищи говорят, что в Русинке.

– Слушайте, – Соколов от волнения сильно стиснул руки, – когда этот Зоммер разговаривал со мной, он предлагал перейти на службу в вермахт, обещал мне должность командира роты, звание и деньги. Речь не шла о кино. Я думаю, что никто бы не согласился на это, ни один танкист. Бой – это гибель. В горящем танке экипажи выживают редко, а здесь их будут подбивать с близкой дистанции. Нет, Зоммер должен был всех агитировать на что-то другое. Любой танкист скажет, что лучше встать у стенки, чем гореть заживо в танке. Сражаться за Родину и гореть – это одно, а ради кино… Я уверен, что танкисты в том лагере – люди, согласившиеся служить немцам для вида, а сами они только и ждут, когда получат боевые машины, чтобы вырваться из плена. Они нам помогут.

– Чем? – спросил Ростовцев. – У тебя есть план, Алексей?

– Есть. Надо связаться с экипажами и объяснить им, что здесь замышляется. Объяснить, что мы все знаем и готовы вырвать из рук фашистов советские танки и вернуться с оружием к своим. Немцы обязательно привезут на завод механиков-водителей. «Тридцатьчетверки» могут перегнать в Русинку и немецкие танкисты, но это насторожит советские экипажи, немцам это не нужно. И когда семь механиков приедут забирать танки, с ними должен кто-то поговорить.

– Никитин, – сразу подсказал Бабенко. – Он вне подозрений, мы с ним не встречались после того случая на улице, когда я помог им с тягачом.

– Хорошо, – согласился Соколов. – Теперь выстрелы. Нам нужны бронебойные снаряды. Ведь советские танки будут обеспечены не настоящими снарядами. Помните, Оля говорила что-то про поле, на котором стоят подбитые танки? Это где-то недалеко от Русинки. Нужны 76-мм бронебойные снаряды. В крайнем случае фугасно-осколочные.

– Ну-ка, ну-ка… – Ростовцев склонился над картой. – Если в танках остались хоть какие-то снаряды, мы сможем их переправить к Русинке и спрятать. В том месте, где будет исходная позиция «тридцатьчетверок». Там можно быстро подменить боекомплект. По сколько снарядов нужно на танк?

– Хотя бы по два, – сказал Соколов. – Наводчики обязательно будут волноваться. Хотя бы по два, на случай одного промаха.

– А потом? – Вопрос прозвучал почти в тишине. Наверное, многие подумали об этом одновременно.

– Потом я поведу экипажи на танках к линии фронта, – твердо заявил Соколов. – По крайней мере свой танк я поведу. А фашистам их кино нам обязательно надо испортить. Бояться они нас должны, а не храбриться, что наши танки так легко подбить. Не выйдет. Вы, товарищ Щульц, пойдете с нами? Вы хороший рабочий, специалист, у вас будет возможность работать в СССР по специальности. У нас много интернационалистов из Испании.

– Спасибо, – серьезно кивнул немец. – Я знаю, что ваша страна всегда на стороне рабочего класса. Но я не должен складывать оружие, я должен бороться. Смерть наших товарищей зовет нас на борьбу. Погиб Клаус, погибли многие в концлагерях в рейхе. А еще мы считаем себя виновными, что Германия напала на Советский Союз. Мы, немецкие коммунисты, не смогли помешать Гитлеру сделать это, позволили ему прийти к власти. Я такой же солдат, как и вы, товарищи, и я буду сражаться с фашизмом.

Через два дня поздно вечером на окраине Мостока экипаж «семерки» наконец снова собрался вместе. В пустом доме посреди запущенного сада и разросшегося кустарника они сидели на полу, на грязных досках. Соколов ходил по пустой комнате и, хмуря брови, говорил своим танкистам:

– Ситуация очень сложная. Подпольщики успели поговорить с несколькими танкистами из тех экипажей, что завтра пойдут в бой. Им объяснили, что немцы подготовили обман, смертельную ловушку. Говорить долго возможности не было, и неизвестно, поверили танкисты или решили, что это провокация. Я не знаю, товарищи, но нам надо завтра любой ценой захватить свою «семерку». Это задача номер один. Задача номер два – убедить остальные экипажи, что нельзя слушать немцев, что нужно принять новые снаряды, которые должны успеть подвезти подпольщики, и атаковать немецкие машины.

– И задача номер три, – добавил Логунов, – прорваться к линии фронта и выйти к своим.

– Совершенно верно, сержант! Это третья и последняя задача. Может быть, самая важная для нас, для наших близких, кто остался дома. Теперь дальше. Как мы будем действовать вместе с подпольщиками? К утру нас доставят на место под селом Русинка. Там мы укроемся с несколькими бойцами из местного подполья. Когда «тридцатьчетверки» выйдут на исходные, мы попытаемся снова поговорить с экипажами. По крайней мере тех механиков-водителей, что приезжали на завод за танками, предупредили, что их будут ждать свои. Вы не рискуете, выйду я один. Подпольщики обещали раздобыть мне пилотку и портупею, чтобы я не выглядел как оборванец.

– Как мы? – хихикнул Бочкин, но Логунов толкнул его плечом.

– А если не поверят? – спросил сержант.

– Если не поверят, тогда они все погибнут вместе с танками. Их сожгут во время боя. Теперь о задаче номер три. После захвата танков мы атакуем немцев. Мы должны подбить все танки, а потом атаковать село и захватить документы у того самого оберста Зоммера, который подбивал меня на измену Родине. У него должны быть наши документы и документы остальных пленных танкистов. Ну а потом – надеяться только на удачу и друг на друга.

После этих слов Соколов ободряюще улыбнулся своим товарищам. Ему не хотелось говорить и думать о других сложностях, которые могут их ждать завтра утром. Он со своими танкистами может вообще не добраться до места, потому что немцы перекроют все дороги. По идее, должны перекрыть. А еще «тридцатьчетверкам» могут указать другую исходную позицию и Соколов просто не успеет дойти до экипажей и поговорить с ними. Может, и к полю, на котором развернется сражение, подойти не удастся. Немцы могут окружить его плотным кольцом охраны, чтобы не сбежали танкисты, которым посчастливится остаться в живых. Много чего может случиться завтра неожиданного.

Приказав экипажу отдыхать, лейтенант принялся задумчиво ходить из угла в угол. Прошло около часа, прежде чем издалека раздался условный свист. Это значит, идут свои. Танкисты на всякий случай взялись за немецкие автоматы, которыми удалось разжиться за эти дни. Каждый быстро и без шума занял позицию: кто у окна, кто у двери. Снаружи послышались шаги, зашелестели ветки кустарника, и раздался тихий голос Ростовцева:

– Ребята, это свои! Соколов, ты здесь?

– Здесь, заходите, Сергей Владимирович.

На пороге появился подпольщик с вещмешком на плече и Оля. Ростовцев протянул мешок Логунову.

– Держи, сержант, это ваш ужин и завтрак. Тут на сутки вам собрали, а дальше уж глядите сами. – Ростовцев повернулся к Соколову и протянул сверток: – А это тебе, Алексей. Ремни, пилотка. Все чистое. Ты как, готов? Дело-то предстоит непростое.

– Готов, Сергей Владимирович, – кивнул лейтенант, провожая взглядом девушку, которая пошла к танкистам помочь выложить на стол продукты. – Дело как раз простое: или получится, или нет.

– Философ, – усмехнулся Ростовцев. – Ладно, поживем – увидим. Больше мы все равно ничего предпринять не сможем, да и не успеем. Что сделано, от того и будем плясать. Снаряды ребята ночью должны подвезти и спрятать у самой опушки. Насчет оцепления, которое немцы могут выставить вокруг поля, я предупредил. Будут осторожными. Шульц остается в подполье. Мы с минскими товарищами связались, туда его переправим. В Минске более серьезные дела готовятся.

Говорить больше было нечего. Теперь все зависело от выполнения задуманного плана и от случайностей, которые этот план могли нарушить.

Ростовцев повернулся к столу, где танкисты разбирали еду. Девушка стояла и не сводила глаз с лейтенанта, хотя Руслан Омаев ей что-то очень живо рассказывал, красочно жестикулируя. Да и Соколов тоже, разговаривая с подпольщиком, смотрел больше на Олю. Усмехнувшись, Ростовцев закурил и отошел к дальнему окну.

– Ты сейчас уедешь, – сказала Оля, подойдя к лейтенанту. – Там вас уже ждет машина.

– Да, времени совсем мало, – так же тихо ответил Алексей.

– Ты уедешь навсегда. Я тебя больше не увижу, – со спокойной обреченностью сказала девушка.

– Ты поедешь со мной, – вдруг заговорил быстро Алексей. – Ты поедешь с нами. Мы все сделаем и будем прорываться к фронту. Я возьму тебя в танк, и ты будешь в безопасности. Я вывезу тебя отсюда, ты будешь меня ждать. Я дам тебе адрес, напишу своим знакомым в Куйбышев, и ты будешь в безопасности. Они очень хорошие люди, они помогут нам. А потом мы выгоним фашистов с нашей земли…

– Леша, – тихо перебила Соколова девушка, и он тут же замолчал. – Леша, я не поеду с тобой. Я не могу оставить отца. Ты никогда не спрашивал меня, да и я ничего не знаю о твоих родителях и родственниках. У меня в городе больной отец, я не могу его оставить одного. Он умрет без меня. Понимаешь?

– Но ведь… – начал было Соколов и тут же осекся.

– Леша, это отец, – покачала девушка головой.

– Да, прости, я все понимаю, – Алексей вздохнул.

Ну вот, рушилась последняя надежда. Всего минуту назад он думал, что нашел верное решение всех проблем, а теперь оказалось, что он просто инфантильный дурак, раз не понимает таких вещей. В этом городе у Оли есть близкие ей люди, которых она не может оставить. У него внутри все как будто окаменело. Все, больше ничего сделать нельзя. Последнее решение отвергнуто. И в голове звучали эхом слова Оли, что он уедет и они больше никогда не увидятся. Как же страшно вдруг было слышать это слово – «никогда». В нем нет ничего, полная пустота. Никогда!

Нет, такого быть не может. Он пойдет воевать, он будет побеждать, он вместе с Красной Армией выбьет захватчиков за пределы Родины и с победой придет в этот городок в Белоруссии. И Оля встретит его на главной площади Мостока с цветами, как и другие девушки. Только те будут встречать незнакомых солдат, а Оля подойдет к его танку. Бабенко остановит машину, Алексей подаст Оле руку, поднимет ее на броню, и она с букетом цветов поедет через весь город рядом с ним. И все будут ей завидовать. Нет, завидовать будут ему. Потому что она такая красивая.

– Я вернусь, – сказал Алексей, обнимая девушку и целуя ее в губы. – Вот увидишь. Это будет скоро, ты даже соскучиться не успеешь, как наши войска войдут в город. Я вернусь! Обещаю.

– Танкисты! – зычно прокричал оберст Зоммер, стоя на подножке своего автомобиля, и его голос эхом отозвался в притихшем с ночи лесу. – Сегодня у вас важное дело! Вы, бывшие советские солдаты, приняли важное для себя решение, и я горжусь вами. С сегодняшнего дня вы – солдаты славного вермахта.

Танкисты в полинявших ребристых шлемах стояли поэкипажно каждый перед своим танком и хмуро слушали переводчика, который визгливо выкрикивал русские слова, повторяя речь оберста. Сейчас они узнают, для чего их забрали и почему так долго им не рассказывали, что же их ждет в ближайшее время после лагеря. Механики-водители, пригнавшие танки с завода из Мостока, рассказали своим товарищам о том, что им передали подпольщики. Предателей не было. Насильно перевезенные в район Русинки из других временных лагерей, танкисты понятия не имели, чего от них хотят немцы. Кое-кто мог бы рассказать о том, что с ними вели разговоры о вступлении в вермахт и об условиях службы на советских танках в составе немецких танковых частей против Красной Армии. Но рассказывать товарищам об этом никто не рискнул.

А вчера многие поверили в возможность вырваться из плена. Хоть какая-то, но надежда. Показательный бой с холостой стрельбой? Да ради бога. Немцы – дурачки, они не знают, что в умелых руках Т-34 и без снарядов – очень грозная техника. Скоростная, маневренная машина, способная крушить строения и металл своими гусеницами, корпусом. Не удастся уйти на танках, значит, есть шанс с честью погибнуть в бою, пойти на таран и взорвать свою машину вместе с немецкой. Семь «тридцатьчетверок» против пяти немецких «панцер-III» и «панцер-IV»? Ну это бабушка еще надвое сказала. А если правду поведали подпольщики и будут снаряды, то…

Танкисты стояли и смотрели себе под ноги. Одни пытались скрыть тревогу, другие – блеск надежды в глазах. Каждый ломал голову, терзаясь сомнениями. Кто их обманывает? Этот грузный немец или те люди, что на заводе представились подпольщиками? Смерть не так страшна, многие с ее неизбежностью уже смирились. Страшен позор.

