Том Кокс

Хороший, плохой, пушистый

© Tom Cox, 2013

© Перевод. А. Соколов, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

* * *

Посвящается Джо и Мику

В поведении медведей есть нечто такое, что напоминает нас. У них облик изгоев.

Роуз Тремейн. Меривел: Человек своего времени

Предельная котонасыщенность

Максимальное число кошачьих душ, превышение которого грозит психическому состоянию человека или кота. Например: «Поверь, я забрал бы у тебя этого котенка, но сейчас у меня превышен уровень котонасыщенности».

Котоголодание

Понятие, противоположное котонасыщенности: состояние обескошенности, ведущее к обеднению жизни, когда человек испытывает своеобразный голод по кошачьим лапам. Не путать с Городом Кошачьих Лап — местечком в Северной Дакоте с населением в 301 человек.

«Рейнардин»[1]

Моего кота Джанета стошнило за задней дверью. Незнакомый с ним человек решил бы, что в мой сад с дороги свернула большая цистерна с рвотными массами и расплескала весь свой груз, и теперь Джанет изучает состав продукта. Но меня ему не провести. С самого первого дня, когда десять лет назад Джанет — несмотря на имя, это здоровенный котяра мужского пола — неуклюже вступил в мою жизнь, он проявил себя истинным мастером извержения содержимого желудка, титаном срыгивания. Это не имеет никакого отношения к тому, что последнюю пару лет он болеет. Джанет всегда был таким. Иногда, сидя в нескольких футах от него, я замечаю, что кот начинает изображать движения рэперов группы «Run-D.M.C.» из ремикса 1997 года, и успеваю подсунуть ему под морду разворот газеты или картонную коробку, таким образом предотвратив катастрофу. Но ни один человек не способен семь дней в неделю круглосуточно стоять на антитошнотной вахте. На сей раз кот хотя бы проявил благоразумие и очистил желудок на улице.

— Нет необходимости убирать, — заявила моя приятельница Мэри, указывая на Джанета и итоги его рвоты. Она с другом Уиллом заночевала в моем доме, и их, как и меня, разбудил другой мой кот Ральф, начавший с пяти утра вымяукивать свое имя. — Подожди пару дней, придет лиса и все сожрет.

— Думаешь? — с сомнением произнес я.

— Точно. Лисы всегда подъедают рвоту собаки моей матери.

— Что правда, то правда, — с содроганием кивнул Уилл. Этим жестом он одновременно демонстрировал несокрушимую веру в слова своей подружки и собственное отвращение к пожиранию чужой рвоты.

— Ра-а-а-альф! — провопил Ральф, опровергая наши преждевременные гипотезы, что его утренняя сессия громогласного обнародования собственного имени успела завершиться.

У меня много друзей, которые любят животных, но самые знающие, конечно, Мэри и Уилл. В тот день, когда я с ними познакомился на рынке подержанных пластинок, они сообщили, что накануне весь вечер наблюдали, как оса грызет скамью. Эта информация задала тон нашей дружбы, которая была основана наполовину на восторгах по поводу греческого прогрессивного рока семидесятых годов и на разглядывании фотографий сов и зайцев, сопровождаемом возгласами: «Здорово! Превосходно! Отлично!» Если я выбираюсь на природу, то готов завести дружбу со всяким, у кого четыре ноги или на ком есть перья или шерсть, но что касается интересных фактов, таковыми не владею. Уилл и Мэри другие. Если я планирую с ними прогулку, приходится набрасывать минут сорок пять на их замечания по поводу редкого гриба или особенности какой-нибудь птицы. Меня это вполне устраивает: дышу свежим воздухом, получаю удовольствие от ходьбы и одновременно узнаю много нового. Вчера, например, наблюдая за Мэри, открыл для себя, как выглядит вальдшнеп. Гуляя, она внезапно воскликнула: «Мать честная, ты только посмотри! Это же вальдшнеп!»

Кто бы мог подумать, что Мэри и Уилл станут для меня символами хорошего времени. За полтора года до нашего знакомства, весной 2009 года, я расстался со спутницей, с которой прожил девять лет. Через две недели после этого от невыявленной опухоли мозга скоропостижно скончался один из друзей. А затем я узнал, что у моей бабули — единственной оставшейся в живых из бабушек и дедушек — последняя стадия рака легких. Я остался один в слишком большом для меня доме, где все, как мне казалось, разваливалось на части, с четырьмя из шести кошек, которых мы завели с моей бывшей, Ди. И вот здесь, в провинции Норфолк, где не жил никто из моих близких, до меня стало доходить, что я не очень-то старался обзавестись новыми знакомыми.

С Ди мы решили поделить кошек не поровну, а на треть и две трети: так лучше для самих животных с точки зрения окружающей среды и возможности справиться со стрессом. Иными словами, Ди взяла двух молоденьких, которые друг друга любили. А мне достались четыре старых ворчуна, каждый из которых считал остальных отменными говножуями.

Рыжий франт Ральф, любитель промяукать под окном спальни в пять утра свое имя, жил в постоянном страхе моей металлической сушилки для белья, его оскорблял вид чисто вымытых рук, и он имел обыкновение приносить на спине в дом слизней. Его сильный, жилистый брат Шипли норовил незаконно полакомиться супом, постоянно на всех шипел, но обычно расслаблялся, если его поднимали и переворачивали вниз головой. Неуклюжий Джанет постоянно задевал хвостом зажженные свечи, рискуя подпалить шерсть. У него было слабое сердце и заболевание щитовидной железы. Чтобы он не умер, мне приходилось каждый день ухищряться незаметно скармливать ему две маленькие розовые таблетки.

И наконец — Медведь. Ему перевалило за пятнадцать лет, и в нем было что-то от неугомонного готического поэта. Голос напоминал стенания призрака животного девятнадцатого века, только я никак не мог решить какого. Как и Джанет, в иерархии наших прежних отношений Медведь был котом Ди. Более того, он так и сохранил стигмат любимчика моей бывшей. Хотя меня любил больше — в этом мы были с Ди согласны. Тому свидетельствовали явные признаки: Медведю нравилось устроиться у меня на коленях и, мурлыкая, заглядывать в глаза. Он никогда не забирался в корзину с вещами из прачечной и не гадил точно в карман моего халата и даже не писал мне на ноги, если мы ссорились.

В первые месяцы после разрыва с Ди коты неумолимо напоминали о наших давно угасших отношениях. Их истории были нашими общими, а многочисленные прозвища прозвучали бы фальшиво, если бы я произносил их при посторонних в доме, который делил с ней одной. На карте Норфолка эти четыре зверушки были самыми близкими и болезненными точками под названием «Мы». И, хотел я того или нет, определяли мое первое лето в роли холостяка.

Но затем случилось нечто неожиданное: мне стало комфортнее. Я стал чувствовать себя лучше, свободнее, самим собой. Вместо того чтобы нестись встречаться с разбросанными по всей стране старыми друзьями, попытался познакомиться с новыми, по соседству, и это мне на удивление легко удалось. Я узнал Норфолк и полюбил этот край. Каждый день съедал по яблоку, прекратил принимать витамины в таблетках и хотя бы раз в неделю выбирался на долгую пешую прогулку по окрестностям. Сам не заметил как — впервые за взрослую жизнь — ни разу за год не простудился. В тридцать пять стал стройнее и здоровее, чем в двадцать. И хотя возникли тревоги, что после разрыва с Ди я поддался настроению жить одним моментом, их подавляло возрастающее ощущение счастья. Прошло полтора года, и моя жизнь наполнилась друзьями, танцами, ссорами с котами, попытками что-то отремонтировать своими руками, прогулками на свежем воздухе. Я меньше торчал перед экраном телевизора. Котов, разумеется, детьми не считал, но связь с домом все больше напоминала отношения отца-одиночки с огромным обожаемым проблемным ребенком. Первый из моих домов, который я полюбил. Грубая конструкция начала шестидесятых годов, так называемый дом-перевертыш: кухня не на первом этаже, а на третьем, самом верхнем. Но в нем каждую неделю что-нибудь ломалось. Времена, когда я мог поддерживать его на уровне и покупать новую мебель, остались далеко позади. Но я по ним не скучал, даже удивлялся: неужели это так много для меня значило? Коты здоровы и счастливы, у меня есть теплое, сухое место, где спать, и тихое место, где работать и читать, — вот что самое главное.

Меня обуревало кружившее голову ощущение новых возможностей, когда я просыпался утром один. Но понимал, что эта новизна долго длиться не может, и сколько бы я ни испытывал счастья, оно таит в себе пустоту. До прошлого года я жил с женщиной, наши отношения продолжались почти всю мою взрослую жизнь, и это казалось мне естественным состоянием человека. Однако мне нравилось одиночество. По крайней мере, я так себе твердил.

— Ты не рассказал, как все прошло на прошлой неделе, — обратилась ко мне Мэри.

— Нормально, — ответил я и добавил: — Даже хорошо. Можно сказать, чудесно.

— Значит, собираешься еще с ней встречаться?

— Не исключено. Но скорее всего просто в качестве друга.

— Пижон, — усмехнулся Уилл. — Таких привередливых я еще не видел.

— Знаю, — согласился я. — Настоящий кошмар.

— Ра-а-альф, — мяукнул Ральф.

Последние четырнадцать месяцев я не испытывал недостатка в людях, которые горели желанием отправить меня на свидания, но из этого мало что получалось. И причиной тому чаще всего было мое душевное состояние. Это касалось и Бет, ради которой я в прошлую пятницу сел в поезд и отправился в Лондон. Забавная любительница литературы, соблазнительная брюнетка, она обожала животных и классический рок семидесятых годов и теоретически подходила мне не хуже других. За пару недель до этого мы провели приятный день у реки в Норидже, а затем отправились в художественный музей.

— Если мы и дальше собираемся встречаться, то я должна тебя кое о чем предупредить, — объявила Бет вечером.

Я напрягся, готовясь к неизбежному. Мне за тридцать, найдутся силы принять. Что там у нее: семеро детей от восьми разных отцов? Или она борется за право участвовать в телевизионном реалити-шоу?

— Мой кот Нейл доставляет кое-какие неудобства.

— Вот как? — Я успокоился: успел перевидать на своем веку множество кошек, которые доставляли неудобства.

— Да, он у меня озорник. Недавно мы сидели с соседом по квартире и его подружкой. И вдруг является Нейл и буквально давится, будто у него что-то застряло в горле. Я бросаюсь к нему и вынимаю из пасти использованный презерватив своего соседа. Кончилось тем, что… все вылилось мне на руки.

Признаю, ситуация исключительная, но, по правде говоря, поведение Нейла меня не встревожило, даже когда во время второго свидания темой рассказа Бет стало соитие, внезапное появление кота и интимные части тела ее прежнего приятеля. Понимал: она потрясающая женщина, а я идиот, потому что не стремлюсь к сближению. Но будь она в три раза веселее и привлекательнее и не имей под боком кота, которому доставляет удовольствие жевать презервативы и впиваться когтями в мужские яйца, я и тогда бы уходил со свиданий в том же неопределенном состоянии духа. С настроением человека, год с небольшим назад порвавшего самую главную связь в своей жизни и, буду откровенен, пока не расположенного стремиться к новым серьезным отношениям.

Кроме всего прочего, я не слишком усердствовал сближаться с женщинами, ярыми любительницами кошек, отчасти потому, что в моей натуре все усложнять, отчасти помня о нескольких неприятных инцидентах с энтузиастками-кошатницами из той половины процента, благодаря которым дурная слава закрепилась и за всеми остальными — симпатичными и вполне уравновешенными. И еще не мог избавиться от мысли, что в прошлом, если не считать Ди, меня тянуло только к тем женщинам, кто не любил кошек либо у кого была на них аллергия. Давние дела — можно было бы объяснить случайным совпадением, но мой небольшой опыт одинокого тридцатилетнего мужчины свидетельствовал о другом. Вот, например, разговор, состоявшийся с привлекательной ирландкой с телевидения, которая в перерыве музыкального фестиваля в Саффолке брала у моего приятеля интервью для программы «Глас народа».

Я: Кого вы слушали в эти выходные?

Привлекательная ирландка: «Black Mauntain». Они лучше всех.

Я: Да, мне тоже очень понравилось. За год ходил на их выступления три раза.

Привлекательная ирландка: Я тоже. Обожаю стоунер-рок семидесятых. Кстати, мне понравились ваши брюки. Чем вы зарабатываете себе на жизнь?

Я: Пишу книги и веду пару газетных колонок.

Привлекательная ирландка: Да ну? Круто! И что за книги?

Я: Разные. Две последние главным образом о кошках.

Привлекательная ирландка: О кошках?

Я: Да. И еще две о гольфе.

Привлекательная ирландка: О гольфе? Странно! Ненавижу кошек! Они такие противные!

Кого я пытался одурачить? Конечно, мне не удастся жить счастливо бок о бок с женщиной, активно не любящей кошек или хотя бы ворчливо их терпящей. Мне приходилось встречать потрясающих антикошатниц, но, как правило, те, кто ненавидит кошек, стараются все подмять под себя и уверены, что мир обязан им своим существованием. Другие должны им во всем уступать, как бы дурно они сами с ними ни обращались. Черчилль и Рузвельт любили кошек. Гитлер и Наполеон — ненавидели. Разумеется, упрощенный взгляд на вещи, но о многом свидетельствует. Как я могу смотреть кому-то в глаза, если мне заявляют, что не любят кошек? Даже Кате, моей бывшей квартирантке и закоренелой собачнице, нравился Медведь.

— Ральф мне нравится, а Медведя я люблю, — призналась она перед тем, как съехать. — А два других — обыкновенные коты.

Я отвез Уилла и Мэри на железнодорожную станцию в паре миль от своего дома, и мы распрощались. А когда вернулся, обнаружил Шипли вниз головой на большой круглой подушке, которая до того, как навсегда обросла его шерстью, являлась моей. Слева от него на полу сидел Джанет и, как часто в эти дни, тяжело дышал. Я решил не гладить его и не трепать по загривку — не сомневался, что он все еще меня не простил за то, что я напичкал его лекарствами. Процесс занимал двадцать минут. Я хитроумно прятал таблетки в мякиш из индюшачьего мяса, однако одна всегда вываливалась и прилипала то к моей штанине, то к стулу, то к спине другого кота. Медведь в это время находился в том месте, которое, когда я покупал дом, именовалось в документах агентства по продаже недвижимости «балконом», но в последние годы служило его дополнительным жильем под открытым небом.

Стоило мне лечь с книгой на диван, как появился Ральф. В этот день я не доставал сушилку для белья и уже больше часа не мыл рук, поэтому он пребывал в хорошем настроении. «Ра-а-альф!» — крикнул он, забираясь на меня и принимаясь топтать грудь. Хоть Ральф и не воткнул в нее флаг, украшенный лозунгом: «Кошки правят!», мы оба понимали, что на уме у него именно это.

По мере того как человек стареет, такое понятие, как счастье, оценить все труднее. Даже если оно кажется всеобъемлющим, в нем всегда найдутся какие-то прорехи и трещинки. Иногда нахлынет волна грусти. У меня она часто связана с тем, что рядом нет человека, с которым я мог бы поделиться этими котами. Вот как теперь, когда недавно ушли друзья и я остался в доме один. Четыре кота на человека — перебор, явно больше, чем шесть на двоих. Катя это точно угадала. Но четыре мои кота не абсолютная цифра — это два кота плюс очаровательная, сверхчувствительная рок-звезда и пожилой академик, которые лишь случайно оказались ростом всего в один фут и покрыты шерстью. Медведь постоянно ранит мне сердце своими огромными слезящимися глазами и тихим «мяу» — совсем не таким громким, как обычное кошачье мяуканье, но задевающим за душу заключенным в нем главным вопросом. Его можно перевести приблизительно так: «Ну, скажите на милость, почему я кот?» Я купил ему мятную мышку и несколько ломтиков индейки (решил, что примерно в это время день его рождения), но это показалось недостаточным. В глубине души я чувствовал, что он предпочел бы последний роман Джонатана Франзена или новый документальный фильм Вернера Герцога, о котором я слышал много хорошего. Немного нашлось бы в повседневной жизни откровений, поколебавших бы мои основы так же сильно, как если бы открыли способ измерить коэффициент умственного развития Медведя и оказалось бы, что он обыкновенный простак. Я знаком с этим котом более десяти лет и думаю, что изучил его интеллектуальные способности. Даже если ничего не означает его одухотворенное мяуканье и можно объяснить случайностью исчезновения Медведя всякий раз, когда я начинаю подготовку к очередным переменам в доме, и его ласки, когда я болен или мне грустно. Но не приходится сомневаться, что характер Медведя сформировали девять законных кошачьих жизни плюс еще семь или восемь, которые он получил в качестве особого бонуса.

По мимике нельзя найти двух более отличных друг от друга котов, чем Медведь и Ральф. Медведь в постоянной тревоге, о чем свидетельствует выражение его огромных, словно блюдца, глаз. Медведя нашли в пластиковом пакете с братиками и сестричками на крутом повороте шоссе. В детстве он полностью облысел из-за аллергии на блох, а затем шерсть у него снова вылезла из-за аллергии на препараты против блох. Он перенес отравление угарным газом, какой-то дикий драчун прокусил ему горло, и у него развилась астма. Ему оборвали уши, шесть недель Медведь находился в самоволке в Южном Лондоне, десятки раз менял местожительство, и его жестоко гоняла Бисквит, кошка моих соседей, потому что вид кота портил настроение этой любительнице комедийного сериала «Бабе лето». Посмотришь на Медведя и сразу видишь все его прошлые бедствия, а вместе с ними невзгоды остального мира. Если справедливо, что глаза — окна в кошачью душу, то по сравнению с глазами Медведя глаза остальных котов кажутся сделанными из матового стекла.

Несколько месяцев назад мой дом приходили оценивать агенты по продаже недвижимости. Мы с Ди должны были решить, сколько мне следует заплатить, чтобы выкупить ее долю ипотеки. Я вышел заварить чай одному из агентов, а когда вернулся, то заметил, что они с Медведем пристально смотрят друг на друга. У них был вид много лет не встречавшихся давних соперников, один из которых увел у другого вожделенную работу вкупе с любовью его юности.

— Вот это да! Кто это? — спросил агент.

— Медведь, — ответил я.

— Потрясающе! Такое впечатление, что в нем сидит человек.

— Знаю, — кивнул я. — Многие так говорят.

В отличие от других котов Медведь не позволял вселенной праздно вращаться вокруг себя. Он внимательно и с волнением изучал каждую молекулу.

Ральф, наоборот, почти всегда излучал самодовольство: это животное любило себя до такой степени, что, выходя утром на прогулку, заявляло о себе в третьем лице. Но оба они ждали от меня чего-то. Нервничали в присутствии незнакомцев и чего-то у меня просили, только я не мог определить, что именно. Ральф был не из тех котов, которые довольствуются тем, что просто находятся рядом. Когда он забирался ко мне на грудь, то не признавал полумер. Требовал к себе персонального внимания и обожания. В одном отношении это было прекрасно: Ральф, вероятно, являл собой самого величественного из моих котов. Мне прожужжали все уши, твердя, какой он красивый. Ральф же умудрялся дать всем понять, что дарит особое удовольствие, разрешая погладить себя по своим роскошным бакенбардам. Но накопление опыта неизменно сопровождается риском. Подобно Джиму Моррисону на вершине славы группы «The Doors», он представлял парадоксальное соединение красоты и сомнительной личной гигиены. Ральф был из тех котов, которые, если бы им предоставили возможность самим заботиться о себе, были бы окружены роем ненасытных мух, сопровождающих их, как голодные чайки корабли.

Возможно, это объясняется степенью их обожания животного, которое по сути своей являет для них соединение льва и юного Уоррена Битти[2], но к Ральфу постоянно липнет всякая мелкая живность. Последний пример — вторжение на нашу кухню слизней. Разгар зимы и слизни — таких ассоциаций в моей голове никогда не возникало. Но именно в декабре их многоцветная команда поползла в дом через самую большую из множащихся дыр в стене, и они стали нагло попадаться на глаза. Сначала я заметил парочку шевелящихся в раздатчике кошачьего корма — омерзительные безрукие и безногие дети, играющие в жуткой отхожей яме. Спустя неделю обнаружил в миске, куда только что высыпал «Кантри крисп» из коробки, которой дней десять не касался, странную продолговатую коричневую ягоду малины. Но что больше всего возмущало — она шевелилась. Видимо, ознакомившись с другими котами и найдя их неподходящими хозяевами, твари принялись цепляться на спину Ральфа. Неприятное открытие, особенно когда я валялся перед телевизором на диване, а Ральф восседал на мне. Хотя эффект удавалось приглушить, если я представлял, что вижу гарцующую на маленькой лошадке змею.

Джанет — кота так назвали, потому что сорванцы с Ист-Энда, у которых Ди взяла его, заявили, что это кошка, — был моим вторым после Ральфа по неопрятности и отсутствию личной гигиены котом. Или даже первым, если принять версию Кати, что Ральф и Медведь вовсе не коты. Он таскает в дом старые фантики из-под конфет и пакеты из-под чипсов, которые находит плавающими на мелководье в прудике в глубине моего сада. Джанет может принести на своей шкуре целый гербарий разнообразных веток или немалую часть мастики со свежеогрунтованных ворот соседа. Но неухоженный вид — вообще-то не его вина. В юности он был большим, мускулистым котом. Но позапрошлой весной, когда мы расставались с Ди, перенес кризис дисфункции щитовидной железы и настолько похудел, что походил на старую черную тряпку, которой вытирают пыль. Начав принимать лекарства, Джанет прибавил в весе и стал выглядеть лучше, но не таким веселым и беззаботным котом, как раньше. Это особенно заметно во время борцовских схваток, на которые его все еще пытается подбить Шипли. Отношения этих двух моих котов очень похожи на дружбу — нечто вроде связи маленького брата с большим братом, когда маленький брат никак не может понять, почему его большой компаньон предпочитает отправиться на прогулку или снова смотреть «Она написала убийство», а не повозиться на ковре, сцепившись всеми четырьмя лапами.

Из тех моих котов, которые коты, каждый очень социален и любит находиться на людях. Хотя подозреваю, что в случае с Шипли это происходит оттого, что невозможно подчинять себе и запугивать людей, если их нет рядом. Они первыми и часто единственными приветствуют моих гостей. Так случилось, когда через пару недель после визита Мэри и Уилла меня навестил приятель Майкл, хиппи-фолк-музыкант. Стоило ему переступить порог, как Шипли обрушил на него град вопросов. Майклу, который жил в собственном мире, трудно было в них разобраться, но кот, к счастью, вскоре успокоился и занялся страстной любовью с бархатной кепи музыканта, неосторожно оставленной на диване без присмотра.

Многие — и среди них Ди — раньше считали, что Шипли следует поместить в кошачий аналог Борстала[3] или приговорить к трудовой повинности, но я с ними не согласен. Следуя за мной по пятам и грубо попирая мою личность, он пытается сообщить, что нуждается в любви. Надо взять кота на руки и перевернуть вниз головой — и тогда лепите из него все, что угодно. Это мое мнение разделяет обожающая Шипли соседка Дебора.

— Сегодня утром Шипли снова выступил, — обычно сообщает она. — Ругался почем зря, наговорил мне много обидного, но потом мы обнялись, и он успокоился.

Ни Дебора, ни ее муж Дэвид, ни я не переживаем: мы люди и знаем, как за десять секунд превратить Шипли из буяна в ласковое мурлыкающее существо. Но если вы сами из семейства кошачьих, спокойны по характеру или от возраста, если физически не в состоянии перевернуть дебошира вверх ногами, то его постоянное присутствие может показаться утомительным. Ральф достаточно крепок и, наверное, сумел бы перевернуть Шипли, однако терпит его дурачества. Но если тот особенно расходится, показывает, кто из них сильнее, и невозмутимо лупит головой о ближайшую твердую поверхность. Медведь, не терпящий прямых проявлений насилия, старается не попасться на пути. Джанет, некогда бурно приветствовавший его выпады, теперь в раздражении предпочитает скрыться в каком-нибудь тихом уголке.

* * *

В следующем месяце выпал снег — досадно, потому что, по совету Мэри, я несколько недель нарочно не убирал все, что перед задней дверью натошнил Джанет. Дело обернулось спором с Мэри и Уиллом: я поставил десять фунтов на то, что остатки субстанции останутся нетронутыми до Пасхи. Меня заинтересовало, как долго рвотные массы способны сохраниться в дикой природе. Но основная причина, почему я решил оставлять их неубранными, — желание познакомиться и, если возможно, подружиться с лисой, научиться видеть хорошее в дурном, не обращая внимания на изъяны ее характера: склонность к поеданию рвоты других животных.

Лисы к нам давно не заглядывали. Лет десять, с тех пор как Джанет подружился с одной из них в городском саду на юго-востоке Лондона, где находилась моя прежняя квартира. Жалкое на вид существо, похожее на лису не более, чем выброшенная в сточную канаву лисья шкура. Но Джанет с радостью просиживал рядом с ней на газоне — ничего не делая, просто проводя время. Его поведение мне показалось демонстративно недискриминационным по отношению к бедному старикану — ведь кот в ту пору был в расцвете сил и, если бы захотел, мог бы легко завоевать уважение гораздо более крепкого и энергичного альфа-зверя.

Теперь Джанет сам напоминает ту старую лису, которая наверняка давно удалилась в великую небесную нору. Я иногда слышу, как Джанет храбро защищает дом от незваных чужих котов, но, когда глажу, чувствую, какая слабая у него спина, и замечаю, насколько он стал капризнее, особенно во время кормежки. Порой пятится и вообще ничего не ест. Как бы я хотел объяснить, что даю ему лекарство для его же блага. К концу 2010 года фраза: «Я даю это тебе, потому что люблю тебя и не хочу, чтобы ты умер» — поднялась на первое место в списке тех, которые я желал бы научиться переводить на кошачий язык, и поднялась над такими классическими, как: «Перестань сверлить меня взглядом» или «Это морковка. Тебе она не нравится».

В отличие от Медведя, Ральфа и Шипли Джанет как будто не умел выплескивать на меня свои причуды и нервозность. Если у котов существует такое психическое состояние, как навязчивый страх — а я считаю, что оно существует, — Джанет его начисто лишен. Но если сравнить его с Медведем, начинаешь понимать, что в кошачьем мире опровергается мнение, будто тревоги ускоряют старение. В свои тринадцать лет Джанет моложе Медведя на три года. Когда я познакомился с Медведем, у того во внешности уже было нечто от морщинистого гнома, но теперь он кажется моложавее Джанета.

— Как по-вашему, сколько ему лет? Попробуйте, догадайтесь, — задаю я вопрос тем, кто впервые видит Медведя.

И нередко получаю ответ: «Пять? Или шесть? Ну никак не больше восьми».

Однако надо смотреть правде в глаза: со мной живут два очень пожилых кота. И еще два, которые давно вступили в пору среднего возраста. В конце января я отнес к ветеринару второго по старшинству кота, чтобы ему сделали очередной анализ крови. Новый ветеринар говорил с сильным шведским акцентом (все ветеринары, которые лечили моих котов, говорили с каким-то акцентом). Сказал, что Джанет немного похудел, но беспокоиться, вероятно, не следует. Когда я ехал домой, хлынул дождь и смыл снег с улиц. Днем с тропинки за задней дверью исчезли последние остатки, но, как ни странно, рвота была на месте. Только теперь по краям появился зеленый оттенок, словно пятно стремилось распространиться дальше. И кто-то из котов — наверное, Шипли или Ральф, наши охотники на грызунов, — оставил неподалеку пару мышиных трупиков. Лисы исчезли. Куда же они запропастились?

С тех пор как я превратился в холостяка с котами, мою жизнь можно рассматривать с двух точек зрения. Первая: я еще молод (моложав), не обременен финансовыми или эмоциональными трудностями в лице детей от прошлых отношений, у меня есть собственный хороший дом в красивейшей части страны и любимая работа. Я могу заниматься всем чем угодно! Вторая: у меня мало денег, поскольку я выкупил долю ипотеки своей бывшей партнерши, две отрасли, приносящие мне доход, — издательское дело и журналистика — в кризисе, и я провожу дни, убирая мелких мертвых зверьков и ухаживая за больным побольше, чье состояние резко ограничивает время моих отлучек из дома. Если быть честным, то заниматься чем угодно отнюдь не в моей власти.

За те три месяца, что за задней дверью пролежала кучка кошачьей рвоты, я сильно качнулся из лагеря первой, ветреной точки зрения в сторону второй. Зима началась с чарующей темноты, но затем потянулись недели, и все больше ощущалось их засасывающее влияние. Отцу, сломавшему тринадцать месяцев назад позвоночник, нездоровилось. С тех пор как я любил, минула целая вечность, и я не представлял, познаю ли снова это чувство. Никогда мои друзья так часто не болели и не теряли работу. И в довершение ко всему в начале февраля, согласившись послужить диджеем в баре, я изрядно подпалил себе волосы на свечке в стакане.

Поверьте, случайно сжечь себе волосы — дело вовсе не приятное: во-первых, вы лишаетесь части волос, а во-вторых, если это происходит на людях, надо сохранять достойную мину и не злиться на то, что этот инцидент вызывает у окружающих веселье. Я смеялся с друзьями и незнакомцами, склоняясь в освещенной одними свечами диджейской будке, чтобы найти на пластинке бороздку с началом песни «Were An American Bond» блюз-рокеров «Grand Funk», и вдруг начал подгорать, а затем неистово хлопать себя по голове, надеясь сбить пламя. Еще час я улыбался и шутил, распространяя свой новый фирменный запах. А затем, взглянув в зеркало и обнаружив, что лишился спереди значительной части волос, раскаялся, что смеялся над Джанет, если кот задевал хвостом зажженную свечу или палочку с благовониями.

С тем же настроением и с желанием порадовать кота и побаловать вкусненьким я отправился в зоомагазин на нашей улице и купил «Эпплоз» — кошачий корм настолько высокого качества, что удивляешься, когда узнаешь, что он не подается на специальных гренках с маленьким пакетиком пармезана. Джанет все с энтузиазмом поглотил и, устроившись со мной на диване, громко замурлыкал. Но я сильно сомневался, что он мурлыкал со мной — скорее надо мной, словно хотел спросить: «Ну, и как это нравится тебе?»

На следующий день я встал поздно, потому что накануне съездил в Лондон и вечером вернулся обратно. В поездку надел элегантную широкополую шляпу, скрывшую мою выжженную проплешину. Пара друзей похвалили мой выбор, но в вагоне поезда я заметил маленькую девочку, которая, взглянув на меня, спросила у матери что-то про цирк. Если честно, меня уже мучили опасения, как бы этот видок не пристал ко мне навсегда.

Выйдя из ванной и морщась на отражение своей изуродованной головы в зеркале, я услышал громкий звук, словно с петель пытались сдернуть давно несмазанную дверь. Я поспешил в гостиную и увидел Шипли, настороженно смотревшего в сторону ведущей на верхний этаж дома лестницы. Что-то почуяв, я стал приближаться к ней. Со стороны могло бы показаться, будто я готовлюсь к самому рискованному в мире прыжку в высоту. Мысли путались, но появилось подозрение, что источником звука может быть загнанное кошками существо. Шипли явно спал до того, как раздался шум. Ральф, еще один одержимый жаждой убийства маньяк, почивал наверху. Обогнув угол, я вышел на лестницу и увидел неловко распростертого на двух ступенях Джанета.

Он выглядел так, словно из волосатого котообразного шара выпустили воздух. Подбежав, я успел заметить, что в его глазах погасла искра жизни. Из пасти на лестницу сочилась тонкая струйка крови. Осторожно подняв кошачью лапу, я спрашивал себя, может, это временный паралич, но, хотя ни разу не присутствовал в момент смерти рядом с человеком или животным, понял — Джанет ушел. Он перенес сердечный приступ, и оставалось утешать себя мыслью, что кот недолго испытывал боль, исторгшую из него мучительный крик.

* * *

В предпоследнее лето, перед тем как мы разъехались с Ди, меня мучил кошмар, будто я в одиночку хороню на дожде старого черного кота. Я рассказал Ди о своем сне, и она заверила меня, что этого мне никогда не придется делать. Джанет был ее котом задолго до того, как мы с ней познакомились. И теперь, завернув его в одеяло, я позвонил ей. Но она не ответила. Я оставил слезное голосовое сообщение, объяснив, что случилось с Джанетом.

Ди не перезвонила до вечера. Когда пришло ее ответное голосовое сообщение, я ехал в машине к Кате и нашему приятелю Джейми, который предложил угостить меня в качестве утешения выпивкой. Удивился, что слова Ди прозвучали сочувственно, но не слишком печально, и я не услышал в них приглашения к разговору. Но затем оценил ситуацию. В первые месяцы после расставания с Ди я страшно скучал по двум другим кошкам — Пабло и Бутси. Часто поглядывал на переплет моей первой книги о кошках, и они отвечали мне трепетными, любящими взглядами. Но они находились далеко от меня, и скорее всего я их больше никогда не увижу. Сознательно отстраниться от них было смыслом выживания. Совершенно очевидно, что Ди проделала то же по отношению к другим четырем котам. Она жила на расстоянии более ста миль от меня, и мы вели раздельное существование.

В 1986 году, когда я был еще маленьким, мою вторую кошку Тэбс сбила машина. Оберегая мои чувства, отец запер меня в доме, а сам убрал с обочины трупик и похоронил в саду. Если животные умирают в ветеринарной клинике, врачи, хотя и в гораздо меньшей степени, пусть даже несколько минут, выполняют функции родителей. Но когда кот умирает дома, мы предоставлены сами себе, тем более что в радиусе двадцати миль нет ни одного близкого друга. Признаюсь: так одиноко, как в следующие два часа, мне еще не было никогда в жизни. Я даже подумывал, не зайти ли мне к соседям Деборе и Дэвиду, которые любили Джанета и недавно даже сняли сюжет с его участием — как кот на их террасе удирает от фазана. Но они были на работе. Может, позвонить ветеринару? Мое обращение покажется нелепым. Чего я от него хочу? Местная клиника не располагает санитарами и «Скорой помощью». Набрал номер своей любимой мамы. Та пришла в ужас и начала меня успокаивать.

Я отнес кота за лужайку в конец сада — при этом поразился тому, что в смерти Джанет весил почти столько же, как в лучшие годы, — и зарыл в глубине сада под яблоней. Той самой, по ветвям которой он гонял вверх-вниз наперегонки с Шипли. Подумал: не хоронил ли в этом месте прежний хозяин своих четвероногих питомцев? И вспомнил рассказ Джеки. В прошлом году у нее умерла кошка Марта. Она хоронила ее в такой же сырой день на холме в Пембрукшире, где стоит ее дом, и случайно вырыла скелет брата Марты Артура, которого семь лет назад задавила машина.

— Хорошее я представляла собой зрелище, — говорила Джеки. — С ног до головы в грязи, из глаз текут слезы, с трупом одной кошки и скелетом другой. Повезло еще, что никто рядом не прошел по тропинке.

Я с ужасом и сочувствием подумал о тех, кто одинок. Если у них умирает животное, то в отличие от меня и Джеки их не ободряет мысль, что, хотя они теперь вдалеке от друзей и близких, рано или поздно встретятся с ними, те их поддержат, и им станет легче.

Итак, мой кот умер, начался дождь, рядом со мной никого не было, но в глубине души я не сомневался — могло быть хуже. «Могло быть хуже». Не помню, чтобы в свои первые двадцать пять лет пребывания на планете я когда-либо произносил эту фразу, но, повзрослев, часто повторял ее, словно мантру зрелого возраста. И то, что чувствовал сейчас, было настоящей зрелостью в самой экстремальной ее форме, какой я не испытывал за всю свою жизнь.

Люди придумали много признаков подлинной взрослости. Некоторые утверждают, что это первый автомобиль или потеря невинности. Другие — покупка первого дома или рождение первенца. Для меня это был тот момент, когда вдали от всех близких я один под дождем хоронил кота, которого двадцать минут назад держал на руках и наблюдал, как он умирает. Возвращаясь обратно по склону сада, я заметил, что сверху, из окна гостиной, на меня смотрит Медведь. Большие кошачьи, словно блюдца, глаза, капли дождя на стекле — если бы положить эту сцену на музыку, получился бы заключительный эпизод душераздирающего голливудского фильма. Незнакомые с Медведем наверняка бы решили, будто он горюет. Но он всегда выглядит так. Медведь единственный из известных мне котов, у которых постоянно такое выражение, словно он вот-вот расплачется. Джанета он не любил, но терпел, как терпел бы ранимый интеллектуал банального, легкомысленного собрата. Будет ли он тосковать по Джанету? Не исключено. Но мне кажется, что Медведь каким-то загадочным всеведующим образом уже давно знал, что должно случиться.

Я вошел в дом, сел рядом и в очередной раз удивился, насколько красиво он состарился. Правда, уши выглядели так, словно кончики погрыз огромный кролик, перепутав с черными листьями салата. Но хотя в его глазах таилась печаль, они лучились светом, а шерстка лоснилась сильнее, чем когда я с ним познакомился. Я взял кота на руки, и он крепко прижался ко мне, точно отгораживаясь от смерти. Это, вероятно, не имело никакого отношения к трагизму момента. Медведь всегда льнул к груди тех, кого любил, будто таким образом держался за жизнь.

— Надо же, — однажды сказал мне фолк-музыкант Майкл, некоторое время ухаживавший за котом. — Подобных острых ощущений, как в тот раз, когда впервые приласкал его, я с кошками не испытывал.

Это было десять лет назад, но я до сих пор ежедневно чувствую то же самое.

— Теперь нас осталось четверо, — прошептал я, и кот замурлыкал.

