Джозефин Тэй

ПОЮЩИЕ ПЕСКИ

ДЕЛО О ПОХИЩЕНИИ БЕТТИ КЕЙН

ДИТЯ ВРЕМЕНИ

Джозефин Тэй

ПОЮЩИЕ ПЕСКИ

Глава I

Был март, шесть часов утра, еще темно. Длинный поезд двигался среди рассеянного света вокзала, легко постукивая на стыках рельсов. Он миновал огни сортировочной станции, снова погрузился в темноту между изумрудами и рубинами семафоров и двинулся дальше, к пустому серому пространству перрона под арками.

Лондонский экспресс приближался к цели путешествия.

От вокзала Истон и от вчерашнего вечера его отделяло пятьсот миль погруженного в темноту пути. Пятьсот миль полей и спящих при свете луны деревушек, черных городов и негаснущих металлургических печей, дождя, тумана и инея, метели и ливня, тоннелей и виадуков. Теперь в понуром свете мартовского утра вокруг выросли горы, а он спокойно и равнодушно выезжал на отдых после долгого пути. И только один человек в этом битком набитом поезде не вздохнул с облегчением в этот момент.

А среди тех, кто вздохнул, было по крайней мере двое, которые сделали это с огромнейшим облегчением. Один из них был пассажиром, второй — работником железной дороги. Пассажиром был Алан Грант, железнодорожником — Мурдо Галахер.

Мурдо Галахер — проводник спальных вагонов и наиболее ненавидимое существо между Турсо и Торки. Двадцать лет он был грозой пассажиров, с которых постоянно взымал дань. Точнее — денежную дань, потому что словесная дань была добровольной. Пассажирам первого класса он был широко известен как Джогурт. (О Господи! Опять Джогурт! — вздыхал каждый, завидев на задымленном вокзале его кислую физиономию.) Пассажиры третьего класса называли его по-разному, но откровенно и метко. Как его именовали коллеги, лучше не повторять. Только три пассажира за весь период его карьеры оказались сильнее его: ковбой из Техаса, ротмистр шотландской гвардии Ее Королевского Величества и неизвестная дама из предместья Лондона, которая пригрозила, что разобьет его лысую голову бутылкой из-под лимонада. Ничто не производило впечатления на Галахера — ни должность, ни заслуги; первое пробуждало в нем ненависть, второе зависть, однако он страшно боялся физической боли.

В течение двадцати лет Мурдо Галахер ограничивался в своей работе абсолютным минимумом. Она утомила его еще в первую неделю, но поскольку он понял, что это золотая жила, то остался, чтобы выработать ее до конца. Если он и подал кому-то завтрак, то чай был слабым, печенье размокшим, сахар грязным, поднос забрызганным и не хватало ложечки. Однако когда он возвращался за подносом, то все приготовленные жалобы замирали на устах пассажиров. Случалось иногда, что какой-нибудь адмирал или кто-то еще в этом роде осмеливался заметить, что чай был чертовски плох, остальные же платили с улыбкой. Платили все — покорные, запуганные и забитые — в течение двадцати лет, а Мурдо собирал урожай. Теперь он был владельцем виллы в Дунооне, целой сети рыбокоптилен в Глазго и кругленькой суммы на банковском счету. Он уже давно мог уйти на покой, но не вынес бы мысли о потерянной полной пенсии. Поэтому он и дальше терпел скуку, компенсируя ее тем, что не торопился подавать утром завтрак, пока пассажир сам не напоминал ему, а иногда, когда был очень заспан, вообще забывал о заказе. Он всегда ждал конца пути с чувством заключенного, срок которого подходит к концу.

Алан Грант, который разглядывал через тусклое окно мигающие вокзальные огни и вслушивался в тихое стучание колес, был доволен, что конец путешествия означал конец ночных мучений. Грант боролся с собой всю ночь, чтобы не открыть дверь в коридор. Он лежал не в силах сомкнуть глаз и потел в своей роскошной постели. Потел не из-за того, что было жарко — вентиляция работала отлично, а потому что — что за стыд, унижение, мука! — купе было Тесным Замкнутым Пространством. С нормальной точки зрения это была обычная, аккуратная маленькая комнатка с кроватью, умывальником, зеркалом, полками для багажа, полочками, которые выдвигались и задвигались, маленьким ящичком для ценностей пассажира и крючком для ручных часов. Но для человека посвященного, измученного и преследуемого это было Тесное Замкнутое Пространство.

Переутомление, как сказал врач.

— Надо на какое-то время отключиться и выехать на зеленую травку, — сказал доктор с Вимпол-стрит, элегантно закладывая ногу на ногу и любуясь своей прекрасной позой.

Но Грант был не в состоянии представить себя «отключенным», определение же «зеленая травка» считал отвратительным и унизительным. Зеленая травка. Откорм на убой. Бездушное удовлетворение животного аппетита. Зеленая травка, тоже мне! Даже произнесение вслух этих слов было кошмаром.

— У вас есть какое-нибудь хобби? — спросил доктор, перенося полный восхищения взгляд на свои ботинки.

— Нет, — коротко ответил Грант.

— А что вы делаете в отпуске?

— Ловлю рыбу.

— Ловите рыбу? — произнес психолог, вырванный из своей самовлюбленной задумчивости. — И вы считаете, что это не хобби?

— Конечно, нет.

— Так что же это, по-вашему?

— Что-то среднее между спортом и религией.

На это господин доктор с Вимпол-стрит понимающе улыбнулся и заверил его, что излечение является только вопросом времени. Времени и отдыха.

А сейчас по крайней мере удалось выдержать и не открыть ночью дверь купе. Но победа стоила ему очень дорого. Он чувствовал себя вычерпанным и пришибленным ходячим ничтожеством. «Не боритесь с этим, — сказал врач, — если вы чувствуете потребность в открытом пространстве, выходите на открытое пространство». Но вчера ночью открыть дверь купе означало бы, что он потерпел смертельное поражение, от которого не было бы уже спасения. Оно означало бы полную капитуляцию перед иллюзиями. Поэтому он потел, но не вставал. И дверь осталась закрытой.

Однако теперь в неприветливом сумраке раннего утра, в понурой темноте, он чувствовал себя униженным, словно проиграл.

«Вероятно, так чувствует себя женщина после тяжелых родов», — подумал он о себе, как о постороннем человеке. Эту особенность видеть себя со стороны заметил в нем и похвалил господин доктор с Вимпол-стрит. Но она по крайней мере имеет ребенка, которым может похвалиться, а он что?

Может быть, это гордость? Гордость от того, что не открыл дверь, которую не надо было открывать? О Боже!

Наконец он раскрыл дверь купе, проделав это с некоторым колебанием и сознанием заключенной в этой неуверенности иронии. Может быть, это было нежелание встречи с днем, с жизнью? Желание броситься снова в смятую постель и спать, спать, спать?

Он схватил два чемодана, которыми Джогурт не соизволил заинтересоваться, всунул под мышку пачку непрочитанных газет и вышел в коридор. Тамбур в конце вагона был почти под потолок завален багажом более щедрых в отношении чаевых пассажиров, так что к двери вагона было не пробраться, и Грант перешел в следующий вагон первого класса. Здесь передний тамбур был также заставлен грудой привилегированного багажа, поэтому он прошел в направлении заднего тамбура. В этот самый момент Джогурт вышел из служебного купе в конце вагона, желая удостовериться, что номер «Би-семь» знает о прибытии поезда к цели. «Би-семь», как и любой Номер, имел право покинуть поезд, когда ему понравится, но, конечно, Джогурт не намерен был ждать, пока кто-то выспится, поэтому он громко постучал и вошел в купе «Би-семь».

В этот момент, когда Грант проходил мимо открытой двери, Джогурт как раз дергал за рукав лежащего пассажира и говорил:

— Послушайте, послушайте, мы на месте!

Он глянул в сторону двери, где как раз появилась фигура проходившего Гранта, и бросил с отвращением:

— Пьян в стельку.

Купе было пронизано запахом виски. «Хоть топор вешай», — подумал Грант. Он машинально поднял с пола газету, которую Джогурт сбросил, будя пассажира, и поправил костюм на путешественнике.

— Разве вы не видите, что он мертв? — сказал Грант. Сквозь туман усталости до него доходили собственные слова: разве вы не видите, что он мертв? Как будто ничего не случилось. Разве вы не видите, что это первоцвет? Разве вы не видите, что это Рубенс? Разве вы не видите, что это памятник герцогу Альберту?

— Мертв! — заскулил Джогурт. — Это невозможно! Ведь я же ухожу!

«И это единственное, что имеет значение для чертова Галахера, — снова отстраненно подумал Грант. — Кто-то распрощался с жизнью, с миром тепла и чувств, и перешел в ничто, а для этого прохвоста это означает только лишь то, что он может опоздать домой».

— Что мне теперь делать? — сокрушался Джогурт. — Откуда я мог знать, что кто-то упьется насмерть в моем вагоне! Что же теперь делать?

— Вызвать… полицию, конечно, — произнес Грант и впервые снова почувствовал, что жизнь чего-то стоит. Ему доставила огромное удовольствие мысль о том, что нашла коса на камень — то есть Джогурт нарвался на пассажира, который ушел, не оставив чаевых, и вдобавок принес ему больше хлопот, чем все пассажиры вместе взятые за двадцать лет службы.

Грант еще раз посмотрел на молодое лицо под темными растрепанными волосами и пошел дальше. Умершие не входили в круг его обязанностей. В своей карьере он встречал достаточное количество смертей, и, хотя не избавился от сердечных спазмов, думая о неизбежности смерти, она, однако, давно не вызывала в нем содрогания.

Колеса перестали стучать, раздался звук, сопровождающий въезд поезда на станцию. Грант опустил окно и смотрел на движущуюся вдоль поезда серую ленту перрона. Холодный ветер ударил ему в лицо и вызвал дрожь, которую Грант был не в состоянии унять.

Он поставил чемодан на перрон. Стоял, стуча зубами и мечтая, чтобы можно было на какое-то время умереть. Где-то в его мозгу шевелилась мысль, что дрожь от холода и нервного состояния, ощущаемую на вокзальном перроне в шесть часов утра, следует считать фактом положительным как доказательство того, что ты живешь, но, несмотря на это, как было бы хорошо умереть совсем ненадолго и начать жить позднее, в более подходящее время.

— В гостиницу? Прошу вас, — сказал носильщик.

Грант поднялся по лестнице перехода. Дерево глухо стучало под ногами, густое облако пара клубилось воккруг него, звуки отдавались под потолком, усиленные эхом. «С этим адом явный перебор», — подумал он. Ад — вовсе не уютное, теплое местечко, где человека жарят, ад — это огромная, гудящая от эха пропасть, где нет ни прошлого, ни будущего, Существует только темнота и отчаяние. Ад — это зимнее утро после бессонной ночи, полной отвращения к самому себе.

Он вышел на пустую площадь. Внезапно наступившая тишина подействовала на Гранта успокаивающе. Темнота была холодная, но чистая. Легкий оттенок серости в ее черноте предсказывал наступление утра, а чистая белизна снега говорила о «вершинах гор». Через минуту, когда уже будет светло, за ним в гостиницу придет Томми, и они вместе поедут через бескрайний чистый пейзаж Шотландии, окунутся в глубину обширного, неземного, непретенциозного мира, где люди умирают в своих постелях и где никто не торопится закрывать двери, потому что это слишком хлопотно.

В гостиничной столовой горела только одна лампа, а ряды непокрытых столов, обтянутых сукном, пропадали в сумраке неосвещенной части зала. Гранту пришло в голову, что никогда до этого он не видел таких голых ресторанных столов.

Девушка в черном служебном платье, на которое был наброшен зеленый, вышитый цветочками свитерок, выглянула из-за перегородки, застигнутая врасплох его приходом. Грант спросил, что можно получить на завтрак. Она принесла из шкафа солонку и поставила перед ним с таким выражением лица, словно поднимала театральный занавес.

— Сейчас я пришлю вам Мэри, — сказала девушка любезно и пропала за перегородкой.

Грант подумал, что сегодняшняя обслуга утратила лоск. Распустилась, как говорят хозяйки. Но из-за обещания прислать Мэри ведь можно закрыть глаза на разные там вышитые свитерки и прочее.

Мэри, пухлая и спокойная, несомненно была бы няней, если бы няни уже не вышли из моды. Став предметом ее забот, Грант почувствовал приятное расслабление, словно ребенок, ощущающий опеку доброжелательного взрослого.

«Вот до чего дошло, — подумал он с горечью, — я настолько нуждаюсь в заботе, что даже радуюсь доброжелательности толстой гостиничной официантки».

Он съел то, что она подала, и почувствовал себя лучше. Через минуту официантка вернулась, забрала тарелку с нарезанным хлебом и поставила на это место корзинку свежих булочек.

— Я принесла вам булочки, — сказала она. — Только что привезли. Плохие булки теперь пекут, не то что раньше, просто не во что вонзить зубы. Но это лучше, чем хлеб.

Она подсунула ближе к нему мармелад, проверила, хватит ли молока, и отошла. Грант, который уже не хотел больше есть, намазал маслом булку и протянул руку к одной из непрочитанных вчерашних газет. Это была вечерняя лондонская газета. Он удивленно смотрел на нее, ничего не понимая. Неужели он купил вечернюю газету? Ведь он прочитал ее как обычно, в четыре пополудни. Зачем он стал бы покупать ее в семь вечера? Разве покупка вечерней газеты стала для него столь же автоматическим рефлексом, как чистка зубов? Освещенный киоск — вечерняя газета. Разве именно так это произошло?

Это был «Сигнал» — вечернее издание утреннего «Кларьона». Грант еще раз пробежал глазами знакомые заголовки и подумал, что они те же самые. Газета была вчерашняя, но она могла быть прошлогодней или изданной в прошлом месяце, заголовки были бы такими же, как сегодня: дебаты в парламенте, труп блондина на Майда-Вале, контрабандная афера, нападение на банк, выступления американского актера, уличное происшествие. Он уже отодвинул газету и протянул руку к другой, когда заметил какие-то записи карандашом на полях. Он перевернул газету, чтобы посмотреть, что кто-то там подсчитывал, но оказалось, что это были не торопливые записи результатов забегов, а стихотворение. Тот факт, что писавший наметил точками две отсутствующие строчки, обозначая таким образом число стихотворных стоп, говорили о том, что это оригинальное творчество, а не попытка вспомнить знакомое произведение. Сам Грант часто делал так во времена, когда считался в школе лучшим специалистом по сонетам.

На этот раз это было не его произведение.

И вдруг Грант понял, откуда у него эта газета. Она оказалась в его руках вследствие еще более автоматических действий, чем он предполагал минуту назад: он засунул ее под мышку вместе с собственными газетами, подняв с пола в купе «Би-семь». Все его сознание — по крайней мере столько, сколько в нем осталось после той ночи, — было занято беспорядком в костюме пассажира, которого тормошил Джогурт. Единственным его сознательным действием было поправить костюм на умершем, а для этого ему нужна была свободная рука, поэтому газета оказалась под мышкой вместе с его собственной газетой.

А значит, молодой человек с растрепанными волосами и широкими бровями был поэтом?

Грант с интересом всмотрелся в стихотворные строчки. Автор намеревался написать их восемь, но у него возникли трудности с пятой и шестой. Это выглядело следующим образом:

Пески там поют,

И камни там ходят,

И зверь говорит

У стоящих ручьев,

………………….

…………………

Подстерегая смельчака

На пути к Раю.

Все это было довольно странно. Может быть, начало белой горячки?

Человек с таким необычным лицом мог написать несомненно что-то более оригинальное, чем поэму о розовых мышках. Для человека с такими смелыми бровями сама природа представляла бы набор картинок из калейдоскопа. Что это за Рай, охраняемый какими-то необычайными чудесами? Небытие? Почему его так тянуло в небытие, чтобы признать его Раем? Чтобы — готовиться к преодолению страшных преград, защищающих вход в него?

Грант ел хрустящую свежую булочку, в которую «нельзя было вонзить зубы», и лениво размышлял. Стихотворение было написано неумелой рукой взрослого человека. Почерк наводил на мысль, что этот человек хоть и был взрослым, но так и не вырос и навсегда остался мальчиком с неустоявшимся почерком. Подтверждением этого являлась форма больших букв, написанных в точном соответствии с образцами каллиграфии. Удивительно, что такой необыкновенный молодой человек не чувствовал желания придать индивидуальность своему почерку. В жизни редко происходит, чтобы кто-то не старался приспособить школьную каллиграфию к собственному подсознанию.

Грант всегда интересовался графологией и считал, что итоги многолетних наблюдений очень помогают ему в работе. Временами, конечно, встречались исключения, — оказывалось, например, что почерк закоренелого убийцы, который растворял свои жертвы в кислоте, свидетельствовал о необычайной силы логическом уме, что в конце концов, может быть, и было правильным. В принципе, однако, почерк является отличной визитной карточкой человека. И, как правило, детский характер почерка взрослого человека можно объяснить только двумя причинами: пишущий был или неинтеллигентен, или писал так мало, что его характер не смог проявиться в почерке.

Принимая во внимание уровень интеллигентности, необходимый, чтобы облечь в слова кошмарную опасность «на пути к Раю», мальчишеский характер почерка наверняка не объяснялся недостатком индивидуальности. В каком же направлении развивались интересы умершего?

Он вел, наверное, какую-то бурную деятельность, для которой было достаточно коротких записок в стиле: «Завтра в баре «Кумберлэнд», 9.45, Тони» или записи в корабельном журнале.

Но вместе с тем он был человеком, умеющим сосредоточиться на своих внутренних переживаниях, поскольку сумел проанализировать и облечь в слова тот лунный пейзаж по дороге к Раю, смог взглянуть на него со стороны.

Грант, охваченный приятным теплом, жевал булку и лениво размышлял. Он обратил внимание на «Н» и «М». Лжец? А может, только скрытный человек? Осторожность — черта удивительная у человека с такими бровями. Интересно, как сильно выражение лица зависит от бровей. Достаточно мелкого, легкого изменения их в ту или иную сторону, и вся физиономия сразу же изменяется. Кинорежиссер берет обычную девушку из Бальхама или Мусвель-Хилла, сбривает ей брови, рисует другие, и она моментально преображается в таинственную фигуру из Омска или Томска. Карикатурист Трабб сказал когда-то Гранту, что Эрне Прис потерял шанс стать премьером из-за бровей. — Людям не нравятся его брови, — сказал он, поблескивая глазами из-за кружки пива. — Почему? Не спрашивайте меня. Я только рисую. Может, потому, что они всегда придавали его лицу раздраженное выражение? Люди не любят ворчунов. Не доверяют им. Это из-за бровей получилось, можете мне поверить. Они не понравились людям.

Раздраженные брови, возвышенные брови, спокойные брови, озабоченные брови… Именно брови имеют решающее значение в выражении лица. Очертание бровей на худом бледном лице пассажира в купе спального вагона придавало ему выражение дерзости даже после смерти.

Во всяком случае, можно быть уверенным, что автор писал эти стихи трезвым. Может быть, свойственный пьяницам беспорядок в купе «Би-семь» — запах алкоголя, смятая постель, пустая бутылка, валяющаяся на полу, стакан на полке — был Раем, который он искал. Но тогда, когда он прокладывал свой путь в Рай, он был трезв.

Пески там поют.

Необычно, но звучит притягательно. Поющие пески. Наверное, где-то действительно существуют поющие пески? Откуда он это знал? Поющие пески скрипят под ногами или что-то в этом роде.

Мужская рука в клетчатом рукаве появилась над столом и схватила из корзинки булочку.

— Неплохо тебе тут, как я вижу, — сказал Томми, пододвигая себе стул. Он разрезал булочку и намазал маслом.

— Не во что вонзить зубы. В мое время человек вгрызался в булку и тянул. Шансы были равны: или булка, или зубы. Но если зубы выигрывали, то было что есть. Порядочный мучной дрожжевой кусок, который можно было есть несколько минут. А эти сегодняшние булочки не имеют никакого вкуса, можно такую булку сложить вдвое и целиком запихнуть в рот без опасения, что подавишься.

Грант молчаливо и доброжелательно смотрел на друга. «Кто может сравниться по близости с человеком, с которым ты сидел в начальных классах за одной партой», — подумал он. Они сидели вместе также и в средней школе, но Томми ассоциировался у Гранта всегда лишь с начальными классами. Может, потому, что в основе своей его румяное лицо и круглые, наивные голубые глаза были все теми же глазами мальчика в криво застегнутом коричневом вязаном жилете. В этом был весь Томми. Он не терял времени и энергии на обычные вопросы о здоровье и дороге, впрочем, так же, как и Лаура. Они оба были с ним очень любезны, относились к нему так, словно он постоянно был здесь, как будто вообще не выезжал. Это действовало необычайно успокаивающе.

— Как поживает Лаура?

— Цветет. Немного округлилась. Так по крайней мере она говорит. Я этого не заметил. Я никогда не любил худых.

Когда-то, в определенный период жизни, когда им обоим было по двадцать лет, Грант думал о женитьбе на своей кузине Лауре и был уверен, что она также строила планы замужества. Но прежде чем он сказал что-либо на эту тему, очарование исчезло, и они вернулись к прежним дружеским отношениям. Источником очарования было долгое шотландское лето, горные рассветы, пахнущие сосновыми иглами, долгие закаты, сладкие от запаха клевера. Лаура ассоциировалась у Гранта с беззаботными каникулами. Они вместе росли, плескались в горных ручьях, вместе ловили рыбу. Вместе в первый раз они прошли берегом Ларига и вместе первый раз поднялись на вершину Браэряха. Но лишь в то последнее юношеское лето счастье кристаллизовалось в образе самой Лауры, все лето воплотилось в ней. До сих пор он чувствовал легкое сердцебиение при воспоминании о том лете. В нем, этом лете, существовали идеальная легкость и радужные цвета мыльного пузыря, а благодаря тому, что между ними не было произнесено ни слова, этот пузырь не лопнул. Он был все еще легким, радужным и идеальным, висевшим там, где его оставили. Оба они занялись другими делами, иными людьми. Лаура перебирала парней с веселым равнодушием забавляющегося ребенка. Наконец, когда Грант взял ее на товарищеский бал и представил ей там Томми Ранкина, — это было то, что нужно.

— Что случилось на вокзале? — спросил Томми. — Какое-то движение, «скорая помощь».

— Кто-то умер в поезде. Может быть, поэтому.

— Ага, — коротко констатировал Томми. — Не твои похороны на этот раз, — добавил он, словно произнося поздравление.

— Нет, не мои, слава Богу.

— Им будет не хватать тебя на Эмбаркмент.

— Сомневаюсь.

— Мэри! — позвал Томми. — Ты дала бы мне хорошего, крепкого чая. — Он небрежно ткнул пальцем в корзину с булочками. — И еще пару этих лепешек. — Он глянул в сторону Гранта серьезным взглядом ребенка и добавил: — Они будут по тебе скучать. В конце концов их теперь на одного меньше, не так ли?

Грант прыснул, что первый раз за несколько месяцев было чем-то, похожим на смех. Забота Томми о судьбе Центра напомнила ему реакцию шефа.

— Отпуск по состоянию здоровья, — говорил Брик, измеряя маленькими глазками пышущую здоровьем фигуру Гранта и с неохотой задерживая взгляд на его лице. — До чего дошла полиция! В мое время человек стоял на посту, пока не падал, а рапорты писал до тех пор, пока его не поднимали с пола и не увозили на «скорой помощи».

Гранту нелегко было объяснить Брику предписание врача, а сам Брик вовсе не облегчал ему этой задачи. Брик вообще был лишен нервов. Он был воплощением чистой физической силы, которую оживлял лишь быстрый, но ограниченный ум. Он принял к сведению объяснения Гранта без тени понимания или сочувствия: наоборот, в нем шевелилась тень подозрения, что Грант симулирует. При таком цветущем виде его удивительное нервное переутомление наверняка связано с весенним рыболовным сезоном в Шотландии, Грант, конечно, уже приготовил комплект искусственных мушек еще до визита к врачу.

— Кто тебя заменяет? — спросил Томми.

— Наверное, повысят сержанта Вильямса. Он достаточно долго ждет назначения.

Также трудно было объяснить все происходящее верному Вильямсу. Если подчиненный в течение долгих лет открыто обожает шефа, то предстать перед ним в качестве несчастной жертвы собственных нервов не доставляет удовольствия. Вильямс также был человеком без нервов. Он все воспринимал спокойно и послушно. Поэтому трудно было рассказать обо всем Вильямсу и потом смотреть, как его удивление сменяется озабоченностью. Или жалостью?

— Передай мне мармелад, — сказал Томми.

Глава II

Покой, охвативший Гранта в результате делового приема со стороны Томми, укрепился во время поездки среди гор.

Горы высились вокруг равнодушные, благожелательные и в спокойной тишине смотрели на его возвращение в это раннее еще совсем тихое утро. Кругом было пусто. Чистые серые стены вокруг голых пашен, голые изгороди вдоль чистых рвов. В полном ожидания пейзаже еще ничего не начинало расти, разве что какую-нибудь вербу над потоком оживлял в полутени легкий туман зелени.

Все будет хорошо. Именно это ему было нужно, эта широкая тишина, пространство, покой. Он уже успел забыть, каким благожелательным был этот пейзаж, каким успокоительным. Близкие горы были зелеными, за ними голубели более далекие горы, а над ними на фоне тихого неба вырисовывался последний бастион гор, белый и далекий.

— Мне кажется, что уровень воды снизился, — заметил Грант, когда они въезжали в долину Турлие.

И его начала охватывать паника.

Так было всегда. Он чувствовал себя здоровым, свободным, владеющим собой человеком и вдруг в какую-то минуту становился безвольной жертвой видений. Он стиснул руки, чтобы не поддаться внезапному желанию открыть дверь, и старался слушать, что говорит ему Томми. Что несколько недель не было дождя. Что не шел дождь несколько недель. Нужно подумать о том, что не было дождя. Это очень важно — отсутствие дождя. Плохо для рыб. Он приехал в Клюн ловить рыбу. Если не было дождя, то рыба не пойдет вверх по реке. Слишком мало воды. О Боже, помоги, чтобы я не задержал Томми! Низкая вода. Думать надо о рыбе. Если несколько недель не было дождя, то он должен наконец быть, это ясно. Ведь человек может сказать другу, что хочет выйти, потому что его тошнит? Но не может признаться, что хочет выйти затем, чтобы выбраться из тесного помещения. Смотри на реку. СМОТРИ. Вспоминай все, что знаешь о ней. В этом месте в прошлом году ты поймал лучшую рыбу. Здесь Пат соскользнул с камня, на котором сидел, и повис на брюках, зацепившись о корни дерева.

— Лучшая рыба, о которой только можно мечтать, — говорил Томми.

Уже скоро, летом, шум деревьев будет сопровождать мелодии реки, теперь же деревья выглядели розовыми, тихими клубами над берегом.

Наблюдая состояние реки, Томми также заметил голые ветви деревьев, но ему, как местному, не приходило в голову никаких ассоциаций с летними полуднями.

— Пат открыл в себе способности искателя подземных вод, — сказал он.

Теперь уже лучше. Есть за что зацепить мысли: Пат.

— Весь дом завален прутьями всяких форм и размеров.

— Он что-нибудь уже отыскал? — Если ему удастся сконцентрировать мысли вокруг Пата, то, возможно, он выдержит.

— Он нашел золото под камином в гостиной, труп на первом этаже около ванной и два источника.

— А где источники? — Кажется, осталось уже недалеко, пять миль по долине — и Клюн.

— Один под полом в столовой, а второй в прихожей около кухни.

— Полагаю, ты не пробовал копать под камином в гостиной?

Стекло было опущено, чего же тут бояться? В сущности, это вовсе не замкнутое помещение.

— Нет. Он очень из-за этого на нас дуется. Говорит, что он раз-рожденный.

— Раз-рожденный?

— Да. Новомодное определение.

— Где он раскопал это словечко?

Он выдержит, пока они не доедут до поворота, а там попросит Томми остановиться.

— Не знаю. Скорее всего, услышал от одной теософки, которая как-то осенью делала доклад в женском клубе.

Что случится, если Томми узнает? Нечего стыдиться. Если бы он был парализованным, то без предубеждений принял бы помощь и сочувствие Томми. Почему же надо скрывать от друга, что он обливается потом от страха перед чем-то выдуманным? А может, найти какой-то предлог? Например, попросить Томми, чтобы он остановился на минутку, потому что он хочет посмотреть на панораму гор?

Уже поворот. Хотя бы до сих пор он выдержал.

Он добавит еще кусок дороги вдоль реки. Там у него будет лучший предлог: проверка уровня воды. Намного более правдоподобный, чем любование природой. Водой Томми заинтересуется сразу же. Еще какие-то пятьдесят секунд. Раз, два, три, четыре… Пора.

— Этой зимой две овцы утонули в этом месте, — сказал Томми, делая поворот.

Слишком поздно.

Что еще можно выдумать? Слишком близко Клюн, нелегко найти предлог.

Он не мог даже закурить сигарету, чтобы не выдать себя дрожанием рук.

Возможно, если бы он чем-нибудь занялся, какой-нибудь глупостью…

Он взял в руки пачку газет, лежащую рядом на сиденье, и начал старательно и бесцельно их перекладывать. Заметил, что среди них нет «Сигнала». Он намеревался взять этот номер из-за удивительного стишка на полях. Наверняка газета осталась на столе в ресторане. Ладно, не стоит об этом. Газета сделала свое дело, у него было чем занять мысли за завтраком, а владельцу она уже не нужна. Он достиг своего Рая, своего небытия, если это было его целью. Уже не будет для него удовольствия чувствовать, как дрожат руки и пот выступает на лбу, удовольствия борьбы с демонами. Не для него этот спокойный пейзаж и прекрасный вид гор на фоне неба.

В первый раз Грант задумался о том, что же привело этого молодого человека в Шотландию.

Наверное, не для того он купил спальный билет первого класса, чтобы напиться до бессознательного состояния. Он ехал куда-то с какой-то целью, по делу, с определенными намерениями.

Зачем он ехал на север в такую немодную пору года? Ловить рыбу? В горы? Насколько он помнит, купе производило впечатление пустого. Но может, багаж был под постелью? Или даже в багажном вагоне? А что другое, кроме спорта, может быть? Служебные дела?

Нет, это не такой тип лица.

Актер? Художник? Это уж скорее.

Моряк, возвращающийся на корабль? По пути к какой-нибудь морской базе на Инвернессе? Не исключено. С таким лицом он хорошо бы выглядел на капитанском мостике, на быстром маленьком кораблике.

Что могло привести в Шотландию в начале марта этого худого темноволосого юношу со смелыми бровями и склонностью к алкоголю? А может, при теперешнем ограничении продажи виски он намеревался открыть нелегальное производство?

Это забавная мысль. Интересно, большие трудности были бы у него? Наверное, большие, чем в Ирландии, потому что в Шотландии люди не склонны к нарушению законов, но если бы только удалось, на виски он наверняка много бы заработал. Грант почти жалел, что не может уже подсунуть эту мысль молодому человеку. Могло случиться, что вчера вечером он сидел бы с ним за ужином в вагоне-ресторане и, возможно, увидел бы блеск в глазах молодого человека при мысли о таком нарушении закона. Вообще он охотно бы с ним поговорил, обменялся взглядами, что-нибудь о нем узнал. Если бы кто-нибудь поговорил с молодым человеком вчера ночью, может быть, сегодня он был бы частью утра, этого прекрасного мира, полного даров и обещаний, вместо…

— …И он надел его на посох там внизу, — закончил Томми свой рассказ.

Грант посмотрел на свои руки и удостоверился, что они уже не дрожат.

Его спас тот молодой человек, который для себя не нашел спасения.

Грант поднял глаза и увидел перед собой белый дом, расположенный в зеленом углублении на склоне горы, одинокий на фоне заслоняющей его стены елей, выглядящих как темно-зеленый ковер в голом пейзаже. Голубой дым поднимался из трубы в тихом воздухе. Это была чудная квинтэссенция покоя.

Когда они въезжали наверх, он увидел Лауру, выходящую их встретить. Она помахала им рукой, а потом отбросила со лба прядь волос. Этот знакомый жест разлил теплую волну в его остывшем сердце. Именно так в детские годы она ждала его на маленькой террасе, в Баденохе, тем же самым движением отбрасывала волосы. Ту же самую прядь волос.

— Черт побери! — сказал Томми. — Я забыл бросить письма. Не говори ничего Лауре, разве что спросит.

Лаура поцеловала Гранта в обе щеки, охватила его взглядом и сказала:

— У меня для тебя на завтрак вкусная птица, но мне кажется, что намного больше тебе нужен сон. Поэтому иди наверх и забудь о еде. У нас будет масса времени на разговоры.

Грант подумал, что только Лаура может так приспособить роль хозяйки к потребностям гостя. Никакого приставания со старательно приготовленным завтраком, никакого тайного шантажа. Она не пыталась даже заставлять его пить чай, которого ему не хотелось, не предлагала роскошного горячего купания. Не требовала приветственной болтовни, этого любезного поддержания компании. Без вопросов и не раздумывая она предложила ему единственную вещь, которая, действительно была ему нужна: сон.

Он думал, является ли причиной то, что он выглядит нервноистощенным, или же просто она так хорошо его знает. Гранту пришло в голову, что он не имел бы ничего против, если бы Лаура знала о его страхах. Удивительно, ведь он опасался открыть перед Томми свои слабости, но ему совсем не помешало бы, если бы Лаура узнала о них. А должно быть наоборот.

— На этот раз я поместила тебя в другой комнате, — говорила Лаура, когда он шел за ней по лестнице, — потому что в западной комнате еще чувствуется запах свежей краски.

Действительно, она немного поправилась, но он отметил, что ноги у нее все такие же красивые. И со свойственной себе отстраненностью подумал, что если у него нет желания скрывать от Лауры свои детские приступы страха, то потому, что он уже нисколько в нее не влюблен. Мужская потребность показаться женщине в хорошем свете не требовалась в отношении Лауры.

— Вообще считается, что спальня должна иметь восточное освещение, — говорила она, стоя посреди комнаты и рассматривая ее, как будто никогда тут еще не была. — Словно это достоинство. По-моему, гораздо приятнее смотреть через окно на солнечный пейзаж, а это невозможно, если солнце светит прямо в глаза. — Она всунула палец за пояс, пытаясь его немного ослабить. — Но уже через несколько дней можно будет поселиться в западной комнате, поэтому переедешь, если захочешь. Как там мой любимый сержант Вильямс?

— Румяный и чистенький.

И в эту минуту перед его взором предстал Вильямс, большой и несмелый, в ресторане гостиницы «Вестморленд». Вильямс как раз выходил из зала и, наткнувшись на Лауру и Гранта, согласился выпить с ними чаю. Он произвел на Лауру огромное впечатление.

— Ты знаешь, как только тут у нас происходит что-нибудь плохое, я вспоминаю сержанта Вильямса и сразу чувствую, что все окончится хорошо.

— Полагаю, что я не пробуждаю в тебе такого доверия, — сказал Грант, занятый открыванием чемодана.

— Не так отчетливо. И, во всяком случае, не таким образом. Ты был бы опорой, если бы все должно было ПЛОХО кончиться.

С этим загадочным утверждением она направилась к двери.

— Не сходи вниз, пока не пожелаешь. Можешь вообще не спускаться, если тебе так хочется. Позвони только, как проснешься.

Ее шаги прозвучали в коридоре, и тишина охватила комнату.

Грант разделся и бросился на постель. Через минуту ему пришло в голову: нужно завесить окно, потому что свет не даст уснуть. Он медленно открыл глаза, желая оценить, насколько ярок свет, и увидел, что блеска в окне уже нет. Светло было только на улице. Он поднял голову, удивленный этим феноменом, и понял, что уже позднее послеполуденное время.

Отдохнувший, повеселевший, он повернулся на спину и лежал, вслушиваясь в тишину. Вечную тишину. Он впитывал ее и наслаждался ее чудесным действием. Никакого замкнутого помещения аж до Портленд-Фирт! Нет, дальше: до Северного полюса. Через широкое открытое окно он видел предвечернее небо. Посеревшее, хотя еще слегка осветленное. Такое небо не предвещало дождя, было эхом тишины, обволакивающей этот счастливый, спокойный мир.

Но ничего, если не ловить рыбу, то можно ходить на прогулки, а в крайнем случае поохотиться на кроликов.

Он смотрел, как на фоне неба постепенно темнеют тучи, и думал, на ком Лаура теперь захочет его женить. Удивительно, как все замужние женщины настроены против неженатых мужчин. Если они были счастливы, как Лаура, то считали супружество единственно подходящим положением для взрослого человека, если он не калека или не имеет других серьезных препятствий. Если же их замужество было неудачным, то они злились на всех, кто избежал этого поражения. Сколько раз он приезжал в Клюн, столько раз Лаура подсовывала ему какое-нибудь старательно подобранное женское существо. Конечно, ничего не говорилось о замечательных качествах этого создания, просто ему подсовывали его под нос, чтобы он мог сам оценить все достоинства. Она никогда не дала ему почувствовать, что разочарована его поведением, если он не высказывал особого интереса к кандидатке. Просто в следующий раз у нее была уже новая идея.

Откуда-то издалека доходил приглушенный звук. Это могло быть ленивое кудахтанье курицы или стук фарфора. Он слушал минуту в надежде, что это курица, пока с сожалением не убедился, что это приготовления к полднику. Нужно вставать. Пат уже, наверное, вернулся из школы. Бриджит окончила свой послеобеденный сон. Это похоже на Лауру, она даже не заставляла его восхищаться дочерью, не ожидала от него возгласов удивления, как этот ребенок вырос с прошлого года, какой он умный и красивый. Лаура даже не вспомнила о Бриджит. Ребенок был просто юным созданием вне области внимания, как остальные животные в хозяйстве.

Он встал, пошел выкупаться и через двадцать минут сошел вниз, чувствуя впервые за много месяцев, что голоден.

Семейная сцена, какую он увидел через дверь гостиной, показалась ему сошедшей с картины Зоффани. Гостиная в Клюне занимала почти всю первоначальную поверхность старого дома, составляющего теперь одно крыло нового здания. В ней было больше окон, чем бывает обычно в такой комнате, но толщина ее стен создавала милое чувство безопасности и тепла. Окна выходили на юго-запад, поэтому тут было светлее, чем в других помещениях. Вся домашняя жизнь концентрировалась здесь, как в каком-нибудь средневековом замке. Только обедали и ужинали в другой комнате. Большой круглый стол возле камина служил для завтраков и полдников, остальная же часть комнаты выполняла роль кабинета, салона, музыкальной комнаты, детской и оранжереи. «Йохан не изменил бы тут ни одной детали», — подумал Грант. Тут было все, что нужно, включая пса, ожидавшего под столом вкусный кусок, и Бриджит, игравшую на ковре перед камином.

Бриджит была светловолосым тихим ребенком, проводящим целые дни в неустанном складывании и перекладывании игрушек.

— Сама не знаю: или этот ребенок недоразвит, или гениален, — сказала Лаура.

Но несколько секунд внимания, с которым Бриджит приняла приезд Гранта, убедили его, что шутливый тон Лауры является в этом смысле вполне обоснованным. Ребенок — как называл ее и Патрик — был правильно развит. Пат называл ее так, чтобы подчеркнуть собственную принадлежность к группе взрослых, право на это давало ему шестилетнее старшинство и собственное убеждение.

У Пата были рыжие волосы и холодные, серые глаза. Он был одет в зеленый кильт,[1] серо-голубые носки и старый свитер. Гранта он приветствовал бесцеремонно и по-свойски. Пат охотнее всего употреблял язык, который его мать определяла как диалект графства Пертшир, поскольку его лучшим школьным товарищем был сын пастуха из Киллина. Он мог, конечно, если хотел, говорить на отличном английском, но это был всегда плохой знак. Если он с кем-то ссорился, то это происходило на отличном английском языке.

Во время полдника Грант спросил мальчика, решил ли он уже; кем будет, когда вырастет. С четырех лет Пат отвечал на это так: «Вопрос еще открыт». Это был оборот, заимствованный у отца, который выполнял функции мирового судьи.

— Да, — отвечал Пат, густо намазывая джемом кусок хлеба. — Я уже решил.

— Замечательно! Ну и кем ты будешь?

— Революционером.

— Я надеюсь, что никогда не дойдет до того, чтобы мне пришлось тебя арестовать.

— Не сможешь, — просто ответил Пат.

— Почему?

— Потому что я буду ХОРОШИЙ, — объяснил Пат, еще раз протягивая руку к розетке с джемом.

— Наверное, именно подобное значение придавала этому слому королева Виктория, — бросила Лаура, отбирая у Пата джем.

Именно это он больше всего любил в ней — шутливый тон, скрывающий материнские чувства.

— У меня есть для тебя рыба, — сказал Пат, передвигая весь джем на одну половину куска, чтобы хотя бы таким способом получить нужный толстый слой. — Под скалой в низовье Кудди. Если хочешь, то я одолжу тебе свою мушку.

Поскольку Пат был обладателем целой коробки, полной приманок для рыб, «моя мушка» могло означать только «мушку, которую я сам выдумал».

— Как выглядит мушка Пата? — спросил Грант, когда мальчик встал из-за стола и вышел из комнаты.

— По-моему, это ужасный предмет, — сказала Лаура.

— Он уже поймал что-нибудь на нее?

— Представь себе, что поймал, — ответил Томми. — Думаю, и среди рыб можно встретить простаков.

— Бедные создания просто раскрывают рты от удивления, — сказала Лаура, — а когда закрывают, то уже слишком поздно. Завтра суббота, поэтому ты сам сможешь проверить ее действие. Но мне кажется, что если уровень воды не поднимется, то этот шестифунтовый великан, который сидит в Кудди, не выплывет на поверхность.

И действительно, Лаура оказалась права. Субботнее утро было солнечным и недождливым, шестифунтовый же великан из Кудди был слишком озабочен сложившейся ситуацией и слишком охвачен желанием путешествовать в верховье реки, чтобы его могли прельстить какие-то развлечения на поверхности. Поэтому было предложено, чтобы Грант с Патом пошли с удочкой на озеро. Оно находилось на расстоянии каких-нибудь двух миль. Это был плоский водоем среди понурых вересковых зарослей. Если на Лохан-Ду было ветрено, то порывы ветра вырывали леску из воды и удерживали ее под прямым углом к удочке, так что она была натянута, как телефонный провод. Если было спокойно, то комары съедали человека живьем, а форели выставляли головы над поверхностью воды и открыто смеялись над рыбаком. Но если форель не являлась для Гранта желанной добычей, то для Патрика роль помощника несомненно была вершиной счастья. Радость поплавать по озеру на лодке была обычно для него недоступна; лодка на озере была на замке.

Итак, Грант пошел по дорожке через сухие вересковые заросли, а Пат следовал за ним, отступив на шаг, как хорошо воспитанная охотничья собака. Грант, уходя, чувствовал удивительное внутреннее сопротивление по отношению к этой прогулке и думал о причине своего нежелания.

Может быть, форель и не была для него идеалом рыбы, но ведь довольно приятно провести день с удочкой в руках, даже если ничего не поймаешь. Он был абсолютно счастлив на воздухе, свободный и беззаботный, чувствовал под ногами упругость торфа, а вокруг были горы. Откуда же это подсознательное нежелание? Почему вместо того, чтобы взять лодку и плавать целый день по озеру, он предпочел бы крутиться около дома?

Они прошли больше мили, пока Грант выискал причину в своем подсознании. Он хотел остаться в Клюне, чтобы просмотреть сегодняшнюю газету.

Он хотел найти там известие о «Би-семь».

«Би-семь» исчез вместе со всеми трудностями путешествия и чувством унижения. Его сознание выключило эту тему с момента, когда после приезда он бросился на постель, и до настоящей минуты, на двадцать четыре часа… Однако оказалось, что «Би-семь» его не оставляет.

— Когда вам в Клюн доставляют газеты? — спросил он Пата, который на том же самом расстоянии молча шел за ним.

— Когда Джонни разносит почту, то в двенадцать, а когда Кенни, то иногда около часа, — и добавил, довольный, что разговор также входит в программу экспедиции: — Кенни сворачивает с дороги, чтобы зайти выпить рюмочку в Дальморе. Он влюблен в Кирсти.

«Мир, в котором известия общенародного значения ждали, пока Кенни выпьет рюмочку, является действительно прекрасным миром, — подумал Грант. — Во времена, когда не было радио, он должен был быть почти раем».

«По пути к раю».

Поющие пески.

Пески там поют,

И камни ходят,

Там зверь говорит

У стоящих ручьев…

Что это значит? Действительно ли только плод воображения? На фоне широкого пространства, в этой первобытной стране, слова стихотворения приобретали какой-то смысл, становились менее удивительными. Этим утром можно было поверить в существование мест, где камни ходят. Разве не бывают даже тут, в Шотландии, места, известные места, где среди белого летнего дня одинокий человек вдруг отчетливо чувствует, что за ним подсматривают какие-то невидимые существа, и со страхом в панике убегает? Так бывает и без предыдущих консультаций у господина с Вимпол-стрит. В таких вечных урочищах все возможно. Даже говорящие звери.

Откуда «Би-семь» черпал свои удивительные идеи?

Вместе с Патом они стянули лодку на воду и поплыли по ветру. Было слишком солнечно, но в воздухе чувствовалось легкое дуновение ветра, которое могло превратиться в настолько сильное, чтобы нарушить гладкую поверхность озера. Наблюдая, как Пат собирает удочку и прикрепляет приманку, Грант подумал, что, хотя ему не дано счастье иметь сына, этот маленький рыжеволосый племянник прекрасно ему его заменяет.

— Ты вручал когда-нибудь букет, Алан? — спросил Пат, все еще занятый мушкой.

— Насколько помню, нет, — осторожно ответил Грант. — Почему ты спрашиваешь?

— Они пристали ко мне, чтобы на открытии дома культуры в Дельморе я вручал букет какой-то виконтессе.

— Дом культуры?

— Тот барак на перекрестке, — с горечью ответил Пат. Он помолчал минуту. — Это страшно бабское дело — вручать букет.

— Это большая честь, — дипломатично ответил Грант.

— Вот пусть Ребенок ее и получит.

— Она еще слишком маленькая для такого ответственного дела.

— Если она слишком маленькая для такого ответственного дела, то я слишком большой для этого сарая. Пусть поищут другую семью. Впрочем, это и так все липа. Дом открыт полгода назад.

На такую трезвую критику взрослых Грант не знал что и ответить.

Они забрасывали удочки, каждый со своей стороны лодки, в милой мужской атмосфере, Грант с ленивым равнодушием, Пат со свойственным его возрасту оптимизмом. До полудня они рыбачили поблизости от маленького шалаша, затем решили пристать к берегу, чтобы вскипятить воды для чая. Подплывая к нему, Грант заметил, что Пат всматривается во что-то на берегу. Он повернулся, чтобы посмотреть, и увидел приближающуюся фигуру маленького человека, одетого с удивительной фантазией.

— А это кто же? — спросил он Пата.

— Это Маленький Арчи, — ответил мальчик.

Маленький Арчи держал в руке пастушью палку, которую, как позднее заметил Томми, ни один пастух не взял бы в руки. И носил кильт, который шотландец ни за что бы не надел. Палка была на добрые полметра выше Арчи, а висящий на худых бедрах кильт выглядел словно мятая тряпка. Все указывало на то, что Арчи не осознавал своих недостатков. Кричащие цвета его юбки выглядели резким пятном на фоне вересковых зарослей. Маленькую голову украшал светло-голубой шотландский берет с ленточкой в клетку, надетый так, что закрывал всё правое ухо. На ногах у него были ярко-голубые носки, такие косматые, что производили впечатление какого-то необыкновенного волосяного покрова. Шнурки ботинок были завязаны с фантазией, на которую не был бы способен даже шекспировский Мальволио.

— Что он делает в этих местах? — спросил заинтересованный Грант.

— Он живет в Мойморе, на постоялом дворе.

— Ага. А чем он занимается?

— Он революционер.

— Неужели? Речь идет о такой же самой революции, что и твоя?

— Где там! — запротестовал с невыразимым пренебрежением Пат. — Ну, не скажу, что он не пытается делиться своими идеями, но кто будет обращать внимание на такого. Он пишет СТИХИ.

— Наверное, он раз-рожденный.

— Он? Человек, который вообще не рождался. То есть просто ИКРА.

Грант додумался, что словом, которого не хватало Пату, было «амеба», но он, наверное, этого не проходил. Икра была самой низшей формой жизни, которую мальчик знал.

«Икра» приближался к ним по каменистому берегу, радостный с браво развевающейся полой несчастного кильта, что резко контрастировало со спотыкающимся на камнях шагом. Грант заподозрил, что у этого человека должны быть мозоли. Мозоли на худых розовых ступнях со склонностью к чрезмерной потливости. О таких ступнях можно прочитать на страницах популярных еженедельников. (Мыть ежедневно, тщательно вытереть насухо, особенно между пальцами, посыпать тальком и ежедневно менять носки.)

Он поприветствовал их, когда лодка приблизилась на расстояние голоса.

«Случайно ли, — подумал Грант, — что у каждого сумасшедшего всегда такой тонкий, бестелесный голос? Или, может быть, тонкие бестелесные голоса являются результатом невезений и депрессий, а невезения и депрессии порождают, в свою очередь, склонность к уходу из стада?»

Со времени детства он не слышал такого приветствия, а его аффективный характер остудил доброжелательность Гранта, он ответил сухим «добрый день».

— Патрик должен был вам сказать, что сегодня слишком хорошая погода для ловли рыбы, — сказал Арчи, приближаясь к ним.

Грант не мог решить, что его больше отталкивает: отвратительный выговор уроженца Глазго или покровительственный тон.

Веснушки на лице Пата исчезли под волной румянца. Он открыл рот, чтобы что-то сказать.

— Я думаю, что он не хотел лишить меня удовольствия, — ответил Грант и заметил, что с лица мальчика уходит румянец, постепенно заменяясь выражением признания. Пат понял в эту минуту, что есть более эффективные способы против глупцов, чем прямая атака. Мысль была целиком новой, и мальчик наслаждался ею.

— Вы, наверное, сошли на берег, чтобы позавтракать, — сказал, улыбаясь, Арчи. — Я охотно присоединюсь, если вы не имеете ничего против этого.

Они угостили Арчи чаем, холодно и любезно. Арчи вытянул собственные бутерброды и во время еды прочитал им лекцию о славном прекрасном прошлом Шотландии и ее блистательном будущем. Он не спросил у Гранта его фамилию и ошибочно решил по его выговору, что имеет дело с англичанином. Грант с удивлением слушал о подлостях Англии по отношению к бессильной Шотландии, стонущей в неволе. По правде говоря, ему было трудно представить себе что-то менее безоружное и менее подчиненное, чем Шотландия. Англия является, как оказалось, кровопийцей, вампиром, высасывающим благородную кровь слабой и бессильной Шотландии. Шотландия стонала под чужим ярмом, платила дань и продавала свои таланты тирану. Но пришло время сбросить ярмо, разорвать путы, гордый Знак Креста появится снова, как только загорится вереск. Арчи не жалел самых высокопарных фраз.

Грант смотрел на него с интересом, как на какой-то новый экземпляр в коллекции. Он пришел к выводу, что Арчи старше, чем показался сначала, ему, должно быть, самое малое лет сорок пять, а скорее всего он приближается к пятидесяти. Слишком поздно для лечения. Все успехи прошли мимо него, и ничего уже ему не остается, кроме этого достойного жалости маскарада и высокопарных фраз.

Он бросил взгляд на Пата, чтобы увидеть, как действует этот патриотизм на Молодую Шотландию, и с удовольствием заметил, что Молодая Шотландия сидит, отвернувшись в сторону озера, как будто сам вид Арчи было трудно выдержать. Пат что-то грыз с равнодушной миной, а его взгляд напоминал Гранту Флурри Нокса, героя Итса. «Глаза как каменная стена, ощетинившаяся осколками стекла». Революционеры должны будут применить более тяжелую артиллерию, чем Маленький Арчи, чтобы поднять соотечественников.

Чем этот человек может жить? «Стихи» не дадут ему хлеба, случайная журналистика тоже, во всяком случае, не такая, какой можно от него ожидать. Возможно, он сводил бы концы с концами, занимаясь «критикой». Последнее время критики обычно появляются из жизненных неудачников. Существует, конечно, предположение, что его кто-то финансирует, если не какой-то местный брюзга, охваченный стремлением к власти, то чуждые силы, заинтересованные в расширении диверсии. Он принадлежал к хорошо известному контрразведке типу неудачника, больного от жгучей пустоты.

Грант, думающий о полуденной газете, которую Джонни или Кенни должны доставить в Клюн, хотел предложить Пату закончить сегодняшнюю поездку и отказаться от дальнейшей рыбалки, поскольку рыба не испытывала желания попасть на их приманку. Однако тогда они должны были бы возвращаться в обществе Маленького Арчи, а этого он хотел бы избежать. Поэтому Грант начал готовиться к дальнейшему бичеванию воды.

Оказалось, однако, что Арчи хотел присоединиться к компании. Если в лодке найдется место для третьего человека, сказал он, то он с удовольствием им воспользуется.

Пат снова не знал, что ответить.

— Прошу вас, — ответил Грант. — Мы с удовольствием вас возьмем. Вы поможете нам вычерпывать воду.

— Вычерпывать воду? — повторил Спаситель Шотландии, немного побледнев.

— Да, в лодке есть щели и набирается много воды.

На это Арчи ответил, что, подумав, он, пожалуй, отправится (Арчи никогда никуда не шел, а всегда отправлялся) в обратный путь в Моймор. Он ожидает почту, придется заняться корреспонденцией. А после, чтобы они не подумали, что он не знаком с лодкой, рассказал им, какой он замечательный мореход: только благодаря своему исключительному умению он прошлым летом доплыл до берегов Гебридов с четырьмя товарищами. Он говорил со все возраставшим темпераментом, пробуждающим подозрение, что он выдумывает историю по ходу рассказа, а окончив, быстро сменил тему, как будто боясь вопросов, и спросил Гранта, знает ли он острова.

Грант, закрывая шалаш и пряча ключ в карман, ответил, что не знает. На это Арчи щедрым жестом владельца предложил ему селедочную флотилию на Левисе, скалы на Мингулайе, песни на Барра, горы на Харрисе, полевые цветы на Банбекула и пески, бесконечные, прекрасные белые пески, на Бернерейе.

— Я надеюсь, что эти пески не поют, — бросил Грант, кладя конец похвалам. Он сел в лодку и столкнул ее на воду.

— Нет, — ответил Маленький Арчи. — Поющие пески находятся на острове Кладда.

— Что вы сказали? — закричал удивленный Грант.

— Поющие пески. Ну, желаю счастливого улова, но поверьте мне, сегодня нехороший день для ловли рыбы, слишком солнечный.

Произнося эти покровительственные слова, он взял палку и пошел, вдоль берега в направлении Моймора к своим письмам. Грант неподвижно стоял в лодке и смотрел на уходящего. Вдруг, когда Арчи удалился на приличное расстояние, крикнул ему:

— А есть на Кладда ходящие камни?

— Что? — тонко запищал Арчи.

— Есть ли ХОДЯЩИЕ КАМНИ на Кладда?

— Нет, но есть на Левисе.

После чего его фигурка и тонкий голосок пропали в коричневой дали.

Глава III

Они вернулись к полднику с пятью невзрачными форелями и с волчьим аппетитом. Пат оправдывал плохой улов тем, что в такой день, как сегодня, нельзя было ожидать ничего, кроме этого, как он определил, «мусора», потому что уважающая себя рыба имеет достаточно ума, чтобы не дать себя поймать в такую погоду. Последние полмили до Клюна они прошли как возвращающиеся в свою конюшню кони. Пат прыгал как козлик, разговорившись до такой же степени, до какой он молчал по дороге на озеро. Мир и Лондон казались отдаленными на целые световые годы, и Грант не поменялся бы даже местом с королем.

Однако, когда они очищали от грязи ботинки перед порогом дома, Грант осознал, что с нетерпением думает о газете. А так как он ни у кого не одобрял неразумности, а у себя ее просто не выносил, то старательно еще раз очистил обувь.

— Ну и ну, какой ты аккуратный, — сказал Пат, кое-как вытирая свои подошвы.

— Только простак входит в дом в грязной обуви.

— Простак? — повторил Пат, который, как Грант подозревал, считал чистку обуви «бабским» делом.

— Да. Это свидетельствует о неряшливости и незрелости.

— Гм, — буркнул Пат и украдкой очистил ботинки второй раз. — Что случится с домом! Помешают ему эти следы или что! — добавил он, чтобы подчеркнуть свою независимость, и, как буря, влетел в квартиру.

В комнате за столом Томми поливал медом булочку, Лаура наливала чай, Бриджит складывала свои игрушки, а пес крутился вокруг стола. За исключением солнца, которое сейчас освещало комнату, картинка была та же самая, что и вчера вечером. С одной разницей: где-то в этой комнате находилась газета, которая была ему нужна.

Лаура сразу поняла, что Грант что-то ищет, а когда узнала, что речь идет о сегодняшней газете, сказала:

— Газету взяла Белла, кухарка. Если ты хочешь посмотреть, то я возьму у нее после полдника.

Поведение Лауры разозлило Гранта. Она явно была слишком довольна собой, слишком счастлива среди этого изобилия, заставленного стола, со складками жира на талии, со здоровыми детьми, прекрасным мужем и чувством безопасности. Было бы совсем для нее неплохо иногда посопротивляться демонам или повиснуть над бездонным пространством. Абсурд этих претензий отрезвил Гранта. Он понял, что не в этом дело. Счастье Лауры не имело в себе ничего от самодовольства, а Клюн не был бегством от действительности.

Две молодые шотландские овчарки — Тонг и Занг, создавая клубок скачущих тел и хвостов, приветствовали их около ворот.

— Есть, естественно, «Таймс», — сказала Лаура. — Но как обычно вчерашний, наверное, ты уже читал,

— Кто это — Маленький Арчи? — спросил Грант, садясь за стол.

— Ага, значит, ты уже познакомился с Арчи Броуном? — сказал Томми и проглотил полбулки, облизывая капающий мед.

— Его зовут Броун?

— Звали. Но с тех пор, как он объявил, что является борцом за Шотландию, его зовут Гилеасбиг Мак-а-Брюитаин. Во всех гостиницах его терпеть не могут.

— Почему?

— А тебе понравилось бы вписывать в гостиничную книгу такую фамилию?

— Я вообще не хотел бы иметь его под своим кровом. Что он делает в этих местах?

— Как он сам говорит, пишет эпическую поэму на гэльском языке. Еще два года тому назад он не знал ни одного слова на нем, поэтому я не думаю, чтобы он мог создать шедевр, В свое время Арчи был сторонником нижнешотландского диалекта, ты знаешь, о чем идет речь, он довольно долго крутился возле парней из Шотландской низины, но особых достижений в этом диалекте у него не оказалось, слишком большая конкуренция. Поэтому он решил, что нижнешотландский — это просто ничего не стоящий фальшивый английский и что ему не остается ничего другого, как вернуться к «старому языку», к настоящей речи. Так что он «брал уроки» у какого-то служащего в Глазго, потом у какого-то типа из Уиста и немного научился гэльскому. Время от времени он заглядывает к нам через кухонный вход, чтобы поболтать с Беллой, но она говорит, что не понимает ни слова. Она считает, что у этого типа не хватает винтиков в голове.

— У Арчи Броуна все винтики в порядке, — сказала Лаура. — Если бы он не был настолько ловок, чтобы выдумать свою роль, то учил бы детей в каком-нибудь захолустье, и даже школьный инспектор не знал бы его фамилии.

— Во всяком случае, на фоне вересковых зарослей он бросается в глаза.

— На трибуне он еще хуже, совсем как эти кошмарные куклы в региональных нарядах из сувенирных киосков, в них столько же шотландского, как и в нем.

— Разве он не шотландец?

— В нем нет ни капли шотландской крови. Его отец из Ливерпуля, а девичья фамилия матери О'Ханрахан.

— Интересно, что самыми страстными патриотами бывают чужаки, — заметил Грант. — Не думаю, чтобы у него были большие шансы среди таких врагов иностранцев, как шотландцы.

— У него есть еще худший недостаток, — сказала Лаура.

— Какой?

— Акцент уроженца Глазго.

— Это правда, аж уши вянут.

— Я не об этом говорю. Как только Арчи выступает, публика представляет себе, что Глазго может когда-нибудь прийти к власти, а это для них хуже чем смерть.

— Он рассказывал мне о прелестях Островов и вспомнил при этом о каких-то «поющих песках». Ты знаешь что-нибудь об этом?

— Кажется, — ответил Томми без интереса. — Где-то там на Барра или Бернерейе.

— Он сказал, что на Кладда.

— Возможно. Как ты думаешь, наша лодка на Лохан-Ду выдержит еще пару сезонов?

— Могу ли я теперь пойти к Белле и взять «Кларион»? — спросил Пат, быстро и ловко съев четыре булочки и кусок пирога, как овчарка, которой удалось украдкой схватить вкусный кусок.

— Если она ей больше не нужна, — ответила Лаура.

— Ой, она уже давно прочитала! — закричал Пат. — Ведь она читает только отрывки о звездах.

— О звездах кино? — спросил Грант, когда Пат исчез за дверью.

— Нет, — ответила Лаура. — «Большая Медведица и K°».

— Ага, день под знаком Сириуса, Беги и Юпитера.

— Именно. Она говорит, что у них на острове Левис нужно ждать, чтобы появился какой-нибудь ясновидец, поэтому очень удобно — ежедневно получать в газете точно изложенную будущность.

— А что Пат ищет в «Кларионе»?

— Комиксы, конечно. Есть там пара уродцев, Толли и Сниб. Я никак не могу запомнить, утки это или кролики.

Поэтому Гранту пришлось подождать, пока Пат закончит с Толли и Снибом. Лаура вышла в кухню, Томми во двор, он остался один с молчащим ребенком, неустанно перекладывающим свои сокровища на ковре. Грант церемонно принял из рук Пата старательно сложенную газету и, как только мальчик вышел, раскрыл ее, с. трудом сдерживая нетерпение. Это было региональное издание, наполненное провинциальными известиями, среди которых он никак не мог найти упоминания о происшествии в поезде. Он усердно продирался сквозь целые джунгли информации и наконец нашел: внизу колонки, между описанием велосипедной аварии и чьими-то юбилеями была маленькая заметка под заголовком «Смерть в поезде»:

Сегодня утром после прибытия в Скоон экспресса «Летучий шотландец» в одном из вагонов был найден не подающий признаков жизни молодой мужчина, французский гражданин Шарль Мартэн. Вызванный врач подтвердил смерть по естественным причинам, однако же из-за того, что смерть наступила на территории Англии, тело погибшего перевезено в Лондон с целью проведения следствия.

— Француз! — так громко сказал Грант, что даже Бриджит подняла глаза над игрушками.

Француз? Невозможно. Разве невозможно?

Лицо — да, возможно. Лицо — это вполне правдоподобно. Но не этот почерк, типично английский школьный почерк.

Или газета вообще не была собственностью «Би-семь»?

Может, он ее только взял где-то, например, в вокзальном ресторане перед отъездом? На стульях вокзальных ресторанов попадаются оставленные отъезжающими газеты. Он мог взять ее дома, в гостинице, где угодно. Она могла попасть в его руки при самых различных обстоятельствах.

Возможно также, что он был французом, учившимся в английской школе, и отсюда этот почерк округлой каллиграфии.

Тем не менее это было удивительно.

А в случае внезапной смерти каждая мелочь имеет, значение. В тот момент, когда Грант в первый раз столкнулся с «Би-семь», он был так далек от профессиональных дел, так оторван от мира вообще, что среагировал как обычный, отуманенный сном человек. «Би-семь» был для него просто молодым мужчиной, который в насыщенном алкогольными парами купе внезапно умер и которого тормошил разозленный и нетерпеливый проводник. Однако теперь ситуация изменилась: «Би-семь» стал Предметом Следствия. А это уже дело, заключенное в определенные рамки, дело, которое рассматривается серьезно и с соблюдением всех требуемых норм и согласно предписаниям. И ему пришло в голову, что с формальной точки зрения тот факт, что он забрал газету, следует признать нарушением правил. Он сделал это совершенно случайно, тем не менее, если серьезно подойти к делу, это выглядело как устранение вещественного доказательства.

Лаура вернулась в комнату, и Гранту пришлось прервать свои размышления.

— Алан, у меня к тебе просьба, — сказала Лаура.

Она взяла корзинку с рукоделием и села в кресло около него.

— Я к твоим услугам.

— Пат бунтует в одном деле, и я хотела бы, чтобы ты его отговорил. Ты для него идеал, поэтому он наверняка тебя послушает.

— Речь идет о вручении цветов?

— Откуда ты знаешь? Он уже говорил тебе?

— Он вспоминал об этом сегодня утром на озере.

— Ты, надеюсь, не признал, что он прав.

— Чтобы быть против тебя? О нет. Я сказал, что это большая честь.

— Ты убедил его?

— Нет. Он считает, что это все липа.

— Это правда. Неофициально дом культуры работает уже несколько недель. Но люди вложили в это мероприятие столько труда и денег, что следует устроить торжественное открытие.

— Но разве эти цветы должен вручать именно Пат?

— Да, иначе это сделает Вилли Мак-Фаунав.

— Лаура, я возмущен.

— Если бы ты увидел Вилли, то не возмущался бы. Щенок, выглядит как жаба. Кроме того, у него постоянно спадают носки. В принципе это роль для девочки, но во всей окрестности нет девочки подходящего возраста. Поэтому приходится выбирать Пата или Вилли. Кроме того, лучше, если это сделает кто-то из Клюна. И не спрашивай почему, и не говори, что ты возмущен. Постарайся только как-нибудь убедить Пата.

— Я попробую, — ответил с улыбкой Грант. — А что это за виконтесса, о которой говорил Пат?

— Леди Кенталлен.

— Та, старшая?

— Вдова, ты хочешь сказать. До сих пор существует только одна леди Кенталлен. Ее сын еще слишком молод, чтобы иметь жену.

— Откуда ты ее выкопала?

— Мы вместе ходили в школу Святой Людвики.

— Ага, шантаж, тирания.

— Никакой тирании, — ответила Лаура. — Она охотно взялась за эту черную работу. Она очень мила.

— Лучший способ убедить Пата, это каким-нибудь образом сделать ее привлекательной в его глазах.

— Она чертовски привлекательна.

— Я не это имею в виду. Надо, чтобы она чем-нибудь ему понравилась.

— Она замечательная рыбачка, — сказала Лаура с сомнением в голосе. — Но я не знаю, сочтет ли Пат это большой привлекательностью. В его понимании кто-то, кто не умеет пользоваться удочкой, просто ненормальный.

— Я думаю, что трудно было бы приписать ей какие-нибудь революционные склонности?

— Революционные? — рассмеялась Лаура. — Это мысль! Революционерка! У нее всегда были слегка левые склонности, она говорила, что это назло Майлсу и Джорджиане, это ее родители. Она никогда не относилась к политике серьезно, была слишком красива, чтобы заниматься этим. Это хорошо, постараемся сделать из нее революционерку!

К каким штучкам прибегают женщины! — подумал Грант, глядя, как снует игла в руке Лауры, штопающей носок, и вернулся к собственной проблеме, о которой не переставал думать даже потом, когда уже оказался в постели. Прежде чем уснуть, он решил, что утром напишет Брику. Это будет письмо, вроде бы информирующее о прибытии в эти оздоровительные места и выражающее надежду, что пребывание в этой местности вернет ему равновесие раньше, чем предвидел врач, а при случае передаст известие о газете, если бы этим кто-то заинтересовался.

Он проспал всю ночь глубоким, непробудным сном после дня, проведенного на свежем воздухе, а также благодаря спокойной совести и проснулся в необычайной тишине. Тишина была не только за окном, весь дом был погружен в сон. В эту минуту Грант вспомнил, что сегодня воскресенье. А значит, никто не заберет сегодня почту из Клюна. Чтобы отправить письмо, ему придется проделать долгий путь в Скоон.

За завтраком он спросил Томми, можно ли взять машину для поездки в Скоон с важным письмом, и тогда Лаура предложила отвезти его. Поэтому сразу после завтрака Грант вернулся в свою комнату, чтобы написать письмо, и в результате оказался очень доволен своим произведением. Дело «Би-семь» он ввел в содержание письма так изящно, как в художественной мастерской вставляют невидимую латку, подобранную по рисунку ткани. Он написал, что не мог так сразу освободиться от профессиональных дел, потому что уже в самом начале наткнулся в поезде на покойника, которого разозленный проводник грубо дергал, думая, что имеет дело с пьяным. К счастью, это не было его, Гранта, дело. Его роль в этом инциденте ограничилась только тем, что он машинально забрал газету с места происшествия. Заметил это только во время завтрака и даже признал бы ее за свою собственную газету, если бы не то, что на полях были какие-то поспешно записанные стихи. Текст был на английском языке, и почерк английского типа, поэтому не исключено, что автором был не погибший. Как оказалось, расследование должно проходить в Лондоне. Если Брик признает, что дело имеет какое-нибудь значение, то он, Грант, может прислать это вещественное доказательство.

Когда он спустился вниз, воскресная атмосфера была нарушена. В доме разыгралась война. Пат узнал, что кто-то едет в Скоон, который в его глазах даже в воскресенье был прекрасным местом, и он хотел ехать тоже, а мать велела ему, как обычно в воскресенье, идти в воскресную школу.

— Вместо того чтобы роптать, надо радоваться, что мы тебя подвезем, — говорила она.

Грант признал, что «роптать» — это очень слабое определение для того страстного чувства протеста, которое распаляло мальчика, как факел. Он весь клокотал.

— Если бы мы не ехали в Скоон, то тебе пришлось бы как обычно идти в церковь пешком, — напоминала ему Лаура.

— Меня вовсе не нужно подвозить. Нам с Дуггом даже лучше разговаривать на ходу. — Дугги был сыном пастуха. — Я говорю о том, что вынужден терять время в церковной школе, когда мог бы поехать в Скоон. Это несправедливо.

— Пат, ты не должен называть уроки религии потерей времени.

— Я вообще ничего не буду, если так дальше пойдет. Зачахну насмерть.

— По какой это причине?

— От недостатка свежего воздуха.

Лаура разразилась смехом.

— Знаешь, Пат, ты великолепен! — Но не следовало смеяться над Патом. Он относился к своим делам с потрясающей серьезностью.

— Хорошо, смейся, — сказал он с горечью. — Будешь потом каждое воскресенье ходить в церковь, чтобы положить венок на мою могилу. Не будешь ездить в Скоон.

— Мне и в голову не придет подобная экстравагантность. Несколько маргариток время от времени, если буду там проходить, — это все, на что ты можешь рассчитывать. Иди, надень шарфик.

— Шарфик! В марте!

— Холодно. Надень шарфик. Чтобы ты не захирел.

— Очень тебя беспокоит, чтобы я не захирел! Гранты всегда были скрягами. «Несколько маргариток». Нищие скряги. Счастье, что я Ранкин, и очень рад, что не должен носить этот противный красный тартан.[2]

Истертый кильт Пата был зеленого цвета рода Мак-Интир, который больше подходил к его рыжим волосам, чем веселый тартан Грантов. Это был домотканый холст, сотканный матерью Томми, которой, как верному члену рода Мак-Интир, было приятно видеть внука одетым «во что-то порядочное», как она это определяла.

Обиженный мальчик сел на заднее сиденье, внутренне кипя, а ненавистный шарфик небрежно бросил на спинку.

— Язычники не ходят в церковь, — начал он снова, когда машина покатила вниз по дороге.

— Кто же это язычник? — спросила его мать, занятая управлением машиной.

— Я магометанин.

— Поэтому тебя надо тем более послать учиться в церковь, чтобы ты обратился в истинную веру.

— Мне не нужно никакого обращения. Мне хорошо и так, как есть. Я не признаю Библии.

— Значит, ты плохой магометанин.

— А это почему?

— Потому что даже они частично признают Библию.

— Могу поспорить, что без Давида.

— Тебе не нравится Давид?

— Слюнтяй, только танцует и поет, как девушка. Во всей Библии не найдешь такого, что смог бы продать овец на ярмарке.

Он в напряженной позе сидел посередине заднего сиденья, слишком возбужденный, чтобы сесть свободнее, и со злобой в глазах понуро смотрел перед собой. Грант подумал, что другой на его месте дулся бы, зажавшись в угол, и его радовало, что злость племянника была не жалостным стенанием, а внезапным гневом.

Обиженный язычник вышел около церкви, все еще гневный и напряженный, и, даже не оглянувшись, направился в сторону группы детей, собравшихся около бокового входа.

Когда Лаура включила двигатель, Грант спросил:

— Теперь он будет послушным?

— О да. Он любит уроки религии. Ну, а кроме того, там находится Дуглас, его верный Джонатан. День без того, чтобы не покомандовать Дуггом, для Пата потерянный. Он, в, сущности, с самого начала знал, что я не позволю ему ехать в Скоон. Тем не менее сделал попытку, — а вдруг удастся.

— Очень эффектную, надо признать.

— О да. В нем есть что-то от актера.

Они проехали еще мили две, прежде чем тема была исчерпана, и в этот самый момент Грант осознал, что находится в машине, что он ЗАКРЫТ в машине.

Мгновенно он перестал быть взрослым человеком, наблюдающим за капризами ребенка, и сам стал ребенком, страшащимся приближающейся угрозы.

Он открыл окно со своей стороны.

— Скажи, если будет слишком сквозить.

— Ты слишком долго сидишь в Лондоне, — заметила Лаура.

— Как это?

— Только люди из города маньяки свежего воздуха. Деревенские для разнообразия любят иметь время от времени немного приятной духоты…

— Я могу закрыть, если ты хочешь, — сказал он, хотя весь напрягся от усилия воли.

— Нет, нет, оставь, — запротестовала она и начала рассказывать, какую машину они с Томми недавно заказали.

Значит, снова началась старая борьба. Старые аргументы, старые штучки, старые уговоры, обращение внимания на открытое окно, напоминание себе, что это только машина, которую в любую минуту можно остановить, попытки заставить себя думать о чем-то постороннем, втолковывание себе самому, что это и так счастье, что ты вообще живешь. Но волна паники поднималась медленно и неотвратимо. Противная, черная, отвратительная волна. Она достигла уже груди, сжимала в объятиях, мешала дышать. Через минуту она схватит за горло, клещами сдавит трахею.

— Лала, останови!

— Остановить машину? — спросила она удивленная.

— Да!

Они остановились. Грант вышел на дрожащих ногах, оперся о барьер на краю дороги и большими глотками хватал чистый воздух.

— Ты плохо себя чувствуешь? — забеспокоилась Лаура.

— Нет, я просто хотел выйти.

— Ага, — вздохнула она с облегчением. — Только это!

— ТОЛЬКО ЭТО?

— Ну да, клаустрофобия. А я уже думала, что ты болен.

— Ты не называешь это болезнью? — спросил он горько.

— Конечно, нет. Когда-то я чуть не умерла, когда осматривала подземелье в Чеддаре. До этого я никогда не бывала под землей.

Она села на камень у дороги, повернувшись к Гранту.

— За исключением тех кроличьих нор, которые мы в детстве называли подземельями, — она подала ему сигареты, — я никогда до этого не была под землей и не чувствовала никакой боязни перед спуском на глубину. Я шла с охотой, и мне это было интересно. Только через какие-то полмили от входа меня вдруг схватило. Я была вся мокрая от страха. Часто у тебя это бывает?

— Часто.

— Знаешь, ты единственный, кто еще иногда называет меня Лалой. Мы ужасно стареем.

Грант повернул к ней лицо, с которого медленно сходило напряжение.

— Я не думал, что ты боишься чего-то, кроме крыс.

— О, у меня целый набор страхов. Думаю, что у каждого они есть. По крайней мере у всякого, кто не является бездумной куклой. Я сохраняю спокойствие, потому что веду спокойную жизнь. Если бы работала сверх сил, так, как ты, то совершенно сошла бы с ума. Наверняка у меня была бы клаустрофобия, соединенная с агарофобией, и я бы таким образом вошла в историю медицины, что само по себе может доставить огромное удовлетворение, поскольку меня цитировали бы в Ланцете.

Грант сел около Лауры.

— Посмотри, — он показал ей сигарету, дрожащую в его трясущейся руке.

— Бедный Алан.

— Бедный, это правда, — признался он. — Но это произошло не из-за того, что я находился в темноте на глубине полумили под землей, а всего лишь в машине с открытыми окнами, на открытом пространстве, в прекрасное воскресное утро и в свободной стране.

— Ничего подобного.

— Как это?

— Причина — это четыре года интенсивной работы сверх сил и излишнее чувство долга. Ты всегда был титаном работы. Ты мог быть совершенно невыносимым. Что лучше — немного клаустрофобии или паралич?

— Паралич?

— Если заработаешься насмерть, то придется за это чем-то заплатить. Что ты предпочитаешь? Высокое давление или болезнь сердца? Лучше бояться закрытой машины, чем передвигаться в инвалидной коляске. А впрочем, если у тебя нет желания ехать дальше, я могу съездить в Скоон с твоим письмом, а ты подождешь меня здесь.

— Ох, нет. Я поеду.

— Мне кажется, что лучше не бороться с этим.

— А разве ты не пищала, когда забралась на полмили под землю в Чеддаре?

— Нет, но я не была патологическим примером, страдающим из-за переутомления.

Он вдруг улыбнулся.

— Это просто невероятно, как стимулирующе действует, когда кто-то назовет тебя патологическим примером или, точнее, произнесет это подобным тоном.

— А помнишь, как мы были в Варесе и в дождливый день пошли в музей?

— Помню.

— А помнишь, что на обед были фаршированные ягнячьи сердца и ты видел, как их готовили на кухне?

— Лала, дорогая! — закричал он со смехом. — Ты совсем не повзрослела!

— Во всяком случае, мне приятно, что ты еще можешь смеяться, хотя бы надо мной, — сказала она, пойманная на этих детских воспоминаниях. — Как будешь готов ехать, то скажи.

— Мы уже можем двигаться.

— Уже? Ты уверен?

— Вполне. Как только ты назвала меня патологическим примером, я убедился, что все прошло.

— Ну, в следующий раз не жди, пока начнешь задыхаться, — сказала Лаура деловым тоном.

Грант задумался, что же на него подействовало более успокаивающе: то, что Лаура знала, о какой болезни идет речь, или то, что она серьезно и спокойно восприняла его нелепое состояние?

Глава IV

Если Грант представлял себе, что обрадует шефа перспективой быстрого выздоровления или своей щепетильностью в вопросе, связанном с газетой, то ошибался. Брик был скорее антагонистом, чем коллегой, и его ответ был типичным для него, двузначным. Читая письмо, Грант подумал, что только Брик способен так эффектно съесть пирожное и в то же время его сохранить, В первом предложении Брик поругал Гранта за отступление от основных профессиональных принципов, то есть устранение вещественного доказательства с места, где произошла внезапная и необъяснимая смерть. Во втором предложении он выражал удивление, что Грант позволил себе морочить голову ОТДЕЛУ такой мелочью, как взятая им газета. Разве что он лишился рассудка и потерял чувство пропорции в результате отрыва от ежедневной рабочей атмосферы? Этим письмо заканчивалось. Следующих предложений не было.

Глядя на хорошо знакомый тонкий лист служебного бланка, Грант почувствовал себя не столько посаженным на место, сколько выведенным за дверь. В сущности, письмо означало: «Алан Грант, я не понимаю, почему ты морочишь нам голову информацией о себе и почему ты интересуешься нашими делами. Первое нас не интересует, а во второе не вмешивайся». Он был отщепенцем.

Только теперь, держа в руках это письмо, которое закрыло дверь перед его носом, он понял, что в его сознательной потребности оправдаться перед Отделом за то, что он забрал газету, скрывалось желание сохранить контакт с делом «Би-семь». Его письмо было не только оправданием, но и попыткой получить информацию. Уже нельзя было рассчитывать на информацию прессы. «Би-семь» не был сенсацией. Каждый день люди умирают в поездах. В глазах прессы «Би-семь» умер дважды, один раз как человек, второй раз как тема. Однако Грант хотел узнать подробности о «Би-семь» и подсознательно рассчитывал на то, что кто-то из коллег напишет ему что-нибудь об этом.

«Следовало лучше знать Брика», — подумал он, порвав письмо и бросив его в мусорный ящик. Но, слава Богу, остался еще сержант Вильямс, верный Вильямс. Может, он удивится, что кто-то в такой должности и с таким опытом интересуется мимолетно увиденным незнакомым покойником, но объяснит это себе отпускной скукой. Так или иначе Вильямс, наверное, не отделается от него молчанием. Поэтому он написал Вильямсу. Не захочет ли сержант поискать результаты следствия по делу некоего Шарля Мартэна, который в прошлый четверг внезапно умер в ночном экспрессе в Шотландию, а также узнать все, что было открыто в ходе следствия? Поклон госпоже Вильямс и привет Анжел и Леонарду.

Два дня Грант находился в радостно-нетерпеливом ожидании ответа от Вильямса. Он провел подробную инспекцию безрыбной Турли, заделал щель в лодке на озере, походил по горам в сопровождении пастуха Грахама, с Тонгом и Зангом, путавшимися под ногами, выслушал рассуждения Томми на тему устройства собственного поля для гольфа между домом и склоном горы. На третий день во время, когда должны были привезти почту, он крутился около дома с нетерпеливостью, которой, не чувствовал со времени, когда девятнадцатилетним посылал в журналы свои стихи. А когда почта ничего не принесла, его беспомощное недоверие было таким же, как и в те юные годы.

Он упрекал себя за недостаток рассудительности. Отдел не имел ничего общего с этим следствием. Неизвестно даже, кому попало дело. Вильямс должен получить информацию. У Вильямса есть собственная работа, он работает по двадцать четыре часа в сутки, нельзя требовать, чтобы он все бросил только для того, чтобы удовлетворить пустое любопытство коллеги в отпуске.

Он подождал еще два дня и дождался.

Вильямс выражал надежду, что Грант не скучает по работе. Он должен отдыхать, и все они в Отделе («Не все!» — подумал Грант, вспоминая Брика) рассчитывают на то, что он отдыхает и что отпуск поможет ему выздороветь. Им очень не хватает Гранта. Что касается Шарля Мартэна, то тут нет ничего таинственного, — если речь идет о личности и о причине смерти. Падая, он ударился затылком о край фарфорового умывальника и, хотя был еще в состоянии доползти на четвереньках до постели, умер через несколько минут в результате внутреннего кровоизлияния. Причиной падения было большое количество выпитого виски, слишком малое, чтобы вызвать полное помрачение рассудка, но достаточное, чтобы одурманить. Рывок вагона на повороте довершил остальное. Не было также никакой тайны по поводу самой личности погибшего. У него при себе был типичный набор французских документов, а его семья продолжает жить неподалеку от Марселя, где он и родился. Он несколько лет не показывался дома, оставив его после бурного инцидента — в приступе ревности бросился с ножом на девушку, — но родители все-таки прислали деньги, чтобы его не похоронили в общей могиле.

Все эти известия только увеличили аппетит Гранта, вместо того чтобы его удовлетворить.

Он подождал, пока, по его мнению, Вильямс удобно усядется в кресле с трубкой и газетой, его жена займется штопаньем носков, а Анжел и Леонард примутся за уроки, и заказал телефонный разговор. Конечно, существовал риск, что Вильямса не окажется дома, он будет преследовать какого-нибудь преступника, но был также шанс, что Грант застанет сержанта у домашнего очага.

Он застал его.

Поблагодарив за письмо, Грант начал выпытывать:

— Вы написали, что семья послала деньги на похороны. Никто не приехал его идентифицировать?

— Нет, его идентифицировали по фотографии.

— Фотографии, сделанной при жизни?

— Нет, нет. Фотографии умершего.

— Никто из Лондона не обратился, чтобы его идентифицировать? Это удивительно.

— Не так уж, если он был подозрительной личностью. Такие не любят создавать себе хлопоты.

— Разве что-нибудь говорит о том, что он был подозрительной личностью?

— Нет, мне не кажется.

— У него была какая-нибудь профессия?

— Механик.

— Был ли у него паспорт?

— Нет, только обычные документы. И письма.

— Ага, письма?

— Да, два или три, как это обычно бывает. Одно от девушки… Она писала, что будет его ждать. Подождет теперь…

— Письма были написаны по-французски?

— Да.

— Какие деньги были у него при себе?

— Минутку, поищу записи. Гм-гм, двадцать два фунта и десять шиллингов в разных банкнотах, двадцать и полпенса в серебре и меди.

— Все английские?

— Да.

— Не имел паспорта, но имел английские деньги… Следует думать, что он находился в Англии довольно долго. Меня удивляет, почему никто не обратился в полицию по его поводу?

— Могут еще не знать, что он умер. Дело не получило огласки.

— Не найдено ли при нем какого-нибудь английского адреса?

— Нет. Письма были без конвертов, спрятаны в бумажнике. Наверное, кто-нибудь из друзей еще появится.

— Известно ли, куда он ехал? И зачем?

— Нет, кажется, нет.

— Какой у него был багаж?

— Маленький саквояж. Рубашка, носки, пижама и домашние туфли. Никаких меток из прачечной.

— Что? Почему? Это были новые вещи?

— Ах нет, нет. — В голосе Вильямса прозвучала насмешка над такой подозрительностью Гранта. — Сильно поношенные.

— Был ли какой-нибудь фирменный знак на туфлях?

— Нет, это такие кожаные башмаки ручной работы, которых полно на базарах Северной Африки и в средиземноморских портах.

— Что еще?

— В саквояже? Новый Завет на французском и роман, тоже французский. Обе книги довольно старые.

— Три минуты, — сказали на почте.

Грант использовал дальнейшие три минуты, но больше не продвинулся ни на шаг в деле «Би-семь». Он узнал только, что Мартэн не значился в полицейских картотеках ни во Франции, ни в Великобритании и вообще о нем ничего не было известно.

— А кроме того, — сказал Вильямс, — когда я писал письмо, то совсем забыл о вашем постскриптуме.

— Каком постскриптуме? — удивился Грант и только теперь вспомнил, что тогда, подумав, он дописал: «Если у вас не будет никаких других идей, постарайтесь узнать, не интересуется ли контрразведка неким Арчибальдом Броуном, шотландским патриотом. Если вы сошлетесь на меня, то Тед Ханна наверняка предоставит вам информацию».

— А, действительно. Тот патриот. Неужели у вас было на это время? Это совершенно неважно.

— Дело в том, что я наткнулся на вашего друга позавчера в автобусе случайно, он сказал, что не имеет ничего против этой птички, но охотно узнал бы кое-что о воронах. Это что-нибудь вам говорит?

— Да, — ответил Грант, развеселившись. — Постараюсь дать ему ответ. Можете ему передать, что это будет мое отпускное задание.

— Я вас очень прошу держаться подальше от работы и выздороветь, прежде чем наша старая конура разлетится без вас!

— Ботинки на ногах чьего производства?

— На каких ногах? Ага, понимаю. Из Карачи.

— ОТКУДА?

— Из Карачи.

— Мне показалось, что я ослышался! Выглядит так, что этот тип путешествовал по свету. Может, была какая-нибудь надпись на книге?

— Не думаю. Не помню, записал ли я что-нибудь на эту тему. Сейчас проверю. А, записал — ничего не было.

— В реестре пропавших не нашлось никого, кто бы подходил?

— Никого. Даже приблизительно. Никто не заявил, что он пропал.

— Очень мило с вашей стороны, что вы столько потрудились вместо того, чтобы сразу же отослать меня к удочке и рыбам. Я постараюсь не остаться в долгу.

— А как там рыба? Ловится?

— Горные ручьи совершенно высохли, а рыба сидит в самой глубине, если только она где-то осталась. Поэтому я занимаюсь делами, которые не стоят пяти минут таких занятых людей, как вы.

Но он хорошо знал, что это неправда. Не от скуки он заинтересовался пассажиром «Би-семь». У него было удивительное чувство отождествления с личностью «Би-семь». Не в смысле тождества, но идентичности интересов, хотя, принимая во внимание то, что он видел его только раз и ничего о нем не знал, это было совершенно нелепо. Может, потому что «Би-семь» был похож на человека, который также боролся с демонами. Может, именно тут был зародыш личной заинтересованности делом, солидарности с этим молодым человеком?

Грант представлял себе, что «Би-семь» искал свой Рай в алкогольном опьянении. Эту мысль подсказал ему запах виски в купе. Но вот оказывается, что юноша не упился. Он не был даже очень пьян, просто слегка выпил. Падая, ударился затылком о край умывальника. Это могло случиться с каждым. Охраняемый удивительными созданиями, Рай не был местом бегства алкоголика.

Его оторвали от этих мыслей слова Вильямса.

— Что вы сказали?

— Я забыл добавить: по мнению проводника, кто-то провожал Мартэна на вокзале.

— Почему вы только сейчас об этом вспомнили?

— Наверное, потому, что от проводника было не много пользы. Он вел себя так, словно все это дело выдумано специально ему назло. Это сказал мне сержант, который там был.

В этом был весь Джогурт, ни дать ни взять.

— Но что он сказал?

— Он сказал, что, когда еще на вокзале Истон он проходил по коридору, кто-то находился в купе вместе с Мартэном. Какой-то мужчина. Он не разглядел его хорошо, потому что дверь купе была прикрыта, и знает только, что Мартэн разговаривал с каким-то мужчиной. Они шутили, как пара друзей. Говорили об ограблении какой-то гостиницы.

— ЧТО ТАКОЕ?

— Ну, именно так. Проводник дал показания, что он услышал «рубай Кале», а поскольку нельзя «рубать» футбольную команду, то остается только гостиница. Кажется, почти каждая гостиница в Шотландии обязательно называется «Ваверлей» или «Каледониен», то есть в просторечии «Кале». Он еще добавил, что они не говорили этого серьезно.

— Это все, что проводник знал об этом провожающем?

— Да, все.

— Тот человек не обязательно должен был быть провожающим. Им мог быть знакомый, случайно едущий тем же поездом. Он заметил Мартэна, проходя по коридору, или случайно прочитал его фамилию в списке пассажиров.

— Возможно, только в таком случае следовало ожидать, что знакомый утром появится.

— Не обязательно, особенно если у него место далеко от купе Мартэна. Тело было вынесено потихоньку, так что я сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из пассажиров вообще что-то заметил. Прежде чем приехала «скорая помощь», перрон был уже пуст. Я уже заканчивал завтрак в гостинице, когда она появилась.

— Правильно. Проводник, впрочем, объяснил, почему он был уверен, что это был провожающий: тот тип был в плаще и шляпе. Он утверждает, что обычно пассажир снимает шляпу, прежде чем начать крутиться туда-сюда по коридорам. Первое движение, как он говорит, — это бросить шляпу на полку. Конечно, в своем купе.

— А что касается списка пассажиров… Как было произведено бронирование?

— По телефону, но билет он получил лично. Во всяком случае, это сделал какой-то худой брюнет. Бронирование за неделю до поездки.

— Порядок. Скажите еще что-нибудь о Джогурте.

— О ком?

— О проводнике.

— Ага. Ну, значит, он сказал, что, когда через какие-то двадцать минут после отъезда из Истона он начал собирать билеты у пассажиров, Мартэн был в туалете, а его билеты — спальный и проездной в одну сторону — лежали на полочке под зеркалом. Проводник взял билет и отметил его у себя, а проходя мимо туалета, постучал и спросил: «Вы из купе «Би-семь»?» Мартэн сказал, что да, а проводник на это: «Я позволил себе взять ваш билет, благодарю вас. Вы желаете утром чай?» На что Мартэн ответил: «Нет, благодарю, спокойной ночи».

— Значит, у него был обратный билет.

— Да, был у него в бумажнике.

— Ну, действительно, кажется, что все в порядке. Даже тот факт, что никто не искал и не обратился за телом, понятен. Ведь от него не ожидали известий, поскольку он находился в поездке.

— А кроме того, дело почти не получило огласки. Я полагаю, что семья даже не подумала дать некролог в английской прессе, наверное, ограничилась уведомлением в какой-нибудь там своей местной газете, где люди его знали.

— Каков результат его вскрытия?

— Нормальный. Легкая закуска за час до смерти, большое количество виски в желудке и большой процент в крови. Достаточно, чтобы быть навеселе.

— Что-нибудь указывало на то, что он был алкоголиком?

— О нет. Никаких изменений в организме. Травма головы и плеча в прошлом, а так свеж как огурчик, чтобы не сказать здоров как бык.

— Значит, обнаружены какие-то старые травмы?

— Да, но очень давние. Они не имели связи со смертью. У него была когда-то трещина черепа и сломана ключица. Я буду очень невоспитан или бестактен, если спрошу, почему вы интересуетесь таким простым случаем?

— Ба, если бы я сам знал. Думаю, что наверняка впадаю в детство.

— Это, наверное, потому, что вам скучно, — с пониманием ответил Вильямс. — Я вырос в деревне, но никогда не интересовался, как растет трава. Деревня — это разрекламированное место. Увидите, как только начнутся дожди, вы забудете о Мартэне. Здесь льет как из ведра, значит, и там скоро дождетесь дождя.

Дождь, правда, не пошел в эту ночь в долине Турли, но случилось что-то другое. Холодную, спокойную погоду нарушил легкий порыв ветра, мягкий и теплый. Между первым и вторым порывами воздух был неподвижным, влажным и тяжелым. Земля размягчилась и сделалась скользкой, а с гор потекли воды тающих снегов, наполняя реку до берегов. И тогда рыба пошла вверх по течению, блестя серебром в прыжках через скальные пороги. Пат вынул свою ценную мушку из коробки, где для нее имелось специальное отделение, и передал Гранту с торжественностью директора школы, вручающего ученику свидетельство.

— Будь с ней осторожен, хорошо? — сказал он. — Она стоила мне много труда.

Лаура была права, это был действительно грозный предмет. Он напоминал скорее украшение для дамской шляпы, но Грант отдавал себе отчет, что он один среди всех удостоился такой чести, поэтому принял его с благодарностью. Он поместил мушку в безопасном месте в коробке, рассчитывая на то, что Пат не будет контролировать его действия до такой степени, чтобы заставить ею пользоваться. Тем не менее каждый раз, когда он брал в руки коробку, вид страшной приманки согревал ему сердце мыслями об уважении, которым он пользовался у мальчика.

Грант, легкий и беззаботный, целые дни проводил над Турли, над ее темной бурлящей водой. Она имела цвет пива и, как пиво, была пенистой. Вода наполняла уши музыкой, а время блаженством. Влажный мягкий воздух оседал нежной росой на шерсти его костюма, а с ветвей деревьев капало ему за воротник.

Почти всю неделю он думал исключительно о рыбе, говорил о рыбе и ел рыбу.

И вдруг однажды в послеполуденное время над любимой глубиной под висячим мостом случилось что-то, что вырвало его из этого блаженства. Он увидел в воде человеческое лицо.

Прежде чем его сердце начало биться сильнее, он понял, что это лицо появилось не на поверхности воды, а только на дне его собственных глаз. Это было лицо умершего, бледное лицо с дерзкими бровями. Он выругался и забросил удочку так сильно, что леска даже засвистела. Конец с «Би-семь». Он заинтересовался им из-за ошибочных предположений. Думал, что «Би-семь» также преследуем демонами. Он построил себе совершенно ложный образ «Би-семь». Пьяный Рай в спальном купе — это только опрокинутая бутылка виски. Его больше не интересовал «Би-семь». Он оказался совершенно обычным молодым человеком, даже неприлично здоровым, который слишком много выпил во время ночного путешествия и довольно жалко закончил жизнь, разбив себе голову о край умывальника.

— Но это он написал то стихотворение о Рае, — отозвался внутренний голос.

— Вовсе нет, — ответил он голосу. — Для этого нет никаких доказательств.

— А его лицо? Это не было обычное лицо. Именно лицо сначала тебя заинтересовало, задолго до того, как ты начал вообще думать о его Рае.

— Ничто меня не привлекло, — сказал он. — В моей профессии подобный интерес является рефлективным.

— Да? Значит, если бы пассажир этого насыщенного алкоголем купе был толстым коммивояжером с усами, как щетка, и лицом, как пудинг, ты так же бы заинтересовался?

— Может быть.

— Ты лжец. Ты стал на сторону «Би-семь» сразу же, как только увидел его лицо и заметил, как Джогурт его треплет. Ты вырвал его из лап Джогурта и поправил на нем костюм, как заботливая мама, завязывающая ребенку шарфик.

— Замолчи.

— Он возбудил твой интерес не потому, что произошедшее с ним показалось тебе подозрительным, а потому, что просто хотел подробнее узнать о нем. Он был молодой и мертвый, а когда-то был полон жизни и энергии. Ты хотел что-нибудь узнать о его легкомысленной жизни.

— Ладно. Ты хотел что-то узнать. Ты также хотел бы узнать, какой конь победит на ближайших бегах, каковы сегодня биржевые новости, будет ли удачным следующий фильм Джюн Кайе… Но это не лишает тебя сна.

— Нет. Но ты тоже не видишь в воде лицо Джюн Кайе.

— У меня нет желания видеть отражение чьего бы то ни было лица на поверхности воды. Ничто не заслонит от меня вида реки. Я приехал сюда ловить рыбу и не позволю испортить себе удовольствие.

— «Би-семь» ехал на север с какой-то целью. Интересно, какой?

— Откуда я могу знать?

— Во всяком случае, наверняка не ловить рыбу.

— Почему нет?

— Если кто-то едет целую ночь для того, чтобы рыбачить, то не отправляется ведь с пустыми руками. Если он был рыбаком, то должен иметь при себе хотя бы любимые крючки, даже если предположить, что он намеревался пользоваться чужой удочкой.

— Это правда.

— Может, его раем был Тир-нан-Ог, знаешь, этот кельтский рай. Очень похоже.

— Это почему же?

— Тир-нан-Ог находится далеко на западе, за самыми дальними островами. Край молодости. Кельтский рай является краем вечной молодости. А что «подстерегает смельчака»? Наверное, острова с поющими песками. Острова за скалами, которые выглядят как движущиеся человеческие фигуры.

— А говорящие звери? Ты тоже найдешь их на Далеких островах?

— Да, найду.

— Неужели? Что же это за звери?

— Тюлени.

— Ах, отстань и успокойся. Я занят. Ловлю рыбу.

— Возможно, ты и ловишь рыбу, но не поймаешь даже жабу. Можешь заткнуть свой крючок за ленту шляпы. А теперь послушай меня.

— Я не БУДУ тебя слушать. Ну ХОРОШО, буду. Есть поющие пески на острове. Хорошо, есть говорящие тюлени. Но это все меня не касается. А кроме того, я не вижу связи с «Би-семь».

— Нет? А зачем он ехал на север?

— Чтобы похоронить тетку, чтобы переспать с девушкой, чтобы лазить по горам. Откуда я могу знать? И что мне за дело до этого?

— Он должен был остановиться где-то в гостинице «Каледониен».

— Вовсе нет.

— А откуда ты знаешь, где он должен был остановиться?

— Я не знаю. Никто не знает.

— Почему один из них шутил на тему «ограбления Кале», если бы он должен был остановиться в «Ваверлей»?

— Если он собирался на Кладда, — а я могу поспорить, что не существует на этом острове никакого постоялого двора под таким названием, как «Каледониен», — если собирался на Кладда, то ехал бы через Глазго и Обан.

— Не обязательно. Также быстро и удобно можно добраться через Скоон. Скорее всего он не выносил Глазго. Это часто случается. Ты можешь позвонить вечером в «Каледониен» в Скооне и узнать, не забронирован ли у них номер.

— Я не сделаю ничего подобного.

— Если ты будешь так хлестать по воде, распугаешь всех рыб в реке.

Он вернулся домой на ужин в плохом настроении. Ничего не поймал, а потерял душевный покой.

В сонной тишине, которая наполнила комнату вечером, когда дети пошли спать, он поймал себя на том, что постоянно смотрит на телефон в другом конце комнаты. Телефон стоял на столе Томми и провоцировал неограниченными возможностями, искушал тайным обещанием, дремлющим в его немом присутствии. Достаточно поднять трубку, чтобы соединиться с кем-то на западном побережье Америки, с кем-то в центре Атлантики, с кем-то на высоте двух миль над землей.

Или с гостиницей «Каледониен» в Скооне.

Целый час с нарастающим отвращением он боролся с искушением. Наконец Лаура вышла, Томми пошел выпустить собак, и тогда Грант подбежал к телефону одним прыжком, более подходящим на поле для игры в регби, чем в комнате.

Он поднял трубку, прежде чем понял, что не знает номера. Отложил трубку с чувством, что спасен. Сделал уже шаг в направлении брошенной книги, но изменил намерение и достал список телефонов. Он знал, что не получит покоя, пока не поговорит с гостиницей «Каледониен» в Скооне, наверное, такая маленькая слабость не была высокой ценой за душевное спокойствие.

— Скоон четырнадцать-шестьдесят… Гостиница «Каледониен»? Вы могли бы меня проинформировать, не забронировал ли у вас на этих днях номер господин Шарль Мартэн?.. Да, благодарю, подожду… Нет? Никого с такой фамилией… Ага… Большое спасибо. Извините за хлопоты.

«Ну и все, — подумал он, кладя трубку. — Это был конец дела «Би-семь», по крайней мере если речь идет обо мне».

Он выпил рюмочку и пошел спать. Лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. Потом погасил свет и применил собственное средство от бессонницы: старался не заснуть. Он выдумал этот метод уже давно на основе простого принципа, что человеческая натура непокорна, и до сих пор метод его не подвел. Достаточно было только подумать, что ему нельзя спать, а глаза уже сами закрывались. Это притворство сразу преодолевало важнейшее препятствие, каким служила боязнь бессонницы, и таким образом очищало поле действия для приходящего сна.

Сейчас также его глаза склеились как обычно, но в голове крутилось стихотворение:

Пески там поют,

И камни там ходят,

И зверь говорит

У стоящих ручьев

…………………..

Что означали стоящие ручьи? Существовало ли что-то такое на Островах? Во всяком случае, не замерзшие ручьи, на Островах зимы слишком мягкие. Значит — что? Ручьи, которые уходили в песок и таким образом переставали течь. Нет. Стоящие ручьи. Стоячие ручьи?

Может, библиотекарь будет что-нибудь знать? Наверное, есть какая-нибудь приличная библиотека в Скооне?

— Мне казалось, что это тебя уже не интересует? — отозвался голос.

— Иди к черту.

Механик. Что бы это могло значить? Механик. За этим словом скрывались неограниченные возможности.

Чем бы он ни занимался, успех способствовал ему, у него были средства на первый класс британского экспресса, что в настоящее время практически доступно только миллионеру. И вдобавок, судя по содержимому саквояжа, он потратил такие деньги на короткий визит.

— Может, девушка? Девушка, которая обещала ждать? Но она была француженкой.

Женщина? Ради женщины ни один англичанин не решится на пятисотмильную поездку, другое дело француз, который бросился с ножом на девушку за то, что она стреляла по сторонам глазами.

И зверь говорит.

У стоящих ручьев.

О Боже! Снова то же самое. Нужно удержать воображение, если человека охватывает желание перенести на бумагу плоды своей фантазии. Человек, наделенный живым воображением, может довести себя до такого состояния, что попадает в плен идеи, которая потом перерождается в идею фикс. Он может так полюбить очаровательные очертания святыни, что будет трудиться годы, чтобы заработать деньги и отправиться в путешествие к ней. В крайних случаях идея становится насилием, и тогда человек бросает все ради этой единственной вещи: горной вершины, головы из зеленого камня в каком-нибудь музее, неисследованной реки, кусочка парусного полотна.

В какой степени «Би-семь» был одержим этим видением? Настолько ли, чтобы отправиться на его поиски? Или только в той степени, чтобы выразить его словами?

Ведь он НАПИСАЛ эти слова.

Конечно, он их написал.

Они были его, как и его брови. Как этот его детский почерк.

— Это АНГЛИЙСКИЙ почерк? — задал провокационный вопрос голос.

— Да, это АНГЛИЙСКИЙ почерк.

— Но он из Марселя.

— Он мог ходить в школу в Англии.

— Скоро ты скажешь, что он вообще не был французом.

— Возможно, что я так и скажу.

Но это уже угрожало завести в дебри фантазии. А ведь «Би-семь» вовсе не был загадкой. Были установлены его личность, дом и семья, девушка, которая его ждала. Доказано, что он был французом, а факт записи английских рифм по-английски был совершенно несущественным.

— Скорее всего, он ходил в школу в Клэфэме, — ответил он голосу и заснул.

Глава V

Утром Грант проснулся с ревматической болью в правом плече. Он лежал, обдумывая это со спокойной улыбкой. Чего только не устроит подсознание в союзе с человеческим организмом! Понадобится — предоставит необходимое алиби. Он знал мужчин, у которых поднималась температура и появлялись признаки гриппа, когда жена готовилась навестить родителей. Он знал женщин, мужественных настолько, что они, не моргнув глазом, наблюдали драку на ножах, но падали в обморок, когда им задавали трудный вопрос. (Правда ли, что обвиняемая была так измучена следствием, что упала в обморок, длившийся пятнадцать минут? — Она действительно потеряла сознание. — Не было подозрения в симуляции, не правда ли? — Врач дал показания, что ему с трудом удалось привести ее в сознание. Обморок был непосредственным результатом перекрестного огня вопросов, которые задавала ей полиция… — и т. д.) Да. Совместная деятельность подсознания и организма не имела границ. Сегодня они подготовили ему предлог, позволяющий отказаться от поездки на рыбалку. Подсознательно Грант хотел сегодня же пойти в Скоон и поговорить с библиотекарем в публичной библиотеке. Его подсознание, кроме того, помнило, что сегодня базарный день, а значит, Томми поедет в Скоон на машине. Поэтому подсознание взялось за дело вместе с неизменно услужливым организмом и совместными усилиями превратили уставшую мышцу в совершенно неспособное к труду плечо.

Чистая работа.

Грант встал, оделся, ощущая боль при каждом движении плечом, и попросил Томми подвезти его в Скоон. Томми был искренне огорчен из-за боли, которую чувствовал Грант, но обрадовался, что они поедут вместе. У них обоих поднялось настроение, а Грант так эмоционально переживал удовольствие, которое ему всегда приносил поиск информации, что они оказались на улицах Скоона прежде, чем он осознал, что сидит в машине.

Это принесло ему огромное удовлетворение.

Он договорился с Томми встретиться на обеде в «Каледониен» и пошел искать публичную библиотеку. Уже через несколько шагов ему пришла в голову другая мысль: «Летучий шотландец», постукивая по рельсам, прибыл в Скоон несколько часов тому назад. Он каждые двадцать четыре часа проделывал этот ночной маршрут. Обычно одни и те же люди обслуживали трассу в оба конца, поэтому существовала вероятность, что в бригаде сегодняшнего экспресса окажется Мурдо Галахер.

Грант изменил направление и пошел на вокзал.

— Вы были сегодня на перроне в то время, когда прибыл лондонский экспресс? — спросил он носильщика.

— Нет, но Лаши наверняка был, — ответил носильщик. Он растянул губы в узкую линию и издал такой свист, которого не устыдился бы локомотив, движением головы подозвал коллегу и вернулся к изучению спортивных новостей в газете.

Грант задал Лаши тот же самый вопрос.

Да, Лаши был во время прибытия экспресса.

— А вы можете сказать, был ли Мурдо Галахер сегодня на службе.

Лаши ответил, что видел Кислую Морду.

Может ли Лаши сказать, где теперь можно найти Кислую Морду?

Лаши посмотрел на вокзальные часы. Было начало двенадцатого.

— Да, Лаши может сказать, где его можно найти. Его можно найти в баре «Под орлом», ожидающим, что кто-то поставит ему выпивку.

Грант пошел в бар «Под орлом», находившийся около вокзала, и убедился, что Лаши сказал правду. Джогурт действительно был там и сидел, задумавшись над кружкой пива. Грант заказал себе виски и заметил, что проводник насторожился.

— Добрый день, — любезно обратился к нему Грант. — Я поймал несколько неплохих рыб со времени, когда мы виделись.

— Это меня радует, уважаемый господин, — ответил Джогурт, делая вид, что узнает Гранта. — На Тайе?

— Нет, на Турли. А кстати, от чего умер ваш молодой пассажир? Тот, которого вы пробовали разбудить?

Выражение услужливой любезности моментально исчезло с лица Джогурта.

— Может, выпьете со мной? — предложил Грант. — Стаканчик виски?

Джогурт снова повеселел.

Потом пошло уже легче. Джогурт был все еще расстроен хлопотами, которые возникли у него в связи с этим делом. Ему пришлось даже свое свободное время посвящать участию в следствии.

Потянуть Джогурта за язык было по-детски просто. Достаточно было его легонько подтолкнуть, а он уже шел в нужном направлении.

Джогурт злился не только из-за того, что ему пришлось принять участие в следствии. Он злился на само следствие, злился на каждого, кто имел хоть какую-то связь со следствием. Из-за этой злости, усиленной двумя стаканчиками виски, он дал подробный отчет обо всем и обо всех. Это было вообще самое лучшее дело, которое когда-нибудь удалось провернуть Гранту за такие деньги. Джогурт был участником событий от начала до самого конца, с минуты появления «Би-семь» на вокзале в Лондоне до судебного решения. Как источник информации он был абсолютно «первой рукой», а кроме того, он говорил охотно и много.

— Встречали ли вы его когда-нибудь раньше в своем поезде? — спросил Грант.

Нет, Джогурт никогда до этого его не видел и радуется, что никогда уже не увидит.

В этот момент чувство удовлетворения Гранта перешло в отвращение. Еще полминуты с Джогуртом, и ему станет плохо.

Он вышел из бара и направился на поиски публичной библиотеки.

Библиотека размещалась в неслыханно некрасивом здании, но после Джогурта оно казалось вершиной хорошего вкуса. Девушки, помощники библиотекаря, были очаровательны, а сам библиотекарь оказался маленьким человеком, одетым с еле уловимой элегантностью, в галстуке таком же узком, как и ленточка его пенсне, и представлял собой явный антипод Галахера.

Маленький господин Таллискер был шотландцем из Оркнея — это, как он сам подчеркнул, означало, что он вообще не был шотландцем, — а его интерес к Островам был равен знаниям о них. Он знал все о поющих песках на острове Кладда. Существовали также другие поющие пески (каждый остров хотел иметь то, что и соседи, шла ли речь о волнорезе или о легенде), но те на Кладда — настоящие. Они расположены, как и большинство пляжей на Островах, по атлантической стороне, открытые широкому океану и Тир-нан-Ог, что, как, возможно, господину Гранту известно, на кельтском языке означает небо. Край вечной молодости. Интересно, не правда ли, как это каждый народ создает себе собственное представление о небе. Одни видят его раем, полным самыми прекрасными девушками, другие — краем забвения, кто-то — как вечную музыку и полное безделье или как край, идеальный для охоты. По мнению господина Таллискера, для кельтов небо: край молодости.

— А что это за поющие пески? — прервал Грант сравнительный анализ счастья.

— Это дискуссионный вопрос, — ответил Таллискер. Объяснить можно по-разному. Он сам когда-то пешком пересек эти километры чистого, белого песка вдоль мерцающего моря: они «поют» под ступнями идущего, но он назвал бы это скорее скрипом. Но, когда дует сильный, постоянный ветер, а такие дни не являются на Островах редкостью, возникает явление журчащего передвижения тоненького, почти незаметного слоя на поверхности песка, что действительно создает впечатление пения.

От песков Грант незаметно перешел к тюленям. Оказалось, что на Островах существует множество легенд о тюленях, превращенных в людей, и о людях, превращенных в тюленей. Если принимать их всерьез, то половина жителей Островов должна иметь в себе немного тюленьей крови. Потом они начали говорить о ходящих камнях, и господин Таллискер и тут мог представить интересную информацию. Однако же в отношении ручьев он был беспомощен. Ручьи были на острове Кладда, наверное, единственным элементом природы, соответствующим норме. Может, они слишком охотно разливались в маленькие озера или исчезали в болотах, но были просто ручьями, водой, стремящейся к горизонтальному положению.

«В определенном смысле, — подумал Грант, идя на встречу с Томми, — в этом можно заметить «стояние». Ручей, который превращается в стоячую воду или в болото. Возможно, «Би-семь» употребил это слово только ради рифмы».

Он слушал одним ухом разговор друга с двумя фермерами, которых Томми привел на обед, и завидовал их невозмутимому спокойствию и абсолютной свободе. Этих спокойных людей ничего не преследовало. В действительности время от времени на их стада сваливалось какое-нибудь природное бедствие, обильные снега или внезапная эпидемия, но сами они сохраняли спокойствие — и здоровье, как горы, среди которых жили. Это были мужчины массивного телосложения, медлительные, любящие пошутить. Грант отдавал себе отчет, что его интерес к пассажиру «Би-семь» был неразумным, ненормальным, что имел связь с его болезнью, что в нормальном состоянии духа он и двух раз не подумал бы о «Би-семь». Он чувствовал отвращение к этой мании и вместе с тем держался за нее. Она была одновременно его гибелью и спасением.

Но он возвращался с Томми домой в более приподнятом настроении, чем утром. Практически он знал абсолютно все о следствии по делу смерти механика Шарля Мартэна. Это было уже кое-что. Это было много.

После ужина он отложил книгу о европейской политике, чтению которой ему мешал вчера интерес к телефонному справочнику, и начал искать на полках что-нибудь об Островах.

— Ты ищешь что-то конкретное, Алан? — спросила Лаура, поднимая глаза от страницы «Таймса».

— Я ищу что-нибудь об Островах.

— О Гебридах?

— Да. Думаю, что у вас должна быть какая-нибудь книжка на эту тему.

— Ха! — закричала Лаура, развеселившись. — Должна быть! Да у нас есть вся литература, мой дорогой. В Шотландии исключением является тот, кто НЕ НАПИСАЛ ничего о Гебридах.

— И у вас есть что-то из этого?

— Практически все. Каждый, кто нас навещал, всегда привозил что-то на эту тему.

— Почему же они не забирали книг обратно?

— Поймешь, когда посмотришь. Поищи сам. Ты найдешь целый ряд на нижней полке.

Грант начал просматривать книги быстрым, опытным взглядом.

— Откуда этот внезапный интерес к Гебридам? — спросила Лаура.

— Мне запомнились поющие пески, о которых говорил Маленький Арчи.

— Наверное, в первый раз случается, что кому-то запомнились слова Маленького Арчи.

— Кажется, Тир-нан-Ог расположен к западу от поющих песков.

— А также Америка, — сказала Лаура, — которая, впрочем, в глазах местных жителей гораздо больше соответствует представлениям о рае, чем Тир-нан-Ог.

Повторяя мнение господина Таллискера, Грант заметил, что кельты — единственный народ, представляющий себе небо как край вечной молодости, и это весьма трогательно.

— Они являются единственным известным народом, не знающим в своем языке слова «нет», — сказала Лаура. — Эта черта намного более выразительна, чем их понятия о бессмертии.

Грант вернулся к камину с целым ворохом книг и начал их лениво, без спешки просматривать.

— Трудно представить себе склад ума, который не смог выдумать слово «нет», — добавила, подумав, Лаура и вернулась к чтению «Таймса».

Тематика книг была разнообразной: от научных до сентиментальных и фантастических. И темы — от методики сушки торфа до житий святых и биографий национальных героев, от описаний повадок птиц до исследований, посвященных переселению душ. Были книги замечательные, но скучные, а имелись и просто вздорные. Наверное, никто, кто когда-нибудь побывал на Островах, не мог удержаться, чтобы не написать чего-то на эту тему. В одном только все авторы были согласны: Острова полны очарования. Острова являлись последним бастионом цивилизации в этом сумасшедшем мире, Острова были несказанно прекрасны, покрытые ковром диких цветов и омываемые морем, разбивающим свои сапфирные волны на серебристых песках. Они были краем лучистого солнца, замечательных людей и берущей за сердце музыки, первобытной и чудесной, дошедшей с тех времен, когда боги были молоды.

Книги развлекали Гранта весь вечер. Выпивая рюмочку перед сном, он сказал:

— Я хотел бы посетить Острова.

— Запланируй это на будущий год, — сказал Томми. — На Левисе неплохие рыбные места.

— Нет, я хотел бы теперь.

— Теперь! — закричала Лаура. — Никогда в жизни я не слышала ничего нелепее!

— Почему? Я не могу ходить ловить рыбу, пока у меня болит плечо, значит, в это время могу отправиться на открытие Гебридов.

— Я вылечу твое плечо в течение двух дней.

— Как можно попасть на Кладда?

— Я думаю, что из Обана, — сказал Томми.

— Алан, будь разумным. Если ты два дня не можешь держать удочку, то найдешь себе сто других занятий, вместо того чтобы в мартовские штормы плыть на какой-по посудине через Минх.

— Кажется, на Островах весна начинается раньше.

— Не в теснине, можешь мне верить.

— Конечно, ты можешь полететь самолетом, — заметил Томми, как всегда с трезвой благожелательностью рассматривая дело. — Ты мог бы полетать и вернуться на следующий день, если захочешь: Воздушное сообщение достаточно хорошее.

Вдруг воцарилось молчание. Грант обменялся взглядом с кузиной. Она понимала, что самолет исключался, и знала почему.

— Успокойся, Алан, — произнесла она мягко. — Действительно, есть более приятные развлечения, чем болтаться в проливе Минх в марте. Если ты хочешь просто покинуть Клюн на некоторое время, то можно взять напрократ машину — в Скооне вполне приличный гараж — и поездишь себе неделю по суше. Теперь, когда уже потеплело, на западе будет совсем по-весеннему.

— Речь не о том, чтобы выехать из Клюна, совсем наоборот, если бы я только мог, то забрал бы его с собой. Дело в том, что меня интересует эта история с песками.

Он заметил, что Лаура начинает смотреть на дело с новой точки зрения, и без труда догадался о ходе ее мыслей. Если его больной разум требовал какого-то путешествия, то не следовало сопротивляться. Интерес к неизвестной местности мог оказаться идеальным средством против психического недомогания.

— Ну хорошо, тогда тебе будет нужно расписание поездов. Оно есть в доме, но мы употребляем его чаще всего в качестве ступеньки, чтобы добраться до верхней полки. Как ты догадываешься, оно довольно старое.

— Что касается сообщения с Гебридами, то дата не имеет значения, — произнес Томми. — Расписание поездов Мак-Брайна незыблемо, как законы персов. Как справедливо заметил кто-то, оно имеет шанс продержаться дольше, чем само время.

Грант взял расписание и пошел спать.

Утром он попросил у Томми маленький несессер и упаковал в него все необходимое для недельной поездки. Он всегда любил путешествовать с минимальным багажом и предпочитал поездки в одиночестве путешествиям в обществе даже самых близких ему людей — черта, которая в большой степени способствовала тому, что он все еще оставался неженатым. Грант поймал себя на том, что посвистывает при укладывании вещей в чемодан. А это не случалось с ним с того времени, как он стал пленником своей мании.

Он снова будет на свободе. На свободе! Это была прекрасная мысль.

Лаура обещала отвезти его в Скоон, чтобы он мог сесть на поезд в Обан, но Грахам, который поехал на машине в Моймор, опоздал так, что успеть на поезд было весьма проблематично. Они приехали на вокзал за полминуты до отправления. Задыхающаяся Лаура бросила Гранту пачку газет через окно двинувшегося вагона и закричала:

— Развлекайся получше, дорогой! Морская болезнь отлично влияет на печень.

Грант сидел один в пустом купе в приятном ошеломлении и даже не заметил газет, лежащих рядом.

Он смотрел на пустой, голый пейзаж за окнами, зеленевший по мере приближения к западу. Грант не имел понятия, зачем он едет на Кладда. Со всей определенностью не для того, чтобы найти сведения о «Би-семь». Это было все, что он мог выразить словами. Ему хотелось увидеть эти места, так напоминающие пейзаж из стихотворения. Охваченный сонным блаженством, он думал, рассказал ли «Би-семь» кому-нибудь о своем Рае. Он вспомнил почерк молодого человека и подумал, что, наверное, нет. Таких узких «М» и «Н» человек болтливый написать не мог. Так или иначе, не имело значения, скольким людям он доверил свои дела, поскольку не было возможности связаться с ними. Не может же он дать объявление в газету: «прочитай и откликнись, если тебе это о чем-то говорит».

А почему не может?

Сонливость покинула Гранта, как только он начал рассматривать вопрос с новой точки зрения.

Он думал об этом всю дорогу в Обан.

В Обане он нашел гостиницу, где от собственного имени написал во все лондонские газеты одинаковый текст, объявления, прилагая чек к каждому письму.

Содержание объявления было следующее:

«Пески там поют, и камни ходят, там зверь говорит у стоящих ручьев…» Кто узнает стихотворение, возможно, захочет написать по адресу: А. Грант, до востребования, Моймор, Комришир.

Он не написал только в «Кларион» и «Таймс». Не хотел, чтобы в Клюне подумали, что он уже полностью сошел с ума.

Идя через мол в направлении судна, на котором он должен был переправиться через бурный Минх, Грант подумал:

«Если мне кто-нибудь ответит, что это одна из наиболее известных строк Колриджа, и назовет меня недоучкой, то будет хорошо».

Глава VI

Тяжелые розы, вьющиеся по решетке на бледном фоне ее узора, были тем более внушительны, что обои не только отставали от стены, но вдобавок шевелились под влиянием сквозняка. Неизвестно, откуда брался сквозняк, потому что небольшое окно было плотно закрыто и, вне всякого сомнения, не открывалось с момента строительства здания гостиницы где-то в начале этого века. Подвижное зеркало над туалетным столиком лишь частично выполняло свою роль, хотя оно и поворачивалось на все триста шестьдесят градусов, но в нем почти ничего нельзя было разглядеть. Прошлогодний календарь, сложенный вчетверо, более-менее удерживал зеркало от вращения, но, к сожалению, никак не улучшал его отражающих качеств.

Из четырех ящиков комода открывались только два, третьего нельзя было вытянуть, потому что у него не было ручки, четвертый же просто не хотел открываться. Над черным железным камином висела картина, представляющая полуодетую Венеру, утирающую слезы полураздетому Купидону. «Если бы холод не пробирал меня до мозга костей, то это успешно сделала бы эта картина», — подумал Грант.

Он выглянул через окошко, увидел маленький порт и несколько рыбачьих лодок, серое море, бьющееся о волнорез, густой дождь и вздохнул, вспомнив камин в Клюне. Грант подумал, не спрятаться ли от холода под одеяло, но одного взгляда на постель оказалось достаточно, чтобы отбросить подобную мысль. Матрас был тонкий как блин, а жалкое белое ажурное покрывало только подчеркивало хилость постели. В ногах лежало мастерски сложенное красное хлопчатобумажное одеяло, похожее на мешок для куклы. Самый безвкусный набор медных набалдашников, который Гранту приходилось когда-либо видеть, дополнял убранство кровати.

Гостиница на Кладда. Ворота в Тир-нан-Ог.

Грант опустился на корточки и начал разгребать дымящиеся угли в камине. Но его усилия оказались не слишком эффективными. Грант, охваченный отчаянной злостью, начал изо всей силы дергать шнур звонка. Где-то в стене что-то забренчало, но звонок молчал. Грант вышел в холл, где был слышен свист ветра в щелях дверей, и закричал. Никогда, даже в лучшей своей форме на стадионе, он не пользовался голосом с такой страстью и с таким эффектом. Какое-то молодое женское существо высунулось из внутренних комнат и уставилось на Гранта. У существа было лицо Мадонны и немного короткие ноги.

— Это вы кричали? — спросила она.

— Нет, не кричал. То, что вы слышали, был стук зубов. В моей стране огонь в камине служит для обогревания комнаты, а не для сожжения кухонных отходов.

Она смотрела на него еще с минуту, как бы переводя его слова на более понятный язык, а потом подошла к камину.

— Ох, батюшки, — сказала она. — Ничего из этого не выйдет, подождите, сейчас я принесу немного углей.

Она вернулась через минуту, неся в совке, наверное, весь огонь из кухни, и бросила его в камин.

— Я приготовлю вам горячий чай. Господин Тодд пошел в порт посмотреть, что привезли, скоро он будет здесь.

Она сказала это утешительным тоном, как будто уже само присутствие владельца должно стать чем-то согревающим. Грант принял ее слова как форму извинения за отсутствие официального приема со стороны хозяина гостиницы.

Он сел и смотрел, как кухонный огонь медленно затухает. Он уже намеревался одеться и пойти пройтись — прогулка в дождь может быть тоже удовольствием, — но мысль о горячем чае задержала его в гостинице.

Прошел час, проведенный у камина, а чая все еще не было. Зато вернулся из порта Тодд. Появился также мальчик в синем свитере, толкающий перед собой тачку, заполненную картонными коробками. Владелец вошел в салон и поздоровался с Грантом, объясняя, что в эту пору года не бывает ни одного клиента. Когда он увидел Гранта, сходящего с корабля, то подумал, что тот приехал в гости к кому-то из местных, к кому-то, кто собирает песни или что-нибудь в этом роде. В тоне, которым хозяин сказал «собирает песни», чувствовалась какая-то равнодушная нотка с оттенком насмешки, и это утвердило Гранта в предположении, что хозяин не местный.