– …Сегодня вы проведете показательный бой, – продолжал вещать Зоммер, – как я и обещал вам, с холостыми снарядами. Будет снят фильм о танке Т-34 в бою. А потом вас ждет баня, хорошая еда, чистое белье и деньги. Да, вы будете получать содержание, как и солдаты доблестного вермахта. Кто не согласен, может отойти вон туда в сторону. Остальные – вперед! К славе!

Никто не отошел в сторону, где стояли настороженные немецкие автоматчики. Старшина со сгоревшими бровями хмуро посмотрел на семь экипажей и хриплым голосом отдал приказ:

– По машинам! За мной на исходную! – и убедившись, что танкисты полезли на броню в люки своих машин, он сплюнул и добавил: – Вашу в душу и в матчасть!

Соколов стоял на опушке и в бинокль наблюдал за построением, за тем, как немецкий оберст говорил речь перед пленными танкистами. Он не видел немецких танков. Они были у дальнего конца поля, скрывавшегося за большим лесным клином. Привычно он уже строил будущий бой.

«Ничего сложного, – говорил сам себе лейтенант. – Лишь бы все получилось. Снаряды есть, мало, но на короткий бой хватит. Лишь бы «тридцатьчетверки» пришли сюда без конвоя, без роты автоматчиков. А то мы тут вдесятером против них, как тараканы против веника. Лишь бы ребята поверили мне и своим механикам, с которыми встречались подпольщики.

Как все сложно. Проще только сам бой. Обычный встречный танковый бой. Выйти на сближение, развернувшись в две линии, не больше. Три головных и четыре машины во второй линии. Интервал укороченный в сто метров. Не развернешься. Поле всего-то длиной три километра. И шириной чуть меньше одного. И рельеф простой. Немцы нас бояться не будут, начнут расстреливать, как в тире. А мы им этого не дадим. У них максимальная скорость 32 километра в час по ровной местности, по шоссе. Это Соколов помнил еще с занятий в танковой школе. А «тридцатьчетверка» на шоссе развивает больше 50 километров в час. И по техническому паспорту по пересеченной местности, по грунтовой дороге – до 36 километров в час. Скорость поворота башни у немцев больше только у двух машин из пяти, у остальных такой же ручной маховик, как и на советских танках. Но у «тридцатьчетверки» скорость ручного поворота башни все равно выше. И пушки у немцев низкоскоростные. Их орудия Kampfwagenkanone (KwK) 37 L/24 проектировались и предназначались для стрельбы фугасными снарядами по бетонным укреплениям. Эти тонкости отличник боевой и политической подготовки курсант Соколов выучил в свое время назубок. И помнил теперь младший лейтенант Соколов.

Семь танков взревели двигателями и, выбросив клубы сизого дыма, стали разворачиваться, собираясь двинуться колонной в другую часть поля. Подпольщики и танкисты из экипажа Соколова очень надеялись, что «тридцатьчетверки» пойдут в то самое место, где их сейчас ждали. Лишь бы у немцев не изменились планы.

Танки шли одни. Ни грузовиков с солдатами, ни автоматчиков на броне, ни бронетранспортеров сопровождения. Немцы так верят бывшим пленным? Нет, они уверены, что жить этим русским осталось недолго. Выхода с полей, кроме как через Русинку, у танков нет. Чего немцам опасаться, когда в русских танках только бестолковые снаряды.

– Я пошел, ребята, – поправляя пилотку, сказал Соколов.

– Может, все же все вместе, а? – спросил Логунов. – Все-таки впятером – не один.

– Нет, сержант, я сам, – твердо заявил Соколов.

Он вышел из-за деревьев. Даже если за танками и наблюдают сейчас немецкие операторы, которые будут снимать фильм, то они далеко и вряд ли разглядят одного человека, который встречает танки у леса. Операторы сейчас как минимум в нескольких сотнях метров впереди. И они хорошо укрыты. Если бы не предполагалось смертельного исхода для русских, то, скорее всего, операторы с камерами ехали бы параллельно с танками, выбирая лучшие ракурсы. А здесь предполагается убийство.

Соколов вышел и поднял руку. Первый танк повернулся боком и остановился. Остальные шесть машин делали круг, выстраиваясь на краю поля в линию по направлению атаки.

Соколов медленно шел к танку с бортовым номером 106. Потом он увидел свою «семерку», и сердце сжалось так, будто он встретил боевого друга, которого считал погибшим. Но для нежностей не было времени. В башне открылся люк, и оттуда высунулся танкист в ребристом шлеме с красным безбровым лицом.

– Я младший лейтенант Соколов, – громко заговорил Алексей, пытаясь перекричать рев танкового двигателя. Он понимал, что танкист опасается подвоха и не глушит двигатель. – Я командир танкового взвода, со мной экипаж вон того танка, под номером 077.

– И что? – неприязненно поинтересовался старшина. – Вылезти и честь тебе отдать? Или в темечко облобызать? Командиры, вашу в душу и в матчасть.

– Старшина, вас предупредили рабочие с завода, которые чинили танки. Вам сказали, что готовят немцы? Вас перебьют безоружных в этом поле. Все сожгут и снимут в кино вашу смерть. А потом по всей Германии будут крутить пленку про то, какие никчемные советские танки и танкисты и как легко их подбивать. Кино будет снимать человек из Берлина, из их Министерства пропаганды. Понимаешь?

– А почему я тебе должен верить?

– А кому ты поверил?! – заорал взбешенный Соколов. – Ты немцу поверил, в танк залез. А своему не веришь? Командиру Красной Армии не веришь? Да я давно бы уже у своих был, если бы оказался таким подонком, которым ты меня считаешь. А я остался. И весь экипаж вон той «семерки» остался, чтобы свой танк спасти и вернуть в строй. Мы не бросаем своего оружия и не заключаем соглашений с врагом. Понял?

Старшина, стиснул зубы, застонал и ударился лбом о крышку люка. Видно было, внутри у него идет борьба, что он никак не может решиться поверить и принять решение. Слова младшего лейтенанта смутили его, они были справедливыми и сейчас сильно бередили душу танкиста. Но что они меняли, эти слова? Они так словами и оставались. А решение ему надо было принимать сейчас. Ему поверили танкисты этих семи экипажей, они пошли за ним, потому что он был самым авторитетным, уважаемым, у него за плечами была финская война. Старшина молчал и думал. И тогда Соколов выложил свой последний козырь.

– Коля, неси! – крикнул он, оглянувшись.

Из леса вышел Бочкин с двумя бронебойными снарядами. Он подошел к лейтенанту и встал рядом. Соколов взял один из снарядов и поднял его над головой.

– На, смотри, старшина! Это настоящие бронебойные. А вам загрузили в укладки хлам, который ничего, кроме листа фанеры, не пробьет. А я тебе предлагаю настоящие снаряды. У нас их немного, всего семнадцать штук, но это оружие. Понимаешь? И по два диска патронов к танковым пулеметам на каждую машину. А у тебя сейчас пулеметы пустые. Сообрази, старшина. Или ты сейчас не послушаешь меня и поведешь своих ребят туда, в поле. И вас там всех сожгут. Или я вооружу вас, сяду в «семерку» и пойду первым. И мы эти пять немецких коробочек разнесем в пыль, а потом устроим фашистам прощальный фейерверк! И повернем в сторону линии фронта. К своим, на танках, и не с пустыми руками. Не будем стыдливо писать рапорты о том, как попали в плен и ели похлебку из рук врага. А будем писать, как не склонили голов, захватили оружие и с боем вырвались к своим. Разницу понимаешь?

– Да, – кивнул головой старшина. – Рисковый ты парень, лейтенант! Давай командуй.

– Давно бы так, – усмехнулся Соколов. – Давай командиров танков сюда. Я поставлю задачу.

– Связи нет между машинами. ТПУ с грехом пополам работает. В башне с механиком пинками общаемся.

– Все работает, – заверил Соколов. – Немцы тоже думали, что не работает. Глуши моторы. Бочкин, снаряды к танкам! Бабенко, восстановить связь. Омаев, пулеметные диски сюда. Логунов, принять «семерку».

Четкие приказы, спокойные и эффективные действия экипажа заставили танкистов поверить, что эти люди, такие же танкисты, как и они, хорошо все продумали, они знают, что делать. И вообще, когда появился командир в звании лейтенанта, пусть и младшего, и начал распоряжаться, на душе стало спокойнее. Даже старшина, назвавшийся Павлом Шубиным, заметно изменился.

Экипаж, который находился в «семерке», неохотно вылез из танка, но, как понял Соколов, скрывая облегчение. Бабенко помог в каждом танке подключить связь, которую старательно замаскировали под непоправимые дефекты рабочие на заводе, и уселся за рычаги своего танка.

– Ты его, Михалыч, еще поцелуй, – засмеялся Бочкин, видя, как Бабенко поглаживает рычаги, протирает ветошью стекла приборов и перископ.

– Поцеловал бы, Коля, – вздохнул Бабенко, не приняв шутки. – Была бы польза, так я бы каждый трак расцеловал. Лишь бы не подвела «семерка». Ведь на рискованное дело идем. А ну как наш командир не все учел?

– Ты что, командира в бою не видел? – резко бросил сбоку Омаев, заряжавший пулемет. – С нашим лейтенантом хоть в какое опасное дело можно идти. У него голова на плечах есть.

Соколов собрал командиров танков. Надо было спешить, пока немцы не заподозрили подвоха. Они ведь могли вызвать и подкрепление, и авиацию. Мало ли какие силы задействованы в этой их операции. Человек ведь аж из самого фашистского логова, из Берлина приехал снимать. Могут хоть всю армию сюда бросить по его требованию.

Алексей стал отдавать приказы, умышленно обращаясь к командирам на «ты». Так было проще, и сержанты не чувствовали напряжения. Многие нервничали и терялись, когда к ним командиры обращались на «вы». Ведь большинство танкистов были из деревни, с тракторов. Они отродясь обращения на «вы» не слышали.

– Старшина, идешь слева от меня, а ты, сержант, тройкой на расстоянии шестидесяти метров друг от друга. Не ближе. Прем напролом и стреляем. Запомните! Что бы ни случилось, какое бы положение ни сложилось, первые три выстрела следом за мной этими снарядами с завода с зеленой маркировкой. Вреда они немцам не принесут, но видимость, что мы послушно действуем по их программе, будет. И только после моего приказа «боевыми!» заряжаете теми болванками, что я вам дал. Теперь фланговые группы…

По замыслу Соколова, за их первыми тремя танками четыре другие «тридцатьчетверки» шли второй линией. По приказу они по два танка расходились влево и вправо, к самому лесному массиву. Этот неожиданный маневр они должны будут выполнить быстро, быстрее немцев, которые его не ждут. И немцы не повернут навстречу тем танкам, которые станут обходить их с флангов, потому что Соколов и два других танка будут бить по ним, стараясь попасть немецкими поддельными снарядами по люкам немецких водителей. Это собьет их с курса, возможно, ослепит, если удастся забить смотровые щели и повредить триплексы. Немцы постараются подбить танки противника, но с Т-34 это не так просто, если не подставлять бок и тем более корму. Если удастся повредить немецким водителям триплексы, немцы заволнуются, а советские танки зайдут им с фланга, вот тогда «тридцатьчетверки» и ударят настоящими болванками. Поджечь пять «панцеров» в ближнем бою на расстоянии постоянного прицела – это уже несложно. Фланговым танкам Соколов велел отдать по три «болванки», атакующей середине – по две.

В небо взвилась ракета, пущенная со стороны исходной позиции немецких танков. Старшина поднял свою ракетницу.

– Давай, – махнул ему Соколов из люка «семерки».

Взвилась ракета со стороны исходной позиции «тридцатьчетверок», которая была ответом на немецкий сигнал «мы начинаем атаку». Люки закрылись, танки выбросили из выхлопных труб струи сизого дыма и с лязгом пошли вперед. Сначала три танка, расходящиеся в стороны и выбирающие линейную дистанцию в шестьдесят метров. Следом, отпустив головные машины на сто метров, – еще четыре «тридцатьчетверки».

Соколов крутил командирскую башенку и приговаривал:

– Спокойно, ребята, спокойно. Мы снова «на коне», наша «семерка» нас не подведет. Бабенко ручается. Правда, Семен Михайлович? Вы контролировали ремонт «семерки» на заводе?

Бабенко не ответил. Сейчас механик-водитель был в напряжении больше всех. Он вел танк по выбранным заранее ориентирам, не видя двух машин, которые идут по бокам от него. От того, как он будет выполнять команды лейтенанта, как будет выбирать место для остановок, чтобы Логунов смог выстрелить, зависит многое.

Минута, еще одна. Танки шли вперед, не особенно торопясь.

И вот Соколов наконец увидел немецкие танки. Вытянувшись в линию, они шли, покачиваясь на неровностях местности, кивая башенными орудиями.