* * *

На следующий день после проведенного с отзывчивыми друзьями вечера в Норидже я заметил нечто странное: рвота за задней дверью исчезла, не оставив ни малейших следов своего долгого пребывания. Мэри и Уилл могут радоваться и считать себя реабилитированными. Но когда она пропала? Уже вчера? Я не знал, потому что вчера, в горе, не обратил внимания. Кто-то скажет: виной всему дождь — смыл рвоту. Но в последние недели прошло несколько ливней, и ничто не менялось. Мне это показалось подозрительным. Вчера у меня за дверью лежала груда рвоты, и по соседству не находилось ни одной голодной лисы, пожелавшей слизнуть ее. Но вот умирает кот, некогда подружившийся с остро нуждавшейся в пище отощавшей старой лисой, и на следующий день я больше не нахожу рвоты.

Вот еще одно утешение наряду с тем, что Джанет страдал недолго. В последующие дни я старался сосредоточиться на этой позитивной мысли: кот наконец воссоединился со своим старым, впрочем, не таким уж и старым, пушистохвостым другом из Лондона. Воображение рисовало картину: покинувшая тело бессмертная душа Джанета карабкается на яблоню и замечает, как бессмертная душа лисы семенит через поляну.

— А ты не спешил, — упрекнула его бессмертная душа лисы.

— Дел было много. Что тебе сказать? Мы часто переезжали. Пришлось очень многое утрясать. Понимаешь, жизнь берет свое, — ответила ей бессмертная душа Джанета.

— По дороге сюда я нашла возле двери очень вкусную рвоту.

— Это из меня, — похвасталась бессмертная душа Джанета.

— Ох, спасибо, — произнесла бессмертная душа лисы. — Очень любезно с твоей стороны. Еще там была парочка полевок. Правда, немного размокших и пожеванных. От одной, по правде сказать, осталась всего мышиная задница.

— Да, — кивнула бессмертная душа кота. — Шипли любит поедать их с морды. Только не спрашивай почему. Он тип со странностями.

— Ладно, не будем задерживаться, — предложила бессмертная душа лисы. — Мне надо тебе очень многое показать.

— Отлично!

— Только будь осторожен, не подпали хвост, когда станем проходить огненную воронку, отделяющую это измерение от другого, — предупредила бессмертная душа лисы. — Подобное случилось со мной в две тысячи втором году, и потребовалось много времени, чтобы нарастить потерянный мех.

— Хорошо.

Прежде чем они ушли, бессмертная душа Джанета помедлила. На морде появилось встревоженное выражение.

— Черт!

— Что-то не так? — спросила бессмертная душа лисы.

— Ты его нагрела ровно на десятку.

Десять закотоведей

Да не будет других богов, кроме тебя самого.

Не убий или, по крайней мере, если собираешься кого-нибудь убить, сыграй сначала в футбол с тем, кого намерен прикончить.

Повторяй как заклинание в любых жизненных ситуациях: «Это клево! Терпеть не могу!»

Не пей воду, которую подают тебе люди. Требуй самую свежую в христианском мире, прямо из-под крана, а если таковой не находится, протестуй тем, что пьешь старую дождевую, подернутую ряской жижу, которая всегда найдется в соседнем саду.

Не обращай внимания на игрушку, если ее купили тебе люди, особенно если она дорогая, но свято храни и часами забавляйся с упаковкой от вышеназванной игрушки.

Забудь отца своего и мать свою как можно скорее после того, как тебя с ними разлучили, а если встретишь на улице, сначала обнюхай их задницы, а затем угрожающе зашипи.

До трех лет непременно с жадностью схарчи хотя бы одну ворованную рыбу, не забыв оставить после трапезы что-нибудь черное и твердое, чтобы требовалось убрать, и всякий раз приходи в неистовое волнение, когда в автокормушку добавляют новый сухой корм, хотя он ничем не отличается от старого.

Не прелюбодействуй, если не считать вполне безгрешного акта со свежевыстиранными вязаными вещами и постельным бельем хозяина.

Не пожелай картонной коробки соседа.

Не забывай правило, что взлеты и падения любви к твоему человеку прямо пропорциональны объему застрявшего в твоей шерсти мусора.

Единственный мужчина

— Оглядываясь назад, я засомневался, — сказал Джейми.

Он, Русс, Эйми и я сидели в нашем любимом пабе в Норидже. Перед нами на столе лежала мышеловка. Джейми и Русс дружили более двадцати лет. Они родились с разницей в один день, и у них была традиция дарить друг другу на день рождения полезные, неромантические подарки. И мышеловка стала очередным таким подарком.

— Нет, нет, потрясающе! — воскликнул Русс. — Я как раз размышлял, есть ли способ поймать ее, не ломая ей хребет.

Три недели назад хомячиха Русса по кличке Бабушка удрала куда-то под доски пола в его доме. Через две недели Руссу предстоял переезд в новое жилье в другом конце города, и он уже отчаялся изловить ее. В теории подарок Джейми, согласно описанию, являл собой «гуманную, альтернативную ловушку» — хорошо продуманное, практичное устройство. Но, начав разбираться, например изучив рисунок на коробке, изображающий мышь в металлической петле, можно было усомниться, что механизм не повредит Бабушке.

— А если привлечь котов Тома? — предложил Джейми. — Дашь на время одного? Ты говорил, они у тебя очень добрые.

Я не рассказывал ни Руссу, ни Джейми, что мои коты лишены звания охотников на мышей. Но не удивился, что они тоже в курсе. Норидж город маленький, и слухи распространяются быстро. Значит, им тоже известно, что Ральф и Шипли больше не уминают за обе щеки полевок и превратились в нечто вроде надежной семейной автобусной компании по перевозке мышей. Со смерти Джанета миновало три месяца, и в течение этого срока я ни разу не нашел на ковре мышиную селезенку и уж тем более не вляпался в нее ногой. В каком-то смысле это показалось мне трогательным: четырнадцать недель сохранялся мораторий на убийство в память о коте, расправлявшемся только с пустыми пакетами из-под чипсов.

Нет, Шипли и Ральф не перестали ловить мышей, но словно потеряли интерес к тому, чтобы их калечить. Выпускали мышей за диванами и шкафами в целости и сохранности как бы с мыслью: «пригодятся на всякий случай». Внутренний дворик больше не служил мышиным мавзолеем. Они следили, чтобы хоть одна неповрежденная мышь всегда находилась в их распоряжении, и стали немного похожи на ведущих детской телепередачи «Флаг отплытия».

Мне не понравилась мысль Джейми предоставить Руссу напрокат котов. Даже учитывая новое отношение Ральфа и Шипли к добыче, охота не обходилась без брака — то сломанная мышиная лапка, то сердечный приступ. Правда, в большинстве случаев мне удавалось вовремя поймать и выпустить жертву на свободу. Я действовал при помощи огромной кофейной кружки, которую получил в подарок в музыкальном магазине компании «Ричер саундс», и коробки из-под диска с фильмом «Вся президентская рать». На заднем плане всегда маячил или развалившийся и усмехающийся Ральф, или Шипли. К кружке из «Ричер саундс» я не испытывал нежных чувств, но коробку из-под диска использовать не собирался, поскольку «Всю президентскую рать» считаю прекрасным фильмом. Просто она первой попалась под руку, когда полгода назад я успешно спас мышь, брошенную Шипли возле стойки с дисками. А затем решил плюнуть на предрассудки. Я настолько наловчился в этом, что стал рассматривать ее как бесплатную вечернюю работу на местную благотворительную организацию.

В моем распоряжении сигнализация, которая дает знать, что мышь на подходе, — особенный мышиный мяу Ральфа. Он отличается от его обычного мяуканья. Настойчивее и — если это только возможно — самодовольнее. Удивительно, как Ральф вообще способен мяукать с поноской в зубах. Будь он по-настоящему умен, придумал бы мяу на разные случаи жизни: когда несет мышь, полевку или водяную курочку.

Я покупаю для Ральфа и Шипли ошейники с большими колокольчиками, чтобы они не могли ловить птиц. К счастью, водяные курочки — редкая добыча, однако неделю назад Ральф умудрился протащить одну из них через кошачий вход и оставил нетронутую у меня в кабинете. Курочка ошарашенно посидела, затем пьяно поплелась по ковру, отмечая свой путь отходами жизнедеятельности. Не сказал бы, что меня это порадовало, но можно найти нечто положительное в оттирании разбросанного по всей комнате липкого птичьего помета — вы получаете поистине разоблачительную оценку тем временам в прошлом, когда вы подобным не занимались.

Острая полемика между моими котами и живностью из сада являлась частью того особенного безумия, какое охватывало Норфолк каждую весну. Безумия, которое гнало старика из нашего городка на кромку озера, где он, бросая корм уткам, кричал: «Подгребайте сюда! Ко мне, ко мне!» Безумия, побудившего рыбака на берегу реки Венсум в Норидже протянуть мне на прошлой неделе фотоаппарат и, размахивая лещем, попросить: «Не могли бы вы меня сфотографировать с этой рыбой?» Курочки, попадавшие в мой сад, — существенный элемент этой истории, как и утята, и олешек мунтжак, с которым Ральф самонадеянно вознамерился сойтись поближе, когда тот прилег отдохнуть за моими зарослями травы. Весной мне этот край нравится сильнее, чем в любое другое время года. Сначала я приезжал сюда весной в отпуск и убедился, что мне хочется здесь жить. После смерти Джанета возникла мысль, не переехать ли снова куда-нибудь еще, но она исчезла, как только за крайними улицами зажелтели на полях всходы рапса, запестрел цветами мой запущенный сад, и в солнечный день потянуло отдохнуть в тени местного собора.

В первые дни после смерти Джанета я с трудом мог избавиться от странного чувства, будто что-то забыл, но не понимал, что именно. Не покидало ощущение: стоит напрячь голову и вспомнить, и Джанет вернется. Чувство, отличное от того, что я испытал в 2002 году после смерти первого кота Брюера — брата Ральфа и Шипли. Я был зол и опустошен. Зол на себя за то, что купил дом рядом с совершенно неподходящей для владельца кошек дорогой. По ней машины мчались на большой скорости, но иногда случались долгие периоды затишья, создававшие ощущение безопасности. Злился на сотрудника тюрьмы, который, переехав Брюера, исчез, предоставив моему доброму соседу спешно, но без надежды везти искалеченное животное к ветеринару. Теперь не было никакой ярости, и чувство утраты, поначалу остро отозвавшееся в груди, постепенно оборачивалось философским пониманием того, что Джанет ушел наилучшим для себя образом. Протяни он еще год или два, и, продолжая дряхлеть, наверное, не был бы счастливым котом.

Но с его смертью в доме образовалась пустота. Словно захудалая гостиница лишилась давно служившего и всеми любимого швейцара — человека, о ком его знакомые могли бы сказать: «Не поверю, что Джимми не стало. То есть его лично я толком не знал, но в каком-то смысле можно утверждать, что он и являлся душой „Гнезда куропатки“».

Я почти смирился, что Джанета больше не было с нами. Правда, наблюдая, как три кота едят из своих мисок, ловил себя на том, что машинально свистел, чтобы позвать четвертого. Какое-то время в кухонном шкафу стояла на три четверти полная бутылочка с его таблетками. Я хотел найти владельца другого кота, у которого тоже гиперфункция щитовидной железы, чтобы отдать ему. Однако тема оказалась непростой. С чего начать? «Эй! У меня в кухонном шкафу есть пирожные с апельсиновым желе. Возьмите штучку. И прихватите в придачу лекарство моего умершего кота».

Мне помогали прогулки. В последующие за смертью Джанета недели я постоянно кружил по просторам Норфолка — бродил по бечевникам[4], мимо шлюзов и руин монастырей, перелезал через заборы, вышагивал по лугам в изношенных прогулочных сапогах, наслаждаясь растворением в стихии и освобождением от физического груза. Иногда мне составляли компанию друзья или Генри, кокер-спаниель моей знакомой Ханны, жившей на нашей улице. Пес напоминал мне Джанета своим легким отношением к миру и пристрастием к стоялой воде. Но и одному мне было тоже хорошо. Нравилась простота и бесцельность прогулок: нет необходимости стараться победить в игре, что-то доказать или вырваться в жизни вперед. Находишься на вольном воздухе и переставляешь ноги ради самого процесса. После прогулки можно почувствовать себя хуже, но со мной в прошлом такого не случалось. Нечто подобное я ощущал в юношеские годы, когда бродил по вотчине комиссии по делам лесного хозяйства, что простиралась за коттеджем родителей, и брал с собой кота своего детства Монти. Твердил себе, будто гуляю, чтобы убить время, пока нет более неотложных дел — интервью с музыкантами рок-групп, — но на самом деле эти прогулки являлись главным событием недели.

— Монти исключительно умный кот, — как всегда, громогласно возвещал отец. — Такого, наверное, больше не сыщешь.

Тон отца подразумевал: если ты кот, то довольно рано в жизни становишься перед выбором — либо тянешь лямку, вовсю работаешь и добиваешься успеха, либо ленишься и общество тебя выбрасывает.

Умерший в 1998 году Монти был не последним котом родителей. Дейзи представляла собой комок застарелых неврозов и служила Монти девчонкой для битья. Она пережила его на девять полных страха лет, постоянно убегая, заслышав громоподобные шаги отца. Изредка одаривая маму крупицами ласки, она так и осталась одинока и водила дружбу только с метелкой из перьев для смахивания пыли, которую родители купили в 1990 году в мэнсфилдском отделении компании «Уилкинсонс». Видимо, Дейзи принимала ее за необыкновенно уживчивого попугая. То, что родители провели последние три с половиной года без кошек, объяснялось золотым стандартом кошачьего поведения Монти. Он был котом-гулякой, самым самоуверенным, серьезным из всех, каких можно найти в викторианских детских историях, и я понимаю, почему родители не захотели заводить после него другого. Но в последние месяцы им явно чего-то не хватало, и, приезжая в их дом, я считал себя обязанным подбивать родителей к переменам. Прошло шесть лет с тех пор, как у меня в последний раз жил котенок. Но со смерти Джанета миновало слишком мало времени, чтобы я решился взять нового. Однако это не означало, что я не готов был взять котенка для них.

— Думаю, время пришло, — говорил я матери.

— Нет, — возражала она. — Я так радуюсь, что в доме чисто.

— Вам от этого будет только лучше.

— Вероятно. Но если я заведу котенка, откуда мне знать, что он хороший?

— Они все хорошие, если с ними нормально обращаться.

— Согласна. Но все равно нет.

Я чувствовал, что стена дает трещину, особенно когда мать приезжала ко мне.

— У тебя слишком много кошек. Хватило бы двух. А вот этого я возьму себе. — Она поднимала Медведя на руки, прижимала к себе, и тот, давно оценив ее интеллект и считая достойной своей любви, позволял приласкать себя в воздушных объятиях. Начинал мурлыкать и цеплялся за нее своими, как у коалы, когтями. — Этот хороший. А Шипли его постоянно обижает.

Шипли не давал прохода Медведю, но я сомневался, что все настолько серьезно, чтобы котов навсегда разделить. Иногда Шипли лупил его по голове, но обычно трусливая агрессия ограничивалась тем, что он сгонял Медведя с теплого местечка, которое присмотрел для себя, или приплясывал перед ним и строил отвратительные рожи заправского кошачьего хулигана. Будучи котом, твердо верившим в принцип непротивления злу, Медведь не отвечал, полагаясь на единственный способ защиты: способность исторгать звук, похожий на тот, что производит небольшой дракон, когда полощет горло топливом для зажигалок.

— И-и-и-и… — говорил Медведю Шипли и приплясывал перед его мордой с такими ужимками, что, будь он человеком и выступая подобным образом в ночном клубе, получил бы по шее.

— А-а-ргл б-а-ргл, — отвечал Медведь и ретировался за диван.

Неприятная сцена, но чаще всего их обмен мнениями дальше не шел.

Но все это не важно. Ведь мы сейчас говорим о Медведе, а он лучший кот во всей вселенной. Когда-то я считал, что все мои коты лучшие, но с объективной точки зрения Медведь — лучший из лучших. Пусть он недавно написал на шторы, а в прежние темные годы случился инцидент с его калом и карманом халата Ди, но в целом нет кота, у которого был бы более располагающий к себе характер, чем у Медведя. Словно в подтверждение тому, у него на груди вечным знаком особой душевности красуется белое пятно в форме кривоватого сердца. Медведь сложное, совершенное существо, и требуется время, чтобы понять его. Мать считает, что готова к этому, но изменит свое мнение, проведя с ним пару дней: кот будет повсюду следовать за ней, в тысячный раз о чем-то спрашивать, и ей никуда не скрыться от вопросительного взгляда его влажных, глубоких глаз. Требуются стальные нервы, чтобы приспособиться к этому. Я знаком с ним более десятка лет, но подчас едва сдерживаюсь, чтобы не сбежать с ящиком особенно крепкого пива в соседний парк после того, как Медведь возникает из ниоткуда рядом с моим стулом и начинает сверлить взглядом. Кроме того, отдать Медведя родителям значило бы нарушить негласный закон. Следующей владелицей кота должна быть моя следующая экс-половина. Таковы правила, и они незыблемы.

Я могу понять, почему родители не склонны заводить нового кота, если только это не такой пацифист, как Медведь. Их сад в последнее время превратился в настоящий рай для всякой дикой живности. В мой тоже заглядывают курочки и мунтжаки, но я так и не сумел наладить с ними отношения, а мать с отцом водят дружбу с рыбами, лягушками, жабами, дроздами и дятлами. Дня не проходит, чтобы мать не прислала мне сообщения о новых эпизодах общения с дикой природой. Иногда действие не ограничивалось территорией рядом с домом: «Наш телефон беспрестанно звонит, но нас никто не вызывает. В нем полно муравьев».

Недавно я заглянул к родителям, и отец отвел меня в сторону:

— Том, могу я с тобой поговорить?

Если отец спрашивает: «Том, могу я с тобой поговорить?», это означает:

а) хочет узнать, подал ли я налоговую декларацию;

б) подготовил ли машину к зиме;

в) решил предостеречь, чтобы, выходя из дома, я опасался всяких ненормальных и психов.

Но на сей раз повестка дня оказалась иной. Отец вывел меня в кладовую и показал на полку, где лежала садовая обувь — отдельные образцы сохранились еще с 1946 года.

— В моем ботинке поселилась жаба, — сообщил он.

Я наклонился и заглянул в его садовые шлепанцы, те самые, без застежек, в которых вопреки предостережениям моей матери отец пятнадцать месяцев назад полез под проливным дождем подрезать деревья и сломал спину. Да, точно: в левом уютно устроилась маленькая зеленовато-коричневая жаба. Она выглядела вполне довольно, я бы сказал, самоуверенно. К мыску была приклеена бумажка со словами: «Там жаба!»

— Написал, чтобы случайно не забыть и не попытаться обуть их, — объяснил отец.

Мы прогулялись по саду, и отец показал мне недавно выращенные цукини. Одним из них он особенно гордился из-за его выгнутой формы. Затем — сеть на пруду, которую установил, чтобы его японских карпов не таскала вороватая цапля.

— Совершеннейшая негодяйка. Даже теперь не может успокоиться, все ходит и ходит.

На прошлой неделе цапля поймала его любимую рыбу по кличке Финн и бросила с высоты ее бездыханное тело. Заметив нарисованные мелом контуры карпа там, где он упал на плитки возле пруда, я понял, что отец тяжело переживает потерю, и не нашел нужных слов утешения.

— Он теперь в лучшем месте.

— Что? В земле под кустом кордилины твоей матери?

— Нет, я имел в виду, на рыбьих небесах, или что там у них есть.

Мы направились к сараю.

— Здесь еще одна жаба, обосновалась на куче компоста. Я накрываю ее одеялом, а на ночь подтыкаю со всех сторон. Ты починил навес над летним садом? Не лазай сам, так погиб Кейт Харрис и его утка Орвилл.

А позже вечером мать накормила меня потрясающе вкусной едой и повторила трижды, чтобы компенсировать то, что я в последнее время к ним редко приезжал. Отец тем временем рассказывал о писателе Мартине Эмисе, который был того же возраста, что и он, и о том, какие, благодаря разному происхождению, у них были различные в жизни возможности.

— Когда Эмису было восемь лет, он наблюдал, как его отец делится мыслями с Филиппом Ларкином[5]. Когда мне было восемь лет, я наблюдал, как мой дядя Кен делится сыром со своей немецкой овчаркой Брюсом.

Когда отец начинал говорить, то часто вспоминал смешной случай, который произошел на прошлой неделе во время их прогулки с матерью.

— Мы прилегли на поле вздремнуть, но разбудила корова, которая принялась меня облизывать. Я уж подумал, что это твоя мать меня целует. Не тут-то было — оказалась Буренка.

Когда мы вымыли тарелки, раздался стук дверного молотка. Я решил, что это Роджер и Би — очень симпатичная пожилая пара. Соседи родителей. Частенько преодолевают на машине сорок ярдов от задней двери до конца своего сада, чтобы выпить чаю в беседке, и иногда по дороге заворачивают навестить моих отца и мать. Но с удивлением увидел сидевшего на крыльце и смотревшего на нас призрака белого котенка.

— Каспер! — воскликнула мать, открыла дверь и, взяв призрака на руки, покрыла его голову поцелуями. — Как поживаешь? Какой ты красавец!

Котенку поцелуи понравились, и это предполагало, что раз он их чувствует, то является существом телесным. Он ухмылялся с таким видом, словно хотел сказать: «Я того заслуживаю».

Я испытующе посмотрел на родителей.

— Ну… да, — протянула мама. — Это Каспер. Живет по-соседству. Научился забираться наверх и колотить лапой по дверному молоточку.

Я почесал Касперу голову. Оценивая меня, он лениво поднял голову. Его взгляд отличался от проникавшего в душу взгляда Медведя. Каспер сонно определял мое место в мире, будто мое лицо представляло для него всего лишь очередное явление расплывчатой, доселе неизвестной, но приятной плоти. Котенок казался простофилей, был полон доверия и не сомневался в своей роли в мироздании. В нем было нечто знакомое, хотя сначала я не мог определить, что именно. Но вскоре меня осенило: если добавить несколько рыжеватых пятен, получится копия четырех-пятимесячного Монти. Та же аура самоуверенности, до такой степени сильной, что, будь он человеком, в его гардеробе заняли бы достойное место бриджи.

Мама капнула Касперу немного сливок, и он с энтузиазмом слизнул их.

— Знаю, не следует этого делать, — сказала она. — Но я редко его балую. О, смотри, он оставил мне свое сердце!

Там, где котенок лизал угощение, остался узор — классическое изображение любящего сердца. Это производило впечатление, но на меня, наверное, меньше, чем на других, — ведь со мной живет кот, у которого на шкурке есть пятно в виде сердца.

Следующие несколько недель мне постоянно приходили по электронной почте от мамы фотографии с похождениями Каспера в родительском саду. Каспер шествует через лужайку с таким видом, словно опаздывает на важную презентацию. Каспер умывается, а на заднем плане отец колет дрова. Каспер на дереве смотрит на родительский огород, будто не сомневаясь, что это он, а не кто-нибудь другой, засадил грядки и окучивал картофель. Мать посылала и другие фото, но иногда и в них проглядывалась подсознательная тема Каспера. Получив изображение лоскутного одеяла, я не сразу оценил аккуратность шитья и цветовую гамму, потому что на нем развалился белый кот.

Прошел, таким образом, месяц, и я решил, что пора серьезно поговорить с матерью.

— Сейчас позову. Она вышла на улицу с Монти. А я опять заснул в компосте.

— Подожди, что ты сказал?

— Сказал, что заснул в компосте.

— Нет, перед этим.

— Что она вышла на улицу с Каспером.

— Но ты сказал, что она вышла с Монти.

— Разве? Странно. Тот кот очень был хорош. Таких немного.

— Все прекрасно складывается, — сообщила мне мать через несколько минут. — Он иногда заглядывает, и мы милуемся. Но я не собираюсь тратиться на кошачью еду и жертвовать временем, оттирая кошачьи следы и прочие прелести.

Я задавал себе вопрос, откровенна ли мать сама с собой? Когда она приезжала ко мне на прошлой неделе, я заметил белый волосок на ее черном свитере.

— Ты уверена, что это лучше, чем взять себе кота? По улицам бродит много милых беспризорных, которые с радостью отдадут свое сердце твоим сливкам.

— Было бы чудесно. Но мне нужен только такой же замечательный, как Монти. Извини, я хотела сказать, как Каспер. А как я узнаю, что он такой?

* * *

Я беспокоился, что родители слишком привязываются к соседскому коту — все могло закончиться слезами. Но у меня появился план с дальним прицелом. Разработка его многих элементов требовала определенного времени, но я над этим трудился.

Со времени смерти Джанета я заметил, что наверху моего перевернутого вверх ногами дома происходит нечто странное. Заходя утром в кухню, обнаруживал, что исчезал кошачий корм, причем в гораздо большем объеме, чем могли съесть мои коты. Человек, обладающий воображением, мог бы представить, как корм волшебным образом перемещается из раздатчика прямо в невидимый огромный желудок. Доставая купленную накануне буханку хлеба, видел, что упаковка разорвана и кончик покусан. Затем, перебирая коллекцию виниловых пластинок, чтобы найти альбом Билла Уизерса 1972 года «Still Bill», обратил внимание, что он покрыт вязкой желтой субстанцией. На следующее утро то же самое случилось с грифельной доской, на которой я записывал то, что требовалось купить на неделю. Критические потеки пересекали слова «кондиционер для ткани».

Даже если бы я искренне верил в мир привидений, то все равно бы не согласился, что это проделки духа Джанета. Кот не писал где попало при жизни, и если бы решил облить пластинку, то выбрал бы из тех, которые на этом свете раздражали его слух, — «Freball» или первый долгоиграющий альбом группы «Urial Heep». Мои сомнения подтвердились, когда неделей позже я поднялся в кухню выпить воды и застал там рыжего кота, воровато поедающего корм из раздатчика. Вы можете возразить, что «воровато» — неподходящее слово для действия, производящего столько шума — хрум-зрум-хрум, — но ведь он же тайком проник в мой дом и, будучи застуканным на месте преступления, немедленно дал деру.

С тех пор я начал следить, не появится ли снова рыжий грабитель, но он принимал меры предосторожности и планировал набеги так, чтобы не столкнуться со мной — когда я спал или смотрел внизу телевизор. Если же я все-таки заставал его, несся прочь стрелой, перескакивая через перила и других котов и не давая себя разглядеть. Я пытался его издалека фотографировать — когда он высовывал голову из-за нижней лестницы, или, остановившись, оборачивался посмотреть на меня с явным сожалением, или скатывался по ступеням сада — но сделанные телефоном снимки получались размазанными. Я даже начал сомневаться, что дело вовсе не в качестве снимков, а очень размазанный сам кот.

Выполнение плана потребовало больше времени, чем я рассчитывал. Если сумею подружиться с этим котом и исправить его поведение, то смогу предстать на пороге матери и, подарив в качестве средства восстановления в рядах кошатниц, отвлечь от Каспера. Первым шагом было терпеливое приручение и присвоение мохнатого беспризорника. Для начала надо было понять, каков он собой. Наблюдая за его манерами, я сделал вывод, что, если мой план удастся, это не будет кражей чужого кота. Если он даже и чей-то, то совершенно заброшенный. Кот был постоянно голоден и каждую ночь жалобно мяукал под дверью. Его голос напоминал голос Рода Стюарта, как это часто бывает у рыжих котов, с той лишь разницей, что в нашем случае он больше походил на шум, который производил бы Род Стюарт, если бы его заставили петь после недавно перенесенного свиного гриппа.

— Эндрю! — тихо позвал я, открывая дверь и протягивая ему кошачье печенье. Издалека он выглядел как Эндрю — та же аура, что у других Эндрю, у которых множество знакомых и которые очень пунктуальны.

— И-и-и-и! — завопил откуда-то из темноты Эндрю и пропал.

Он явно предпочитал вести дела на своих условиях: хотел получать от меня корм, но без того, чтобы пострадала его гордость, потому что принимает подачку. Однако мы оба понимали расклад. Если я вознамерюсь лишить его доступа к еде, то что-нибудь непременно придумаю. Эндрю должен быть с собой откровенен: как бы он ни рассматривал наши отношения, с моей стороны они все равно благотворительность.

Прежде мне уже приходилось испытывать подобные набеги. Интересно, какие обо мне ходят слухи в дикой среде? Так и представляю, как, встретившись у мусорного ведра, рассуждают два шелудивых котяры.

— Говорю тебе, старик, этот малый сущий простофиля, — утверждает один. — Я слышал, на прошлой неделе он отдал в Народную ветеринарную амбулаторию старую бархатную куртку и лампу, хотя мог бы получить в интернет-магазине по двадцать фунтов. Даже не устроил на кошачьем лазе магнитный замок. Его бывшая, та была без дураков, но ее здесь больше нет. А этот — растяпа. Живет один. Оставляет на ночь печенье в огромных раздатчиках. Врубает на полную громкость всякую чушь вроде «Deep Purple» и, конечно, не услышит, если кто-нибудь приходит его навестить. Набивайте брюхо в свое удовольствие.

— Но с ним же живет мохнатый черный хлыщ. Тот, что с женским именем Джин.

— Ты имеешь в виду Джанета? Нет. Путь свободен. Он откинул когти несколько недель назад. А те, что остались, настолько избалованы, что им безразлично, пришел ты или нет. Даже не убивают мышей — таскают в дом, вроде как хотят подружиться. Тот, что поменьше, с сердцем в виде слюнявчика, в жизни ни с кем не расправился. Однажды нечаянно сел на паука, так до сих пор переживает.

Я не мог не заметить, что Ральф, Шипли и Медведь демонстрировали к Эндрю полное безразличие. Шипли пару раз издал обидчивое подростковое «и-и-и-а», когда Эндрю бежал мимо него к кошачьему лазу, но тот же звук он не реже раза в час адресует мне. И даже банке с арахисовым маслом, которое я на прошлой неделе приобрел по сходной цене в супермаркете «Асда». Его возглас совсем не обязательно что-то означает. Однажды на пути к свободе Эндрю перепрыгнул прямо через Медведя, и тот, как всегда, не опускаясь до насилия, лишь поднял голову, будто спрашивая: «Это что за новости?» Больше всего удивляла индифферентность Ральфа, самого большого и крутого из моих котов. Пабло, уехавший жить с Ди, тоже был рыжим, и его вражда с Ральфом иногда приобретала накал, граничащий с состоянием расовой войны. Но теперь Ральф ленился открыть глаза, когда Эндрю пробирался в дом и занимался своими делишками.

Однажды я проснулся в три часа ночи от обиженного мяуканья и бросился в гостиную, подумав, что мои коты наконец не на шутку рассердились и решили, что с них довольно. Однако обнаружил двух дерущихся за шторами кошек, ни одна из которых мне не принадлежала. Удивительно, но среди них не было Эндрю. Я еще не разглядел, как он точно выглядит, но не сомневался, что он: а) не белый с усищами и б) не странно черепахово полосатый, с сумасшедшими глазами.

Много лет назад, когда я только переехал в Норфолк, тоже обнаружил за шторами двух дерущихся кошек. Тогда мне подобная сцена не доставила удовольствия, но позднее я вспоминал о ней даже с теплотой. И теперь бесполезно, но гневно вопрошал: «Чем, черт возьми, вы занимаетесь?» И так же бесполезно добавил: «Здесь вам не кошачья молодежная христианская организация!» Дерущиеся рыкнули на меня и убрались, продолжая по пути лупить друг друга по голове, но уже не с таким, как прежде, усердием. Их злости поубавилось, и если они продолжали драться, то лишь для того, чтобы продемонстрировать, что им на меня наплевать.

* * *

Я стал пересматривать свой план. Может, и отдам Эндрю матери, но позднее, а для начала научу его охранять дом от других непрошеных гостей, чтобы он нес службу за Ральфа, Шипли и Медведя. Я осознал, насколько велик был вклад покойного Джанета в оборону наших рубежей, о чем раньше не подозревал. Обманулся, решив, раз он с таким добродушием обращается с другими моими котами, то и к остальным соплеменникам будет относиться так же. Социальное поведение трех других котов в корне отличалось от его манер. Они ругались друг с другом, а по отношению к соседям исповедовали принцип: «Живешь сам, дай жить другим».

Хотя гордость Ральфа и Шипли за свою территорию оставляла желать лучшего, к лету они, мягко говоря, принялись наверстывать все, что упустили на весенней вахте «не убий» периода после Джанета. Выходя во дворик подышать свежим воздухом, я наслаждался покоем всего несколько секунд, а затем его нарушало зрелище урожая полевок. Прилегающая к дому часть сада вновь приобрела вид мышиного мавзолея, и я благодарил судьбу, что меня не уговорили одолжить котов для поиска Бабушки Русса, которому, как ни печально, пришлось переехать в новый дом, так и не найдя хомяка. В июне в окно гостиной врезался и погиб лесной голубь, и я невольно подумал, уж не совершил ли он самоубийство, не выдержав устроенной на земле бойни. В том же месяце, работая в саду, я нашел на клумбе под окнами кабинета мертвую белку, на ее мордочке застыла гримаса страха. Добыча на удивление крупная для моих котов, учитывая их скромные охотничьи способности животных среднего возраста. Оставалось предположить, что белку лишил жизни Эндрю. Или она умерла от потрясения, осознав, какой мерзавец этот Шипли.

— Да здесь настоящая скотобойня! — заявил мой отец. Они с матерью приехали ко мне на пару дней, чтобы помочь разобраться в саду. — Боже, кто станет держать таких котов? Отдай одного матери. Того, что постоянно смотрит на меня.

Я никак не мог понять, что думает Медведь о моем отце. Всякий раз, когда тот попадал ему на глаза, кот впивался в него взглядом. Медведь разборчивое животное, и за долгие годы я достаточно узнал круг его предпочтений. Пустые и избранные ему не интересны. Но если человек беспокоен и за его плечами некая борьба, кот моментально встает на его сторону и будет сверлить своими печальными совиными глазами.

Отец, выросший в бедности в застроенном муниципальными домами районе, увидев, как я забираюсь на чердак, предупредил:

— Будь осторожен. В Британии, падая с чердаков, ежегодно погибают более двух тысяч человек.

У кота была небольшая проблема со звучностью голоса. В остроте зрения шестнадцатилетнего Медведя приходилось сомневаться, но слух оставался на уровне и вызывал восхищение. Если у меня находилось для него лакомство и я хотел, чтобы он съел его один, не потревоженный своими более алчными собратьями, то следовало прошептать его имя, и Медведь мгновенно оказывался рядом. С такими ушами непросто находиться вблизи отца, который чихает так громко, что подростком, играя в футбол во дворе своего приятеля Мэтью Спиттала, я услышал это за семнадцать домов от нашего.

— Это ты там похоронил другого кота? — Отец указал на прямоугольник четыре на семь футов свежевскопанной земли неподалеку от яблони.

— Нет, подготовил место для овощной грядки.

— Понятно. А то уж я хотел сказать, что знал, что он был большим котом, но не настолько.

Я отнес белку к пруду в конце сада и устроил водные похороны. Медведь внимательно наблюдал за мной из-под соседней ивы. Уж не осуждал ли он меня? Наверное, было неправильно бросать труп белки в воду, но все же лучше, чем упокоить несчастную в мусорном баке. Мэри меня бы одобрила: все на свете возвращается в землю, будь то мертвая белка или кошачья рвота. А в данном случае возвратилось в замусоренный пруд. Опуская тельце в воду, я заметил большую усатую рыбу, подплывавшую к пустой консервной жестянке с явным намерением исследовать ее.

— Можно я буду работать в саду в одних штанах? — спросил отец у матери.

Он стоял на балконе Медведя голый по пояс, с накрученной на голову наподобие банданы майкой. Его присутствие объясняло, почему там не было кота. Я не слышал ответа матери, но почувствовал, что, как и надеялся, она ему не разрешила.

— Почему? Меня же здесь никто не увидит!

Аргумент отца показался мне спорным: пусть даже его никто не увидит, но все мои соседи общим числом сорок шесть уже прекрасно слышали. Повзрослев, я всегда стеснялся, получая помощь родителей. Всего раз занял у них деньги и в тот же день вернул. И был намерен держаться подобной линии и дальше. Но теперь дом и окружающее его пространство давили на меня все сильнее. К тому же я потерял пару главных источников дохода — свободный контент Интернета вынуждал газеты сокращать колонки. И вот в самый неудачный период в прошлом году, когда я лишился работы и терпел финансовые затруднения, вынужденный выкупать ипотеку, части дома, с которыми много лет было все в порядке, вдруг, словно сговорившись, стали одновременно разваливаться. Меня везде поджидали сюрпризы. Кто бы мог подумать, что если не ухаживать за вьющимся по стене плющом, то он может проникнуть в дом и напасть на водонагреватель, который обошелся в целую тысячу фунтов? Два месяца назад я проснулся от звука капели в летнем саду — дождь лился внутрь через трещину в крыше. С помощью лейкопластыря, швабры и почти всех полотенец в доме я минимизировал последствия наводнения, но не сомневался: стоит обрушиться ливню, и все повторится. А результат будет еще более катастрофическим.

Последнее несчастье нельзя объяснить одной изношенностью кровли. Вряд ли она треснула сама по себе. Когда Эндрю совершал свои вечерние набеги в дом, то пользовался крышей внутреннего сада, которая была сделана из дешевого оргстекла. И шлепался в одно и то же место, причем с такой силой, что звук получался, будто бросили кирпич. Я буквально подскакивал. Постоянные прыжки, несомненно, сделали свое гнусное дело. Я не стал рассказывать об этом родителям, чтобы не настраивать их против Эндрю до того, как они с ним познакомятся. Только сильно размечтавшись, мог решиться представить им кота в эти выходные. Но пока они ничего не знали о его существовании. И это на данный момент было к лучшему. Мне предстояла большая работа по исправлению его поведения. Например, я хотел убедить кота подходить к людям и не мяукать так, словно у него жуткое воспаление гортани.