Грант спросил об этом у Тодда, и оказалось, что он действительно был не отсюда. Раньше у него была маленькая гостиница в Шотландской низине, но здесь ему нравится больше. Видя удивление на лице гостя, Тодд добавил:

— Говоря правду, господин Грант, мне просто надоело, когда стучат по стойке. Знаете, бывают такие гости, что не могут и минутки подождать. Здесь же никому не приходит в голову стучать по стойке. Для местного жителя сегодня, завтра или через неделю — это все равно. Иногда это раздражает, особенно когда нужно что-то устроить, но в общем здесь мило и спокойно. Давление у меня снизилось. — Он посмотрел в сторону камина. — Я вижу, что Кэти-Энн плохо натопила. Прошу вас перейти в мой кабинет и немного согреться.

В этот момент Кэти-Энн выглянула из-за двери и сказала, что кипячение воды продолжалось так долго, потому что огонь на кухне погас, и не считает ли господин Грант, что он мог бы выпить чай во время ужина. Грант признал это хорошей идеей, а когда девушка пошла заваривать чай, попросил у хозяина рюмочку чего-нибудь более крепкого.

— Местная власть отобрала у моего предшественника право на продажу алкоголя в розлив, а я сам еще не позаботился о получении новой концессии и получу ее только на следующем заседании комиссии, а ресторана на острове нет. Однако же, если вы захотите пройти в мой кабинет, мне будет приятно вас угостить.

Кабинет оказался маленькой комнаткой, нагретой до температуры тропиков. Грант с благодарностью воспринял тепло и выпил залпом неразведенного виски, сел на указанный ему стул и вытянул ноги в направлении огня.

— Значит, скорее всего, вы не знаток дел острова, — начал он.

Тодд усмехнулся.

— В определенном смысле — знаток, — сказал он. — Но, наверное, не в тех делах, которые вы имеете в виду.

— К кому бы я мог обратиться, чтобы узнать об этом?

— Тут только два авторитета: ксендз Хеслоп и пастор Мак-Кэй. Я считаю, что к ксендзу Хеслопу обратиться было бы лучше.

— По-вашему, он знает больше?

— Нет, знания обоих на одном уровне. Но две трети жителей — это католики. Если вы обратитесь к ксендзу, то восстановите против себя лишь одну треть жителей вместо двух третей. Конечно, пресвитерианская часть населения намного более твердый противник, но, если речь идет о количестве, лучше выбрать ксендза Хеслопа. Так или иначе вам нужно его навестить. Я лично неверующий, поэтому не принадлежу ни к одной, ни к другой группе, но ксендз за концессию, а пастор против. — Он снова улыбнулся и налил Гранту второй стаканчик.

— Я думаю, что ксендз предпочитает, чтобы люди пили легально, а не по углам.

— Вот именно.

— Жил ли у вас когда-нибудь некий Шарль Мартэн?

— Мартэн? Нет, по крайней мере при мне. Но если хотите, то просмотрите книгу записей гостей на столе администратора.

— Если кто-то из приезжих не живет у вас в гостинице, то где он может остановиться? Снять комнату?

— Нет, на острове никто не сдает комнат. Здесь дома слишком маленькие. Он жил бы у ксендза или у пастора.

Когда наконец Кэти-Энн пришла сказать, что чай подан, в промерзшем теле Гранта кровь начала вращаться живей, и, кроме того, он почувствовал, что голоден. Он радовался при мысли о первой еде в этом «маленьком оазисе цивилизации среди варварского мира» (смотри: «Острова Мечтаний», X. Г. Ф.) Пинх-Максвел, изд. Беал энд Баттер, цена 15 ш. 5 п.). Грант надеялся, что не подадут лосося, которым он беспрерывно питался в течение последних восьми или девяти дней, в крайнем случае он не отказался бы от морского лосося со свежим местным маслом, но рассчитывал на омаров — остров славился омарами, — а если нет, то на филе из свежей сельди — прямо с пристани, панированного в овсяных хлопьях.

Первая еда на этом острове роскоши состояла из двух ярко-оранжевых сельдей горячего копчения из Абердина, хлеба из Глазго, овсяных сухариков из Эдинбурга, джема из Лунда и канадского масла. Единственным местным продуктом была горка мясной массы, без вкуса и аромата.

В свете лампы без абажура ресторан был еще менее привлекателен, чем в послеполуденном свете, поэтому Грант убежал в свою холодную комнату. Он потребовал два кувшина с горячей водой и предложил Кэти-Энн снять одеяла со всех кроватей в гостинице и отдать ему, поскольку он был тут единственным жильцом. Девушка сделала это с врожденной кельтской готовностью ко всяким запрещенным вещам и со смехом бросила на кровать целый ворох одеял.

Грант лежал под пятью жалкими слоями одеял, на которые набросил собственное пальто, и убеждал себя, что это отличная английская перина. Постепенно согреваясь, он начал чувствовать холодную духоту в комнате. Это была уже вершина всего. И вдруг его охватил смех. Он смеялся до слез, смеялся до полного изнеможения и в конце концов ощутил себя истощенным, очищенным, счастливым под этим удивительным набором одеял.

«Смех наверняка имеет какое-то благотворное действие на железы внутренней секреции, — подумал он, чувствуя, как его пронизывает живительная волна удовольствия. — Особенно, если человек смеется над самим собой, над чудесной, прекрасной абсурдностью собственного отношения к миру. Отправиться к воротам Тир-нан-Ог, а приземлиться в гостинице «Кладда» — это было действительно удивительно комично. Если бы Острова не смогли ему больше ничего предложить, то и этого оказалось бы достаточно».

Гранта перестало волновать, что комната была не проветрена, а тепла недостаточно. Лежа он смотрел на тяжелые от роз обои и вдруг подумал, что хотел бы показать их Лауре. Он вспомнил при этом, что она не перевела его до сих пор в отремонтированную комнату, в которой он всегда жил. Может, Лаура ожидала другого гостя? Не имела ли она намерения поместить под этим же кровом новую кандидатку в жены для него? Пока он был счастливо свободным от женского общества, вечера в Клюне проходили спокойно и по-семейному. Может, Лаура только затаилась, ожидая, пока Грант станет обращать внимание на окружающих? Лаура была подозрительно огорчена, что его не будет на открытии дома культуры в Мойморе, хотя в нормальных условиях наверняка не ожидала бы от него участия в этой церемонии. Возможно, она ожидала гостя в связи с этим мероприятием? Комната наверняка не была предназначена для леди Кенталлен, потому что она приедет из Ангуса и вечером вернется домой. Кого же ждала отремонтированная комната? Во время этих размышлений Грант уснул и только утром понял, что окно нервировало его не потому, что было закрыто, а потому, что в комнате стало душно. Он умылся прохладной водой, которую ему принесла Кэти-Энн, и в прекрасном настроении спустился вниз. Он чувствовал себя замечательно. Ел хлеб из Глазго, эдинбургские сухарики, джем из Данди и канадское масло, а также сосиски из Англии, и ел все это с аппетитом. Отказываясь от ожидаемых прелестей примитивности, он готов был примириться с примитивным существованием.

Грант с удовольствием убедился, что, несмотря на холодный ветер, влажность, тонкое одеяло и твердую кровать, его ревматизм совершенно прошел, видимо, он не был уже нужен подсознанию ни для какого искусственного алиби. Ветер все еще выл в камине, но дождь перестал. Грант надел непромокаемый плащ и пошел в порт. Поблизости от порта было только два места, где собиралось общество: почта и магазин. Они обеспечивали остров всем необходимым для жизни. Почтовая контора доставляла также прессу, а магазин продавал съестное, химические и текстильные товары, обувь, посуду и корабельное оборудование. Яркие хлопковые ткани на занавески и платья лежали на полках рядом с коробками печенья и ветчиной. В этот день, как заметил Грант, в продаже были также и бутылочки по два пенса, привезенные, судя по надписи на упаковке, из Обана. Они были помятые, как будто долго находились в одной из картонных коробок, необходимых реквизитов жизни на острове, но Грант подумал, что они немного разнообразят его меню.

В магазине делали покупки несколько рыбаков из порта и кругленький маленький человечек в непромокаемом плаще, который не мог быть не кем иным, как ксендзом. Это была счастливая встреча. Даже пресвитерианская одна треть островитян не могла иметь к Гранту претензий из-за случайной встречи в общественном месте. Он подошел поближе к ксендзу и ждал вместе с ним, пока продавец обслужит рыбаков. Потом уже пошло гладко. Ксендз первый заговорил с ним, у Гранта было этому пять свидетелей. Более того, ксендз Хеслоп умело втянул в разговор хозяина магазина Дункана Тавиша, а поскольку он обращался к нему «господин Тавиш», а не по имени, Грант сделал вывод, что хозяин не принадлежит к прихожанам костела. Таким образом Грант между булками и маргарином разделил уважение к жителям острова, благодаря чему исчезла опасность гражданской войны из-за его личности.

Вместе с ксендзом Хеслопом они вышли на сильный ветер, или скорее, вместе сопротивлялись ветру, борясь за каждый сделанный шаг и стараясь перекричать оглушающий шум собственных плащей. У Гранта было преимущество — он пришел без шляпы, а ксендз Хеслоп был не только меньше ростом, но и фигуру имел обтекаемую, идеально приспособленную к ураганным ветрам, абсолютно лишенную каких-либо углов.

Было приятно прямо с холодного ветра войти в тепло и тишину.

— Мораг! — закричал ксендз Хеслоп в глубину квартиры. — У меня гость, будь так добра, подай нам чай и, возможно, отыщется скон.[3]

Мораг, как и Кэти-Энн, ничего не пекла, поэтому подала печенье, немного размякшее на влажном воздухе. Но чай был замечательный.

Зная, что для ксендза, как и для всего острова, он является предметом интереса, Грант объяснил, что приехал ловить рыбу к родственникам в Шотландии, но пришлось сделать перерыв из-за боли в плече, а поскольку он забил себе голову Гебридами, а особенно поющими песками на Кладда, то решил их увидеть, пользуясь случаем, который может больше не представиться. Наверное, ксендз хорошо знает поющие пески?

Конечно, ксендз знает их отлично. Он живет на острове пятнадцать лет. Пески находятся на западном берегу острова со стороны Атлантики, это недалеко, достаточно пройти через центр острова. Грант может сходить туда пешком еще сегодня после обеда.

— Я хотел бы подождать хорошей погоды. Думаю, что они лучше выглядят в солнечный день?

— В это время года можно неделями ждать солнца.

— Я слышал, что весна рано приходит на Острова?

— По-моему, это только в воображении тех, кто пишет книги о Гебридах. Это моя шестнадцатая весна на Кладда, и я до сих пор не видел, чтобы она пришла раньше времени. Весна также любит поспать, — добавил ксендз с легкой улыбкой.

Он говорил о погоде, зимних бурях (по сравнению с которыми сегодняшняя была легким ветерком), о пронзительной влажности и о случающихся время от времени идиллических летних днях.

Грант удивлялся, почему местность с таким ничтожным количеством привлекательных качеств так сильно воздействует на человеческое воображение.

Наверное, потому, что Острова посещаются только в разгар лета, а кроме того, никто не любит признаваться самому себе или друзьям в разочаровании. Ищут тогда утешения в фантазии. Ксендз Хеслоп, однако, имел собственную теорию на эту тему. По его мнению, приезжие бессознательно ищут тут покоя и находят то, что ожидали. В их глазах Острова прекрасны.

Грант подумал об этом с минуту, а потом спросил ксендза, не знает ли он некоего Шарля Мартэна, который интересовался поющими песками.

Нет, ксендз Хеслоп не помнит, чтобы когда-нибудь он сталкивался с Шарлем Мартэном. Он приезжал на Кладда?

Этого Грант не знал.

Он вышел на сумасшедший ветер, который сопровождал его до гостиницы. В пустом холле съел какую-то неопределенную теплую еду. Ветер со свистом проникал внутрь через щели в дверях, но в камине в салоне горел яркий огонь.

Под завывание ветра, свистящего в коридоре, и ветра, воющего в камине, Грант ел говядину из Южной Америки, консервированную морковь из Линкольншира, картофель из Морея, молочный пудинг из Лондона и консервированный компот из Эвешема. Теперь, уже избавившись от иллюзий, он с удовольствием ел то, что ему подавали. Кладда не давал ему духовных наслаждений, но зато наделил его хорошим, здоровым аппетитом.

— Ты никогда не печешь сконы, Кэти-Энн? — спросил Грант, когда договаривался с девушкой о времени ужина.

— Вы хотите лепешек? — удивилась она. — Ну, конечно, я спеку вам. Но у нас есть для вас тесто из пекарни и печенье. Вы предпочитаете сконы?

Грант с энтузиазмом подтвердил, что предпочитает.

— Ну, хорошо, — сказала она любезно. — Конечно, я испеку вам сконы.

Целый час он шел по плоской, серой дороге, пролегающей через плоскую, серую пустошь. С правой стороны, в туманной дали, виднелся холм, единственное здесь возвышение. Весь пейзаж имел в себе столько же очарования, сколько и болото в мокрый январский день. Время от времени внезапный порыв ветра с левой стороны атаковывал Гранта резким ударом так, что он, раздраженный, должен был бороться, чтобы не дать спихнуть себя с дороги. Вдали виднелись разбросанные одинокие домики, прижавшиеся к земле, слепые и пустые. Камни, свисающие на шнурках, защищали крыши от срыва. Ни один домик не имел забора, сада или даже куста. Там жили совершенно первобытно, в четырех стенах, все под палубой, люки закрыты.

И, вот Грант почувствовал, что ветер имеет вкус соли, а через неполные полчаса пути через мокрый луг, летом, наверное, усыпанный цветами, вдруг безо всякого предупреждения увидел океан. Ему казалось, что широкий пустырь никогда не кончится, что по этому бесконечному торфяному болоту можно дойти до линии горизонта. Внезапное открытие, что горизонт находится где-то далеко в море, стало для него полной неожиданностью. Перед глазами Гранта расстилался Атлантический океан, если не прекрасный, то, во всяком случае, впечатляющий простотой и бесконечностью. Грязная зеленая вода обрушивалась на берег грязными волнами и разливалась в блеске озлобленной вспененной белизны. Во всю даль влево и вправо были видны только длинные гребни волн и светлые дюны. Весь мир состоял исключительно из зеленых вспененных волн и песка.

Он стоял, всматриваясь в океан, и вдруг осознал, что ближайшей сушей перед ним является Америка. Такого необыкновенного чувства ничтожества, порожденного контактом с пространством без границ, он не знал с минуты, когда очень давно стоял на краю пустыни в Северной Африке.

Море появилось так неожиданно, а его громадность и неистовство были так ошеломляющи, что прошло много времени, прежде чем Грант осознал, что именно здесь находятся эти пески, которые привели его в марте на западный конец земли, эти поющие пески.

В тот день здесь ничего не пело, кроме ветра и океана. Вместе они создавали вагнеровский шум, действующий на человека просто физически. Мир был единым великим хаосом бурой зелени, белизны и дикого шума.

По белому мелкому песку он сошел на самый берег среди шума стихий, бушующих вокруг. Вблизи все ему показалось удивительно бессмысленным и нарушало неприятное впечатление от собственного ничтожества, возвращало чувство человечности и высоты. Грант повернулся спиной к океану, почти пренебрежительно, как будто имел дело с капризным ребенком. Его охватило чувство тепла и жизни, он осознал себя существом, владеющим собой и очень разумным. Грант отправился в обратный путь, абсурдно и экстравагантно счастливый оттого, что является человеком и живет. Когда он повернулся спиной к соленому ветру, воздух с суши пахнул мягко и тепло. Это было как открытие двери дома. Грант пошел через поросшую травой равнину даже не оглянувшись. Порывы ветра гнали его вдоль раскинувшихся болот, но они уже не веяли ему в лицо и не были солеными. Ноздри были полны родного запаха влажной земли, запаха растений. Грант был счастлив.

Когда он наконец сошел вниз к порту и посмотрел на холм, скрытый во мгле, то решил пойти туда завтра.

Грант вернулся в гостиницу голодный как волк. На ужин он получил два блюда местного изготовления. Одним была тарелка сконов Кэти-Энн, а вторым — лакомство, известное ему с детства, — жареные ломтики картофеля, которые решительно улучшили вкус холодной говядины, главного блюда ужина. Когда он ел первое блюдо, то все время чувствовал какой-то запах, еще более связанный с воспоминанием детства, проведенного в Стратспейе, чем картофель, запах слабый и вместе с тем выразительный, дразнящий память. Только когда он разрезал один из блинов Кэти-Энн, то понял: блин был желтым от соды и совсем невкусным. С чувством благодарности к Кэти-Энн за пробуждение воспоминаний (кучи желтых содовых блинов на столе в кухне на ферме о. Тир-нан-Ог!) он закопал два блина в пепле камина и протянул руку за хлебом из Глазго.

В эту ночь он заснул, не глядя на обои и не думая о закрытом окне.

Глава VII

На следующее утро Грант столкнулся на почте с пастором Мак-Кеем и убедился, что ему удается очень счастливо разделять симпатии. Пастор Мак-Кей как раз шел в порт, чтобы узнать, захочет ли команда шведского рыболовного судна, которое недавно прибыло, участвовать в воскресной службе. В порту также был, как его проинформировали, какой-то голландский корабль, не исключено, что экипаж его также пресвитерианского вероисповедания. Если бы они были склонны прийти, то он прочитал бы для них проповедь на английском. Пастор выразил Гранту сочувствие по поводу погоды. Пора была немного ранняя для Островов, но, конечно, нужно брать отпуск тогда, когда дают.

— Вы, наверное, учитель, господин Грант?

— Нет, я — государственный служащий.

Это был его постоянный ответ на вопросы, касающиеся профессии. Как правило, люди готовы признать государственного служащего человеческим существом, но полицейского — никогда. Полицейский-это только некоторое существо с серебряными пуговицами и блокнотом.

— Вы тут впервые, поэтому и представить не можете, как прекрасны Гебриды в июне. День за днем небо без единой тучки, воздух так нагрет, что мир просто танцует перед глазами, а миражи такие же удивительные, как в пустыне.

— Вы были в Северной Африке?

— О да, в Шотландской дивизии. Но тут, поверьте, я видел через окно приходского дома больше удивительных явлений, чем там, между Аламейном и Триполи. Я видел, что этот морской маяк просто висел в воздухе высоко над землей. Видел, как та гора принимала форму громадного гриба, а уж приморские скалы, о, эти высокие скальные столбы могут быть такими легкими и прозрачными, словно они двигаются в танце.

Заинтересованный тем, что услышал, Грант слушал дальнейшие выводы пастора. Когда они расставались около «Анни Лоефгист» из Гетеборга, пастор выразил надежду, что увидит Гранта вечером на кеилид. Весь остров придет, и можно будет послушать прекрасное пение.

Когда Грант спросил хозяина гостиницы, в чем заключается кеилид и где он будет проходить, господин Тодд объяснил, что это будет, как обычно, смесь пения и декламации, а в конце танцы. Проходит это обычно в единственном приспособленном для подобных целей месте, в Перегрин-холл.

— Почему Перегрин?

— По фамилии основательницы. Госпожа Перегрин всегда приезжала сюда на лето, а поскольку она была страстной пропагандисткой народных промыслов острова и теории самообеспечения жителей, то построила большой, прекрасный зал с огромными окнами и верхним освещением, чтобы у людей было где ткать домашнее полотно, не портя себе зрения в темных каморках. Она объясняла людям, что им следует объединиться и популяризировать твиды Кладда, чтобы они стали известны так же, как, например, твиды Харрис. Бедняжка, ей следовало бы пожалеть сил и денег. Ни один житель острова не сделает даже шагу из дома, хотя бы ему грозило ослепнуть в своей каморке. Но зал оказался очень подходящим для собраний. Может, вы туда заглянете вечером?

Грант обещал, что придет, и остаток дня посвятил покорению единственной местной вершины.

Туман исчез, хоть ветер был еще очень влажный. По мере того, как Грант поднимался, внизу перед ним открывалось море. Тут и там одинокой чертой, неестественно прямой в этом естественном пейзаже, вырисовывался след корабля.

Когда он дошел до вершины, то весь мир Гебридов оказался у его ног. Он сел и охватил взглядом эту водную пустыню. Она показалась ему абсолютом безнадежности, миром, наполовину выступающим из хаоса, бесформенным и пустым. Когда он смотрел на Кладда сверху, трудно было решить, что это: земля, полная озер, или же море, полное островов, так перемешались между собой суша и вода. Это был край, созданный исключительно для диких гусей и тюленей.

Но все же ему было хорошо там наверху. Он наблюдал изменяющуюся игру фиолетового, серого и зеленого цветов на поверхности океана, морских птиц, беспокойно крутившихся над его головой. Он думал о миражах пастора и о танцующих скалах. Он думал о «Би-семь» потому что, в сущности, мысль о нем не покидала его ни на минуту. Этот мир и принадлежал «Би-семь»: поющие пески, говорящие звери, ходящие камни, ручьи, которые не текли. Зачем «Би-семь» сюда собирался? Просто чтобы увидеть, как и Грант?

Короткое путешествие с маленьким чемоданчиком… С какой целью? Или чтобы с КЕМ-ТО увидеться или чтобы ЧТО-ТО увидеть? Раз до сих пор никто его не искал, то возможность встречи отпадает. Значит, он ехал сюда, чтобы что-то увидеть. Можно осматривать разные вещи, но если кто-то пишет стихи в дороге, то это стихотворение наверняка является каким-то указателем.

Что связывало «Би-семь» с этим понурым краем? Может, он прочитал слишком много книг Х.Г.Ф. Пинх-Максвела и ему подобных? Или он забыл, что серебристые пески, полевые цветы, сапфировое море были сезонным явлением?

С единственной вершины на Кладда Грант послал вздох благодарности пассажиру «Би-семь». Если бы не этот человек, то он не сидел бы тут счастливый как король, возрожденный и полностью владеющий собой. Он чувствовал себя кем-то более значительным, чём союзником «Би-семь» — он чувствовал себя его должником.

Когда Грант поднялся с тихого места, которое отысскал, на него внезапно налетел порыв ветра.

— Как долго может продолжаться такая буря? — спросил он хозяина гостиницы, когда вечером после ужина они вместе шли на кеилид, борясь в темноте с ветром.

— Самое меньшее три дня, — ответил Тодд. — Но обычно дольше. Прошлую зиму бушевало целый месяц подряд. Человек так привыкает к буре, что, когда она временами утихает, чувствует себя внезапно оглохшим. Назад я советовал бы вам лететь самолетом. Не стоит переплывать пролив в такую погоду. Все теперь больше летают, даже старики, которые никогда не видели поезда. А самолеты они считают нормальной вещью.

Грант в душе признавал его правоту. Если бы он подождал еще несколько дней, оставил себе немного времени, чтобы привыкнуть к вернувшемуся равновесию, то мог бы рассматривать путешествие на самолете как своеобразный тест. Это будет очень трудный тест, самый трудный из всех. Для каждого, страдающего клаустрофобией, перспектива оказаться закрытым в тесной коробке и поднятым в воздух является кошмаром. Если он пройдет это испытание успешно, то может считать себя вылечившимся. Он снова будет человеком. Но нужно немного подождать, еще слишком рано для такой трудной проверки.

Когда они дошли до Перегрин-холл, выступления шли уже минут двадцать. Они стали около входа рядом с островитянами. Женщины и старики занимали сидячие места. За исключением первого ряда, где сидели важные персоны — Дункан Тавиш, купец и некоронованный король Кладда, обе Церкви и несколько менее знатных людей, мужская половина населения подпирала стены и толкалась при входе. Публика была необычайно космополитична, как заметил Грант. Шведы и голландцы пришли все, а тут и там был слышен абердинский диалект.

Какая-то девушка пела нежным сопрано. Голос у нее был милый и сердечный, но без выражения, звучал как мелодия, исполняемая на флейте. После нее выступил очень уверенный в себе юноша, встреченный овацией, которую он принял так гордо, что просто смех брал, надувался, как павлин. Он был, наверное, любимцем шотландцев и, по-видимому, чаще выступал на эстраде, чем работал на собственном заброшенном дворе. Он пел суровым тенором бодрую песенку, и ему громко аплодировали.

Потом выступила еще одна певица и исполнила очередную песню бесцветным контральто, а после нее какой-то мужчина рассказал юмореску. Грант не знал гэльского и за исключением пары слов, которым он научился в детстве от стариков в Стратспейе, понимал не больше, чем если бы слушал итальянский или тамильский. Выступления очень понравились публике, в то время как Грант скучал. Если песни, которые он слышал, были «собираемы» любителями народного искусства Гебридов, то, наверное, этот труд был напрасным. Немногие настоящие песни полетели в мир на собственных крыльях, как любое оригинальное произведение искусства, эти же жалкие имитации лучше бы умерли собственной смертью.

В течение всего концерта в глубине зала продолжалось беспрестанное движение, мужчины входили и выходили, и Грант принимал это как незаметный аккомпанемент до минуты, когда кто-то взял его за плечо и шепнул на ухо: «Может, вы хотите выпить глоток?» Он понял, что остров желает угостить его продуктом, который труднее всего достать, Нельзя было отказать, он поблагодарил своего благожелателя и вышел за ним в темноту. С подветренной стороны дома представительное мужское меньшинство острова стояло у стены в блаженном молчании… Кто-то вложил Гранту в руку плоскую поллитровку.

— Ваше здоровье! — сказал он и выпил. Чья-то рука отобрала у него бутылку, а голос выразил ему взаимное пожелание здоровья, после чего Грант вместе с незнакомым другом вернулся в освещенный зал. Вскоре он увидел, что кто-то украдкой толкает Тодда и он также выходит в темноту. «Подобное не может произойти нигде больше, — подумал Грант. — Разве что в Штатах во время сухого закона. Ничего удивительного, что при воспоминании о виски у шотландца появляется глупая и немного фальшивая улыбка. (За исключением Стратспея, где виски гонят. Там ставят бутылку в центр стола так же естественно, как в Англии, только, может, с легкой гордостью.) Ничего удивительного, что они считают стаканчик виски вполне мужским, если не дерзким поступком. Это понимающее прищуривание глаз, с которым почти каждый шотландец говорит о виски, является следствием наследственного обременения традициями запрета, церковного или государственного».

Разогретый глотком из плоской бутылки Грант снисходительно слушал выступление Дункана Тавиша по-гэльски. Тот объявил о выступлении гостя, прибывшего издалека, чтобы с ними встретиться, гостя, который не нуждается ни в какой рекомендации и заслуги которого говорят сами за себя (несмотря на это, Дункан говорил о них очень много). Грант недослышал гэльской фамилии гостя, но заметил, что мужчины начали пробиваться внутрь, услышав аплодисменты. Возможно, объявленный выступающий был главным событием вечера, или же просто закончилось виски.

Грант с ленивым интересом наблюдал, как из первого ряда поднимается небольшая фигура, взбирается на эстраду и становится посередине.

Это был Маленький Арчи.

Здесь, на Кладда, Маленький Арчи выглядел еще чуднее, чем в вересковых зарослях в Клюне, его фигура была тут значительно более не на месте, а попугаичьи цвета еще более ярки. На острове не носили кильтов. Среди мужчин, одетых в костюмы из грубой домотканой материи скромных цветов, Арчи напоминал национальную куклу. Без лихого берета он казался неодетым, как полицейский без шлема. Редкие волосы тоненькими прядями мастерски прикрывали большую лысину.

Тем не менее публика приветствовала его так, что за исключением королевской семьи никто, наверное, не мог рассчитывать на такой же горячий прием. Даже если принять во внимание эффект выпивки в темноте, этот факт удивлял, потому что после первых же слов Арчи сразу же воцарилось одобрительное молчание. Грант с интересом присматривался к слушателям. Он помнил, что Белла, родом с Левиса, не хотела иметь дела с этим прозелитом, входящим через кухонную дверь, а мнение Пата Ранкина о нем не пропустила бы цензура. Но что же думали об Арчи эти островитяне, отрезанные от мира, — невинные, смелые и эгоистичные? Ничто не в состоянии перетянуть их на сторону другой власти, потому что никто, в сущности, ими по-настоящему никогда не управлял. По их понятиям, государство существует для того, чтобы иметь от него пользу и выкручиваться от обязанностей. Однако же их сепаратизм можно легко использовать для пропагандирования враждебных настроений, а их оппортунизм привлекать, искушая выгодами. Маленький Арчи не казался жалким нулем, как на Лохан-Ду. На Кладда он являлся потенциальной силой. На Кладда и соседних островах были базы для подводных лодок, контактные пункты, аэродромы, патрульные базы. Что островитяне думали о Гилеасбиге Мак-а-Брюитаине и его идеях? Грант много бы дал, чтобы увидеть теперь их лица.

Целые полчаса Маленький Арчи говорил тоненьким, гневным голосом, со страстью и без перерыва, а публика слушала в молчании. Наконец Грант, бросив взгляд на ряды стульев перед собой, почувствовал, что они как будто менее заполнены, чем в начале вечера, и это показалось ему так неправдоподобно, что он переключил свое внимание с Арчи на зал. В переходе между пятым и шестым рядом Грант заметил небольшое движение и, следуя за ним взглядом, дошел до конца ряда. Тут движение остановилось и материализовалось в фигуре Кэти-Энн. Не вызывая замешательства и не спуская внимательных глаз с оратора, Кэти-Энн пробралась между мужчинами и исчезла за дверью.

Грант наблюдал за залом дальше и через минуту убедился, что процесс исхода не прекратился, охватывая не только сидящую публику, но и мужчин, стоящих у стен. Зрители незаметно уходили под самым носом у Арчи. Это было так удивительно — деревенская публика выдерживает всегда до самого конца, как бы ей ни было скучно, — что Грант спросил шепотом Тодда:

— Почему они выходят?

— Они идут на балет.

— НА БАЛЕТ?

— По телевизору. Это самое большое удовольствие для них. Все остальное, что показывают по телевизору, им известно — театр, пение и так далее. Но балет — это что-то такое, чего они никогда еще не видели. От этого они не откажутся ни за что… Что вы видите в этом забавного?

Не страсть островитян к балету вызвала улыбку Гранта. Его обрадовало пренебрежение к Арчи. Бедный Арчи. Бедный.

Арчи, побежденный при помощи антраша и плиэ.

— Уже не вернутся?

— Вернутся на танцы.

И действительно, вернулись все до одного. Весь остров без исключения участвовал в танцах: старшие сидели вдоль стен, молодые танцевали и покрикивали так, что трясся весь дом. Это был танец менее темпераментный, менее очаровательный, чем те, что Грант видел на материке. Для горных танцев нужен был кильт и мягкие ботинки на деревянной подошве, в которых танцор пляшет как пламя среди мечей. Островные танцы очень походили на ирландские, на их грустную неподвижность, из которой исключены только ноги. В них нет тех спонтанных радостей жизни, наполняющих танцора до самых кончиков пальцев поднятых рук. Но даже если этим танцам не хватало очарования и радости, то было в их фигурах и притоптывании какое-то здоровое, искреннее веселье. В зале могло поместиться одновременно несколько групп по четыре пары, и вскоре все, включая шведов и голландцев, были втянуты в эту оргию плясок. «Тут бы пригодился военный оркестр», — думал Грант, отдавая Кэти-Энн в объятья восхищенного шведа. Ветер свистел за окнами, танцоры покрикивали, пианист стучал по клавиатуре, и все чудесно веселились. Включая Алана Гранта.

На обратном пути он боролся с безжалостным вихрем, хлещущим ледяным дождем, а дома упал на кровать, пьяный от движения и свежего воздуха. Это был чудесный день.

Это был также полезный день. Он нашел «воронов» Арчи Броуна, у него будет ответ для Теда Ханны, когда он вернется в Лондон.

В этот вечер Грант не почувствовал беспокойства от вида закрытого окна. Он вообще о нем забыл, был просто доволен, что окно закрыто, поскольку думал так, как и все жители острова — окно должно защищать от непогоды.

Грант завернулся в свое стеганое гнездо, безопасное убежище от ветра и дождя, и заснул глубоким сном без сновидений.

Глава VIII

Арчи выехал на следующее утро «первым же кораблем», чтобы нести свет в другие темные уголки архипелага. Оказалось, что он пользовался гостеприимством пастора Мак-Кея. Грант размышлял, что сказал бы этот безупречный капеллан шотландского полка, если бы знал, кого он принимает под своей крышей. Разве что и преподобный Мак-Кей страдал той же самой болезнью, что и Арчи Броун.

Поразмыслив, Грант решил, что вряд ли. Пастор обладал всей возможной властью, о какой только может мечтать смертный человек. Каждое воскресное утро служило удовлетворению его тщеславия; он объездил значительную часть мира, знал, что такое жизнь, и смерть, и человеческая душа перед лицом потустороннего мира. Скорее всего стремление к тайным почестям было ему чуждым. Он просто оказал гостеприимство шотландской знаменитости. Ибо в такой небольшой стране, как Шотландия, Арчи числился в знаменитостях, и пастор, несомненно, был рад, что может принять его у себя.

Так что Грант имел этот остров в полном своем распоряжении и в сопровождении буйствующего ветра обошел вдоль и поперек свое угрюмое королевство. Это несколько напоминало прогулку с непослушным псом, который сшибает хозяина с ног, бегая за ним по узкой тропинке, чуть ли не опрокидывает его, прыгая ему на плечи в экстазе радости, и все время сбивает его с выбранного направления. Вечера он проводил у камина, слушая воспоминания Тодда о тех временах, когда тот был хозяином трактира в Нижней Шотландии. У него был волчий аппетит, он заметно прибавил в весе, засыпал тотчас же, как только его голова касалась подушки, и не просыпался до самого утра. Под конец пятого дня он готов был скорее вынести сто перелетов на самолете, чем оставаться еще двенадцать часов на острове.

Так что на шестое утро он оказался на белом пляже, ожидая самолет, который должен был забрать его по дороге в Сторноуэй. Легкое беспокойство где-то в глубине души вместо того мучительного страха, которого он ожидал, не портило ему настроения. Вместе с Тоддом, чемоданом, стоящим между ними на песке, и автомобилем отеля, оставленным выше, на лугу, где кончалась дорога, — единственным автомобилем на острове и единственным в своем роде во всем мире — они представляли собой четыре маленьких пятнышка в светлом пространстве.

Гранту пришло в голову, что его полет на большой птице, которая случайно сядет на этот пляж на краю света, будет, наверное, ближе всего первобытному представлению человека о полете.

Большая птица села на песок и покатилась к ожидающим. На мгновенье Гранта охватила паника. Самолет был как-никак гробом, тесной, закрытой мышеловкой. Но непривычная обстановка быстро разрядила напряжение. В больничной чистоте аэропорта, где человека ведут и подгоняют, паника могла бы взять верх, но здесь открытое пространство пляжа, пилот, непринужденно треплющий языком с Тоддом, стоя на самой верхней ступени трапа, крик чаек и запах моря все вместе создавали атмосферу совершенной свободы, лишенной какого-либо принуждения. Так что, когда пришел миг отлета, он встал на последнюю ступень трапа лишь с легким ускорением пульса и, прежде чем смог проанализировать свою реакцию на закрытие двери, его внимание привлекло кое-что более интересное: перед ним, напротив от выхода, сидел Малютка Арчи.

Малютка Арчи выглядел так, будто его только что вытащили из постели, причем в изрядной спешке. Беспорядок в его одежде еще более подчеркивал маскарадное впечатление. Он поприветствовал Гранта, как старого приятеля, любезно поговорил с ним на тему его незнания Островов, порекомендовал ему гэльский в качестве языка, который стоит выучить, и наконец устроился подремать. Грант искоса приглядывался к нему.

— Что за каналья, — думал он. — Что за подлая, наглая каналья.

Арчи спал с открытым ртом. Пряди темных волос уже не закрывали лысины, колени под мохнатыми яркими гетрами напоминали анатомические препараты. Это были не колени, а «коленные суставы». Особенно интересным было очертание большой берцовой кости.

Наглый, высокомерный подонок. У него была профессия, которая приносила ему кусок хлеба, профессия, которая обеспечивала ему какое-то положение в обществе, доставляла удовлетворение. Но этого было слишком мало. Ему хотелось света юпитеров. Безразлично, кто за него платит, лишь бы он мог в нем нежиться.

Грант все еще размышлял о главной роли тщеславия в качестве причины многих преступлений, когда внизу показался геометрический узор, как японский цветок, распускающийся в воде. Ради него он бросил свои психологические размышления и тогда понял, что самолет уже описывает круг над аэродромом на твердой земле. Он даже не заметил, как путешествие кончилось.

Он стоял на взлетном поле, представляя, что бы случилось, если бы в эту минуту он на радостях сплясал военный танец. Ему хотелось петь и скакать вокруг аэропорта, как ребенку, получившему первую в своей жизни лошадку на колесиках. Мгновенье спустя он остыл, подошел к телефонной будке и позвонил Томми, чтобы тот приехал за ним, если может, часа через два в отель «Каледониен» в Скооне. Томми ответил, что может и что приедет. Еда в ресторане аэропорта нравилась ему, как никогда. За соседним столиком кто-то громко жаловался на паршивую кухню, но, разумеется, тот человек не родился заново после пяти месяцев ада и семи дней стряпни Кэти-Энн.

Когда Томми вошел в холл отеля «Каледониен», его небольшое круглое лицо казалось еще симпатичнее и круглее, чем обыкновенно.

Ветра не было, даже ни малейшего дуновения.

Мир был прекрасен.

— Было бы ужасно, — подумал Грант, — если бы в машине Томми оказалось, что прежние страхи вернулись. Быть может, они только ждут, жадно облизываясь, чтобы на него наброситься.

Но ничего подобного не случилось. Просто они с Томми ехали на машине в обычной, приятной, спокойной обстановке. Окрестности были гораздо более зеленые, чем девять дней назад, а свет послеполуденного солнца положил на спокойные поля свои длинные, золотые пальцы.

— Как прошли торжества в Мойморе? — спросил Грант. — Что с букетом?

— Господи Иисусе! — сказал Томми, делая вид, что вытирает пот со лба.

— Разве он его не вручил?

— Если тот факт, что он позволил ей его взять, ты назовешь вручением, то с технической точки зрения можно сказать, что вручил. Он подал ей букет вместе с небольшой речью, которую сам составил.

— Что он сказал?

— Думаю, он приготовил для себя эту увертку, когда нам удалось внушить ему, что Зоя Кенталлен — это что-то вроде бунтовщицы. Что, впрочем, было идеей Лоры, а не моей. Во всяком случае, когда она наклонилась, чтобы взять у него этот букетик гвоздик, — она очень высока ростом, — он отвел букет в сторону от ее руки и сказал решительным тоном: «Я даю вам эти цветы лишь потому, что вы тоже революционерка». Она приняла это не моргнув глазом и сказала: «Да, конечно, спасибо тебе большое», хотя и не имела ни малейшего представления, о чем идет речь. Кстати говоря, она всецело завладела его сердцем.

— Каким образом?

— Старым, безотказным, женским. Парень пал жертвой первой любви.

Грант подумал, что стоило бы посмотреть на этот феномен.

Клюн тихо лежало в своем зеленом гнезде, а Грант возвращался с триумфом, как после победной битвы. В прошлый раз он ехал по этой песчаной дороге, как невольник. Он поехал искать «Би-семь», а нашел себя.

Лора вышла на порог дома, чтобы их поприветствовать.

— Алан, ты не подрабатываешь на стороне букмекерством? — спросила она.

— Нет, а что такое?

— Ты не автор справочника для влюбленных?

— Нет.

— А то госпожа Мэр говорила, что тебя ждет целый мешок писем.

— Ох! Откуда госпожа Мэр знает, что это для меня?

— Она сказала, что ты единственный А. Грант во всем округе. Надеюсь, это не связано с брачным объявлением?

— Нет, речь идет о кое-какой незначительной информации, — объяснил он, направляясь с нею в гостиную.

В ранних сумерках комната была полна отблесками огня и движеньем теней. Грант, убежденный, что комната пуста, лишь через секунду заметил, что кто-то сидит в большом кресле возле камина. Это была женщина, такая стройная и хрупкая, что она производила впечатление такое же смутное, как и тени. Ему даже пришлось приглядеться повнимательнее, чтобы убедиться, что зрение не обманывает его.

— Это леди Кенталлен, — услышал он за собой голос Лоры. — Зоя приехала к нам на пару дней на рыбалку.

Леди Кенталлен наклонилась вперед, подав Гранту руку. Она показалась ему молодой девушкой.

— Добрый вечер, — сказала она. — Лора утверждает, что вы не любите, когда к вам обращаются «инспектор».

— Да, разумеется. «Инспектор» в частной жизни звучит мрачно.

— И немного нереально, — прибавила она своим нежным голосом. — Как в детективных романах.

— Вот именно. Каждый ждет, что сейчас его спросят, где он был в критический момент вечером такого-то дня.

Возможно ли, что эта девчушка может быть матерью трёх сыновей, один из которых уже кончил школу?

— У вас уже были какие-нибудь успехи на поприще рыболовства?

— Сегодня я поймала прекрасного лосося-одногодка. Вы его получите на ужин.

Она обладала тем типом красоты, что позволяет гладко причесывать волосы, с пробором посередине. Небольшая, темноволосая голова на длинной, прелестной шее.

Внезапно ему припомнилась свежепокрашенная комната. Так, значит, ее выкрасили для Зои Кенталлен, а не для свежей кандидатки в его жены. Что за облегчение! Принимать парад избранниц Лоры было достаточно обременительно, а если бы одной из них довелось поселиться под той же самой крышей, то это, мягко говоря, уже было бы слишком большим счастьем.

— Поезд из Обана, как видно, наконец-то один раз пришел вовремя, — сказала Лора, комментируя раннее возвращение Гранта.

— Алан вернулся на самолете, — сказал мимоходом Томми, вкладывая в огонь еще одно полено и не осознавая важность этой информации.

Грант посмотрел на Лору и увидал, как ее лицо радостно проясняется. Она повернула голову, ища его среди теней, встретила его взгляд и улыбнулась. Значит, она приняла это так близко к сердцу. Любимая Куколка. Любимая, добрая и заботливая Куколка.

Они начали разговор об Островах. Томми рассказал анекдот о человеке, у которого ветер сдул шляпу, когда он садился на корабль на острове Барра, и который нашел свой головной убор уже поджидающим его на пирсе Маллейга. Лора шутила на тему невозможности договориться на языке, в котором нет ни одного слова старше чем в двести лет, и составила рапорт о дорожно-транспортном происшествии (бла-бла велосипед бла-бла вираж бла-бла тормоза бла-бла грузовик бла-бла скорая помощь бла-бла носилки бла-бла укол бла-бла больница бла-бла термометр бла-бла хризантемы, фрезии, герберы, нарциссы, гвоздики…). Зоя провела детство на Островах и умела интересно рассказать о браконьерской ловле лососей. Это искусство, которому научил ее местный талант под самым носом инспекции.

Грант с удовольствием убедился, что присутствие гостьи ничем не нарушает семейную атмосферу Клюн. Казалось, что Зоя совершенно не осознает своей красоты и не ждет никаких почестей. Гранта совершенно не удивляло, что она «всецело завладела сердцем» Пата.

Когда он оказался в своей комнате и закрыл дверь, то вспомнил про мешок писем, ждущих его на почте в Мойморе. Целый мешок. Что ж, в конце концов в этом не было ничего удивительного. Благодаря работе в Отделе расследования уголовных преступлений он познакомился с особым сортом людей, таких, что полностью отдают свои силы исключительно письмам: в газеты, незнакомцам, писателям, в муниципальный совет, в полицию. Семь восьмых мешка окажется продукцией любителей писать письма.

Но остается еще одна восьмая.

Что она принесет?

На следующее утро он увидел подругу Лоры, когда она готовила свое снаряжение к вылазке на реку. Его мучило искушение пойти вместе с ней. И все же победило любопытство: что же содержит мешок с письмами? Леди Кенталлен исчезла, не доставив хлопот, спокойная, самостоятельная, ненавязчивая, и Грант, глядя на ее удаляющуюся фигуру, подумал, что она скорее производит впечатление подрастающего мальчишки, чем будущей бабушки. На ней были очень элегантные брюки и очень потрепанная старая ветровка. Грант поделился с Томми наблюдением, что Зоя — это одна из немногих женщин, что на самом деле хорошо выглядят в брюках.

— Это единственная в мире женщина, — добавил Томми, — которая хорошо выглядит в водерах.

Так что Грант направился на почту в Моймор.

Госпожа Мэр выразила надежду, что у Гранта есть секретарша, и пожертвовала ему нож для разрезания конвертов. Это был тоненький серебряный предметик, очень потертый, с аметистовым цветком чертополоха.

Грант отказывался принять нож, утверждал, что ему неловко принимать подарки от незнакомых дам, но дама сказала:

— Прошу вас, этот нож у меня уже двадцать пять лет. В те времена люди еще умели читать. Теперь они только смотрят и слушают. Вы первый человек, которому необходим нож для разрезания конвертов. Мне даже кажется, что когда вы откроете все письма из этого мешка, то вам понадобится нечто большее, чем нож для разрезания бумаги. Так или иначе, мне в первый раз попадается целый мешок писем, адресованных одному человеку, и мне хотелось бы как-нибудь отметить этот случай. Поэтому примите эту мелочь.

Он принял нож с выражениями благодарности, забросил мешок в машину и тронулся в обратный путь до Клюн.

— Мешок — это собственность почты! — крикнула вслед ему госпожа Мэр. — Не забудьте привезти его назад!

Он занес мешок в свою комнату и вычистил ножик просто-таки до блеска, потом высыпал содержимое мешка на пол и всунул нож в первый попавшийся конверт. Женщина, написавшая первое письмо, возмущалась, что Грант осмелился опубликовать вышедшие из глубины ее сердца стихи, которые она весной 1911 года собственноручно написала, вдохновленная сопровождающим ее духом, Азулем. Видя, что ее бесценные стихи так грубо выставлены на публичное обозрение, она чувствует себя так, будто с нее сорвали одежду на глазах у толпы. Тринадцать следующих авторов признавались в авторстве уже без вдохновения, ниспосланного духом, и спрашивали, сколько они за это получат. Пять человек прислало пять разных дополнений к этим стихам, кое-что говорящих о личностях авторов. Три письма обвиняли Гранта в кощунстве, а семь признали в этих стихах плагиат из Апокалипсиса. Кто-то написал: «Старик, спасибо тебе за то, что ты скрасил мне вечер, как там клюет на Турли в этом году?» В одном из писем его отсылали к апокрифам, в других — к сказкам из «Тысячи и одной ночи», к Райдеру Хаггарду, к теософии, к Большому Каньону, а пять человек — к различным местам Центральной и Южной Америки. Еще он получил девять разных советов для алкоголиков и двадцать две листовки на тему каких-то тайных культов. Два автора предлагали ему подписку на литературные журналы, а один предлагал дать Гранту урок писания стихов, приносящих доход. Кто-то написал: «Если вы тот А. Грант, с которым я пересидел сезон муссонов в Бишампуре, то даю свой нынешний адрес». Какая-то дама писала без обиняков: «Если ты тот А. Грант, с которым я провела ночь в отеле в Амалфи, то сердечно тебя поздравляю. Мне хотелось бы, чтобы мой муж был такой же симпатичный». Было также одно письмо с информацией на тему товарищества Клана Грантов, девять писем непристойных, три неразборчивых. Всего сто семнадцать писем. Больше всего удовольствия доставил ему следующий текст: «Я расшифровал тебя, ты проклятый предатель, я сейчас же посылаю донос в контрразведку».

Ни одно из этих писем не представляло для него ценности.

По существу, он был готов к этому. Он стрелял вслепую.

По крайней мере он немного позабавился. Теперь, до самого конца отпуска, он уже сможет спокойно заняться удочкой. Интересно, как долго Зоя Кенталлен останется в Клюн?

Зоя взяла с собой бутерброды и не вернулась на ленч, но пополудни Грант пошел с удочкой вниз по реке. Зоя, должно быть, прошла уже всю трассу вдоль течения Клюн, но, может быть, она не знала его столь хорошо, как он. Быть может, ей пригодится деликатный совет. Разумеется, он не пошел вниз по реке исключительно для того, чтобы встретить Зою, он просто хотел немного поудить, но ведь прежде следовало бы узнать, какие воды Зоя уже опустошила. А если уж он ее встретит, то ведь будет неприлично, если он просто помашет ей рукой И пойдет себе дальше.

Разумеется, он не пошел дальше. Он сидел на берегу и смотрел, как Зоя забрасывает следующую приманку для большого лосося, которого она уже час как пыталась различными способами приманить.

— Он просто издевается надо мной, — сказала она. — Это уже личные счеты между нами. — Она управлялась с удочкой с непринужденностью человека, с детства ходящего на рыбалку, почти что рассеянно, как Лора. Грант наблюдал за ней с удовольствием. Через час он острогой помог ей вытащить рыбу. Теперь они сидели вместе на траве и ели бутерброды. Она расспрашивала о его работе, не относясь к ней как к чему-то сенсационному. Точно так же она разговаривала бы с архитектором или машинистом железной дороги. Она рассказывала о своих трех мальчишках и о их планах на будущее. Ее простота была абсолютно искренней, а непринужденность — совершенна детской.

— Найджел заболеет от зависти, когда узнает, что я была на Турли с удочкой. — Она сказала это так, как говорит девочка о своем брате. Это служило иллюстрацией к ее отношениям с сыновьями.

Впереди у них было еще несколько долгих часов дня, но никого из них рыбалка больше не интересовала. Они сидели, смотрели на темную воду и разговаривали. Грант старался припомнить, был ли он знаком с кем-нибудь, похожим на Зою, но безрезультатно. Ни в одной из красивых женщин, с которыми он был когда-то знаком, не было ничего похожего на заколдованную принцессу, на ее манеру держаться и на ее вечную молодость. «Как если бы она случайно попала сюда из Тир-нан-Ог, — подумал он. — Трудно поверить, что она, наверное, в том же возрасте, что и Лора».

— Вы хорошо были знакомы с Лорой в школе?

— Мы не были сердечными подругами. Я питала к ней огромное почтение.

— Почтение? К Лоре?

— Да. Знаете, она была очень умна, а я не могла сосчитать до трех.

Поскольку контраст между внешностью феи из сказки Андерсена и здравым смыслом составлял в глазах Гранта одну из составляющих очарования Зои, он пришел к выводу, что Зоя преувеличивает.

— Мы все можем считать, что нам очень посчастливилось, вам, Лоре и мне, что наше детство прошло в шотландских горах, — сказала она, когда они вели разговор о ее рыболовном опыте. — Это, по моему мнению, что-то такое, что должно быть у каждого ребенка: прекрасная страна его детских лет. После смерти Дэвида, моего мужа, меня уговаривали, чтобы я продала Кенталлен. У нас никогда не было слишком много денег, а налог на наследство поглотил те средства, что еще позволяли кое-как содержать этот дом. Но я хотела сохранить его, по крайней мере на тот срок, пока Найджел, Тимми и Чарлз не вырастут. Им будет тяжело расстаться с Кенталленом, но им по крайней мере останутся воспоминания о счастливом детстве в прекрасной Шотландии.

Грант наблюдал, как Зоя со старательностью любящего порядок ребенка ловко укладывает снаряжение, и подумал, что повторный брак наверняка был бы для нее хорошим выходом. Взять хотя бы Вест-Энд, так хорошо ему знакомый и так и кишащий элегантными мужчинами в сверкающих автомобилях, для которых содержать Кенталлен было бы столь же легко, как заботиться о японском садике в одной из комнат своей квартиры. Сложность была, скорее всего, в том, что в мире Зои Кенталлен деньги не были ни рекомендацией, ни отпущением грехов.

Весеннее солнце заходило. Небо стало прозрачным. Горы ушли и легли спать, как когда-то сказала Лора, еще будучи ребенком, выразив в нескольких простых словах все настроение погожего вечера, предрекающего, что завтра будет такой же замечательный день.

— Должно быть, уже пора идти, — сказала Зоя.

Собирая свое и ее снаряжение, Грант подумал, что в сегодняшнем дне на Турли было больше очарования и волшебства, чем на всех так широко разрекламированных островах Атлантики.

— Вы любите свою работу, правда? — спросила она, когда они шли в гору, к Клюн. — Лора мне говорила, что если бы вы захотели, то уже давно могли бы уйти на пенсию.

— Да, — ответил он, несколько застигнутый врасплох. — Должно быть, и в самом деле мог бы. Сестра моей матери оставила мне наследство. Она вышла замуж за кого-то такого, кто сделал себе состояние в Австралии, а своих детей у нее не было.

— Чем бы вы занялись, если бы ушли на пенсию?

— Не знаю. Я никогда не думал об этом.

Глава IX

И все же, ложась спать, он задумался об этом. Он не относился к этой мысли серьезно и делал это лишь для развлечения. Как бы это выглядело: уйти на пенсию? Уйти на пенсию, в то же время будучи достаточно молодым, чтобы начать что-то новое. А если что-то новое, то что, например? Быть может, завести овечью ферму, как Томми? Это бы было неплохо. Однако смогло ли бы чисто деревенское существование доставить ему удовольствие? Сомнительно. А если так, то чем еще мог бы он заняться?

Он забавлялся этой приятной мыслью, как новой игрушкой, пока не заснул. А утром следующего дня он взял ее с собой на реку. Наибольшее удовольствие в этой игре доставляла ему мысль о физиономии Брайса, читающего его рапорт об отставке. Как бы тот среагировал на известие, что он навсегда теряет своего лучшего сотрудника? Это была прекрасная мысль.

Он рыбачил в своем излюбленном месте, ниже висячего мостика, и вел разговор с Брайсом. Потому что это, разумеется, был разговор. Он не отказал бы себе в этом неописуемом удовольствии положить письменный рапорт на стол, перед самым носом Брайса; он положил бы его сам, собственноручно. Позднее началась бы беседа, доставляющая истинно великое удовлетворение, и наконец он вышел бы на улицу как свободный человек. Свободный… и что потом?

Потом быть собой, не ждать, пока кто-то тебе кивнет или тебя вызовет; делать вещи, которые он всегда хотел делать, но не обладал для этого временем. Например, он мог бы поднять парус и поплыть куда-нибудь далеко.

А может быть, жениться? У него было бы достаточно времени, чтобы делить с кем-нибудь жизнь. Чтобы любить и быть любимым.

В блаженном настроении он размышлял об этом еще час.

Ближе к полудню он почувствовал, что не один. Грант поднял глаза и увидел, что на мосту стоит мужчина и наблюдает за ним. Тот стоял в нескольких ярдах от берега и, поскольку мост не качался, должно быть, стоял там уже какое-то время. Мост был сплетен из канатов и выложен деревянными дощечками; он был такой легкий, что даже ветер мог шевельнуть его. Грант был благодарен пришельцу за то, что тот не пошел на середину моста и не принялся раскачивать его, распугивая рыбу по соседству.

Он с признательностью кивнул мужчине головой.

— Ваша фамилия Грант? — спросил мужчина.

После туманных высказываний людей с интеллектом, столь сложно организованным, что в их языке не было слова «нет», приятно было услыхать прямой вопрос, высказанный простым языком.

— Да, — ответил он и на мгновенье заколебался. Мужчина производил впечатление американца.

— Это вы тот тип, что дал объявление в газету?

Теперь уже не было сомнения, откуда взялся пришелец.

— Да.

Мужчина сдвинул шляпу на затылок и сказал с апатией в голосе:

— Ну ладно. Я думаю, что я тоже чокнутый, потому что иначе меня бы здесь не было.

Грант начал сматывать удочку.

— Не хотите ли спуститься сюда, вниз, господин?..

Мужчина сошел с моста и направился по берегу в его сторону. Он был довольно-таки молод, хорошо одет и производил неплохое впечатление.

— Меня зовут Каллен, — сказал он. — Тэд Каллен. Я пилот. Летаю по фрахту в ОКЭЛ. Знаете: Ориентал Коммершал Эйрлайнз Лимитед.

Говорят, что для того, чтобы летать в ОКЭЛ, достаточно свидетельства о рождении и отсутствия следов проказы. Но это преувеличение. Собственно говоря, это ложь. Чтобы летать в ОКЭЛ, надо быть хорошим пилотом. Когда сотрудник больших авиакомпаний совершает ошибку, он получает выговор. Когда он совершает ошибку в ОКЭЛ, вылетает на улицу. У ОКЭЛ неограниченные источники набора персонала. ОКЭЛ не интересуется образованием, цветом кожи, происхождением, манерами, национальностью или внешним видом, лишь бы только ты умел летать. Непременно умел летать. Грант посмотрел на Каллена с удвоенным интересом.

— Я прошу вас меня выслушать, господин Грант. Я знаю, что те слова в газете… я знаю, что они — это просто какая-то цитата, и вы хотите найти источник или что-то в этом роде. И я, разумеется, не могу этого сделать. Я никогда не был силен в литературе. Я вам ни в чем не пригожусь. Думаю, что как раз наоборот. Однако я очень обеспокоен. Я подумал, что даже такой выстрел вслепую стоит попробовать. Видите ли, именно эти слова в одну прекрасную ночь сказал Билл, когда был немного под газом, — Билл, это мой друг — и я подумал, что это, быть может, относится к какому-то месту. То есть что это описание какого-то места. Даже если это цитата. Боюсь, я неясно выражаюсь…

Грант улыбнулся и сказал, что действительно пока не очень понятно, но, может быть, они сядут рядом и все друг другу объяснят.

— Следует ли понимать, что вы приехали сюда, чтобы меня найти?

— Да. Я приехал вчера вечером. Но почта в Мойморе уже была закрыта, так что я пошел спать в трактир. А сегодня утром пошел на почту и спросил, где можно найти того господина Гранта, что получил множество писем. Видите ли, я был уверен, что после этого объявления вы получили массу писем. Мне ответили: о да, если мне нужен этот господин Грант, то я найду его где-нибудь на берегу реки. Ну, я и пришел посмотреть, а поскольку здесь на берегу есть еще только какая-то дама, то я догадался, что это должны быть вы. Видите ли, мне не было смысла писать, потому что у меня на самом деле нет ничего такого, что стоило бы изложить на бумаге. То есть мною управляет что-то вроде дурацкой надежды. Во всяком случае, я обременил бы вас обязанностью отвечать на письмо, даже если бы оно вас совершенно не касалось — в этом все дело. — На мгновенье он замолчал, после чего добавил голосом, в котором звучали отчасти надежда и отчасти беззаботность: — Это не ночное заведение, ведь так?

— Что? — спросил удивленный Грант.

— То место с болтающими зверями при входе. И эта странная обстановка. Что-то вроде луна-парка. Знаете, такое место, где плывешь на лодке в темноте по туннелям и внезапно видишь смешные и пугающие вещи. Но Билл ничем таким не интересовался. Потому я и подумал о ночном заведении. Знаете, об одном из тех, где полно диковинок, чтобы произвести на гостей впечатление. Это было бы более похоже на Билла. Особенно в Париже. Потому что я должен был встретиться с ним именно в Париже.

В первый раз забрезжил луч света.

— Вы хотите сказать, что у вас была договоренность с этим Биллом? И он не явился на встречу?

— Он вообще не появился. И это очень непохоже на Билла. Когда Билл говорит, что он что-то сделает или где-то будет, или что он будет о чем-то помнить, то, прошу мне поверить, он сдержит слово. Поэтому я так обеспокоен. И даже ни слова, чтобы объяснить. Никакой весточки из отеля, вообще ничего. Конечно, сообщение могли потерять, как это бывает в отелях. Но даже если бы они его потеряли, то что-нибудь произошло бы. То есть если бы я не подал голоса, то Билл бы опять позвонил и сказал: «Куда ты подевался, ты, так тебя перетак, ты что, не получил от меня весточку?» Но ничего подобного не случилось. Странно, правда, что он забронировал номер, а потом не показался и не прислал ни единого слова объяснения.

— Действительно очень странно. Особенно поскольку вы говорите, что ваш друг надежен. Но почему вас заинтересовало мое объявление? То есть как это может быть связано с Биллом? Биллом… Кстати, как его фамилия?

— Билл Кенрик. Он пилот, как и я. В ОКЭЛ. Мы дружили уже год или два. Скажу прямо: это лучший друг, какой у меня когда-либо был. Знаете, это было так: когда он не явился и не было похоже на то, что кто-нибудь что-нибудь о нем знает или с ним говорил, а у него в Англии не было никого, кому бы он мог написать, то я подумал, как мне связаться с ним каким-нибудь другим способом. Другим, чем телефоны, письма и телеграммы или что-то в подобном роде. И я подумал о небольших объявлениях. Знаете, в газетах. А потому я взял парижский выпуск «Клэрьона», всю подшивку, и просмотрел его, но там я ничего не нашел. Ну, я попробовал «Таймс», и там тоже ничего не было. Это уже было, конечно, через какое-то время, а потому мне пришлось обратиться к старым номерам, но из этого ничего не вышло. Я собирался бросить это дело, потому что подумал, что это уже все английские газеты, которые постоянно выходят в Париже. Однако мне кто-то сказал, чтобы я попробовал «Морнинг Ньюз». Ну, я пошел, но там не было ничего похожего на сообщение от Билла. Однако я нашел это ваше объявление, которое вызвало у меня некоторые ассоциации. Если бы Билл не исчез, то не думаю, чтобы я об этом задумался. Однако поскольку Билл когда-то прочитал что-то вроде этих стихов, то я их заметил и ими заинтересовался. Усекаете? — как говорит Билл.

— Еще как. Говорите дальше, когда и при каких обстоятельствах Билл говорил об этой странной местности?

— Он вообще о ней не говорил. Он просто нес какой-то бред однажды вечером, когда мы были немного пьяны. Билл не пьет, господин Грант. Я хотел бы, чтобы вы это правильно поняли. То есть у него нет обыкновения пить. Некоторые парни у нас пьют — это я признаю, — но такие в ОКЭЛ долго не задерживаются. Они вообще долго не протягивают. Поэтому ОКЭЛ от них избавляется. Не в том дело, что люди гробятся, дело в том, что расходы растут. Время от времени у нас есть свободный вечер, как у других людей. И как раз в один из таких свободных вечеров Билл и разошелся. Все мы были немного в подпитии, так что я не помню никаких подробностей. Я знаю, что мы уже забыли, о чем вели разговор. И по очереди придумывали какие-то необычные тосты. Знаете, что-то вроде: «за третью дочку бургомистра Багдада» или «за мизинчик левой ноги Джун Кей». А Билл сказал: «За рай!» и потом пробормотал этот отрывок насчет говорящих зверей, поющих песков и чего-то такого еще.

— Никто его не спросил об этом его рае?

— Нет! Следующий только ждал, чтобы взять слово. Никто ни на что не обращал внимания. Они просто считали, что тост Билла ужасно скучен. Я бы и сам его не вспомнил, если бы, думая о Билле, не наткнулся на эти слова в газете.

— И он уже никогда об этом не упоминал? Никогда не говорил ни о чем таком, когда был трезв?

— Нет. Билл никогда не любил болтать.

— А как вы думаете? Если бы его что-то очень интересовало, то он придержал бы это для себя?

— О да, он себя так ведет, именно так. Он, знаете ли, не скрытен, только немного замкнут. По-своему он самый открытый субъект, какого только можно себе представить. Он щедр и не заботится о себе. Но в некоторых делах… в делах личных, если вы понимаете, что я имею в виду, он просто замыкается в себе.

— У него была девушка?

— Как и у всякого. Но что-то в этом есть. Все мы, когда у нас свободное время, подхватываем первую попавшуюся. Только Билл может один поехать в другой район города и найти что-то такое, что более в его вкусе.

— Какого города?

— Безразлично какого, это зависит от того, куда мы попадем. Кувейт, Маскат, Кватиф, Мукалла. Где угодно между Аденом и Карачи, если уж об этом речь. Мы большей частью летаем на постоянных линиях, но некоторые летают на трамповых.

— Где летал… летает Билл?

— Везде. Но в последнее время — между Персидским заливом и Южным побережьем.

— То есть над Аравией.

— Да. Это ужасно скучная трасса, но Биллу она нравилась. Что до меня, то я считаю, что он был на ней чересчур долго. Когда ты долго на одной трассе, то тебя охватывает скука.

— Почему вы считаете, что он был на ней слишком долго? Он как-нибудь изменился?

Каллен заколебался.

— Не совсем. Он просто был тем же стариной Биллом, непосредственным и симпатичным. Но он стал таким, что не мог от этого оторваться.

— Вы имеете в виду: оторваться от работы?

— Да. Большинство из нас… собственно говоря, все мы забываем о работе, когда отдаем машину наземному персоналу. И мы не вспоминаем о ней, пока не скажем «привет» дежурному механику на утро следующего дня. Но с Биллом случилось что-то такое, что он стал подолгу просиживать над картами трассы, как будто никогда там не летал.

— Как по-вашему, откуда этот интерес к трассе?

— Я думал, что он ищет способ обойти районы плохой погоды. Этот интерес к картам начался внезапно… Он тогда вернулся очень поздно, потому что его снесло с трассы одним из тех ужасных ураганов, что в той стране приходят неизвестно откуда. Тогда мы почти что уже поставили на нем крест.

— Разве нельзя летать над бурями?

— На длинной трассе, конечно, да. Но когда ты летишь по фрахту, то приходится спускаться вниз в самых неожиданных местах. Так что всегда, в большей или меньшей степени, ты отдаешься на волю погоды.

— Понимаю. И вы думаете, что Билл изменился после того случая?

— Ну, я думаю, что это оставило в нем какой-то след. Я был там, когда он прибыл. То есть приземлился. Я ждал его на поле. Он мне показался чем-то потрясенным.

— Он пережил потрясение?

— Да. Он все еще был там, если вы понимаете, что я имею в виду. Он не слушал, что ему говорили.

— И это именно тогда он начал изучать карты. Чтобы планировать трассу…

— Да. Начиная с того момента, он носил это в себе, вместо того чтобы забыть об этом сразу же, как только сбросил комбинезон. Он даже приобрел привычку опаздывать. Так, будто он отклонялся от курса, чтобы поискать более легкую трассу, — Каллен сделал паузу и после торопливо добавил обеспокоенным голосом: — Я прошу вас понять, господин Грант, я не говорю, что Билл перестал владеть собой.

— Нет, разумеется, нет.

— Когда человек перестает владеть собой, то это не выглядит подобным образом, прошу мне поверить. Тогда человек вообще не хочет и думать о полетах. Он становится нетерпелив, пьет слишком много и в слишком раннее время. Он пытается выклянчить себе короткие рейсы. Он чувствует себя больным, хотя с ним все в порядке. Мы знаем, как это выглядит, когда человек теряет контроль над собой, господин Грант. Такой случай узнаешь сразу, как название фирмы на шторах магазина. Ничего подобного с Биллом не происходило… и мне не кажется, чтобы когда-нибудь могло произойти. Он всего лишь не мог от этого оторваться.

— Это сделалось его манией?

— Что-то в этом роде, как я полагаю.

— У него были какие-нибудь другие интересы?

— Он читал книги, — сказал Каллен огорченно, как бы извиняясь за чудачества друга. — Даже здесь это проявлялось.

— Как это проявлялось?

— Вместо обычных книжек с рассказами у него были, должно быть, только книги об Аравии.

— Да, — сказал задумчиво Грант. С той минуты, когда незнакомец впервые упомянул Аравию, Грант со всем вниманием все «усекал». Аравия для всего мира означала одно: песок. И более того, он осознал, что, когда в то утро в отеле в Скооне у него появилось чувство, будто поющие пески на самом деле где-то существуют, он должен был ассоциировать их именно с Аравией. Где-то в Аравии были пески, которые, может быть, пели.

— А потому я был доволен, когда Билл взял отпуск раньше, чем намеревался, — говорил Тэд Каллен. — Мы планировали в отпуск поехать вместе в Париж, Но он раздумал и сказал, что сперва хотел бы на неделю или, две заскочить в Лондон. Потому что он, знаете ли, англичанин. Так что мы договорилась о встрече в отеле «Сен-Жак» в Париже. Он должен был встретиться там со мной четвертого марта.

— Когда? — спросил Грант и тут же замолчал. Он застыл, как охотник, в поле зрения у которого появилась птица.

— Четвертого марта. А в чем дело?

Поющими песками мог интересоваться любой. Таких, что летают в ОКЭЛ, полным-полно. Но растянутая, туманная история Билла Кенрика, который маниакально интересовался Южной Аравией и не явился на встречу в Париже, внезапно свелась к одной точке, к дате!

Именно 4 марта, когда Билл Кенрик должен был появиться в Париже, лондонский экспресс прибыл в Скоон с мертвым телом молодого мужчины, который интересовался поющими песками. Молодого мужчины с дерзкими бровями. Молодого мужчины, который, судя по внешности, мог быть летчиком. Грант помнил, что он пытался представить его на мостике корабля где-нибудь в бескрайнем море. Он идеально подходил к этому. Но столь же хорошо он выглядел бы и за штурвалом самолета.

— Почему Билл выбрал Париж?

— А почему выбирают Париж?

— Не потому, что Билл француз?

— Билл? Нет, Билл англичанин. Стопроцентный англичанин.

— Вы когда-нибудь видели его паспорт?

— Может быть, но не припоминаю. А в чем дело?

— Вы не думали, что он мог быть французом по происхождению?

Это бы все равно не подходило. Того француза звали Мартэн. Разве что он так поддался влиянию английского воспитания, что пожелал принять также и английскую фамилию?

— У вас случайно нет фотографии друга?

Но внимание Каллена было отвлечено чем-то другим. Грант оглянулся и увидел, что берегом реки к ним идет Зоя. Он посмотрел на часы.

— Черт возьми, — сказал он, — а я обещал, что разожгу плитку.

Он открыл сумку и выхватил из нее примус.

— Это ваша жена? — спросил Каллен с обескураживающей прямотой. На Островах эту информацию извлекли бы из него только через пять минут разговора.

— Нет. Это леди Кенталлен.

— Леди? Это титул?

— Да, — ответил Грант, занятый плиткой. — Это виконтесса Кенталлен.

Некоторое время Каллен молчал, размышляя о чем-то.

— Я так понял, что это какая-то разорившаяся графиня.

— Нет, совсем наоборот. Собственно говоря, это маркиза. Послушайте, господин Каллен, давайте на минуту отложим дело вашего друга. Это тема, которая интересует меня больше, чем я могу это выразить, но…

— Да, разумеется, я уже иду. Когда у меня будет возможность опять с вами об этом поговорить?

— Разумеется, вы никуда не пойдете. Вы останетесь и откушаете вместе с нами.

— Я должен познакомиться с этой маркизой, этой, как бишь ее, виконтессой?

— Почему бы и нет? Это очень симпатичная особа. Одна из самых симпатичных из всех, кого я знаю.

— Да? — Каллен с интересом посмотрел на приближающуюся Зою. — Во всяком случае, на нее приятно посмотреть. Я не знал, что они такие. Я воображал, что у всех аристократов крючковатые носы.

— Приспособленные специально для того, чтобы надменно смотреть сверху вниз, так вам кажется?

— Что-то в этом роде.

— Не знаю, как далеко надо уйти в глубь истории Англии, чтобы найти высокомерный аристократический нос. Сомневаюсь, чтобы такой вообще нашелся. Может быть, в предместьях среди мелких мещан.

Судя по виду Каллена, тот был сбит с толку.

— Но аристократы держатся вместе и смотрят на других сверху вниз, разве не так?

— В Англии ни один класс никогда не был в состоянии держаться вместе, как вы выражаетесь. Классы смешивались между собой на всех уровнях на протяжении двух тысяч лет. Класса аристократов в том смысле, который вы имеете в виду, никогда и не было.

— Я полагаю, что это сейчас классовые границы стираются, — предположил Каллен с некоторым недоверием.

— Вовсе нет. Они всегда были нечеткими. Возьмем хотя бы королевскую семью. Елизавета I была правнучкой бургомистра. И вы убедились бы, что близкие друзья королевской семьи вообще не имеют титулов — я имею в виду тех людей, которые бывают в Букингемском дворце. В то же время может оказаться, что какой-нибудь лысый, мрачный барон, который сядет рядом с вами в изысканном ресторане, начинал как механик на железной дороге. Если речь идет о классах, то в Англии никто ни с кем особо не держится. Это невозможно. Это возможно только для госпожи Джонс, которая задирает нос перед своей соседкой, госпожой Смит, потому что господин Джонс зарабатывает в неделю на два фунта больше, чем господин Смит.

Он отвернулся от растерянного американца, чтобы поприветствовать Зою.

— Извините. Я разжег плитку слишком поздно и еще не готов. У нас был очень интересный разговор. Это господин Каллен, который летает по фрахту в ОКЭЛ.

Зоя подала ему руку и спросила, на каком типе самолетов он летает. По интонации, с которой ей отвечал Каллен, Грант сделал вывод: Каллен подозревает, что Зоя проявляет интерес лишь из вежливости. Снисходительность — вот что он приписывал «аристократке».

— Ими тяжело управлять, правда? — с пониманием заметила Зоя. — Мой брат обычно летал на таких, когда работал на австралийской линии. И вечно ругался по их поводу.

Она начала распаковывать провизию.

— Но теперь, с тех пор как он работает в конторе в Сиднее, у него есть собственный маленький самолет — «Бимиш восемь». Это что-то замечательное. Я летала на нем, когда он его купил, — еще до того, как он забрал его в Австралию. Мы с мужем тоже мечтали о таком, но никогда не могли себе этого дозволить.

— Но ведь «Бимиш восемь» стоит всего лишь четыре сотни, — вырвалось у Каллена.

Зоя облизала пальцы, липкие от раздавленного пирожка с яблоками, и сказала:

— Да, знаю, но у нас никогда не было лишних четырех сотен.

Каллен смутился.

— Я не должен вас так объедать, — сказал он. — Меня накормят в отеле, когда я туда вернусь. Я действительно должен возвращаться.

— Ах, не ходите вы никуда, — сказала Зоя с такой естественной простотой, что пробила оборону Каллена. — Здесь хватит на целый взвод.

Так что, к радости Гранта, Каллен остался. А Зоя, не сознающая, что снабжает Соединенные Штаты новой точкой зрения на английскую аристократию, ела, как голодный школьник, и своим мягким голосом говорила с незнакомцем так, будто знала его всю свою жизнь На стадии яблочного пирога настороженность оставила Каллена. В ту минуту, когда они делили шоколад Лоры, он совершенно сдался.

Они сидели вместе на весеннем солнце, сытые и довольные. Зоя опиралась спиной на травянистый берег. Она подставляла лицо солнцу; Грант думал о «Би-семь» и анализировал информацию, которую сообщил ему Тэд Каллен. А Каллен сел на скалу и смотрел вниз по реке, в сторону зеленой, обитаемой долины, где кончались вересковые пустоши и начинались поля.

— До чего симпатичная эта страна, — сказал он. — Она мне нравится. Если вы когда-нибудь решите сражаться за освобождение, то имейте меня в виду.

— За освобождение? — спросила Зоя, широко открывая глаза. — Освобождение от кого или от чего?

— От Англии, разумеется.

У Зои было беспомощное лицо, но Грант начал смеяться.

— Должно быть, у вас был случай поговорить с маленьким черным человечком в шотландской юбке.

— Да, он был в юбке, но это не был цветной, — ответил Каллен.

— Нет, я имею в виду: черноволосый. Вы говорили с Арчи Броуном.

— Кто это, Арчи Броун? — спросила Зоя.

— Это самозваный освободитель кельтов и наш будущий монарх, комиссар, президент или кем он там будет, когда Шотландия освободится из-под мучительного ярма английской неволи.

— Ах, да. Это тот, — мягко сказала Зоя, мысленно выделяя Арчи из числа людей, которых она помнила. — Он, должно быть, немного чокнутый, правда? Он живет где-то здесь?

— Я думаю, он остановился в отеле в Мойморе. И, должно быть, пытался обратить в свою веру господина Каллена.

— Вот именно! — Каллен улыбнулся, несколько сбитый с толку. — Я размышлял над тем, не перебарщивает ли он немного. Я знавал пару шотландцев и мне не кажется, что они могли бы вытерпеть то обращение, которое описывает господин Броун. Извините, господин Грант, но, по моему мнению, они всегда были похожи на тех людей, что смогут взять себе самое лучшее.

— Ты когда-нибудь слышала лучшее определение Унии? — обратился Грант к Зое.

— Я никогда ничего не знала об Унии, — сказала Зоя без смущения, — кроме того, что ее заключили в 1707 году.

— Была тогда битва? — спросил Каллен.

— Нет, — сказал Грант. — Шотландия с признательностью вошла в Унию с Англией и получила свою долю всех проистекающих от этого выгод. Колонии, Шекспир, мыло, платежеспособность и так далее.

— Я надеюсь, что господин Броун не ездит с лекциями по Штатам, — сонно сказала Зоя.

— Национальные меньшинства ездят с лекциями по Штатам.

— От этого у них возникает неправильное понимание, — мягко сказала Зоя. Грант подумал о том, как мудрено выразила бы эту же самую мысль Лора. — У них странные взгляды. Когда мы были там с Дэвидом, за год до того, как он погиб, нас все время спрашивали, почему мы перестали взимать налоги с Канады. Когда мы сказали, что мы никогда не взимали налогов с Канады, на нас смотрели так, будто мы врем. Причем врем неуклюже.

По выражению лица Каллена Грант сделал вывод, что у того тоже «странные взгляды» насчет налогообложения Канады, но глаза Зои были закрыты. Гранту было любопытно, отдает ли Каллен себе отчет в том, что Зоя совершенно не осознает его американского происхождения, что ей не пришло в голову заинтересоваться его акцентом, национальностью или чертами характера. Он был просто летчиком, как и ее брат. Он был кем-то, кто появился как раз, чтобы принять участие в их пикнике, кем-то, кто симпатичен и с кем интересно поговорить. Она не пыталась причислить его к какой-то определенной категории. Если бы до ее сознания дошли все его закрытые «а», то она наверняка приняла бы его за сельского жителя с севера.

Грант посмотрел на нее, полуспящую на солнце, и удивлялся, до чего она красива. Он посмотрел в другую сторону, на Каллена, и заметил, что он тоже смотрит на Зою Кенталлен и думает о том, какая она красивая. Их взгляды встретились и убежали друг от друга.

Однако Грант, который в прошлую ночь не мог себе представить большего счастья, чем возможность смотреть на Зою Кенталлен, дал себе отчет в каком-то своем раздражении, связанном с ней, и это так его потрясло, что, по обыкновению, он начал исследовать это явление. Какой же изъян мог появиться в этом божестве? Какое несовершенство в этой сказочной принцессе?

— Ты прекрасно знаешь, что случилось, — сказал в нем этот лишенный почтения голос. — Ты хочешь, чтобы она убиралась отсюда к чертовой матери, чтобы ты мог расследовать дело «Би-семь».

В этот раз он даже не попытался возразить голосу. Это был неумолимый факт. Он хотел, чтобы Зоя «убиралась отсюда к чертовой матери». Та Зоя, присутствие которой создало магию вчерашнего полудня, была теперь помехой. Очаровательная, прямодушная, божественная Зоя, пошевеливайся! Предмет моего восхищения и принцесса моих снов, уходи.

Мысленно он уже искал слова, извещающие о его уходе, когда она по-детски наполовину вздохнула, наполовину зевнула и сказала:

— Ну, в затоне возле Кадди есть семифунтовый лосось, который, наверное, очень без меня скучает.

А потом, как всегда без суматохи и болтовни, взяла свои вещи и ушла в глубину весеннего полудня.

Каллен смотрел ей вслед с одобрением, и Грант ждал его комментариев. Но, как оказалось, Каллен тоже ждал, когда его «разорившаяся графиня» уйдет. Когда она оказалась за гранью слышимости, он тотчас сказал:

— Господин Грант, почему вы спросили, есть ли у меня фотография Билла? Означает ли это, что вы можете быть с ним знакомы?

— Нет, нет. Но это поможет нам исключить тех, кто не может им быть.

— Ах, так. У меня нет фотографии с собой, но она у меня в чемодане в отеле. Она не очень хорошая, но даст вам какое-то общее представление. Могу я ее вам потом принести?

— Нет, я сейчас пойду с вами в Моймор.

— Правда? Это очень любезно с вашей стороны, господин Грант. Вы думаете, что напали на какой-то след? Вы мне не сказали, что это были за слова, это цитата или как это называется. Как раз об этом я и хотел вас спросить. Например, та часть о болтающих зверях? Если это место, которым он интересовался, то знаете что? Он мог поехать туда. Поэтому я мог бы сейчас туда заскочить и таким образом напасть на его след.

— Вы очень любите этого Билла, правда?

— Ну, мы держались вместе уже довольно долго и, хотя у нас разный взгляд на большинство вещей, мы прекрасно друг друга понимаем. Просто прекрасно. Я не хотел бы, чтобы с Биллом что-нибудь случилось.

Грант изменил тему и спровоцировал Каллена на рассказ о своей жизни. Когда они шли по долине в Моймор, он выслушал историю о чистом маленьком городке далеко в Штатах и о том, каким скучным местом он казался мальчишке, который умел летать, и каким замечательным казался Восток издали, и каким малопривлекательным он оказался вблизи.

— Просто главная улица, а все остальное — трущобы, — сказал Каллен.

— Что вы делали в Париже, когда так долго ожидали Билла?

— Да так, ничего. Немного пошлялся. Без Билла это было совершенно неинтересно. Встретил двух приятелей, которых знал по Индии, и мы шлялись вместе, но я все время высматривал Билла. Вскоре я их оставил и начал посещать те места, что указаны в туристических буклетах. Некоторые из этих старых зданий довольно-таки красивы. Один такой замок был построен прямо над водой, на каменных арках, так что под ним протекала река. Это было замечательно. В самый раз для графини. Она живет в чем-то таком?

— Нет, — сказал Грант, думая о разнице между Шенонсо и Кенталленом. — Она живет в мрачном, самом обыкновенном доме с маленькими окошками. Комнаты скверные, лестницы узкие, а парадная дверь столь же привлекательна, как окошко для грязного белья. У этого дома есть еще две маленькие башенки на уровне третьего этажа, и в Шотландии это поднимает его в звании до замка.

— Это похоже на тюрьму! Почему она там живет?

— Тюрьма! Да ни одно управление тюрем не позарилось бы на этот дом. В парламент моментально поступил бы запрос по поводу отсутствия света, отопления, санузла, надлежащего сочетания цветов, эстетики и так далее. Она там живет, потому что любит это место. Однако я сомневаюсь, сможет ли она жить там теперь. Налог на наследство так велик, что ей придется продать дом.

— Разве это кто-нибудь купит?

— Не затем, чтобы там жить. Его может купить какой-нибудь спекулянт. Он вырубит деревья и снимет крышу. Должно быть, чего-то он стоит. Крышу им придется снять так или иначе, чтобы избежать уплаты налогов на дом.

— Ха, все разлетается в прах, — заметил Каллен. — А нет там, случайно, рва?

— Нет. А в чем дело?

— Я должен увидеть ров, прежде чем вернусь в ОКЭЛ. — После недолгого молчания он добавил: — Я на самом деле очень беспокоюсь за Билла, господин Грант.

— Да, я вас понимаю.

— Это было очень любезно с вашей стороны, — неожиданно сказал Каллен.

— Что именно?

— То, что вы не сказали: «Не беспокойся, он найдется, живой и здоровый». У меня просто-таки руки чешутся, когда кто-нибудь говорит: «не беспокойся, он найдется». Такого я мог бы и задушить.

Отель в Мойморе был миниатюрной версией Кенталлена, но без башенок. Однако он был чистый прямо-таки до блеска и веселый, а на деревьях, что росли за ним, появлялись листья. В небольшом, выложенном каменными плитами холле при входе Каллен заколебался.

— Я заметил, что в Великобритании люди не приглашают гостей наверх, в свои номера. Может быть, вы хотели бы подождать в салоне?

— Ах, нет. Я пойду наверх. Этот обычай идет просто от того, что салоны в наших отелях находятся так близко от номеров, что нет необходимости подниматься наверх.

Номер Каллена был с фасада, с видом на поля, реку и холмы позади них. Профессиональным взглядом Грант заметил поленья, сложенные в готовности у камина, и желтые нарциссы на окне. Да, у Моймора был такой уровень. Но, несмотря на это, сознание Гранта было всецело поглощено Калленом. Парень прервал свой отпуск и приехал в глухомань Каледонии, чтобы отыскать друга, который столько для него значил. Дурное предчувствие, от которого Грант не мог избавиться, росло в нем с каждым их шагом по пути в Моймор и теперь переполняло его просто-таки до омерзения.

Каллен вытащил из чемодана шкатулку для писем, поставил ее на туалетный столик и открыл. В ней было все что угодно, за исключением того, что необходимо для писания писем. Среди стопки бумаги, карт и буклетов туристических бюро были два кожаных предмета: записная книжка с адресами и бумажник. Из этого бумажника он вытащил фотографии и стал просматривать портреты улыбающихся женщин, пока не нашел того, что искал.

— Вот, пожалуйста. Я боюсь, что она скверная. Знаете, это просто любительский снимок. Сделанный, когда мы всей толпой были на пляже.

Грант взял фотографию почти что с неприязнью.

— Вот это… — начал Тэд Каллен, показывая рукой.

— Нет, минуточку! — сказал Грант, удержав его. — Разрешите, может быть, я кого-нибудь узнаю.

Он внимательно пригляделся к дюжине молодых мужчин, сфотографированных на веранде какого-то пляжного павильона. Они стояли, сгрудившись вокруг лестницы с поломанными перилами, в разных стадиях обнаженности. Грант быстрым взглядом окинул их смеющиеся лица и ощутил огромное облегчение. Никого из них он никогда…

И тогда он увидел мужчину на самой нижней ступеньке.

Он сидел, с ногами, вытянутыми на песке, с закрытыми глазами, обращенными к солнцу, и с несколько отведенным подбородком, как если бы он как раз оборачивался к товарищу, чтобы что-то ему сказать. Точно так же он выглядел в купе «Би-семь» утром 4 марта.

— Так что?

— Вот это ваш друг? — спросил Грант, показывая на мужчину на нижней ступеньке.

— Да, это Билл. Откуда вы знаете? Так вы его где-то встречали?

— Гм… Я… Мне кажется, что да. Но, конечно, на основании этой фотографии я не мог бы подтвердить это под присягой.

— Мне не нужно от вас никакой присяги. Расскажите мне вкратце, когда и где вы его видели, а уж я его разыщу, можете быть за это спокойны. Вы помните, где его встретили?

— О да. Помню. Я видел его в спальном купе лондонского экспресса, который въезжал на станцию в Скооне ранним утром четвертого марта. Это был поезд, на котором я приехал сюда на север.

— Вы хотите сказать, что Билл приехал сюда? В Шотландию? Зачем?

— Не знаю.

— Он не сказал вам? Вы с ним не разговаривали?

— Нет, я не мог.

— Почему?

Грант протянул руку и легко толкнул Каллена назад, так что тот сел в кресло, что находилось за ним.

— Не мог, потому что он был мертв.

Наступила минута тишины.

— Мне на самом деле очень жаль, господин Каллен. Мне хотелось бы изображать перед вами, что это, возможно, был не Билл, но, исключая показания под присягой, я готов утверждать, что это был он.

После долгого молчания Каллен спросил:

— Почему он умер? Что с ним случилось?

— Перед этим он выпил большую дозу виски и упал навзничь на массивный фарфоровый умывальник. Он разбил себе об него череп.

— Кто все это установил?

— Таково было решение следователя. В Лондоне.

— В Лондоне? Почему в Лондоне?

— Согласно результатам вскрытия он умер вскоре после того, как поезд отъехал от станции Юстон. А английское законодательство требует, чтобы обстоятельства внезапной смерти были расследованы следователем и судом.

— Но ведь все это… просто предположения, — со злостью сказал Каллен, обретя душевное равновесие. — Если он был один, то каким образом кто-то может узнать, что с ним случилось?

— Английские полицейские как наиболее старательные, так и наиболее подозрительные.

— Полицейские? В это была замешана полиция?

— Ну конечно. Полиция проводит следствие и публично представляет его результаты следователю в суде. В данном случае расследование было особенно тщательным. В конце концов стало известно с точностью почти что до одного глотка, сколько он выпил чистого виски и за сколько часов перед… смертью.

— А это падение навзничь… Откуда они могли знать об этом?

— В результате исследований под микроскопом. На краю умывальника остались следы от удара. Очертания раны на черепе также на это указывали.

Каллен притих, однако выглядел озадаченным.

— Откуда вы все это знаете? — спросил он неуверенно, а после — с растущей подозрительностью: — И, во всяком случае, почему вы у него были?

— Когда я выходил из вагона, я наткнулся на проводника, который пытался его разбудить. Он думал, что пассажир просто спит после попойки, потому что бутылка из-под виски валялась на полу, а в купе стоял такой запах, будто пассажир развлекался до утра.

Это не удовлетворило Каллена.

— Это означает, что вы видели его всего лишь минуту в тот единственный раз? Вы видели его лежащего… мертвым… И вы можете узнать его через пару недель на этом случайном и скверном снимке?

— Да, я был под впечатлением его лица. Лица — это моя профессия, в некотором смысле и мое хобби. Меня заинтересовал тот факт, что косая линия бровей придает лицу выражение дерзости, даже… даже в таком неестественном состоянии. Потом этот интерес возрос совершенно случайным образом.

— То есть? — Каллен по-прежнему не отступал.

— Когда я завтракал в «Дворцовом отеле» в Скооне, то увидел газету… Это была газета, которую я случайно поднял с пола купе, когда проводник пытался разбудить пассажира. И вот на ее полях я прочитал пару строф, кем-то написанных: «Пески там поют и камни там ходят, и зверь говорит, у стоящих ручьев…» Потом две пустые строчки и: «подстерегая смельчака на пути к Раю».

— То, что было в вашем объявлении, — сказал Каллен, и его лицо внезапно потемнело. — Какое это имело для вас значение? Почему вы задали себе столько труда, давая объявление?

— Я хотел знать, откуда эти строфы, если они были цитатой. А если это было начало какого-то стихотворения, то я хотел знать, о чем они говорят.

— Почему? Как это могло вас касаться?

— Это было сильнее меня. Эти слова все время сидели у меня в голове. Вы знаете кого-нибудь по имени Шарль Мартэн?

— Нет, не знаю. И прошу вас не менять тему.

— Представьте себе, что я совершенно ее не меняю. Прошу вас оказать мне любезность и минуту подумать… Не слыхали ли вы когда-нибудь о Шарле Мартэне, или не были ли вы когда-нибудь с ним знакомы?

— Я вам уже сказал, что нет! Мне не надо думать. И, конечно, вы меняете тему! Что общего может с этим иметь Шарль Мартэн?

— Согласно версии полиции мертвый мужчина в купе «Би-семь» был французом, механиком. Его звали Шарль Мартэн.

Помедлив, Каллен сказал:

— Послушайте, господин Грант. Быть может, я не очень сообразителен, но все это бессмыслица. Сперва вы говорите, что вы видели Билла Кенрика мертвым, лежащим в купе. Но вот теперь оказывается, что это был вовсе не Билл Кенрик, а субъект по фамилии Мартэн.

— Нет, это полиция утверждает, что умершего звали Мартэн.

— Я полагаю, что у них есть основания так утверждать.

— Прекрасные основания. У него при себе были письма и документы, удостоверяющие личность. Даже более того, семья его опознала.

— Ничего себе! Так что же вы пудрите мне мозги? Ничто не свидетельствует о том, что это был Билл. Если полиция удовлетворена тем, что это был француз по фамилии Мартэн, то почему, черт возьми, вы должны решать, что это был не Мартэн, а Билл Кенрик!

— Потому что я единственный человек в мире, который видел как мужчину из «Би-семь», так и этот снимок. — Грант движением головы показал на фотографию, лежащую на туалетном столике.

Каллен какое-то время размышлял. Потом он сказал:

— Но это плохая фотография. Тот, кто не видел Билла, может ошибаться.

— Это, может быть, плохая фотография в том смысле, что это посредственный любительский снимок, но, однако, сходство очень большое.

— Да, — медленно сказал Каллен. — Действительно.

— Прошу вас принять во внимание три вещи. Три факта. Первый: семья Шарля Мартэна не видела его много лет, а после им показали только мертвое лицо на снимке. Если кому-то сказать, что умер его сын, и никто не подвергнет сомнению его личность, то этот кто-то увидит на снимке то лицо, увидеть которое он ожидал. Второй факт: мужчину, опознанного как Шарль Мартэн, находят мертвым в поезде в тот самый день, в который Билл Кенрик должен был встретиться с вами в Париже. Третий: в его купе находились эти стихи о болтающих зверях и поющих песках, то есть стихи на ту тему, которая, как вы сами утверждаете, интересовала Билла Кенрика.

— А вы сказали полиции об этой газете?

— Попытался. Их это не интересовало. Знаете ли, не было никаких неясностей. Они знали, кто такой был этот мужчина и как он умер, и ничто, кроме этого, их не касалось.

— Их могло бы заинтересовать, что он написал эти стихи по-английски.

— Ну, нет. Нет никаких доказательств того, что он что-то писал или что вообще газета принадлежала ему. Он мог ее где-нибудь взять.

— Все это безумие, — сказал Каллен, злой и потерянный.

— Все это ужасно. Однако в самом центре этого похожего на водоворот абсурда находится одна стабильная точка.

— Разве?

— Да. Есть одна такая стабильная точка, которая дает возможность разобраться в ситуации.

— То есть?

— Ваш друг Билл Кенрик исчез. А из толпы незнакомых лиц я выбрал именно Билла Кенрика. Я выбрал кого-то, кого я видел мертвым в спальном купе в Скооне утром 4 марта.

Каллен обдумал это.

— Да, — сказал он угрюмо. — Это разумно. Я предполагаю, что это скорее всего Билл. У меня такое впечатление, что я знал все это время, что что-то… что случилось что-то страшное. Он никогда не бросил бы меня, не сказав ничего. Он бы или написал, или позвонил, или сделал бы что-то такое, чтобы сказать, почему он не явился в условленное место. Но что он делал в поезде, едущем в Шотландию? И вообще, что он делал в поезде?

— Как это: вообще?

— Если бы Билл захотел куда-то попасть, то он полетел бы на самолете. Он бы не поехал на поезде.

— Многие люди пользуются ночным поездом, потому что таким образом они сберегают время. Ты спишь и одновременно едешь. Вот только вопрос: почему в качестве Шарля Мартэна?

— Я думаю, это дело для Скотленд-Ярда.

— Не думаю, что Скотленд-Ярд сказал бы нам за него спасибо.

— Я не жду от них благодарности, — огрызнулся Каллен. — Я им поручаю раскрыть, что случилось с моим другом.

— Я считаю, что их это не заинтересует.

— Лучше пускай заинтересует!

— У вас нет никаких доказательств в пользу того, что Билл Кенрик не смылся умышленно, что он не развлекается теперь в одиночестве, пока не наступит пора возвращаться в ОКЭЛ.

— Но ведь вы нашли его мертвым в железнодорожном купе! — оглушительно рявкнул Каллен.

— Ну нет. Это был Шарль Мартэн. Насчет этого нет никаких неясностей.

— Но вы можете опознать в Мартэне Кенрика!

— Разумеется. Я могу сказать, что, по моему мнению, лицо на фотографии — это то лицо, которое я видел в купе «Би-семь» утром 4 марта. В Скотленд-Ярде скажут, что я имею право так считать, но, несомненно, меня ввело в заблуждение сходство, ибо человек из купе «Би-семь» — это Шарль Мартэн, механик, уроженец Марселя, там в предместье все еще живут его родители.

— Вы чувствуете себя свободно в роли детектива из Скотленд-Ярда, не так ли? Все равно…

— Разумеется. Я там работаю дольше, чем у меня самого хватает смелости об этом подумать. Я возвращаюсь туда через неделю после понедельника, как только закончится мой отпуск.

— Это означает, что вы — это Скотленд-Ярд?

— Не весь Скотленд-Ярд. Я один из его кирпичиков. У меня нет с собой удостоверения, но если вы пойдете со мной в дом моего друга, то он удостоверит мою личность.

— О, нет, нет. Я, разумеется, верю вам, господин…

— Инспектор. Но ограничимся «господином», коль скоро я не на службе.

— Извините, если я был слишком дерзок. Мне просто не пришло в голову… Знаете, никто не ожидает встретить человека из Скотленд-Ярда в повседневной жизни. Никто не подозревает, что они… они…

— Ходят на рыбалку.

— Вот именно. Так бывает только в книжках.

— Ну, если вы верите, что я говорю правду и что моя версия о реакции Скотленд-Ярда не только точна, но и исходит из первых рук, то что в таком случае мы должны делать дальше?

Глава X

Когда на следующее утро Лора услыхала, что Грант, вместо того чтобы провести день на реке, намеревается ехать в Скоон, она возмутилась.

— Но ведь я как раз приготовила замечательный ленч для тебя и для Зои, — сказала она.

Гранту показалось, что ее недовольство имеет иной источник, что дело не в ленче, однако его сознание было слишком занято важными делами, чтобы анализировать пустяки.

— В Мойморе живет молодой американец, который приехал попросить меня о помощи в одном деле. Я подумал, что он мог бы занять мое место на реке, если никто ничего не имеет против этого. Он говорил мне, что много рыбачил. Быть может, Пат объяснил бы ему кое-какие таинства этого искусства.

Пат пришел на завтрак такой сияющий, что это сияние можно было без труда ощутить через стол. Был первый день пасхальных каникул. Он с интересом поднял голову, когда услыхал предложение кузена. В жизни было не много вещей, которые нравились ему больше, чем что-нибудь кому-нибудь объяснять.

— Как его зовут? — спросил он.

— Тэд Каллен.

— Что это за имя «Тэд»?

— Не знаю. Может быть, уменьшительное от Теодора.

— М… м… м… — с сомнением пробурчал Пат.

— Он летчик.

— Ого, — сказал Пат, просветлев. — Судя по фамилии, я думал, что это, должно быть, профессор.

— Нет. Он летает туда и сюда над Аравией.

— Над Аравией! — сказал Пат, выговаривая «р» с таким рокотом, что огромный шотландский стол с завтраком разыскрился отблесками роскошного Востока. Да, Пат с удовольствием ему «объяснит».

— Разумеется, Зоя первая выберет место для рыбалки, — сказал Пат.

Если Грант воображал, что страсть Пата проявится внезапным румянцем и телячьим восторгом, то, он ошибался. Единственным проявлением любви Пата было то, что он непрерывно вставлял в каждое высказывание «я и Зоя». Также можно было заметить, что личное местоимение неизменно оказывалось на первом месте.

Грант одолжил после завтрака автомобиль и поехал в Моймор, чтобы сказать Каллену, что маленький рыжеволосый мальчик в зеленой юбке будет ждать его со всеми аксессуарами и надлежащей обувью возле висячего моста над Турли. Сам он надеется, что быстро вернется из Скоона и успеет прийти к ним на реку после полудня.

— Я хотел бы поехать с вами, господин Грант, — сказал Каллен. — У вас уже есть какая-нибудь идея? Это поэтому вы едете с утра в Скоон?

— Нет. Я еду, чтобы только искать идею. Для вас в настоящий момент нет никакой работы, так что вы вполне можете провести день на реке.

— Хорошо, господин Грант. Вы шеф. Как зовут этого вашего маленького друга?

— Пат Рэнкин, — ответил Грант.

Большую часть предыдущей ночи он провел лежа, не в состоянии заснуть, с глазами, уставленными в потолок. Он апатично созерцал картины, которые появлялись в его сознании, кружились и стирались, как в фильме с комбинированными съемками. Он лежал на спине и разрешал им совершать этот медленный танец. Он не принимал в этом никакого участия. Мыслями он был от них далеко, как если бы это было северное сияние. Таким образом его разум работал лучше всего.

Он по-прежнему не понимал, почему Билл Кенрик поехал на север Шотландии, в то время как он должен был ехать в Париж, чтобы встретиться с другом. И почему он путешествовал с чужими документами. Постепенно он начинал догадываться, почему Билл Кенрик так внезапно заинтересовался Аравией. Каллен, типичный летчик, думал, что его друг интересуется просто воздушными трассами. Однако Грант был уверен, что источник этого интереса заключался в другом. Из рассказа самого Каллена следовало, что Кенрик не проявлял признаков, свидетельствовавших о нервном напряжении. Было малоправдоподобным, чтобы зацикленность на трассе, по которой он летал, имела что-либо общее с погодой. Где-то когда-то во время одного из полетов на этой «чертовски скучной трассе» Кенрик нашел нечто такое, что заинтересовало его. Этот интерес зародился тогда, когда его сбила с курса одна из песчаных бурь, что навещают Аравию. После этого происшествия он вернулся «потрясенный». Он не слушал, что ему говорили. «Он все еще был там».

Поэтому в это утро Грант ехал в Скоон, чтобы узнать, что могло заинтересовать Билла Кенрика в глубине этого негостеприимного, пустынного, бесконечного пространства, каковым является Аравия. И с этим он, конечно, шел к господину Тэллискеру. К господину Тэллискеру ходили по всем мудреным делам, о которых надо было обрести знание; шла ли речь о стоимости домика, с которой надлежит платить налог, или же о составе вулканической лавы.

Публичная библиотека в Скооне в такой ранний час была безлюдна, и Грант застал господина Тэллискера за чашкой кофе с пончиком. Грант расценил пончик как трогательное детское чудачество, ибо господин Тэллискер выглядел так, будто питался исключительно вафлями и китайским чаем с лимоном. То, что он видит Гранта, привело Тэллискера в восторг. Он спросил, как продвигается его изучение Гебридов, с интересом выслушал еретические выводы Гранта на тему этого рая и был готов помочь ему в новых поисках. Аравия? О да, у них есть целая полка книг об этой стране. Почти ровно столько же людей написало книги об Аравии, что и о Гебридах. Здесь также, если можно так выразиться, проявляется та же самая тенденция идеализации темы ее энтузиастами.

— Вы считаете, что, сводя все к простым фактам, и первое и второе — это всего лишь продуваемые ветрами пустоши?

— О нет. Не только. Это бы было несколько… чересчур обобщающе.

Однако тенденция оценки простых людей может быть та же самая в обоих случаях. А вот и полка с книгами на эту тему. Теперь он оставит господина Гранта, чтобы тот мог без спешки все изучить.

Дверь закрылась, и Грант остался один на один со своей темой. В зале справочной литературы не было других читателей. Он просматривал книги, пробегая их страницы опытным взглядом точно так же, как он делал это в гостиной в Клюне с книгами о Гебридах. Масштаб охвата здесь был такой же, как и в тех книгах. Единственной разницей было то, что некоторые книги принадлежали к классике, поскольку тема была классическая.

Если у Гранта еще были какие-то сомнения насчет того, был ли мужчина из «Би-семь» Биллом Кенриком, то они покинули его, когда он открыл, что пустынная юго-восточная часть Аравийского полуострова называлась Руб аль-Хали.

Вот чем было это «рубай Кале»!

С этой минуты он посвятил свое время пустыне Руб аль-Хали; он брал поочередно книги с полки, листал главу об этом районе и ставил книгу обратно, чтобы перейти к следующей. Вскоре его глаза задержались на одной фразе. «Населенный обезьянами».

— Обезьянами, — механически повторил он. Болтающие звери.

Он вернулся на одну страницу, чтобы увидеть, чего касается этот фрагмент.

Он касался Вабара.

Вабар был как бы Атлантидой Аравийского полуострова. Легендарный город Ад-ибн-Кинада. Когда-то давным-давно он был уничтожен огнем за свои грехи, потому что он был богат и грешен до такой степени, что и описать невозможно. В его дворцах жили самые прекрасные наложницы, а в его конюшнях — самые совершенные в мире кони. Он был в стране столь плодородной, что достаточно было протянуть руку, чтобы сорвать плод. У людей здесь было достаточно свободного времени, чтобы совершать старые грехи и изобретать новые. А потому на город обрушилась кара. Обрушилась ночью, вместе с очищающим огнем. И теперь легендарный город Вабар был грудой руин, охраняемых движущимися песками, грядами скал, которые все время меняли свое место и облик. Населяли их обезьяны и злые духи. Вход в это место закрыт был для всех, ибо духи дышали песчаными бурями в лица тех, кто его искал.

Это был Вабар.

И, как следует понимать, никто не нашел этих руин, хотя все исследователи Аравии их искали, явно или тайно. По существу, не было двух таких исследователей, которые бы соглашались друг с другом насчет того, к какой части полуострова относится эта легенда. Грант заново просмотрел разные тома, применяя волшебный ключ: слово Вабар. И открыл, что у каждого авторитета есть своя собственная излюбленная теория. Разные предполагаемые места, где должен находиться этот город, были далеки друг от друга так же, как Оман от Йемена. Он заметил, что никто из авторов не пытался пренебречь этой легендой или ее оспорить, чтобы оправдать свою неудачу. Эта легенда на Аравийском полуострове была повсюду известна и неизменна в своем облике. Как сентименталисты, так и ученые верили, что источник ее находится в фактах. Мечтой каждого исследователя было стать первооткрывателем Вабара, но пески, духи и миражи хорошо его охраняли.

«Очень вероятно, — писал один из известнейших авторов, — что когда легендарный город в конце концов будет открыт, то произойдет это не благодаря чьим-то усилиям, а благодаря случайности».

Благодаря случайности.

Его откроет летчик, которого собьет с курса песчаная буря?

Что увидел Билл, когда выбрался из большой коричневой тучи песка? Пустые дворцы в пустыне? Чего он искал, удлиняя дорогу, когда «приобрел привычку опаздывать»?

Он не оказал ничего после первого открытия. Потому что если то, что он видел, было городом в песках, то понятно, почему он молчал. Над ним бы стали смеяться. Дразнили бы его по поводу миражей, говорили бы, что у него крыша поехала. Даже если кто-то из сотрудников ОКЭЛ когда-нибудь слышал об этой легенде — а это было маловероятно в таком беспокойном и непоседливом обществе, — то все равно ему бы надоедали, по поводу каких-то бредовых идей. А потому Билл, который писал сомкнуто «м» и «н» и был «немного замкнут в себе», не оказал ничего, а вернулся посмотреть еще раз. Он возвращался опять и опять. Или потому, что хотел найти место, которое один раз увидел, или же, если он уже определил его местоположение, чтобы опять на него поглядеть.

Он изучал карты. Читал книги об Аравии. А потом?..

Потом он решил ехать в Англию.

Он организовал путешествие в Париж с Тэдом Калленом. И внезапно изменил свое намерение, решил провести немного времени в одиночестве в Англии. В Англии у него не было родственников. Он не был в Англии много лет и, по рассказу Каллена, никогда не ощущал ностальгии и не поддерживал там ни с кем постоянной переписки. После смерти родителей его воспитала тетка, и она сейчас тоже была мертва. И все же ему захотелось вернуться в Англию.

Грант сел, и его окружила тишина. Он слышал чуть ли не шорох оседающей пыли. Год за годом спокойно оседающей пыли. Как в Вабаре.

Билл Кенрик приехал в Англию. А через три недели, когда он должен был встретиться со своим другом в Париже, он появляется в Шотландии как Шарль Мартэн.

Грант был в состоянии понять, почему Кенрику захотелось приехать в Англию, но зачем весь этот маскарад? И эта внезапная поездка на север?

Кого он хотел посетить в качестве Шарля Мартэна?

Впрочем, он мог посетить этого кого-то и позднее встретиться с другом в Париже в условленный день, если бы с ним по пьяному делу не случилось этого несчастья. Он мог повидаться с кем-то в Шотландии, а потом полететь на самолете из Скоона прямо на ужин с другом в отеле «Сен-Жак».

Но почему в качестве Шарля Мартэна?

Грант положил книги на полку, на прощание с одобрением похлопывая по ним, чего он не делал с книгами о Гебридах, и пошел навестить господина Тэллискера в его небольшой конторе. У него уже была по крайней мере какая-то идея по делу Кенрика. Он знал, где искать его следы.

— Кто, по вашему мнению, является сейчас в Англии самым большим авторитетом по Аравии? — спросил он господина Тэллискера.

Господин Тэллискер пренебрежительно махнул очками. Наследников Томаса и Филби развелись целые своры, но он полагает, что только Хирон Ллойд является действительно большим авторитетом. Он, господин Тэллискер, благожелательно настроен по отношению к Ллойду, ибо Ллойд — это единственный из всей этой компании, кто может писать, как литератор, однако правдой является также и то, что, независимо от его писательского таланта, это человек большого калибра, человек благородный и с прекрасной репутаций. О его экспедициях много говорилось; Ллойд пользовался уважением также и у арабов.

Грант поблагодарил господина Тэллискера и пошел заглянуть еще и в «Кто есть кто». Он искал адрес Хирона Ллойда.

Потом он вышел в город. И, вместо того чтобы направиться в изысканный ресторан «Каледониен», поддался непонятному импульсу и пошел на другой конец города, чтобы подкрепиться там, где он завтракал с тенью «Би-семь» в угрюмое утро всего лишь пару недель назад.

Сегодня зал не был погружен во мрак. Все было накрахмалено и блестело: серебро, стекло, лен. Была также и Мэри — тихая, мягкая и пухлая. Такая же, как в то утро. Он помнил, что тогда он нуждался в утешении, в возвращении веры в себя и едва мог поверить, что это именно он был тем существом с истощенными нервами.

Он сел за тот же стол возле зеркала, напротив двери для персонала. Мэри подошла, чтобы принять заказ, и спросила, как прошла рыбалка на Турли.

— Откуда вы знаете, что я рыбачил на Турли?

— Вы завтракали с господином Рэнкином. Вы пришли прямо с поезда.

Да, он вышел из поезда после ночи, полной метания и страданий. Это была отвратительная ночь. Он вышел из поезда, попрощавшись в нем с «Би-семь» случайным взглядом и мимолетной секундой жалости. Однако «Би-семь» стократно заплатил за это мгновенье легкого сочувствия. Потому что с того момента он сопровождал его и в конце концов его вылечил. Ведь это именно «Би-семь» послал его на Гебриды, на эти безумные, холодные и продуваемые ветром бесплодные пески. В этой ужасной бездне абсурда Грант делал все то, чего при иных обстоятельствах он бы делать не стал: он смеялся до слез, плясал, позволял вихрю швырять его как листок, пел, а также молча сидел и смотрел. Потом он вернулся оттуда нормальным человеком. Он задолжал пассажиру из Би-семь больше, чем был в состоянии ему заплатить.

Во время ленча он думал о Кенрике. Молодой человек, у которого не было семьи. Чувствовал ли он себя одиноким, или же просто свободным? А если свободным, то была это свобода ласточки или свобода орла? Метание в поисках солнца или высоко парящее достоинство?

У Кенрика была по крайней мере одна черта, которая во всех странах и во все времена была настолько же редкой, насколько и вызывающей к нему расположение. Он был человеком дела и одновременно обладал интуицией поэта. Именно этим он отличался от толпы беззаботных сотрудников ОКЭЛ, что сновали столь же бездумно, как москиты, по замечательным трассам над континентами. Именно этим он отличался от плотной толпы на лондской железнодорожной станции в пять часов пополудни, для которой проезд за полкроны был приключением. Если мертвый парень из «Би-семь» не был Сиднеем[4] или Гренфеллом,[5] то по крайней мере он обладал общими с ними чертами.

И за это Грант любил его.

— Если ты не будешь осторожен, то вскоре выстроишь себе целую философию на тему Билла Кенрика, — заговорил голос рассудка.

— Я уже это сделал, — сказал он весело, и голос, побежденный, отступил в тишину.

Он оставил Мэри изрядные чаевые и пошел забронировать два билета на утренний самолет в Лондон. Впереди у него все еще было больше недели отпуска и Турли, изобилующая рыбой, но после вчерашнего полудня его интересовало только одно дело: Билл Кенрик.

Он купил для Пата столько сладостей, что мальчик мог бы проболеть после них три месяца, и направился в сторону холмов. Он боялся, что сладости чересчур изысканны, чтобы полностью задобрить Патрика, потому что ведь, как тот сам признался, его любимым лакомством были какие-то «Глаза ОГО-ПОГО» с витрины госпожи Мэр. Во всяком случае, Лора наверняка будет снабжать его этими сладостями.

Он остановил машину на берегу реки, на полпути между Моймором и Скооном, и пошел через вересковую пустошь на поиски Тэда Каллена. После полудня времени прошло немного, и Каллен наверняка еще не закончил второго тура рыбалки.

Оказалось, что Каллен даже и не начинал. Когда Грант дошел до конца пустоши и посмотрел с обрыва в долину реки, то ниже он увидел группку из трех человек, неподвижных, отдыхающих на берегу. Зоя, в своей излюбленной позе, опиралась о скалу, а по обеим ее сторонам, внимательно в нее вглядываясь, сидели остальные: Пат Рэнкин и Тэд Каллен. Наблюдая за ними, довольными и покорными, Грант уяснил себе, что Билл Кенрик оказал ему еще одну услугу, которой Грант не заслужил. Билл Кенрик спас его от любви к Зое Кенталлен.

Еще несколько часов, проведенных в ее компании, и он увяз бы раз и навсегда. Билл Кенрик вмешался как нельзя вовремя.

Первым его увидел Пат. Он вышел ему навстречу и проводил его к остальным так, как это делают дети и собаки по отношению к людям, которых они уважают. Зоя повернула голову, чтобы на него посмотреть, и сказала:

— Ты ничего не потерял, Алан. Ни у кого из нас не клевало весь день. Быть может, ты хотел бы взять на минутку мою удочку? А вдруг клюнет?

Грант ответил, что охотно это сделает, потому что время его рыбалки приближается к концу.

— У тебя еще неделя, этого достаточно, чтобы выловить все, что есть в реке, — сказала она.

Гранту было любопытно, откуда она это знает.

— К сожалению, я возвращаюсь в Лондон завтра утром, — поправил он ее.

Огорчение, появившееся на ее лице, было столь же ярким, как и у Пата. Но в отличие от Пата Зоя сразу же взяла себя в руки. Своим любезным, мягким голосом она сказала, что сожалеет по этому поводу, но ее лицо уже не выражало никаких эмоций. Это опять было лицо с иллюстраций к сказкам Ганса Андерсена.

Прежде чем он успел обдумать этот феномен, вмешался Тэд Каллен:

— Могу ли и вернуться с вами, господин Грант? В Лондон.

— Я уже об этом подумал. И забронировал два билета на утренний самолет.

Грант взял удочку, которой пользовался Тэд Каллен, и теперь они могли пойти куда-нибудь вместе вдоль реки и поговорить.

— С меня уже достаточно, — сказала Зоя, разбирая свою удочку. — Я, должно быть, вернусь в Клюн и напишу пару писем.

Пат стоял в нерешительности, как собака, которая хочет быть верной двум хозяевам сразу, но наконец сказал:

— Я возвращаюсь с Зоей.

Со скалы, на которую он сел вместе с Калленом, чтобы сообщить ему новости, Грант наблюдал за двумя фигурками, уменьшающимися далеко на вересковой пустоши, и размышлял над тем, каковы были причины внезапного возвращения Зои и ее огорчения. Она была похожа на ребенка, который устал и неожиданно хочет вернуться домой. Быть может, так подействовали на нее воспоминания о муже. Вот так это бывает с печалью: она покидает тебя на целые месяцы, а после без предупреждения сваливается на человека.

— Но этого было маловато, чтобы так волноваться, не так ли? — говорил Тэд Каллен.

— От чего именно?

— Ну, от этого древнего города, о котором вы говорите. Разве ж кто-нибудь был бы так от этого возбужден? Руины в мире сейчас ничего не стоят.

— Не эти. Эти стоят, — оказал Грант, забыв о Зое, — Человек, который откроет Вабар, войдет в историю.

— Когда вы сказали, что он нашел что-то важное, то я подумал, что это, может быть, оружейный завод в пустыне или что-нибудь в этом роде.

— Ну, вот это как раз ничего не стоит!

— Что?

— Секретные оружейные заводы. Никто из тех, кто открыл бы нечто такое, не смог бы прославиться.

Тэд навострил уши.

— Прославиться? Вы имеете в виду, что человек, который откроет это место, прославится?

— Я уже это сказал.

-: Нет. Вы сказали, что он войдет в историю.

— Правда. Истинная правда, — сказал Грант. — Эти понятия уже не синонимы. Да, он прославится. Гробница Тутанхамона будет уже ничто.

— И вы считаете, что Билл пошел к этому типу, к этому Ллойду?

— Если не к нему, то к какому-то другому специалисту в этой области. Он хотел говорить с кем-то таким, кто бы воспринял серьезно то, что он был должен сказать, кто бы его не высмеял. Он хотел встретиться с тем, кто был бы лично заинтересован в его сведениях. В такой ситуации он должен был сделать именно то, что сделал я. Пойти в музей, в библиотеку или, может быть, даже в отдел информации в каком-нибудь из больших универмагов и узнать, кто является самым известным английским исследователем Аравии. Вероятно, ему дали из чего выбирать, ибо библиотекари и хранители музеев — это педанты, а отделы информации могут нарваться на процесс о компрометации имени. Однако Ллойд выше других на целую голову, поскольку он столь же хороший писатель, как и ученый. Короче говоря, он наиболее популярен. Ну, и, почти наверняка, Билл выбрал Ллойда.

— Ну, так мы узнаем, когда и где он встретился с Ллойдом, и с этого места возьмем след.

. — Да. Мы также узнаем, посетил ли он Ллойда как Шарль Мартэн или же под своей собственной фамилией.

— Зачем бы ему понадобилось идти к нему под именем Шарля Мартэна?

— Кто знает? Вы сказали, что он был немного замкнут. Быть может, он хотел скрыть свою связь с ОКЭЛ? В ОКЭЛ точно соблюдают маршрут и график? Быть может, дело просто в этом?

Какое-то время Каллен сидел молча, рисуя на земле какую-то фигуру концом удочки. Потом он сказал:

— Господин Грант, прошу вас не думать, что я драматизирую или… начитался детективов, или что я дурак, но не кажется ли вам, что Билла могли убрать?

— Разумеется, да. Убийства случаются. Ловкие убийства тоже. Однако очень многое свидетельствует о том, что этого не было.

— Почему?

— Прежде всего проведено полицейское расследование. Вопреки всем детективным романам у Отдела расследований уголовных преступлений есть несомненные достижения. Это наиболее эффективно действующее учреждение из всех, что в настоящее время существуют в стране, и даже, если вы согласитесь с моим несколько предвзятым мнением, в любой другой стране.

— Но ведь полиция уже сделала ошибку в одной вещи.

— Вы имеете в виду личность убитого. Да, но, должно быть, их нельзя за это винить.

— Потому что все было идеально разыграно? Что-то еще, о чем мы не знаем, тоже может быть идеально разыграно.

— Разумеется. Как я сказал, случаются ловкие убийства. Однако гораздо проще выдать убитого за другого, чем совершить убийство. Как вы себе представляете само совершение убийства? Кто-то вошел и врезал ему, когда поезд отъехал от Юстона, а потом разложил все так, чтобы это выглядело как падение?

— Да.

— Но никто не заходил к «Би-семь» после отъезда поезда из Юстона. Пассажирка из «Би-восемь» слышала, как он вернулся вскоре после того, как ушел проводник, и позже закрыл дверь. Потом не было никаких разговоров.

— Для того чтобы треснуть кого-то по затылку, разговора не требуется.

— Да, но требуется возможность. Шанс на то, чтобы открыть дверь и застать пассажира, стоящего в подходящем для удара положении, ничтожен. Спальное купе — это не очень подходящее место для совершения убийства, даже если выбран подходящий момент. Кто-то, у кого было бы намерение убить, должен бы был сначала войти в купе, потому что он ведь не мог совершить убийство из коридора. Он также не мог этого сделать, когда жертва была в постели, или же тогда, когда она стояла лицо в лицо с убийцей. В свою очередь, жертва не поворачивалась бы спиной, если бы сознавала, что в купе кто-то есть. Поэтому ясно, что это можно было совершить только после вступительной беседы. В то же время «Би-восемь» говорит, что в «Би-семь» никто не разговаривал и что никто туда не входил. «Би-восемь» принадлежит к тому типу женщин, которые «не могут спать в поезде». Ей мешает каждый, даже слабый, отзвук, скрежет или стук. Около половины третьего она обычно спит как сурок и храпит. Но Билл Кенрик был уже мертв задолго до этого.

— Она слышала, как он упал?

— Она слышала «грохот» и подумала, что он стаскивает вниз чемодан. Разумеется, у него не было никакого чемодана, ничего такого, что могло бы вызвать грохот. Кстати, говорил ли Билл по-французски?

— Настолько, чтобы можно объясниться.

— Avec moi.

— Да, что-то в этом роде. А почему вы спрашиваете?

— Просто мне стало интересно. Такое впечатление, что он хотел где-нибудь провести ночь.

— Вы думаете, что в Шотландии?

— Да. «Новый Завет» и французский роман. А ведь он не знал французского.

— Должно быть, его знакомые шотландцы тоже его не знали.

— Резонно. Шотландцы обычно не знают французского. Но если он хотел провести где-нибудь ночь, то он не смог бы в тот день встретиться с вами в Париже.

— А, Билла не смутил бы один день опоздания. Он мог мне послать телеграмму 4 марта.

— Ну, да… Мне бы хотелось открыть причину, по которой он так основательно замаскировался.

— Замаскировался?

— Разумеется, так старательно подбирая подробности. Почему он решил выдавать себя за француза?

— Мне не приходит в голову, зачем кому-то могло захотеться выдавать себя за француза, — сказал Каллен. — Какие у вас подозрения насчет этого Ллойда?

— Я подозреваю, что это Ллойд провожал его до Юстона. Они разговаривали о Руб аль-Хали, прошу вас об этом помнить. В ушах старика Джогурта это прозвучало, как «рубай Кале».

— Этот Ллойд живет в Лондоне?

— Да, в Челси.

— Надеюсь, что он дома.

— Я тоже надеюсь. Теперь я хотел бы провести последний час с рекой Турли, а потом, если у вас хватит терпения немного здесь посидеть и подумать о нашем деле, то мы могли бы пойти на ужин в Клюн. Вы познакомились бы с семьей Рэнкинов.

— Замечательно, — сказал Тэд. — Я еще не попрощался с графиней. Что касается графинь, то вы меня переубедили. Господин Грант, по вашему мнению, графиня это типичная представительница вашей аристократии?

— Она типична в том смысле, что обладает всеми достоинствами этого сорта людей, — сказал Грант, направляясь с берега в сторону воды.

Он рыбачил, пока косые лучи солнца не известили его, что уже вечер. Однако он ничего не поймал. Такой результат не удивил его и не разочаровал. В мыслях он был далеко отсюда. Он уже не видел мертвого лица Билла Кенрика в беспокойной воде. Теперь тем, что владело его мыслями, была личность Билла Кенрика.

Он последний раз свернул удочку и вздохнул, но не по причине расставания с Турли, а потому, что он по-прежнему не знал, почему Билл Кенрик так замаскировался.

— Я рад, что у меня был случай увидеть этот остров, — сказал Тэд, когда они шли в Клюн. — Он совершенно другой, чем я его себе представлял.

По выражению его голоса Грант сделал вывод, что Каллен представлял его себе чем-то вроде Вабара: населенный обезьянами и духами.

— Я бы предпочел, чтобы вы его посетили при других, счастливых обстоятельствах, — сказал он. — Вы должны когда-нибудь приехать сюда специально на рыбалку.

Тэд смущенно улыбнулся и провел рукой по растрепанным волосам.

— Я, наверное, всегда буду предпочитать Париж или Венецию. Когда проводишь жизнь в маленьких медвежьих углах, то с тоской высматриваешь большие огни.

— В Лондоне тоже много огней.

— Ну, да. Быть может, в следующий раз я приеду в Лондон. Если речь идет о Лондоне, то я ничего не имею против него.

Они пришли в Клюн и наткнулись прямо на Лору; она стояла в дверях.

— Алан, что это значит… — начала она. И внезапно заметила его товарища. — Ах, вы, разумеется, Тэд Каллен. Пат говорит, что вы не верите, что в Турли водится рыба. Приветствую вас. Я так рада, что вы зашли. Прошу вас войти. Пат вам покажет, где можно умыться, а потом прошу вас прийти к нам и чего-нибудь выпить перед ужином.

Она позвала Пата, который где-то шатался, и отдала гостя под его опеку, одновременно надежно преградив дорогу своему кузену. Когда она избавилась от присутствия Каллена, то опять повернулась к Гранту.

— Алан, ты завтра возвращаешься домой?

— Я уже выздоровел, Куколка, — сказал он, думая. что именно это ее обеспокоило.

— Ну и что из того? У тебя все еще есть больше недели отпуска, и Турли кишит рыбой. Ты не можешь от этого отказаться только ради того, чтобы вытащить какого-то молодого человека из ямы, в которую он сам попал.

— Тэд Каллен не попадал ни в какую яму. И я не впадаю в донкихотство, если ты это имеешь в виду. Я еду завтра, потому что хочу этим заняться.

Он хотел добавить: «И просто-таки не могу дождаться минуты отъезда», но эти слова могли быть неправильно поняты даже таким близким человеком, как Лора.

— Очень жаль. Мы все так счастливы и все так… — внезапно она замолчала, — Ой, ладно, что бы я ни сказала, это не изменит твоего решения. Мне пора бы это знать. Еще ничто никогда не заставляло тебя хотя бы на волосок отойти от той линии, которую ты для себя начертил. Ты всегда был ужасным Джуггернаутом.[6]

— Ужасно мудреная метафора, — ответил он. — Ты не могла бы придумать или сделать для меня что-нибудь такое же точное, но менее деструктивное?

Она дружески взяла его под руку.