– «Тройка» и «Четверка», зелеными заряжай! – напомнил лейтенант по рации головным танкам. – Беглый огонь по моей команде. Спокойно ждем приказа. Фланги, вам приготовиться! Вам – «заряжай бронебойными».

Немцы тоже не торопились стрелять. Шли спокойно, не форсируя двигатели, чуть поводя башнями. «Полтора километра, – определил расстояние до противника Соколов. – Рано. Еще ближе. На восьмистах метрах начнем играть с вами в салочки-догонялочки».

– Внимание всем, я – «Семерка»! – передал по рации Соколов. – По команде «Факел!» первая линия стреляет зелеными по смотровым щелям и триплексам немецких танков, вторая линия занимает фланговые позиции и открывает огонь болванками самостоятельно. Все поняли? Доложить?

Командиры танков один за другим докладывали о получении приказа. Все было оговорено заранее, но Соколов решил, что повторить, кто какие занимает позиции и каков порядок открытия огня, все равно надо. Хоть и есть риск, что немцы слушают эфир, на всякий случай настроившись на волну танковых раций русских. Ребята были в плену, они полны отчаяния, а сейчас ветер надежды у каждого может гулять в голове, хмельной ветер, который натворит бед, если ему поддаться и потерять рассудок.

Еще несколько десятков метров, потом наступит миг, когда командир уже ничего изменить не сможет. Все, что подготовлено, что оговорено заранее, должно сработать как ударно-спусковой механизм. Что-то не сработает, тогда нужно будет принимать решение, сводить к минимуму потери, нужно менять тактику боя, выводить людей из огня. Но это все полумеры, а ситуация будет уже такова, что командир окажется на шаг позади. Он просто потеряет инициативу. Последние минуты и секунды перед началом боя – вот когда начинается самый большой износ нервной системы!

«За тебя, Оленька», – мысленно прошептал Соколов и прижал пальцами к горлу ларингофоны: – «Факел»! Всем «Факел»!

Лязгнул затвор танковой пушки – это Бочкин вогнал туда снаряд. Соколов отчетливо слышал голос Шубина.

– Вашу в душу и в матчасть! – зло проговорил старшина, а потом злорадно крикнул: – Выстрел!

Три головных танка били с короткой дистанции по трем центральным немецким танкам, которые шли навстречу. Соколов хорошо видел, что один, а потом и второй немец сбавили скорость, кажется, удалось-таки даже «игрушечными» снарядами, которые им подсунули немцы, доставить им неприятности. Разбить оптику механику-водителю сложно, но вполне возможно.

А вот и предельный рубеж! Соколов снова прокричал по рации команду. И четыре танка задней линии взревели моторами и резко пошли на фланги. Головные танки, включая «семерку», сбавили скорость, давая четырем другим вырваться и обойти немцев.

– Ну, ребята, давайте! – крикнул Соколов своему экипажу. – Сейчас начнем. Бронебойным, Бочкин!

Логунов, как и положено, повторил команду, лязгнул казенник пушки, проглотив снаряд. Мерно гудел двигатель.

Немецкие танки открыли огонь, резко сбавив скорость. Они явно не поняли, что за маневр предприняли «тридцатьчетверки», которые считались безоружными.

И тут случилось страшное. Первый же выстрел на левом фланге советского танка – и крайний «панцер-IV» остановился, как будто столкнулся с невидимой каменной стеной. Из моторного отсека потянуло сначала небольшим дымком, потом полыхнули языки пламени, а потом бензиновый двигатель немецкого танка вспыхнул факелом. Экипаж в черных куртках полез из люков, немецкие танкисты прыгали в траву, отбегая подальше от огня и недоуменно крутя головами во все стороны. И тут ударили танковые пулеметы, которые не должны были стрелять, потому что немцы не снабдили «тридцатьчетверки» патронами к ним. Немецкий экипаж срезало как косой.

А справа уже встал еще один немецкий танк, потом еще один в середине линии загорелся. Не успел экипаж покинуть машину, как сдетонировал боезапас. Башню немецкого танка сорвало и отбросило на несколько метров в сторону. Два танка стали пятиться назад, отстреливаясь, но болванки и подкалиберные только скользили и рикошетили по наклонной броне «тридцатьчетверок». Было видно, как поспешно садятся в грузовики немцы, как автоматчики разбегаются и пытаются укрыться в лесу, но их настигает пулеметный огонь из танков. Вспыхнула, подброшенная взрывом осколочно-фугасного снаряда, черная легковушка. Танк Шубина ударом корпуса отбросил в сторону и опрокинул грузовик.

Семь «тридцатьчетверок» прошли все поле, оставляя после себя горящие немецкие танки, изуродованные машины и трупы немецких солдат и офицеров. Танкисты не знали, как в этот момент ликовали укрывшиеся в дальней части леса подпольщики. Это была победа, которую они видели своими собственными глазами. Они видели мощь Красной Армии, они верили, что советские танки – замечательные мощные машины. И что отступление – это только временная мера. Победы впереди.

Глава 8

Вышки вместе с пулеметчиками танки снесли не останавливаясь. Отправив старшину Шубина вместе с другим танком уничтожить хранилище ГСМ возле Русинки и еще один танк назад к подпольщикам, Соколов въехал с остальными машинами в поселок. Ни одной немецкой машины там уже не было. На улицу из-за заборов и из окон домов высовывались испуганные и любопытные лица сельчан. Они смотрели на краснозвездные танки и не верили своим глазам. Соколов остановил «семерку» возле того самого дома с палисадником, около которого еще в прошлый раз заметил немецкий танк и две легковые штабные машины.

Остальные танки выстроились на короткой пустынной улице. Командиры высунулись из люков. Со стороны складов ухало и взрывалось, в небо поднимались клубы черного дыма. Это два танка во главе со старшиной Шубиным отыгрывались за свой плен и позор.

Соколов приказал Омаеву взять автомат и идти с ним. Схватив поданный ему Логуновым «шмайсер», лейтенант спрыгнул на броню, потом на пыльную дорогу. Из-за калитки соседнего дома к нему спешил дедок в старом пиджаке и стоптанных валенках. Разглядывая танкистов из-под надвинутого на самые глаза картуза, дед откашлялся и сказал:

– Здравия желаю, значит! Вы кто ж будете, служивые? Красная Армия или как?

– Красная Армия, дед! – уверенно объявил Алексей. – Прибыли для проведения разведки в глубоком немецком тылу.

– В глубоком, значит, – печально покачал головой старик. – А мы уж больно обрадовались, думали, все, кончилась народная неволя. Защитники пришли. А оно вон как… в глубоком.

– Скоро, старик, уже скоро, – похлопал Соколов деда по плечу, мысленно чертыхнувшись за слова «глубокая разведка», которые вырвались у него так некстати. – Немцы есть в селе?

– Так их не было, а вот как месяц назад лагерь вон тот построили, так стали бывать постоянно. Кого они тут охраняли, не знаешь, служивый?

– Военнопленных, дед, но мы всех уже освободили. А немцы в этом доме квартировали? – показал Соколов на дом, возле которого он раньше видел машины.

Старик согласно махнул рукой, и Соколов с Омаевым, взяв автоматы на изготовку, побежали к дому. Меры предосторожности, с которыми они входили, оказались напрасными. Немецкие офицеры удирали с такой поспешностью, что на стуле даже китель остался висеть, а у окна стояли на полу начищенные до блеска офицерские сапоги. Перевернутые тарелки, на столе и на полу – вареная картошка, приличного размера шмат сала не до конца порезан. Открытая бутылка отечественной довоенной водки «Московская». Не успели даже по одной выпить.

Сейф стоял в углу возле дубового старинного стола, который немцы притащили неизвестно откуда. В этой сельской хате стол и сейф смотрелись странно и нелепо. На столе лежали какие-то листы бумаги.

Сколов взял в руки бланки с орлом, увидев на некоторых штампы войсковых частей. Лейтенант стал внимательно просматривать бумаги. Это были запросы, свидетельства, результаты экспертизы топлива и моторных масел, рекомендации по использованию трофейных машин и тому подобное. В этом доме немцы устроили контору склада ГСМ, который только что разнес Шубин.

Подойдя к сейфу, Соколов стал просматривать папки, в которых тоже были документы, касающиеся топлива, отгрузок и приемки. В верхнем ящике он увидел темный большой конверт из плотной бумаги. Вытащив его, лейтенант заглянул внутрь и радостно подозвал Омаева:

– Руслан, смотри! Это же документы. Красноармейские книжки, еще, еще. Наверное, документы пленных танкистов, которых держали в этом лагере. Если бы еще здесь нашлись и наши…

Высыпав содержимое на стол, они с Омаевым стали поспешно перебирать документы. Попалась красноармейская книжка старшины Шубина, удостоверение личности майора – помпотеха танкового полка. Наконец, среди других нашлись и документы экипажа «семерки».

Соколов махнул рукой:

– Возьми наволочку с подушки, собери все бумаги со стола и из сейфа. На улице сожги. Нечего им тут на нашей земле свою бухгалтерию разводить!

На улице заурчали двигатели танков. Соколов вышел и увидел, как старик разговаривает с подпольщиками, которых привезли танкисты. Со стороны хранилища вернулись еще две «тридцатьчетверки». Отдав подошедшему с докладом Шубину документы, Сколов велел раздать их танкистам. Теперь оставалось принять решение, куда двигаться дальше. Возле лейтенанта собрались подпольщики и четверо танкистов, которых Соколов высадил из «семерки», передав ее своему экипажу.

– Мы с вами не пойдем, – переглянувшись, сказали танкисты лейтенанту. – Куда нам на броне. Ни по лесу пройти, ни в бой вступить. Морока одна. Давайте уж вы двигайте к линии фронта, а мы здесь вот с оружием в тылу повоюем. Документы вы нам вернули, в случае чего своих встретим и представимся, что не самозванцы. А уж вы там, товарищ младший лейтенант, в рапорточек нас включите, что мол, не в плену мы и не предатели, а вроде партизан теперь.

– Вы что же, товарищи, – с укором сказал Соколов, – думаете, что я вас с танка ссадил, а теперь еще и в тылу брошу? Даже и думать не смейте об этом. Пойдем все, хоть на броне, хоть пешком, но я поведу к линии фронта всех. – Алексей посмотрел на собравшихся возле него командиров машин. – Ну а у нас задача теперь – раздобыть боезапас, потому что одними гусеницами нам через линию фронта не пробиться, да и доехать до нее будет трудновато.

– Я знаю, где есть танковые выстрелы для «тридцатьчетверок», – заявил старшина. – Мы, когда только бой начинали, я все об этом думал. Меня и вон тех четверых ребят привезли из района Дубовки. Нас там было несколько сот. А держали пленных в дивизионных складах. Наверное, наши, когда отступали, большую часть успели вывезти. Несколько складов с обмундированием и обувью сгорело. Наверное, во время бомбежки. А танковые выстрелы, оружие, патроны и гранаты, кажется, отчасти уцелели. Эта часть складов была каменная.

– А откуда вы знаете, что там сохранилось? – спросил Соколов, снова по привычке переходя на «вы». – Сами видели?

– Нет, у нас в бараке было несколько человек из складского хозяйства. Их немцы в плен взяли раньше нас.

– На карте показать сможете? – Соколов достал из кармана комбинезона сложенную карту, которую ему отдали подпольщики.

– Вот здесь, – Шубин показал грязным пальцем. – Почти на границе Смоленской области. Километров пять от дороги городок этот. Только от него мало что осталось. А склады были на южной окраине. И туда вот эта железнодорожная ветка подходит.

– Ну что же, – Соколов задумчиво потер небритый подбородок. – Горючего у нас под завязку, спасибо немцам. А без боекомплекта нельзя никак. По прямой до Дубовки отсюда меньше ста километров. Три часа ходу по шоссе в мирное время. И отсюда нам надо срочно убираться. После такого шума сюда скоро пригонят такие силы…. Они же поняли, что мы каким-то образом вооружились. На заводе могут остаться снаряды, но штурмовать Мосток без боезапаса нельзя. Там есть зенитные батареи. Расстреляют в два счета, к окраинам даже не подпустят. Нас теперь везде ждут.

– Ребятки, – старик, опираясь на палку, почесал в затылке, – если вы про ту Дубовку, что на границе со Смоленской областью, так я ее знаю. У меня зять там в прошлом году на киномеханика учился. Курсы какие-то приезжали. Выездные, что ли, назывались. Они по райцентрам ездили да по большим селам. Показывали, как кино крутить, куда чего включать. И даже документ давали в виде свидетельства. Мол, умеет, обучен и можно доверить сложную технику человеку. Может крутить кино.

– Дед, про кино очень интересно, – перебил старика Шубин. – А толковое что-нибудь сказать можешь? По военной линии.

– Так я к тому и клоню. По военной, сынок, по военной. Дорожка туда есть напрямки. Вам же теперь, после этого шума, на шоссе носа совать нельзя. А лесом можно. У нас полуторки с зерном ходили лесом до войны.