За стенами дома накопилось еще больше проблем. В сарае отсутствовала дверь, и он так сильно накренился, что оказался наполовину в саду Деборы и Дэвида. Маленький древний деревянный мол, уходящий в грязные воды пруда, настолько сгнил, что, провожая белку в последний путь, я рисковал познакомиться с процедурой, которая в средневековом краю болот сходила за отдых выходного дня. Затем в сильный ветер на дорожку к лужайке грохнулось сухое дерево. Мать предупреждала меня о нем, но я не обращал внимания. Влажная весна и три года отсутствия должного ухода превратили сад в иллюстрацию мрачных предсказаний будущего человечества, когда людям будут диктовать свою волю растения.

— Мой приятель Дейв Блэкуэлл утверждает: если у человека растет такое, значит, он любитель меняться женами, — заявил отец, когда мы боролись с переросшей густой травой.

Распределение ролей — громогласный садовник — тихий садовник — много лет устраивало родителей, но подозреваю, что в глубине сознания матери существовала выдуманная жизнь, в которой она сидела под плакучей ивой с ведущим телевизионной программы Би-би-си «Мир садоводов» Монти Доном. Они безмятежно ели лимонный пирог и тихо обсуждали, как лучше обрывать увядшие листья. Думаю, отец это тоже понимал и выдал себя в прошлом году, когда они случайно встретились с Доном на парковке после устного журнала, который вел знаменитый телевизионщик. Мать неосторожно подала назад и чуть не задела его.

— Простите ее, — произнес отец. — Она вас так восторженно любит, что навеки осталась бы безутешной, если бы убила.

Что бы мать ни посадила, у нее все прекрасно растет, и даже ее ладони формой напоминают листья. Если мать не остановить, она будет возиться в саду, пока настолько не стемнеет, что не различить перед глазами листья пальмы. Отец же никогда не делал ничего наполовину и даже на две трети и наваливался на любую работу так, будто в его шестьдесят два года цифры, обозначающие возраст, стояли в обратном порядке. Но со здоровьем у родителей было неважно, и я о них беспокоился.

— Все в порядке, — усмехнулся отец, когда я выразил свои опасения по поводу того, что он собрался забраться на шестифутовое сухое дерево и начать пилить его с верхушки. «Все в порядке». Я вспомнил, что он произнес те же слова перед тем, как полтора года назад залез на дерево в их саду, с которого свалился и был на волосок от того, чтобы остаться на всю жизнь парализованным. То, что рок грозит не только другим, но и ему самому, он не догадывался.

— Что бы тут ни делал, не клади пилу на землю и не снимай ботинок, чтобы не наступить на нее босиком, — предостерег он, когда я начал пилить ветку, хотя у меня не было намерения разуваться.

— Осторожнее с жидкостью для розжига, — посоветовал отец, когда я начал разводить костер, но через пару минут плеснул столько, словно это была не жидкость для розжига, а вода, которой он хотел затушить пламя.

Пока мама полола, а мы с отцом пилили и сжигали сухую древесину, Шипли восторженно носился по саду, взлетал на яблоню Джанета и в знак протеста против того, что я отправился в дом принести всем напитки, колотил лапами по моим голым икрам. Ему и Ральфу всегда нравилось, когда я находился в саду. Даже если коты спали в самом дальнем уголке дома, то каким-то телепатическим образом узнавали, что я собираюсь в сад, и через несколько секунд присоединялись ко мне. Наверное, поэтому я, несмотря на финансовые трудности, сохранял за собой этот перевернутый с ног на голову дом — его любили мои коты. Прежде я жил в домах, которые котам не подходили, но этот отвечал всем требованиям. Внутри много пространства, чтобы они могли не замечать друг друга. Снаружи склон холма — вернее, бугорка, ведь это же Норфолк, — где удобно играть, много еды навынос и ограда, охлаждающая страсть к путешествиям. В молодые годы Медведь любил побродить по округе, но теперь из-за артрита не мог перепрыгнуть через забор, отделяющий участок от дороги. А Шипли и Ральф давно поняли, что все интересные места находятся позади дома, а не впереди, где ездят машины.

Может, я и нашел бы похожий дом, но это было бы непросто. Ясно, почему в последнее время улучшилось здоровье и настроение Медведя — семь лет он не менял места жительства. За свои шестнадцать, или сколько там, жизней он множество раз переселялся из дома в дом, ненавидел переезды и волшебным образом пропадал всякий раз, когда на договоре об аренде появлялись подписи и стороны обменивались документами. Я не хотел снова подвергать его подобному испытанию. С самого начала нашей дружбы Медведь дал мне понять, какой он отчаянно независимый кот, способный сорваться и удрать, если ситуация его не устраивает. Но после нескольких исчезновений доверил мне распоряжаться своим будущим. И уже поэтому я обязан учитывать его интересы. Но потяну ли я дом, который мне не под силу и который требует столько ремонта, сколько я не в состоянии выполнить?

Преимущество физической работы в том, что, когда устаешь, забываешь о неприятностях. И в тот вечер, после того как мы с родителями, шатаясь от изнеможения, вернулись в дом, я вскоре крепко уснул. Если Эндрю и прыгнул на рассвете на крышу летнего сада, я от стука не проснулся.

— Кошек я накормил, — сообщил отец, когда утром я появился в кухне.

На столе лежали три пустых пакетика из-под корма. Это было втрое больше того, что я давал Медведю, Ральфу и Шипли в дополнение к тому, что они получали из раздатчика. Из множества блюдец на полу лишь три принадлежали котам.

— Тот, что больше других, черных, пытался сожрать еду остальных.

— Спасибо. Так часто бывает.

— Не этот. — Отец показал на слегка удивленного Медведя, который сидел на своей любимой скамеечке. — Этот хороший. Его хочет твоя мама? Отдай его нам. Слушай, я спрятал свою шоколадку под подушку дивана. Прячу шоколадки под подушками, потому что нравится их потом находить. Извини, измазал твой диван.

Я обследовал стоявший на столе кофейник и обнаружил на дне толстый слой кофейной массы — отец загрузил такое количество зерен, которое я расходую примерно за неделю. Сколько в напитке кофеина, для него не имело значения. Помнится, в комиксах о двух галлах — Астериксе и его лучшем друге Обеликсе — Обеликсу не требовалось волшебное зелье, которое пили его соплеменники. В детстве он упал в котел с этим напитком и с тех пор постоянно находился под кайфом. Моя версия такова: нечто подобное случилось с отцом: в детстве он угодил в огромный кофейник и постоянно пребывает в состоянии, которого другие достигают после шести-семи чашек кофе.

— Я поднялся в пять, — проинформировал он. Отец часто говорил эту фразу: «Я поднялся в пять», но сегодня информация была излишней. Я и без того знал, что он поднялся в пять, потому что проснулся от его громкого кудахтанья с соседскими курами.

— Не видел садового полотенца?

Отец частенько по вечерам пьет виски, но на его утреннем состоянии это никак не сказывается. Он в это время особенно словоохотлив. Я сам жаворонок, но не так быстро привожу голову в порядок. И когда отец остается у меня ночевать, меня достает его ранняя болтовня.

— Включи мне ленту новостей. В это время дома я смотрю по телику новости или пускаю погромче блюз или джаз. Я тебе не рассказывал, как поступал мой приятель Мейт Джеф в шестидесятых? После ванны он включал электрическое одеяло, курил и слушал песни Хаули Вулфа. Перед тем как твоя мать впервые пришла ко мне в дом, я позаимствовал у Фила Дея коллекцию пластинок с джазовой музыкой и сделал вид, будто она моя. А она даже не заметила. Этот тостер работает? Я не смог пожарить хлеб, потому что тостер не включался.

У меня голова шла кругом, а тут еще откуда ни возьмись появилась маленькая жаба и попрыгала через кухню к раздатчику кошачьего корма.

— Черт возьми! — закричал отец. — Взгляни! Ей стало одиноко, и она пришла к нам. Джо, иди сюда, посмотри, что здесь делается!

Когда явилась мама — большой друг всех земноводных — и взяла жабу в руки, я отправился в коридор принести с полки садовые ботинки отца. Медведь продолжал наблюдать со своего поста. Мне показалось, что его глаза стали больше, чем обычно, похожими на блюдца. «Обычно мы ведем спокойную жизнь», — словно говорили они.

Пока мы трое сгрудились вокруг жабы, кот позиции не менял.

— Если жабу удастся поместить в коридор, это будет жабий коридор, — заявил отец.

Когда мы отнесли его ботинки в комплекте с жабой в тихий уголок за домом, мать вспомнила, что накануне утром перед отъездом тщательно проверяла обувь и все было пусто.

— Наверное, запрыгнула в ботинок после осмотра, но перед тем, как твой отец уложил вещи в машину, — справедливо предположила она. Накануне отец предпочел работать в саду в кроссовках. Иначе он обнаружил бы земноводное раньше.

Не исключено, самым трагическим образом и для себя, и для жабы. Перед нами встала проблема: как поступить с жабой, дом которой в ста шестнадцати милях от нас? Пусть мы с ней подружились, но все равно не знаем, что ею движет и каковы ее желания и пристрастия.

Оглядываясь назад, могу сказать единственное: мы хотели сделать как лучше. Решив провести день на улице, посчитали, что будет несправедливым запирать земноводное в доме или в машине. По опыту жизни в прежнем облюбованном лягушками доме я знал, что Ральф, Шипли и Медведь не проявляют интереса к таким созданиям. Помещая жабу в ботинок, мы оставили ей выбор: вернуться домой или, воспользовавшись случаем, обжиться в новой среде. Жаба решила проявить характер. Когда мы вернулись, ботинок был пуст. Меня же судьба гостьи продолжала беспокоить. Норфолк в культурном отношении отличается от Ноттингемшира: жизнь здесь, особенно на западе графства, течет медленнее, существует уникальная система рек и ко всему необходимо привыкнуть. А если жаба не акклиматизируется, будет скучать по маме, по японским карпам отца, по мирно настроенному коту-призраку Касперу и даже по кружащей над прудом злой цапле?

Я предполагал, что на территории вокруг дома будет на одно животное меньше, но получилось наоборот. Теперь там где-то разгуливали двое: жаба и Эндрю. Кто знает, как сложится их будущее? Останутся ли они со мной, уедут ли к моим родителям или еще куда-нибудь? Может, они уже познакомились? Я надеялся, если так, их встреча была дружеской. В том, что Эндрю где-то рядом, не сомневался. Подтверждением тому служили потеки мочи на грифельной доске и на конверте пластинки Нила Янга «After the Goldruch». Но с Эндрю я могу заняться поздее. На этом фронте предстоит еще много работы.

— Что это было? — спросила мать, когда вечером накануне их отъезда он гортанно мяукнул за окном гостиной.

— Просто ветер, — ответил я. — Иногда производит такие звуки, если задувает в дыру на крыше летнего сада.

Пять в высшей степени нежелательных воспоминаний о животных

Дики: уникальная библиотечная жаба

Снежным зимним утром собирающаяся через несколько недель на пенсию библиотекарь маленькой городской библиотеки миссис Беверли, чей скептицизм подогрело недавнее решение правительства о сокращении финансирования, решила расставить по местам оставленные читателями тома. Она подошла к контейнеру с книгами и увидела сидевшую на томике Кеннета Грэма «Ветер в ивах» миниатюрную жабу. Жаба сидела так, словно читала, надеясь отвлечься от холода.

— Ну что за люди! — Миссис Беверли неодобрительно охнула, подумав, что жабу выбросили на улицу жестокосердные хозяева, не удосужившиеся даже стерилизовать свою когда-то домашнюю питомицу.

Хоть у библиотекаря и не было опыта общения с земноводными, она назвала жабу Дики, и вскоре та стала известной любимицей посетителей библиотеки. Дики сидела на плечах детей, когда те читали, плескалась в раковинах в мужском туалете и построила за ксероксом гнездо из старых скомканных, невостребованных экземпляров «церковного вестника». Беззаботное отношение Дики к жизни убедило миссис Беверли отложить выход на пенсию и достигнуть душевного мира, которого она лишилась в семь лет, когда ее отец удрал с торговкой рыбой.

Бартоломью и я (и странное пространство между нами)

Тем снежным вечером приятной наружности апельсиновый кот с торчащими усами по имени Бартоломью возник, словно ниоткуда, у двери Кеннета, закоренелого холостяка. Кеннет так и не научился любить, удалился в обветшалый коттедж на побережье Северного Девоншира и, отдавшись судостроению, повел одинокую жизнь. До возникновения кота Кеннет, по причинам некой тайной, подавляемой детской травмы, стал испытывать к дереву такие глубокие чувства, какие люди обычно адресуют живому, и его немногочисленные друзья забеспокоились о нем.

— Как тебя зовут? — спросил Кеннет кота после его загадочного появления.

Но не получил ответа, поскольку явившийся был котом и не мог выразить свои мысли по-английски. Кеннет напоил его сгущенным молоком, и кот с почти человеческим вздохом развалился на диване на старом одеяле, подаренном Кеннету его любимой покойной бабушкой. На следующий день Бартоломью ушел, и жизнь Кеннета вошла в прежнее русло.

Арестованные щенки

В Британию из Афганистана прибыли три щенка-спасателя и принялись «лечить» неблагодарную семью. К несчастью, семье не понравились благодеяния щенков, и их отдали соседям, где с семейными отношениями было все в порядке.

Джон: несносная сова

Полярная сова Джон принадлежит одинокой школьной учительнице Марте. Они вдвоем поехали на машине в путешествие по Америке — посещали исторические места, изучали жизнь других пернатых. Оказалось, что Джон никак не проявляет свою личность — постоянно смотрит в пространство и отказывается выходить из «Хонды Сивик» Марты. Отношения достигли критической точки, когда они осматривали самое большое гигантское красное дерево. Все, на что оказался способен Джон, — выдать катышек и раздраженно моргнуть.

Дэвид, огромный дьявольский козел

Успех к писателю Джиму пришел после публикации книг «Прогулки с моей собакой в Северном Йоркшире», «Прогулки с моей собакой в Южном Йоркшире» и «Прогулки с моей собакой в Западном Йоркшире». Но провал продаж его четвертой книги «Прогулки с моей собакой в Восточном Йоркшире и некоторых, ранее неописанных местах Северного, Южного и Западного Йоркшира» навел издателей на мысль приобрести козла — исключительно для того, чтобы Джим мог написать и о нем. В пику его прежней идее купить хищную птицу, заставить родных обучить ее всяким фокусам, чтобы потом написать мемуары под названием «Виражи нашей пустельги в темноте». Неприятности начались, когда закончился выданный издательством аванс — был потрачен на строительство загона для Дэвида и организации козлозащиты сада. Они рассорились с редактором — Джим утверждал, что виноват во всем тот, — но затем помирились, решив, что описание их распрей украсит повествование. Проблемы с Дэвидом продолжались, потому что всякий, кто его видел, утверждал, будто у него дьявольские глаза. Казалось, удача повернется к Джиму после того, как он познакомился с Мариссой, грубоватой, но симпатичной гадалкой цыганского происхождения. Однако ничего не получилось.

Размер имеет значение

К лету 2011 года моя вечерняя жизнь обрела порядок, видимо похожий на тот, какой формируется у многих тридцатипятилетних холостяков, чье существование определяют их кошки. Пожалуй, слишком увлекался взятыми напрокат дисками с киноэпопеями, отвлекаясь на «Твиттер», «Фейсбук» и письма, но делал перерывы, чтобы при помощи кофейной кружки спасти очередную мышь или осторожно оторвать от своей лодыжки маленькие челюсти. Последнее действие производят не все тридцатипятилетние владельцы кошек, а только один — хозяин Шипли. Я ел здоровую пищу и таращился в экран. А если часто разговаривал с котами, то убеждал себя, что это лучше, чем говорить с собой, и это тоже активная социальная жизнь.

Самые оживленные беседы происходили с Шипли и Ральфом, ни один из которых так и не осознал, что не все в жизни должно иметь звуковую дорожку. Винить, кроме себя, мне некого. Их громогласность год от года все больше выходила из-под контроля, но, проведя столько времени в обществе отца, деда и дяди Кена, не могу не признать, что данное качество присуще нашей семье, и с этим ничего не поделать. Именно уровень производимого котами шума позволяет поверить, что они из одного помета, хотя внешностью похожи не больше, чем лев-недоросток и паукообразная обезьяна.

Их появление всегда сопровождается фанфарами. Нисколько не сомневаюсь, будь у них по маленькому горну, они трубили бы в них, пролезая в кошачий люк. Я надеялся, что хотя бы раз, врываясь в дом и мяукая на пределе своих голосов, они зовут меня на помощь к раненому зверю или упавшему в колодец ребенку, но ничего подобного не случалось.

— Ра-а-альф! — выкрикивает Ральф.

— Что, большая ворона снова посмеялась на твоими усами? — спрашиваю я.

— Ра-а-альф!

— Не беспокойся. Тебе ничего не грозит. Металлическая сушилка не появится. Сегодня никакой стирки. И еще: обещаю, если помою руки, выжду не менее получаса, прежде чем тебя погладить.

— Ра-а-альф!

— Ты про Обаму? Беспокоишься, что республиканцы затеют кампанию, чтобы его очернить, и он не пройдет на второй срок? Хочу тебя успокоить: впереди полтора года, так что расслабься.

— Ра-а-а-алллоооо!

— Неужели? Ты пошел прогуляться и услышал из открытого окна чьей-то кухни песню Лили Аллен? Я ее знаю. Прости. Такого никто не заслуживает. Мне следовало отнестись к тебе с большим сочувствием.

Разговоры с Шипли часто получались более язвительными, особенно с его стороны.

— Не надо так говорить, — упрекал я, когда Шипли оглушал меня залпом пушечной кошачьей брани. — Это очень обидно, не все люди такие толстокожие, как я.

В тот вечер, когда десять лет назад мы с Ди и нашими друзьями Стивом и Сью забрали из родного дома Ральфа, который до того момента, как мы получили информацию из надежного источника о его принадлежности к определенному полу, именовался Пруденс, Брюера и Шипли, Шипли был взят, что называется, «в нагрузку». Страшный, как Йода, сказал о нем Стив, но мне он приглянулся своей милой детской энергией. В первую ночь Ральф и Брюер спали на сгибе наших с Ди рук, а невозмутимый Шипли устроился в одиночестве в ногах, словно утверждая: «Все нормально. Я знаю свое место». Но потом выяснилось, что он совершенно не знает своего места, лишь берег силы перед взрывом на следующий день. С тех пор кот не переставал дерзить и утихал, только когда спал или я переворачивал его вниз головой. Даже когда приходили гости, он оказывался в центре компании и всем перечил только ради того, чтобы поспорить, или хвастался своими недавними достижениями.

Если Медведь представлял собой спокойно бьющееся сердце нашего дома, Ральф — его лицо, то Шипли был печально известным своим непостоянством пиарщиком — своеобразным вариантом Малкольма Такера из сериала «Гуща событий». Ничто не проходило мимо него, и его адреналин стал постоянной составляющей моей жизни. Я настолько привык осторожно отрывать когти Шипли от своей задницы, когда сидел за компьютером на стуле, или не давать вскарабкаться по ноге, когда стоял у холодильника, что больше не замечал своих действий. Они превратились в бессознательные движения одного из органов, вроде смахивания волос со лба или почесывания за ухом. Ральф и Медведь не сомневались в своем положении в доме в качестве главных котов и не видели причин этим хвастаться, Шипли же постоянно двигало стремление к саморекламе — желание доказать, что он, и никто другой, самая важная персона. Ему безразлично, кто его аудитория — я, его мохнатые сородичи, мои друзья, рабочий, пришедший извлечь из водонагревателя плющ, или дикая утка, по ошибке очутившаяся в оранжерее.

В его поступках не было зла, а в нем самом злобы, поэтому, несмотря на непрекращающуюся вражду с Медведем, мне не приходило в голову их разлучать. Достаточно было перевернуть Шипли вниз головой, и все приходило в норму. Помогало также встряхивание. Я не встречал другого животного или человека, который так быстро переходит от взбалмошной дерзости к покорности. И лишь однажды, несколько лет назад, наблюдал столь же резкое изменение кошачьего настроения, когда дал Ральфу кусочек из остатков цыпленка и тут же вымыл руки и принялся устанавливать металлическую сушилку для одежды.

Когда я возвращаюсь с тяжелыми пакетами с покупками, Шипли неизменно встречает меня первым. И если я даже устал и очень хочу есть, все равно следую доверчивой логике идиотов: отставляю в сторону все, что принес, и кормлю котов. Если был куплен хлеб, вываливать в миски кошачий корм нужно как можно быстрее — опыт меня научил, что абсолютный максимум времени перед тем, как Шипли примется за нарезанный батон, составляет двадцать семь секунд. Но если положить тот же хлеб ему в миску, он фыркнет и с видом не знавшего нужды неблагодарного наследного принца отвернется. Но совсем другое дело, если хлеб в упаковке и вне пределов досягаемости на кухонном столе. Еще один пример того, что котов влечет не только вкус корма, но сладкий вкус нонконформизма.

Как только корм оказывался на полу, Шипли несся к нему вдвое быстрее своих сородичей и, если я не проявлял бдительности, мог оттолкнуть Ральфа и Медведя и приняться за их порции. Я замечал, как в других ситуациях Ральф мутузил Шипли, если его лоснящийся черный брат слишком расходился, но когда дело касалось обеда, предпочитал отойти в сторону. Но разве еда не важна для кота размером со спортивный фургон? Наверное, важна, но не настолько, как для Шипли, чей метаболизм превращает мясную массу в чистую мышечную энергию. Он один из моих котов способен среди ночи отворить своей жилистой лапой дверь спальни.

У Медведя иное отношение к процессу кормежки. Когда другие коты уже вьются у мисок, он держится позади и внимательно следит. Медведь единственный из известных мне котов, который показывает, что голоден, не тем, что ругается, мяукает или скребет мою ногу, словно столб для заточки когтей, а кивает на буфет с кормом. Медведь выжидает, когда его собратья выйдут из дома помучить белку или мышь, и тогда неслышно проскальзывает в кухню и перехватывает меня. Удивительно, он как будто знает до того, как я распаковал покупки, принес я ему на сей раз угощение или нет. И самая голосистая просьба в этом случае — тихое, убедительное «мяу», не более.

Точно так же Медведь ласков и игрив, когда мы наедине: возится с пятилетней игрушечной мышью с пищалкой гораздо энергичнее, чем можно ожидать от пожилого пенсионера. Но, почувствовав на себе взгляд других котов, сразу прекращает игру. На колени ко мне забирается редко. Прежде чем устроиться, долго нервно крутится и решается улечься лишь в тех случаях, если его собратья вне поля зрения.

С Ральфом, с тех пор как я живу один, мне удалось выработать особенную манеру общения: чтобы пригласить его на колени, мне достаточно посмотреть на него и поднять бровь. Медведю требуется более настойчивое поощрение, но стоит ему усесться, и он чувствует себя прекрасно. Не встречал кота, который бы мурлыкал без перерывов так подолгу. Его трели звучат на высоких нотах, и кажется, будто это крик боли, но на самом деле выражение счастья, и это чувство, пожалуй, сильнее, чем у других котов. Еще я понимаю, что Медведь хочет мне что-то сказать. «Вот, — говорит он, — улови настроение. Так будет всегда, если ты прогонишь тех двух придурков. Решать, конечно, тебе. Но мы с тобой мужчины опытные — хотя я явно опытнее тебя — и сознаем, что для нас унизительно жить с существами низшего сорта».

В июле, во время одной из таких посиделок с Медведем, я наконец как следует рассмотрел Эндрю. В последнее время он к нам зачастил, а из дома уходил, посетив коллекцию пластинок. Я поместил каждую в защитный полиэтиленовый пакет, но все равно волновался: Джимми Уэбб получил свое сполна, на очереди был оригинальный альбом Скотта Уокера 1969 года «Scott4». Еще сильнее беспокоило то, что его примеру решил последовать Медведь. Он орошал предметы в доме, а я, оказывается, забыл, как трудно на него сердиться. Пуская струю на альбом «Songs in the Key of hite» Стиви Уандера, он беззаботно улыбался. Я решительно вынес кота на балкон и принялся упрекать.

— Это ниже твоего достоинства, Медведь, — говорил я. И старался подобрать другие слова, чтобы воздействовать на его интеллектуальное самолюбие. Но через полчаса уже кормил из рук вареной индюшатиной, и кот заливался восторженными трелями мурлыканья.

Когда мы так сидели, из угла, где стояли раздатчики кошачьего корма, послышалось громкое чавканье. Я решил, что шум производит Ральф, который ел с таким же слюнявым смаком, с каким мурлыкал и чихал. И тем более удивился, что из ниши появился Эндрю, замер на полпути и в упор посмотрел на нас. Я был поражен, рассмотрев на близком расстоянии, какое у него приятное, мягкое выражение мордочки. Отнюдь не хищника или вора. Даже не выражение Эндрю — такую лунную, мечтательную физиономию можно заметить в сумерках, бродящую в полумраке по незнакомому лагерю в поисках своей палатки.

Наша встреча длилась секунд двадцать и завершилась обычным кульбитом дикого гостя через балюстраду и исходом в кошачий лаз. Но эта встреча на близком расстоянии подарила мне надежду на наше совместное будущее. Или, по крайней мере, его совместное будущее с моими родителями. Я заметил не только потенциал любви в выражении его мордочки, но также струпья на ушах. Это свидетельствовало о том, что у животного нет дома.

Я часто получал предложения приютить в доме нового жильца. Не проходило недели, чтобы мне не предлагали кошку. Но я твердо держался. Ассортимент не ограничивался только усатыми. После того как я посетил приют животных в Норфолке, моя знакомая Джейн, работающая там волонтером, предложила карликового козленка. Идея показалась заманчивой, но я был вынужден отказаться, узнав: а) сколько всякой всячины жуют козлы; б) сколько из этого многообразия продуктов является для них ядовитым; в) насколько пострадает мой бюджет, если придется защищать сад от козла. Я рассудил, что если не могу осилить крышу и сарай для себя, то вряд ли осилю для рогатого существа с подозрительным прошлым.

Позднее, настроенный не так прагматично, я чуть не взял альпаку. Даже начал углубляться в тему, познакомившись с несколькими животными: гулял с ними на побережье Норфолка в компании Уилла и Мэри, от которой часто слышал выражение «похож на альпаку». Родина альпак — Южная Америка, они принадлежат семейству верблюдовых, включающих верблюдов, лам, на которых больше всего похожи, если не считать Уилла, и гуанако. От лам они отличаются меньшим ростом, более овцеобразны, разводят их ради шерсти.

В Британии альпаки сегодня не редкость, тем более удивительно, что многие о них даже не слышали.

— Кто такая альпака? — спросили меня двое друзей, и я терпеливо объяснил, что альпака — персонаж детского телешоу «В ночном саду», которая убежала со съемочной площадки и благодаря своей сообразительности выживает на воле.

Мать удивилась, узнав, что прогулки с альпакой означают «с ней», а не «на ней»: тем шести животным, с какими мне довелось познакомиться, был бы непосильным грузом даже семилетний пассажир. Приблизившись к Мачу, Пикчу, Педро, Костелло, Падро и Пепе, понимаешь, насколько они хрупкие и какую большую часть их тела составляет мех.

Прогулкой с альпаками или ламами я грезил несколько лет. И не только потому, что хотел приобщиться к ожившим кадрам из начала фильма «Империя наносит ответный удар». После неудачного визита в местный заказник с ламами, чьи обитатели подцепили вирус синего языка, который я по ошибке называл то «синим зубом», то «верблюжьим копытом», поиски привели меня к Йену, уже немолодому, спокойному, неунывающему мужчине с обожженным солнцем лицом. Он рассказывал о самом счастливом образе жизни в Норфолке. Йен взял меня, Уилла и Мэри на двухчасовую прогулку со своим стадом обаятельнейших альпак, и этот день оказался именно таким, каким потом его описывал Уилл: «самым лучшим днем». Но я и не ожидал ничего иного с того момента, как Йен на мой вступительный вопрос: «Сейчас удобно поговорить?» — ответил: «У меня на руках шесть альпак и сэндвич с сыром. Хорошо, давайте».

Он объяснил, что его альпаки самые мелкорослые в помете — не из тех, за которыми охотятся заводчики, — и поэтому недорого ему обошлись, всего несколько сотен фунтов. Содержать их необременительно, поскольку они питаются в основном травой и нарезанными яблоками. Единственно, чего альпаки не любят, предупредил он после того, как я посмотрел в глаза Мачу, это когда им глядят в глаза. Я отметил, что это их качество может представлять неразрешимую проблему для Медведя.

Другая проблема — альпаки пукают, и очень интенсивно. Занятие в духе животных, которые пришли к выводу, что пукать непозволительно только в немногие сладкие часы сна. В этом смысле я вытянул удачный жребий, оказавшись с Мачу в голове колонны, в то время как Мэри шла позади Пикчу, принимая на себя удар газовой атаки пережженной травы. У Мачу, объяснил Йен, пошаливают нервы, он не в ладах с собаками, пугается, если люди много жестикулируют, и, что не характерно для животных, чьи гены сформированы в горах, неуверенно чувствует себя на склонах.

— Однажды упал на крутом травянистом склоне. И вскоре после того, как я начал приучать его к прогулкам, взял привычку садиться и отказываться двигаться дальше.

То, что Мачу стал единодушно избранным лидером группы, — следствие загадочно извращенного образа обретения альпаками власти. В этом мире слабые и нервные могут рассчитывать на достойное место и почитание. Невольно представляешь, что бы случилось, если бы человеческое общество переняло иерархическую систему альпаков. Рядового Годфри из сериала «Папашина армия» посадили бы в истребитель и послали в небо над вражеской территорией, а Вуди Аллена отправили бы в опасную экспедицию на полюс.

Альпаки повернули к лоскуту земли у верховой тропы, где можно было насладиться песчаной ванной перед тем, как пожевать резаных яблок, которые нам с Уиллом и Мэри велели привезти для них. Мачу предвкушал по крайней мере одно из этих событий, потому что, пройдя примерно три четверти пути, произвел в глубине гортани странный вибрирующий звук, похожий на трели мурлыкающего Медведя. Из всех персонажей «Маппет-шоу» мне больше нравится Бикер, поэтому я был не против находиться рядом с таким комически нервозным существом, но с завистью поглядывал на более спокойных альпаков Уилла и Мэри. Особенно на спутника Уилла, Педро, чью впечатляющую челку позже пытался воспроизвести на себе, останавливаясь на светофорах в пригородах Фейкенема и глядя в зеркальце заднего обзора.

Возможно, в наказание, что я ранее на него так пристально смотрел, Мачу, заглатывая яблоки, выплевывал часть яблочной жвачки прямо мне в лицо. Но Йен сообщил, что у альпаков подобный жест считается проявлением любви. Не могу утверждать, что это было неприятно. Хотя менее приятно было находить час спустя в бороде и волосах свернувшуюся слюну с ароматом яблок сорта грэнни смит.

* * *

Приключения в норфолкской глубинке подбивали к тому, чтобы расширить число и состав квартирующих у меня животных, однако они же учили ответственности. Особенно это стало очевидно, когда я заглянул к своей знакомой Карен, которая с мужем Джеффом держала в паре миль от меня небольшую продовольственную ферму.

— Вот список моих дел, и это только на утро, — сказала она, когда мы прошли в кухню.

В руке Карен был исписанный с двух сторон лист бумаги формата А4. Накануне я тоже был очень занят. Но по сравнению с ее списком мой перечень вчерашних дел, нацарапанный на висевшей в кухне грифельной доске, наполовину перечеркнутый и слегка окропленный Эндрю, выглядел позорно.

На полу Винни, один из ее сиамских котов, подтащил к миске старого, измусоленного игрушечного кролика без лапы и принялся жадно есть.

— Всегда так, — объяснила Карен. — Ему не нравится корм, если рядом нет кролика. До кролика был котенок — жалкое зрелище, на вид скрюченный инвалид. Теперь замурован в стене новой кухни, которую мы сейчас строим. Если Винни не может найти кролика, то, как правило, заменяет тапочкой.

Кроме котов, у Джеффа и Карен есть овцы, собаки, замечательно наряженное щеголеватое чучело, свиньи и куры разных пород и среди них — петух Полковник Фицуильям[6]. Карен охарактеризовала его как «правильного парня». Когда я здоровался с ним, он гордо выхаживал за сеткой вольера и чем-то напоминал футболиста, который перед тем, как его товарищ по команде пробьет угловой, выбирает позицию перед защитниками противника.

Однако Фицуильям выглядит не так грозно, как забияка Генерал, которого Джефф и Карен приобрели, когда основали в Сэмпхайр свою продовольственную компанию. Генерал терпеть не может красный цвет, и эта его особенность кажется чрезмерной даже в петушином сообществе, печально известном своей нелюбовью к красному. Однажды он злобно напал на мастера, пришедшего почистить кухонную плиту.

Особенно увлеченно Карен показывала мне пару новых ягнят: Грейлинга, которого она назвала «самым смелым ягненком в мире», и его более мелкого брата Томаса. Тот, когда родился, страдал аллергией на холод, и его пришлось держать в гостиной. Карен из тех людей, которые не постесняются сказать: «У меня в гостиной ягненок», как другие бы сказали: «У меня в кухне яблоки».

Если Карен хочет, чтобы ягненок подошел к ней, она кричит: «Ягненок!» И то, как реагируют обладатели руна, пробуждает во мне надежду, что так же будет слушаться всякая дикая тварь, в ком таится не выявленный потенциал ласки — ведь даже средиземноморской пещере с ящерицами нужно немного любви и женщина, которая бы проводила с ними время и каждый день звала: «Ящерицы!»

Недавно я решил стать вегетарианцем и, направляясь к Джеффу и Карен, испытывал робость: не только потому, что собирался сообщить, что больше не стану есть их восхитительный пирог со свининой, но также вынуть голову из песка и посмотреть в глаза милым мохнатым существам, каких употреблял в пищу. И как выяснилось с Грейлингом, даже потрепать по морде и позволить изжевать изрядную часть брюк.

Встретившись с Грейлингом и его приятелями, я настроился на более философский лад. Животных на ферме по-настоящему любили, и в этическом смысле разница между тем, чтобы их есть, и тем, чтобы стать вегетарианцем, казалась не такой огромной, как если бы есть их и есть кур, которых упихивают в отвратительно воняющие грузовики и постоянно возят мимо моего дома на местный мясокомбинат. Однако сомневался, что способен взять на себя хотя бы толику той работы, какую выполняют Карен и Джефф.

— Не бывает моментов, чтобы я чем-то не занималась, — заметила Карен. — Если принимаешь подобный образ жизни, то должен смириться с тем, что никогда не пойдешь в отпуск.

Сомнения в собственных силах только укрепились после прогулки у деревни Гарболдишем, когда меня привлекли к спасению индюшки. Джорджи возвращалась на свою маленькую ферму, в то время как я решил проверить кое-какие факты для статьи и планировал посвятить день поискам кургана, где две тысячи лет покоятся останки королевы мятежного племени иценов Боудикки. Но вместо этого мне повезло провести два часа с живностью Джорджи и ее мужа Ричарда и покататься на горбу его трактора, который ехал на сбор лука. С беглой индюшкой оказалось все в порядке, и я удивился себе, потому что, когда Джорджи дала мне подержать ее, не завопил во всю глотку: «Мать честная! Такая огромная живая индюшка! И я держу ее на руках!» Пока она вырывалась и квохтала, я заметил другую индюшку. Та жалко хромала позади нас.

— С ней все в порядке? — спросил я.

— Похоже, нет, — ответила Джорджи. — Наверное, одна из птиц прыгнула ей на спину. Придется избавить ее от страданий.

Если держишь животных — больших, настоящих, неряшливых, обитающих на улице, к которым способен привязаться, — это повседневность. Со временем человек, конечно, грубеет и становится менее чувствительным. Но если мне не хочется грубеть?

Все это снова привело к мысли, что мне вполне достаточно котов, с ними мне вполне комфортно. Меня коты ценили, хотя считали существом намного ниже себя. Они не требовали, чтобы я их чистил и регулярно приглашал ветеринара врачевать болячки. Для такого неизлечимо сентиментального человека, как я, который любит деревенскую жизнь, но не собирается ограничиваться только ею, коты были идеальными питомцами. Я не отдавал их в кошачью гостиницу, потому что не сумел бы объяснить, что в итоге вернусь, и не покидал надолго. Однако позволял себе существовать помимо них. Но посели я у себя пару коз или свиней, этому пришел бы конец. Я был бы связан по рукам и ногам и не смог бы уходить из дома на ночь. К владельцу коз или свиней предъявляется гораздо больше требований, чем к кошатнику.

* * *

Последние несколько лет я мало путешествовал: не хватало денег и не мог решиться оставить котов. Но этим летом выбрался в несколько коротких туров по стране. Следуя своей привычке все до крайности усложнять, решил, что в 2011 году мне следует влюбиться в женщину, которая живет в 367 милях от меня. С Джеммой меня познакомил приятель, и нам потребовалось целых полчаса общения наедине, чтобы решить: мы должны жить вместе. И это несмотря на то, что ее дом находится в самой глубинке темнейшего Девона, а мой — в светлейшем Норфолке.

Вскоре стало ясно, что Джемма тоже помешана на животных. Но все-таки призналась, что она чуть больше собачница, чем кошатница, но кошачьих тоже любит. Собственно, вплоть до последнего времени жила с одним из их представителей. И этот зверь, судя по ее восклицаниям боли, когда я ей звонил, значительную часть времени проводил, пользуясь Джеммой как снарядом для лазания. Когда Джемма была маленькой, ей выпало счастье погладить львенка, и во время одной из наших первых прогулок она похвасталась, что кормила много всякой живности. Туманная фраза разъяснилась, когда Джемма добавила, что училась в начальной школе, расположенной на ферме. Она была первой женщиной из всех, с кем я встречался, кто брал на руки и обнимал самого настоящего живого королевского пингвина.