— Но ведь ты сам деструктивен, мой дорогой, — а когда он начал протестовать, довершила: — И это в тебе ужасно симпатично и вместе с тем убийственно. Иди что-нибудь выпей. Ты выглядишь так, будто тебе этого хочется.

Глава XI[7]

Даже у безупречного Гранта были свои минуты колебания.

— Ты дурак! — заговорил внутренний голос, когда в Скооне Грант входил в самолет до Лондона. — Где это видано, чтобы кто-нибудь тратил хоть один день драгоценного отпуска на погоню за каким-то призраком?

— Я не гонюсь ни за каким призраком. Я только хочу знать, что случилось с Биллом Кенриком.

— Кто для тебя Билл Кенрик, что ты тратишь на него хотя бы час драгоценного времени?

— Он мне интересен. Если ты хочешь знать, то он мне нравится.

— Ты ничего не знаешь о нем. Ты сотворил себе из него кумира, по своему подобию, и теперь тебе приходится на него молиться.

— Я знаю о нем достаточно много. Каллен мне о нем рассказал.

— Пристрастный свидетель.

— Симпатичный парень, а это самое важное. У Каллена был большой выбор друзей в таком учреждении, как ОКЭЛ, а он выбрал Билла Кенрика.

— Многие симпатичные парни выбирают себе в друзей преступников.

— Если уж речь зашла об этом, то я знавал и пару симпатичных преступников.

— Ах так? Сколько? И сколько минут своего отпуска ты бы пожертвовал ради преступника?

— Не пожертвовал бы даже и тридцати секунд. Но Кенрик не преступник.

— Чужие документы, найденные в его кармане, не свидетельствуют в его пользу.

— Скоро я узнаю что-нибудь побольше. А пока заткнись и оставь меня в покое.

— Ага! Ты не знаешь, что сказать, правда?

— Уматывай.

— В твоем возрасте рисковать шкурой ради незнакомого парня!

— Это кто рискует шкурой?

— Тебе было вовсе не обязательно совершать это путешествие на самолете. Ты мог бы вернуться на поезде или на машине. Но нет, ты так устроил, что тебя запрут в гроб. В гроб без открывающихся окон и дверей. В гроб, из которого ты не сможешь убежать. В тесный, глухой, запертый, непроницаемый…

— Заткнись!

— Ага! У тебя уже перехватило дыхание. Через какие-то десять минут это наверняка возьмет тебя за горло. Алан Грант, ты обязательно должен был пройти обследование.

— В моем черепе есть такое приспособление, которое все еще функционирует замечательно.

— Что именно?

— Мои зубы.

— Ты собираешься что-то жевать?

— Нет, Я собираюсь ими скрежетать.

То ли оттого, что он показал сатане нос, то ли оттого, что Билл Кенрик всю дорогу стоял у него перед глазами, Грант перенес это путешествие спокойно. Тэд Каллен сел в кресло перед ним и тотчас заснул. Грант закрыл глаза и позволил своему сознанию свободно создавать картины, которые после расплывались, бледнели и опять возникали заново.

Почему Билл Кенрик так основательно замаскировался?

Кого он пытался провести?

Почему ему надо было кого-то провести?

Когда они заходили на посадку, Тэд проснулся и, не глянув в окно, принялся поправлять галстук и приглаживать волосы. Несомненно, в мозгу летчика есть какое-то дополнительное чувство, которое ведет запись скорости, расстояния и положения, даже если человек не бодрствует.

— Ну, — сказал Тэд. — Опять огни Лондона и старый добрый отель «Вестморленд».

— Вам незачем возвращаться в свой отель, — сказал Грант. — Вы можете спать у меня.

— Это очень мило с вашей стороны, господин Грант. Я вам весьма благодарен, но я не хотел бы доставлять вашей жене… или кому там…

— Моей хозяйке…

— Я не хотел бы доставлять хлопот вашей хозяйке. — Он похлопал себя по карману. — Я набит деньгами.

— Даже после… двух недель в Париже? Я вас поздравляю.

— Чего там. Я считаю, что Париж это уже не то, что было раньше. А может быть, я просто скучал без Билла. Во всяком случае, мне незачем кого-то обременять приготовлением для меня постели. Тем не менее я очень вам благодарен. Кроме того, вы будете заняты, и, должно быть, будет лучше, если я не буду вертеться под ногами. Но вы ведь не отстраните меня от этого дела, ведь так? Я хотел бы это все усекать, как говорит Билл. То есть говорил.

— Разумеется, не отстраню, Тэд. В отеле в Обане я наживил мушку на удочку и выловил вас из всего населения земного шара. Я, разумеется, не намерен бросать вас обратно в воду.

Тэд улыбнулся.

— Я, наверное, понимаю, что вы имеете в виду. Когда вы пойдете к этому Ллойду?

— Сегодня вечером, если он будет дома. С исследователями никогда ничего не известно. Если они не ведут исследований, то читают лекции. Так что, он может быть где-нибудь между Китаем и Перу. Чего вы испугались?

— Откуда вы знаете, что я испугался?

— Дорогой мой, ваше живое и открытое лицо не создано ни для покера, ни для дипломатии.

— Это потому, что вы выбрали те два места, которые всегда выбирал Билл. Он часто так говорил: от Китая до Перу.

— Правда? Похоже на то, что он знал Джонсона.

— Джонсона?

— Да. Самюэля Джонсона. Это цитата.

— Ах, да. Понимаю. — Тэд был в легком замешательстве,

— Если у вас все еще есть сомнения, господин Каллен, то лучше ступайте со мной на Эмбэнкмент и разрешите моим коллегам за меня поручиться.

Светлое лицо Каллена сделалось темно-красным.

— Извините. Я только на мгновенье… Это прозвучало так, будто вы были знакомы с Биллом. Простите мне мою подозрительность, господин Грант. Знаете, я — как потерпевший кораблекрушение в море. Я не знаю в этой стране ни единой живой души. Мне приходится просто принимать людей такими, какими я их вижу. Оценивать их по выражению лица. Разумеется, насчет вас у меня нет сомнений. Я вам слишком благодарен, чтобы выразить это словами. Вы должны мне поверить.

— Разумеется, я вам верю. Я только подшутил над вами, не имея на это права. Это было бы опрометчиво с вашей стороны — не быть подозрительным. Вот мой адрес и телефон. Я позвоню вам, как только увижусь с Ллойдом.

— Вы не считаете, что я тоже должен туда пойти?

— Нет. Я думаю, что делегации из двух человек было бы слишком много для такого незначительного дела. Во сколько вы будете сегодня вечером в «Вестморленде», чтобы вам позвонить?

— Господин Грант, я буду сидеть у телефона, пока вы не позвоните.

— Лучше перекусите в это время. Я позвоню вам в половине девятого.

— О'кей, в половине девятого.

Лондон был тускло-серым с красноватыми оттенками, и Грант смотрел на него с любовью. В мундирах военных санитарок тоже было это сочетание. Соединение изящества и силы, достоинства и доброты, скрытых под внешним равнодушием. Он посмотрел на красные автобусы, делающие серый день прекрасным, и благословил их. Как они замечательны. В Шотландии автобусы были выкрашены в самый жалкий из всех цветов: голубой. Цвет настолько унылый, что почти что является синонимом депрессии. Однако англичане, храни их Господь, были горазды на более веселые выдумки.

Он застал госпожу Тинкер за генеральной уборкой гостиной. Правда, для этого не было ни малейшего повода, но госпожа Тинкер, видимо, находила столько же удовольствия в приведении всего в порядок, сколько другие находят в сложной симфонии, в победе на турнире по игре в гольф или в заплыве через Ла-Манш. Она принадлежала к тому типу женщин, о которых Лора говорила, что они «моют порог перед дверью каждый день, а собственную голову — раз в шесть недель».

Услышав звук открывающейся двери, она встала на пороге гостиной и сказала:

— Ничего себе! А в доме ни крошки. Почему вы не известили меня, что возвращаетесь из-за границы прежде времени?

— Ничего, Тинк. Я не буду ничего есть. Я зашел только, чтобы оставить багаж. Купи что-нибудь и оставь в кухне, чтобы у меня было что поесть сегодня вечером.

Госпожа Тинкер каждый вечер шла домой, отчасти потому, что должна была поужинать кое с кем, кого она называла «Тинкер», и отчасти потому, что Грант по вечерам любил иметь квартиру в полном своем распоряжении. Грант никогда не видел Тинкера и не очень понимал, что с ним связывало госпожу Тинкер. Ее настоящая жизнь и интересы были сосредоточены на Тенби Корт, С. В. 1.

— Кто-нибудь звонил? — спросил Грант, листая записную книжку с телефонами.

— Госпожа Хэллард звонила, чтобы сказать вам, чтобы вы ей позвонили и договорились пообедать вместе, как только вернетесь.

— Ага. Новая пьеса имела успех? Какие были рецензии?

— Паршивые.

— Все?

— Ну, все, которые я видела.

В те времена, когда она была свободна, еще до Тинкера, госпожа Тинкер была гардеробщицей в театре. По правде говоря, если бы не этот ритуал вечернего принятия пищи, то она скорее всего и сейчас бы каждый вечер кого-нибудь одевала в В. 1[8] или в В. К. 2, вместо того чтобы проводить генеральную уборку гостиных в С. В. 1. Однако ее увлечение театром было столь же живым, как у новичка.

— Ты видела эту пьесу?

— Я нет. Это, знаете ли, одна из тех пьес, которые означают что-то другое. Она держит фарфоровую собачку на камине, но это вовсе не фарфоровая собачка, это ее бывший муж, он разбивает эту собачку, то есть, это делает ее новый друг, и она делается безумной. Ну, знаете, не сходит с ума, а только делается безумной. Но я думаю, что если ты хочешь быть дамой, то надо играть в интеллектуальных пьесах. Что вы решили получить на ужин?

— Ничего не решил.

— Я могла бы оставить на пару порядочный кусок вареной рыбы.

— Только не рыбы, если ты меня любишь. Я съел столько рыбы в этот месяц, что мне хватит на всю жизнь.

— Гм, сейчас слишком поздно, чтобы купить почки у госпожи Бриджес, но я посмотрю, что можно сделать. У вас был хороший отпуск?

— Чудесный, чудесный отпуск.

— Это хорошо. Приятно увидеть, что вы немного прибавили в весе. И незачем с сомнением хлопать себя по животу. Небольшая полнота еще никому не повредила. Вам незачем быть тонким, как железнодорожный рельс. У вас теперь есть резервы.

Пока Грант переодевался в свой лучший городской костюм, она крутилась по дому и рассказывала сплетни и истории, которые приходили ей в голову. Наконец он уговорил ее заняться ее любимым делом — уборкой, а сам принялся за мелкие дела, скопившиеся за время его отсутствия. Потом он вышел в тишину раннего апрельского вечера. Зашел в гараж, ответил на пару вопросов насчет его отпуска, выслушал три рыбацкие истории, которые уже слышал месяц назад, до отъезда в Шотландию, и в конце концов отыскал свою маленькую двухместную машину, которой пользовался для личных нужд.

Номер 5 на Бритт Лейн не пришлось долго искать. Он был одним из группы старых домов, которые все время подвергались каким-то переделкам и перестройкам. Конюшни превращались в домики, кухонные пристройки — в виллы, а чердаки — в квартиры. Казалось, что номер 5 на Бритт Лейн — всего лишь цифра на калитке. Калитка была в кирпичной стене, и ее обитое железом дубовое дерево показалось Гранту несколько претенциозным в столь заурядной оправе, как лондонский кирпич. Однако калитка была прочной и легко открывалась нажатием руки. Через нее можно было попасть в то место, что было когда-то кухонным двориком, когда номер 5 был всего лишь флигелем дома, стоящего на следующей улице. Теперь дворик был небольшой, выложенной каменными плитами площадью с фонтаном посредине, а бывший флигель — маленьким, трехэтажным домом с плоской крышей, украшенным лепниной и покрашенным в кремовый цвет.

Проходя через двор, Грант заметил, что некоторые из каменных плит — старинные и очень красивы. Он мысленно поприветствовал то, что Хирон Ллойд не заменил обычный лондонский электрический звонок каким-нибудь более мудреным устройством. Это указывало на хороший вкус, единственным отклонением от которого была эта претенциозная дубовая калитка.

Внутренность дома также отличалась арабской суровостью и достаточностью пространства, однако она не создавала такого впечатления, что хоть одна частица Востока была перевезена в Лондон. За спиной слуги, открывшего дверь, Грант увидел голые стены и роскошный ковер — стилизация, а не привозной экземпляр. Его уважение к Хирону Ллойду возросло.

Слуга оказался арабом, арабом городским, полноватым, с живыми глазами и безукоризненными манерами. Он выслушал Гранта и мягко спросил на чрезмерно правильном английском языке, назначена ли ему встреча. Грант ответил, что нет, но он побеспокоит господина Ллойда не дольше, чем на пару минут. Господин Ллойд оказал бы ему большую помощь, если бы дал ему некоторую информацию, связанную с Аравией.

— Если вам угодно войти и минутку подождать, то я спрошу.

Он проводил Гранта в небольшую комнату сразу за парадным входом, которая, судя по ограниченному пространству и скромной мебели, служила именно в качестве комнаты ожидания. Грант предполагал, что кто-то вроде Хирона Ллойда наверняка привык к тому, что в его дом являются незнакомые люди, рассчитывающие заинтересовать его или получить помощь. И наверняка многие просили автограф. Осознание этого позволило Гранту лучше перенести чувство неудобства от вторжения в этот дом.

Ллойд, видимо, недолго размышлял над обоснованностью визита, ибо слуга вернулся через пару минут.

— Извольте войти. Господин Ллойд с радостью вас примет.

Формальность, но насколько приятная формальность. «Насколько хорошие манеры облегчают жизнь», — думал Грант, следуя за мужчиной по узкой лестнице в большую комнату, что занимала весь второй этаж.

— Господин Грант, хаджи, — сказал мужчина, отступая в сторону и позволяя ему войти. Грант уловил это слово и подумал: первая фальшивая нота. Англичане уж наверняка не совершают паломничеств в Мекку.

Глядя на Хирона Ллойда во время обмена приветствиями, Грант размышлял, заинтересовался ли Ллойд пустыней потому, что он выглядел как араб пустыни, или же он стал выглядеть как араб после многих лет, проведенных в пустынной Аравии. Ллойд был идеальным арабом пустыни, Черные глаза, продолговатое бронзовое лицо, белые зубы, гибкое тело, мягкие руки, движения, полные очарования. Одним словом, все как на семнадцатой странице «Мисс Тилли Тэлли» в последнем издании (тираж двести пятьдесят четыре тысячи, следующее издание через неделю). Гранту пришлось мысленно упрекнуть себя, что нельзя судить по внешнему виду.

Этот человек совершил путешествия, которые вошли в историю открытий, и описал их языком, который, хотя и немного сочный (Грант купил новый экземпляр вчера пополудни в Скоон), был, несмотря ни на что, языком литературным.

Хирон Ллойд не был салонным шейхом. Он носил обыкновенную лондонскую одежду и вел себя так, как надлежит себя вести в подобной одежде. Кто-то, о нем не слыхавший, принял бы его за лондонца из хорошо обеспеченного класса свободных профессий. Может быть, из более ярких профессий — например, за актера. Но его профессия могла быть и самой обыкновенной.

— Господин Грант, — сказал он, протягивая ему руку, — Махмуд говорит, что я могу вам чем-то помочь.

Его голос поразил Гранта. У него была ворчливая интонация, и он был лишен силы. С низкого столика для кофе Ллойд взял коробку сигарет и угостил Гранта. Сам он, как он сказал, не курит, ибо за время своей долгой жизни на Востоке перенял магометанские привычки, однако он может порекомендовать эти сигареты, если Грант хотел бы попробовать нечто такое, что имеет несколько непривычный вкус.

Грант с интересом взял сигарету и извинился за свое вторжение. Он хотел бы знать, не появлялся ли когда-нибудь здесь в течение приблизительно последнего года молодой человек по имени Шарль Мартэн, собирающий информацию об Аравии.

— Шарль Мартэн? Нет. Не думаю. Сюда многие приходят с вопросами о том и о сем. И я не всегда потом могу сохранить в памяти их фамилии. Однако я думаю, что я должен был бы запомнить кого-то с такой простой фамилией. Как вы находите этот табак? Я знаю каждую пядь земли, на которой его выращивают. Прекрасная страна, которая нисколько не изменилась с тех времен, когда через нее проходил Александр Македонский. — Он улыбнулся и добавил: — Не изменилась, за исключением того, что ее жители научились выращивать этот табак. Я думаю, что к нему очень подходит не очень выдержанное шерри. Это следующая из тех больших слабостей, которых я избегаю. Но для компании я возьму себе фруктовый сок.

Грант подумал, что присущая пустыне традиция гостеприимства по отношению к незнакомцу должна обходиться несколько дороговато в Лондоне, где ты являешься знаменитостью и где каждый без исключения имеет право нанести визит. Он обратил внимание на этикетку на бутылке. Как видно, Ллойд не нищий и склонен делать широкие жесты.

— Шарль Мартэн был также известен под именем Билла Кенрика, — сказал Грант.

Ллойд опустил стакан, который он как раз собирался наполнить, и сказал:

— Кенрик! Ведь он был здесь совсем недавно. Скажем: совсем недавно, я имею в виду, пару недель назад. Во всяком случае, в последний раз. Зачем ему понадобилась вторая фамилия?

— Этого я и сам не знаю. Я веду розыски от имени его друга. Он должен был встретиться с ним в Париже в начале марта. Точнее говоря, четвертого. Однако Кенрик не появился. Мы выяснили, что он погиб вследствие несчастного случая в тот самый день, когда должен был появиться в Париже.

Ллойд медленно поставил стакан на стол.

— Так, значит, поэтому он не вернулся, — сказал он все тем же своим тоном, который был ворчлив помимо его воли. — Бедный парень, бедный парень.

— Вы с ним условились о следующей встрече?

— Да. Он мне показался полным очарования и очень умным. Он был помешан на пустыне… но, может быть, вы об этом знаете. У него были различные идеи насчет исследований. У многих молодых людей все время появляются такие идеи. По-прежнему существуют искатели приключений даже в этом осторожном мире. Это должно нас радовать. Что случилось с Кенриком? Автомобильная катастрофа?

— Нет. Он упал в поезде и разбил себе череп.

— Бедняга. Бедняга. Жаль. Завистливым богам я мог бы предложить людей более бесполезных, чем он. Жестокое слово: бесполезный. Оно выражает ту идею, которую раньше нельзя было даже представить. Вот как далеко мы зашли в направлении окончательного варварства. Почему вас интересует, посетил ли меня Кенрик?

— Мы хотели найти его следы. Когда он погиб, то был замаскирован под Шарля Мартэна и снабжен комплектом документов Шарля Мартэна. Мы хотим знать, в какой момент он начал быть Шарлем Мартэном. Мы были почти что уверены, что, помешанный на пустыне, он мог посетить в Лондоне знатоков этой темы, а поскольку вы наибольший авторитет, то мы начали с вас.

— Понимаю. Значит, так, он пришел ко мне с визитом в качестве Билла Кенрика. Темноволосый, молодой мужчина, очень красивый. А также упрямый. Хорошие манеры, маскирующие неизвестные возможности. Я решил, что он замечателен.

— Он пришел к вам с какими-то конкретными планами? То есть с определенным предложением?

Ллойд слегка усмехнулся.

— Он пришел ко мне с одним из зауряднейших предложений. Экспедиция в Вабар. Вы слышали о Вабаре? Легендарный город Аравии. Это арабский «город плача». Как часто этот мотив повторяется в легендах! Человеческая раса чувствует себя бесконечно виноватой тогда, когда она счастлива. Мы даже не можем сказать о своем хорошем здоровье без того, чтобы не постучать по дереву, перекреститься или каким-нибудь другим образом отвести Божий гнев от бренного счастья. Так что, у Аравии есть свой Вабар: город был уничтожен огнем за свои богатства и свои грехи.

— И Кенрик думал, что он открыл этот город.

— Он был в этом уверен. Бедный парень, надеюсь, я не говорил с ним слишком бесцеремонно.

— Следовательно, вы считаете, что он ошибался.

— Господин Грант. Легенда о Вабаре распространена по всему Аравийскому полуострову, от Красного моря до Персидского залива, и в разных местах этого пространства предполагаемое местонахождение этого города определяется по-разному.

— А вы не верите, что кто-нибудь мог бы наткнуться на него случайно?

— Случайно?

— Кенрик был летчиком. Возможно, он попал в это место, когда сбился с курса.

— Так он рассказывал об этом другу?

— Нет. Ни с кем, насколько мне известно, он на эту тему не разговаривал. Это мой собственный вывод. Что мешает совершить открытие таким образом?

— Разумеется, ничего. Ничего — если это место вообще существует. Я уже сказал: эта легенда распространена почти что по всему миру. Но когда мы начинаем проверять истории о руинах, то «руины» всегда оказываются чем-то другим. Природной формой скал, миражом, даже скоплением туч. Я считаю, что то, что видел этот бедняга Кенрик, было метеоритным кратером. Я сам видел это место. Мой предшественник открыл его во время поисков Вабара. Оно как две капли воды было похоже на творение человеческих рук. Выброшенная земля создает башенки и изломанные, похожие на руины холмы. Думаю, у меня где-то есть снимок. Может быть, вы хотите посмотреть: это что-то исключительное. Он встал и отодвинул часть деревянной панели, открывая полки с книгами, занимающими всю стену от пола до потолка.

— Наверное, это счастье, что метеорит подобных размеров не каждый день падает на землю.

С одной из нижних полок он взял альбом с фотографиями и пошел назад через комнату, ища соответствующее место. И Грант, без какой-либо причины, ощутил странное чувство, что что-то ему знакомо, что где-то он встречал Ллойда до этого.

Он посмотрел на снимок, который Ллойд положил перед ним. Он был потрясающ. Почти что издевательская подделка, подражающая творению человеческих рук. Однако его сознание было охвачено тем странным чувством, которое он ощутил за мгновение до этого.

Быть может, он просто видел где-то фотографию Хирона Ллойда? Но если это так, если он видел лицо Ллойда только как дополнение к какому-нибудь описанию его свершений, то ощущение узнавания появилось бы сразу, как только он вошел в комнату и увидел его. А это было не столько узнавание, сколько чувство, что он уже откуда-то знает Ллойда, что он видел его при каких-то других обстоятельствах.

— Видите ли, — говорил Ллойд, — даже когда ты смотришь на это с земли, то нужно туда забраться, чтобы убедиться, что это вовсе не скопление человеческих жилищ. Насколько же более обманчивым это должно выглядеть с воздуха.

— Да, — согласился Грант, но он не верил в это. Сверху кратер был четко виден. Это бы выглядело, несомненно, тем, что оно есть: круглым углублением, окруженным выброшенной землей. Но он не собирался делиться этим с Ллойдом. Пускай Ллойд говорит. Ллойд интересовал его все больше и больше.

— Это район, находящийся очень близко от трассы Кенрика через пустыню. Он описал мне трассу, и я думаю, что он должен был видеть именно это.

— Кенрик установил координаты?

— Не знаю. Я его не спрашивал. Но я склонен полагать, что да. У меня было такое впечатление, что это очень способный и умный человек.

— Вы его не расспрашивали о подробностях?

— Господин Грант, если бы вам кто-то сказал, что он открыл священное дерево, растущее посреди Пикадилли, сразу напротив пивной, то вас бы это заинтересовало? Или подумали бы вы, что следует проявлять терпение по отношению к такому человеку? Я знаю Руб аль-Хали так же хорошо, как вы знаете Пикадилли.

— Да, разумеется. Так это не вы провожали его на вокзал?

— Господин Грант, я никогда не провожаю никого. Это достойное сожаления соединение мазохизма с садизмом. Однако куда же направился Кенрик после разговора со мной?

— В Скоон.

— В Шотландию? Я знал, что ему надо было развеяться. Почему, однако, он ехал в Шотландию?

— Мы не знаем. Это одна из тех вещей, которая нас больше всего беспокоит. Вы не сказали ему ничего такого, что могло бы направить его туда?

— Нет. Он только упомянул, что будет искать поддержку у кого-то другого. Я оказался бесчувственным слюнтяем. Быть может, он нашел покровителя или рассчитывал на то, что кого-то найдет там. Правда, так сразу никто не приходит мне в голову. Разумеется, есть Кинси-Хеуит. Он связан с Шотландией. Но, думаю, сейчас он в Аравии.

Следовательно, Ллойд дал по крайней мере первое разумное объяснение внезапной поездке Кенрика на север. Он поехал туда, чтобы поговорить с возможным покровителем. В последнюю секунду, когда он уже должен был встретиться в Париже с Тэдом Калленом, он нашел покровителя, а следовательно, понесся на север, чтобы с ним встретиться. Это подходит идеально. Они продвигаются вперед. Но почему в качестве Шарля Мартэна?

Ллойд, будто угадав его мысли, сказал:

— Кстати, если Кенрик путешествовал под именем Шарля Мартэна, то каким образом в нем опознали Билла Кенрика?

— Я ехал на том же поезде в Скоон. Я видел его мертвым и заинтересовался одним стихотворением, которое он написал.

— Написал? На чем?

— На полях дневной газеты, — сказал Грант, размышляя, какое может иметь значение, на чем писал Кенрик.

— Ага.

— Я был в отпуске, мне больше нечего было делать, а потому это дело меня развлекало.

— Вы играли в детектива?

— Вот именно.

— Кто вы по профессии, господин Грант?

— Я государственный служащий.

— Ага. Я думал, что вы связаны с армией. — Он слегка улыбнулся и взял стакан Гранта, чтобы снова его наполнить. — В соответствующем звании, разумеется.

— Например, офицер Генерального штаба?

— Нет, скорее атташе. Или кто-нибудь из разведки.

— Я немного работал в разведке во время моей службы в армии.

— Так, значит, это там вы выработали в себе чутье на такие вещи. Позволю себе сказать… замечательную интуицию.

— Спасибо.

— Только ваш необычайный талант сделал возможным опознать в Шарле Мартэне Билла Кенрика. Или, быть может, у Кенрика было при себе что-то такое, что облегчило опознание?

— Нет. Его похоронили как Шарля Мартэна.

Ллойд сделал паузу, когда ставил наполненный стакан, а после сказал:

— Это пренебрежение фактом внезапной смерти типично для шотландского сознания. Они всегда бывают ужасно горды скромными результатами своего следствия. Мне кажется, что Шотландия — идеальное место для совершения убийства. Если у меня когда-нибудь будут такие намерения, то я заманю свою жертву на север.

— Как всегда, было проведено следствие. Несчастный случай произошел вскоре после отъезда поезда из Юстона.

Какое-то время Ллойд размышлял.

— Не считаете ли вы, — сказал он, — что следует сообщить об этом полиции? Уведомить ее, что похоронили кого-то не под той фамилией.

Грант хотел объяснить, что единственным доказательством того, что мертвый Шарль Мартэн — это Билл Кенрик, является его опознание на не слишком хорошем любительском снимке, однако что-то его удержало. Вместо этого он сказал:

— Сперва мы хотели бы знать, почему у него при себе были документы Шарля Мартэна.

— Ну да, понимаю. Это дело совершенно загадочное. Никто не добывает документы другого человека без некоторых… предварительных действий. Кто-нибудь знает, кто такой есть Шарль Мартэн… или скорее был?

— Да, у полиции нет никаких сомнений.

— Единственное, что неясно, это способ, которым Билл Кенрик раздобыл эти документы. Я понимаю, почему вы с неприязнью относитесь к официальным источникам. Что с тем человеком, что провожал его на Юстон? Мог это быть Шарль Мартэн?

— Предполагаю, что да.

— Документы могли быть только одолжены. Кенрик не произвел на меня впечатления… ну, скажем, преступника.

— Да. В свете всех фактов, он не был преступником.

— Все это вместе взятое очень странное дело. Этот несчастный случай, который с ним произошел, как вы сказали. Я полагаю, что не было сомнений, что это был несчастный случай? Ничто не указывает на то, что произошла какая-нибудь ссора?

— Нет, это было просто падение, которое могло случиться с каждым.

— Печально. Как я сказал, в настоящее время у молодых людей слишком редко встречается этот сплав отваги и ума. Многие приходят ко мне и даже приезжают издалека, чтобы меня посетить…

Он говорил дальше, а Грант смотрел на него и слушал.

Действительно ли так много людей приходит сюда? Ллойд казался очень довольным возможностью поговорить с незнакомцем. Ничто не указывало на то, что у него была договоренность с кем-то на вечер или что на ужин должны были прийти гости. Он сидел и говорил тонким ворчливым голосом, любуясь своими ладонями, лежавшими на коленях. Он непрерывно менял положение рук не в форме жеста, подчеркивающего сказанное, а будто переставлял на новое место какое-то украшение. Гранту эта самовлюбленная озабоченность показалась очаровательной. Он вслушался в тишину этого дома, отделенного от города и городской суеты. В биографии из «Кто есть кто» не было упоминания ни о жене, ни о детях. Значит, здесь жил только Ллойд и прислуга. Достаточно ли ему было его занятия, чтобы возместить отсутствие общества близких людей?

Он, Алан Грант, тоже жил в одиночестве. Однако его жизнь была настолько наполнена людьми, что возвращение в пустую квартиру было роскошью, пиром для души. Доставлял ли такой одинокий образ жизни удовольствие Ллойду?

Или же этот истинный Нарцисс никогда не нуждался ни в чьем обществе, кроме своего собственного?

Гранту было интересно, сколько же лет Ллойду. Он наверняка старше, чем выглядит. Это ветеран среди исследователей Аравии. Ему лет пятьдесят или даже больше того. В своей биографии он не указал дату рождения, так что скорее всего ему под шестьдесят. У него впереди оставалось не так уж много лет, которые он бы мог посвятить утомительным экспедициям, даже если принять во внимание его хорошую физическую форму и здоровье. Что он будет делать в оставшиеся годы? Проведет их в любовании собственными руками?

— Единственная в настоящее время истинная демократия на земле, — говорил Ллойд, — и она уничтожается тем, что мы называем цивилизацией.

И опять Грант ощутил беспокойство, будто столкнулся с чем-то знакомым, с чем-то, что вызвало смутные ассоциации. Неужто он уже встречал Ллойда раньше? Или же Ллойд кого-то ему напомнил?

Если да, то кого?

Он должен выбраться отсюда и все обдумать. Все равно уже время прощаться.

— Сказал ли вам Кенрик, где остановился? — спросил Грант, собираясь уходить.

— Нет. Мы не обозначили точно дату следующей встречи. Я попросил его, чтобы он еще раз зашел ко мне, прежде чем покинет Лондон. Когда он ушел, я был убежден, что он обиделся, что он, может быть, зол, по причине отсутствия у меня… скажем так, понимания.

— Да, это должно было быть для него ударом. Извините, что я отнял у вас много времени. Вы проявили большое терпение. Я ужасно вам благодарен.

— А я ужасно рад, что мог вам чем-то помочь. Боюсь только, что эта помощь немногого стоила. Если будет еще что-то такое, что я мог бы сделать в этом деле, то рассчитываю на то, что вы без колебаний придете ко мне.

— Разумеется, это так, но вы были настолько любезны, что я боюсь попросить вас еще кое о чем. Полагаю, что эта просьба будет несколько неуместна.

— В чем же дело?

— Не могли бы вы одолжить мне эту фотографию?

— Фотографию?

— Фотографию метеоритного кратера. Я заметил, что фото прикреплено к альбому, а не приклеено. Я очень хотел бы показать это другу Кенрика. Торжественно обещаю его отдать. И в идеальном…

— Ну конечно, вы можете взять эту фотографию. И прошу вас не утруждать себя ее возвращением. Я сделал этот снимок сам, и негатив лежит в соответствующем месте. Я легко могу сделать новые отпечатки.

Он вытащил снимок из альбома и вручил его Гранту. Вместе с ним он сошел вниз, проводил до дверей, немного поговорил на тему дворика, выслушав похвалы Гранта, и, прежде чем закрыть дверь, вежливо подождал, пока Грант дойдет до машины.

Грант взял дневную газету, которая лежала на сиденье автомобиля, и осторожно вложил снимок между ее страницами. Потом он поехал к реке, на Эмбэнкмент.

Он подумал, что старое здание, как всегда, похоже на ужасный сеновал, виднеющийся в полумраке. Так же выглядел и отдел дактилоскопии, когда он до него добрался. Картрайт как раз погасил сигарету на блюдечке чашки с недопитым холодным чаем и любовался своей последней работой: полным набором отпечатков левой руки.

— Замечательно, гм? — сказал он, подняв голову, когда тень Гранта упала на него. — Они приведут Пинки Мейсона на виселицу.

— Разве он не догадался воспользоваться перчатками?

— Ого! Пинки мог бы купить концерн «Дентс». Этот маленький ловкий субъект Пинки просто не мог поверить, что полиции когда-нибудь придет в голову что-то другое, кроме самоубийства. Перчатки существуют для мелких взломщиков и им подобных. Но не для интеллектуальных светил вроде Пинки. Ты уезжал?

— Да. Был на рыбалке в Шотландии. Если ты не очень занят, то не смог бы быстренько для меня кое-что сделать?

— Сейчас?

— Да нет. Можно и завтра.

Картрайт посмотрел на часы.

— Сейчас мне нечего делать. Потом я должен встретиться с женой в театре. Мы идем на новую пьесу Марты Хэллард. Я могу сделать это сейчас, если хочешь. Это что-нибудь сложное?

— Нет. Ужасно просто. Вот здесь, в нижнем правом углу этой фотографии есть замечательный отпечаток большого пальца. А на обратной стороне, как я думаю, ты найдешь хорошенький набор отпечатков остальных пальцев. Я хотел бы проверить их в картотеке.

— Нормально. Подождешь?

— Сейчас я иду в библиотеку. Я еще сюда приду.

В библиотеке он взял «Кто есть кто» и поискал Кинси-Хеуита. Упоминание о нем было очень скромным по сравнению с половиной колонки, посвященной Хирону Ллойду. Из написанного следовало, что он был гораздо моложе Ллойда, имел жену и двоих детей. Адрес был лондонский. Это «связан с Шотландией», как говорил Ллойд, похоже, заключалось в том, что он был младшим сыном какого-то Кинси-Хеуита, имеющего имение в Файфшире.

Так что есть возможность, что он сейчас находится или находился недавно в Шотландии. Грант пошел к телефону и набрал лондонский номер. Женщина с приятным голосом сказала, что мужа нет дома. Нет, его не будет долгое время. Он в Аравии с ноября, и не следует ожидать его раньше, чем в мае. Грант поблагодарил и положил трубку. Билл Кенрик ехал не к Кинси-Хеуиту. Завтра ему придется обойти разных знатоков Аравии, одного за другим, и расспросить их о Кенрике.

Поговорив с друзьями, с которыми он столкнулся в отделе, он вернулся к Картрайту.

— Ты уже сделал, или я пришел слишком рано?

— Не только сделал, но и проверил их для тебя. Ответ звучит: нет.

— Ну да, собственно говоря, я тоже ничего не ожидал. Только расчищал подступы. И все же большое тебе спасибо. Снимок я возьму с собой. Я слышал, что рецензии на новую пьесу Марты Хэллард ужасны.

— Действительно? Я никогда не читаю рецензий. Берил тоже не читает. Она просто любит Марту Хэллард. Я тоже, если уж об этом зашла речь. Чудесные, длинные ноги. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, и еще раз спасибо.

Глава XII

— Мне кажется, этот тип не очень-то вас восхищает, — сказал Тэд Каллен, когда Грант закончил по телефону свой рассказ.

— Разве? Ну, может быть, он не принадлежит к числу тех людей, от которых я без ума. Слушай, Тэд: ты совершенно уверен, что в закутках твоего мозга не засветится мысль, где Билл мог остановиться?

— У меня в мозгу нет никаких закутков. У меня только есть под черепом немного места, где я держу все, что мне нужно. Немного телефонных номеров и пара молитв.

— Ну, хорошо. Я хотел бы, чтобы ты завтра обошел, если хочешь, те места, которые тебе кажутся само собой разумеющимися.

— Да, разумеется. Я все сделаю. Все, что вы говорите.

— Порядок. У тебя есть ручка? Я продиктую тебе список.

Грант дал ему названия двенадцати отелей, которые он отобрал. При этом он исходил из той предпосылки, что молодой человек, приехавший из страны открытых пространств и небольших городков, будет искать отель, который был бы одновременно большой и веселый и при этом не очень дорогой. На всякий случай он добавил пару адресов наиболее известных дорогих отелей. Молодой человек с двухмесячной зарплатой временами способен на экстравагантные поступки.

— Я не думаю, что нам надо забивать себе голову чем-то еще, — сказал он.

— А есть что-то еще?

— Если Билл не останавливался ни в одном из этих отелей, то мы пропали, потому что тогда нам придется искать его во всех лондонских отелях, не говоря уже о пансионах.

— О'кей. Начну с самого утра. Господин Грант, я хотел бы сказать вам, как я вам благодарен за то, что вы для меня делаете. Вы жертвуете свое время на нечто такое, чего никто другой не захотел бы делать. То есть то, за что не взялась бы полиция. Если бы не вы…

— Послушай, Тэд. Я не оказываю тебе любезности. Я делаю это по собственному желанию. Такой уж я дотошный, и еще это меня развлекает, потому что это мое хобби. Если бы не это, то, можешь мне поверить, я не был бы сейчас в Лондоне. Я ложился бы сейчас спать в Клюне. Так что спокойной ночи, и спи спокойно. Мы сами распутаем это дело.

Он положил трубку и пошел посмотреть, что госпожа Тинк оставила для него на кухне. Это была какая-то запеканка с мясом. Он отнес ее в гостиную и ел, не ощущая вкуса, ибо его голова была занята Ллойдом.

— Что в этом Ллойде было такого знакомого?

В памяти он вернулся к тем минутам, что предшествовали впечатлению, что он уже с ним знаком. Что Ллойд тогда делал? Открывал нишу с книжками. Открывал ее движением сознательно элегантным, несколько выставляя себя напоказ. Что было в этом такого, что могло вызвать какие-то ассоциации?

Было и еще нечто странное.

Почему Ллойд спросил «на чем?», когда Грант упомянул о записях Кенрика?

Это, несомненно, было необычайно странной реакцией.

Что именно он сказал Ллойду? Он сказал, что заинтересовался Кенриком из-за кое-каких стихов, которые тот написал. Нормальной реакцией был бы, разумеется, вопрос: «стихи?» Главным словом в этой фразе было «стихи». Сам факт написания гораздо менее важен. И то, что реакцией на эту информацию был вопрос «на чем?», просто-напросто необъяснимо.

При том, что каждая человеческая реакция объяснима.

По опыту Грант знал, что именно слова, оторванные от темы и необдуманные, наиболее важны в высказываниях.

Почему Ллойд сказал «на чем?»?

Он взял эту проблему с собой в постель и с нею заснул.

Утром он начал обходить исследователей Аравии и вовсе не был удивлен отсутствием результатов. У людей, относящихся к исследованию Аравии, как к хобби, очень редко есть деньги, чтобы что-нибудь финансировать. Как раз наоборот, они сами обычно рассчитывают на чью-либо поддержку. Единственной надеждой было то, что кто-нибудь из них мог интересоваться этой темой до такой степени, что был бы готов поделиться собственными субсидиями. Однако ни один из них никогда не слыхал ни о Шарле Мартэне, ни о Билле Кенрике.

Пока он управился с этим делом, наступило время ленча. Грант стоял у окна, ожидая звонка от Тэда, и размышлял, пойти ли куда-нибудь на ленч или же попросить госпожу Тинкер, чтобы она сделала ему омлет. Был очередной серый день, однако дул легкий ветерок, а запах влажной земли вызывал у него воспоминания о провинции. «Прекрасный день для рыбалки», — подумал Грант. На мгновенье ему представилось, что он спускается по вересковой пустоши к реке, вместо того чтобы бороться с лондонской телефонной сетью. Это даже не обязательно должна быть рыбалка. Он поплыл бы после полудня к Лохан Ду в протекающей лодке, в компании Пата.

Грант вернулся к письменному столу и начал приводить в порядок утреннюю почту. Он остановился на полпути перед тем, как выкинуть порванные листы и пустые конверты в корзину, ибо внезапно кое-что себе уяснил.

Он уже знал, кого напоминал ему Хирон Ллойд. Малютку Арчи.

Это было до того неожиданно и до того забавно, что он сел на стул возле стола и начал смеяться.

Что связывает Малютку Арчи с этим элегантным и лощеным Хироном Ллойдом?

Неудовлетворенность? Наверняка нет. Тот факт, что он чужой для страны, которой он себя посвятил? Нет, это сходство чересчур отдаленное. Это было что-то более близкое.

Теперь у него уже не было никаких сомнений. Он ощущал неповторимое чувство облегчения, как всегда, когда вспоминается имя, выпавшее из памяти.

Да, это был Малютка Арчи.

Но почему?

Что общего имеет между собой эта нелепая пара?

Жесты? Нет. Телосложение? Нет. Голос? Не в этом ли было дело?

— Тщеславие, дурак! — сказал внутренний голос.

Да, дело было в этом. Тщеславие, просто патологическое тщеславие.

Он сидел в тишине, размышляя.

Тщеславие. Первый, неотъемлемый элемент преступления, существенная черта сознания преступника.

Но при том условии, что…

Телефон возле его локтя внезапно зазвонил.

Это был Тэд. Он дошел до восемнадцатого номера и стал уже старым усталым человеком, но в его жилах течет кровь пионеров, а потому он ведет поиски дальше.

— Оставь это на минуту и пойдем куда-нибудь перекусить.

— О, у меня уже был ленч. Я взял два банана и молочный коктейль на Лесестер Сквер.

— Боже милостивый! — сказал Грант.

— Что в этом плохого?

— Крахмал, всего-навсего.

— Когда ты изможден, то пригодится и немного крахмала. Вам повезло?

— Не особенно. Если Билл поехал на север к покровителю, то это мог быть только какой-нибудь любитель, у которого есть деньги. Не кто-то такой, кто бы активно участвовал в аравийских экспедициях.

— Ага. Хорошо. Теперь я буду делать свое дело. Когда мне вам опять позвонить?

— Как только дойдешь до конца списка. Я подожду дома твоего звонка.

Грант решил съесть омлет и, пока госпожа Тинкер хлопотала на кухне, ходил по гостиной, размышляя о тщеславии и его последствиях.

Если бы только у них была какая-то зацепка. Что будет, если Тэд дойдет до конца списка и ничего не найдет? Его возвращение на работу это всего лишь вопрос дней. Грант начал подсчитывать, сколько времени займет у Тэда проверка остальных четырех отелей.

Однако прежде чем он съел половину омлета, явился Тэд собственной персоной. Раскрасневшийся и торжествующий.

— Не понимаю, как вам могло прийти в голову, что эта скучная, маленькая конура могла иметь что-то общее с Биллом, — сказал он, — но вы были правы. Именно там он и остановился.

— Что это за скучная, маленькая конура?

— «Пентленд». Почему вы о нем подумали?

— У него прекрасная репутация.

— У этого отеля?

— Некоторые англичане останавливаются в нем из поколения в поколение.

— Именно! Похоже на то!

— Так, значит, Билл остановился там. Знаешь, он мне все больше нравится.

— Да-а, — тихо сказал Тэд. Торжествующий румянец исчез с его лица. — Жаль, что вы не были знакомы с Биллом. Другого такого вам не найти.

— Сядь и выпей кофе, это нейтрализует твои молочный коктейль. Или ты предпочел бы что-нибудь покрепче?

— Нет, спасибо. Я выпью кофе. Ого, действительно это пахнет, как кофе, — добавил он с изумлением в голосе. — Билл выехал третьего. Третьего марта.

— Ты опросил его про его багаж?

— Разумеется. Сначала они совершенно не хотели этим заняться, но в конце концов достали реестр и сказали, что господин Кенрик ничего не оставлял ни в камере хранения, ни в сейфе.

— То есть он оставил багаж в камере хранения на вокзале, чтобы иметь его под рукой, когда вернется из Шотландии. Если он намеревался дальше лететь на самолете, то он оставил бы его на Юстоне, чтобы забрать по дороге в аэропорт. Если он намеревался переправиться морем, то мог отвезти его на вокзал Виктория, прежде чем поехать на Юстон. Он любит море?

— Вот именно! Он не был на этом помешан, но его манией были паромы.

— Паромы?

— Да. Должно быть, это началось тогда, когда он ребенком был в таком городе: Помпеи… Вы знаете, где это находится? — Грант кивнул головой. — И он все время провел там на пароме за один пенс.

— Это стоило полпенса.

— Ну, все одно.

— Ты думаешь, что железнодорожный паром мог бы его интересовать. Хорошо. Мы можем попробовать. Но если он боялся опоздать на встречу с тобой, то, наверное, должен был лететь на самолете. Ты узнал бы его чемоданы, если бы их увидел?

— О да. Мы вместе с Биллом жили в служебном домике. Я помогал ему собирать чемоданы. Собственно говоря, один из его чемоданов — мой, если уж об этом речь. Он просто взял оба чемодана. Он сказал, что если мы купим много вещей, то сможем купить себе новый чемодан, чтобы… — голос Тэда внезапно сломался; он укрыл лицо в чашке с кофе. Это была большая плоская чашка с розовым китайским узором. Марта Хэллард привезла Гранту целый такой сервиз из Швеции, ибо Грант любил пить кофе из больших чашек. А теперь оказалось, что они еще являются и прекрасным укрытием, чтобы прятать в них чувства.

— Видишь ли, у нас нет квитанции, чтобы их получить. А я не могу выступить официально. Однако я знаком с большинством сотрудников, служащих на больших вокзалах, а потому мы скорее всего чего-то добьемся. Твоим заданием будет показать чемоданы. Билл любил наклейки?

— Я думаю, он бы пометил свои вещи, если бы собирался их так оставить. Кстати, вам не кажется, что квитанция камеры хранения была у него в бумажнике?

— Кто-то другой мог сдать за него эти чемоданы. Например, человек, который провожал его на Юстон.

— Тот Мартэн?

— Возможно. Если Кенрик одолжил документы для этого странного маскарада, то он должен бы был их вернуть. Быть может, Мартэн намеревался приехать к нему с его чемоданами, в аэропорт или на вокзал Виктория, или куда-то, откуда Кенрик собирался выехать из Англии? Тогда он мог бы получить свои документы назад.

— Да, это бы было удобно. Может, нам поискать этого Мартэна? Дадим объявление в разделе пропавших.

— Не думаю, чтобы Мартэн поспешил отозваться, поскольку он знает, что одолжил документы для какого-то обмана, а сам остался без документов, удостоверяющих личность.

— Да. Может быть, вы правы. Во всяком случае, он не останавливался в отеле.

— Откуда ты знаешь? — в изумлении спросил Грант.

— Я просмотрел реестр, когда проверял подпись Билла.

— Ты закапываешь свой талант в ОКЭЛ, Тэд. Ты должен перейти к нам.

Однако Тэд не слушал.

— Вы не представляете, что это было за странное чувство — увидеть так внезапно почерк Билла между всеми этими чужими фамилиями. У меня просто дыхание перехватило.

Грант взял снимок «руин» в кратере и бросил его на стол.

— Вот что видел Билл, по мнению Хирона Ллойда.

Тэд с интересом посмотрел на снимок.

— Это, конечно, странно, правда? Как руины небоскребов. Знаете, до того как я увидел Аравию, я думал, что это в Соединенных Штатах придумали небоскребы. Но в некоторых из этих старых арабских городов временами можно найти Эмпайр Стэйт Билдинг, только меньших размеров. По вашему мнению, Билл видел что-то другое?

— Да. Сверху легко понять, что это кратер.

— Вы это сказали Ллойду?

— Нет. Я просто дал возможность ему говорить.

— Почему вы так не любите этого типа?

— Я не сказал, что я его не люблю.

— Вам и незачем говорить.

Грант заколебался, анализируя свои чувства.

— Я обнаружил в нем тщеславие. Я лично ощущаю отвращение к тщеславным людям, а как полицейский, я им не доверяю.

— Тщеславие — безвредный вид слабости, — сказал Тэд, снисходительно пожав плечами.

— И в этом ты как раз ошибаешься. Это совершенно губительная черта. Когда ты говоришь «тщеславие», то имеешь в виду человека, который любуется на себя в зеркале и покупает себе тряпки, чтобы вырядиться. Но это всего лишь бахвальство. Настоящее тщеславие это что-то совершенно другое. Дело здесь не в человеке, а в личности. Тщеславный говорит: «Я должен это иметь, потому что Я этого хочу». Это ужасно, потому что неизлечимо. Тщеславного человека никогда нельзя убедить, что кто-то другой чего-то стоит. Он просто не понимает того, что ему говорят. Он скорее убьет человека, чем будет пару месяцев переносить его обременительное присутствие.

— Но ведь это душевная болезнь.

— Не в понимании тщеславного. И, разумеется, не в медицинском смысле этого слова. Просто тщеславный поступает логически. Как я уже сказал, это ужасная черта. Одна из основных черт личности преступников. Преступник, настоящий преступник — это противоположность маленькому человеку, который, оказавшись в нужде, подделывает счета, или мужчине, который убивает свою жену, найдя ее в постели с любовником. Настоящие преступники отличаются друг от друга внешностью, привязанностями, умом и методами точно так же, как и остальные люди, однако у всех у них есть одна неизменная общая черта: патологическое тщеславие.

Тэд выглядел так, будто он слушал это одним ухом, а полученную информацию использовал для каких-то собственных выводов.

— Послушайте, господин Грант. Вы хотите сказать, что этому Ллойду нельзя доверять?

Грант обдумал этот вопрос.

— Хотел бы я это знать, — сказал он. — Хотел бы я это знать.

— Ну, ну! — сказал Тэд. — Это, конечно, представляет все в ином свете, не так ли?

— Сегодня утром я долго размышлял над тем, что я, может быть, уже навидался столько тщеславия у преступников, что у меня появилась замешанная на этом мания и что я сделался чересчур подозрителен. С виду Хирон Ллойд безупречен. Даже более того: он достоин восхищения. Он пользуется прекрасной репутацией, у него замечательный вкус, что означает природное чувство меры. И, уж конечно, он достиг столького, что достаточно для удовлетворения наиболее эгоистичной души.

— Но вы думаете… что, однако, что-то не так.

— Ты помнишь того человека в отеле в Мойморе, который пытался обратить тебя в свою веру?

— Угнетенная Шотландия! Маленький субъект в юбке.

— В килте, — машинально сказал Грант. — Так вот, по какой-то причине Ллойд производит на меня такое же впечатление, что и Арчи Броун. Оно нелепое, но необычайно сильное. У них тот же… — он подыскивал подходящее слово.

— Запах.

— Да. Что-то в этом роде. У них одинаковый запах.

После долгого молчания Тэд сказал:

— Господин Грант, вы все еще полагаете, что то, что случилось с Биллом, было несчастным случаем?

— Да, потому что нет ни единого намека на какие-нибудь обстоятельства, что свидетельствовали бы против этого. Однако я полностью готов к тому, чтобы не считать это несчастным случаем, если только для этого будут веские доводы. Ты умеешь мыть окна?

— Умею ли я что?

— Мыть окна.

— Должно быть, я мог бы попробовать, если бы на самом деле пришлось, — сказал Тэд, вытаращив глаза. — А в чем дело?

— Быть может, тебе придется этим заняться, прежде чем мы кончим. Идем заберем эти чемоданы. Надеюсь, в них будет информация, которая нам нужна. Я как раз вспомнил, что Билл забронировал спальное купе до Скоона за неделю.

— Быть может, его покровитель в Шотландии не мог с ним увидеться до четвертого.

— Возможно. Во всяком случае, все его документы и личные вещи будут в одном из этих чемоданов, и я надеюсь, что там будет и дневник.

— Билл не вел дневника!

— Я не имею в виду дневник, я имею в виду что-то вроде: «встреча — Джек-13.15 — навестить — Хоупсов — 19.30».

— Ах, да. Он, наверное, делал записи. В таком случае он записал бы и фамилию возможного покровителя в Лондоне. Друг мой! Может быть, это все, что нам нужно!

— Это будет все, что нам нужно. Если оно там.

Но там ничего не было.

Вообще ничего.

Они начали поиски, ощущая крылья за спиной, с наиболее очевидных мест: с Юстона, аэропорта, Виктории,

— Здравствуйте, инспектор. Чем я могу вам сегодня служить?

— Вы можете помочь моему другу из Америки.

— Да? Билет на поезд в три тридцать?

— Нет, это нам не нужно. Он хотел бы знать, не оставил ли здесь его друг свои чемоданы. Разрешите нам посмотреть. Мы не собираемся ничего трогать. Только посмотрим.

— Ну, смотреть в этой стране пока еще разрешается, господин инспектор, независимо от того, верите ли вы в такую возможность или нет. Очень прошу вас войти.

Так что они входили. Каждый раз они входили. И каждый раз ряды уложенного багажа смотрели на них пренебрежительно и отстранение. Они были такими отстраненными, какими могут быть лишь чужие вещи.

Из мест, где находка наиболее вероятна, они, растратившие свой пыл и обеспокоенные, перешли к местам, в которых чемоданы вряд ли могли быть. Они рассчитывали на дневник, на какие-то записи. Теперь Гранта удовлетворил бы и один только вид чемоданов Кенрика.

Однако их не было ни на одной из полок.

Этот факт так изумил Тэда, что Грант с трудом вытащил его из последней камеры хранения. Он все ходил вокруг заставленных полок в полном недоверия ослеплении.

— Они здесь должны быть, — говорил он. — Они должны быть здесь.

Но их не было.

Когда в подавленном настроении, исчерпав все возможности, они вышли на улицу, Тэд сказал:

— Господин инспектор, господин Грант, где еще можно оставить багаж после отъезда из отеля? Есть ли здесь такие отдельные, запирающиеся тайники?

— Только на ограниченное время. Для людей, которые хотят оставить чемоданы на пару часов, когда сами они должны что-то уладить.

— Так где же вещи Билла? Почему их нет ни в одном из этих мест?

— Не знаю. Они могут быть, например, у его девушки.

— Какой девушки?

— Не знаю. Он был молод, красив и одинок. У него мог быть действительно большой выбор.

— Да, конечно. Вы правы. Это мне кое-что напомнило. — С его лица сошло выражение потерянности и беспомощности. Он посмотрел на часы. Уже было почти что время ужина. — Я договорился с этой девушкой из молочного бара. — Он посмотрел на Гранта и слегка смешался. — Но я ее оставлю, если вы считаете, что я могу пригодиться.

Грант послал его на свидание с чувством облегчения. Все это немного напоминало прогулку с потерянным псом. Грант решил поужинать сегодня позднее и сперва навестить коллег из полиции.

Он зашел в комиссариат на Эствик-стрит, и его приветствовали той же самой фразой, которую он выслушивал весь этот день и вечер:

— Здравствуйте, инспектор, чем мы вам можем сегодня служить?

Грант хотел знать, у кого сейчас район улицы Бритт Лейн.

Участковым является постовой Байзел, номер 30. И если инспектор желает с ним увидеться, то как раз сейчас он сидит в столовой и уплетает колбасу с картошкой.

Грант нашел номер 30 сидящим за столом в дальнем углу зала. Перед ним была французская грамматика. Глядя на него, сидящего в забытьи, Грант подумал, как сильно изменилось сознание лондонского полицейского за последнюю четверть века. Он сам был примером отклонения от нормы; впрочем, этим фактом он мог воспользоваться в разных ситуациях. Постовой Байзел был темноволосым, маленьким пареньком из графства Даун, с матовым бледным лицом и медленным, тщательным произношением. Французская грамматика и тщательное произношение обещали постовому Байзелу большое будущее.

Паренек поднялся для приветствия, но Грант усадил его и сказал:

— Есть одна мелочь, которую ты мог бы для меня сделать. Я хотел бы знать, кто моет окна на Бритт Лейн, номер 5. Ты мог бы произвести небольшую разведку…

— Дом господина Ллойда? — спросил паренек. — Это делает Ричардс.

Да, да, постового Байзела ждет большое будущее. Надо иметь в виду постового Байзела.

— Откуда ты это знаешь?

— Я провожу с ним немного времени, когда совершаю обход. Он держит свою тележку с барахлом в этих бывших конюшнях немного подальше на Бритт Лейн.

Грант поблагодарил будущего надинспектора и пошел поискать Ричардса. Это был отставной солдат, неженатый, и одна нога у него была короче другой. Он держал кошку, коллекцию фарфоровых кружек и был охвачен страстью к игре в стрелки. А от этой игры был уже только шаг до небольшого тет-а-тет с Ричардсом.

Однако этот шаг отнял у Гранта почти что два часа. Но в конце концов он получил Ричардса в свое распоряжение, в уголке пивной, с кружкой пива. Он размышлял, показать ли ему свое удостоверение, что означало применить официальные средства для неофициального дела, или же отнестись к этому, как к небольшой услуге, оказанной ему ветераном, когда Ричардс неожиданно сказал:

— Вы, уважаемый, совершенно не потолстели за столько лет.

— Я вас где-то встречал? — спросил Грант, несколько обеспокоенный тем, что чье-то лицо вылетело у него из памяти.

— В Кэмберли. Так давно, что просто жутко делается. И вам незачем огорчаться, что вы меня не помните, — добавил он, — потому что я сомневаюсь, что вы меня когда-нибудь видели. Я был поваром. Вы все еще в армии?

— Нет, я полицейский.

— Без шуток! Ну, ну. Я бы сказал, что вы были верным кандидатом на пост начальника Генерального штаба Британской империи. Теперь уж я знаю, почему вы так из кожи вон лезли, чтобы оказаться со мной в этом углу. А я-то думал, что это мой способ кидать стрелки завоевал вас!

Грант рассмеялся.

— Да, я хотел бы, чтобы вы кое-что для меня сделали, но это дело вовсе не официальное. Не могли бы вы взять на завтра ученика за небольшую плату?

— Мытье каких-нибудь особенных окон? — спросил Ричардс, немного подумав.

— Бритт Лейн, номер 5.

— Ого! — сказал Ричардс. — Я бы и сам охотно заплатил за мытье этих окон.

— Почему?

— Потому что этот подонок никогда не бывает доволен. Но в этом нет никаких фокусов-покусов, не так ли?

— Ни фокусов, ни покусов. Ничто не будет ни взято из дома, ни даже сдвинуто с места. Я за это ручаюсь. Более того, я могу составить письменный договор, если это вас успокоит.

— Мне достаточно вашего слова. А у вашего человека пускай будет привилегия мытья окон господина Неженки Ллойда задарма. — Он поднял свою кружку. — Итак, за старый зоркий глаз. В какое время завтра придет этот ваш ученик?

— В десять вас устраивает?

— Скажем, в половине одиннадцатого. Ваша пассия выходит из дому чаще всего около одиннадцати.

— Вы очень предусмотрительны.

— Я сделаю свою работу раньше и жду его у себя, Бритт Мьюз, номер 3, в половине одиннадцатого.

Не было смысла повторно звонить Тэду Каллену в этот вечер, так что Грант оставил для него записку в «Вестморленде» с просьбой, чтобы тот пришел к нему на квартиру сразу после завтрака.

Потом он наконец поужинал и с удовольствием пошел спать. Когда он погружался в сон, внезапно заговорил голос:

— Потому что он знал, что писать не на чем.

— Что? — спросил он, проснувшись. — Кто знал?

— Ллойд.

— Он сказал это, потому что был потрясен.

— Это скорее выглядело, как изумление.

— Он был изумлен, потому что знал, что у Кенрика не было на чем писать.

Грант лежал, думая об этом до тех пор, пока не заснул.

Глава XIII

Тэд пришел, необычайно опрятный и блестящий, прежде чем Грант кончил завтракать. Однако он был озабочен, и Гранту пришлось очень постараться, чтобы вывести его из огорченного настроения («Господин Грант, у меня такое чувство, что я бросил вас в самый разгар сражения»), прежде чем тот снова стал на что-то пригоден. В конце концов он просветлел, когда узнал, что на этот день есть конкретные планы.

— Это означает, что вы это говорили серьезно насчет мытья окон? Я думал, что это всего лишь… что-то вроде метафоры. Как говорится: «Придется жить торговлей спичками, если так пойдет дальше». Почему я должен мыть окна у Ллойда?

— Потому что это единственный честный способ, чтобы попасть в этот дом. Мои коллеги могут тебя обвинить, что ты не имеешь права снимать показания с газового счетчика или проверять электроприборы или телефон. Однако им придется признать, что ты занимаешься мытьем окон и что ты делаешь эту работу легально. Ричардс, твой шеф на сегодня, утверждает, что Ллойд почти что каждый день выходит из дому около одиннадцати, и он тебя туда возьмет, как только уйдет Ллойд. Разумеется, Ричардс тоже будет там и будет работать с тобой. Он тебя представит как своего помощника, который учится профессии. Таким образом, тебя впустят без подозрений, а после оставят одного.

— Итак, меня оставят одного, а дальше…

— На письменном столе в большой комнате, занимающей почти весь второй этаж, лежит журнал. Такой большой, очень дорогой предмет в красной коже. Этот стол не закрывается и стоит напротив среднего окна.

— И?

— Я хочу знать записи Ллойда на третье и четвертое марта.

— Вы думаете, что он, возможно, ехал на этом поезде, да?

— Так или иначе, я бы хотел быть уверенным, что не ехал. Когда я буду знать, какие встречи он запланировал, я очень легко смогу установить, состоялись они или нет.

— О'кей. Это совсем просто. Я рад мытью окон. Я всегда размышлял, чем бы мог заниматься, когда буду слишком стар для того, чтобы летать. Я вполне успешно смогу мыть окна или хотя бы в них заглядывать.

Он ушел в радостном настроении и, по всей видимости, уже забыл о том, что полчаса назад он чувствовал себя «хуже, чем червяк в грязи». Грант же начал искать в памяти каких-нибудь знакомых, которые также могли быть знакомы с Ллойдом. Он вспомнил, что еще не позвонил Марте Хэллард, чтобы сказать ей, что он уже вернулся в Лондон. Быть может, еще было слишком рано, он мог разбудить ее, но он решил рискнуть.

— Ах нет, — сказала Марта, — ты вовсе не разбудил меня. У меня сейчас разгар завтрака, и я поглощаю ежедневную порцию новостей. Я каждый день обещаю себе, что больше никогда не прочитаю ни одной газеты, и каждое утро эта кошмарная вещь лежит и ждет, когда ее откроют, и каждое утро я ее открываю. Это плохо действует на мои пищеварительные соки, закупоривает артерии, а косметика ценой в пять гиней с шорохом опадает с моего лица. Однако я вынуждена каждый день отравлять себя снова. Как твое здоровье, дорогой? Ты чувствуешь себя лучше?

Она выслушала его ответ, не прерывая его. Одной из наиболее очаровательных черт Марты была ее способность слушать. У большинства ее подружек тишина означала, что они как раз готовят следующую речь и только ждут подходящего момента, чтобы произнести ее.

— Поужинай сегодня со мной. Я буду одна, — сказала она, когда услыхала о Клюне и о том, что он восстановил здоровье.

— Давай отложим это на начало следующей недели, хорошо? Как дела с твоей пьесой?

— Что там, дорогой, дела бы были гораздо лучше, если бы Ронни на сцене иногда говорил со мной, вместо того чтобы обращаться к публике. Он утверждает, что это подчеркивает отчужденность персонажа. Он просто влезает на рампу и позволяет первым рядам считать его ресницы. Однако я лично считаю, что это просто похмелье от мюзиклов.

Они немного поговорили о Ронни и о пьесе, а потом Грант спросил:

— Да, кстати, не знакома ли ты случайно с Хироном Ллойдом?

— С этим специалистом по Аравии? Трудно сказать, что знакома. Скорее нет. Но, как мне кажется, он почти такой же пройдоха, как и Ронни.

— Как это?

— Рори, мой племянник, помешался на теме экспедиций в Аравию, хотя я не могу представить, зачем кому-то может захотеться ехать в Аравию: пыль и куча старья. Во всяком случае, Рори хотел поехать с Хироном Ллойдом, но, по всей видимости, Хирон Ллойд путешествует только с арабами. Рори, этот милый ребенок, говорит, что это потому, что Ллойд более араб, чем любой шейх. Однако я лично считаю — будучи существом примитивным, шельмой и бездельницей — что он просто-напросто страдает тем же самым недугом, что и Ронни, и хочет забрать себе всю сцену.

— Что теперь поделывает Рори? — спросил Грант, оставляя тему Хирона Ллойда.

— Ах, он в Аравии. Его взял кое-кто другой. Кинси-Хеуит. Рори не даст так легко утереть себе нос. Вторник тебе подходит? Я имею в виду этот ужин.

Да, вторник ему подходит. Пока придет вторник, он уже будет на работе, а дело Билла Кенрика, который приехал в Англию, зачарованный Аравией, и умер как Шарль Мартэн в поезде, едущем в Шотландию, придется отложить в сторону. Ему оставалось всего лишь несколько дней.

Он пошел в парикмахерскую, чтобы поразмышлять в этой расслабляющей и гипнотизирующей обстановке, не прозевали ли они чего-нибудь. Тэд Каллен был на ленче со своим шефом. «Ричардс ничего за это не возьмет, — сказал он Тэду, — а потому пригласи его куда-нибудь на ленч, накорми по-королевски, а я за это заплачу».

«Я возьму его, угощу как следует, и мне будет очень приятно, — сказал Тэд, — но черт бы меня побрал, если я вам позволю за это платить. Билл Кенрик был моим приятелем, а не вашим».

Грант погрузился в теплую, ароматную атмосферу парикмахерской и пытался придумать, что еще могли бы они сделать, чтобы отыскать чемоданы Билла Кенрика. Но именно Тэд, когда вернулся, представил конкретное предложение.

— Почему бы нам, — сказал Тэд, — не поискать эту девушку при помощи объявления?

— Какую девушку?

— Ту девушку, у которой его багаж. У нее нет причины скрываться, если только она не воспользовалась содержимым чемоданов, что тоже случается. Однако у Билла на это слишком наметанный глаз… вернее, был. Почему бы не написать большими буквами: БИЛЛ КЕНРИК, чтобы бросалось в глаза. Вы усекаете? А потом просто: «Друг пусть позвонит по такому-то номеру». Что-нибудь мешает так сделать?

Нет, Грант не видел ничего, что бы мешало так сделать, однако его взгляд уже был прикован к листку бумаги, который Тэд доставал из кармана.

— Ты нашел журнал?

— Ну, да. Было достаточно лишь наклониться и переписать. Кажется, этому типу совершенно нечего делать. Это самый скучный список занятий, какой только есть под солнцем, если не считать тюремного распорядка. Ничего интересного от начала до конца. И в конце концов для нас тоже ничего хорошего.

— Ничего хорошего?

— Кажется, он был занят. Написать мне это объявление в газеты?

— Да, напиши. На письменном столе лежит бумага.

— В какие газеты мы это пошлем?

— Напиши шесть раз, а адресовать мы можем потом.

Он посмотрел на записи в журнале Ллойда, которые Тэд переписал своим детским почерком. Записи на третье и четвертое марта. Когда он читал их, вся абсурдность его подозрений стала ему ясна. Неужели его сознание все еще было болезненным сознанием больного человека? Как вообще он мог когда-нибудь вообразить, что что-то могло толкнуть Хирона Ллойда на убийство? Потому что именно это он подозревал. Что каким-то образом, понять который они не могли, Ллойд был ответственен за смерть Кенрика.

Он посмотрел на не возбуждающие сомнений записи и подумал, что даже если бы было доказано, что Ллойд не явился на какую-нибудь из этих встреч, то никто не придавал бы этой недобросовестности большего значения, чем следовало: Ллойд мог просто плохо себя почувствовать или передумать. Вечером третьего он был на ужине. «Общество покорителей», «Нормандия», 19.15, так звучала запись. На следующее утро в 9.30 должна была прийти съемочная группа «Магазин Патэ» и снять что-то там для их сериала «Знаменитости в домашней тишине». Казалось, что Хирон Ллойд был озабочен более важными вещами, чем занятие незнакомым летчиком, который настаивал, что он видел руины в песках Аравии.

— Но он спросил «на чем?», — заговорил голос.

— Ничего особенного. Он сказал «на чем». Хорошо бы получалось, если бы стали судить на основании любого неосторожного высказывания.

Комиссар когда-то сказал ему: «Вы обладаете наиболее ценным в нашей профессии достоинством, а именно интуицией. Однако не дайте ей завоевать вас. Не дайте воображению завладеть вами. Пускай оно будет вашим слугой».

Ему угрожало то, что его интуиция всецело подчинит его себе. Он должен держать себя в руках.

Он вернулся к тому, с чего начал. Обратно в компанию Билла Кенрика. От безумного воображения обратно к фактам. К основательным, голым и бескомпромиссным фактам.

Он посмотрел на Тэда, который, уставив нос в бумагу, следовал им за пером, которым водил по бумаге, подобно тому, как терьер вынюхивает следы паука, ползущего по полу.

— Как твоя красотка из молочного бара?

— О, она замечательна, замечательна, — рассеянно сказал Тэд, не отрывая глаз от своей работы.

— Ты еще с нею встретишься?

— Уу-гу. Встречаюсь с ней сегодня вечером.

— Думаешь, что это знакомство надолго?

— Возможно, — сказал Тэд, а потом, когда этот необычный интерес дошел до его сознания, поднял глаза и спросил: — А это зачем нужно?

— Я думаю покинуть тебя на несколько дней и хотел бы быть уверен, что ты не будешь скучать, когда останешься один.

— Ах, нет. Я прекрасно управлюсь. Я думаю, вам уже пора сделать перерыв и заняться собственными делами. Вы и так уже сделали слишком много.

— Я не делаю никакого перерыва. Я собираюсь полететь на встречу с родственниками Шарля Мартэна.

— С родственниками?

— С его семьей. Они живут под Марселем.

Лицо Тэда, которое мгновенье назад напоминало лицо заблудившегося ребенка, снова оживилось.

— Что вы ожидаете от них услышать?

— Ничего не ожидаю. Я просто начинаю с другого конца. С Биллом Кенриком мы зашли в тупик, разве что эта его гипотетическая девушка ответит на объявление, а это будет самое раннее, через два дня, так что мы попробуем со стороны Шарля Мартэна и посмотрим, что это нам даст.

— Замечательно. А может быть, мне поехать с вами?

— Нет, Тэд. Я думаю, что будет лучше, если ты посидишь здесь и примешь на себя верховное командование над прессой. Ты проверишь, все ли объявления напечатаны, и будешь собирать ответы.

— Вы шеф, — сказал Тэд с апатией в голосе. — Но я бы так хотел увидеть Марсель.

— Он совсем не такой, каким ты его себе представляешь, — сказал Грант.

— Откуда вы знаете, каким я его себе представляю?

— Я могу догадаться.

— Ну, ладно. В конце концов я могу сидеть в баре и смотреть на Дафн. Что за смешные имена у девушек в этой стране. В баре сквозняк, но зато я могу подсчитать, сколько раз люди говорят «спасибо», когда обслуживают других людей.

— Если ты ищешь несправедливости, то на Лесестер-сквер ты найдешь ее столько же, сколько и на Каннебьер.

— Возможно, но я хотел бы, чтобы в этой несправедливости было немного о-ля-ля.

— Разве у Дафн этого нет?

— Дафн немного тю-тю-тю. У меня есть ужасное подозрение, что она носит шерстяные панталоны.

— Поскольку сейчас апрель, то в молочном баре на Лесестер-сквер она наверняка вынуждена их носить. Она выглядит симпатичной девушкой.

— Ах, она замечательна. Но не сидите там слишком долго, потому что иначе во мне проснется лев, и я сяду на первый же самолет в Марсель, чтобы к вам присоединиться. Когда вы собираетесь ехать?

— Завтра утром, если достану билет. Подвинься, чтобы я мог дотянуться до телефона. Если мне удастся попасть на самолет рано утром, то, если повезет, я смогу вернуться послезавтра. Если же нет, то, самое позднее, в пятницу. Как у вас пошло с Ричардом?

— О, это прекрасный приятель. Но я немного разочарован.

— Чем?

— Возможностями этой профессии.

— Разве это не доходно?

— Если речь идет о заработке, то, может быть, и доходно. Но, можете мне поверить, все, что видно с другой стороны окна, это собственное отражение на стекле. Как называются те газеты, в которые вы хотите послать объявление?

Грант дал ему названия шести газет с самым большим тиражом и отправил его с пожеланиями, чтобы он проводил время так, как хочет, прежде чем они снова увидятся.

— Я действительно хотел бы с вами поехать, — выходя, еще раз сказал Тэд, и Грант задумался, что более абсурдно: представлять себе юг Франци как большую малину или как нежную мимозу. Потому что именно этим Марсель был для Гранта.

— Франция! — сказала госпожа Тинкер. — И это когда вы только что вернулись из-за границы!

— Может быть, Шотландия это и заграница, но юг Франции это всего лишь продолжение Англии.

— Я слыхала, что это очень дорогостоящее продолжение. Разорительное. Когда вы планируете вернуться? Я купила для вас у Кэрри замечательного цыпленка.

— Надеюсь, что послезавтра. Самое позднее, в пятницу.

— Ага, тогда он не испортится. Вы не хотели бы, чтобы в таком случае я пришла сюда завтра пораньше?

— Думаю, я уйду до того, как ты придешь. Так что завтра ты можешь встать позже.

— Тинкеру это не понравится, ой, не понравится. Но я управлюсь с покупками до того, как прийти. Так что, будьте осторожны, следите за собой и не переутомляйтесь. Чтобы после вашего возвращения вы не выглядели хуже, чем тогда, когда вы уезжали в Шотландию. Надеюсь, вам будет сопутствовать прекрасная погода.

«На самом деле, прекрасная», — подумал Грант на следующее утро, глядя на панораму Франции. С этой высоты, в это хрустальное утро она выглядела, как украшенная бриллиантами мозаика, обрамленная лазуритом моря. Совсем как произведение Фаберже.[9] Ничего удивительного, что у летчиков в общем-то равнодушное отношение к миру. Что общего имеет мир — его литература, музыка, философия или история — с человеком, который каждый день видит этот мир таким, какой он есть на самом деле: частицей абсурда, сделанного Фаберже?

Вблизи Марсель не был похож на произведение ювелира. Это был обыкновенный, шумный и суетливый город, наполненный нетерпеливыми гудками такси и запахом тухлого кофе. Однако светило солнце, полосатые тенты слегка трепетали под ветром, дующим со Средиземного моря, и мимозы в расточительном количестве демонстрировали свою бледную и драгоценную желтизну. Он считал, что эта картина идеально гармонировала с серо-красными сочетаниями Лондона. Если бы он когда-нибудь разбогател, то он заказал бы одному из самых лучших на свете художников написать для него два полотна: на одном было бы къяроскуро[10] Лондона, а на другом — яркий, решительный блеск Марселя. Или, может быть, это должны были бы сделать два художника. Тот, кто смог бы передать образ Лондона в серый апрельский день, был бы не в состоянии изобразить Марсель в весенний полдень.

Однако он перестал думать о художниках, и в кем погасло всякое желание видеть Марсель, яркий и сверкающий, когда он узнал, что семья Мартэн покинула свой пригород всего лишь неделю назад и уехала в неизвестном направлении. То есть неизвестном для соседей. Прежде чем он с помощью местных властей открыл, что «неизвестное направление» означало всего лишь Тулон, он потерял массу ценного времени. Еще больше времени он потратил на поездку в Тулон и на поиски Мартэнов в людском муравейнике.

В конце концов он их отыскал и выслушал то, что они могли сказать, хотя этого было и немного. Шарль был «плохим мальчиком», — говорили они со всей предубежденностью французов по отношению к тому, кто отрекся от самого главного французского бога: Семьи, которой они поклоняются, как идолу. Он всегда был непослушным и упрямым субъектом, и еще он был (преступление из преступлений во французском понимании) ленив. Совершенно ленив. Он уехал пять лет назад из-за неприятностей с одной девушкой — нет, нет, он всего-навсего пырнул ее ножом — и не потрудился потом им написать. Все эти годы они не получали от него никаких известий, с тем лишь единственным исключением, что каких-нибудь три года назад один приятель наткнулся на него в Порт-Саиде. Этот приятель сказал, что Шарль занимается нелегальной торговлей подержанными автомобилями. Он покупал хлам, немного его подправлял и после его продавал. Он был очень хорошим механиком, он мог бы наладить неплохое дело. У него мог бы быть собственный гараж с рабочими, если бы он не был так ленив. Совершенно ленив. Его лень похожа была на болезнь. О нем больше ничего не было слышно вплоть до того времени, когда их попросили опознать труп.

Грант спросил, нет ли у них фотографии Шарля.

Да, у них есть несколько фотографий, но, разумеется, это старые снимки, в то время он был гораздо моложе.

Ему показали фотографии, и Грант понял, почему на снимке мертвого Билла Кенрика семья узнала Шарля Мартэна. Худой, темноволосый мужчина с четко прорисованными бровями, впалыми щеками и прямыми темными волосами был похож на другого молодого человека в ту минуту, когда вместе с жизнью угасла его личность. По правде говоря, они отличались даже цветом глаз. Ну, что ж, отец Мартэна получает сообщение: ваш сын умер в результате несчастного случая. Очень прошу вас подтвердить его личность. Безутешному отцу показывают бумаги и вещи умершего сына и просят их опознать. Отец воспринимает то, что он видит, а видит он то, что ожидает увидеть. Ему в голову не может прийти вопрос: у того человека были голубые глаза или карие?

В свою очередь, Грант подвергся допросу. Семья Мартэна выпытывала у него, почему он интересуется Шарлем? Может быть, Шарль, несмотря ни на что, оставил какие-нибудь деньги? Может быть, Грант ищет законных наследников?

Нет, Грант хотел найти Шарля, потому что его просил об этом друг Шарля, который был с ним знаком по побережью Персидского залива. Нет, он не знает, чего хочет этот друг. Он думает, что речь шла о каком-то предложении будущей совместной работы.

Согласно мнению, выраженному семьей Мартэна, этому другу повезло, если не дошло до этой совместной работы.

Его угостили арманьяком, кофе и маленькими пирожными с кристалликами сахара сверху и пригласили зайти к ним, когда он опять будет в Тулоне.

Уходя, он спросил, нет ли у них каких-нибудь бумаг сына. Они сказали, что только личные: его письма. По поводу официальных документов никто их не беспокоил. Несомненно, они все еще были у марсельской полиции, которая первая с ними связалась, когда произошел этот несчастный случай.

Грант потерял еще немного времени, чтобы подружиться с сотрудниками марсельской полиции. Он показал им свое удостоверение и попросил одолжить ему документы. Он выпил стаканчик сока и подписал расписку. После этого в пятницу после полудня он сел на самолет в Лондон.

У него еще было два дня. А точнее, один день и воскресенье.

Когда он летел над Францией, она все еще была мозаикой из драгоценных камней. Но Великобритания совершенно исчезла. Кроме знакомых очертаний побережья Западной Европы, не существовало ничего, лишь океан тумана. Земля без знакомого очертания этого уникального острова выглядела очень странно и незавершенно. Допустим, что этого острова никогда и не было — насколько иной выглядела бы тогда история мира. Это было захватывающее размышление. Америка — целиком испанская, как можно предполагать. Французская Индия. Голландская Южная Африка, управляемая фанатичной Церковью. А Австралия? Кто бы открыл и колонизовал Австралию? Голландцы из Южной Африки или испанцы из Америки?

Они погрузились в океан туч, и через секунду Грант опять отыскал Великобританию. Очень грязное и заурядное место для страны, которая изменила историю мира. Непрерывно моросящий дождь капал на эту страну и на ее жителей. Лондон был акварелью, написанной всеми оттенками серого с пятнышками киновари в местах, где отекающие водой автобусы ныряли в туман.

В отделе дактилоскопии все огни были зажжены, хотя еще было светло. А Картрайт сидел именно так, как Грант его видел в последний раз — как он всегда его видел, — с недопитой чашкой холодного чая возле локтя и с блюдечком, полным окурков.

— Могу ли я сослужить тебе какую-нибудь службу в этот прекрасный весенний день? — спросил Картрайт.

— Да. Есть одна вещь, которую я бы очень хотел знать. Ты когда-нибудь выпил вторую половину чашки чая?

Картрайт задумался над этим.

— По правде говоря, не знаю… Берил обычно забирает у меня чашку и наполняет опять. Какие-нибудь новые отпечатки? Или же это дружеский визит?

— Это кое-что новенькое. В понедельник тебе придется работать для меня, а потому не поддавайся своему желанию услужить. — Он положил на стол документы Шарля Мартэна. — Когда ты сможешь это для меня сделать?

— Что это? Французское удостоверение личности. Во что ты влезаешь… А может быть, ты хочешь это придержать для себя?

— Я еще раз ставлю на лошадь, называемую интуицией. Когда все выяснится, то я тебе расскажу. Я заберу отпечатки завтра утром.

Он посмотрел на часы и решил, что если Тэд Каллен «выбирается» вечером с Дафн или с каким-нибудь другим существом женского пола, то, должно быть, в эту минуту он как раз наряжается у себя в номере. Грант покинул Картрайта и пошел к телефону, что был в том месте, где никто не мог его слышать.

— Оо-го! — весело крикнул Тэд, когда услыхал голос Гранта. — Откуда вы говорите? Вы уже вернулись?

— Да, вернулся. Я в Лондоне. Послушай, Тэд. Ты говоришь, что ты никогда не знал никого по имени Шарль Мартэн. Но не мог ли ты его знать под другой фамилией? Не был ли ты знаком с очень хорошим механиком, спецом по автомобилям, который был французом и был немного похож на Билла?

Тэд задумался.

— Не думаю, чтобы я был знаком с каким-нибудь механиком французом. Я знавал механика шведа и механика грека, но ни один из них нисколько не был похож на Билла. А в чем дело?

— Так вот, Мартэн работал на Ближнем Востоке. И не исключено, что Билл получил от него эти документы еще до того, как приехал в Англию. Впрочем, Мартэн мог их продать. Он был… есть, ибо, возможно, он жив, очень ленив и, наверное, часто на мели. Там, где никто особо не заботится о рекомендациях, он мог попытаться обратить эти документы в деньги.

— Да, мог. Чужие документы там обычно стоят больше, чем собственные. Но почему именно Биллу понадобилось бы их покупать? Билл не проворачивал никаких левых дел.

— Может быть, потому, что он был немного похож на Мартэна. Не знаю. Во всяком случае, ты не натыкался на Ближнем Востоке на кого-то такого, как Мартэн?

— Нет, никогда. Что вы узнали у Мартэнов? Это хотя бы стоило свеч?

— Боюсь, что нет. Они показали мне фотографию. Мертвый Кенрик действительно был похож на Мартэна. Но это мы уже знали. А кроме того, я узнал, что он поехал на Восток. Кто-нибудь ответил на объявление?

— Пятеро.

— Пятеро?

— Все это типы по имени Билл Кенрик.

— Они спрашивали, есть ли для них известия.

— Угадали.

— И ни слова от кого-то, кто с ним был знаком?

— Ни мур-мур. И от Шарля Мартэна тоже ничего, как видно. Мы утонули, правда?

— Ну-у, скажем, насквозь промокли. Нам осталась одна вещь.

— Да? Что это?

— Время. У нас еще сорок восемь часов.

— Господин Грант, вы оптимист.

— Мне приходится им быть по профессии, — сказал Грант, однако чувствовал себя не слишком-то хорошо. Он устал и хотел спать. Еще немного, и он будет жалеть, что когда-либо услышал о Билле Кенрике, что он не прошел по коридору поезда в Скооне на десять секунд позднее. Через десять секунд Джогурт сообразил бы, что пассажир мертв, закрыл бы дверь и пошел за помощью. А он, Грант, сошел бы на платформу, не зная о том, что когда-либо существовал молодой человек по фамилии Кенрик. Он не знал бы, что кто-то умер в поезде. Он поехал бы с Томми в направлении холмов, и ни одно слово о поющих песках не потревожило бы его отпуск. Он спокойно ловил бы рыбу и спокойно дожидался бы конца отпуска. Однако, быть может, этого спокойствия было бы слишком много? Слишком много размышлений о себе и о своих страданиях, вплоть до безумия. Слишком много времени для зондирования состояния своего сознания и души.

Нет, разумеется, его не огорчало то, что он услышал о Билле Кенрике. Он должник Билла Кенрика до тех пор, пока он жив, и даже если бы ему пришлось заниматься этим до конца жизни, он наконец откроет, почему Билл стал Шарлем Мартэном. Лишь бы только ему успеть управиться с этим делом, пока его не завалят обязанностями, ожидающими в понедельник.

Он спросил, как поживает Дафн, и Тэд ответил, что она имеет небывалое преимущество перед любой другой девушкой: она удовлетворяется чем попало. Если ей даешь букетик фиалок, то она радуется им так, как другие девушки радуются орхидеям. Тэд был совершенно уверен, что она никогда не слыхала об орхидеях, а он лично не собирается ее просвещать насчет этого.

— Похоже, что она домоседка. Будь осторожен, Тэд, а то она еще поедет с тобой на Ближний Восток.

— Пока я в здравом рассудке, то нет. Ни одна женщина не поедет со мной на Восток. Ни одна сладенькая хозяюшка не будет вертеться по нашему домику. То есть по моему домику… — голос его погас.

Разговор прервался, и Грант обещал позвонить, как только у него будет какое-нибудь известие или идея, чтобы ее обдумать.

Он вышел во влажный туман, купил дневную газету и поймал такси, чтобы ехать домой. Этой газетой был «Сигнал». Вид знакомого названия заставил его погрузиться в воспоминание о том завтраке, четыре недели назад. Он снова подумал, как неизменны заголовки. Правительственный кризис, труп блондинки в Майда Вейл, таможенные нарушения, ограбление, приезд американского актера, уличное происшествие. Даже заголовок «Авиакатастрофа в Альпах» был достаточно зауряден, чтобы получить статус неизменности.

«Вчера вечером жители горных лугов у Шамони увидели, как на ледяной вершине Монблана вспыхнул сноп огня…»

Стиль «Сигнала» тоже был неизменен.

Единственное, что ждало его на Тенби Корт 19, было письмо от Пата:

Дорогой Алан, говорят, что надо делать паля, но я думаю, что паля это ерунда, это ни к чему, это мушка, которую я для тебя сделал, она не была готова до твоего отъезда, она может быть не хороша для этих английских рек но все равно лучше ее сохрани твой любящий кузен Патрик.

Это произведение Пата очень развеселило Гранта. Во время обеда он анализировал бережливое построение письма: отсутствие заглавных букв и полей. Он осмотрел приложенную мушку. Она была еще более необычна, чем та, которую ему одолжили в Клюне. Он решил, что воспользуется ею на реке Северн в такой день, когда рыба будет клевать даже на кусок резины от грелки, а потом он напишет Пату, что мушка Рэнкина одержала большую победу.

Типичная шотландская косность, которая проявилась в словах насчет «этих английских рек», пробудила в нем мысль, что Лора должна, не мешкая, послать Пата в английскую школу. Черта «шотландскости» была необычайно концентрированной эссенцией и неизменно должна быть разбавлена. Как составляющее она была замечательна; в чистом же состоянии — отвратительна, как аммиак.

Он приколол мушку к календарю, стоящему на письменном столе, чтобы она постоянно радовала глаз успехами Пата и согревала теплом искреннего чувства. Потом он с облегчением переоделся в пижаму и халат. По крайней мере от пребывания в городе во время отпуска было одно утешение: он мог переодеться в халат и опереть ноги о камин в совершенной уверенности, что ни один телефон из Уайтхолла 1212[11] не помешает его отдыху.

Однако он не держал своих ног на камине даже в течение двадцати минут, когда Уайтхолл 1212 уже был на линии.

Звонил Картрайт.

— Хорошо ли я тебя понял, что ты поставил на свою интуицию?

— Да. А в чем дело?

— Я ничего об этом не знаю, но у меня такое впечатление, что твоя лошадь выиграла, — сказал Картрайт. Потом он прибавил бархатным и сладким голосом: «Спокойной вам ночи», — и положил трубку.

— Эй! — крикнул Грант, ударяя по клавишам телефона. — Эй!

Но разговор был окончен. Дозваниваться до него в этот вечер не имело смысла. Этот симпатичный эпизод был реваншем Картрайта, платой, которую он взимал за дармовую работу.

Грант вернулся к своему Реньону, но уже не мог сосредоточить внимание на личности судьи Генри Г. Блейка. Проклятый Картрайт и его шуточки. С самого утра надо будет пойти в Скотленд-Ярд.

Но утром он вообще забыл о Картрайте.

Утро началось так, как начиналось обычно, звоном фарфора и голосом госпожи Тинкер, вносящей утренний чай. Это было вступление к четырем прекрасным минутам, во время которых он еще мог лежать, пребывая более во сне, чем наяву, и ждать, пока чай немного остынет. В связи с этим голос госпожи Тинкер добирался до него как из туннеля, который, правда, вел к жизни и дневному свету, но вступать в него еще было незачем.

— Нет, вы только послушайте, — говорил голос госпожи Тинкер, по всей видимости комментирующей непрерывный стук дождя. — Льет как из ведра, будто в небе появилась дырка. Должно быть, нашли Шангри-ла. На сегодня мне хватило бы открытия Шангри-ла.

Это слово вращалось в его сонном разуме, как водоросль в ленивой воде. Шангри-ла. Как это усыпляюще. Шангри-ла. Как из романа или из фильма. Какой-то первобытный Эдем. Отделенный от всего мира.

— Из того, что пишут в газете, видно, что у них там никогда нет дождя.

— Где? — спросил он, чтобы показать, что он не спит.

— В Аравии, должно быть.

Он услыхал, как закрылась дверь. Он погрузился глубже под поверхность материального мира, чтобы насладиться этими четырьмя минутами. Аравия. Аравия. Тоже усыпляюще. Открыли Шангри-ла в Аравии. Открыли…

Аравия!

Он внезапно вырвался из-под спутанных одеял и схватил газету. «Кларион» первый попался ему в руки, ибо как раз заголовки из «Клариона» составляли ежедневную дозу чтения госпожи Тинкер.

Ему не пришлось искать. Это был самый лучший материал для первой полосы из всех, которые были у газет со времен Криппена.[12]

«ШАНГРИ-ЛА ДЕЙСТВИТЕЛЬНО СУЩЕСТВУЕТ. СЕНСАЦИОННОЕ ОТКРЫТИЕ. ИСТОРИЧЕСКАЯ НАХОДКА В АРАВИИ».

Он скользнул взглядом по истерически возбужденным колонкам и с нетерпением отбросил газету, предпочтя более достойную доверия — «Морнинг Ньюз». Однако «Морнинг Ньюз» проявляла почти что такое же возбуждение, что и «Кларион». «КИНСИ-ХЕУИТ СОВЕРШАЕТ ВЕЛИКОЕ ОТКРЫТИЕ, — сообщала «Морнинг Ньюз». — СЕНСАЦИОННЫЕ ИЗВЕСТИЯ В АРАВИИ».

«С большой гордостью мы публикуем телеграмму нашего корреспондента Пола Кинси-Хеуита. Как убедятся наши читатели, его открытие было подтверждено тремя самолетами британских ВВС, которые после прибытия господина Кинси-Хеуита в Мукалли были посланы с целью установить местоположение открытого места».

Перед этим «Морнинг Ньюз» заключила контракт с Кинси-Хеуитом на серию статей о его путешествии в Аравию, и теперь газета несла какой-то бред на тему своего нежданного счастья.

Он пропустил похвальные гимны, которые «Морнинг Ньюз» пела в свою честь, и перешел к намного более трезвой прозе, автором которой был победоносный исследователь.

«Мы были в Руб аль-Хали с научными целями… в наши головы не приходила мысль о исследовании следов цивилизации в облике фактов или легенд… хорошо исследованная страна… обнаженные горы… на которые никто не осмеливался взбираться… потерей времени в дороге между одним колодцем и следующим… в стране, где вода решает вопрос о жизни и смерти, никто не отклоняется от дороги, чтобы взбираться на высокие вершины… внимание привлек самолет, который прилетал два раза в течение пяти дней и некоторое время кружил низко над горами… нам пришло в голову, что авиакатастрофа… возможная помощь… совещание. Рори Хэллард и я отправились на поиски, в то время как Дауд пошел к источнику в Зарубе за новым запасом воды… не было видно никакого входа… стены, как в Гар Куар… сдаемся… Рори… тропинку, ступить на которую не решился бы даже козел… в два часа до вершины… долину удивительной красоты… зелень потрясающа… вроде тамариска… архитектура больше напоминает Грецию, чем Аравию… колоннады… светлокожие, персидского типа, с большими глазами… с врожденным обаянием и стройным телосложением… очень дружески настроены… чрезвычайно возбуждены появлением самолета, который скорее всего они приняли за какую-то птицу… мощеные площади и улицы… удивительно похоже на столицу… изоляция, причина которой не в трудности пути через горы, а в отсутствии животных для транспортировки воды… пустыню без этого перейти невозможно… в положении маленького островка в океане пустыни… так же не имеющие представления о том, что находится за пустыней или как далеко она простирается, как древние не имели понятия о том, что находится за Атлантическим океаном… традиция уничтожения… языковые трудности… это предположение, сделанное скорее на основании жестикуляции… террасовые поля… обезьяний бог из камня… Вабар… взрыв вулкана… Вабар… Вабар…»

В «Морнинг Ньюз» была помещена подробная контурная карта Аравии с крестиками в соответствующем месте.

Грант лежал и смотрел на нее.

Так, значит, именно это видел Билл Кенрик.

Он выбрался из взбесившегося сердца урагана, из бушующего песка, из темноты и увидел зеленую обитаемую долину, лежащую между скал. Нечего удивляться, что после возвращения он выглядел, как «потрясенный», как если бы он «все еще был там». Он сам до конца в это не верил. Он возвращался на поиски, чтобы найти, а потом, чтобы посмотреть на это место, которого не было ни на одной карте. Это… это… было его Раем.

Об этом он написал на полях дневной газеты.

Именно поэтому он приехал в Англию, чтобы…

К Хирону Ллойду, чтобы…

К Хирону Ллойду!

Он отбросил газету и выпрыгнул из постели.

— Тинк! — крикнул он, открывая воду в ванной. — К черту завтрак! Дай мне немного кофе.

— Но вы не можете выходить с самого утра всего лишь после чашки…

— Не возражай! Дай мне немного кофе!

Вода гудела в ванной. Лжец. Проклятый, лощеный, безжалостный, подлый лжец! Тщеславный, подлый убийца и лжец. Как он это сделал?

Ей-Богу, его повесят за это!

— На основании каких доказательств? — любезно спросил его внутренний голос.

— Заткнись! Я найду доказательства, даже если бы мне пришлось открыть с этой целью целый новый континент! «Бедняга, бедняга!» — так говорил этот подонок Ллойд о несчастном Кенрике. Боже милостивый, я, наверное, сам повешусь, если не смогу как-нибудь убить его.

— Спокойно, спокойно. Это не совсем подходящее настроение для допроса подозреваемого.

— Я не буду допрашивать никакого подозреваемого, пошел ты к черту со своей полицейской башкой. Я пойду сказать Хирону Ллойду то, что я о нем думаю. А потом я могу уже и не быть офицером полиции.

— Ты не можешь избить шестидесятилетнего человека.

— Я не собираюсь его избивать. Я собираюсь почти что его убить. Правила избиения или неизбиения здесь ни при чем.

— Быть может, он достоин, чтобы его повесили, но он недостоин того, чтобы из-за него тебе пришлось подавать рапорт об отставке.

— Он сказал: «я решил, что он замечателен», — любезно и покровительственно. Подонок. Лощеный, тщеславный подонок-убийца. Этот…

Из глубин своего опыта он извлекал необходимые слова, но бешенство все еще пожирало его, как огонь.

Он выскочил из дома, съев три гренки и выпив три глотка кофе. Почти бегом он ворвался в гараж. Было слишком рано, чтобы рассчитывать на такси: будет быстрее всего, если он поедет на собственной машине.

Прочитал ли уже Ллойд газеты?

Если он, как правило, выходит из дому до одиннадцати, то завтракает он наверняка не раньше, чем в девять. Грант очень хотел бы быть на Бритт Лейн 5 до того, как Ллойд откроет утреннюю газету. Это было бы наслаждение, утешающее наслаждение, приятное наслаждение — наблюдать, как Ллойд получает это известие. Он убил, чтобы придержать тайну для себя, чтобы быть уверенным, что слава будет принадлежать ему, а теперь эта тайна была известием с первой полосы, а слава досталась его сопернику. О Боже милосердный, не позволь, чтобы он это уже прочитал.

Он дважды звонил в дверь дома на Бритт Лейн 5, прежде чем ему открыли. Но открыл ему не симпатичный Махмуд, а полная женщина в войлочных туфлях.

— Господин Ллойд дома? — спросил он.

— Ох, господин Ллойд уехал в графство Камберленд на пару дней.

— В Камберленд! Когда он уехал?

— В четверг после полудня.

— Когда вы ожидаете его возвращения?

— Они поехали только на пару дней.

— Поехали? И Махмуд тоже?

— Разумеется, что и Махмуд тоже. Господин Ллойд никуда не ездит без Махмуда.

— Понимаю. Не могли бы вы дать мне его адрес?

— Я бы охотно его дала, если бы он у меня был. Но они не нуждаются в пересылке почты, когда уезжают всего лишь на пару дней. Может быть, от вас что-нибудь передать? Или, может быть, вы придете еще?

Нет, ничего не надо передавать. Он еще сюда вернется. Его фамилия не имеет значения.

Он чувствовал себя, как некто, слишком резко затормозивший и слетевший с трассы. Когда он шел к машине, то вспомнил, что через несколько минут Тэд Каллен прочитает об этой истории. Если только уже не прочитал. Он вернулся в свою квартиру и в прихожей был с облегчением встречен госпожой Тинкер.

— Слава Богу, что вы уже вернулись. Этот американский паренек висит на телефоне и намеревается сделать что-то ужасное. Я не могу понять ничего из того, что он хочет сказать. Он совершенно спятил. Я говорю: господин Грант вам позвонит, как только придет, но он не хочет оставить трубку в покое. Он просто кладет ее и сразу же поднимает. Я бегаю туда и обратно между кухонной раковиной и телефоном, как… — зазвонил телефон. — Вот видите! Это опять он!

Грант поднял трубку. Это действительно был Тэд и действительно вне себя от ярости.

— Он же врал! — кричал он. — Этот тип врал. Разумеется, Билл ему все это сказал!

— Разумеется, он лгал. Послушай, Тэд… Послушай. Нет, ты не можешь пойти и сделать из него желе… Да, ты, разумеется, можешь пойти к нему домой, я в этом не сомневаюсь, но… Послушай, Тэд!.. Я был у него… Да, и даже только что. Я читаю газеты раньше, чем ты… Нет, я не прибил его. Я не мог… Нет, не потому, что я трус, а потому, что он в Камберленде… Да, с четверга… Не знаю. Я должен об этом подумать. Дай мне время до ленча. Ты мне доверяешь? Ну, тогда ты должен доверять мне и сейчас. Мне нужно время для размышления… Чтобы придумать какое-то обоснование… Таковы правила… Разумеется, я расскажу всю историю в Скотленд-Ярде, не бойся, мне поверят. Я имею в виду историю о визите Билла к Ллойду и о том, как Ллойд мне солгал. Однако доказать, что Шарль Мартэн — это был Билл Кенрик, это совершенно другое дело. До ленча я буду писать донесение в Ярд. Приходи около часа, поедим вместе. После полудня я должен все это дело передать властям.

Эта мысль была для него невыносима. Это была его личная борьба. С самого начала это была его личная борьба. С той минуты, когда он посмотрел через открытую дверь купе на мертвое лицо незнакомого парня. Со времени встречи с Ллойдом борьба была в тысячу раз более личной.

Он уже начал писать, когда вспомнил, что не получил документы от Картрайта. Он поднял трубку, набрал номер и попросил добавочный. Не мог бы Картрайт найти какого-нибудь посыльного и прислать ему эти документы? Он, Грант, ужасно занят. Сейчас суббота, так что он приводит в порядок свои дела перед тем, как пойти на работу в понедельник. Он будет очень благодарен.

Он вернулся к своей работе, и это так его поглотило, что он лишь туманно уловил то, что госпожа Тинкер принесла вторую почту: дневную. И когда он оторвал глаза от бумаги, мысленно подыскивая подходящее слово, его взгляд упал на конверт, лежащий возле него на столе. Это был элегантный конверт, толстый от содержимого, надписанный узким, наклоненным, неразборчивым почерком, который был одновременно щегольским и узорчатым.

Грант никогда не видел почерка Хирона Ллойда, но узнал его тотчас же.

Он отложил перо осторожно, будто незнакомое письмо было бомбой и каждое неосторожное движение могло вызвать взрыв.

Он вытер руки о штанины жестом, вспомнившимся со времен детства, жестом маленького мальчика, который принимает вызов судьбы. Он положил руку на конверт.

Письмо было послано из Лондона в четверг утром.

Глава XIV

«Дорогой господин Грант!

Или, может быть, я должен говорить «инспектор»? О да, я знаю об этом. Мне не понадобилось много времени, чтобы это открыть. Мой великолепный Махмуд как детектив превосходит любого из ваших многообещающих любителей с Эмбэнкмент. Однако я не буду обращаться к вам официально, ибо это частное письмо. Я пишу вам, как некто исключительный другому исключительному человеку, равно достойному внимания. По правде говоря, я предоставляю эти факты вам, а не прессе, ибо вы являетесь единственным англичанином, который на какое-то время привел меня в восхищение.

И, разумеется, потому, что я уверен в вашей заинтересованности.

Сегодня утром я получил письмо от моего коллеги Пола Кинси-Хеуита, извещающее о его открытии в Аравии. Письмо было послано из редакции «Морнинг Ньюз» по его просьбе. Оно должно было предшествовать публикации этого известия в завтрашнем выпуске. Жест вежливости, за который я ему благодарен. По иронии судьбы молодой Кенрик намеревался рассказать о существовании долины также и ему. Я часто виделся с молодым Кенриком во время его пребывания в Лондоне и не мог увидеть в нем чего-либо, предвещающего столь великое будущее. Он был очень заурядным молодым человеком. Он проводил дни в бездумных полетах на механическом приспособлении над пустынями, которые люди покоряли исключительно дорогой мужества и мучений. Голова у него была полна планов: я должен был обеспечить ему транспорт, а он бы повел меня к этой своей находке. Разумеется, это был абсурд. Я прожил жизнь и стяжал славу в пустыне не для того, чтобы меня вел к открытию какой-то наблюдатель за приборами родом из плимутских переулков, которому я вдобавок должен был обеспечить транспорт и нанимать верблюдов. Этот юнец, который благодаря капризу климата, благодаря географической случайности наткнулся на одно из величайших открытий в мире, не должен был питать иллюзий насчет того, что он увенчает себя лаврами за счет тех людей, которые посвятили исследованиям свою жизнь.

Настолько, насколько я мог его оценить, единственным достоинством этого молодого человека (почему Вы посвящаете столько внимания столь неинтересному случаю массового человеческого производства?) была огромная сдержанность. Разумеется, в разговоре. Я прошу вас хорошо меня понять. А с моей точки зрения это было важно, чтобы он и впредь не распускал язык, который он до того держал за зубами.

Поскольку он договорился о встрече с другим таким же, как он, четвертого в Париже (бедная, прекрасная Лютеция,[13] по-прежнему насилуемая варварами), у меня было менее двух недель, чтобы все организовать. Собственно говоря, мне даже не надо было двух недель. В случае необходимости я мог достичь своей цели за два дня.

Когда-то, когда я ехал на ночном поезде в Шотландию, то не лег спать, потому что хотел написать несколько писем и отослать их в Кру, где поезд делает первую остановку. Отослав письма и глядя на платформу, я подумал, до чего легко было бы незаметно покинуть поезд. Проводник принял новых пассажиров, а после вернулся к своим делам. Поезд стоял у совершенно пустой платформы, пока загружали багаж в очень отдаленные вагоны. Некто, кому бы удалось доехать столь далеко незамеченным, мог бы выйти из поезда, и никто никогда бы не узнал, что он в нем был.

Воспоминание об этом было одной из двух основ моей идеи.

Второй основой были бумаги Шарля Мартэна, имевшиеся в моем распоряжении.

Шарль Мартэн был моим механиком. Он был единственным европейцем и единственным техником (как это слово тоскливо-подходяще), которого я когда-либо брал к себе на работу. Я нанял его для моей наименее удачной, наполовину механизированной экспедиции, ибо мои арабы (к сожалению, несмотря на то, что они могут всему научиться молниеносно!) не обладали техническими способностями. Мартэн — это отвратительное создание. Его интересовало лишь внутреннее сгорание. Он увиливал от обязанностей по лагерю. Поэтому я не сожалел, когда он умер в самом сердце пустыни. Тем временем машины оказались более помехой, чем помощью, и мы решили их бросить. Мартэн все равно уже ни на что не годился. (Нет, я не связан с его смертью; в этом случае Небо само сделало свое дело.) Никто не спросил о его бумагах, и, поскольку маршрут экспедиции вел от побережья к побережью, я уже не вернулся в тот город, в котором его нанял. Его бумаги лежали в моем багаже, как нечто, не интересующее ни меня, ни кого-либо другого, и вернулись со мною в Англию.

Я вспомнил о них, когда понадобилось заткнуть рот молодому Кенрику. Кенрик был очень похож на Шарля Мартэна.

Кенрик составил такой план, что он выступит в роли Картера и Патерсона Востока, а после я к нему присоединюсь, и мы вместе организуем нашу экспедицию. Он часто приходил ко мне на Бритт Лейн, чтобы обсуждать маршруты и упиваться перспективой ожидающего его будущего. Меня забавляло, когда он болтал эту свою ерунду, в то время как я уготовил для него совершенно иную дорогу к бессмертию.

Он запланировал отъезд в Париж на ночном пароме, третьего. Как мне показалось, он «коллекционировал» паромы. Он готов был прибавить много миль пути, чтобы переправиться через ручей, через который мог бы перейти по мосту, стоящему в двух шагах от него. Я думаю, что паром до Дувра был его двухсотым. Когда он сказал мне, что забронировал койку на железнодорожном пароме, я тотчас же после его ухода забронировал на этот же вечер спальное купе до Скоона на фамилию Шарля Мартэна.

Во время следующей нашей встречи я сказал, что уезжаю в Шотландию в тот же самый вечер, в который он уезжает в Париж, и предложил, чтобы он оставил свой багаж (у него было всего лишь два чемодана) в камере хранения на вокзале Виктория, поужинал со мной на Бритт Лейн и после проводил меня на Юстон.

Ему всегда доставляло большое удовольствие выполнить какую-нибудь мою просьбу. На ужин у нас было блюдо из риса, котлет и абрикосов. Махмуд научил госпожу Люкас, как делать нечто такое (нужно все это вместе долго тушить, чтобы все блюдо пропиталось запахом абрикосов). Потом Махмуд отвез нас на Юстон. На вокзале я послал Кенрика получить мой билет в спальный вагон, а сам пошел отыскать свое купе. Потом я стоял на платформе и ждал Кенрика. Если бы случайно Кенрик удивился, почему я еду под именем Шарля Мартэна, то я мог ему объяснить, что мне приходится непременно ехать инкогнито, что при моей популярности было вполне понятно. Но он не упомянул об этом.

Я почувствовал, что боги на моей стороне, когда увидел, что проводник — это Старик Джогурт. Вы не знаете Старика Джогурта. Он никогда за все время своей карьеры не удостоил своим интересом ни одного пассажира, пусть даже и самого важного. Когда он на службе, его единственная цель заключается в том, чтобы закрыться в своем купе в первый подходящий для этого момент и лечь спать.

У нас было менее пяти минут до отхода поезда. Некоторое время мы разговаривали, стоя у наполовину открытой двери купе, причем Кенрик стоял лицом к коридору. Вскоре он сказал, что будет лучше, если он уже выйдет, потому что иначе его отвезут в Шотландию. Я показал ему на свой маленький несессер, который лежал на сиденье, и сказал: «Когда ты откроешь этот чемодан, то найдешь кое-что для себя. На память до следующей встречи».

Он наклонился с почти что детским прилежанием, чтобы расстегнуть оба замка. Положение было идеальным. Я вытащил из кармана самое совершенное оружие из всех, что когда-либо были изобретены человеком для обезвреживания ничего не подозревающего противника. У первобытного человека в пустынных странах не было ни ножа, ни ружья, однако он сделал своим слугой песок. Достаточно тряпки и пары горстей песка, и череп трескается, как яичная скорлупа. Трескается очень пристойно, без крови и других следов. Он только кашлянул и упал вперед, на чемодан. Я закрыл дверь и запер ее. Потом я проверил, не идет ли у него носом кровь. Не шла. Я стащил его с постели и запихал под нее. Это была моя единственная ошибка. Только половина пространства под постелью была свободна, вторая же половина была занята какими-то устройствами, и, несмотря на то, что Кенрик был худой и маленький, я не мог убрать его ноги из поля зрения. Поэтому я снял свой плащ и бросил его так, чтобы он свисал вниз и закрывал ноги. Потом я уложил складки плаща так, чтобы они выглядели естественно, и тогда услыхал свисток. Я положил билет в одну сторону вместе со спальным билетом на маленькую полочку под зеркалом, где мог их увидеть Джогурт, и по коридору перешел в туалет. Ничто никого не интересовало, кроме самого отъезда. Я заперся в туалете и ждал.

Где-то минут через двадцать я услышал стук поочередно закрываемых дверей, что означало, что Джогурт совершает свой обход. Когда я услышал его в смежном с туалетом купе, я начал шумно мыться. Немного позже он постучал в дверь и спросил, не я ли пассажир из «Би-семь». Я оказал, что да. Он объявил, что он нашел мои билеты и что он взял их. Я услышал, как он перешел в следующий вагон и начал этот свой стук дверьми там. Тогда я пошел в «Би-семь» и заперся.

У меня еще было целых три часа, чтобы довести все до совершенства.

Бели Вам когда-нибудь захочется быть уверенным в том, что никто не нарушит вашего спокойствия, дорогой господин Грант, то купите спальный билет на север Шотландии. Нигде в мире невозможно так оградить себя от чьего бы то ни было вторжения, как в спальном купе, когда проводник уже сделает свой обход. Даже в большей степени, чем в пустыне.

Я вытянул Кенрика из-под кровати, потер его головой о край умывальника и положил на кровать. Задание мне облегчал еще и его космополитизм в области одежды. Его белье выглядело как стираное в реке Ганг, костюм был сшит в Гонконге, а ботинки — в Карачи. Часы Кенрика были дешевые, металлические, без имени и без инициалов. Я опустошил его карманы и вложил в один из них бумажник Мартына со всем его содержимым.

Он все еще был жив, но перестал дышать, когда мы проезжали станцию в Рэгби.

Начиная с этого момента я совершенствовал декорации. И мне не кажется, чтобы я что-нибудь прозевал, не так ли, господин Грант? Подробности были доведены до совершенства, я имею в виду также волосы на умывальнике и пыль на руках. В несессере, который я оставил, была моя старая одежда, ношеная и стираная, похожая на ту, которую он привык носить; там был еще и французский реквизит, которым я мог снабдить его из собственных запасов: роман и Новый Завет. Разумеется, в несессере была и совершенно необходимая для такого случая бутылка.

У Кенрика была необычайно крепкая голова. Разумеется, я имею в виду насчет выпивки. Во время обеда я вливал в него виски, а потом угостил его посошком такой величины, что любой бы содрогнулся от одного его вида. По правде говоря, он посмотрел на эти полстакана чистого виски с некоторым колебанием, но. как я уже сказал, он всегда охотно мне подчинялся, а потому выпил до дна без единого возражения. Он был по-прежнему трезвый. Однако виски переполнило как его кровь, так и желудок.

Когда уже начали мигать огни Кру, я совершил последнее действие. Я положил полупустую бутылку на пол и пустил ее кататься по полу туда и обратно. Когда поезд замедлил ход, я отпер дверь, закрыл ее за собой и пошел через поезд, оставляя за собой несколько вагонов. Я остановился, глядя с притворным интересом на суету на станции, небрежно сошел на платформу и удалился. Я не был похож на пассажира, и никто не обратил на меня внимания.

Я вернулся в Лондон на поезде, который отходил в полночь. На Юстон я прибыл в половине четвертого. Я был так возбужден, что всю дорогу домой прошел пешком. Я чувствовал себя так, будто за спиной у меня выросли крылья. Я сам открыл себе дверь и в половине восьмого уже спокойно спал, когда Махмуд пришел ко мне и напомнил, что в половине десятого утра я должен принимать представителей журнала «Патэ».

Пока вы не нанесли мне визит, я ничего не знал о тех словах, что были написаны на газете, которая находилась в кармане его плаща. Признаюсь, что на какой-то миг я испугался, что я что-то вообще проглядел, но меня тотчас же успокоило ничтожное значение этого недосмотра. Он ни в малейшей степени не уменьшал значения моего уникального достижения. Я оставил этот жалкий бульварный листок как элемент декорации. И даже если оказалось, что на нем были слова, написанные рукой Кенрика, то это все равно не изменит того факта, что власти приняли молодого человека за Шарля Мартэна.

На следующий вечер, в час пик, я поехал на вокзал Виктория и забрал оба чемодана Кенрика из камеры хранения. Я взял их домой, удалил фабричные этикетки и другие предметы, по которым их можно было бы опознать. Я запаковал оба чемодана в мешок и послал их вместе с содержимым в организацию беженцев на Ближнем Востоке. Если Вам когда-нибудь захочется от чего-то избавиться, дорогой господин Грант, то не надо это сжигать. Пошлите это на далекий остров в южных морях.

Уверившись теперь, что отменно сдержанный язык молодого Кенрика останется сдержанным навсегда, я заранее наслаждался плодами моих трудов. По правде говоря, я уже вчера получил заверение, что мне предоставят соответствующие фонды для моей экспедиции. Я планировал вылететь на будущей неделе. Сегодняшнее утреннее письмо от Кинси-Хеуита, разумеется, меняет все. Плоды моих трудов у меня отняты. Но никто не в силах отобрать у меня сути моего достижения. Если я не могу прославиться как открыватель Вабара, то я буду известен как автор единственного идеального убийства из всех, что когда-либо были совершены.

Я не способен держать факел при триумфальном въезде Кинси-Хеуита. И я слишком стар, чтобы еще достигнуть собственного триумфа. Однако я могу разжечь пламя, перед которым померкнут факелы, горящие на алтаре Кинси-Хеуита. Мой погребальный костер будет маяком, который осветит всю Европу, а мое идеальное убийство — приливной волной, которая сметет Кинси-Хеуита и Вабар в корзины для бумаг прессы всего мира.

Этим вечером в сумерках я разожгу свой собственный костер на вершине высочайшей горы в Европе. Махмуд об этом не знает. Он думает, что мы полетим в Афины. Однако он был со мной столько лет, что без меня он чувствовал бы себя очень несчастным. Поэтому я беру его с собой.

Прощайте, дорогой господин Грант. Мне очень жаль, что некто, обладающий таким умом, как Вы, растрачивает попусту свой талант в этом довольно-таки дурацком учреждении на Эмбэнкмент. Ваше открытие, что Шарль Мартэн не был Шарлем Мартэном, а был кем-то по фамилии Кенрик, свидетельствует о большом уме. И за это мое к Вам почтение. Но Вам не хватило хитрости, чтобы открыть, что он вовсе не умер вследствие несчастного случая. А то, чего вообще никто не в состоянии открыть, это тот факт, что я являюсь тем человеком, который его убил.

Прошу Вас принять это письмо как выражение моего к вам уважения и pour prendre conge.[14] Госпожа Люкас пошлет его в пятницу утром.

X. К… Хирон Ллойд».

Грант осознал, что госпожа Тинкер проводит в комнату Каллена и что она уже, должно быть, перед этим незаметно сюда входила, ибо на столе перед ним лежал конверт из Ярда.

— Ну? — спросил Тэд, с лицом, все еще пылающим. — Что мы теперь будем делать?

Грант подвинул к нему листы письма Ллойда.

— Что это?

— Прочитай.

Тэд с колебаниями взял их, взглянул на подпись и углубился в текст. Грант воткнул большой палец в конверт, присланный от Картрайта, и разорвал его.

Тэд кончил читать, поднял голову и оцепенело смотрел на Гранта.

— Это все липко от грязи, — наконец выдавил он из себя.

— Да. Омерзительно.

— Ходячее тщеславие.

— Да.

— Во вчерашних дневных газетах писали о катастрофе. Охваченный пламенем самолет на Монблане. Это он.

— Да.

— Он бы как-нибудь выкрутился, несмотря ни на что.

— Нет.

— Нет? Он предусмотрел все, разве не так?

— Они никогда не могут предусмотреть всего.

— Они?

— Убийцы. Ллойд забыл о такой очевидной вещи, как отпечатки пальцев.

— Что вы имеете в виду? Что он действовал без перчаток? Я в это не верю!

— Разумеется, он делал это в перчатках. Ни на чем из того, до чего он дотрагивался в купе, не было его отпечатков пальцев. Он забыл о том, что в купе было кое-что такое, с чем он имел дело раньше.

— Что это было?

— Документы Шарля Мартэна. — Грант ткнул пальцами в документы, лежащие на столе. — Они покрыты отпечатками Ллойда. Они никогда не могут предусмотреть всего.

Глава XV

— Совсем как жених, — с удовольствием сказал сержант Вильямс, торжественно и помпезно приветствуя Гранта в понедельник утром.

— Ага, сейчас меня, наверное, забросают рисом. Как сегодня ревматизм старика?

— О, кажется, совсем неплохо.

— Что он курит? Трубку? Или сигареты?

— Трубку.

— Ну, так я сейчас войду, пока барометр указывает хорошую погоду.

В коридоре он встретил Теда Ханну.

— Как ты наткнулся на Арчи Броуна? — спросил Ханна, когда Грант поздоровался с ним.

— Я наткнулся на него в той округе, где я жил. Он писал эпос по-гэльски. А эти его «вороны», кстати говоря, это иностранные рыбацкие катера.

— Неужто? — сказал Ханна, замерев под впечатлением от услышанного. — Откуда ты это знаешь?

— Они встречаются на праздниках. Это старый метод: «хочешь — сигарету — нет — нет — возьми — всю — пачку».

— Ты уверен, что это были не сигареты?

— Совершенно уверен. Я обчистил его карман во время одной Большой Цепи и наполнил этим же во время следующей.

— Ты еще скажешь, что ты плясал на деревенском празднике!

— Да чего я там только не делал! Ты бы удивился. Я и сам несколько ошарашен.

— Что это был за товар?

— Комплект замечательнейших картинок из серии «особо вульгарных».

— Да? — сказал Ханна, задумавшись. — Кто-то переводит ужасно много денег.

— Да. Овечка в волчьей шкуре. И взглянуть бы тебе на эту шкуру! — сказал Грант, направляясь в сторону двери Шефа.

— Должно быть, отпуск хорошо на тебя подействовал, — сказал Ханна. — Ты смотришь свысока на весь мир. Просто-таки мурлычешь от удовольствия.

— Как говорят на далеком севере, я не поменялся бы даже с королем, — сказал Грант и действительно думал так.

Он был счастлив не потому, что собирался вручить Брайсу рапорт, даже не потому, что он опять был собой. Он был счастлив из-за того, что молодой Каллен сказал ему сегодня утром в аэропорту.

— Господин Грант, — сказал Тэд, прямой и торжественный, произнося небольшую официальную прощальную речь, как хорошо воспитанный американец. — Я хочу, чтобы вы знали, что я никогда не забуду того, что вы сделали для меня и для Билла. Вы не можете вернуть мне Билла, но вы сделали нечто намного более замечательное: вы сделали его бессмертным.

По существу, он сделал именно это. Пока будут писаться книги, пока будут читать историю — Билл Кенрик будет жить. И это именно он, Алан Грант, совершил это. Кенрика похоронили на глубине шести футов, в забвении, но он, Алан Грант, выкопал его обратно и поставил его на причитающееся ему место первооткрывателя Вабара.

Он заплатил свой долг мертвому парню из «Би-семь».

Брайс встретил его любезно, сказал, что он хорошо выглядит (что не имело значения, ибо это он уже говорил во время их последней встречи), и предложил Гранту поехать в Хэмпшир по вызову тамошней полиции, который как раз пришел.

— Если для вас это не имеет разницы, то я сперва хотел бы избавиться от убийцы Кенрика.

— Избавиться от чего?

— Вот мой письменный рапорт по этому делу, — сказал он, кладя перед Брайсом порядочную пачку листов большого формата, которые были продуктом воскресенья, проведенного дома.

И в этот момент он вспомнил, туманно и с изумлением, что перед этим он собирался положить перед Брайсом рапорт о своей отставке.

Какие странные мысли приходят человеку в голову, когда он в отпуске!

Он собирался уйти на пенсию, заняться разведением овец или чем-то таким и жениться.

Что за нелепая идея! Совершенно нелепая идея!

Джозефин Тэй

ДЕЛО О ПОХИЩЕНИИ БЕТТИ КЕЙН

Глава первая

В этот весенний день Роберт Блэр уже подумывал о том, чтобы идти домой, хотя было всего четыре часа. Контора, разумеется, работала до пяти. Но, если вы единственный Блэр фирмы «Блэр, Хэйвард и Беннет», вы уходите, когда считаете нужным. И если вы занимаетесь главным образом завещаниями, документами о передаче имущества и вкладами, то ваши услуги в этот час уже мало кому требуются. И если вы живете в Милфорде, где последнюю почту разносят в три сорок пять, то всякая деловая жизнь городка замирает куда раньше четырех часов дня.

Телефон вряд ли зазвонит. Друзья Блэра по гольфу к этому времени, очевидно, находятся где-нибудь между четырнадцатой и шестнадцатой лунками. К обеду его никто не пригласит, ибо приглашения в Милфорде все еще по старинке отправлялись по почте. Не позвонит и тетя Лин с просьбой по дороге домой купить рыбы, потому что нынче ее день посещения кино и сейчас она уже несомненно там.

И вот этим весенним днем в ленивой тишине маленького города он сидел в конторе, уставясь на последний луч, освещавший стол красного дерева, и подумывал, не пойти ли домой. В солнечном луче стоял поднос с чаем. Ровно без десяти четыре каждый день мисс Тафф вносила в кабинет лакированный поднос, покрытый белой салфеткой, на ней чашка синего фарфора и такая же тарелка с двумя печеньями: масляное печенье по понедельникам, средам и пятницам, диетическое — по вторникам и четвергам.

Этот поднос Роберт помнил с тех пор, как помнил себя. Кухарка ходила с ним за хлебом в булочную, но мать Роберта, тогда еще совсем молодая женщина, пожертвовала поднос в контору. Что касается белой салфетки, то она возникла годы спустя, с появлением в фирме мисс Тафф. Мисс Тафф появилась во время войны. Это была первая женщина, занявшая место за рабочим столом уважаемой фирмы. Появление мисс Тафф чуть было не потрясло основы фирмы, но фирма с этим справилась, и теперь, почти четверть века спустя, трудно было себе представить, что, худощавая, седовласая, строгая мисс Тафф могла когда-то вызвать такую сенсацию… В самом деле, единственным нарушением привычной рутины было появление белой салфетки: в доме мисс Тафф ничего никогда не ставилось прямо на поднос, без салфетки. Вот однажды она и принесла салфетку. Отец Роберта, хотя ему и нравился лакированный, ничем не покрытый поднос, был тронут заботой мисс Тафф и тем, что она как бы отождествляет себя с интересами фирмы. Салфетка прижилась, и теперь она такая же неотъемлемая часть фирмы, как медная дощечка на двери, ящики с документами и ежегодная простуда мистера Хэзелтайна.

И вот, в ту минуту когда взгляд Роберта покоился на синей тарелке, он испытал странное чувство. Это чувство не имело связи с диетическим печеньем, во всяком случае связи физической. Это чувство было связано с ощущением неизбежности: по четвергам печенье диетическое, а по понедельникам — масляное. До последнего времени Роберт не находил ничего дурного в этом постоянстве, в этой нерушимости. Никогда он не желал себе другой жизни, кроме спокойного, мирного существования в этом городке, где вырос. Да и сейчас он не желал ничего другого! Но вот в последнее время уже дважды или трижды его посетила странная, ничем вроде бы не вызванная мысль: «И это все, что ты увидишь в жизни». С этой мыслью появлялось неприятное ощущение в груди, похожее на тот почти панический страх, сжимавший его десятилетнее мальчишеское сердце, когда он вспоминал, что назначен на прием к зубному врачу. Это и раздражало, и изумляло Роберта, считавшего себя вполне счастливым человеком. Откуда берется странная, сжимающая сердце мысль? Чего ему не хватает? Жены? Но он бы мог жениться, если бы захотел. Заботливой матери? Но какая мать могла бы так о нем заботиться, как милая, добрая тетя Лин? Богатства? Но разве было хоть что-нибудь, чего он хотел бы купить и не мог? Если это не богатство, то что ж тогда богатство? Жизнь, полная приключений? Никогда он не жаждал приключений, кроме тех, какие даются охотой… Но что же тогда? Что ему нужно?

Роберт Блэр всегда надеялся, что жизнь его так и будет идти без перемен до самой смерти. С детства он знал, что будет работать в фирме и со временем сменит своего отца. С добродушной жалостью он глядел на мальчиков, у которых нет такого же заранее заготовленного удела, на тех, у кого нет Милфорда, где ждут друзья, где все полно воспоминаниями, на тех, у кого нет этой английской преемственности, уготованной фирмой «Блэр, Хэйвард и Беннет».