Оказалось, что лесная дорога уходила с самого края поля. Буквально в сотне метров от первого подбитого немецкого танка. Соколов засомневался. Ведь оставшиеся в живых немцы, операторы, которые фильм снимать пытались, могут рассказать потом, куда делись «традцатьчетверки».

Подпольщики переглянулись со смехом. Они видели оборудованные площадки и вышки на краю леса. Таких было три. Брошенная разбитая аппаратура, и никого. Скорее всего, «киношники» уже далеко отсюда.

Соколов и командиры танков склонились над картой. Лесная дорога, о который говорил старик, была обозначена только в одном месте. Ее не было на карте в районе Русинки. Она появлялась возле железной дороги километрах в тридцати от поселка возле переезда.

Через несколько минут, поблагодарив старика, танкисты развернули машины и ушли в поле. Тросами подцепили немецкую подбитую машину, а после того как последняя «тридцатьчетверка» спустилась в овражек и скрылась в лесу, немецкий танк подтащили и перекрыли им дорогу.

Соколов сидел в люке с биноклем наготове, но густой лес не позволял видеть того, что было впереди хотя бы метрах в ста. Почти сразу лейтенант понял, почему эта дорога, по которой, по словам старика, до войны ездили даже грузовики, не отмечена на крупномасштабной карте. Ее накатали машинами до закрытой высоковольтной трассы. Начинали тянуть линию электропередачи, а потом произошла перетрассировка, и готовую расчищенную просеку просто бросили, а столбы пошли другим маршрутом. И в лесу осталась потенциальная дорога длиной километров в десять. Потом ее пересекала другая грунтовая дорога, которая уже была отмечена на картах, по ней можно было выйти к железной дороге или к шоссе. Но старик уверяет, что лесом можно доехать до самой Дубовки. Стоило попробовать. В любом случае безоружным танкам надо как можно дальше уйти от Русинки.

За год просека заросла древесным подростом, но молодые тонкие стволики легко ложились под танковые гусеницы. Когда просека закончилась и колонну снова обступил густой лес, Соколов приказал сбавить скорость.

– Командир, – послышался в шлемофоне голос Логунова, – немцы могут послать самолет-разведчик. Кто-то же удрал из них, наверное, уже сообщили, что мы там натворили.

– Да, Василий Иванович, – отозвался Соколов. – Я тоже подумал.

Сдвинув на затылок шлемофон, Алексей старался прислушаться к окружающим звукам. Танки за спиной мерно урчали двигателями, переваливаясь на неровностях грунтовой дороги. Пока они шли глухим лесом, немецкие машины им не попадались. Но что будет впереди?

И вот над головой отчетливо стал слышен звук авиационного мотора. Это был истребитель. Он прошел над лесом совсем низко и исчез впереди. Сейчас он сделает круг, развернется и пройдет над лесной дорогой. С первого раза летчик на такой скорости мог ее и не заметить, но во второй раз ему может повезти.

– Внимание, я «Семерка»! – передал Соколов по рации. – Всем «стой»! Машины в лес, под деревья. Быстро!

Танки остановились. Командиры машин выпрыгивали из люков, отбегали к кромке леса и жестами подавали знаки механикам, помогая загнать танки под деревья. Одна, вторая… и вот уже все семь «тридцатьчетверок» укрылись под кронами.

Соколов слушал, сняв шлемофон. Самолет снова прошел в стороне и уже чуть выше. Снова несколько минут тишины. Потом далекий гул стал нарастать. И теперь немецкий истребитель, мелькнув крестами на крыльях, прошел над самой лесной дорогой.

Заметил или нет? «Если еще раз пройдет или улетит сразу, значит, заметил», – подумал Алексей.

Но самолет не улетал. Он кружил неподалеку, звук его мотора то приближался, то звучал совсем далеко. Наверное, летчик обследовал лесной массив квадрат за квадратом, опускаясь к самым кронам в подозрительных местах.

Минут через тридцать звук мотора в очередной раз удалился и больше не возвращался.

Соколов воспользовался вынужденной передышкой, чтобы снова собрать командиров танков. Сержанты были для него людьми новыми, в бою толком не испытанными. Один бой – еще не показатель. Он беспокоился о том, как командиры танков поведут себя в более серьезной ситуации, хотел убедиться, четко ли понимают поставленную задачу и готовы ли рисковать при ее выполнении.

Разложив карту на траве, лейтенант присел на корточки. Сержанты опустились рядом с ним.

– Мы прошли половину пути и сейчас находимся вот в этой точке, – заговорил Соколов, показывая на карте положение группы. – Немцы нас явно ищут, но мы этого ожидали. Ищут они нас по всем направлениям, доказательство тому – недавний самолет над лесом. Дороги наверняка прочесываются, выставляются заслоны. Думаю, что немецкое командование понимает, что у нас боеприпасов не так много. Не могли мы запастись полным боекомплектом для семи танков. Поэтому полноценного боя они не ждут и предполагают, что мы постараемся идти скрытно.

– На западе они нас точно ждать не станут, – сказал Шубин.

– Не станут, да и смысла нам нет уходить так далеко от линии фронта, старшина. Долго мы такой большой группой не продержимся.

– Лейтенант знает, что говорит, – поддержал Соколова Логинов. – Мы уже участвовали в одном рейде. И за нами хвостом уже ходили и хороводы вокруг нас водили. А лейтенант нас вывел.

Танкисты посмотрели на Логинова. Многие уже знали о его опыте, о том, что он прошел Финскую войну. Его мнение заслуживало доверия. Если такой опытный танкист, как Логинов, говорил, что молодому лейтенанту, который только в июне закончил танковую школу, можно верить, то они будут верить.

Соколов молча отметил поддержку своего сержанта, продолжая напряженно думать. Командиры танков молчали. Опыта у большинства было очень мало. И если в бою они хоть что-то умели, проявляли инициативу во время атаки или маневра, то в более сложных условиях могли растеряться.

– Значит, так. – Соколов постарался говорить уверенным тоном. – Двигаемся дальше по лесной дороге. Не доходя до развилки, останавливаемся. Там места могут быть более оживленные, редколесье, есть мелкие деревушки, а в них могут оказаться немцы. Обходить развилку будем юго-западнее, перелесками. Вот в этом массиве остановимся и проведем разведку. Дальнейшее решение примем там. Есть у кого предложения?

– Разрешите, товарищ младший лейтенант? – неожиданно раздался голос Бабенко.

– Да, Семен Михайлович, – немного удивленный, Соколов кивнул, пряча карту в карман комбинезона.

– Знаете, когда конструктор нашего танка Михаил Ильич Кошкин в феврале 1940 года изготовил два опытных образца, он решил доказать, что эта конструкция заслуживает внимания. Он ведь тогда не согласовывал конструктивные изменения в этой разработке, и вообще КБ тогда усиленно занималось модернизацией БТ-7.

– Семен Михайлович, – перебил Бабенко лейтенант, – давайте короче. В чем суть вашего предложения?

– Так я и говорю, товарищ младший лейтенант, – заторопился инженер. – Он зимой погнал в пробный пробег из Харькова в Москву два этих опытных образца. Своим ходом погнал. А танк новый, секретность же нужна. Так вот, они скрывали очертания танка простым способом. Разворачивали башню назад, опускали ствол пушки почти на мотор. А башню накрывали брезентом. А под брезент клали шесты, доски, солому набивали, чтобы не угадать было со стороны, что это за агрегат едет.

– Точно, – догадался Логунов, – а у нас звезды на башнях, номера большими цифрами, которые немцам, кстати, хорошо известны. Просто фотокарточка в полный рост с указанием имени, фамилии и семейного положения.

Танкисты заулыбались, настолько простой была мысль. Тем более что стрелять из пушек все равно нечем.

Через пару часов из веток и тонких стволов деревьев удалось собрать каркасы для пяти танков. Каркасы скрепили проволокой, шнурами, а то и просто брезентовыми полосами. Сверху накинули куски брезента, которые имелись почти в каждой машине. В двух танках штатного брезента не было. Этим машинам просто закрыли башни срубленными молодыми деревцами, чтобы не было видно звезд и номеров на корпусе. Выглядели танки, конечно, немного дико, но зато в них не угадывались известные немцам очертания Т-34.

– Может, переждем, а, командир? – подошел к Соколову старшина. – Леса вон какие, где они нас тут искать станут. Немцы же не знают, в какую сторону мы пошли.

– А если знают? – Алексей посмотрел на Шубина и повторил с нажимом: – А если знают? Если проговорился кто-то из жителей Русинки. Под пытками, например. А если кто-то из операторов спрятался в лесу и до последнего не высовывался и видел, какой дорогой ушли русские танки? Еще версии нужны?

– Да нет, зачем, – старшина пожал плечами. – Значит, быстро уходить надо. Единственный вариант? Ну, может, ты и прав, командир. Ладно, тебе решать.

– Да не мне решать, Шубин! – недовольно заговорил Алексей, ухватив старшину за рукав комбинезона – В том и беда, что не мне решать. И ты командир, и другие сержанты тоже командиры. Нельзя просто идти за одним человеком и, разинув рот, ждать его приказов. Инициатива должна быть, сообща нужно воевать, каждый должен вносить свой вклад в победу. Такая теперь война, это же не XIX век, когда одна армия против другой в чистом поле ровными рядами шла. Современная война – маневренная, не всегда численный перевес решает. Понимаешь?

– Да понимаю я, – нахмурился старшина. – В том-то и дело, что понимаю. Потому и подошел. Вам хорошо, городским. Вы и десятилетки позаканчивали, и театры у вас были, и патефоны, наверное, крутили. А я в деревне вырос, у нас кино приезжало два раза за зиму, потому что больше было не пробиться из-за заносов, да летом раза три. Думаешь я старшину за знания получил? Семилетку – и ту едва окончил, хотел в МТС идти работать, все центральная усадьба, а не дальняя бригада. Так, силой характера взял, упорством. Замкомвзвода сделали. А уж когда в запас увольнялся под завязку, старшину присвоили. А что я за командир, только устав и знаю да нарядами распоряжаться могу. А боевого опыта у меня… в душу и в матчасть ее…

– Знаете, Шубин, – улыбнулся Алексей, понимая, что этот разговор старшине очень нужен, – я вот тоже после танковой школы пришел в войска и сразу испугался. Там все просто было. Машины новые, преподаватели опытные, грамотные. И ответственности никакой. А здесь… Люди в подчинении разные. Техника во взводе – половина ремонта требует, нужно через ротного решать, помпотеху доказывать, за эксплуатацию отчитываться, а механиков-водителей не я готовил, они трансмиссию жгут, фрикционы палят до сизого дыма, а отвечать мне. А еще надо на учениях боевые задачи решать с экипажами, а я их две недели как в глаза вижу. Но все бы ничего, а ведь через месяц война началась. И мне пришлось, вот как и вам, учиться сразу и всему. Через кровь, через смерти своих товарищей, глядя в глаза населению оставляемых городов и сел. И страх был, и стыд был. А потом понял я одну вещь. Знаете, какую?

– Какую?

– Надо воевать. Плохо или хорошо, но надо воевать, и само все придет И знания, и опыт, и умение. А не придет, значит, не судьба. Не успею, так хоть умирать будет не стыдно. Я воевал честно и от пули не бегал. Вот и вся истина.

– Как говаривали у нас всегда: взялся за гуж – не говори, что недюж?

– Ну и так можно сказать, – кивнул Соколов. – Умеем, не умеем, это ведь ничего не меняет. Есть враг, есть оружие в наших руках. Вот и все! Идите, Шубин, поторопите свой экипаж, нам пора трогаться.

Старшина кивнул и пошел к своему танку. Потом остановился, повернулся к Соколову:

– А вообще спасибо… За разговор этот.

Еще почти десять километров танки петляли по лесным дорогам, проламывались через кустарник и молодой осинник, чтобы выйти ближе к Дубовке. Соколов смотрел на небо, чувствуя, что еще немного, и начнут опускаться сумерки, а им еще ехать и ехать. А ночью в лес даже на танке лучше не соваться. Свет фар тебя выдаст. Все-таки семь танков с фарами хорошо видно издалека. Или подвеску повредишь о пни.

– Внимание, я «Семерка»! Всем «стой».

Усевшись в люке башни, Соколов сдвинул на затылок шлемофон, давая испарине на лбу высохнуть, и снова развернул карту. Справа – сильно открытая местность. Даже с таким камуфляжем, который они устроили «тридцатьчетверкам», там показываться опасно. Слева – крутые овраги. Там недолго и танк опрокинуть. А впереди хоть и лесистая местность, но, судя по карте, стоит там пилорама и изображено рядом несколько значков нежилых строений. Что там на самом деле сейчас, неизвестно. А если немцы?

– Логунов!

– Я, – отозвался сержант.

– Остаетесь за меня.

– А вы куда, командир? – насторожился командир башни.

– Теща у меня здесь живет, – усмехнулся лейтенант, – на блины приглашала. Только, говорит, ртов с собой много не приводи, а то сметаны на всех не хватит.