Джемма еще недавно жила с родителями и перед нашим первым к ним визитом предупредила, что они держат подобранного пса — нечистокровного джек-рассел-терьера Скрампи, — который терпеть не может бородатых мужчин.

— Наверное, до того, как мы его взяли из приюта, он участвовал в собачьих боях, — сказала она. — Наша версия такова: среди тех, кто заставлял его драться, был мужчина с обильной растительностью на лице. И теперь Скрампи жаждет отмщения.

Я невольно, словно защищаясь, провел рукой по густой щетине на щеках и подбородке. Встреча с ним напомнила мне случай в 1997 году, когда на центральном вокзале Глазго я подвергся нападению жилистого невысокого шотландца, размахивавшего банкой с крепким пивом «Кестрел». Было ясно, что неодобрение — слишком мягкое слово для того, что испытывал Скрампи к моей бороде. Он жаждал сожрать ее, и лучше — с порцией моей физиономии. Но все-таки со временем я завоевал его сердце, и в третий приезд пес позволил почесать себе брюшко.

— А вот с твоими котами его познакомить не получится, — заявила Джемма. — Котов он ненавидит.

Перед тем как пригласить Джемму к себе, я рассказал ей о Медведе. Понимал, у непосвященного его напористость может вызвать шок. Когда она приехала, коты вышли встречать ее в том порядке, какой я и предполагал. Сначала появился Шипли — он решил, будто обязан показать гостье дом и объяснить, какие в последнее время сделал усовершенствования. Затем пришел Ральф, сначала немного нервничал, но потом позволил потрогать свои великолепные бакенбарды.

— Почему он так странно косится на меня? — спросила Джемма.

— Ты мыла недавно руки? — предположил я.

— Да, как только мы вошли.

— В этом причина. Он не выносит мытых рук. Через полчаса, когда вернутся естественные запахи кожи, отойдет.

— Ра-а-а-алф! — крикнул Ральф.

Через двадцать минут явился Медведь. Я сказал «явился», но более точное слово «материализовался». Накрапывал дождь, и вот он возник, словно ниоткуда, в трех футах от нас, промокший, с огромными глазами, и заскользил по лучу словно выглянувшего специально для него солнца. Более того, по лучу, какой его принес. И стал проникать взглядом в прошлое Джеммы и наше будущее. Медведь избегал банальностей повседневного кошачьего поведения, но реакция на дождь была такая же, как у других моих котов, — хляби небесные будто пропитывали его новой уверенностью, которая реализовывалась в стремлении быстрее найти двуногого и вытереться о него. Осуществляя эту потребность и пользуясь различными частями моего тела в качестве полотенца, он жег глазами Джемму.

— У меня такое чувство, будто он знает все мои секреты, — заметила она.

— Не сомневаюсь, теперь уже знает. И нисколько не расстроен, иначе его бы здесь не было.

— Не могу поверить, что он кот. Складывается впечатление, что за его глазами маленький человечек.

Джемма наклонилась почесать ему под подбородком, и Медведь позволил ей, а затем предпринял то, что совершал редко, — прыгнул ко мне на колени и принялся методично устраиваться.

— Почему он крутится и крутится? — спросила Джемма.

— Ритуал. Сегодня — ерунда. Иногда делает шестнадцать-семнадцать оборотов, прежде чем плюхнуться на брюхо. А личный рекорд — тридцать шесть.

— Понятно.

— Хорошо, что вы, кажется, поладили, потому что, когда мы разбежимся, это будет твой кот.

— Что ты имеешь в виду?

— Таковы правила.

Вечером пришел последний четвероногий нашего дома, и хотя его незаметное проникновение через кошачий лаз было бесшумным, визит предрек удар о крышу внутреннего сада.

— Постарайся не шуметь, — предупредил я.

Мы прокрались по лестнице, высунули головы из-за угла и увидели Эндрю, жующего корм из раздатчика.

— Какой красивый, — прошептала Джемма. — Но для меня он совсем не Эндрю. Больше похож на Свена.

— Пожалуй, ты права. Но не слишком ли он велик для Свена? Для меня свены — это такие подтянутые ребята.

В последнее время Эндрю-Свен округлился, что меня не удивляло. С тех пор как участились его визиты, изрядно возросли мои счета за кошачий корм. К тому же не забывайте: даже если защитные полиэтиленовые пакеты на пластинки покупать оптом, цена на них кусается. Я буквально разрывался: с одной стороны, хотел познакомиться с Эндрю и понять, что им движет, и — чтобы мать обзавелась кошкой. С другой — надо было оставить хоть какие-то средства на собственный прокорм. Как всегда, чаша весов склонилась в сторону кошачьих потребностей.

Ночью я проснулся оттого, что рядом громко сипела Джемма. У ее матери была сильная аллергия на кошек, но сама она подобных проблем не испытывала и последние шесть лет держала хотя бы одну кошку. В том, что происходило, не было никакого смысла. Хотя нет, смысл был — подтверждение вечной истины: условием моих романтических отношений является то, что меня влечет лишь к женщинам, которые не любят кошек или физически их не переносят. Мы открыли окна, Джемма вдыхала из распылителя спрей от астмы, но это не помогало.

На следующую ночь повторилось то же самое — она задыхалась. Затем я заметил нечто странное: сидя на диване в гостиной, Джемма испытывала легкое удушье, но наверху в кухне чувствовала себя превосходно. Подушки на диване и мое одеяло были набиты гусиным пухом. Я поменял одеяло на синтетическое, из свободной спальни, и Джемма больше не испытывала проблем с дыханием.

— У меня от сердца отлегло, — призналась она. — Совсем не хотела испытывать аллергию на Медведя. Разве может на него быть аллергия? Ведь он же Медведь!

У нее с Медведем установилась тесная связь. То, что она происхождением из рабочего класса и по природе боец, отвечало двум его главным условиям. Несомненно, помогало и то, что Джемма любила спокойную, меланхолическую музыку, а не шумный рок семидесятых и энергичные баллады, как я.

— Он всегда ходит за тобой и не сводит с тебя глаз? — спросила она.

— Почти всегда.

Последние несколько месяцев Медведь действительно стремился не выпускать меня из поля зрения. Десять лет не прошли для меня даром: я кое-что узнал о черных котах — об их энергии и магии, которой не чувствуется в других кошках. Но если за тобой постоянно следует кот и ты не понимаешь, что это значит, ощущаешь себя самым бесполезным волшебником в Британии. Если я фотографировал других котов, Медведь часто оказывался на заднем плане, но при этом становился центром внимания. Его способность выступать в роли фотобомбы основывалась на магнетической задушевности, а не на физическом превосходстве над собратьями. Если бы Медведь нуждался в девизе своих закатных лет, он звучал бы так: «Одинок». Сознаю, я слишком увлекаюсь антропоморфизмом, и понимаю: когда Медведь сверлит меня взглядом, его заботы главным образом о мясе. Но взгляд не становился менее пристальным, когда он насыщается. Есть в этом нечто большее. Будто он преследует меня, потому что хочет спросить: «Если Господь милосерден, почему болеют дети, а мужчины постоянно воюют?» Или: «Почему, если люди так сильно любят музыку Ника Дрейка, он умер в нежном (по кошачьим меркам 122 года) возрасте, непризнанным и в депрессии?» Нельзя было острее чувствовать его доброе, взволнованное недоумение. А если к этому добавить, что обычная раскачивающаяся походка Медведя, когда он следовал за мной, свидетельствовала об артрозе, мое сердце еще больше надрывалось.

Каждый раз, уезжая к Джемме, я чувствовал легкую вину. Не только потому, что Медведь взял привычку обижаться, если меня долго не было дома. Я провоцировал его раздражение на Дебору и Дэвида, любезно согласившихся кормить моих котов. Но, немного узнав Медведя, они привыкли к его манерам. А я считал, что это ему на пользу. Они могли замолвить за него словечко своей стареющей кошке Бисквит, перед которой он шел на попятную даже после семи лет жесткой неприязни.

Помнится, лет десять назад, столкнувшись с проблемой кормления кошек, я, чувствуя себя домовладельцем и очень взрослым, уговаривал своего ближайшего соседа Боба:

— Чайник там. Чувствуйте себя как дома. Захотите, посидите, посмотрите телевизор.

Позднее я понял, насколько это звучало нелепо. С какой стати Бобу, ушедшему на покой директору школы, пить чай и смотреть телевизор в чужом доме, когда рядом у него есть свой? Но предложить нечто подобное Деборе и Дэвиду было не настолько абсурдным. Они не только с удовольствием кормили котов, но любили задержаться и повозиться с ними, особенно с Шипли, у которого, несмотря на склонность к сквернословию, с Деборой возникла тесная связь.

Однажды, вернувшись из Девона, я обнаружил, что на кухонной грифельной доске написаны имена моих котов и Бисквит, а рядом — выкладки загадочных цифр. Пришлось поломать голову. Я знал, что Бисквит — некрупная кошка, но все-таки более семи дюймов в длину. Лишь через час меня осенило, что цифры соответствуют длине хвостов. Измерения многое проясняли в отношениях Ральфа и Шипли. Заостренный, слегка изогнутый хвост Шипли казался самым большим, но был по длине вторым. Он составлял десять с половиной дюймов и был на полдюйма короче хвоста Ральфа. Хотя я бы этого не сказал из-за умело сделанного начеса на кончике. Оставалось надеяться, что измерения, выявившие, что Медведь по длине своего девятидюймового хвоста занимает второе с конца место, не усилили его меланхолию. Больше всех разволновался Шипли. Это подтверждалось тем, что я нашел его у грифельной доски, хвост торчком — он явно пытался распрямить петельку на конце.

В ноябре, уставший после ранней прогулки в дождливое утро на дальнем побережье Девона, я собрался встретить Джемму, которая работала в магазине отца, и тут нашел в телефонном автоответчике голосовое сообщение от Деборы:

— Прошу прощения. Проблема с Шипли. Отказывается есть и на вид очень вялый. Каждый раз, когда я прихожу проверить его, сидит на одном месте на подушке и почти не реагирует, если я его трогаю.

Дебора и Дэвид столкнулись с ситуацией, которую страшатся все, кто согласился присмотреть за чужими животными. Перед ними встал трудный вопрос. Они не хотели тревожить меня, поскольку я находился далеко от дома, но в то же время не решились затягивать с информацией, чтобы потом не было слишком поздно. После того как я перезвонил Деборе и обсудил проблему, они с Дэвидом были так добры, что поспешили показать кота Джорджу — калифорнийскому ветеринару, который принимал на нашей улице. Того озадачило состояние животного, он сделал укол антибиотика и велел принести кота на следующий день, если состояние не улучшится.

Вскоре я снова позвонил Деборе узнать, не стало ли Шипли лучше.

— Никаких изменений, — ответила она. — Я с ним сижу, но он очень слабый и грустный. Даже не ругается на меня.

Нас с Джеммой разделяли шесть графств, она работала в двух местах, и мы не могли встречаться так часто, как хотели бы. Теперь я находился у нее, но приходилось поступать единственно возможным образом — я уезжал, пробыв один день.

Кинулся через всю страну, нахватав по дороге небывалое количество отметок за превышение скорости в талон предупреждений, и останавливался только для того, чтобы заправиться и прочитать новые сообщения от Деборы. Когда я вбежал в дом, Шипли лежал на подушке — той самой, когда я нашел на лестнице умирающего Джанета. Обычно если я возвращался домой даже после небольшой, в несколько часов, отлучки, он первым из котов бежал мне навстречу, заглядывал в лицо, сообщая, как я расстроил его, и приводил список того, что требовал в качестве компенсации. Но теперь, завидев меня в комнате, едва оторвал подбородок от пола. Когда я почесал ему шейку и поскреб между ушами, не попытался, как обычно, ткнуться в костяшки пальца носом — всегда холодным и мокрым, а теперь сухим и горячим — или исхитриться запихнуть мой палец за губу. Эта странная привычка была присуща также Ральфу — еще одна своеобразная семейная черта. Мускулы лап казались тряпичными, и Шипли почти не оказал сопротивления, пока я перекладывал его в кошачью кроватку из ивовых прутьев, которую он не любил, как все другие купленные в магазине постельки. Медведь, наблюдая за моими действиями, терялся в догадках по поводу нового уклада домашней жизни, когда он мог повсюду свободно разгуливать и никто не выплясывал перед его мордой и не ругался.

Я позвонил ветеринару Джорджу, и мы решили, что самое лучшее, что я могу предпринять, — утром принести ему кота. Шипли, постоянно стремившийся открыть дверь в спальню, чтобы превратить комнату в свою, равнодушно отнесся к предоставленной редкой привилегии находиться здесь одному. Я бы и без того спал урывками, как всегда после поездки из Девона, и теперь тем более постоянно просыпался, чтобы проверить, как он себя чувствует. Каждые полчаса подходил к ивовой кроватке и касался бока кота, желая убедиться, что Шипли еще дышит. Если это звучит слишком мелодраматически, вспомните, что я всего полгода назад осознал, насколько тонка нить, отделяющая жизнь кошки от смерти кошки.

Мои коты — и в прошлом, и в настоящем — по-разному реагировали на визит к ветеринару. Осмотры Пабло сопровождались ужасным воинственным криком, который начинался в тот момент, когда я заводил машину, и продолжался до его выгрузки на смотровой стол. Видимо, это действие испуганный кот воспринимал как сигнал, что его все-таки вернут в дикий беспощадный мир, откуда только что изъяли. Полной противоположностью был Ральф. Тот всячески показывал, что выше этой суеты, и подбадривал себя тем, что на глазах ветеринара съедал один из своих струпьев и портил воздух с такой интенсивностью, что в школе бы мы сказали: «тихо, но лихо». Бутси видел в поездке в клинику возможность дать незнакомцам восхититься собой. Джанет терпел мероприятие стоически, а Медведь строил темные планы и время от времени оповещал о своем экзистенциональном состоянии мяуканьем, больше напоминавшим сломанную пожарную сирену. Шипли же всю дорогу ругался и намекал: будь у него хоть малейший шанс, он выскочит из переноски и одним ударом лапы расправится со всякими там сидящими в приемной джек-расселами, ротвейлерами и огромными лопоухими кроликами.

Но теперь все было иначе. С момента, когда я уложил его в корзинку, и до того, как начался осмотр, Шипли ни разу меня не обругал, и это свидетельствовало о том, насколько плохо он себя чувствует. Меня поразило, насколько кот стал легче за те два дня, что не ел. Джордж, похоже, по-прежнему недоумевал, чем вызвано его недомогание, но сделал укол сильного антибиотика.

— Дадим ему возможность побороться. Лекарство подействует не сразу. Советую вам пройтись, отвлечься, а когда вернетесь, оцените его состояние и, если улучшения не будет, позвоните.

Как мне было сказано, я положил кота на кровать, рядом поставил мисочку с кусочками индюшатины и, покинув дом, отправился на просторы Норфолка, дававшие мне утешение во время тревог. Гуляя, вспоминал, какие гадости говорил знакомым о Шипли. Например, на прошлой неделе, когда Катя спросила меня о нем, ответил, что он «бандит с крокодильей рожей». Во время кормления я клал ему еду последнему. И хотя это была необходимая мера — слишком быстро и жадно Шипли поедал корм, — мне стало стыдно. Разве я когда-нибудь угощал его, как Медведя, вкусными кусочками индюшатины, пока другие коты спали? Всего несколько раз, но разве это достаточно? Шипли был требователен и всегда рядом, поэтому считалось, что ему хватает внимания. А он в отличие от Ральфа и Медведя мечтал стать моим единственным котом. Более того, наскакивал на Медведя, потому что слышал, как я о нем говорил: Медведь такой интеллектуальный, благородный, особенный. И чувствовал себя одиноким и забытым. Общаясь с Шипли, я видел в нем много хорошего, но, возможно, недостаточно. Он оставался тем же котенком, который в 2001 году, устроившись на кровати, страстно желал оказаться в гуще событий и размышлял, как бы опередить более симпатичных и умных котов.

— Потрясающий кот, — сказала о нем Джемма. — Не слышала, чтобы кот проявлял такое терпение, когда от него так отпихиваются. Знаю, он хулиган, но не выходит за рамки, как другие.

Да, можно считать Шипли потенциальным правонарушителем, но если баловать вниманием, не найдется кота терпеливее его. Когда Ральф спит у меня на груди и я вздумаю пошевелиться, он выскакивает из комнаты, словно артист эстрады со сцены, потому что ему показалось, будто звукооператор плохо отрегулировал технику и его голос не так звучит. Шипли в подобных случаях не возражает — ворочайся, сколько хочешь, только не уходи. И не возись с другими котами — он хотел, чтобы все ласки доставались ему: гладь его, расчесывай, тормоши, переворачивай вверх ногами. Если выразить это иначе, словами моего приятеля, который играл с ним во время нашей вечеринки: «Он в основе своей жуткий садомазохист». Шипли был мускулистым котом, сильным, пружинистым, в его манерах совсем не чувствовалось грусти. Даже не приходило в голову, что он может ослабнуть или заболеть. Но его организм подвержен тем же опасностям и болячкам, что у других котов. Что-то в него проникло или что-то в нем сломалось, и то, что считалось надежным, превратилось в невозможно хрупкое.

Последние два с половиной года друзья твердили, что я прекрасно справляюсь, учитывая, что мне пришлось пройти через развод, выкупить долю чужой ипотеки и переосмыслить будущее. Но многое из того, что связывало мою жизнь воедино, казалось хрупким: разваливающийся дом, тот факт, что я стал зарабатывать вдвое меньше прежнего, что тратил существенную часть заработка на поддержание живущей вдали от меня женщины. Я сомневался, что легко переживу утрату еще одного кота — кота, чья жизнь всецело связана с моей.

Вернувшись с прогулки, я открывал дверь с чувством тяжести в груди. В доме было пугающе тихо. Ральф куда-то ушел, а Медведь стоял на лестнице, словно поджидал меня.

«Я интуитивно чувствую все, что ты думаешь, — будто говорил он. — У меня есть разные ответы, но лучше я изложу их в письменной форме».

Шипли лежал на кровати на том же месте, где я его оставил, однако, завидев меня, встал. Не сразу, шатаясь, с двух попыток, но поднялся и издал тихий гортанный звук. Сначала я не разобрал, что к чему, и, наклонившись, попросил повторить.

— Ты кретин!

— Что?

— Ты кретин, — заявил Шипли. — Даже не кретин — вообще безмозглый. Был бы я вдвое больше и не болела бы у меня так голова, за милую душу надрал бы тебе задницу. А теперь возьми меня на руки и переверни вниз головой.

Я выполнил его просьбу, и он громко замурлыкал.

* * *

К вечеру Шипли ругался с прежней энергией: поносил меня, клял Медведя, наскакивал на Ральфа. Но больше всего от него досталось кусочкам индюшатины, которыми я его кормил. Он даже набросился на листовку, которую я принес домой для музея «Мир барометров» в Окгемптоне. Я позвонил Джемме сообщить хорошие новости, но прежде дал знать Деборе: она посылала мне каждый час эсэмэски с отчетом о состоянии Шипли, и у нее отлегло от души. Кота еще пошатывало, и он ел меньше, чем обычно, но, что бы там ни было в волшебных шприцах Джорджа, лекарство помогло.

Реакция Шипли на особое отношение и разрешение вторую ночь подряд лежать в моей спальне напоминали реакцию полководца. Вторгшись в очередную страну, он ожидал сопротивления, но вместо этого его приняли с распростертыми объятиями. Сначала кот отнесся к ситуации с подозрением, но затем воспользовался сполна своим преимуществом — напористо мурлыкал мне прямо в лицо, уселся задом на книгу с рассказами Элис Манро и разбудил в четыре часа утра, прихватив зубами кожу на локте. Я все это стерпел — даже рогалик, который Шипли надкусил, когда я повернулся к нему спиной, — все-таки кот находился на излечении.

Кошки, которых я во время своих путешествий подвергал психоанализу (2010–2012)

Купающаяся в пыли, флиртующая кошка (Касл-Эйкр, Норфолк, декабрь 2010)

Имя: предположительно Дездемона

Замечания. Объект встречен на ведущем к деревне склоне холма после долгой прогулки. Чрезвычайно устал, поэтому не потрудился объект погладить, но объект не пожелал принять отказ. Объект удивительно чистый для особи из числа любителей покататься в пыли. Предположение: объект слишком много времени уделяет туалету, чтобы скрыть собственные слабости и не показаться «нечистым». Расстался с трудом, несмотря на отчаянно саднящие волдыри на ногах и острое желание выпить пива.

Кот из паба (Норидж, февраль 2011)

Имя: предположительно Альберт

Замечания. Объект имеет приятную наружность, но извращенные инстинкты. Кажется, пришел в раздражение от того, что я занял его стул. И когда моя знакомая Эми сказала объекту, что он замечательный, объект зашипел. Явно приобрел комплекс превосходства из-за того, что клиенты целыми днями возятся с ним. Вероятно, мог бы существовать в более открытой обстановке, где люди не восклицают каждые пять минут: «Ба! Кот! В пабе!» — и воспринимают присутствие его сородичей как само собой разумеющееся.

Бредущий по дороге кот (Иксворт, Суффолк, май 2011)

Имя: предположительно Дерек Блэкшоу

Замечания. Объект чувствует себя вполне комфортно в своей среде обитания, хотя, вероятно, предпочел бы «бездорожье», вроде расположенной в сотне ярдах рощице. Самодовольство от того, что объект живет в тупике, проистекает из его взгляда на себя как на успешную, сложившуюся личность. Объект самоуверен, но заносчивым не выглядит. Пришлось изо всех сил стараться не привести объект домой или, по крайней мере, не забрать на прогулку в соседнюю деревню Форнем-Мартин.

Кот из загородной гостиницы

Имя: предположительно Берилл

Замечания. Объект сразу проявляет дружелюбие, с удовольствием позволяет чесать себе под подбородком, ложится исследователю на живот. Восторжен, хотя выглядит немного странно, словно обкуренный, пахнет дровами, очень социален, чему способствует ежедневное общение с утками и другими котами, с которыми сосуществует по впечатляющему принципу «живи и давай жить другим». К исследователю и его подруге проявил дружелюбие, что предполагает формирование долговременной психологической связи. Замечания в гостевой книге отзывов вроде: «Никогда не встречал такого дружелюбного кота — чуть не поехал с нами домой» или «Обалденный гостиничный кот» — предполагают, что на объект возложены подтачивающие здоровье обязанности.

Странный, следящий за машинами, пятнистый кот (район Золотого Треугольника, Норидж, июль 2012)

Имя: предположительно Джон, Странный Следящий за Машинами Пятнистый Кот

Замечания. Объект обнаружен на дороге неподалеку от дома Джея и Элизабет, куда исследователь спешил на вечеринку, но опоздал. Шесть минут объект был всецело поглощен рассматриванием автомобилей и не отвечал на вопросы исследователя. Налицо симптомы синдрома ложного управления дорогой, замещение сознания и общая агрессивность. Объект предоставлен заниматься своими делами, на прощание сказано: «Счастливо оставаться!»

Волшебная стенная кошка (Коувхит, Суффолк, июль 2012)

Имя: предположительно Гвен

Замечания. Объект кажется очень спокойным, несмотря на серьезную угрозу его дому со стороны значительной эрозии берега. Предпочел исследователю его знакомую девушку, однако излучает удивительную ауру, возымевшую действие на исследователя и его знакомую, которая заявила: «Хорошо бы нам такую кошку». В итоге, уезжая, исследователь помахал объекту рукой из окна машины, причем сделал это непрофессионально и где-то даже глупо.

Благотворительность начинается дома

Взрослые знакомы с принципом младенческой лихорадки — напряженного, почти иступленного периода, когда среди друзей вскармливание малюток перестает быть явлением случайным и становится почти откровенно заразным. Котеночья лихорадка — состояние гораздо менее описанное, но также распространенное и истерическое. Я знал три или четыре случая и даже испытал сам, что привело в 2001 году к появлению в моем доме Шипли, Ральфа и Медведя. Однако самая острая вспышка лихорадки случилась в 2011 году. Такое впечатление, что между ноябрем и январем все мои знакомые обзавелись новыми пушистыми комочками, и эти пушистые комочки были самыми милыми, самыми необычными, самыми волшебными.

Те, кто был в курсе, что я пишу о кошках, часто ошибочно полагали, будто среди моих знакомых обширная сеть помешанных на этих зверьках людей. Что в выходные дни мы регулярно собираемся и берем с собой своих питомцев для «игр в песочнице», и они забавляются клубками шерсти, а мы снимаем нечто вроде сериала «Бэгпус». Довольно долго в начале 2009 года некая незнакомая дама, которая читала о моих книгах, но не читала их самих, посылала мне электронные письма[7] с просьбой познакомить с одним из моих приятелей-кошатников, хотя я сразу ответил, что у меня всего трое друзей-кошатников и все они женаты. Сказать по правде, половина моих равнодушных к кошкам знакомых считали, что кошки — это неплохо. Но к концу 2001 года стали склоняться в пользу кисок. «А твои умеют на глазах вытворять такое? — спросил Бен, который только полгода назад заявлял мне в пабе, что кошки — эгоистичные существа и ему с ними никак не ужиться, а теперь с ума сходил по своему пестрому котенку: „Ты не представляешь, что выделывает мой Бонзо!“»

— Кажется, мы обзаведемся новой кошкой, — объявила Дебора. — Мы считали, он дикий, случается, куда-то пропадает. Но такое впечатление, что он нас полюбил. Ты его когда-нибудь видел?

— Какой он масти?

— Рыжий.

— О! Так это же Эндрю!

— Нет, не Эндрю. Того я встречала и не могла к нему приблизиться. А этот очень дружелюбный.

Незадолго до Рождества мы с Джеммой поехали в Мидлендс навестить моих родителей, чьи отношения с Каспером, милым котом-призраком, успевшим вырасти и превратиться в гордого представителя своей породы, еще больше напоминавшего Монти, достигли такой близости, что стали включать элементы откровенного обхаживания. Правда, холила кота исключительно мать. Каспер — создание благородных кровей, никогда не опустится до индустрии красоты.

— Твоя мама любит его больше, чем меня, — заявил отец, выходя на подъездную дорожку поздороваться с нами. Перед этим он оторвал себя от компостной кучи, где решил прикорнуть после обеда.

По дороге мы навестили мою старую знакомую Люси, чей кот Болдрик, напоминающий Ральфа пятнистый самец с огромным, торчащим вверх хвостом, который всегда держал перпендикулярно телу, постоянно создавал ей проблемы.

— Ест все, без разбору, — пожаловалась она, гладя гиганта.

Кот являл собой пример генетических опытов по скрещиванию кошки с недавно появившимися на улицах Лондона изгибающимися автобусами. Накануне он умудрился проглотить декоративные блестки хозяйки.

— Проснулась утром — и мне рождественское чудо: в кошачьем туалете золотые какашки.

Но Болдрик все-таки доказал, что может быть полезен. Люси давно жаловалась на своего сожителя Гари, у которого была дурная привычка бегать вокруг дома в нелепых штанах, открывавших изрядную часть задницы. На прошлой неделе у Гари случилось нечто вроде шока. Он сидел на табурете, и в это время сзади зашел Болдрик — хвост, как всегда, торчком.

— Угодил прямо в расщелину! — рассмеялась Люси. — Гари завопил во всю глотку, но с тех пор прикрывается.

Слушая рассказ о дурно попахивающем юношеском хулиганстве Болдрика, я загрустил — вспомнил молодые дни Джанета и Ральфа. Нет, я не захотел взять еще одного шалопая. В выходках Ральфа по-прежнему оставалась былая удаль. Вспомнить хотя бы недавние выкрутасы. Кот с таким громким чавканьем вылизывал свою задницу, когда я разговаривал с человеком из «Файнэншиэл таймс», что мне пришлось трижды переспрашивать адрес его электронной почты. Недавно притащил на задних лапах в дом целый ворох водорослей и отрыгнул такой громадный ком шерсти, что мне стало совестно, что я не предложил ему за труды свободный матрас. Но имелись свидетельства, что котеночья лихорадка не пощадила и нас с Джеммой. Мы были вместе несколько месяцев и понимали, что не можем бесконечно жить в разных концах страны. Неизбежно возникли разговоры о новой общей кошке.

— Мне снова приснился Чип, — призналась Джемма. — Идиотничает, выпендривается. Принес домой лягушку.

— Опять?

— Да. Третий раз за неделю.

Я был наслышан о привычках и слабостях Чипа: о его пристрастии к земноводным и лазанью по верхотуре, об обильной линьке и частых драках с соседскими котами. Все это было тем более удивительно, что Чипу только предстояло родиться. До Джеммы у меня не было подруги, которая бы вообразила характер кота, прежде чем с ним познакомилась. Но меня захватила легенда Чипа, понравилась его озорная, притягательная личность. Единственной проблемой оставалась кличка. Чип звучало для меня именем испорченного подростка из американской школы восьмидесятых годов — парня, верховодившего в классе, но обреченного в будущем на работу бармена и мелкие преступления. Я склонялся к тому, чтобы назвать кота Ф. Кот Фицджеральд[8] или Этельберт, потому что это мое любимое имя средневековых английских королей. Оно единственное включает оба имени — Этель и Берт — пары среднего возраста из Англии начала шестидесятых годов.

— Нет-нет, — возразила Джемма. — Когда я сказала Чип, то имела в виду картофельные чипсы. Про американцев не подумала. Их так действительно называют?

— Дети дают прозвище Чарльзам, когда те подрастают и становятся несносными.

— Нет, Чипа я представляла совсем не таким.

— Какой он масти?

— Я тебе говорила: рыжий.

Дело принимало тревожный оборот. Если верить тому, что сказала Дебора, у нас по соседству живут два рыжих кота. Добавить к ним до кучи еще одного, причем забияку, могло оказаться ошибкой. Не подумайте, будто я имею что-то против рыжих. Большинство из тех, что мне попадались, отличались оптимизмом и веселым нравом. Моя знакомая из Уэльса Джекки, большой знаток рыжух, говорит, что они — живущие в настоящем буддисты: утверждение, показавшееся мне сначала разумным. Правда, впоследствии, поразмыслив, я усомнился в справедливости ее слов. Как быть с другими котами? Что, по ее мнению, черные киски, например, навечно застряли в прошлом и пережевывают несостоявшиеся карьерные возможности, а полосатые лезут вон из кожи, не в силах удовлетворить свои извращенные амбиции?

Вот в Самсоне, живущем неподалеку коте-тяжеловесе апельсинового окраса, было нечто от буддиста. Хотя первое, что приходило в голову, — не буддист, а здоровенный бугай. Тем не менее я мог легко представить его во время сеанса медитации, распространяющим вокруг нежную доброту или воображающим, будто его ноздри — пещеры, а дыхание — свистящий в них ветер. Эндрю (или Свен, как мы с Джеммой называли его два раза из пяти) в подобный сценарий не вписывался. Но кто знает, чего можно добиться силой убеждения и более спокойным образом жизни? Я не сомневался, что он почти каждую ночь шумел на улице для того, чтобы я поймал его, только не хотел признаться в этом себе. Хриплое, тихое «мяу» шепотком просачивалось в дом. Многие разобрали бы в этом «мяу» слова: «Я привидение кота, хотел попугать тебя, только не получается, потому что сам боюсь собственного хвоста». Я же слышал иное: «Полюби меня, корми колбасой, согревай, устрой теплое, удобное местечко рядом со своими коленями, чтобы я мог отдохнуть и преклонить голову». Когда я заставал кота за едой из раздатчика, он не спешил убегать и сиротливо стоял, давая мне возможность влюбиться в его непокорную, но такую бесхозную лунную мордочку.

Другие коты, если находились рядом, продолжали заниматься своими делами, и только Шипли проявлял недовольство происходящим. Я привык, заходя в какую-нибудь комнату своего дома и встречая компанию котов, читать в их глазах вопрос: «Ну, что тебе надо?» Но если в этой компании оказывался чужой кот, ситуация получалась довольно унизительной. Настало время исправить ее, прежде чем нам с Джеммой серьезно обсуждать возможность поселить у себя кота, с которым мы еще не познакомились, но который, в нашем представлении, был не таким обжорой.

Теперь семьдесят процентов времени Джемма жила со мной, а остальные тридцать проводила в Девоне, где работала. Эндрю не случайно подгадывал, когда появляться. Он явно хотел стать нашим первым общим котом, и для этого требовалось самое малое поощрение. Наш план был прост: в следующий раз, когда Джемма будет у меня и мы услышим наверху Эндрю, проберемся туда, она заблокирует кошачий лаз, а я накинусь на гостя.

Однако в плане имелись два просчета. С каким бы шумом Эндрю ни покидал дом, проникал он в него скрытно. Я представлял его похитителем драгоценностей в маленьких перчатках на лапах, придерживающим за собой с гримасой болезненной сосредоточенности шторку кошачьего лаза. Лишь в том случае, если в доме будет абсолютно тихо, а наши антенны — в полной готовности, мы не пропустим его приход. Но это большой вопрос — в огромном, ворчливом жилище никогда не наступала тишина. Простой щелчок, если включалась система центрального отопления, звучал так, будто в пустой комнате гоблин совершил нечто неприличное над роботом, но тому, на удивление, его действия понравились. Как услышать в подобной обстановке шаги опытного кота-домушника? Необходим полный покой: чтобы Ральф не вымяукивал свое имя и не храпел, а пришедший в полное здравие Шипли прикрутил бы персональный регулятор звука, повернутый обычно на полную громкость. Хорошо бы выгнать взашей всех посторонних, чтобы никто не смотрел телевизор и утки за окном не препирались о своем утином.

Мы находились в доме с двумя кошачьими лазами. Второй несколько лет назад устроили на верхнем этаже, чтобы Ральф и Пабло могли, не пересекаясь, входить в дом и выходить из него. Если мы с Джеммой заблокируем верхний лаз, Эндрю моментально скатится вниз, и что такое для него, целый год выживавшего благодаря своей сообразительности, замок, который будто бы работает «только на вход»? Очень многое должно было совпасть, и мы шесть недель терпели неудачи, прежде чем втроем застыли лицом к лицу в кухне, словно бандиты с пистолетами в руках в заключительной сцене фильма Квентина Тарантино. Я медленно двинулся к коту, и Эндрю, будто признавая поражение, позволил погладить себя по голове. Шерсть показалась грубой, как у Пабло в первое время после того, как он решил отойти от дикой жизни. Уши испещрены струпьями и царапинами больше, чем я ожидал, и от него исходил довольно едкий запах. Осмотр показал, что положенные ему мужские органы на месте. Кот не мурлыкал, но обрадовался встрече и не пытался убежать.

— Определенно Свен, — заявила Джемма, присоединяясь к почесыванию головы.

Мы поместили Эндрю-Свена в маленькой застекленной комнате на верхнем этаже. Ход мысли был такой: обилие окон не позволит ему почувствовать себя в заточении. На следующее утро я умилился, увидев, что кот ушел со стула, где я его оставил, и забрался в ивовую кроватку, отвергаемую его сородичами. Вот что значит тяжелая жизнь, сказал я себе: бедняга оценил, что эта мебель сделана и куплена для удобства таких, как он.

— Эндрю! — позвал я.

Кот нехотя проснулся, будто телу давно требовался продолжительный сон.

Позже, уже в приемной ветеринара, мы с Джеммой продолжили перебирать имена.

— Гордон! — предложил я.

— Не пойдет, — возразила Джемма. — Не достоверно. Боб!

— Боб больше подходит для полосатых кошек.

— Колин, Рамзес, Этельберт, Дэвид, Вульфрик, Кен, Беньямин Нетаньяху.

— Это уж перебор. А вот Кен, пожалуй, подходит.

Когда Эндрю-Свена-Кена пригласили на смотровой стол, мы возобновили обсуждение.

— Рой, Пирс Броснан, — произнесла Джемма.

— Грант, Джордж, — ответил я.

— Что? — Калифорнийский ветеринар Джордж озадаченно поднял голову.

— Прошу прощения. Мы просто перебираем имена для кота.

— Понятно. — Он явно испытал облегчение оттого, что я не приглашаю его к себе на колени, чтобы помассировать кожу на загривке.

Джордж объявил, что кот заражен ушными клещами и это требует регулярного лечения. Надо также выводить блох, давать таблетки от глистов и пройти тест на кошачий СПИД. Если прибавить стоимость кастрации, мне предстояло выложить почти двести фунтов, а их у меня не было — плата за благоденствие безвестного кота, совместное будущее с которым отнюдь не гарантировано.

В этом причина, почему множество кошек, особенно в нынешних экономических условиях, выбрасывают на улицу. Можно легкомысленно вообразить, будто владеть котом — необременительное занятие: все равно что нанять внештатного работника. Да, конечно, кормежка за мной, но об остальном заботься сам. Можно обмануться кажущейся живучестью котят и забыть, что здоровье питомца тоже на вашей ответственности, и это требует ежемесячных расходов: или на страховку животного, или в виде взносов на лечение будущих болезней. Если владелец кота не умеет печатать деньги, то однажды, посетив ветеринара, непременно задаст себе вопрос: могу я это осилить? Но если он человек порядочный, сразу задаст другой: а могу я позволить себе за все за это не платить? Когда мы ловили Эндрю и несли к ветеринару, я понимал, во что ввязываюсь. Пройдя кошачий техосмотр, он вполне может убежать или переедет жить к моим родителям или кому-нибудь еще. Однако, как и несколько месяцев назад, когда заболел Шипли, велел Джорджу приступить к делу.

— Как ты думаешь, может, Эндрю — это Чип? — спросил я у Джеммы по дороге домой.

— Ты о Свене? Нет, Чип совсем не такой. Долговязый, тощий и испорченный. Мне начинает казаться — мошенник. Наверное, нам не следует брать его себе. Ему и так хорошо. Всякий приютит Чипа, пока хорошенько не узнает. Он всегда приземляется на лапы.