Уже с 1843 года в фирме нет Хэйварда, но юный отпрыск рода Беннетов — Невил в этот момент занимал заднюю комнату фирмы. Именно «занимал», но трудно было вообразить, чтобы он там работал: он писал там поэмы, ибо ничто иное его не интересовало. Поэмы были столь оригинальны, что понять их мог лишь сам Невил.

Солнечный луч касался уже самого краешка подноса, и Роберт окончательно решил идти домой. Он пройдется пешком. Прогулка по Хай-стрит всегда доставляла ему удовольствие. Не то, чтобы Милфорд был уж таким красивым городом. Но в этом городке было нечто, отражавшее устойчивость английской жизни за последние триста лет…

Внезапно зазвонил телефон. Позже Роберт часто думал, а что бы случилось, если бы этот звонок раздался минутой позже? Минутой позже он уже взял бы свою шляпу с крючка в передней и, просунувшись в дверь комнаты напротив, сообщил бы мистеру Хэзелтайну, что уходит. И на этот звонок ответил бы Хэзелтайн, сказав, что мистер Блэр уже ушел. И все последующее представляло бы для Роберта лишь отдаленный интерес… Но телефон зазвонил вовремя, и Роберт взял трубку.

— Мистер Блэр? — спросил женский низковатый голос. Чувствовалось, что в обычное время он звучит уверенно, но сейчас говорившая задыхалась. — Ох, как я рада, что застала вас! Я боялась, что вы уже ушли. Моя фамилия Шарп, Марион Шарп. Мы с матерью живем в доме Фрэнчайз на Ларборо-Роуд.

— Знаю, — сказал Блэр.

Он знал Марион Шарп по виду, как знал всех в Милфорде и его окрестностях: высокая, худощавая, темноволосая женщина лет сорока или около того. Обычно она щеголяла в ярких косынках, подчеркивающих ее цыганскую смуглость. В своем старом, видавшем виды автомобиле она приезжала в Милфорд за покупками, а тем временем ее седовласая старая мать сидела в машине, сидела выпрямившись, как-то не вписываясь в городской пейзаж, и чудилось, будто она против чего-то молчаливо протестует. У нее был резко очерченный профиль, а когда она поворачивалась к вам лицом, было видно, что глаза у нее ясные, бледные, холодные — глаза чайки и похожа она на колдунью. Словом, малоприятная старая дама.

— Вы меня не знаете, — продолжал голос, — но я видела вас в Милфорде, и вы показались мне добрым человеком. Мне нужен адвокат! Сейчас нужен, сию минуту! У меня неприятности…

— Если речь идет о вашем автомобиле… — начал Роберт.

«Неприятности» в Милфорде означали лишь две вещи: либо задержка очередного взноса за автомобиль, либо нарушение правил уличного движения. Поскольку у Марион Шарп автомобиль был очень старый, речь шла, видимо, о втором. Но в любом случае это никак не касалось фирмы «Блэр, Хэйвард и Беннет». Он переадресует ее к Карлею, способному малому, чья контора на другом конце улицы. Карлей специалист по этим делам…

— Автомобиль? — спросила его собеседница таким тоном, будто ей было трудно вспомнить, что означает это слово. — А, поняла. Нет, нет, ничего похожего. Дело куда серьезнее. Скотленд-Ярд.

Скотленд-Ярд! Для мирного деревенского адвоката и джентльмена, каким был Роберт Блэр, слова «Скотленд-Ярд» звучали так же экзотически, как, скажем, Гонолулу, Голливуд или парашютные прыжки. В качестве сознательного гражданина он был в хороших отношениях с местной полицией, и на этом его связь с миром преступлений кончалась.

— Я никого не убила, если вы это думаете, — сказали на конце провода.

— Вопрос в другом: вас подозревают в том, что вы кого-то убили?

— Здесь дело не в убийстве. Меня подозревают в том, что я кого-то похитила. Короче, мне нужен адвокат сейчас же, сию минуту!

— По-моему, вам нужен не я, — ответил Роберт. — Я практически не разбираюсь в уголовном кодексе. Моя фирма такими делами не занимается. Я могу вам порекомендовать…

— Я не хочу адвоката по уголовным делам, я хочу друга! Чтобы он стоял рядом и следил, чтобы я не наговорила лишнего. Чтобы он подсказывал мне, на какие вопросы я могу не отвечать, если не желаю, и в этом роде… Для этого, по-моему, необязательно быть специалистом по уголовным делам.

— Верно. И все же вам куда лучше поможет фирма, привыкшая к уголовным делам. Я думаю, будет разумнее…

— Знаете, что мне кажется? — перебила она. — У меня ощущение, будто я тону, не могу вылезти на берег, а вы, вместо того чтобы подать мне руку, убеждаете меня, что на противоположный берег вылезти куда проще…

Мгновение оба молчали.

— Напротив, — сказал Роберт, — я могу порекомендовать вам отличного специалиста по вытаскиванию тонущих на берег! Бенджамен Карлей куда лучше моего знает, как защитить тех…

— Что? Этот маленький человечек в полосатых костюмах?.. — ее голос поднялся почти до крика. И снова секунда молчания. — Простите меня, — продолжала она затем своим обычным голосом. — Я говорю глупости. Но, видите ли, я позвонила вам не потому, что считаю, что вы такой уж ловкий адвокат, но лишь потому, что я в беде и нуждаюсь в совете человека, который вызывает доверие… Мистер Блэр, прошу вас, приезжайте! Люди из Скотленд-Ярда сейчас у меня в доме. И если вы, приехав, увидите на месте, что не желаете этим заниматься, вы же всегда сможете передать дело кому-то другому, правда?

Роберт Блэр был слишком добродушен, чтобы отказать человеку в разумной просьбе, и, кроме того, ему дали лазейку на случай, если дело покажется неприемлемым. Ему уже расхотелось переадресовывать эту женщину к Бену Карлею. Несмотря на ее глупые слова о «полосатых костюмах», Роберт, в общем-то, понял, что она имела в виду. Если вы действительно что-то натворили и хотите избежать ответственности, то Карлей тут неоценим. Но если вы просто растеряны, если вы в беде и невиновны, то вряд ли Карлей с его нагловатыми манерами мог оказать помощь.

«О каком похищении идет речь? — думал Блэр, направляясь за своим автомобилем в гараж на Син Лэйн. — Существует ли такое преступление в английском своде законов? И кого могла эта женщина похитить? Ребенка? Быть может, вундеркинда? Хотя обе женщины жили в большом доме на Ларборо-Роуд, они производили впечатление людей очень и очень небогатых. А может, они похитили ребенка, потому что решили, что с ним плохо обращаются его законные опекуны? Возможно. У старухи лицо фанатички, да и сама Марион производила впечатление человека, способного при случае пойти на риск. Да, возможно, это просто дурно понятая филантропия». «Задержание с целью лишить родителей, опекунов и т. д. власти над…» Эх, подзабыл он уголовное право! Не мог вспомнить сейчас: похищение — это уголовное дело с соответствующим наказанием или же проступок? Делами о «похищении и задержании» фирма «Блэр, Хэйвард и Беннет» не занималась с 1798 года, когда один молодой сквайр из Лессоус, выпив несколько больше, чем следует, на балу у неких Греттонов, перекинул через седло юную мисс Греттон и ускакал с нею, причем о намерениях сквайра не так уж трудно было догадаться…»

На узенькой улочке Син Лэйн прямо друг против друга стояли гараж и платная конюшня города Милфорда, пребывающие в состоянии вечной вражды. Автомобили пугали лошадей (так во всяком случае утверждали служители при конюшне), а возы с сеном и прочим фуражом для конюшни мешали выезду из переулка — это утверждали работники гаража. Владелец конюшни старый Мэт Эллис, бывший кавалерист, смотрел на работников гаража Билла Бору и Стэнли Питерса (во время войны оба были связистами) как на представителей поколения, уничтожавшего кавалерию и угрожавшего цивилизации…

Зимой, во время охотничьего сезона Роберт общался с кавалеристом и выслушивал его жалобы, в другое время года, когда автомобиль чинился и смазывался в гараже, он вникал в обиды работников гаража. Вот и сейчас Стэнли непременно понадобилось выяснить, какова разница между оскорблением и клеветой и можно ли считать диффамацией слова Мэта…

— Не знаю, Стэн. Надо подумать, — перебил Роберт, быстро нажимая на стартер. Но сразу уехать ему не удалось. Пришлось ждать, пока выезд из переулка не освободят верховые: трое толстых детей и их грум, возвращавшиеся с послеобеденной прогулки. «Ну вот, сами видите!» — сказал Стэнли за спиной Роберта.

Чем ближе к южному окончанию Хай-стрит, тем меньше становилось магазинов и лавок, тем больше жилых домов, затем шли виллы, окруженные садами, а потом сразу поля. Поля, отгороженные друг от друга живыми изгородями, тянулись бесконечно, домов почти не видно, можно ехать милю за милей, не встретив ни единого живого существа.

Там дальше за горизонтом находился Ларборо — городок, застроенный домами из грязного кирпича. В двух милях отсюда на Ларборо-Роуд стоял дом, известный под именем Фрэнчайз. Когда-то давно некто приобрел поле, называемое Фрэнчайз, построил посредине плоский белый дом и затем окружил высокой, крепкой кирпичной стеной, как бы наглухо отгородив этот дом от мира. Когда-то при доме была конюшня, но она тоже была спрятана за кирпичной стеной. Дом походил на детскую игрушку, случайно оброненную на пустынной дороге. С тех пор как Роберт себя помнил, тут жил одинокий старик, а сравнительно недавно в Милфорд стала наезжать за покупками Марион Шарп с матерью, и вскоре стало известно, что они поселились в доме Фрэнчайз, унаследовав его после кончины старика. «Как давно они переселились сюда? — старался вспомнить Роберт. — Три года назад? Четыре?»

Эти женщины не пытались завести знакомства среди обитателей Милфорда, держались особняком; у обеих был такой вид, будто им вполне хватает общества друг друга.

Когда Роберт остановил свой автомобиль у высоких железных ворот, он увидел, что там стоят еще две машины. Достаточно было взглянуть на ближайшую — такую незаметную, ухоженную, скромную, чтобы понять, чья она. «В какой другой стране мира, — подумал Роберт, — полиция старается быть такой вежливой и предупредительно-ненавязчивой?»

Он поглядел на вторую машину и увидел, что она принадлежит Хэлламу — местному инспектору, классному игроку в гольф.

В полицейском автомобиле сидели трое: шофер, а на заднем сиденье. — женщина средних лет и то ли ребенок, то ли юная девушка. Шофер скользнул по Роберту мягким, отсутствующим и все замечающим полицейским взглядом, а затем отвернулся. Лиц у сидящих сзади Роберту рассмотреть не удалось.

Высокие железные ворота были закрыты — Роберт не помнил, чтобы они когда-нибудь вообще бывали открыты, — и он толкнул одну из железных половинок, не скрывая любопытства. Ворота с их плоскими железными листами были сделаны явно все с той же целью — укрыться от посторонних взглядов. Стена была слишком высока, чтобы можно было что-то разглядеть с улицы, и, кроме крыши и труб, заметных издали, Роберт Блэр никогда не видел дома Фрэнчайз.

Его ждало разочарование: дом оказался уродлив. Все там было немножко не так, как хотелось бы: окна неправильного размера, слишком широкая дверь, слишком высокие ступени и в целом у дома было хмурое выражение. Пока Роберт шагал через двор к негостеприимной двери, он догадался, что ему напомнил этот дом: собаку, внезапно разбуженную шагами прохожего и еще не знающую, что делать — накинуться на него или попросту залаять. «Что вам тут надо?» — вот с каким выражением глядел на чужака этот дом.

Он не успел позвонить, как на пороге появилась не горничная, а сама Марион Шарп.

— Я увидела вас в окно, — сказала она, протягивая ему руку, — и боялась, что вы позвоните: мама обычно отдыхает в это время. Я надеюсь, что нам удастся поговорить до ее пробуждения. Хоть бы она никогда ничего об этом не узнала! Не могу выразить, как я вам благодарна за ваш приезд!

Роберт пробормотал что-то в ответ и тут только заметил, что глаза у нее вовсе не цыганские, черные, как он думал, а серо-карие. Она ввела его в дом, и он, кладя свою шляпу на комод в передней, обратил внимание на старый, потертый ковер.

Инспектор Хэллам пристроился на краешке вышитого бисером сиденья стула и выглядел смущенно. А у окна, чувствуя себя весьма и весьма свободно, восседал на старинном стуле Скотленд-Ярд в лице молодого человека в прекрасно сшитом костюме.

Оба встали, и Роберт поздоровался с Хэлламом.

— Значит, вы знакомы? — спросила Марион Шарп. — Ну, а это инспектор Грант из Скотленд-Ярда.

Пожимая Роберту руку, Грант сказал:

— Рад, что вы приехали, мистер Блэр, не только за мисс Шарп, но и за себя.

— За себя?

— Если бы мисс Шарп не имела поддержки, пусть даже просто дружеской, мне было бы трудно продолжать. Но вы адвокат, и тем лучше!

— В чем вы ее обвиняете?

— Мы ни в чем ее не обвиняем… — начал было Грант, но Марион его перебила:

— Предполагается, что я кого-то похитила и избила.

— Избила?

— Именно. Избила ее в кровь, до синяков.

— Ее?

— Девочку. Она сейчас там, за воротами, в машине.

— Разрешите я объясню, — мягко предложил Грант.

— Хорошо, — согласилась мисс Шарп, — объясняйте. Это ведь ваша версия!

«Интересно знать, — подумал Роберт, — уловил ли Грант насмешку в ее тоне?» Роберта несколько удивило присутствие духа мисс Шарп, позволившей себе насмешливо разговаривать с представителем Скотленд-Ярда. А по телефону она не казалась такой выдержанной и смелой. Тогда в голосе ее звучало отчаяние. Быть может, присутствие союзника подбодрило ее, а быть может, у нее попросту открылось второе дыхание.

— Как раз перед Пасхой, — заговорил Грант в сжатой и точной полицейской манере, — девочка по имени Элизабет Кейн, живущая со своими опекунами около Эйльсбери, поехала на каникулы к своей замужней тете в Мэйншил, в окрестности Ларборо. Она отправилась туда автобусом, потому что автобусы из Лондона в Ларборо, проходящие через Эйльсбери, также проходят через Мэйншил. Таким образом, она могла сойти с автобуса в Мэйншиле, откуда всего три минуты ходьбы до дома ее тети. Если бы она ехала поездом, ей пришлось бы выйти в Ларборо и затем ехать в обратном направлении. В конце недели ее опекуны мистер и миссис Уинны получили от нее открытку, в которой говорилось, что ей живется у тети весело и она собирается побыть тут еще. Опекуны поняли, что девочка решила остаться в Мэйншиле до конца школьных каникул, то есть еще на три недели. Но, когда она не явилась домой к началу школьных занятий, опекуны решили, что она просто разленилась, и написали тете, чтобы та отправила девочку домой. Но тетя, вместо того чтобы позвонить по телефону из ближайшего почтового отделения, сообщила Уиннам в письме, что племянница уехала от нее уже две недели назад. Обмен письмами занял большую половину следующей недели, и когда опекуны; обратились в полицию, то в общей сложности девочка отсутствовала уже три недели. Полиция приняла меры к розыску, но тут девочка явилась сама. Однажды ночью она пришла домой в платье на голое тело, без чулок, в одних башмаках, еле волоча ноги от усталости.

— Сколько ей лет?

— Пятнадцать, вернее, почти шестнадцать. Она сказала, что ее похитили, увезли в автомобиле. И это все, что опекуны смогли от нее добиться за два дня. Она была в полубессознательном состоянии. Примерно через двое суток она пришла в себя и тогда рассказала им…

— Им?

— Ну да, своим опекунам, Уиннам. Полиция намеревалась расспросить ее саму, но девочка так нервничала при упоминании о полиции, что пришлось от непосредственного контакта отказаться и довольствоваться тем, что она рассказала домашним. По ее словам, когда она ждала на перекрестке в Мэйншиле, рядом остановился автомобиль, в нем сидели две женщины. Та, что помоложе, была за рулем и предложила девочке довезти ее.

— Девочка была одна?

— Да.

— Почему же никто ее не провожал?

— Дядя работал, а тетку какие-то друзья попросили быть крестной матерью их младенца, и она в тот день отправилась на крестины… Девочка сказала, что ждет лондонский автобус, но женщины сообщили ей, что автобус уже ушел, и она им поверила. Она и сама боялась, что опоздала к автобусу, а было уже четыре часа, шел дождь, начинало темнеть. Женщины предложили довезти ее до местечка, название которого она не разобрала, откуда через полчаса пойдет автобус к Лондону. Девочка с благодарностью приняла это предложение и села рядом со старой женщиной… Дождь заливал стекла. Впрочем, девочка не обращала внимания на дорогу и рассказывала своей соседке о себе. Когда, наконец, она огляделась, уже совсем стемнело и казалось, что они едут уже очень долго. Тут она стала благодарить дам за их доброту, что они ради нее отклонились от своего пути, но женщина помоложе, которая до сих пор молчала, заявила, что нет, вовсе они не отклонились, они едут к своему дому, и предложила девочке зайти выпить кофе и перекусить, а затем ее отвезут к автобусу… Зачем, мол, двадцать минут под дождем ждать автобуса, когда за это время можно обогреться и поесть? Девочка согласилась. Они въехали в ворота, но было слишком темно, чтобы разглядеть дом. Девочку ввели на кухню…

— На кухню? — переспросил Роберт.

— Да. Старая женщина поставила на плиту кофейник — разогреть кофе, а другая стала делать бутерброды. Пока они пили и ели, старая дама сообщила, что у них сейчас нет горничной и, быть может, девочка согласится поработать у них хоть немного. Та наотрез отказалась. Женщины настаивали… Сказали, пусть хоть поднимется наверх, посмотрит, в какой славной комнатке ей предстоит жить, если она здесь останется… Девочка говорит, что в ту минуту она была такой усталой и растерянной, что подчинилась. Она помнит, что первый марш лестницы был застлан ковровой дорожкой, на втором же дорожки не было, а было под ногами «что-то твердое». И это все, что она запомнила, пока не проснулась следующим утром на узкой и низкой кровати в чердачной голой комнате. На девочке осталась лишь комбинация и никаких следов ее одежды. Дверь заперта, маленькое круглое окно — тоже. Во всяком случае…

— Круглое окно, — повторил Роберт с чувством какой-то неловкости.

— Да, круглое, — подтвердила Марион. — Круглое окно в крыше.

…Когда Роберт подходил к дому, у него мелькнула мысль: «До чего ж неудачно всажено в крышу это круглое оконце». Поэтому слова Марион показались ему вполне достаточным комментарием…

Грант по своему обыкновению сделал вежливую паузу и продолжал:

— Скоро более молодая женщина явилась с миской каши. Девочка отказалась есть, потребовав, чтобы ей вернули одежду и отпустили. Женщина ответила, что, мол, будешь есть, когда проголодаешься, и, оставив миску, ушла. Девочка просидела одна до вечера. Затем снова пришла эта женщина, принесла поднос с чаем и свежими булочками и вновь стала уговаривать девочку поработать горничной. Девочка снова отказалась. По ее словам, эти уговоры и даже угрозы продолжались несколько дней. Наконец она решила разбить окошко, выбраться на крышу и позвать на помощь какого-нибудь прохожего или бродячего торговца. К сожалению, единственным орудием был стул, и девочке не удалось разбить стекло, оно лишь треснуло. И тут ворвалась молодая женщина. Она выхватила у девочки стул, избила ее, унесла стул, затем вернулась с хлыстом и вновь стала бить девочку, пока та не потеряла сознание. На следующий день появилась старуха с охапкой постельного белья и заявила, что если девочка не хочет работать, то пусть хотя бы займется починкой. Если же и это не будет делать, то не получит еды. Но девочка слишком скверно себя чувствовала, чтобы взяться за шитье, и ей не дали есть. На другой день ее вновь собирались избить, если она не возьмется за починку. Она починила кое-что из белья и ей дали тушеного мяса на ужин. Так продолжалось несколько дней, и, если девочка шила плохо или мало, ее лишали пищи и били. Однажды старуха принесла ей, как обычно, тарелку с тушеным мясом и ушла, оставив дверь незапертой. Девочка немного подождала, решив, что это ловушка, но затем выбралась на лестничную площадку. Было тихо, и она сбежала вниз по ступенькам. Из кухни раздавались голоса обеих женщин. Девочка кинулась к входной двери, тоже оказавшейся незапертой, и выскочила в ночную тьму…

— В комбинации? — спросил Роберт.

— Да, забыл сказать, что платье ей вернули. На чердаке нет отопления, и, если бы она оставалась в одной комбинации, она, бы, возможно, простудилась и умерла.

— Если она вообще была на чердаке, — заметил Роберт.

— Если, как вы сказали, она вообще была на чердаке, — спокойно подтвердил инспектор. И продолжал: — Что было дальше, она плохо помнит. По ее словам, она долго брела в темноте. Ей показалось, что это шоссе, но навстречу не попадались ни машины, ни пешеходы. Затем появился грузовик. Шофер заметил ее в свете фар и остановился, предложив подвезти. Девочка так устала, что тут же уснула. Когда она проснулась, они стояли на обочине, и шофер грузовика со смехом сказал, что она похожа на куклу, из которой вытряхнули опилки. Шофер уверял, что она просила высадить ее именно тут. Он уехал, а она, оглядевшись, узнала местность: до ее дома оставалось менее двух миль. Тут она услыхала, как часы пробили одиннадцать. И незадолго до полуночи явилась домой.

Глава вторая

Наступило короткое молчание.

— Это та девочка, которая сидит сейчас там, в машине? — спросил Роберт.

— Та самая.

— Видимо, у вас были причины привезти ее сюда?

— Да. Когда она вполне оправилась, ее удалось убедить рассказать полиции все, что с ней случилось. Рассказ застенографирован, она прочитала и подписала стенограмму. В этом заявлении было два пункта, которые помогли полиции. Вот они:

«Когда мы находились в пути, то обогнали автобус со светящейся надписью: «МИЛФОРД». Нет, я не знаю, где Милфорд. Я там никогда не бывала».

И вот еще:

«Из окна чердака мне была видна высокая кирпичная стена и большие железные ворота. Позади стены шла дорога, потому что я видела телеграфные столбы. Нет, я не могла видеть идущие по дороге машины, стена была слишком высокая. Изредка лишь крыши грузовиков. Сквозь ворота тоже ничего не увидишь, потому что они закрыты изнутри листовым железом. От ворот автомобильная дорожка сначала идет прямо, затем разветвляется, делая круг у двери. Нет, я не помню никаких кустов или клумб, просто трава. Да, по-моему, лужайка. Нет, просто трава и тропинки».

Грант захлопнул блокнот.

— После тщательных поисков мы установили, что ни один дом между Ларборо и Милфордом не соответствовал этому описанию, кроме Фрэнчайза. А Фрэнчайз соответствует даже в мелочах. Когда девочка сегодня увидела стену и ворота, она прямо заявила, что это то самое место. Внутри она еще не была. Я хотел сначала поговорить с мисс Шарп и удостовериться, что она не возражает против того, чтобы увидеть девочку. Мисс Шарп справедливо предложила, чтобы при этом свидании присутствовал свидетель.

— Теперь вы понимаете, почему мне так спешно понадобилась помощь? — сказала Марион Шарп, повернувшись к Роберту. — Слышали вы когда-нибудь такую чепуху?

— И в самом деле, рассказ девочки — это довольно-таки пестрая смесь фактов и абсурдов, — ответил Роберт. — Конечно, домашнюю работницу найти трудно, но какому нормальному человеку может прийти в голову мысль заполучить прислугу насильно, не говоря уж об избиениях, о голоде?..

— Нормальному человеку — разумеется, — согласился Грант, пристально глядя на Роберта, — Но, поверьте, за первый же год работы в Скотленд-Ярде мне пришлось столкнуться с вещами куда менее правдоподобными. Нет предела людским странностям.

— Верно. Но немало странностей и в поведении девочки. Кстати сказать, все странности начинаются именно с нее. Это ведь она пропадала неизвестно где целый месяц, а тем временем жизнь здесь, в этом доме, шла как обычно. Не сообщит ли нам мисс Шарп, что она делала в тот день, о котором идет речь?

— Алиби у меня нет, — сказала Марион Шарп. — Инспектор утверждает, что случилось это двадцать восьмого марта, с тех пор прошло немало времени, а жизнь наша так однообразна… Мы просто не в силах вспомнить, что именно делали двадцать восьмого марта, и вряд ли кто-нибудь сможет припомнить это за нас.

— Ваша служанка? — опросил Роберт. — Слуги порой помнят все мелочи, все, что случается в доме. На этот счет у них просто редкостная память.

— У нас нет служанки, — ответила Марион. — Нам трудно найти служанку: дом Фрэнчайз стоит на отшибе.

Присутствующие ощутили какую-то неловкость. Наступило молчание, и Роберт поспешил его нарушить.

— Эта девочка… Как ее имя, между прочим?

— Элизабет Кейн. Все зовут ее Бетти Кейн.

— Ах да, вы мне уже говорили, простите. Так вот, что известно об этой девочке? Полагаю, что, прежде чем поверить ее рассказу, полиция поинтересовалась ее прошлым? Почему, например, у нее опекуны, а не родители?

— Она сирота. Во время войны ее эвакуировали в район Эйльсбери. Она была единственным ребенком среди эвакуированных, и ее закрепили за Уиннами, у которых был сын четырьмя годами старше девочки. Примерно через год родители девочки погибли, и Уинны, которые всегда мечтали иметь дочь, с радостью оставили ее у себя. Она относится к ним как к родителям, так как едва помнит своих отца и мать.

— Понятно. Ее характеристика?

— Превосходная девочка, спокойная, тихая. Учится хорошо, хотя и не блестяще. Никаких историй ни в школе, ни вне ее. Абсолютно правдива, — вот что сказала о ней ее школьная учительница.

— Когда она явилась домой после отсутствия, были ли на ней следы побоев?

— О, да! Доктор семьи Уиннов осматривал девочку на следующее утро и заявил, что ее били, и били жестоко. Следы побоев сохранились и позже, когда она делала для нас заявление.

— Она не эпилептичка?

— Нет-нет, мы сразу же этим поинтересовались. Должен сказать, что Уинны — люди весьма разумные. Они были очень огорчены и взволнованны, однако не пожелали драматизировать случившееся, не хотели, чтобы девочка стала предметом нездорового интереса или чьей-либо жалости. Они отнеслись к происшедшему с достойной всяческих похвал сдержанностью.

— По-моему, единственно, что мне остается, — это тоже отнестись ко всему с достойной всяких похвал сдержанностью, — сказала Марион Шарп.

— Войдите в мое положение, мисс Шарп! Девочка не только описала дом, где, как она утверждает, ее заперли, но и обитательниц дома, и очень точно: «Худощавая старая женщина с мягкими седыми волосами, без шляпы, в черном, и женщина много моложе, высокая, тонкая, темноволосая, как цыганка, без шляпы, с яркой косынкой на шее».

— Да-да. Не придумаю никаких объяснений, но ваше положение мне понятно. Ну, а теперь давайте пригласим девочку, но перед этим мне хотелось бы сказать…

Дверь бесшумно распахнулась, и на пороге возникла старая миссис Шарп. После сна ее стриженые седые волосы были всклокочены и она сильнее, чем обычно, походила на колдунью. Затворив за собой дверь, она оглядела собравшихся с каким-то злорадным интересом.

— Ха! — проговорила она хрипло, словно курица прокудахтала. — Трое незнакомцев.

— Позволь мне представить их тебе, мама! — сказала Марион, когда присутствующие вскочили на ноги. — Это мистер Блэр из фирмы «Блэр, Хэйвард и Беннет», у них еще такой красивый дом на Хай-стрит.

— Дому нужна новая крыша! — заявила старуха.

Замечание правильное, но весьма неожиданное. Роберта отчасти утешило, что ее приветствие, обращенное к Гранту, оказалось еще более странным. Ее ничуть не удивило присутствие Скотленд-Ярда в их гостиной, и она просто сухо сказала:

— Вам не следовало садиться на этот стул, вы для него слишком тяжелы.

Но когда дочь представила ей инспектора местной полиции, старая дама бросила на него косой взгляд, лишь слегка наклонив голову, и явно тут же забыла о нем. Судя по выражению лица Хэллама, прием хозяйки его буквально сразил.

Грант вопросительно взглянул на мисс Шарп.

— Я расскажу ей все сама, — сказала она. — Мама, инспектор хочет, чтобы мы повидали девочку, которая сейчас ждет в машине. Она пропадала целый месяц, и, наконец, когда появилась у себя дома в Эйльсбери в очень неважном состоянии, то сообщила, что ее держали у себя люди, желавшие превратить ее в служанку. Они держали ее взаперти и, когда она отказывалась работать, морили ее голодом и избивали. Она описала и дом, и людей очень точно, и вышло так, что мы с тобой полностью совпадаем с этим описанием. Наш дом — тоже. По ее словам, мы запирали ее на чердаке с круглым окошком.

— Чрезвычайно интересно, — заявила старая дама, усаживаясь на диван. — Чем же мы ее били?

— Хлыстом для собаки, насколько я поняла.

— А у нас есть такой хлыст?

— По-моему, у нас есть старый собачий поводок. В случае надобности его можно превратить в хлыст. Но дело в том, что инспектор хочет, чтобы мы повидались с девочкой. Пусть она подтвердит, что мы те женщины, которые похитили ее.

— Вы не возражаете, миссис Шарп? — спросил Грант.

— Напротив, инспектор! Я с нетерпением жду этого свидания. Право, не каждый день я ложусь спать после обеда скучной старой женщиной, а просыпаюсь каким-то чудовищем.

Хэллам собрался было идти вниз, но Грант жестом остановил его. Очевидно, он сам решил понаблюдать за тем, какова будет реакция девочки на все, что она увидит внутри ограды.

Когда инспектор вышел, мисс Шарп объяснила матери, почему здесь присутствует Блэр.

— Было очень мило с его стороны сразу же согласиться и приехать так быстро!

— Я вам весьма сочувствую, мистер Блэр, — сказала старая дама, но при всем желании в голосе ее нельзя было уловить даже нотки сочувствия.

— Почему, миссис Шарп?

— Потому что уголовщина и психиатрия вряд ли ваша специальность.

— А на мой взгляд, все это очень интересно, — сказал Роберт и увидел на лице старой дамы некоторое подобие улыбки. Роберту даже вдруг показалось, что она почувствовала к нему расположение, хотя об этом трудно было догадаться по ее тону. Сухой голос по-прежнему язвительно произнес:

— Да, развлечений у нас в Милфорде маловато. Вот моя дочь, например, гоняет кусок гуттаперчи по гольфовому полю…

— Теперь гоняют не гуттаперчу, мама, — вставила дочь.

— …но для людей моего возраста в Милфорде нет даже таких развлечений…

Дверь отворилась, и на пороге появился инспектор Грант. Он вошел первым, чтобы видеть выражения лиц присутствующих, а вслед за ним вошли служащая полиции и девочка.

Марион Шарп медленно приподнялась с места, как бы желая достойно встретить то, что ей предстоит. Ее мать осталась сидеть на диване, лишь слегка выпрямившись, сложив на коленях руки, с таким выражением, будто она дает аудиенцию. И, хотя волосы старой дамы были всклокочены, создавалось впечатление, что она хозяйка положения.

На девочке была школьная форменная куртка и детские, на низких каблуках школьные туфли. Она выглядела моложе, чем предполагал Блэр. Ростом невысока и хорошенькой ее не назовешь. Но было в ней — как бы это точнее сказать — какое-то скрытое очарование… Ее темно-голубые глаза были широко расставлены, светлые волосы красивой линией лежали над чистым лбом, а на щеках, под чуть выдающимися скулами, по маленькой ямочке, что придавало ее лицу детски-трогательное выражение. Нижняя губа, пожалуй, полновата, рот слишком маленький. И уши маленькие. Слишком маленькие и слишком плотно прижаты к голове. В общем, самая обыкновенная девочка, отнюдь не похожая на героиню столь сенсационной истории. «Интересно, как бы она выглядела в другом костюме?» — подумал Роберт.

Взгляд девочки остановился сначала на старухе, затем на Марион. В этом взгляде не было ни удивления, ни торжества, ни даже, как ни странно, простого любопытства.

— Да, это те самые женщины, — сказала она.

— Вы в этом уверены? — спросил Грант и добавил: — Помните, что это очень серьезное обвинение.

— Да, уверена. А как же иначе?

— Значит, эти две дамы — те самые женщины, которые заперли вас, отобрали у вас одежду, заставляли вас чинить белье и били вас хлыстом?

— Да. Те самые.

— Потрясающая лгунья, — сказала миссис Шарп таким тоном, каким обычно говорят: «потрясающее сходство».

— Вы сообщили, что мы отвели вас на кухню, где напоили кофе, — сказала Марион. — Можете описать кухню?

— Я не вглядывалась. Помню, что кухня большая с каменным полом.

— А какая там плита?

— Плиту я не заметила, но вот кастрюля, в которой старая дама разогревала кофе, была бледно-голубая, эмалированная, с темно-синей каймой, а внизу немножечко побитая.

— Полагаю, что в Англии нет кухни, где не было бы точно такой кастрюли, — заметила Марион. — У нас, например, таких три.

— Она девственница? — спросила миссис Шарп тем вежливо-заинтересованным голосом, каким спрашивают: «Как называется этот мост?»

Последовало изумленное молчание, и Роберт, оглядевшись, увидел вытянувшееся лицо Хэллама и яркий румянец на щеках девочки. Однако больше всего его поразило то, что со стороны Марион не последовало возгласа: «Мама!» — которого он ожидал с каким-то подсознательным убеждением. Не означало ли это молчаливого одобрения? Или же Марион, всю жизнь проведя бок о бок с матерью, уже привыкла ничему не удивляться?

Первым прервал молчание Грант, заявив с укоризной в голосе, что это не имеет значения.

— Вы так думаете? — спросила старая дама. — Если бы я пропадала из дому целый месяц, именно на этот вопрос моя мать пожелала бы получить ответ в первую очередь. Ну-с, теперь, когда девочка нас опознала, что ж вы собираетесь делать? Арестовать нас?

— Нет-нет. Пока об этом не может быть и речи. Я собираюсь пойти с мисс Кейн на кухню и на чердак, чтобы проверить, правильно ли ее описание. Если ее показания подтвердятся, доложу начальнику, а там уж он сам будет решать, что делать.

— Понимаю. Что ж, осторожность похвальная, инспектор. — Она медленно поднялась с дивана. — А теперь, с вашего разрешения, я вернусь в спальню и наверстаю прерванный по вашей вине отдых.

— Но разве вы не хотите присутствовать при том, как мисс Кейн увидит… не хотите сами услышать… — забормотал Грант, впервые с момента своего появления в доме утративший сдержанность, — видимо, от изумления.

— Боже мой, конечно, нет. Я ничуть не сомневаюсь, что мисс Кейн узнает чердак. И впрямь я была бы безмерно удивлена, если бы она его не узнала.

Старуха двинулась к двери, возле которой стояла Бетти Кейн, и в глазах девочки вдруг вспыхнула тревога, губы дрогнули от испуга. Служащая полиции шагнула вперед, как бы желая защитить девочку. Миссис Шарп спокойно продолжала путь, но, не дойдя двух шагов до Бетти, остановилась, так что они очутились друг против друга. Целых пять секунд старая дама молча и с интересом разглядывала юное личико.

— Мы знакомы, к сожалению, слишком мало, — проговорила наконец миссис Шарп, — хотя находимся на довольно-таки короткой ноге, раз один уже бьет другого. Надеюсь, мисс Кейн, узнать вас поближе в скором будущем! — Она повернулась к Роберту: — До свидания, мистер Блэр. Надеюсь, мы и впредь не потеряем для вас интереса. — И, не обращая внимания на остальных, она подошла к двери, которую Хэллам ей открыл.

Когда она ушла, все вздохнули не без облегчения. Роберт почувствовал, что он просто восхищен старой дамой: право, не так-то было просто отвлечь внимание присутствующих от оскорбленной героини.

— Вы разрешите мисс Кейн осмотреть чердак и кухню? — спросил Грант у Марион.

— Разумеется. Но я хочу вам кое-что сказать. Очень рада, что мисс Кейн здесь и услышит меня. Так вот. Я никогда в жизни не видела эту девушку. Никогда и ни при каких обстоятельствах ее не подвозила. Ни я, ни моя мать никогда не вводили ее в наш дом и не запирали ее здесь. Надеюсь, я выразилась достаточно ясно?

— Вполне, мисс Шарп. Итак, вы полностью отрицаете показания девочки?

— Полностью. С начала до конца. Ну, а теперь пойдемте взглянем на кухню.

Глава третья

Грант, Бетти, Роберт и Марион Шарп отправились осматривать дом, а Хэллам и служащая полиции остались в гостиной.

После того как девочка опознала кухню, она поднялась по лестнице и остановилась на площадке второго этажа.

— Мисс Кейн утверждала, — сказал Роберт, — будто второй лестничный марш был без ковра, но ковер здесь есть.

— Только до поворота, — отозвалась Марион. — Ковровая дорожка кончается как раз там, откуда снизу этого не видно. Так сказать, экономия времен королевы Виктории. В наши дни, если вы бедны, вы покупаете дешевую ковровую дорожку и застилаете ею всю лестницу. Но в те годы весьма и весьма считались с мнением соседей. Поэтому покупали дорожку получше, но покороче, и она кончалась там, откуда снизу этого не увидишь.

Девочка оказалась права и насчет третьего лестничного марша, ведущего на чердак. И тут тоже не было дорожки.

Чердак оказался низкой квадратной комнатушкой, потолок которой резко опускался с трех сторон, повторяя форму крыши. Единственным источником света было круглое окошко, выходящее на фасад. Черепичные плиты спускались от окошка к низкому белому парапетику. Окно было разделено рамой на четыре части, через одно стекло шла трещина. Окно, видимо, никогда не открывалось. Никакой мебели на чердаке не было.

«Какая противоестественная пустота, — подумал Роберт, — а ведь эта комната могла служить чуланом, складом ненужных вещей».

— Когда мы сюда переехали, тут валялось разное барахло, — сказала Марион, как бы отвечая на мысли Роберта, — но, коль скоро мы поняли, что большую часть времени придется обходиться без служанки, мы от этого барахла решили отделаться.

Грант вопросительно взглянул на девочку.

— Кровать стояла в этом углу, — заявила она, показывая на дальний угол, — а рядом был деревянный комод. А в этом углу, за дверью, было два чемодана и дорожный сундук с плоской крышкой. Еще был стул, но она его унесла после того, как я пыталась разбить окно. — Девочка говорила о Марион так равнодушно, будто ее рядом не было. — Я пыталась разбить вот это стекло.

Роберту показалось, будто трещина на стекле появилась не несколько недель назад, а куда раньше, но ничего не скажешь — она была налицо.

Грант прошел в дальний угол и наклонился, желая проверить пол, но можно было не наклоняться. Даже от двери, с того места, где стоял Роберт, можно было видеть следы, оставленные железными ножками кровати.

— Здесь была кровать, — подтвердила Марион. — Мы от нее отделались, как и от многих прочих вещей.

— Что вы с ней сделали?

— Дайте-ка вспомнить! Ах, да. Мы отдали ее жене рабочего на молочной ферме в Стэйплс. Старший мальчик вырос из своей кровати, и мы им отдали нашу. Мы покупаем молочные продукты на этой ферме.

— Где вы держите пустые чемоданы, мисс Шарп? У вас есть еще чулан?

Впервые голос Марион дрогнул:

— У нас есть дорожный сундук с плоской крышкой, моя мать держит в нем свои вещи. Когда мы переехали в этот дом, в спальне стоял старинный комод. Мы его продали, и теперь мама пользуется этим сундуком, покрывая его ситцевой накидкой. Мои чемоданы я храню в шкафу на площадке второго этажа.

— Мисс Кейн, вы помните, что это за чемоданы?

— Да, конечно. Один — коричневой кожи с такими, знаете, медными штучками на углах, а второй — матерчатый в полоску.

— Ну что ж, описание довольно точное.

Грант еще немного задержался в комнатушке, внимательно оглядывая ее, постоял у окна, изучая открывавшийся оттуда вид, затем повернулся к присутствующим.

— Можно взглянуть на чемоданы в шкафу? — спросил он Марион.

— Разумеется, — ответила она. Вид у нее был несчастный.

Внизу на площадке она открыла дверцу шкафа и отошла в сторону. Роберт тоже отступил, чтобы не мешать. Случайно взглянув на девочку, увидел, что лицо ее осветилось торжеством, совершенно изменившим это спокойное полудетское личико. Роберт был буквально потрясен. В этом ликовании было нечто дикарское, жестокое и так удивительно не вязавшееся со всем обликом скромной школьницы — гордости своих опекунов и наставников.

На полках шкафа лежали стопки постельного белья, а внизу — четыре чемодана. Два больших, фибровых, а два других — точно такие, как описала девочка: один кожаный, другой матерчатый.

— Эти чемоданы? — спросил Грант.

— Да, — ответила девочка, — эти два.

— Я не собираюсь снова беспокоить мою мать, — заявила Марион с внезапным раздражением. — Да-да, сундук в ее комнате, большой и с плоской крышкой. Он стоит в ее спальне последние три года.

— Хорошо, мисс Шарп. А теперь, с вашего позволения, мы пойдем в гараж.

Позади дома, в бывшей конюшне, превращенной ныне в гараж, маленькая группа принялась разглядывать старый, видавший виды автомобиль. Грант вслух прочитал описание, сделанное девочкой. Оно вполне подходило к этому автомобилю. «Впрочем, подошло бы оно и к тысячам других автомобилей, бороздящих дороги Англии», — подумал про себя Блэр. Но Грант читал дальше. «Одно колесо окрашено серым, но другого оттенка, чем остальные колеса, и кажется, будто оно от другой машины. Это переднее колесо, и его-то я и увидела, когда стояла на перекрестке», — закончил Грант.

В наступившем молчании четверо людей вглядывались в переднее колесо, отличавшееся от других более темной окраской. Добавить тут, казалось, нечего.

— Благодарю вас, мисс Шарп, — произнес наконец Грант, пряча свой блокнот. — Вы были очень любезны и помогали нам, и я весьма признателен. Скажите, я могу связаться с вами по телефону в ближайшие дни, если понадобится еще раз вас побеспокоить?

— Да, конечно, инспектор. Мы не собираемся никуда уезжать.

Грант поручил девочку служащей полиции, и обе они ушли, не оглянувшись. Затем удалился Грант вместе с Хэлламом. У Хэллама по-прежнему был такой вид, словно он извинялся за непрошеное вторжение.

Марион проводила их до передней, оставив Блэра в гостиной. Затем вернулась, неся поднос с бутылкой шерри и стаканы.

— Я не приглашаю вас остаться ужинать, — сказала она, ставя поднос и разливая вино. — Отчасти потому, что наши ужины — это весьма скромные сандвичи и мало похожи на то, к чему вы привыкли. Между прочим, обеды и ужины вашей тетушки славятся по всему Милфорду, даже я о них слышала… Ну, а отчасти потому, что, как сказала мама, уголовщина и психиатрия не по вашей специальности.

— Кстати, о моей специальности, — заметил Роберт. — Поняли ли вы, что у девочки перед вами огромное преимущество? Я имею в виду ее показания. Если предмет в указанном ею месте находится, это свидетельвует в ее пользу. Если его там нет, то это не может служить вам оправданием, а будет просто означать, что вы от этого предмета постарались отделаться. Если бы, скажем, в шкафу не оказалось чемоданов, она могла бы сказать, что вы избавились от них, так как они стояли на чердаке и она их видела.

— Но она описала их, никогда в глаза не видев!

— Вы хотите сказать — описала два чемодана. Если бы ваши четыре чемодана были одинаковыми, ну, то, что называется из одного гарнитура, то у нее был бы один шанс из пяти оказаться точной. Но у вас чемоданы разные и все, скажем прямо, стандартные. Значит, у нее были почти равные шансы угадать правильно.

Он взял стакан шерри, отхлебнул и удивился: вино оказалось просто великолепным. Марион улыбнулась:

— Мы экономим, но только не на вине!

Роберт почувствовал, что краснеет. Неужели его удивление было так заметно?

— А теперь поговорим об автомобильном колесе, — продолжала Марион. — Как она могла знать, что одно колесо более темного цвета? Да и вообще — все сплошная загадка! Каким, например, образом она знала мою мать, меня, знала даже, как выглядит наш дом? Ворота у нас всегда закрыты, если б даже она их открыла, — впрочем, не могу себе представить, почему вдруг она забрела бы на нашу пустынную дорогу. — Так вот, даже если б она их открыла, все равно она ничего б не узнала ни о моей матери, ни обо мне…

— А не могла она случайно быть знакомой с вашей служанкой или с вашим садовником?

— У нас никогда не было садовника, на участке ничего не растет, кроме травы. А служанки нет вот уже целый год. Раз в неделю приходит девушка с фермы и помогает убирать дом.

Роберт посочувствовал хозяйке: дом велик, и без прислуги обходиться трудно.

— Да, но мне вот что помогает. Я не из тех женщин, которые кичатся своим жильем перед соседками. А главное: иметь наконец собственное жилище так чудесно, что я готова мириться с любыми трудностями. Старый мистер Кроуль был двоюродным братом моего отца, но мы с ним не встречались. Мама и я много лет жили в лондонском пансионе. — Уголок губ дрогнул в кривой усмешке. — Вы не можете себе представить, какой популярностью пользовалась мама среди обитателей пансиона! — Усмешка исчезла. — Отец умер, когда я была совсем маленькой. Он был из породы оптимистов, из тех, кто всегда надеется завтра разбогатеть. Но в один прекрасный день, поняв, что все рухнуло, он покончил с собой, и маме пришлось выпутываться в одиночку.

Роберт подумал, что это в какой-то мере объясняет характер миссис Шарп.

— У меня не было никакой профессии, пришлось хвататься за все, что подворачивалось. Только разве в экономках никогда не бывала — терпеть не могу домоводство, а так служила в магазинах, торгующих абажурами, цветами, разной мелочью. Когда старый мистер Кроуль умер, я работала в кафе. Знаете, есть такие кафе, где по утрам собираются дамы и сплетничают. Да, это нелегко.

— Что нелегко?

— Представить меня среди чайных чашек.

Роберт, не привыкший к тому, чтобы читали его мысли — тетушка Лин не была способна следовать за ходом мысли собеседника, даже если ей все внятно объясняли, — был и растерян, и сконфужен. Но Марион, забыв о своем собеседнике, продолжала:

— И вот, когда мы только-только стали привыкать к мысли, что у нас есть дом, что мы не беззащитны, так надо же было такому случиться!..

Впервые после телефонного звонка, когда Марион попросила о поддержке, Роберт ощутил желание ей помочь…

— И все потому, что какой-то девчонке понадобилось алиби, — сказал он. — Надо бы разузнать, что это за особа Бетти Кейн.

— Я могу вам кое-что о ней сообщить. Она сверх меры сексуальна.

— Это что же, женское чутье?

— Нет. Сама-то я не слишком женственна, и чутья на это у меня нет. Но такой цвет глаз, причем неважно — у мужчины или у женщины, явно свидетельствует о чрезмерной сексуальности. Темный, непрозрачный голубой цвет или, если угодно, поблекший синий — можете мне поверить на слово!

Роберт усмехнулся. Что бы она там ни говорила, сама она как раз женственна, даже очень!

— И не вздумайте смотреть на меня свысока лишь потому, что в словах моих нет вашей юридической логики, — добавила она. — Переберите-ка своих знакомых, и вы убедитесь, что я права.

И Роберт тут же вспомнил Джеральда Бланта, героя нашумевшего милфордского скандала. Конечно же, у Джеральда именно такой цвет глаз. И такой же цвет глаз у Артура Валлиса, который… Да ну ее, эту Марион Шарп. Не имеет она права делать глупые обобщения и при этом попадать в точку!

— Интересно бы узнать, что она делала в течение этого месяца, — сказала Марион. — Между прочим, я ужасно рада, что ее как следует избили. Есть по крайней мере кто-то, кто правильно оценил эту девочку. Надеюсь, рано или поздно с ним познакомиться и пожать ему руку.

— С «ним»?

— Думаю, это был «он».

— Ну-с, — сказал Роберт, вставая, — я сильно сомневаюсь в том, что Гранту захочется доводить дело до суда. Показания девочки против ваших показаний, и никаких иных доказательств ни с той, ни с другой стороны нет. Против вас будет ее заявление, весьма обстоятельное и подробное. Против нее будет явная неправдоподобность всей этой истории. Вряд ли Гранту удастся добиться судебного разбирательства.

— Но ведь, дойдет ли дело до суда или застрянет в папках Скотленд-Ярда, разница невелика. Рано или поздно об этом начнут говорить, пойдут сплетни. Пока всё это не прояснится, успокаиваться нельзя.

— Значит, непременно прояснится, если уж я за это взялся. Но, полагаю, нам следует денек-другой подождать, посмотреть, что собирается предпринять Скотленд-Ярд. У них куда больше возможностей добраться до истины, чем у нас с вами.

— Такие слова в устах адвоката — ценная похвала честности полиции.

— Поверьте мне, истина, как таковая, может быть добродетелью, но Скотленд-Ярд давно убедился в том, что истина необходима для дела. Им просто невыгодно, поймите, заменять ее чем-нибудь другим.

— Ну, а если дело дойдет до суда, — спросила она, провожая его к двери, — если приговор будет вынесен, чем это нам грозит?

— Не могу сказать точно: то ли два года тюрьмы, то ли семь лет принудительных работ. Я вам уже говорил, что основательно подзабыл уголовный кодекс. Но я непременно справлюсь.

— Да, прошу вас. Это, знаете ли, довольно существенно.

Ее иронический тон пришелся ему по душе. Особенно, если учесть, что впереди ее могло ожидать уголовное обвинение.

— До свидания. Спасибо, что приехали. Вы меня здорово поддержали!

А Роберт, направляясь к воротам, вспомнил, что чуть было не вручил ее судьбу в руки Бена Карлея, и почувствовал, что краснеет.

Глава четвертая

— Много работы было у тебя сегодня, мой милый? — спросила тетя Лин, расправив салфетку и положив ее на свои пухлые колени.

В этой фразе был известный смысл, и все ж по существу она ничего не значила. Фраза эта была таким же ритуалом перед ужином, как разглаживание салфетки на коленях, как шарканье правой ступни, которой пододвигалась скамеечка, — на нее тетя Лин ставила свои короткие ножки. Она и не ждала ответа или, вернее, спрашивала, не думая, о чем спрашивает, и в ответ не вслушивалась.

Роберт поглядел на тетушку и понял, что нынче его расположение к ней как-то глубже, содержательнее, чем обычно. После визита в дом Фрэнчайз присутствие безмятежной тети Лин действовало успокоительно, и Роберт как бы новыми глазами глядел сейчас на эту толстенькую старушку с короткой шеей, круглым розовым личиком и седыми волосами, небрежно заколотыми слишком крупными шпильками. Жизнь Линды Беннет была заполнена кулинарными рецептами, кинозвездами, благотворительными базарами, и, по ее мнению, эта жизнь была прекрасна. Недаром тетушка излучала благополучие и довольство. Она читала «Страницу женщины» (как превратить в бутоньерку старую перчатку) и не читала ничего другого. Случалось, убирая газету, брошенную Робертом, тетя Лин задерживалась взглядом на заголовке: «там-то нашли источник нефти» и комментировала: «…говорила я тебе, милый, что парафин подорожал на пенни?» Но вряд ли тетя Лин верила в существование того мира, о котором писали газеты. Ее мир начинался с Роберта Блэра и оканчивался в радиусе десяти миль от него.

— Почему ты сегодня так задержался, милый? — спросила она, отодвигая пустую тарелку.

Такой вопрос уже требовал ответа, и Роберт сказал:

— Мне пришлось съездить в дом Фрэнчайз, ну, тот, который на Ларборо-Роуд. Меня просили дать юридический совет.

— Эти странные люди? А я и не знала, что ты с ними знаком.

— Я не был с ними знаком. Они просто хотели посоветоваться.

— Надеюсь, они тебе заплатят, милый? Хотя у них нет ни гроша. Отец работал в какой-то фирме и допился до смерти. Оставил их, бедных, ни с чем. Старая миссис Шарп держала в Лондоне пансион, а дочка была в нем прислугой. Еще немножко и они очутились бы на улице, но тут умер старый мистер Кроуль, владелец Фрэнчайза. Подумать только, какая удача!

— Тетя Лин, откуда у тебя эти сведения?

— Но все это правда, милый, совершенная правда. Забыла уже, кто мне рассказывал, по-моему, кто-то, кто жил в Лондоне на одной с ними улице, но, во всяком случае, это из первых рук. Я ведь, как тебе известно, не сплетница. Ну, дом хороший? Мне всегда хотелось знать, что там за железными воротами.

— Нет, дом довольно безобразный. Но есть хорошие вещи.

— Вряд ли они содержатся в таком же порядке, как наша мебель, — сказала тетушка Лин, не без гордости взглянув на прекрасный буфет и стулья, стоявшие вдоль стены. — Кстати, пастор вчера сказал: если бы он не знал, что это жилое помещение, он решил бы, что здесь музей.

Упоминание о пасторе навело ее на новую мысль…

— Кстати, будь особо терпеливым с Кристиной, прошу тебя. Кажется, она собирается вновь «спасать душу».

— Бедная, бедная тетя Лин, вот напасть! Сегодня за утренним чаем на блюдце оказался какой-то священный текст, начинавшийся словами: «Ты, Господь, меня видишь…» Она, что ж, снова меняет секту?

— Да. Уходит от методистов и вступает куда-то еще. Теперь-то она непременно спасется. Пела гимны все утро.

— Она всегда поет гимны!

— Да, но не «Меч Господень». Когда она поет про «жемчужные венцы» или «улицу золота», тогда я спокойна. Но стоит ей запеть «Меч Господень» — все кончено, мне самой придется возиться с пирогами.

— Но, тетушка, ты печешь ничуть не хуже Кристины!

— А вот и нет! — объявила Кристина, внося второе блюдо. Это была крупная, полная женщина с отсутствующим взглядом. — Ваша тетушка печет лучше меня только сдобные булочки, да и то раз в год. А если меня в этом доме не ценят, я могу и уйти.

— Кристина, душенька, — сказал Роберт, — вы же знаете, что без вас этот дом себе нельзя представить! А если вы уйдете, то я пойду за вами на край света. Хотя бы из-за одних только сливочных тортов. Кстати, нельзя ли сделать завтра сливочный торт?

— Нечего кормить сливочными тортами нераскаявшихся грешников. Да, по-моему, у нас и сливок-то нет. Ладно, посмотрим. Советую вам, мистер Роберт, подумать на досуге о своей душе.

Когда дверь за ней закрылась, тетя Лин тихо вздохнула:

— Двадцать лет, — произнесла она задумчиво, — целых двадцать лет. Ты даже вряд ли помнишь, когда она впервые здесь появилась сразу после приюта. Ей было всего пятнадцать, такое худенькое, несчастное существо. Она очень много ела за чаем и уверяла, что будет молиться за меня всю жизнь. И, знаешь, я думаю, она действительно молится.

Что-то похожее на слезу блеснуло в голубых глазах мисс Беннет.

— Надеюсь, она повременит со спасением души, пускай сначала сделает сливочный торт, — отозвался Роберт, настроенный на грубо материалистический лад. — Как тебе понравилось кино?

— Ах, милый, я никак не могу забыть. Ведь у него было пять жен!

— У кого?

— То есть не сразу, конечно, а по очереди. Сначала он был студентом. Юным и романтичным. И…

Тетя Лин принялась излагать содержание фильма, но Роберт не слушал. Ему вдруг припомнился дом Фрэнчайз, и вернулся он к реальности, когда было пора перейти в гостиную пить кофе.

— Очень миленькая вещица, если бы только горничные это могли понять!

— О чем ты?

— О переднике. Она, видишь ли, была горничной в замке и щеголяла в этой смешной муслиновой тряпочке, словом, в фартучке, и прехорошеньком! Между прочим, у этих женщин из Фрэнчайза есть горничная? Нет? Так я и думала. Морили голодом ту, которая у них была. Давали ей…

— Тетя Лин!

— Уверяю тебя! Утром — одни крошки, оставшиеся от их завтрака. А когда у них бывал молочный пудинг…

Роберт не дослушал, что там происходило с молочным пудингом. Несмотря на вкусный ужин, он внезапно почувствовал себя усталым и мрачным. Если добрая, глупенькая тетя Лин спокойно повторяет идиотские сплетни, не видя в том никакого вреда, что же произойдет в Милфорде, когда история с девочкой получит огласку?

— И, кстати, о горничных… Маленькая горничная Карлея попала в беду!

— Ты, очевидно, хочешь сказать, что кто-то вовлек ее в беду!

— Да, Артур Валлис, официант из «Белого оленя».

— Как? Опять Валлис?

— Не могу взять в толк, почему этот человек не женится? Ему бы это обходилось гораздо дешевле.

Но Роберт снова перестал слушать. Он снова был в гостиной Фрэнчайз, и кто-то посмеивался над его нетерпимостью к разного рода обобщениям. Он снова был в неопрятной комнате с мебелью, не знавшей полировки, где на стульях валялись какие-то вещи, и никто в доме не думал их прибирать. И где, как вспомнилось ему сейчас, никто не бегал за ним по пятам с пепельницей.

Глава пятая

Прошло больше недели, и вот в один прекрасный день в дверь кабинета Роберта просунул свою маленькую седую голову мистер Хэзелтайн и сообщил, что пришел инспектор Хэллам. Затем голова исчезла: очевидно, ее владелец отправился за инспектором. Роберт с удивлением почувствовал, что волнуется — волнуется так, как в дни юности при виде доски с прикрепленным к ней листком, сообщавшим о результатах экзамена. Неужели жизнь его так безнадежно скучна, что чужая беда может до такой степени выбить его из колеи? Или дело в том, что всю последнюю неделю мать и дочь Шарп неотступно были в его мыслях и перестали быть ему чужими?

Из осторожных слов Хэллама Роберт понял, что на основании существующих сегодня показаний Скотленд-Ярд никаких действий предпринимать не собирается. Блэра особенно поразили слова: «существующие сегодня показания». Итак, дело не закрывается. Просто они пока что будут сидеть тихо. Эта мысль о притихшем в ожидании Скотленд-Ярде не слишком успокаивала в данных обстоятельствах.

— Я так понимаю, что у них нет подкрепляющих свидетельств?

— Они не могут найти грузовик, который подвез девочку, — сказал Хэллам.

— Вряд ли это обстоятельство их так уж удивляет.

— Именно, — согласился Хэллам. — Ни один шофер не пойдет на риск потерять работу, сознавшись, что он кого-то подвез. В особенности девушку. Хозяева грузовиков весьма строги. А уж если с девочкой произошли неприятности и этим заинтересовалась полиция, то ни один человек в здравом рассудке в жизни не признается, что он ее видел. — Хэллам взял сигарету, предложенную Робертом. — Им вот как необходим шофер грузовика. Или кто-нибудь в этом роде.

— Да-а, — задумчиво протянул Роберт. — А что вы думаете о девочке, Хэллам?

— Девочка? Право, не знаю, что сказать… Славная девчушка. По-моему, искренняя. Могла бы быть моей дочкой.

«Вот оно, — подумал Блэр, — вот в чем главная опасность, если дело дойдет до суда. Каждому присутствующему непременно будет казаться, что девочка, дающая показания, могла бы быть его собственной дочкой. Не потому, что она беспризорная, а именно потому, что она небеспризорная. Форменная школьная курточка, юное, не тронутое косметикой личико, милые ямочки на щеках, широко расставленные честные глаза — для представителей обвинения лучшей пострадавшей и не придумаешь!»

— А в общем, такая, как и всякая другая девочка ее возраста, — добавил Хэллам. — Ничего худого о ней не скажешь.

— Значит, вы не судите людей по цвету их глаз? — заметил Роберт без всякой, впрочем, надежды на отклик.

— Ого, еще как! — неожиданно заявил Хэллам. — Уверяю вас, существует особый оттенок детски-голубого цвета, и он-то вам скажет о человеке, прежде чем тот рот успел открыть. Обладатели таких глаз лжецы все, как на подбор! — Он сделал паузу и затянулся сигаретой. — Они и к убийству предрасположены, хотя я встречал не так уж много убийц.

— Не пугайте меня, — засмеялся Роберт, — теперь я буду настороже в отношении детски-голубых глаз.

Хэллам ухмыльнулся.

— Если ваш бумажник надежно запрятан, можете не беспокоиться. Все такие голубоглазые лгут ради денег. А убивают только в том случае, если уж очень запутаются в собственном вранье. Настоящего убийцу можно узнать не по цвету глаз, а по тому, как они поставлены.

— Поставлены?

— Да. Обычно они поставлены неправильно. Глаза, я имею в виду. Похоже, будто они взяты с разных лиц.

— Но, если не ошибаюсь, вы сами сказали, что видели не так уже много убийц.

— Верно. Но я прочитал множество дел об убийствах и видел фотографии. Меня всегда удивляло, что ни в одной такой книге об убийствах об этом не говорится. Я хочу сказать о глазах, неправильно поставленных.

— Значит, это ваша собственная теория?

— Вернее, результат собственных наблюдений. Но следовало бы этим вопросом заняться. Очень любопытно. Я, знаете, дошел до того, что теперь ищу их.

— На улице, среди прохожих?

— Нет, не до такой уж степени! Но при каждом новом деле об убийстве я жду сначала фотографий. А когда их получаю, думаю: «Вот оно! Ну, что я вам говорил?»

— А если на фотографии убийцы глаза его поставлены совершенно правильно?

— Тут это почти наверняка то, что называется случайным убийством, то есть убийство совершено при таких обстоятельствах, когда каждый мог бы стать убийцей.

— Ну, а если вам, скажем, попадется фотография его преподобия пастора местечка Назер Дамбльтона, сфотографированного его благодарными прихожанами, отмечающими пятилетие его преданного служения, и вы увидите, что глаза пастора поставлены неправильно. Ну-с, к какому заключению вы тогда придете?

— А вот к какому! Что он доволен женой, что дети его послушны, что денег ему хватает на жизнь, что политикой он не занимается, ладит с местной аристократией, и никто в его дела не вмешивается. Другими словами, у него не было нужды кого-нибудь убивать.

— По-моему, вы умеете ловко выкручиваться.

— Ну вот еще, — мрачно заметил Хэллам, — я вижу, что зря делился с вами своими наблюдениями. А я было подумал, что адвокату они могут пригодиться.

— Если хотите знать, вы попросту развратили мой невинный ум, — улыбнулся Роберт. — Отныне при каждом разговоре с новым клиентом я буду подсознательно отмечать цвет его глаз и симметричность их расположения… Спасибо, что вы зашли и сообщили мне новости о деле Бетти Кейн.

— Сообщать что-либо по телефону в нашем городке, — сказал Хэллам, — это все равно, что по радио объявлять.

Когда он ушел, Роберт поднял телефонную трубку. Он не мог, как совершенно справедливо заметил Хэллам, говорить по телефону с обитательницами Фрэнчайза из боязни быть подслушанным. Он просто скажет им, что ему надо их повидать. Но на звонок никто не ответил. В течение пяти минут Роберт снова и снова безрезультатно набирал номер.

Пока он возился с телефоном, в комнату вошел Невил Беннет — как обычно, в костюме из твида, в розоватой рубашке и пурпурном галстуке. Прижав к уху трубку и глядя на Невила, Роберт в сотый раз подумал о том, что произойдет с фирмой «Блэр, Хэйвард и Беннет», когда она перейдет в руки юного отпрыска семейства Беннет. Вряд ли можно назвать Невила безмозглым, однако с такими мозгами, как у него, карьеры в Милфорде не сделаешь. Милфорд требовал, чтобы человек, достигший совершеннолетия, остепенился. Но Невил не проявлял ни малейшего желания остепеняться. С неослабевающей энергией, возможно бессознательно, он продолжал эпатировать милфордцев. Взять хотя бы его костюм! Нет, Роберт совершенно не требовал, чтобы молодой человек ходил в черном костюме. Сам Роберт, например, носил костюм из серого твида, но ведь твид твиду рознь! Твид Невила был явно второсортен, просто из рук вон!

— Роберт, — начал Невил, когда Роберт положил трубку. — Я покончил с бумагами, касающимися дела Кэлторн, и думаю смотаться в Ларборо, если, конечно, я тебе тут не понадоблюсь.

— А ты не можешь поговорить с ней по телефону? — спросил Роберт, поскольку Невил был женихом третьей дочери епископа из Ларборо.

— Да нет, я не к Розмари собираюсь. Она уехала на неделю в Лондон.

— Надо полагать митинг протеста в Альберт-холле? — сказал Роберт. У него испортилось настроение от того, что ему не удалось сообщить обитательницам Фрэнчайза добрые вести.

— Нет, в Гайд-холле. А протест по поводу того, что наша страна отказалась дать убежище патриоту по фамилии Котович.

— Этим «патриотом», насколько мне известно, весьма интересуются в его собственной стране.

— Его враги — да.

— Нет, полиция. Из-за двух убийств.

— Не убийств, а казни.

— Ты что, последователь Джона Нокса, что ли?

— Бог мой, конечно, нет, он тут при чем?

— А при том, что он верил в самосуды, в терроризм. Эта идейка, я вижу, нашла своих последователей и у нас. Во всяком случае, если выбирать между мнением Розмари по поводу Котовича и мнением уголовного отдела полиции, то я с полицией.

— Полиция делает то, что ей прикажет министерство иностранных дел, это всем известно. Но если я буду тебя просвещать, то опоздаю в кино.

— Какое еще кино?

— Французский фильм, его показывают в Ларборо.

— Ну ладно. А ты сможешь задержаться по дороге у дома Фрэнчайз и бросить записку в их почтовый ящик?

— Могу. Мне давно хотелось посмотреть, что там за забором. Кто там теперь живет?

— Старая дама и ее дочь.

— Дочь? — заинтересовался Невил.

— Дочь средних лет.

— А-а… Ладно. Я только пальто возьму.

Роберт набросал несколько строк: пытался, мол, дозвониться, не дозвонился, сейчас уходит по делу на час-другой, но позвонит снова, когда освободится, и что пока Скотленд-Ярд судебного дела возбуждать не собирается.

Появился Невил со своим жутким пальто-реглан, переброшенным через руку, схватил записку и умчался со словами: «Передай тете Лин, что я могу опоздать. Она звала меня к ужину!»

Роберт отправился в кафе отеля «Роза и Корона», где у него было назначено свидание с клиентом — старым фермером, страдающим от хронической подагры. Старика на месте не оказалось, и Роберт, человек хладнокровный и лениво-добродушный, вдруг почувствовал раздражение. Что-то в его жизни, вернее, сама схема его жизни переменилась. До сих пор жизнь текла ровно, одно цеплялось за другое, и он переходил от одного к другому, не торопясь и не волнуясь. А теперь в его жизни появился интерес, и все остальное сосредоточилось в нем, как в фокусе.

Он уселся в холле на обитый ситцем стул и посмотрел на газеты, лежавшие на низком столике. Самой свежей из них была газета «Уочман», и Роберт неохотно взял ее. Обычное сборище протестов, поэм, поучений, а среди протестов отведено почетное место будущему тестю Невила, епископу Ларборо, который возмущался тем, что Англия отказалась дать приют бежавшему «патриоту». Епископ Ларборо полагал своим христианским долгом защищать всех тех, кого он считал угнетенными.

Роберт попробовал прочесть какие-то стихи, ничего в них не понял и бросил газету на столик.

— Выпьем чего-нибудь? — раздался голос Бена Карлея, остановившегося у стула Роберта.

— Привет, Карлей. Нет, спасибо. Я жду мистера Уиньярда. Он, очевидно, старается не делать лишних движений.

— Бедный старик. Это ужасно — страдать от последствий портвейна, которого сам в рот не брал. Грехи отцов! На днях я видел ваш автомобиль у ворот Фрэнчайза.

— Верно, — сказал Роберт, слегка удивившись. Как-то непохожа на Карлея такая прямолинейность Но раз он видел автомобиль Роберта, то, значит, видел и полицейские машины…

— Если вы с ними знакомы, вы можете кое-что мне рассказать. Меня всегда интересовало, справедливо ли все, что о них говорят.

— А что говорят?

— Они в самом деле колдуньи?

— А разве их считают колдуньями? — шутливо спросил Роберт.

— Во всяком случае такой слух ходит в наших местах, — ответил Карлей, и его блестящие черные глаза впились в лицо Роберта. Но тут же он отвернулся, и глаза его забегали по сторонам с обычным для него выражением нескрываемого любопытства. И тут Роберт понял, что Карлей снабдил его информацией, которая может ему пригодиться.

— А я-то думал, — сказал Роберт, — что с тех пор, как в наших местах появилось такое развлечение, как кино, охоте за ведьмами пришел конец.

— Да бросьте вы! Дайте идиотам любой предлог, и они начнут гоняться за ведьмами! А, вон и ваш старикан. Ну, всего хорошего!

По самой своей натуре Роберт искренне интересовался людьми и их неприятностями, что составляло главную и наиболее привлекательную черту его характера. Он выслушал старого мистера Уиньярда с таким вниманием и доброжелательством, что тот мысленно прибавил сто фунтов к имени Роберта, уже упомянутого им в завещании.

Сразу же после свидания Роберт отправился к отдельному телефону. Но желающих звонить было много, и он решил позвонить из гаража на Син-Лэйн. Контора была уже закрыта, да и далеко отсюда. Кроме того, в гараже — автомобиль, и если его, Роберта, попросят приехать, то это будет нетрудно.

— Добрый вечер, мистер Блэр, — сказал Билл Броу, с трудом протискивая свою массивную фигуру в узкую дверь гаражной конторы. На его круглом, спокойном лице сияла улыбка. — Вам нужен ваш автомобиль?

— Нет, мне прежде всего нужен ваш телефон, если, конечно, можно.

— Еще бы, разумеется.

Роберт зашел в маленькую жарко натопленную контору и поднял трубку.

Ответила Марион, и голос ее прозвучал тепло и радостно.

— Вы даже представить себе не можете, как легко мы вздохнули, получив вашу записку. А у вас, между прочим, очаровательный племянник!

— Племянник?

— Ну, тот молодой человек, которого вы к нам прислали…

— Он мне не племянник, — холодно отозвался Роберт. Почему это, когда тебя называют чьим-то дядей, сразу стареешь? — Это мой двоюродный брат.

Роберт надеялся, что его пригласят заехать, но его не приглашали. Надо было действовать энергичнее.

— Я бы хотел вас видеть, чтобы кое-что обсудить.

— Да, конечно. А что если мы заедем в вашу контору как-нибудь утром, когда будем в Милфорде за покупками? Как вы считаете: что нам теперь делать?

— Понадобится частное расследование. Впрочем, это не телефонный разговор.

— Да-да. Так мы заглянем к вам в пятницу утром, хорошо? Или пятница вас не устраивает?

— Нет, вполне устраивает, — вяло отозвался Роберт, подавляя разочарование. — Около полудня?

— Прекрасно. Итак, в двенадцать часов послезавтра в вашей конторе. До свидания, и еще раз спасибо за поддержку!

И Роберт отправился на свою ежевечернюю прогулку по Хай-стрит, изо всех сил стараясь забыть, что его, так сказать, отвергли. Ведь поначалу он ничуть не хотел ехать в дом Фрэнчайз и даже не скрывал своего нежелания. Естественно, Марион хотела избежать повторения этой малоприятной сцены. Правда, он взял на себя защиту их интересов. Но это — дело, а дело должно обсуждаться по-деловому в конторе.

«Ну что ж, — думал Роберт, усаживаясь на свой любимый стул у камина и разворачивая вечернюю газету (напечатанную утром в Лондоне), — ну что ж! Когда они явятся в пятницу, то надо будет перевести деловые отношения в более личные и постараться стереть память о тогдашнем отказе».

Тишина в доме успокаивала. Кристина заперлась в своей комнате и выйдет оттуда только после двух дней молитвы и религиозных возвышенных размышлений, а тетя Лин возилась на кухне с ужином. Пришло письмо от Леттис, единственной сестры Роберта. Во время войны она была на фронте, водила грузовик, влюбилась в высокого молчаливого канадца и сейчас воспитывала своих пятерых детишек в Саскатшеване. «Приезжай, Робин, милый, — писала она, — пока мои ребята не выросли и пока ты сам не оброс мохом. Общество тети Лин тебе просто вредно!» Роберт даже услышал голос Леттис, произносящий эти слова. Она и тетя Лин никогда ни в чем не были согласны и смотрели на вещи по-разному.

Он улыбался, чувствуя себя отдохнувшим и спокойным, но этот блаженный покой был нарушен вторжением Невила.

— Почему ты мне не сказал, какая она? — с порога спросил Невил.

— Кто?

— Ну, эта самая Шарп. Почему не сказал?

— Я и не думал, что ты ее увидишь. Все, что от тебя требовалось, — бросить письмо в дверную щель.

— Никакой щели в двери нет. Я позвонил, а они как раз вернулись откуда-то. Она сама мне открыла.

— Я думал, после обеда она спит.

— По-моему, она никогда не спит. Она вообще не из людской породы, — вся огонь и сталь.

— Ты прав, старая дама весьма резка на язык, но будь снисходителен. У нее была очень тяжелая…

— Какая еще старая? Ты это о ком?

— О старой миссис Шарп, разумеется.

— Да я и не видел старой миссис Шарп. Я говорю о Марион.

— О Марион Шарп? А откуда ты знаешь, что ее зовут Марион?

— Она мне сама сказала. А это имя ей идет, правда? Даже представить нельзя, чтобы ее звали как-нибудь иначе!

— Когда это ты успел так коротко с ней познакомиться, если видел ее только в передней?

— Она угощала меня чаем.

— Чаем? Я-то думал, что ты торопишься на французский фильм.

— Я никогда никуда не тороплюсь, если такая женщина, как Марион, приглашает меня к чаю. А ее глаза ты заметил? Ну, конечно, заметил. Ведь ты ее адвокат. Великолепнейший оттенок серого, переходящий в светло-коричневый. А какая изумительная линия бровей, будто след кисти гениального художника! Крылатые брови. По дороге домой я сочинил о них стихи. Хочешь послушать?

— Нет, — твердо ответил Роберт. — А как тебе понравился фильм?

— Я его не видел.

— Не видел?

— Я же тебе говорил, что мы пили чай с Марион.

— Короче, ты хочешь сказать, что провел в доме Фрэнчайз несколько часов?

— Очевидно, — мечтательно отозвался Невил. — Но, Боже мой, мне показалось, что я провел там всего семь минут.

— А как же твоя страсть к французским фильмам?

— Но Марион сама настоящий французский фильм. Даже ты должен это видеть! (Роберт поморщился, услышав «даже ты».) К чему мне отражение, когда передо мной сама действительность? Непосредственность. Вот в чем ее главная прелесть. Я никогда не встречал никого, кто был бы так непосредствен, как Марион.

— Даже Розмари? — Роберт был в том состоянии, которое тетя Лин деликатно называла «вышел из себя».

— А, Розмари милочка, и я на ней непременно женюсь, но это совсем другое дело!

— Вот как? — произнес Роберт обманчиво-кротким тоном.

— Конечно. На таких женщинах, как Марион, не женятся, это все равно что обручиться с ветром или с облаком. Как обручиться с Жанной д'Арк. Просто оскорбительно думать о Марион как о будущей жене… Между прочим, она хорошо о тебе отзывается.

— Очень мило с ее стороны.

Слова эти были произнесены так сухо, что даже Невила проняло.

— Тебе она не нравится? — спросил он, бросив на двоюродного брата удивленно-недоверчивый взгляд.

Роберт уже перестал быть добрым, ленивым, терпимым Робертом Блэром. Теперь это был просто усталый человек, который не успел поужинать и который не забыл о том, что планы его были нарушены, а сам он отвергнут.

— Насколько я успел заметить, — проговорил он, — Марион Шарп попросту худощавая сорокалетняя женщина, которая живет вместе со своей резкой на язык старой матерью в уродливом старом доме и нуждается в юридической помощи, как, впрочем, и многие другие.

Ко, еще не докончив фразы, он уже раскаивался в своих словах. Ему уже хотелось взять их обратно, словно он предал друга…

— Видимо, она просто не в твоем вкусе, — беззлобно заметил Невил. — Ты всегда предпочитал глуповатых блондинок, не правда ли?

— Не понимаю, откуда ты это взял?

— Все женщины, на которых ты чуть не женился, принадлежали именно к этому типу.

— Никогда я ни на ком «чуть не женился», — выдавил из себя Роберт.

— Это тебе только кажется. Молли Мандерс, например, едва тебя не заарканила.

— Молли Мандерс? — сказала разрумянившаяся у плиты тетя Лин, внося поднос с шерри. — Такая дурочка! Вечно смотрелась в карманное зеркальце.

— А спасла тебя тогда тетя Лин, правда ведь, тетя?

— Не знаю, о чем ты говоришь, Невил, милый. Перестань шагать взад и вперед, а подбрось-ка лучше полено в камин. Как тебе понравился французский фильм?

— Я его не видел. Я пил чай в доме Фрэнчайз… — Невил искоса взглянул на Роберта, очевидно, уже догадавшись, что Роберт воспринимал его слова не так безучастно, как могло показаться с первого взгляда.

— С этими странными людьми? О чем же вы говорили?

— О горах. О Мопассане. Обо всем…

Тетя Лин повернулась к Роберту:

— Если ты собираешься иметь с ними дело, милый, может, мне следует сделать им визит? Или попросить об этом жену пастора?

— Совершенно незачем делать визиты незнакомым людям, — сухо отозвался Роберт.

Тетя Лин растерянно взглянула на племяника, но тут же ее отвлекли домашние заботы.

— Не задерживайтесь за бутылкой шерри, иначе жаркое перепреет в духовке. Слава Богу, Кристина завтра приступит к своим обязанностям. По крайней мере я надеюсь, что приступит. Обычно спасение души занимает у нее не больше двух дней… Нет, если тебе все равно, я, пожалуй, не сделаю визита этим людям в доме Фрэнчайз. Мало того, что они нездешние и очень странные, я их боюсь!

«Так! Вот вам типичный образец того, как будут относиться к матери и дочери Шарп, замешанных в какой-либо истории, виновны они или нет», — думал Роберт. Недаром Бен Карлей старался сегодня внушить ему, что если у обитательниц Фрэнчайза возникнут недоразумения с полицией, то будет весьма нелегко рассчитывать на беспристрастных присяжных. Он должен сделать все, чтобы защитить Шарп. При свидании в пятницу он непременно посоветует им нанять агента и провести частное расследование. Полиция и в более важных делах не успевает разобраться, и есть надежда, что человек, работающий неторопливо и всецело посвятивший себя этой работе, сможет обнаружить то, чего не удалось обнаружить официальным следователям.

Глава шестая

Но в пятницу утром было уже слишком поздно…

Настойчивость полиции и то, что слухи вот-вот начнут распространяться по городу, — все это Роберт учел. Но вот «Эк-Эмму» он в расчет не принял.

Такого рода бульварные газетки, как «Эк-Эмма», были занесены в Англию с запада, из Америки. «Эк-Эмма» считала, что две тысячи фунтов штрафа за клевету — цена не слишком высокая при полумиллионном тираже. Газета охотно помещала кричащие заголовки, сенсационные фотографии, а также нескромные статейки, перещеголяв в этом отношении более сдержанную британскую прессу. На Флит-стрит эту газетенку называли коротким и непечатным словом, однако поделать с ней ничего не могли. За десять лет существования «Эк-Эммы» ее тираж достиг полумиллиона экземпляров: эта желтая газетка имела успех у любителей сенсаций. В пригородных поездах из десяти пассажиров, едущих на работу, семеро сидели, уткнув нос в «Эк-Эмму».

И именно из-за «Эк-Эммы» дело о похищении Бетти Кейн стало широко известным.

Утром в пятницу Роберту пришлось съездить за город к своей клиентке, старой женщине, которая пожелала внести в свое завещание кое-какие новые пункты. Эту процедуру она повторяла в среднем каждые три месяца, хотя ее врач полагал, что сил у нее вполне достаточно и она еще поживет. Но если клиентка просит своего адвоката срочно к ней явиться, то не может же он сказать ей, чтобы она перестала валять дурака. Роберт запасся пустыми бланками для завещания, взял автомобиль из гаража и отправился в путь. Хотя старуха и помучила его, как обычно, но обратно он ехал в отличном настроении, наслаждаясь весенним воздухом и любуясь весенним пейзажем. Он даже мурлыкал про себя, радуясь тому, что меньше чем через час увидит Марион Шарп. И решил в душе простить ее за то, что ей приглянулся Невил. В конце концов Невил ведь не пытался спихнуть ее Бену Карлею. Справедливость прежде всего.

Роберт въехал в гараж, поставил автомобиль и тут вспомнил, что первое число уже прошло, и зашел в контору заплатить по счету Биллу Броу. Но в конторе сидел Стэнли.

— Я хочу заплатить, — пояснил Роберт, — обычно счет уже бывает готов.

— Он где-нибудь тут, — ответил Стэнли. — Поищите сами.

Роберт, привыкший к своеобразным порядкам этой конторы, приподнял лежащую на столе груду бумаг, и тут на него глянуло девичье лицо — газетная фотография девочки. Он не сразу узнал его, но что-то это лицо напомнило ему, он всмотрелся внимательнее.

— Вот он, ваш счет! — торжествующе воскликнул Стэнли, извлекая откуда-то листок и сдвигая в сторону бумаги. Взору Роберта открылась теперь целиком первая страница сегодняшнего номера «Эк-Эммы». Похолодев от изумления, он уставился на фотографию. Стэнли, проследив за его взглядом, ухмыльнулся одобрительно.

— Ничего девочка. Напоминает мне одну, с которой я был знаком в Египте. Такие же широко расставленные глаза. Славная девчушка. Врунья, каких свет не видел.

Стэнли продолжал складывать разбросанные бумаги, а Роберт все стоял, уставясь на газету.

«ВОТ ОНА, ЭТА ДЕВОЧКА», — сообщала газета огромными черными буквами на верху страницы, а под ними треть полосы занимала фотография. И затем шрифтом поменьше: «ЭТО ТОТ САМЫЙ ДОМ?» Внизу — фотография Фрэнчайза. Еще ниже крупным шрифтом: «ДЕВОЧКА ГОВОРИТ — ДА. А ЧТО ГОВОРИТ ПОЛИЦИЯ?» Затем примечание: «Читайте подробности на такой-то странице».

Роберт перевернул страницу. Там было все, за исключением фамилии Шарп. Он вновь взглянул на первую полосу. Еще вчера Фрэнчайз был домом, защищенным четырьмя высокими стенами, защищен столь надежно, что даже обитатели Милфорда не знали, каков он — этот дом. А сегодня он открыт взорам всех…

Девочку, по-видимому, снимали в фотоателье. Она, очевидно, причесалась в парикмахерской и специально для этого случая надела выходное платье. Без школьной курточки она выглядела столь же невинно и вовсе не старше, нет, но… Роберт поискал слово, желая выразить свои чувства как можно точнее. Выглядела менее неприступно — так, что ли? Школьная курточка словно мешала видеть в ней женщину, как, скажем, мешает монашеское одеяние. Сейчас, без этой курточки, она казалась женственнее. Но это было все то же трогательно-невинное личико, юное и привлекательное. Открытый лоб, широко расставленные глаза, припухшая нижняя губка, придававшая ей выражение обиженного ребенка, — все вместе это производило поистине ошеломляющее впечатление. Не один только епископ Ларборо поверит всему, что написано на этом юном личике.

— Можно мне взять газету? — спросил он Стэнли.

— Берите. Только там ничего интересного нет.

— А это, по-вашему, неинтересно? — удивленно спросил Роберт, показывая на первую полосу.

Стэнли бросил взгляд на фотографию.

— Нет, разве что она напоминает мне ту девчонку в Египте с ее вечным враньем и прочими штучками.

• Так вы, значит, не верите этой истории, которую она рассказала?

— Да неужто верю? — презрительно заявил Стэнли.

— Ну, а как вы считаете, где была девочка все это время?

— Если вас интересует мое мнение, то, вспоминая ту, египетскую, могу сказать вполне определенно: шлялась где-то.

Роберт спрятал газету и пошел к себе. Ну, по крайней мере хоть один человек, хоть один житель Милфорда не поверил девочке. Впрочем, это, скорее, объясняется его прежним опытом и присущим ему цинизмом,

Очевидно, Стэнли прочитал газету не особенно внимательно, но так поступят лишь десять процентов читателей. Остальные же девяносто станут вникать в каждое слово, и сейчас уже, наверное, со смаком обсуждают прочитанное.

Придя к себе в контору, Роберт узнал, что Хэллам несколько раз пытался связаться с ним по телефону.

— Закройте дверь и войдите, — сказал он старому Хэзелтайну, который, сообщив о звонках Хэллама, продолжал стоять на пороге. — И полюбуйтесь вот на это.

Одной рукой Роберт снял телефонную трубку, другой пододвинул газету Хэзелтайну.

— Да-а, вляпались мы в хорошенькую историю, — произнес в трубку Хэллам и добавил несколько эпитетов, достаточно выразительных по адресу «Эк-Эммы». — Будто у полиции мало своих дел, так нужно еще, чтобы эта чертова газетенка влезла!

— А что слышно из Скотленд-Ярда?

— Грант начала обрывать мой телефон с девяти утра. Но что они могут сделать? Усмехнуться и промолчать. Полиция ведет честную игру. И, между прочим, вы тоже ничего не можете сделать.

— Ровно ничего, — согласился Роберт.

— Ваши клиентки знают?

— Не думаю. Уверен, что они таких газет, как «Эк-Эмма», не читают, и вряд ли какой-нибудь доброжелатель успел послать им этот номер. Но через десять минут они будут здесь, и я покажу им газету. Однако каким образом «Эк-Эмма» узнала об этом? Я считал, что родителям, то есть опекунам девочки, не улыбалось предавать эту историю огласке.

— Грант говорит, что брат девочки рассердился, мол, на то, что полиция, видите ли, не принимает мер, и по собственной инициативе отправился в редакцию «Эк-Эммы». Этакий защитник! Пусть-де «Эк-Эмма» вступится за правое дело!

Положив трубку, Роберт подумал, что раз опубликована фотография девочки, кто-нибудь может узнать ее и скажет: «Она не могла быть в доме Фрэнчайз в указанные ею дни, потому что тогда она была в другом месте». Хоть слабая, но надежда!

— Возмутительная история, мистер Роберт, — заявил Хэзелтайн, — и, если мне будет дозволено сказать, возмутительная публикация!

— Дом, о котором идет речь, — это Фрэнчайз, где живут старая миссис Шарп и ее дочь и куда я ездил на днях, как вы помните, чтобы помочь им советом.

— Вы хотите сказать, что это наши клиентки?

— Да.

— Но, мистер Роберт, ведь это совсем не по нашей части. Это вне нашей обычной… привычной… ну, в общем, вне нашей компетенции.

— Надеюсь, мы вполне компетентны для того, чтобы защитить любого клиента против публикаций, какие позволяет себе эта газета, — холодно отозвался Роберт.

Хэзелтайн снова уставился на газетную полосу. Чувствовалось, что мысленно он прикидывает преимущества уголовной клиентуры над желтой прессой и никак не может решить этот сложный вопрос.

— Верите ли вы истории, которую рассказала эта девочка? — спросил Роберт.

— Не вижу, каким образом она могла все это придумать, — признался Хэзелтайн. — Рассказ ее, по-моему, чрезвычайно обстоятелен, разве нет?

— Совершенно верно! Я видел эту девочку, когда ее привозили в дом Фрэнчайз, чтобы она его опознала, и не поверил ни единому ее слову. Ни единому! — добавил он, радуясь, что может произнести это громко и внятно, наконец убедившись в том, что сам этому верит.

— Но почему она выбрала именно дом Фрэнчайз, раз она там никогда не бывала?

— Не знаю. Понятия не имею.

— Казалось бы, выбор неподходящий: дом стоит на отшибе, невидим снаружи, на пустынной дороге, местечко редко кто посещает…

— Не знаю. Не знаю, как сработан этот трюк, но что это именно трюк — не сомневаюсь ни на минуту. Тут выбор не между двумя разноречивыми показаниями, а между человеческими существами. Убежден, что мать и дочь Шарп не способны на те безумства, в которых их обвиняет девочка. А вот девочка-то, по-моему, способна на многое. Вот к чему сводится все дело! — Он сделал паузу. — Вы можете верить моему суждению, Тимми! — добавил он, назвав старого клерка так, как называл его в детстве.

То ли из-за «Тимми», то ли потому, что доводы Роберта звучали убедительно, но Хэзелтайн замолчал.

— Сейчас вы собственными глазами увидите преступниц, — сказал Роберт, — я слышу их голоса в передней: Пригласите-ка их сюда.

Миссис Шарп, руководимая неким запоздалым инстинктом, на сей раз в соответствии с приличиями явилась в шляпке. Эта шляпка из черного атласа сильно смахивала на шапочку доктора наук. Очевидно, усилия миссис Шарп не пропали даром, судя по тому, как посветлело лицо мистера Хэзелтайна. Не таких клиентов он ожидал. К клиентам вроде миссис Шарп он давно привык.

— Не уходите, Тимми, — попросил его Роберт и обратился к пришедшим: — Позвольте мне представить старейшего члена нашей фирмы мистера Хэзелтайна!

Любезная улыбка явно красила старую миссис Шарп и подчеркивала ее сходство с королевой Викторией в ее милостивые минуты. Мистер Хэзелтайн не только успокоился, нет, он — сдался. Роберт выиграл свою первую битву.

Когда Хэзелтайн вышел, Роберт заметил, что Марион хочет что-то сказать.

— Странная вещь случилась сегодня утром. Мы зашли в кафе «Анн Болейн», чтобы выпить кофе, мы там часто бываем. Два столика были свободны, но, когда мисс Трулав увидела нас, она быстро прислонила стулья к столикам и заявила, что они заняты. Возможно, я бы ей и поверила, но уж очень смущенный был у нее вид. Как вы думаете, чем это объяснить? Неужели уже пошли слухи, сплетни? Поэтому-то она нас и не пустила, как, по-вашему?

— Нет, — печально отозвался Роберт, — она просто прочитала сегодняшний выпуск «Эк-Эммы». — Он перевернул газету. — К великому сожалению, я должен сообщить вам скверные новости. Не думаю, чтобы вы когда-нибудь видели эту ядовитую газетенку. Печально, что знакомство с ней должно произойти тогда, когда эта писанина коснулась лично вас.

— Ох, нет! — воскликнула Марион, увидев фотографию дома Фрэнчайз.

В наступившем молчании обе женщины внимательно прочли статью.

— По-видимому, — сказала наконец миссис Шарп, — мы не можем требовать опровержения?

— Нет, — сказал Роберт, — все изложено совершенно правильно. Причем это именно изложение, а не комментарии. И даже если бы тут были комментарии, а я не сомневаюсь, что они скоро последуют, то опять-таки это неподсудно. Газета может комментировать историю, рассказанную девочкой, так, как редакции это заблагорассудится.

— Смысл статьи заключается в том, — произнесла Марион, — что полиция не выполняет свой прямой долг. Что ж, по их мнению, мы сделали? Подкупили полицию?

— Тут явный намек на то, что бедная жертва не имеет такого влияния на полицию, как злодеи-богачи.

— Богачи! — с горечью повторила Марион.

— Каждый, у кого собственный дом, считается богачом… А теперь давайте вместе подумаем. Мы знаем, что девочка никогда не была в вашем доме…

Марион перебила его:

— Вы это знаете?

— Да, — ответил Роберт.

И тут Марион опустила глаза, с вызовом смотревшие на Роберта, и тихо произнесла:

— Спасибо.

— Итак, если девочка в доме никогда не была, каким образом она могла видеть его? А ведь она видела. Трудно поверить, что она просто повторяла с чужих слов описание вашего дома. Так как же все-таки ей удалось его увидеть?

— Мне кажется, что наш дом можно увидеть с верхнего этажа автобуса, — сказала Марион. — Но двухэтажные автобусы не ходят по милфордской дороге. Или, например, с грузовика, перевозящего сено, если, конечно, взобраться на самый верх. Однако сено в это время года не возят.

— Сено-то в это время не возят, — проворчала миссис Шарп, — но остальные грузы возят во все сезоны. Сама я видела машины, груз которых был повыше копны сена.

— А что если, — размышляла Марион, — девочку подвезли не в легковом автомобиле, а в грузовике?

— Нет, это неправдоподобно. Ее бы взяли в кабину, даже если бы пришлось посадить к кому-нибудь на колени. Неужели ее загнали бы на самый верх груза? Особенно в дождливый вечер! Скажите, а никто не приходил в дом спрашивать дорогу или предлагать какие-нибудь услуги? Девочка могла бы сопровождать этого человека, но держаться в стороне.

— Нет, — обе дамы были уверены, что никто не приходил в течение тех недель, пока у Бетти Кейн были каникулы.

— В таком случае можно допустить, что она видела ваш дом с какой-нибудь вышки, что позволило ей заглянуть поверх стены. Возможно, мы никогда так и не узнаем, как ей это удалось, и ничего тут доказать не сможем. Следовательно, любой ценой нам надо доказать, что она не могла быть во Фрэнчайзе, ибо в то время была где-то еще.

— И у нас есть надежда это доказать? — спросила миссис Шарп.

— Есть. С момента напечатания этой статьи, — сказал Роберт, указывая на газету. — Вот оно — единственное светлое пятнышко в нашем мраке. Нам бы не удалось опубликовать фотографию девочки в надежде получить сведения о месте ее пребывания в течение того месяца. Но теперь ее фотографию опубликовали ее же сторонники. Конечно, скверно, что история предана огласке, но зато фотография стала известна тысячам людей, а это позволяет нам надеяться, что кто-нибудь, взяв газету, увидит, что концы с концами тут не сходятся. Тот, кто знает, что Бетти была тогда не в вашем доме, а в другом месте.

Хмурое лицо Марион немного прояснилось, и даже костлявая спина миссис Шарп уже не казалась неестественно напряженной. То, что сначала было катастрофой, могло стать их спасением.

— Ну, а что мы сможем сделать в смысле частного расследования? — спросила миссис Шарп. — Вы понимаете, надеюсь, что денег у нас очень мало, а частный детектив стоит дорого.

— Трудно сказать заранее, во сколько он обойдется, предвидеть все его расходы невозможно. Но я сам повидаю кое-кого из специалистов и постараюсь узнать, с чего начинать и на чем строить расследование. Надо себе представить, что эта девочка могла делать.

— И вам это скажут?

— Нет, конечно. Кто же знает, какой у нее нрав. Но, если заняться ею по-настоящему, возможно, сложится общая картина. Во всяком случае, я на это надеюсь.

Несколько секунд длилось молчание. Королева Виктория вновь отразилась в манерах миссис Шарп, но в выражении ее лица появилось и нечто другое. Скорее всего удивление, с каким человек, не привыкший к проявлениям добра и не ожидающий его от других, смотрит на своего ближнего. Ее сдержанная признательность была так красноречива, будто она произнесла вслух: «Вы знаете, что мы бедны, что мы не сможем оплатить ваши хлопоты по заслугам и мы не такие уж выгодные для вас клиенты, однако вы делаете все, чтобы помочь нам, и мы благодарны вам за это».

— Когда вы едете? — спросила Марион.

— Сразу после обеда.

— Сегодня?

— Чем скорее, тем лучше.

— Тогда не будем вас задерживать.

Миссис Шарп встала. Взгляд ее на секунду задержался на газетном листе.

— А мы-то так наслаждались тем, что наш дом стоит в стороне от других домов, так радовались нашему уединению!

Проводив дам, Роберт вызвал Невила в свой кабинет и затем поднял телефонную трубку, чтобы попросить тетю Лин уложить ему чемодан.

— Ты видел сегодняшнюю «Эк-Эмму»? — спросил он Невила.

— По-моему, это вопрос чисто риторический, — ответил Невил.

— А вот взгляни-ка! Привет, тетя Лин!

— А что, — оживился Невил, — кто-нибудь возбуждает против этой газетенки дело за клевету? Если так, то для нас это верные деньги. Редакция просто не вылезает из суда. У них выделен специальный фонд для…

Невил замер, уставившись на первую полосу газеты. Роберт поверх телефонной трубки взглянул на своего кузена и не без удовольствия увидел его ошеломленное лицо. Современная молодежь уверяет, что она застрахована от удивления, поэтому приятно убедиться, что, столкнувшись с обычным явлением жизни, представитель юного племени ведет себя как любое другое человеческое существо.

— Тетя Лин, будь ангелом, приготовь мне саквояж. Всего на одну ночь…

Невил перевернул страницу и дочитал статью.

— Полагаю, что только в Лондон и обратно, но не уверен. В любом случае маленький саквояж и минимум вещей. Только, пожалуйста, не клади вещей, которые мне не понадобятся, лишь самые необходимые… Да, да, буду к обеду через десять минут.

— Сволочи! — произнес поэт и интеллектуал.

— Ну, что ты об этом думаешь?

— Думаю? О чем?

— О рассказе девочки.

— Разве надо об этом что-то думать? Обыкновенная жажда сенсации, типичная для неуравновешенного подростка.

— А если я тебе скажу, что этот подросток — очень спокойная, вполне обыкновенная школьница, причем с хорошей репутацией и весьма далекая от всяких сенсаций?

— Ты ее видел?

— Да. Вот почему я ездил в дом Фрэнчайз на прошлой неделе: хотел быть там, когда Скотленд-Ярд привезет эту девочку на очную ставку. Вот так-то, мой юный Невил. С тобой она может говорить о Мопассане, а ко мне обращается в беде.

— Ты был там представителем их стороны?

— Разумеется.

Невил внезапно успокоился.

— А, ну тогда все в порядке. Я было подумал, что ты против Марион… то есть против них. Значит, все хорошо. Соединим силы, чтобы вставить палки в колеса этого (он щелкнул по фотографии девочки)… этого щенка! Что ты собираешься предпринять, Роберт?

Роберт объяснил и добавил:

— А ты оставайся на посту, пока меня нет.

Он увидел, что внимание Невила вновь приковано к «щенку». Роберт подошел ближе, и оба уставились на юное личико, спокойно глядевшее на них.

— А в общем, миленькая девочка, — сказал Роберт. — Как, по-твоему?

— По-моему, — прошипел юный эстет с ненавистью в голосе, — я бы мог ее как следует отлупить!

Глава седьмая

Дом Уиннов поблизости от городка Эйльсбери стоял уже в деревенской местности: ряды одинаковых двухквартирных домов[15] тянулись по краям еще не застроенных лужаек, и у домов был вид незаконно вторгшихся сюда самозванцев.

Среди однообразных строений из красного кирпича, таких ветхих и уродливых, что Роберт поморщился, и находился дом Уиннов. Но, медленно ведя свою машину вдоль домов в поисках нужного номера, Роберт даже растрогался, заметив, с какой любовью обитатели — этих неказистых домишек украшали свои жилища. Палисадники у домов можно было с правом назвать чудом ухоженности, каждодневных и неустанных забот.

Перед домом номер тридцать девять палисадника не оказалось, его заменяла зеленая лужайка. Дом этот отличался от других и тем, что на окнах не было занавесок. Окна были открыты солнцу, воздуху и человеческим взглядам. Это удивило Роберта, как, возможно, удивляло и соседей. Тут чувствовалась какая-то самобытность, нежелание быть как все.

Он позвонил, неловко ощущая себя просителем — новая роль для Роберта Блэра!

Сама миссис Уинн удивила его еще больше, нежели окна их дома. Лишь увидев ее, он понял, что его воображение успело нарисовать портрет женщины, приютившей и удочерившей Бетти Кейн: седые волосы, полная фигура, широкое, некрасивое, добродушное лицо и, возможно, передник или эдакий цветной халатик, какие носят домашние хозяйки. Но миссис Уинн оказалась совсем иной. Молодая, и тоненькая, и современная, и темноволосая, и розовощекая, и все еще хорошенькая… А главное, она обладала парой светло-карих глаз с таким внимательно-умным взглядом, какой Роберту не часто приходилось встречать.

Увидев незнакомца, она инстинктивно отступила, собираясь прикрыть дверь, но передумала. Роберт объяснил, кто он, и она выслушала его, не перебивая, что тоже было чрезвычайно приятно. Мало кто из клиентов Роберта, будь то женщина или мужчина, умел слушать, не перебивая.

— Вы не обязаны пускаться со мной в разговоры, — заключил он, — однако, надеюсь, вы не откажетесь побеседовать со мной. Я сообщил инспектору Гранту, что навещу вас сегодня по делу моих клиентов.

— Ну, если полиция знает и не возражает… — Она отступила, давая ему пройти. — Я отлично понимаю: вы должны сделать все, что в ваших силах, для людей, чьим адвокатом являетесь. Нам скрывать нечего. Но если вы хотите повидать Бетти, то это, боюсь, невозможно. Я послала ее погостить к друзьям, чтобы избежать всей этой шумихи. Лесли хотел как лучше, а получилась глупость.

— Лесли?

— Да. Мой сын. Садитесь, прошу вас! — Она указала ему на кресло в мило обставленной, просторной гостиной. — Лесли ужасно сердился на полицию, кричал, что она не принимает мер, хотя все яснее ясного. Он очень привязан к Бетти. Они были просто неразлучны, пока он не стал женихом.

Роберт навострил уши. Что-то в этом роде он и надеялся услышать.

— Женихом?

— Да. Сразу после Нового года он сделал предложение прелестной девушке. Мы все очень рады.

— И Бетти тоже?

— Она ничуть не ревнует, если вы это имеете в виду, — сказала миссис Уинн, подняв на Роберта свои умные глаза. — Я-то считала, что ей будет неприятно уступить кому бы то ни было свое место около Лесли, но она восприняла эту новость вполне спокойно. Она славная девочка, мистер Блэр! Поверьте мне. Я сама была до замужества школьной учительницей — правда, видимо, не такой уж хорошей, вот почему я и вышла замуж при первой возможности — но я знаю девочек. Бетти никогда не доставляла мне никаких тревог.

— Да, знаю. Все отзываются о Бетти с самой лучшей стороны. Скажите, невеста вашего сына училась в школе вместе с Бетти?

— Нет, она не здешняя, ее родители только недавно сюда переехали. Лесли познакомился с ней на танцах.

— А Бетти ходит на танцы?

— На танцы для взрослых, конечно, нет. Она ведь еще подросток.

— Так что раньше она не была знакома с невестой вашего сына?

— По правде говоря, никто из нас не был знаком. В один прекрасный день Лесли просто привел ее к нам. Но она сразу нас очаровала, так что мы ничего не имели против.

— Не слишком ли он молод, чтобы жениться?

— Откровенно говоря, все это довольно нелепо. Ему двадцать, а ей восемнадцать. Но это такая очаровательная пара! Я и сама совсем молодой вышла замуж и очень счастлива. Единственно, чего мне не хватало, — это дочери, но Бетти заменила мне дочь.

— Что она собирается делать после окончания школы?

— Она и сама еще не знает. Насколько я понимаю, особых талантов у нее нет. Думаю, что она рано выйдет замуж.

— Потому что она привлекательна, не так ли?

— Нет, потому что… — Миссис Уинн запнулась и, очевидно, раздумала говорить то, что хотела. — Она из тех, кого не пугает раннее замужество.

А Роберт подумал: уж не имеет ли то, что хотела сказать миссис Уинн, отношения к темно-голубому цвету глаз Бетти?

— А когда Бетти не появилась вовремя к началу школьных занятий, вы, надо полагать, просто решили, что она хочет продлить каникулы, хотя всегда безупречно себя ведет?

— Видите ли, Бетти ужасно надоела школа, и она твердила — а это, между прочим, совершенно верно — что первый день занятий — день потерянный. Вот мы и подумали, что она воспользовалась случаем и пропустила начало занятий. «Попробовала», как выразился Лесли, узнав, что она не вернулась.

— Понимаю. Во время каникул она ходила в школьной форме?

Впервые в глазах миссис Уинн мелькнула растерянность: она, видимо, не поняла, почему ей задали такой вопрос.

— Нет, нет, на ней был ее праздничный костюм… Вы знаете, что она вернулась домой в одном платье и башмаках?

Роберт кивнул.

— Бывают же такие испорченные женщины, которым не стыдно жестоко обращаться с беспомощным ребенком! Просто не верится.

— Если бы вы увидели этих женщин, миссис Уинн, то вам бы совсем не поверилось.

— Но говорят, что преступники часто выглядят невинными?

Роберт пропустил этот вопрос мимо ушей. Ему хотелось расспросить о ссадинах на теле девочки.

— Ссадины были свежие?

— Да, совсем свежие. Некоторые все еще кровоточили.

Роберт недоуменно пожал плечами.

— Но были и старые ссадины?

— Если и были, то они уже зажили, и их не было заметно.

— А как выглядели ссадины? Как, скажем, следы хлыста?

— Нет, нет. Ее просто били. Били даже по личику. У нее справа опухла челюсть, и на виске была ссадина.

— До меня дошли слухи, что когда полиция просила ее рассказать, что случилось, она чуть не впадала в истерику.

— Это только в первые дни. Она отдохнула, успокоилась и затем все рассказала нам. А потом уже было нетрудно уговорить ее сделать заявление в полицию.

— Миссис Уинн, я знаю, что вы ответите мне откровенно. Скажите, не возникало ли у вас когда-нибудь подозрение, ну хоть на минуту, что все рассказанное Бетти — неправда? Хоть на минуту?

— Ни на секунду! Да и с какой стати? Она правдивая девочка. И даже при всем желании, как могла бы она выдумать такой длинный, обстоятельный рассказ? Полицейские задавали самые разнообразные вопросы и на все получали ответы.

— Она рассказала все сразу?

— Нет, рассказывала она два дня. Сначала нарисовала картину, а затем вспоминала отдельные подробности. Ну, например, вспомнила, что чердачное окно — круглое.

— Итак, болезнь не затемнила ее памяти?

— Думаю, что этого не могло случиться. Я хочу сказать, что с Бетти этого произойти не могло, у нее фотографическая память.

«Интересно!» — подумал Роберт, вновь насторожившись.

— Даже когда она была совсем маленькой, она, взглянув на страницу книги — детской книжки, разумеется, — могла тут же рассказать все, что там нарисовано. А когда мы играли в эту игру — ну, знаете, ставятся на поднос различные предметы, разрешается только раз взглянуть на них, а затем всех вызывают по очереди и спрашивают, что было на подносе, — мы обычно исключали из игры Бетти: она неизменно выходила победительницей. Уж Бетти-то запомнит все, что видела!

«А ведь есть еще и такая игра: теплее, теплее, горячо!» — подумал Роберт.

— Вот вы говорили, что она всегда была правдивым ребенком, и это подтверждают все. Но скажите: никогда она не фантазировала, не романтизировала свою жизнь, пусть даже по-детски?

— Никогда, — твердо ответила миссис Уинн. Это предположение даже, казалось, позабавило ее. — Да и она при всем желании не могла бы! Выдуманное никогда не интересовало Бетти. Даже когда она играла в куклы, и куклы ходили друг к другу пить чай, то Бетти отказывалась воображать, как другие дети, что на тарелках, мол, бутерброды. Нет. Ей требовался кусочек хлеба, пусть крошечный, но настоящий. Конечно, чаще всего ей перепадал не только хлеб, а кое-что повкуснее — удобный способ получить сладкое сверх полагающегося, а Бетти всегда была чуточку жадной.

Роберта невольно восхитило, что миссис Уинн умеет взглянуть со стороны на дочь, о которой так долго мечтала и которую, видимо, очень любила. Что это — свойственный учителям цинизм, пусть даже самый безобидный? Во всяком случае — это ценное качество и куда более полезное для ребенка, чем слепая любовь. Ужасно, что ум и преданность этой женщины будут так плохо вознаграждены!

— Мне бы не хотелось касаться неприятного для вас предмета, — сказал Роберт, — но не могли бы вы сообщить мне что-нибудь о ее родителях?

— О ее родителях? Но мы их совершенно не знали. Никогда даже не видели.

— Но, если я не ошибаюсь, Бетти жила у вас целых девять месяцев до того, как погибли ее родители?

— Да, но вскоре после того, как Бетти поселилась у нас, ее мать написала, что не приедет навестить девочку, это лишь расстроит и огорчит ребенка, и для всех будет лучше пока не дергать его. И просила меня каждый день говорить о ней с Бетти.

Сердце Роберта болезненно сжалось, ему стало чуть не до слез жаль погибшую женщину, которая соглашалась страдать вдали от единственного ребенка, лишь бы не огорчать его. Сколько же любви и заботы встретилось на пути Бетти Кейн!

— Она долго привыкала к вам? Плакала она о матери?

— Плакала потому, что ей не нравилась наша еда. Я не помню, чтобы она когда-нибудь плакала или скучала по матери. Она сразу же влюбилась в Лесли, она была тогда совсем малюткой, и это чувство, видимо, заглушило в ней все прочие. А он был на четыре года старше, как раз на столько, чтобы ощутить себя ее защитником. Он и до сих пор считает себя ее защитником, поэтому-то мы и попали в эту скверную историю с газетой!

— А как именно произошла история с «Эк-Эммой»? Я знаю, что ваш сын отправился в редакцию, а вы и ваш муж…

— Боже мой, нет! — негодующе перебила миссис Уинн. — Ни мужа, ни меня не было дома, когда Лесли явился к нам с репортером. Редакция послала с ним человека, чтобы тот записал непосредственно то, что услышит от самой Бетти.

— Бетти все охотно рассказала?

— Уж не знаю, охотно или нет, меня не было дома. Мы с мужем вообще впервые узнали об этом сегодня утром, когда Лесли положил перед нами газету. Кстати, вид у него был немного смущенный. Видно, он и сам раскаивался в том, что сделал.

Роберт встал.

— Я чрезвычайно благодарен вам, миссис Уинн, за вашу любезность.

Тон Роберта был так сердечен, что миссис Уинн вопросительно подняла на него глаза. «Что я тебе такого наговорила, что ты так обрадовался?» — прочел он в ее встревоженном взгляде.

Он спросил, где именно жили родители Бетти в Лондоне. Хозяйка дома сообщила ему адрес, но добавила:

— Только там теперь ничего не осталось. Просто пустая площадка. Говорят, она входит в часть какого-то строительного плана и поэтому на ней до сих пор ничего не построено.

У входной двери Роберт столкнулся с Лесли. Лесли оказался на редкость красивым юношей, о чем сам, видимо, представления не имел — черта, сразу примирившая с ним Роберта, хотя, честно говоря, до этой минуты Роберт не испытывал к юноше особой симпатии. Роберт почему-то воображал его эдаким неуклюжим малым, а Лесли, напротив, был стройным, худеньким мальчиком с добрым взглядом серьезных глаз и с растрепанными мягкими волосами. Когда мать познакомила их и объяснила, зачем Роберт приехал, Лесли взглянул на адвоката с нескрываемой враждебностью. Но миссис Уинн сказала правду: во всем облике ее сына чувствовалась какая-то скованность. Очевидно, он не был убежден в том, что поступил правильно, посетив редакцию «Эк-Эммы».

— Пусть всякий, кто поднимет руку на мою сестру, знает, что безнаказанным ему не остаться, — сердито буркнул Лесли, когда Роберт в самой мягкой форме попенял юноше за его поступок.

— Я вас прекрасно понимаю, — подхватил Роберт, — но пусть меня лично бьют целую неделю подряд, только бы не видеть свою фотографию на первой странице «Эк-Эммы». Особенно будь я молоденькой девушкой.

— Если б вас били целую неделю подряд и никто бы за вас не вступился, вы бы охотно поместили свою фотографию в любой газетенке, только бы добиться справедливости! — упрямо заявил Лесли и, не глядя на Роберта, вошел в дом.

Миссис Уинн улыбнулась смущенно, как бы прося прощения за грубость сына, а Роберт, пользуясь этой минутой, спросил:

— Миссис Уинн, если когда-нибудь вам покажется, что в истории, рассказанной Бетти, есть какие-то несообразности, вы не промолчите об этом?

— Не надейтесь, мистер Блэр!

— Вы что же, хотите, чтобы пострадали невиновные?

— Нет, я имела в виду не это. Просто я никогда не усомнюсь в рассказе Бетти!

— Кто знает? Ум у вас от природы аналитический, и то, что до поры до времени находилось в подсознании, может выйти наружу. Ну, скажем, то, что удивило вас, но о чем вы не захотели думать.

Они дошли уже до ворот дома, и в ту минуту, когда Блэр произносил эти слова, хозяйка дома повернулась к нему, чтобы проститься. И, к удивлению Роберта, в лице ее что-то дрогнуло.

«Итак, полной уверенности у нее нет. Оказывается, было нечто, что смущало этот трезвый, аналитический ум, пусть мелочь, пустяк. Но что именно?»

А затем произошло то, о чем он позже вспоминал как об удивительном феномене передачи мыслей на расстояние. Это случилось с ним впервые в жизни. Он уже собрался было сесть в автомобиль, но обернулся и спросил:

— А что было у Бетти в карманах, когда она вернулась домой?

— У нее всего один карман — на платье.

— И там что-нибудь было?

Лицо миссис Уинн заметно напряглось.

— Только губная помада, — сказала она спокойно.

— Губная помада? Не слишком ли рано для ее возраста?

— Дорогой мистер Блэр! Они теперь начинают возиться с губной помадой чуть ли не с десяти лет. Лучшее их развлечение в плохую погоду — это примерять шляпки и платья матери.

Она улыбнулась и вновь попрощалась, а он сел в машину.

«Так что же все-таки показалось ей странным в простом тюбике губной помады? — раздумывал Роберт, сворачивая на черное гладкое шоссе Эйльсбери — Лондон. — Очевидно то, что эти ведьмы из Фрэнчайза не отобрали помаду у девочки? Что, что именно показалось ей странным?»

Удивительно, что ее беспокойство, запрятанное далеко в подсознании, с быстротой молнии передалось ему. Ведь он вовсе не собирался задавать вопрос о карманах Бетти и сам удивился, услышав свой голос. Ему бы, и в голову не пришло таким пустяком интересоваться! Ему бы и в голову не пришло, что в платье вообще имелся карман!

Итак, губная помада и то, что она осталась в кармане, почему-то озадачило миссис Уинн. Ну что ж, добавим и эту соломинку к тем немногим, которые ему посчастливилось собрать. К тому факту, что у девочки фотографическая память. К тому факту, что ей надоела школа. К тому факту, что ей нравится все «реальное». И к тому — и этот факт важнее всех прочих — что никто в доме и даже разумная, отнюдь не эмоциональная миссис Уинн, не знает, что творится в душе Бетти Кейн. Как-то не верится, что пятнадцатилетняя девочка, бывшая чуть ли не кумиром юноши, так спокойно, без драм встретила известие, что ее место занято кем-то другим. Но, оказывается, Бетти приняла это «очень хорошо».

А значит, открытое, юное лицо вовсе не отражало, как послушное зеркало, то существо, каким была Бетти Кейн.

Глава восьмая

Роберт рассчитывал, что за ночь, проведенную в Лондоне, ему удастся убить одним ударом не двух, а нескольких зайцев.

Первым делом ему надо было с кем-то посоветоваться, кому-то поплакаться. И в данных обстоятельствах не было человека более пригодного для этой цели, чем его старый школьный друг Кевин Макдэрмот. Кевин хорошо знал уголовное право, был известным адвокатом и в качестве такового глубоко и всесторонне изучил человеческую натуру.

В школе их свела общая тяга к юриспруденции, а затем, уже взрослыми, они поняли, что прекрасно дополняют друг друга. Ирландца Макдэрмота забавляла и подстегивала хладнокровная невозмутимость Роберта и в минуты усталости служила отдохновением. А в глазах Роберта пылкий кельтский нрав Кевина был чуть ли не экзотикой, но экзотикой привлекательной. Да, характеры у них были разные. Роберт мечтал вернуться в свой родной маленький город и продолжать ту жизнь, какую вел его отец. А Кевин стремился перевернуть всю, как он выражался, юриспруденцию и тем самым произвести как можно больше шума.

Правда, пока что Кевин перевернул не так уж много, но шуму наделал достаточно. Одно появление Кевина в суде сразу превращало процесс в газетную сенсацию и, следовательно, повышало тиражи этих газет.

Он женился счастливо, жил в уютном доме около Уэйбриджа и имел трех здоровых сыновей, стройных, темноволосых и веселых, как их отец. Кроме того, в Лондоне была маленькая квартира, где Кевин останавливался, когда дела требовали его присутствия в Лондоне. Когда в Лондон приезжал Роберт, друзья вместе ужинали либо на квартире Кевина, либо в ресторане.

Позвонив из Милфорда, Роберт узнал от секретаря Кевина, что тот вечером занят — деловой ужин с коллегами-адвокатами, но если Роберт зайдет попозже на квартиру Кевина, тот будет рад его видеть.

А пока что Роберт позвонил Гранту в Скотленд-Ярд и попросил уделить ему завтра утром несколько минут. Необходимо знать, какую позицию занимает сейчас Скотленд-Ярд.

В маленькой гостинице на Джермин-стрит, где Роберт останавливался с тех самых пор, как ему, зеленому юнцу, стали разрешать самостоятельно ездить в Лондон, его встретили как родного, дали ту самую комнату, где он жил в «последний приезд», и сразу же подали поднос с чаем. Этот чай и особенно душевный, ласковый, дружеский прием как-то освежили Роберта, и он вышел прогуляться по вечерним улицам в самом благодушном настроении.

Но так как даже в такие вот минуты его не оставляла мысль о Бетти Кейн, вернее, желание обнаружить истину, то он чуть ли не машинально забрел на тот пустырь, где стояли когда-то дешевые многоквартирные дома, — там жили и погибли родители Бетти. Пустырь этот ждал, когда до него дойдет очередь, когда о нем вспомнят строители, а пока ничто не говорило о том, что здесь произошла катастрофа. А у домов уцелевших был тот отрешенный вид, как у умственно отсталых детей, не способных понять значение случившегося. Их-то миновала беда — и это все, что они знали или хотели знать.

На другой стороне улицы — ряд лавчонок, и каждая, очевидно, простояла тут полсотни лет, если не больше. Роберт пересек мостовую и подошел к табачно-газетному киоску. Торговцы табаком и газетами обычно в курсе всех событий.

— Вы были здесь, когда это случилось? — спросил Роберт, кивая на противоположную сторону улицы.

— А что случилось? — спросил румяный плотный человечек, так, видимо, привыкший к пустырю напротив, что даже перестал его замечать. — А, инцидент? Нет, я был на дежурстве. Работал санитаром.

Роберт пояснил, что он имел в виду другое, а именно существовала ли в то время табачная лавка? О да, конечно, она тут очень давно. А он сам, ее владелец, родился и вырос неподалеку и унаследовал лавку от отца.

— Значит, вы знали обитателей этого квартала? Скажите, не помните ли вы смотрителя вон тех разрушенных домов и его семью?

— Кейнов? Еще бы! Как мне их не помнить? Они курсировали здесь весь день. Он утром выходил за газетой, а вскоре появлялась она за сигаретами, затем являлся он за вечерней газетой, а потом она, кажется, опять за сигаретами. Ну, а позже, когда мой сынишка, окончив свои уроки, мог меня заменить, мы с Кейном тут поблизости пили пиво. А вы их знали, сэр?

— Нет. Но мне о них рассказывали. Как же это все случилось?

Маленький человечек причмокнул языком:

— Да уж больно домишки были хлипкие, вот в чем дело. Строили их кое-как, на скорую руку… Бомба упала тут, по соседству, а Кейны сидели в своей полуподвальной квартирке и считали, что они в безопасности. И вдруг все строение рухнуло, как карточный домик. Ужас! А ей-то как не повезло! Единственный вечер за несколько недель она сидела с мужем дома, и вот вам — пожалуйста!

Казалось, что эти последние слова он проговорил не без некоторого удовольствия.

— А где же она обычно бывала по вечерам? — спросил Роберт. — Работала?

— Работала! — презрительно протянул торговец. — Она? — И вдруг спохватился: — Прошу прощения. Может, они были друзьями каких-нибудь ваших…

Роберт поторопился заверить его, что это не так. Просто кто-то упомянул при нем Кейнов как смотрителей этого жилищного массива.

— Но скажите, если миссис Кейн вечерами не работала, то что же она делала?

— Развлекалась, конечно! Да-да, даже тогда кое-кому удавалось развлекаться! Кейн требовал, чтобы его жена поехала в эвакуацию вместе с их маленькой дочкой, да куда там! Разве она поедет? Объявила, что не выдержит и трех дней в деревне! Даже не поехала навестить малютку, когда ее эвакуировали. Я хочу сказать: власти эвакуировали вместе с другими детьми. По-моему, она радехонька была, что с нее сняли заботы о ребенке и могла теперь хоть каждый вечер шляться на танцы.

— С кем же она танцевала?

— Офицеры, — лаконично отрезал маленький человечек. — А с офицерами повеселее, чем дома сидеть. Нет, нет, я не желаю говорить о ней дурно, — торопливо добавил он, — ни в чем не хочу ее обвинять, ведь она уже не может оправдаться, раз ее нет в живых. Но она была дурной матерью и дурной женой, поверьте на слово, это вам каждый подтвердит.

— Хорошенькая она была? — спросил Роберт, думая о том, что напрасно он тогда у Уиннов посочувствовал матери Бетти Кейн.

— В общем-то да, хотя вечно ходила с надутой физиономией. В ней, как бы это получше выразиться, будто какой-то огонек тлел. Любопытно было поглядеть, какой она бывала, когда огонек разгорится. Развеселится, я хочу сказать, а не то, что выпьет лишнее. Я ее нетрезвой ни разу не видел, не этим она развлекалась.

— Ну, а муж?

— Славный он был малый, этот Берт Кейн. Заслуживал лучшей жены. Хороший он был, Берт! Обожал дочку. Баловал ее, конечно. Все, что ей захочется, непременно достанет. Она была тихая девчушка, на вид такая скромненькая, воды не замутит. Нет, Берт заслуживал лучшую жену, а не такую любительницу развлечений, как его супружница. Да и дочка, хотя совсем маленькая была, а вечно чего-то от него требовала, прямо какая-то ненасытная. — Он задумчиво взглянул на пустырь. — Их тела искали чуть ли не целую неделю…

Роберт заплатил за сигареты и пошел прочь, испытывая смешанное чувство огорчения и облегчения. Он жалел Берта Кейна, который заслуживал лучшей доли, но не мог не радоваться тому, что матерью Бетти Кейн оказалась совсем не та женщина, которую нарисовало его воображение. Он-то решил, что мать Бетти предпочитала страдать вдали от своего ребенка, лишь бы только не огорчать его. И Роберту тогда была неприятна мысль, что это горячо любимое дитя стало такой вот Бетти Кейн. А Бетти, по-видимому, была истинной дочерью своей матери.

«Ненасытный ребенок». Так, так. А что сказала миссис Уинн? «Она плакала, потому что ей не нравилась наша еда, но я не помню, чтобы она плакала, скучая по матери». Она и по отцу не скучала, по отцу, который ее баловал.

Вернувшись в гостиницу, Роберт вынул из портфеля номер «Эк-Эммы» и за одиноким своим ужином, не торопясь, прочитал статью на второй странице. Статью, начинавшуюся незамысловатыми словами: «В одну апрельскую ночь к себе домой вернулась девочка, одетая лишь в платье на голое тело и туфли на босу ногу. Она покинула дом веселой, счастливой школьницей, не зная, что…» — и кончавшуюся целым фонтаном сочувственных вздохов… Надо признать, в своем роде искусную статью! Автор ее умело выполнил свою задачу, взывая к чувствам самых различных читателей. Для любителей секса упоминалось об отсутствии одежды на девочке, люди сентиментальные вздыхали, читая о беззащитности очаровательного юного существа, лица с садистскими наклонностями получали подробный отчет о том, как девочку избивали, людям, ненавидящим богатых, предлагалось описание большого белого дома за высокой стеной, а просто добросердечной британской публике сообщали, что полиция не выполняет своего прямого долга и что справедливость не торжествует. Да, сделано умно, ничего не скажешь!

Роберт сунул газету в портфель и, захватив его, отправился к Кевину Макдэрмоту. Того еще не было дома, но привратнице велено было дать Роберту ключ. Квартирка Кевина была премилой — теплой и тихой, особенно теперь, когда умолк шум уличного движения. Роберт налил себе виски, сел в кресло и уже начал дремать, когда услышал скрип ключа, поворачивающегося в замке. Проходя за спиной Роберта к столику с бутылками, Кевин шутливо ущипнул Роберта за шею и сказал:

— Ну, старик, началось!

— Что такое?

— Твоя прелестная шея потолстела.

Роберт лениво потер то место, куда его ущипнули:

— Да, пожалуй, я вроде бы и сам это чувствую.

— Ах, Боже мой, Роберт! — Светлые и ясные глаза Кевина насмешливо блеснули из-под темных бровей. — Неужели ничто не способно вывести тебя из равновесия? Даже то, что ты уже не столь прекрасен, как был в свои юные годы?

— В данный момент я выбит из равновесия. Но отнюдь не из-за моей наружности.

— Ну, если фирме «Блэр, Хэйвард и Беннет» не грозит банкротство, то, значит, тут замешана женщина!