– Теща? – хихикнул Бочкин. – А лейтенант у нас не промах. В одном селе девушка, в другом – теща, в третьем – вдовушка какая-нибудь отыщется. Так прохарчеваться все лето можно, а?

– Балабол ты! – грозно сказал Логунов земляку.

– Ты ему рот не затыкай, Василий, – подал снизу голос Бабенко. – У Николая два состояния бывает: он или есть хочет, или языком молоть. Пусть мелет, хоть еды не просит.

– Чего это не прошу? Прошу, – с готовностью заявил Бочкин. – У меня молодой растущий организм.

Соколов слушал перепалку с улыбкой. Как-то неожиданно он почувствовал, что сроднился с этими людьми, стал им верить, понимать их с полуслова, по взглядам даже. Захотелось своим танкистам сказать что-то теплое, ободряющее. Ведь сколько им всего пришлось испытать вместе, смерти в глаза глядели, попрощались уж мысленно друг с другом. И такое было. А вот вместе, и живы. И «Семерка» с нами.

– Омаев, – позвал Соколов ставшего в последнее время молчаливым пулеметчика-радиотелеграфиста.

– Я, – тут же отозвался Руслан.

– Возьми автомат, подсумок с рожками. Пойдешь со мной.

– Есть, – обрадовался чеченец и завозился на своем месте у пулемета.

Они шли почти час, подолгу прислушиваясь и осматривая местность. Омаев почти сразу сбавил шаг, поняв, что его командир не умеет ходить быстро и бесшумно. Чеченец умело выбирал дорогу, так чтобы миновать открытые участки и не попасть на глаза случайному наблюдателю.

Соколов шел и думал, что поступил неправильно. Снова он стал упрекать себя в том, что он плохой командир. Не имел он права идти в разведку. Он должен был послать кого-то из бойцов, а ушел сам. Недоверие к людям? Или неумение доверять и желание все делать самому?

Немцев они не встретили, даже признаков людей или жилья, если верить чеченцу, поблизости не было. Лес становился то гуще, то реже, иногда появлялись обширные поляны, поросшие осокой. Несколько раз они спускались в ложбинки, прикидывая, где лучше проехать танкам. Потом неожиданно Омаев молча взял лейтенанта за локоть и показал вперед. Там среди деревьев хорошо была видна часть потемневшей от времени крыши, крытой толем. Омаев повел носом, приглядываясь. Соколов кивнул ему, чтобы тот шел вперед. Выдержав интервал примерно в десять шагов, лейтенант пошел следом, держа автомат на изготовку.

И только когда они подошли к развалинам вплотную, Соколов почувствовал застарелый запах мокрой гари. Здесь был пожар. Потом угли и золу мочил дождь, она высыхала на солнце и приобретала этот хорошо знакомый специфический запах старого пожарища. Ясно, что людей здесь нет и давно уже не было.

Это почувствовал и Омаев. Он шел свободно и легко, под ногами похрустывал мелкий щебень. Травы было мало, зато из небольшого сада возле развалин вылезло очень много побегов сливы.

Когда-то тут жили и работали люди. Два цеха с низкими потолками, вытяжкой и бункерами для опилок, небольшое двухэтажное деревянное строение, наполовину сгоревшее. Еще одно, высокое строение, оборудованное вытяжкой. Наверное, сушилка для древесины. Все запущенное, заброшенное.

Оставив Омаева на улице, Соколов поднялся на второй этаж деревянного дома в уцелевшей части. Расшатанная лестница с перилами сильно скрипела под ногами, и если бы кто-то со стороны наблюдал за развалинами, лейтенант этими шагами выдал бы себя с головой.

Он посмотрел в бинокль из окна и увидел только кроны деревьев до самой железной дороги далеко на севере. На востоке лес был пореже, среди деревьев в нескольких километрах виднелись железные крыши. Наверное, это и были дубовские склады. Южнее – много открытого пространства и еще одна железнодорожная ветка, подходившая, видимо, к Дубовке.

Можно было считать разведку удачной. Через эту заброшенную пилораму вполне можно проехать, а отсюда до Дубовки уже рукой подать.

Спустившись, Соколов встретил грустно улыбающегося Омаева.

– Ты чего?

– Тут досок осталось столько, что дом построить можно, – сказал Руслан. – Я просто подумал, что вернутся люди после войны, а их работа ждет. Дом сразу вспомнил. У нас большой дом, в два этажа с верандой. У нас семья большая и много родни, и часто все собираемся вместе. И с Кубани приезжает родня с материнской стороны. Она же у меня русская, а чеченец только отец.

– Подожди. Ты сказал, доски?

– Да, и много. Вон там в сушилке и еще в большом цеху. Хорошая доска, стены обшивать можно.

– Показывай!

Досок и правда было очень много. Частью сильно попорчены и покороблены от того, что на них попадала влага через дыры в крыше. Часть оказалась вполне годной и сухой, хоть сейчас баньку отделывай. Соколов сидел на корточках и гладил доски рукой, рассеянно поглядывая по сторонам. Омаев, не понимая, смотрел на лейтенанта.

– Тоже о доме думаете? – наконец спросил он командира.

– И о доме тоже, – кивнул Алексей. – Если учесть, что половина моей взрослой жизни прошла в деревне под Куйбышевом. О доме мы все думаем. А сейчас я придумал, как нам танки замаскировать.

– Досками? – не поверил своим ушам Омаев.

– Именно! – Соколов встал и отряхнул руки. – Слушай приказ, Руслан. Бегом назад, передай Логунову, пусть ведет сюда танки. Той дорогой, что мы с тобой шли. Я буду здесь, осмотрюсь еще. Мы с тобой нашли замечательное место. Столько досок! Мы замаскируем башни наших танков под немецкие. Понял?

Еще задолго до начала сумерек все семь танков стояли между покосившимися строениями пилорамы. Соколов сам убедился, что каждый танк стоит так, что его не будет видно с самолета-разведчика, а потом объяснил командирам машин свою задумку. Нужно просто обшить башню Т-34 досками, сделать ее прямоугольной, с чуть заниженной передней частью. Потом показал бочки со старым отработанным маслом.

Работа закипела. В ход пошли старые гнутые гвозди, которые в основном удавалось распрямить. Иногда танкисты пользовались проволокой, чтобы скрутить доски.

Нарисовав на башнях контуры крестов, наподобие тех, что были на немецких танках, уже в сумерках стали пропитывать доски отработанным маслом, оставляя светлыми только изображения крестов. Лучше было бы просто покрасить, но краски не было ни для «башен», ни для крестов.

Соколов смотрел и морщился. Выглядело все странно и нелепо, но самого главного он все-таки добился. Узнать в этих странных машинах «тридцатьчетверки» было сложно. Человек, который их увидит завтра утром мельком, должен будет досконально разбираться в танках, чтобы понять, что «башни» ненастоящие, что кресты на них странные, что большие катки не такие, как у немецких танков. Понять все это, конечно, можно, но главное – не давать случайным наблюдателям приглядываться. Если уж придется где-то двигаться на виду, это должно быть сделано быстро. Хотя бы без подозрений и излишнего к себе внимания добраться до Дубовки, а там можно весь этот хлам сбросить. Будут снаряды, можно будет не прятаться!

Когда стемнело, Соколов с Шубиным и еще тремя танкистам, которые побывали в лагере военнопленных в Дубовке, нашли защищенный угол в одном из цехов, завесили окно брезентом и разложили карту.

– Лагерь вот здесь, с юга, – стал показывать старшина карандашом на карте. – Нас когда вывозили на грузовике, я видел часть дороги. Из самого лагеря ни хрена не видно, что вокруг делается, а из машины я увидел. Железнодорожную ветку, которая подходит к складам вот отсюда. Ею не пользовались давно, там трава местами, между шпалами и на откосах, высокая. Везли нас на юго-запад сначала, потом на запад. Примерно вот так грунтовка проходит от поселка. На шоссе мы выехали часа через два, а до этого все локти и колени об пол кузова отбили, так трясло и бросало машину. Помните, хлопцы?

– Это точно. Дорога там разбитая вся, но немцы нас везли почему-то там, а не по шоссе, – подтвердили танкисты.

– А может, из-за моста? – предположил Соколов, показывая на карте пересечение шоссе с небольшой речушкой. – Во время боев могли взорвать.

– Лучше бы его починили, – покачал головой старшина. – Тогда бы машины снова шли через мост, а не в объезд. Нам желательно, чтобы пусто здесь было, а то к лагерю не подойдем.

– Слушайте, – Соколов задумался, – а почему немцы не разбираются с оставшимися на складах снарядами и патронами? Почему все это лежит там?

– Нам один из кладовщиков, который потом с нами в одном бараке был, рассказывал, что немцы когда пришли туда, то увидели, сколько осталось, и рукой махнули. Один немецкий генерал там сильно кричал, что этот хлам принимать не будет. Если бы действительно большие склады Красной Армии удалось захватить, как у границы в июне, тогда бы он принял и под охрану взял, а этой мелочью он заниматься не будет. И уехал. А какой-то майоришка ушлый быстро сообразил, что территория обнесена надежным забором и проволокой. Починить немного, и готовый лагерь. Они просто заперли остатки вооружения и боеприпасов и успокоились. Он нам тогда и сказал, что снарядов для танков, патронов, гранат, винтовок, автоматов там осталось много, только большую часть завалило, когда стены рушились. А немцы и не пошли смотреть. Горели как раз склады с амуницией. И ветер был в другую сторону. И вообще, там больше была видимость пожаров. Разрушено много, старые склады, а сгорело мало. И не взрывалось почти ничего. Они ведь разнесены были по видам хранимого имущества.

– Хорошо, завтра выходим вот на этот рубеж, – Соколов обвел на карте карандашом лесной массив, – и в лесу занимаем позицию. Затем проводим разведку и по готовности атакуем лагерь. Делим нашу неполную роту на два взвода по три танка. Первым командует старшина Шубин, вторым – сержант Фадеев. Мой танк остается командирским. Безлошадный экипаж вооружим максимально и десантом на замыкающий танк. Сейчас всем отдыхать. Шубин, выставляете дальнее охранение нашего лагеря. Фадеев, на вашем отделении – охрана танков в ночное время.

Ночь прошла спокойно. Соколов развернул свой танк орудием назад, чтобы встретить возможную погоню со стороны Русинки. Следы семи танков даже в лесу спрятать сложно.

Но немцы не преследовали. Может быть, они не поняли, куда ушли «тридцатьчетверки». Опытный Логунов даже отошел метров на сто по следам танка назад и устроил две мины со взрывателями натяжного действия из обычных ручных гранат и проволоки. Но и эти ловушки ночью не сработали.

Как только над лесом посветлело небо, Соколов объявил общий подъем. «Семерка» пошла головной. В свой и в замыкающий танки лейтенант собрал все боевые снаряды, которые остались. Получилось на головную машину два бронебойных и три осколочно-фугасных. И на замыкающую – один бронебойный и два осколочно-фугасных. Патроны к танковым пулеметам он решил больше не делить. Почти у всех танков осталось по одному диску или чуть меньше. Это фактически несколько длинных очередей, потому что диск был рассчитан на 63 патрона.

Через час после скудного завтрака из остатков сухого пайка и кипятка без заварки и сахара танки снова заворчали двигателями и один за другим двинулись с территории пилорамы. Соколов оглянулся еще раз на чудища, которые шли за его танком колонной, и поморщился. На какие только ухищрения не приходится пускаться, чтобы выбраться из этой ситуации. Семь исправных танков – и почти безоружные.

Он вспомнил вчерашний разговор своего экипажа. Когда он вернулся и лег на брезент возле танка, ребята еще не спали. Они помолчали, стараясь не мешать командиру уснуть, а потом снова завязался разговор.

Самое интересное, что начал его Коля Бочкин – самый молодой и неопытный солдат в экипаже. Лейтенант и не знал, что парень такой романтик. Николай вдруг заговорил, что у них сложилось какое-то братство, как в древности, как какой-нибудь орден монашеский. Почему монашеский, никто не понял. Но Бочкин объявил, что он читал об этом в книжке, название которой не помнит, и вообще это было в детстве. А сейчас до него дошло, что у каждого члена экипажа есть любовь или обязательства, которые не позволяют ему смотреть на других женщин. Логунов, видите ли, влюблен в мать Бочкина, у самого Николая есть девушка в Сибири. У Омаева девушка погибла. Даже у командира – и то, как он понял, появилась любовь, которая осталась в Мостоке под Могилевом.

– Ну ты меня-то в это дело не впутывай, – засмеялся Бабенко. – Я человек холостой и не обремененный обязательствами.

– А ты, Михалыч, – веско добавил Бочкин, – обязан за кампанию с нами нести монашеский обет, а то иначе нет коллектива настоящего. А в коллективе известное дело – все как один должны быть. Один палец высунет, тут же обломают.

– Хана тебе, инженер! – тихо засмеялся Логунов. – До конца войны ты теперь не отвяжешься от этого репья. А я до конца жизни, похоже. Он теперь на каждой остановке в населенном пункте или еще где будет всем объявлять, что мы монахи и женщинами не интересуемся.