* * *

Вечером, вернув кота домой, но уже в состоянии, свободном от мужских органов, мы наконец пришли к согласию, как будем звать его — Грэмом. Кличка указывала на надежность и одновременно вызывала ассоциации с добротным шерстяным кардиганом. Кен решительнее, у него больше интересов за стенами дома и дел, которые он наметил переделать на своем веку. Грэму будет лучше в гостиной перед камином. Камина у меня, правда, больше нет — несколько лет назад я нанял сердитого рабочего снести стену, державшую дымовую трубу. Но всему свой черед — прежде нужно выяснить, понравится ли Грэму жить у нас.

На следующее утро мы получили хорошие новости: тест на вирус кошачьего иммунодефицита оказался отрицательным. Это нас убедило, что имя в итоге выбрано правильно. Грэм не из тех котов, которые заводят беспорядочные связи или злоупотребляют наркотиками. А если он иногда и потакал своим страстям, то принимал меры предосторожности.

На следующий день я фотографировал его своим телефоном. На всех снимках, кроме одного, где он пытается разнюхать тайный проход на свободу за оторвавшейся обшивкой рядом с передней дверью, кот выглядит вполне довольным. В первый вечер Ральф и Шипли как бы невзначай заглянули в его комнату, изучающе обнюхали, но в остальном продолжали демонстрировать полное отсутствие интереса к нему, как и он к ним. Медведь же лишь задушевно посмотрел через матовое стекло двери грустными глазами черной совы.

Побег Эндрю на третью ночь поколебал мое благодушие и желание превратить его в «нашего кота». Мы позволили ему исследовать все пространство дома, и он не выразил желания удрать. Поэтому я решил открыть дверцы кошачьих лазов. Джемма считала, что делать это преждевременно, но я возразил, что если мы их не откроем, то погрузимся в доисторическую эпоху, когда лазов вообще не существовало, и будем постоянно открывать и закрывать дверь. С лазами забываешь, какой это тяжелый труд — постоянно служить швейцаром. В известной песне не задаются вопросом: «Кто выпускает кошек?», потому что ясно: выпускает тот, кто через две минуты впустит, а еще через две минуты опять выпустит. Двери — классический пример мантры «Ненавижу, но как это чертовски здорово». Она составляет непременную часть постоянного внутреннего монолога любой кошки. Кошки ненавидят двери, поскольку те лишают их определенных возможностей и мешают делать то, что им нравится. Но не менее сильно любят, потому что двери дают возможность превратить людей в их хныкающих рабов. В этом Ральф, Шипли и Медведь ничем не отличались друг от друга.

Стоило мне отодвинуть коробки и стулья, загораживающие кошачьи лазы — до второй стадии, отпирания замков, я дойти не успел, — Грэм был уже в деле. Как только мы с Джеммой повернулись к нему спиной, он мгновенно скатился к нижнему лазу и вышиб клапан. Куда девался кроткий характер, которому мы радовались последние сорок восемь часов, — его действия казались продуманными. В следующую секунду кота приняла вечерняя прохлада, и клапан лаза прощально повернулся на одной петле. На пруду, словно смеясь над моей глупостью, крякнула утка. Я посмотрел на Джемму:

— Кажется, мы совершили ужасную ошибку.

— Он вернется, — возразила она.

— Ра-а-а-а-льф! — сказал Ральф.

Помня, через что прошел Грэм, было бы удивительно, если бы он вернулся, тем более всего через пару дней. Если бы я был бездомным и меня пожалел добрый незнакомец, поместил в роскошную клетку, затем привез на общественную стоянку рядом с приземистым зданием, где меня лишили яиц, то посчитал бы своей главной задачей — бежать сломя голову куда подальше, а затем, когда обо мне позабудут, вернуться под покровом ночи и отомстить. Вместо этого Грэм стал тише обычного проникать в дом и, заслышав шаги Джеммы, пулей выскакивал из кошачьего лаза. И снова защелка клапана, которая должна позволять проход «только внутрь», показала, что она не преграда ловким лапам. Один раз я оказался у кошачьего лаза прежде, чем Грэм успел разобраться с замком, и кот просто разнес его на куски. Сидя рядом в одних пижамных брюках, я ощутил безысходность: придется покупать новый кошачий лаз, который увеличит сумму постоянно растущих расходов на Грэма, и нет возможности объяснить, что я для него сделал. Ральф и Шипли тоже немного обиделись на меня после стерилизации, но к тому времени я успел установить с ними доверительные отношения.

Сидя на холодных плитках пола с очередным гигантским комом шерсти Ральфа в шести футах от босой ступни, я испытал один из тех моментов откровения, когда человек словно смотрит на себя со стороны и понимает: он уже далеко не тот, кем был когда-то. Я вспомнил себя тринадцатилетнего, мечтающего играть на правом фланге футбольной команды; шестнадцатилетнего, уверенного, что будущее — на сочно-зеленых путях профессионального гольфа; двадцатилетнего журналиста, поедающего на спор перец с группой «Foo Fighters» или глядящего, как бывший гитарист группы «Guns N’Roses» Слэш в перерыве интервью стоит на гостиничной кровати и наигрывает на воображаемой гитаре. И что же со мной стало в преддверии моего тридцатисемилетнего дня рождения? Сижу в час ночи на холодном полу, в растянутых пижамных брюках, человек, который вместо покупки одежды платит за то, чтобы неизвестно откуда взявшемуся бродячему коту оттяпали яйца.

Дня через три мелькнул луч надежды — я выглянул в сумерки из окна и увидел Ральфа и Грэма, свернувшихся в двух шезлонгах в патио. Я понимал, что Грэм убежит, если попытаюсь поймать его, и оставил в покое. Через полчаса, когда я снова посмотрел в окно, его уже не было. Возможно, как предположила Джемма, это был знак того, что ему требуется время, но в итоге он все-таки вернется. Однако следующие несколько дней он вообще не появлялся.

На следующей неделе пришло сообщение от Деборы: «Не хочешь зайти посмотреть нашего нового кота?» — спрашивала она, прикрепив к тексту фотографию Грэма.

— Это Грэм, — сказал я, когда через полчаса Дебора открыла мне дверь.

— Какой Грэм?

— Я хотел сказать — Эндрю. Только теперь он Грэм. Мы его переименовали после того, как поймали и возили на кастрацию. Но потом кот снова убежал. Долгая история. Интересно, почему он полюбил тебя, а не нас? Да, он лишился мужского достоинства, но в остальном мы не сделали ничего плохого.

— Нет-нет, я уже говорила: это не Эндрю. То есть не Грэм. Он очень дружелюбен. Исчезает, опять появляется. Но я так понимаю, что диким кошкам требуется время, чтобы освоиться. Однако на кормежку является регулярно. Бисквит относится к нему с подозрением. Зато с Дэвидом они уже подружились. Сегодня бегал за ним по пятам, прыгал на колени. Мы решили назвать его Аланом.

— Вы видели Грэма вблизи?

— Нет. Но вообще он на глаза нам попадался. Совершенно непохожий кот.

Вернувшись домой, я выписал известные факты:

1. Оба кота рыжие.

2. У обоих котов характеры таковы, что мнящие себя их хозяевами люди выбирают им имена, как у консультантов по финансовым вопросам.

3. Именно в тот период, когда Грэм познакомился с Деборой и Дэвидом, он исчез из нашего дома.

4. Мы с Джеммой отвезли Грэма к ветеринару, который сначала говорил с ним нежно и спокойно, а затем накачал наркотиками и кастрировал.

5. Дебора и Дэвид не возили его к ветеринару, который сначала говорил с ним нежно и спокойно, а затем накачал наркотиком и кастрировал.

6. Фотография Алана, которую показала мне Дебора, — это изображение Грэма.

Все это казалось чрезвычайно подозрительным, и следующие несколько ночей я лежал без сна, обдумывая факты, как любители теории заговора перебирают мельчайшие детали крушений самолетов 11 сентября 2001 года. Хотя постоянные ночные бесчинства Ральфа и Шипли все равно мешали мне спать, и я уже собирался повесить на двери спальни вывеску: «Станция обслуживания котов. Часы работы: с двух часов ночи до пяти часов утра», раз уж это время не мое.

— Лучше, если мы вообще не станем о нем думать, — предложила Джемма. Легко сказать, но трудно сделать.

Вечером накануне дня моего рождения лил дождь, и вода хлестала в летний сад сквозь проделанную Грэмом в крыше дыру (а я ведь считал, что заделал ее). Я невольно представил кота: промокший и дрожащий, он размышляет, отчего такое странное чувство легкости в задней части его тела. Конечно, если верить Деборе, он не свернулся довольным калачиком в их гостиной. Абсурд. Где это видано, чтобы кот дрожал только потому, что на него упало несколько капель дождя? Но меня снова охватило пораженческое настроение. Надо мной одержал победу дом. Одержали победу коты.

ДИАГРАММА, ДЕМОНСТРИРУЮЩАЯ, ЧТО ВКЛЮЧАЕТ СОН ЧЕЛОВЕКА, ЖИВУЩЕГО С НЕСКОЛЬКИМИ КОШКАМИ

Когда Джемма подавала мне очередное полотенце, чтобы промокать воду, случилось поразительное: в трещине окна появился дружелюбный розовый нос. Этот нос был на знакомой рыжей мордочке.

— Свен! — воскликнула Джемма.

— Эндрю! — закричал я.

— Грэм! — хором завопили мы.

Это был один из тех моментов, о которых потом рассказываешь, приукрашая детали, чтобы получилось эффектнее и душещипательнее, если друзья спрашивают, как получилось, что вы стали жить со своим котом. Только в нашем случае не пришлось ничего приукрашивать. Получилось и эффектно, и душещипательно. Грэм прыгнул в летний сад, ткнулся холодным носом сначала мне в руку, потом в руку Джеммы, спокойно обнюхал, позволил себя погладить и заглянул нам в глаза с надеждой и, что самое удивительное, с доверием. Потрясающе, подумал я, обычное животное убегает, оценивает ситуацию и возвращается, пересмотрев свое отношение. От кота исходил запах резче обычного, но я не сомневался: самое малое, что мы можем для него сделать — пригласить к себе в спальню. Кот довольной, танцующей походкой переступил порог. Джемма следовала за ним.

— Стоп! — вдруг сказала она. — Он с яйцами.

Я исследовал указанную область.

— Но как же так? Это невозможно! Разве такое бывает?

Присмотревшись к коту, оценив его вес, взглянув на большое белое пятно у него на носу, я понял, насколько был слеп. Незамеченные ранее детали одна за другой бросались в глаза, словно вещи, вываливающиеся из шкафа, который я второпях, небрежно укладывал несколько недель назад. Меня встревожило, каким большим показался мне Грэм, когда он отдыхал в шезлонге рядом с Ральфом в патио, но тогда я не придал этому значения.

Теперь же вспомнил ночь пару месяцев назад вскоре после болезни Шипли — другой период моего недосыпания после ранних утренних прорывов Грэма в дом. Шипли наверстывал потерянные драгоценные три-четыре дня и пускался в ночные приключения, после каждого из которых приходил рассказать, что ему удалось совершить. Меня разбудил шум кошачьей драки, и я решил, что это воюет Шипли. Проковыляв к лестнице, ведущей к фасаду дома, обнаружил двух рыжих шипящих друг на друга — шерсть на загривках — котов. Я запустил в них тапкой и почти равнодушно крикнул: «Брысь! Деритесь где-нибудь еще!» В одном я узнал Грэма (или Эндрю, как он был тогда известен), но поскольку до конца не проснулся, сразу забыл об этом эпизоде. Вскоре снова ночью услышал кошачью свару, но в последние две недели, то есть с тех пор, как Грэм лишился яиц, все было тихо.

Оказывается, вокруг дома несколько месяцев шла война — на тропинках, в укромных уголках, в траве — а мы об этом не знали. Соперничали два рыжих кота, возможно, даже братья, каждый стремился обрести себе кров. Два дома могли открыть им двери, и хозяева обоих домов любили кошек. Но, к сожалению, хозяином территории мог стать лишь один. Первым обосновался тот, кто был меньше и не так уверен в себе, но он отчаянно бился за свои права. Однако позднее он потерял две маленькие штучки, которые формировали его мужское сознание и вселяли желание кидаться в драку.

После этого все было кончено — выйти победителем мог только один, и сейчас мы смотрели на него.

— Привет, Алан! — сказал я.

— Как дела, Алан? — вежливо поинтересовалась Джемма.

— Мяу, — буркнул Медведь, заглянув в спальню узнать, что происходит.

— Всем привет! — ответил Алан, только не словами, а могучей струей мочи. Несколько брызг попало на стены, но основная масса жидкости оросила шторы.

* * *

Казалось, Грэм был потерян навсегда. Я высматривал его по вечерам, спрашивал у соседей. Безрезультатно. Оставлял еду у двери, но ее умыкал Алан, который больше не проявлял того дружелюбия, что в первый день, когда облил шторы, подхватил эстафету Грэма, но проникал в дом через кошачьи лазы и окроплял альбомы Билла Уизерса. Я винил себя, а не Алана в том, что Грэм убежал, но это было его личное решение: мы ему ясно дали понять, что здесь его дом. Мое допущение оказалось неверным: не всякий дикий кот стремится обзавестись домом. Некоторые просто хотят поесть.

— Чип, конечно, не без недостатков, но ничего подобного он бы не стал вытворять, — заявила Джемма, когда мы во второй раз надевали новые защитные конверты на пластики.

Интересно, как все это воспринимает Медведь, которого Дебора и Дэвид часто заставали у своих окон, когда он смотрел на Бисквит? Теплившееся к ней чувство в последнее время всколыхнулось в коте, но так пока и не вырвалось наружу, и я не представляю, каково же ему было наблюдать, что с ней под одной крышей поселился рыжий грубиян из убогих переулков Южного Норфолка. Я радовался, что Алан обрел дом, его приютили любители кошек, и смеялся, слушая, как каждый вечер его зовет Дебора: «Алллланннн!» Перед глазами возникала картина: она с Дэвидом приютила маленького, ни к черту негодного, страхового агента, который свободно разгуливал по их саду, закапывал свои фекалии, а по выходным играл за деревенскую крикетную команду. Любопытно, что обо мне судачат дикие коты, как относятся к сложившейся ситуации и к событиям, которые привели к ней?

— Итак, Рыжий Рон по имени Алан решил успокоиться, перестал убегать и обосновался в доме. С ума сойти! Не думал, что подобное возможно.

— А тип из странного дома шестидесятых годов с дырой в крыше отхватил яйца Рыжему Дейву.

— Жесть! Надо же так наломать дров. Рыжий Дейв немного раздражал своими дикими воплями, но такого точно не заслуживал.

— Все было сделано из лучших побуждений. Благотворительность. Я бы, пожалуй, с собой произвел то же самое, чтобы отбить желание залезать на все, что дышит. Маразм. Хочется отдохнуть.

— Ты серьезно?

— И не мне одному. Бросить секс ради того, чтобы тебя бесперебойно обеспечивали едой, — это выход. Никаких забот. Тут нарисовались чуваки из моей прежней компашки. Приезжают из Стоумаркета на следующей неделе. Они жили на заброшенной ферме, но ее перестраивают. Так вот, они хотят зажить простой жизнью, которой бы не правили гормоны.

— Ушам своим не верю. Ты, мой милый, изменился — полный кавардак в голове.

* * *

Часто важные решения человек принимает в расслабленном состоянии, поэтому, если им не руководит ум и холодный расчет, его жизнь редко идет напрямик — то одно не так, то другое, беды валятся, будто костяшки домино. Изменения в карьере могут стать следствием негативного рабочего опыта. Если что-то сдвинулось с мертвой точки, то, возможно, потому, что что-то до этого расстроилось. Дом могут приобрести в память о прошлом доме или в качестве реакции на то, что такой дом когда-то был.

Подобное происходит с кошатниками. Наверное, я никогда не научусь принимать взвешенные решения, брать или не брать кошку. Ральфа и Брюера приобрел благодаря событиям, связанным с женитьбой и безрассудным переездом в другое графство. Шипли — благодаря бурным волнениям, связанным с приобретением Ральфа и Брюера. И еще потому, что увидел, как котенок девяти недель от роду перепрыгивает маленький декоративный прудик. Пабло и Бутси вошли в мою жизнь, поскольку рухнули планы завести бигля, и по соображениям, что две маленькие кошки весят не меньше одной собаки. Джанет и Медведь оказались у меня не потому, что я так планировал, — просто они не оставили мне выбора. Но, возможно, я хочу оправдать нас с Джеммой, объясняя нашим расслабленным состоянием после исчезновения Грэма ту бездумную поспешность, с какой развивались последующие события. Прошу нас простить: первое, что мы предприняли, поняв, что он не вернется, — пошли и взяли котенка.

В конце концов, это же был день моего рождения.

Советы неопытным владельцам котят

Приобретение котенка

Настоящие котята растут на маленьких мохнатых деревьях. Некоторые приобретают их в магазинах и супермаркетах, куда их доставляют в набитых грузовиках вместе с другими приятными зверями, такими, как карликовые козлята и щенки. Попробуйте, если у вас есть возможность, добыть котенка прямо с мохнатого дерева — он будет свежее и без полученных при транспортировке синяков.

Принуждение котенка к спокойствию

После того, как вы привезли котенка домой, достаньте его из корзины, поместите на гладкую, ровную поверхность и попросите сидеть спокойно и не шуметь. В незнакомой обстановке котенок будет дезориентирован, и если послушается ваших слов и продержится более двадцати минут, это хороший признак. Значит, у него стоический характер и он обладает нужным качествами, чтобы противостоять невзгодам судьбы. После девяноста минут скажите котенку, что он может расслабиться, и поощрите небольшим угощением, например мюслями или четырьмя ростками органически выращенного лука-порея.

Первая головная боль котенка

В первые три месяца жизни котята часто страдают от головной боли, в результате чего они становятся раздражительными и неразговорчивыми. Ни в коем случае не пытайтесь облегчить состояние питомцев лекарствами. Поместите как можно удобнее в темной комнате и тихонько попойте. Рекомендую одну из ранних лирических песен Дэвида Гейтса и группы «Bread» или «Summer Breeze» дуэта «Seals and Creffs». Если ваше исполнение окажется на должной высоте, котенок поправится менее чем через час и будет готов к дальнейшим приключениям.

Не теряйте времени — сразу приучайте своего котенка к литературе

Не повторяйте ошибок других — не тяните со знакомством котенка с книгами хотя бы потому, что потребуется семь или восемь месяцев, прежде чем он научится читать. То, что может показаться несущественным теперь, способно послужить полезным ранним индикатором его будущей карьеры, желаний, темперамента и взглядов на мир.

Кошачьи корзины

В сельской Англии восемнадцатого века крестьяне считали кошачьи корзины верным средством отпугнуть зло. Такие корзины традиционно содержали мешанину из всяких тряпочек от старых лоскутных одеял и рубашек владельцев, травы и самого котенка и вручались новым жителям деревни в день их прибытия. Новые жители съедали травы, котенка на всю ночь оставляли на окне, а утром возвращали хозяевам. После чего считалось, что дом «благословлен» и избавлен от будущих напастей, таких, как чума, ураганы и визиты распутных бродячих солдат, у которых одна цель — лишить невинности дочерей хозяев. Во многих графствах традиция кошачьих корзин продолжает существовать, но только не в Стаффордшире после печально известного дела 1864 года о краже одной из таких корзин.

Постепенно приучайте котенка к жизни на улице

Этот процесс должен происходить постепенно. Прежде чем выпустить котенка за дверь, облегчите ему задачу, показывая реалистические картинки окружающего дом пространства. Полезно также упражнение: в солнечный день поместите котенка на подоконник, а сами встаньте по другую сторону окна и указывайте на разные занимательные предметы: деревья, гамаки и диких голубей.

Спальные места, которые придутся по нраву котенку

Широко распространенное заблуждение: мол, котята любят спать на одеялах или на джемперах. Им больше по нраву устроиться в пустых корзинах для бумаг. Пока не установлено, в чем причина подобного пристрастия, однако эксперты утверждают: на дне пустых корзин часто обнаруживаются старые журналы, а котята перед сном любят почитать. Купите такую корзину, причем ее размер должен превышать размер котенка, чтобы она пригодилась на вырост. Если корзины не найдется, в качестве альтернативы употребляется крышка унитаза или шея человека в возрасте от пятидесяти пяти до шестидесяти пяти лет.

Знакомство котенка с кошкой, которая уже живет в вашем доме

Если в доме имеется взрослая кошка, посадите ее за окном и заставьте смотреть на котенка через стекло. Это может показаться жестоким, но принудит взрослую особь переоценить свою жизнь — с чем в других обстоятельствах она постоянно тянула, — взглянуть на будущее более реалистично и признать, какие ограничения накладывает на нее возраст. Все это поможет ей установить контакт с котенком на более честной основе.

Котята и хранители мира их ду́хов

В отличие от других ду́хов кошачьи добры и незлобивы. Возможно, вскоре после того, как у вас поселился котенок, проявится и кошачье привидение, курирующее в данный момент вашу территорию, будет ему что-то нашептывать или уныло витать над его корзиной. Не тревожьтесь, не кричите и не пытайтесь швырять в кошачье привидение всякими предметами. Оно очень чувствительно, особенно если свежее и еще стесняется своего бестелесного состояния. Не исключено, что в данный момент привидение спасает котенка от опасностей: машин, собак или колонки Лиз Джонс в «Дейли мэйл». Вероятно, они вскоре подружатся, станут шепотом делиться своими секретами или в чудесные спокойные минуты, нежно обнявшись, молча наблюдать, как рядом течет жизнь.

Тестирование котенка на хватку

Вернейший способ проверить способность котенка цепляться и его резвость — соблюдая исключительную осторожность, бросить на стену сарая. Если сумеет прицепиться, значит, он хороший котенок.

Первые опыты котят в танцах в стиле диско

Естественная любовь котят к стилю диско совершенно не исследована. Им нравится этот стиль, поскольку дает ощущение свободы и помогает выразить себя. Но еще потому что, в отличие от линди-хоп, сальсы или других наимоднейших стилей, в диско мало каких-либо правил. Котенок может танцевать до двадцати минут, и, пожалуйста, не беспокойтесь, если он заснет в середине па. Это означает, что котенок всего лишь на «танцевальной подзарядке».

Старайтесь сделать так, чтобы трапеза была не слишком удобной для котенка

Пусть обеденное время станет для него не из самых легких. Дайте котенку размяться и потрудиться, прежде чем он добудет пропитание. Задайте себе вопрос: нужен ли вам избалованный муркоподобный кот, который питается только изысканной кошачьей мешаниной из печенья и гренок, набитых всяческой ерундой, и постоянно треплется, как много должен ему мир за одно то, что он существует? А сам котенок хочет стать таким? В итоге вы окажете услугу и ему, и себе.

Котята и флористика

Многие котята любят цветы. Однако, если сравнить с людьми, у кошек в этой области обратный гендерный приоритет. Очень немногие кошки умеют составить букет, а у котов это признак мужественности и половозрелости.

Направьте своего котенка в правильное музыкальное русло

Котята — известные музыкальные фанаты и с большим удовольствием прибегают на кормежку не на свист или свое выкрикиваемое нараспев имя, а на звуки известного шлягера. Важно не забывать, что, хотя они часто твердят себе, будто им нравятся признанные, но переоцененные коллективы, вроде «The Clash» и «RadioHead», это самообман. В действительности их пристрастие — стили эксид-фолк и прогрессив-рок семидесятых годов. Поэтому, обустроив котенка, проиграйте ему альбом семидесятого года группы «Pentangle» «Crud Sister» или неправомерно забытый «A Question of Balance» того же года группы «The Moody Blues». И только после этого переходите к более блюзовому, более тягучему и космическому «Overdog» группы Кифа Хартли. Если у котенка будет выражение мордочки как на картинке, это означает, что музыка ему понравилась.

Не позволяйте котенку съедать по целой корове, целому одеялу или по целой затычке из душа

Следите, чтобы котенок не ел ничего из вышеперечисленного, поскольку это может повредить его здоровью.

Не разрешайте котенку слишком расходиться

Начав выпускать котенка на улицу, вы замечаете, что он слишком увлекается: то сломает веточку, то капризно оторвет у пчелы крыло, то примнет цветок — не сорняк, а из самых ярких в саду. Не высмеивайте котенка и не журите за его проделки. Отнеситесь снисходительно. Пробуйте фразы вроде: «Здорово! Многие коты в твоем возрасте посчитали бы это достижением, пока не набрались жизненного опыта» или «Все дело в точке зрения: война с этой веточкой может показаться „сафари“, если ты всю жизнь провел в Западном Лондоне». Таким способом котенка легче подчинить и контролировать, когда он начнет правильно мяукать, отрастит когти и захочет пользоваться по ночам вашей спальней в качестве станции кошачьего техобслуживания.

Легенда о собаке из печной трубы

Собака из печной трубы поистине устрашающий персонаж, возникший в кошачьем фольклоре сотни лет назад. Бесполая, угольно-черная, она имеет задние лапы, как ноги у человека-кузнеца, и когти, как у обиженной на жизнь одинокой бывшей актрисы. Среди ночи, когда люди спят, собака вылезает из трубы и крадет котят. Даже если старшие кошки не расскажут котенку о ней, он глубинным, интуитивным чутьем понимает, что она рядом и поджидает его. Если вы заметите, что ваш котенок испуганно смотрит на печную трубу, он наверняка в этот момент думает о страшной собаке. Лучшим выходом будет заложить печную трубу, приобрести буржуйку или нечто подобное.

Обложите котенка большими предметами

Прожив у вас несколько недель, котенок освоится, исследует дом, выберет любимые растения, чтобы есть, удобные места, чтобы спать, и объекты, с которых можно свисать вниз головой. Он будет подкрадываться к другим кошкам и вообще вести себя, как Попай Дойл в первых эпизодах «Французского связного». Важно постоянно напоминать ему, что он всего лишь котенок. С этой целью полезно поместить рядом с ним или над ним крупные предметы. Подойдут ноги, большие коты с темной, зловещей аурой, надутые шары и овощи-переростки.

Котята на договоре

Как известно, до достижения десяти месяцев котята не имеют формального права работать. Тем не менее им можно платить неофициально как фрилансерам и поручать такие виды работ в доме и в саду, как мытье окон, мелкие посадки и чистка, за исключением чистки дымоходов из-за истории с собакой из печной трубы.

Развитие самосознания котенка

Если котенок неправильно ведет себя, не кричите на него. Попросите пристально вглядеться в себя. Кем он себя считает? Не обманывается ли в себе, не старается ли скрыть изъяны характера?

Котята — воры фруктов

Не все котята воруют фрукты. Но если ваш проживает в сельской местности, то наверняка он обучится этому, беря пример со старших. Если вы застанете его за данным занятием, упрекните и отведите к тем, кому нанес ущерб, и пусть он перед ними извинится. Запретите на день или два заниматься танцами, но не проявляйте излишней суровости. Запомните: взрослые коты считают похищение фруктов малышами мелким преступлением. Ваш котенок в своем возрасте в это самое время может совершить более серьезный проступок — например, нюхать выхлоп из автомобильных глушителей или присоединиться к компании диких котят и гонять в местном парке гусей.

Выгоните котенка из дома, чтобы он провел ночь на дереве

Освещенная временем традиция «Ночи на дереве» — жестокая, но необходимая составляющая взросления котенка. Ошибочно считается, будто для этого необходимо высокое дерево — отнюдь: не нужен ни дуб, ни гигантская секвойя. Достаточно ясеня или смоковницы и даже старой березы. Может показаться, что, забираясь на верхние ветки, котенок боится, но за испуганной внешностью видно: он понимает, что вы требуете от него поступка с самыми лучшими намерениями. Добравшись наверх и выбрав место, где проведет следующие девять часов, котенок приходит в особое спокойное созерцательное состояние и ощущает себя живым, как никогда. Вам же тем более будет приятно, когда на следующее утро он, дрожащий, поздоровается с вами и задушит поцелуями и добрыми словами на вершине лестницы. Тогда вы поймете, что трудные стадии взросления остались позади и все готово для того, чтобы вы начали с котенком новую жизнь.

Мохнатое сокровище

Познакомившись с Джеммой, мы вскоре выяснили, что у каждого из нас в недалеком прошлом случилась трагическая история. Мы внезапно потеряли своих очень вольнолюбивых черных с белым котов, в которых влюбились, покинув родительский дом и зажив самостоятельно. Они стали первыми животными, которых мы взяли, повзрослев, и их жестоко отняли у нас, когда они еще были подростками.

Даже теперь не проходит недели, чтобы я не задавал себе вопроса: каким бы стал Брюер, брат Ральфа и Шипли, если бы летом 2001 года не попал под машину? Ральф крупный, неповоротливый ловец мышей, но незадолго до смерти Брюер был процентов на двадцать тяжелее своего пятнистого брата. С точки зрения выбора добычи он поднимался от мышей к кроликам и фазанам и явно обдумывал устроить охоту на скальп павлина. Я представляю Брюера еще слегка подросшего в параллельной жизни — комическим зверем таких огромных размеров, что его хвост появляется в комнате через полминуты после головы, но с абсурдно детским «мяу», которым он успокаивает и внушает ложное ощущение безопасности тамошней живности: уткам, цаплям, собакам и невероятных размеров лошади, напоминающей рок-звезду семидесятых годов Тодда Рандгрена.

Род был гораздо нежнее — малюткой, когда в 2007 году его взяла Джемма. И миниатюрнее девяносто пяти процентов взрослых котов, когда через семнадцать месяцев рядом с ее квартирой на Плимут-стрит его сбила машина. Род не очень любил выходить из дома, предпочитая кошкам общество людей.

— Я слышала, многие кошки любят купаться, — рассказывала Джемма. — Но Род просто обожал принимать ванну. Старался запрыгнуть каждый раз, когда я мылась. Настоящий маньяк. Ему нравилось спать в вазе для фруктов, забираться на дверной косяк и прыгать с него вниз. При этом он смешно выворачивал наружу лапы, совсем не так, как другие коты. Доверял абсолютно всем, что меня тревожило.

Фотография, какую мы получили в мае 2012 года, во многом напоминала сотни снимков потрясающе милых черных с белым котят, которым требовались хозяева. Их присылали читатели моих первых двух книг о кошках. Но в отличие от прошлых лет эта появилась, когда мы с Джеммой поделились историей прошлых потерь и Джемме нужно было остудить пыл любви к воображаемому Чипу, а в нашей совместной жизни возникла пустота, которую занимал Грэм. То, что у Роско была маска Бэтмена, белый фрак, а кончик хвоста, казалось, макнули в белую краску, превращало ее в почти мультипликационно идеальный образ кошки, которую мы представляли в роли нашего следующего питомца. Подобное приходит людям в голову, если звучит выражение «классическая кошка». Такие кошки, только постарше, смотрят летом из окон увитых глицинией живописных коттеджей на прохожих и словно говорят: «Да, я кошка. Ну и что теперь с этим делать?»

Мы назвали ее Роско. И пришли к соглашению удивительно легко, учитывая, с каким жаром совсем недавно спорили. Это было данью нескольким обстоятельствам: по пути за котенком мы слушали песню с тем же названием помешанной на гражданской войне американской рок-группы «Midlake»; сразу заметили в характере киски черты девчонки-сорванца; у меня были два кота с женскими именами, настала пора сократить счет. И еще. Мы не сомневались: если назовем котенка Роско, это будет круто. Но прошло немного времени, и у нас не осталось иллюзий.

Может, это произошло в минуту слабости, но впоследствии я вспоминал момент обретения Роско как проявление с моей стороны исключительной сдержанности. Когда я пришел в незнакомый дом за Шипли, Ральфом и Брюером, то рассчитывал взять не более двух животных, а унес три. Бутси и Пабло оказались у меня вместо бигля. У Джасмин, которая жила в Западном Лондоне и написала мне о Роско, было целых три котенка, которых она хотела пристроить.

Я понимал, что она надеялась отдать всех троих в одни руки, чтобы котята не разлучались. Но как бы мы себя ни настраивали взять одного, как только увидели их спящих в одной маленькой корзинке или бегающих по дивану, наша решимость поколебалась. Оказалось, что это испытание воли сильнее, чем мы предполагали: я сразу забыл, какой жуткий кавардак могут создать три ловких котенка в комнате, и увидел в брате и сестре Роско нечто знакомое. Сама Роско была именно такой лукавой, живой и дружелюбной, как описывала ее Джасмин, и через минуту после нашего знакомства принялась забираться к нам на плечи. Ее черный с белым брат являл собой нечто среднее между Родом и Брюером. Мы с Джеммой сразу это заметил.

Сестра Роско показалась знакомой еще более неожиданным образом. Я не имел удовольствия знавать Медведя в период его охваченного страхом детства, но видел единственный ранний снимок у Ди, и он удивительно напоминал четырехмесячного котенка, на которого я теперь смотрел. Семейной чертой всех трех подростков были большие, похожие на пуговицы глаза, но у черного в них читалось много знания и осмысления.

— Самая умная из всех троих, — подтвердила Джасмин.

Медведь всю жизнь пытался ладить с другими котами, но никуда не деться от основополагающего факта, что интеллектуально был выше их. Неужели передо мной кошка — именно женского рода, — с которой он мог бы поспорить о культуре и политике, чего ему давно недоставало? Как сопротивляться картине — вот они вдвоем сидят на любимой книжной полке Медведя, словно две всезнающие черные совы?

Но мы удержались. И возвращаясь из дома Джасмин в Норфорлк с одной Роско в корзине на заднем сиденье, ужасно собой гордились — словно пара заядлых курильщиков, нашедших в кармане две классные ментоловые сигареты, но при этом сказавших: «Нет, не буду!»

Это ощущение улетучилось, как только мы приехали домой, и все пошло наперекосяк. Оглядываясь назад, я думаю, неприятности начались, когда мы остановились у кафе для автомобилистов на окраине Бишопс-Стортфорда. И по очереди, чтобы не оставлять Роско одну, сходили в туалет. Во время своего дежурства я отвлекся, поскольку на телефон пришло письмо от издателя. И пока я читал его, наверное, похитители кошек открыли заднюю дверцу машины, освободили защелку переноски и подменили Роско.

Должен отдать им должное: эти люди знают свое дело — маленькая дьяволица, которую они посадили вместо Роско, очень на нее похожа. Те же белые носки на лапах, тот же фрак, мордочка с выражением Бэтмена и глаза-пуговицы. Тот же белый кончик хвоста. Крошечная фурия мирно спала, пока мы проезжали Эссекс и Суффолк, но, оказавшись в новом доме и выскользнув из переноски, открыла кампанию разрушений — шипела и рычала на все вокруг.

Вероятно, в первые семьдесят два часа мы совершили по отношению к Роско — или ее двойнику, если нам ее подменили, — нечто оскорбительное. Может, когда я стоял в другом конце кухни и Роско косилась, я не так резал рогалик; или Джемма слишком громко чихнула всего в семи футах от ее мордочки. Или — что уж вовсе непростительно — были неуместны мои слова: «Вот попробуй этой дорогой индюшатины, может, она тебя успокоит». Оглядываясь назад, я радуюсь, что мы не совершили ничего по-настоящему криминального: не включили пылесос или не проиграли альбом 1970 года «Spooky Tooth», иначе нас бы не было в живых и некому было бы рассказывать эту историю.

Звуки, исторгавшиеся из пасти Роско, нельзя было ожидать от животного столь скромного размера. Хотя нет, неправда, от некоторых вполне можно. Представьте, крик игуаны, которой только что сообщили роковые новости о ее родных, или ворона, тщетно борющегося с колотьем в груди. Но при чем здесь маленький котеночек? И Роско разоралась еще сильнее, когда мы попытались для ее же удобства познакомить с окружающей средой — показать лестницы (Ш-ш-ш-ш!) или представить игрушечной мышке (А-а-а-а!).

«Как у вас дела? — написала в эсэмэске Джасмин вскоре после того, как мы проснулись на второе утро пребывания Роско в нашем доме. — Все нормально? Осваивается?»

«Боюсь, что нет, — ответил я. — Может, вы не заметили, но она миниатюрный отпрыск того чудовища, которое уничтожило Нью-Йорк в „Монстро“. Мы старались изо всех сил, но затем, всесторонне все обсудив (она, пока мы говорили, сидела за горшком с паучником и шипела на нас), решили мирно расстаться. Надеюсь, „Национальный экспресс“ вас устроит? Состав прибудет на станцию „Виктория“ четырнадцать минут одиннадцатого. Она будет в вагоне одна, потому что остальные пассажиры в страхе малодушно бежали».

Ничего подобного я не написал, но это было бы честнее, чем мой реальный ответ: «Нормально. Она немного подавлена, но не сомневаюсь, все придет в норму».

В тот день я решил быть с Джасмин немного откровеннее.

— Роско всегда ладила с другими кошками? — спросил я.

— Вполне ладила, — ответила Джасмин. — Она родилась в доме, где много кошек, и всегда была очень коммуникабельной. Надеюсь, ваши коты примут ее, а она, не сомневаюсь, полюбит их. А почему вы спрашиваете?

— О, ничего особенного. Правда, немного беспокоюсь, что она их медленно замучает, а затем выест почки. Уверен, они вскоре подружатся.

На самом деле ярость Роско была младенчески нелепой и слишком никчемной, чтобы задеть моих котов. Когда она шипела на них и вопила «бонзай!», Ральф и Шипли отмахивались от нее, как отмахнулся бы чиновник от маленькой, противной мухи, которую заметил на пачке ненужных бумаг. Явился Медведь, пару раз принюхался, вызвав у Роско бурное раздражение, ничего не сказал, но по брошенному в мою сторону взгляду было ясно, что он подумал: «Что за несносная привычка бессмысленно осложнять себе жизнь?»