— Верно, но не в том смысле, как ты думаешь.

— Решил жениться? Давно пора, Роберт!

— Ты это и раньше говорил.

— Тебе же нужен наследник для фирмы «Блэр, Хэйвард и Беннет»?

Кевина почему-то раздражали мир и благодать, царившие в этой фирме.

— А вдруг родится девочка? И во всяком случае о наследнике позаботится Невил!

— Единственно, что может родиться от невесты Невила, — это граммофонная пластинка. Она опять выступала в защиту угнетенных, я сам слышал! — Кевин уселся, держа стакан в руке. — Нечего и спрашивать, что ты приехал по делу. Полагаю, завтра с утра ты помчишься на свидание с клиентом…

— Нет, — ответил Роберт. — На свидание со Скотленд-Ярдом.

Рука Кевина со стаканом задержалась на полпути.

— Роберт, это неслыханно! Какое отношение имеет Скотленд-Ярд к твоей башке из слоновой кости?

— В том-то и дело, — спокойно ответил Роберт, игнорируя этот намек на безмятежное существование милфордцев. — Мне нужно, чтобы меня кто-то выслушал, помог мне разобраться. Сам не знаю почему, но приходится обременять этим тебя. А ты и так загружен делами. Но ты ведь всегда решал за меня алгебраические задачи.

— Ну, и ты немало делал для меня, Роберт. Что там у тебя?

Роберт вынул из портфеля копию показаний Бетти Кейн, сделанных ею для полиции.

— Прочитай и скажи, какое у тебя впечатление.

Макдэрмот быстро пробежал глазами первый абзац и сказал:

— Ага, это протеже газеты «Эк-Эмма».

— Вот уж не думал, что ты читаешь «Эк-Эмму»!

— Помилуй, эта газета — моя главная духовная пища! Если нет преступлений, значит, нет и громких дел, а если нет громких дел, то нет и Кевина Макдэрмота!

Он замолчал и так углубился в чтение газеты, что Роберту даже показалось, будто он в комнате один.

— Так, так, — сказал наконец Кевин.

— Ну?

— Твои клиенты, надо думать, это те две женщины, а не девочка?

— Да, конечно.

— А теперь расскажи, что тебе известно обо всем этом.

Роберт рассказал все от начала до конца. Свое первое посещение дома Фрэнчайз, когда он отправился туда без всякой охоты, затем то, как он заинтересовался этим делом, когда встал выбор между Бетти Кейн и теми двумя женщинами. Упомянул о решении Скотленд-Ярда ничего не предпринимать, пока не найдутся улики, и, наконец, сообщил об опрометчивом поступке Лесли Уинна, обратившегося в газету «Эк-Эмма».

— Если я не ошибаюсь, — заметил Макдэрмот, — Скотленд-Ярд переворачивает сейчас небо и землю, лишь бы найти улики, подкрепляющие рассказ девочки.

— Полагаю, — мрачно заметил Роберт. — Но ты-то, ты-то веришь или нет рассказу девочки?

— Я никогда никому не верю, — злорадно отозвался Кевин. — Ты хочешь знать, правдоподобен ли рассказ девочки? Безусловно!

— Но это же сплошная нелепость! — произнес Роберт и сам заметил, что говорит горячее, чем бы ему хотелось.

— А что тут нелепого? Одинокие женщины способны и на более дикие поступки, особенно если это обедневшие дворянки. Совсем недавно, например, было установлено, что одна пожилая дама держала свою сестру на цепи, приковала ее к кровати в комнате величиной с просторный платяной шкаф. Несчастная провела так целый год, причем сестра кормила ее только сухими корками, картофельными очистками и прочими отбросами. Когда это дело открылось, то сестра-тюремщица заявила, что, мол, деньги их таяли слишком быстро и она таким образом решила экономить. На самом деле у нее был неплохой счет в банке, но она так боялась разориться, что рехнулась. Уверяю тебя, случались истории куда менее правдоподобные, чем рассказала эта девочка.

— Да ну? Случай с сестрами — это, по-моему, типичный случай сумасшествия!

— Ты говоришь так, потому что знаешь, как это было. А вот предположи, что никто этого своими глазами не видел, а просто пополз слушок. Безумная сестра освободила свою жертву еще до начала расследования, и когда к ним пришли, то увидели двух пожилых женщин, ведущих, по-видимому, вполне нормальную жизнь. Правда, у одной из них был несомненно болезненный вид. Ну что? Поверил бы ты в историю с цепями? Или назвал бы ее нелепостью?

Роберт окончательно помрачнел.

— А в твоем случае две одинокие женщины получили наследство — большой дом в деревне. Одна из них слишком стара, чтобы вести домашнее хозяйство, другая же домашнее хозяйство терпеть не может. В чем должно было проявиться их безумие? Ну, конечно, в том, чтобы похитить девчонку и превратить ее в служанку.

Черт бы побрал этого Кевина с его адвокатскими штучками и рассуждениями! А Роберт-то думал, что хочет узнать мнение Кевина, но на самом деле хотел, чтобы Кевин поддержал его мнение.

— На их беду, похищенная девочка оказалась школьницей, и притом безупречной. Поскольку девочку никогда не уличали во лжи, а эти две дамы держались особняком и никто их как следует не знал, то, по-видимому, легче поверить девочке. Раз нет улик, то придется выбирать, кому верить. На месте полицейских я бы рискнул начать процесс. Они, по-моему, напрасно трусят.

Бросив насмешливый взгляд на Роберта, Кевин уселся глубже в кресло и вытянул длинные ноги к камину. Так он сидел секунду-другую, наслаждаясь замешательством своего друга.

— Конечно, — произнес он наконец, — они могли бы вспомнить аналогичное дело: все поверили душераздирающей истории молодой девушки, а потом выяснилось, что она все налгала.

— Аналогичное дело! — воскликнул Роберт, выпрямившись в кресле. — Когда?

— В тысяча семьсот каком-то году. Забыл точную дату.

— О Боже мой! — проворчал Роберт.

— Не знаю, почему «о Боже мой», — мягко сказал Макдэрмот. — Характер алиби не так уж изменился за два столетия.

— Алиби?

— В том деле, о котором я говорю, единственное, что толкнуло юную девушку на ложь, — это надежда найти себе алиби.

— Значит, ты веришь, я хочу сказать, считаешь возможным, что все рассказанное девочкой — выдумка?

— Совершеннейшая выдумка, от начала до конца.

— Кевин, ты можешь любого свести с ума! Ты же сам сказал, что история правдоподобна.

— Так я и считаю. Я считаю также, что это сплошная ложь. С одинаковым успехом я мог бы защищать как ту сторону, так и другую. Но в общем-то я предпочел бы защитить это юное создание из Эйльсбери. Как она будет мила на скамье для свидетелей! А судя по тому, что ты мне рассказал, эти две дамы не столь уж заманчивое зрелище для присяжных.

Он встал, чтобы налить себе виски, и протянул руку за стаканом Роберта. Но тот молча покачал головой, не отрывая взгляда от огня, полыхавшего в камине. Рассуждения Кевина раздражали его. Когда человек столько времени адвокатствует в уголовных процессах, он уже не слышит убеждений, для него существуют лишь точки зрения. Зря он приехал сюда! Скорей бы Кевин допил виски, и тогда он, Роберт, пойдет к себе в гостиницу. Как хорошо будет положить голову на подушку и забыть, что ты отвечаешь за проблемы других людей. Вернее, за решение этих чужих проблем…

— А интересно бы знать, что она делала целый месяц, — задумчиво протянул Кевин, отглотнув почти неразбавленное виски.

С губ Роберта чуть не сорвалось: «Так, значит, ты веришь, что девчонка все выдумала?», — но он вовремя удержался. Не желал он больше плясать под дудку Кевина!

— Если ты будешь глушить виски после ужина, где ты, очевидно, так же глушил вино, то ясно, что ты будешь делать целый месяц: лечиться, мой милый! — сказал Роберт.

К его удивлению, Кевин откинулся в кресле и захохотал, как мальчишка.

— Ах, Роб, я тебя просто обожаю. В тебе есть как раз все то, что мы ценим в Англии, все, чем мы в ней восхищаемся. Сидишь тихо, такой скромный, вежливый, молчишь, когда тебя дразнят, — словом, тряпка, с какой можно вытворять что угодно, и вот тут-то высовывается твоя лапа без перчатки и — хлоп!

Он выхватил из рук Роберта пустой стакан и подлил туда виски. Роберт не протестовал. Настроение его явно улучшилось.

Глава девятая

По черной, прямой ленте дороги Лондон — Ларборо взад и вперед неслись машины. Скоро дороги будут так забиты машинами, что придется опять ездить поездом. И это называется цивилизацией.

Вчера вечером Кевин заметил, что с современной быстротой передвижения Бетти Кейн могла провести месяц каникул где угодно, от Камчатки до Перу, и цель Роберта — доказать одно: что в это время она не была, не могла быть в доме на дороге Ларборо — Милфорд.

Если бы утро не выдалось таким солнечным, если бы Роберт не жалел работников Скотленд-Ярда и если бы Кевин вчера не поддержал его, то Роберт, пожалуй, сегодня совсем бы скис.

Да, да, он жалел сотрудников Скотленд-Ярда, как это ни странно, но жалел. Со всей энергией Скотленд-Ярд ищет доказательств вины Шарпов и правдивости рассказа Бетти Кейн. Но сотрудников Скотленд-Ярда рассердила статья в «Эк-Эмме». Хорошо бы разоблачить эту гнусную газетенку, но тогда придется доказать, что история Бетти — сплошная выдумка.

Инспектор Грант был, как обычно, любезен, спокоен и охотно согласился сообщать Роберту обо всех письмах, которые придут в ответ на эту гнусную статью.

— Однако вы на это не сильно надейтесь, ладно? — дружески предупредил он. — Мы получаем пять тысяч писем, и лишь одно из них заслуживает внимания, остальные — сплошная чепуха. Писание писем — это отдушина для людей ущербных, для тех, кто любит во все вмешиваться, для тех, кому нечем занять себя, для ненормальных, конечно, ну и для тех, кто «считает своим долгом…». Все они пишут письма. Пишут и пишут. Бог мой, сколько же они пишут!

— Ну, а вдруг все же?..

— Да, да. Бывает и так. Поэтому-то и приходится читать все эти идиотские письма. Все, что заслуживает внимания, будет отправляться вам. Но еще раз хочу напомнить, что разумный гражданин пишет редко — одно письмо из пяти тысяч! Он обычно человек занятой, и с чего это он вдруг станет писать в полицию о деле, которое его не касается…

Итак, Роберт ушел из Скотленд-Ярда и довольный им, и ощущая к нему какую-то жалость. По крайней мере теперь он знал, в каком направлении ему действовать. Теперь уж он не будет сомневаться в том, с какой стороны ему взяться за дело. Больше того: направление было одобрено самим Кевином.

— Я и в самом деле считаю, — сказал Кевин, — что полиция могла бы рискнуть возбудить дело. Основания для этого есть. А также весьма приятная мыслишка: а вдруг я на этом получу повышение? К несчастью или к счастью для всех нас, лицо, решающее, есть ли основания для процесса или нет, находится наверху, а оно не так уж заинтересовано в. быстром повышении своих подчиненных… Но имей в виду: стоит им получить хоть одну улику — и они явятся с ордером на арест обитательниц Фрэнчайза быстрее, чем ты успеешь снять телефонную трубку!

— Да откуда им взять подтверждение? — возразил слегка подвыпивший, а посему благодушно настроенный Роберт. — Каким образом удастся им его получить? Наш долг — доказать, что рассказ девочки — ложь, чтобы мать и дочь Шарп могли жить спокойно. Завтра я повидаю тетю и дядю этой девочки, постараюсь побольше узнать о ней и тогда пойму, с чего начинать расследование.

Свернув с главного шоссе в сторону Мэйншила, Роберт замедлил ход. Вот на этом углу Бетти ждала автобус или же уверяла, что ждала. Черрил-стрит являла собой длинные ряды эркеров в грязной красной кирпичной облицовке, причем выступающая часть окон почти касалась низкой красно-кирпичной стенки, отделяющей их от тротуара. Клочки земли по обе стороны окон, очевидно, игравшие роль палисадников, были не так ухожены, как садики в Эйльсбери: кроме тощих желто-фиолетовых, чахлых и облезлых незабудок, там ничего не росло. Туго накрахмаленные занавески, гордость домашних хозяек, украшали и здешние окна, но если на Черрил-стрит водились эстеты, то они находили отраду не в садоводстве, надо полагать, а в чем-то ином…

Он позвонил, затем постучал в дверь дома № 93, ничем от других, кроме номера, не отличавшегося. Из соседнего окна высунулась женщина и крикнула:

— Вам миссис Тилзит? Она ушла за покупками. Бакалея на углу.

— Спасибо. Я подожду.

— Не советую ждать, если вы намерены ее увидеть. Лучше сами сходите за ней.

— Она что, еще куда-нибудь пойдет?

— Нет, только в бакалею, тут у нас нет другого магазина поблизости. Но она там может проторчать несколько часов, решая, какой из двух сортов муки выбрать. Надо просто взять пакет и сунуть ей в сумку. — И продавцу хорошо, и она будет довольна.

Роберт поблагодарил за сведения и направился было к магазину, но его окликнули:

— Не оставляйте здесь автомобиль. Заберите его с собой.

— Но это же рядом!

— Верно, но нынче суббота.

— Ну и что же?

— Школьники выходные.

— А, понял. Но там ведь нечего… — Роберт хотел сказать «украсть», но передумал. — Оттуда нечего вынести.

— Вынести? Ха-ха. У миссис Лаверти на той стороне улицы были ворота. А миссис Баддин имела два хороших деревянных столба и крепкую веревку для белья. Обе они тоже думали, что такого не вынесешь. Ладно, оставляйте автомобиль, и если, вернувшись, обнаружите хоть одно колесо, то благодарите Бога.

Роберт послушно сел в автомобиль. По дороге в магазин одна мысль внезапно его озадачила. Именно здесь была так счастлива Бетти Кейн! Эти мрачные, унылые улицы как две капли воды похожи одна на другую, а Бетти все было здесь по душе, так по душе, что она решила пробыть тут до конца каникул… Что ж такого интересного она тут нашла?

Мучаясь этим вопросом, Роберт вошел в магазин, думая опознать миссис Тилзит среди других покупательниц. Но гадать не пришлось. В магазине была всего одна женщина, и беглого взгляда на лицо продавца и на два бумажных пакета в руках покупательницы было достаточно, чтобы убедиться — перед вами миссис Тилзит.

— Что вам угодно, сэр? — спросил продавец, отходя от погрузившейся в раздумье покупательницы (на этот раз предметом ее раздумий была не мука, а стиральный порошок) и сделав шаг в сторону Роберта.

— Ничего, спасибо, — сказал Роберт. — Я жду эту даму.

— Меня? — удивилась женщина. — Если насчет газа…

Роберт заверил, что он не насчет газа.

— У меня есть пылесос, и он прекрасно работает.

Роберт сказал, что подождет ее в автомобиле, пока она кончит с покупками, и направился было к выходу, но она воскликнула:

— Автомобиль? Так вы меня подвезете со всеми этими пакетами? Сколько я вам должна, мистер Карр?

Мистер Карр подсчитал, взял деньги, дал сдачу, пожелал всего хорошего и кинул сочувственный взгляд на Роберта, который последовал за миссис Тилзит к выводу.

Миссис Тилзит принадлежала к породе женщин, не способных сосредоточить свое внимание на каком-нибудь одном предмете, оно у них всегда направлено не на то; о чем в данный момент идет речь. Они весело болтают с вами, соглашаются, даже хвалят ваш вкус и дают советы, но на самом деле думают о том, как лучше поступить с рыбой (сварить или поджарить?), или вспоминают, что Флорри на днях рассказала о старшем сыне Минни, или куда задевался счет от прачки, а возможно, и то, как неудачно запломбирован ваш правый передний зуб, — короче говоря, думают обо всем, кроме предмета беседы.

Машина Роберта произвела впечатление на миссис Тилзит, и она пригласила его выпить с ней чашку чая. Но Роберт не хотел пить с нею чай, пока она не поймет, что он — представитель противоположной стороны. Он и так и эдак пытался ей это втолковать, но в душе сильно сомневался, что она в это вникла, ибо мысли ее были в то время поглощены вопросом: предложить ли гостю закуску к чаю или просто печенье? Упоминание о племяннице не произвело особого впечатления на миссис Тилзит.

— Неслыханная история, не правда ли? — протянула она. — Увезли и били. Чего они, собственно, думали этим достигнуть? Садитесь, мистер Блэр, войдите и сядьте. А я сейчас…

Душераздирающий вопль на высокой ноте, донесшийся из глубины дома, не дал ей закончить фразу.

— Чайник! — прокричала миссис Тилзит в ухо Роберту. — Минуточку! Я сейчас!

Роберт уселся и, оглядевшись, вновь подивился тому, что могло здесь так привлекать Бетти Кейн. Гостиная в доме миссис Уинн была приятным жилым помещением, согретым человеческим теплом. А здешняя гостиная была явно парадной комнатой, предназначенной для посторонних, во внутренние покои не допускавшихся. Настоящая жизнь дома текла где-то в кухне или в комнате при кухне. И все же Бетти Кейн решила провести каникулы здесь. Быть может, она нашла тут друга? Соседскую девочку? Соседского мальчика?

Минуты через две вернулась миссис Тилзит, неся поднос с чаем. Роберт удивился было такой быстроте, но, кинув взгляд на поднос, все понял. Миссис Тилзит не стала мучиться над решением рокового вопроса: она принесла и печенье, и закуску… Наблюдая за тем, как она разливает чай, Роберт, как это ни странно, нашел объяснение одной из загадочных сторон этой истории. Он понял теперь, почему, получив письмо от Уиннов, требовавших немедленного возвращения Бетти домой, миссис Тилзит не кинулась в ту же минуту сообщить по телефону, что Бетти уехала уже около двух недель назад. Уехавшая две недели назад Бетти занимала куда меньше места в мыслях миссис Тилзит, чем желе, поставленное охлаждаться в кухне на подоконник.

— Я о ней ничуть не беспокоилась, — заявила миссис Тилзит, как бы отвечая на мысли Роберта. — Они мне писали из Эйльсбери, но я была уверена, что она найдется. Когда мистер Тилзит вернулся — он, знаете, уезжает то на неделю, то на десять дней, работает коммивояжером для фирмы «Уиксис» — вот он очень беспокоился, но я ему сказала — увидишь, ничего с ней не сделается!

— Она была очень довольна своим пребыванием у вас?

— Полагаю, что да, — протянула миссис Тилзит неопределенным тоном, без того удовлетворения, какого вполне можно было ожидать. Взглянув на нее, Роберт понял, что ее мысли блуждали где-то далеко. Судя по направлению ее взгляда, по-видимому, ее занимал вопрос, достаточно ли крепок чай.

— Как же она проводила время? Завела друзей?

— Нет, нет, большую часть времени она проводила в Ларборо.

— В Ларборо?

— Ну, не совсем так, не большую часть времени… Утром она помогала мне по дому, но дом у нас маленький, и я привыкла все делать сама, так что работы было немного. Кроме того, она же приехала на каникулы, бедняжка отдыхала от школьных занятий. Кстати, не понимаю, зачем нужна молодой девушке вся эта книжная премудрость? Дочь миссис Хэрроп, та, что живет через дорогу, едва может подписать свое имя, а вышла замуж за третьего сына лорда. А, может, он был третий сын третьего сына, — задумчиво добавила она. — Право, не помню точно…

— Как же она проводила время в Ларборо? Я имею в виду Бетти…

— В основном-то картины…

— Картины? А, кино! Понимаю.

— В Ларборо вы этим можете заниматься с утра до вечера. Большие кинотеатры открываются в полдесятого, каждую неделю дважды меняется программа. А кинематографов там чуть не сорок, так что можно ходить из одного в другой весь день.

— Значит, Бетти и ходила?

— Нет, зачем же? Она девочка разумная. Ходила в кино утром, потому что до полудня билеты по сниженным ценам, а потом каталась на автобусах.

— Каталась? Куда ж она ездила?

— А куда глаза глядели. Возьмите еще печенья, мистер Блэр, оно совсем свежее. Как-то она отправилась поглядеть на замок в Нортоне. Нортон — главный город графства. Считается, что главный — Ларборо, ведь он куда больше, но Нортон всегда был…

— Значит, к обеду домой она не возвращалась?

— Бетти? Нет. Она пила где-нибудь кофе, ела бутерброд, и все. Мы-то в основном едим вечером. Раз мистер Тилзит весь день отсутствует, значит, когда он вернется, его должен ждать обед. Признаться, я горжусь тем, что мы хорошо едим и у меня всегда готов горячий обед к его приходу…

— В какое же время? В шесть?

— Нет, мистеру Тилзиту редко удается попасть домой раньше половины седьмого.

— А Бетти обычно возвращалась раньше, чем он?

— Как правило, да. Только однажды она запоздала, потому что пошла в кино на вечерний сеанс, а мистер Тилзит рассердился, хотя я не понимаю почему. Какой вред от кино? После того случая Бетти всегда приходила раньше него. Это когда он не был в отъезде. А в его отсутствие являлась и позже.

Итак, в течение добрых двух недель девочка была предоставлена самой себе. Могла приходить и уходить, когда ей заблагорассудится. Единственной помехой был лишь недостаток карманных денег, выданных ей на каникулы. Что ж, две недели были проведены вроде бы невинно: утром ходила в кино или же глазела на витрины, затем кофе и бутерброд, поездки на автобусе во вторую половину дня — ну, чем не блаженное времяпрепровождение для подростка, впервые ощутившего сладостный вкус свободы?

Но Бетти Кейн была не совсем обычной девочкой. Ведь именно эта девочка, не дрогнув, поведала полиции длинную и обстоятельную историю. Ведь эта девочка неизвестно где пребывала четыре недели. С этой девочкой приключилась странная история: кто-то жестоко избил ее. Какое же употребление нашла такая девочка для своей свободы?

— А в Милфорд она ездила на автобусе?

— Нет. Они меня об этом, конечно, спрашивали, но я не могла ответить ни да, ни нет.

— Кто они?

— Полиция.

Ну, конечно, он совсем забыл, что полиция сделала все, что в ее силах, лишь бы проверить каждое слово Бетти Кейн.

— А сами-то вы не оттуда? Кажется, вы говорили, что из полиции?

— Нет. Я адвокат. И представляю тех двух женщин, которые якобы похитили Бетти.

— А, да, правда, правда. Ну конечно, им, бедняжкам, нужен адвокат. Чтобы он вместо них задавал вопросы. По-моему, я рассказала вам все, что вы хотели знать, мистер Блэр.

Он выпил еще чашку чая в тайной надежде выжать из хозяйки дома еще хоть несколько слов. Но, кроме повторения сказанного, он ничего не услышал.

— А полиция знает, что Бетти была весь день предоставлена самой себе? — спросил он.

— Право, не помню, — задумчиво ответила миссис Тилзит. — Они меня спрашивали, как Бетти проводила день, и я сказала, что большую часть времени она ходила по кино или каталась на автобусе. И они еще спросили, бывала ли я с ней… Должна признаться, что тут я немного отступила от истины, я сказала, что и я с ней иногда ездила. Я вовсе не желала, чтобы они думали, что Бетти всюду ходила одна. Хотя, впрочем, не вижу в этом большого вреда.

Мученье разговаривать с этой женщиной! Ведь у нее полный сумбур в голове!

— Она получала письма, когда жила у вас? — спросил Роберт, поднимаясь.

— Только из дому. Я бы знала. Я всегда сама вынимала почту. Во всяком случае, ведь не стали бы они ей писать?

— Кто они?

— Ну, те две женщины, которые ее похитили.

Роберт вздохнул с облегчением, очутившись на шоссе, ведущем в Ларборо. «Интересно, всегда ли мистер Тилзит уезжал из дому «дней на десять», или же он нанялся коммивояжером только затем, чтобы не сбежать окончательно или не кончить самоубийством?»

В Ларборо Роберт разыскал главный автобусный парк. Постучался и вошел в дверь маленькой конторы. Человек в форме автобусного контролера разбирал какие-то разбросанные на столе бумаги. Он кинул равнодушный взгляд на Роберта и снова принялся за свои бумаги. Роберт сказал, что хотел бы узнать, какие автобусы и в какие часы ходят в Милфорд.

— Расписание висит вон там, на стене.

— Мне не расписание нужно, я его знаю, я сам живу в Милфорде. Меня интересует, ходил ли когда-нибудь по этой дороге двухэтажный автобус?

Молчание длилось долго, молчание, умело рассчитанное на то, чтобы вывести Роберта из себя.

— Нет, — наконец произнес инспектор.

— Так-таки никогда и не ходил? — осведомился Роберт.

На сей раз ответа вообще не последовало. Этим инспектор, очевидно, хотел дать понять, что интервью окончено.

— Послушайте, — сказал Роберт, — это очень важно. Я представитель адвокатской фирмы в Милфорде, и я…

— Да будь вы хоть самим шахом персидским! Двухэтажных автобусов нет на милфордской линии! А тебе чего? — добавил он, обращаясь к невысокому механику, появившемуся в дверях за спиной Роберта.

Механик на мгновение замялся, будто забыл, зачем он сюда явился. Затем объяснил:

— Это по поводу записок для Нортона. Надо ли мне?..

Но когда Роберт проходил мимо него, он почувствовал, что его толкнули, и догадался, что механик хочет с ним побеседовать. Роберт вышел, открыл капот, склонился над мотором. Вскоре рядом с ним возник механик.

— Вы, по-моему, спрашивали о двухэтажных автобусах? Там, в конторе, я не мог ему возражать. Он сейчас в таком настроении, что мог бы в два счета меня уволить! Вы что, хотите воспользоваться двухэтажником или просто хотите знать, ходят ли они по этой линии? Дело в том, что достать двухэтажник сейчас трудно, потому что они…

— Знаю, знаю. Они не ходят, а ходят одноэтажные. Я хотел лишь знать, пускали ли когда-нибудь двухэтажные автобусы по милфордской линии?

— Видите ли, предполагается, что нет, но в этом году раз или два пришлось пустить двухэтажный автобус, когда один из обычных, одноэтажных, вышел из строя. Рано или поздно, конечно, двухэтажные пойдут по этой линии, но сейчас не так много пассажиров и двойные автобусы не оправдываются, поэтому только обычные…

— Спасибо! А нельзя ли узнать точно, когда именно ходил по милфордской дороге двухэтажный автобус?

— Можно, конечно. Фирма все регистрирует. Только бумаги-то там… — он показал на контору, — и пока он там сидит, ничего не сделаешь.

— А нельзя ли все-таки что-нибудь сделать?

— Кончает он работу, когда и я, в шесть. Но я постараюсь задержаться на несколько минут и посмотрю расписание, если это так для вас важно.

Роберт представления не имел, где он будет болтаться до шести часов, но, где бы он ни болтался, в шесть он будет здесь.

— Давайте так, встретимся в «Белл», — предложил механик. — Это пивная в конце улицы. Эдак в четверть седьмого.

— Идет! — отозвался Роберт.

Глава десятая

— Надеюсь, ты сам знаешь, что делаешь, дружок, — сказала тетя Лин, — но только я все время думаю: до чего странно, что ты взялся защищать таких людей, как они!

— Я их не защищаю, — терпеливо пояснил Роберт, — я их представляю. И пока у нас нет никаких оснований называть их «такими людьми».

— Но заявление девочки! Не могла же она все это выдумать?

— А почему бы и не могла?

— Какой ей прок от всей этой лжи? — Тетя Лин перекладывала молитвенник из одной руки в другую, так как медленно натягивала белые перчатки. — Что же она могла делать, раз не была во Фрэнчайзе?

Как хотелось Роберту бросить: в ответ: «Тебе-то, конечно, этого и не вообразить!» Но было лучше не спорить с тетей Лин.

Она разгладила перчатки.

— Это все потому, что ты слишком благороден, Роберт, милый, и, по-моему, тебе просто заморочили голову. И почему это тебе непременно надо ехать к ним? Они же могут завтра приехать к тебе в контору. Ведь нет никакой спешки. Право, можно подумать, что их с минуты на минуту арестуют!

— Я сам им предложил, что приеду во Фрэнчайз. Слушай, если бы тебя обвинили в магазинной краже, приятно тебе было бы среди бела дня ходить по главной улице Милфорда?

— Если бы понадобилось, я бы и пошла! Между прочим, не мог бы ты сначала заглянуть в церковь, а уж потом поехать во Фрэнчайз? Ты так давно не был в церкви, милый!

— Боюсь, что ты простоишь здесь всю службу, тетя Лин! Иди скорее и помолись о том, чтобы я оказался прав.

— Непременно помолюсь за тебя, милый. Я всегда за тебя молюсь. И за себя тоже немножко помолюсь. Ведь все это мне тоже не так-то легко.

— Тебе?

— Теперь, когда ты представляешь этих людей, я просто не могу ни с кем говорить. Подумай сам, милый: сидеть и слушать, как все выдают за святую правду то, о чем ты твердо знаешь, что это заведомая неправда. Это как если бы тебя тошнило, а деваться некуда. О Боже мой, колокола, по-моему, уже отзвонили! Придется незаметно проскользнуть на скамью Браккетов, они не будут ничего иметь против. Ты там не останешься обедать, нет, милый?

— Боюсь, что меня не пригласят.

Но Роберта приняли в доме Фрэнчайз так тепло, что вполне можно было рассчитывать на приглашение к обеду. Роберт, разумеется, откажется — не потому, что его ждет у тети Лин жареный цыпленок, а потому, что Марион придется самой мыть посуду. Надо думать, что, когда у них нет приглашенных, они едят на кухне что-нибудь незатейливое и холодное.

— Простите, что мы вчера вечером не отвечали по телефону, — вновь извинилась Марион. — Но, знаете ли, четвертый или пятый звонок — это уж чересчур! И мы никак не ждали, что вы вернетесь так скоро. Ведь вы же уехали в пятницу, во второй половине дня.

— А кто вам звонил: мужчины или женщины?

— Один мужчина и четыре женщины, если память мне не изменяет. Когда вы позвонили утром, я подумала: ну, опять начинается, — но те, по-видимому, встают поздно. Мы, несомненно, дали местной молодежи дополнительное субботнее развлечение. Они собрались вчера вечером в нашем дворе и мяукали во все горло. Невилу, слава Богу, удалось разыскать в сарае деревянную палку…

— Невилу?

— Ну да, вашему племяннику, то есть двоюродному брату. Он явился с «визитом соболезнования», как он выразился, что очень мило с его стороны. Он-то и разыскал палку и просунул ее в петли для замка, ведь ворота у нас не запираются и ключа-то нет. Но этим засовом наших дорогих гостей удержать надолго не удалось. Они влезли на стену и долго еще орали, пока не охрипли и не отправились домой.

— Отсутствие образования, — задумчиво проговорила миссис Шарп, — многое объясняет. Просто эти люди не умеют себя занять.

— У попугаев тоже нет образования, — возразил Роберт, — но вы же знаете, как могут действовать на нервы их крики. Надо бы поговорить с полицией, возможно, вам дадут охрану. А теперь хочу сообщить вам кое-что приятное насчет вашей стены. Теперь я знаю, каким образом девочка могла видеть ваш дом поверх стены.

И он рассказал им о своем посещении миссис Тилзит, а затем и автобусного парка.

— За две недели, что Бетти гостила в Мэйншиле, дважды ломался автобус, курсирующий по милфордской линии, и его каждый раз заменяли двухэтажным. Вы, очевидно, знаете, что автобус совершает три рейса ежедневно. Как нарочно, в середине дня обычный автобус ломался и его заменяли двухэтажным. Таким образом, девочка могла по крайней мере дважды видеть дом, двор, вас обеих и ваш автомобиль.

— Но как же можно увидеть столько проездом?

— А вы когда-нибудь ездили по деревенской местности на втором этаже автобуса? Обычно он идет не быстрее тридцати миль в час. Сверху видно все: и даль, и окрестности, и вполне хватает времени все разглядеть хорошенько. Это одно. А второе: у девочки фотографическая память.

Он передал им слова миссис Уинн.

— Нужно ли сообщить об этом полиции? — спросила миссис Шарп.

— Нет. Это не доказательство, а просто ответ на вопрос, каким образом девочка могла столько о вас узнать. Когда ей понадобилось алиби, она вспомнила о вас и понадеялась, что вы не сможете доказать, что были не дома в то время… Когда вы подводите свою машину к дверям, какая ее сторона ближе к двери?

— Когда я вывожу машину из гаража или же въезжаю с улицы, то обычно ставлю ее правой стороной к двери, так проще выехать.

— Таким образом, та сторона, где колесо окрашено более темной краской, повернута к воротам, — заметил Роберт. — Итак, вот что она видела: трава, тропинка, расходящаяся в две стороны, автомобиль у дверей с одним колесом, окрашенным в другой цвет, вы и ваша мать обе незаурядной наружности, круглое чердачное окошко на крыше. Ей требовалось лишь восстановить в памяти эту картину и описать то, что она видела. С того дня, когда она была якобы похищена, целый месяц прошел, она имела тысячу шансов против одного, что вы не вспомните, где вы были и что делали в тот день.

— Я понимаю так, — сказала миссис Шарп, — что шансы у нас явно неравные, ибо мы не можем сказать, что она делала и где она была весь тот месяц?

— Вы правы, преимущество на ее стороне. Как справедливо заметил мой друг Кевин Макдэрмот, ничто не мешало ей быть где угодно, хотя бы в Австралии. И все же сегодня я настроен более оптимистично. Мы знаем теперь об этой девочке куда больше.

— Но расследования полиции разве не могут установить, что делала девочка весь тот месяц?

— Полиция не расследует это, а проверяет ее заявление. В противоположность нам полиция не исходит из предположения, что ее рассказ — ложь от первого до последнего слова. У полиции нет особых причин сомневаться. У девочки прекрасная репутация, и после допроса ее тетки в Мэйншиле выяснилось, что девочка проводила время весьма невинно: бывала в кино, каталась в автобусах…

— А что вы думаете о ее времяпрепровождении? — прервала его миссис Шарп.

— Думаю, что она с кем-то познакомилась в Ларборо. Во всяком случае, таково самое простое объяснение. И думаю, что с этого предположения и нужно начинать расследование.

— Нам необходимо нанять агента, — сказала миссис Шарп. — У вас есть кто-нибудь на примете?

— Видите ли, — ответил Роберт после мгновенного колебания, — я подумал: а что если я, с вашего позволения, пока продолжу собственные расследования, а уж потом прибегну к помощи профессионала? Мне известно, что…

— Мистер Блэр, — вновь прервала его старая дама, — вас втянули в это неприятное дело чуть ли не против вашего желания, и вы пошли на это и делаете для нас все, что в ваших силах. Но мы не можем ожидать, что ради нас вы превратитесь в частного сыщика. Нет, нет! Мы небогаты, мы с трудом сводим концы с концами, но, пока у нас вообще есть хоть что-то, мы заплатим столько, сколько полагается за оказанные нам услуги. А превращать вас в ищейку…

— Но если мне нравится роль ищейки? Поверьте, миссис Шарп, я делаю это не потому, что щажу ваш карман. Когда я вчера вечером вернулся домой, радуясь, что мне удалось хоть что-то сделать, я вдруг почувствовал, как мне не хочется прерывать расследование и прибегать к чужой помощи. Это стало вроде моей собственной охоты. Пожалуйста, разрешите мне…

— Если мистеру Блэру хочется продолжать, — перебила Марион, — то нам, думаю, остается его сердечно поблагодарить и согласиться. Я вполне понимаю его чувства. Я и сама бы не прочь поохотиться!

— Настанет время, когда нам придется прибегнуть к помощи профессионала. В том случае, если след поведет далеко от Ларборо, мне придется сложить оружие. Но, пока охота идет в нашем округе, мне хочется действовать самому.

— А как вы намерены продолжать? — с интересом спросила Марион.

— Решил начать с кафе в Ларборо. Там их не так уж много, это, во-первых. А, во-вторых, нам известно, что, во всяком случае, в начале своего пребывания она бывала именно в кафе и завтракала там.

— Почему вы говорите «в начале»? — спросила Марион.

— Как только она познакомилась с кем-то, назовем его Иксом, то она перестала бывать в кафе. До этого знакомства она сама платила за свои завтраки. Девочки такого возраста обычно предпочитают выпить чашечку кофе и съесть булочку, даже если у них есть деньги на обед из двух блюд. Буду показывать официанткам фотографию в «Эк-Эмме» и, быть может, узнаю, видели они эту девочку или нет. Как, разумно?

— Вполне! — одобрила Марион.

— Все же, — сказала миссис Шарп, — остается большой пробел между ее знакомством с господином Икс и возвращением домой в одном платье и до крови избитой. Марион, у нас там, по-моему, еще оставалось шерри…

После ухода Марион воцарилось молчание. Нет деревьев во дворе, шелестящих от ветра, нет птичьего щебета, и тут только Роберт понял, как глубока эта тишина, окутывающая дом. Она была столь же нерушима, как полночная тишина в маленьком городке. Несла ли она успокоение, думал Роберт, после суеты лондонской жизни в пансионе? Или же тишина эта действовала угнетающе и даже, быть может, чуть пугала? «Мы так ценили свое уединение!» — сказала миссис Шарп в конторе Роберта. Но так ли уж хороша такая жизнь за высокими стенами, в этой вечной тишине?

— Мне кажется, — прервала молчание миссис Шарп, — девочка сильно рисковала, назвав Фрэнчайз. Ведь она не знала, как мы тут живем.

— Известный риск, конечно, был, — согласился Роберт, — но не такой уж большой, как вы думаете. Вы полагаете, что девочка могла совершить промах, решив, что у вас тут много народу и, главное, что у вас прислуга?

— Да.

— А мое мнение, она прекрасно знала, что это не так!

— Каким же образом?

— Очевидно, она болтала с шофером автобуса или, и это более вероятно, слышала разговоры других пассажиров. Ну, знаете, как это бывает? «Вон Шарп. Это надо же, живут одни в таком большом доме! И прислугу им не найти: кто же согласится пойти сюда, здесь от всего далеко — и от кино, и от магазинов…» Ну, и так далее и тому подобное. Автобус-то курсирует по дороге Ларборо — Милфорд, возит местных жителей. Шоссе пустынное, нет ни домов у дороги, ни деревень, разве что Хэм-Грин. И естественно, что ваш дом именно по этой причине вызывает живой интерес. Как человек, проезжая мимо вашего дома, сможет удержаться от замечаний? Да это свыше его сил!

— Понятно. Да, это похоже на правду.

— Мне очень бы хотелось, чтобы сведения о вас она получила от кондуктора. Тогда бы он ее наверняка запомнил. Ведь девочка заявила, что никогда не бывала в Милфорде, даже не знает, где он находится. Если бы кондуктор ее запомнил, мы могли бы уличить ее во лжи, хотя бы в этой части заявления.

— Если я хоть что-то понимаю в этом юном существе, то догадываюсь, как оно поступит; широко раскроет свои детские глазки и скажет: «Разве это был Милфорд? Я просто села в автобус, доехала до конечной остановки и вернулась к тете».

— Конечно, это не главный наш козырь. Если мне удастся напасть на ее след в Ларборо, то я буду показывать ее фотографию местным кондукторам. Авось кто-нибудь ее опознает.

Они сидели в гостиной против окна, рассеянно поглядывая на зеленый квадрат двора и блекло-розовую кирпичную стену. И тут ворота вдруг распахнулись, пропустив группу в семь или восемь человек. Непрошеные посетители вели себя непринужденно, показывали друг другу на «исторические» места, причем, если судить по их жестам, то круглое чердачное окно пользовалось самым большим успехом. Если дом Шарп служил субботними вечерами развлечением для местной молодежи, то сегодня, воскресным утром, тут решили поразвлечься взрослые обитатели Ларборо. Женщины были в легких туфлях и в одних платьях — за воротами их, несомненно, ожидала парочка автомобилей.

Роберт взглянул на миссис Шарп, но она даже не шевельнулась, лишь сжала свои и без того всегда сурово сжатые губы.

— Наши туристы, — спокойно заключила она.

— Не пойти ли мне их выгнать? — спросил Роберт. — Это моя вина. Я забыл запереть ворота на засов.

— Пускай их, — сказала старуха. — Сами уйдут. Ведь выносит же королевская семья ежедневно целые толпы зевак, значит, и мы можем потерпеть до поры до времени.

Но посетители не собирались уходить. Одна группа отправилась в обход дома, другие же стояли, уставившись на круглое окошко. Тут вернулась Марион, неся шерри. Роберт опять извинился, что не запер ворота. Он чувствовал себя униженным. Нелепо сидеть здесь, сложа руки, глядя, как чужие люди спокойно расхаживают по двору, будто они владельцы дома или же собираются его купить. Но, предположим, он выйдет и попросит их уйти, а они не уйдут, что тогда делать? Хорошенького мнения будут о нем мать и дочь Шарп, если он уедет домой, оставив их наедине с этими людьми.

А туристы, обойдя вокруг дома, вернулись и теперь с хохотом рассказывали о том, что они видели. Роберт услыхал, как Марион что-то прошептала, и испугался: уже не выругалась ли она? Чувствовалось, что при случае она умеет ругаться. Марион поставила поднос на стол, но вино налить забыла — уж очень неподходящий момент для гостеприимства. Роберт сгорал от желания сделать для нее хоть что-то — совсем так же, как пятнадцатилетним подростком мечтал он спасти из пламени девочку, в которую был тогда влюблен. Но, увы, теперь ему уже сорок, и он понимал, что разумнее подождать пожарных.

Пока он сидел в нерешительности, злясь на себя и на тех людей за окном, пожарные явились, правда, в лице всего одного высокого молодого человека в ужасающем твидовом костюме.

— Невил! — прошептала Марион, не спуская глаз с окна.

Невил со своим обычным видом превосходства оглядел группу, и, казалось, осаждающие слегка дрогнули, но позиций не сдали. Невил все так же молча смотрел на них, затем извлек что-то из внутреннего кармана. При первом же его движении ряды паломников смешались. Те, кто стоял поближе к воротам, поспешили ретироваться, и даже самые нахальные притихли. Наконец, и эта группа отошла, не приняв боя, и присоединилась к тем, кто успел уже скрыться за воротами.

Невил захлопнул за ними ворота, сунул на место деревянный засов и пошел к двери, брезгливо вытирая на ходу руки носовым платком. Марион побежала открыть ему дверь.

— Невил! Как же вам это удалось? — услыхал Роберт ее голос.

— А я просто попросил их сообщить свои фамилии и адреса, — объяснил Невил. — Вы и представить себе не можете, как тушуются люди, когда вы вынимаете записную книжку и начинаете спрашивать их адреса. Это все равно, как сказать: «Беги, все открылось!» Они даже не интересуются, кто вы такой, имеете ли вы право… Привет, Роберт! Доброе утро, миссис Шарп. Я, собственно, ехал в Ларборо, но когда увидел распахнутые ворота и эти два чужих автомобиля, то решил выяснить, в чем тут дело. Я и не знал, Роберт, что ты здесь.

Этот невинный намек на то, что Роберт мог бы и сам не хуже Невила разогнать назойливых туристов, был явным выпадом, и выпадом злым. Роберту ужасно захотелось размозжить Невилу голову.

— Ну, уж раз вы здесь и так ловко избавили нас от этой кутерьмы, то вам не мешает присесть и выпить стаканчик шерри, — сказала миссис Шарп.

— А можно я заеду и выпью этот самый стаканчик вечером, на обратном пути? Я, видите ли, еду завтракать с моим будущим тестем, это уж вошло у нас в воскресные традиции. И не дай Бог опоздать.

— Ну, разумеется, вы можете заглянуть к нам по дороге домой, — ответила Марион. — Мы будем очень рады. А как мы узнаем, что это вы? Я имею в виду ворота!

— Вам знакома азбука Морзе?

— Мне знакома, но не говорите, что и вы ее знаете. Это так на вас не похоже!

— Ну почему же? Когда мне было лет четырнадцать, я мечтал стать моряком и, воспарив в мечтах, выучил множество всякой ерунды… Итак, я просигналю инициалы вашего дивного имени автомобильным гудком — два длинных и три коротких. Бегу. Одна надежда побеседовать вечером с вами поддержит меня во время завтрака с тестем!

— А разве присутствие Розмари тебя не поддержит? — спросил Роберт, давая волю низменным инстинктам.

— Не думаю. По воскресеньям Розмари — дочь в доме своего отца, и только. Эта роль ей не к лицу. Оревуар, миссис Шарп. Смотрите, как бы Роберт не выпил все шерри.

— И когда же вы раздумали стать моряком? — услышал Роберт голос Марион, которая пошла проводить Невила.

— Когда мне стукнуло пятнадцать…

«Почему им так легко друг с другом? — удивлялся про себя Роберт. — Будто они знакомы давным-давно. И почему ей нравится этот легкомысленный Невил? Знала бы она, сколько профессий он перепробовал, а потом бросал…»

— Быть может, шерри вам кажется слишком сухим? — спросила миссис Шарп.

— Нет, нет, благодарю вас, превосходное шерри…

Неужели у него было такое кислое выражение лица? Черт побери! Он покосился на старую даму, и ему почудилось, что ее что-то слегка развеселило. Это выражение на лице старой миссис Шарп не сулило ничего доброго.

— Я, пожалуй, поеду, — сказал он, — а то мисс Шарп запрет ворота за Невилом, и ей снова придется туда идти.

— Пообедайте с нами!

Но Роберт, извинившись, отказался. Ему не по душе был Роберт Блэр, которым он становился в этом доме. Мелочный, ребячески-обидчивый. Сейчас он поедет домой, пообедает, как обычно по воскресеньям, в обществе тети Лин и снова станет прежним Робертом Блэром из фирмы «Блэр, Хэйвард и Беннет» — ровным, терпимым, приветливым.

Глава одиннадцатая

В понедельник, в половине десятого утра, Роберт уже сидел перед дымящейся чашкой кофе в кафе «Карена». Начал он с «Карены», ибо если хочешь выпить в Ларборо хороший кофе, то на ум приходит «Карена», где умеют варить кофе.

В руке он держал газету «Эк-Эмма», развернув ее на той полосе, где была фотография девочки, смутно надеясь, что кто-нибудь из проходящих мимо официанток скажет: «А, это та девочка, что являлась сюда частенько!» К его изумлению, кто-то деликатно вынул газету из его рук, и, подняв голову, он увидел, что официантка смотрит на него с доброй улыбкой.

— Это же старый номер, от пятницы. Возьмите новый! — и она протянула свежий экземпляр «Эк-Эммы».

Роберт поблагодарил и сказал, что с удовольствием прочитает свежий номер, но этот ему хотелось бы сохранить… Не случалось ли ей видеть в этом кафе девочку, изображенную на первой странице?

— Нет, нет, уж мы бы запомнили, если б она сюда приходила. Мы в пятницу только об этом и говорили! Это надо же, избить ребенка до полусмерти!

— Вы думаете, что ее в самом деле избивали?

Официантка озадаченно взглянула на Роберта:

— Но ведь в газете сказано, что избивали. Разве бы они стали это печатать, будь это неправдой? Вы сыщиком работаете?

— В свободное время, — ответил Роберт.

— А сколько вам платят за час?

— Не слишком-то много.

— Так я и думала. Это потому, что у вас нет профсоюза, а если нет профсоюза, то вам своих прав не добиться.

— Совершенно верно, — сказал Роберт. — Дайте мне, пожалуйста, счет.

Затем Роберт побывал в ресторане кинотеатра «Палас», самого крупного и самого модернового, выпил там чашку водянистого кофе, причем официантка со жвачкой за щекой даже не удостоила его взглядом. За четверть часа, которые Роберт тут провел, он установил, что остальные официантки ведут себя точно так же: видимо, готовятся в кинозвезды и считают ниже своего достоинства обращать внимание на провинциальных клиентов… В другом кинотеатре — «Кастл» — ресторан открывался лишь во второй половине дня.

В кафе крупного магазина «Гриффон и Уолдрон» был час пик, и официантка, которой он показал газету, огрызнулась: «Не мешайте работать!» А администраторша, глядя рассеянным и подозрительным взглядом, добавила: «Мы никогда не даем сведений о наших посетителях!»

В кафе «Олд Оук», маленьком, темном, уютном, пожилая официантка с удовольствием посудачила насчет истории с девочкой:

— Бедняжечка! Что ей только пришлось пережить! И такое милое личико. Совсем еще ребенок… Бедняжечка!

К полудню Роберт обошел все кафе и ресторанчики, расположенные в центре Ларборо, и выяснил, что никто Бетти не видел. Хуже того: все утверждали, что если бы видели, то запомнили бы. Затем Роберт решил позавтракать в ресторане известного ему отеля «Мидланд». Когда официант Альберт, низенький, плотный человек, поставил на стол аперитив, Роберт спросил скорее по привычке, уже ни на что не надеясь:

— Вы, вероятно, никогда не видели здесь эту девчушку, Альберт?

Альберт поглядел на первую страницу:

— Нет, сэр. Не помню. Да и слишком она юна для таких мест, как наш отель.

— А если бы она надела шляпку, она не выглядела бы такой юной?

— Шляпку? — Альберт помолчал. — Постойте-ка… Шляпку!

Он схватил со стола газету, вгляделся.

— Ну да, конечно! Это девушка в зеленой шляпке!

— Вы хотите сказать, что она приходила сюда пить кофе?

— Нет. Чай.

— Чай?[16]

— Ну, конечно, это она! Подумать только, как это я не заметил раньше, а ведь мы тут с пятницы только об этом и говорим! Правда, она бывала тут давно, недель шесть, кажется, назад… Всегда приходила рано, около трех, когда мы только начинали разносить чай.

Значит, вот что она делала… Как он раньше об этом не подумал? До полудня, когда билеты дешевые, она бегала по кинотеатрам, а затем около трех являлась сюда и пила чай, а вовсе не кофе. Но почему именно сюда, в этот отель, где выпить чашку чая дорого? Ведь могла бы она съесть свою булочку в кафе попроще…

— Я заметил ее потому, что она всегда приходила одна. В первый раз я еще подумал, что она ждет родственников. Во всяком случае, мне так показалось по ее виду: одета хорошо, но просто и без претензий.

— Вы не помните, что было на ней?

— Как же, помню. Всегда одно и то же. Зеленая шляпка и платье того же цвета и светло-серое легкое пальто. И всегда сидела одна. А потом подцепила мужчину, сидевшего за соседним столиком. Я прямо глазам не поверил!

— Вы хотите сказать, что он ее подцепил?

— Да что вы! Он и не смотрел на нее. Я же вам сказал, сэр, что она не была похожа на такого рода девушек, так по крайней мере казалось мне. Вот-вот, думалось, придет ее мама или тетя и скажет: «Извини меня за опоздание, деточка!» Да ни одному мужчине в жизни не пришло бы в голову к ней пристать! Она сама пристала. И так ловко это проделала, — право, можно было подумать, что она давно такими делами занимается. Господи Боже, как же это я не узнал ее без шляпки?!

И Альберт вновь уставился на фотографию.

— А мужчина? Какой он был? Вы его знали?

— Нет, он не наш постоянный посетитель. Темноволосый, молодой, похож на коммивояжера. Теперь-то вспоминаю, что я был несколько огорошен ее выбором…

— Вы могли бы его узнать?

— Пожалуй, смог бы, сэр. Но поклясться не могу. А вам, э-э… надо, чтобы я поклялся, сэр?

Роберт знал Альберта двадцать лет и весьма ценил его умение держать язык за зубами.

— Дело вот в чем, Альберт. Эти люди — мои клиенты. — И он показал на фотографию дома Фрэнчайз.

Альберт тихо присвистнул:

— Нелегкое для вас дельце, мистер Блэр!

— Вот именно: нелегкое! Но главным образом — для них. Вы, очевидно, понимаете, как им тяжело. Неизвестно откуда появляется однажды эта девчонка в сопровождении полиции, которой она рассказала какую-то фантастическую историю. До того дня ни одна из этих двух женщин девчонку в глаза не видела. Полиция ведет себя более или менее сдержанно и решает начать дело только тогда, когда будут собраны доказательства. А тут вмешивается «Эк-Эмма», и дом Фрэнчайз и его обитательницы приобретают довольно печальную репутацию. Полиция не в состоянии выделить людей, чтобы наладить постоянную охрану дома, так что можете себе вообразить, какую жизнь ведут теперь эти женщины. Мой кузен вчера вечером рассказал мне, что автомобили катят вереницами из Ларборо, а их владельцы либо устраиваются на крышах своих машин, либо залезают на стену и фотографируют оттуда дом. Телефон у них звонил беспрестанно, пока они не попросили дежурную по коммутатору не соединять их.

— Ну и что, полиция так и не собирается ничего предпринять?

— Пока нет, но нам-то она ничем не поможет. Она теперь ищет подтверждений истории, рассказанной девочкой.

— Ну, это не так-то просто, как, по-вашему?

— Да, но и наше положение не просто. Пока мы не установим, где была эта девочка в течение тех недель, когда, по ее словам, ее держали в доме Фрэнчайз, моих клиенток будут постоянно обвинять в том, в чем они не виноваты.

— Ну, если это была девочка в зеленой шляпке, а я уверен теперь — это она и была, то думаю, что она, как говорится, шлялась. А на вид тихоня, воды не замутит.

«Воды не замутит», — сказал продавец табачного киоска. А слово «шлялась» употребил механик Стэнли, глядя на помещенную в газете фотографию, потому что, по его словам, Бетти ужасно похожа на одну девчонку, которую он знавал в Египте.

Роберт потратил немало времени, стараясь дозвониться до миссис Уинн, но не дозвонился. У миссис Тилзит телефона не было, да Роберту и не хотелось начинать с ней разговор, если этого можно избежать. И вдруг его осенило: Скотленд-Ярд с его дотошностью уж непременно должен знать, что было надето на Бетти во время ее исчезновения. Меньше чем через семь минут информация была получена: зеленая фетровая шляпка, платье в тон тоже зеленое, бледно-серое пальто с большими пуговицами, серые чулки и черные туфли на среднем каблуке.

По дороге домой он решил, что не станет заезжать к Шарп. Зачем вызывать Марион к воротам и сообщать ей то, о чем можно сказать по телефону? Роберт назовет барышне из коммутатора свое имя, объяснит, что звонок деловой, и его соединят. А вдруг завтра дом перестанет интересовать местное население и можно будет вынуть засов из ворот? Впрочем, Роберт в этом сомневался. Уж что-что, а сегодняшний выпуск «Эк-Эммы» не был рассчитан на то, чтобы успокоить общественное мнение. Правда, на первой странице прежних кричащих заголовков не было, дело о похищении Бетти Кейн перешло на одну из внутренних полос там, где «письма читателей». Но опубликованные редакцией письма лишь подливали масло в огонь.

Пока Роберт выбирался из Ларборо на шоссе, идиотские фразы из этих писем лезли ему в голову, и он вновь и вновь удивлялся тому, с какой ненавистью отнеслись читатели «Эк-Эммы» к двум неизвестным им женщинам. Полуграмотные в основном письма дышали яростью и были полны жаждой мести. Забавно, но каждый возмущенный насилием горел желанием отхлестать до полусмерти вышеупомянутых женщин. А те, кто не упоминали о рукоприкладстве, требовали полицейских реформ. Так, один автор предлагал учредить фонд имени несчастной девочки, пострадавшей от нерасторопности полиции, покрывающей богатых. Другой призывал всех граждан писать в парламент своему депутату, требуя, чтобы были приняты меры для восстановления справедливости. А еще один автор письма вопрошал: заметил ли кто-нибудь поразительное сходство Бетти Кейн со святой Бернадеттой? Дело, по-видимому, шло к причислению несчастной Бетти к лику святых. Хорошо еще, если после всей этой газетной кампании публика не попытается мстить обитательницам Фрэнчайза.

Роберт приближался к злополучному дому, и на душе его было неспокойно. А вечер, как нарочно, выдался тихий и ясный. Закатное солнце посылало последние свои лучи на весенние поля. Неужели опять у ворот дома торчат чужие автомобили? Но дорога перед домом оказалась пустынной, и, подъехав ближе, Роберт понял почему. У ворот Фрэнчайза освещенный вечерним солнцем, твердо, непоколебимо и солидно застыл весь темно-синий с серебром полицейский.

Какой же молодец Хэллам, не пожалел выделить человека из своего маленького штата! Роберт остановил машину, чтобы поболтать с полицейским, но слова замерли у него на устах. Слева от ворот во всю длину высокой стены белыми буквами, размером чуть не в шесть футов, было выведено: «Фашисты». И снова, справа от ворот: «Фашисты».

— Проезжайте, проезжайте, — заявил полицейский, приближаясь к Роберту медленно, вежливо, но угрожающе. — Здесь нельзя останавливаться!

Роберт вышел из машины.

— А, мистер Блэр! Не узнал вас, сэр. Прошу прощения.

— Это что — известь?

— Нет, сэр, краска, и притом лучшего качества.

— Боже милосердный!

— Бывают люди, которые так никогда и не станут взрослыми.

— В каком смысле?

— А в таком, что их так и подмывает написать какую-нибудь пакость на стене или на заборе. Одно хорошо: могли написать что и похуже!

— Виновных не поймали?

— Нет, сэр. Я пришел сравнительно недавно разогнать зевак, их тут было порядочно, а надписи на стене уже были.

— Шарп знают?

— Да, я сообщил им. Мы выработали код связи. К полицейской дубинке я привязываю платок и, когда мне надо с ними поговорить, размахиваю им над воротами. Хотите войти, сэр?

— Нет. Попробую им дозвониться. Не стоит вызывать мисс Шарп к воротам. Если так пойдет и впредь, то надо будет найти ключ к воротам, а мне иметь дубликат.

— Похоже, что продолжаться будет, сэр. Видели сегодняшнюю «Эк-Эмму»?

— Видел.

— Ну и болтовня, — сказал полицейский, теряя свое хладнокровие при упоминании об «Эк-Эмме». — Ведь что пишут-то, что мы ни на что не годные людишки. Лучше бы они агитировали за то, чтобы нам платили побольше, а они только и знают, что ругать нас напропалую.

— Если только это вас может утешить, вы попали в хорошую компанию, — отозвался Роберт. — Эта газетенка оскорбляет все, что заслуживает уважения и похвалы. Сегодня или завтра утром я пришлю кого-нибудь, пусть уничтожат эту мерзкую надпись. Вы тут долго пробудете?

— Мне велено оставаться до темноты.

— А не на всю ночь?

— Нет, сэр. У нас людей не хватает. Но все будет в порядке. Когда стемнеет, люди расходятся по домам. Особенно жители Ларборо. Они не любят бродить за городом, когда темно.

Роберту стало не по себе, ему вдруг вспомнилась та неестественная тишина, царившая в этом одиноком доме. Страшно думать, что две женщины — одни в этом поруганном, окруженном ненавистью доме. Правда, ворота на засове, но если люди взбираются на стену, чтобы выкрикивать оскорбления, то им ничего не стоит и спрыгнуть во двор.

— Не беспокойтесь, сэр, — сказал полицейский, увидев помрачневшее лицо Роберта. — Ничего с ними не случится. Это Англия в конце концов!

— Так же, как и «Эк-Эмма»! — отозвался Роберт. Но все-таки сел в свою машину. В самом деле, это же Англия, а английские деревни славятся тем, что в чужие дела не лезут. Да и после наступления темноты все, пожалуй, действительно разойдутся по домам.

Глава двенадцатая

Когда машина подъехала к гаражу на Син-Лэйн и остановилась, Стэнли, снимавший комбинезон у дверей конторы, взглянув на лицо Роберта, спросил:

— Неудачно поставили, сэр?

— Тут не в лошадях дело, — сказал Роберт, — а в человеческой натуре.

— Ну, если вы начнете думать о несовершенстве человеческой натуры, у вас ни на что другое и времени-то не хватит. Вы что, хотите кого-то перевоспитать?

— Нет, я хочу найти кого-нибудь, чтобы стереть краску со стены. Необходимо, чтобы кто-нибудь стер слова, измалеванные на стене дома Фрэнчайз. Но почему-то ни у кого на это времени нет.

— А что за надпись? — спросил Стэнли. Тем временем из узкой двери конторы высунулся Билл.

Роберт объяснил, что это за надпись, и добавил:

— Белая краска высшего качества. Так по крайней мере сообщил мне полицейский, который там дежурит.

Билл присвистнул. Стэнли молчал, задумчиво гладя себе под ноги.

— Кого вы просили? — поинтересовался Билл.

— Многих, — ответил Роберт, — но никто не пожелал этим заняться ни сегодня вечером, ни завтра утром. Мне сказали, что все мужчины с утра уйдут на работу.

— Трудновато поверить, — протянул Билл. — Только не говорите мне, что они боятся тех, кто это написал.

— Нет, я так не думаю, будем справедливы. Думаю, хотя никто мне этого прямо не сказал, они считают, что обитательницы Фрэнчайза эту надпись заслужили.

Стэнли вдруг стал снова натягивать свой комбинезон:

— Когда я служил в армии, пришлось мне побывать в Италии. Вот оттуда-то я вынес сильную нелюбовь ко всяким заборным лозунгам.

— А чем ее можно уничтожить? — спросил Билл.

— Какой смысл иметь самую современную и прекрасно оборудованную станцию техобслуживания, если у нас ничего не найдется, чем бы смыть краску? — проворчал Стэнли, застегивая молнию на комбинезоне.

— Вы и впрямь возьметесь за это дело? — спросил Роберт с радостным удивлением,

Билл улыбнулся своей широкой улыбкой.

— Два бывших солдата и пара добрых щеток. Что вам еще надо?

— Спасибо вам. Спасибо вам обоим! Только бы уничтожить эту надпись до рассвета, больше я ничего не хочу. Хотите, я приеду вам помочь?

— Ну, знаете, — возразил Стэнли, — для такой нехитрой работы помощь не нужна. В крайнем случае прихватим с собой Гарри (Гарри был мальчиком на побегушках в гараже). — Вы, по-моему, еще не ужинали, а я слышал, что мисс Беннет терпеть не может, когда у нее на кухне что-нибудь пережаривается. Вы не против, если на стене останутся пятна? Мы же в конце концов не маляры!

Когда Роберт шел по Хай-стрит к своему дому, все магазины были уже закрыты, и внезапно он почувствовал себя чужим в этом городе, на этих улицах. Он был далек мыслями от Милфорда, а теперь, после дня, проведенного в Ларборо, ему казалось, что он отсутствовал целую вечность. Приятная тишина дома после мертвой тишины Фрэнчайза действовала успокаивающе. Слабый запах печеных яблок шел из кухни. В полуоткрытую дверь гостиной было видно, как полыхает огонь в камине. Здесь было тепло, уютно, а главное — безопасно.

С чувством смутной вины за этот уют Роберт поднял телефонную трубку.

— А, это вы, как хорошо! — воскликнула Марион, после того как Роберту удалось наконец убедить коммутатор, что намерения его вполне благородны, и радость, прозвучавшая в ее голосе, застала Роберта врасплох. Перед глазами его все еще стояла надпись на стене, и у него сжалось сердце и перехватило дыхание. — Я так рада! Я все думала, каким образом мы сможем поговорить с вами, но надеялась, что уж вы-то сумеете прорваться. Вы, вероятно, сказали, что вы — Роберт Блэр, и коммутатор предоставил вам полную свободу действий.

«Как это похоже на нее!» — подумал он. В словах «уж вы-то сумеете прорваться» прозвучала благодарность, а конец фразы она произнесла иным тоном, слегка насмешливым.

— Полагаю, вы видели украшение у нас на стене?

Роберт сказал, что видел, но никто не увидит, ибо до восхода солнца надпись будет уничтожена.

— Два парня, работники гаража, решили смыть надпись сегодня же.

— И смоют?

— Не знаю, но уж если Стэнли и Билл что-то решили, они своего добьются. А у меня для вас есть добрые вести. Я установил, что Икс существует. Она встретилась с ним однажды в кафе. Подцепила его в отеле «Мидланд».

— Подцепила? Но ведь она же совсем ребенок, и… А впрочем, раз этот ребенок смог выдумать такую историю, значит, он способен на все! Каким образом вы это узнали?

Он рассказал ей, а затем спросил:

— Нелегко вам пришлось сегодня?

— Да, у меня такое чувство, будто я выпачкалась с головы до ног. Пожалуй, самое отвратительное — это письма. Почтальон вручал их полиции для передачи нам. По-моему, редкий случай, когда полиция распространяет гнусную литературу.

— Могу себе представить эти письма. Хотя этого и следовало ожидать.

— Вообще-то мы с мамой получаем мало писем, и мы решили, что просто будем, не распечатывая, сжигать конверт, если на нем незнакомый почерк.

— Вы сегодня видели Невила?

— Нет, но от него тоже пришло письмо. Впрочем, вовсе даже не письмо, а поэма.

— Так, так. Вы ее поняли?

— Нет, конечно. Но звучит она приятно.

— Велосипедный звоночек тоже звучит приятно.

Ему показалось, что она усмехнулась.

— А знаете, это действительно приятно, когда целая поэма посвящена твоим глазам и бровям. Но еще приятнее, когда стену твоего дома очищают от разной пакости. Я очень благодарна вам и этим двоим, как их…? Стэнли и Биллу. Если вы хотите быть еще более добрым, то, может, пришлете нам что-нибудь поесть?

— Боже мой! — воскликнул он, ужаснувшись своей собственной тупости. Вот что значит, когда тетя Лин ставит все перед тобой и только что не жует за тебя! — Ну да, разумеется! Я забыл, что вы не можете пойти за покупками.

— Не только это. Каждый понедельник нам привозили заказ. А сегодня не привезли. Возможно, — быстро добавила она, — шофер приезжал и просто не мог до нас добраться. Во всяком случае, мы будем очень, очень благодарны, если вы… У вас карандаш под рукой? Она продиктовала ему то, что нужно купить, а затем спросила:

— Мы не видели сегодняшней «Эк-Эммы». Там было что-нибудь про нас?

— Увы. Я привезу вам номер завтра утром вместе с продуктами.

— Боюсь, мы отнимаем у вас слишком много времени.

— Ваше дело стало и моим личным делом, — возразил он.

— Личным?

— Мечта всей моей жизни — разоблачить Бетти Кейн.

— А, понимаю. — Голос ее звучал полуоблегченно, полу… — но, быть может, ему это почудилось? — разочарованно. — Ну что ж. Будем рады видеть вас завтра.

Но им пришлось увидеться задолго до назначенного часа.

Лег он рано, но заснуть сразу не смог: то репетировал телефонный разговор (завтра он собирался звонить Кевину Макдэрмоту), то пытался разгадать загадку Икса, то думал о том, спит ли Марион в этом старом, погруженном в немую тишину доме, или не спит, прислушиваясь к каждому шороху… Спальня Роберта выходила на улицу, и около полуночи он услышал, как у дома остановился автомобиль, а затем послышался голос, вернее не голос, а хриплый шепот: «Мистер Блэр! Мистер Блэр!»

Роберт высунулся в окно. У машины стоял Билл.

— Неприятности в доме Фрэнчайз! Я еду в полицию. Позвонить было нельзя: отрезан провод, но я решил, что и вы должны знать. Заеду за вами на обратном пути.

— Какие неприятности?

— Хулиганы. Заеду минут через пять.

Прежде чем Роберт успел одеться, он услышал, как мимо его окон легко прошелестели шины автомобиля, и догадался, что это полиция. Без воя сирен, раздирающих ночную тишину, машина пронеслась, произведя не больше шума, чем дуновение ветерка в тени деревьев — Закон ехал на место происшествия. Когда Роберт осторожно, боясь разбудить тетю Лин, открыл дверь (Кристину ничто не могло разбудить, кроме трубы страшного суда), Билл уже подъехал к дому.

— Ну, а теперь расскажите все по порядку, — попросил Роберт, сев в машину.

— Мы, значит, кончили нашу работенку. Работали при свете фар, не так уж чтобы очень профессионально, но все же стена стала получше, чем была, когда мы приехали. Ну выключили мы свет, стали вещи укладывать. Не спеша так, торопиться-то нам некуда, а ночь уж больно хорошая выдалась. Закурили, собрались ехать и вдруг слышим звон разбитого стекла. С нашей стороны к дому никто не подходил, и мы сразу смекнули, что кто-то пробрался с другой стороны. Стэн выхватил из машины фонарь — мой лежал на сиденье, когда мы им пользовались, — и говорит: «Давай перелезем через стену и пойдем кругом — ты налево, я направо, так мы их и прижмем». Ну, пришлось лезть. Это и в обычной-то одежде непросто, а в комбинезоне совсем уж несподручно. Стэну-то хорошо, он худой… Ну кое-как перелез, и пошли мы с ним друг дружке навстречу и встретились в середке задней стены, так никого не увидев. Тут слышим — опять стекла бьют. Стэн говорит, есть ли у меня что-нибудь, кроме фонаря? Я говорю — есть, гаечный ключ, а Стэн говорит, да к черту твой ключ, кулак у тебя посильнее…

— А у него-то самого было оружие?

— Да палку какую-то подобрал… В общем, идем мы в темноту — туда, где стекла били. Но, видать, опоздали. Они как раз закончили обход вокруг дома и по ходу дела выбивали стекла. Мы с ними столкнулись на углу фасада дома и сразу направили на них фонари. Думаю, было их человек семь. А мы-то думали, между прочим, что куда меньше. Мы тут же погасили фонари, чтобы они не заметили, что нас всего двое, и Стэн как крикнет: «Возьмите этого, сержант!» Я сначала подумал, что это он по привычке, потому что я в армии до сержанта дослужился, но тут смекнул, что он нарочно, что будто мы из полиции. Кто-то из них тут же дал деру, и сразу стало совсем тихо, и я догадался, что они сейчас смоются, и Стэн как закричит: «Хватай их, Билл, пока они не перемахнули через стену!» Ну я и побежал, и снова с фонарем. Уже последний из них лез на стену, я ухватил его за ноги и повис. Но он, проклятый лягался, что твоя лошадь, а у меня в руке фонарь, ну он и выскользнул, будто форель. А я что мог поделать? Пошел обратно к Стэну. А он на земле сидит, его кто-то по голове двинул бутылкой, как он уверяет, и вид у него был не слишком-то веселый. А тут мисс Шарп выходит из дому и спрашивает: «Кто-нибудь ранен?» Ну, значит, доставили мы Стэна в дом. Старая дама тоже, видать, еще спать не ложилась, во всех комнатах огонь горит, и я пошел к телефону, а мисс Шарп говорит: «Зря вы это, телефон приказал долго жить. Мы сами пытались вызвать полицию, когда стекла зазвенели». Тогда я сказал, что поеду за полицией. И сказал, что и вас привезу. А мисс Шарп сказала, что не надо, что у вас был тяжелый день и зачем вас беспокоить. А я все-таки решил, что вам надо побывать на месте и все самому узнать.

— Совершенно верно, Билл, мне все следует знать.

Когда они подъехали, ворота были настежь, полицейская машина стояла у дверей, передние комнаты ярко освещены и занавески мягко колыхались на разбитых окнах. В гостиной Марион перевязывала Стэна, ему рассекли лоб как раз над бровью. Сержант полиции что-то записывал, а его помощник собирал вещественные доказательства, то есть битые кирпичи, бутылки и кусочки бумаги с надписями.

— Ах, Билл, я же просила вас этого не делать! — с упреком произнесла Марион, увидев Роберта.

Роберт заметил, как искусно она перевязывала Стэнли. Он поздоровался с сержантом и наклонился над вещественными доказательствами. На бумажках были надписи: «Убирайтесь!», «Вон отсюда или мы вас выдворим силой!», «Иностранные суки!», «Это только начало!»

— Как будто мы все подобрали, — сказал сержант. — Сейчас пойдем на двор искать следы.

Тут он кинул профессиональный взгляд на подошвы Билла и Стэнли, которые по его просьбе разулись и подняли ботинки подошвами вверх, затем вместе с помощником отправился во двор. Как раз в эту минуту вошла старая миссис Шарп с подносом — на нем стояли дымящийся кувшин и чашки.

— А-а, мистер Блэр, — проговорила она, — вы по-прежнему находите нас интересными?

Она была одета, видимо, еще не ложилась, зато Марион в халате выглядела какой-то очень домашней и ничуть не была похожа на Жанну д'Арк. Ее, по-видимому, не взволновало ночное происшествие, и Роберт подумал, что же может выбить эту женщину из колеи?

Явился из кухни Билл, притащил охапку хвороста и разжег погасший камин, миссис Шарп разлила дымящийся кофе. Когда полицейские вернулись со двора, в комнате уже царила уютная семейная атмосфера, хотя ветер раздувал занавески на окнах, лишенных стекол. Роберт заметил, что ни Билл, ни Стэн не ощущали неловкости, напротив, они чувствовали себя непринужденно, как дома. Возможно, потому, что обе женщины отнеслись к присутствию Билла и Стэна как к чему-то само собой разумеющемуся, будто ночное вторжение незнакомцев — дело самое обычное. Во всяком случае, Билл входил и выходил из комнаты, будто у себя дома. А Стэн, не дожидаясь приглашения, налил себе вторую чашку кофе. И Роберт вдруг подумал, что тетя Лин обращалась бы с этими двумя рабочими и вежливо, и заботливо, но они бы сидели на самом краешке стула и все время помнили о своих грязных комбинезонах.

Не это ли умение принимать все как должное привлекло в обеих женщинах поэтически настроенного Невила?

— Вы собираетесь оставаться здесь, мэм? — спросил вернувшийся сержант.

— Нет-нет, — сказал Роберт. — Ни в коем случае! Я найду вам спокойный отель в Ларборо, где…

— И слышать не хочу о такой нелепости! Конечно, мы останемся тут! Ну, выбито несколько стекол, что из этого?

— А вдруг они этим не ограничатся? — спросил сержант. — Ведь пока вы здесь, на нас ложится огромная ответственность, а нам не справиться: людей не хватает!

— Право, сержант, мне очень жаль, что мы вам причиняем столько беспокойства. Поверьте, сами мы вряд ли стали бы кидать кирпичи в собственные окна. Но это наш дом, и мы будем тут жить. Не говоря уж об этической стороне вопроса, объясните мне, что останется от нашего дома, если мы уедем и оставим его на произвол судьбы? Если у вас не хватает полицейских охранять живых людей, то вряд ли у вас найдутся люди для охраны пустого дома.

Сержант растерянно взглянул на миссис Шарп, как, впрочем, почти все, к кому она обращалась.

— Вообще-то да, мэм, — произнес он неохотно.

— Ну, а значит, вопрос о нашем переезде из Фрэнчайза отпадает. Сахару, сержант?

Но, когда полицейские ушли, Роберт вновь заговорил о переезде… Тем временем Билл принес из кухни метлу и совок и вымел осколки из комнат. И, хотя Роберт настаивал на переезде в гостиницу как на вполне разумной мере, в душе он чувствовал уязвимость своих доводов. На месте Шарп он тоже бы ни за что не стал уезжать, и к тому же он не мог не признать справедливости слов миссис Шарп: и впрямь, какая судьба постигнет пустой дом?

— Что вам требуется, так это жилец! — заявил Стэнли, которому как пострадавшему в рукопашной не разрешили убирать стекла. — И не просто жилец, а жилец с пистолетом. А что вы скажете, если я буду тут ночевать? Еды мне не требуется, буду просто ночным сторожем. Все равно ведь ночные сторожа всегда спят.

Судя по выражению лиц обеих женщин, они прекрасно поняли, что Стэнли отныне их союзник в разгоревшейся войне, однако они не стали его смущать изъявлением благодарности.

— Жена у вас есть? — спросила Марион.

— Не моя собственная, — скромно отозвался Стэн.

— Будь у вас жена, она, возможно, и не возражала бы против ваших ночевок здесь, — сказала миссис Шарп. — Но как насчет вашей работы?

— Работы?

— А вдруг ваши клиенты, прослышав, что вы стали ночным сторожем в доме Фрэнчайз, не захотят больше пользоваться вашими услугами?

— Э, нет, — спокойно возразил Стэн, — а куда им деваться? Линч пьян пять дней из семи, а Биггинс и цепь на велосипеде вряд ли сумеет вам поставить. И, во всяком случае, я не позволю своим клиентам мне указывать, что я должен делать в свободное время.

Билл поддержал Стэна. Билл был человеком женатым и вряд ли имел право отлучаться из дому на ночь. Но то, что Стэнли будет ночевать во Фрэнчайзе, казалось обоим совершенно естественным.

Роберт вздохнул с облегчением.

— Ну что ж, — сказала Марион, — если вы будете нашим ночным гостем, давайте начнем действовать. Южная комната вас устроит?

— Вполне, — серьезно отозвался Стэн. — Далеко от кухни и прочих шумов.

Билла попросили сунуть записку под дверь квартиры Стэнли, чтобы его не ждали к завтраку.

— Она обо мне беспокоиться не будет, — заявил Стэнли, подразумевая свою квартирную хозяйку. — Мне и раньше приходилось не ночевать дома… — и добавил, поймав взгляд Марион: — Перегонял машины клиентов на паром, а это обычно делается по ночам.

В комнатах нижнего этажа опустили занавески, и Роберт обещал как можно скорее достать стекольщиков, решив про себя, что обратится в какую-нибудь фирму в Ларборо, дабы не получать вежливых отказов в Милфорде.

— Заодно закажу вам ключ для ворот и другой для себя, — сказал он, когда Марион вышла проводить его с Биллом и закрыть за ними ворота на засов. — И, таким образом, избавлю вас от необходимости ходить туда и обратно.

Марион на прощанье протянула руку Биллу:

— Никогда не забуду того, что вы трое для нас сделали. Когда я буду вспоминать об этой ночи, я вспомню не это вот (она кивнула в сторону выбитых окон), а только вас троих.

На обратном пути Роберт сказал Биллу:

— Напрасно я вчера вечером поверил полицейскому. Он клялся, что, как только стемнеет, все, мол, разойдутся по домам. А я-то поверил! Надо было вспомнить предупреждение, сделанное мне как-то насчет охоты на ведьм.

Но Билл, не слушая, говорил свое:

— Странное дело, до чего себя чувствуешь незащищенным в доме с разбитыми окнами. Возьмите, к примеру, дом, где не запираются двери, и вы себе в ус не дуете, если у вас окна целы. Но вот без окон — дело швах…

Вряд ли это замечание подействовало на Роберта особенно успокаивающе.

Глава тринадцатая

— Не мог бы ты по дороге домой купить рыбы, мой милый? — спросила тетя Лин по телефону во вторник. — Невил придет обедать, и мы решили приготовить лишнее блюдо.

Провести лишний час, а то и два в обществе Невила не так уж улыбалось Роберту, однако он находился в благодушном настроении, был доволен собой и поэтому легко смирился со своей участью. А доволен собой он был потому, что договорился с фирмой в Ларборо о замене выбитых стекол в доме Фрэнчайз, чудом обнаружил ключ, подходящий к воротам их дома, и заказал два дубликата, которые завтра будут готовы. Кроме того, он купил продукты и отвез их во Фрэнчайз вместе с цветами — лучшими, какие только можно было достать в Милфорде.

В обеденный перерыв он позвонил Кевину Макдэрмоту и попросил его секретаря, чтобы вечером, как только Кевин освободится, он позвонил Роберту домой. Наступало время, когда без советов Кевина Роберту могло бы прийтись туго.

Он отказался от трех приглашений играть в гольф, заявив своим удивленным партнерам, что у него нет времени «гонять по полю дурацкий кусок гуттаперчи».

Ему пришлось съездить к клиенту, который с минувшей пятницы раз десять безуспешно пытался поймать Роберта и наконец даже осведомился по телефону, работает ли еще мистер Блэр для фирмы «Блэр, Хэйвард и Беннет».

Вернувшись в контору, он с головой погрузился в дела, ощущая молчаливое неодобрение мистера Хэзелтайна, который хоть и примирился с дамами Шарп, однако до сих пор считал, что дело о похищении Бетти Кейн — не то дело, каким должна заниматься столь уважаемая фирма.

Ну, и, конечно, мисс Тафф в обычное время принесла на лакированном подносе, покрытом белой салфеткой, чай и два диетических печенья на тарелке.

И вот поднос стоял сейчас рядом с ним на столе, точно так же стоял, как две недели назад, когда зазвонил телефон. Роберт поднял трубку и впервые услышал голос Марион Шарп. Всего две коротких недели! Тогда он сидел, уставясь на позолоченный солнечным лучом край подноса, и не мог отделаться от смутного беспокойства: жизнь его до ужаса монотонна, и время проплывает вроде бы мимо. А сегодня он спокойно жевал диетические печенья, ибо его уже вынесло за рубеж обыденности, составной частью которой он являлся. Он познакомился теперь со Скотленд-Ярдом, был представителем двух женщин — виновниц крупного скандала, известного чуть ли не всей стране, стал сыщиком-любителем и был свидетелем бессмысленной ярости толпы. Весь его мир переменился. Даже люди, которых он встречал, стали иными. Так, темноволосая худощавая женщина, которую он изредка видел на Хай-стрит, превратилась в Марион Шарп.

Домой он попал лишь к семи вечера. Двери гостиной были настежь распахнуты, и Роберт услышал возглас Невила:

— А я думаю, что это ты чрезвычайно глупа!

Роберт сразу узнал этот тон. Невилом владела та холодная ярость, с какой он, четырехлетний мальчуган, сказал однажды своему ровеснику-гостю: «Я чрезвычайно сожалею, что пригласил тебя сегодня!» Невил был явно вне себя.

Так и не сбросив пальто, Роберт задержался в передней, прислушиваясь.

— Ты вмешиваешься в дело, о котором не имеешь ни малейшего представления, что никак не свидетельствует о твоем уме.

Ответов слышно не было, значит, Невил говорил с кем-то по телефону: «Только зря занимает линию как последний идиот, а тем временем Кевин Макдэрмот, быть может, пытается к ним дозвониться».

— Вовсе я не ослеплен. Меня никто никогда не ослеплял. Это ты ослеплена своими идеями! И ведешь себя чрезвычайно глупо, как я уже сказал! Ты бросаешься защищать полоумную девчонку, хотя представления о деле не имеешь. Вот это и есть ослепление! И можешь сказать от меня своему батюшке, что в его поступке ровно ничего христианского нет, он попросту вмешивается в чужие дела, возможно, призывает к насилию! Да, да, вчера ночью… Нет, все окна выбиты и надписи на стене… Если он так обожает справедливость, вот пускай и подумает на этим! Но такие, как вы, никогда не заинтересованы в справедливости, вам плевать на нее, вам не справедливость нужна! Что я имею в виду под словами «такие, как вы»? А то, что я сказал! Вы вечно носитесь с какими-то мерзавцами, подонками и пальцем о палец не ударите, чтобы помочь хорошему, работающему человеку!.. А, надоело! Да-да, именно так! Именно ты мне надоела! Хватит!

Брякнула брошенная на рычаг трубка — поэт высказал все, что хотел.

Роберт повесил пальто в стенной шкаф и вошел в гостиную. Невил наливал себе виски, и глаза его метали молнии.

— И мне налей, — сказал Роберт. — Извини, но я слышал твой разговор. Это, случайно, не с Розмари?

— А с кем же еще? Кто же еще в Британии способен на такую дикую глупость?

— На какую глупость?

— Ах, ты еще не слышал? Она, видите ли, встала на сторону невинно пострадавшей Бетти Кейн! — Невил отхлебнул виски и взглянул на Роберта с таким видом, будто тот был виноват во всех грехах Розмари.

— Ну, я полагаю, что если она разделяет мнение читателей «Эк-Эммы», то беда не велика!

— «Эк-Эмма»? Это уже не «Эк-Эмма», это газета «Уочман». Умственно отсталое существо, которое она называет своим отцом, написало в эту газету письмо. Как будто в этой газете и без такого письма мало дешевой, трехкопеечной, слюнявой сентиментальности.

Роберт вспомнил, что «Уочман» была единственной газетой, рискнувшей опубликовать стихи Невила, и решил про себя, что подобный отзыв свидетельствует о неблагодарности. Но в общем-то отзыв верен.

— Быть может, они не напечатают?

— Ты прекрасно знаешь, что они напечатают все, что он им ни пошлет. Когда они в третий раз прогорали, чьи деньги их спасли? Епископа, конечно!

— Ты хочешь сказать: деньги его жены.

Епископ был женат на одной из двух внучек главы фирмы «Коуан Крэнбери соус».

— Ну ладно, пусть жены! «Уочман» у епископа в кармане. Какую бы чушь он ни написал, они все равно напечатают. Помнишь девку, которая хладнокровно щелкала шоферов такси и забирала их выручку? Кто защищал ее с рыданиями, вздохами и полным набором сусальных фразочек? Епископ! Он послал душераздирающее письмо в «Уочман», в нем писал, какая она родилась несчастненькая, не могла поступить в школу, потому что родителям не на что было купить учебники и одеть ее, и поэтому, дескать, она попала в дурную компанию и ей ничего другого не оставалось, как убивать шоферов. Впрочем, об этой мелочи епископ даже не упомянул… Ну, а читатели «Уочман» просто обожают такие истории. Их хлебом не корми, а дай им пролить слезу над падшим ангелом. Если судить по «Уочману», то все преступники — падшие ангелы. А теперь вот почтенный епископ собирается пролить слезу над Бетти Кейн.

— А если я завтра съезжу повидать его?

— Письмо уже завтра идет в набор.

— А если позвонить ему?

— Если ты воображаешь, что кто-нибудь или что-нибудь может удержать его милость от опубликования уже готового произведения, то ты просто-напросто наивен!

Зазвонил телефон.

— Если это Розмари, то я уехал в Китай! — крикнул Невил.

Но это был Кевин Макдэрмот.

— Как дела, сыщик? — спросил он.

Роберт рассказал ему о событиях минувшей ночи и добавил:

— Надо что-то предпринимать и как можно скорее очистить их от гнусного подозрения.

— Словом, ты хочешь, чтобы я рекомендовал тебе частного сыщика, так?

— Пожалуй… Но, видишь ли… Слушай, а что если я пойду к Гранту в Скотленд-Ярд и откровенно расскажу ему все, что я узнал: каким образом Бетти Кейн могла видеть и даже разглядеть дом Фрэнчайз, как она познакомилась с мужчиной в Ларборо и что у меня есть тому свидетель?

— И что же, по-твоему, они после этого предпримут?

— Будут проверять вместо нас, что делала и где была девочка в течение этого месяца.

— А ты уверен, что они будут?

— Конечно. Почему бы нет?

— А потому что для них это пустяки! Узнав, что Бетти особого доверия не заслуживает, они попросту закроют дело. Присягу она не приносила, стало быть, преследовать ее за лжесвидетельство нельзя.

— А разве за обман они не могут ее преследовать?

— Могут, но, повторяю, им это ни к чему. Не так-то просто, поверь, установить, чем она занималась весь этот месяц. А это значит, что, кроме ненужного им расследования, им еще придется готовить дело и представлять его в суд. Не думаю, чтобы уголовный отдел Скотленд-Ярда, который буквально погряз в серьезнейших делах, будет тратить время на такую историю. Куда проще дело закрыть.

— Но ведь они заинтересованы в справедливости! Ведь Шарп…

— Нет, они заинтересованы в законности. В справедливости заинтересован суд. И ты сам прекрасно знаешь, Роб, что пока никаких точных доказательств дать им не можешь. Даже не знаешь, была ли она в Милфорде. А если даже она подцепила какого-то типа в отеле «Мидланд» и пила с ним чай, то это еще не опровергает того, что потом Шарп могли ее похитить. Короче, единственный, кто тебе сейчас нужен, это Алек Рамсден, Спринг Гарденс, дом 5, Фулхэм, юго-запад Лондона.

— Это кто же?

— Частный сыщик. И прекрасный сыщик, уж поверь мне. У него есть помощники, и если он сам сейчас занят, то даст тебе кого то из своих подручных. Скажи ему, что я тебя послал, он не откажет. Хотелось бы мне выкроить один денек, приехать к вам и поглядеть на твоих колдуний из дома Фрэнчайз. Это уже становится интересно! Ну, будь здоров!

Роберт положил трубку, потом позвонил в справочную и узнал телефон Алека Рамсдена. Никто не ответил, тогда Роберт послал телеграмму, в которой было сказано, что он, Роберт Блэр, нуждается в частном агенте и что Кевин Макдэрмот рекомендовал ему Рамсдена.

— Роберт, — раздался голос тети Лин. Она неслышно появилась на пороге, вся раскрасневшаяся и взволнованная. — Известно ли тебе, что ты оставил пакет с рыбой в передней на столе, рыба протекла на красное дерево, а Кристина сидит и ждет?

— А какое из двух зол меньше: то, что рыба протекла на красное дерево, или то, что Кристина сидит и ждет?

— Право, Роберт, что это с тобой происходит? С тех пор как ты занялся делом Фрэнчайз, ты уже не тот. Две недели назад тебе бы в голову не пришло оставить пакет с рыбой на столе красного дерева. А уж если оставил, ты бы хоть извинился!

— Я извиняюсь, тетя Лин, мне очень, очень жаль, что я испортил красное дерево и заставил ждать Кристину. Но сейчас на мне лежит огромная ответственность, и ты должна меня простить, ведь я совсем измучен.

— Не вижу, чтобы ты был так уж измучен. Напротив, у меня впечатление, будто ты весьма доволен собой. По-моему, ты просто наслаждаешься всей этой довольно-таки скверной историей. Только сегодня утром мисс Трулав из кафе «Анн Болейн» выразила мне сочувствие по поводу того, что мой племянник ввязался в такое дело.

— Ах, неужели? А я выражаю сочувствие сестре мисс Трулав.

— Это почему же?

— А потому, что у нее такая сестрица, как мисс Трулав! Значит, тебе несладко приходится, тетя Лин?

— Пожалуйста, без шуточек, мой милый. Всем нам, милфордцам, неприятна эта история и эта шумиха, поднятая вокруг нее. А ведь Мил форд всегда был такой тихий, такой достойный маленький городок!

— Теперь Милфорд мне нравится куда меньше, чем две недели назад, — сказал Роберт, — и плакать о нем я никак не собираюсь.

— Жена пастора уверяет, что мы должны отнестись ко всему этому как христиане, и я думаю, что она совершенно права.

— А что она имеет в виду?

— Ну… Не судите, да не судимы будете. Роберт, я ни с кем не обсуждаю это дело, даже с ней. Ты не бойся, я — могила. Но жена пастора сама знает, что я должна испытывать в подобных обстоятельствах, а я знаю ее чувства, так что тут и обсуждать нечего.

Из глубокого кресла послышался звук, похожий на фырканье.

— Ты, кажется, что-то сказал, Невил, мой милый?

Добродушный тон явно смутил Невила, и он пробормотал:

— Да нет, тетя Лин.

Но такими пустяками отделаться ему не удалось: кто же мог фыркнуть, кроме него?

— Я не хочу тебя упрекать, мой милый, но не третий ли стакан виски ты уже пьешь? — кротко спросила тетя Лин. — У нас к ужину хорошее вино, но вряд ли ты почувствуешь его вкус после такого крепкого напитка. Да и вообще не следует приобретать дурные привычки, особенно если собираешься жениться на дочери епископа.

— А я не собираюсь!

Мисс Беннет обомлела:

— Что? Что?

— Уж лучше я женюсь на всем благотворительном обществе разом!

— Невил!

— Уж лучше я женюсь на радиоприемнике! (Тут Роберту вспомнились слова Кевина, уверявшего, что Розмари не способна родить ничего, кроме граммофонной пластинки.) Уж лучше я женюсь на крокодиле! (Так как Розмари была очень хорошенькой, Роберт подумал, что слово «крокодил» сорвалось с языка Невила лишь потому, что ему вспомнилось слово «слезы».) Уж лучше я женюсь на «Эк-Эмме»!

— Но, Невил, милый, почему же, почему?

— А потому, что она глупенькая, тетя Лин, почти такая же глупенькая, как газета «Уочман».

Роберт героическим усилием воли воздержался от того, чтобы напомнить Невилу, что газета «Уочман» в течение шести лет была для юного поэта чуть ли не библией.

— А-а, перестань, мой милый. Вы просто повздорили, женихи и невесты часто ссорятся. И это даже к лучшему. Те, кто не ссорятся до свадьбы, умирают от скуки после брака. Так что не принимай это близко к сердцу. Позвони ей перед тем, как пойдешь домой.

— Наши разногласия слишком серьезны, — холодно возразил Невил. — И вряд ли я вообще когда-нибудь ей позвоню.

Послышались три надтреснутых удара гонга, и тетя Лин уже успела забыть о только что разыгравшейся драме под воздействием более земных забот.

— Гонг! Возьми в столовую свой стакан с виски, мой милый. Кристина, как известно, подает суп сразу после того, как она вбила в него яйцо. А она и без того в дурном настроении, потому что пришлось ждать рыбу. Хотя, в сущности, я не понимаю: почему? Рыбу-то надо было лишь поджарить, а это минутное дело. И не Кристине пришлось вытирать стол красного дерева, я сама его вытерла.

Глава четырнадцатая

Роберт попросил подать ему завтрак без четверти восемь, чтобы он мог пораньше явиться в контору. И это снова огорчило тетю Лин: вот вам еще одно доказательство того, что дело о похищении Бетти Кейн совсем выбило Роберта из колеи. Если бы он спешил к утреннему поезду или ехал на похороны клиента, все было бы понятно. Но завтракать ни свет ни заря и являться в контору вместе с курьерами — это, право же, негоже для главы фирмы!

У еще запертых дверей конторы Роберта поджидал какой-то длинный седой человек, такой худой, что, казалось, он состоял лишь из одних костей.

— Доброе утро, — сказал Роберт. — Вы хотите меня видеть?

— Нет, — ответил незнакомец, — это вы хотите меня видеть.

— Я?

— Так, во всяком случае, было сказано в вашей телеграмме. Ведь вы мистер Блэр?

— Но каким образом вы очутились здесь так быстро?

— Тут недалеко, — лаконично отозвался незнакомец.

— Входите!

Уже в кабинете, отпирая свой стол, Роберт спросил:

— А вы завтракали?

— Да. Съел яичницу с ветчиной в кафе «Уайт харт».

— Я ужасно рад, что вы смогли приехать сами.

— Я как раз закончил одно дело. А Кевину Макдэрмоту я многим обязан.

Что верно, то верно. Кевин, несмотря на его напускной цинизм и огромную занятость, всегда находил время помочь тем, кто его помощи заслуживал. Чем и отличался от епископа Ларборо, который предпочитал вступаться за тех, кто вообще никакой помощи не заслуживал.

— Для начала, по-моему, вам следует прочитать вот это! — И Роберт протянул Рамсдену заявление, сделанное Бетти Кейн для полиции. — А затем я расскажу вам все остальное.

Рамсден взял машинописные листки и погрузился в чтение, а Роберт тем временем занялся делами. Вскоре его отвлек голос:

— Итак, мистер Блэр?..

Роберт рассказал ему все, что произошло, и в заключение сообщил, что ему удалось установить факт существования Икса.

— Узнать, кто такой этот Икс, — вот ваша задача, мистер Рамсден. Официант Альберт знает, как он выглядит, а это список тех, кто жил тогда в гостинице «Мидланд». Нам, разумеется, повезло бы, если бы он жил в гостинице… Между прочим, скажите Альберту, что вас послал я.

— Прекрасно. Я сейчас же отправлюсь в Ларборо. Завтра у меня будет фотография этой девочки, а пока дайте-ка мне номер «Эк-Эммы».

— Пожалуйста. Но как вы достанете настоящую фотографию?

— Это уж мое дело.

— Быть может, кондуктор одного из двухэтажных автобусов случайно запомнил девочку, — добавил Роберт, когда Рамсден направился к двери. — Это автобусы, обслуживающие Ларборо и его окрестности. Их парк на Виктория-стрит.

К половине девятого явился весь штат, и одним из первых Невил, что весьма удивило Роберта. Обычно Невил являлся последним и последним садился за работу. Снимал пальто в своем маленьком кабинете, затем расхаживал туда и сюда по конторе, здоровался со служащими, заглядывал в приемную, предназначенную для ожидающих клиентов, там здоровался с мисс Тафф и наконец усаживался в кабинете Роберта, где читал газеты и комментировал их вслух, возмущаясь плачевным состоянием дел в Англии. Но сегодня Невил пришел вовремя, засел в своей комнате, затворил дверь и, судя по громкому стуку выдвигаемых ящиков, сразу же приступил к работе.

Рабочий день Роберта по-настоящему начался лишь после того, как в его кабинете побывала мисс Тафф со своим блокнотом и в ослепительно белом воротничке. Роберт трудился до половины одиннадцатого, когда почувствовал, что голоден, так как завтракал непривычно рано. Надо пойти выпить кофе и съесть сандвич в кафе «Анн Болейн», но в этот час там полно дам. («Как я рада видеть вас, милочка! Нам так вас не хватало на вечере у Ронни! А вы слышали..?») Нет, даже лучший кофе в мире не заманит туда Роберта. Итак, он отправится в «Розу и Корону», затем купит продукты для обитательниц Фрэнчайза, а позже осторожно сообщит им неприятные новости насчет газеты «Уочман». По телефону, конечно. Но ведь у них сейчас телефона нет.

Час второго завтрака еще не наступил, и в кафе отеля было пусто, если не считать Бена Карлея, который сидел у окна и читал очередной номер «Эк-Эммы». Роберт никогда особенно не симпатизировал Карлею, да и сам вряд ли так уж ему нравился, но их связывала общая профессия, а это в таком маленьком городке, как Милфорд, предполагало дружеские отношения. Поэтому Роберт сел за столик Карлея, с благодарностью вспомнив, что Бен в свое время предупредил его о том, как ополчится окрестное население на обитательниц Фрэнчайза.

Опустив газету, Карлей взглянул на Роберта своими неестественно живыми черными глазами.

— По-видимому, замирает, — сказал он. — Сегодня лишь одно письмо по поводу дела Бетти Кейн.

— В «Эк-Эмме»-то замирает. Зато включается «Уочман».

— «Уочман»? Ей-то зачем гнаться за «Эк-Эммой»?

— Это уж не в первый раз, — сказал Роберт.

— Пожалуй, — согласился Карлей. — Если вдуматься, это две стороны одной монеты. Да ладно, не тревожьтесь зря. Тираж «Уочман» всего тысяч двадцать, если не меньше. — Карлей помолчал. — А, в общем, конечно, обидно. Именно тогда, когда «Эк-Эмма» готова отступиться. Еще два дня, и они забыли бы обо всем этом. Не помню, чтобы они возились с каким-нибудь делом больше, чем в трех номерах. Но, разумеется, для них это дар небес! Не каждый день похищают и избивают девочек. Дело о похищении Бетти Кейн, вероятно, здорово подняло их тираж… Между прочим, известно ли вам, что толстая блондинка, знаете, та, что работает в магазине спортивных принадлежностей около «Анн Болейн», жила в том же самом лондонском пансионе, что и Шарп?

— Вот как?

— И она с наслаждением рассказывает о том, как Марион Шарп в приступе ярости однажды избила собаку до полусмерти. Покупатели обожают этот рассказ. Клиенты кафе «Анн Болейн» — тоже. Блондинка именно туда ходит пить кофе. — Криво усмехнувшись, Карлей посмотрел на сердито вспыхнувшее лицо Роберта. — Нечего вам и говорить, что у блондинки имеется собачонка, чрезвычайно избалованная и до того разжиревшая, что еле ходит…

Бывали минуты, когда Роберту хотелось обнять Бена Карлея, несмотря на его полосатые костюмы и многое другое, что его коробило.

— Ну, да ладно, все рассосется, перемелется, пройдет, — улыбнулся Карлей, и в этих словах прекрасно выразилась гибкая философия человека, умеющего укрыться и переждать грозу, не высунув головы.

— Не вижу, какая радость в том, что все перемелется. Моим клиенткам это не поможет!

— А что вы собираетесь делать?

— Бороться, конечно!

— Бороться с чем? Если вы намерены добиться обвинения в клевете, то зря.

— Нет. Я о другом: я собираюсь узнать, где на самом деле была эта девочка в течение трех недель.

Карлей усмехнулся:

— Только-то!

— Знаю, что это нелегко и, возможно, им придется истратить все, что у них есть, но иного пути я не вижу.

— Они могут уехать отсюда. Продадут дом и поселятся где-нибудь в другом месте. Через год никто, за исключением Милфорда и его окрестностей, не вспомнит об этой истории.

— Они этого никогда не сделают. Во всяком случае, я им этого не посоветую. Если к вашему хвосту привязана жестянка, то трудновато делать вид, что ее нет. А кроме того, не хочется думать, что девчонка выйдет сухой из воды. Это уже вопрос принципа.

— Вам придется дорого заплатить за ваши чертовы принципы! Тем не менее желаю вам удачи. Не нужен ли вам частный сыщик? А то я одного знаю, весьма искусного…

Роберт сказал, что частный сыщик есть и уже приступил к работе.

Фирма «Блэр, Хэйвард и Беннет», славящаяся своим консерватизмом, — и вдруг такая неслыханная быстрота! Карлей не мог сдержать насмешливой улыбки, пробежавшей по его подвижному лицу.

— Как бы нашему Скотленд-Ярду не лишиться своих лавров! — сказал он. И тут взгляд его упал на окно, и глаза из веселых превратились в напряженно-внимательные. Секунду-другую он глядел в окно и затем тихо произнес:

— Нет, надо же!

В словах послышалось восхищение, и Роберт повернулся к окну — посмотреть, что именно так восхитило Карлея.

На другой стороне улицы стоял старый автомобиль Шарп, причем отсюда, из кафе, были видны разномастные колеса. Сзади на обычном своем месте и с обычным своим видом протеста против подобных средств передвижения возвышалась миссис Шарп. Машина стояла у бакалейной лавки: Марион, видимо, делала покупки. Два мальчишки-курьера, соскочив с велосипедов, уже уставились на автомобиль, желая насладиться этим бесплатным зрелищем. А пока Роберт стоял у окна, народ уже валил из соседних лавок: очевидно, новость передавалась из уст в уста.

— Ну и глупость! — воскликнул Роберт.

— Глупость или нет, — отозвался Карлей, не отрываясь от окна, — но мне, ей-Богу, жаль, что они не мои клиентки.

Он стал искать по карманам мелочь, чтобы расплатиться за кофе, а Роберт выскочил на улицу. Он подошел к автомобилю с той стороны, где сидела старая дама, и одновременно из магазина вышла Марион.

— Миссис Шарп, — сурово начал Роберт, — согласитесь, что вы действуете чрезвычайно неосторожно. Вы возбуждаете…

— А, доброе утро, мистер Блэр! — протянула она вежливо светским тоном. — Вы уже пили кофе или мы выпьем вместе в кафе «Анн Болейн»?

— Мисс Шарп! — воззвал Роберт к Марион, которая укладывала покупки на заднее сиденье. — Поймите же вы, что этого делать не следовало!

— Честно говоря, сама не знаю! — отозвалась Марион. — Но я решила, что нам необходимо выехать из дому. Не спорю, быть может, это в самом деле ребячество, но мы с мамой не можем забыть, как нас тогда встретили в кафе «Анн Болейн», не можем забыть этот приговор без суда.

— Мы, видимо, страдаем моральным несварением желудка, мистер Блэр, а ведь известно, что лечиться следует тем, чем ушибся. Чашка прекрасного кофе у мисс Трулав…

— Но в этом нет никакой необходимости! Ведь…

— Мы почему-то считаем, что в половине одиннадцатого утра должна быть масса свободных столиков в «Анн Болейн», — добавила миссис Шарп.

— Не беспокойтесь, мистер Блэр, — сказала Марион. — С нашей стороны это только жест. Мы хотим только выпить кофе у «Анн Болейн» и больше уж никогда не переступим порога этого кафе.

— Но это даст Милфорду лишний повод…

— Пусть Милфорд привыкает к нам, как к занимательному зрелищу, — сухо перебила миссис Шарп. — Жить безвыходно в четырех стенах не так уж весело.

— Но…

— Ничего, скоро они привыкнут к виду таких чудовищ, как мы, и перестанут обращать на нас внимание. Если вы видите жирафа раз в год — это действительно зрелище. Но если вы видите его каждый день, он входит составной частью в пейзаж. Так вот, мы решили стать составной частью милфордского пейзажа.

— Что ж, решение стать составной частью пейзажа не так уж плохо. Но выполните одну мою просьбу. (А уже поднимались занавески на окнах первых этажей, уже появлялись в окнах лица.) Не ходите в «Анн Болейн»! Хотя бы сегодня! Пойдемте выпьем кофе в отель «Роза и Корона».

— Пить с вами кофе в «Розе и Короне», мистер Блэр, и впрямь прелестно, но это не избавит нас от морального несварения, а оно прямо-таки убивает меня!

— Мисс Шарп, я взываю к вашему благоразумию! Сами же вы сказали, что, быть может, поступаете по-ребячески, ну, так и в виде личного одолжения мне, вашему адвокату, умоляю вас: не ходите в «Анн Болейн»!

— А это называется шантаж! — заметила миссис Шарп.

— Во всяком случае, возразить мне нечего. Будь по-вашему! — Марион слабо улыбнулась Роберту. — По-видимому, придется идти пить кофе в «Розу и Корону», — со вздохом добавила она. — И именно тогда, когда я так ждала этой минуты, когда этот жест удался бы мне особенно хорошо…

— Нет, это надо же! — послышался голос сверху, видимо, из какого-то окна. Но в этих словах, ранее произнесенных Карлеем, на этот раз звучало не восхищение, а искреннее негодование.

— И ставить здесь автомобиль нельзя, — сказал Роберт, — это не полагается, не говоря о том, что ваша машина привлекает общее внимание.

— А мы и не собирались ее здесь ставить, — отозвалась Марион. — Стэнли собирался что-нибудь сделать с нашей машиной, и мы думали отвести ее туда. Надо сказать, что Стэнли не в большом восторге от нашей машины.

— Понятно. Ладно, еду с вами, а вы садитесь, пока мы не собрали тут целую толпу.

— Бедный мистер Блэр, — вздохнула Марион, нажимая на стартер. — Как, должно быть, ужасно появляться на людях в таком малопочтенном обществе, особенно после долгих лет спокойной и безмятежной жизни.

Она произнесла это без всякого злорадства, без насмешки. Напротив, в голосе ее звучала искренняя симпатия, и эти слова запали в голову Роберта и не отставали от него всю дорогу.

Навстречу вышел Билл, вытирая руки промасленной тряпкой.

— Доброе утро, миссис Шарп, рад вас видеть. Привет, мисс Шарп. А вы здорово починили лоб Стэнли! Рана заросла так, будто ее доктор зашил. Из вас бы вышла образцовая медсестра.

— Ох, нет! У меня не хватило бы терпения выносить капризы больных. Хирург — другое дело. На операционном столе не покапризничаешь.

— Когда вам понадобится эта развалина? — спросил незаметно подошедший Стэнли.

— Часа хватит? — спросила Марион.

— Года не хватит, но попробую сделать все, что можно, за час. — Стэнли поднял глаза на Роберта. — Что слышно о Гинеас?

— Мне сказали, будто надо ставить на Бали-Буджи.

— Чепуха! — отрезала старая миссис Шарп. — Никто из потомства Гиппократа никогда не приходил первым к финишу. Сдавались без борьбы.

Трое мужчин с изумлением уставились на нее.

— Неужели вы интересуетесь скачками? — спросил Роберт.

— Нет. Лошадьми. Мой брат выращивал чистокровок… — Взглянув на их лица, она засмеялась коротким сухим смешком, словно курица прокудахтала. — Вы, очевидно, воображаете, что я, отдыхая после обеда, читаю библию, мистер Блэр! Или, быть может, книгу по черной магии? Ошибаетесь, я выписываю газету, где ежедневно одна страница посвящена бегам и скачкам. Поэтому-то я и не советую Стэнли ставить на Бали-Буджи. Если какая-нибудь лошадь и заслуживала такого идиотского имени, то именно эта.

— А на кого тогда ставить?

— Уж если вы непременно собираетесь делать такую глупость, как играть на скачках, то лучше ставьте на Комински.

— Комински! — воскликнул Стэнли. — Но там крупные ставки!

— Вы, конечно, можете потерять свои деньги и делая ставки поменьше, — сухо сказала она. — Идемте, мистер Блэр.

— Ладно, — согласился Стэнли. — Пусть будет Комински. А десятая часть выигрыша — вам.

По сравнительно безлюдной Син-Лэйн они вышли на оживленную магистраль, и у Роберта было ощущение, будто он этим ясным, солнечным утром очутился на улице мало того что беззащитным, но еще и неодетым. Он краснел за себя, ведь рядом спокойная и равнодушная шла Марион, и он надеялся, что она не заметит этого его состояния. Он пытался болтать как ни в чем не бывало, но вовремя вспомнил, как легко и безошибочно Марион умела угадывать его душевное состояние, и понял, что вряд ли ему удастся держать себя естественно.

В кафе отеля было пусто, если не считать одинокого официанта, подбиравшего мелочь, оставленную на столике Беном Карлеем. Когда они уселись вокруг черного дубового стола, на котором красовалась ваза с желтофиолями, Марион спросила:

— Вам известно, что нам вставили стекла?

— Да.

— Вы что, подкупили их? — поинтересовалась Марион.

— Нет, просто сказал, что стекла выбили хулиганы. Если бы стекла выбило ветром, грозой, возможно, до сих пор их бы не вставили. А хулиганы — это другое дело, с хулиганством следует бороться. Поэтому-то у вас и новые стекла.

Роберт и не узнал бы, что голос его звучит не так, как обычно, если бы Марион, вглядевшись в его лицо, не спросила:

— Что-то случилось?

— Боюсь, что да. Я как раз собирался сегодня приехать к вам и рассказать. Именно теперь, когда газете «Эк-Эмма» приелась история Бетти Кейн, за дело взялась газета «Уочман».

— Великолепно, — сказала Марион. — «Уочман» выхватывает факел из ослабевших рук «Эк-Эммы». Просто очаровательно!

— Очевидно, у вас есть осведомители в редакции «Уочман», мистер Блэр? — спросила старая дама.

— Нет, это мне сказал Невил. Редакция собирается напечатать письмо его будущего тестя епископа Ларборо.

— Ого, — хмыкнула миссис Шарп, — Тоби Бирн!

— Вы его знаете?

— Он учился с моим племянником, сыном брата, у которого был конный завод. Итак, Тоби Бирн. Значит, он не изменился.

— Судя по вашим словам, он вам не нравится?

— Я его едва знаю. Однажды он приехал на каникулы вместе с моим племянником, но с тех пор его больше не приглашали.

— Да ну?

— Он узнал, что мальчики при конюшне должны вставать на заре, и пришел в ужас. Заявил, что это рабовладельческий строй, и отправился уговаривать ребят бороться за свои права. Если они объединятся, сказал им Тоби, то ни одна лошадь не выйдет из конюшни раньше девяти часов. Мальчишки, конечно, подняли его на смех и еще годы спустя вспоминали его советы…

— Видно, он не изменился, — заметил Роберт. — Чем меньше он знает о существе дела, тем больше суетится. Невил предупредил меня, что говорить с ним бесполезно, и все же я позвонил ему вчера вечером и со всей возможной тактичностью объяснил, что дело это весьма сомнительно и что своим письмом он повредит двум женщинам, возможно, ни в чем не виновным. Куда там! Мне напомнили, что «Уочман» существует именно для свободного выражения мнений, и намекнули, что я пытаюсь этому свободному выражению помешать. Поэтому я спросил, как он относится к линчеванию, ибо, мне кажется, что именно это его идея… Спросил, конечно, после того как понял, что говорить с ним бесполезно.

Он принял чашку кофе из рук Марион.

— Он, кажется, богат, Тоби Бирн? — поинтересовалась миссис Шарп.

— В этом повинна компания «Коуан Крэнбери соус».

— Да, да, жена. Я и забыла. Вам сахару, мистер Блэр?

— Между прочим, вот два ключа к вашим воротам. Один, если не возражаете, я оставлю себе. Второй, по-моему, будет правильно отдать полиции, пусть время от времени делают обход. Могу также сообщить вам, что теперь в вашем распоряжении имеется частный сыщик. Некий Алек Рамсден.

— Никто не узнал фотографию, опубликованную в «Эк-Эмме», и не написал об этом в Скотленд-Ярд? — спросила Марион. — Я так на это надеюсь!

— Пока еще нет. Но будем надеяться. С помощью Бога и Алека Рамсдена мы победим.

Она внимательно взглянула на него.

— Вы в самом деле в это верите? Верите в конечную победу добра?

— Верю.

— Почему?

— Сам не знаю. Потому, быть может, что иной выход для меня был бы просто невыносим.

— Моя вера в Бога была бы крепче, не дай Бог Тоби Бирну стать епископом, — добавила миссис Шарп. — Кстати, когда появится письмо Тоби?

— В пятницу, утром.

— Жду с нетерпением! — сказала миссис Шарп.

Глава пятнадцатая

Однако во вторую половину дня пятницы Роберт уже не был так уверен в конечном успехе.

И покачнуло эту веру вовсе не письмо епископа, появившееся утром на страницах «Уочмана».

Дело в том, что его милость несколько переборщил. Епископ писал, что «Уочман» всегда боролась против насилия, никогда не являлась его защитником, однако бывают случаи, когда насилие свидетельствует о глубоком социальном беспокойстве и негодовании. Как, например, в недавнем деле Наллабед. (Дело это заключалось в том, что два вора, явившись в дом с целью украсть опаловый браслет и не обнаружив его, в знак протеста убили семь человек, мирно почивавших в своих постелях.)…Бывают минуты, когда люди сознают свою беспомощность в борьбе со злом, и в такие минуты наиболее страстные натуры не могут удержаться от личного протеста, что, в сущности, и неудивительно. (Роберт подумал, что вряд ли Билл и Стэнли сообразят, что под «страстными натурами» подразумеваются самые обыкновенные хулиганы, а под «личным протестом» — разбитые стекла первого этажа дома Фрэнчайз.) Свою эпистолу святой отец заключал такой сентенцией: согласно английским традициям должна торжествовать справедливость, и торжество ее должно быть зримо каждому, арена для этого — открытый суд.

— Интересно, неужели он впрямь надеется принести пользу полиции, побуждая ее начать дело, явно обреченное на провал? — спросил Роберт Невила, который читал письмо, наклонившись над плечом Роберта.

— Пользу это принесет нам, — сказал Невил, — о чем мой несостоявшийся тесть, видимо, не подумал. Если магистрат не начинает дела, то само собой возникают подозрения, что малютка со следами «глубоких ран» не заслуживает особого доверия. Ты уже дошел до «глубоких ран»?

— Нет.

— Это в самом койне. «Бедное израненное тело» сей юной и невинной девушки, пишет его милость, прямой и грозный упрек закону, который поначалу не мог защитить ее, а теперь не может отомстить за нее.

— Воображаю, как веселятся сегодня утром сотрудники Скотленд-Ярда! — заметил Роберт.

— Веселиться они начнут после полудня, — уточнил Невил. — Скотленд-Ярд вряд ли выписывает эту газетенку, и там ее не увидят, пока кто-нибудь им не пошлет.

Но случилось так, что Грант прочитал эту статью утром в поезде. Купил газету в киоске вместе с тремя другими газетами, купил случайно, ибо перед ним был выбор: либо газеты, либо журналы с цветными обложками, на которых были изображены красотки в бикини.

Уходя из конторы, Роберт захватил с собой экземпляр «Уочман» и экземпляр «Эк-Эммы», которая явно потеряла всякий интерес к делу о похищении Бетти Кейн. Стояла прекрасная погода. Трава во дворе дома Фрэнчайз была изумрудно-зеленой, солнце, освещавшее грязно-белый фасад дома, явно облагородило его, а отраженный свет, падавший в окна гостиной от розовой кирпичной стены, наполнил эту обычно унылую комнату каким-то особенно милым теплом и уютом. И они сидели там втроем в самом приятном расположении духа: «Эк-Эмма» перестала публично раздевать обитательниц — Фрэнчайза; письмо епископа в конце концов оказалось довольно безвредным; Алек Рамсден работает в Ларборо и, конечно, рано или поздно разыщет нужные им факты; пришло лето с его светлыми, короткими ночами; Стэнли оказался «чудесным малым»; вчера они снова побывали в Милфорде во исполнение своего плана «стать частью местного пейзажа» и ничего дурного не произошло, если не считать хмурых взглядов и нескольких громких замечаний по их адресу. В общем, они считали, что все могло быть куда хуже…

— Что из этого воспоследует? — спросила миссис Шарп, постукивая худым указательным пальцем по письму епископа, опубликованному газетой «Уочман».

— Полагаю, ничего особенного. Даже сотрудники этой газеты не слишком серьезно относятся к епископу.

— Да, чтобы не забыть, — продолжала миссис Шарп. — По-моему, вам пора знать, каково наше финансовое положение. А для этого свяжитесь, пожалуйста, с адвокатской фирмой в Лондоне, которая вела дела старого мистера Кроуля. Я им напишу, чтобы они предоставили вам все данные. Вам надо знать, чем именно мы располагаем и сколько сможем истратить на защиту нашего доброго имени… А мы-то думали истратить эти деньги иначе…

— Слава Богу, что они у нас есть! — подхватила Марион. — Ты только подумай, каково было бы совсем уж бедному человеку, очутившемуся в нашем положении.

Роберт записал адрес адвокатской фирмы и отправился домой обедать с тетей Лин, впервые после появления статьи в «Эк-Эмме» ощущая себя в самом добром расположении духа.

Даже тетя Лин, казалось, забыла о существовании дома Фрэнчайз и стала вновь самой собой — доброй и заботливой тетей Лин, все помыслы которой были заняты покупкой подарков ко дню рождения близнецов сестры Роберта — Леттис, живущей в Канаде. На обед были поданы любимые блюда Роберта — ветчина, вареный картофель и торт со сливками. И тем труднее было Роберту осознать, что сегодня та самая пятница, которой он так боялся, зная, что «Уочман» именно в этот день начнет кампанию против них.

Все в том же добром настроении он вернулся в свою контору и в этом же настроении поднял телефонную трубку, чтобы ответить на звонок инспектора Хэллама.

— Мистер Блэр, — сказал Хэллам. — Я в отеле «Роза и Корона». Боюсь, огорчу вас. Инспектор Грант здесь.

— В отеле?

— Да. И у него ордер.

Но в такой день, как нынче, Роберт не был в состоянии осмыслить всю важность этого события.

— Ордер на обыск? — глупо спросил он.

— Нет. Ордер на арест.

— Не может быть!

— Боюсь, что именно так. Понимаю, что для вас это удар. Да я и сам этого не ожидал.

— Вы имеете в виду, что Гранту удалось отыскать свидетеля?

— Даже двух.

— Не верю!

— Вы к нам приедете или мы к вам? Полагаю, что вы захотите поехать с нами.

— Куда? Ах, да-да. Конечно. Где вы? В холле?

— Нет, у Гранта. Номер пятый.

— Еду! Да, между прочим… Ордер на арест обеих?

— Да.

Несколько секунд Роберт сидел не шевелясь, стараясь собраться с мыслями. Невила в конторе не оказалось, впрочем, вряд ли Невил мог быть моральной поддержкой, необходимой сейчас Роберту. Он встал, взял шляпу, пошел в комнату, именуемую «конторой», и вызвал в коридор мистера Хэзелтайна.

— Тимми, у нас беда. Инспектор Грант явился с ордером на арест двух дам из Фрэнчайза.

Даже после того как он произнес вслух эти слова, все равно поверить в них он не мог. Не мог поверить и Хэзелтайн. Это было заметно по выражению его лица. Он молчал, вытаращив свои бесцветные старческие глаза.

— Какой удар для нас, правда, Тимми?

Но уже произнеся эти слова, Роберт понял, что напрасно он ждал помощи от старого клерка… Однако, к его удивлению, мистер Хэзелтайн, как бы ни был он стар и хил, являлся юристом и помощь оказать мог. Именно благодаря долголетнему опыту он автоматически отреагировал на создавшееся положение.

— Ордер, — повторил он. — Но почему именно ордер?

— Потому что без ордера нельзя никого арестовать, — нетерпеливо отозвался Роберт. «Бедный старый Тимми! Где его былая сметка, его сообразительность?»

— Я не это имел в виду. Их же обвиняют в судебно наказуемом проступке, а не в уголовном преступлении! Стало быть, они могут ограничиться повесткой, мистер Роберт. Необязательно их арестовывать. Речь-то идет о проступке?!

Как раз об этом Роберт и не подумал.

— Повестка в суд, — протянул он. — А верно! Почему бы и нет? Хотя вряд ли что может помешать им арестовать человека, если они того пожелают.

— А зачем им это желать? Такие люди, как Шарп, никуда не убегут. И, пока их вызовут в суд, ничего дурного не натворят. А кем подписан ордер?

— Не знаю. Спасибо, Тимми, спасибо за помощь! Спешу в «Розу и Корону», там меня ждут Грант и Хэллам. Предупредить Шарп невозможно, телефон не работает. Придется тащить туда Гранта и Хэллама — веселенькое дело! А ведь еще сегодня утром нам казалось, что все идет так хорошо! Скажите Невилу, когда он появится, ладно? И, пожалуйста, удержите его от необдуманных поступков!

— Вам прекрасно известно, мистер Роберт, что мистер Невил всегда делает, что ему хочется, и удержать его не в моих силах. Впрочем, по-моему, эту неделю он вел себя на редкость трезво. Это, конечно, метафорически.

— Будем надеяться, что он и впредь станет действовать сообразно этой метафоре, — вздохнул Роберт, выходя на залитую солнце улицу.

В отеле «Роза и Корона» был мертвый послеполуденный час, и Роберт, не встретив ни души, прошел через холл, поднялся по широкой пологой лестнице и постучал в дверь номера пять. Дверь открыл Грант, спокойный и вежливый, как обычно. Хэллам стоял, прислонившись к столу у окна, и вид у него был расстроенный.

— Для вас это неожиданность, мистер Блэр? — спросил Грант.

— Говоря откровенно, не неожиданность, а удар.

— Садитесь, — сказал Грант. — Я не хочу вас торопить.

— Мне сообщил инспектор Хэллам, что у вас новые факты?

— Да. И мы их считаем бесспорными.

— Позвольте узнать, какие именно?

— Разумеется. У нас есть человек, видевший, как Бетти Кейн на автобусной остановке села в легковую машину.

— В какую-то легковую машину, — добавил Роберт.

— Пусть будет по-вашему: «в какую-то». Но ее описание вполне соответствует внешнему виду машины Шарп.

— Так же, как и десяти тысяч других автомобилей в Британии. А еще?

— Девушка, которая раз в неделю ходила к Шарп убирать дом, готова поклясться, что слышала крики, раздававшиеся с чердака.

— Ходила? А теперь не ходит?

— Нет, с тех пор как дело Кейн приобрело такую огласку.

— Понятно.

— Улики сами по себе не такие уж серьезные, но весьма ценные, ибо подтверждают рассказ девочки. Например, она в самом деле пропустила автобус Ларборо — Лондон. Наш свидетель говорит, что ему встретился автобус на шоссе примерно в полумиле от остановки. А когда через несколько секунд автобусная остановка оказалась в поле зрения нашего свидетеля, то он увидел, что там стоит девочка. Это главная дорога через Мэйншил, длинное, прямое шоссе…

— Знаю, знаю…

— Итак, издали он увидел, как остановился автомобиль и девочка в него села.

— А он видел, кто был за рулем?

— Нет, этого он рассмотреть не мог, было слишком далеко.

— Ну, а та девушка с фермы, она что ж, сама пришла сообщить полиции о криках на чердаке?

— Нет, она рассказала об этом друзьям. Мы с ней связались, и она охотно подтвердила свой рассказ.

— А она рассказала об этом друзьям до того, как дело о похищении Бетти Кейн стало широко известно в городе?

— Да.

Это новое и неожиданное сообщение потрясло Роберта до глубины души. Если и впрямь девушка сообщила о криках до огласки дела, то такое свидетельство — действительно удар, и удар смертельный. Роберт вскочил и нервно зашагал по комнате…

— Благодарю вас, — сказал он наконец. — Поймите меня правильно. Я знаю, что обвинение весьма серьезное, однако это судебно наказуемый проступок, а не уголовное преступление. Зачем же тогда арест? Почему не просто повестка о вызове в суд?

— Повестка будет послана в свое время, — спокойно отозвался Грант. — Но в иных случаях (а мое начальство считает, что дело это весьма серьезно) мы получаем ордер на арест.

«Интересно знать, — думал Роберт, — повлияло ли осиное жужжание «Эк-Эммы» хоть в какой-то степени на обычно столь выдержанных работников Скотленд-Ярда?» Он поймал на себе взгляд Гранта и понял, что тот прочел его мысли.

— Девочка пропадала почти целый месяц, — пояснил Грант, — и вернулась домой избитой, сильно избитой. К такому делу нельзя легко отнестись.

— Правильно, но что даст арест? Ведь мать и дочь Шарп никуда не денутся и явятся в суд. Никакого нового преступления за этот промежуток времени они не совершат (Роберт повторял доводы мистера Хэзелтайна). Между прочим, когда они должны явиться?

— В понедельник.

— Ну, вот я и предлагаю передать им повестку.

— Наше начальство настаивает на аресте, — холодно отозвался Грант.