– Я вот мамке напишу, как ты в Мостоке на повариху заглядывался, она тебе волосы повыдергает, – медленно, со вкусом проговорил Бочкин.

– Кровопивец, – вздохнул Логунов. – Хуже клопа.

Они еще долго посмеивались и тихонько разговаривали. Под их говор Соколов и уснул. И не видел, не почувствовал даже, как Бабенко подложил ему под голову свернутую куртку. А Логунов прикрыл спящего командира краем брезента. Весь вечер молчал только Руслан Омаев. Это лейтенант хорошо помнил. Тяжело у парня на душе.

Впереди показалось открытое пространство. Соколов тут же перестал вспоминать и приказал сбавить скорость. Танки пошли медленно, на малых оборотах. Оглядевшись, Алексей поднес к глазам бинокль. Так и есть. Грунтовая дорога – широкая и накатанная. И по ней шла немецкая колонна. Приказав своим танкам остановиться, он разглядывал эмблемы на бортах грузовиков. Кажется, какое-то подразделение противохимической защиты. Придется ждать. Эту дорогу никак не преодолеть.

Ждать до бесконечности нельзя и рисковать тоже нежелательно. Пришлось Соколову послать вперед своих безлошадных «десантников». Когда на дороге образовалось приличное «окно», в которое можно проскочить, танкисты подали сигнал, и танки тронулись. Подняв столбы пыли, за которыми их было уже не разглядеть, «тридцатьчетверки» ушли по лесной дороге дальше на восток.

«Здесь открытых пространств почти не будет», – прикидывал Соколов, сверяясь с картой. Через несколько километров лейтенант приказал пересесть своему маленькому десанту на броню «Семерки».

– Шубин, идешь со своим взводом на северо-запад. Твое место на опушке леса между ориентирами «развилка дороги» и «домик лесника». Замаскируйся и жди приказа. Фадеев, по этой просеке идешь до устья оврага на краю леса. На кромку не выходи, там, судя по карте, песчаная почва. Обоим взводам выставить охранение. Я с десантом на разведку.

Глава 9

– Ну что, ребята, готовы? – спросил Соколов четверых танкистов, забравшихся на броню «семерки».

– Готовы, – ответил за всех старший сержант Малышев. – «Шмайсеры», по четыре рожка на каждого, по одной гранате.

– Стрелять из немецких автоматов кому-нибудь из вас приходилось?

– Так точно, – сверкнул черными глазами смуглый танкист. – Рядовой Кашеваров. Я и вот Смирнов. Мы до того, как в плен попали, два дня повоевать успели. Оружие знакомое.

– Хорошо, расскажите остальным об особенностях немецкого автомата: стрелять длинными очередями не стоит. Ствол задирает, и кучности никакой. И как быстро приклад установить и снова сложить. А теперь запоминайте хорошенько. Ваше дело сидеть и крепко держаться. Только одна причина, по которой вы прыгнете с танка, – команда вашего командира старшего сержанта Малышева. Если кто-то упадет или отстанет, действуете по обстановке. В крайнем случае, если потеряетесь, двигайтесь на восток. Тут до линии фронта не так далеко. Ни в коем случае не стрелять без приказа. Наши действия: идем на танке вперед на два с небольшим километра и маскируем машину. Затем осматриваем поселок издалека, разведываем подходы, засекаем огневые точки и определяем систему охраны. Потом или возвращаемся, или вызываем оба взвода к себе для атаки. Все понятно?

– Так точно, – снова ответил за всех Малышев и поудобнее уселся, держась за доску, имитирующую заднюю часть башни.

Соколов спустился в люк. Логунов наблюдал, как Коля Бочкин проверяет в укладках снаряды. Небольшое богатство, но несколько серьезных выстрелов сделать можно, если потребуется. Два бронебойных, три осколочно-фугасных, пять немецких «ненастоящих», которыми в крайнем случае можно заткнуть пулемет в амбразуре ДЗОТа, сбить мотоцикл, да и бронетранспортер повредить с его противопульной броней тоже можно, если знаешь, куда стрелять.

– Ну как вы? – спросил Соколов своих танкистов. – Неприятно идти в бой без боезапаса?

– Непривычно малость, – передернул плечами Логунов. – Вроде как мишенью себя чувствуешь. Но несколько раз огрызнуться есть чем, значит, живем.

– Ты, Коля, как? – спросил лейтенант Бочкина.

– А я – как Василий Иванович, – усмехнулся парень. – Вместе оно спокойнее. Земляки же.

– И почти родственники, – улыбнулся Соколов и похлопал заряжающего по плечу.

Омаев сидел возле рации, покручивая верньеры, слушал эфир. Пустые диски уложены и закреплены как положено, ветошь для протирки пулемета аккуратно сложена в металлический ящик у ног. Молчаливый, сосредоточенный.

Соколов вспомнил, каким Омаев был тогда, когда они только познакомились. Лихой парень, настоящий джигит, несмотря на то что мать у него русская. А вот ведь беда – погибла возлюбленная. Не стало Руслана и Людмилы, над которыми подшучивала вся бригада. И парень замкнулся. Значит, сильно любил, боль в душе не отпускает.

– Омаев, как у тебя? – спросил лейтенант.

– Все в порядке, готов, товарищ младший лейтенант! – поспешно ответил чеченец, как будто очнувшись.

– Зря огонь не открывай, не забывай, если и будет бой, то необычный. Нельзя, как всегда, поливать очередями все, что движется. Понимаешь?

– Так точно, – серьезно кивнул пулеметчик-радиотелеграфист. – Стрелять только в особых случаях, когда возникает непосредственная угроза танку. Например, выбить прислугу артиллерийского орудия, уничтожить солдата с кумулятивной гранатой.

– Правильно, – Соколов перевел взгляд вниз на Бабенко. – Семен Михайлович!

– Все в порядке, я готов, – доложил механик-водитель, и, как всегда, это получилось у него совсем не по-военному. – Машина в порядке, можем трогаться.

– Хорошо. Всем внимание! При движении: Бочкин – наблюдение вперед и вправо, Логунов – вперед и влево. Докладывать обо всем подозрительном и опасном немедленно. Бабенко, заводите.

Заурчал стартер, раскручивая маховик, ровным гулом отозвался двигатель, рыкнул раз-другой, повинуясь действиям механика-водителя. С силой Бабенко передвинул рычаг скорости, и танк, качнувшись, пошел вперед.

«Ну вот, – подумал Соколов, – последний этап на пути домой. Или раздобудем боезапас, или не раздобудем. И останется только сжечь танки и пешком пробираться к своим. Или пытаться пробиться безоружными, но тогда нас рано или поздно немцы сожгут. Машины все равно не спасем, а людей я погублю. И как быть? И ведь не трибунала боюсь, позор страшен, вот в чем штука. Страшнее позора нет ничего».

Поднявшись в люке, Соколов в бинокль стал наблюдать по сторонам, держа в руке карту. Пока было тихо и спокойно, танк шел по редколесью, то спускаясь в низинки, то карабкаясь наверх по склонам. Примерно через километр будет первый проселок, на котором могут быть немцы, а дальше – опять лес. В том лесу и замаскируем «семерку», оттуда и начнем разведку.

Вот и проселок. Соколов приготовился отдать приказ Бабенко остановиться, как вдруг увидел впереди между деревьями двоих немецких солдат. И тут же в шлемофоне послышался напряженный голос Бочкина: «Немцы!»

– Бабенко, на малых вперед. Не дергаться. Когда скажу «стоп» – остановитесь, – Соколов повернул голову к своим десантникам. – Малышев, когда скажу «бей», прыгаете на них. Запомните, нужно убить или захватить в плен без выстрелов.

Что подумали эти два немецких связиста, оставившие у дерева свои велосипеды и перебиравшие руками кабель телефонного провода, проложенный в траве, Соколов не знал. Может быть, они и догадались, что перед ними не свой, немецкий танк. Но лейтенант не дал им опомниться. Да и «шмайсеры» в руках людей в черных комбинезонах, сидевших на броне странной машины, смущали.

– Солдаты, подойдите ко мне! – строго приказал по-немецки Соколов, когда танк, качнувшись, остановился в нескольких шагах от связистов.

Дисциплинированные связисты бросили провод и, все еще настороженно глядя на танк и вооруженных солдат на нем, подошли, поправляя ремни автоматов на плечах.

– Мне нужно попасть в Дубовку, – жестикулируя рукой с зажатой в ней картой, сообщил Соколов. – Но мы, кажется, заблудились.

Немцы замялись, не видя погон и других знаков различия, которые позволили бы определить звание этого человека на башне танка. Слишком молод для офицера, да и для фельдфебеля или унтера тоже. И тем не менее один из них повернулся, протягивая руку в сторону поселка и собираясь дать пояснения, второй глядел на доски, которыми была обшита башня непонятного танка. Похоже, он был более опытным в этой паре или более недоверчивым. Но ждать больше было нельзя, и Соколов вполголоса приказал:

– Бей!

Десантники спрыгнули с брони так быстро, что немец, показывающий дорогу, даже не понял, что на них напали. Его свалили на землю и вырвали из рук автомат. Но второй немец, глядевший с подозрением на танк и людей на нем, успел броситься в сторону. Еще немного, и он бы успел убежать или открыл огонь из автомата.

У Соколова даже похолодело внутри от предчувствия беды, которую накличет лишний шум. Но Кашеваров сделал единственное возможное в данной ситуации. Он в прыжке дотянулся до бросившегося бежать немца и схватил его за ноги. Смирнов мгновенно ударом автомата по голове оглушил немца.

Теперь все замерли, прислушиваясь. Может, эти двое здесь не одни? Может, их тут целый взвод?

Связали немцам руки, забросили пленных на танк, туда же положили велосипеды. Десантникам почти не осталось места, но они все же кое-как забрались на броню. Танк тронулся дальше.

Соколов менял направление движения так, чтобы не ломать деревья и большие ветки. Все-таки след гусениц – это одно, их еще надо разглядеть, понять, в каком направлении шла техника. А когда остаются снесенные корпусом танка деревья, то все понятно даже неопытному человеку.

Еще через час они были на месте. Спустив немцев на землю, десантники стали ждать распоряжений командира. Соколов присел на корточки перед пленными, которых усадили на землю, прислонив спинами к каткам танка. Он достал из нагрудных карманов обоих солдат их солдатские книжки. Фамилия, имя, войсковая часть, звание. Номер части ему ни о чем не говорил.

– Где находится ваша часть? – спросил он по-немецки первого солдата.

Тот со страхом смотрел на своего товарища, все еще находящегося без сознания, на собравшихся вокруг людей, понимая уже, что это русские. Но не понимая, откуда они здесь взялись, ведь пропаганда вовсю трубит, что Красная Армия разгромлена и бежит. А немецкие войска победоносно идут вперед, занимая город за городом. И что скоро, еще до наступления осени, падет сама Москва, а значит, рухнет и Советский Союз.

– Повторяю вопрос: где находится ваша часть? – уже громче, с угрозой в голосе потребовал Соколов.

Рядом затряс головой, приходя в сознание, второй солдат. Он очнулся и сразу понял, что связан, увидел над собой русских и своего товарища, сидящего рядом и тоже связанного. Его реакция была совершенно другой: он стал пытаться развязать руки, подняться на ноги и при этом поносил русских всеми известными ему немецкими ругательствами. Пытавшихся унять его танкистов он бил головой по рукам, пытался даже укусить.

Малышев не стал уговаривать пленного, он просто врезал ему кулаком в челюсть, от чего немец ударился затылком о танковый трак, застонал, но сознания не потерял. Из уголка его рта потекла струйка крови. Наверное, он прикусил собственную губу от удара.

– Уберите его пока подальше отсюда, – приказал Соколов.

Немца схватили под руки и поволокли в небольшой овражек. Первый немец решил, что его товарища потащили убивать, и заговорил быстро и сбивчиво:

– Я все скажу, господин офицер, я буду говорить, господин офицер, не убивайте меня, у меня дома жена и дочь. Я покажу вам фотографию моей семьи, и вы сами поймете, что меня нельзя убивать.

– Да? – удивился лейтенант. – У тебя семья и поэтому тебя нельзя убивать? А зачем ты пришел сюда, на нашу землю? Кто тебя звал? Кто тебе дал право убивать наши семьи? Значит, наших убивать можно, а тебя нельзя?

– Но я никого не убивал, я только связист. Мы тянем связь, понимаете, мы не стреляем.

– А это для чего? – Соколов поднял с земли автомат немца и ткнул им того в лицо так, что раскровянил нос и губу. – Это тебе от волков защищаться? Или в русских людей стрелять? А связь ты тянешь для чего? Для армии, которая пришла убивать наши семьи! Ты такой же убийца, как и весь ваш вермахт и ваш Гитлер, чтобы он сдох еще в утробе своей фашистской матери! Ну, где ваша часть?