Джемма сфотографировала меня с Роско на руках, и этот снимок, по нашему мнению, прекрасно характеризует ее первые дни у нас. Маленькая пасть кошки широко открыта — она изливает ярость на все свалившиеся на нее беды. У меня темные круги под глазами, но я улыбаюсь с видом человека, который только что ужинал: у драконов приятный мех и размером они маленькие. Но улыбка скрывает тайную тревогу: «А если мне до сих пор постоянно везло? Если мне попадались необычно приятные коты, а теперь я погружаюсь в жестокую реальность, обретая желчное, неспособное на любовь создание? Мне предстоит испытать то, что является уделом большинства людей, приобретающих таких заклятых друзей?»

В те первые три дня мы с Джеммой постоянно уговаривали Роско поспать на одной из специально приготовленных для нее мягких поверхностей. Она с кислой миной продолжала упорно сидеть на полу или на полке, словно в знак протеста против того, что ее вывезли в суровый, заброшенный край из уюта Западного Лондона. Просили Роско пользоваться кошачьим туалетом, но, судя по всему, он оставался нетронутым. Любые ласки, разумеется, исключались.

Я стал смотреть на Ральфа, Шипли и Медведя по-иному. Можно ли было утверждать, что они доставляли мне неприятности? Ни один из них ни меня, ни гостей серьезно не поранил. Они не давали повода беспокоиться, что поведут себя безответственно и буйно. Не пачкали в доме — делали свои дела в саду. И даже каждое утро здоровались со мной и Джеммой. Ральф — нескончаемой болтовней. Медведь — своим радостным «мяу». Шипли — звуками, которые можно перевести: «Привет, старая клизма!», произнесенными с исключительным дружелюбием. Что же я наделал? В своей непомерной алчности завел юную модель. С тем же успехом я мог объявить своим старым котам, что их любви мне больше недостаточно. Если Роско действительно монстр, я заслужил, чтобы белый свет стал мне не мил.

На четвертый вечер я — человек, проведший с кошками почти четыре десятилетия, — совершенно потерял надежду. Зато Джемма — выходец из семьи убежденных собачников и лишь в последние годы ставшая новообращенной и отдавшая себя в услужение кошкам — играла роль оптимиста.

— Может, надо было взять вместе с ней ее брата или сестру? — сказал я, пока Роско щерилась на нас из-за западногерманской керамики шестидесятых годов. И сверкала глазами, будто намекала, какого она мнения не только о моем присутствии, но и о моем вкусе.

— Думаю, ей требуется больше времени, — предложила Джемма.

Я недоумевал — слышал о проблемных котятах, испытавших в жизни невзгоды. Но у Роско в прошлом не было ничего, кроме окружавшей ее доброты. Джасмин дала ясно понять: если у нас с ней не получится, в Лондоне ее ждет любящий дом. Но при мысли, что кошку придется вернуть, у меня щемило сердце. Опыт такой был: однажды мне пришлось возвращать черного, как пантера, кота. Его звали Раффл, и в 2005 году он решил, будто его миссия заключается в том, чтобы прогнать Ральфа, Шипли и Медведя куда подальше из дома, желательно вообще на другой континент. Тогда я поклялся, что ничего подобного больше не повторится. Я понимал, что на таком уровне ледяного отторжения Роско долго не продержаться — слишком изматывающе. Но на горизонте маячило непростое решение, если потепление ограничится холодным презрением и злостью. А может, все же справимся? Одна психопатка из четырех кошек — неплохое соотношение.

Стараясь оставаться реалистом, я проецировал себя слишком далеко в будущее, отводя при этом взгляд от настоящего. Однако оно неумолимо вмешалось и удивило меня. Под утро, когда мы с Джеммой спали, похитители кошек, несколько дней назад укравшие возле кафе настоящую Роско, пробрались в дом и снова поменяли животных. Не представляю, что послужило поводом, но это воодушевляющий пример того, что даже у плохих людей иногда просыпается совесть. Неизвестно, где они держали настоящую Роско, но, судя по тому, как беззаботно она приветствовала меня утром, условия были отнюдь не травмирующими. Кошка прибежала в кухню, покорная. Я коснулся ее, и Роско издала нечто вроде дружелюбного «мяу».

Она мило ответила на приветствия Ральфа, Шипли и Медведя, и когда я взял ее на руки, в ней больше не чувствовалось злости. Я принес котенка в спальню и положил на кровать рядом с Джеммой. Мы с удивлением наблюдали, как наша изумительная киска — та самая, с которой мы познакомились у Джасмин, — выполнила каскад ловких прыжков. Лишь поднявшись наверх, поняли истинную причину перемены настроения Роско. Все последние дни туалет, который мы поставили для нее, оставался нетронутым, за исключением пары маленьких мокрых пятен. Вчера под вечер я услышал, как над головой кто-то скребется, и, окрыленный надеждой, бросился вверх по лестнице. Но меня постигло разочарование: в лотке сидел Медведь. Нет, из того, что я увидел, стало понятно, что он использовал туалет не по прямому назначению. Возился, словно дедуля, достигший кульминации самого напряженного периода в жизни, и хотел снять стресс, поплескавшись в соседском «лягушатнике».

Наверное, Роско выбрала в доме какой-нибудь укромный уголок, куда убегала уединяться, хотя я не хотел об этом думать. Но в лотке мы ее не видели, и если ее кишечник не работал несколько дней, это могло влиять на нее плохо. Я тревожился за нее. И как выяснилось, очень сильно влияло. В лотке лежала невиданная по величине кошачья колбаска, вполне способная поспорить грандиозными размерами с волосяными клубками Ральфа. Ее темная структура впитала в себя всю злость последних дней.

— Сейчас вскочит и побежит, — усмехнулась Джемма.

— Больше ее головы, — кивнул я. — Хотя нет, больше двух ее голов.

— Распределим обязанности, — подытожила Джемма. — Ты займись этим. А я заварю чай.

У многих людей в незнакомом месте нарушается работа кишечника. У меня есть товарищ — назовем его по соображениям деликатности Бенедиктом, он признавался мне, что, уезжая из дома, по три-четыре дня не может сходить в туалет. Перепробовал все: включал в рацион волокнистую пищу, медитировал — ничего не помогает. Приходится ждать, когда организм освоится с новым окружением и сам очистится. После чего все приходит в норму. Не исключено, что подобное произошло с Роско. Сначала она словно заморозилась, но затем организм постановил: все в порядке, бояться в этом месте нечего, и с этого момента мог по-настоящему начаться праздник.

* * *

Я решил немного повременить и пока не говорить родителям о Роско. Во время последнего приезда мамы Шипли совершил одно из своих самых коварных и жестоких нападений на Медведя. Это случилось, когда мы ужинали, и с тех пор мать твердит, что готова помочь мне и внести свой вклад в разделении забияк. По ее мнению, у меня и без того слишком много кошек, и она, конечно, не одобрит затею взять еще одну. Мои родители — люди беспокойные, и я решил, что не солгу, если не признаюсь им о Роско. Отредактирую правду ради их же блага. План был таков: дождаться, когда Роско окончательно освоится и станет настолько счастлива, что ее присутствие в моем доме нельзя будет не одобрить. Вот тогда я все выложу родителям. Прошлый подобный план повременить с рассказом им о новом коте не удался, но с этим все должно пойти как по маслу. Роско еще немного нервничала, если ее брали на руки, но вела себя прилично. Сохранялось ощущение, будто она — чистый лист, но уже стали проявляться ее слабые стороны и индивидуальность. Состав первой десятки качеств день ото дня менялся, но на тот момент обозначилось в произвольном порядке следующее.

1. Сидит на бортике ванны и мяукает на воду, словно потрясенная ее красотой.

2. Сосредоточенно смотрит спортивные телепередачи.

3. Лижет мою подмышку.

4. Задает жару Шипли, и теперь он понимает, что плохо обижать других.

5. Забирается по стенке сарая.

6. Перед кормежкой ходит на задних лапах и трясет передними.

7. Пытается задать трепку противному котенку в «маленьком окне» (зеркале).

8. Приходит в неистовство и катается по мне и Джемме каждый раз, когда мы закутываемся в полотенца.

9. Выполняет вертикальный взлет, если требуется моментально переместиться с одного конца кровати на другой, куда ее непреодолимо манит шевелящаяся под одеялом нога.

10. Подходит к убитой Шипли полевке, шипит на нее, а затем отбрасывает лапой налево дюйма на три, словно хочет показать, что это она ее поймала.

На следующей неделе я отправил матери электронное письмо, кратко изложил эти факты и прикрепил к нему три наши с Джеммой любимые снимка Роско: киска уютно растянулась в мягкой дорожной сумке; подкрадывается сзади к Медведю, а у того такое выражение морды, словно он хочет сказать: «Перевелись в наше время настоящие охотники»; сидит в компании с моей старой кроссовкой, будто не сомневается, что она станет ей самым верным другом.

Я горжусь своей способностью к рекламе, но когда через час увидел в почте ответ, приготовился не к похвале, а к выговору — чему-нибудь вроде того, когда мать журила меня за разбросанные в машине пакеты из-под чипсов или непорядок в сарае. Но вместо этого обнаружил фотографию черного с белым котенка.

Расцветка такая же, как у Роско, но это все, что их роднило, если не считать, что обе малышки были из породы кошачьих. У котенка на снимке гораздо больше белого, чем черного, он меньше Роско, и — возможно, так казалось из-за позы, в которой котенок свернулся, — его голова была размером с тело. Вокруг пасти и на носу мазки черного, словно кляксы для теста Роршаха[9]. Я чувствовал, что в послании матери содержится некий зашифрованный смысл, но не мог его разгадать. Может, изображение головы с диспропорциями — абстрактный символ ее неодобрения моего котенка? Или она хотела сказать, что уж лучше бы я взял вот это животное, а не Роско? Или, не прочитав текста письма, решила, будто я предлагаю ей конкурс: «Кто пришлет самую душевную фотографию черно-белого котенка»?

— Что ты мне прислала? — спросил я мать через несколько минут по телефону.

— Это Пусскин, по крайней мере я его так пока называю. Наш новый котенок.

— Откуда он взялся?

— От соседей. Из дома Каспера, хотя не имеет к нему никакого отношения. У меня по поводу него сомнения — не вижу в нем личности. Все-таки предпочитаю Каспера. Окотилась соседская кошка, и не всех котят разобрали. Мы подумываем, может, оставить его себе. Но твой отец сомневается.

— А что с Каспером?

— Придется уживаться. Но хорошо уже то, что они знакомы.

— Ты решила завести котенка одновременно со мной?

— Чудно, да? Я бы осудила тебя за то, что взял еще одну кошку, но не могу. Она миленькая.

Я ожидал от матери совсем иной реакции на Роско: полного отрицания, ворчливого раздражения, в итоге принятия, но скрепя сердце. Мне хорошо знакомы ее интонации: «О, Том!», заставляющие меня прочувствовать и собственную вину, и то, как я расстроил ее. Но я не ожидал подобного кошачьего контрудара.

Та первая фотография послужила началом целой серии, поступавших в последующие пару месяцев: отдельные снимки и целые репортажи демонстрировали превосходство объекта съемки над всеми остальными. У котенка родителей не было, как у Роско, периода отторжения и привыкания. В свой первый день в их доме через пару часов он превратился в стихию: крохотный комочек шерсти, который если не спал, то что-нибудь крушил. Первыми потерями стали дорогая статуэтка птицы и ваза, которую отец подарил матери на десятую годовщину их свадьбы. Еще он что-нибудь крал или на что-нибудь шипел. Родители назвали котенка Флойдом в честь покойного телевизионного ведущего Кита Флойда, решив, что у него такая же страсть к жизни. Имя выбрал отец. Мать согласилась, а до этого отвергла другие предложения отца — Флоб, прозвище кузена, который верховодил в шестидесятых годах мальчишеской компанией ее будущего мужа, и Грязный Берти[10]. А заодно и мое — Рори (сокращение от Роршаха). Я думаю, что во время нашего первого разговора о Флойде, длившегося минут пять, мать напускала на себя безразличие. Но потом не сумела скрыть чувства.

— Вы не пробовали бросать своему котенку шарик от пинг-понга? — однажды спросила она. — Флойд это любит. Обязательно попробуйте.

— Нет. Но ты права. Обязательно попробую, — ответил я, хотя, когда она в последний раз приезжала к нам, на полу в гостиной каталось не менее трех таких шариков, и один был в центре нашего футбольного матча с Ральфом.

— Что же мне ему еще такого купить? — спросила она через несколько дней по мобильнику из зоомагазина. — Флойду нужен столбик, чтобы точить когти. Здесь есть с катальной горкой. Взять такой? Он станет кататься? Представляешь, сегодня примчался в спальню и бросился меня целовать! Ваш так когда-нибудь делал?

Мать словно забыла, что я узнал почти все о том, что значит жить с кошками, за те двадцать лет, которые провел с ней, отцом и их набором представителей кошачьей породы. Со времени смерти Дейзи прошло почти пять лет, и к маме крупинка за крупинкой вернулись все радости, огорчения и юмор, связанные с владением кошкой. Что подтверждало мою мысль: последние несколько лет она жила в разладе со своим естественным статусом кошатницы.

Меня больше удивила неожиданная связь котенка с отцом. Отец носил его в кармане своей флисовой куртки и, устраиваясь всхрапнуть после обеда, подкладывал себе под бок.

— Я открыл тайну, зачем у нас растут под мышкой волосы, — громко сообщил он мне. — Чтобы там было уютнее свернуться котенку.

Увидев на первой фотографии, какой Флойд маленький, я забеспокоился, выдержит ли он жизнь с моим отцом, отличительная особенность которой — постоянная суматоха. Дейзи делала наоборот: мурлыкала, если злилась, и шипела в редкие минуты, когда была всем довольна. Никого не подпускала к себе, а список ее страхов был велик и замысловат: от йоркширских терьеров до дуршлага, но ее самым заклятым врагом являлся мой отец. Заслышав его гулкий голос и тяжелую поступь, она забивалась под диваны и кровати, затем, когда он удалялся в кабинет поработать, мстила сериями писклявых «мяу». И по мере того, как кошка старела, мне все больше казалось, что своим «мяу» она хочет сказать не «Дайте мне поесть!», а «Мне не место в этом страшном мире, а больше всего я боюсь дядьку, который постоянно рассуждает об африканской поп-музыке и что он терпеть не может ведущего передачи „История дизайна“ Кевина Макклауда». Но на Флойда вечно повернутый на полную мощность регулятор громкости отца нисколько не действовал — он был котом без комплексов: самоуверенный, пытливый, коммуникабельный, шумный, то есть обладал именно такими качествами, которые обожал хозяин.

Через пять минут после нашего с Джеммой приезда к родителям на смотрины Флойда отец провозгласил:

— Смотрите! — Он показал на висевшего на потолке над лестницей на эластичном шнуре человечка с закрепленной между ног игрушечной мышью.

Отец подергал за шнур, и словно ниоткуда материализовался котенок хоть и маленький, но все-таки явно больше, чем на недельной давности фотографии. Он подпрыгнул в воздух и свалил человечка на пол. Я хотел спросить, откуда у отца в его шестьдесят два года игрушка, но подумал, что ответ получится долгим, и промолчал.

— Соорудил специально для него, — продолжил отец. — Ему нравится. — Он провел нас в гостиную, где валялось множество кошачьих игрушек: от дорогих покупных до самодельных. — Сейчас покажу, какие нашел зубы. Были зарыты в саду. Встал сегодня в пять.

Следующие пару дней мы наблюдали, как Флойд уминает дорогого тунца, которого мама с отцом специально купили для него, гоняет шарик для пинг-понга и забирается по нашим ногам. Отец не отходил от него ни на шаг и смотрел с гордостью агента профессиональных боксеров, словно его карьера снова пошла в гору благодаря новому протеже. Флойд еще недостаточно подрос, чтобы выбегать в сад, но несколько дней назад мать застала отца с котенком в кармане: он устраивал малышу экскурсию по участку.

— Там в сарае огромное осиное гнездо, — сообщил отец. — Держитесь от него подальше. И угла с компостом. Я иногда там дремлю.

Я не знал, что значит иметь брата. Нечто вроде братского чувства испытывал к отцовскому «Фольксвагену-Гольф» — машине, которая была у отца несколько лет назад. Но теперь получил полное представление. Отец не ограничивался смешными аспектами воспитания Флойда.

— Я стал оклеивать его лоток фотографиями Джереми Кларксона, — рассказывал он. — Доставляет истинное удовольствие. Плохо, что кошки не вегетарианцы, а то можно было бы утилизировать их отходы в компост. Ты заметил, что всех, кто собирается на олимпиаду в этом году, зовут либо Бет, либо Паппа?

Во время первых встреч с моим отцом Джемма реагировала на него невозмутимее других моих подружек. И за это в полной мере поплатилась, как, например, во время нашей прогулки вчетвером, когда мы, оставив дома Флойда, отправились на границу Ноттингемшира и Дербишира, где в известковом ущелье обнаружили пещеры эпохи палеолита.

— В прошлом году мать Тома сфотографировала меня здесь. Я изображал, будто сражаюсь с этой зверюгой. — Отец показал Джемме на чучело гиены в центре посетителей.

Я так и представлял свои отношения с очередной партнершей. Несколько месяцев все идет нормально, а затем она понимает, во что вляпалась с точки зрения генетики, и дает деру. Я не роптал и не стал бы жаловаться, если бы Джемма порвала со мной. Но она на удивление стойко держалась. И даже проявила интерес, когда отец прочертил подобранной палкой позади себя на песчаной дорожке линию, чтобы проиллюстрировать, сколь коротка история человечества в жизни планеты. Разглагольствуя на эту тему, он нацепил на себя шутовские усы Сальвадора Дали, купленные в сувенирной лавке Уэлбекского аббатства, и это стало очередным испытанием терпению Джеммы и ее умению слушать собеседника.

На обратном пути к машине я наклонился и, сорвав в траве листок крапивы, съел. Поступил так, потому что научился есть крапиву совсем недавно — во время нашего с Джеммой воскресного фуражного набега к Бреконским сигнальным огням. Чтобы не обжечься, нужно свернуть лист жгучей стороной внутрь и зажать между коренных зубов. Но еще я хотел продемонстрировать отцу, что свобода воли по-прежнему существует.

Начертанная на песке временная линия подвела отца к его излюбленной теме — предопределенности. Рассуждениям с точки зрения атеиста, что все выборы иллюзорны.

— Глазам своим не верю! — воскликнул он. — Твой рот распухнет, и ты больше ничего не сможешь съесть. К тому же я видел, как тут поднимала лапу собака.

— Это к делу не относится, — возразил я. — Секунду назад я не помышлял о том, чтобы съесть крапиву, затем решил и сделал. В одно мгновение изменил историю — не только личную, но всего, что соприкасается со мной. Ничто не может стать прежним. И ты к тому же неправ — крапива на вкус очень приятна. — Я чувствовал, что, если бы сложил лист неправильно и сейчас ощущал бы за щекой легкое жжение, это только подкрепило бы мои философские выкладки.

— Ничего это не доказывает! — заявил отец, и его фальшивые усы чуть не сорвались у него из-под носа. — Ты вообразил, будто принял решение и съел крапиву. Но откуда тебе известно, что это не было заранее предопределено?

Я покосился на Джемму, по-прежнему спокойную.

— Знаю, и все.

— Ничего ты не знаешь! Все так и должно было случиться: я начертил на песке линию, ты съел крапиву, которую до этого описала собака. Все предопределено.

Воспользовавшись свободой воли, я прекратил спор. Трудно серьезно дискутировать с человеком, у которого под носом пластиковые усы Сальвадора Дали. К тому же я знал: стоит отцу сесть на своего конька — предопределение, — его уже не призвать к здравому смыслу. В 1984 году во Франции он до того довел подобными рассуждениями своего приятеля Малкольма, что тот столкнул его с невысокой скалы. Разговоры о предопределении и быках — верный признак, что отцу нравится прогулка на воздухе. И еще — воспоминания о семействе О’Догерти, соседях по муниципальному району, где ему довелось вырасти. Но сегодня, сколько бы он ни рассуждал, ему очень хотелось повернуть назад — проверить, как там Флойд.

— Не упадите, — предупредил он маму, Джемму и меня, когда мы возвращались по травянистому склону к машине. — Хорошо бы махнуть в Заир. Смотрите, какие большие конюшни. Давайте поторопимся. О’Догерти всегда держали в доме животных. Как-то раз я приподнял их диван, так под ним оказалось около двух десятков розовых мышей.

Когда мы вернулись в родительский дом, Флойд сразу же подскочил к отцу, и тот взял его на руки.

— Как ты тут, приятель? Скучал без меня?

Котенок, соглашаясь, отозвался таким могучим мурлыканьем, что мог бы озвучить целый музыкальный фестиваль. Ситуация была обратной той, что мы наблюдали с Брюером: тот до конца жизни мяукал смешно, по-детски. Это же миниатюрное тельце, наоборот, порождало мощнейший звук. Через несколько минут мать заметила, что Флойд написал в ее азиатский ландыш. Она разозлилась, а отец отнесся к этому совершенно спокойно.

— Все в порядке. В качестве наказания я заставлю его посмотреть «Белый клык», кино про храбрую Лесси и репортаж с собачьей выставки.

Последние дни отец при каждом удобном случае декларировал, что Флойд — лучший на свете кот. Как человек, живущий с Медведем, я усомнился в этом, но решил, что на вкус и цвет товарищей нет. Если дело касается кошек, одним важнее их физическая самореклама, другие предпочитают проявление ума. Должен признать, я здорово запал на Флойда. Неутомимый зверек, он казался существом без нервов. Вечно настороже, но это была боевая готовность исследователя, а не страхи труса, воображающего со всех сторон опасности. В тот вечер кот по очереди пересидел на коленях у всех, но окончательно устроился на отцовских, а тот рассуждал о своей вернувшейся любви к виски: «В девяносто пять лет буду вводить „Гленфиддих“ внутривенно и пересматривать серии „Папашиной армии“». О земноводных в садовом пруду: «Следующей весной пущу туда игрушечную лягушку, чтобы спаривалась с теми одинокими, страшными, которые там живут. А то прошлым летом им приходилось обходиться яблоком». О том, как доводил дядю Пола, проигрывая ему пластинки экспериментального джаза в исполнении Сан Ра и Орнетта Коулманна: «Думаю, он был больше человеком Рода Стюарта, но оказался слишком воспитанным, чтобы об этом заявить». О своей новой оценке кошачьей породы: «В кошках в отличие от собак хорошо то, что они не подбегают к вам на улице и не пытаются заняться сексом с вашей ногой». Через полчаса болтовни хозяин и кот уснули, причем Флойд — в необычной позе, вытянув лапу, отчего вспоминалось название альбома: «Смерть от диско».

Я задавал себе вопрос: что такого во Флойде, что он проник в сердце отца, где не находилось места другим многочисленным кошкам и котятам? Была ли причиной его манера по-собачьи хватать игрушечную мышь? Или эти кляксы Роршаха на носу, от которых его мордочка иногда казалась еще мужественнее? Мурлыканье баритоном?

— Я тоже не могла понять, — призналась мать. — А потом до меня дошло. Ты ничего не заметил? Флойд либо полностью «включен», либо полностью «выключен».

Люди иногда берут себе в товарищи животных, потому что те чем-то напоминают их самих.

Я и раньше представлял, что, если бы в царстве зверей нашлось отражение отца, это было бы существо неукротимое, упрямое, возбудимое, например черный носорог или обожающий внимание лось. Но только не котенок едва ли больше отцовской ступни. Но вот передо мной неопровержимое доказательство: парочка спит на диване и они даже внешне слегка похожи друг на друга. Родственные души: у обоих одновременно сели батарейки и они вырубились после целого дня безграничной энергии, кипучего энтузиазма и громогласного балагурства.

* * *

Наверное, я должен был бы прийти в восторг. Давно мечтал о коте на почасовке, которого мог бы навещать, приезжая к родителям. И вот обрел такого. Более того, Флойд превзошел мои ожидания: забавный, энергичный, милый. Но во всей этой истории оставался элемент «будь осторожен в своих желаниях». Несколько недель мне жужжали в уши, будто он лучше всех умеет спать, приносить добычу, мяукать, есть, прыгать, танцевать, ласкаться и прочее. Я не завидовал, но в свете этой информации меркли достижения Роско. Каждую неделю мы узнавали что-то новое, обнадеживающее о ее талантах, но она вырастала в более отчужденного, независимого зверька, чем Флойд. Независимость и отчуждение усилились, когда через несколько недель Флойд стерилизовали, и она начала одна выходить в сад. Если дома или особенно во дворе Роско попадалась на глаза, возникало впечатление, что она спешит на собрание или по каким-нибудь другим важным кошачьим делам. Привет! Она бы с радостью остановилась пообщаться и поболтать, но ее ждут. Надо торопиться.

— Помнишь, когда у нас был котенок? — спросила Джемма, пока продолжалось наше первое лето с Роско.

— Да, — ответил я. — Нужно когда-нибудь завести еще.

К Джемме Роско привязалась быстрее, чем ко мне. Я надеялся, что наши отношения станут теплее, но она ясно давала понять: «Я не из тех кошек, кто станет терпеть любые штучки всякого двуногого». Принимала ласку торопливее, ветренее, чем Ральф, Шипли или Медведь. Как Флойд, чем-то напоминала собаку, хотя бы своей реакцией на поглаживание и почесывание. Беззаботно радовалась ласке, но не было ощущения, что нежности доставляют ей слишком уж большое, острое удовольствие. Словно бы говорила: меня ждут неотложные дела. Не представляю, какие дела, но могу вообразить вечернюю работу в общественных средствах массовой информации или моделью в рекламном бюро, где Роско своей мультяшной внешностью призывает покупать кошачий корм.

Исключение из правил ее привязанностей «без каких-либо условий» — моменты, когда мы с Джеммой заворачиваемся в полотенца. Роско настолько любит полотенца, что стоит взять его в руки, и кошка будет ходить за нами по всему дому, надеясь, что мы где-нибудь остановимся и ей удастся прикоснуться к нему. Полотенца дают нам приятную возможность единения, но употреблять их постоянно неудобно. У меня необычный рабочий день, поэтому мне уже случалось открывать дверь местным почтальонам и почтальоншам в самых разных нарядах. Если бы они увидели меня облаченным лишь в длинное банное полотенце, то наверняка бы посчитали подтверждением своих сомнений, что их сосед — не трудолюбивый писатель, а лоботряс, целый день курящий в исподнем травку и увлекающийся видеоиграми.

Создается ощущение, будто у кошек, как и у людей, некоторые особи чувствуют глубже других. Утверждение спорное — можно привести аргументы и «за» и «против». «За» говорит факт, что такой вольный и свободолюбивый котенок, как Роско, безоговорочно принял Ральфа, Шипли и Медведя. Первые дни враждебности и неприятия оказались, к счастью, аномалией. Подобно многим людям и кошкам, Роско благоговеет перед великолепной физической статью Ральфа, часто ходит за ним по пятам, заползает на него, как правило, с его лучезарного одобрения и лишь редко вызывает у того легкое раздражение. Отношения с Медведем более прохладные, но всегда терпимые. Оба знают, что явились из разных миров и их тесное общение невозможно. Легкий намек на скандал существует только между Роско и Шипли, поскольку ей по-прежнему нравится задирать его, торча у него перед мордой. Раздражительность и сварливость Шипли теперь звучат протестом: «Это мое амплуа — всем досаждать. Другим запрещается!», но оно лишь подстегивает котенка. Попытки Шипли физически подчинить себе Роско не переходят определенных границ, и она не боится его.

Ее развлечение — двойник в зеркале в спальне. Они по часу таращатся друг на друга, ожидая, кто нападет первым. В итоге Роско решает положить этому конец — обойти зеркало, найти и наказать самозванца — и обнаруживает, что тот успел смыться. Ральф иногда тоже косится на свое отражение, что совершенно понятно всем, кто видел, как он выглядит. Другие же коты в целом равнодушны к зеркалам и телевизорам. А вот ясные, острые пуговки-глаза Роско будто схватывают происходящее в них действие. Она подолгу сидит перед телевизором, если мы с Джеммой смотрим какой-нибудь фильм, и подается вперед, пытаясь ударить лапой по экрану. Не знаю, следит ли Роско за сюжетом, но уверен, что она обладает хорошим вкусом. Особенно любит репортажи с полей для гольфа, и я горжусь тем, что она распознала посредственность в американском профессионале Брандте Снидекере, чей стиль меня никогда не воодушевлял. Затем, одобрив превосходную игру Марка Уолберга с Кристианом Бэйлом в «Бойце», возмутилась его провалом в низкосортной «Контрабанде» и через три четверти часа влепила ему пощечину.

Стерилизовав Роско, мы могли не беспокоиться, что будет с нашим и ее будущим, если к нам в дом забредет чужой кот. Недавно на нее положил глаз Алан, и мои коты встречали его визиты без прежнего благодушия. Дебора сообщила, что несколько недель назад он написал в ее любимые сапоги, поэтому меня не удивило, что он взял привычку обливать мои пластинки в том же месте, что Грэм. Но было в этом нечто приводящее в уныние — не должен Алан так поступать. Еще большее беспокойство вызывало то, что дурному примеру вновь последовал Медведь и стал расправляться с особенной яростью с Билом Уизерсом. Больше других пострадал альбом 1976 года «Naked and Warm». Вряд ли певцу нравилось оставаться и дальше настолько голым и горячим.

Возможно, это был способ, которым Медведь и Алан хотели мне намекнуть, что девять альбомов Уизерса — явный перебор для одного человека. Однако я пришел к выводу, что настало время предпринять какие-то действия. Перед тем как начать жить с несколькими кошками, я заключил договор с самим собой. Он включал условие: если я собираюсь делить жилище с лохматыми генераторами мочи, то ни в коем случае не превращусь в хозяина, чей дом пропах этой субстанцией, а он об этом не знает. В связи с чем я всегда соблюдал чистоту. Но наступает момент — если по соседству проживают дикие или бывшие дикие кошки, — когда туалетной бумаги, тряпок и бактерицидных составов недостаточно.

Раньше я подумывал о магнитных дверцах кошачьих лазов, но меня остановили рассказы о сорвавшихся с ошейников магнитах и кошках, приносящих домой прилипшие к шее чужие ключи и монеты.

— Мы бы не стали экспериментировать, — уговаривали мои тетя и дядя. — Сами мы попробовали и часто находили прилипших к холодильнику животных.

Запор, управляемый микрочипом, судя по отзывам, был намного надежнее. И если я от него отказался, то благодаря тлеющей надежде, что вернется Грэм. Но он не показывался почти три месяца, и мы с Джеммой смирились с тем, что он исчез навсегда.

Запор не требовал никаких новых приспособлений на шее животных. Чипы были в них вживлены. Требовалось только запрограммировать сами запоры.

Меня заботила не только чистота. В августе возникла проблема со здоровьем Медведя. Я привез его к ветеринару выводить блох — из-за аллергии ему требовалась не обычная процедура, а укол, — и замещающий нашего врача человек с сильным уэльским выговором огорошил меня информацией, что кот немного потерял в весе.

— Он хорошо питается?

Я ответил, что в последнее время Медведь ест много, как никогда.

— Да, — протянул ветеринар. — Надо бы проверить щитовидку.

Следующие двадцать четыре часа я провел на нервах, и мое состояние усугублялось памятью о недавней смерти Джанета. С Медведем оказалось все в норме, но этот случай поколебал мое представление о нем как о коте, который с годами только молодеет. И поскольку он был таким хрупким, вежливым и пожилым, я решил обеспечить ему удобства в повседневной жизни, чего не требовалось Ральфу, Шипли и Роско. Пусть у Медведя будет чувство собственной территории, куда нет хода чужим котам. Кроме того, я посчитал, что электронный замок — хорошая инвестиция в будущее, когда Земля будет управляться роботами и потребуется отделять хороших от плохих — первых в дом пропускать, вторых отсекать.

Я думал, что сам установлю клапаны, приобретенные у компании «Крепкий запор». Но оглядываясь назад, радуюсь, что отказался от данной затеи. Первый рабочий, которому я заплатил за установку, не справился и с одним. Клапан повис на стене, но не хотел закрываться. Тогда рабочий подпер его деревяшкой, которую, судя по всему, нашел в мусорном контейнере. И едва не в слезах удалился, бормоча: «Я сделал все, что мог». Больше я его никогда не видел. Я уже решил, что название фирмы определяет не качество продукции, а плачевное состояние, в какое впадает человек, имеющий с ней дело. Но через пару недель явился Джон — крепкий, бритоголовый мужчина лет пятидесяти — и все исправил. Я бы заподозрил в нем любителя собак, но пока выписывал чек, Джон сообщил, что он кошатник.

— Вот тот не сводил с меня глаз. — Он показал на Медведя. — По-моему, ему было интересно.

— Да, — кивнул я. — Он такой.

— Хотел погладить его, оказалось, он крепкий орешек. Ни одна кошка так себя не вела, а я их много знавал. Глядит, словно на этом свете не в первый раз и знает тут все. Не подумайте, я не в плохом смысле — в хорошем. Я по-доброму.

* * *

С новыми дверцами лазов требовалось только вставить батарейки, загрузить память и пару раз пропустить кота через лаз, чтобы система запомнила код его чипа. Если бы я имел привычку читать инструкции к приобретенным товарам, то знал бы это. Но инструкцию не прочитал и понятия не имел, как действовать. Перед тем как опробовать лаз, я в два приема отвез питомцев к новому ветеринару-норвежцу, чтобы тот их сканировал и сообщил код. Почему-то я решил, что код необходимо ввести вручную. Кошки явно понимали нелепость моих действий и, если бы умели говорить, посоветовали бы не идиотничать.

К счастью, неразбериха с лазами на этом закончилась, и когда система заработала, обошлось без серьезных сбоев. В первый день Ральф не мог сообразить, что нужно делать: стоял у нижнего лаза и мяукал собственное имя. А Роско несколько дней не удавалось взять в толк, что для возвращения в дом не требуется колотить лапой по дверце. Примерно через неделю, глядя из окна гостиной, я понял, насколько эффективна новая система: вот в нижний лаз влетает с улицы Ральф. За ним пытается протыриться Алан, но не тут-то было! Так шлагбаум на парковке отсекает наглеца, собравшегося бесплатно проехать на стоянку вслед за предыдущей машиной.

Я опять представил двух диких кошек, встретившихся посудачить у компостной кучи в конце сада и обсудить нововведения в доме.

— Значит, кончилось наше время.

— Говорю тебе: общество к этому идет. Власть забирают компьютеры. Скоро для честных, реальных котов, защищающих свою территорию, совсем не останется работы.

— С каких пор ты числишь себя среди честных, реальных котов?

— Да ладно, ладно… И все-таки печально: вот тебе признак того, как все меняется.

— Я слышал, завтра из Фрамлингема явится черный усатый Эд. Вот уж он разозлится, когда я ему сообщу, что наша тусовка отменяется.

— Лучше уж ты, чем я.

— А мне будет не хватать наших потасовок за занавесками в гостиной. Когда-нибудь будем вспоминать их как золотое времечко тайных гульбищ.

Я проинспектировал работу Джона — клапан нижнего лаза действовал безукоризненно. Как выражаются строители, «сработано на славу». Но всего в нескольких футах снова открылась дыра в крыше летнего сада. Облез забор — надо было красить и его, и соскочившие с петель ворота. В доме изорванные когтями диваны и вытертый ногами пол. Рачительные хозяева его бы года три или четыре назад ошкурили и покрыли лаком. В стене дыра, в нее нагло суют головы пара слизней. На лестнице изжеванные ковры. А если снова выйти в сад, то упрешься взглядом в сарай без двери. Он настолько покосился в сторону соседнего участка, что перестал казаться аварийным сараем и приобрел вид абстрактного художественного проекта.

— Если надумаете выставить дом на продажу, пожалуйста, сообщите мне, — попросил Джон. Он производил впечатление человека, который занимает себя тем, что все рушит, а затем восстанавливает.

Это было именно то, о чем я начал задумываться в последнее время, понимая, как сильно Джемма скучает по юго-западным графствам. Но если дом продавать, то сначала надо сделать косметический ремонт. Я планировал его, как только мой банковский счет оправится от потерь, связанных с установкой двух высокотехнологичных кошачьих лазов, исследованием щитовидки кота и проведением ему качественной антиблошиной терапии, а также стерилизации двух других, один из которых немедленно сбежал, а другая живет у меня. Такова была первостепенная задача. В качестве жилища людей мой дом никогда еще не казался столь обветшалым и уязвимым. Но для кошек он являлся нерушимой крепостью. И это тоже следовало учитывать. Разве не так?

Как отвадить кошек от спальни

Инструкции для временно присматривающих за домом

1. Еще раз благодарим вас за то, что согласились для нас это сделать. Наш отдых будет намного спокойнее, поскольку мы знаем, что вы там. Мы уверены: кошки в надежных руках, и я надеюсь, они не доставят вам хлопот. Но хочу напомнить об одном: очень важно, чтобы во время пребывания в доме вы не пускали ни одну из четырех кошек в спальню. Старый черный умница недавно написал на шторы. Черный говорливый среднего возраста сходил в то же место, желая позлить собрата. С тех пор я несколько раз тщательно стирал эти шторы, и они прекрасно пахнут. Но вы знаете, как бывает: стоит какому-нибудь коту написать на шторы, и он навсегда сохранит в памяти, что для подобного действия это самое подходящее место.

Страдающий нарциссизмом полосатый котяра и маленькая, похожая на ожившую мультяшку черная с белым кошечка на шторы не писают, но любят попрыгать по кровати, когда у них все лапы в грязи. Еще котяре нравится в три часа утра промяукать свое имя и крикнуть: «Привет!» Поверьте, вам не понравится, если это случится в той комнате, где вы спите.

2. Есть небольшая проблема с дверью спальни. Створка тяжелая, но защелка плотно не входит в личинку. Это значит, что черный говорун, сильный и жилистый, точно варан, способен открыть ее. Мой прежний метод против этого — положить за дверью очень старую, большую подушку без наволочки. Но я его уже не применяю, потому что старый черный умник творит с ней нечто невообразимое. Не пытайтесь воспользоваться затычкой от сквозняков, сделанной в виде сосискообразной таксы. Это бесполезно. Не представляю, зачем я ее притащил. Когда с бодуна бродишь с друзьями по магазинам, хлам вроде этого может показаться неплохой вещью, но потом приходится жалеть, что купил. Лучше положите тяжелую подушку с дивана.