— Хорошо, но тут можно и самому разобраться! Ваши начальники, к примеру, не знакомы с местными условиями. Если дом Фрэнчайз останется пустым, его попросту разнесут. Об этом ваши начальники подумали? Далее. Если вы их арестуете, то сможете держать под арестом лишь до понедельника, так как в понедельник я обращусь с ходатайством выпустить их на поруки. Так зачем же мы сами провоцируем новый взрыв хулиганства, оставив на произвол судьбы дом Фрэнчайз? Неужели лишь для того, чтобы сделать красивый жест, то есть арестовать их? Ведь у инспектора Хэллама нет лишних людей для охраны дома.

Поразительно, до чего же крепко засело в душе каждого англичанина уважение к собственности! Только при упоминании о том, что дом Фрэнчайз может быть разрушен, что-то впервые дрогнуло в лице Гранта. Роберт в душе даже благодарен был этим молодчикам, бьющим стекла в чужих домах, ибо они снабдили его веской аргументацией. А уж Хэллам совсем не жаждал схваток своих подчиненных с хулиганьем. И после минутной паузы Хэллам осторожно заметил:

— А ведь в том, что говорит мистер Блэр, есть доля истины. Окрестное население слишком близко принимает к сердцу это дело, и если дом оставить пустым, то он вряд ли уцелеет. Особенно если пойдет слух об аресте его владелиц.

И все же понадобилось не меньше получаса, чтобы убедить Гранта. Роберту казалось даже, что такое упрямство объяснялось каким-то личным мотивом, но что это за мотив, он понять не мог.

Наконец Грант произнес:

— Хорошо, повестку можете передать и без меня. Я вернусь в город, а это дело предоставлю Хэлламу. Но я буду на суде в понедельник. Судебное разбирательство неизбежно, и, раз мы не берем обвиняемых под стражу, дело переходит прямо в суд. Вы будете готовы защищать их в понедельник?

— Инспектор, с теми фактами, которыми я располагаю, я буду готов защищать их хоть сегодня вечером! — с горечью отозвался Роберт.

К его удивлению, Грант улыбнулся ему широкой, доброй улыбкой:

— Мистер Блэр, вы убедили меня не арестовывать обвиняемых, но я не против вас. Напротив, считаю, что вашим клиенткам повезло куда больше, чем они этого заслуживают. Иметь такого адвоката — не шутка! Надеюсь, что с присяжными им повезет меньше.

Итак, Роберту не пришлось тащить во Фрэнчайз Гранта и Хэллама. Он отправился только с Хэлламом на его автомобиле. По дороге Роберт сказал Хэлламу:

— У меня такое впечатление, будто у Гранта есть какая-то личная заинтересованность в том, чтобы арестовать моих клиенток. В чем тут дело? Неужели «Эк-Эмма» не дает ему покоя?

— Э-э, нет, — отозвался Хэллам. — К таким вещам Грант более чем равнодушен. Мне кажется — но это, конечно, строго между нами, — он не может простить себе того, что обманулся. Грант славится во всем Скотленд-Ярде своим умением видеть и понимать людей, ну, и — это опять-таки между нами — ему не слишком-то понравилась девчонка Кейн и ее россказни. А после того как он познакомился с обитательницами Фрэнчайза, Бетти Кейн стала ему еще более неприятной, хотя все подтверждало ее рассказ. И теперь ему кажется, будто его ввели в заблуждение, а этого он перенести никак не может. По-моему, Грант с огромным удовольствием преподнес бы им в их гостиной ордер на арест.

Они подъехали к воротам. Роберт вынул ключ, и Хэллам сказал:

— Откройте обе створки, я въеду внутрь. Незачем всем знать, что в доме полиция.

Из-за угла дома вышла Марион. На ней были садовые перчатки и очень поношенная юбка. Она уже успела загореть от первых, еще неярких солнечных лучей и больше, чем когда-либо, напоминала цыганку. Она не ожидала увидеть Роберта и не успела уследить за выражением своего лица, и лицо это осветилось такой радостью, что сердце Роберта невольно дрогнуло.

— Как славно! — сказала она. — Мама еще отдыхает, но скоро сойдет вниз, и мы выпьем вместе чаю… — Тут она заметила Хэллама, и голос ее изменился: — Добрый день, инспектор.

— Добрый день, мисс Шарп. Боюсь, что мне придется нарушить отдых вашей матушки, но, быть может, вы попросите ее спуститься вниз. Это необходимо.

Она секунду помолчала, затем пошла к дверям..

— Разумеется. А что..? Что-то новое произошло? Входите, садитесь.

Она ввела их в гостиную, которую Роберт уже успел изучить (прелестное зеркало, ужасающий камин, стул с чехлом, вышитым бисером, два-три старинных ценных стула, потертый розовый ковер, превратившийся в грязно-серый), и остановилась посреди комнаты, тревожно вглядываясь в лица посетителей, как бы ощущая смутную угрозу.

— Что случилось? — обратилась она к Роберту.

Вместо него отозвался Хэллам:

— Будет лучше, если вы пригласите сюда миссис Шарп и я скажу вам обеим сразу.

— Да-да, конечно. — Марион направилась было к двери, но нужды в этом не оказалось. Миссис Шарп вошла в комнату совершенно такая же, какой Роберт увидел ее впервые: короткие седые волосы растрепаны после сна, в светлых, ясных, как у морской птицы, глазах — немой вопрос.

— Только два рода людей, — проговорила она, — ездят в бесшумных автомобилях: миллионеры и полицейские. Поскольку у нас нет знакомств среди первых и все расширяется круг знакомств среди вторых, то я заключила, что явился кто-то из наших знакомых.

— Боюсь, что мое появление порадует вас еще меньше, чем обычно, миссис Шарп. Я привез вам повестки в суд.

— Повестки? — озадаченно переспросила Марион.

— Да. Вы должны явиться в полицейский суд в понедельник. Вас обвиняют в похищении и насилии… (Чувствовалось, что Хэлламу нелегко даются такие слова.)

— Не верю, — медленно проговорила Марион. — Не верю. Значит, нас все-таки обвиняют?

— Да, мисс Шарп.

— Но почему? Почему именно теперь? — Она повернулась к Роберту.

— Полиция полагает, что нашла новые свидетельства против вас, — ответил Роберт.

— Какие свидетельства? — спросила миссис Шарп.

— Сделаем так: инспектор Хэллам передаст вам повестки, а затем уж мы, не торопясь, все обсудим.

— И мы должны их принять? — спросила Марион. — Мы с мамой должны предстать перед судом, где нас будут публично обвинять?

— Боюсь, что иного выхода нет.

Эти слишком лаконичные ответы были ей явно не по душе, а возможно, ей подумалось, что он чего-то не сделал, что мог и должен был сделать. Почувствовал это и Хэллам и, передавая повестки, сказал:

— Возможно, мистер Блэр об этом умолчит, но скажу я: если бы не он, то не повестки бы я вам сейчас передавал, а ордер на арест, и вам пришлось бы ночевать не дома, а в тюрьме. Нет-нет, не беспокойтесь, мисс Шарп, я сам открою ворота!

После его ухода Роберт рассказал о приезде Гранта.

— Но не меня следует благодарить, а старого мистера Хэзелтайна из нашей фирмы. Это он первый сообразил, как избежать ареста.

— И какие же новые улики они якобы нашли?

— Они их нашли в самом деле, — сухо отозвался Роберт.

Он сообщил о человеке, видевшем, как девочку подобрал автомобиль, и добавил:

— Ну это как раз подтверждает то, что мы уже подозревали, а именно: когда она покинула дом тети, она шла на свидание с кем-то. А вот другая улика, куда более серьезная. Вы как-то говорили мне, что к вам ходила женщина или, вернее, молодая девушка убирать дом.

— Да. Некая Роз Глин.

— Как я понял, после огласки дела она больше не приходит?

— После огласки? Вы имеете в виду дело Бетти Кейн? Нет, нет, мы отказались от ее услуг еще до этого.

— Отказались? — резко спросил Роберт.

— Почему это вас так удивляет? Что тут необычного?

— Ничего. Но это может многое объяснить. За что вы прогнали ее?

— За воровство, — отрезала старая миссис Шарп. — Она вечно таскала то шиллинг, то два из кошелька, если он валялся на виду, — добавила Марион. — Но нам так нужна была уборщица, что мы делали вид, будто ничего не замечаем, только старались прятать подальше кошельки и прочие мелкие предметы, ну, скажем, чулки… А затем она украла часы, которые у меня были целых двадцать лет. Я их сняла, хотела что-то постирать, а когда решила надеть, они исчезли. Это уж слишком. Часы эти, как бы вам объяснить, были частью меня, вроде как волосы или ногти. У нас не было никаких доказательств против нее и не было надежды получить часы обратно. На следующий день мы зашли на ферму, где она жила, и заявили ей, что в ее услугах больше не нуждаемся. Было это во вторник (Роз Глин приходила к нам по понедельникам), и в тот же вторник, после полудня, явились инспектор Грант и Бетти Кейн.

— Понятно. Кто-нибудь еще был рядом, когда вы сказали девушке, что в ее услугах больше не нуждаетесь?

— Нет, по-моему. Насколько мне помнится, мы встретили ее на дороге около коттеджа.

— Ну и как она приняла ваши слова?

— Покраснела. А почему вы спрашиваете?

— Потому что она показала, что когда работала здесь, то слышала крики с чердака.

— Ах вот как, — презрительно протянула миссис Шарп.

— Есть свидетельство, что она упомянула об этих криках еще до того, как дело Бетти Кейн получило огласку.

Наступило молчание. И еще раз Роберт подивился тому, какая мертвая тишина царит в этом доме.

— Это уж, — сказала наконец Марион, — называется удар прямо в лицо.

— Вы совершенно правы.

— Но это удар и для вас.

— Удар для нас всех.

— Нет, я имею в виду с точки зрения профессиональной.

— Как это?

— А то, что мы, возможно, налгали вам! И с таким случаем вы впервые столкнулись в вашей практике.

— Бог с вами, Марион! — сказал он нетерпеливо, впервые назвав ее по имени и сам того не заметив. — С чем я действительно столкнулся, если уж столкнулся, то с выбором: верить вашим словам или словам Роз Глин и ее дружков.

Казалось, она не расслышала его слов…

— Я хочу, — страстно произнесла она, — Господи, как я хочу, чтобы у нас было одно, пусть самое маленькое, крошечное свидетельство в нашу пользу! Этой девчонке везет во всем, всегда, везде! Мы твердим: «неправда!», но ничем не можем доказать, что это неправда! И все, как нарочно, складывается так, чтобы подтвердить ее наглое вранье, и ровно ничего не доказывает, что мы говорим правду! Ничего!

— Сядь, Марион, — сказала ее мать, — гнев еще никогда никому не помогал.

— Я могла бы убить эту девчонку, понимаете, убить! Господи, да я бы била ее дважды в день целый год подряд, и снова принялась бы ее бить с первого дня нового года. Господи, когда я подумаю, что она с нами сделала…

— А вы не думайте, — перебил ее Роберт. — Думайте лучше о том дне, когда ее разоблачат на открытом заседании суда. Если я хоть что-то понимаю в людях, то для мисс Кейн это будет куда больнее, чем если бы ее попросту избили.

— Вы верите, что такое возможно?

— Верю. Правда, не знаю, как мы этого добьемся, но верю!

— Интересно знать, это оптимизм чистой воды, мистер Блэр, — осведомилась миссис Шарп, — или ваша внутренняя вера в конечное торжество добра?

— Не знаю. Думаю, что правда обладает своей собственной силой.

— Дрейфус почему-то этого не находил, а также другие невинно осужденные, — сухо произнесла она.

— Но в конце концов имели случай в этом убедиться.

— Ну, откровенно говоря, мне не так уж улыбается проводить всю жизнь в тюрьме, ожидая, пока правда воссияет во всей своей силе.

— Не верю, что дело дойдет до тюрьмы. Полицейский суд состоится в понедельник, и, так как у нас нет доказательств для защиты, дело передадут на выездную сессию главного суда. Но я попрошу взять вас на поруки, и, следовательно, вы останетесь здесь до суда в городе Нортоне. А до той поры, надеюсь, Алеку Рамсдену удастся напасть на след девчонки. Все, что нам требуется, это доказать, что она была в те дни не у вас, а где-то в другом месте. Если мы это докажем, вся ее версия рухнет. А для меня это уже вопрос чести!

— Вы намерены публично раздеть ее, как «Эк-Эмма» публично раздела нас? — спросила Марион. — И вы думаете, что на нее это подействует так же, как на нас?

— Быть героиней газетной сенсации, быть кумиром любящей семьи и вдруг предстать перед публикой вруньей, обманщицей, распутницей? Еще бы на нее это не подействовало! Этого-то она больше всего и боится! Пока что вся эта эскапада шла ей на пользу. Ей вновь удалось сблизиться с Лесли Уинном. Ведь когда он полюбил другую девушку и решил жениться, то в их отношения вкрался холодок. А пока она оскорбленная героиня, Лесли будет подле нее. Но стоит ему узнать, какова она на самом деле, он будет для нее потерян навсегда.

— Вот бы не подумала, что вы можете быть таким жестоким, мистер Блэр, — заметила миссис Шарп.

— Вы не правы. Я от души пожалел бы ее, если бы помолвка Лесли причинила ей настоящее горе. Это было бы вполне вероятно: она находится в переходном возрасте, и помолвка была для нее, конечно, ударом. Но не думаю, что все дело в этом. Она истинная дочь своей матери, только лишь несколько раньше, чем мать, вступила на ту же дорожку. Это существо эгоистичное, себялюбивое, жадное, ей ни до кого нет дела, кроме себя. Ну, мне пора. Я обещал Рамсдену, что буду дома после пяти, он может позвонить. А сам я хочу позвонить Кевину Макдэрмоту, спросить у него совета… Ходит к вам кто-нибудь вместо воровки и клятвопреступницы Роз? Вы же не можете сами убирать этот огромный дом!

— Бог с вами, кто же к нам сейчас пойдет! Но Стэнли, — ах, что бы мы делали без Стэнли? — Стэнли знает какую-то женщину в Ларборо и попытается уговорить ее ходить к нам раз в неделю. Когда мне становится невмоготу думать об этой девчонке, я вспоминаю Стэнли…

В половине шестого позвонил Рамсден. Он старался во что бы то ни стало отыскать следы девочки, ибо никаких сведений о мужчине добыть не удалось. Но никаких следов пока не обнаружено. Помощники Рамсдена, имея на руках копии фотографии Бетти, наводят справки на аэродромах, в различных бюро путешествий, на конечных остановках железной дороги и даже в отелях. Но никто ее не видел. Сам Рамсден прочесал весь Ларборо и был доволен хотя бы уже тем, что по фотографии многие узнали Бетти. Ее узнали в тех местах, где она бывала, например, в крупных кинотеатрах, куда, по свидетельству кассирш, она всегда приходила одна, и в дамской комнате на автобусной станции. Рамсден побывал в автобусных гаражах, но тоже безрезультатно.

— Ну да, — сказал Роберт, — этот мужчина посадил ее в свою машину на автобусной остановке, на шоссе Лондон — Мэйншил, там, где она ждала автобуса…

Затем Роберт сообщил Рамсдену все, что случилось за день, добавив:

— Итак, надо торопиться. Их вызывают в понедельник. Если бы нам удалось доказать, что она села в автомобиль к мужчине…

— А что это был за автомобиль? — спросил Рамсден и вздохнул, услышав ответ Роберта.

— Да, — сказал Роберт, — десять тысяч точно таких же машин мчатся по дорогам Англии. Ну, до свидания! Мне еще надо позвонить Кевину Макдэрмоту.

Кевин выслушал Роберта очень внимательно, затем сказал:

— Мой тебе совет: плюнь ты на полицейский суд, главное — это выездная сессия в Нортоне!

— Кевин, а не мог бы ты приехать к нам на конец недели?

— Я обещал сынишке съездить с ним в воскресенье в Ньюбери и купить ему пони.

— Но неужели нельзя отложить? Объясни сыну…

— Ну, знаешь, это ему все равно. Моими делами, как ты догадываешься, он не слишком интересуется. Слушай, а ты меня познакомишь с твоими колдуньями?

— Ну конечно же! Значит, приедешь?

— Приеду. Но послушай, Роб… А не думал ты о том, что полиция вдруг права?

— Ты хочешь сказать, что нелепейшая история, рассказанная девчонкой, не выдумка?

— Да. Допускаешь ты такую возможность, вот что я хочу знать!

— Я бы допускал… — начал было Роберт сердито, но ту же рассмеялся: — Приезжай и сам посмотри на них!

— Приеду, приеду! — И Кевин положил трубку.

Роберт позвонил в гараж и спросил Билла, там ли Стэнли.

— Удивительно, что вы не слышите его голоса, — отозвался Билл. — Он выгоняет пони, забежавшего на нашу территорию. Позвать Стэна?

— Не обязательно. Попросите его взять у меня записку и передать ее мисс Шарп, когда он туда поедет.

— Ясно. Скажу. Слушайте, мистер Блэр, в том деле какие-то новые неприятности, или мне неудобно вас об этом спрашивать?

«Вот он, Милфорд! — подумал Роберт. — Но каким образом распространяются слухи?»

— Да, к сожалению, — неопределенно ответил он. — Полагаю, мисс Шарп сама обо всем расскажет Стэну.

В записке Роберт спрашивал миссис Шарп, можно ли привезти во Фрэнчайз в воскресенье Кевина Макдэрмота, который приезжает в субботу?

Глава шестнадцатая

Кристина считала Кевина Макдэрмота «дьяволом в человеческом образе», но обожала его. В его дьявольских свойствах повинна была не только его наружность (что-то от дьявола в нем было), но, главное, то, что он «ради злата защищал дурных людей». На самом же деле Кристина обожала Кевина потому, что Кевин был хорош собой и пусть грешник, но, возможно, еще не безнадежно погрязший в грехах, и еще потому, что он восторгался ее стряпней…

— Как ты думаешь, — спросил Невил Роберта, — удастся тебе убедить Макдэрмота защищать Шарп на выездной сессии суда в Нортоне?

— Полагаю, что он вряд ли найдет время, даже если это дело его заинтересует.

— Никак не пойму, почему Марион должна мучиться и угощать Макдэрмота? Ведь ей придется и стряпать, и чистить, и убирать, и посуду мыть…

— Она сама предложила, чтобы Макдэрмот у них пообедал. Видимо, считает, что игра стоит свеч.

— Ты всегда восхищался Кевином, а таких женщин, как Марион, ценить не умеешь. Это же черт знает что: ей, ей приходится тратить свою энергию на домашнее хозяйство! Такие, как она, должны прокладывать новые пути в джунглях, открывать дикие племена, исследовать пещеры. Подумать только, что десять тысяч дурех блондинок щеголяют в норковых шубках, палец о палец не ударяют, только ногти полируют, а Марион сама таскает уголь для камина. Уголь! Марион! Боюсь, что к тому времени, как дело закончится, у них ни гроша не останется, не на что будет нанять уборщицу, даже если кто и согласится к ним пойти.

— Будем надеяться, что к моменту окончания дела им не придется заниматься принудительным трудом.

— Роберт, что ты говоришь! Это немыслимо!

— Немыслимо. Когда кто-нибудь из твоих друзей или хороших знакомых попадает в тюрьму, это всегда кажется немыслимым.

— Хватит того, что им придется предстать перед судом! Марион, которая за всю свою жизнь не совершила жестокого или дурного поступка. И только потому, что… Знаешь, вчера ночью я читал книгу о пытках и до двух ночи не спал, все прикидывая, какую именно пытку я бы выбрал для этой Бетти Кейн.

— Поговори с Марион. Она тоже об этом мечтает.

— А ты сам? — Голос Невила прозвучал чуть презрительно, будто он начисто отказывался верить, что мягкосердечный, деликатный Роберт способен на какие-нибудь сильные чувства. — Сам-то ты, конечно, и не думал об этом.

— Мне об этом нечего думать, — медленно проговорил Роберт. — Я собираюсь публично ее раздеть.

— Что-что?

— Не в буквальном, разумеется, смысле слова. Я собираюсь по тряпочке, по лоскутку, сорвать с девчонки ее белое одеяние невинности, ее маску святой.

— Аминь! — помолчав, произнес Невил. — А я и не знал, что ты так близко принимаешь это к сердцу…

Он хотел еще что-то добавить, но открылась дверь, вошел Макдэрмот, и вечер начался.

Тетя Лин в этот вечер устроила поистине королевский ужин, и Роберт подумал про себя: уж не зря ли он собирается завтра вести Кевина обедать к Шарп? Ему ужасно хотелось, чтобы Шарп понравились Кевину, но Кевин — человек темпераментный, а мать и дочь Шарп — женщины слишком своеобразные, чтобы привлечь к себе симпатию с первого взгляда. Поможет ли делу обед в доме Фрэнчайз, приготовленный неопытной кулинаркой Марион для гурмана Кевина?

Поначалу, получив приглашение на обед, переданное Стэнли, Роберт обрадовался, но затем его стали одолевать сомнения. В столовой красного дерева тети Лин одно великолепное блюдо следовало за другим, то и дело появлялось широкое добродушное лицо Кристины, уютно горели свечи, и все это лишь вносило смятение в душу Роберта. Его самого умилило признание Марион, что «тушеное мясо не удалось», но вряд ли это произведет такое же впечатление на Кевина…

Зато Кевин веселился от души, объяснялся в любви тете Лин, время от времени бросал ласковое словцо Кристине, чтобы в душе ее не погас огонь обожания… Бог мой, до чего же эти ирландцы умеют нравиться!

Невил был на высоте: вежлив, внимателен, называл Кевина «сэр» достаточно часто, чтобы показать к нему свое уважение, но не слишком часто, чтобы не дать Кевину почувствовать себя пожилым. Тонкое, чисто английское умение польстить!

Тетя Лин с девическим румянцем на щеках впитывала лесть, как губка. Прислушиваясь к застольной беседе, Роберт заметил, что тетя Лин круто изменила свое мнение о Шарп. Теперь, когда им грозила тюрьма, они из «этих людей» превратились в «бедняжек».

«Как странно, — думал Роберт, оглядывая стол, — как странно, что за этот семейный ужин, такой веселый, теплый, благополучный, нас, в сущности, привела беда, случившаяся с двумя беспомощными женщинами, которые сидели сейчас в одиноком, темном, молчаливом доме, окруженном бескрайними полями…»

Утром, когда еще не было и восьми, Роберт услышал шум подъехавшего автомобиля, и кто-то свистнул под окном. Явно Стэнли. Роберт высунул голову из окна. Стэнли, как всегда без шапки (Роберт никогда не видел на этом человеке головного убора), заявил:

— С поручением к вам от мисс Шарп. Она говорит, когда вы к ним поедете, чтобы захватили заявление Бетти Кейн и ни в коем случае не забыли. Она говорит, что это очень важно. И я от себя скажу: очень важно, потому что у нее такой вид, будто она миллион выиграла…

— Неужели у нее счастливый вид? — удивился Роберт.

— Как у невесты. Ей-Богу, я не видывал, чтобы женщина так сияла, с той поры, как моя двоюродная сестра Бэлла выходила замуж и была в тот день похожа на Венеру, Клеопатру и даже на Елену Троянскую!

— А вы не знаете, чему так радуется мисс Шарп?

— Нет. Пытался узнать, но она, видать, приберегает новость для вас. Вы вот заявление не забудьте, в нем все дело, как я понимаю.

В ожидании утреннего кофе Роберт достал заявление Бетти Кейн и с новым вниманием прочитал его. Что обнаружила там Марион, в чем дело? Возможно, Бетти говорила, что в тот вечер шел дождь, а Марион вспомнила, что дождя не было. Но это вряд ли что-то изменит. Что еще? Он страстно надеялся, что Марион в своем стремлении найти хоть «крошечное свидетельство» в их пользу не преувеличила значение своей находки. Переход от надежды к отчаянию еще страшнее, чем полное отсутствие надежды.

Это вполне реальное беспокойство возобладало в его душе над суетным беспокойством насчет обеда в доме Фрэнчайз, и Роберт даже решил, что не так уж существенно, понравится Кевину или нет обед во Фрэнчайзе. И когда тетя Лин, собиравшаяся в церковь, спросила его: «Как ты думаешь, милый, чем они намерены вас угощать? Уверена, что они, бедняжки, обходятся одними консервами!», Роберт ответил: «Зато они знают толк в хорошем вине, и это Кевину понравится!»

— Что произошло с молодым Беннетом? — спросил Кевин по дороге к Шарп.

— Его не пригласили.

— Я имел в виду не это. Куда девались его вызывающие костюмы, его высокомерие, а главное, почему изменилось его отношение к газете «Уочман»?

— Из-за позиции «Уочман». Впервые Невил имел случай лично познакомиться с делом, которое подхватила и раздувает сейчас эта газета. Ему это послужило хорошим уроком.

— Ты думаешь, это с ним надолго?

— Знаешь, я не удивлюсь, если и надолго. Не говоря уж о том, что он достиг возраста, когда люди перестают ребячиться и как-то сразу взрослеют. Он, полагаю, произвел также некоторую переоценку ценностей, убедившись на примере Бетти Кейн, что «Уочман» не всегда выступает в защиту тех, кто защиты достоин.

— Хочу, ради тебя, чтобы это и впрямь продлилось. У мальчика неплохая голова, и если он перестанет выкидывать свои цирковые номера, то это пойдет на пользу вашей фирме.

— Тетя Лин ужасно расстроена, что он порвал с Розмари из-за дела Бетти Кейн и так и не женился на дочери епископа.

— Еще одно очко в его пользу! Мальчик начинает мне определенно нравиться! Поддерживай в нем этот дух, Роберт, эдак исподволь, ненавязчиво… Это тот самый дом?

— Да. Это Фрэнчайз.

— Типичный «таинственный дом»!

— Он вовсе не был таинственным, когда его построили. Ворота были решетчатые, резные, дом был отлично виден с дороги. Несложная операция — закрыть прорези листовым железом — превратила дом из обыкновенного в таинственный.

— Идеальное место для версии нашей дражайшей Бетти Кейн. Как же ей повезло, что она его запомнила!

Угрызения совести пришли потом… Как же мог он, Роберт, усомниться и в значении открытия Марион по поводу заявления Бетти Кейн и по поводу способности Марион прилично угостить гостя! Как мог он забыть о ее умении владеть собой, о ее аналитическом уме! Как мог забыть о том, что мать и дочь Шарп всегда и везде остаются самими собой! Они и попытки не сделали, чтобы подняться до уровня изысканной кулинарии тети Лин, и усилий не приложили, чтобы устроить официальный обед в столовой. Стол на четверых был накрыт в гостиной у окна, откуда падали солнечные лучи. Очень красивый стол вишневого дерева, однако сильно нуждавшийся в полировке. Но зато бокалы для вина были вымыты и протерты до зеркального блеска. Как это характерно для Марион — заботиться о том, что существенно, и не замечать того, что служит лишь для внешнего соблюдения приличий.

— Наша столовая — ужасно мрачное местечко, — заявила миссис Шарп. — Пойдемте взглянем на нее, мистер Макдэрмот!

И это характерно! Без всякой предварительной легкой, светской беседы за бокалом шерри. Идемте, взглянем на ужасающую столовую, И гость, сам того не подозревая, сразу же становится чуть ли не членом семьи!

— Скажите, — обратился Роберт к Марион, когда они остались одни, — что вы нашли такого в заявлении?

— Нет, нет, до обеда об этом ни слова. Это будет на десерт. Меня осенило вчера вечером, вернее, просто безумно повезло. Разумеется, это ничего не изменит, и полицейский суд состоится, однако это та самая «мелочь», говорящая в нашу пользу, о которой я так молила Бога. Вы говорили об этом мистеру Макдэрмоту?

— О вашей записке? Нет, не говорил. Решил, что лучше подождать.

— Роберт! — воскликнула она, весело глядя на него. — А ведь вы в меня не верите!

— Я просто боялся, что это какая-нибудь мелочь…

— Не беспокойтесь, не мелочь. Давайте пойдем со мной на кухню и вы поможете мне донести поднос с супом…

Роберт принес поднос, с четырьмя плоскими чашками, а следом вошла Марион, неся большое блюдо под серебряной крышкой. Когда суп был съеден, Марион поставила перед матерью блюдо, а перед Кевином — бутылку вина. Под крышкой лежал жареный цыпленок, окруженный овощами, а вино оказалось «Монтраше».

— О-о, «Монтраше»! — воскликнул Кевин. — Да просто великолепно.

— Роберт сказал нам, что вы любитель кларета, — отозвалась Марион, — но в погребе старого мистера Кроуля хорошего красного не осталось. Так что пришлось выбирать между этим вином и красным бургундским. Однако бургундское хорошо только в зимние вечера и вряд ли уж так хорошо в летний день, да еще при цыпленке.

Кевин заметил, что не часто встречаются женщины, понимающие толк в напитках, если, конечно, последние не шипят и не взрываются.

— Мы обе, — сказала миссис Шарп, — с молодых лет умеем разбираться в винах. У моего мужа был недурной погреб, но вкус, признаться, был хуже моего. А у моего брата в Лессуэйс и прекрасный погреб, и тонкий вкус.

— Лессуэйс, — повторил Кевин, вглядываясь в миссис Шарп, будто искал в лице ее какое-то сходство. — А вы не сестра Чарли Мередита?

— Родная сестра. Вы знаете Чарли? Быть не может, вы для этого слишком молоды.

— Мой первый пони, так сказать личный, был выращен вашим братом. Этот пони прожил у меня семь лет, и ничего дурного я от него не видел.

После этого, конечно, оба забыли о присутствии других и даже о еде. Поймав на себе взгляд Марион, Роберт, веселый и довольный, сказал:

— А вы наклеветали на себя, уверяя, что не умеете готовить!

— Будь вы женщиной, вы бы заметили, что ничего я и не готовила! Суп — это консервы, я лишь туда прибавила немного шерри и разных травок. А цыпленок прибыл с фермы Стэйплс. Я облила его кипятком, прибавила всего, что только могла придумать, и, помолившись, поставила в духовку. Что касается сыра, то он тоже с фермы Стэйплс.

— Ну, а прекрасные хлебцы к сыру?

— Их испекла хозяйка Стэнли.

Оба засмеялись. Завтра она предстанет перед судом, завтра она будет одной из героинь процесса, эдаким развлечением милфордцев… Но сегодня жизнь была еще ее собственной, и Марион могла смеяться и радоваться обществу. Так говорили ее веселые глаза.

Они взяли тарелки прямо из-под носа двух других своих сотрапезников — а те продолжали говорить, ничего не замечая, — унесли поднос с грязной посудой на кухню и стали варить там кофе. Кухня была большим мрачным помещением с каменным полом и старинной раковиной для стока воды, и вид ее наводил тоску…

— Мы топили плиту только по понедельникам, когда приходила уборщица, — сказала Марион, — а вообще-то мы готовим на керосинке.

И Роберт подумал о горячей воде, которая, стоит повернуть кран, бежит в сияющую чистотой ванну, и почувствовал себя пристыженным. Роберт привык к комфорту, и нелегко было ему вообразить, как живут люди, которым надо греть воду для мытья и стряпни на керосинке.

— А ваш друг — человек обаятельный! — сказала Марион, наливая горячий кофе в кувшин, — в нем есть нечто мефистофельское. Вообразить его своим противником не очень-то приятно, но он — обаятельный!

— Ирландская кровь, — мрачно отозвался Роберт. — Ирландцам ничего не стоит обольстить людей. Нам, бедным англосаксам, остается только удивляться, как они это делают!

Она повернулась, чтобы передать ему поднос, и стояла лицом к нему, руки их почти соприкасались.

— У англосаксов есть два качества, которые я ценю превыше всего: доброта и то, что на них можно положиться. Или так: терпимость и надежность. Вот этих качеств кельтам как раз и недостает… А, черт! Сливки забыла. Сейчас, сейчас. Я их в чуланчике охлаждаю.

Она вернулась со сливками и сказала, подражая крестьянскому говору:

— Я вроде бы наслышана, что у некоторых есть такие штуки, которые зовут «холодильниками», что ли, но нам-то они ни к чему!

Роберт нес поднос с кофе в гостиную, залитую солнцем, и представлял себе, какой адский холод стоит зимой на кухне. Ведь плита там не топится! Это не прежние времена, когда в распоряжении кухарки была дюжина слуг и можно было заказывать уголь в любом количестве. Ему страстно захотелось забрать отсюда Марион. Он сам хорошенько не знал — куда: ведь его дом был заполнен присутствием тети Лин.

Во время кофе Роберт завел разговор о возможности продажи дома Фрэнчайз и покупки вместо него коттеджа.

— Да наш дом никто не купит, — сказала Марион, — Кому он нужен? Для школы слишком мал, для семьи слишком велик и уж очень от всего удален. Между прочим, он вполне бы годился для сумасшедшего дома, — задумчиво добавила Марион, уставившись на розовую кирпичную стену за окном, и Роберт поймал быстрый, любопытный взгляд, который Кевин метнул на Марион, — тут очень тихо. Ни деревьев со скрипом веток, ни плюща, постукивающего в окна, ни птиц, поднимающих с раннего утра такой громкий щебет, что кричать хочется… Чрезвычайно подходящее место для истерзанных нервов. Вот, может быть, это качество кому-то и подойдет!

Итак, ей нравилась тишина, та тишина, которая ему казалась такой угнетающей. Видимо, именно о такой тишине она мечтала во время своей тесной, шумной, бедной лондонской жизни. Этот большой, тихий, безобразный дом оказался убежищем! Но отныне он перестал быть убежищем.

Настанет день — Господи, помоги, чтобы он настал! — и Бетти Кейн лишится доверия и любви окружающих.

— Ну, а теперь, — сказала Марион, — приглашаю вас взглянуть на «роковой чердак».

— С удовольствием, — отозвался Кевин, — интересно взглянуть на предметы, якобы опознанные девочкой. По-моему, все ее заявления — результат логических догадок. Ну, например, отсутствие ковра на втором марше лестницы или деревянный комод — что-то в этом роде всегда есть в деревенском доме. Или ящик с плоской крышкой…

— Вот именно! Сначала мне было просто страшно слышать, как она называла одну вещь за другой, и я не могла собраться с мыслями, но позже поняла, что не так-то уж много она перечислила правильно в своем заявлении. И она сделала одну серьезную ошибку, которую никто не заметил. Ее заявление с вами, Роберт?

Роберт кивнул, и вместе с Марион и Кевином отправился на чердак…

— Вчера вечером, — сказала Марион, — я зашла сюда. Это мой обычный субботний рейд с влажной тряпкой по всему дому…

Кевин подошел к окну:

— Итак, этот вид из окна она описала…

— Да. Этот вид она описала. И если я правильно вспомнила вчера вечером ее слова, то… Роберт, прочитайте, пожалуйста, то место, где она говорит о том, что видела из этого окна.

Роберт отыскал нужный абзац и стал читать. Кевин слегка наклонился вперед к маленькому круглому оконцу, а Марион, стоя за его спиной, улыбалась загадочно.

«Из окна чердака я могла видеть высокую кирпичную стену и большие железные ворота. Позади стены шла дорога, потому что я видела телеграфные столбы. Нет, я не могла видеть идущие по дороге машины, стена была слишком высока. Изредка лишь крыши грузовиков. Сквозь ворота тоже ничего не увидишь, потому что они закрыты изнутри листовым железом. От ворот автомобильная дорожка сначала идет прямо, затем разветвляется, делая круг у двери. Нет, я не помню никаких кустов…»

— Ну и ну! — крикнул Кевин.

— В чем дело? — удивился Роберт.

— Прочитай-ка снова насчет дорожки!

«От ворот автомобильная дорожка сначала идет прямо, потом разветвляется, делая круг…»

Чтение прервал громкий смех Кевина. Смех звучал торжествующе.

— Поняли? — спросила Марион, когда наступила молчание.

— Понял. Да. Тут она провралась!

Роберт подвинулся к окну и тоже понял, в чем дело. Край крыши с маленьким парапетом загораживал дорожку. Отсюда никак нельзя было увидеть, что дорога разветвлялась, делая два полукруга у входной двери.

— Инспектор читал это заявление, когда мы были в гостиной, — сказала Марион. — Мы знали, что все так и есть, и подсознательно восприняли все как должное. Даже инспектор. Ведь я помню, что он потом смотрел из этого окна, но чисто автоматически. Никому из нас не пришло в голову усомниться, ведь и в самом деле все описано верно, кроме одной маленькой детали.

— Именно: маленькой детали, — подтвердил Кевин. — Она приехала сюда в темноте, сбежала отсюда тоже в темноте и утверждала, что все время сидела взаперти здесь, на чердаке. Таким образом, о разветвленной дорожке она ничего знать не могла. Ну-ка, Роб, что она там рассказывает о том, как приехала сюда?

«Автомобиль наконец остановился, и более молодая женщина, та, у которой темные волосы, вышла и открыла обе створки ворот. Затем вновь села в автомобиль и подвела его к входной двери. Нет, было слишком темно, чтобы рассмотреть дом. Я видела только крыльцо и несколько ступенек. Четыре или пять, кажется». Ну, а затем она говорит, что ее повели на кухню и дали кофе.

— Ну, а по поводу ее побега? — спросил Кевин. — В какое время дня это было?

«Когда я спустилась на лестничную площадку первого этажа, то я могла слышать, как они разговаривают на кухне. В передней не было света. Я побежала к двери, каждую минуту ожидая, что кто-нибудь из них выскочит и поймает меня, а затем ринулась наружу — дверь оказалась незапертой. Я побежала к воротам и вышла на дорогу. Да, это была дорога с твердым покрытием — шоссе, и я бежала, пока не устала. Легла полежать на траву, а когда немного отдохнула, встала и пошла дальше».

— Итак, дорога с твердым покрытием — шоссе, — комментировал Кевин, — она это ощутила, а значит, было так темно, что видеть покрытия она не могла.

Наступило короткое молчание.

— Мама думает, что этого достаточно, чтобы ее разоблачить, — полувопросительно произнесла Марион, взглянув на Роберта, затем на Кевина и снова на Роберта. — Вы этого не думаете?

— Нет, этого одного мало. Тут она может выпутаться с помощью ловкого адвоката. Ну, например, можно сказать, что она догадалась о разветвлении дорожки, когда автомобиль сделал поворот. Разумеется, поворот еще ни о чем не говорит, дорожка, образующая круг, встречается редко, догадаться об этом не так-то просто. Девчонка видела ее из окна автобуса и запомнила, вот в чем дело. Но, так или иначе, это мы припасем для главного суда, для выездной сессии в Нортоне.

— Я ждала, что вы так скажете, а потому не сильно разочарована, — откликнулась Марион. — И все равно я ужасно рада этому открытию — не потому, что оно избавляет нас от обвинений, а потому, что избавляет от сомнений, которые… которые могли бы… — Она замолкла, избегая взгляда Роберта.

— Которые могли бы омрачить наши светлые умы! — закончил за нее Кевин и покосился на Роберта с веселым злорадством.

— Так ты считаешь, что завтра нам надо молчать и все приберечь для выездной сессии? — спросил Роберт.

— Вот именно. Это не составит разницы для мисс Шарп и ее матушки. Что в одном суде появиться, что в другом… Причем им будет куда легче в Нортоне, чем завтра в полицейском суде Милфорда, где их все знают. Чем короче будет завтрашнее заседание, тем лучше. Завтра защититься вам будет нечем, так что все пройдет быстро и формально. Выскажется их сторона, ты заявишь, что приберегаешь защиту для выездной сессии, подашь просьбу о взятии обвиняемых на поруки — и все.

Роберта это вполне устраивало. Не хотелось продлевать их завтрашнюю пытку, и он, во всяком случае, куда больше доверял суду, который состоится за пределами Милфорда. Но главное — Роберт не хотел, чтобы дело было закрыто из-за отсутствия улик с той и с другой стороны. Нет, Бетти Кейн должна быть разоблачена. Рассказ о том, что она делала в течение месяца, непременно должен прозвучать в открытом суде в ее присутствии. А к тому времени, когда в Нортоне откроется выездная сессия, он — Господи, помоги! — соберет нужные факты.

По дороге домой Роберт спросил Кевина:

— Надо ведь найти адвоката, специалиста по уголовным делам, чтобы их защищать. Кого бы ты рекомендовал?

Кевин достал из кармана записную книжку, видимо, подумал Роберт, собирается найти чей-то адрес, но Кевин спросил:

— Когда именно назначена выездная сессия в Нортоне?

Роберт сказал когда и, затаив дыхание, ждал, что будет дальше.

— А что, возможно, я и сам за это возьмусь. Посмотрим, посмотрим…

Роберт молчал, боясь неосторожным словом что-нибудь испортить.

— Пожалуй, возьмусь, если, конечно, не случится что-нибудь непредвиденное… Мне, знаешь ли, по душе пришлись твои колдуньи. Приятно будет избавить их от этого гнусного поклепа. А забавно, что она сестра Чарли Мередита! Чудесный был старик. Единственный честный торговец лошадьми, известный в истории. Я ему вечно благодарен за моего пони. Для мальчика очень важно, какова его первая лошадка. Она влияет на всю его дальнейшую жизнь, ей-Богу, уверяю тебя! В том доверии и дружбе, какие завязываются между мальчиком и лошадью, есть нечто…

Роберт слушал с чувством облегчения и радости. Он уже понял — и думал об этом с легкой, лишенной горечи иронией, — что Кевин отбросил все подозрения насчет вины Шарп задолго до того, как Марион обратила его внимание на вид из чердачного окна. Кевину казалось немыслимым, чтобы сестра Чарли Мередита могла кого-то похитить.

Глава семнадцатая

— Это просто поразительно, — сказал Бен Карлей, глядя на заполненные скамьи маленького зала суда, — каким образом такое количество людей ухитряется быть свободными в понедельник утром. А женщин тут сколько, женщин! Эту тетку из кафе «Анн Болейн» я, между прочим, вижу в суде впервые! Ну-с, а еще…

Роберт не вслушивался. Он сам видел, что публика в суде — это не обычные бездельники, ищущие развлечений. Новости, распространившиеся по загадочным милфордским каналам, согнали в зал суда чуть не весь городок. Всем хотелось услышать, как будут обвинять мать и дочь Шарп. Казенную обстановку зала оживляли яркие пятна — платья женщин, а тишина, этому учреждению присущая, была нарушена женским щебетом.

А вот и миссис Уинн… В последний раз Роберт видел ее, когда прощался с ней в ее хорошеньком саду в городке Эйльсбери. Трудно было видеть в миссис Уинн врага. Роберту она нравилась, даже восхищала его, и он заранее жалел ее. Хотелось подойти поздороваться, но поздно. Игра началась, а их команды носили разные цвета.

Гранта еще не было, но был Хэллам, беседующий с сержантом, который стоял у ворот Фрэнчайза в ту ночь, когда хулиганы выбили в доме стекла.

— Ну, как действует ваш сыщик? — спросил Бен Карлей. — Довольны вы им?

— Сыщик-то хорош, да задача у него колоссальная, — ответил Роберт. — Это похуже, чем искать иголку в стоге сена.

— Ну, девочка! — усмехнулся Бен Карлей. — Мечтаю поскорее взглянуть на нее. Думаю, что после всех сочувственных писем, предложений руки и сердца — она их, несомненно, получала! — а также сравнений ее со святой Бернадеттой скромный полицейский суд в маленьком городе — арена для нее слишком ничтожная. Кстати! Ее уже приглашали играть в театре или кино?

— Откуда мне знать?

— Ее мама, вероятно, такие приглашения отклонила бы. Это ведь она в коричневом костюме? Выглядит вполне разумной, вполне уравновешенной женщиной. Странно, что у нее такая дочь… Ах, да! Ведь дочь-то приемная: страшное для всех предостережение! Часто думаю: как мало известно людям о тех, кто живет бок о бок с ними. Вот у одной женщины из деревушки Хэм-Грин была дочь, которая…

Тем временем суд занимался разными мелкими делами, появлялись правонарушители, уже опытные, уже так привыкшие к судебной процедуре, что занимали свои места автоматически. А в голове Роберта звенели слова: «Погоди, погоди, сейчас начнется!»

Тут он увидел Гранта, тихо вошедшего и занявшего позицию наблюдателя позади скамьи для прессы. И понял: да, сейчас начнется.

Они обе вошли вместе, как только были названы их имена, и сели на ужасную скамью для обвиняемых — сели с таким видом, будто заняли места в церкви в ожидании начала службы: глаза у обеих спокойные, внимательные, без тревоги. Роберт внезапно понял, что бы он испытывал, если б на месте старой миссис Шарп сидела тетя Лин, и впервые осознал, как же должна страдать Марион за свою мать. Даже если обвинение будет с них снято, что вознаградит их за вынесенные муки? Какого наказания заслуживает преступление Бетти Кейн?

Роберт, человек старомодный, верил в искупление, верил в то, что каждый преступник должен понести соответствующее его вине наказание. Воспитательные беседы, обещания исправиться мало к чему приведут! «Настоящий преступник, — сказал однажды Кевин, — обладает двумя неизменными чертами (они-то и делают из него преступника!) — величайшим тщеславием и величайшим эгоизмом. От этого так же трудно избавиться, как и от цвета глаз!» «Но, — возразил кто-то, — существуют люди, наделенные неслыханным эгоизмом и таким же тщеславием, а преступниками не ставшие!» «А только потому, что они делают жертвой собственную жену, а не посторонних! — ответил Кевин. — Написаны тома, авторы которых пытаются определить: что же такое преступник? Но ответ прост! Преступник — это лицо, для которого удовлетворение его сиюминутных потребностей превыше всего, это движет всеми его поступками».

Кевин считал, что преступников не в тюрьме следует держать, а ссылать на остров, где бы они как следует работали. Такая реформа была бы выгодна тюремщикам: на острове они могли бы иметь собственные домики и садики, а так как преступники ненавидят труд больше всего на свете, то именно труд и был бы для них лучшим наказанием.

Старая миссис Шарп была в той самой шляпке, в которой она явилась однажды в контору Роберта, и выглядела весьма достойно, хотя и странновато. Надела шляпу и Марион, но не из уважения к суду, как догадался Роберт, а лишь затем, чтобы хоть немного защититься от устремленных со всех сторон взглядов. Простая фетровая шляпа с узкими полями скрывала черные волосы Марион, затеняла ее блестящие глаза, и она казалась не более смуглой, чем каждая женщина, много времени проводящая на воздухе. Роберту не хватало ее черных волос, блеска ее глаз, но он понимал, как правильно ее стремление выглядеть как можно более обыденно, не выделяться, не бросаться в глаза. Именно так, именно обыденно и следовало выглядеть в атмосфере враждебно настроенной публики, заполнившей зал, готовой заклевать Марион до смерти…

А затем он увидел Бетти Кейн,

О ее появлении ему сказало оживление на местах для прессы.

Обычно эти места занимали два скучающих юноши, овладевавшие ремеслом репортера: представитель еженедельной газеты «Милфорд адвертайзер» и представитель сразу двух газет: «Нортон Курьер» и «Ларборо Таймс». Но сегодня на местах для прессы сидели люди не молодые и отнюдь не скучающие. На лицах их было написано ожидание чего-то интересного, пикантного. И в этом интересе на две трети была повинна Бетти Кейн.

С той поры, когда она стояла в гостиной дома Фрэнчайз в своей темно-синей школьной курточке, Роберт не видел Бетти Кейн. И вновь он был поражен ее юностью, ее чистосердечной невинностью. За те недели, что он не видел ее, она превратилась в его глазах в какое-то чудовище, в извращенное существо, испортившее жизнь двум хорошим женщинам. А сейчас, увидев реальную Бетти Кейн, Роберт ощутил растерянность, замешательство. Он знал, что эта девочка и чудовище — одно и то же лицо, но даже если ему, Роберту, которому казалось, что он-то в этом убежден, было сейчас невозможно в это поверить, то какое впечатление должно произвести ее юное очарование на людей посторонних?

Она была не в школьной форме, а в выходном костюме облачно-голубого цвета, напоминавшем о незабудках, о дыме костра, о летнем небе, как бы рассчитанном на то, чтобы повлиять на членов суда, лишить их возможности здравого суждения. Простенькая, скромная шляпка открывала ее чистый лоб. Невинно и честно глядели ее широко расставленные глаза. Роберт никак не мог заподозрить миссис Уинн в том, что она сознательно одела Бетти в этот костюм, но с горечью подумал: если бы миссис Уинн не спала ночами, обдумывая туалет Бетти для появления в суде, то ничего лучшего подобрать бы не смогла.

Когда Бетти заняла место для свидетелей, Роберт стал вглядываться в лица сидевших в зале. За единственным исключением Бена Карлея — он разглядывал ее с тем интересом, с каким изучают музейный экспонат — на лицах всех мужчин было одно и то же выражение нежного сочувствия. А вот женщины, заметил Роберт, так легко не поддались. Пожилые явно завидовали ее юности и очарованию, а что касается молодых — ими владело одно лишь жадное любопытство.

— Нет, не верю! — раздельно сказал Бен Карлей, в то время как Бетти произносила над библией слова клятвы. — Не верю! Вы утверждаете, что этот ребенок пропадал неведомо где целый месяц? Не верю, что она когда-нибудь целовала что-нибудь, кроме библии!

— Я достану свидетелей, которые вам скажут другое! — пробормотал Роберт, рассердившись, что дрогнул даже Карлей, циничный и опытный Карлей!

— Можете привести хоть десяток безупречнейших свидетелей, а присяжные все равно не поверят. Все ведь дело в присяжных, друг мой!

Он прав. Какие присяжные смогут поверить чему-то дурному об этой девочке?

Бетти начала свой рассказ, а Роберт, глядя на нее, вспоминал слова официанта Альберта: «Хорошо воспитанная девочка», и «Никто бы не решился увидеть в ней женщину», и о том, как Бетти умело привлекла к себе внимание мужчины за соседним столиком…

Голос у, нее был приятный, молодой, чистый, звонкий, и никакого намека на аффектацию. Она рассказывала свою историю, как образцовый свидетель, избегая ненужных подробностей, но ясно очерчивая главное. Журналисты, стенографируя, едва удерживались от того, чтобы не смотреть на нее. Горячее сочувствие было написано на лицах полицейских. Члены суда замерли, затаив дыхание.

Ни одна актриса не могла бы пожелать лучшего приема!

Она была совершенно спокойна и, очевидно, не подозревала о том, какое производит впечатление. Говорила просто, без нажима, без попыток как-то драматизировать свой рассказ. И Роберт не мог понять, сознательно она это делает или нет.

— И вы чинили их белье?

— В ту ночь после побоев я очень скверно себя чувствовала. Но позже я немного белья починила.

Это было сказано тем тоном, каким говорят: «Я очень устала после игры в бридж». Слова ее звучали поэтому чрезвычайно правдоподобно…

Ни нотки торжества, ни мстительной нотки не было в ее голосе. Она подробно описала чердак — место своего заключения, описала чисто внешне, не вкладывая в это никаких чувств. Когда ее спросили, признает ли она в женщинах, сидящих на той скамье, своих тюремщиц, она устремила на них серьезный взгляд и после секунды молчания сказала: да, признает.

— Мистер Блэр, у вас есть вопросы?

— Нет, сэр. У меня нет вопросов.

Роберт почувствовал, что его слова вызвали в зале, ожидавшем драмы, удивление и разочарование. Но членами суда ответ Роберта был принят без комментариев, ибо само собой разумелось, что дело перейдет в другой суд.

Инспектор Хэллам свое заявление уже сделал, и теперь на сцену выходили свидетели.

Почтовый служащий по имени Пайпер был тем человеком, который видел, как Бетти села в чей-то легковой автомобиль. Пайпер шел по шоссе, ведущему в Лондон через Мэйншил, и издали увидел девушку, ожидавшую на остановке автобуса. Пайпер обратил на нее внимание, ибо минутой раньше тот автобус обогнал его, и, заметив стоявшую на остановке девушку, Пайпер пожалел ее, поняв, что она чуть-чуть не успела на автобус. Пайпер приближался к девушке, но все еще был от нее далеко, и тут его обогнал легковой автомобиль. На этот автомобиль Пайпер и не взглянул: внимание его было сосредоточено на девушке, и он думал сообщить ей, что автобус она пропустила и ждать следующего придется долго. Тем временем автомобиль остановился около девушки, и она в него села.

К этому моменту Пайпер находился уже достаточно близко, чтобы рассмотреть автомобиль, но номера его видеть не мог. Да ему и в голову не пришло обращать внимание на номер. Он был просто рад за девушку, что кто-то согласился ее подвезти.

Нет, поклясться, что та девушка на остановке и Бетти Кейн — одно и то же лицо, — он не мог. Однако он в этом убежден. На ней было светлое пальто, кажется, серое, и черные туфли.

— У вас есть вопросы, мистер Блэр?

— Нет, сэр, благодарю вас, вопросов нет.

А затем появилась Роз Глин.

Первое, что бросилось в глаза Роберту при взгляде на Роз Глин, было неестественное совершенство ее зубов. Казалось, что это протезы, сработанные не слишком умелым дантистом. Невозможно было поверить, что настоящие зубы могут быть столь блестящими, столь ровными.

Казалось, что и судьям эти зубы не понравились, и Роз перестала улыбаться. Но вот показания ее были поистине убийственными. Обычно она ходила к Шарп убирать дом каждый понедельник. И вот однажды в апрельский вечер Роз уже собралась было уходить домой, как услышала крики, идущие откуда-то сверху. Она подумала, не случилось ли чего с миссис или мисс Шарп, и кинулась к лестнице, хотела уже бежать наверх, как из гостиной вышла миссис Шарп и спросила Роз, что она собирается делать. «Кто-то кричит наверху!» — ответила Роз. Миссис Шарп сказала: «Ах, какая чепуха, это вам просто послышалось, и не пора ли вам идти домой?» Тут крики утихли, а по лестнице стала спускаться мисс Шарп. Обе они, миссис и мисс Шарп, пошли в гостиную, и Роз услыхала, как миссис Шарп сказала своей дочери: «Нам надо быть осторожнее!» Роз была всем этим ужасно напугана. Она быстро пошла на кухню, взяла свои деньги (их ей всегда оставляли на кухонном столе) и побежала домой. Это было пятнадцатого апреля. Роз запомнила эту дату, потому что решила, что в следующий раз, когда пойдет к Шарп, предупредит их, что работать у них больше не будет. И в понедельник двадцать второго апреля она их предупредила, и с тех пор в доме Фрэнчайз не бывала.

Роберта немножко утешило то, что Роз явно произвела на присутствующих неприятное впечатление. Нескрываемое удовольствие, с которым она говорила о «криках», злорадство тона, вульгарность наружности особенно сильно бросались в глаза по контрасту с предыдущим свидетелем — разумным, точным, спокойным, объективным. Судя по выражению лиц присутствующих, было ясно, что все они видят в ней существо, которому и шестипенсовика не доверишь… Но это, увы, никак не умаляло силу ее показаний, которые она дала под присягой.

«Чем, чем ее можно пришпилить?» — думал Роберт. Будучи деревенской девчонкой, незнакомой с ломбардами, Роз вряд ли украла часы для продажи, она, видимо, оставила их у себя. Если так, быть может, удастся обвинить ее в воровстве и этим подорвать доверие к ее показаниям?

Теперь место Роз заняла ее подруга Глэдис Риз. Насколько Роз была цветущей и громоздкой, настолько Глэдис была маленькой, худенькой, бледненькой. Вид у нее был напряженный, испуганный, и она явно поколебалась, прежде чем произнести над библией слова присяги.

Показания ее были таковы. В понедельник, пятнадцатого апреля, вечером она пошла пройтись со своей подругой Роз Глин. И Роз сказала ей, что она слышала крики, несущиеся с чердака дома Фрэнчайз, хотя там вроде бы никого постороннего не было. Да, Глэдис хорошо помнила, что это был именно понедельник, пятнадцатое апреля, потому что Роз сказала, что в следующий понедельник пойдет к Шарп в последний раз. Так и случилось: двадцать девятого апреля Роз в этот дом больше не пошла.

— Интересно бы знать, чем эта душечка Роз запугала ее? — спросил Карлей, когда Глэдис покинула место для свидетелей.

— Почему вы так думаете?

— А потому что люди обычно не идут на клятвопреступление, пусть даже ради ближайшего друга. Даже такие деревенские дурочки, как Глэдис Риз. Эта бедная маленькая мышка была чем-то смертельно напугана. Советую вам вникнуть в это дело.

— Знаете ли вы номер ваших украденных часов? — спросил Роберт у Марион, когда вез обеих дам в дом Фрэнчайз.

— А я даже не знала, что у часов бывают номера.

— У хороших часов бывают.

— Мои-то были очень хорошие, но я и не думала, что у них есть номер. Но вид у них необычный: голубой эмалевый циферблат, на нем золотые цифры.

— Римские?

— Да. Почему вы спрашиваете? Даже если я получу их обратно, я ни за что не надену их после этой девки.

— Речь не о том, чтобы получить обратно, а о том, как бы нам суметь обвинить ее в краже.

— Ох, это было бы здорово!

— Мы должны благодарить вас за то, что вы взяли нас на поруки, — сказала миссис Шарп.

— Если мы начнем благодарить его за все, что он сделал для нас, этому конца не будет, — откликнулась Марион.

Ему удалось привлечь на их сторону Кевина Макдэрмота — чистейшая случайность! А кроме этого что удалось ему для них сделать? — думал Роберт. Через каких-то две недели им придется предстать перед судом в Нортоне, а ему, Роберту, нечем их защитить.

Глава восемнадцатая

Вторник оказался знаменательным днем для английской печати.

Теперь, когда дело о похищении Бетти Кейн стало предметом судебного разбирательства, ни «Уочман», ни «Эк-Эмма» уже не имели права вести кампанию в защиту девочки, хотя «Эк-Эмма» и не преминула напомнить своим благодарным читателям, что она, она первая в такой-то день обратила на это дело внимание общественности. Отчет о судебном заседании на странице «Эк-Эммы» выглядел как будто бы вполне невинно, но в подтексте угадывались разные намеки… Роберт не сомневался в том, что и «Уочман» даст подобный же отчет. Другие газеты, до сих пор молчавшие о деле, которым полиция пока не занималась, теперь вышли с кричащими заголовками: дело принимало сенсационный характер. Даже наиболее сдержанные ежедневные газеты и те подробно описывали появление в суде двух дам Шарп, и те дали такие заголовки: «Чрезвычайное дело!», «Необычное обвинение!» Ну, а газеты менее сдержанные со смаком описывали и шляпу миссис Шарп, и небесно-голубой костюм Бетти Кейн, а также оживили свои страницы фотографиями дома Фрэнчайз, главной улицы Милфорда, школьной подруги Бетти Кейн и всего того, что имело хоть какое-то отношение к делу…

И сердце Роберта упало. Он понимал, что «Эк-Эмма» и «Уочман» схватились за дело Бетти Кейн для повышения тиража, дело давало прекрасную возможность развлечь читателя, но уже через несколько дней было бы забыто. Но теперь, когда начался процесс и о нем писала вся английская печать, дело Бетти Кейн стало известно всей стране.

Впервые Роберт пришел в отчаяние. События разрастались, как снежный ком, а выхода не видно. Приближалась развязка, приближался суд в городе Нортоне, а никаких фактов для защиты на руках у Роберта не было. Он себя чувствовал как человек, на которого сейчас свалится куча груженных стеклом ящиков, а он не может ни отбежать, ни отклониться и нет у него в руках никакого орудия, чтобы предотвратить обвал.

Рамсден становился все более лаконичным в своих беседах по телефону. Голос его звучал все менее ободряюще. Видно, и Рамсден приходил в отчаяние.

В мрачные, последовавшие за судом дни появление Стэнли утром в четверг в конторе Роберта было единственным светлым пятном.

— Привет! — сказал Стэнли. — Слушайте, по-моему, вам надо как-то повлиять на этих дам из Фрэнчайза. Ей-Богу, они какие-то странные. Бросают деньги где попало. В чайнике можно обнаружить бумажку достоинством в фунт стерлингов, а адрес мясника в телефонной книге заложен банкнотой в десять шиллингов.

Тут Стэнли вытащил из кармана горсть смятых бумажных денег и кинул их на стол перед Робертом.

— Сто двадцать, — сказал он. — Недурно, а?

— Что это?

— Комински! Не говорите, что и вы на него не поставили. После того как старая леди дала этот совет… Вы что ж, забыли?

— Стэн, последнее время я забыл, что вообще существуют бега и скачки. Итак, вы поставили?

— Неужели нет? И это — десятая часть выигрыша.

— Бог мой! Сколько же вы поставили, Стэн?

— Двадцать фунтов, в жизни столько не ставил! Между прочим, Билл тоже выиграл. Собирается жене меховое пальто купить.

— Ну что же, — сказал Роберт, сгребая со стола банкноты и складывая их. — Если случится худшее и наши дамы полностью разорятся, старая дама сможет зарабатывать, давая советы, на какую лошадь следует ставить…

Стэн пристально взглянул на Роберта, встревоженный его тоном.

— А что, плохи дела?

— Ужасающи! — ответил Роберт.

— Хозяйка Билла была на суде, — после паузы сообщил Стэн. — Она говорит, что не поверила бы этой девчонке, даже если бы та утверждала, что в шиллинге двенадцать пенсов.

— Почему? — удивился Роберт.

— Уж больно хороша, чтобы быть настоящей. Девчонки в пятнадцать лет такими не бывают, вот что она говорит.

— Да ей уже шестнадцать.

— Ну, все равно. Она говорит, что и ей было когда-то пятнадцать, и подругам ее тоже было пятнадцать и этому голубоглазому чуду их не провести!

— А вот присяжных она, боюсь, проведет!

— Не провела бы, если б присяжными были женщины!

— Но это, увы, невозможно… Как, Стэн, вы сами отдадите эти деньги миссис Шарп?

— Нет. Поедете к ним — отдайте. А лучше положите их в банк. А то засунут в цветочную вазу, а потом забудут, куда дели.

Стэнли ушел, а Роберт, пряча деньги в карман, улыбался задумчиво. Чудесный малый этот Стэнли. Ведь, казалось бы, ему должно быть приятно самому отдать деньги, пересчитав их на глазах миссис Шарп, но он постеснялся. И отдал деньги Роберту под тем предлогом, что Шарп якобы суют их куда попало. Стэнли явно это выдумал…

Приехав во Фрэнчайз, Роберт впервые увидел слезы на глазах Марион, и слезы эти появились после того как он рассказал о визите Стэнли.

— Но почему же, почему он сам не захотел отдать нам деньги?

— А потому, думается, что он знает ваше теперешнее положение… Когда ваша матушка дала ему совет насчет Комински, вы были более или менее обеспеченные дамы, живущие в доме Фрэнчайз. Теперь же вы обвиняемые, взятые на поруки под залог в 200 фунтов каждая, это не говоря о судебных издержках, которые впереди. А значит, по мнению Стэнли, сейчас у вас каждая копейка на счету…

— Ну что ж, — сказала миссис Шарп. — Не все мои советы давали такие прекрасные результаты. Не скрою, я рада этим деньгам. Очень мило со стороны молодого человека!

— А нам удобно брать десять процентов? — спросила Марион.

— Таково было условие, — отозвалась миссис Шарп.

— А у нас новости, — сказала Марион. — Мои часы вернулись!

— Каким образом? Вы их нашли?

— Да нет, нет! Она их прислала по почте! Глядите!

Марион показала небольшую, очень грязную белую картонную коробку, где лежали ее часы с голубым циферблатом, завернутые в прозрачную розовую бумагу. Поверх — клочок белой бумаги с надписью печатными буквами: «Мне их не надо!»

— С чего это у нее проснулась совесть? — спросила Марион.

— Не верю, что у таких, как она, просыпается совесть, — ответил Роберт. — Таких вещей из рук не выпускают.

— Но ведь она послала их обратно!

— Это не она послала. Это кто-то другой. Кто-то, кто был испуган и у кого есть зачатки совести. Если бы Роз Глин хотела отделаться от ваших часов, она бы просто бросила их в пруд. Но некто хотел и отделаться, и в то же время поступить порядочно. Этот некто явно чувствует себя виноватым перед вами. Быть может, это Глэдис Риз?

— Вы думаете, что Роз отдала часы Глэдис Риз?

— Думаю, ибо это может многое объяснить. И главное, объясняет то, каким образом Роз удалось заставить Глэдис поддержать ее показания на суде. Понимаете? Глэдис оказалась лицом, принявшим краденый товар. Вдумайтесь: надеть часы Роз не могла, все на ферме Стэйплс видели их на вашей руке. А значит, она великодушно преподнесла их своей подруге. Между прочим, из каких мест эта девушка, Глэдис Риз?

— Понятия не имею, во всяком случае не из ближних. Единственное, что я знаю: она работала на той отдаленной ферме, которая находится за фермой Стэйплс.

— Ну, значит, она могла носить ваши часы. Да, мне кажется, что именно Глэдис вам их послала. В жизни своей я не видел такого перепуганного, такого в себе не уверенного свидетеля, каким была на суде Глэдис Риз. Счастье, что она послала вам часы, у нас теперь появилась надежда…

— Но ведь она клятвопреступница! — воскликнула миссис Шарп. — Даже такая глупышка, как она, должна понимать, что британский суд весьма серьезно относится к лжесвидетельству!

— Она может оправдываться тем, что ее заставили, что ее шантажировали… А, в общем, мне надо подумать. Не так-то это просто. Если удастся лишить Роз Глин поддержки Глэдис, то это может подорвать все дело. Ведь Роз утверждает, будто бы слышала крики на чердаке до того, как дело Бетти Кейн получило огласку, а это серьезное обвинение. Ну, я поехал. Позвольте мне взять с собой и коробку, и бумажку с надписью.

В конторе Роберт застал ожидающего его Рамсдена.

— Мистер Блэр, вы кидаете деньги на ветер. Я и мои ребята сделали все возможное, но никаких следов девчонки не обнаружили.

— Слушайте, а, быть может, вы вот чем пока займетесь… — И Роберт вынул из кармана грязную коробочку. — Одной из свидетельниц на суде была некая Глэдис Риз. Ее задачей было подтвердить слова Роз Глин о том, что Роз говорила ей, Глэдис, о криках в доме Фрэнчайз еще до того, как этим делом заинтересовалась полиция. Ну-с, свою задачу она выполнила, но, как говорится, без всякого энтузиазма. Нервничала, говорила через силу, явно тяготилась тем, что ей приходится делать. Один из моих коллег предположил, что Роз удалось каким-то образом заставить Глэдис выступить на суде. Мне это показалось маловероятным, но вот сегодня утром часы, украденные Роз у мисс Шарп, вернулись по почте в этой самой коробке с запиской. Роз — человек, лишенный совести, часы бы она не вернула и записку не стала бы писать. Напрашивается вывод, что часы получила в свое время Глэдис — Роз носить бы их не смогла, на это бы обратили внимание — и таким вот образом Роз удалось нажать на Глэдис…

Роберт замолчал, ожидая комментариев. Но Рамсден просто кивнул, однако лицо у него было заинтересованное.

— С Глэдис, как вы понимаете, поговорить нам не удастся; нас обвинят в том, что мы пытаемся влиять на свидетелей. Заставить ее отказаться от своих слов мог разве бы Кевин Макдэрмот силой своей личности, своими ловкими вопросами, да и то суд мог бы вмешаться, обвинив Кевина в запутывании свидетеля…

— Это верно.

— Мне бы хотелось представить суду эту записку как вещественное доказательство того, что она написана рукою Глэдис. Если мы докажем, что краденые часы были у нее, то сможем высказать предположение: она дала свои показания под давлением Роз.

— Значит, вам нужен образец почерка Глэдис?

— Именно. Она молоденькая, видимо, школу окончила недавно, и, я думаю, справки можно навести в ее школе. Ну, во всяком случае начать надо с этого.

— Я достану вам образец почерка, — сказал Рамсден, и в его тоне угадывалось: «Дайте мне любое разумное поручение, и оно будет выполнено!» — Она здесь училась?

— Нет. Живет она в нашем графстве, но отсюда далековато.

— Ладно. Узнаю. Где она работает?

— На уединенной ферме, ее называют ферма Братта, это за полями позади фермы Стэйплс, а Стэйплс позади дома Фрэнчайз.

— Ну, а как насчет Бетти Кейн?

— Не мне вас учить вашему делу, Рамсден! Одно знаю: она бывала в Ларборо.

— Это-то мы установили. В кафе. В кинотеатрах. Но ведь этот неведомый Икс мог быть попросту жителем Ларборо. А вдруг она эти три недели своего исчезновения провела в доме Икса?

— Вы считаете, что так и было?

— Нет, — медленно протянул Рамсден. — Так не было. Вот мое мнение, мистер Блэр: мы пропустили какой-то выход.

— Выход?

— Думаю, что она уезжала из Англии, однако так изменила свою внешность, что перестала быть похожей на фотографию в газете.

— Но каким же образом?

— Иначе причесана, ну, там подкрашена… Вы даже представить себе не можете, как меняют женщину прическа, пудра, губная помада.

— А что ж, возможно, вы и правы!

— Поэтому-то я и не хочу даром тратить ваши деньги, мистер Блэр. Поиски девушки с помощью этой фотографии бессмысленны, потому что девушка, которую мы ищем, на эту фотографию не похожа. Когда она была похожа на фотографию, ее мгновенно узнавали. Мы без особого труда установили, где она бывала и что делала во время ее приездов в Ларборо. А затем — тупик, тьма.

— Вы понимаете, что это значит? — мрачно осведомился Роберт. — Мы гибнем.

— Но у вас вот это есть! — возразил Рамсден, указывая на клочок бумаги с печатными буквами.

— Это может лишь помешать привлечь Шарп к судебной ответственности, но отнюдь не доказывает, что Бетти Кейн свою историю придумала. Чтобы раз и навсегда спасти, Шарп от подозрения, надо доказать, что рассказ Бетти — ложь. А как мы это докажем, если не узнаем, где она была в течение трех недель? Кстати, вы проверили владельцев частных аэропланов?

— А как же! С теми же результатами. У нас ведь нет фотографии мужчины, а, значит, он может быть одним из владельцев аэроплана, улетевшего вместе с дамой за границу.

— Н-да. Скверно.

— Вы устали, мистер Блэр. Вам трудно приходится.

— Нечасто случается, чтобы на плечи деревенского адвоката свалилось подобное дело, — пробормотал Роберт уныло.

Нечто, похожее на улыбку, появилось на лице Рамсдена.

— Для деревенского адвоката, мистер Блэр, вы действуете совсем недурно. Очень недурно. И я помогу вам, на беспокойтесь. Так или иначе от самого худшего вы застрахованы, ну, или будете застрахованы, когда я выясню насчет этой записки.

Роберт бросил перо, которым он рассеянно и нервно чертил по бумаге.

— Не в страховке дело, дело в справедливости! — воскликнул он с внезапной горячностью. — У меня сейчас в жизни одна цель — разоблачить Бетти Кейн на открытом суде! Я одного хочу: чтобы рассказ о том, что она делала в течение месяца, рассказ, подтвержденный свидетелями, прозвучал на суде в ее присутствии. Как вы думаете, есть у нас на это шансы? Чего мы еще не сделали? Что может помочь нам?

— Не знаю, — серьезно ответил Рамсден. — Молитва, по-видимому.

Глава девятнадцатая

Как ни странно, такова же была реакция тети Лин.

Тетя Лин постепенно примирилась с участием Роберта в деле о похищении Бетти Кейн, когда дело это вышло из провинциальных границ и стало известно всей стране. В конце концов нет ничего недостойного в том, чтобы участвовать в процессе, о котором пишет газета «Таймс». Тетя Лин, разумеется, не читала «Таймс», но друзья ее читали. Пастор, например, и старый полковник Уитэккер, и старая миссис Уоррен. Пожалуй, теперь было приятно сознавать, что Роберт — представитель защиты в этом нашумевшем деле, хотя он и защищал ту сторону, которую обвиняли в избиении беззащитной девочки… Мысль о том, что Роберт может дело проиграть, не тревожила тетю Лин. Ну, начать с того, что Роберт — человек очень умный, а затем имя фирмы «Блэр, Хэйвард и Беннет» говорило само за себя: эта фирма дел не проигрывала! Тетя Лин уже заранее жалела, что Роберт будет торжествовать победу в Нортоне, а не в Милфорде, где в зале суда было бы столько знакомых!

Поэтому так изумил ее первый же намек на возможную неудачу. Не испугал, не выбил из колеи, ибо тетя Лин и вообразить не могла, что дело может быть проиграно. Намек лишь изумил ее как совершенно новая, неожиданная мысль.

— Но, Роберт, — сказала она, нащупывая ногой под столом свою скамеечку, — но, Роберт, ты ведь серьезно не думаешь, что можешь проиграть дело?

— Напротив. Я ни секунды не сомневаюсь в проигрыше.

— Роберт!

— В судебном процессе с участием присяжных полагается представлять факты, доказательства. У нас таких фактов нет. Полагаю, что присяжным это не понравится.

— Я просто не узнаю тебя, мой милый! Вся эта история подействовала тебе на нервы. Возьми-ка и поезжай завтра поиграть в гольф. Ты последнее время совершенно бросил гольф, а это вредно для твоей печени. То есть не гольф вреден, конечно, а то, что…

— Мне странно подумать, — перебил Роберт, — что я когда-то был заинтересован в судьбе «кусочка гуттаперчи» на гольфовом поле. Это, видимо, происходило со мной в какой-то иной жизни.

— Об этом-то я и говорю, дружок! Ты потерял чувство меры. Ты позволил этому делу целиком захватить тебя. Потом не забудь: у тебя есть Кевин!

— Очень сомнительно.

— Как? Что ты говоришь?

— Не могу себе представить, чтобы Кевин терял время, поехал в Нортон защищать дело, заведомо проигрышное. Были в его жизни донкихотские поступки, однако полностью здравого смысла Кевин еще никогда не лишался.

— Но ведь Кевин обещал приехать!

— Когда он обещал, еще было время, еще была надежда. А теперь остались считанные дни до выездной сессии, а у нас до сих пор нет ни фактов, ни надежды на них!

Мисс Беннет внимательно посмотрела на Роберта поверх суповой ложки.

— Боюсь, мой милый, что у тебя мало веры.

Роберт хотел было сказать, что не «мало», а вообще никакой веры у него нет, но сдержался. И уж во всяком случае никак он не мог поверить во вмешательство свыше в дело о похищении Бетти Кейн!

— Верь, мой милый, — произнесла тетя Лин. — Ты верь и увидишь, все будет хорошо!

Наступившее молчание огорчило ее, и она добавила:

— Если бы я раньше знала, что ты сомневаешься, что ты волнуешься, то я бы уже давно к своим обычным молитвам прибавила еще одну. Теперь я так и сделаю.

Эти слова тронули Роберта, и он сказал своим обычным добродушным тоном:

— Спасибо тебе, моя душенька.

Тетя Лин положила ложку на пустую тарелку, откинулась на стуле, и на ее круглом розовом лице появилась веселая улыбка:

— Не проведешь ты меня, я знаю этот тон! Это ты просто хочешь меня утешить. Но меня не надо утешать, потому что права я, а не ты! Ведь сказано, что вера может гору сдвинуть! Но это очень трудно, потому что нужжна уж просто колоссальная вера, чтобы гору стронуть с места, прямо невозможно собрать столько веры в одном человеке! А в делах поменьше, ну, как в твоем деле, для такого случая можно, я думаю, набрать достаточно веры. Вот поэтому я и говорю: не впадай в отчаяние, а постарайся верить! А я сегодня вечером пойду в церковь Святого Матвея и буду горячо молиться, чтобы завтра утром тебе был бы послан хоть один факт, хоть одно доказательство.

И когда следующим утром Алек Рамсден явился с этим фактом, с этим доказательством, то первой мыслью Роберта было: теперь уж тетю Лин никак не убедишь, что не она это вымолила. И промолчать о том, что случилось, не удастся. Ведь как только Роберт вернется домой, тетя Лин непременно спросит: «Ну, как, мой милый, есть у тебя факт, о котором я молилась вчера?»

— Откровенно скажу вам, мистер Блэр, — начал Рамсден, — что у меня не было особых надежд на школу. Я туда пошел просто так, на всякий случай, а вообще-то думал выманить у Глэдис Риз образец ее почерка каким-нибудь иным путем. Но вы оказались правы!

— И вы достали то, что нам требовалось?

— Я увиделся с учительницей и не скрыл от нее, кто я и зачем явился. Говорил с ней настолько откровенно — насколько дело позволяло. Сказал, что Глэдис заподозрили в клятвопреступлении, а за это строго наказывают, но мы полагаем, что Глэдис не так уж виновата, потому что ее кто-то шантажировал, и вот нам понадобился образец ее почерка. А лучше всего — образец того, как она пишет печатными буквами. Учительница, мисс Бэгли, подумала и говорит: «А, между прочим, Глэдис хорошо рисовала и чертила. Сейчас спросим учительницу рисования. Мы храним хорошие работы наших учеников для выставок». Ну, мне не пришлось познакомиться с учительницей рисования, потому что мисс Бэгли сама побежала рыться в экспонатах и откопала для меня вот это…

Он положил на стол перед Робертом лист плотной бумаги. На нем была изображена карта Канады с городами и реками. Карта не была очень точной, но сделана тщательно, чистенько. Внизу печатными буквами надпись: «Доминион Канада». В правом углу надпись: «Глэдис Риз».

— Эта карта, — сказал Рамсден, — возникла в результате школьного соревнования: «Нарисуйте, мол, по памяти карту любой страны, какой хотите, за двадцать минут!» Работы трех победительниц пошли на выставку. Глэдис заняла третье место.

— Боже мой, просто с трудом верится! — воскликнул Роберт, не отрывая, взгляда от карты. И добавил: — У этой девочки ума маловато, а вот глаз хороший. Она помнит очертания, но не названия. И конечно, с правописанием неблагополучно. Приз она получила, конечно, за тщательность, за аккуратность.

— Уж для нас-то, во всяком случае, получилось очень аккуратно — усмехнулся Рамсден. — Скажите спасибо, что она не выбрала Аляску! Тут она написала «Канада», а там «надо». Повезло!

— Повезло, — согласился Роберт. — Просто чудо! (А про себя добавил: «чудо тети Лин».) Кто лучший эксперт по почеркам?

Рамсден назвал его, а потом сказал:

— Я возьму карту с собой в город, сегодня же вечером передам эксперту, а к утру, получив ответ, доставлю его мистеру Макдэрмоту. И, между прочим, неплохо будет снять отпечатки пальцев и с этой карты, и с коробки. Попадаются присяжные, которые не очень-то доверяют графологам, но если сюда добавить отпечатки…

— По крайней мере моих клиенток теперь уж к каторжным работам не приговорят, — произнес Роберт.

— Всегда полезно увидеть светлую сторону дела, — сухо отозвался Рамсден.

— Ради Бога, не считайте меня неблагодарным! Напротив! Вы с меня сняли огромный груз. Но главное-то еще не сделано! Мы докажем, что Роз Глин воровка, врунья и шантажистка, не говоря уж о клятвопреступлении, но все это не поможет нам опровергнуть рассказ Бетти Кейн!

— Время еще есть, — неуверенно ответил Рамсден.

— Его так мало, что спасти нас может только чудо.

— А что ж. Почему бы и нет? Чудеса случаются. Когда мне вам позвонить, завтра утром?

Но наутро позвонил Кевин.

— Роб, ты молодчина! Уж я на этом поиграю!

Да, для Кевина это будет увлекательная игра в кошки-мышки, а мать и дочь Шарп уйдут из зала суда свободными. Свободными, чтобы вернуться в свой преследуемый дом, к своей сложившейся репутации двух полусумасшедших ведьм, избивавших девочку…

— Твой голос что-то невесел, Роб! Приуныл?

Роберт сказал то, что думал: мать и дочь Шарп, избавленные от тюрьмы, все равно останутся в тюрьме, воздвигнутой Бетти Кейн.

— А может, и нет, а может, и нет! — отозвался Кевин. — Девчонка провралась насчет разветвления дорожки, якобы видного из чердачного окна. Я извлеку из этого все, что можно! Мне бы и этого хватило, чтобы запутать девчонку, но, увы, обвинителем будет Майлс Эллисон, а этот успеет сообразить и поможет ей вывернуться. Но ты не унывай, Роб! В самом крайнем случае нам все же удастся серьезно пошатнуть доверие к Бетти Кейн!

Но пошатнуть доверие — этого мало! Роберт знал, какое незначительное влияние это окажет на общественность. Ему приходилось иметь дело со многими обывателями, особенно с женщинами, и он знал, что они, как правило, неспособны проанализировать простейшее заявление. Даже если газеты сообщат эту мелочь, насчет вида из чердачного окна, — а они, по всей вероятности, займутся делом куда более интересным, а именно клятвопреступлением Роз Глин, — так даже если они это сообщат, то на среднего читателя такое сообщение не подействует.

Кевин мог рассчитывать лишь на то, что он пошатнет доверие к Бетти Кейн членов суда, репортеров, представителей власти и иных способных к критическому мышлению лиц. У Кевина слишком мало фактов на руках, чтобы лишить Бетти Кейн той симпатии, того сочувствия, которые она вызвала у общественности страны. Мать и дочь Шарп останутся замаранными. А Бетти Кейн выйдет сухой из воды.

И эта мысль терзала Роберта… Впервые с тех пор, как Невил Беннет начал работать в конторе, Роберт видел в нем союзника. И для Невила было невыносимо думать, что Бетти Кейн выйдет сухой из воды. У Невила появилась манера произносить имя «Бетти Кейн» таким образом, будто каждый слог этого имени — яд, и он, Невил, этот яд выплевывал. «Это гнусное существо», — называл Невил Бетти Кейн. И справедливое негодование Невила радовало Роберта…

Но вот в создавшемся положении ничего радостного не было…

Мать и дочь Шарп приняли новость о том, что тюремное заключение им отныне не грозит, с тем спокойным достоинством, какое характеризовало все их поведение от первого появления Бетти Кейн до получения повестки в суд и присутствия там. Но обе они хорошо понимали, что избавление они получат, а вот оправдание — нет. Дело, начатое полицией, будет просто закрыто за отсутствием доказательств… Выездная сессия в Нортоне, видимо, примет такое решение: полиция представила дело в суд, не снабдив его достаточными фактами, а посему дело закрывается. Но это отнюдь не означает, что дело само по себе мелкое и внимания не заслуживает.

Когда до суда в Нортоне оставалось всего четыре дня, Роберт внезапно поделился своей тревогой с тетей Лин, рассказав ей обо всем куда подробнее, чем собирался… Он говорил с ней, как в те далекие времена, когда был маленьким мальчиком, а она — всезнающим и всемогущим ангелом, а не просто доброй, глупенькой тетей Лин… Она молча слушала этот неожиданно прорвавшийся поток слов, внимательно глядя на Роберта добрыми голубыми глазами.

— Видишь, тетя Лин, это не победа, это поражение, — сказал он в заключение. — Дело закроют, а справедливость восстановлена не будет, и у меня нет надежды ее добиться!

— Почему же ты раньше не говорил мне этого, милый? Ты что ж думал, что я не пойму?

— Ну… Ты иначе относилась к этому, чем я…

— А просто потому, что эти женщины из Фрэнчайза мне не очень-то по душе. Но неужели, видя, что они мне не нравятся, ты думал, мне безразлична справедливость? Быть не может!

— Нет, конечно, я так не думал, но ты как-то сказала, что находишь рассказ Бетти Кейн вполне заслуживающим доверия, и я…

— Это, — спокойно перебила его тетя Лин, — было до полицейского суда.

— Но ведь ты не была на суде?

— Я-то нет, милый, но полковник Уитэккер был, и ему очень не понравилась эта девочка.

— Да неужели?

— Он сказал, что в его полку или батальоне был, ну, как это называется, капрал, что ли, и он очень чем-то напоминал Бетти Кейн. Вечно ходил с видом угнетенной невинности, и столько от него всем было неприятностей, что не перечесть! И кончил он в тюрьме! А что касается Роз Глин, то полковник говорит: глядишь на нее — и ни единому слову не веришь! Так что видишь, мой милый, не надо было думать, что я не заинтересована в справедливости и равнодушна к твоей тревоге. Теперь я буду все время молиться за твой успех. Сегодня меня звали в гости Глизоны — они устраивают прием в саду — но лучше пойду-ка я в церковь Святого Матвея и как следует там помолюсь. К тому же, кажется, собирается дождь. Всегда идет дождь, когда Глизоны, бедняжки, затевают принимать гостей в саду!

— Что ж, тетя Лин, не буду отрицать, что нам нужны твои молитвы. Теперь нас только чудо может спасти!

— Вот, значит, я и буду молиться о чуде!

— Итак, — усмехнулся Роберт, — спасение пришло в ту минуту, когда веревку уже закинули на шею героя. Ах, тетя, такое случается лишь в детективных романах или в кино!

— Неправда, мой милый. Такое случается каждый день где-то в мире. Если бы у кого-то была возможность узнать и сосчитать, сколько раз это случается, то все бы очень удивились. Провидение часто вмешивается, когда ничто другое не помогает. У тебя просто не хватает веры, Роберт!

— Значит, ангел, посланец Господа Бога, должен появиться в моей конторе, чтобы рассказать мне, чем занималась Бетти Кейн целый месяц… В это, по-твоему, мне надо верить?

— Беда твоя, дружок, в том, что ты воображаешь посланца Господа в виде ангела с крыльями. А ведь это может быть просто скучный человек небольшого роста и в котелке… Так или иначе, а сегодня я буду молиться особенно горячо, и кто знает? А вдруг завтра посланец явится?

Глава двадцатая

Посланец Господа Бога, как выяснилось, не был скучным маленьким человеком, и на голове его был не котелок, а фетровая шляпа с узкими полями. Он явился в контору «Блэр, Хэйвард и Беннет» в половине одиннадцатого утра на следующий день.

— Мистер Роберт, — сказал старый Хэзелтайн, просовывая голову в дверь, — некий мистер Ланге хочет вас видеть.

Роберт, не ожидавший ангелов господних и привыкший к тому, что его частенько отрывали от дела по пустякам, ответил:

— Выясните, что ему надо. Я занят.

— Он не говорит. Хочет непременно видеть вас. И он не вполне чисто говорит по-английски.

— Иностранец?

— Да, Приехал из Копенгагена.

— Из Копенгагена? Что ж вы раньше не сказали? Пусть войдет, пусть войдет, Тимми! О Господи, неужели случится чудо?

Мистер Ланге был похож на одну из колонн собора Нотр-Дам: такой же круглый, такой же высокий и такой же на вид солидный и надежный. Лицо его светилось дружелюбием и честностью.

— Мистер Блэр! Мое имя Ланге. Я прошу прощения, что обеспокоил вас, но это очень необходимо. Необходимо ради вас. Так я полагаю.

— Садитесь, мистер Ланге.

— О, я благодарю вас. На улице тепло, вы не находите? Быть может, сегодня тот самый день, когда в Англии лето. — Он улыбнулся Роберту. — У вас, англичан, имеется такая шутка, что лето в Англии продолжается всего один день. Мой интерес к вашему языку, к его идиомам и поговоркам и привел меня к вам.

Сердце Роберта упало. Вот вам и чудо! Нет. В жизни чудес не бывает.

— Я имею в Копенгагене отель, мистер Блэр. Отель имеет имя: «Красные башмачки». Это название одной из сказок Андерсена, мистер Блэр. Вы, может быть, слыхали?

— Да, да, — нетерпеливо отозвался Роберт. — Эта сказка популярна и у нас.

— О да? Великий Андерсен! Простой человек, а известен во всем мире. Это то, чему следует удивляться. Но я отнимаю ваше драгоценное время, мистер Блэр! О чем я говорил?

— Об английских идиомах.

— О да, верно, да. Изучать английский язык — это мое хубби.

— Хобби, — автоматически поправил Роберт.

— Хобби. О, благодарю вас. Я имею отель, чтобы иметь хлеб с маслом. И еще потому, что мой отец имел отель, а до него его отец имел отель. Но изучение английского языка — это мое хуб… хобби, да, благодарю вас, хобби. И каждый день мне приносят английские газеты, которые они бросают…

— Они?

— Англичане, которые останавливаются в моем отеле. Они прочитают свою газету и бросают, а мой служащий, мальчик-курьер, их собирает и несет в мою контору. Я бываю очень занят и не имею времени прочитать, но когда я имею досуг, то я их изучаю. Ясно ли я себя объясняю, мистер Блэр?

— Совершенно, совершенно ясно, мистер Ланге!

Забрезжила слабая надежда… Газеты?!

— Вот так идет дело. Несколько минут досуга, немного чтения английской газеты, две-три новые идиомы, и все это без напряжения, а… Как это?

— Между делом.

— О, верно, верно: между делом! Один раз я вынул газету из пачки… Я бы мог вынуть какую-нибудь другую газету, но я вынул вот эту газету и сразу забыл про идиомы…

Тут мистер Ланге извлек из кармана и развернул перед Робертом номер «Эк-Эммы» с фотографией Бетти Кейн.

— Я смотрел на эту фотографию, а затем читал статью. И я себе сказал: это чрезвычайно удивительно. Чрезвычайно удивительно, я сказал себе. В газете написано, что это фотография Бетти Кан?

— Кейн.

— А? Так. Кейн. Но это также фотография миссис Чэдуик, которая вместе со своим мужем останавливалась в моем отеле.

— Что-о?

— Они у меня жили почти две недели. И это чрезвычайно удивительно, мистер Блэр, потому что, пока эту бедную девочку били и морили голодом на чердаке в Англии, миссис Чэдуик с большим аппетитом кушала в моем отеле. Особенно сбитые сливки. Она могла их скушать такое количество, что даже я, датчанин, очень удивлялся.

— Дальше, дальше!

— Я сказал себе: это только фотография. И хотя Бетти Кан очень похожа на миссис Чэдуик, когда она появилась на балу с распущенными по плечам волосами…

— С распущенными волосами?

— Так. Она их всегда зачесывала кверху. Но в нашем отеле был бал, этот, ну… костюм… костюм…

— Костюмированный бал?

— А? Так. Костюмированный бал. И для ее костюма ей нужно было носить волосы вот как тут… — Он постучал пальцем по фотографии. — И я сказал себе: «Так часто бывает, что фотография очень мало похожа на того… на того… ну, на живого человека. И я не могу быть уверенным, что девочка, которую били, и миссис Чэдуик одна и та же персона». Так я сказал себе. Но я не бросил эту газету, нет. Я ее спрятал. И иногда я ее смотрел. И каждый раз, когда я смотрел, я говорил себе: «Это миссис Чэдуик!» и все думал, и все думал: «Быть может, близнецы? Но нет. Газета говорит, что Бетти не имела ни сестер, ни братьев. Тогда двойники?» Я и так думал, и так думал. Вы понимаете мое затруднение?

— Очень, очень понимаю! Говорите!

— И когда я поехал в Англию по делам, я взял с собой эту газету и показал моему другу, у которого я остановился. Он мой соотечественник, живет на улице Бэйзуотер в Лондоне. И мой друг был очень переволнован. Он сказал, что это громкое дело и что две женщины арестованы, потому что они били эту девочку и их будут судить, и закричал своей жене: «Рита, Рита, где у нас газета от прошлого вторника?» И его жена пришла, и я прочитал все об этом деле.

— О слушании дела в Милфорде?

— Да, так. И я прочитал, что суд будет очень скоро. И мой друг сказал: «Как сильно ты уверен, Эйнар, что эта девочка и твоя миссис Чэдуик — одна и та же персона?» Я сказал: «Очень уверен». Он сказал: «Вот, смотри, в газете написана фамилия адвоката этих женщин. Адрес не написан, но Милфорд очень маленький город, там все, вероятно, его знают». И сегодня мы рано пили наш кофе, и я поехал в Милфорд. И вот я здесь, мистер Блэр.

Роберт вынул платок и вытер взмокший лоб,

— Вы верите в чудеса, мистер Ланге?

— О да, конечно. Я христианин.

— Так вот, ваше появление — это чудо!

— О да? — просиял Ланге. — Я чрезвычайно рад!

— Вы спасли нашу шкуру!

— Шкуру?

— Английская идиома! Да что там шкуру, вы жизнь нам спасли! Слушайте, вы помните, когда супруги Чэдуик жили в вашем отеле?

— О да, конечно. У меня записано. Вот, пожалуйста. Они прилетели в пятницу двадцать девятого марта, а уехали — тоже, кажется, на аэроплане — пятнадцатого апреля в понедельник.

— Спасибо! Ну, а мистер Чэдуик, он на что похож?

— Он молодой. Темные волосы. Внешность приятная. Но только он немного… немного… не знаю как сказать…

— Вульгарный?

— Да, так. Да. Вульгарный. Я заметил, что другие англичане, которые жили в отеле, не очень его одобряли.

— Он был в отпуске?

— О нет. Он приехал в Копенгаген по делу.

— По какому именно?

— Я сожалею, но я не знаю.

— А угадать вы не могли бы? Что именно его интересовало в вашем городе?

— Не знаю, мистер Блэр, совсем не знаю.

— Ну, а адрес его вам известен?

— Лондон.

— Лондон велик… Ну, что поделаешь! Прошу вас, мистер Ланге, окажите мне честь пообедать со мной. Простите, я сейчас позвоню по телефону… Тетя Лин? Я должен ехать в Лондон сразу же после обеда, будь ангелом, приготовь мне саквояж. И я привезу обедать одного милого человека, можно? И вот еще, тетя Лин. Я думаю, тебе следует сегодня пойти в церковь Святого Матвея и поблагодарить Бога, потому что твой Господний посланец, твой ангел явился.

Даже мистер Ланге мог услышать радостный возглас тети Лин:

— Роберт! Неужели?

— Да, моя дорогая. Ты его хорошо накормишь, надеюсь? Потому что именно его я и собираюсь привести к обеду.

Глава двадцать первая

Через три дня Роберт заехал за матерью и дочерью Шарп, чтобы везти их в Нортон. У входной двери стояли две огромные кадки с желтофиолями, а темная передняя дома Фрэнчайз была убрана цветами, как церковь перед свадебной церемонией.

— Невил! — сказала Марион, указывая на это цветочное великолепие. — Он заявил, что дом сегодня должен иметь праздничный вид.

— Жаль, что не я об этом подумал.

— После того, что вы испытали за последние несколько дней, я удивляюсь, что вы вообще еще можете думать. Если бы не вы — не до веселья нам было бы сегодня!

— Тут следует благодарить человека по фамилии Бэлл.

— Бэлл?

— Александр Бэлл. Он изобрел телефон. Мы бы пропали без этого изобретения! Кевин со своим служащим у себя в конторе, я в его лондонской квартире, Алек Рамсден и трое его ребят у Алека в конторе — все мы только и делали, что звонили. На телефонах висело семь человек.

— Бедный Роберт!

— Поначалу нам было весело. Мы знали, что идем по верному пути, и охотничий азарт одолевал нас. Но, когда мы выяснили, что ни один из Чэдуиков, имеющихся в телефонной книге, не имеет никакого отношения к Чэдуику, который двадцать девятого марта уезжал в Копенгаген, мы немного остыли… Правда, нам удалось установить, что из Ларборо двадцать седьмого марта были заказаны два билета на самолет, и эти сведения нас подбодрили. Но затем мы очутились в полной тьме. Решили действовать так: выяснить, что именно мы продаем Дании и что Дания покупает у нас. Труды разделили: Кевин, его помощник и я занялись экспортом, а Рамсден и его ребята — импортом. С этого момента мы стали звонить во все фирмы, занимающиеся экспортом, задавая вопрос: «Не работает ли у вас некий Бернард Чэдуик?» Ох, вы не можете себе представить количество фирм, где не работает Бернард Чэдуик! Я так привык беспрестанно звонить сам, что однажды, когда позвонили мне, я несколько секунд сидел, тупо уставясь на аппарат, внезапно забыв, что не только я звоню, а что и мне могут позвонить…

— А звонил Рамсден?

— Угадали. И сказал: «Нашли! Он покупает фарфор для фирмы «Брэйн, Хавард и K°». Ну, а затем началась другая музыка. Надо было увидеться с нашими свидетелями, доставать повестки для их вызова в суд и все прочее. Но завтра в Нортоне будет очень интересно! У Кевина в ожидании просто слюнки текут!

— Если бы я нашла в себе силы пожалеть эту девчонку, — заявила миссис Шарп, появляясь в дверях с саквояжем, который она швырнула на столик красного дерева так небрежно, что тетя Лин упала бы в обморок, — я бы, право, ее пожалела. Могу себе представить, что должен испытывать свидетель, отвечая на вопросы враждебно настроенного Кевина Макдэрмота!

Саквояж, когда-то дорогой и элегантный, приобретенный, видимо, в те времена, когда муж миссис Шарп был еще состоятельным человеком, выглядел теперь потрепанным, жалким… И Роберт подумал, что, когда он женится на Марион, его первым подарком теще будет чемоданчик — маленький, светлой кожи, купленный в одном из лучших магазинов…

— А я вот никогда не смогу даже на секунду почувствовать жалость к этой девке! — горячо сказала Марион. — Я готова убить ее, как убивают моль, с той лишь разницей, что моль мне всегда немного жалко.

— Интересно знать, что она будет делать? — спросила миссис Шарп. — Вернется в семью Уиннов, как вы думаете?

— Вряд ли, — отозвался Роберт. — Убежден, что она до сегодня не преодолела в себе ярости и раздражения, какие она испытывает с той поры, когда узнала о предстоящей женитьбе Лесли. Преступление, как говорит Кевин, всегда начинается с эгоизма и беспредельного тщеславия. Нормальная девочка, возможно, тяжело бы переживала тот факт, что ее приемный брат к ней изменился, но у нее это бы ограничилось слезами, мрачным видом, ну и тем, что она стала бы трудной в общении. Быть может, и о монастыре она бы подумывала, знаете, разные ведь мысли приходят в голову эмоциональному подростку. А потом, стечением времени, примирилась бы, успокоилась бы. Но такие законченные эгоистки, как Бетти Кейн, к обстановке не применяются. Нет, весь мир должен применяться к ним, вот вам типичная психология преступника! Преступник всегда ведь ощущает себя обиженным, обойденным…

— Не пора ли ехать? — спросила Марион. — Господи Боже, если бы мне кто-нибудь сказал, что я буду с радостью ехать в Нортон на этот суд, я бы не поверила! Сегодня наш милый Стэнли может наконец заснуть в собственной постели, вместо того чтобы сторожить двух женщин в их одиноком доме.

— Он, значит, не ночует здесь сегодня? А, знаете, мне как-то не нравится, что ваш дом останется пустым.

— Будет дежурить полицейский, как обычно. Да и после той ночи, когда выбили стекла, ничего такого не повторялось. И завтра ведь мы вернемся!

— Знаю, знаю, и все же… Лучше бы Стэнли переночевал тут еще раз.

— Ну, если кому-то захочется выбить окна, — сказала старая миссис Шарп, — вряд ли Стэнли удастся им помешать.

— Это-то верно. И все-таки я напомню инспектору Хэлламу, что дом сегодня ночью будет пустовать, — пообещал Роберт.

И Роберт не забыл о своем обещании. Вечером в Нортоне, перед тем как встретиться с Кевином за ужином в ресторане гостиницы «Фрезере», Роберт позвонил в милфордскую полицию.

— Ладно, мистер Блэр, — отозвался дежурный сержант. — Я скажу, чтобы тот, кто там сегодня дежурит, открыл ворота и прошелся вокруг дома. Да, да, ключ от ворот у нас есть!

После ужина Роберт сразу отправился в свой номер и заснул, едва голова его коснулась подушки. И когда у его уха зазвонил телефон, Роберт не сразу осознал, что это звонит и где он находится.

— Да? — сонно сказал он в трубку. И, услышав ответ, мгновенно пришел в себя.

Звонил Стэнли. Дом Фрэнчайз горит. Не может ли мистер Блэр немедленно приехать?

— Сильный пожар?

— Довольно-таки!

— Я еду!

Те двадцать миль, что отделяли Нортон от Милфорда, Роберт промчался с такой быстротой, на какую раньше не считал себя способным. Когда он, пролетев Хай-стрит, выехал из Милфорда, то увидел зарево, стоявшее над горизонтом, будто поднималась полная луна. Однако луна висела в небе, как молодой серебряный месяц светлой летней ночи.

Слава Богу, горящий дом был пуст. Удалось ли вытащить ценные вещи? А, впрочем, был ли там кто-нибудь, кто бы сумел отличить ценные вещи от неценных?

Ворота были распахнуты настежь, а во дворе, ярко освещенном пламенем, стояли пожарные машины и толпились люди. И Роберт увидел стул с расшитым бисером сиденьем, стул из гостиной. Нашелся, значит, кто-то, кто его вытащил.

Рядом послышался голос Стэнли:

— Ну вот и вы! Воды не хватает. Но кое-что из дома удалось вытащить. Все из гостиной. Я подумал, что именно эти вещи хозяйки захотели бы спасти в первую очередь. Кое-что из верхних комнат тоже удалось вынести…

По черному лицу Стэнли ручьем катился пот, оставляя светлые бороздки, и молодое лицо его казалось старым, морщинистым.

На траве были свалены матрацы и постельное белье, свалены в сторонке, чтобы не быть на пути пожарных. А рядом стояла мебель, и вид у нее, казалось, был потерянный, удивленный…

— Давайте отнесем мебель подальше, — предложил Стэнли, — а то либо искры на нее попадут, либо кто-нибудь из этих чертей вздумает на нее становиться…

Под словом «черти», видимо, подразумевались пожарные, делавшие все, что было в их силах. Роберт начал таскать мебель.

Вот старинный стул, на котором сидел инспектор Грант, и миссис Шарп заявила, что он слишком тяжел для этого стула… Вот стол вишневого дерева, за которым они обедали вместе с Кевином… А вот столик красного дерева, куда всего несколько часов назад миссис Шарп плюхнула свой саквояж. Гуденье и треск огня, выкрики пожарных, фантастическая смесь света луны, автомобильных фар и пламени, перетаскивание мебели с одного места на другое, странная и кажущаяся бессмысленной работа — все это напоминало Роберту то ощущение, какое он испытал, когда медленно приходил в себя после анестезии.

Внезапно с грохотом провалился второй этаж, и в новой яркой вспышке пламени Роберт увидел двух молодчиков, злорадно ухмыляющихся. И тут же понял, что и Стэнли их увидел. Кулак Стэнли ударил в челюсть одного из них с такой силой, что звук этот был слышен даже сквозь шум пожара, и одна из ухмыляющихся физиономий сразу пропала. Роберт не бил никого с тех пор, как занимался боксом в школе, и не предполагал, что кого-нибудь когда-нибудь ударит, но его левая рука сделала то, что следовало, как бы по собственной воле. И вторая физиономия пропала в темноте.

— Чисто сработано, — заметил Стэнли, посасывая ободранные суставы своего кулака, и воскликнул: — Глядите!

Крыша сморщилась, будто лицо ребенка, собирающегося заплакать. Маленькое круглое окно, пользовавшееся такой дурной славой, качнулось слегка вперед, а затем завалилось внутрь. Язык пламени вновь лизнул крышу, и она провалилась, смешавшись с обломками прежде рухнувшего этажа.

Когда пламя наконец умерло, Роберт со смутным изумлением увидел, что край неба белел — светало. И наступила тишина. Шум пожара и крики сменились мягким шуршанием водяных струй, направленных;на дымящийся остов дома. Лишь четыре уцелевшие стены, закоптелые и мрачные, стояли на измятой траве. Четыре стены, и ступени каменного крыльца, и рама входной двери, открытой в черную пустоту.

— Ну вот, — сказал Стэнли. — Значит, так.

— Как это началось?

— А кто его знает! Когда явились пожарные, дом уже вовсю пылал.

— Куда девались эти ребята?

— Которым мы дали по морде? Домой, видно, пошли.

— Как жаль, что выражение лиц не может служить доказательством!

— Да. Им за это ничего не будет, как ничего не было за битье стекол! Как вы им скажете?

Эти слова явно относились к хозяйкам Фрэнчайза.

— Вот не знаю, — протянул Роберт. — То ли им сразу сказать, то ли уж после суда…

— После скажете. Пусть хоть на суде порадуются.

— Надо будет заказать им номер в гостинице «Роза и Корона». Им же придется вернуться в Милфорд.

— Слушайте, а я вот о чем подумал. Моя квартирная хозяйка с удовольствием сдаст им на время комнату. Она всегда была на их стороне. Дом стоит на окраине, там тихо, и там им будет куда лучше, чем в гостинице, где все начнут глазеть на них.

— Ну что ж, Стэн, это хороший выход. Спросите вашу хозяйку и позвоните мне в Нортон.

Глава двадцать вторая

Роберту показалось, что по крайней мере половина населения Милфорда ухитрилась втиснуться в зал суда Нортона. А коренные жители этого главного города графства были явно обижены, что нашумевшее на всю Англию дело, слушавшееся в их суде, привлекло столько народу, что для них, здешних, мест не хватает. Проклятые чужеземцы из Милфорда догадались заранее захватить места…

В переполненном зале было жарко, и публика двигалась и перешептывалась, пока шли обычные предварительные процедуры, и даже во время сообщения прокурора Майлса Эллисона. Эллисон был полной противоположностью Макдэрмоту: спокойный, выдержанный, ровный, лишенный эмоций голос. Но поскольку то, что он говорил, было давно известно из газет, то публика не столько слушала его, сколько развлекалась поисками знакомых в зале суда.

А Роберт думал об одном: как сказать людям, что отныне у них нет дома, что вернуться им некуда, как?

Внезапное движение в зале и наступившая затем мертвая тишина вернули его к реальности, и он понял, что появилась Бетти Кейн и дает клятву над библией. «Кроме этой книги, она ничего не целовала!» — воскликнул Бен Карлей, впервые увидев ее при тех же обстоятельствах. Сегодня она выглядела так же. Ее голубой костюм говорил о юности, о невинности и напоминал колокольчики в траве. Шляпка открывала чистый детский лоб, и Роберт, знавший теперь все о ее времяпровождении в те недели, когда она пропадала из дому, вновь был поражен ее наружностью. Умение притворяться, внушать к себе доверие — одно из качеств преступника, но рядом с Бетти Кейн опытнейшие преступники выглядели бы жалкими любителями.

И вновь она прекрасно давала показания, и ее звонкий молодой голос был слышен во всех уголках зала. И вновь публика слушала, затаив дыхание. Разница была лишь в том, что судей ей на этот раз покорить не удалось. Если судить по выражению лица господина судьи Сэй, то он был далек от того, чтобы быть завороженным Бетти Кейн. Судья Сэй смотрел глазом критическим и недоверчивым, и Роберт подумал, что либо судье вообще вся эта история чем-то подозрительна, либо недоверчивость его объясняется присутствием Макдэрмота, не взявшегося бы защищать подсудимых, не имей он на руках веских фактов.

Рассказ Бетти о ее страданиях произвел то впечатление, какого прокурору произвести не удалось. Слышались громкие вздохи, шепот негодования. Эти проявления чувств не выходили за рамки недозволенного, требовать тишины судье не пришлось, но было ясно, на чьей стороне присутствующие. И в этой вот наэлектризованной атмосфере Кевин Макдэрмот начал перекрестный допрос.

— Мисс Кейн, — начал он своим самым медовым голосом, — вы сказали, что когда подъехали к дому Фрэнчайз, было совсем темно. В самом деле было так темно?

Этот вопрос и тон вопроса заставили ее предположить, что Макдэрмот не хочет, чтобы было темно, и она реагировала именно так, как он того добивался:

— Да. Очень темно.

— Слишком темно, чтобы разглядеть лужайку у дома?

— Да. Слишком темно.

Кевин сделал вид, что примирился с этим ответом и будет теперь пробовать что-то другое.

— А вот в ту ночь, когда вам удалось бежать… Быть может, тогда было не так темно?

— Нет, нет, тогда было еще темнее.

— Значит, ни в первый раз, ни во второй раз вам не удалось увидеть лужайку у дома?

— Нет.

— Нет. Прекрасно. Установив это, давайте вспомним, что вы видели из окна вашей тюрьмы на чердаке? В своем заявлении, сделанном полиции, вы утверждали, что из окна вы видели, как дорожка, идущая от ворот, сначала идет прямо, затем раздваивается, делая круг у входной двери. Так?

— Да.

— Почему вам это известно?

— Как почему? Но я это видела.

— Откуда?

— Из чердачного окна. Окно выходит как раз на двор у фасада дома.

— Но из чердачного окна можно увидеть лишь часть дорожки, ее прямую часть. Парапет крыши скрывает разветвление. Каким же образом вы узнали, что дорожка разветвляется?

— Я видела!

— Откуда?

— Из окна!

— Вы хотите, чтобы мы поверили, что вы видите не так, как видят обыкновенные люди?

— Но я описала этот вид из окна.

— Да, да, вы его описали. Но вы описали вид двора так, как его может увидеть человек, который, скажем, находится снаружи и смотрит поверх стены, а не так, как это видно из окна чердака. Вы же нас уверяете, что смотрели только из окна.

— По-видимому, — сказал судья, — у вас есть свидетель, который может описать вид из чердачного окна?

— Два, милорд.

— Хватит и одного с нормальным зрением, — сухо отозвался судья.

— Итак, вы не можете объяснить, как вы узнали о том, что дорожка; около дома необычная. Ведь, если вы говорили правду, то возможности узнать об этом у вас не было. Вы бывали за границей, мисс Кейн?

— За границей? — переспросила она, удивленная переменой темы. — Нет,

— Никогда?

— Никогда.

— Ну, например, в Дании вам не случалось бывать? В Копенгагене?

— Нет.

Выражение лица ее не изменилось, однако Роберту почудилась нотка неуверенности в ее голосе.

— Вам не знаком человек по имени Бернард Чэдуик?

Она внезапно насторожилась и показалась Роберту похожей на зверька, который что-то почуял и стал прислушиваться. Однако заметной перемены ни в лице ее, ни в движениях не наблюдалось. Напротив, она как бы еще больше собралась, напряглась.

— Нет (голос ее звучал бесцветно, равнодушно).

— Вы случайно не ездили с ним в Копенгаген?

— Нет.

— С кем же вы были в Копенгагене?

— Ни с кем. Я вообще не бывала за границей!

— Итак, если я предположу, что те недели, когда вы пропадали из дому, вы провели в отеле Копенгагена, а не на чердаке дома Фрэнчайз, я ошибусь?

— Да. Вы ошибетесь.

— Благодарю вас.

Как Кевин и ожидал, на помощь к Бетти Кейн поспешил Майлс Эллисон. Он вскочил с места.

— Мисс Кейн, вы приехали в дом Фрэнчайз на автомобиле?

— Да.

— И автомобиль, как вы прежде заявили, был подведен к крыльцу дома. Значит, раз было темно, то горели подфарники машины, если не фары. А они могли осветить не только дорожку, но и двор…

— Да, — радостно перебила она, — да, да, конечно. Именно тогда, значит, я увидела это разветвление дорожки. Конечно же, я помню, что видела!

Она кинула быстрый взгляд на Кевина, и ликующее выражение, промелькнувшее на ее лице, напомнило Роберту тот день, когда ей удалось правильно угадать, какие именно чемоданы находятся в шкафу дома Фрэнчайз. Знала бы она, что готовит ей Кевин!

Затем на место для свидетелей была вызвана Роз Глин, видимо, купившая себе новое платье и новую шляпку для появления в суде города Нортона. Платье было ярко-красное, а шляпка — цвета бордо, с синей лентой и розой, и этот наряд делал Роз еще более вульгарной, чем обычно. И вновь Роберт почувствовал, что Роз явно несимпатична публике, наполнившей зал суда. И когда Кевин во время перекрестного допроса предположил, что она не сама перестала работать в доме Фрэнчайз, а была уволена, то почти на всех лицах появилось одно и то же выражение, говорившее: «А-а, так вот оно в чем дело!» Пошатнув доверие к свидетельнице, Кевин этим пока и ограничился: он ждал появления ее бедняжки-приятельницы.

Глэдис Риз, сменившая Роз Глин на свидетельском месте, выглядела еще более несчастной, чем на суде в Милфорде. По-видимому, судейские мантии и парики сильно на нее подействовали. Полицейские формы в судебном зале Милфорда тоже были не так уж приятны, однако куда привычнее, чем парики и мантии и вся эта торжественная обстановка. Роберт увидел устремленные на Глэдис глаза Кевина, взвешивающие, оценивающие: Кевин прикидывал, каким тоном с ней говорить. Несмотря на свое спокойствие и ровный голос, Майлс Эллисон уже до смерти напугал Глэдис. По-видимому, всякий облаченный в судейскую мантию казался ей существом враждебным. И, угадав это, Кевин взял на себя роль ее защитника, утешителя. Он умел придать своему голосу такие ласковые, нежные, чуть ли не воркующие нотки, что, право, это было почти неприлично — так думал Роберт, слушая первые вопросы, заданные его другом. Но этот голос ободрил свидетельницу, она перестала нервно сжимать свои маленькие худые руки. Кевин расспрашивал ее о школе. Глаза Глэдис уже не глядели так испуганно, она отвечала на вопросы вполне спокойно.

— Ну-с, Глэдис, мне кажется, что вам очень не хотелось идти сегодня в суд и давать показания против двух женщин из дома Фрэнчайз, так?

— Да, да. Верно. Мне очень не хотелось.

— И все же вы пришли! — сказал он без всякого упрека в тоне, а просто констатируя факт.

— Пришла, — ответила она пристыженным голосом.

— Но почему же? Вы считали это своим долгом?

— Нет. Ох, нет!

— А может, кто-то заставил вас сюда прийти?

Роберт увидел, что судья шевельнулся, будто хотел перебить Кевина, но это краем глаза увидел и Кевин и быстро продолжил:

— …Кто-то, кто знал о вас что-то дурное, и сказал вам: «Пойди и выступи на суде, а иначе я все про тебя расскажу». Так?

— Не знаю, не знаю… — растерянно отозвалась Глэдис.

— Потому что, Глэдис, если кто-то заставил вас говорить неправду, угрожая вам, то это лицо будет наказано.

Такая мысль явно не приходила Глэдис в голову.

— Суд и все, кто здесь присутствует, хотят узнать правду. И его милость судья сурово накажет того, кто заставил вас прийти сюда и давать лживые показания. Больше того: существует очень серьезное наказание для тех, кто дал клятву говорить одну правду и ничего, кроме правды, а сказал неправду. Однако, если выяснится, что лицо, сказавшее неправду, сделало это, ибо ему кто-то угрожал, то тот, кто угрожал, понесет более суровое наказание. Вам все понятно, Глэдис?

— Да, — прошептала она.

— А теперь я попытаюсь вам рассказать, что произошло, а вы меня поправите, если я ошибаюсь… Так вот. Кто-то, быть может, ваш друг или подруга, взял вещь, ему не принадлежавшую, из дома Фрэнчайз. Ну, допустим, часы. Ваша подруга почему-то не пожелала оставить часы у себя и передала их вам. Возможно, и вы не хотели их брать, но ваша подруга человек настойчивый, характер у нее сильнее вашего — и вы часы взяли. Теперь я позволю себе предположить, что эта подруга попросила вас поддержать те свидетельские показания, какие она собиралась дать на суде. Вы, как человек правдивый и честный, отказались. И тогда она сказала вам: «Если ты этого не сделаешь, то я скажу, что ты украла часы из дома Фрэнчайз, когда однажды пришла туда меня навестить»…

Кевин сделал паузу. Глэдис молчала, глаза растерянные…

— Я полагаю, что из-за этой-то угрозы вы и пришли на слушание дела в полицейский суд и поддержали лживые показания вашей подруги. Но, вернувшись домой, ощутили раскаяние, стыд. И так вам было стыдно, что на часы эти и глядеть-то было тошно! И вы положили их в коробочку и отправили в дом Фрэнчайз, приложив записку: «Мне их не надо!» Вот, Глэдис, что, по-моему, случилось на самом деле.

— Нет, — испуганно отозвалась Глэдис, — нет, у меня никогда не было этих часов!

Кевин будто и не слышал…

— По-вашему, все, что я тут говорил, неправда?

— Да. Это не я, не я послала часы обратно!

Тогда Кевин взял лежавший перед ним листок бумаги и мягко произнес:

— Вы хорошо рисовали, когда учились в школе, так хорошо, что ваши рисунки попадали на школьные выставки. Вот тут передо мной карта Канады, очень чистенько сделанная, за которую вы получили приз. Здесь вот, в правом углу, вы подписались…

Карту Канады передали Глэдис, а Кевин продолжал:

— Дамы и господа присяжные заседатели, эту карту Канады Глэдис Риз сделала, когда училась в последнем классе. Когда его милость с картой ознакомится, ее передадут вам.

И, обращаясь к Глэдис:

— Вы сами сделали эту карту?

— Да.

— Сами подписали ее?

— Да.

— И сами написали печатными буквами «Доминион Канада»?

— Да.

— Прекрасно. А вот передо мной записка со словами: «Мне их не надо!» Записка была вложена в коробочку с часами, с теми часами, которые исчезли из дома Фрэнчайз, когда там работала Роз Глин. Я утверждаю, что слова «мне их не надо» написала та же рука, что написала «Доминион Канада». И это ваша рука, Глэдис.

— Нет, — сказала она, взяв переданный ей клочок бумаги и тут же отбросив его в сторону, будто он жег ее, — нет, я никогда… я никогда не посылала часы…

— И записки этой не писали?

— Нет.

— Но «Доминион Канада» писали вы?

— Да.

— Позже я докажу, что эти две надписи сделаны одной и той же рукой. Тем временем суд с ними ознакомится. Благодарю вас!

— Мой ученый друг высказал догадку, — начал Майлс Эллисон, — что на вас было оказано давление, чтобы заставить вас прийти сюда. Это верно?

— Нет.

— Вы пришли сюда не потому, что вас запугали?

Она немного помолчала, видимо, борясь с собой, и наконец выдавила:

— Нет.

— Вам никто не подсказывал того, что вы должны были говорить?

— Нет.

И все же у присяжных сложилось впечатление, что она явилась в суд против своей воли и ее показания были ей кем-то навязаны.

Других свидетелей обвинения не было, и Кевин, прежде чем приступить к своей главной задаче, решил сначала покончить со всеми сомнениями относительно роли Глэдис Риз.

Выступил графолог, засвидетельствовавший, что надпись на карте Канады и записка написаны одной и той же рукой. Было очевидно, что и присяжные пришли к этому же выводу, поэтому, когда Майлс Эллисон высказал предположение, что графологи, бывало, ошибались, чувствовалось, что он говорит это лишь по долгу службы, убежденности — не было в его голосе. Кевин ответил на это вызовом эксперта по отпечаткам пальцев, заявившего, что и на карте, и на коробочке, в которой лежали часы, одинаковые отпечатки пальцев.

А теперь, когда было установлено, что Глэдис Риз в, то время, как она выступала в полицейском суде, держала у себя часы, украденные из дома Фрэнчайз, а затем в порыве раскаяния их вернула, — теперь Кевин мог приступить к главному — к развенчанию Бетти Кейн…

Когда в зале прозвучало имя свидетеля Бернарда Уильяма Чэдуика, послышался удивленный шепот. Читатели газет с этим именем знакомы не были, оно нигде не упоминалось. Кто этот человек? Зачем он явился сюда? Что собирается сообщить?

А он явился, чтобы сообщить, что работает в лондонской фирме, приобретает для нее фарфор и разные модные безделушки, что он женат и проживает вместе с женой по такому-то адресу.

— Вам приходится ездить в командировки? — спросил Кевин.

— Да.

— В марте текущего года вы побывали в Ларборо?

— Да.

— В Ларборо вы познакомились с Бетти Кейн?

— Да.

— Как вы с ней познакомились?

— Она меня подцепила.

Эти слова вызвали мгновенный и единодушный протестующий отклик в зале суда. Какие чувства испытывали уличенные во лжи Роз Глин и Глэдис Риз, никого не волновало, а вот имя Бетти Кейн было священно! О Бетти Кейн, напоминавшей святую Бернадетту, так небрежно отзываться нельзя!

Судья сделал выговор публике за шум в зале, а затем сделал выговор свидетелю. Что это значит — «подцепить»? Не соблаговолит ли свидетель придерживаться общепринятого языка?

— Расскажите суду, как вы с ней встретились, — предложил Кевин.

— Ну, я как-то зашел в отель «Мидланд» выпить чаю. И она… ну… в общем, она со мной заговорила. Она там тоже чай пила.

— Она была одна?

— Да. Совсем одна.

— Не вы первый с ней заговорили?

— Да я даже ее и не заметил!

— Как же она обратила на себя ваше внимание?

— Улыбнулась мне, я улыбнулся в ответ, ну и продолжал читать свои бумаги, служебные бумаги… Тут она заговорила со мной. Спросила, чего это я читаю, ну и так далее…

— Знакомство продолжилось?

— Ага. Она сказала, что любит в кино ходить и не пойду ли я с ней. — Ну, свои дела в тот день я вроде бы прикончил, а девочка была славненькая, я и говорю: ладно, пойдем. А назавтра мы поехали кататься на моей машине. Я-то по делам ездил, а она захотела прокатиться со мной, а потом где-нибудь вместе поужинать, перед тем как к тетке вернуться.

— Она рассказывала вам о своей семье?

— Да. Говорила, что дома ей плохо, что никто о ней не заботится. Вообще жутко жаловалась на свою семью, но я — ноль внимания. Эдакая гладкая, упитанная штучка…

— Что? Что? — грозно перебил судья.

— Она выглядела молодой девушкой из благополучной семьи, милорд.

— И как долго продолжалась ваша идиллия в Ларборо? — спросил Кевин.

— Совпало так, что мы в один и тот же день должны были уезжать. Ей надо было домой — каникулы кончились, она уж и так задержалась у тетки, чтобы со мной встречаться, — ну, а мне надо было по делу в Копенгаген. Она вдруг заявила, что не хочет домой и не возьму ли я ее с собой в Данию. Я сказал, что нет. Я уже не считал ее таким невинным ребенком, каким она мне поначалу показалась, я уже к этому времени ее лучше знал, но все же думал, что девчонка неопытная… Ей же всего шестнадцать.

— Это она вам сказала, что ей шестнадцать?

— Ей исполнилось шестнадцать как раз в Ларборо… — и, скривив в усмешке губы под черными усиками, Чэдуик добавил: — Это мне стоило золотой губной помады.

Роберт взглянул на миссис Уинн и увидел, что она закрыла лицо руками. Лесли, сидевший рядом с матерью, уставился на Чэдуика недоверчиво и испуганно.

— Итак, когда она попросила вас взять ее с собой, вы считали, что она неопытная шестнадцатилетняя девочка?

— Вот именно.

— Когда же вы изменили свое мнение о ней?

— Она… Ну… убедила меня, что она не…

— Что «не»?

— Что не неопытная.

— Итак, вы решили, что можете, не испытывая угрызений совести, спокойно взять ее с собой в Данию?

— Ну, положим, угрызения-то у меня были, но с девчонкой было так… ну, весело, что ли, что неохота было с ней расставаться…

— Значит, вы с ней поехали за границу, выдав ее за жену?

— Да.

— А она не боялась, что семья будет о ней беспокоиться?

— Нет. Она мне сказала, что у нее еще две недели каникул и дома будут думать, что она у тетки в Мэйншиле. Тетке она сказала, что едет домой, а домой написала, что осталась у тетки.

— Вы помните, когда именно вы уехали из Ларборо?

— Помню. Двадцать восьмого марта во второй половине дня я договорился с ней встретиться на автобусной остановке в Мэйншиле. Там она меня и ждала и села ко мне в машину.

Перед тем как задать следующий вопрос, Кевин сделал паузу, чтобы присутствующие успели полностью оценить важность этого сообщения, и Роберт подумал, что если бы в зале суда не было ни одного человека, и тогда наступившая тишина не могла бы быть более мертвой.

— Итак, вы взяли ее с собой в Копенгаген. Где вы остановились?

— В отеле «Красные башмачки».

— Сколько пробыли там?

— Около двух недель.

В зале послышался ропот удивления…

— А затем?

— Ну, вернулись в Англию пятнадцатого апреля. Она мне сказала, что ей надо быть дома шестнадцатого. А по дороге вдруг говорит, что должна была вернуться одиннадцатого, и, значит, выходит, что уже четыре дня неведомо где пропадает…

— Она нарочно ввела вас в заблуждение?

— Да.

— Объяснила она вам, зачем это сделала?

— Да. Чтобы ей уже невозможно было вернуться. Заявила, что напишет домой, будто нашла работу, что живется ей хорошо и пусть они не беспокоятся.

— Ее не тревожило, что она причиняет страдание людям, которые ее любят?

— Ни капли. Она сказала мне, что жизнь дома ей давно осточертела.

И вновь Роберт, не удержавшись взглянул на миссис Уинн, но тут же отвернулся. Было видно, что она испытывает крестную муку…

— Ну, и как вы отнеслись к сложившейся ситуации?

— Обозлился поначалу. Она ведь поставила меня в жуткое положение!

— А за девочку вы не беспокоились?

— Да не так чтобы очень…

— Почему же?

— К тому времени я уже понял, что она из таких, которые не пропадут!

— Что именно вы хотите сказать?

— А то, что если что-то идет не так и кому-то от этого плохо, то уж во всяком случае не Бетти Кейн!

Это имя напомнило аудитории, что девушка, о которой идет тут речь, — Бетти Кейн! «Их» Бетти Кейн! Та самая, что похожа на святую Бернадетту! И в зале послышался звук, будто множество людей одновременно вздохнули.

— Итак?

— Итак, мы долго тянули резину…

— Что-что? — спросил судья.

— Мы долго обсуждали положение…

— Продолжайте, — сказал он, — но придерживайтесь общепринятого языка.