– Отдельный батальон связи, господин офицер, – снова заторопился солдат. – Наша рота стоит здесь недалеко в поселке Дубовка, а батальон…

– Какие еще части стоят в Дубовке?

– Господин офицер, – побелел лицом солдат и облизнул пересохшие губы. – Вы понимаете, что я не могу… Я давал присягу, и если я вам выдам эти сведения…

Соколов смотрел на этого перепуганного молодого человека и не испытывал ничего, кроме омерзения. Ты пришел с вражеской армией в чужую страну, так имей мужество умереть как человек, если у тебя есть какая-то идея, за которую ты умереть готов. Просто если у тебя есть за кого или за что умереть. Вот у меня есть за что, думал Алексей, у меня деревня под Куйбышевом, там могила бабушки. А есть еще могилы родителей, только они в Мурманске, где кремировали и похоронили всех погибших участников той экспедиции. У меня есть Оля, и за нее я тоже умру не задумываясь. А ты? Неужели тебе не за что умереть?

Алексей снова взял в руки автомат и, холодно глядя в глаза немца, передернул затвор, загоняя патрон в патронник, потом медленно приставил дуло к животу немца. И стал медленно нажимать на спусковой крючок. Не скажет, просто нажму, и все, думал Соколов, продолжая давить. Как собаку пристрелю.

– Сегодня прибыл батальон химической защиты! – выпалил немец, и по его щекам потекли слезы. Он говорил, шмыгая носом, губы его дрожали, он пытался вытереть лицо рукавом, но связанными руками было не дотянуться до лица. Он говорил, продолжая нелепо дергать руками. Все дергал и дергал, раздражая Соколова своей трусостью.

– Там заброшенные русские склады. То есть ваши склады, я не знаю, что там, их заперли и запретили подходить к ним. Говорили, что там могут быть снаряды и патроны. Рядом лагерь военнопленных… Ваших пленных. А наша рота живет дальше, через две улицы от лагеря. Там есть уцелевшие дома, и мы в них живем. Нас немного, всего сто двадцать человек вместе с водителями автомашин и подъемников. Мы живем в старом общежитии местного завода. А в школе недалеко от нас будет расквартирован химический батальон. Я знаю, наш обер-лейтенант говорил об этом. Они сегодня прибудут.

– Еще какие войска есть в Дубовке?

– Только усиленная рота охраны лагеря. Им приданы проводники со служебными собаками, я видел по эмблемам на рукаве, пулеметный взвод. Больше никого нет.

– Что это за лагерь, почему его там держат?

– Я слышал, как хвалился унтер-офицер из лагеря. Приезжал недавно полковник, который танкистов по лагерям искал. Ему отдали несколько человек, но больше никого из лагеря никуда не переводили. Я больше ничего не знаю, – как-то слишком испуганно втянул голову в плечи солдат.

– Знаешь! – рявкнул Соколов.

– Они… – солдат опустил голову и почти прошептал непослушными губами: – они должны что-то испытывать на людях.

– На пленных? – опешил Соколов, и тут до него дошло. – Что испытывать? Отравляющие вещества?

– Да, – уныло кивнул головой немец.

Алексей вспомнил машины, что шли по дороге вчера. Он еще подумал: что это за химическая часть? Он ведь хорошо видел в бинокль на борту машины эмблему в виде стилизованных золотистых букв JRU на черном фоне.

Танкисты стояли рядом и терпеливо ждали результатов допроса. Никто, кроме Соколова, немецким языком не владел и не понимал, что рассказывает пленный.

Лейтенант достал из кармана комбинезона карту и велел показать на ней, в какой части поселка находится общежитие, в котором расквартированы связисты, и школа, в которую поселят химиков. Немец с удивлением посмотрел на русского офицера, не понимая, что он должен показать, ведь карта не такая подробная, на ней не изображены дома и улицы. Но Соколов снова потребовал хотя бы приблизительно показать и описать, в какой части поселка находятся эти здания.

Подойдя к люку механика-водителя, Алексей облокотился на него локтями и устало потер лицо ладонями.

– Дайте мне свой шлемофон, Семен Михайлович, – попросил он Бабенко.

– Что стряслось? – насторожился механик-водитель. – Что он такого рассказал? На вас лица нет.

– Страшные вещи, – буркнул лейтенант. – Омаев, связь со взводами!

Взяв шлемофон Бабенко, Алексей приложил его к уху, а к горлу прижал ларингофон. Наконец командиры взводов ответили.

– «Второй», «Третий», я – «Семерка». Срочно выдвигайтесь ко мне. Будьте осторожны при пересечении грунтовой дороги. Там могут быть немецкие связисты. Желательно дойти без шума.

– Атаковать будем? – спросил Бабенко тихо, когда Соколов вернул ему шлемофон.

– Да, придется, Семен Михайлович. Ждать нам нечего.

– Что немец-то сказал? – появился рядом с Бабенко Логунов.

– Вчера мы видели на дороге немецкую часть военных химиков. Они шли в Дубовку, к тому самому лагерю, где вас держали. В этом лагере на пленных собираются испытывать химические отравляющие вещества.

Шесть танков подошли к «Семерке» через полтора часа. Поставив свои машины и приказав замаскировать их ветками и молодыми деревцами, встревоженные Шубин и Фадеев прибежали к лейтенанту. Соколов рассказал им о полученных от пленного сведениях и напомнил, что вчера они эту часть военных химиков видели сами, когда те двигались в направлении Дубовки. Он высказал мнение, что атаковать поселок нужно срочно, пока немцы не узнали о советских танках. В Дубовку о них могли сообщить по телефону или по рации из Мостока.

Положив карту на крыло танка, Соколов стал рисовать карандашом на обратной стороне по памяти схему поселка. Все эти полтора часа он просидел на дереве, разглядывая остатки поселка в бинокль. Большая часть зданий погибли во время боев по простой причине – они были деревянными, а застройка поселка была слишком плотная. Пожар уничтожил практически все деревянные здания и часть каменных. Остались те, что стояли особняком. В частности, школа и общежитие завода сельскохозяйственных удобрений.

– Вот смотрите, это склады, – Соколов нарисовал неправильный четырехугольник, вытянутый вдоль маленькой речушки, и провел к нему линию железнодорожной ветки. – Отсюда начинается городская окраина, но она выгорела во время пожаров, когда тут проходили бои. Завод удобрений на северной окраине тоже сгорел, но неподалеку осталось кирпичное общежитие. В нем живут связисты. Вот это парк и озеро. А вот, по эту сторону парка стоит новая кирпичная двухэтажная школа с летней спортивной площадкой. Вот здесь опять сгоревшие дома и здесь. А вот тут у них был центр. Но здесь каменные дома пострадали во время боев. Наверное, в них попадали снаряды. Они для жилья не подойдут. В поселке сейчас около ста двадцати связистов с ручным стрелковым оружием и несколькими единицами транспортной и специальной техники для ремонта и прокладки временной проводной связи. А теперь еще подошел и начал размещаться химический батальон со своей техникой. Они тоже вооружены винтовками и автоматами. Большая часть – это армейские карабины. У химиков тоже пулеметов нет. И гранатами они, я думаю, обеспечены меньше, чем обычная пехотная часть.

– И сколько там этих химиков? – спросил Шубин.

– Не знаю, старшина. И пленные не знают. Я могу только сравнить с численностью наших штатных похожих частей. Это не специальный батальон химических танков и бронемашин. Я видел, какая техника шла по дороге. Это, скорее всего, батальон обеззараживания, предназначенный для обработки местности, оружия и одежды. Он должен состоять из трех рот, оснащенных 15 машинами обеззараживания, административными машинами и машинами снабжения. Судя по тому, что машин было меньше, я думаю, что это не полный батальон, а какой-то специальный. В любом случае это не больше трехсот человек. Даже если мы видели на дороге и не все машины.

– А еще охрана лагеря, – напомнил сержант Фадеев.

– Так точно, – кивнул Соколов. – И еще охрана лагеря. Пленные показали, что лагерь охраняет рота, усиленная подразделением служебных собак и пулеметным взводом. Думаю, что это около ста пятидесяти человек. Пленным немцам можно верить, потому что они рассказали даже про полковника Зоммера, который приезжал и выбирал здесь пленных танкистов. И что ему приходилось ругаться за каждого человека. Ему не очень хотели отдавать людей, потому что самим не хватало, как теперь понятно, для других целей.

– Нет, ребят однозначно надо спасать! – зло сказал Шубин. – Как будем действовать, командир? Танки-то у нас пустые?

– Для начала надо содрать с них доски. Теперь немцы должны видеть очертания «тридцатьчетверок», звезды и номера. Во-вторых, мы сейчас хоть как-то можем вооружить только два танка. У Фадеева пушкари лучше, значит, ему и атаковать охрану, а мы будем создавать массу и пугать количеством. Ну и поможем, конечно, гусеницами. Фадеев, которому мы отдадим все снаряды и патроны к пулеметам, сносит вышки, ломает стены и рвет проволоку с северной стороны лагеря. Здесь и вот здесь, – Соколов показал на карте, – казармы охраны. Шубин со своими тремя танками врывается в пролом и идет вдоль забора, снося вышки с пулеметами по периметру. Главное, это сделать быстро, чтобы пулеметчики не успели открыть огонь по моему десанту и по пленным красноармейцам. Я на своем танке с четырьмя нашими безлошадными десантниками прорываюсь прямо к баракам с пленными. Мы открываем двери, организуем бойцов и вооружаем тем, что отобьем у охраны лагеря. Фадеев ставит танки так, чтобы прикрыть лагерь со стороны поселка, я вывожу ему часть освобожденных пленных с оружием, чтобы поддержать танки и начать отбивать атаки связистов и химиков, если их бросят на нас. Ну и с Шубиным мы ищем танковые выстрелы и патроны для пулеметов. По мере того как будем находить, сменим Фадеева на позиции и отправим укомплектовываться на склады.

– А если там нет снарядов и патронов к нашим пулеметам? – спросил Фадеев.

– Тогда дело наше плохо, сержант. Немцы могут развернуть с шоссе любую подвернувшуюся им войсковую часть и бросить на подавление мятежа. Могут вызвать авиацию. С пустыми танками нам не удержаться. Придется уводить людей в лес, отступать. А у нас будет много раненых. Может быть, посмотрим по ситуации, контратакуем, отобьем несколько машин для раненых, для боеприпасов и уйдем на машинах. Пока загадывать сложно.

– Но не бросать же своих? – хмуро возмутился старшина.

– Об этом и речи нет, – отрицательно покачал Соколов головой.

Через час все имеющиеся боеприпасы были перегружены в три танка под командованием сержанта Фадеева. Всем командирам танков, а также маленькому десанту «безлошадных» была поставлена задача. Каждый знал, в какой момент и что он должен делать.

– По машинам!

Очищенные от деревянного камуфляжа танки выстроились на опушке леса. По команде Соколова пошел вперед второй взвод сержанта Фадеева. Несколько выстрелов немецкими «ненастоящими» снарядами должны были привлечь внимание немцев, заставить их увидеть атакующие поселок советские танки и посеять панику. Следом из леса вышли три танка Шубина и замыкающий танк Соколова с десантом на броне.

Они шли по полю на максимальной скорости. Расстояние от леса до каменного забора бывших складов танки преодолели за несколько минут. Три выстрела осколочно-фугасными снарядами обрушили часть кирпичной стены, ворота и столбы танки Фадеева снесли гусеницами. Рухнула вышка с прожектором, начали стрекотать танковые пулеметы, в ответ в нескольких местах раздались винтовочные выстрелы, послышался сухой стрекот «шмайсеров», потом начали бить немецкие пулеметы. В большой проем на месте ворот ворвались танки Шубина и понеслись по периметру, ломая деревянные столбы внутреннего ограждения с колючей проволокой в несколько рядов. Еще одна пулеметная вышка с прожектором упала, подняв столб пыли. Танки Фадеева блокировали остатки охраны в их казармах, расстреливая из пушек низкие каменные бараки и поливая их пулеметным огнем.

Танк Соколова вошел на территорию складов последним. Охрана яростно отстреливалась, и лейтенант понял почему.

– Двойка, я Семерка. Выпусти их! Ты блокировал им пути отхода. Отойди назад к углу забора, пусть убегают, иначе мы пленных не выведем. Охрана весь двор простреливает, а у тебя снарядов больше нет.

Пришлось «семерку» ставить так, чтобы прикрывать корпусом танка ворота крайнего барака, в который превратили каменное строение склада немцы.

Ссадив с брони десант и выбравшись через нижний люк, Соколов с Омаевым, Логуновым и Бочкиным бросились к дверям. Автоматами они сбили навесные замки, открыли тяжелые двери. Внутри притихли, сгрудившись у деревянных лежаков, пленные красноармейцы. На вошедших смотрели настороженные запавшие глаза.

– Товарищи! – закричал Соколов, пытаясь перекричать звуки стрельбы снаружи. – Мы танкисты Красной Армии! Мы пришли освободить вас!