Если будете проходить мимо комиссионки на Магдален-стрит, окажите любезность, занесите туда затычку. Спросите Эрика — он там один хромает.

3. Если черный говорун упрется, не спасет и положенная за дверь подушка с дивана — он все равно отодвинет створку. Особенно если ночью пройдется по луже на дороге, после чего у него возникает желание вытереть лапы обо что-нибудь мягкое. Совершив свой подвиг, кот обычно громко шипит — звук, похожий то ли на голос сердитого подростка, то ли разъяренного динозавра. Не беспокойтесь: такое случается не чаще двух раз в неделю и последствия можно предотвратить. Надо постоянно держать один глаз открытым и быть готовым выпрыгнуть из постели, как только безобразник появится, чтобы он не успел заляпать черной торфяной грязью одеяло и мою фирменную суперменскую наволочку семидесятых годов.

4. Иногда вслед за прорвавшимся в спальню черным говоруном, воспользовавшись тем, что вы броситесь ему наперерез, в комнату может просочиться похожая на мультяшку черная с белым маленькая киска и юркнуть под кровать. Не переживайте — поймать ее очень трудно, а вреда от нее немного. Самое страшное: нападет ночью на ваши ноги или начнет рыть норку в вашем животе, словно в нем запрятано угощение. Но скорее забежит в соседнюю ванную и уляжется спать на стопку сложенных полотенец. Не забудьте, прежде чем воспользоваться полотенцем, на котором она спала, необходимо постирать его. А лучше и то, которое лежало под ним. Когда вы понесете полотенца в стиральную машину, киска, наверное, побежит за вами. При этом у нее на морде появится заинтересованное выражение.

5. На черного умника иногда нападают ночные страхи. Видимо, следовало упомянуть об этом раньше. Когда это случается, его гоняют по кухне и он издает жуткое тремоло. Складывается впечатление, будто кот узрел привидение отошедшей в загробный мир любимой и задается вопросом о смысле существования. Хотя я, наверное, утрирую и зря нагоняю страх. Котяра-нарцисс орет гораздо громче, когда оглашает на всю округу свое имя или ругается, вычеркивая позиции работ в невидимом кошачьем планшете. Старый черный умник долго беспокоить не станет — самое большее минут сорок пять. Если получится, подойдите к нему, погладьте. Он к этому привык и, если не получит ласки, почувствует себя еще более напуганным и одиноким.

6. Если отправитесь на другой этаж утешать черного умника, черный говорун может воспользоваться вашим отсутствием и прорваться в ванную, а за ним — похожая на мультяшку черная с белым киска. Вслед — котяра-нарцисс, имеющий привычку приносить на шерсти всякую живность. Если это произойдет, вы не должны себя винить. Мой совет: вообще уходите из спальни. Вряд ли вам доставит удовольствие проснуться с грязью и слизнями между пальцев ног. По словам двух моих приятелей, которые недавно оставались у меня ночевать: «Диван-кровать почти такой же удобный, как настоящая кровать». Относитесь ко всему спокойно. Незачем трепать себе нервы. Наслаждайтесь жизнью, и через три недели увидимся.

P. S. Если пойдете осматривать сельскохозяйственный музей на нашей улице, обязательно купите в магазине сливочную помадку. Она очень вкусная.

Это мир Ральфа. Все остальные в нем только существуют

Если вспомнить, какими громкими были семидесятые годы в области музыки, политики и моды, остается удивляться «тишине» рожденного тогда поколения. Те, кто появился на свет в семидесятых, или «поколение Х», как их иногда называют, не могут взять ни числом, ни приметами культурного всплеска родившихся в моменты демографического взрыва. Мы также лишены элемента «нахрапистости» «поколения Y». То, что произошло после «поколения Х», с чем приходится иметь дело каждому его представителю и о чем он может многое рассказать, — это разрыв между поколениями прошлого столетия: пропасть между теми, кто вырос с Интернетом и без Интернета.

Поскольку я родился в 1975 году, то принадлежу к тем, кто помнит, как парни и девушки вечером фотографировали друг друга. Автоответчик считался роскошью, и его имели только богатые. Договариваясь о встрече, люди верили, что человек придет на место в условленное время, и, если его не было, немного ждали и уходили домой. Порнографические журналы стояли в газетном киоске на верхней полке или, разорванные в клочья, валялись по окрестностям неподалеку от нашего дома. И еще я помню, что быть кошатником в то время означало нечто иное, чем сейчас.

Кошки уже много лет заполоняют Интернет. Создается впечатление, что цель этих зверьков — провести половину жизни, стоя или сидя на клавиатуре компьютера. Но для истинного любителя кошек это нечто вроде палки о двух концах. С одной стороны, приятно иметь доступ к бесчисленным фото и видео забавных созданий и разделять любовь к ним с целой армией кошатников во всем мире. Лучшие из подобных материалов отличаются высоким творческим началом — например, изощренное развитие темы Древнего Египта, где вместо иероглифов используют потенциальные возможности потешных кошек и всякого рода вирусов. История — сплошные подтасовки. Не исключено, что египтяне вовсе не боготворили кошек, а просто любили глупые кошачьи картинки, а все остальное — изобретение времени.

С другой стороны, благодаря тому, что кошачья тема такая необъятная — а в кошачьем контенте набралось много пошлой ерунды, — пользователи Интернета воспринимают слово «кошки» как «мусор», нечто низкопробное. Это мешает по-настоящему важной работе Сети — например, спору, что полезнее съесть на завтрак, или повышению рейтинга «Дейли мэйл» путем яростной критики ее статей, или обсуждению с каким-нибудь незнакомцем, много или мало вы болтаете в «Твиттере». Кошки возмутились бы, узнав, что их зачислили в категорию низкопробного. И расстроились бы из-за эффекта домино, который возник в связи с перегибами с их темой — ведь теперь любовь к кошкам и их наличие в доме (это особенно касается женщин) синоним отсутствия личной жизни и романтических перспектив.

В восьмидесятых и девяностых годах у многих знакомых женщин были кошки. Не припоминаю, чтобы это означало что-либо иное, кроме того, что они их любили. И были милыми, симпатичными дамами. Да, я знавал пару особ, у которых кошек было больше, чем полезно для здоровья их самих и животных. Но неудавшиеся жизни никак не проецировались на породу питомцев — с тем же успехом они могли держать ласок или попугаев.

Зато сегодня образ сумасшедшей кошатницы закрепился в нашем сознании. Как в любом стереотипе, в этом тоже есть крупица правды. Однако ее в миллионы раз раздувает такое, казалось бы, легкомысленное, но разрушительное явление, как подшучивание в Интернете. Шутки по поводу сумасшедшей кошатницы звучат безобидно, но в них слышится отзвук истерических ведьминских предрассудков позднего Средневековья. Я знал нескольких женщин, хотевших завести кошку или взять еще одну, но они колебались и в итоге отказались от своей затеи, опасаясь пересудов.

Лично я предпочел бы, чтобы сумасшедшую кошатницу больше никогда не упоминали — ради отношений между мужчинами и женщинами, идеи феминизма, человеческого достоинства и ради кошек, особенно тех, которых подбирают на улице. Этого, конечно, никогда не произойдет, поэтому многие женщины ведут себя так, чтобы незаметно лишить прозвище негативного смысла. Еще в 2009 году в «Твиттере» о сумасшедшей кошатнице не говорилось ничего уважительного, но в 2012-м положение изменилось: она стала упоминаться в связи с выставками кошачьих тату, кошачьей мебели и одежды. Инициатива исходит не только от бездетных женщин лет тридцати пяти, но от женщин всех возрастов, разной внешности, любых профессий и семейного положения.

Восхищаясь гордым порывом взять реванш и изменить мировоззрение, я не уверен, что у самого хватило бы отваги на борьбу, будь я противоположного пола и соответствуй ярлыку сумасшедшей кошатницы. Думаю, главная проблема в том, что, сколько бы я ни любил кошек, мне не нравятся многие связанные с ними вещи. Это еще одно условие договора с самим собой. У меня есть две футболки с кошками. Одну прислало благотворительное общество, которое я поддержал. Вторая куплена в подарок, но не потому, что на ней кошки, а просто изображения их смешные. У меня нет джемперов и кресел с изображениями кошек. В доме много рисунков и фигурок зайцев, но лишь одна стена оформлена кошачьей темой. На ней коллаж из нескольких фотографий перевернутого Джанета, чтобы не забывать, каким он был милым шалопаем.

Я не ходил на мюзикл «Кошки» и не собираюсь. Смирился с тем, что друзья и родные присылают на день рождения поздравительные открытки с картинками или фотографиями кошек. Но испытываю тихую благодарность, если в дело вступает иная тематика. Один из читателей моей первой книги о кошках прислал три костюмчика для Медведя, Ральфа и Шипли, каждый с личной биркой. Я принялся натягивать одежду на котов, но, испытывая неловкость, остановился на середине процесса. Я смотрю на них не как на хобби или на замену детям — они для меня компания друзей, пусть меньшего размера, волосатее и погруженнее в себя, чем другие друзья. С друзьями что-то можно, а чего-то нельзя. Пол и Мэри, например, мои друзья, но мне не придет в голову наколоть на руке посвященную им татуировку или развесить в доме гравюры их лиц в рамах.

Моя антипатия к вещам с изображениями кошек привела к тому, что к своим тридцати пяти годам по меркам кошатников я смотрел позорно мало кинофильмов на кошачью тему. Оригинальное кино 1942 года — черную версию фильма ужасов «Люди-кошки», мультсериал «Хитклифф», мультик «Кошки против собак» 2001 года и «Гарфилд» 2004 года. Кино никогда не входило в сферу моих интересов.

Летом 2012 года я и услышал, как Джемма напевает Медведю:

— Каждый хочет быть котом!

— Симпатичная песенка, — похвалил я. — Сама сочинила?

— Шутишь?

— Нет. Мне понравилась.

— Ты не мог ее не слышать. Она из «Котов-аристократов», диснеевского мультика.

— Не видел.

— Этот фильм видели все.

— А я нет. Хороший?

Вот еще одна мера разрыва между мной, представителем рожденных в семидесятые годы и выросших, когда существовало всего три канала телевидения, и Джеммой, человеком из следующего, более насыщенного культурой поколения. Сказать по правде, я не видел «Котов-аристократов», потому что в детстве много времени проводил на улице: гонял на велосипеде, играл в футбол или гольф. И теперь из рассказов Джеммы и того немногого, что читал в Интернете, понял, что, соберись я посмотреть картину о кошках, вреда бы мне это не принесло.

Случилось так, что в следующие выходные по телевизору показывали «Котов-аристократов», и мы впятером устроились перед экраном: Джемма, я, Шипли, Ральф и Медведь. Роско отсутствовала. После того случая, когда она напала на Марка Уолберга в «Контрабанде», ее интерес к кино охладел. Шипли выдержал минут пять, а затем, ругаясь, удалился. Медведь откланялся, когда зазвучала музыкальная тема фильма, явно не согласный с обобщением «Не все хотят быть котами». Сам он котом быть не желал. Мечтал стать поэтом или дипломатом. Остальные продолжали смотреть, и я удивился, что фильм мне понравился.

Сюжет вращается вокруг матери-кошки по имени Герцогиня и троих ее котят, принадлежавших богатой даме, бывшей оперной певице Аделаиде Бонфамили. Живи она в эпоху Интернета, ее могли бы назвать сумасшедшей кошатницей и подвигнуть написать самоуничижительную исповедь в «Дейли мэйл». Но был 1910 год, и она оставалась просто пожилой эксцентричной леди. Аделаида завещает наследство кошкам, но после их смерти все перейдет злющему дворецкому Эдгару. Тот отвозит Герцогиню и ее детей во французскую глубинку и там выпускает. Семейство знакомится с котом-повесой Томасом О’Мелли. У него доброе сердце, он с поразительной деликатностью относится к Герцогине. Его-то настырные дядьки не таскали к ветеринару и не лишали мужского достоинства. Мы узнаем, что Томас — уличный кот, что немного странно, поскольку в сельской Бургундии чего-чего, а улиц не так уж много. Все вместе кошки возвращаются в Париж, намереваясь отомстить за причиненное зло, а в пути им помогают английские гусыни — самые раздражающие персонажи фильма. Взглянув на них, я начал с теплотой относиться к вздорной мускусной утке, которая с недавнего времени стала проводить время в моем саду.

Во время показа Ральф оставался у меня на коленях, мял мне грудь, сначала пускал в ответственных местах слюни, но когда наступила кульминация, уснул и захрапел. Наблюдая за светской жизнью Томаса О’Мелли, его флиртом с породистыми кошками, за ночными кошачьими тусовками, я невольно взглянул на великолепные бакенбарды Ральфа, но, вспомнив, какой ему выпал жребий, погрустнел. Если кто-либо из моих котов и был рожден дамским угодником, так это Ральф, а я лишил его мужского естества.

Первые месяцы жизни он звался Пруденс, а когда получил имя, достойное своей суровой мужественной внешности, у него уже не хватало двух важных компонентов. В мире, где на свет появляется слишком много бездомных котят, это необходимость, акт ответственности, но поступить так с котом с наружностью и добрейшим характером Ральфа вроде как дать пощечину создателю. Меня не отпускало ощущение, что я был к нему слишком жесток. Словно подошел к Курту Расселу в роли Ара Джея Макриди в фильме 1982 года «Нечто», погладил по великолепной бороде и волосам, а затем тихонько объявил, что на всю оставшуюся жизнь ему запрещается касаться женщин.

В жизни Ральфа бывали своего рода любовные истории. Котенком он боготворил Брюера, и когда тот погиб, на год впал в депрессию. Потом его вниманием завладел овчинный коврик, который он часто тормошил и пихал, а сам в это время пристально смотрел куда-то вдаль, где его взору открывался невидимый другим, но безусловно прекрасный объект. Я же, бессердечный, этот коврик недавно выбросил. Он был из эпохи моих отношений с другой женщиной, и последние три с половиной года я его почти не замечал. Но недавно коврик вдруг попался мне на глаза, и я подумал: «В моем доме мертвечина. Не хочу хранить в доме мертвечину». К тому же на нем еще с 2010 года остались следы рвоты Ральфа, которые я так и не сумел отчистить.

Между Ральфом и Шипли сохранились родственные узы, но чувство, с которым Ральф смотрел на брата, колебалось от раздражения до полного безразличия. Еще у Роско в последнее время появилась привычка пытаться запрыгнуть на спину Ральфа со всяких высоких поверхностей. Он спокойно терпел ее выходки, но она его явно не интересовала. Были также слизни, однако их любовь тоже оставалась безответной.

— Он любит только тебя, — сказала Джемма и, вероятно, не ошиблась.

Я часто обижал Ральфа, пока мы находились вместе. Кастрировал, выбросил любимый овчинный коврик и, возмутившись, что кот искалечил и оставил на лестнице беременную крысу, запустил в него пустой картонной коробкой. Правда, не попал. К былым травмам добавились новые обиды — мои решения в последние годы сесть на диету. Ральф подбегал к миске с хлопьями и тарелке с едой, чтобы подобрать остатки, однако вместо радости вкусовых ощущений прошлых лет его постигало разочарование в виде соевой жути. Но Ральф все равно продолжал любить меня. Роско была кошкой Джеммы. Медведь и Шипли тянулись к ней и ко мне примерно одинаково, так что можно было поспорить, чьи они больше коты. Ральф — другое дело. Он не хотел отходить от меня, и, глядя на него, можно было поверить, что послушание — главная кошачья черта. Восполнять отсутствие овчинного коврика приходилось мне: если раньше Ральф беспощадно молотил его, то теперь жестокие удары принимали разные части моего тела.

Мне даже неловко, что его любовь сосредоточена на мне одном. Ральф всегда был очень мудрым котом и — если прислушаться, как он во все легкие мяукает свое имя, — с годами становится все мудрее. Не спорю, в недалеком прошлом Ральф вел расовые войны с рыжим Пабло и знает, как быстро поставить на место Шипли, но ждать, чтобы он сердито заворчал, все равно что узреть далай-ламу в приступе гнева. Когда Ральф в хорошем настроении — а это вовсе не редкость, — сказка об улыбке Чеширского кота становится былью. Складывается впечатление, что над его головой витает облачко мысли со словами: «Ну, и хорош же я!» Когда Ральф ложится в круге солнечного света, кажется, будто не он нашел солнце, а солнце его.

Но, как всякого рок-звезду, его мучают личные проблемы и скрытая нервозность. Он болезненнее Шипли, Роско и даже Медведя реагирует на новых людей. Стоит незнакомцу или не совсем знакомому человеку приблизиться к дому, и у него возникает мысль: «Что этому типу от меня надо? Хочет взглянуть, какой у меня потрясающий непринужденно лохматый вид и огромные бачки?»

Еще у Ральфа проблемы с летом. Его отношения с солнцем скачут вокруг линии, отделяющей любовь от ненависти. Ему нравится прикорнуть в солнечном пятне, но если долго стоит жара, кот прячется в густую листву, поскуливает, словно от боли, мрачнеет, становится угрюмым. Я рассматриваю это как его особенное проявление сезонного аффективного расстройства. В 2012 году лето выдалось нежарким, и Ральф чувствовал себя комфортно. Укладывался поспать в высокой траве, но одним глазом следил, как я работаю в саду, или принимал на клумбе пыльные ванны. В сентябре я в том месте, где упало дерево, устраивал из молодой поросли изгородь и, вернувшись в сад за тележкой, увидел, что Ральф радостно восседает рядом с ежом. По выражению ежиной мордочки было трудно судить об их отношениях, но мне показалось, что встреча была не случайной.

Следующие четверть часа, боясь помешать им, я наблюдал за парочкой издалека. Стоило Ральфу переместиться на ярд или два, еж торопливо следовал за ним. Кот расцветал, будто хотел сказать: «Я же не виноват, что такой красивый». Не уверен, что еж тоже улыбался, даже не представляю, умеют ли ежи улыбаться, но не сомневаюсь, что игра ему нравилась. Присмотревшись, я заметил на еже несколько присосавшихся клещей и подумал, что эта встреча может открыть историю общения кота с паразитами. Словно подтверждая мои опасения, Ральф яростно поскреб лапой шею, а еж даже не вздрогнул. Интересно было наблюдать, как естественно ведут себя друг с другом эти двое — нет нужды выпендриваться, что-то изображать, казаться лучше, чем на самом деле.

Я выносил ежу блюдце молока, смутно вспоминая тот день, когда мать с отцом покормили молоком такого же зверька. Их подруга Джин случайно наступила на него позади дома. Но на сей раз молоко ежу не досталось: когда я вынес блюдце, он уже ушел. И как оказалось, к лучшему, потому что вскоре я узнал, что молочный сахар опасен для ежей. Запомнившаяся мне с восьмидесятых годов фраза «ежикам молоко полезно» такая же ложная «народная мудрость», как утверждение, будто на континенте кошки любят, чтобы их гладили от хвоста к голове. Молоко, как выяснилось, один из главных врагов ежей наряду с ядохимикатами, барсуками и автомобилями.

Поскольку я житель деревенский, мне легко принимать ежей. Но если человек никогда не слышал о них и вдруг увидит в саду, то, наверное, подскочит к первому попавшемуся человеческому существу, примется трясти его за лацканы и кричать: «Это же какой-то апокалипсис!» Но мы встречаемся с ними часто и, заметив, думаем: «Нормально быть с ног до головы в иголках и прятаться в траве». Ежи всегда казались мне добрыми душами, жертвами в мире животных. Для таких естественнее подружиться с котом вроде Медведя, а не с Ральфом — победителем жизни. Расстроившись, что спугнул одного из них, и помня, что за последние десять лет число ежей в Британии уменьшилось на двадцать пять процентов, я решил, что настало время узнать о них больше.

Удивительная деталь: существует мнение, что первое, что требуется сделать, встретив ежа, — взвесить его. Те ежи, которые весят менее шестисот граммов — родившиеся поздно, в июне или июле, — могут не пережить зиму и нуждаются в помощи людей. Позднее их выпустят на волю. К сожалению, я этого не знал, когда увидел приятеля Ральфа. Как и того, что появление ежа днем — плохой признак. Взвешивание — отнюдь не первое, что приходит мне в голову, если я наталкиваюсь на дикое животное. Встретив исхудавшего азиатского оленя, я не говорю себе: «Так, надо браться за весы!» Возникают другие мысли: «Он не как все. Хорошо бы остался жить у меня в саду, я бы назвал его Брюсом или Клайвом». Однако в двадцать первом веке появилось много бродящих по травяным просторам Британии недокормленных ежей, поскольку индустриальное сельское хозяйство уничтожает пригодных им в пищу беспозвоночных. Недостаток добычи ставит ежей в невыгодное положение в их вражде с барсуками. Ежи не ходят стаями, да и стаей не справились бы со взрослым барсуком. Следовательно, барсуки побеждают.

Вот еще информация о ежах. Запрещено перевозить их через штат Пенсильвания. Известный ведущий телепередач о природе восьмидесятых годов Дэвид Беллами иногда ел их с гарниром из трав. Я прочитал это в книге Хью Уорвика «Колючее чудо», где есть раздел о гибнущих под колесами машин зверьках. Еще я узнал, что ежи умеют перебираться через стены и заходить в спальни на первых этажах. Джули, знакомая моей знакомой из Норфолка, которая заботилась одновременно о дюжине ежей, сообщила, что они способны проходить по двенадцать миль за ночь. Уорвик ограничивает это расстояние четырьмя милями. Какой бы ни была эта цифра, надо отдать ежам должное: они двигаются гораздо быстрее многих из нас.

Примерно через месяц после прогулок Ральфа с колючим приятелем я оказался в парке дикой природы в Хартфордшире, славящемся самой большой в стране лечебницей ежей, и познакомился с ее куратором Ребеккой Уиллерс. Вместе со своей трудолюбивой командой она учится лучше понимать ежей, заботиться о них и даже планирует отслеживать их перемещение при помощи глобальной системы навигации. Сознательные жители постоянно несут в ее лечебницу анемичных и раненных газонокосилками зверьков. Ребекка рассказала, что один еж самостоятельно приехал на такси. Водитель сообщил, что плату за сорокамильный путь от Уотфорда он уже получил.

Ребекка и Джули утверждают, что люди не должны пытаться превращать ежей в домашних животных. Их истинный дом — дикая природа. Когда я приехал к Джули, которая живет милях в десяти от меня, она отвела меня в перестроенный амбар и показала ежа наполовину с белой, а не как обычно коричневато-бежевой спиной.

— Вероятно, продукт спаривания с одомашненным альбиносом, — объяснила Джули.

Заботиться о ежах придумала ее дочь Джессика после того, как услышала в местном зоомагазине разговор. Одна дама рассказывала, что у нее живут больные птицы и ежики. Девочке-подростку нравится лечить своих подопечных, но когда ежи поправляются и набирают нормальный вес, их выпускают на волю. Исключение составляет Джордж, живущий в их саду. Он волен уйти на все четыре стороны, если захочет, но, похоже, предпочитает держаться возле дома.

— Мы назвали его Джорджем в честь ветеринара, к которому возили, когда он плохо себя чувствовал, — сказала Джули.

— Он, случайно, не из Калифорнии?

— Кто, еж?

— Нет, ветеринар.

— Да, из Калифорнии. Любит ежей и много знает о них. Твой знакомый?

Я вспомнил доблестные усилия Джорджа поставить на ноги Шипли и как несколько месяцев назад мы примеряли его имя к Грэму, и подумал, скольких же тварей наградил своим именем наш суперветеринар?

С Джули и ее живущим по соседству деверем Филом я отправился в сад знакомиться с Джорджем — признанной колючей версией гения из мира зверей. Но сначала его нигде не нашли. В одном из маленьких деревянных ящиков без дверей обнаружилось существо, но оно было явно не ежом. Во-первых, значительно крупнее. Во-вторых, оно покрыто пыльным темно-серым мехом. В-третьих, практически не живое.

Реакция Фила удивила меня. Главным образом потому, что он не воскликнул: «Что за чертовщина? Откуда здесь этот плод содомии? Я немедленно зову главного зоологического эксперта!» Я решил, что это крыса, но полной уверенности не было: существо оказалось крупнее всех экземпляров, которых приносили Шипли и Ральф.

— Встречаются еще больше, — похвастался Фил и ткнул существо в бок палкой, чтобы убедиться в отсутствии признаков жизни.

Джордж, к счастью, обнаружился в другом ящике — уже свернувшимся в ожидании зимы.

Действительно, еж, и сколько бы я ни искал в нем отличий, в своем сонном состоянии он напоминал всех остальных ежей. Мы направились домой, оставив его в блаженной дреме вдали от всех опасностей: Пенсильвании, Дэвида Беллами, барсуков, автомагистралей и недоумков, которые пытаются напоить его молоком или уговорить вступить в романтические отношения с огромным, лохматым, полосатым котярой.

* * *

Через неделю после поездки к Джули я получил от нее сообщение. Я доигрывал последние лунки партии в гольф в Бедфордшире, и пока мои партнеры Робин и Пэт пытались закатить туда мяч, отошел в соседнюю рощицу, чтобы прочитать текст.

«Одному ежу требуется помощь. Его надо отвезти к ветеринару, неподалеку от тебя. Сама я сейчас попасть туда не могу. Поможем? Еж носится по ванной и вытворяет бог знает что».

Я спросил Джули, когда мне нужно быть там. Ответ пришел быстро: ежа надо забрать в течение двух часов. Если пробок не будет, за два часа я попаду из Бедфордшира в Норфолк. Мне хотелось вернуться с клюшкой в руке к Пэт и Робину и объявить: «Я отчаливаю — еж в беде», но решил, что лучше этого не делать.

Понял, что так чудаковатость берет над человеком верх — нападает незаметно, распространяется медленно, пока не переполнит личность. В молодости люди бывают необычными, но не чудаковатыми. Требуется время, чтобы эксцентричные хобби или пристрастия, которые поначалу кажутся забавными — например, выходить на люди в смешной шляпе, приводить в паб овцу или даже развесить во всех комнатах в доме изображения зайцев, — превратили человека в нечто иное. Старение и осознание мимолетности существования также способствует тому, что люди перестают бояться показаться смешными и сами меньше видят смешное в других. Помню, в какое я пришел отчаяние, когда мой дед, решив отвезти меня на соревнования по гольфу, остановился на сельской дороге, по которой только что прошла лошадь, и лопатой стал кидать навоз прямо в багажник. Не представляю, чтобы я отчудил нечто подобное, но тот эпизод с годами мне кажется все менее нелепым. Не исключено, что в старости я буду воспринимать поведение деда как естественную составляющую езды по сельской местности.

Недавно отец решил посетить большое и довольно необычное сборище издателей в Лондоне. Прежде ему не приходилось бывать на таких мероприятиях, и он очень нервничал. Через час после того, как отец уехал, мне позвонила мать.

— Он готовился, — сказала она. — Взял с собой целую сумку собранных на огороде цукини. Я его отговаривала, но ты же отца знаешь — разве он послушает!

Я рассмеялся, а затем вспомнил, в какую сам попал историю несколько месяцев назад. Я ездил за покупками на северное побережье Норфолка и по дороге домой остановился в Норидже около аптеки. Но тут понял, что мой бумажник остался на дне полной сумки и чтобы до него добраться, нужно выгрузить на прилавок часть дневной добычи.

Во всех нас живет некая генетическая предрасположенность. Вопрос в том, насколько мы лишились способности смущаться. Сначала тридцатипятилетний мужчина задерживает очередь покупателей и обескураженного продавца, копается в сумке и выкладывает на всеобщее обозрение собранный в полях шпинат, потому что ему взбрело в голову купить три пузырька шампуня с кондиционером по цене двух. Затем шестидесятилетний человек хочет всучить претенденту на Букеровскую премию овощ фаллической формы. И наконец, улыбающийся дед с лопатой позади лошади и подросток, с досадой наблюдающий за ним.

В двадцать пять лет я бы посчитал нелепой мысль сорваться с партии в гольф и лететь за сто миль спасать чьего-то ежика. Именно в том возрасте я познакомился с Медведем. Хорошо помню тот день, он выдался суматошным. Утром я работал, отрывался всего пару раз, чтобы прочитать пришедшие на почту смешные объявления, но ни одно из них не имело отношения к кошкам. Затем сел в метро на станции «Финсбери-парк» и поехал встречаться с литературным агентом. Прочитав пробную главу моей первой книги, тот решил подписать со мной договор. После встречи я пообещал себе поработать в каком-нибудь кафе, но, как водится, задержался у букиниста и в магазине пластинок. Потом сел в автобус и направился в Камден послушать вечерний концерт одной группы, чтобы написать материал для газеты. Этой группе прочили большое будущее, но если сейчас произнести ее название в присутствии молодого человека, ответом будет недоуменный взгляд. Там я был с девушкой, с которой стал недавно встречаться. Оттуда поехал знакомиться с ее котами, Джанетом и Медведем, и вскоре они изменили всю мою жизнь.

Уже тогда Медведь выглядел животным с темным прошлым, успевшим прожить несколько жизней. И сейчас, двенадцать лет спустя, он по-прежнему со мной. С тех пор с этой живой душой я провел больше времени, чем с какой-либо другой. Не сомневаюсь, Медведь может рассказать обо мне гораздо лучше меня самого. Иногда, отрываясь от работы, я замечаю, как изучающе он на меня смотрит, но даже не могу сказать, сколько времени кот так просидел. В такие моменты Медведь принимает идеальную, почти балетную позу. Он никогда не был ни вялым, ни размазней, а когда изучает меня, у него настороженный вид: спина прямая, передние лапы аккуратно сдвинуты, словно кот не столько смотрит, сколько выполняет работу и намерен хорошо с ней справиться.

Медведь давно собирает материал о человеческих слабостях. Видел, как с каждым годом я немного сдавал: появлялись новые морщинки и складки, становилось меньше волос, они хуже лежали. В молодости Медведь не прочь был подраться, но это были принципиальные бои, а не хулиганство забияки. Теперь его уши выглядят так, словно их кончики отщипнул не в меру ретивый кондуктор на автобусной линии «Норидж — Ливерпуль-стрит». Я же свои возрастные изъяны не могу свалить даже на драки. Медведь был свидетелем, как я принимал удачные и неудачные решения. Кот познакомился со мной, когда я вел сугубо городскую жизнь. Может, он уже тогда понимал, что это неправильно? Медведь наблюдал, как в середине прошлого десятилетия я был загнан в угол и, чтобы разобраться со своей недвижимостью, превратился в трудоголика. Это был единственный способ удержаться на плаву. Медведь, наверное, чувствовал, что счастливее меня, ему приносит радость то же, что моим родным: животные, прогулки, книги, музыка, природа. Он мог бы все это сказать, однако сомневаюсь, что сумел бы, учитывая его способность говорить. Мог бы даже предсказать мое будущее, но вряд ли захотел бы. Это расстроило бы мои планы и подорвало ценность жизни. Как объяснил Джон, тот славный парень, который отладил автоматические дверцы кошачьих лазов: Медведь как будто все знает, но его знание доброе, незлобивое.

* * *

— Подожди, — попросил отец, когда через несколько дней я ему позвонил. — Сейчас поменяю телефон, по этому ничего не слышу. Черт! Котенок влез на трубу.

— Боже, с ним все в порядке?

— Вот этот лучше. Да, в порядке, но глаз с трубы не спускает. Так ты говоришь еж? Помнишь, я работал в образовательном центре? Таксидермист позволял ежатам бегать по комнате сотрудников. Часто находили какого-нибудь из них на бутерброде с сыром. Тьфу! Опять приплелась соседская собака.

Я уже знал, стоило мне что-нибудь рассказать отцу о каком-нибудь животном, он, желая заткнуть меня за пояс, выкладывал свою историю, более оригинальную. Исключение составляли коты, но с тех пор, как у родителей появился Флойд, я лишился и этого преимущества. По мере того как котенок рос, он все больше соответствовал неугомонному характеру отца, склонному нарушать любые правила. Мать не пускала Флойда в спальню, поскольку у него появилась привычка переворачивать мусорное ведро, пачкать кровать и обкусывать коробку с ее швейными принадлежностями. Но часто, заходя в спальню, мать замечала Флойда и отца, которые вместе прилегли вздремнуть.

— Если Флойд провинился, например стащил затычку от душа, — рассказывала она, — я поступаю так: кладу ему палец на нос и говорю: «Нельзя!» В последнее время стала проделывать такой же трюк с твоим отцом.

Я подумал, что не смогу перенять ее опыт. Но, вспомнив, как года два назад отец сломал мне душ, изо всех сил крутанув регулятор температуры, задался вопросом: не сложилось бы все по-другому, если бы я воспользовался ее методом?

— А что там с цукини? — спросил я.

— Людям понравилось. Только знаешь, я уронил их на землю — встреча-то происходила на улице. В том месте, где я их рассыпал, было очень темно. Хорошо, что не забыл захватить с собой фонарик. Ты сегодня собираешься выходить? Если собираешься, опасайся сумасшедших, полоумных и психов. Особенно психов. Такая погода, как сейчас, гонит их на улицу.

Я посмотрел в окно: пасмурно, но относительно приятный осенний день. Я хотел спросить отца, что такого в погоде, что она гонит на улицу психов, но он вдруг сообщил:

— Я пошел в туалет, а котенок прошмыгнул за мной и прыгнул в неподходящий момент на унитаз. Теперь у него мокрое ушко.

Вспомнив недавние приключения Роско, ничего достойного рассказу отца я не нашел. В последнее время киска меня сторонилась — была мила, однако больше занималась своими делами. Но козырь у нас все-таки был — мяуканье, — и я решил им воспользоваться: «мяу» Флойда казалось чем-то виртуальным.

«Зато Роско превосходно мяукает», — хотел я похвастаться перед родителями, но не получилось.

— Ты уже умеешь правильно мяукать? — спросил я у киски, когда она пришла в кухню просить еды.

— И-а-г-р-о! — ответила она.

Было бы достаточно простого «нет», но я оценил этот звук как «мяу вполсилы». Она хотя бы сделала попытку.

Но все-таки я выиграл котеночью войну. Вступив в отроческий возраст, Роско доставляла нам относительно мало хлопот. Часто находилась в саду, смущалась, если встречала меня и Джемму там. Но это обычные подростковые дела. По мере того как Флойд рос, его энергия, такая милая, пока он был размером с башмачок, становилась все большей обузой. С момента моего последнего приезда к родителям еще несколько предметов обихода стали жертвами его пристального внимания, включая принтер, чей лоток для бумаги подвергся воздействию кошачьей лапы, после чего перестал работать. Роско же нам с Джеммой несколько месяцев ничего не стоила. Флойд успел расправиться с парой птиц — именно этого родители боялись, когда сомневались, заводить ли кошку. А на Роско крови не было. Она немного раздалась, особенно в задней части. Но уже стало понятно, что крупной не вырастет. Флойд же, напротив, обещал превратиться в здоровяка и с каждым моим визитом становился на несколько дюймов больше. Что он еще натворит, когда войдет в силу? Впрочем, уместнее спросить: «Чего он не натворит?»

— Врывается в кошачий лаз и бьется в дверь, — сообщила мать. — Гиперреактивность. Наверное, надо прекратить давать ему любые пищевые добавки. Был бы он человеком, постоянно потел бы и кровь бросалась в лицо.

— Превращается из забавного пушистого комочка в озабоченного сексом подростка, у которого одно на уме, — прокомментировал отец.

К счастью, Флойда уже кастрировами.

— Он кричал, когда ветеринар осматривала его, — вспоминал он. — Я ему сказал: не знаю, что она собирается с тобой сделать, но рад, что попался ей не я.

Теперь, когда Флойд стал евнухом, возник еще один тревожащий вопрос: насколько он был бы крупнее и активнее, если бы не попал под нож ветеринара?

Главной жертвой его озорства стал Каспер. В первые недели жизни Флойда в доме мать с ужасом наблюдала, как несчастная мордочка Каспера заглядывала в окно кухни. Но вскоре коты подружились — постоянно боролись, чистили друг друга и спали, по выражению Джеммы, которая считает, что у кошек, как и у людей, есть нижние и верхние конечности, «рука об руку». Сначала Флойд преклонялся перед товарищем, но когда подрос, сам стал доминировать. Каспер терпел яростные атаки Флойда невозмутимо, не жаловался, и его блаженная улыбка сделала бы честь самому Ральфу.

Есть снимок: я с Флойдом на Рождество в 2012 году. Джемма назвала его «фото котового наушника». Хотя сомневаюсь, что такое лицо, как «котовый наушник», может существовать — скорее может быть «человек-наушник». Могу представить кота с личным телешоу, который с экрана нашептывает провинившимся людям: «Я владею вашими душами». Но понимаю, что имела в виду Джемма. Флойд развалился на родительском диване и вполне доволен жизнью. А я наклонился и шепчу ему на ухо нечто такое, что поможет в его будущих начинаниях в роли кота. На самом деле я тогда говорил Флойду: «Санта-Клауса не существует».

Да, это жестоко. Но я беспокоился о Флойде и считал, что для его же пользы ему пора знакомиться с суровой правдой жизни. Про моих котов говорят, что у них прекрасная жизнь, но по сравнению с Флойдом может показаться, будто они направлены ко мне для выполнения принудительных общественных работ. У Флойда есть покладистый друг, а хозяева полностью у него под лапой. Еды вдоволь, и она самого высокого качества. Автодорог поблизости нет, зато разгуливает и летает всякая вкуснятина. Вокруг высокие деревья, и, выйдя утром из дома, кот взлетает на одно из них. К тому же каждый день его целует в нос местная почтальонша. Прекрасная жизнь Флойда может продолжаться, но утопия не вечна. Я рад, что Медведю не придется жить у родителей и он не познакомится с Флойдом. Наверняка тот раздражал бы его. Правда, Флойду было бы полезно соседство старшего товарища вроде Медведя, который передал бы ему свою мудрость и объяснил, что свои девять жизней нужно расходовать разумно.