— Ну, значит, мы долго все это обсуждали, и наконец я решил, что отвезу ее в мой дачный домик, в окрестностях Лондона. Мы с женой ездили туда на конец недели и на летние каникулы, но в другое время года — редко. Она согласилась, и я отвез ее туда.

— И вы с ней провели там ночь?

— Да. На другой день вернулся домой, а через недельку вновь приехал в дачный домик и провел там несколько дней.

— Ваша жена удивлялась тому, что вы не ночуете дома?

— Ну, не так чтоб сильно…

— А что было дальше?

— А дальше было то, что однажды я приехал на дачу и увидел, что девочка исчезла.

— Как вы это себе объяснили?

— Видите ли, последние дни она стала скучать. Ей поначалу нравилось заниматься домашним хозяйством, но это развлекало ее всего денька два-три, а потом надоело. И я подумал, что я тоже ей надоел и она нашла кого-нибудь или что-нибудь поинтереснее.

— Позже вы узнали, куда она делась и почему?

— Узнал.

— Вы слышали, как Бетти Кейн давала сегодня показания?

— Да.

— Она утверждала, что ее насильно держали в доме неподалеку от Милфорда. Это та самая девушка, которая ездила с вами в Копенгаген, а затем жила на вашей даче?

— Та самая.

— Никаких сомнений у вас в этом нет?

— Нет.

— Благодарю вас.

Пока Кевин усаживался, а Бернард Чэдуик оставался на месте, ожидая вопросов Майлса Эллисона, в зале слышались вздохи. Роберту хотелось знать, способно ли лицо Бетти Кейн отражать иные чувства, кроме испуга, кроме торжества. Дважды видел Роберт, как на этом лице было написано ликующее торжество, и однажды, когда в гостиной дома Фрэнчайз старая миссис Шарп вплотную приблизилась к Бетти, на лице ее отразился испуг. Сейчас же она глядела так спокойно, будто тут не о ней говорили. И Роберт подумал, что это впечатление спокойствия вызвано ее наружностью: широко поставленные глаза, гладкий лоб и маленький невыразительный рот, всегда немного по-детски надутый. Эта маска много лет скрывала истинное лицо Бетти Кейн, скрывала даже от ее близких. Великолепная маска! Фасад, прячась за которым она могла делать все, что ей заблагорассудится!

— Не находите ли вы, мистер Чэдуик, что ваши показания несколько запоздали? — спросил Майлс Эллисон.

— Как это запоздали?

— Ведь об этом деле шумят газеты вот уже три недели, если не больше. Если то, что вы тут рассказали, правда, вам должно было быть известно, что двух женщин обвиняют в преступлении, которое они не совершили. Если Бетти Кейн и в самом деле была с вами, почему вы не уведомили об этом полицию?

— А потому что я ничего об этом не знал.

— Это каким же образом?

— А я снова ездил за границу по делам фирмы. Я узнал об этом деле всего пару дней назад.

— Понятно. Вы слышали показания девушки и вы также слышали свидетельство врача, сообщившего о том состоянии, в котором она явилась домой. Это вы избили ее?

— Нет.

— Вы сказали, что, приехав однажды, обнаружили, что она исчезла?

— Да.

— Собрала свои вещи и исчезла?

— Да. Так мне тогда показалось.

— Вы хотите сказать, что ее вещи, ее чемодан исчезли вместе с нею?

— Да.

— Ведь она явилась домой в одном платье на голом теле!

— Я об этом узнал гораздо позже.

— Значит, явившись в свой дачный домик, вы нашли его пустым, без каких-либо признаков внезапного, поспешного отъезда?

— Да.

Затем для дачи показаний была вызвана Мэри Фрэнсис Чэдуик. В зале произошло движение: все поняли, что это жена.

Фрэнсис Чэдуик была высокая, хорошенькая блондинка с лицом и фигурой манекенщицы, но для этого занятия она уже не годилась: располнела. Но, судя по добродушному выражению ее лица, она этим фактом отнюдь не была огорчена.

Она сообщила, что предыдущий свидетель в самом деле ее муж. Нет, детей у них нет. Она все еще работает в магазине дамской одежды — не потому что нуждается, а лишь для карманных денег и еще потому, что ей эта работа нравится. Да, она помнит, что муж ездил в Ларборо, а затем в Копенгаген. Приехал из Копенгагена на день позже, чем обещал, и эту ночь провел дома. Ну, а на следующей неделе Фрэнсис заподозрила, что у мужа кто-то появился. Подозрение подтвердилось, когда приятельница сообщила ей, что в их дачном домике живет кто-то посторонний.

— Вы говорили об этом с мужем? — спросил Кевин.

— Нет. Какой смысл? Девчонки летят на него, как мухи на мед.

— Что же вы предприняли? Что решили делать?

— А то, что всегда делаю с мухами.

— Именно?

— Бью их!

— Итак, вы поехали на дачу. Что же вы там обнаружили?

— Я поехала вечерком попозже, думая застать там Барни…

— Барни? Это ваш муж?

— А кто же? Еще как… — и тут, поймав взгляд судьи, Фрэнсис поспешно добавила: — Я хотела сказать — да, мой муж.

— Ну, а дальше?

— Дверь была не заперта, и я вошла в гостиную. Из спальни слышу женский голос: «Барни, ты? Я так без тебя соскучилась!» Вхожу и вижу, что она валяется на кровати в эдаком кружевном одеянии, какое носили женщины-вампы в фильмах десятилетней давности. Валяется и поедает шоколадные конфеты из огромной коробки, стоящей тут же, на кровати…

— Прошу вас, миссис Чэдуик, говорите о главном!

— Извиняюсь. Ну, произошел обычный обмен…

— Обмен?

— Я, хочу сказать, обмен любезностями на тему — какого черта ты тут делаешь и в таком роде, сами понимаете… Оскорбленная жена и любовница, застигнутая врасплох. Обычно я головы не теряю, меня все это не слишком расстраивает. Бывало, мы как следует поорем, а особо сильных чувств друг к другу не испытываем. Но в этой потаскушке было что-то такое, что я…

— Прошу вас, миссис Чэдуик!

— Ладно, извиняюсь. Но вы же сами просили, чтобы я своими словами рассказывала. Ну, короче говоря, эта маленькая… эта девчонка сильно подействовала мне на нервы. Я просто себя не помнила. Сдернула ее с кровати и как следует хватила по физиономии. Она так удивилась, что я чуть со смеху не померла. Видно, ее никогда еще не били. Сказала: «Ах, вы меня ударили!» Умереть, ей-Богу! А я ей: «С этой минуты, моя куколка, жди, что еще многим захочется тебя отлупить!» Ну, и дала ей еще разок. Началась у нас драка. Сознаться откровенно, так преимущество было на моей стороне: и выше я ее, и полнее, и уж больно была зла! Сорвала я с нее это дурацкое кружевное одеяние и колотила ее, пока она не споткнулась о ночную туфлю, рядом валявшуюся, и не растянулась на полу. Я думала, она вот-вот встанет, а она все лежит, ну я и подумала, что она в обмороке. Пошла в ванную, намочила полотенце холодной водой и пошлепала им ее по лицу. Потом на кухню пошла кофе сварить. Тут я уж поостыла и подумала: надо бы и девчонке кофе дать. Сварила, оставила его настаиваться, а сама иду в спальню, и гляжу — девчонка пропала. Видно, обморок ее был притворством! У нее было время одеться, и я подумала, что она оделась и смылась…

— А вы что стали делать?

— Подождала с часок, думала, что Барни, муж мой, вот-вот приедет… Тут я увидела, что девчонкины вещи валяются кругом. Я их сложила в чемодан и поставила его под лестницу, которая на чердак ведет. Проветрила, прибрала. Потом отправилась домой, и выяснилось, что мы с Барни разминулись, он в тот вечер туда явился. А через пару дней я ему все рассказала…

— Какова же была его реакция?

— Он сказал: жаль, что ее мамаша не отлупила ее еще лет десять назад.

— Он о ней не беспокоился?

— Нет. Я поначалу немного беспокоилась, пока он не сказал мне, что она живет в Эйльсбери. Это недалеко, ее кто-нибудь мог подвезти.

— Значит, он полагал, что она отправилась домой?

— Да. Я сказала, что надо бы все же это проверить, как-никак она еще ребенок. А он мне: «Фрэнки, детка моя, это такой «ребенок», который из всего выкрутится! Инстинкт самосохранения у нее развит посильнее, чем у хамелеона!»

— И вы выбросили эту историю из головы?

— Да.

— Но вы должны были о ней вспомнить, когда читали в газете о деле Бетти Кейн?

— Нет! Я, во-первых, не знала ее имени. Барни называл ее Лиз. А во-вторых, я просто подумать не могла, что пятнадцатилетняя девочка, которую похитили, и создание в кружевах, валявшееся на моей постели, — одно и то же лицо.

— Если б вы это знали, сообщили бы об этом полиции?

— Обязательно!

— Вас бы не удержало соображение о том, что избили ее вы?

— Ничуть! Была бы возможность, я бы еще раз ее избила!

— Скажите, вы не намерены разводиться с вашим мужем?

— Нет, конечно! Мне с ним не скучно, и он хороший добытчик! Чего еще можно требовать от мужа?

— Вот уж этого я не знаю, — пробормотал Кевин. Затем нормальным своим голосом спросил, утверждает ли она, что девушка, дававшая здесь показания, и та, о которой шла речь, — одно и то же лицо? Затем поблагодарил ее и сел.

Майлс Эллисон отказался от перекрестного допроса. Кевин хотел было вызвать следующего свидетеля, но его опередил староста присяжных. Он сказал судье, что, по мнению присяжных, свидетелей было достаточно.

— Кого вы хотели вызвать, мистер Макдэрмот? — спросил судья.

— Владельца копенгагенского отеля, милорд.

Судья вопросительно повернулся к старосте. Присяжные посовещались, затем староста сказал:

— Нет, милорд, мы не считаем это нужным и оставляем на усмотрение вашей милости.

— Если вы считаете, что можете прийти к правильному выводу на основании уже услышанного здесь, пусть так и будет. Желаете ли вы прослушать выступление защитника?

— Нет, милорд, благодарю вас. Мы уже вынесли вердикт.

— В этом случае, полагаю, и мне нет смысла подводить итоги. Это было бы излишним. Желаете вы удалиться?

— Нет, милорд. Мы вынесли решение единогласно.

Глава двадцать третья

— Лучше подождем, пока толпа поредеет, — сказал Роберт. — И тогда нас выпустят через черный ход,

Его удивляло, что у Марион такой серьезный, такой нерадостный вид. Будто она еще не отошла… Неужели напряжение было столь велико?

— Эта женщина, — произнесла Марион, как бы почувствовав мысли Роберта, — эта несчастная женщина! Нет, ни о чем другом я и думать не могу!

— О ком вы? — не сразу сообразил Роберт.

— О матери этой девочки! Можно ли вообразить что-нибудь более страшное? Конечно, потерять крышу над головой тоже достаточно скверно… Ах да, Роберт, дорогой, мы уже все знаем!

Она протянула ему номер «Ларборо Таймс». На первой странице — крупный заголовок: «Дом Фрэнчайз, ставший знаменитым из-за дела о похищении, вчера ночью сгорел дотла».

— Вчера это показалось бы мне настоящей трагедией. Но сегодня по сравнению с голгофой этой женщины все представляется мне мелким. Человек, с которым вы долгие годы жили рядом, которого любили, — этот человек, оказывается, не только не существует, но и вообще никогда не существовал. Это ли не ужас?! Вы внезапно узнаете, что человек, которого вы любили, не только не любит вас, но ему вообще на вас наплевать. Как ей жить теперь?

— Да, — отозвался Кевин. — Я не мог смотреть на нее. Просто неловко было видеть, как она мучается.

— Но у нее прелестный сын, — сказала миссис Шарп. — Надеюсь, что он будет ей утешением и поддержкой.

— Неужели ты не видишь, что у нее теперь и сына нет? Что у нее ничего теперь нет! Ведь она думала, что есть Бетти. Она любила ее, была в ней уверена точно так же, как в своем родном сыне. А сейчас основа ее жизни рухнула. Если внешность может быть так обманчива, как ей после этого относиться к людям? Ах, нет. Ничего у нее не осталось. Одно только отчаяние.

Кевин сунул руку под локоть Марион:

— У вас было достаточно своих бед в последнее время, чтобы взваливать на себя чужие. Идемте, сейчас нас пропустят, полагаю… Скажите, приятно вам видеть, как полиция выводит клятвопреступниц?

— Нет. Я ни о чем не могу сейчас думать, лишь о крестной муке этой женщины…

А, значит, и она называла про себя эту муку «крестной»…

Кевин не обратил внимания на эти слова.

— Завтра все газеты Англии расскажут о суде. Вы будете отомщены наконец, и это будет настоящее отмщение!

— По-видимому, нам придется взять номер в гостинице, — сказала старая миссис Шарп. — У нас хоть что-то осталось из имущества?

— Кое-что, — ответил Роберт и сообщил, что именно удалось спасти из горящего дома. Затем рассказал о предложении Стэнли.

И вот после суда Марион и ее мать вернулись не к себе домой, а в дом квартирной хозяйки Стэнли. Их там ждал огромный букет садовых цветов и ласковая записка от тети Лин.

— Марион, не хотите ли вы завтра поиграть со мной в гольф? — спросил Роберт. — Мы с вами так долго не дышали воздухом.

Назавтра он заехал за ней.

— Здорово нам здесь живется! — весело сообщила Марион, увидев Роберта. — Повернешь кран — и идет горячая вода.

— А к тому же очень поучительно, — добавила старая миссис Шарп.

— Поучительно?

— Слышишь каждое слово, произнесенное за стеной.

— А, перестань, мама, не каждое!

— Ну, каждое третье слово, — уступила миссис Шарп.

По дороге в машине Роберт решил, что сегодня же будет просить Марион стать его женой. Он решил это сделать во время чая в клубе после игры, но неожиданно для себя, на гольфовом поле, сказал:

— Марион, я хочу на вас жениться.

— В самом деле, Роберт?

— Вы согласны, да?

— Нет, Роберт, милый, не согласна.

— Но, Марион! Почему? Почему нет?

— Причин у меня много, но каждая из них хороша! Ну, к примеру, если человек до сорока лет не женился, значит, женитьба — это не то, к чему он в жизни стремился, а если в сорок лет вдруг он решается, значит, что-то свалилось на него вроде гриппа или приступа радикулита. Мне бы не хотелось быть чем-то, что внезапно свалилось на вас!

— Но… Но это…

— И боюсь, что я не буду таким уж приобретением для фирмы «Блэр, Хэйвард и Беннет». Ведь хотя…

— Я же не прошу вас выходить замуж за фирму.

— …Хотя доказано, что я не била Бетти Кейн, все равно я навсегда останусь «той женщиной из дела Кейн» — согласитесь, не слишком удачная жена для старшего партнера уважаемой фирмы. Это не принесет вам пользы, уверяю вас, Роберт!

— Бога ради, перестаньте, Марион!

— Ну, а кроме того, у вас есть тетя Лин, у меня — мама. С ними как нам быть? Я не только люблю свою мать, она мне нравится. Я ею восхищаюсь, мне с ней хорошо. Вы же привыкли быть балованным племянником тети Лин. Да-да, не спорьте, вы избалованы, вам будет не. хватать тех забот, к которым вы привыкли и которыми я вас окружить не смогу, потому что ничего этого не умею, а умела бы — все равно бы не стала! — и тут она весело улыбнулась Роберту.

— Но именно потому, что вы не собираетесь надо мной трястись и меня баловать, именно поэтому я хочу жениться на вас. У вас зрелый, трезвый ум…

— С человеком, у которого трезвый ум, очень приятно повидаться раз в неделю, но, проведя столько лет около тети Лин, вы скоро убедитесь, что вам будет не хватать вкусной еды и некритического к себе отношения.

— Вы забыли упомянуть об одной немаловажной детали… Любите вы меня хоть немного?

— Да. Даже много. Больше, чем я когда-нибудь кого-нибудь любила. Частично поэтому я и не хочу выходить за вас замуж. Ну, а остальное касается только меня…

— Вас?

— Да. Я не из того теста, из которого лепят хороших жен. Я не умею забывать себя ради другого, не умею применяться к требованиям и капризам другого. Мама и я — мы прекрасно уживаемся, потому что не предъявляем друг к другу никаких требований. Мы не трясемся друг над другом. Нет, Роберт, тысячи женщин только и ждут того, чтобы им дали возможность о ком-то заботиться, за кем-то ухаживать. Зачем же выбирать меня?

— А затем, что вы одна из тысяч, и потому что я вас люблю. И, Марион… Ваша матушка не будет жить вечно…

— Зная ее, как знаю ее я, думаю, что она меня еще переживет!

— Что же вы собираетесь делать?

— В случае, если я не выйду за вас замуж?

Он скрипнул зубами. Н-да, постоянно иметь рядом человека с этим насмешливым умом не так-то легко!

— Я спрашиваю: теперь, когда у вас нет дома, что вы собираетесь делать?

Она ответила не сразу, будто говорить ей было трудно, повернулась к нему спиной, укладывая клюшки в сумку.

— Мы едем в Канаду, — наконец выдавила она.

— Что?

Она все еще не поворачивалась к нему лицом.

— У меня там двоюродный брат, сын единственной сестры матери. Он профессор в университете. Недавно он написал, предлагая нам приехать и поселиться с ним, но в то время нам было хорошо в доме Фрэнчайз. И мы отказались. А теперь решили ехать.

— Ну что ж…

— Роберт, не смотрите так грустно. Вы сами не понимаете, от чего избавились, дорогой мой!

Через три дня, продав остатки мебели в комиссионный магазин, а свою старую машину в гараж Стэнли, мать и дочь Шарп уезжали из Милфорда. Роберт отвез их на вокзал и долго следил взглядом за уносившим их навсегда лондонским поездом. Затем, по дороге домой, думал о том, что теперь, когда нет надежды хоть раз в день видеть тонкое, смуглое лицо Марион, жизнь в Милфорде станет невыносима.

Однако ж эту жизнь он стал выносить легче, чем предполагал. Вновь начал играть в гольф, и хотя всегда мысленно называл мяч «куском гуттаперчи», однако своей прежней формы не потерял. Он обрадовал мистера Хэзелтайна своим вновь проснувшимся интересом к будничным делам фирмы и предложил Невилу вместе заняться сортировкой папок архива, сложенных на чердаке… А три недели спустя, когда из Лондона пришло прощальное письмо Марион, Роберт уже вполне уютно чувствовал себя в привычно теплых объятиях Милфорда… Марион писала:

«Дорогой Роберт! Это лишь прощальная записка, чтобы сообщить вам о том, как часто мы обе вас вспоминаем… Послезавтра мы летим в Монреаль утренним самолетом. Сейчас, накануне прощания с Англией, мы обе поняли, что в нашей памяти сохранились лишь добрые, лишь хорошие минуты, а все дурное уходит, расплывается. Быть может, это всего лишь преждевременная ностальгия… Не знаю. Знаю лишь, что вспоминать вас — всегда будет счастьем. И Стэнли. И Билла. И Англию.

С любовью и благодарностью к Вам от нас обеих, Марион».

Он положил письмо на свой стол красного дерева. На письмо падал луч предвечернего солнца. Завтра в это время Марион уже не будет в Англии. Тяжело, но что тут поделаешь?

А затем одна за другой случились три вещи подряд.

Явился мистер Хэзелтайн сообщить, что миссис Ломаке вновь желает изменить свое завещание и просит Роберта приехать немедленно.

Позвонила тетя Лин и попросила по дороге домой зайти в магазин и купить рыбы.

А миссис Тафф принесла на подносе чай.

С минуту он сидел неподвижно, уставясь на два диетических печенья на тарелочке. Затем мягким, но решительным движением отодвинул поднос в сторону и поднял телефонную трубку.

Глава двадцать четвертая

Летний дождь с унылым постоянством поливал поле аэродрома. Время от времени ветер подхватывал струи дождя, направляя их на здание аэровокзала. Над дорожкой к самолету, отправляющемуся в Монреаль, был навес, и пассажиры шли, наклонив головы, борясь с непогодой. Роберт, двигавшийся в хвосте этой процессии, видел издали плоскую черную шляпку миссис Шарп и выбивавшиеся из-под шляпки седые пряди волос.

Когда Роберт вошел в самолет, они уже сидели на местах, и миссис Шарп рылась в своей сумочке. Он шел между рядами кресел, и его увидела Марион. Лицо ее осветилось радостным удивлением:

— Роберт! Какими судьбами?

— Лечу этим же самолетом.

— Летите? Вы?

— По-моему, это никому не запрещено.

— Конечно. Но вы… Вы летите в Канаду?

— Именно.

— Зачем?

— Навестить мою сестру, — с притворной суровостью отозвался Роберт. — И, между прочим, это куда лучший предлог, чем кузен, преподающий в университете.

Она засмеялась тихо и многозначительно.

— Ах, Роберт, дорогой мой! Если б вы только знали, какой вы противный, когда пытаетесь напускать на себя этот холодный и светский вид!

Джозефин Тэй

ДИТЯ ВРЕМЕНИ

ИСТИНА — ДИТЯ ВРЕМЕНИ.

Старинная пословица

1

Грант лежал на высокой белой койке и с отвращением глядел на потолок. Он изучил каждую мельчайшую трещинку на его поверхности. Порой сетка трещин представлялась Гранту географической картой, и он исследовал неведомые реки, острова и континенты; иногда обнаруживал на потолке контуры человеческих лиц, птиц и рыб. Других занятий у него не было, и он всем сердцем возненавидел потолок.

Однажды он попросил Лилипутку отодвинуть его кровать хоть чуть-чуть в сторону, чтобы можно было поизучать новую часть потолка, но такая перестановка нарушила бы симметрию палаты, а в больницах симметрия стоит по важности сразу же после стерильности. Любое нарушение симметрии считается просто непристойным. Почему Грант ничего не читает, как-то спросила его, Лилипутка. Почему не читает те новые романы в дорогих изданиях, которые приносят его друзья?

— В нашем мире рождается великое множество людей, которые пишут великое множество книг. Миллионы слов печатаются в типографиях каждую минуту… Страшно подумать…

— Похоже, у вас просто запор, — высказала свое авторитетное мнение Лилипутка.

Лилипуткой Грант прозвал медсестру Ингхэм, хотя в действительности она была ростом в пять футов два дюйма и весьма миловидна. Грант называл ее Лилипуткой, пытаясь хоть немного компенсировать свою полную зависимость от девушки. Именно Ингхэм решала, что ему дозволено, а что — нет, а профессиональная легкость, с какой девушка обращалась с его крупным телом — ростом Грант вымахал за шесть футов — и вовсе унижала его. Тяжести, казалось, не имели значения для Лилипутки. Она дежурила поочередно с Амазонкой, богиней с руками, гладкими, как буковые веточки. Амазонкой Грант окрестил сестру Дэррол, которая была родом из Глостершира и каждую весну мучилась от тоски по дому. Лилипутка происходила из Литэм Сен-Энна и не испытывала к родным местам сентиментального влечения. У Амазонки были большие мягкие ладони и крупные коровьи глаза, которые, казалось, выражали постоянную жалость к подопечному, но малейшая физическая нагрузка заставляла ее дышать, как пылесос. Она обращалась с телом Гранта, как с неподъемной колодой, что казалось ему еще унизительней, чем демонстративная легкость, с которой его вертела Лилипутка.

Грант был прикован к постели и находился во власти Лилипутки и Амазонки после того, как свалился на улице в открытый люк. Большего унижения и не представишь — рядом с ним пыхтение Амазонки и бесцеремонность Лилипутки. Провалиться в люк было пределом абсурдности, событием глупым, нелепым и смешным. За миг до своего злосчастного исчезновения с поверхности земли Грант преследовал некоего Бенни Сколла, и то, что за первым же углом Бенни угодил в медвежьи объятия сержанта Уильямса, едва ли утешало Гранта в теперешнем нестерпимом положении. Бенни перешел на полное государственное обеспечение сроком на три года, который, вероятно, будет сокращен за примерное поведение. Иное дело Грант — в больнице за примерное поведение срок не сокращают.

Грант перестал глазеть на потолок и перевел взор на стопку книг в ярких обложках на тумбочке, к которым так старалась привлечь его внимание Лилипутка. Верхняя книга, с хорошенькой картинкой, изображающей Ла-Валлетту в неправдоподобно розовых тонах, содержала очередное описание Лавинией Фитч страданий очередной безупречной героини. Судя по рисунку мальтийской гавани, очередная Валерия, Анджела, Цецилия или Дениза была женой военного моряка. Грант раскрыл книгу ровно на столько, чтобы прочитать теплое послание от самой Лавинии внутри, на форзаце.

В «Поте и борозде» Сайлас Уикли на семистах страницах старательно изображал прозу деревенской жизни. Судя по первому абзацу, в этом романе по сравнению с предыдущим творением того же автора ничего существенно не изменилось: мать лежит в родах (одиннадцатых по счету) на втором этаже, отец лежит (после девятой кружки) внизу, старшая дочь лежит с любовником на сеновале, старший сын лжет налоговому инспектору в коровнике, все прочие забились по углам; крыша протекает, а от навозной кучи подымается пар. Сайлас Уикли никогда не забывал о навозе.

Следующим в стопке после шедевра Уикли был элегантный томик, разукрашенный барочными виньетками и завитушками и озаглавленный «Бубенцы на ее ногах», в котором Руперт Руж игриво острил на тему о пороке. Первые три страницы в любой книге Руперта казались читателю весьма смешными; к концу третьей страницы можно было заметить, что Руж научился у своего игривого (но отнюдь не порочного) коллеги Джорджа Бернарда Шоу тому, что простейший путь к остроумию лежит в дешевом и удобном методе — игре на парадоксах, после чего все остроты можно было предугадать на три предложения вперед.

Обложка со снопом пламени, вылетевшим из револьверного дула, скрывала последний опус Оскара Окли. Гангстеры, блондинки, шикарные бары, фантастические погони. Макулатура в чистом виде.

В «Деле о пропавшем консервном ноже» Джона Джеймса Марка Грант насчитал три юридических ошибки на первых двух страницах, что, по крайней мере, позволило ему провести пять приятных минут в сочинении воображаемого письма автору.

Что именно скрывает на своих страницах худосочная синяя брошюра внизу стопки, Грант вспомнить не мог. Должно быть, что-то наставительное, подумал он. О мухах цеце, здоровом питании, сексуальных отношениях, или еще о чем-то в том же духе. Любая из книг была полностью предсказуема.

Неужели никто больше в этом мире не хочет менять раз и навсегда заведенную пластинку? Неужели теперь каждый писатель втиснут в свою единственную узкую рамку? Литераторы пишут только то, что ждет от них публика. А публика говорит о «новом Сайласе Уикли» или «новой Лавинии Фитч» точно так же, как о «новом галстуке» или «новой прическе». Такие читатели никогда не скажут «новая книга такого-то», какой бы она ни была; их интересует не сама книга, а лишь факт ее новизны — на что она будет похожа, они знают заранее.

Хорошо бы, подумал Грант, отворачиваясь с отвращением от пестрой стопки, остановить все типографские машины сроком на поколение, объявить мораторий на выпуск новых книг. Вот бы какой-нибудь гениальный самоучка изобрел такой луч… Тогда больным, неподвижно лежащим на спине, не присылали бы пачки идиотской писанины, и самоуверенные девицы не требовали бы их чтения.

Грант услышал, как дверь в палату открылась, но не пошевелился, чтобы взглянуть на вошедшего… Он отвернулся лицом к стене в буквальном и переносном смысле.

Шаги приблизились к постели, и Грант закрыл глаза, чтобы не вступать в разговор. Сейчас ему не нужны были ни глостерширское сочувствие, ни ланкаширская деловитость. В следующий момент он почувствовал аромат легкого очарования, разбавленного вызывающим ностальгию запахом далеких полей. Грант задержал дыхание. Лилипутка пахла лавандовой пудрой, а Амазонка — мылом и йодоформом. Сейчас его ноздри приятно щекотал дорогой запах Ланкло № 5. Только одна из его знакомых пользовалась этими духами. Марта Хэллард.

Грант приоткрыл один глаз и украдкой взглянул на посетительницу. Она, видно, только что наклонялась над постелью, чтобы проверить, спит ли он, а теперь с некоторой нерешительностью — если это понятие вообще можно было применять по отношению к Марте — рассматривала стопку книг на тумбочке. В руках у нее были еще две новые книги и букет белой сирени. Интересно, принесла ли Марта сирень потому, что считала ее наиболее подходящей зимой (в театральной уборной Марты Хэллард белая сирень не исчезала с декабря по март), или же потому, что цветы гармонировали с бело-черным стилем ее одежды? На Марте была новая шляпка и жемчужное ожерелье; в свое время Гранту пришлось приложить немало усилий, чтобы вернуть Марте похищенное украшение.

— Я тебя разбудила, Алан?

— Нет, я не спал.

— Видно, я зря старалась, — вздохнула Марта, кладя принесенные книги рядом с их нетронутыми собратьями. — Надеюсь, эти тебе больше понравятся. Неужели тебя даже Лавиния не тронула?

— Я не могу читать.

— Сильные боли?

— Хуже. К счастью — не в ноге и не в спине.

— Что же тогда?

— Моя кузина Лаура называет это «зудом от скуки».

— Бедняга Алан… и как права твоя кузина… — Марта извлекла букетик нарциссов из стеклянной вазы, которая была слишком велика для них, театральным жестом бросила цветы в раковину и принялась вставлять в вазу сирень. — Обычно считают, что от скуки люди только зевают, но на самом деле от нее все как-то зудит.

— Как-то! Такое чувство, будто тебя высекли крапивой.

— Почему бы тебе не заняться чем-нибудь полезным? И настроение бы поднялось. Можешь изучать какую-нибудь философию — индийскую, например, — или что-нибудь в этом роде… Хотя, абстрактные измышления, возможно, не лучшая пища для твоего практического ума.

— Я думал заняться алгеброй, в школе не обращал на нее особого внимания, но я перерешал столько геометрических задач на этом проклятом потолке, что вся математика мне опротивела…

— А как насчет кроссвордов? Если хочешь, я принесу тебе сборник.

— Боже упаси…

— Кроссворды можно составлять самому. Говорят, это даже интереснее.

— Возможно. Но словарь весит несколько фунтов, кроме того, я ненавижу пользоваться справочниками.

— Я забыла, ты в шахматы играешь? Можно решать шахматные задачи: белые начинают и дают мат в три хода, и так далее…

— Шахматы интересуют меня только с декоративной стороны.

— Декоративной?

— Очень изящные фигуры: кони, пешки и все остальное. Весьма элегантно.

— Какая прелесть! Могу принести тебе шахматы… Ладно, ладно, никаких шахмат… Не хочешь ли заняться каким-либо расследованием? Тоже своего рода математика — отыскивать ответы на нерешенные вопросы.

— Ты имеешь в виду преступления? Я все свои уголовные дела знаю наизусть. С ними ничего сделать нельзя — во всяком случае, пока я тут валяюсь.

— Нет, я вовсе не имела в виду твою работу в Скотленд Ярде. Я хотела предложить кое-что более, — как бы сказать… — более классическое. Что-нибудь из тех тайн, что веками мучили умы…

— Например?

— Ну, скажем, «письма из ларца».

— Только не Мария Стюарт!

— Почему бы нет? — спросила Марта, которая, как все актрисы, видела шотландскую королеву сквозь дымку белой вуали.

— Меня может заинтересовать дурная женщина, но глупая — никогда.

— Глупая? — воскликнула Марта хорошо отрепетированным низким голосом Электры.

— Очень даже.

— Алан, как ты можешь!..

— Если бы она носила другой головной убор, а не корону, никто бы о ней и не вспоминал. Только из-за короны на нее и зарились.

— Ты считаешь, что в летней шляпке она не любила бы столь же страстно?

— Она никого никогда не любила, в шляпке или без.

На лице у Марты отразилось такое возмущение, какое ей только могли позволить вся жизнь, проведенная в театре, и час, затраченный на косметику,

— Почему ты так думаешь?

— Мария Стюарт была шести футов ростом, а почти все чересчур крупные женщины холодны в любви. Спроси любого врача.

Сказав это, Грант тут же подумал: почему раньше, за все годы их знакомства, с тех пор, как Марта впервые использовала его в качестве запасного спутника, ему не приходило в голову, что спокойное отношение актрисы к мужчинам связано с ее высоким ростом. Но Марта не провела параллелей — она продолжала думать о своем кумире.

— По крайней мере она была мученицей. Этого ты не можешь отрицать.

— За что же она приняла муки?

— За свою веру.

— Если ее что и мучило, так только ревматизм. Она вышла замуж за Дарнлея без благословения папы римского, а за Босуэла — вообще по протестантскому обряду.

— Теперь ты еще скажешь, что она и узницей никогда не была?

— Беда в том, что ты представляешь ее вечно заключенной в камеру в башне замка, с решетками на окнах и единственным старым верным слугой, с которым она вместе молилась. В действительности же у Марии Стюарт было шестьдесят человек собственной челяди. Она горько жаловалась, когда их число урезали до каких-то трех десятков, и чуть не лопнула от злости, когда ей оставили только пару секретарей, несколько служанок, вышивальщицу и одного или двух поваров. Кстати, Елизавете приходилось за все расплачиваться из собственного кошелька. Двадцать лет она исправно платила, и все эти двадцать лет Мария Стюарт торговала шотландской короной, предлагала ее любому бунтовщику, согласному посадить ее на потерянный трон, то есть на трон Елизаветы.

Грант взглянул на Марту и увидел, как та улыбается.

— Ну как, проходит? — спросила она.

— Что проходит?

— Твой зуд.

Грант рассмеялся.

— Да. Целую минуту я чувствовал себя отлично. По крайней мере одно доброе дело за Марией Стюарт записать можно!

— Откуда ты так много знаешь о ней?

— В школе я писал о ней сочинение.

— Похоже, она тебе не слишком понравилась.

— Мне не понравилось то, что я узнал о ней.

— Значит, ты не понимаешь трагедии Марии Стюарт.

— Нет, почему же… Но ее настоящая трагедия была вовсе не в том, в чем все считают. Трагедия Марии Стюарт в том, что она родилась королевой с манерами деревенской домохозяйки. Насолить миссис Тюдор с соседней улицы — дело безвредное и даже занимательное; в худшем случае — посудачат немного, перемоют косточки и дело с концом. Но такая же стычка между венценосными особами ведет к катастрофе. Если ты готова поставить на карту страну с десятимиллионным населением, чтобы досадить коронованной сопернице, тебя ждет бесславный конец. — Грант помолчал. — Мария Стюарт пользовалась бы огромным успехом в качестве директрисы школы для девочек.

— Ты чудовище!

— И все-таки я прав. Учительницы любили бы ее, а воспитанницы — просто обожали. Именно это я и имел в виду, говоря о ее трагедии.

— Что ж, «письма из ларца» отменяются. Что еще есть в истории? Железная Маска?

— Я не помню точно, кто это был, но меня не может заинтересовать субъект, который от застенчивости прятал лицо за какой-то жестянкой. Меня вообще никто не может заинтересовать, если я не вижу его лица.

— Верно, я и забыла твою страсть к лицам. У всех Борджиа были поразительные лица; это семейство обеспечит тебе две-три загадки, если им заняться. Есть еще Перкин Уорбек,[17] конечно. Самозванцы всегда интересны. В самом деле ли он тот, за кого себя выдавал, или нет? Чудесная игра… И бесконечная. Как маятник. Или, скорее — кукла-неваляшка. Кажется, ты уже победил, прижал ее к полу, а она снова подымается как ни в чем не бывало.

Дверь открылась, и в проеме показалась простодушная физиономия миссис Тинкер. На голове служанки Гранта была нахлобучена неизменная шляпка, которую та носила с тех пор, как стала у него работать. Грант уже не мог представить себе Тинкер в другой шляпке, хотя знал, что у нее есть еще одна, которая надевалась исключительно с неким платьем, именовавшимся «мое синенькое» и которое миссис Тинкер носила лишь по особым случаям. Это платье использовалось в качестве мерила любого события. («Ну, как вам там понравилось, Тинк?» — «Не стоило того, чтобы надевать мое синенькое».) Она облачалась в это платье на свадьбу принцессы Елизаветы и на другие церемонии, связанные с королевской семьей, и один раз даже попала в киножурнал, две незабываемые секунды, когда герцогиня Кентская разрезала ленточку на открытии какой-то выставки.

— Мне сказали, что у вас гости, — начала миссис Тинкер, — и я совсем уж решила уходить, да слышу, голос вроде знакомый, я и говорю себе: «Да это же мисс Хэллард» — и зашла.

В руках у миссис Тинкер была груда пакетов и букетик анемонов. Она запросто поздоровалась с Мартой (в свое время она служила театральным костюмером и поэтому не проявляла чрезмерного преклонения перед богинями сцены) и с подозрением оглядела ветки сирени. Марта не заметила этого взгляда, но увидела анемоны и насторожилась.

Когда Лилипутка принесла еще две стеклянные вазы, Грант отметил про себя, что они подходили для белой сирени, но никак не для анемонов. Лилипутка явно старалась угодить Марте; быть может, надеялась даже завязать разговор. Но Марта никогда не обращала на женщин внимания, если это не сулило немедленной выгоды; ее терпимость по отношению к миссис Тинкер была напускной, отработанным условным рефлексом. Не дождавшейся слов благодарности Лилипутке ничего не оставалось делать, как покорно собрать выброшенные в раковину нарциссы и поставить их в новую вазу. От столь невероятного зрелища — покорной Лилипутки — Грант пришел в неописуемый восторг; и много дней спустя он с наслаждением вспоминал эту сцену.

— Ну, вот, — сказала Марта, закончив возиться с сиренью и ставя цветы перед Грантом, — теперь мне пора идти. Миссис Тинкер останется скармливать тебе снедь из всех этих пакетов. Дорогая, вы случайно не принесли ваши чудесные пышки?

Миссис Тинкер засияла:

— Хотите? Свежие, прямо из духовки!

— Конечно, потом я горько пожалею о том, что натворила — булочки жутко портят фигуру, — но все-таки прихвачу с собой парочку к чаю.

Со словами: «Мне нравятся подрумяненные с краев» — она выбрала две пышки, спрятала их в сумочку и начала прощаться:

— Не скучай, Алан. Я загляну через два дня и покажу тебе, как вязать носки. Говорят, ничто так не успокаивает, как вязание, верно, сестра?

— Да, да, именно так, — с готовностью ответила Лилипутка. — Многие из наших больных начинают вязать. Они находят, что со спицами в руках гораздо легче коротать время.

Марта послала с порога воздушный поцелуй и вышла. Лилипутка, преисполнившаяся уважением, последовала за ней.

— Ну и вертихвостка, — пробурчала миссис Тинкер, колдуя над пакетами. Грант сделал вид, что не понял, кого она имеет в виду.

2

Через два дня, когда Марта снова появилась в больнице, то принесла отнюдь не спицы и шерсть. Она стремительно влетела в палату, запыхавшаяся и очаровательная, в меховой шляпке, небрежно сдвинутой набок, на что, как знал Грант, ушло не менее нескольких минут упражнений перед зеркалом.

— Я только на минутку, милый. Спешу в театр, сегодня у нас дневной спектакль. Боже мой, какие кретины! И еще эта ужасная пьеса, где слова превращаются в полную бессмыслицу… Когда только ее снимут с репертуара! Похоже, она будет идти лет десять, как эти нью-йоркские спектакли. Просто оторопь берет. Ее невозможно играть! Джеффри вчера вечером вообще забыл свою роль в середине второго акта. Он стоял с выпученными глазами, и я даже подумала, не удар ли у него. Потом Джеффри сказал, что не помнит ничего, что происходило между его первым выходом и тем мгновением, когда он очнулся и обнаружил, что играет середину акта.

— Провал памяти, хочешь сказать?

— Нет, не то… Просто действуешь, как автомат. Говоришь реплики, ходишь по сцене, а думаешь все время о чем-нибудь другом.

— Судя по рассказам, у актеров такое нередко случается.

— Не совсем так. Джонни Гэрсон может тихонько сообщить тебе, сколько туалетной бумаги осталось у него в уборной, в то время как для публики его сердце разрывается на части. Но это еще не значит отключиться на целых пол-акта. Ты понимаешь, Джеффри по ходу действия выгнал из дома сына, поссорился с любовницей и обвинил жену в связи со своим лучшим другом — и все это совершенно автоматически, не думая.

— А о чем же он думал?

— По его словам, о том, чтобы сдать свою квартиру и купить старинный дом в Ричмонде, который продают Латимеры. Джеффри вспомнил, что там нет ванной, и решил переделать под нее маленькую комнату наверху, которая оклеена китайскими обоями восемнадцатого века. Еще он подсчитывал, хватит ли у него денег сменить кровлю, и размышлял над вопросом о кухонной плите. Он как раз решил избавиться от кустарника у ворот, когда вдруг обнаружил, что стоит на сцене перед девятьюстами зрителями и что-то говорит. Неудивительно, что у Джеффри глаза на лоб полезли!.. Я вижу, ты все-таки одолел одну из моих книг — если, конечно, смятая обложка может служить доказательством…

— Да. Книга про горы оказалась просто Божьим даром… Я часами лежал и разглядывал фотографии.

— Тогда вот тебе еще картинки.

Марта вытряхнула из большого конверта на грудь Гранту пачку фотографий.

— Что это?

— Лица, — радостно заявила актриса, — десятки лиц, и все для тебя. Мужчины, женщины, дети. Всех сортов, видов и размеров.

Грант наугад взял одну из карточек и всмотрелся в нее. Переснятая гравюра XV века. Женский портрет.

— Кто это?

— Лукреция Борджиа. Разве не душка?

— Возможно. Ты думаешь, с ней связана какая-нибудь загадка?

— Конечно. Никто так и не выяснил, была ли она сообщницей своего брата или же просто инструментом в его руках.

Грант отложил Лукрецию и взял другую фотографию, оказавшуюся портретом юноши в костюме конца XVIII века. Снизу расплывчатыми буквами было напечатано: «Людовик XVII».

— Самая подходящая для тебя тайна. Дофин. Удалось ли ему бежать, или он так и умер в заточении?

— Где ты их достала?

— Я выманила Джеймса из его норы в музее и заставила сходить со мной в магазин гравюр. Джеймс в таких вещах разбирается, а в музее, я уверена, у него нет никаких спешных дел.

Марта, как водится, не сомневалась, что солидный искусствовед вроде Джеймса в любую минуту готов бросить свою работу в музее Виктории и Альберта и таскаться по магазинам ради ее удовольствия.

Грант взял портрет елизаветинских времен. Мужчина в бархате и жемчугах. На обороте стояло: «Граф Лестер».

— Так вот он каков, фаворит Елизаветы? Впервые вижу его портрет.

Марта взглянула на мужественное, полнеющее лицо.

— Знаешь, мне сейчас пришло в голову, что одна из главных трагедий в истории заключается в том, что художники берутся за портреты человека лишь тогда, когда его лучшие годы уже позади. Раньше граф Лестер считался, наверное, видным мужчиной. А Генрих VIII в молодости, говорят, был просто ослепителен, а как мы представляем его теперь? С лицом как у карточного короля. Хорошо хоть, что мы знаем, как выглядел Теннисон до того, как отрастил свою жуткую бороду. Ну ладно, мне надо бежать, я и так опаздываю. Я обедала в ресторане у Блейга, а там оказалось столько знакомых, что я задержалась дольше намеченного.

— Надеюсь, ты произвела должное впечатление на того, кто тебя угощал, — сказал Грант, взглянув на новую шляпку актрисы.

— Конечно. В шляпках она разбирается. С первого же взгляда поняла, что это от Жака Ту.

— Она?! — удивился Грант.

— Да. Мадлен Марч. И угощала ее я. Не изображай такого удивления, это невежливо. Если хочешь знать, я надеюсь, что она напишет для меня пьесу о леди Блессингтон. К сожалению, в зале была такая суматоха, что нам не удалось серьезно поговорить. Правда, угостила я ее на славу. Кстати, Тони Биттмейстер закатил там настоящий пир на семерых. Шампанское рекой лилось. Как, по-твоему, откуда у него деньги?

— Ясно, откуда, только доказательств пока нет, — сказал Грант.

Они рассмеялись, распрощались, и Марта отправилась по своим делам.

Оставшись наедине, Грант снова задумался о графе Лестере. Какая же тайна связана с ним?… Ах, да! Конечно же, Эми Робсарт. Особа эта, однако, Гранта не интересовала. Ему было совершенно безразлично, как и почему она упала с лестницы и разбилась насмерть.

Но созерцание остальных фотографий доставило ему несколько счастливых часов. Грант начал испытывать интерес к человеческим лицам задолго до своего поступления в полицию, а годы службы в Скотленд-Ярде показали, что такое хобби полезно и в профессиональном отношении. Как-то раз, в самом начале службы, он со своим начальником случайно оказался при опознании преступника. Они не имели никакого отношения к тому делу и зашли по какому-то другому поводу. Но задержались из чистого любопытства, наблюдая, как двое свидетелей, он и она, по очереди проходили вдоль шеренги ничем не примечательных мужчин, пытаясь опознать среди дюжины одного — преступника.

— Который из них, как ты думаешь? — шепотом спросил Гранта его шеф.

— Не знаю, — ответил Грант, — но попробую угадать.

— Кто же, по-твоему?

— Третий слева.

Начальник Гранта лишь скептически улыбнулся. Но после того, как свидетели, так никого и не опознав, вышли, а шеренга сбилась в оживленную кучку из одиннадцати людей, поправляющих воротнички и галстуки, прежде чем вернуться на улицу, откуда их пригласили блюстители закона, то единственный, оставшийся на месте, оказался как раз третьим слева. Он покорно ждал конвоя, который и отвел его назад в камеру.

— Вот это да! — воскликнул шеф. — Один шанс из двенадцати! Он сам выбрал вашего парня из всей компании, — пояснил он инспектору, проводившему опознание.

— Вы его знаете? — спросил инспектор у Гранта с некоторым удивлением. — По нашим сведениям, это его первый арест.

— Нет, нет, я его впервые вижу. Даже не знаю, по какому он делу проходит.

— Как же вы его засекли?

Грант помедлил с ответом, пытаясь проанализировать ход своих мыслей. Маловероятно, что на опознание повлияли логические построения. Скорее выбор был интуитивным, его логика скрывалась в подсознании. Немного поразмыслив, Грант выпалил:

— Из всей дюжины только у него одного не было морщин на лице.

Кругом захохотали. Впрочем, Грант уже успел собраться с мыслями и понял, как определяется его выбор.

— Звучит глупо, однако это так, — попытался объяснить он. — Среди взрослых людей такие гладкие, безмятежные лица бывают лишь у слабоумных.

— Фримэн не слабоумный, — возразил Гранту инспектор. — Напротив, он весьма смышленый тип, можете мне поверить.

— Я совсем не то имею в виду. Я хочу сказать, что главной отличительной чертой слабоумных людей является безответственность. Все двенадцать примерно одного возраста, за тридцать, но только у одного было безответственное лицо. Поэтому я сразу и выбрал его.

После этого случая по Скотленд-Ярду стала ходить шутка, что Грант «ловит их с первого взгляда», а заместитель начальника управления как-то полушутя заметил: «Только не утверждайте, инспектор, что вы верите в существование у преступников особого типа лица».

Заинтересованность Гранта в лицах постепенно расширялась и превратилась в сознательное изучение, с записями и сравнениями. Как и утверждал Грант, лица нельзя разделить на категории, но в каждом отдельном лице можно выделить характерные черты. На фотографиях, сделанных во время судебных заседаний, по одним лишь лицам можно определить, кто является судьей, а кто подсудимым. Судья всегда выглядит особо; в нем чувствуются прямота и беспристрастность. Судью, даже без парика, не спутать с подсудимым, у которого эти качества отсутствуют.

Джеймс, которого Марта вытащила из его «норы», постарался на славу, и изучение портретной галереи преступников и их жертв заняло у Гранта все время до тех пор, пока Лилипутка не принесла чай. Когда Грант начал складывать фотографии, чтобы убрать их в тумбочку, его рука натолкнулась на снимок, который раньше соскользнул у него с груди и остался незамеченным.

Это был портрет мужчины, одетого в бархатный берет и разрезной камзол конца XV века, с богато расшитым воротником. На вид лет тридцать пять — тридцать шесть, лицо худощавое и чисто выбритое. Художник изобразил мужчину в тот момент, когда он надевал кольцо на мизинец правой руки, но взгляд его был устремлен не на кольцо, а куда-то в сторону, в пространство.

Из всех просмотренных за день портретов этот отличался наибольшей оригинальностью. Казалось, художник пытался изобразить на холсте то, на что у него не хватило мастерства. Ему не удалось передать выражения глаз — наиболее индивидуальной части лица. Художник не смог оживить тонкие губы, и рот казался деревянным и безжизненным. Лучше всего удалось передать структуру лица: волевые скулы, впалые щеки, подбородок — слишком выдающийся, чтобы подчеркнуть силу характера.

Грант медлил перевернуть карточку и посмотреть на подпись, желая получше рассмотреть лицо незнакомца. Судья? Воин? Принц? Человек, привыкший к власти и сознающий свою ответственность. Беспокойный и совестливый; возможно, любит доводить все до совершенства. Человек, способный строить большие планы, но не забывающий и о мелочах. У таких бывают язвы желудка. В детстве много болел; у него было то непередаваемое выражение, которое на всю жизнь оставляют страдания, перенесенные в юные годы, — выражение не столь явное, как у калеки, но столь же заметное, если приглядеться. Художник понял это и передал на холсте. Легкая припухлость нижних век, как у ребенка после тяжелого сна; стариковское выражение молодого лица. Грант перевернул фотографию. На обороте стояло: «Ричард III. С портрета из собрания Национальной галереи. Неизвестный художник».

Ричард Третий…

Так вот чей это портрет. Ричард III. Горбун. Чудовище из рассказов для детей. Погубитель невинных младенцев. Синоним злодейства.

Грант перевернул карточку и еще раз взглянул на лицо. Быть может, художник увидел в тех глазах и пытался передать взгляд человека, чем-то преследуемого?

Грант долго вглядывался в лицо Ричарда III, в необычные глаза. Они были продолговатые, близко посаженные, под слегка нахмуренными в беспокойстве бровями. В первый миг могло показаться, что Ричард пристально всматривается во что-то, но, приглядевшись, Грант понял, что взгляд скорее отвлеченный, почти рассеянный.

Когда Лилипутка пришла за подносом, Грант все еще изучал портрет. Ничего подобного ему прежде видеть не приходилось. По сравнению с этим лицом Джоконда казалась обычным плакатом.

Взглянув на нетронутую чашку, Лилипутка привычным жестом прикоснулась к еле теплому чайнику и надулась. Неужели ей больше нечего делать, как приносить чай, на который больной не обращает внимания? Грант подсунул ей портрет.

Что она о нем думает? Будь этот человек ее больным, какой диагноз она бы поставила?

— Печень, — сухо бросила Лилипутка и унесла поднос, нарочито громко стуча каблуками.

Но у хирурга, зашедшего в палату после нее, было другое мнение. После минутного изучения фотографии он изрек:

— Полиомиелит.

— Детский паралич? — переспросил Грант и внезапно вспомнил, что у Ричарда III и впрямь была сухая рука.

— Кто это? — спросил врач.

— Ричард Третий.

— Вот как? Очень занятно.

— Вы знаете, у него была сухая рука.

— В самом деле? Я этого не помню. Я думал, он был горбун.

— Верно.

— Помню только, что он родился со всеми зубами и живьем ел лягушек. Что ж, как ни странно, мой диагноз оказался совершенно правильным.

— Да, меня даже оторопь берет. А как вы догадались?

— Честно говоря, я не могу этого точно объяснить. Наверное, по выражению его лица. Такие бывают у детей-инвалидов. Если он родился горбатым, то, возможно, именно этим, а не болезнью объясняется такое выражение. Я вижу, художник не изобразил горба.

— Да, придворным художникам приходилось быть весьма тактичными в подобных случаях. Только со времен Кромвеля их стали просить рисовать «бородавки и все прочее».

— По-моему, — промолвил хирург, задумчиво рассматривая шину на ноге Гранта, — Кромвель и положил начало тому снобизму наоборот, от которого мы страдаем до сих пор. «Я простой человек — и никакой ерунды». И никаких манер, изящества и благородства. — Он отвлеченно ущипнул большой палец на ноге Гранта. — В некоторых местах в Америке, как я слышал, политик может погубить свою карьеру, если на митинге станет выступать в пиджаке и при галстуке. Это считается чванством и высокомерием. А идеал — быть человеком из народа. Своим парнем. Выглядит совсем здоровым. — Последнее относилось к большому пальцу. Он снова сосредоточил свое внимание на портрете.

— Да, занятно вышло с полиомиелитом. Возможно, так оно и было на самом деле — отсюда и сухая рука. — Хирург не уходил и продолжал вглядываться в фотографию. — Да, очень интересно. Портрет убийцы. Он подходит по типу, как вы считаете?

— Типа убийцы не существует. Люди убивают по слишком различным причинам. Но ни по собственному опыту, ни по архивным делам я не могу вспомнить ни одного убийцу, похожего на него.

— Конечно, в своем классе он был вне конкуренции. И в средствах, очевидно, совершенно неразборчив.

— Да.

— Однажды я видел, как его играл Оливье. Само олицетворение зла. Он играл на грани гротеска, но не переступая ее.

— Когда я показывал вам портрет, — спросил Грант, — не сказав, кто на нем изображен, вам приходила в голову мысль о злодействе?

— Нет, — ответил хирург. — Я подумал о болезни.

— Странно, не правда ли? Я тоже ни разу не вспомнил о злодействе. Теперь же, когда я прочитал имя на обороте, у меня из головы не идут его преступления.

— Да, все это, конечно, совершенно субъективно. Ну что ж, я еще загляну в конце недели. Сейчас ничего не болит?

Когда врач ушел, Грант еще некоторое время озабоченно рассматривал портрет. Он был уязвлен тем, что принял одного из самых отпетых убийц в истории за судью, что допустил такой ляпсус и поместил предмет своего изучения в судейское кресло вместо скамьи подсудимых. И вдруг вспомнил, что портрет ему принесли как иллюстрацию к возможному расследованию.

Какая же загадка связана с Ричардом III?

И тут он вспомнил. Ричард убил двух мальчиков, своих племянников, но никто не знает как — они просто исчезли. Это случилось, если память ему не изменяет, когда Ричарда не было в Лондоне. Кажется, он послал кого-то, чтобы свершить это черное дело. Но тайна истинной участи детей так и осталась нераскрытой. Во времена Карла II в Тауэре обнаружили под какой-то лестницей два скелета. Их и посчитали останками юных принцев, хотя никаких доказательств не представили.

Просто удивительно, как мало исторических сведений оседает в голове даже после хорошего образования. Грант помнил о Ричарде III лишь то, что он был младшим братом Эдуарда IV; что Эдуард был красавцем-блондином шести футов росту и пользовался успехом у женщин, а Ричард был горбуном, который после смерти брата узурпировал трон у юного наследника и подстроил убийство самого наследника и его младшего брата, чтобы обезопасить себя на будущее. Еще Грант знал, что Ричард погиб в битве при Босворте, обещая отдать полцарства за коня, и что он был последним представителем своей династии. Последним Плантагенетом.

Каждый школьник переворачивал в учебнике последнюю страницу о Ричарде III с облегчением, потому что на этом кончалась война Алой и Белой розы, и можно было перейти к Тюдорам, куда более скучным, но зато легким для заучивания.

Когда Лилипутка пришла готовить Гранта ко сну, он спросил:

— У вас случайно нет учебника истории?

— Учебника истории? Нет. Зачем он мне? — Вопрос был чисто риторический, и Грант не стал ломать голову в поисках ответа. Его молчание, видимо, задело сестру, и она в конце концов изрекла:

— Если вам действительно нужен учебник, спросите у сестры Дэррол, когда она принесет ужин. У нее в общежитии все школьные учебники стоят на полке; думаю, найдется там и история.

Как это похоже на Амазонку — хранить свои школьные книги! Она все еще грустит по школе так же, как весной — по родному Глостерширу. Когда Амазонка ввалилась в палату, неся творожники и компот из ревеня, Грант посмотрел на нее почти благожелательно.

Да, у нее есть учебник истории, обрадовала его сестра Дэррол, даже, кажется, целых два. Она сохранила все учебники потому, что очень любила школу.

Грант чуть было не спросил, хранит ли она своих кукол, но вовремя сдержался.

— История мне и впрямь очень нравилась, — продолжала девушка. — Это был мой любимый предмет. Моим кумиром был Ричард Львиное Сердце.

— Несносный грубиян, — высказал свое мнение Грант.

— Ну что вы! — с обидой возразила Амазонка.

— Перевозбужденый холерик, — безжалостно продолжал Грант. — Носился туда-сюда по белу свету, как плохая шутиха. Вы скоро кончаете дежурить?

— Вот накормлю всех ужином.

— Не сможете сегодня принести мне учебник?

— Спать надо, а не книги читать.

— Все же лучше заняться историей, чем просто пялиться в потолок. Так принесете?

— Не знаю, право, стоит ли лишний раз тащиться в общежитие и обратно ради человека, который жесток к Львиному Сердцу.

— Ладно, — сменил тактику Грант, — я не из тех мучеников, которые готовы страдать за идею. Я считаю Ричарда Львиное Сердце образцом отваги и благородства, рыцарем без страха и упрека, величайшим полководцем и кавалером трех орденов «За боевые заслуги». Теперь я заслужил книгу?

— Похоже, вам и в самом деле не терпится заняться историей. Я занесу учебник, когда буду проходить мимо вечером. Все равно я иду сегодня в кино.

Прошел почти час, когда Амазонка появилась снова в пышной шубке из ламы. Верхний свет в палате был выключен, и она возникла в свете ночника подобно доброму духу.

— Я надеялась, что вы уже уснули, — сказала она. — Не стоит вам так поздно браться за чтение.

— Если меня что-нибудь и способно усыпить, так это учебник английской истории, — успокоил ее Грант. — Можете с чистой совестью держаться в кино за руки со своим кавалером.

— Я иду с сестрой Барроуз.

— Все равно можете держаться за руки.

— Нет на вас моего терпения, — ласково сказала девушка и растворилась в темноте.

Она принесла целых две книги.

Первой была так называемая «История в картинках», которая имела к настоящей истории такое же отношение, как переложение Библии для детей к действительному святому писанию. Канут[18] упрекает своих придворных за лесть, стоя на берегу моря перед наступающим приливом; Альфред[19] прячется от преследователей и печет пироги; Рали[20] расстилает свой плащ перед Елизаветой; умирающий Нельсон прощается с Харди на борту «Виктории» — все изложено крупным шрифтом абзацами в одно предложение. Каждый эпизод сопровождается иллюстрацией во всю страницу.

В том, что Амазонка так бережно хранила подобную детскую литературу, было нечто любопытно-трогательное. Грант посмотрел, была ли книга подписана. На форзаце стояло:

Элла Дэррол, IIIкласс,

Ньюбриджская средняя школа,

Ньюбридж,

Глостершир.

Англия,

Европа,

Земля.

Вселенная.

Вокруг были налеплены цветные переводные картинки.

Неужели все дети этим занимаются, подумал Грант. Делают подобные надписи и тратят время на переводные картинки? В свое время он сам поступал именно так. Яркие разноцветные картинки пробудили в нем воспоминания о детстве с такой силой, как ничто за долгие годы. Он давно забыл возбуждение и восторг, которые испытывал от переводных картинок, тот удивительный миг, когда вытягиваешь подложку и видишь, что все получается как надо. Во взрослом мире мало что способно доставить подобную радость. Разве что, возможно, удачный удар в гольфе или то мгновение, когда чувствуешь, как натягивается леска, и трепещешь в предвкушении, что клюнула крупная рыба.

Детская книжица так умилила Гранта, что он неспешно прочитал ее от корки до корки. Ведь в конце концов именно это и остается в голове у каждого взрослого после того, как из нее навечно улетучиваются всякие тонны и фунты и нескончаемая мешанина из распрей и сражений, соглашений и измен, заговоров и актов.

История про Ричарда III называлась «Принцы в Тауэре» и, видимо, не понравилась маленькой Элле, поскольку она аккуратно заштриховала все «о» в тексте. Двум золотоволосым мальчикам, играющим в падающем сквозь зарешеченное окошко солнечном луче, кто-то подрисовал очки, а на обратной стороне иллюстрации кто-то разыграл несколько партий в крестики-нолики. Да, принцы явно не пользовались успехом у маленькой Эллы.

И все же коротенький рассказ был достаточно захватывающим. В нем вполне хватало ужасов, чтобы восторженно замирало детское сердце. Невинные ребятишки; злодей-дядя. Непременные атрибуты классических историй.

Имелась и мораль — рассказ был написан с назидательными целями:

«Но королю не удалось извлечь пользы из своего злого дела. Английский народ был потрясен его хладнокровной жестокостью и решил, что больше не может иметь такого короля. Послали за дальним кузеном Ричарда Генрихом Тюдором, жившим во Франции, чтобы тот пришел и стал новым королем. В последовавшей битве Ричард храбро сражался и был убит, но имя его ненавидели по всей стране, и многие поспешили покинуть его и перейти на сторону соперника».

Что ж, просто и незамысловато. Элементарное изложение событий. Грант взял вторую книгу. Обычный школьный учебник. Две тысячи лет английской истории, аккуратно разбитые на удобные для пользования разделы. Как обычно, каждый раздел соответствовал правлению того или иного монарха. Неудивительно, что любое известное историческое лицо чаще всего почти автоматически ассоциировалось с соответствующим царствованием, при этом забывалось, что лицо это могло жить и быть известным и при других королях. Пепис — Карл II. Шекспир — Елизавета. Мальборо — королева Анна. Не приходило в голову, что тот, кто видел Елизавету, мог вполне видеть и Георга I. К периодизации истории по монархам в Англии приучают с детства.

Это, однако, упрощает дело, если ты всего лишь прикованный к постели полицейский, который, чтобы не свихнуться от больничной скуки, охотится за сведениями о давно умершем короле.

Грант с удивлением узнал, что правление Ричарда III было весьма кратким. Чтобы стать одним из наиболее известных правителей за два тысячелетия английской истории, имея в распоряжении всего лишь два года, требовалось быть незаурядной личностью. Если Ричард и не обрел многих друзей, то, во всяком случае, оказывал на людей значительное влияние.

Авторы учебника тоже отмечали незаурядность Ричарда:

«Ричард был человеком больших способностей, но весьма неразборчивым в средствах. Он решительно потребовал для себя корону под абсурдным предлогом, будто брак его брата и Елизаветы Вудвилл был незаконным и, следовательно, дети от этого брака являлись незаконнорожденными. Ричард был принят народом, опасавшимся перехода короны к несовершеннолетнему, и начал свое царствование шествием по Южной Англии, где сумел получить значительную поддержку. В это время, однако, два юных принца, живших в Тауэре, исчезли. Молва гласила, что их умертвили. Последовавший серьезный мятеж был подавлен Ричардом с особой жестокостью. Для восстановления своей пошатнувшейся популярности он созвал парламент, который принял ряд полезных законов, отменявших некоторые подати.

Тем не менее разразился второй мятеж, принявший форму вторжения в Англию французских войск под предводительством Генриха Ричмонда, главы ветви Ланкастеров. Он сошелся с Ричардом в битве у Босворта, и измена братьев Стенли обеспечила ему победу. Ричард отважно сражался и погиб, оставив после себя столь же бесславную память, как король Иоанн[21]».

Интересно, как понравилось англичанам то, что вопрос о престолонаследии решили за них французские солдаты?

Но, конечно, в те времена Франция еще считалась чем-то вроде полуотделившейся части Англии — землей, казавшейся англичанину куда менее иностранной, чем, скажем, Ирландия. Поездка во Францию для англичанина XV века была обыденным делом; в Ирландию же по своей воле не ездил никто.

Грант лежал и думал о той Англии. Англии, из-за которой велась война Алой и Белой розы. Зеленая, зеленая Англия, без единой фабричной трубы от Кемберленда до Корнуолла. Англия до огораживания, с огромными лесами, изобилующими дичью, с просторными болотами, кишащими птицей. Англия, где через каждые несколько миль встречалось неизменное скопление построек: замок, церковь и хижины; монастырь, церковь и хижины; усадьба, церковь и хижины. Вокруг них — полоски обработанной земли, а дальше — сплошная, ничем не прерываемая зелень. Ведущие от деревни к деревне, изрытые колеями дороги, которые зимой от грязи превращаются в трясину, а летом покрываются белой пылью; дороги, обочины которых заросли дикими розами и боярышником.

Тридцать лет из-за этой зеленой, немноголюдной страны велась война розы. Правда, скорее это была кровавая междоусобица, нежели всеобщая война. Нечто вроде вражды между Монтекки и Капулетти, не представлявшей особого интереса для среднего англичанина. Никто не врывался по ночам к тебе в дом, чтобы узнать, сторонник ли ты Йорков или Ланкастеров, и отправить в концлагерь в случае неверного ответа. Война имела значение лишь для узкого круга участников. Отряды сражались где-нибудь в долине, рядом с твоим домом, использовали твою кухню для перевязки раненых, а затем перемещались куда-нибудь для следующей стычки. Через несколько недель можно было услышать об ее исходе, и у тебя, возможно, происходил по этому поводу спор с женой, поскольку она, к примеру, могла быть сторонницей Ланкастеров, а ты — Йорков, и оба походили на болельщиков футбольных команд. Никто не преследовал тебя за поддержку Ланкастеров или Йорков, как не преследуют теперь за поддержку «Арсенала» или «Челси».

Раздумывая о той далекой, зеленой Англии, Грант незаметно заснул.

Он ни на шаг не продвинулся к разгадке тайны, окружавшей судьбу двух юных принцев.

3

— Неужели вы не можете разглядывать что-нибудь повеселее? — спросила на следующее утро Лилипутка, заметив портрет Ричарда, который Грант поставил на тумбочке у изголовья, прислонив к стопке книг.

— Разве у него не интересное лицо?

— Интересное! От него у меня мурашки по коже бегают.

— Историки считают, что он обладал большими способностями.

— Синяя Борода тоже обладал.

— И пользовался популярностью в народе.

— Синяя Борода тоже пользовался.

— Он был отличным солдатом, — с озорным упрямством продолжал Грант. — Как насчет Синей Бороды?

— И чего вы на него таращитесь? И вообще, кто он такой?

— Ричард Третий.

— Так я и знала!

— Вы хотите сказать, что представляли его именно таким?

— Точь-в-точь.

— Почему?

— Он же был злодей и убийца, верно?

— Вы хорошо помните историю.

— Ну, это все помнят. Погубил обоих малюток. Устроил, чтобы бедняжек придушили.

— Придушили? — заинтересовался Грант. — Я этого не знал.

— Задушили подушками. — При этом медсестра ловко взбила его собственные подушки маленьким кулачком.

— А почему задушили? Почему не отравили? — осведомился Грант.

— Не спрашивайте. Не я это организовала.

— А откуда известно, что их задушили?

— Из моего школьного учебника.

— Понятно, но на кого там ссылались?

— Ссылались? Ни на кого. Просто было так написано.

— А в учебнике говорилось, кто их задушил?

— Некий Тиррел. Вы что, историю в школе не учили?

— Я присутствовал на уроках истории, а это разные вещи. Кем был этот Тиррел?

— Понятия не имею. Какой-нибудь подручный Ричарда.

— А как узнали, что принцев убил именно Тиррел?

— Он сам сознался.

— Сознался?

— Конечно, после того, как его признали виновным. Перед виселицей.

— Вы хотите сказать, что Тиррела на самом деле повесили за убийство принцев?

— Ну да. Можно я заберу эту жуткую физиономию и поставлю что-нибудь повеселее? В той пачке, что вам вчера принесла мисс Хэллард, много симпатичных лиц.

— Меня интересуют не симпатичные лица, а только жуткие физиономии. Желательно — злодеев и убийц.

— О вкусах, как известно, не спорят, — вздохнула Лилипутка. — Слава Богу, я не обязана смотреть. Но, по моему скромному мнению, одного его вида вполне достаточно, чтобы ваши кости плохо срастались.

— Что ж, если моя нога не срастется, можете отнести это на счет Ричарда III. Еще один пункт в длинном списке его злодеяний.

Гранд отметил в уме, что, когда придет Марта, надо будет спросить, что ей известно про Тиррела.

Но первым представителем внешнего мира, появившимся в палате, оказался сержант Уильямс — упитанный, розовощекий здоровяк. На время Грант позабыл о делах давно минувших и увлекся разговором о текущих событиях. Уильямс сидел на стуле, широко расставив ноги и моргая голубыми глазами, как кот, блаженно развалившийся на солнышке. Грант глядел на него с теплотой. Как приятно снова поболтать о работе, используя тот полный намеков и иносказаний жаргон, понятный только коллегам, услышать последние новости, полицейские сплетни, узнать, кому сейчас везет, а кому и не очень.

— Шеф шлет привет, — сказал Уильямс, поднявшись со стула и собираясь уходить, — спрашивал, не нужно ли вам чего. — Глаза его скользнули по фотографии, стоявшей на тумбочке. Склонив голову набок, сержант стал рассматривать портрет. — Это что за личность?

Грант уже открыл было рот, чтобы ответить, но спохватился, сообразив, что перед ним стоит коллега-полицейский, такой же профессионал-физиономист, как и он сам, человек, по роду службы ежедневно сталкивающийся с людьми.

— Портрет мужчины неизвестного художника XV века, — сдержанно сказал Грант. — Что ты о нем скажешь?

— В живописи я полный профан.

— Нет, не то. Я спрашиваю, что ты думаешь об этом человеке?

— Понятно. — Уильямс склонился над портретом, сосредоточенно нахмурил брови. — Что я о нем думаю?

— Ну, куда бы ты его посадил: в кресло судьи или на скамью подсудимых?

Уильямс на мгновение задумался и затем уверенно заявил:

— В кресло, разумеется.

— Точно?

— Конечно. А что? У вас разве другое мнение?

— Нет. Но, страшная штука, мы оба ошибаемся. Его место — на скамье подсудимых.

— Вы меня удивили, — заметил Уильямс, беря портрет в руки. — Кто же это?

— Ричард Третий.

Уильямс присвистнул.

— Вот оно что!.. Принцы в Тауэре и все прочее. Дядюшка — злодей. Наверно, когда знаешь, кто он, все это заметно, а сразу даже и в голову не придет. Я имею в виду, что он злодей. Посмотришь, так с виду — вылитый судья Хэлсбери, а у старины Хэлсбери если и был недостаток, так это его мягкость к подсудимым.

— Тебе известно, как убили принцев?

— Я знаю о Ричарде III только то, что мать вынашивала его целых два года.

— Вот как! Откуда такие сведения?

— Наверное, из школы.

— Интересная же у тебя была школа. В моих учебниках подобные вещи не упоминались. Ты когда-нибудь слышал о Тирреле?

— Да. Пароходный шулер, утонул на «Египте».

— Нет, я имею в виду Тиррела из истории.

— Ну, из всей истории я помню только 1066 и 1603 годы.

— А что случилось в 1603 году? — спросил Грант, все еще думая о Тирреле.

— Англия и Шотландия объединились.

— Что ж, это лучше, чем бесконечно враждовать.

— Говорят, именно Тиррел убрал с дороги тех двух мальчишек.

— Племянников Ричарда? Нет, не помню такого. Ну ладно, мне пора. Что я могу для вас сделать?

— Ты говорил, что собираешься на Чаринг-Кросс-роуд?

— Да, в те края.

— Загляни в какой-нибудь книжный магазин и купи мне историю Англии. Только серьезное издание, не для школьников. И биографию Ричарда III прихвати, если сможешь найти.

— Конечно, о чем речь.

Выходя из палаты, сержант столкнулся с Амазонкой, с удивлением обнаружив, что та не уступает ему в росте. В замешательстве пробормотав приветствие, Уильямс вопросительно посмотрел на Гранта и скрылся в коридоре.

Амазонка объявила, что ей пора заняться больной из четвертой палаты, но она все же зашла к Гранту проверить, достаточно ли он убежден.

— Убежден? В чем?

— В благородстве Ричарда Львиное Сердце.

— Я еще не добрался до Ричарда I. Но пусть больная из четвертой палаты немного подождет, а вы расскажите мне, что вы знаете о Ричарде III.

— Ах, эти бедняжки! — всплеснула руками Амазонка, и ее большие коровьи глаза наполнились жалостью.

— Кто?

— Два молоденьких принца. В детстве мне даже кошмары снились — я сплю, а меня кто-то подушкой душит.

— Значит, их так вот и убили?

— Да, а вы разве не знали? Сэр Джеймс Тиррел прискакал в Лондон, когда весь двор находился в Уорике, и велел Дайтону и Форресту убить принцев, а затем они завалили их тела камнями под какой-то лестницей.

— Но в вашей книге таких сведений нет.

— Так это же учебник. Он годится разве только для зубрежки перед экзаменом. В таких книгах ничего интересного не прочтешь.

— Где же вы откопали такую славную сплетню про Тиррела, разрешите спросить?

— Никакая это не сплетня, — обиженно возразила девушка. — Все это можно найти у сэра Томаса Мора в хронике его времени. А ведь во все времена не сыщешь более уважаемого и достоверного автора, чем сэр Томас Мор, не так ли?

— Верно, противоречить сэру Томасу считается дурным тоном.

— Во всяком случае, именно так пишет сэр Томас, а ведь он жил в то время и был знаком со всеми.

— В том числе и с Дайтоном и Форрестом?

— Нет, разумеется, нет, но с Ричардом, с бедняжкой-королевой и другими.

— С королевой? Королевой — женой Ричарда?

— Да.

— А почему «бедняжкой»?

— Ричард устроил ей ужасную жизнь. Говорят, он отравил ее. Хотел жениться на своей племяннице.

— Почему?

— Она была наследницей престола.

— Понятно. Избавился от обоих принцев, а потом решил жениться на их старшей сестре.

— Да. Не мог же он жениться на ком-нибудь из этих мальчиков!

— Справедливо. До такого, наверное, даже Ричард III не додумался бы.

— Так вот, он рассчитывал жениться на сестре принцев, чтобы укрепить свое положение на троне. На самом-то деле кончилось тем, что она вышла замуж за его преемника и стала бабушкой королевы Елизаветы. Мне всегда нравилось, что в жилах Елизаветы текло немного крови Плантагенетов, — Тюдоры мне не по душе. Ну, пора идти, а то у старшей сестры скоро обход и мне влетит, если я не управлюсь вовремя в четвертой палате.

— Это будет концом света.

— Это будет моим концом, — вздохнула девушка и вышла.

Грант снова взялся за учебник и попытался разобраться в войне Алой и Белой розы, но безуспешно. Войска атаковали и контратаковали. Йорки и Ланкастеры попеременно одерживали верх в бесконечном калейдоскопе сражений и стычек, которые, казалось, были лишены всякого смысла.

Как все-таки сумел уяснить себе Грант, начало событиям было положено сотней лет ранее, когда прямой порядок престолонаследия прервался со свержением Ричарда II. Грант знал об этом потому, что в юности добрых четыре раза смотрел «Ричарда Бордоского» в театре. В течение трех поколений Англией правили узурпаторы Ланкастеры. Неудивительно, что люди жаждали снова видеть на троне представителя законной династии, тем более будучи свидетелями того, как бездари, окружавшие беднягу Генриха IV, одно за другим сдавали все завоевания во Франции, в то время как король возился со своей новой игрушкой — только что основанным Итоном и упрашивал придворных дам носить декольте поскромнее.

Все трое упрямцев-Ланкастеров отличались редким фанатизмом, резко контрастировавшим с либерализмом двора Ричарда II. Проявлявшаяся во всем терпимость Ричарда почти мгновенно сменилась сожжением еретиков. Еретиков жгли в течение трех поколений, и неудивительно, что простые люди стали гораздо осторожнее выражать свое недовольство.

Особенно это проявлялось с тех пор, как перед ними разыгралась драма герцога Йоркского — способного, одаренного, разумного и влиятельного человека, кровного наследника Ричарда II. Возможно, его и не хотели видеть в короне слабоумного Генриха, но все же предложили взять на себя управление страной и навести порядок.

Йорк попытался, но наградой за труды ему стала смерть на поле брани, семья же его провела много лет в ссылке. Но когда вся суматоха стихла, на английском троне оказался сын Йорка, сражавшийся с ним рука об руку, и в стране снова воцарилось счастливое спокойствие под властью высокого, белокурого, красивого и любвеобильного, но притом весьма умного и проницательного Эдуарда IV.

Этим в основном ограничивались сведения, которые почерпнул Грант о войне Алой и Белой розы.

Когда он оторвался от книги, посредине палаты стояла старшая сестра.

— Я стучала, но вы были слишком погружены в чтение. — Стройная и неприступная, в элегантности она не уступала Марте; руки, выглядывавшие из белых манжет, сложены вместе; белоснежная косынка спускалась на плечи с неподражаемым достоинством; единственное украшение — маленький серебряный значок, полученный вместе с дипломом об образовании.

— Вот решил на досуге заняться историей, — сообщил Грант. — Уж лучше поздно, чем никогда.

— Похвальный выбор. История позволяет трезво взглянуть на вещи. — Она заметила фотографию. — Вы сторонник Йорков или Ланкастеров?

— Вы узнали портрет?!

— Конечно. Практиканткой я проводила много времени в Национальной галерее. Денег у меня было очень мало, ноги вечно стерты, а в галерее было тепло, тихо, да и кресел хватало. — Она слегка улыбнулась, вспоминая ту молоденькую, усталую и простодушную девчонку, которой была когда-то. — Портретная галерея нравилась мне больше всего потому, что она дает такое же ощущение реальности и сопричастности, как и книги по истории. Все эти деятели, которые считались в свое время такими важными персонами, всего лишь имена на табличках, всего лишь краски на холсте. В те дни я видела много портретов. — Ее внимание снова переместилось на снимок. — Какой несчастный человек!

— Мой хирург считает, что он страдал полиомиелитом.

— Полиомиелитом? — Старшая сестра на миг призадумалась. — Очень возможно. Но для меня этот портрет всегда выражал такое страдание, такую муку… У Ричарда самое несчастное лицо из всех, которые я видела, а повидала я их, поверьте, немало.

— Вы полагаете, портрет был написан уже после убийства принцев?

— Да, конечно. Ричард вовсе не был бездушным злодеем. Он был личностью. Он безусловно сознавал, как… отвратительно его преступление.

— Вы считаете, он принадлежал к тем людям, которые не могут жить в мире со своей совестью?

— Отличное определение. Да. Такие люди сильно жаждут чего-нибудь, а потом обнаруживают, что заплатили за это слишком дорогую цену.

— Значит, вы не считаете его законченным негодяем?

— О нет! Негодяев не мучает совесть, а это лицо исполнено ужасной муки.

Минуту или две они молча рассматривали портрет.

— А вскоре потерял единственного сына… И смерть жены… Такие сильные потрясения в столь короткий срок. Ему, наверное, виделась в этом кара небесная.

— Он любил жену?

— Она приходилась ему двоюродной сестрой, и они знали друг друга с детства. Любил ее Ричард или нет, она была ему настоящим спутником жизни. Когда на голове корона, подобные отношения — редкая удача… Мне пора, надо посмотреть, как идут дела в больнице. Я даже не спросила о вашем самочувствии. Но раз у вас появился интерес к человеку, умершему четыреста лет назад, значит, все в порядке.

За все время разговора старшая сестра не изменила своей позы. Она снова улыбнулась своей туманной, сдержанной улыбкой и, по-прежнему сцепив перед собой руки, направилась к двери. Двигалась она величаво и спокойно. Как монахиня. Как королева.

4

После обеда в палате появился запыхавшийся сержант Уильямс, который принес два толстых тома.

— Мог бы оставить их внизу, в регистратуре, — пожурил его Грант.

— Я все равно собирался подняться, чтобы дать разъяснения. У меня хватило времени зайти только в один магазин. Вот это лучшая история Англии из всех, имевшихся в наличии. Продавец даже сказал, что это вообще самая лучшая история. — Сержант положил перед Грантом внушительный серовато-зеленый том, всем своим видом показывая при этом, что никакой ответственности за содержание он не несет. — Отдельной биографии Ричарда III там не нашли, но вот что мне дали. — Уильямс протянул красочно оформленное издание с ярким гербом на суперобложке. Книга называлась «Рэбская Роза».

— О чем здесь?

— Похоже, она была его матерью. Я имею в виду эту самую Розу. Ну, я побегу — должен быть в Ярде через пять минут, а то шеф мне голову оторвет. Извините, что не мог принести больше. Если эти книги вам не подойдут, постараюсь достать что-нибудь другое.

Грант от души поблагодарил сержанта.

Под звуки гулких торопливых шагов уходящего Уильямса Грант начал просматривать «лучшую историю Англии». Она оказалась из тех, что принято называть «конституционными»; солидная компиляция фактов, неплохие иллюстрации. Миниатюра из Латтрельского псалтыря иллюстрировала ведение сельского хозяйства в XIV веке, а старинная карта Лондона красовалась рядом с описанием Великого пожара. Короли и королевы упоминались лишь от случая к случаю. «Конституционная история» Тэннера интересовалась только социальным прогрессом и политической эволюцией, Черной смертью, изобретением книгопечатания, использованием пороха, образованием ремесленных цехов и т. п. Но время от времени обстоятельства все же вынуждали автора вспомнить о каком-нибудь монархе или его близких. Одним из подобных обстоятельств было изобретение книгопечатания.

Некий выходец из Кента по фамилии Кэкстон поступил на работу учеником торговца мануфактурой к будущему лорду-мэру Лондона, а затем отправился в Брюгге, имея в кармане двадцать марок,[22] завещанных ему бывшим хозяином. Позднее, когда серым и дождливым осенним днем на голландский берег высадились двое беженцев из Англии, приют им предоставил преуспевающий купец из Кента. Беженцами были Эдуард IV и его брат Ричард; и когда с поворотом колеса фортуны Эдуард вернулся на трон в Англию, с ним возвратился и Кэкстон. Первые книги, напечатанные в Англии, были изготовлены для Эдуарда IV, и их автором был его шурин.

Грант переворачивал страницы и удивлялся, насколько скучна чистая информация, лишенная упоминаний об отдельных личностях, живших, любивших и страдавших. Горести всего человечества не трогают никого — это давным-давно поняли читатели газет. От известия о какой-нибудь ужасной катастрофе по спине могут забегать мурашки, но сердце остается спокойным. Тысячи человек, погибшие при наводнении в Китае, — всего лишь новость, но единственный ребенок, утонувший в пруду, — трагедия. Так что изложение Тэннером прогресса английской нации заслуживало всяческой похвалы, но не захватывало читателя. Правда, в отдельных местах, где автор не мог избежать упоминания об отдельных личностях и их частной жизни, текст сразу становился интереснее. Например, выдержки из знаменитой переписки семейства Пастонов, которая велась на протяжении трех поколений. Пастоны имели обыкновение упрятывать обрывки исторических сведений между заказами на постное масло и расспросами о сыновних успехах в Кембридже. В одном из таких писем промелькнуло упоминание о том, что в лондонском доме Пастонов живут два мальчика из семейства Йорков, Георг и Ричард, и их старший брат Эдуард ежедневно навещает их.

Да, подумал Грант, на минуту отложив книгу и подняв глаза к невидимому в темноте потолку, пожалуй, никто до этого не занимал английский трон с таким опытом жизни среди простых людей, как Эдуард IV и его брат Ричард. А после них, пожалуй, лишь Карл II. Но Карл, даже во времена бедности и скитаний, оставался сыном короля, избранником судьбы. Малыши же, жившие в доме Пастонов, были всего лишь малозначащими отпрысками Йорка, у которых в момент написания того письма не было ни своего дома, ни, возможно, даже будущего.

Грант полистал учебник Амазонки с целью выяснить, чем тогда занимался в Лондоне Эдуард, и обнаружил, что тот набирал себе армию. «Лондон всегда был йоркистским по духу, и люди с воодушевлением собирались под знамена молодого Эдуарда», — говорилось в учебнике.

И тем не менее юный Эдуард, которому едва исполнилось восемнадцать лет, кумир столицы, стоявший на пути к своим первым победам, ежедневно находил время, чтобы повидать своих младших братьев.

Может быть, подумал Грант, тогда и родилась необыкновенная привязанность Ричарда к старшему брату? Неизменная, оставшаяся на всю жизнь привязанность, которую авторы книг не только не отрицали, но и использовали для выведения морали: «До самой смерти своего брата Ричард был его верным товарищем во всех превратностях судьбы, но возможность завладеть троном оказалась для него слишком сильным искушением». Или же, как более простыми словами назидала «История в картинках»: «Ричард был хорошим братом Эдуарду, но, когда увидел, что может стать королем, жадность ожесточила его сердце».

Грант искоса взглянул на портрет и решил, что здесь «История в картинках» явно ошибалась. Что бы ни ожесточило сердце Ричарда — вплоть до убийства — это была не жадность. Или же автор имел в виду жажду власти? Возможно, возможно…

Но ведь Ричард и так обладал всей властью, о которой может мечтать смертный. Он был братом короля и очень богат. Неужели подняться еще на одну маленькую ступеньку казалось ему настолько важным, что он готов был пойти на убийство детей любимого брата?

Какая-то странная получалась картина.

Грант раздумывал над этим, когда в палату вошла миссис Тинкер. Она принесла ему свежую пижаму и свое краткое изложение газетных заголовков. Миссис Тинкер не читала в газетных статьях больше трех строк, если только статьи не касались убийства. В подобном случае она внимательно изучала каждое слово и для удовлетворения своего любопытства покупала вдобавок и вечернюю газету.

Сегодня комментарии миссис Тинкер по поводу имевшего место в Йоркшире отравления мышьяком и последующей эксгумации жертвы текли непрерывным потоком, пока она не заметила утреннюю газету, лежащую нетронутой рядом с книгами. Это зрелище изменило ход ее мыслей.

— Вам нехорошо? — озабоченно спросила она.

— Все в норме, Тинк, в норме. А почему вы спрашиваете?

— Вы даже газету не раскрыли. Вот у моей племянницы тоже все с этого началось: перестала замечать, что в газетах пишут.

— Не беспокойтесь за меня, Тинк, я уже поправляюсь. Даже характер у меня исправился. А о газете я забыл потому, что читал книги по истории. Слышали когда-нибудь о принцах в Тауэре?

— Да кто же про них не слышал?!

— А вы знаете, как они умерли?

— Еще бы. Он задушил их во сне подушкой.

— Кто «он»?

— Злодей дядя. Ричард Третий. Зря вы такое читаете в больнице. Надо бы что-нибудь повеселее.

— Послушайте, Тинк, вы не смогли бы по пути домой завернуть на Сен-Мартинз-лейн?

— Это в театр к мисс Хэллард? Но она там будет в лучшем случае к шести.

— Знаю. Вы только оставьте там записку.

Грант протянул руку за блокнотом и написал: «Достань мне, ради Бога, «Историю Ричарда III» Томаса Мора». Он вырвал листок, сложил и надписал фамилию Марты.

— Можете оставить записку в проходной.

— Если только смогу продраться сквозь толпу у кассы, — пробурчала миссис Тинкер. — Эта пьеса, похоже, будет идти до скончания века.

Она аккуратно спрятала записку в дешевую сумочку из искусственной кожи. Сумка эта, вся потершаяся на изгибах, была такой же неотъемлемой частью миссис Тинкер, как и шляпа. Год из года Грант дарил ей на Рождество по новой сумке, каждая из которых являлась отличным образцом мастерства английских кожевенников, выполненным с таким вкусом, что и Марта Хэллард не постеснялась бы пойти с такой сумочкой в ресторан к Блейгу. Но подарков своих Грант в дальнейшем никогда не видел. Поскольку миссис Тинкер считала ломбард местом лишь чуть-чуть приличнее тюрьмы, Грант отбросил мысль, что она наживалась на его подарках. Скорее всего, полагал он, сумки просто лежат в каком-нибудь дальнем ящике. Быть может, иногда она вынимает их, чтобы показать гостям или полюбоваться самой; а может, ей просто приятно знать об их существовании, как некоторых радует, что они отложили что-нибудь на собственные похороны. Грант решил, что на следующее Рождество откроет ее старенькую сумку и просто положит туда деньги. Миссис Тинкер, естественно, растратит их на всякие мелочи и в конце концов не будет даже помнить, на что именно, но такие мелочи больше украсят ее жизнь, нежели коллекция сумок в ящике комода.

Когда миссис Тинкер, скрипя туфлями и корсетом, ушла, Грант вернулся к Тэннеру и попытался позаимствовать у него хоть сколько-нибудь заинтересованности в судьбах человечества. Однако давалось это с трудом, ибо Грант по своей натуре и по профессии интересовался не человечеством в целом, а лишь отдельными личностями, представлявшими его. Грант пробирался сквозь дебри тэннеровской статистики и мечтал встретить короля, прячущегося на дубе, корабль с метлой, привязанной к мачте, или шотландского горца, повиснувшего на стремени атакующего английского кавалериста. Но по крайней мере он узнал, что англичанин пятнадцатого века пил воду «разве что в наказание» и что английские ремесленники времен Ричарда III вызывали зависть по всей Европе. Тэннер приводил написанное во Франции свительство современника:

«Король Франции разрешает употреблять только ту соль, которая куплена у него по им же установленной цене. Войска ничего не платят населению и жестоко обходятся с ним, если не получают требуемого. Все владельцы виноградников должны отдавать королю четверть урожая. Все города должны ежегодно платить королю крупные суммы на содержание его солдат. Крестьяне живут в тяжких трудах и в нищете. Шерстяного платья они не носят. Вся их одежда состоит из коротких холщовых курток и штанов до колен, которые оставляют ноги голыми. Женщины ходят босиком. Мясо они не едят, только свиной жир в супе. Дворяне живут немногим лучше. Если против них выдвигается какое-либо обвинение, то допрашивают их тайно, после чего они вообще могут исчезнуть.

В Англии дела обстоят иначе. Никого нельзя определить на постой без разрешения хозяина. Король не может ни устанавливать налоги, ни изменить старые законы, ни вводить новые. Англичане пьют воду разве что в наказание. Едят они всякое мясо и рыбу. Они одеваются в шерстяное платье и владеют разной домашней утварью. Судить англичанина можно только в обычном суде».

И, как показалось Гранту, если англичанин того времени оказался бы в стесненных обстоятельствах далеко от дома и ему захотелось взглянуть на своего первенца, то ему не пришлось бы гадать, как наскрести денег на поезд, потому что он знал, что в каждом богобоязненном доме дадут пристанище и кусок хлеба. Та зеленая Англия, с мыслями о которой он засыпал вчера, заслуживала многих добрых слов.

Грант перелистывал относящиеся к XV веку страницы, пытаясь отыскать упоминания о жизни отдельных людей, упоминания, которые могли бы, словно огни рампы, осветить необходимые ему части исторической сцены. Но повествование было разочаровывающе общо. Согласно Тэннеру, единственный парламент Ричарда III являлся самым свободомыслящим и прогрессивным за всю эпоху, и достойный автор мог лишь сожалеть, что личное поведение короля расходилось с его стремлением ко всеобщему благу. Больше о Ричарде III Тэннер сказать, видно, ничего не мог. За исключением Пастонов, которые с неистребимой жизнерадостностью из века в век болтали обо всем на свете, в этом солидном труде не чувствовалось живых людей.

Грант позволил книге соскользнуть с груди и потянулся за «Рэбской Розой».

5

«Рэбская Роза» оказалась сочинением художественным, но по меньшей мере ее было легче держать в руках, чем тэннеровскую «Конституционную историю Англии». Более того, книга представляла собой такую форму исторического романа, где сама история лишь несколько разнообразится диалогами; скорее беллетризированная биография, нежели историческая беллетристика. Эвелин Пэйн-Эллис, кто бы она ни была, снабдила свою книгу портретами и генеалогическим древом, не допуская полупонятных анахронизмов.

Эвелин Пэйн-Эллис проливала на жизнь Ричарда III больше света, чем Тэннер.

Гораздо больше.

Грант твердо верил, что если нельзя ничего выяснить о самом человеке, то лучше всего разузнать все о его матери.

Поэтому до тех пор, пока Марта не раздобудет ему воспоминания о Ричарде III святого и непогрешимого Томаса Мора, Грант решил заняться Цецилией Невилл, герцогиней Йоркской.

Посмотрев родословное древо, он подумал, что два брата Йорка, Эдуард и Ричард, были уникальны не только как монархи, испытавшие жизнь простолюдинов, но и как чистокровные англичане на английском троне. В них текла кровь Невиллов, Фитцаланов, Перси, Холландов, Мортимеров, Клиффордов, Одли, а также Плантагенетов. Королева Елизавета была полностью англичанкой (и любила этим хвастаться) — если считать примесь валлийской крови английской. Но среди всех других полукровок, сидевших на троне в период между Вильгельмом Завоевателем и Фермером Георгом — полуфранцузов, полуиспанцев, полудатчан, полуголландцев, полупортугальцев, — Эдуард IV и Ричард III отличались своей домашней чистопородностью. Отличались они и своим королевским происхождением, как по отцовской, так и по материнской линии. Дедом Цецилии Невилл был Джон Гонтский, первый из Ланкастеров, третий сын Эдуарда III. Оба деда ее мужа также приходились Эдуарду III сыновьями. Таким образом, трое из пяти сыновей Эдуарда III являлись предками двух братьев Йорков.

«Быть Невиллом, — писала Пэйн-Эллис, — означало быть человеком значительным, ибо Невиллы являлись крупнейшими землевладельцами. Быть Невиллом — значило почти наверняка блистать красотой, ибо качество это было в крови у всего семейства. Быть Невиллом — значило обладать индивидуальностью, ибо члены клана отличались проявлениями своего характера и силы духа. Эти три дара Невиллов объединялись на самом высоком уровне в Цецилии Невилл, которая считалась единственной розой Севера задолго до того, как он был принужден выбирать между розами Белой и Алой».

Пэйн-Эллис считала, что брак Цецилии Невилл с Ричардом Плантагенетом, герцогом Йоркским, был заключен по любви. Грант отнесся к подобному мнению с усмешкой, граничившей с презрением, пока не прочитал об их совместной жизни. Ежегодное пополнение семьи в XV веке не свидетельствовало ни о чем, кроме как о плодовитости, и многочисленное потомство, произведенное на свет Цецилией Невилл, никак не свидетельствовало о ее любви к очаровательному супругу. Но в те времена, когда жене полагалось сидеть дома и присматривать за слугами, постоянные путешествия Цецилии вместе со своим мужем явно указывали на большее чувство, нежели простую привязанность. О размахе и постоянстве ее переездов свидетельствуют и места рождения детей. Анна, ее первенец, родилась в Фотерингее, родовом гнезде в Нортхэмптоншире. Генрих, умерший младенцем — в Хэтфилде. Эдуард — в Руане, где герцог участвовал в военных действиях. Эдмунд и Елизавета — тоже в Руане. Маргарита — в Фотерингее. Джон, умерший молодым, — в Ните в Уэльсе. Георг — в Дублине (не это ли, подумал Грант, и объясняет почти ирландскую извращенность характера неподражаемого Георга?). Ричард — в Фотерингее.

Цецилия Невилл не сидела дома в Нортхэмптоншире, ожидая, пока ее владыке и хозяину захочется навестить ее. Она повсюду сопровождала мужа. Мнение Пэй-Эллис явно подтверждалось, и даже при самом строгом рассмотрении брак казался очень удачным.

Возможно, именно этим и объяснялась семейная привязанность Эдуарда, который ежедневно навещал маленьких братьев, живущих в доме Пастонов. Клан Йорков и до начала своих несчастий отличался спаянностью.

Это нашло неожиданное подтверждение в письме, приведенном в книге. Оно было написано двумя старшими сыновьями, Эдуардом и Эдмундом, своему отцу. Ребята находились на обучении в замке Ладлоу, и в субботу на пасхальной неделе, воспользовавшись услугами возвращавшегося к отцу курьера, разразились жалобами на своего наставника и его «гнусности», и умоляли отца выслушать курьера Уильяма Смита, который на словах сообщит все подробности их несчастий. Этот крик души начинался и завершался необходимыми вежливостями, формальность которых слегка нарушалась упоминанием того, что отец забыл прислать им требник, хотя и прислал одежду.

Педантичная Пэйн-Эллис указала источник, по которому приводилось письмо (одна из коттоновских рукописей, как оказалось), и в поисках подобных ссылок Грант стал просматривать книгу внимательнее. Факты — хлеб полицейского.

Искомых фактов больше не попадалось, но внимание Гранта привлек литературный семейный портрет:

«Под холодным солнцем лондонского декабрьского утра герцогиня вышла на крыльцо проводить мужчин: мужа, брата, сына. Дерк с племянницами вели по двору коней, распугивая голубей и суетливых воробьев. Она видела, как муж, по обыкновению спокойный и уравновешенный, сел в седло, и подумала, что по его поведению можно было бы заключить, будто он отправляется в Фотерингей осмотреть новое стадо баранов, а не выступает в поход. Ее брат Солсбери проявлял невилльский фамильный темперамент, чувствуя важность момента и ведя себя соответствующим образом. Цецилия перевела глаза с одного на другого и мысленно улыбнулась. Но при взгляде на Эдмунда у нее защемило сердце. Семнадцатилетний Эдмунд, такой хрупкий, такой неопытный, такой беззащитный… Покрасневший от гордости и возбуждения, выступающий в свой первый поход. Ей хотелось крикнуть мужу: «Береги Эдмунда!» — но она не могла этого сделать. Муж просто ее не поймет, а Эдмунд придет в ярость. Ведь если Эдуард, всего на год старше, в эту самую минуту командует собственной армией на валлийской границе, то уж и он, Эдмунд, достаточно взрослый, чтобы отправиться на войну.

Она оглянулась на вышедших следом трех младших детей: на белокурых Маргариту и Георга и, как всегда на шаг позади них, Ричарда, темные брови и волосы которого делали его похожим на чужака. Добродушная неряха Маргарита смотрела на происходящее восторженными глазами четырнадцатилетней девочки; Георг переполнен зависти и кипит, возмущаясь тем, что ему только одиннадцать лет, и его не пускают вершить ратные подвиги. Худенький маленький Ричард внешне не проявлял возбуждения, но его мать чувствовала, что он весь вибрирует, словно тетива туго натянутого лука.

Под топот копыт и звон снаряжения три всадника выехали со двора и присоединились к ожидавшим на дороге слугам. Дети кричали и махали им вслед руками.

А Цецилия, которая за всю жизнь видела столько сородичей, уходивших на войну, вошла в дом с непривычной тяжестью в груди. Кто из ушедших, вопрошал внутренний голос, кто из них не вернется домой?..

Она не могла представить — это было бы слишком страшно — что назад не вернется никто. Что она больше не увидит никого из них. Что еще до конца года отрубленная голова ее мужа, издевательски увенчанная бумажной короной, будет прибита над Микльгейтскими воротами Йорка, а головы ее брата и ее сына — над двумя другими воротами».

Что ж, возможно, это и беллетризованный взгляд, но он выставляет Ричарда в необычном свете. Темноволосый в белокурой семье. «Похожий на чужака».

Грант на время оставил Цецилию Невилл, и принялся искать на книжных страницах упоминание о ее сыне Ричарде. Впрочем, Ричард не слишком интересовал Пэйн-Эллис. Он был всего лишь самым младшим отпрыском в семействе. Ее фаворитом явно был другой — яркий и притягательный, блиставший среди остальных детей. Эдуард! Вместе со своим кузеном — Невиллом Уориком, сыном Солсбери, он выиграл битву при Таутоне. В то время, когда еще была свежа память о жестокостях Ланкастеров, а голова его отца еще висела над воротами Йорка, он проявил терпимость, ставшую впоследствии одной из самых характерных черт его натуры. При Таутоне давали пощаду всем, кто просил о ней. Эдуард короновался в Вестминстерском аббатстве (а два маленьких изгнанника, вернувшиеся из Утрехта, стали герцогом Кларенсом и герцогом Глостером). Эдуард устроил пышные похороны отцу и брату Эдмунду в Фотерингейской церкви, хотя возглавлял печальную процессию, двигавшуюся пять июльских дней из Йоркшира в Нортхэмптоншир, тринадцатилетний Ричард — почти через шесть лет после того, как он провожал их, стоя на крыльце замка в Лондоне.

Пэйн-Эллис возвратила Ричарда на страницы романа лишь через некоторое время после коронации Эдуарда. В то время Ричард получал образование вместе со своими кузенами Невиллами в Мидлхэме, в Йоркшире.

«Когда Ричард въехал с солнечных и ветреных просторов Уэнслидейла в тень главной башни, ему показалось, что в замке царит непривычная, странная атмосфера. Стража, возбужденно переговаривавшаяся у ворот, в замешательстве умолкла при его приближении. Мимо внезапно онемевших стражников он въехал в необычайно тихий двор, в котором в это время дня должна была кипеть жизнь. Наступало время ужина; голод и привычка ежедневно неодолимо влекли жителей замка Мидлхэм домой, отрывая их от различных занятий. Ричарда, например, от соколиной охоты. Тишина и безлюдье были совершенно необычны. Ричард на коне проехал прямо на конюшню, но там никого не оказалось, чтобы принять поводья. Расседлывая лошадь, он заметил в соседнем деннике загнанного жеребца. Конь так устал, что не мог есть, и стоял, жалко и беспомощно повесив голову.

Ричард обтер своего коня, принес ему сена и свежей воды и вышел из конюшни, думая о загнанной лошади и жутковатой тишине. Замешкавшись в дверях, он услышал громкие голоса, раздававшиеся со стороны большого зала, и погадал, стоит ли зайти туда и выяснить причину шума до того, как подняться в свои покои. Пока Ричард раздумывал, с лестницы раздался приглушенный зов:

— Эй!.. Иди сюда!..

Он поднял глаза и увидел свесившуюся над перилами голову кузины Анны; две ее длинные косы болтались словно колокольные веревки.

— Ричард, — спросила она полушепотом, — ты уже слышал?

— Что-то стряслось?.. Что?

Когда Ричард начал подниматься по лестнице, Анна схватила его за руку и потащила наверх, к их комнате для занятий.

— Что такое? — спросил он, инстинктивно упираясь, внутренне протестуя против такой паники. — Ты можешь мне, наконец, объяснить? Или все так ужасно, что здесь и сказать нельзя?

Она втащила его в комнату и закрыла дверь.

— Это из-за Эдуарда.

— Эдуарда? Он заболел?

— Нет… Такой скандал!

Ричард с облегчением вздохнул. Скандальные истории, связанные с Эдуардом, не были в семье новостью.

— Что, опять новая любовница?

— Хуже, гораздо хуже. Он женился.

— Женился? — переспросил Ричард спокойным тоном, ибо не мог поверить в подобное. — Это невозможно.

— Возможно. Известие пришло из Лондона час назад.

— Эдуард просто не мог жениться, — настаивал Ричард. — Для короля заключить брак — дело долгое. Переговоры, соглашения. По-моему, это вообще парламент решает. Почему ты думаешь, что он женился?

— Я не думаю, — спокойствие Ричарда при обсуждении столь сногсшибательной новости явно выводило девушку из себя. — Вся семья бушует из-за этого в большом зале.

— Анна! Ты подслушивала за дверью?!

— Не будь таким праведником. Да и прислушиваться особо не пришлось. Их, наверно, слышно с другого берега. Он женился на леди Грей!

— Что за леди Грей? Леди Грей Гробисская?

— Да.

— Быть не может! У нее двое детей, и она старая.

— Она на пять лет старше Эдуарда и удивительно хороша собой, так говорят.

— Когда это случилось?

— Пять месяцев назад. Они тайно обвенчались в Нортхэмптоншире.

— Но ведь Эдуард собирался жениться на сестре французского короля!

— Мой отец тоже так считал, — многозначительно произнесла Анна.

— Да, да. Он попадает в неловкое положение… после всех этих переговоров.

— Курьер из Лондона говорит, что он просто обезумел. И не только потому, что в этой истории он выглядит дураком. У леди Грей полным-полно всяких родственников, а он ненавидит их всех.

— В Эдуарда вселился злой дух. — Эдуард был кумиром Ричарда, и все, что он делал, всегда было правильным. Подобное безрассудство, подобное непростительное безрассудство могло быть объяснено только одержимостью. — Это разобьет сердце матери, — тихо вымолвил Ричард.

Он думал о мужестве, проявленном ею, когда были убиты его отец и Эдмунд, а войска Ланкастеров стояли почти у ворот Лондона. Его мать не рыдала и не пыталась уйти в себя, спрятавшись под траурным покровом горя. Она устроила отъезд его и Георга в Утрехт точно так, словно отправляла их в дальнюю школу. Они могли больше никогда не увидеться, но она спокойно и с трезвой практичностью собирала им теплую одежду для зимней переправы через Ла-Манш.

Как она перенесет новый удар? Это пагубное безрассудство… Эту безответственную глупость…

— Да… — расстроенным голосом продолжала Анна. — Бедная тетя Цецилия. Просто чудовищно со стороны Эдуарда причинять всем столько боли. Просто чудовищно!..

Но для Ричарда Эдуард все еще оставался непогрешимым. Если он ошибался, то потому лишь, что был болен, или одержим, или околдован. Ричард был предан Эдуарду — предан всем сердцем и душой.

И через годы эта преданность — взрослая преданность понимания и приятия — не стала менее сердечной».

Далее следовал рассказ о невзгодах Цецилии Невилл и ее стараниях хоть как-то упорядочить отношения между сыном Эдуардом — наполовину довольным своим браком, наполовину стыдящимся его — и взбешенным племянником Уориком. Затем помещалось длинное описание той благодетельной «златокудрой красавицы», которая преуспела там, где многие менее решительные дамы получали отпор; ее коронации в Ридингском аббатстве (к трону ее вел, скрежеща зубами, Уорик, который не мог не видеть обширный клан Вудвиллов, съехавшийся посмотреть, как их сестру Елизавету возводят на английский престол).

В следующий раз Ричард появился на страницах романа, когда без гроша в кармане отплывал из Линна на попутном голландском корабле. Вместе с ним находился его брат Эдуард, друг Эдуарда лорд Гастингс и несколько сторонников. Денег ни у кого из них не было, так что после долгих уговоров капитан согласился взять в уплату за проезд отороченный мехом плащ Эдуарда.

Уорик в конце концов решил, что он сыт по горло семейством Вудвиллов. Он помог посадить своего кузена Эдуарда на английский трон; он может с такой же легкостью и стащить его оттуда. В этом ему согласились помочь все Невиллы, и довольно неожиданно его активно поддержал непредсказуемый Георг. Последний решил, что ему выгоднее жениться на Изабелле, первой дочери Уорика, и стать наследником половины земель Монтегю, Невиллов и Бошампов, нежели оставаться верным своему брату Эдуарду. В одиннадцать дней Уорик стал хозяином захваченной врасплох Англии, а Эдуард и Ричард месили октябрьскую грязь на дороге между Алькмааром и Гаагой.

С этих пор Ричард оставался на заднем плане описываемых событий. Тяжелая зима в Брюгге. Пребывание у сестры в Бургундии — той самой сестры Маргариты, которая когда-то стояла на крыльце замка с Ричардом и Георгом, провожая отца, а теперь только что стала герцогиней Бургундской. Маргарита, добрая душа Маргарита, была опечалена и встревожена — как в последовавшие годы печалились и тревожились многие — непонятным поведением Георга и посвятила себя сбору средств для двух более достойных братьев.

Постоянный интерес Пэйн-Эллис к великолепному Эдуарду все же не позволил ей скрыть, что основную работу по снаряжению кораблей, нанятых на собранные Маргаритой деньги, проделал Ричард, которому не исполнилось еще и восемнадцати лет. А когда Эдуард с до смешного малой горсткой сторонников снова стал лагерем в зеленой английской долине, и перед ним оказался Георг с целой армией, именно Ричард отправился в лагерь к Георгу и склонил того (правда, уже поддавшегося влиянию Маргариты) перейти на сторону Эдуарда, открыв таким образом последнему дорогу на Лондон.

Эта миссия, однако, вряд ли могла считаться особенно большим достижением. Георга можно было уговорить на что угодно. Слабоволием он отличался с рождения.

6

Грант еще не до конца разделался с «Рэбской Розой», когда на следующее утро ему передали пакет от Марты с более солидным изложением исторических событий, записанных канонизированным сэром Томасом Мором.

В книгу была вложена записка, написанная крупным размашистым почерком Марты.

«Книгу пришлось послать, сама принести не смогла. Жутко занята. Кажется, удалось уговорить М. М. написать пьесу о леди Блессингтон. В магазинах Т. Мора не нашла, пришлось взять в библиотеке. Странно, почему библиотеки сразу не приходят в голову. Наверно потому, что книги там обычно все замызганные. Эта, по-моему, совсем чистая. У тебя есть четырнадцать дней. Похоже на приговор. Надеюсь, интерес к горбуну означает, что скука мучает тебя меньше. До скорого.

Марта».

Книга действительно оказалась в хорошем состоянии. Но после изящного набора «Розы» ее шрифт выглядел тяжеловесным, а серьезного вида абзацы устрашали неопытного читателя. Тем не менее Грант набросился на книгу с интересом. Ведь в конце концов это были прямые свидетельские показания, относящиеся к Ричарду III. К реальности он вернулся через час, озадаченный и даже в легком замешательстве. Удивили не факты — они были приблизительно такими, как он и ожидал. Удивило то, что святой Томас Мор писал совсем не так, как предполагал Грант.

«Ночами он плохо спал, подолгу ворочался, размышляя с открытыми глазами; затем, измученный бдением, скорее дремал, чем спал. Не знало покоя его сердце, постоянно мучимое воспоминаниями о свершенных им отвратительных деяниях».

Подобное читалось нормально. Но когда Мор добавил, что «узнал это по секрету от приближенных», Грант внезапно почувствовал отвращение. Со страницы пахнуло ароматом кухонной сплетни и замочной скважины. Еще до того как читатель осознавал это, его симпатии переносились с самодовольного комментатора на измученного человека, метавшегося без сна. Убийца казался более порядочным человеком, нежели тот, кто писал о нем.

Что-то не сходилось…

Грант чувствовал ту же неудовлетворенность, что и при изучении с виду достоверных свидетельских показаний, в которых, он был уверен, должна иметься какая-то ошибка. Грант был озадачен. Не мог же ошибаться в личных воспоминаниях Томас Мор, вот уже четыре столетия почитаемый за свою честность?

Ричард из книги Мора, подумал Грант, был таким, каким его представляла старшая больничная сестра. Человек, вознесшийся высоко и способный как на великое зло, так и на великие муки. «Он никогда не чувствовал себя спокойно и в безопасности. Он всегда озирался вокруг, почти никогда не снимал доспехов, рука его всегда лежала на рукояти кинжала; в выражении лица и поведении ощущалась постоянная готовность нанести удар».

И, конечно, приводилась драматическая, если не сказать истерическая, сцена, которую Грант запомнил со школьных дней и которую помнит, должно быть, каждый английский школьник. Сцена Совета в Тауэре перед тем, как Ричард предъявил свои права на корону. Его внезапная попытка выяснить у Гастингса, какая участь должна ждать того, кто замышляет убийство регента королевства. Его безумное утверждение, будто причиной уродства — сухой руки — послужило колдовство и жены, и любовницы (Джейн Шор) Эдуарда. Яростный разнос в щепки стола, что явилось сигналом для вооруженных сподручных Ричарда, которые ворвались в палату и схватили лорда Гастингса, лорда Стенли и Джона Мортона, епископа Илийского. Поспешная казнь Гастингса во дворе на подвернувшемся бревне, едва тот успел исповедаться первому попавшемуся священнику.

Рисовался портрет человека, который сначала действует, — в гневе, в страхе, в порыве мстительности, — а уж затем кается.

Впрочем, Ричарду не отказывалось и в способности заранее замыслить злодеяние. Так, он распорядился, чтобы некий доктор Шоу, брат лорда-мэра выступил 22 июня с проповедью, в которой утверждал, что как Эдуард, так и Георг были рождены герцогиней Йоркской от неизвестного мужчины, и что Ричард, следовательно, яввлялся единственным законным сыном герцога и герцогини Йоркских.

Последнее было так непонятно, так абсурдно, что Грант еще раз перечитал эти строки. Но смысл не изменился: Ричард ради собственной выгоды оклеветал и опозорил свою мать, обвинив ее в столь невероятном поступке.

Что ж, так утверждает сэр Томас Мор. А если кто-нибудь и должен был знать все о происходившем, так это Томас Мор. И если кто-нибудь должен был уметь выбирать самые достоверные факты, так опять же Томас Мор, лорд-канцлер Англии.

Мать Ричарда, писал сэр Томас, горько жаловалась на сына, который втоптал ее имя в грязь. Вполне естественно, подумал Грант.

Что касается доктора Шоу, то его замучила совесть. Настолько, что «в течение нескольких дней он зачах и умер».

Инфаркт, вероятно, решил Грант. И не удивительно. Предстать перед лондонской толпой и наплести таких небылиц — испытание не из легких.

Рассказ сэра Томаса о принцах в Тауэре соответствовал поведанному Амазонкой, отличаясь только обилием подробностей. Ричард намекнул коменданту Тауэра Роберту Брэкенбери, что было бы неплохо, если принцы исчезнут, но Брэкенбери отказался участвовать в подобном деянии. Тогда Ричард дождался своего прибытия в Уорик, — во время поездки по стране после коронации, — и отправил в Лондон Тиррела с полномочиями получить на одну ночь все ключи от Тауэра. Той же ночью два негодяя, конюх Дайтон и стражник Форрест, задушили обоих мальчиков.

На этом месте чтение прервала Лилипутка, которая принесла второй завтрак и отобрала книгу.

Ковыряя вилкой картофельную запеканку с мясом, Грант снова всматривался в лицо подследственного. Преданный и терпеливый младший брат, превратившийся в чудовище.

Когда Лилипутка вернулась за подносом, Грант спросил:

— Вы знаете, что Ричард III пользовался большой популярностью в свое время? До того, как стал королем.

Лилипутка недоброжелательно воззрилась на портрет.

— В тихом омуте черти водятся. Притаился он тогда, вот что. Ждал своего часа.

«Ждал своего часа для чего?» — подумал Грант, когда девушка вышла, постукивая каблуками. Не мог же Ричард знать, что его брат Эдуард неожиданно скончается всего сорока лет от роду. Он не мог предвидеть (даже несмотря на то, что они были очень близки в детстве), что выходки Георга приведут того к осуждению за государственную измену и лишению обоих его детей права на престолонаследие. Ждать, пока пробьет его час, казалось бессмысленно, ведь ожидание ровным счетом ничего не сулило. Добродетельная златокудрая красавица оказалась прекрасной королевой и принесла Эдуарду целый выводок здоровых детей, в том числе двух мальчиков. Все это потомство, вместе с Георгом и его сыном и дочерью стояло между Ричардом и троном. Казалось невероятным, чтобы человек, занятый управлением Северной Англией или же воюющий (с поразительными успехами) против шотландцев, стремился «притаиться» или «ждать своего часа».

Что же тогда могло так резко изменить его за столь короткий срок?

Грант взял «Рэбскую Розу» посмотреть, что говорит Пэйн-Эллис о зловещей метаморфозе младшего сына Цецилии Невилл. Но лукавая писательница обошла этот вопрос. Ей явно хотелось написать книгу со счастливым концом, а довести свой труд до логического завершения значило бы превратить его в глубокую трагедию. Поэтому она закончила книгу на бодрой мажорной ноте, посвятив последнюю главу описанию первого бала юной Елизаветы, старшего ребенка Эдуарда. Таким образом удалось избежать описания трагедии двух младших братьев Елизаветы и гибели Ричарда на поле брани.

Итак, «Рэбская Роза» заканчивалась описанием бала во дворце, на котором молодая и счастливая Елизавета, ослепительная в роскошном белом платье и жемчугах, бесконечно кружилась в танце, как принцесса из волшебной сказки. Ричард и Анна прибыли ради этого случая из Мидлхэма со своим маленьким хрупким сыном. Но ни Георга, ни Изабеллы на балу не было. Изабелла умерла при родах несколько лет назад, умерла тихо, незаметно, неоплаканная никем, даже Георгом. Георг тоже умер незаметно, но сама эта незаметность была — как и все, что он вершил — настолько эксцентричной, что обеспечила ему долгую память.

Жизнь Георга представлялась цепью выходок одна сумасброднее другой. После каждой из них его семья должно быть, решала: хватит, больше некуда, это переходит все границы, Георгу уже не придумать ничего хуже. И каждый раз Георг преподносил им новый сюрприз. Его сумасбродство казалось неистощимым.

Зерно было, видимо, брошено в почву во время первой, совместной с его тестем Уориком, измены, когда тот сделал Георга наследником слабоумного бедняги, короля-марионетки Генриха VI, вновь посаженного Уориком на трон в пику своему кузену Эдуарду. Но и надежды Уорика увидеть свою дочь королевой, и претензии Георга на трон испарились в один миг в тот вечер, когда Ричард отправился в ланкастерский лагерь и переговорил с Георгом. Однажды познавший вкус власти, урожденный сладкоежка уже не мог от нее отказаться. В последующие годы семья то и дело удерживала Георга от неожиданных выходок или спасала от неприятностей после очередной эскапады.

Когда умерла Изабелла, Георг твердо решил, что ее отравила одна служанка, а младенца сына — другая. Эдуард, посчитавший дело достаточно серьезным, чтобы отдать на рассмотрение лондонского суда, послал Георгу соответствующее предписание. Тот, однако, уже самолично осудил обеих женщин и повесил их. Разозленный Эдуард для острастки Георга осудил двух его приближенных за измену, но Георг отказался понять намек и стал повсюду громогласно возвещать, что происходят замаскированные убийства.

Затем Георг решил жениться на самой богатой в Европе наследнице: ею слыла падчерица Маргариты юная Мария Бургундская. Добрая Маргарита считала, что было бы неплохо иметь брата под боком в Бургундии, но Эдуард решил поддерживать также сватавшегося Максимилиана Австрийского и ставил Георгу всяческие препоны.

Когда бургундская затея провалилась, семья решила, что наконец-то она может спокойно вздохнуть. В конце концов Георгу принадлежала половина всех земель Невиллов, и ему не было необходимости обзаводиться семьей — ни ради владений, ни ради детей. Но он замыслил новый план — жениться на сестре шотландского короля Иакова III Маргарите.

Наконец мания величия Георга привела его от тайных переговоров с иностранными дворами к открытому пренебрежению ланкастерским актом парламента, объявлявшим его наследником трона после Генриха VI. В результате ему пришлось предстать перед новым парламентом, настроенным куда менее сочувственно.

Судебное разбирательство в парламенте запомнилось главным образом резкой и многословной перепалкой между двумя братьями, Эдуардом и Георгом, но когда был принят ожидаемый вердикт осуждения, последовала пауза. Ведь одно дело — лишить Георга его прав и притязаний, что диктовалось необходимостью, но совсем другое дело — казнить его.

Поскольку дни проходили, а приговор в исполнение не приводился, палата общин послала напоминание. На следующий день было объявлено, что Георг, герцог Кларенс, умер в Тауэре.

«Захлебнулся в бочке мальвазии», — прокомментировали острые на язык лондонцы бесславный конец пьяницы, и это выражение перешло в историю в прямом смысле и прославило недостойное имя Георга.

Итак, Георг отсутствовал на балу в Вестминстере. В своей последней главе Пэйн-Эллис изображала Цецилию Невилл уже не как мать, а как бабушку прелестных внуков. Пусть Георг умер в бесчестье, брошенный всеми друзьями, но его сын, молодой Уорик, рос симпатичным и честным юношей, а дочь Маргарита уже в десять лет обладала чертами фамильной невиллской красоты. Гибель на войне семнадцатилетнего Эдмунда могла показаться бессмысленной тратой молодой жизни, но как бы для компенсации повзрослел болезненный малыш Ричард, которого Цецилия не надеялась вырастить), — и у него уже подрастал собственный сын. Ричард, которому шел теперь третий десяток, все еще выглядел таким хрупким, что его, казалось, можно переломить пополам, но на самом деле был крепок, как вересковый корень, и его щуплый с виду сын мог вырасти таким же. Что касается Эдуарда, ее высокого белокурого Эдуарда, то его красота грозила перерасти в тучность, а добродушие — в леность, хотя оба его маленьких сына и пять дочерей унаследовали всю широту характера и внешнюю привлекательность родителей.

Как бабушка она просто гордилась очаровательными малютками, а как английская принцесса — черпала в них уверенность в завтрашнем дне. На следующие поколения корона остается у Йорков.

Если бы какой-нибудь провидец сообщил на этом балу Цецилии Невилл, что через четыре года настанет конец не только Йоркам, но и всей династии Плантагенетов, она посчитала бы это сумасшествием, либо изменой.

Пэйн-Эллис отнюдь не делала тайны из присутствия многочисленных Вудвиллов на балу Невиллов-Плантагенетов.

«Цецилия оглядела зал и про себя пожелала, чтобы ее невестка Елизавета имела либо не столь великодушное сердце, либо поменьше родственников. Брак Эдуарда оказался гораздо более счастливым, чем можно было ожидать; Елизавета проявила себя восхитительной женой, но побочные результаты брака оказались не такими удачными. Было, видимо, неизбежно, что воспитателем обоих мальчиков станет Риверс, старший брат Елизаветы. Хотя Риверс иногда любил слишком выставлять себя напоказ и проявлял излишнее честолюбие, он был культурным и образованным человеком, вполне достойным присматривать за принцами в период их обучения в Ладлоу. Но что касается остальных — четырех братьев, семи сестер и двух сыновей от первого брака — то уж слишком много новых женихов и невест привела за собой Елизавета к ограниченному месту вокруг трона.

Цецилия перевела взгляд с гурьбы смеющихся детей, играющих в жмурки, на взрослых, обступивших стол с закусками. Анна Вудвилл вышла замуж за наследника графа Эссекского. Элеонора Вудвилл — за наследника графа Кентского. Маргарита Вудвилл — за наследника графа Арундельского. Екатерина Вудвилл — за герцога Букингемского, Жакесса Вудвилл — за лорда Стрэйнджа. Мария Вудвилл — за наследника лорда Герберта. А Джон Вудвилл, к стыду остальных, женился на вдовствующей герцогине Норфолкской, которая годилась ему в бабушки. Хорошо, что новая кровь проникла в старые фамилии и укрепляет их, но вовсе нехорошо то, что эта новая кровь хлынула внезапно и таким широким потоком из одного единственного источника. Похоже на лихорадку, проникнувшую в кровеносные сосуды государства, на широкое вторжение иностранцев, трудно поддающихся ассимиляции. Неблагоразумно и достойно сожаления.

Однако за предстоящие долгие годы этот поток успеет рассосаться. Внезапно возвысившиеся Вудвиллы рассредоточатся, осядут на местах, потеряют связь между собой, перестанут представлять опасность и причинять беспокойство. Несмотря на свое добродушие, у Эдуарда хватает проницательности и здравого смысла; он и впредь будет уверенно править страной, как делает это почти двадцать лет. Никто еще не обладал в Англии такой прочной властью и не применял ее так разумно, как ее умный, ленивый и женолюбивый Эдуард.

Все устроится в конце концов.

Цецилия поднялась, готовая присоединиться к группе у стола, обсуждающей поданные сладости, — ее не должны считать заносчивой, — как вдруг из детской кучи малы высвободилась ее внучка Елизавета, и, запыхавшись и задыхаясь от смеха, плюхнулась на соседнее кресло.

— Я уже выросла из подобных игр, — заявила она, тяжело дыша, — к тому же они просто губительны для платья. Тебе нравится мое платье, бабушка? Пришлось выпросить у отца. Он говорил, что сойдет и мое старое из коричневого атласа. То самое, которое я надевала, когда к нам из Бургундии приезжала тетя Маргарита. Хуже нет, когда собственный отец всегда замечает, как женщина одета. Он слишком хорошо разбирается в туалетах. Ты слышала, что французский дофин отказался жениться на мне? Отец расстроился, а я наоборот, очень рада — даже поставила десять свечей святой Екатерине. Потратила на них все карманные деньги. Я никогда не хочу покидать Англию, никогда! Ты мне это устроишь, а, бабушка?

Цецилия улыбнулась и сказала, что постарается.

— Старая Анкарет, которая предсказывает судьбу, говорит, что я буду королевой. Но ведь раз нет принца, за которого можно выйти замуж, непонятно, как такое может статься. — Елизавета помолчала и тихонько добавила: — Старуха сказала, королевой Англии. Наверное, она просто слишком много выпила».

Пэйн-Эллис поступила несправедливо, если не сказать не по-писательски, намекнув на будущее Елизаветы как жены Генриха VI, в то же время не упоминая о неприятностях, которые произойдут до того. Предположение, что читатели знают о браке Елизаветы с первым королем Тюдором, означало, что они знают и об убийстве ее братьев. Это грядущее событие отбрасывало мрачную тень на веселую и беззаботную сцену, которой Пэйн-Эллис решила закончить свой роман.

Но в целом, подумал Грант, судя по прочитанным отрывкам, книга получилась неплохой. Возможно, он даже когда-нибудь вернется к ней и прочитает всю целиком.

Грант выключил лампу и уже начал засыпать, когда его внутренний голос произнес: «Но ведь Томас Мор — это Генрих Восьмой!»

От этой мысли сон как рукой сняло. Грант снова включил лампу.