С громкими возгласами освобожденные пленные кинулись к своим освободителям. Тут же схватили, стали мять в объятиях. Соколова попытались начать подбрасывать вверх от избытка чувств, но вовремя кто-то сообразил, что при низких потолках этого делать не следует. Лейтенант еле успокоил пленных и убедил не подходить к воротам. Снаружи шел бой.

Но вот стрельба прекратилась. Странная тишина повисла в воздухе. Только что были слышны пулеметные очереди, выстрелы пушек, и вдруг тихо, только урчали танковые двигатели да изредка раздавались голоса людей, говоривших… по-русски.

Соколов передал пленных на попечение Шубина, который должен был выяснить, где закрытые склады со снарядами и патронами, а сам, взяв под свое начало около пятидесяти бывших военнопленных, отправился в разгромленные казармы охраны. Почти всем нашлось оружие: карабины, несколько автоматов и три пулемета МГ-34. Захватив ящики с патронами, красноармейцы побежали занимать позиции.

– Ну как там? – спрыгнув с танка, спросил Фадеев. – Получилось найти снаряды?

– Шубин ищет. А пока давай устроим позиции для нашей пехоты. Я привел полсотни человек, вооружил тем, что осталось от охраны. Если не найдем оружия и патронов на складах, то это все наше войско. Думаю, через полчасика нам придется ждать атаки местного гарнизона. У тебя как в танках?

– Пусто. По паре «шутейных» снарядов с ремонтного завода, и все. Пулеметы тоже пустые.

– Ладно, поставь танки так, чтобы они были видны наступающим немцам. Глядишь, испугаются. А еще имей в виду, что они у тебя в любой момент должны сдать назад и освободить место для вооруженных танков Шубина.

Освобожденные пленные устраивали себе стрелковые ячейки среди груды разбитого кирпича – все, что осталось от северо-западной части забора. С задней части двора принесли еще два пулемета, видимо, с упавших вышек. Соколов ходил вдоль позиции, давая советы и размещая стрелков. Три пулемета он поставил в первой линии для фронтального огня, а еще два – на флангах, чтобы открывать огонь, когда немцы прорвутся к самым позициям.

Несколько пуль ударились в битый кирпич, взметая пыль и разбрасывая острые осколки. Соколов лег за груду камней. Прикрываясь бронемашинами, немцы неторопливо приближались со стороны поселка. Темные фигуры перебегали по сторонам улицы, сбивались в кучки за броней своих машин. Наступавшие не спешили. Или хотели понять, кто им противостоит, или просто побаивались нарваться на огонь танков. С бронемашин ударили пулеметы.

– Ну вот и все, – Фадеев положил перед собой автомат и вытер потное лицо рукавом. – Сейчас они поймут, что у нас нет снарядов, и попрут по-серьезному.

– А может, уже и знают, – вдруг дошло до Соколова. – Всем командирам в этих районах, где мы могли появиться, наверняка сообщили, что танки не вооружены. Да и мы здесь вели себя заметно экономно в стрельбе. Те охранники, что ушли, могли рассказать о нашем поведении.

– Ну и крышка нам, – сказал сержант, и его голос потонул в грохоте стрельбы с обеих сторон.

Немцы пошли быстрее, стреляя по баррикаде из кирпича и бревен, бронемашины поливали наших пулеметным огнем. Бывшие пленные отвечали ружейной стрельбой, коротко били два трофейных пулемета, охлаждая пыл немецких солдат. Одна «тридцатьчетверка» выстрелила из пушки. Слабенький снаряд с мягкой головкой ударил в капот бронемашины и, видимо, разбил радиатор. Машина стала, из-под капота повалил серый пар. Атака сразу же захлебнулась. Немцы залегли.

Соколов перебегал от одного края позиции к другому. И все время ему казалось, что он слышит еще какие-то звуки. Неужели Шубин с другой стороны складов тоже ведет бой? Может, к немцам подошло подкрепление? А у Шубина в танках ни снаряда, ни патрона. И безоружных пленных у него там сотни две. Оглядываясь назад, лейтенант все решал, бежать ему к Шубину или нет. Двор со стороны атакующих немцев простреливался полностью, и попытка добежать до первого барака была обречена заведомо. Это единственное, что пока удерживало Соколова от попытки узнать, как дела у старшины.

Но тут до слуха все же донеслись артиллерийские выстрелы. Не просто отдельные выстрелы, а самая настоящая артиллерийская канонада. И звуки эти слышались с северо-востока. Вот и немцы их услышали. Солдаты стали подниматься и, отстреливаясь, пятиться, перебежками отходить за развалины домов. И бронемашины попятились следом за пехотой. Потом немцы побежали. И тут же стали падать, сраженные пулеметным огнем. Два взрыва осколочно-фугасных снарядов – и вторая бронемашина опрокинулась и запылала посреди улицы. Соколов поднялся в полный рост, не веря своим глазам и не зная, что думать.

А на бывшую улицу разрушенного поселка уже вползал танк «КВ» с красной звездой на башне. За ним появился второй, потом третий танк. За развалинами чуть дальше прошли несколько «тридцатьчетверок», преследующих немцев. У головного «КВ» открылся верхний люк, из которого появилась голова танкиста в ребристом шлемофоне.

– Не стрелять! – крикнул Соколов и полез по грудам кирпича наверх. – Фадеев, прикажи никому не стрелять.

Он шел к танку, не веря своим глазам. Какое чудо произошло, кого и за что он должен благодарить? Или это общее наступление Красной Армии по всему фронту? Глупо в это верить, ведь Соколов знал истинное положение на фронтах, оно вряд ли так кардинально изменилось за время его отсутствия.

Из танка выбрался командир в черной кожаной куртке и спрыгнул на землю. Соколов увидел знакомое лицо, несмотря на то что оно было в копоти. Это был майор Хромов, командир его танковой бригады.

– Товарищ майор, – Алексей вскинул руку к шлемофону, отдавая честь, – младший лейтенант Соколов с экипажем пробивается к линии фронта из окружения после боев по защите высоты 71,8.

– Соколов! – Хромов пошел навстречу, вытянув вперед руки. – Черт удачливый, ты бессмертный, что ли? Тебя же убитым посчитали, похоронку хотели послать, да некуда, не в детдом же. Так никому из твоего экипажа и не послали пока.

Схватив лейтенанта за плечи, он смотрел ему в лицо, потом принялся хлопать по плечам.

– А это что у тебя за войско? Ты что, лагерь военнопленных освободил? Или ты сам в нем сидел?

– Никак нет, товарищ майор, пробивался силами семи танков к линии фронта и принял решение освободить этот лагерь. Имелась информация о том, что на наших пленных красноармейцах немцы здесь собирались проводить испытания химического оружия. В поселке со вчерашнего дня стоит батальон химической защиты.

– Всюду успеваешь, Соколов. Ты не поверишь, но и мы здесь за этим же.

Пока бывшие пленные строились на площади возле школы, а сержант Логунов выстраивал в одну линию семь танков сводной роты Соколова, сам Алексей стоял среди командиров механизированной группы майора Хромова. Многие были знакомы с Соколовым, они тут же накинулись на младшего лейтенанта с расспросами.

Хромов остановил веселье и отправил офицеров собирать образцы и документацию. Привели несколько пленных немецких химиков. Майор нахмурился и стал рассказывать.

– Видишь, какое дело, Алексей; немецкие химики еще в 1936 году начали синтезировать у себя в секретных лабораториях отравляющее вещество «табун». В войска оно попало не так давно и нашей разведке известно под названиями «трилон 83», «T83», «D7», Gelan. А тут еще из Германии стали поступать сведения об увеличении объемов производства отравляющих веществ. Появились достоверные разведданные о массовом разворачивании специальных химических вооружений, о проведении интенсивного обучения в частях вермахта. Вплоть до того, что в каждой роте появился специально обученный унтер-офицер в должности химинструктора. А потом мы узнали, что в войска на Восточном фронте начали поступать новые усовершенствованные противогазы и противоипритные костюмы. А запасы отравляющих веществ и химподразделения начали перебрасывать к границе и даже уже на территорию Белоруссии и Украины. У немцев в противотанковых подразделениях усиленно ведется химическая подготовка. Ставка уверена, что Гитлер готов применить химическое оружие, чтобы не затягивать войну. Сопротивление Красной Армии все ожесточеннее, потери вермахт несет неслыханные. Но самое главное, Алексей, в Москве стало известно, что против новых видов отравляющих веществ имевшиеся на вооружении Красной Армии противогазы бессильны. Вон смотри, сколько эти химики привезли с собой наших армейских противогазов. Вот этим они здесь и собирались заняться. Проверить, как наши бойцы в наших противогазах будут выдерживать химическую атаку.

– Сволочи, – процедил Соколов сквозь зубы. – Значит, на территории Германии они испытывать свое химическое оружие не хотят. Сюда привезли.

– Как видишь! – невесело усмехнулся Хромов. – Дома гадить не хотят, а мы для них не люди. Мы получили сообщение об этом подразделении в Дубовке, был предпринят отвлекающий рейд силами механизированной группы по немецким тылам, хотя основным направлением удара была как раз Дубовка. Ну а ты нам здорово помог. Теперь ведь ты во всем виноват, ты напал на лагерь, пробиваясь к своим. А мы случайно здесь оказались. Немцы, может, и не подумают, что мы искали образцы их химического оружия.

– Так точно, товарищ майор, – Соколов вытянулся и приложим руку к шлемофону. – Товарищ майор, прошу принять под ваше командование сводную группу из семи танков и трехсот двадцати шести красноармейцев и сержантов – бывших военнопленных. Бойцы готовы кровью искупить свою вину и сражаться с врагом до последнего вздоха.

– Был ты у меня в бригаде взводным, а теперь вон чуть ли не батальоном командуешь! Орел ты, Соколов! Точнее, Сокол. Слушай приказ, младший лейтенант. Вооружить бойцов трофейным оружием, привести в порядок обмундирование и обувь. Принять трофейную автотехнику и бронемашины. Оставшуюся технику уничтожить. Готовность к маршу в 14.30.

– Есть готовность к маршу в 14.30. Разрешите выполнять?

– Выполняйте… комбат.

Соколов повернулся, как положено по Уставу, держа руку у виска, сделал несколько шагов строевым шагом, а потом перешел на бег.

У «семерки» его ждал экипаж. Алексей обнял своих ребят. Его хлопали по плечам, приставали с расспросами. Соколов замахал рукой, заставив всех замолчать.

– Ребята! Это все понятно, что мы уходим с нашими, что мы снова в составе регулярной армии. Я о другом! Не это главное сейчас. Нам-то все равно, где и как воевать, а вот дома… Понимаете, наши там, в штабе, не успели похоронки на нас разослать! Не успели. Живые мы, ребята! Для наших родных мы – живые!

Сноски

1

Этот случай описывал в своих мемуарах генерал-полковник Эрхард Раус, который в июне 1941 года был полковником и командовал танковой группой в составе 6-й танковой дивизии 41-го танкового корпуса вермахта. Этому эпизоду он посвятил в мемуарах целых 12 страниц. Немцы похоронили экипаж, если верить Раусу, с воинскими почестями.

2

Пост ВНОС – Пост воздушного наблюдения, оповещения и связи.

3

Испытания первых систем ПТР (противотанковых ружей) проходили в СССР еще в 1936–1938 годах, а массовое производство утвержденных образцов началось только в сентябре 1941 года. Но первые образцы ПТР, в основном тульского производства, попадали на фронт уже в июле 1941 года. По некоторым оценкам, до 1000 образцов (в основном опытных).

4

Звание в вермахте, аналогичное полковнику в Красной Армии.

5

Уже к октябрю 1941 года в немецких войсках, по причине собственных огромных потерь в бронетехнике, находилось около 100 советских танков различных типов. С середины 1942 года на вооружение частей, оснащенных трофейными советскими танками, стали поступать машины с германских ремонтных предприятий. В дивизии «Рейх» был сформирован отдельный батальон, на вооружении которого числилось 25 танков Т-34. А в 5-й и 12-й полицейских танковых ротах советские танки Т-70 эксплуатировались до конца 1944 года. Всего за период с июня 1941-го по май 1945 года немецкие войска ввели в строй и использовали в боях с Красной Армией более 300 советских танков.

6

Вы танкисты? А вы офицер, командир? Этих четверых тоже (нем.).

7

Рот Фронт (нем. Rotfront от Rote Front – красный фронт) – интернациональное приветствие, применявшееся в Германии с конца XIX века сначала как рабочее приветствие. После Первой мировой войны жест стал символизировать принадлежность или солидарность с немецким рабочим движением «Рот Фронт», созданным в начале 20-х годов. Самую широкую известность приветствие получило во всем мире как символ борьбы с фашизмом в 30-х годах, во время гражданской войны в Испании. Жест символизировал единство пролетариата всех стран и готовность до конца бороться за победу Интернационала.

Content

Сергей Зверев
Лобовая атака

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Сноски