Я заметил, что на дорожке, ведущей к родительскому дому, появился знак в виде кошки: «Пожалуйста, ведите машину медленнее. На околице играют кошки. Спасибо».

— Отличная работа, — похвалил я отца. — А если сюда заедет человек из города и не будет знать, что такое околица?

— Все знают, что такое околица, — буркнул он.

Мне нравился его идеализм, но я опасался, что он далек от реальности. Я вырос в сельском Ноттингемшире и был бы рад, если бы все так называли дорогу между домами и заборами. Томас О’Мелли из «Котов-аристократов» по сути не уличный кот, а околичный. Странные люди из других мест сказали бы, например, «проселок» или просто «прогон».

— В любом случае я ничего не собираюсь менять, — заявил отец. — Перед тобой знак, предупреждающий водителей, чтобы они ехали осторожнее, потому что здесь могут быть кошки.

Когда мы вернулись в кухню, туда же прошмыгнул Каспер, и я машинально дал ему со стола анчоус, который мама забыла убрать.

— Ты дал ему рыбку? — возмутился отец. — Ты такой же плохой, как тот португальский мальчик, который жил у нас по обмену и уплетал на крыше сэндвичи.

Появился Флойд, прыгнул Касперу на спину и стал покусывать шею. В нашей маленькой семье Рождество никогда широко не справлялось, но вид двух нежно толкающих друг друга котов в углу придавал обстановке праздничность. Уже второе Рождество подряд мы с Джеммой проводили врозь из-за транспортных сложностей: семьи обитают в разных частях страны, а наш собственный дом находится на почтительном расстоянии и от тех и от других. Ральф, Шипли, Роско и Медведь тем временем развлекались сами, довольствуясь короткими, периодическими визитами Дэвида и Деборы. Пребывание по праздникам в таком разбросанном состоянии, уже не говоря о расходах, все больше наводило на мысль, что пора менять местожительство. Но я пока решил не думать об этом. Были дела поважнее: еще одна жаба поселилась в оставленной на крыльце кроссовке отца.

На второй день Рождества стали собираться родные, и каждый, входя, здоровался с жабой. Джейд, девушка моего кузена Джека, пришла с собакой — чихуахуа по имени Пом. Флойду случалось знакомиться с собаками — он родился в доме, где жил спаниель. Однако его реакция на Пома была такова, словно он никогда собак не видел. Мы заранее постарались рассадить кота и пса по разным комнатам, но отвлеклись на рассуждение отца, как нелегко пришлось жабе, когда она добиралась к ним из моего дома. Флойд воспользовался этим и проскользнул в кухню. В помещении, где много людей, одно маленькое мохнатое существо встретило другое мохнатое существо чуть больших размеров, но невероятно пугающее. Кот взлетел на шкаф и на предельной скорости помчался по макушкам собравшихся, пока не нашел человека с достаточно обильной шевелюрой, чтобы можно было спрятаться. В девятнадцать лет моя кузина Фей распрямляла свои буйные кудри, но теперь позволяла им определенную свободу. Чтобы выпутать из них Флойда, троим мужчинам потребовалось несколько минут. Обидевшись, он немного посидел в отдельной комнате, но через час, когда Джейд и Пом ушли, снова спустился вниз. В это время отец откуда-то извлек новый водяной пистолет, и они с кузенами Джеком и Джеффом начали из него брызгать друг на друга. Я заметил на шее у отца ламинированный бейджик с фотографией лица дяди Пола.

— Что это на нем? — тихо поинтересовался я у матери.

— Не спрашивай. — Она покачала головой. — Пропуск Пола на работу. Выпал из пальто, когда я его провожала. Твой отец заметил и нацепил на себя. Не знаю, обнаружил Пол пропажу или нет.

Отец, не выпуская из рук водяного пистолета, вспоминал, как они играли на улице в войну, когда он был маленьким.

— Мне нравилась моя базука «Дэви Крокет». Но иногда мы бегали и стреляли понарошку, воображая, будто у нас в руках оружие. О’Дохэрти плохо изображали выстрелы, потому что с фантазией у них было туго. Я рассказывал, как брал с приятелей по пенни, чтобы отвести посмотреть раздавленную на улице обезьянку? Потом оказалось, что это просто большая жаба.

В последнее время, по словам отца, по соседству завелся здоровый злобный черный кот и стал терроризировать Каспера и Флойда. Водяной пистолет был куплен якобы для того, чтобы отгонять его. Но я начал в этом сомневаться. Сам наблюдал, как на Рождество кот прошмыгнул через кошачий лаз и к нему тут же подскочил Флойд с таким видом, будто хотел сказать: «Привет! Я — Флойд, а тебя как зовут? Чем займемся?» Черный кот им, похоже, не заинтересовался, но и скандалить не стал.

Когда гости ушли, отец нехотя убрал водяной пистолет, налил нам виски, и мы сели смотреть серию «Папашиной армии», как он сам много раз смотрел на Рождество с моим дедом. С той лишь разницей, что у деда не было черного с белым кота, который моментально засыпал вниз головой у него на ногах, мурлыча чуть тише лодочного мотора. Когда серия закончилась, отец рассказал, как его мать вызвала полицию из-за того, что он раскладывал на рельсах железной дороги пенни. А затем уснул так же крепко, как Флойд. Я заметил у него на руке написанные синим слова: «Картофель» и «Осы».

В последние годы мне стало трудно выбирать отцу рождественские подарки. Он радовался книгам и виски, когда я приносил их. Но хотелось чего-то более оригинального. Стареющим людям нелегко угодить. Если я останавливался на том, в чем он знал толк, — садоводстве или пластинках, выпущенных между 1944 и 1954 годами, с музыкой в стиле бибоп и дувоп, то часто ошибался или покупал то, что у него уже было. В этом году принес ему превосходно сделанную модель одного из любимейших его автомобилей пятидесятых годов. Запомнил произнесенную отцом фразу: «Был бы богат, купил бы моделек старинных автомобилей и возил бы целыми днями». «И лишился бы жены», — усмехнулась мать. Я был чрезвычайно доволен собой, но, увидев, как отец храпит вместе с Флойдом, вздохнул. В последнее время начал сознавать, какие у меня замечательные родители, и все больше ими гордился. Отец приближался к шестидесятипятилетию, и мне хотелось подарить ему что-нибудь необычное, чтобы он знал, как я ему благодарен за любовь и поддержку. Но, к сожалению, понял: все, что он хотел получить на Рождество, — большой игрушечный пистолет и котенка.

Десять причин, почему грустит мой старший кот

1. Мой кот обнаружил некую машину с лицом, и у него появились сомнения, которыми он хотел бы поделиться.

2. Даже когда мой кот был моложе, он ни разу не поднимался по домашней лестнице, а теперь считает, что поздно пробовать.

3. Мой кот по ошибке взял игрушку своего товарища, а она сделана не из такого материала, как его.

4. Ему приходится ежедневно сталкиваться с невыносимым самодовольством.

5. По поводу созданного им произведения искусства были сказаны нелестные слова, и в доме возникла атмосфера напряженности и раскаяния.

6. Книги иногда не о том, о чем обещают рассказать.

7. Девушка из их компании увидела привидение и, кажется, сильно расстроена его появлением.

8. Мой кот грустит, не хочет создавать со мной альбом психоделического фолк-рока и участвовать в фотосессии для его обложки.

9. Мой кот грустит из-за жестокости животных.

10. С самого начала игры в «Эрудит» коту не повезло, а я воспользовался этим, чтобы его уколоть.

Стойкий многолетник

На рубеже тысячелетий я жил в Лондоне и почти не представлял, какое теперь время года. Для ранимого, легковозбудимого молодого человека от двадцати до двадцати пяти лет, живущего в большом городском доме, зима, весна, лето и осень — лишь неспешно меняющийся фон за реальностью настоящего дела — походов на концерты и в паб. Если бы в 2000 году меня спросили, какие цвета у меня ассоциируются с разными временами года, я бы ответил: серый с любым днем с сентября по март и грязно-оранжевый со всеми остальными.

В Норфолке я наделял каждый сезон своим цветом и даже делил на части. Например, ранняя зима — шероховато-зловещий темно-серый. Совсем не похожий на неряшливый коричневато-черный, который устанавливается через два или три месяца. К февралю Норфолк настолько насыщается липкой грязью, что, встретив белый фургон, хочется написать на нем: «Помой меня!» или «Хорошо бы моя жена также извалялась в грязи!». В этой части страны чудо весны иногда больше ассоциируется с перспективой волшебного исчезновения грязи, чем со всеобщим ростом и цветением.

Когда не запрещен полив из шланга, я вношу свою лепту во всеобщее очищение природы, смывая под напором грязь с балкона и в патио. И последовательно переношу то, что было на земле, к себе на лоб, на нос, в волосы и в бороду. Процесс требует много времени, но при достаточном усилии и сосредоточенности я выгляжу как полуфиналист соревнований по плаванию в маске с трубкой в болоте. Если поливаешь под напором, бывает очень шумно, поэтому весной 2013 года я не услышал, как в переднюю дверь постучал садовник Джефф, хотя и находился совсем рядом, отмывая балкон.

— Тш-ш-ш, п-ш-ш, г-ш-ш, м-ш-ш, — сказала Джемма, тронув меня за плечо.

Я выключил воду.

— Тебя спрашивает какой-то сумасшедший садовник Джефф, — повторила она. — Интересуется, не впустим ли мы его в сад, чтобы он осмотрел фронт работ. Я не знаю, что ответить.

Я положил шланг автомойки и предпринял тщетную попытку соскрести с лица брызги грязи. Из окна за мной внимательно наблюдал Медведь, которому не терпелось реализовать свое исключительное право на балкон. Я напряг память, стараясь припомнить, не нанимал ли кого-нибудь недавно для выполнения сельхозработ в саду. В дни, когда приходилось много работать, память у меня становилась дырявая. Но все же не мог представить, чтобы решился договариваться с человеком о платной помощи, когда у самого на банковском счету осталось всего тридцать семь фунтов и шестнадцать пенсов. Джемма побледнела.

— Я испугалась, — призналась она.

Я решил, что Джемма просто психанула, но, открыв дверь, понял, что ее реакция на Джеффа была поразительно спокойной. Передо мной стоял человек ростом пять футов восемь дюймов, в очках, с большой бородой, в запачканной куртке с надписью «Главный садовник». На случай, если кто-нибудь сомневался в его профессии, он носил кепку со словами «Стойкий многолетник».

— Привет! — произнес он. — Это и есть ваш сад? — Говоря, он подпрыгивал, стараясь заглянуть через забор. — Вы там часто бываете? Прекрасное место, чтобы принимать солнечные ванны.

Джефф говорил с интонациями восьмилетнего мальчишки, который не в состоянии поверить своему счастью — ему разрешили спать на двухъярусной кровати. Но Джеффу было примерно столько лет, сколько моему отцу.

— Я немного занимаюсь садоводством, — продолжил он. — Если точнее: это моя профессия. — В подтверждение своих слов Джефф указал на кепку и куртку. — Не возражаете, если я войду и осмотрюсь?

Я очень люблю свой сад. Иногда не могу поверить, что он принадлежит мне. Правда, приходилось видеть сады гораздо больших размеров, ухоженных и красивых. Те же, кто профессионально занимается садоводством, наверняка видели намного больше меня, поэтому был удивлен энтузиазмом Джеффа. Водопроводчики же не ходят по домам и не просят впустить их внутрь, если прослышат, что у кого-то красивый запорный кран. Цветы не лишатся покрова тайны, даже если вы будете смотреть на них бесконечно, но какая нужда тратить свой досуг на то, чтобы осматривать все новые сады? То, что, по словам Джеффа, он не искал работы, делало ситуацию интригующей. И я, проявив безрассудство, открыл ворота и впустил его поглазеть на клумбы.

— Да, неплохо, — приговаривал Джефф, сбегая по ступеням. — Немного запущено, но перспективно.

Последние недели я честно трудился, стараясь поддержать сад на должном уровне — обрезал кусты, сжигал опавшую листву и даже почистил по ошибке часть соседского участка. Но понимал, что профессионалу мои усилия могут показаться убогими.

— Видите? — Джефф кивнул на заросшую клумбу. — Надо сгрести граблями вниз по склону и везде положить вот это. — Он посмотрел на компостную кучу. — Вы косите поперек склона? Нет? Попробуйте, будет лучше. А это видите? Срежьте вот до этих пор. До коричневого побега. Сюда навалите побольше. И не бойтесь переборщить, через месяц все прорастет.

Я заметил, что из дома вышел Медведь, что было для него нетипично. Зимой и в этот период он обычно ленится: если выходит на воздух, то предпочитает балкон. Или, выбравшись из нижнего кошачьего лаза, круто поворачивает налево, в сторону дома Бисквит. Никто из приходивших к нам в последние полгода друзей не показался Медведю настолько интересным, чтобы выйти в сад. Он не появился даже на прошлой неделе, когда я через забор разговаривал с Деборой, а Бисквит вилась у ее ног. Но Джефф его чем-то заинтересовал. Кот сел и принялся изучать нас, видимо собирая материал для своих будущих выводов о капризах и слабостях человеческих существ.

— Идите сюда, садитесь. — Джефф устроился на шаткой скамейке, которую я недавно поставил, и похлопал ладонью рядом с собой. — Это ваш кот? Выглядит умным. Расскажите мне о себе.

Слушая его советы, я едва успевал мычать что-то, как он уже переходил от куста к кусту, от клумбы к клумбе. Что бы сказали мои более осторожные знакомые, узнав, в какой ситуации я оказался? У меня хватало опыта общения с шумными, беспокойными людьми среднего возраста, поэтому энтузиазм Джеффа меня не удивил. Но я вдруг вспомнил, что последние две недели поступали сообщения о кражах в нашей местности. И вот я в ловушке в собственном доме, плененный человеком дикой наружности, и ему теперь, наверное, известен код висячего на воротах замка. Хорошо, что я вовремя прислушался к голосу разума и понял, что Джефф ничего дурного не замышляет.

— Когда я смотрела на вас из окна гостиной, вы были похожи на пару дикарей, — прокомментировала позднее Джемма. — Сначала я немного волновалась, что он может тебе что-нибудь сделать, но ничего плохого не происходило.

Джефф оказался буддистом. В восьмидесятые годы работал менеджером банка в Кембридже. Когда ему исполнилось сорок пять лет, порвал с родными, ушел с работы и арендовал дом в Северном Норфолке. «Скорее добротный сарай», — уточнил Джефф. Там поступил помощником к известному местному садоводу. Зарабатывал толику того, что получал раньше, но, к своему удивлению, обнаружил, насколько мало это его волновало.

— Знаете чувство, когда в первый солнечный день в году выходишь на улицу без пальто и возникает ощущение необыкновенной легкости? Это было то же самое, только во много раз сильнее и постоянно.

Вскоре Джефф стал работать ландшафтным дизайнером.

— У меня до сих пор дома почти ничего нет. Несколько книг. Не имею даже телевизора. Понимаете, с собой же все не заберешь.

Питался он в основном купленными у соседа цыплятами и тем, что выращивал в огороде. Я заметил, что Медведь сидел не шевелясь. Лишь отвлекся, чтобы непочтительно пописать на яблоню Джанета. Недавно в Интернете распространилась теория заговоров, согласно которой кошки — пришельцы, присланные изучать людей и направлять информацию на родную планету для помощи тамошним жителям в овладении нашим миром. Я в этом сомневаюсь. Ральф и Шипли настолько заняты своими проблемами, что вряд ли найдут время делать заметки обо мне подобных, а Роско постоянно занята. Но вот если присмотреться к Медведю, понимаешь, что теория не так уж притянута за уши. Каковыми бы ни были далеко идущие планы моего кота, я чувствовал, что Медведь пользуется случаем и, изучая Джеффа, добавляет факты к своему исследованию.

— Я собираюсь в Гластонбери, — объявил Джефф. — Вы тоже? Ну-ка, ткните сюда кулаком. Ну же, не бойтесь, ткните! — Он задрал куртку с надписью «Главный садовник».

— Крепко.

— Это не оттого, что я занимаюсь гимнастикой, мой друг. Целый день я катаю вверх и вниз тачку.

Полчаса назад я понятия не имел о существовании Джеффа, а сейчас если бы нас кто-нибудь увидел, то решил бы, что мы закадычные друзья — дурачатся на лавке двое растрепанных, бородатых здоровых мужчин. Однако меня настораживала его одежда. Как человек, зарабатывающий на жизнь литературой, я занимаюсь своим делом полный рабочий день, но мне не приходит в голову надевать свитер со словом «Автор». Вероятно, у садовников бо́льшая приверженность своему делу, чем у меня. Наверное, поэтому так много людей от садоводства имеют в своих именах слова с садовым значением, например Боб Флоксвердью или Алан Цветинг. К тому же не мне судить человека за внешность, когда сам предстал перед ним в старой майке с изображением рок-группы «Allman Brothers» и с волосами, спутанными ветром, водой и грязью, которые иначе как безобразием не назовешь.

— Так вы сказали, что родились в семьдесят пятом году? — произнес Джефф. — Это год кролика. Значит, нынешний год ваш. Год, в который все двери для вас открыты.

— Вот как? — Я бы предпочел год зайца. Но такого не существует, поэтому приходится довольствоваться кроликом.

— Нет, это был позапрошлый год. Прошу прощения.

Перед тем как уйти, Джефф захотел почесать Медведю шейку.

— Красавец, — улыбнулся он.

Не уверен, что Медведь считал себя «красавцем», такой скорее была роль Ральфа. Но внимание Джеффа принял благосклонно, и я лишний раз убедился, насколько общительным стал старший из моих котов. Я проводил Джеффа. Он нацарапал номер своего телефона на клочке бумаги. Отсутствие визитных карточек — еще одна наша общая черта, кроме бород и заигрывания с буддизмом. Пообещал, что, если наступит тот редкий период, когда у меня заведутся деньги на обустройство сада, сразу позвоню ему. Хотя у меня сложилось впечатление, что Джефф не искал работу, а просто хотел пообщаться.

* * *

Я все-таки решил выставить дом на торги. Нелегкое решение, но надо учитывать, сколько времени и денег он отнимал. Несколько лет назад немного изменил его, полюбил дом и новый образ жизни со своими котами. Однако его размеры и постоянное требование косметического ремонта — дань прежней эпохе, времени экономической стабильности в отрасли, где я работал. В общем, понял, что жилье должно соответствовать нынешним обстоятельствам. К тому же Джемма сильно скучала по Девону, и разделявшие нас триста шестьдесят миль ощущались все более болезненно. Думаю, расставание с Норфолком чувствовалось бы особенно остро, если бы пришлось уезжать весной, когда все вокруг цветет. В этом году приход весны задержался. В начале апреля были периоды, когда дул пронизывающий ветер, шел снег и температура опускалась ниже ноля. Я боялся, что коты, не понимая, что происходит, окончательно запутаются. Они становились беспокойными, словно собирались сочинять на фирменной кошачьей бумаге жалобу в комитет погоды. В конце марта Ральф был на взводе, постоянно дразнил Медведя и срывал свое раздражение на мне и моих друзьях — заходил в гостиную и сбивал башню гигантской дженги, когда в игре наступал ответственный момент. Роско переживала из-за того, сколько встреч ей пришлось отменить из-за гололеда на дорогах. А Медведь лежал у окна и, уперев подбородок в подоконник, удрученно смотрел на улицу.

— Ра-а-альф! — возмущался Ральф, замечая, что снега нападало еще больше.

Я слышал в его крике плач по теплу и прощение всех неудобств, которые доставляло ему лето. Хотя не исключено, что кот просто вымяукивал свое имя.

Грея на балконе старые косточки, Медведь принимал вид, будто хотел сказать: «Спасибо, я уже не ждал, что это время придет». Когда я выходил в сад, продолжая приводить его в порядок для продажи, Шипли носился по яблоне Джанета. А Роско водила меня по саду, словно не только была хозяйкой, но все сама обустроила. «Вот моя яблоня. Вот моя гнилая изгородь. С нее я часто наблюдаю за утками и стараюсь их напугать моим душераздирающим криком. Изгородь надо бы починить, но никак не найду просвета в своем плотном расписании». Роско редко стояла на месте и, когда бегала в своих белых носочках, напоминала кошачий вариант фанатки фитнеса, которая, даже разговаривая, постоянно подпрыгивает.

Я остро переживал, что придется увезти их отсюда. Трудно представить место, где моя кошачья стая чувствовала бы себя счастливее. Не знал, куда мы двинемся, но надеялся, что окажемся там, где не исключено неожиданное появление на пороге незнакомого буддиста в старой куртке, который расскажет всю свою жизнь. Медведю требовался материал для размышлений, и мне следовало об этом помнить. Предстояло еще многое сделать, прежде чем приступить к поискам дома. Хорошо бы подремонтировать сарай, чтобы он не валился набок под углом в тринадцать градусов, — это бы сделало участок привлекательнее. Но одно я точно знал: выбирая новое жилище, я буду думать о благополучии кошек не меньше, чем о благополучии Джеммы и своем собственном.

Две недели назад пришло письмо от ветеринара — он напоминал, что кошкам нужно сделать инъекцию иммуногена. Я прочитал письмо и отложил — был завален работой, на мне висели три незаконченных дела. Только к вечеру, вспомнив, что все кошки были вовремя привиты, прочитал внимательнее и, на мгновение задержав взгляд на имени, почувствовал прилив грусти, поняв, о ком идет речь. Мы недолго называли Свена Грэмом — дали это имя для регистрации, когда ветеринар кастрировал его. Где теперь кот? Так и живет бесхозным? Может, убежал как можно дальше от тех, кто лишил его главной драгоценности? Нашел другого благодетеля и проникся к нему доверием? Жив ли вообще? Эти мысли не давали мне покоя весь вечер и следующие дни.

Недавно к нам снова явился дикий гость — сумерки за окном огласило печальное вечернее мяу. В темноте мелькнул рыжеватый мех, и Джемма решила, что пришел Грэм. Но мне показалось, будто голос не тот, нет гортанности Рода Стюарта. И недавние светлые ночи подтвердили, что кот другой: с пушистым хвостом, длинный, гладкий, лисьего окраса. Я все еще ждал ту первую настоящую лису из сада, но решил, что сойдет и этот. Не выяснил, ест ли обладатель пушистого хвоста рвоту: он не подпустил меня к себе и я не сумел его об этом спросить. Но чувствовал, что и не подпустит, особенно когда Медведь, что для него не характерно, напугал пришельца своими знаменитыми булькающими звуками.

От унылого мяуканья рыжего кота и рассказов Ральфа о себе в третьем лице дом на рассвете представлял средоточие кошачьей активности. Джемму кошачьи вопли не будили, а я по опыту знал, что пытаться заснуть бесполезно. Если мне все же удавалось вернуться в царство сновидений после того, как в четыре тридцать утра Шипли открывал плечом дверь в спальню и запускал в меня пулеметную очередь многословья, то лишь на полчаса, когда на крышу летнего сада с грохотом приземлялся Алан.

На прошлой неделе я сообщил Деборе об утренних визитах Алана, и она удивилась.

— Мы не выпускаем его по ночам. Это не он.

— Я только сегодня утром Алана видел. Он глядел на меня в упор.

— В котором часу?

— Около пяти.

— До семи мы держим его под запором.

— Сегодня тоже?

— Да.

На следующее утро, услышав удар по крыше, я подскочил к окну и увидел выражение явной обиды на лунообразной рыжей мордашке. Секунд на десять мы оба застыли, затем кот исчез. Хорошо выглядит, подумал я. Как всегда с Грэмом, возникло множество вопросов. Где он пропадал все это время? Прибился к кому-то, не понравилось, и он решил, будто мы не так уж плохи? Или вообще никуда не уходил, а прятался в темных уголках вокруг дома? Или это не Грэм, а очередной двойник? Мне показалось, что в глазах кота блеснула искорка надежды.

Смелое предположение. С тех пор миновало четыре дня, но он больше не показывался. В современных условиях дом продать не так просто, но если все пойдет по плану, менее чем через три месяца мы уедем отсюда. Небольшой срок для завоевания доверия дикого кота, чтобы он в нашем обществе чувствовал себя как дома. Того кота, чьи яйца мы отрезали, не спросив у него согласия.

Я уже попадал в подобную ситуацию, когда накануне переезда понятия не имел, присоединится ко мне в новом жилище кот или нет. В 2001 году я собрался перебраться из Лондона в Норфолк, а Медведь отправился в грандиозный шестинедельный загул и явился в последнюю минуту. В тот период мы с Ди его почти не фотографировали — дело было в эпоху до телефонов с камерами и всеобщего убеждения, будто Интернетом должны овладеть все кошки. А недавно нашел пару редких снимков и вспомнил, каким он был своевольным котом, как убежал ночью, пропихнувшись в маленькую щелку в подъемной раме — тогда Медведь был намного гибче, чем теперь. Как, вернувшись, впервые сел ко мне на колени и крепко прижался. И хотя он провонял капустой и мертвечиной, я его тоже обнял.

Недавно, позвонив отцу, я стал рассуждать, насколько по-другому сложилась бы жизнь у меня и у Медведя, если бы он не успел вернуться к нашему переезду в Норфолк. Он возразил:

— Все было предрешено. Давным-давно спланировано. Ты себя просто обманываешь.

— Как тогда быть с твоей лягушкой в обуви? — произнес я.

После совместно проведенного Рождества жаба покинула отцовскую кроссовку и вскоре перебралась в садовый ботинок.

— А если бы жаба не оказалась в моем доме или мы этого бы не заметили и ты прихватил бы ее с собой? Она могла бы до сих пор проживать в кроссовке. У нас не состоялся бы этот разговор. А если бы состоялся, мог бы принять иное направление, длился бы не столько, как сейчас, ты бы позже поехал в город. Не столкнулся бы со старым приятелем, который бы открыл тебе глаза на прошлое, что могло бы круто изменить твою жизнь. Даже если я сейчас скажу «Луковички!», это тоже может изменить наше будущее. Луковички! Любая мелочь сообщает ходу нашей жизни иное направление, и оно зависит от нашего решения.

— Ерунда. Не понимаешь, как действует предопределение. Мать тебе говорила, что котенок был со мной на помойке и в супермаркете?

— Да. Я рад, что с ним все в порядке.

Флойд взял привычку проникать в любой автомобиль, который стоял на дороге или рядом с ней поблизости от родительского дома. Это побудило отца добавить к первому дорожному знаку второй: «Прежде чем уехать, пожалуйста, проверьте, нет ли в вашей машине кошки».

Среди автомобилей, куда недавно пробрался Флойд, был мой, фургоны почтальона и фирмы «Каррис», в котором соседям доставили из магазина телевизор. Каждый раз, прежде чем уехать, водители, к счастью, обнаруживали в своем транспортном средстве кота. Но на прошлой неделе отец грузил в машину садовый мусор и оставил открытым багажник. Флойд незаметно просочился туда. Через двадцать минут, на полпути к супермаркету, куда отец поехал за продуктами для живущих по соседству древних стариков Роджера и Би, кот просунул голову между передними сиденьями.

Меня опять посетило видение: родители через тридцать лет, в возрасте Роджера и Би, просят меня съездить в магазин, а их дом полностью во власти животных — только жабы больше не прячутся в обуви, а открыто сидят за обеденным столом.

— Выходя из дома, не забывай ОНИП, — предупредил отец.

— Теперь ты употребляешь это даже в речи?

Последние месяцы он для экономии времени в конце электронных писем писал «ОНИП» — аббревиатуру своего традиционного «Опасайся Ненормальных И Психов».

— Да, попробовал и убедился, насколько это продуктивно. Ты подготовил машину к зиме?

— Сегодня двадцать первое апреля.

— Знаю, но осторожность не помешает. Мне не нравится новая лягушка, которая поселилась в моем ботинке. Гораздо заносчивее жабы.

— Ей может надоесть твой ботинок, она уйдет, и ты опять получишь любезную твоему сердцу жабу. Ничего нельзя изменить. Ты же сам утверждаешь, что все предрешено заранее.

— Верно. Ты быстро учишься.

Отеческий наказ «опасаться ненормальных и психов» служил мне многие годы. Разумеется, иногда для того, чтобы уметь опасаться ненормальных и психов, надо обладать опытом общения с этими самыми ненормальными и психами. Вот стойкому Медведю подобных советов давать не надо — уж он-то на своем веку повидал их много. С одним Шипли жил бок о бок двенадцать с половиной лет. Об этом свидетельствуют его глаза и оборванные уши. Но Медведь считает: «Я принимаю существование таких личностей и не волнуюсь». И еще его вечное: «Скажите, почему я кот?»

* * *

Раньше я упоминал, что Медведь, старея, не подвержен тем же естественным явным изменениям, что люди. Но это не совсем правда. Глядя на фотографии 2001 года, я заметил нечто такое, что заставило меня вздрогнуть: глаза были печальными, но не такими бездомными. И еще я понял: страдальческий совиный взгляд появился у него с опытом.

— В чем дело, Медведь? — спрашиваем мы с Джеммой и все, кто приходит в наш дом.

Он отвечает отрешенным взглядом. Другие, шагая по жизни, кричат и ругаются, Медведь же судит обо всем молча: всезнающий, насмешливый, полный собственного достоинства, озабоченный.

Во время кормежки Роско, Шипли и Ральф едят на полу, а Медведь забирается над ними на стремянку. Отчасти оттого, что лишился нескольких зубов и предпочитает насыщаться в своем неспешном темпе. Тщательно слизывает желе с косточки суррогатного мяса. Каждые пятнадцать секунд замирает, словно боится, что сзади подкрадывается враг. Еду Медведь всегда получает первым, а я во время кормежки постоянно нахожусь рядом, чтобы другие, например Шипли, не оттерли его от миски. Можно подумать, будто я балую Медведя, но это главное условие соглашения, которое я заключил с самим собой, решив жить со своей особенной компанией кошек. Точно так же, если кому-нибудь придет в голову взять в качестве домашних питомцев трех саламандр и художественного критика Брайана Сьюэлла, последнему нужно выделить отдельное место, чтобы во время работы его не беспокоили.

У Медведя в жизни до сих пор возникает много светлых моментов. Он установил тесную связь с Роско. Видимо, решил взять ее в союзницы, глядя, как она бесстрашно задирает Шипли. Я дал слабину и стал снова пускать его в спальню. Он часто спит на кровати с Роско, и, когда она придвигается к нему, их лапы соприкасаются. Пару недель назад я наблюдал удивительную картину: Медведь по-котеночьи выскочил на Роско из-за зеркала, чем весьма озадачил ее — оказывается, в зеркале живет не только двойник. Он застенчиво, но с энтузиазмом продолжает играть со своей старой резиновой мышью, а иногда и с настоящей, если охотники Ральф или Шипли презрительно отказываются от покойницы. Но в последние месяцы я стал замечать, что Медведь испытывает трудности, когда нужно спуститься откуда-нибудь. Походка стала еще более вихляющей, и когда я глажу его по спине, чувствую, какой он хрупкий — как Джанет в последние два года жизни. Осенью Медведь подходит к лазу в сад, видит, что там дождь, и смотрит на меня, словно хочет сказать: «Нет, это уже слишком, совсем не по мне». Я верю, что Медведь самый стойкий из моих котов, хотя бы потому, что столько всего пережил. Но готовлю себя к мысли, что еще четверть века он не проживет и не станет старейшим из породы кошачьих.

Я стараюсь не думать о жизни без Медведя, но если такое случается, перед глазами возникают лишь смутные, неясные картины. Легче вообразить себя человеком с другим именем и иной профессии, живущим в чужой стране. Я люблю своих кошек одинаково, хотя и по разным причинам, но моя связь с Медведем уникальна. Это не связь человека с котом, а скорее с бессловесным другом, который оказался в положении заложника, вынужденный переживать любое чувство вдвое острее, чем кто-либо.

Жаль, что у меня мало его фотографий раннего периода жизни, но теперь я его много снимаю. В век мобильных телефонов и социальных сетей люди торопятся превращать любой свой опыт в «память». Но я знаю, насколько мне важно запомнить Медведя. Когда он уйдет (мне даже больно писать это слово — «уйдет»), я, возможно, нарушу свой принцип — не иметь связанных с кошачьей темой предметов — и обклею все стены нового дома его фотографиями. Вероятно, даже сделаю посвященную ему татуировку — Медведь заслуживает чего-то долговечного, ведь он был добрым другом. Этот кот — вдохновляющее явление, он стойко переносил жизненные невзгоды: пластиковый пакет, в который его запихнули в младенчестве, Шипли, отверженную Бисквит любовь, болезни, раны, нанесенные злыми котами, с которыми он хотел жить в мире, многочисленные переезды с места на место, сомнения молодости… Ничего из этого не сделало Медведя хуже, только лучше, харизматичнее.

Наверное, он тоже миновал период, когда, подобно другим моим котам, был хвастливым и безразличным. Или Медведь слишком много и быстро все схватывал, и эта способность осталась у него навсегда. Я задаю себе вопрос: если бы у него появилась возможность начать все сначала, стал бы он жить по-другому? Думаю, нет. Почувствовал бы себя моложе, не болели бы раны, обрел бы уверенность мгновенно взлетать на деревья и ловить мышей? Но сохранил бы Медведь мудрость? Свою таинственность? Было бы с ним так же интересно? Притягивал бы он своей добротой?

И самое главное: оправдывал бы он свое имя — Медведь?

От автора

Моя огромная признательность моему редактору Ханне Бурснелл и всей команде издательства «Литтл, Браун энд компани» за то, что они с самого начала поверили в эту книгу и выполнили мои пожелания по оформлению обложки — чтобы она соответствовала содержанию, что, как мне известно по прошлому опыту, не всегда легко удается в литературе о животных двадцать первого века. Я глубоко благодарен Тренту Макминну за его прекрасный снимок Медведя для обложки (и за то, что он меня простил, когда я случайно запустил в его шевелюру кусочком индюшки). Признателен всем, кто поддерживал меня во время работы над книгой: моим потрясающим родителям Джо и Мику Коксам, Джемме Райт, Мартину Флетчеру, Кейт Картер, Джазмин Бриари, Лоре Пенн, Пэту Бристоу, Адель Ноздар, Ребекке Макмагон, Эми Кортокан, Ханне Харпер, Джеку Бартону, Карен Нетеркотт, Яну Куртису, Уиллу Твайнгэму, Мэри Эпуорт, Эми Лайалл, Эмили Ааронсон, Элизабет Маккрэкен, Стиву Дрею, Джонни Геллеру, Джо Холлику, Эду Уилсону, Ребекке Уиллерс, Эмме Хоуп, моим соседям Деборе и Дэвиду и всем пользователям Интернет, кто прислал мне положительные отзывы о моей литературе.

Примечания

1

Старая английская баллада о лисе-оборотне, манящем за собой и уводящем красивых женщин. — Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. пер.

2

Американский актер, продюсер и режиссер.

3

Исправительное учреждение для несовершеннолетних.

4

Дорога, проложенная вдоль канала или реки. Прежде использовалась для бечевой тяги.

5

Британский поэт, писатель и джазовый критик.

6

Персонаж романа Джейн Остен «Гордость и предубеждение».

7

Каждое письмо содержало вложение — стихотворение об одной из ее кошек. — Примеч. автора.

8

Намек на американского писателя Фрэнсиса Скотта Кея Фицджеральда.

9

Психодиагностический тест для исследования личности; испытуемому предлагается дать интерпретацию десяти симметричных относительно вертикальной оси чернильных клякс.

10

Герой детской книги Д. Робертса.

Content

Том Кокс
Хороший, плохой, пушистый

Предельная котонасыщенность

Котоголодание

«Рейнардин»

Десять закотоведей

Единственный мужчина

Пять в высшей степени нежелательных воспоминаний о животных

Дики: уникальная библиотечная жаба

Бартоломью и я (и странное пространство между нами)

Арестованные щенки

Джон: несносная сова

Дэвид, огромный дьявольский козел

Размер имеет значение

Кошки, которых я во время своих путешествий подвергал психоанализу (2010–2012)

Купающаяся в пыли, флиртующая кошка (Касл-Эйкр, Норфолк, декабрь 2010)

Кот из паба (Норидж, февраль 2011)

Бредущий по дороге кот (Иксворт, Суффолк, май 2011)

Кот из загородной гостиницы

Странный, следящий за машинами, пятнистый кот (район Золотого Треугольника, Норидж, июль 2012)

Волшебная стенная кошка (Коувхит, Суффолк, июль 2012)

Благотворительность начинается дома

Советы неопытным владельцам котят

Приобретение котенка

Принуждение котенка к спокойствию

Первая головная боль котенка

Не теряйте времени — сразу приучайте своего котенка к литературе

Кошачьи корзины

Постепенно приучайте котенка к жизни на улице

Спальные места, которые придутся по нраву котенку

Знакомство котенка с кошкой, которая уже живет в вашем доме

Котята и хранители мира их ду́хов

Тестирование котенка на хватку

Первые опыты котят в танцах в стиле диско

Старайтесь сделать так, чтобы трапеза была не слишком удобной для котенка

Котята и флористика

Направьте своего котенка в правильное музыкальное русло

Не позволяйте котенку съедать по целой корове, целому одеялу или по целой затычке из душа

Не разрешайте котенку слишком расходиться

Легенда о собаке из печной трубы

Обложите котенка большими предметами

Котята на договоре

Развитие самосознания котенка

Котята — воры фруктов

Выгоните котенка из дома, чтобы он провел ночь на дереве

Мохнатое сокровище

Как отвадить кошек от спальни

Инструкции для временно присматривающих за домом

Это мир Ральфа. Все остальные в нем только существуют

Десять причин, почему грустит мой старший кот

Стойкий многолетник

От автора

Примечания