Конечно, голос имел в виду не то, что Томас Мор и Генрих Восьмой — одна и та же личность. Но по обычаю соотносить эпохи с жизнью конкретного монарха Томас Мор принадлежал к эпохе царствования Генриха Восьмого.

Грант лежал, глядя на островок света, отбрасываемый лампой на потолок, и думал. Ведь если Томас Мор был канцлером Генриха VIII, то он должен был жить и во время всего долгого царствования Генриха VII, и во время правления Ричарда III. Что-то здесь не так.

Грант достал написанную Мором «Историю Ричарда III». В книге имелось предисловие, где давалась краткая биография автора, которую Грант не удосужился прочитать прежде. Теперь он занялся предисловием, желая выяснить, каким образом Мор одновременно мог быть биографом Ричарда III и канцлером Генриха VIII. Интересно узнать, в каком возрасте был Мор, когда Ричард сел на трон?

Мору исполнилось пять!

Итак, во время драматической сцены Совета в Тауэре Томасу Мору было всего лишь пять лет. Когда Ричард погиб при Босворте, Мору исполнилось восемь.

Вся написанная им биография Ричарда III основывалась на слухах. А что полицейские ненавидят больше всего, так это слухи. Особенно, когда речь идет об уликах.

Грант так возмутился, что швырнул сочинение досточтимого Мора на пол и только тогда спохватился, что книга библиотечная и дана ему лишь на четырнадцать дней.

Мор никогда даже не был знаком с Ричардом III. Он вырос уже при Тюдорах. А историки считали его книгу хрестоматийным жизнеописанием Ричарда III! Из этого источника черпал сведения Холиншед, на основе чьих трудов Шекспир написал знаменитую трагедию. Но если не считать того, что Мор верил в написанное, его труд представлял не большую ценность, чем правдивые истории барона Мюнхаузена. А подобные россказни Лаура, кузина Гранта, именовала «бессовестным надувательством». «Истинная правда», рассказываемая кем угодно, но не очевидцем. То, что Мор обладал критическим умом и считался достойным и правдолюбивым человеком, не делало его сочинение приемлемым свидетельством. Немало достойных людей в свое время с готовностью поверили в утку о том, что русские армии высадились в Великобритании. Грант слишком долго имел дело с людьми, чтобы верить в то, что некто с чьих-то слов рассказывал о том, что еще кто-то где-то видел или слышал.

Грант был возмущен.

При первой же возможности он попытается достать описание событий короткого правления Ричарда, сделанное его подлинным современником. Библиотека может получить своего драгоценного сэра Томаса полутора неделями раньше. Пусть сэр Томас был мучеником и великим человеком, для него, Алана Гранта, это не имеет ни малейшего значения. Он, Алан Грант, знает, что многие великие люди мыслят некритически, что готовы поверить в ерунду, которая заставила бы покраснеть любого мошенника. Он знавал крупного ученого, уверовавшего в то, что кусок муслина и есть дух сестры его бабушки лишь потому, что так ему сказал неграмотный медиум где-то на задворках Плимута. Он знал одного человека, считавшегося знатоком человеческой психологии, который «верил самому себе, а не полицейским басням» и которого ловкий мошенник обвел вокруг пальца и обобрал буквально до нитки. Что касается его, Алана Гранта, то он твердо верил, что никто не бывает подчас так глуп и доверчив, как великий человек. Что касается его, Алана Гранта, то с Томасом Мором он покончил раз и навсегда и с завтрашнего утра начинает собирать материалы заново.

Во сне Грант вопреки всякой логике продолжал испытывать раздражение и утром проснулся, так и не остыв окончательно.

— Вам известно, что ваш драгоценный Томас Мор вообще ни черта не знал о Ричарде III? — с раздражением напустился он на Амазонку, едва та показалась в дверях.

Сестра даже растерялась — не столько от неожиданности, сколько от ярости, с которой был задан вопрос. Еще одно резкое слово — и слез не миновать.

— Да нет же, он знал! — запротестовала девушка. — Он ведь жил тогда.

— Мору было восемь лет, когда Ричард погиб, — беспощадно продолжал Грант. — И знал он все только по слухам. Как я. Как вы. В моровской истории Ричарда III нет ничего, заслуживающего уважения. Сплошные сплетни и надувательство.

— Вам сегодня хуже? — спросила сестра с тревогой. — Температуры нет?

— Про температуру не знаю, а вот давление наверняка подскочило.

— Боже мой! — всплеснула руками девушка. — А ведь дело шло на поправку… Сестра Ингхэм очень расстроится. Она уже хвасталась вашим быстрым выздоровлением.

То, что он является предметом гордости Лилипутки, оказалось для Гранта новостью, которая, однако, не принесла ему никакого удовлетворения. Пусть бы у него и впрямь поднялась температура — назло Лилипутке.

Но приход Марты отвлек Гранта от мстительных помыслов. Актриса, видимо, решила заботиться о его душевном здравии не меньше, чем Лилипутка заботилась о физическом. Марта пришла в восторг, увидев, что результаты ее совместных с Джеймсом раскопок в магазине гравюр не пропали даром.

— Значит, ты решил заняться Перкином Уорбеком? — спросила она.

— Нет, не Уорбеком. Скажи, почему ты принесла мне портрет Ричарда III? Ведь с ним же не связано никакой загадки, верно?

— Да. Кажется, мы прихватили его для иллюстрации дела Уорбека. Нет, постой… Вспомнила. Когда Джеймс нашел этот портрет, он сказал: «Если ваш полицейский так любит изучать лица, то вот физиономия как раз для него!» Он еще сказал: «Это самый отъявленный убийца в истории, но все же я считаю, что у него лицо святого».

— Святого! — воскликнул Грант и вдруг добавил: — Слишком совестливый…

— Что?

— Ничего. Я просто вспомнил свое первое впечатление от этого лица. Тебе оно тоже показалось лицом святого?

Марта взглянула на портрет, прислоненный к стопке книг.

— Мне не видно против света, — сказала она и взяла портрет в руки, чтобы разглядеть получше.

В этот момент Грант сообразил, что для Марты лица представляют такой же профессиональный интерес, как и для сержанта Уильямса. Изгиб бровей, очертания рта говорили ей о человеке не меньше, чем полицейскому. Собственно, она и сама создавала лица тех людей, которых изображала на сцене.

— Сестра Ингхэм считает его мрачным, сестра Дэррол — пугающим. Мой врач предполагает, что он переболел полиомиелитом. Сержант Уильямс решил, что Ричард — прирожденный судья. Старшая сестра видит в нем исстрадавшуюся душу.

Помолчав немного, Марта тихо промолвила:

— Знаешь, у него очень странное лицо. При первом взгляде оно кажется подлым, безразличным. Даже сварливым. Но если приглядеться, то все изменится. На самом деле у Ричарда спокойное лицо, неживое. Наверное, это и имел в виду Джеймс, когда говорил, что у него лицо, как у святого.

— Нет… вряд ли. Скорее, он имел в виду… совестливость.

— Что бы там ни было, лицо это весьма примечательно! Не просто скопище органов зрения, дыхания и питания. Удивительное лицо. С совсем небольшими изменениями оно могло быть лицом Лоренцо Великолепного.[23]

— Ты не думаешь, что это и впрямь Лоренцо, и мы все время говорим о другом человеке?

— Конечно, нет. Почему ты так решил?

— Потому что ничто в этом лице не соответствует известным фактам, а портреты случалось перепутывать и раньше.

— О да, такое бывало. Но это, несомненно, портрет Ричарда. Оригинал — во всяком случае, его считают оригиналом — висит в Виндзорском замке. Джеймс мне рассказал. Портрет был включен в опись, сделанную еще при Генрихе VIII, так что он хранится в Виндзоре уже около четырех столетий. Еще есть копии в Хэтфилде и Олбери.

— Да, это Ричард, — смирившись, вздохнул Грант. — Я просто ничего не понимаю в лицах. У тебя есть знакомые в Британском музее?

— Британском музее? — переспросила Марта, все еще увлеченная изучением портрета. — Кажется, нет; сразу вспомнить не могу. Я туда ходила смотреть на египетские украшения, когда играла Клеопатру. А что тебе там понадобилось?

— Мне нужны сведения об исторических трудах эпохи Ричарда III. Так сказать, информация из первых рук.

— А святой сэр Томас разве не подошел?

— Святой сэр Томас всего лишь старый сплетник, — проворчал Грант. Он явно невзлюбил этого уважаемого человека.

— Боже мой, а симпатичный библиотекарь так почтительно отзывался о нем!.. Житие Ричарда III от св. Томаса Мора, и все такое…

— Какое там к черту житие, — рассвирепел Грант. — Он записывал в тюдоровской Англии всякие бредни и россказни о событиях, происходивших в Англии Плантагенетов, когда ему самому было пять лет от роду.

— Всего пять лет?

— Именно.

— Вот так-так! Нельзя сказать, чтобы он был очевидцем.

— Даже ничего похожего. Если подумать, все его сведения не более надежны, чем подсказка букмекера на скачках. В любом случае он находился по другую сторону баррикад. Раз он служил Тюдорам, то не мог быть объективным по отношению к Ричарду.

— Да, да, видимо, так. Что же ты хочешь выяснить о Ричарде, если с ним не связано никаких тайн?

— Я хочу знать, какие мотивы двигали им. Эта задача посложнее тех, с которыми я сталкивался последнее время. Что изменило его чуть ли не в один день? До самой смерти брата его поведение заслуживало самой высокой оценки. Он был так предан Эдуарду.

— Думается, верховная власть всегда бывает искушением. Он оставался бы регентом до совершеннолетия сына Эдуарда. Регент Англии. Если принять во внимание все предыдущее поведение Ричарда, этот титул должен был ему вполне подходить. Казалось бы, регентство как раз то, что ему нужно: он стал опекуном как сына Эдуарда, так и всей Англии.

А вдруг мальчишка вел себя так несносно, что Ричард просто мечтал избавиться от него? Удивительно, что мы всегда думаем о жертвах как о безобидных агнцах. Вроде библейского Иосифа. Я уверена, что он был превредным юнцом и сам давно напрашивался на то, чтобы его спихнули в тот колодец. Быть может, юный Эдуард сидел и буквально умолял, чтобы с ним потихоньку разделались?

— Мальчиков было двое, — напомнил Грант.

— Да, верно. Это нельзя оправдать. Какое варварство! Бедные кудрявые ягнятки! Ой!

— К чему относится твое «ой»?

— Я кое-что придумала. «Ягнятки» мне подсказали.

— Что именно?

— Не скажу, а то вдруг не получится. Лечу.

— Подожди. Скажи, удалось уговорить Мадлен Марч написать для тебя пьесу?

— Ну, контракт еще не подписан, но она вроде бы согласна. До свидания, мой милый.

Марта вышла из палаты, чуть не столкнувшись в дверях с зардевшейся Амазонкой.

7

Грант и думать забыл о кудрявых ягнятках, когда на следующий вечер в палате появился именно такой кудрявый ягненок. На молодом человеке были роговые очки, которые странным образом лишь усиливали сходство с вышеупомянутым животным. Грант слегка дремал, чувствуя себя гораздо спокойнее, чем раньше; изучение истории, как отмечала старшая сестра, помогает обрести чувство реальности. Стук в дверь был слишком робок, и Грант решил, что ему почудилось — в больницах так обычно не деликатничают. Что-то заставило Гранта сказать: «Войдите», — и в проеме двери возникло нечто, настолько похожее на мартиного кудрявого ягненка, что Грант громко рассмеялся.

Молодой человек в замешательстве посмотрел на него, нервно улыбнулся, прочистил горло и начал:

— Мистер Грант? Моя фамилия Кэррэдайн, Брент Кэррэдайн. Надеюсь, я не помешал вашему отдыху?

— Нет, нет. Заходите, мистер Кэррэдайн. Рад вас видеть.

— Меня прислала Марта… то есть мисс Хэллард. Она сказала, что я могу помочь вам.

— А она не сказала, каким образом? Присаживайтесь. За дверью есть стул, тащите его сюда.

Брент Кэррэдайн был высокого роста, с мягкими белокурыми завитками, обрамляющими высокий лоб, и в великоватом твидовом пальто, по американской моде распахнутом и свисающем небрежными складками. Собственно говоря, было ясно, что и сам он американец. Молодой человек принес стул и уселся на него, запахнув пальто, как королевскую мантию, и уставился на Гранта добрыми карими глазами, излучавшими обаяние, которое не могла затушевать даже роговая оправа.

— Марта, то есть мисс Хэллард, сказала, что вам нужно кое-что разузнать.

— И вы этим собираетесь заняться?

— Я провожу здесь, в Лондоне, некоторые исследования. Я имею в виду, исторические исследования. А она сказала, что вам нужно что-то в этой области. Она знает, что с утра я обычно работаю в Британском музее. Буду рад помочь вам, мистер Грант.

— Очень любезно с вашей стороны. А над чем вы работаете?

— Крестьянское восстание 1381 года.

— А, Ричард II.

— Да.

— Вас интересуют народные движения?

Кэррэдайн очень не по-научному ухмыльнулся и ответил:

— Нет, меня интересует возможность задержаться в Англии.

— А вы не можете остаться здесь просто так?

— Нет. Мне нужно алиби. Мой отец считает, что я должен заняться семейным бизнесом — оптовой торговлей мебелью. Знаете, заказываете по каталогу, доставка по почте. Не поймите меня превратно, мистер Грант, мебель у нас очень хорошая, стоит вечно. Только не могу я посвятить этому жизнь.

— И решили, что в Британском музее отсидитесь, как в бомбоубежище?

— По крайней мере там тепло. И мне в самом деле нравится история, в колледже это был мой основной предмет. Но раз уж вы настаиваете, то я отправился в Англию вслед за Атлантой Шерголд. Она — глупенькая блондинка у Марты, то есть я имел в виду, что в пьесе у мисс Хэллард она играет роль глупенькой блондинки. А вообще Атланта совсем не глупая.

— Верно, весьма одаренная особа.

— Вы видели ее?

— Вряд ли кто-нибудь в Лондоне не видел ее.

— Да, похоже, что так. Пьеса уже столько месяцев не сходит со сцены. Мы не думали, Атланта и я, что она продержится больше нескольких недель, поэтому мы просто попрощались ненадолго. Но когда оказалось, что пьеса все идет и идет, мне пришлось искать повод ехать в Англию.

— А сама Атланта разве не достаточный повод?

— Только не для моего отца! Мои родные смотрят на нее свысока, а отец — и на дух не выносит. Если и упоминает о ней, то только как об «этой артисточке, твоей приятельнице». Понимаете, мой отец — уже Кэррэдайн Третий, а отец Атланты — едва ли Шерголд Первый. Бакалейная лавочка в провинциальном городке. В Штатах к тому же у Атланты дела на сцене шли не блестяще. Здесь у нее первый большой успех. Вот почему она не хочет порывать контракт и возвращаться домой. Собственно говоря, ее вообще трудно будет уговорить вернуться в Штаты. Говорит, там ее никогда не ценили.

— И вы решили заняться научной работой?

— Понимаете, мне требовалось придумать что-нибудь такое, чем можно заниматься только в Лондоне. А в колледже я серьезно интересовался историей. Так что Британский музей оказался вполне подходящим местом. Мне и самому интересно, и отец видит, что я при деле.

— Да, алиби не хуже других. Кстати, а почему именно крестьянское восстание?

— Да потому, что вообще тогда была интересная эпоха. К тому же я думал, что это понравится папе.

— Значит, его интересуют социальные реформы?

— Нет, но он ненавидит монархию.

— Кэррэдайн Третий?

— Да, смешно, не правда ли? Вполне в его духе держать в своем банковском сейфе корону. Бьюсь об заклад, иногда он достает ее, пробирается на вокзал и примеряет в мужской уборной. Но, боюсь, я утомил вас, мистер Грант, — все болтаю о своих делах. Я же пришел…

— Зачем бы ни пришли, вы для меня просто посланец Божий. Посидите со мной, если не спешите.

— Я никогда не спешу, — сказал молодой человек, расправляя ноги. Проделывая эту операцию, он задел тумбочку и уронил на пол портрет Ричарда.

— Ох, прошу прощения! Вечная моя неловкость! Никак не привыкну к длине собственных ног. К двадцати двум годам пора бы и освоиться, — он поднял портрет и с интересом взглянул на изображение. — «Рикардус III. Анг. рекс.», — вслух прочитал он латинскую надпись.

— Вы первый, кто заметил надпись на заднем плане картины.

— Да, ее можно разглядеть лишь когда всмотришься как следует. А вы первый из моих знакомых, у кого вместо фотографии какой-нибудь красотки — король.

— Он не красавец, верно?

— Не знаю, — медленно промолвил юноша. — У него неплохое лицо. У нас в колледже был профессор, довольно похожий на него. Он жил только на висмуте и молоке, так что обладал несколько желчным взглядом на жизнь, но по сути был добрейшим существом. Так вы хотели разузнать что-то о Ричарде?

— Да, но ничего необычного. Просто интересно, что писали о Ричарде его современники.

— Что ж, это нетрудно. Даже недалеко от моего собственного времени, то есть от изучаемого мной периода. Собственно говоря, один из ведущих специалистов по Ричарду II — сэр Катберт Олифант — писал и о Ричарде III. Вы читали Олифанта?

Грант ответил, что знаком лишь со школьными учебниками и сэром Томасом Мором.

— Мором? Канцлером Генриха VIII?

— Да.

— Полагаю, он выступал с вполне определенных позиций.

— Именно. Мне его книга представилась партийной агиткой, — сказал Грант, впервые осознав, какой именно привкус оставило после себя сочинение Мора. Оно читалось не как записки государственного деятеля, а как тенденциозный агитационный памфлет.

— Скорее даже, как колонка журналиста, получающего свою информацию с черного хода.

— А что вы знаете о Ричарде III?

— Только что он прикончил своих племянников и предлагал отдать полцарства за коня. И еще у него было два приспешника с прозвищами Кот и Крыса.

— Кто?

— Помните, наверное, с детства присказку: «Англией правят при Борове Крыса и Кот с норовом».

— Да, конечно. А что, кстати, это означает, вы не знаете?

— Понятия не имею. Я не специалист по этому периоду. А как вы заинтересовались Ричардом III?

— Марта посоветовала мне заняться каким-нибудь научным исследованием, ибо заниматься своими судебными делами я пока не могу. А поскольку меня интересуют человеческие лица, Марта принесла мне портреты героев различных исторических загадок. Ричард попал в их число чисто случайно, но оказался самой загадочной личностью.

— Правда? А каким образом?

— Он, как считают, совершил одно из отвратительнейших преступлений в истории, но при этом обладает лицом справедливого судьи и мудрого правителя. По всем данным, он был весьма образованным и добропорядочным человеком и мудрым правителем. Ричард превосходно управлял Северной Англией. Он был умелым полководцем и славным воином. Неизвестно ничего предосудительного о его личной жизни. А его брат, вы вероятно знаете, был — если не считать Карла II — самым большим бабником среди наших коронованных особ.

— Эдуард IV? Да, знаю. Образец мужской красоты. Быть может, Ричард чувствовал постоянное унижение, сравнивая себя с братом? Тогда становится понятным его стремление уничтожить потомство Эдуарда.

Об этом Грант раньше не думал.

— Вы полагаете, Ричард в глубине души ненавидел брата?

— Почему в глубине души?

— Потому что даже злейшие клеветники признают его преданным Эдуарду. С тех пор как Ричарду исполнилось двенадцать или тринадцать лет, братьев было водой не разлить. Третий брат, Георг, был как-то сам по себе.

— Что за Георг?

— Герцог Кларенс.

— Которого утопили в бочке с мальвазией?

— Он самый. Так что, собственно говоря, братьев всего было двое: Эдуард и Ричард. И у них была десятилетняя разница в возрасте — как раз столько, чтобы младший брат преклонялся перед старшим, видел в нем кумира.

— Будь я горбуном, — задумчиво начал юный Кэррэдайн, — я бы наверняка возненавидел брата, который отнимал у меня и успех, и женщин, и место под солнцем.

— Возможно, — согласился Грант после некоторого раздумья. — Это самое правдоподобное объяснение, которое я пока встретил.

— Такие чувства могли открыто не проявляться, Ричард мог их даже не сознавать. Они накапливались в его подсознании, пока вдруг не прорвались наружу, когда Ричарду представилась возможность заполучить корону. Он мог сказать себе, то есть его кровь могла сказать: «Вот мой шанс! Все эти годы я всегда находился на шаг позади брата, был у него на побегушках, а где благодарность? Теперь я получу все, что мне причитается».

Грант отметил, что по чистой случайности Кэррэдайн использовал в отношении Ричарда те же слова, что Пейн-Эллис. Всегда на шаг позади. Именно так романистка представляла себе Ричарда, когда он вместе с белокурой Маргаритой и Георгом провожали отца на войну, стоя на крыльце замка. На шаг позади, «как всегда».

— Любопытно, что вы говорите о том, как Ричард до самого преступления внешне оставался славным малым, — сказал Кэррэдайн, поправляя дужку очков указательным пальцем. — Так он кажется более живым. Шекспир изобразил его просто карикатурно. Будто и не человек вовсе. Я с радостью стану помогать вам, мистер Грант. Приятное разнообразие после крестьян.

— Кот и Крыса вместо Джона Болла и Уота Тайлера.

— Вот именно.

— Что ж, очень любезно с вашей стороны. Буду благодарен за все, что вы сумеете откопать. Но в данный момент мне нужны описания событий того периода, сделанные во времена Ричарда. Ведь они потрясли всю страну, и о них тогда же должно быть немало написано. Я хочу познакомиться с записками именно современников, а не тех, кто что-то слышал от кого-то о событиях, имевших место, когда им самим было пять лет.

— Я найду, кто был тогда летописцем. Возможно, Фабиан. Или он работал при Генрихе VII? Я выясню. А пока вам, наверное, захочется посмотреть, что пишет Катберт Олифант. Как я понимаю, он сейчас главный эксперт по тому времени.

Грант объявил, что будет рад познакомиться с сэром Катбертом.

— Я занесу книгу завтра, по пути в библиотеку — можно будет оставить ее внизу? Как только разузнаю, что писали современники Ричарда, сразу прибегу сюда. Вас это устраивает?

Грант согласился, что лучшего не придумать.

Кэррэдайн-младший внезапно смешался, вновь напомнив Гранту кудрявого ягненка, невнятно попрощался и выбрался из комнаты, путаясь в полах своего несуразного пальто.

Грант подумал, что Атланта Шерголд сделала неплохой выбор.

8

— Ну, — спросила Марта, когда она снова появилась в палате, — как тебе понравился мой ягненочек?

— Как раз такой мне и нужен. Спасибо, что отыскала.

— Поисков не потребовалось. Он все время путается под ногами. Практически поселился в театре. Должно быть, смотрел «По морю в корыте» раз пятьсот; если он не в уборной у Атланты, то караулит у нее под дверью. Хоть бы они поженились, тогда бы он не мозолил нам глаза. Знаешь, он с ней даже не живет. Полнейшая идиллия. — Марта на минуту оставила свой «сценический» голос и продолжала: — Они чудесно смотрятся вместе. В некотором отношении они скорее близнецы, чем влюбленные. У них есть та абсолютная вера друг в друга, та взаимозависимость, которые превращают две половинки в единое целое. По моим наблюдениям, у них никогда не бывает ссор — или даже размолвок. Как я сказала — чистейшая идиллия. Это тебе Брент принес?

Марта ткнула пальцем в солидный труд Олифанта.

— Да.

— Выглядит не слишком удобоваримым.

— Не слишком аппетитным, скажем так. Но если мне удастся проглотить его, то переварить потом труда не составит. История для специалиста. Тут все до мельчайших подробностей.

— Ух ты!

— По крайней мере я обнаружил, от кого сэр Томас Мор набрался домыслов о Ричарде.

— От кого же?

— От некоего Джона Мортона.

— Никогда о таком не слышала.

— Я тоже, но это от нашей необразованности.

— И кем он был?

— Архиепископом Кентерберийским при Генрихе VII. И злейшим врагом Ричарда.

— Так вот где собака зарыта! — воскликнула Марта.

— Да. Именно на этот первоисточник опирается все написанное впоследствии. На его основе Холишенд создал свои хроники, по которым Шекспир сочинил своего «Ричарда III».

— Версия, изложенная человеком, который ненавидел Ричарда… Я этого не знала. А почему святой сэр Томас воспользовался сведениями именно Мортона, а не кого-нибудь другого?

— Чьими бы сведениями он ни пользовался, Мор должен был изложить вариант, выгодный Тюдорам. Но, похоже, Мор записывал все со слов Мортона. Ведь в детстве он жил у него. Кроме того, Мортон лично участвовал во всех основных событиях, так что было вполне естественным обратиться к очевидцу, к тому же хорошо знакомому.

Марта снова указала на лежащую на тумбочке книгу.

— А автор сего толстого и скучного трактата признает, что сочинение Мора необъективно?

— Олифант? Только косвенно. Честно говоря, он сам запутался с Ричардом. На одной и той же странице он пишет, что Ричард был достойным восхищения правителем и полководцем, обладал отличной репутацией, считался весьма добропорядочным человеком и пользовался гораздо большей популярностью, чем выскочки Вудвиллы, родственники королевы, и тут же, что он был «совершенно неразборчив в средствах и был готов утопить в крови всех, кто стоял между ним и манившей его короной». На одной странице Олифант неохотно признает: «Есть причины полагать, что он был не лишен совести», — а чуть позже пересказывает описанную Мором картину человека, так мучимого совестью, что он не может заснуть. И так далее.

— Значит, твой толстый скучный Олифант предпочитает Алые розы?

— Нет, не думаю. Вряд ли он сознательно принимает сторону Ланкастеров. Хотя теперь я вижу, что он очень терпимо относится к узурпации трона Генрихом VII. Я не помню, чтобы Олифант где-нибудь прямо написал, что у Генриха не было не малейших прав на престол.

— Кто же тогда посадил его на трон? Я имею в виду Генриха.

— Остатки Ланкастеров и выскочки Вудвиллы, которых, по-видимому, поддерживал народ, возмущенный убийством принцев. Собственно говоря, их устроил бы любой, будь в его жилах хоть капля ланкастерской крови. Генрих был достаточно сообразителен, чтобы претендовать на корону в первую очередь «по праву победителя» и лишь во вторую — благодаря примеси ланкастерской крови. Его мать была всего лишь наследницей незаконнорожденного отпрыска третьего сына Эдуарда III.

— А я знаю о Генрихе VII лишь то, что он был фантастически богат и столь же фантастически скуп. Помнишь чудесный рассказ Киплинга о том, как Генрих посвятил в рыцари одного ремесленника не за отличную работу, а за то, что тот сэкономил на каком-то украшении?

— Причем посвятил его ржавым мечом. Ты одна из немногих женщин, помнящих Киплинга.

— Я вообще необыкновенная женщина. Выходит, ты так и не узнал ничего нового о личности Ричарда?

— Нет. Я в таком же недоумении, как и уважаемый сэр Катберт Олифант. Единственная разница между нами заключается в том, что я понимаю это, а он — нет.

— Часто общаешься с моим кудрявым ягненочком?

— Не видел его ни разу после первой встречи три дня назад. Уже начинаю беспокоиться, не передумал ли он?

— Нет, что ты… Верность — это его знамя и кредо.

— Как у Ричарда.

— У Ричарда?

— Его девизом было: «Верность укрепляет».

Раздался робкий стук в дверь, и в ответ на оклик Гранта в проеме возник Брент Кэррэдайн в своем невообразимом пальто.

— Я, кажется, помешал?.. Не знал, что вы здесь, мисс Хэллард.

Марта заявила, что уже собиралась уходить, и вообще теперь Брент стал более желанным посетителем, чем она.

Вежливо проводив актрису до двери, Брент уселся на стул с точно таким же видом, с каким англичанин усаживается за портвейн после того, как женщины выйдут из-за стола. Грант подумал, что даже влюбленный американец, наверное, чувствует подсознательное облегчение, оставаясь в чисто мужской компании. На расспросы Брента об Олифанте Грант ответил, что находит сэра Катберта весьма дотошным.

— Кстати, я обнаружил, кто такие Кот и Крыса. Они оказались вполне почтенными дворянами: Уильямом Кэтсби и Ричардом Рэтклиффом.[24] Кэтсби занимал пост спикера палаты общин, а Рэтклифф был одним из членов королевской парламентской комиссии по ведению мирных переговоров с Шотландией. Странно, как само звучание слов придает злобный оттенок простому политическому лозунгу. Боров был в гербе Ричарда. «Белый вепрь» — название пивной. Вы часто ходите по английским пабам?

— Конечно. По моему мнению, ваши пивные относятся к тем вещам, в которых англичане преуспели больше, чем американцы.

— Вы прощаете нам наши умывальники и ванны[25] ради возможности пить пиво в «Вепре»?

— «Прощаю», — это было бы крепко сказано. Скажем так: «Согласен не принимать во внимание».

— Очень великодушно. Однако вам придется не принимать во внимание и еще кое-что. Я имею в виду вашу теорию, что урод Ричард ненавидел брата за то, что тот был красив. По сэру Олифанту, горб Ричарда — всего лишь легенда, равно как и сухая рука. У него не было видимых признаков уродства, во всяком случае, серьезных. Левое плечо у Ричарда было чуть ниже правого, только и всего. Вы не выяснили, кто был современным ему летописцем?

— Таких не существует.

— Вообще не существует?

— Не существует в нужном нам смысле. Все современники Ричарда писали о нем после его смерти, то есть уже для Тюдоров. Следовательно, они не в счет. Где-то есть современная Ричарду монастырская летопись, написанная на латыни, но я до нее пока не добрался. Одно я все-таки выяснил: автором жизнеописания Ричарда III Томас Мор считается не потому, что написал его, а потому, что рукопись была найдена в его бумагах. Незаконченная копия некоего подлинника, который существует где-то в завершенном виде.

— Так-так…. — Грант задумался о сказанном. — Она была сделана Мором?

— Да. Почерк его. Мору было тогда лет тридцать пять. В те дни, до широкого распространения книгопечатания, рукописные книги все еще издавались.

— Значит, если все сведения исходят от Джона Мортона, то вполне вероятно, что и сочинил жизнеописание сам Мортон.

— Вполне.

— И это хорошо объясняет… непорядочность автора. Карьерист вроде Мортона не погнушается любыми сплетнями. Вам о нем что-нибудь известно?

— Нет.

— Так вот, Мортон начинал адвокатом, но потом переметнулся в священники и вообще отличался тем, что держал нос по ветру. Он стоял на стороне Ланкастеров, пока не стало ясно, что Эдуард IV вновь занял в Англии прочную позицию. Тогда он помирился с Йорками, и Эдуард сделал его епископом Илийским и вдобавок викарием уже не знаю скольких приходов. Но после восхождения на трон Ричарда он поддерживал сначала Вудвиллов, а затем Генриха Тюдора и в конце концов получил от него кардинальскую шапку как архиепископ…

— Постойте! — вдруг прервал его Брент. — Конечно, я знаю Мортона. Это же он придумал «мортонову вилку». «Вы тратите мало, значит, у вас много остается, — так как насчет денег для короля? Вы тратите много, значит, вы очень богаты, — так как насчет денег для короля?»

— Да, тот самый Мортон. Никто не умел лучше него выжимать деньги для казны Генриха VII. И я нашел возможную причину его личной ненависти к Ричарду задолго до убийства принцев.

— Да?

— Эдуард принял от Людовика XI крупную взятку и заключил с Францией невыгодный мирный договор. Ричард весьма отрицательно отнесся к этому — дельце и впрямь было позорное — и умыл руки. Но Мортон активно выступил и за договор, и за деньги. Даже получил от Людовика весьма приличную пенсию — две тысячи крон в год. Вряд ли он легко проглотил все нелестные высказывания Ричарда по этому поводу.

— Пожалуй, вы правы.

— И конечно, при гораздо более строгом Ричарде Мортону жилось похуже, чем при добродушном Эдуарде. Так что он занял бы сторону Вудвиллов даже без убийства мальчиков.

— Относительно этого убийства… — начал было молодой человек и замолчал.

— Слушаю вас.

— Относительно этого убийства, убийства двух принцев… Разве не странно, что никто не говорит о нем?

— Как это понимать: никто не говорит?

— Последние три недели я просматривал бумаги современников Ричарда — письма и тому подобное. И нигде ни слова о принцах.

— Быть может, люди просто боялись? В то время было опасно распускать язык.

— Хорошо. Тогда, как вам понравится другой факт? Известно, что после битвы при Босворте Генрих созвал парламент, который по его требованию принял акт, обвиняющий Ричарда в государственной измене. Там Ричарду в вину ставится жестокость и тирания, но даже не упоминается об убийстве принцев.

— Что?! — воскликнул пораженный Грант.

— Да, да! Ваше удивление вполне оправданно.

— Вы в этом уверены?

— Совершенно.

— Но Генрих занял Тауэр немедленно по прибытия в Лондон после битвы. Если мальчики исчезли, он тут же поспешил бы возвестить об этом. Такой козырь! — Грант озадаченно умолк. — Я не вижу здесь смысла, — продолжал он. — Как можно объяснить, что Генрих не пытался воспользоваться исчезновением принцев?

Брент поудобнее поставил свои длинные ноги.

— Существует единственное объяснение, — промолвил он. — Мальчики никуда не исчезали.

Наступило еще более долгое молчание, во время которого Грант и Кэррэдайн поедали друг друга глазами.

— Какая-то ерунда получается, — не выдержал наконец Грант. — Должно существовать какое-то очевидное объяснение, которого мы просто не видим.

— Например?

— Не знаю; не было времени подумать.

— У меня было почти три дня, но я так и не придумал ничего подходящего. Единственная гипотеза, объясняющая все факты, состоит в том, что, когда Генрих овладел Тауэром, принцы были живы. Акт, обвиняющий Ричарда в измене, составлен самым бессовестным образом. Генрих также обвиняет в измене сторонников Ричарда, оставшихся верными законному королю, сражающемуся против завоевателя. В акт были включены все обвинения, которые только мог сочинить Генрих. Худшими из них были обвинения в жестокости и тирании. Но о принцах там ни слова.

— Поразительно.

— Невероятно, но факт.

— Значит, при жизни Ричарда его в убийстве принцев не обвиняли.

— Правильно.

— Но… погодите. Ведь за это убийство повесили Тиррела. Перед смертью он во всем сознался. Вот, смотрите. — Грант взял книгу Олифанта и стал искать нужное место. — Тут где-то все написано. Никаких загадок. Убийство совершил Тиррел; его признали виновным, он сознался и взошел на эшафот.

— Это случилось сразу после вступления Генриха в Лондон?

— Сейчас посмотрим. Вот здесь. — Грант быстро просмотрел страницу. — Нет, его казнили в 1502 году… — Тут он внезапно понял смысл названной даты и повторил, уже озадаченно: — В 1502 году…

— Но ведь… но ведь это…

— Да. Спустя почти двадцать лет…

Брент пошарил в кармане, вытащил портсигар и затем торопливо спрятал его.

— Курите, если хотите, — сказал Грант. — А мне хорошо бы выпить чего-нибудь покрепче. Голова моя, похоже, работает не слишком уверенно. Сейчас я чувствую себя, как в детстве во время игры в жмурки, после того как мне завязали глаза и хорошенько раскрутили.

— Да, — согласился Кэррэдайн, закуривая сигарету. — Полная тьма, и голова кружится.

— Сорок миллионов школьных учебников не могут ошибаться, — через некоторое время произнес Грант.

— Разве?

— А разве могут?

— Раньше я тоже так думал, но теперь уже не столь уверен…

— Не слишком ли вы поспешны в своем скептицизме?

— Нет. И потрясла меня даже не наша история с Ричардом.

— А что же?

— Одно событие двухсотлетней давности, названное Бостонской бойней. Слышали о нем?

— Конечно.

— Так вот, учась в колледже, я совершенно случайно обнаружил, что Бостонская бойня оказалась всего лишь мелкой уличной потасовкой. Толпа швыряла камнями в часового. Пострадали всего четыре человека. А меня воспитывали на Бостонской бойне. Моя грудь просто раздувалась при одном воспоминании о ней. Кровь вскипала при мысли о том, как английские солдаты косили ружейным огнем беспомощных горожан. Вы не можете себе представить, каким ударом было узнать, что на самом деле все сводилось к драке, столь же обыденной, как нынешние стычки между полицией и забастовщиками, которым уделяется лишь несколько строк в местной газете.

Не услышав ответа, Кэррэдайн прищурился на свет, чтобы увидеть, как Грант воспринял его слова. Но Грант лежал неподвижно, уставившись в потолок, будто изучая невидимый рисунок.

— Вот почему меня так интересуют наши исследования. — Кэррэдайн попытался продолжить разговор.

Наконец Грант молча протянул руку, и Кэррэдайн дал ему сигарету и зажег ее. Они курили, не говоря ни слова.

— Тонипэнди, — вдруг выпалил Грант.

— Что?

Но Грант был еще погружен в свои мысли.

— В конце концов я знаю, как такой же номер проделывали и здесь, — заметил Грант, обращаясь скорее к потолку, нежели к Кэррэдайну. — Это Тонипэнди.

— Что за таинственное Тонипэнди? — переспросил Брент. — Похоже на название патентованного лекарства…

— Тонипэнди, — начал Грант тем же задумчивым тоном, — это местечко в Южном Уэльсе. Если попадете в те края, то наверняка услышите, как в 1910 году правительство послало войска расстреливать бастовавших валлийских шахтеров. Вам, возможно, расскажут еще, что ответственность несет Уинстон Черчилль, который в ту пору был министром внутренних дел. Южный Уэльс, скажут вам, никогда не забудет Тонипэнди!

Кэррэдайн посерьезнел.

— А как все обстояло на самом деле?

— Реальные факты таковы. Во время забастовки ситуация стала выходить из-под контроля. Уже принялись громить магазины, уничтожать собственность. Начальник полиции графства запросил министерство внутренних дел, чтобы ввели войска. А если уж сам начальник полиции считает, что без вмешательства войск не обойтись, то у министерства внутренних дел выбора практически не остается. Тем не менее Черчилль наотрез отказался использовать воинские формирования против разгулявшейся толпы. Он приостановил продвижение войск и направил взамен отряд обычных лондонских полицейских, вооруженных лишь скатанными плащами. Войска оставались в резерве, и погромщиков утихомиривали безоружные полицейские. Все кровопролитие свелось к паре разбитых носов. Кстати, в палате общин министра внутренних дел подвергли критике за его «беспрецедентное вмешательство». Вот вам и все Тонипэнди. Вот вам и зверский расстрел, который Уэльс никогда не забудет!

— Да, — согласился Кэррэдайн после некоторого раздумья. — Вы правы. Это и впрямь напоминает Бостонские события. Делают из мухи слона ради политических интриг.

— Дело, я думаю, даже не в сходстве. А в том, что все люди, до единого, присутствовали при том событии, знали, что выдуманная версия — стопроцентная ложь, но никто об этом и не заикнулся. И теперь уже ничего не исправить. Мы видим, как совершенно неправильная трактовка событий превращается в легенду, в то время как знающие об этом люди предпочитают помалкивать.

— Да. Очень любопытно, как стряпают историю. В конце концов правда о каком-нибудь событии кроется не в чьем-то рассказе о нем. О ней говорят нам мелкие штрихи эпохи. Неприметные факты. Объявление в газете. Продажа дома. Стоимость кольца.

Грант продолжал смотреть в потолок.

Наконец он повернул голову и, заметив выражение лица своего посетителя, спросил:

— Что вас забавляет?

— Я впервые заметил, что вы выглядите как настоящий полицейский.

— Я и чувствую себя как полицейский. Я думаю как полицейский. Я задаю себе вопрос, который задает каждый полицейский после каждого убийства: кому это выгодно? И впервые мне пришло в голову, что версия о том, будто Ричард избавился от мальчиков, чтобы укрепить свое положение на троне, это полная ерунда. Предположим, он и в самом деле уничтожает мальчиков. Но ведь между ним и троном все равно остаются пять их сестер. Не считая двух детей Георга: мальчика и девочки. Эти двое, конечно, уже были лишены права престолонаследия парламентским актом, осудившим их отца; но, как я понимаю, подобные акты, случается, аннулируют… Если претензии Ричарда на корону не были достаточно вескими, все эти наследники были ему серьезной помехой.

— А они все его пережили?

— Не знаю. Придется это выяснить. Во всяком случае, старшая сестра принцев пережила Ричарда, потому что потом стала королевой Англии, выйдя замуж за Генриха.

— Послушайте, мистер Грант, давайте взглянем на все с самого начала. Без учебников истории, современных трактовок, предвзятых мнений и расчетов. В конце концов правда скрывается не в расчетах, а в счетах.

— Складный каламбур, — похвалил Грант. — А он что-нибудь означает?

— Конечно! Настоящая история записывается там, где на нее не смотрят как на историю. В денежных счетах королевского гардероба и отчетах о тратах из королевского «личного кошелька», в конторских книгах и личных письмах. Если, скажем, какой-нибудь биограф настаивает, что у леди имярек никогда не было детей, а в записях ее эконома мы обнаружим: «Для сына, родившегося у миледи под Михайлов день: пять ярдов синей ленты, четыре с половиной пенса», — то мы можем смело предполагать, что в канун дня св. Михаила у миледи все-таки появился наследник.

— Понимаю. Хорошо, так с чего же мы начнем? — осведомился Грант.

— Ну, следствие же ведете вы. Я только на побегушках.

— Не знаю, что бы я делал без вашей помощи…

— Благодарю. Так что же надо выяснить?

— Ну, для начала неплохо бы узнать, как главные герои нашего расследования отреагировали на смерть Эдуарда. Я имею в виду Эдуарда IV. Ведь умер он внезапно, и его смерть застала всех врасплох. Я хотел бы знать реакцию людей, окружавших его.

— Как я понимаю, вас интересует, что они делали, а не что думали.

— Разумеется.

— Это биографы пишут о том, что они думали. Научных работников интересуют их действия.

— Именно это я и хочу знать. Я всегда считал, что поступки намного красноречивее слов.

— Кстати, что пишет сэр Томас Мор о действиях Ричарда, когда тот узнал о смерти своего брата? — спросил Брент.

— Святой сэр Томас (он же Джон Мортон) говорит, что Ричард стал подлизываться к королеве и уговаривать ее не посылать большой охраны для сопровождения наследного принца из Ладлоу, а сам одновременно строил планы похищения мальчиков по дороге в Лондон.

— Значит, согласно св. Мору, Ричард с самого начала намеревался занять место принца?

— Верно.

— Что ж, по меньшей мере мы выясним, кто где был и что делал, а возможно, сумеем сделать выводы о их намерениях.

— Этого я и хочу. В точности.

— Ох уж эти полицейские, — вздохнул юноша. — «Где вы находились в пять часов пополудни пятнадцатого числа сего месяца?»

— Этот метод работает, — заверил Грант. — Да-да, поверьте.

— Что ж, тогда я пойду. Вернусь, как только разузнаю что-нибудь полезное. Я очень благодарен вам, мистер Грант. Это куда интереснее, чем народные восстания.

Он вышел из палаты и растворился в сгущающихся сумерках зимнего вечера; похожее на мантию пальто придавало его худощавой молодой фигуре академическую солидность.

Грант включил лампу и принялся изучать отбрасываемый ею на потолок рисунок, словно видел его впервые.

Брент вот так невзначай подбросил ему поразительно занимательную задачку. Насколько неожиданную, настолько же и обескураживающую.

Почему Ричарда при жизни не обвиняли в убийстве принцев?

Генриху вовсе не требовалось доказывать, что виновен сам Ричард. Мальчики находились на попечении Ричарда. Если, захватив Тауэр, их и впрямь не нашли, то в руках Генриха оказывались куда более весомые козыри против мертвого Ричарда, нежели пустячные обвинения в жестокости и тирании.

Грант проглотил ужин, даже не ощутив вкуса поданных блюд.

Только когда Амазонка, унося поднос, с удовлетворением отметила, что съедены обе котлеты, Грант заметил, что поужинал.

В течение следующего часа Грант глядел в потолок и напряженно думал, перебирая варианты, снова и снова выискивая хотя бы малейшую ниточку, которая могла привести к решению задачи. Наконец, он выбросил мучивший его вопрос из головы. Так он привык делать, когда орешек оказывался слишком твердым, чтобы раскусить его немедленно. Утро вечера мудренее. Возможно, на свежую голову решение придет само собой.

9

— Вы знаете, что в парламентском акте о лишении Ричарда III всех прав совсем не упоминалось убийство принцев в Тауэре? — спросил Грант на следующее утро хирурга.

— Да ну? — удивился тот. — Странно, не правда ли?

— Весьма. Как вы это объясните?

— Быть может, они пытались приглушить скандал. Ради семейной чести.

— Нет. Ричард был последним в своей ветви. Ему наследовал первый Тюдор. Генрих VII.

— Да, да, верно, я совсем забыл. История мне всегда плохо давалась. На уроках истории я делал домашние задания по алгебре. В школе историю вообще как-то скучно преподают. С портретами, наверное, было бы интереснее. — Он посмотрел на портрет Ричарда и снова занялся осмотром Гранта. — А вот это мне нравится куда больше, рад за вас. Болей больше нет?

Добродушный хирург вышел. Лица интересовали его постольку, поскольку являлись частью его ремесла, но история для него была лишь предметом, предназначавшимся совсем для других целей; предметом, на котором можно было решать задачи по алгебре под партой. У него на попечении находились живые люди, и в голове поэтому не оставалось места для отвлеченных рассуждений об академических проблемах.

У старшей сестры тоже были более земные заботы. Она вежливо выслушала Гранта, но, как ему показалось, не слишком внимательно. Старшая сестра руководила кипучей и важной деятельностью огромного улья и вряд ли была способна сосредоточиться на событии четырехвековой давности. Грант почувствовал себя виноватым в том, что досужими беседами задерживает столь занятого человека во время утреннего обхода.

Лилипутка не знала, что такое акт о лишении гражданских и имущественных прав, и явно не стремилась понять, что это такое.

— У вас прямо наваждение от него, — сказала она, кивнув в сторону портрета. — Сплошной вред здоровью. Нет чтобы почитать какую-нибудь из этих чудесных книжек!

Даже Марта, на встречу с которой он так надеялся, чтобы поведать о своих открытиях и увидеть ее реакцию, обманула его ожидания, поскольку вся кипела от негодования после стычки с Мадлен Марч.

— И это после всех ее клятв и обещаний! После всех наших встреч, бесед, планов! Я даже успела поговорить с Жаком насчет костюмов! А теперь она решает, что ей надо сочинять свой очередной идиотский детектив. Говорит, что должна записать его, пока он свеж в голове… Интересно, что это значит?

Грант с сочувствием слушал причитания Марты — хорошие пьесы встречаются не часто, и талантливые драматурги ценятся на вес золота, — но его не покидало ощущение, что слова актрисы доносятся до него как сквозь — вату. В это утро XV век казался Гранту более реальным, нежели современный театральный мир со всей его суетой.

— Вряд ли ей потребуется много времени на детектив, — попытался утешить он Марту.

— Ты прав, она строчит их за полтора-два месяца. Но пока что она сорвалась с крючка, и кто знает, удастся ли мне снова зацепить ее… Тони Сэвилла хочет, чтобы она написала для него пьесу про Мальборо, а ты знаешь, что Тони кого хочешь сумеет уговорить.

Уходя она вдруг вспомнила о парламентском акте и с порога сообщила свое мнение:

— Наверняка должно существовать какое-то объяснение, милый.

Конечно, оно существует, хотелось Гранту прокричать ей вслед, но что из того? Сам факт противоречит здравому смыслу. Летописцы утверждают, что убийство мальчиков вызвало массовое негодование, что английский народ возненавидел Ричарда за это преступление и потому приветствовал на троне чужака Генриха. И все же, когда парламент обвинял Ричарда, об убийстве принцев не было ни слова.

Когда подготавливался парламентский акт, Ричард был уже мертв, его сторонники бежали или были изгнаны, и противники были вольны обвинять его в любом злодеянии, которое могло взбрести в голову. Но они не обвинили Ричарда в таком злодейском убийстве.

Почему?

Ведь Англия, как указывают, кипела от возмущения в связи со смертью мальчиков. Скандал совсем свежий. Но когда противники Ричарда собирали доказательства о его предполагаемых преступлениях против нравственности и государства, они не включили в свой перечень самую эффектную подлость короля.

Почему?

Генрих нуждался в любых, даже самых легковесных доказательствах для укрепления своего шаткого положения на только что захваченном троне. В народе его почти не знали, и кровных прав на корону он не имел. И все же не использовал огромное преимущество, которое дало бы ему официальное признание преступления Ричарда!

Почему?

Генрих сменил на троне выдающегося правителя, известного по всей стране — от валлийских болот до шотландской границы, человека, пользовавшегося всеобщим признанием и восхищением до исчезновения его племянников. И все же Генрих не воспользовался своим единственным веским козырем против Ричарда — этим непростительным, отвратительным убийством.

Почему?

Только Амазонку, казалось, озаботило несоответствие, поставившее в тупик Гранта; и то не из сочувствия к Ричарду, а потому, что ее совестливая душа восставала против любой несправедливости.

— Не стоит вам беспокоиться об этом, — успокаивала она Гранта. — Найдется какое-нибудь самое простое объяснение, о котором вы не подумали. Оно само придет к вам, если вы станете думать о чем-нибудь другом. Я обычно так и вспоминаю, когда забуду, куда что-нибудь положила. Ставлю, скажем, чайник или пересчитываю стерильные бинты, и вдруг в голову придет: «Боже, да я же оставила это в кармане плаща». Так что вам не надо зря беспокоиться.

Сержант Уильямс отправился в глушь Эссекса помогать местным полицейским выяснить, кто пристукнул медным безменом и ограбил старуху лавочницу, так что Гранту нечего было ждать помощи и от Скотленд-Ярда.

Помощь подоспела лишь тремя днями позднее в лице молодого Кэррэдайна. Грант подумал, что сегодня его помощник выглядит довольным собой. Будучи хорошо воспитанным юношей, Кэррэдайн сначала вежливо осведомился о состоянии здоровья Гранта и, получив соответствующие заверения, вытащил из объемистого кармана пальто листки с записями и уставился сияющими сквозь линзы очков глазами на своего коллегу.

— Книгу Томаса Мора я не принял бы даже в подарок, — заявил он с приятной улыбкой.

— Вам ее и не предлагают.

— Ну и насочинял почтенный старец! И все не по делу.

— Я так и подозревал. Давайте займемся фактами. Вы можете начать со дня кончины Эдуарда?

— Конечно. Эдуард умер 9 апреля 1483 года. В Лондоне. Точнее — в Вестминстере — тогда это было не одно и то же. Там жила королева с дочерьми и, кажется, с младшим сыном. Наследный принц обучался в замке Ладлоу под надзором брата королевы лорда Риверса. При королеве находилось немало ее родственников, все просто кишело Вудвиллами. Вы об этом знали?

— Да. Продолжайте. А где был Ричард?

— На границе с Шотландией.

— Что?!

— Вот именно: на границе с Шотландией. Смерть брата застала его врасплох. Но вы думаете, что он требует коня и сломя голову мчится в Лондон? Ничуть.

— Что же он делает?

— Он устраивает поминальную мессу в Йорке и собирает на нее всех дворян Северной Англии, которые в его присутствии приносят присягу на верность юному принцу.

— Интересно, — сухо заметил Грант. — А как поступил Риверс? Брат королевы?

— 24 апреля он выезжает в Лондон вместе с принцами. А также с двухтысячным конвоем и большим запасом оружия.

— Зачем ему оружие?

— Не спрашивайте меня. Я всего лишь архивариус. Дорсет, старший из двух сыновей королевы от первого брака, занял в Тауэре арсенал и казну и принялся снаряжать корабли, чтобы контролировать Ла-Манш. Приказы Совета были изданы именем Риверса и Дорсета — «дяди короля» и «единоутробного брата короля», соответственно — без упоминания о Ричарде. Что было не очень-то красиво, когда вы вспомните, — если вообще это знали, — что Эдуард в своем завещании назначал Ричарда, в случае несовершеннолетия принца, его опекуном и регентом королевства. Одного Ричарда, заметьте, без всяких помощников.

— Да, это вполне логично. Эдуард, должно быть, всегда верил в Ричарда. Как в человека и правителя. Ричард направился на юг, тоже собрав армию?

— Нет. Ричард выехал с шестью сотнями дворян Северной Англии — все в глубоком трауре. Он прибыл в Нортхэмптон 29 апреля — видимо, рассчитывал соединиться там с отрядом из Ладлоу; так, во всяком случае, думал летописец. Но процессия из Ладлоу — Риверс и юный принц — проследовала дальше в Стоуни Стратфорд, не дожидаясь Ричарда. В Нортхэмптоне Ричарда встретил герцог Букингемский с тремя сотнями людей. Вы знакомы с Букингемом?

— Слегка. Он был другом Эдуарда.

— Да. Он спешно прискакал из Лондона.

— С новостями о том, что там делается?

— Об этом догадаться нетрудно. Вряд ли он стал бы приводить отряд в три сотни, чтобы только выразить свои соболезнования. Во всяком случае, сразу же на месте было проведено заседание Совета, — у Ричарда теперь были все права для проведения законного заседания Совета, — и Риверс с тремя помощниками были взяты под стражу и высланы на Север, в то время как Ричард направился с молодым принцем в Лондон. В столицу они прибыли 4 мая.

— Что ж, здесь все ясно и понятно. И яснее всего то, что, принимая во внимание время и расстояния, сообщение Мора о письмах, в которых Ричард уговаривал королеву не посылать с принцем большого эскорта, является чистейшей выдумкой.

— Согласен, полная чушь.

— На самом деле Ричард поступил так, как и следовало ожидать. Он наверняка знал условия завещания Эдуарда. Все его поступки так или иначе связаны с личной скорбью об усопшем и с заботой о мальчике. И поминальная месса, и присяга на верность.

— Да, конечно.

— Почему Ричард вдруг начал меняться? Когда это случилось?

— Не сразу. Прибыв в Лондон, Ричард обнаружил, что королева, младший принц, дочери и сын от первого брака Дорсет — все укрылись в Вестминстере. В остальном все шло нормально.

— Ричард привез принца в Тауэр?

Кэррэдайн порылся в записях:

— Не припомню. Может, я этого не нашел. Я только… вот, есть. Нет, он поселил мальчика в епископском дворце у собора св. Павла, а сам остановился с матерью в замке Бэйнард. Вы знаете, где это? Я нет.

— Знаю. Это бывшая лондонская усадьба Йорков. На берегу Темзы чуть западнее собора.

— Итак, он жил там до пятого июня, когда с Севера приехала его жена. Затем Ричард вместе с ней поселился в доме, именуемом тогда «Кросби-Плейс».

— Он и сейчас так называется. В XVII веке дом горел, потом его разобрали, а в начале нашего века собрали заново, в Челси. Окно, прорубленное Ричардом, возможно, не сохранилось, но само здание стоит.

— Не может быть! — удивленно воскликнул Кэррэдайн. — Сегодня же схожу посмотреть! А вообще, если подумать, то каким хорошим семьянином был Ричард. Оставался у матери до приезда жены, а потом стал жить вместе с женой. Кстати, «Кросби-Плейс» принадлежал ему?

— Нет, одному из лондонских олдерменов. Ричард, видимо, арендовал дом. Итак, когда Ричард вернулся в столицу, никто ему препятствий не чинил, и менять планы он не собирался?

— Нет. Ричарда признали регентом даже еще до его прибытия в Лондон.

— Как вы это узнали?

— В списках жалованных грамот он именуется регентом дважды… — дайте взглянуть… — 21 апреля (меньше чем через две недели после смерти Эдуарда) и 2 мая (за два дня до прибытия в Лондон).

— Отлично, вы меня убедили. Значит — никакого шума? Никаких намеков на беспорядки?

— Ничего такого я не нашел, 5 июня Ричард назначил коронацию принца на 22 число. Даже велел разослать приглашения сорока дворянам, которые должны были стать кавалерами ордена Бани. Согласно обычаю, король возводил их в рыцарское звание по случаю своей коронации.

— Пятое июня… — задумчиво протянул Грант. — А коронация назначена на двадцать второе… Не так-то много времени у него оставалось, чтобы переиграть все по-своему.

— Сохранилась даже запись о заказе коронационного одеяния принца.

— А что потом?

— Видите ли, — извиняющимся голосом сообщил Кэррэдайн, — я пока добрался только до сих пор. Что-то случилось на заседании Совета — 8 июня, но отчет очевидца есть только в мемуарах Филиппа де Коммена, а их я еще не достал. Правда, мне обещали завтра показать издание 1901 года. Похоже, что 8 июня епископ Батский поведал Совету какие-то важные новости. Вы слышали о епископе Батском? Его фамилия была Стиллингтон.

— Не знаю такого. А вы не нашли других современных Ричарду летописцев, кроме Коммена?

— Из тех, кто писал бы до смерти Ричарда, — ни одного. Коммен излагал ход событий с французской предвзятостью, но не с тюдоровской, так что он более достоверен, нежели англичанин, пишущий о Ричарде при Тюдорах. У меня, кстати, есть для вас чудесный образец того, как люди сочиняют историю. Вы знаете, что Ричарду III, помимо прочего, приписывают преднамеренное убийство единственного сына Генриха VI после битвы при Тьюксбери? Так вот, это выдумка чистой воды. Ее можно проследить с того момента, когда она впервые была рассказана. Отличный ответ людям, утверждающим, будто нет дыма без огня.

— Но Ричард же был еще мальчиком во время битвы при Тьюксбери!

— Ему было восемнадцать. И все современники называют его умелым бойцом. Они были ровесниками, сын Генриха и Ричард. Да, все современники, каких бы взглядов они ни придерживались, пишут, что он погиб во время битвы. А вот потом пошло-поехало.

Кэррэдайн быстро просмотрел свои записи.

— Черт побери, где же это? Ага, нашел, Так вот, Фабиан, писавший для Генриха VII, утверждает, что юношу захватили в плен и привели к Эдуарду IV, который отвесил ему пощечину железной рукавицей, и мальчик был тут же зарублен слугами короля. Мало? Полидор Вергилий пошел дальше. Он говорит, что сына Генриха убивали собственноручно Георг, герцог Кларенс, Ричард, герцог Глостер и Уильям, лорд Гастингс. Холл к списку убийц добавляет Дорсета. Но Холиншеду и этого мало: он сообщает, что первый удар был нанесен Ричардом. Как вам это нравится? Первосортное Тонипэнди, а?

— Да, Тонипэнди чистой воды. Драматическая история без слова правды. Если вы можете выдержать несколько цитат из Мора, я приведу еще один пример того, как делается история.

— Меня тошнит от преподобного Мора, но я все-таки послушаю.

Грант отыскал нужный абзац и начал читать:

«Некоторые мудрые люди также полагают, что его (то есть Ричарда) пассивность, умело скрываемая, способствовала смерти его брата Кларенса; на людях он открыто противился этому, хотя, как считают некоторые, несколько слабее, чем следовало. Думающие так полагают, что еще задолго до смерти короля он возжелал сам сесть на трон в случае, если его брат король (чью кончину, как он полагал, приблизит беспутный образ жизни) умрет (как и случилось), пока его дети еще малы. Считают, что поэтому он был рад смерти своего брата Кларенса, чья жизнь нарушала его планы, так как Кларенс остался бы верным своему племяннику — юному королю, или пожелал бы стать королем сам. Но во всем этом нельзя быть уверенным, и любые домыслы так и останутся домыслами».

— Мерзкий старый сплетник, — процедил Кэррэдайн.

— Вы сумели заметить жемчужное зернышко в этой куче мусора?

— Да.

— Молодец. Мне пришлось прочитать кусок трижды, прежде чем я ухватился за единственный безоговорочный факт.

— Что Ричард открыто противился убийству своего брата Георга?

— Да.

— Конечно, — заметил Кэррэдайн, — если учесть все прочие рассуждения «мудрых людей», то впечатление создается прямо противоположное. Да, Мора мне и даром не надо.

— Пожалуй, нам все-таки следует помнить, что это сочинение Джона Мортона, а не Томаса Мора.

— Может, и так, но Мор переписал пасквиль Мортона, значит, ему понравилось это сочинение.

Грант, в свое время тоже бывший солдатом, лежал и думал о том, как умело Ричард действовал в весьма скользкой ситуации в Нортхэмптоне.

— Ловко он перехватил у Риверса две тысячи воинов без всякого открытого столкновения.

— Вероятно, когда дело дошло до выбора, они решили предпочесть брата короля брату королевы.

— Да. И, конечно, у солдата было больше шансов получить поддержку войск, чем у писателя.

— А разве Риверс сочинял что-нибудь?

— Он автор самой первой книги, напечатанной в Англии. Ученый был человек.

— Н-да. Только это не научило его уму-разуму. Как он рассчитывал взять верх над человеком, который в восемнадцать лет командовал полком, а в двадцать пять — армией? Знаете, что меня здесь удивило?

— Военные способности Ричарда?

— Нет, его молодость. Я всегда представлял его пожилым ворчуном. А ему было только тридцать два года, когда он погиб под Босвортом.

— Скажите, когда Ричард взял принца под свою опеку в Стоуни Стратфорде, он разогнал всю толпу, приехавшую с мальчиком из Ладлоу? Я хочу спросить, удалили ли от мальчика всех тех людей, в окружении которых он рос?

— О нет. Его наставник, доктор Элкок, к примеру, приехал с ним в Лондон.

— Значит, никто не спешил избавиться от сторонников Вудвиллов, от всех, кто мог настроить принца против Ричарда?

— Похоже, что нет. Разве что арестовали тех четверых во главе с Риверсом.

— Верно. Регент сработал четко. Я восхищаюсь Ричардом Плантагенетом.

— Мне он определенно начинает нравиться. Ну, а сейчас я, пожалуй, пойду осматривать «Кросби-плейс». До смерти хочется своими глазами увидеть дом, в котором жил Ричард. А завтра мне достанут мемуары Коммена, и я собщу вам, что он пишет о событиях в Англии в 1483 году и о том, что рассказал Совету Роберт Стиллингтон, епископ Батский, в июне того же года.

10

В тот летний день 1483 года, как узнал Грант, Стиллингтон сообщил Совету, что он обвенчал Эдуарда IV с леди Элеонорой Батлер, дочерью первого графа Шрюсбери, еще до женитьбы Эдуарда на Елизавете Вудвилл.

— Почему же он молчал так долго? — спросил Грант, переваривая сенсацию.

— Эдуард велел ему держать язык за зубами. Вполне естественно.

— У Эдуарда, похоже, было пристрастие к тайным бракам, — сухо заметил Грант.

— Должно быть, ему тяжело пришлось, когда он натолкнулся на такую неприступную добродетель. Тут уж не могло помочь ничего, кроме женитьбы. А ведь Эдуард привык, что женщины от него просто падали — и внешность незаурядная, и корона на голове, — так что вряд ли он мог спокойно примириться с отказом.

— Да. Именно поэтому он и женился на Елизавете Вудвилл. Неприступная златокудрая красавица, тайный брак. Значит, если Стиллингтон говорит правду, то Эдуард пользовался такой тактикой и прежде. Кстати, говорил ли Стиллингтон правду?

— Во времена Эдуарда он занимал посты лорда-хранителя печати, затем — лорда-канцлера, а также ездил послом в Бретань. Так что Эдуард либо был обязан ему чем-то, либо просто благоволил к нему. А у Стиллингтона не было видимых причин интриговать против Эдуарда. Если, конечно, он был интриганом.

— Да, пожалуй, вы правы.

— В любом случае вопрос был поставлен перед парламентом, так что у нас имеется не только голословное утверждение Стиллингтона.

— Перед парламентом?!

— Именно. Все было честно и открыто. Девятого числа состоялось очень долгое заседание палаты лордов в Вестминстере. Стиллингтон представил доказательства и свидетелей, и был подготовлен доклад для парламента, который созывался 25 июня. Десятого числа Ричард обратился к городу Йорку с письмом, в котором просил прислать войска для своей охраны и поддержки.

— Ага! Наконец-то заваривается каша.

— Да. Одиннадцатого он посылает аналогичное письмо своему кузену Невиллу. Стало быть, Ричард почувствовал реальную опасность.

— И весьма серьезную. Человек, который так умело вышел победителем из неожиданного и очень неприятного положения в Нортхэмптоне, не подымал бы панику по пустякам.

— Двадцатого Ричард с небольшим отрядом направился в Тауэр — вы помните, что тогда Тауэр был королевской резиденцией, а совсем не тюрьмой?

— Да, конечно. Тауэр был королевским замком и единственной надежной крепостью; только поэтому серьезных преступников упрятывали туда. Так зачем Ричард поехал в Тауэр?

— Чтобы прервать встречу заговорщиков и арестовать лорда Гастингса, лорда Стенли и некоего Джона Мортона, епископа Илийского.

— Так и знал, что рано или поздно мы доберемся до Мортона!

— Была обнародована прокламация с деталями заговора против Ричарда, но до наших дней ни одного экземпляра не сохранилось. Был казнен лишь один из заговорщиков. Им, как ни странно, оказался старый друг Эдуарда и Ричарда, лорд Гастингс.

— Да, согласно уважаемому Мору, его спешно вывели во двор и обезглавили на первом подвернувшемся бревне.

— Как бы не так, — ухмыльнулся Кэррэдайн. — Его казнили неделей позже. Точная дата упоминается в одном из писем того времени. Более того, Ричардом движило вовсе не чувство мести, потому что он возвратил конфискованные поместья Гастингса его вдове и восстановил его детей в наследственных правах, которые они в противном случае неизбежно теряли.

— Да, казнь Гастингса была, видимо, неминуемой, — сказал Грант, перелистывая книгу Мора. — Даже Мор пишет: «Несомненно, регент любил его и горевал о нем». А что случилось со Стенли и Джоном Мортоном?

— Стенли получил прощение. Что вы стонете?

— Бедняга Ричард. Он подписал свой смертный приговор.

— Смертный приговор? При чем здесь прощение Стенли?

— Да ведь именно из-за внезапной измены Стенли, перешедшего на сторону противника, Ричард проиграл битву при Босворте.

— Надо же…

— Поразительно, ведь если бы Ричард казнил вместе со своим Гастингсом и Стенли, то выиграл бы битву при Босворте. Тюдоры никогда не появились бы на английском престоле и мир не услышал легенды о горбатом монстре. Судя по поступкам Ричарда, его правление обещало стать самым справедливым, самым прогрессивным за всю эпоху. А что сделали с Мортоном?

— Ничего.

— Еще одна ошибка.

— Его отдали под надзор Букингему. На плахе же оказались главари заговора, которых Ричард арестовал в Нортхэмптоне: Риверс и компания. А Джейн Шор назначили покаяние.

— Джейн Шор? Какое отношение она имела к делу? По-моему, она была любовницей Эдуарда?

— Была. После Эдуарда она перешла, если не ошибаюсь, к Гастингсу… Нет… Сейчас посмотрю… К Дорсету… Она посредничала в заговоре между Гастингсом и его сообщниками, с одной стороны, и Вудвиллами, с другой. В одном из дошедших до нас писем Ричарда упоминается Джейн Шор.

— По какому поводу?

— Его главный судейский чиновник хотел жениться на ней; я имею в виду — когда Ричард еще был королем.

— И он дал согласие?

— Дал. Это чудесное письмо. Написано скорее в печали, чем в гневе — и все какое-то светлое.

— Боже, как бывают глупы смертные.

— Вот именно.

— Похоже, и в этом случае он не собирался мстить.

— Да. Совсем наоборот. Конечно, не мое дело обобщать и делать выводы, — я всего лишь раскапываю архивы, — но я почти уверен, что главным стремлением Ричарда было раз и навсегда положить конец вражде между Йорками и Ланкастерами.

— Почему вы так решили?

— Я просматривал списки приглашенных на коронацию Ричарда. Кстати, такого стечения народа еще никогда не бывало. Трудно поверить, но присутствовали почти все. Как Ланкастеры, так и Йорки.

— Включая, возможно, даже оппортуниста Стенли?

— Возможно. Я еще не так хорошо знаком со всеми, чтобы помнить по именам.

— Видимо, вы правы в том, что Ричард и впрямь стремился прекратить грызню между Ланкастерами и Йорками. Пожалуй, его снисходительность к Стенли как раз этим и объясняется.

— Значит, Стенли поддерживал Ланкастеров?

— Нет, но он был женат на их ярой стороннице — Маргарите Бофорт. Бофорты были незаконной ветвью в ланкастерской фамилии. Но Маргариту такое положение не беспокоило. А ее сына и подавно.

— А кто был ее сын?

— Генрих VII.

Кэрррэдайн присвистнул.

— Вы хотите сказать, что Генрих был сыном леди Стенли?

— Уже сказал. От первого мужа, Эдмунда Тюдора.

— Да… но леди Стенли исполняла почетный долг на коронации Ричарда. Она несла шлейф королевы. Это, как я понимаю, считалось почестью.

— И преогромнейшей. Бедный, бедный Ричард… Оно не сработало.

— Что не сработало?

— Его великодушие, — Грант лежал и размышлял на эту тему, пока Кэррэдайн разбирал свои заметки. — Значит, парламент принял доказательства Стиллингтона?

— Больше того. Они были включены в акт, предлагавший Ричарду принять корону. Назывался он по-латыни «Титулус региус».

— Для служителя Господа Стиллингтон вел себя не очень-то достойно. Правда, он погубил бы сам себя.

— Вы слишком суровы к нему. Открывать рот раньше не было необходимости. Он не причинил никому вреда.

— А как же леди Элеонора Батлер?

— Она еще раньше умерла в монастыре. Похоронена в церкви Белых Кармелиток в Норидже, если это вас интересует. Пока Эдуард был жив, молчание Стиллингтона никому не вредило. Но, когда встал вопрос о престолонаследии, он был обязан заговорить, чем бы это ни грозило ему самому.

— Да, пожалуй, вы правы. Итак, парламент объявил детей незаконнорожденными. А Ричарда короновали. В присутствии всего английского дворянства. Королева все еще была в убежище?

— Да. Но разрешила младшему сыну присоединиться к своему брату.

— Когда именно?

Кэррэдайн порылся в записях:

— Шестнадцатого июня. У меня записано: «По настоянию архиепископа Кентерберийского оба мальчика живут в Тауэре».

— Это уже после того, как их объявили незаконнорожденными?

— Да. — Кэррэдайн сложил свои листки и сунул в карман. — Вот пока и все. Еще только один факт на десерт, — тут Кэррэдайн подобрал висящие с обеих сторон стула длинные полы своего пальто и запахнул их таким широким и величественным жестом, которому могли бы позавидовать и Марта, и сам король Ричард. — Помните этот акт, «Титулус региус»?

— Конечно. А что?

— Так вот, когда Генрих VII сел на трон, он приказал отметить «Титулус региус» даже без чтения в парламенте. По его указанию оригинал уничтожили, а копии запретили хранить под страхом штрафа и тюремного заключения.

Грант в изумлении уставился на своего помощника:

— Генрих VII?! Зачем? Ему-то это зачем?

— Понятия не имею. Но я намерен все выяснить. А пока вот вам кое-что, чтобы не скучать.

Он положил на грудь Гранту лист бумаги.

— Что это? — спросил инспектор, глядя на вырванную из блокнота страницу.

— То самое письмо Ричарда о Джейн Шор. Ну, я пошел…

Оставшись один в тишине палаты, Грант взял листок и начал читать.

Контраст между крупным детским почерком Кэррэдайна и торжественным стилем Ричарда показался Гранту весьма занятным. Но современный облик письма не заслонил очарования старины, которое Грант сравнил про себя с букетом хорошо выдержанного вина. В переводе на современный язык письмо гласило:

«К своему великому изумлению я узнал, что Том Лайном желает жениться на вдове Уилла Шора. Очевидно, он совсем потерял от нее голову и твердо стоит на своем решении. Прошу вас, дорогой епископ, пошлите за ним и попытайтесь отговорить этого глупца. В случае неудачи, а также если нет препятствий к этому браку со стороны церкви, я даю свое согласие, но велите ему отложить свадьбу до моего приезда в Лондон. Пока же я полагаю возможным освободить Джейн Шор по причине хорошего поведения и предлагаю вам передать ее на попечение отца или любого другого человека, которого вы сочтете подходящим».

Было очевидно, что письмо, как и говорил Кэррэдайн, составлялось скорее в грусти, чем в гневе. Грант поразился доброжелательному тону, в котором Ричард пишет о женщине, нанесшей ему страшный вред. Ко всему прочему, Ричард не получал никакой личной выгоды от своего великодушия. Конечно, король видел выгоду в правлении страной, не раздираемой больше распрями между Йорками и Ланкастерами, и со свойственной ему широтой взглядов стремился к тому, но в письме епископу речь шла об освобождении Джейн Шор, малозначительном деле, интересовавшем разве лишь влюбленного Тома Лайнома. Ричард ничего не выгадывал; его стремление осчастливить друга превосходило естественное желание отомстить.

Это отсутствие мстительности особенно поражало при сопоставлении с традиционным образом злодея и убийцы Ричарда III.

11

Письмо Ричарда позволило Гранту приятно провести время до самого чая. Он слушал воробьев, галдевших на подоконнике его палаты двадцатого века, и дивился тому, что читает фразы, рожденные в голове другого человека более чем четыре столетия назад. Насколько фантастической показалась бы Ричарду мысль о том, что кто-то станет читать эту короткую записку и раздумывать о нем самом спустя четыреста лет!

Узнав новые факты, Грант решил заново перечитать Мора и посмотреть, не изменится ли его понимание соответствующих отрывков.

Если прежде сообщения Мора казались ему сплетнями, к тому же иногда абсурдными, то теперь он считал эти откровения просто гнусными. Гранту, как имел обыкновение говорить его маленький племянник, стало «вконец противно». Кроме того, он был озадачен.

Перед ним лежал отчет о событиях, сделанный Мортоном. Мортоном-свидетелем, Мортоном-участником, которому должно быть известно до мельчайших подробностей все, что имело место между началом и концом июня того года. И все же он не упоминал ни о леди Элеоноре Батлер, ни о «Титулус региусе». Согласно Мортону, Ричард утверждал, что Эдуард был первоначально женат на своей любовнице Елизавете Люси. Но сама Елизавета Люси, подчеркивал Мортон, отрицала, что когда-либо была замужем за королем.

Зачем Мортону было выдумывать небылицу и тут же опровергать ее?

Зачем подменять Элеонору Батлер Елизаветой Люси?

Затем, что он мог отрицать, что Люси была замужем за королем, но не мог сделать того же в отношении Элеоноры Батлер?

Можно наверняка предположить, что кому-то было очень важно показать несостоятельность утверждения Ричарда о незаконнорожденности детей.

А поскольку Мортон — рукой Мора — писал для Генриха VII, то этим «кем-то» скорее всего и был Генрих VII. Тот самый, который уничтожил «Титулус региус» и запретил хранить его копии.

Внезапно Грант вспомнил сказанную Кэррэдайном фразу:

— Генрих велел аннулировать акт без его чтения.

Генриху было так важно не привлекать внимания к содержанию акта, что он специально позаботился о его быстрой отмене без чтения.

Отчего это должно было быть так важно для Генриха VII?

Почему Генриха так беспокоили права Ричарда? Какие бы ничтожные основания претендовать на трон ни подыскал себе Генрих Тюдор, они были ланкастерскими, и наследники Йорков не имели к ним никакого отношения.

Тогда почему же Генриху было необходимо придать забвению содержание «Титулус региуса»?

К чему прятать Элеонору Батлер и ставить на ее место любовницу, о браке которой с королем никто никогда и не заикался?

Грант сосредоточенно и упоенно размышлял над этой загадкой почти до самого ужина, когда вахтер принес ему записку.

— Ваш приятель-американец просил передать вам, — сообщил он, протягивая сложенный лист бумаги.

— Благодарю, — улыбнулся Грант. — А что вы знаете о Ричарде III?

— Он был закоренелым убийцей. Столько народу отправил на тот свет!

— Да что вы? Я думал, только двоих племянников?

— Нет-нет. В истории я не силен, но это-то знаю наверняка. Укокошил родного брата, двоюродного и беднягу старого короля в Тауэре, а затем прикончил своих маленьких племянников. Оптом работал.

Грант на мгновение призадумался.

— А если я скажу, что он вообще никого не убивал, что тогда?

— Тогда я отвечу, что вы имеете полное право на собственное мнение. Некоторые считают, что земля плоская. Некоторые — что конец света наступит в двухтысячном году. По воскресеньям в Гайд-парке можно и чего похлеще услышать.

— Значит, вы даже не хотите пораскинуть мозгами над моей гипотезой?

— Подумать-то можно, только уж больно она неправдоподобна. Лучше не связывайтесь со мной. Предложите ее кому-нибудь другому. Отправляйтесь в воскресенье в Гайд-парк и, бьюсь об заклад, найдете себе там сторонников. Может, даже начнете движение за реабилитацию Ричарда.

Он весело махнул рукой и вышел, мурлыкая что-то себе под нос, неколебимый в своей правоте.

Боже, смилуйся надо мной, подумал Грант. Если я пойду дальше, то и в самом деле окажусь в роли проповедника в Гайд-парке.

Грант развернул записку Кэррэдайна и прочитал: «Вы хотели знать, пережили ли Ричарда другие престолонаследники. Так же как и принцы, я имею в виду. Не составите ли для меня список наследников, чтобы я мог его проверить? Думаю, это может оказаться важным».

Что ж, если мир в целом устойчив в своих традиционных представлениях и совсем не заинтересован в его исследованиях, подумал Грант, то по крайней мере молодая Америка на его стороне.

Он отложил Мора с его смакованием сцен истерики и необоснованных обвинений, словно написанных для воскресной газеты, и взялся за труд более уравновешенного автора, с тем чтобы составить список возможных конкурентов Ричарда на престол.

Кладя на тумбочку Мора-Мортона, Грант вдруг вспомнил: ведь та скандальная сцена во время заседания Совета в Тауэре, описанная Мортоном, та безумная вспышка Ричарда против «колдовства», которое иссушило его руку, — ведь она была направлена против Джейн Шор.

Контраст между изложенной сценой, бессмысленной и отвратительной, и доброжелательным тоном письма Ричарда об этой женщине, глубоко поразил инспектора.

Боже, помоги мне, снова подумал Грант. Если мне пришлось бы выбирать между человеком, написавшим эту книгу, и человеком, написавшим это письмо, я выбрал бы автора письма, что бы он еще ни натворил.

Мысль о Мортоне заставила Гранта отложить составление списка наследников из рода Йорков. Ему захотелось выяснить, как сложилась в конце концов судьба Джона Мортона. Оказалось, что, использовав свое пребывание у Букингема для организации совместного вудвилловско-ланкастерского заговора (в результате которого Генрих Тюдор приведет из Франции корабли и войска, а Дорсет и все прочие Вудвиллы встретят его со всеми недовольными, которых им только удастся собрать), он сбежал к себе в Или, а оттуда на континент. В Англию он вернулся лишь после того, как Генрих выиграл битву при Босворте и обеспечил себе корону. Затем перед Мортоном открылась дорога в Кентербери к кардинальской шапке и бессмертию — после изобретения «мортоновской вилки», каковую любой школьник только и помнит из всего царствования Генриха VII.

Остаток вечера Грант со спокойной душой копался в исторических сочинениях, собирая воедино наследников.

Недостатка в них не было. Пять детей Эдуарда, сын и дочь Георга. Даже если не принимать их во внимание, первых по причине незаконнорожденности, а вторых — из-за лишения их отца всех прав, то все равно оставался еще сын старшей сестры Ричарда — Елизаветы, Джон де ля Поль, граф Линкольн.

Кроме того, среди членов семьи Грант обнаружил еще одного мальчика, о чьем существовании он не подозревал раньше. Оказалось, что хилый ребенок в Мидлхэме был не единственным сыном Ричарда. У него имелся и внебрачный ребенок; мальчик по имени Джон. Джон Глостер. Мальчик без каких-либо прав, но всеми признанный и живущий в доме Ричарда. В те времена незаконнорожденных принимали без задней мысли. Ввел это в моду Вильгельм Завоеватель. С тех пор завоеватели вовсю пользовались этим, плодя бастардов. Компенсация, наверное.

Грант составил себе небольшую таблицу:

Переписав таблицу для молодого Кэррэдайна, Грант изумился, как могло прийти кому-нибудь в голову, — и в первую очередь Ричарду — что, уничтожив двух сыновей Эдуарда, можно обеспечить спокойное царствование. Ведь наследники просто, как сказал бы Кэррэдайн, кишмя кишели.

Грант впервые сообразил, что убийство мальчиков было бы не просто бесполезно, но и глупо.

Кем-кем, но глупцом-то Ричард Глостер, безусловно, не был.

Грант посмотрел, как Олифант объясняет это явное несоответствие.

«Кажется странным, — писал Олифант, — что Ричард не обнародовал никакого объяснения их смерти».

Более, чем странным: непостижимым.

Если бы Ричард хотел умертвить своих племянников, он наверняка сделал бы это более умело. Мальчики могли умереть, скажем, от лихорадки, и их тела были бы выставлены для обозрения, как это было принято в те времена, чтобы весь народ мог убедиться в их смерти.

Тем не менее Олифант в убийстве не сомневался и считал Ричарда чудовищем. Возможно, когда историку приходится писать о столь обширном периоде как Средние века и Возрождение, у него не остается времени, чтобы остановиться и проанализировать детали. Олифант опирался на Мора, хотя иногда и указывал на несоответствие то здесь, то там; не замечая, впрочем, что эти несоответствия подрывают всю основу излагаемой версии.

Поскольку сочинение Олифанта уже попало в руки к Гранту, он решил заняться им подробнее. Триумфальное шествие по всей Англии после коронации. Оксфорд, Глостер, Вустер, Уорик. За все путешествие ни одного недовольного возгласа. Только хор благословений и благодарений. Радость, что наконец-то всерьез и надолго установилось прочное правительство. Что в конце концов смерть Эдуарда не привела к новой междоусобице.

И все же именно во время этого триумфа, этого единодушного одобрения и всеобщего ликования Ричард (согласно Олифанту, шедшему на поводу у Мора) отправил Тиррела назад в Лондон с приказом покончить с мальчиками, которые обучались в Тауэре. Между 7 и 15 июля. Находясь в полной безопасности, в сердце йоркистской Англии, Ричард замышлял убийство племянников. Крайне неправдоподобно.

Нужно немедленно выяснить, почему, если Тиррел совершил свое кровавое преступление в июле 1485 года, его привлекли к ответу лишь двадцатью годами позже? Где он провел эти годы?

То лето казалось Ричарду весной, полной надежд, которые, однако, так и не оправдались. Осенью ему пришлось встретить вудвиллско-ланкастерское вторжение, которое Мортон подготовил перед тем, как покинуть Британию. Ланкастерской частью заговора Мортон мог гордиться: Ланкастеры прибыли с французским флотом и французской армией. Вудвиллы же смогли обеспечить лишь отдельные небольшие выступления в разрозненных центрах: Гилдфорде, Солсбери, Мейдстоне, Ньюбери, Эксетере и Бреконе. Англичане не хотели ни Генриха Тюдора, которого они не знали, ни Вудвиллов, которых они знали слишком хорошо. Даже английская погода не хотела их принимать. И надежда Дорсета увидеть свою сводную сестру Елизавету на английском троне как жену Генриха Тюдора канула с бурными водами вышедшей из берегов реки Северн. Генрих пытался высадиться на Западе, но жители Девона и Корнуолла встретили его с оружием в руках. Тогда он повернул назад во Францию дожидаться более удачного дня. А Дорсет присоединился ко все возрастающей толпе бежавших из Англии Вудвиллов, болтавшихся при французском дворе.

Итак, планы Мортона захлебнулись в осеннем половодье и английском безразличии, и Ричард мог пока царствовать спокойно; но весна принесла ему безутешное горе. Смерть сына.

«Уверяют, что король проявлял признаки глубочайшей скорби; он был чудовищем, но не лишенным отцовских чувств», — писал Олифант.

То же можно сказать и о его супружеских чувствах. О таких же признаках глубокой печали сообщается и годом позже, когда умерла Анна.

К тому же Ричарду приходилось готовиться к возможному повторению попытки неудавшегося вторжения, поддерживать Англию в состоянии боевой готовности и беспокоиться за быстро пустеющую из-за этого казну.

Ричард сделал все добрые дела, какие только мог. Он дал свое имя образцовому парламенту. Он, наконец, заключил мир с Шотландией и устроил брак между своей племянницей и сыном Иакова III. Он изо всех сил старался достичь мира с Францией, но тщетно. При французском дворе находился Генрих Тюдор, на которого французы делали ставку. Его новая высадка в Англии была лишь вопросом времени.

Грант внезапно вспомнил о леди Стенли, ярой стороннице Ланкастеров и матери Генриха. Какую роль она играла в том осеннем вторжении, которое положило конец спокойствию Ричарда?

Инспектор перелистал страницы увесистого труда. Леди Стенли была признана виновной в изменнической переписке со своим сыном.

Но Ричард вновь, на собственную голову, проявил чрезмерную снисходительность. Владения леди Стенли были конфискованы, но переданы ее же мужу. Как и сама леди Стенли. Под надзор. Грустная шутка заключалась в том, что Стенли почти наверняка знал о готовящемся вторжении не хуже жены

Да, поступки Ричарда шли вразрез с его устоявшейся репутацией чудовища.

Когда Грант засыпал, его внутренний голос произнес: «Если мальчиков убили в июле, а вудвиллско-ланкастерское вторжение случилось в октябре, почему соперники Ричарда не воспользовались убийством принцев для привлечения к себе сторонников?..»

Вторжение, разумеется, начали планировать задолго до предполагаемого убийства; это была серьезная военная операция с участием пятнадцати кораблей и пяти тысяч наемников, требовавшая продолжительной подготовки. Но к октябрю слухи о злодеянии Ричарда — если они вообще имели место — должны были широко распространиться. Почему же его противники не трубили о преступлении по всей Англии, этим самым собирая людей под свои знамена?

12

«Спокойнее, спокойнее, — сказал себе Грант, проснувшись на следующее утро, — ты начинаешь проявлять пристрастие. Следствие так не ведется».

Теперь для поддержания дисциплины мышления он решил стать обвинителем.

Предположим, история с женитьбой Эдуарда на Элеоноре Батлер — умышленная выдумка, состряпанная с помощью Стиллингтона. Предположим, что и палата лордов, и палата общин были готовы посмотреть на кое-что сквозь пальцы в надежде обеспечить устойчивое правительство.

Делает ли это более вероятным убийство мальчиков?

Отнюдь нет.

Если этот брак явился плодом досужей выдумки Стиллингтона, то избавляться следовало от Стиллингтона. Леди Элеонора уже давно скончалась в монастыре и не могла разнести в прах доводы «Титулус региуса». А Стиллингтон мог. Но он, по всей очевидности, жил без всяких забот и даже пережил человека, которого посадил на трон.

Внезапное резкое прекращение подготовки коронации было либо проявлением великолепной режиссуры, либо естественным ходом событий, вызванным громовым раскатом откровений Стиллингтона. Ричарду исполнилось — сколько — одиннадцать? двенадцать? — когда был подписан брачный контракт с Элеонорой Батлер; вряд ли он был в курсе событий.

Если историю с браком Эдуарда и Элеоноры Батлер выдумали, чтобы помочь Ричарду, то последний должен был отблагодарить Стиллингтона. Однако нет никаких указаний на то, что Стиллингтон получил награду в виде кардинальской шапки, другого высокого церковного сана либо какой-нибудь доходной должности.

Но наиболее убедительно правдивость истории о браке с Батлер доказывали поспешные и настойчивые старания Генриха VII стереть все следы. Если эта история была выдумкой, тогда для дискредитации Ричарда достаточно было обнародовать ее и заставить Стиллингтона подавиться своими же словами.

Здесь Грант к своему неудовольствию обнаружил, что снова перешел на сторону защиты и решил на время оставить следствие. Пожалуй, он обратится к Лавинии Фитч, Руперту Ружу или кому-нибудь еще из этих модных писателей из стопки на столике и выкинет из головы Ричарда Плантагенета до появления Кэррэдайна.

Положив схему генеалогического древа потомства Цецилии Невилл в конверт, он надписал на нем адрес Кэррэдайна и попросил Лилипутку отправить. Затем перевернул прислоненный к книгам портрет с тем, чтобы не соблазняться лицом человека, которого сержант Уильямс без промедления поместил в судейское кресло, и протянул руку к «Поту и борозде» Сайласа Уикли.

Грант перелистывал один роман за другим с растущим раздражением, пока, наконец, в палате вновь не появился Брент Кэррэдайн.

Молодой человек с беспокойством оглядел Гранта:

— Что-то вы не так весело выглядите по сравнению с прошлым разом, мистер Грант. Плохо настроены?

— По отношению к Ричарду — нет, — ответил Грант. — Кстати, как продвигаются наши дела?

— Ну, мне еще не удалось выяснить, почему Генрих так стремился не только отменить тот парламентский акт, но и стереть его из памяти англичан. В общем, это ему удалось, и в течение многих лет про акт никто не вспоминал, пока в архиве Тауэра случайно не обнаружили черновики. Его опубликовали в 1611 году. Спид напечатал его полный текст в своей «Истории Великобритании».

— Понятно. Значит, вопрос о «Титулус региусе» снимается с повестки дня. Ричард получил корону, как и говорится в акте, а все описание Мора — ерунда. Никакой Елизаветы Люси в деле не было.

— Люси? Что еще за Елизавета Люси?

— Ах, совсем забыл, вы же отсутствовали! Согласно достопочтенному Мору, Ричард утверждал, будто Эдуард состоял в законном браке с одной из своих любовниц, некой Елизаветой Люси.

При упоминании о Море на лице молодого Кэррэдайна отразилось уже привычное отвращение.

— Что за чепуха! Почему они хотели скрыть Элеонору Батлер? — воскликнул Кэррэдайн, быстро ухватив суть дела.

— Потому что она и впрямь была замужем за Эдуардом, и его дети от Елизаветы Вудвилл и в самом деле являлись незаконнорожденными. А раз так, то никто не стал бы восставать в их поддержку, и они не представляли опасности для Ричарда. Вы заметили, что вудвиллско-ланкастерское вторжение совершалось в поддержку Генриха, а не принцев — хотя Дорсет был их братом по матери? И это было еще до того, как слухи об их исчезновении могли достичь его ушей. Для главарей восстания — Дорсета, Мортона и других — мальчики не представляли интереса. Они поддерживали Генриха. Таким образом Дорсет имел бы шурина на английском престоле, а королевой стала бы его сводная сестра. Такое положение вполне устроило бы нищего изгнанника.

— Верно. Что ж вполне логично, что Дорсет не стал бы сражаться ради того, чтобы посадить на трон своего сводного брата. Он поддержал бы его, лишь если бы был уверен, что вся Англия станет на сторону мальчика. И обнаружил еще одну интересную подробность. Королева с дочерьми покинули монастырское убежище весьма скоро. Более того, она зажила, словно ничего не случилось. Ее дочери посещали празднества во дворе. И вы знаете, в чем вся соль?

— Да?

— Это произошло после того, как принцы были якобы убиты. Вот именно: и я скажу вам кое-что еще. В то время как двух ее сыновей «прикончил» злодей-дядя, она пишет своему другому сыну во Францию — Дорсету — и приглашает его вернуться домой и помириться с Ричардом, который настроен к нему вполне миролюбиво.

Наступило молчание.

Сегодня воробьи за окном не щебетали. Только капли дождя мягко стучали по стеклу.

— Комментариев не будет? — наконец спросил Кэррэдайн.

— Вызнаете, — начал Грант, — с юридической, полицейской точки зрения обвинения против Ричарда не существует вообще. Я имею это в виду буквально. Не то, что обвинение не доработано для передачи в суд, нет — оно попросту не существует.

— Вот именно. Тем более после того, как я узнал, что все те люди, список которых вы мне послали, были живы, здоровы и на свободе, когда Ричарда убили в битве при Босворте. И не просто на свободе — о них хорошо заботились. Дети Эдуарда не только танцевали на балах во дворце, они получали пенсии. Когда умер его сын, Ричард назначил своим наследником одного из этих родственников.

— Которого?

— Сына Георга.

— Значит, он хотел восстановить в правах детей своего брата?

— Да. Если помните, Ричард с самого начала протествовал против осуждения Георга.

— С этим соглашается даже Мор. Итак, во время правления Ричарда III Ужасного все наследники английского престола жили себе на свободе припеваючи.

— Да. И в полном согласии с прочими членами королевского дома. Я читал сборник архивных документов Йорка, составленный неким Дэвисом. Я имею в виду город Йорк. И младший Уорик — сын Георга, и его двоюродный брат-младший Линкольн являлись членами Совета. Город направил им официальное письмо. В 1485 году. Более того, Ричард посвятил в рыцари юного Уорика одновременно со своим сыном, на пышной церемонии в Йорке. — Молодой человек замолчал, затем выпалил: — Мистер Грант, вы не собираетесь написать об этом книгу?

— Книгу?! — с удивлением воскликнул Грант. — Боже упаси. Почему вы спрашиваете?

— Потому что мне самому хотелось бы сделать это. Такая книга вышла бы куда лучше, чем про крестьянское восстание.

— Валяйте.

— Понимаете, мне надо что-нибудь показать отцу. Он считает, что я ни на что не годен, раз меня не интересует мебель и торговое дело. А увидев написанную мной книгу, он поверил бы, что я не так уж безнадежен. Он даже, пожалуй, стал бы этим хвастать.

Грант смотрел на Кэррэдайна с доброй улыбкой.

— Забыл спросить, как вам понравился «Кросби-плейс»?

— Чудесный дом. Попадись он на глаза Кэррэдайну Третьему, тот непременно захотел бы увезти его с собой в Америку.

— Если вы напишете книгу о Ричарде, так и случится. Он почувствует себя совладельцем. Как вы ее назовете?

— Книгу?

— Да.

— Я позаимствую выражение у Генри Форда и назову ее «История — вздор».

— Отлично.

— Однако, прежде чем сесть и написать ее, мне придется еще немало прочесть и покопаться в документах.

— Наверняка. Ведь вы даже не подошли к главному вопросу.

— Какому?

— Кто же на самом деле убил мальчиков?

— Да, конечно.

— Если мальчики были живы, когда Генрих захватил Тауэр, что случилось с ними потом?

— Доберусь и до этого. Но сначала я хочу узнать, почему Генриху было так важно замолчать содержание «Титулус региуса».

Кэррэдайн собрался уходить, но заметил, что портрет Ричарда лежит на тумбочке лицом вниз. Он поднял его и аккуратно прислонил к стопке книг.

— Стой пока здесь, — сказал молодой человек, обращаясь к портрету. — Скоро я верну тебя на место.

13

Не прошло и получаса после ухода Кэррэдайна, как появилась сияющая Марта, с охапками цветов, книгами и сластями. Грант был глубоко погружен в события XV века, как их описывал сэр Катберт Олифант, и потому приветствовал актрису с удивившей ее рассеянностью.

— Слушай, если бы твой деверь убил двух твоих сыновей, ты бы приняла от него пенсию?

— Вопрос, как я понимаю, чисто риторический, — сказала Марта, кладя на стол охапку цветов и озираясь по сторонам в поисках подходящей вазы.

— Честно говоря, по-моему, у всех историков не ладно с головой. Послушай-ка:

«Поведение вдовствующей королевы трудно объяснимо; нельзя с уверенностью сказать, опасалась ли она, что ее насильственно извлекут из убежища, или же просто устала от одинокого существования в Вестминстере и с бездушной апатией решила помириться с убийцей сыновей».

— Боже милостивый! — воскликнула Марта, замерев с вазой в руке. — А кто была эта вдовствующая королева?

— Елизавета Вудвилл, жена Эдуарда IV.

— Ах да. Я ее играла. Эпизодическая роль, в пьесе про графа Уорика — «делателя королей».

— Я, конечно, всего лишь полицейский, — начал Грант, — и, возможно, никогда не вращался в соответствующих кругах. Быть может, поэтому я встречался только с приличными людьми. Где можно найти женщину, которая заводит дружбу с убийцей двух своих сыновей?

— В Греции, пожалуй, — сказала Марта. — В Древней Греции.

— Я не могу припомнить примеров и оттуда.

— Или скорей всего в сумасшедшем доме. Елизавета Вудвилл не проявляла никаких признаков безумия?

— Не замечено. А она царствовала около двадцати лет.

— Вот видишь, вся эта история — фарс, а совсем не трагедия, — заявила Марта, продолжая расставлять цветы. — Да, я знаю, что он убил Эдуарда и маленького Ричарда, но все-таки он такой душка!..

Грант рассмеялся; хорошее настроение вернулось к нему.

— Да, конечно. Театр абсурда, а не трезвая историческая наука. Вот почему историки меня поражают. У них, кажется, совсем нет чувства реальности; людей они видят как плоские картонные фигурки на схематичном фоне.

— Наверное, когда все время возишься с древними рукописями, до людей просто руки не доходят. Я имею в виду не персонажей этих рукописей, а просто живых людей. Из плоти и крови. И как они ведут себя в жизни.

— Как бы ты сыграла ее? — спросил Грант, помня, что Марта должна профессионально разбираться в мотивации человеческих поступков.

— Кого?

— Женщину, добровольно покинувшую монастырь и примирившуюся с убийцей своих детей за семьсот марок в год и право присутствовать на королевских приемах.

— У меня бы не получилось. Такие попадаются разве что у Эврипида или в сумасшедшем доме. Ее можно играть только как последнюю дрянь. Знаешь, из этого выйдет отличная пародия на романтическую трагедию. Из тех, которые пишут белым стихом. Надо будет как-нибудь попробовать — на благотворительном утреннике или еще где-нибудь… Надеюсь, ты любишь мимозу… И кто только придумал женщину, которая сошлась с убийцей своих детей?!

— Никто ее не придумывал. Елизавета Вудвилл в самом деле приняла пенсию от Ричарда. Ее дочери посещали балы во дворце, а она писала другому своему сыну, от первого брака — Дорсету, чтобы он возвращался домой из Франции и помирился с Ричардом. Как предполагает Олифант, она либо боялась, что ее силой вытащат из убежища (ты когда-нибудь слышала, чтобы человека насильно вытаскивали из-под защиты церкви? За такое сразу же полагалось отлучение, а Ричард был весьма примерным католиком), либо ей наскучила монастырская жизнь.

— А что ты думаешь по поводу этих странностей?

— Совершенно очевидно, что принцы были еще живы и здоровы. На другое никто из современников и не намекает.

Марта придирчиво осмотрела расставленные веточки мимозы.

— Да, верно. Ты рассказывал, что подобного обвинения не было и в том акте… После смерти Ричарда, я хочу сказать, — поправилась актриса, переведя взгляд с мимозы на портрет, затем на Гранта. — Значит, ты и в самом деле думаешь, что Ричард не имеет никакого отношения к смерти мальчиков?

— Я совершенно уверен, что они были в полном здравии, когда Генрих прибыл в Лондон. Ничто не может объяснить тот факт, что он не воспользовался случаем поднять шумиху, если мальчики и в самом деле исчезли. У тебя есть другие предположения?

— Нет, конечно, нет. Это совершенно необъяснимо. Я всегда полагала, что разразился жуткий скандал и что смерть принцев стала основным пунктом обвинения Ричарда. Да, ты и мой кудрявый ягненочек чудесно проводите время! Предлагая тебе заняться расследованием, чтобы скоротать время, я и не думала, что вношу вклад в переосмысление нашей истории. Да, чуть не забыла — за тобой охотится Атланта Шерголд.

— За мной?

— Да. Она просто мечтает растерзать тебя. Говорит, что Брент пристрастился к Британскому музею, как наркоман к своему зелью. Никакими силами не вытащить его оттуда. А когда это ей удается, мысли его все равно витают в Старой Англии. На нее не обращает внимания, даже перестал бывать на каждом представлении «По морю в корыте». Ты часто видишь Брента?

— Он ушел за несколько минут до тебя. Но в ближайшие дни он вряд ли даст о себе знать.

Грант, однако, ошибся.

Перед самым ужином ему принесли телеграмму от Брента.

«ПРОКЛЯТЬЕ ПРОКЛЯТЬЕ ПРОКЛЯТЬЕ тчк СЛУЧИЛОСЬ НЕПОПРАВИМОЕ тчк ВЫ ПОМНИТЕ ХРОНИКУ ЛАТЫНИ КОТОРОЙ Я ГОВОРИЛ КОТОРУЮ ПИСАЛ МОНАХ КРОЙЛЕНДСКОМ АББАТСТВЕ тчк ТОЛЬКО ЧТО ВИДЕЛ ЕЕ тчк ПРИВЕДЕНЫ СЛУХИ СМЕРТИ МАЛЬЧИКОВ тчк ХРОНИКА НАПИСАНА РАНЬШЕ СМЕРТИ РИЧАРДА тчк МЫ ПОГИБЛИ тчк ОСОБЕННО Я тчк МОЯ КНИГА НИКОГДА НЕ БУДЕТ НАПИСАНА тчк РАЗРЕШАЕТСЯ ЛИ ИНОСТРАНЦАМ ТОПИТЬСЯ ТЕМЗЕ ИЛИ ЭТО ПРИВИЛЕГИЯ АНГЛИЧАН

БРЕНТ»

Наступившую тишину нарушил вахтер, принесший телеграмму:

— Она с оплаченным ответом, сэр. Вы будете отвечать?

— Что? Нет, нет… не сейчас. Потом.

Грант стал размышлять над сведениями, переданными ему с истинно американской экстравагантностью. Он снова перечитал телеграмму.

— Кройленд… — протянул он в задумчивости. Почему это название встревожило его? Оно ему еще не встречалось. Кэррэдайн упоминал просто о какой-то монастырской хронике.

В своей профессиональной деятельности Грант слишком часто натыкался на факты, которые противоречили созданным до того гипотезам, чтобы так легко почувствовать себя обескураженным. На новую информацию он отреагировал так, как сделал бы это при проведении настоящего следствия. Он принялся рассматривать противоречивый факт со всех сторон. Спокойно. Беспристрастно. Не впадая в отчаяние, как бедняга Кэррэдайн.

— Кройленд, — повторил он вслух. Кройленд находится где-то в Кембриджшире. Или в Норфолке? Где-то там, на границе, среди болот.

В палату вошла Лилипутка и поставила широкий поднос с ужином на грудь Гранта, но тот ничего не замечал.

— Вам так удобно? — спросила сестра. Не услышав ответа, она повторила вопрос.

— Или![26] — закричал Грант на девушку.

— Что?

— Или, — прошептал он, уставившись в потолок.

— Мистер Грант, вам нехорошо?

Инспектор увидел озабоченное лицо Лилипутки, заслонившее знакомые разводья трещин на потолке.

— Нет, напротив! Мне замечательно! Погодите минутку, сделайте одолжение, отправьте телеграмму. Дайте-ка блокнот. Из-за этого пудинга я не могу до него дотянуться.

Сестра подала ему блокнот и карандаш, и Грант написал:

«Можно ли найти упоминание о подобных же случаях во Франции приблизительно в то же время?

Грант».

Затем с аппетитом съел ужин и приготовился насладиться глубоким сном. Грант уже почти заснул, когда вдруг почувствовал, что кто-то склонился над ним. Приподняв веки, он увидел прямо над собой встревоженные глаза Амазонки. Сестра держала в руке желтый конверт.

— Я не знала, что делать, — стала объяснять девушка. — Не хотела тревожить вас, но подумала, вдруг что-нибудь важное. Телеграмма, сами понимаете… Надеюсь, я вас не разбудила?

Грант заверил сестру, что она поступила правильно, и та с облегчением вздохнула, едва не сдув на пол портрет Ричарда. Пока инспектор читал телеграмму, девушка стояла рядом, готовая поддержать его на случай дурных вестей, — для нее телеграммы всегда означали неприятности.

Телеграмма была от Кэррэдайна.

«НЕУЖЕЛИ ВАМ ХОЧЕТСЯ ПОВТОРЯЮ ХОЧЕТСЯ НАЙТИ ЕЩЕ ОДНО ОБВИНЕНИЕ

БРЕНТ»

Грант тут же настрочил ответ: «Да. Желательно во Франции», — и попросил Амазонку отправить поскорее.

— А теперь, пожалуй, свет можно выключить совсем. Я отлично посплю до самого утра.

Он заснул, думая о том, каковы шансы обнаружить теперь столь желанное второе упоминание о виновности Ричарда.

Кэррэдайн появился на следующий день, видом своим отнюдь не напоминая самоубийцу. Наоборот, он как-то посветлел, и даже его пальто стало больше похоже на нормальную верхнюю одежду.

— Мистер Грант, вы просто чудо! Неужели у вас в Скотленд-Ярде все такие? Или это вы такой особенный?

Грант смотрел на него, едва веря удаче:

— Неужели вы все-таки откопали французские сплетни?

— Разве вы сами этого не хотели?

— Еще как хотел! Но не надеялся. Шансы были мизерные. Так какую же форму слухи приняли во Франции? Хроника? Письмо?

— Нет. Нечто более удивительное. Собственно говоря, более серьезное. Похоже, что канцлер Франции упомянул об этом в речи перед Генеральными штатами в Туре. И был весьма красноречив. Пожалуй, его краснобайство меня и утешило.

— Почему?

— Ну, на мой слух его речь звучит совсем как выступление американского сенатора, охаивающего во всю мочь перед своими избирателями внесенный коллегой законопроект, который им явно не нравится. В общем, хочу сказать, похоже на политиканов в Штатах.

— Вам бы работать в Скотленд-Ярде, Брент. И что же заявил досточтимый канцлер?

— Это, к сожалению, по-французски, а я в нем не слишком силен. Так что вам лучше прочесть самому.

Он протянул Гранту листок, исписанный детским почерком.

Грант прочитал:

«Reqardes, je vous prie, les evenement qui apres la mort du roi Edouard sont arrives dans ce pays. Contemplez ses enfants, deja qrands et braves, massacres impunement, et la couronne transportee a l'assassin par la faveur des peuples».[27]

— «В этой стране», — повторил вслух Грант. — Значит, уже тогда он отнюдь не симпатизировал англичанам. Он даже предполагает, что мальчики были «зверски убиты» с согласия народа. Так что нас почитают за нацию варваров.

— Точно. Именно это я и имел в виду. Точь-в-точь как конгрессмен, пытающийся доказать свою правоту во что бы то ни стало. А на самом деле французы в том же году, прилизительно через шесть месяцев, отправили к Ричарду послов, видимо, выяснив, что слухи не соответствовали действительности. Ричард сам подписал посольству охранную грамоту. Вряд ли он поступил бы так, если французы все еще продолжали бы славить его как злодея и убийцу.

— Резонно. У вас есть даты появления слухов в Англии и во Франции?

— Конечно. Кройлендский монах описывал события в конце лета 1483 года. Он упомянул, что распространился слух о том, будто принцев убили, но никто не знает как. Инцидент на заседании Генеральных штатов произошел в январе 1484 года.

— Великолепно! — воскликнул Грант.

— Почему вы хотели найти второе упоминание о виновности Ричарда?

— В качестве дополнительного доказательства. Знаете, где находится Кройленд? Близ Или. Именно в тех краях Джон Мортон, епископ Илийский, скрывался после своего побега от Букингема.

— Мортон! Ну, конечно…

— Если слухи исходили от Мортона, они должны были появиться и на континенте, когда он перебрался туда. Мортон бежал из Англии осенью 1483 года, а слухи во Франции датированы январем 1484-го.

— Мортон! — воскликнул Кэррэдайн, со вкусом произнося это имя. — Как только в этом деле что-нибудь не чисто, мы наталкиваемся на Мортона.

— Вы тоже это заметили?

— Он принимал участие в заговоре с целью убить Ричарда до его коронации, он стоял за восстание против Ричарда после его коронации, а его бегство на континент — чистое предательство.

— Ну, это всего лишь домыслы, никакой суд не примет их за отсутствием прямых улик. Но после того, как Мортон перебрался через Ла-Манш, его уже можно документально уличить в предательской деятельности. Он со своим приятелем, неким Кристофером Эрсвиком, работал в интересах Генриха не покладая рук, «отправляя подметные письма и тайных посланников» в Англию с целью мутить народ против Ричарда.

— Да? Я не так хорошо знаком с судопроизводством, как вы, но, по-моему, подрывная деятельность Мортона в Англии не домысел, а факт. Он не стал бы дожидаться своего прибытия во Францию, чтобы начать агитацию против Ричарда.

— Конечно, нет. Для Мортона уход Ричарда со сцены был вопросом жизни или смерти. Останься Ричард — судьба Мортона была бы решена. Ему пришел бы конец. Он не только не занимал бы высокого положения в церкви, но вообще стал бы ничем. Лишился бы своих многочисленных приходов и превратился в рядового священника. И кто?! Он, Джон Мортон! Мортон, которому было рукой подать до архиепископства. А если он поможет Генриху Тюдору взойти на престол, то сможет стать не только архиепископом Кентерберийским, но и кардиналом. Мортону позарез было нужно, чтобы Ричард не взошел на английский престол.

— Что ж, — произнес Брент, — для подрыва власти человек, пожалуй, и впрямь подходящий. Не думаю, чтобы его мучила совесть. Распустить какой-нибудь слушок, обвинить в детоубийстве ему ничего не стоило.

— А вдруг он заблуждался или же искренне верил в это…

Несмотря на свою неприязнь к Мортону, Грант не изменил привычке взвешивать все за и против.

— Верил в то, что принцы были умерщвлены?

— Да. Ведь слух мог распустить кто-то другой. В конце концов страна, по-видимому, была наводнена измышлениями Ланкастеров, выдуманными по злобе и в целях пропаганды. И он мог просто передавать услышанное дальше.

— Гм! Я бы не оставлял мысли о том, что Мортон мостил дорогу к их будущему убийству, — язвительно заметил Брент.

— Я тоже, — рассмеялся Грант. — Что еще вы вычитали у вашего кройлендского монаха?

— Мало утешительного. После того, как я отправил ту паническую телеграмму, я обнаружил, что особо доверять ему нельзя. Монах только записывал те слухи, которые до него доходили. Например, он пишет, что Ричард вторично короновался в Йорке, а ведь это полная чепуха. Если он допускает ошибки и искажает такой общеизвестный факт, как коронация, то как летописец не заслуживает доверия. Однако, он знал о «Титулус региусе». Он подробно записал обо всем, связанном с ним, включая леди Элеонору.

— Занятно. Даже монах в Кройленде был наслышан, на ком, как предполагалось, Эдуард женился в первый раз.

— Да. Мор измыслил Елизавету Люси много позже.

— Не говоря об отвратительном вымысле, что Ричард ради притязаний на корону опозорил собственную мать.

— Что?

— Монах пишет, что Ричард настоял на публичной проповеди, в которой утверждалось, будто Эдуард и Георг были сыновьями его матери от другого отца и что поэтому он, Ричард, являлся единственным законным наследником.

— Мор мог бы выдумать и более убедительную байку, — сухо заметил молодой Кэррэдайн.

— А ведь Ричард жил в доме у матери, когда возникли эти слухи!

— Да, верно, он действительно жил у нее. Я и забыл. У меня не такой дотошный склад ума, как у вас, полицейских. Вы, вероятно, правы, говоря, что Мортон был распространителем этой сплетни. Но слухи могли пойти и из другого источника…

— Что ж, возможно. Но готов побиться об заклад, что это не так. Я вообще не верю тому, что существовала всеобщая молва об исчезновении мальчиков.

— Почему?

— Сам пока не понимаю. Мне кажется — прими дело серьезный оборот, например, в случае обострения положения в стране, Ричард немедленно предпринял бы какие-либо контрдействия. Вот когда распространилась выдумка о том, будто он собирается жениться на своей племяннице Елизавете — старшей сестре принцев, он взвился до небес. Он не только рассылал письма в разные города, решительно опровергая эти слухи, но был в такой ярости (очевидно, понимая возможные последствия клеветы), что созвал совет Лондона в самом большом зале, который только мог найти, чтобы собрать сразу всех вместе, и без обиняков заявил им, что думает обо всем этом.

— Да, конечно, вы правы. Ричард всенародно опроверг бы эту клевету об убийстве, если бы она имела широкое распространение. Ведь она была куда более ужасна, чем измышления о его женитьбе на племяннице.

— Да. Тем более, что в те времена вы могли получить церковное благословение на брак с племянницей. И если уж Ричард пошел на крайние меры, чтобы опровергнуть слухи о женитьбе, то еще более решительно пресек бы молву об убийстве принцев, если бы она имела место. Вывод очевиден: никаких слухов об исчезновении мальчиков или их убийстве не было.

— Лишь одинокий слушок, перекочевавший из Англии во Францию…

— Да, только мортоновская сплетня. Но в целом ничто не дает оснований тревожиться о мальчиках. Я имею в виду вот что: во время полицейского расследования обычно ищут какие-либо отклонения от нормы в поведении лиц, подозреваемых в преступлении. Почему Икс, который обычно ходит в кино по четвергам, именно в тот вечер в кино не пошел? Почему доход Игрека оказался вполовину меньше обычного? И все такое прочее. Но в короткий промежуток времени между коронацией Ричарда и его гибелью все без исключения ведут себя вполне нормально. Мать мальчиков возвращается из своего уединения и мирится с Ричардом. Девочки возобновляют свой обычный образ жизни при дворе. Принцы, вероятно, продолжают занятия, прерванные смертью отца. Их молодые кузены занимают места в Совете и, очевидно, пользуются авторитетом в городе Йорке, благо им адресуют разные прошения. Совершенно обыденная, мирная картина: все занимаются своими повседневными делами, и нет никаких намеков на то, что в семье произошло убийство.

— Похоже, что я все-таки возьмусь за книгу, мистер Грант.

— И вы наверняка напишете ее. Вам нужно не только обелить Ричарда, но и снять с Елизаветы Вудвилл обвинение в том, что она смирилась с убийством сыновей за 700 марок в год.

— Конечно, я не могу обойти этот вопрос. Но у меня должна быть своя теория относительно судьбы мальчиков.

— Она у вас будет.

Кэррэдайн отвел взор от похожих на клочья ваты облачков, плывущих над Темзой, и вопросительно взглянул на Гранта.

— Откуда у вас такая уверенность? — спросил он. — Вы похожи на кота у миски со сметаной.

— Просто в течение этих одиноких дней, что вы не навещали меня, я вел следствие полицейскими методами.

— Полицейскими методами?

— Вот именно. Кому что выгодно и так далее… Мы обнаружили, что смерть мальчиков не принесла бы Ричарду ни малейшей пользы. Вот я и пытался понять, кому была выгодна их гибель. Тут-то и выплывает «Титулус региус».

— Что общего может иметь «Титулус региус» с этим убийством?

— Генрих VII женился на Елизавете, старшей сестре мальчиков.

— Так…

— Благодаря этому он вынудил лагерь Йорков смириться с тем, что он занял трон.

— Ну и что?

— А то, что, отменив «Титулус региус», он сделал ее законным ребенком.

— Да, конечно.

— Тем самым он снял обвинение в незаконнорожденности и с ее братьев; у них появилось преимущественное перед ней право на престол. Иными словами, отменив «Титулус региус», Генрих сделал старшего из принцев королем Англии!

Кэррэдайн даже прищелкнул языком. Его глаза за линзами очков в роговой оправе заблестели от удовольствия.

— Итак, — произнес Грант, — я предлагаю продолжать расследование в этом направлении.

— Согласен! Что вы хотите узнать?

— Я хочу узнать как можно больше о признании Тиррела. Но сперва я бы хотел выяснить, какова судьба всех наследников престола из рода Йорков, которых Ричард оставил живыми, здоровыми и преуспевающими. Всех без исключения. Вы можете это сделать для меня?

— Конечно. Это просто.

— И я бы не прочь иметь побольше сведений о Тирреле. Как о человеке, я имею в виду. Кто он был, что делал…

14

К следующему посещению Кэррэдайна Грант уже сидел в постели.

— Вы не можете себе представить, — сказал он Бренту, — до чего ласкает взор противоположная стена после этого осточертевшего потолка.

Его тронула искренняя радость Кэррэдайна, и некоторое время они толковали о здоровье Гранта, после чего перешли к делу. Начал Грант:

— Ну, как жилось йоркистским наследникам престола при Генрихе VII?

— Сейчас расскажу, — отозвался молодой человек, вытаскивая из кармана пачку записей. — С чего начать?

— О Елизавете нам все известно. Генрих женился на ней, и она была английской королевой до самой смерти. После чего он сделал предложение безумной Хуане Испанской.

— Да. Елизавета вышла за Генриха весной 1486 года, вернее в январе, через пять месяцев после Босвортской битвы, и умерла весной 1503 года.

— Семнадцать лет… Бедная Елизавета. Эти годы с Генрихом должны были показаться ей семью десятилетиями. Он был, мягко говоря, не весьма любящим мужем. Давайте пройдемся по всему семейству. Я имею в виду детей Эдуарда. Судьба двух мальчиков неизвестна. Начнем с Цецилии.

— Ее выдали замуж за старого лорда Уэллса и отправили на жительство в Линкольншир. Анна и Екатерина подросли, вышли замуж и стали добрыми ланкастерцами. Бригитта, самая младшая, постриглась в монахини в монастыре Дартфорда.

— Пока что все весьма обыденно. Кто следующий? Сын Георга?

— Да. Юный Уорик. Заключен пожизненно в Тауэр и казнен по сомнительному обвинению в попытке к бегству.

— Так. А дочь Георга, Маргарита?

— Она стала графиней Солсбери. Ее казнь Генрихом VIII по сфабрикованному обвинению является, пожалуй, классическим образцом юридического убийства.

— А сын Елизаветы? Единственный наследник?

— Джон де ла Поль. Он отправился жить к своей тетушке в Бургундию.

— К Маргарите, сестре Ричарда?

— Да. Он погиб во время бунта Симнела. Но у него остался младший брат, которого вы не поместили в свой список и который был казнен Генрихом VIII. Поверив обещаниям Генриха VII, он сдался ему на милость, и король, по-видимому, решил, что нарушить их будет дурным знамением. А вот Генрих VIII решил не рисковать. Кстати, одним де ла Полем он не ограничился. В нашем списке не хватает еще Эксетера, Саррея, Букингема и Монтегю. Он избавился от всех четверых.

— А сын Ричарда? Джон? Тот, незаконный?

— Хотя Генрих VII и выделил ему пенсию в 20 фунтов в год, с ним покончили в первую очередь.

— В чем его обвинили?

— Якобы в получении приглашения в Ирландию.

— Вы шутите!

— Нисколько. Ирландия являлась центром притяжения всех сил, сохранивших верность Йоркам. Йорки были там весьма популярны, и получить оттуда приглашение было равносильно смертному приговору. Хотя я не могу представить себе, почему Генрих так опасался юного Джона.

— Его права на трон были все же законнее, чем у Генриха, — усмехнулся Грант. — Он являлся хоть и незаконнорожденным, но единственным сыном короля, в то время как Генрих был правнуком незаконнорожденного сына младшего сына короля.

На некоторое время в палате воцарилось молчание. Затем в тишине послышался вздох Кэррэдайна.

— О чем вы?

— О том же, что и вы.

— Это были узаконенные убийства, — произнес Грант. — Убийства под прикрытием закона. А вот двум детям серьезное обвинение не предъявишь.

— Да, вы правы, — согласился Кэррэдайн, наблюдая за воробьем на подоконнике. — Следовало найти какой-либо иной путь. В конце концов дети являлись весьма важными фигурами.

— Я бы сказал — ключевыми.

— С чего мы начнем?

— С того же, с чего начинали, рассматривая наследников Ричарда. Надо узнать, где находились все замешанные лица в первые месяцы царствования Генриха и чем они занимались. Ну, хотя бы в первый год его правления. Где-то нормальный ход событий должен будет нарушиться, так же, как это случилось при подготовке коронации юного наследника.

— Совершенно верно.

— Вам удалось что-нибудь разузнать про Тиррела? Кем он был?

— Удалось. Он был вовсе не тем, за кого я его принимал. Он представлялся мне каким-нибудь прихлебателем. А вам?

— И мне тоже. А разве не так?

— Нет. Он был важной персоной. Сэр Джеймс Тиррел Гиппингский. Состоял в различных… комитетах, если можно так выразиться, при Эдуарде IV. А при осаде Бервика был удостоен звания «рыцаря-знаменосца», не знаю, правда, что оно значит. И при Ричарде он вполне благоденствовал, хотя я нигде не нашел сведений, принимал ли он участие в битве при Босворте или нет. Туда многие подоспели слишком поздно, так что я не думаю, чтобы это имело какое-либо значение. Во всяком случае, придворным угодникам, как я считал, он не был.

— Интересно. А как ему жилось при Генрихе VII?

— А вот это и в самом деле интересно. Для столь верного и удачливого слуги Йорков он неожиданно стал процветать и при Генрихе. Генрих назначил его комендантом замка Гисне, что в английских владениях во Франции. Затем его отправили послом в Рим. Он входил в состав комиссии, готовившей Этапльский договор. Генрих даровал ему пожизненную ренту с некоторых земель в Уэльсе, но потом сменил на равноценные доходы в графстве Гисне — не могу понять, почему…

— А я могу, — сказал Грант. — Не обратили ли вы внимание, что все почести и поручения, которыми его удостаивали, были вне Англии? Даже рента с земельных доходов?

— Ну и что? Что вы хотите этим сказать?

— Пока что ничего… Может быть, он просто считал, что для его бронхита климат Гисне лучше подходит. Вообще-то, когда начинаешь знакомиться с событиями тех лет, видишь, что любое из них может трактоваться по-разному. Как шекспировские пьесы, они могут вызывать бесконечные интерпретации. И долго продолжался этот «медовый месяц» Тиррела с Генрихом VII?

— О, довольно долго. Все шло отлично до 1502 года.

— А что случилось в 1502 году?

— Генрих прослышал, будто Тиррел готовился помочь одному из йоркских арестантов в Тауэре бежать в Германию. Тогда он отправил весь гарнизон Кале осадить замок Гисне. Это показалось ему недостаточным, поэтому он послал еще и своего лорда хранителя печати… — вы знаете, что это значит?..

Грант кивнул.

— Отправил своего лорда хранителя печати (что за звание вы, англичане, придумали), чтобы тот предложил Тиррелу, гарантируя ему безопасность, подняться на борт корабля в Кале для беседы с канцлером казначейства.

— Что вы говорите?!

— Представьте себе! Ну, и Тиррел оказался в подземелье Тауэра и был обезглавлен «в большой спешке и без суда» 6 мая 1502 года.

— Ну, а что известно о его пресловутом признании в убийстве принцев?

— Такого не было.

— Что?!

— Не смотрите на меня так. Я тут ни при чем.

— Но я думал, что он признался в убийстве!

— Да, судя по различным источникам. Но в них только упоминается самый факт признания, и все… Самого признания, понимаете, его протокола — нет! И, видимо, не было.

— Вы хотите сказать, что Генрих ничего не обнародовал?

— Ни единого слова. Его придворный летописец, Полидор Вергилий, сочинил рассказик о том, как убили принцев. Уже после казни Тиррела.

— Но если Тиррел признался, что умертвил мальчиков по наущению Ричарда, почему же он не был публично казнен за это преступление?

— Представления не имею.

— Позвольте мне внести ясность. О признании Тиррела до его казни ничего не было известно. Тиррел якобы признался в том, что давным-давно, в 1483 году, почти двадцать лет назад, он примчался в Лондон из Уорика, взял ключи от Тауэра у его коменданта — забыл его имя…

— Брэкенбери. Сэр Роберт Брэкенбери.

— На одну ночь получил ключи от Тауэра у сэра Роберта Брэкенбери, умертвил мальчиков, отдал ключи и вернулся к Ричарду. Такое признание должно было, видимо, положить конец нашумевшей загадке двадцатилетней давности, но почему-то с Тиррелом ничего не делают публично.

— Вот именно, ничего.

— Н-да, мне бы было неловко передавать в суд такое сырое дело.

— Мне тоже неловко все это видеть. Самая несусветная чушь, какую я только видел.

— Они хотя бы допросили Брэкенбери, чтобы он подтвердил факт передачи ключей?

— Брэкенбери погиб при Босворте.

— Значит, и он умер весьма кстати. — Грант задумался. — А знаете, если Брэкенбери погиб при Босворте, то появилась еще одна маленькая улика в нашу пользу.

— Что за улика?

— Если, конечно, все случилось именно так. Я хочу сказать, если по приказанию Ричарда ключи были отданы на одну ночь, тогда многие служители Тауэра должны были знать об этом. Просто непостижимо, что хотя бы один из них не донес об этом Генриху, когда тот захватил Тауэр. Особенно если мальчики исчезли. Брэкенбери погиб. Ричард погиб. Тот, кто завладел Тауэром, должен был представить мальчиков народу. Либо заявить: «Комендант однажды ночью отдал ключи, и с тех пор принцев никто не видел». Требовалось во что бы то ни стало найти человека, получившего тогда ключи. Он был бы уликой номер один в деле против Ричарда, и такая улика стала бы козырным тузом Генриха.

— К тому же Тиррел был хорошо известен в Тауэре, и его бы безусловно узнали. В небольшом Лондоне того времени он был приметной особой.

— Да. Будь эта история правдой, Тиррела открыто судили бы за убийство мальчиков и казнили бы еще в 1485 году, защитить его было некому. — Грант потянулся за сигаретами. — Мы же знаем, что Генрих казнил Тиррела лишь в 1502 году и возвестил через своих летописцев, будто Тиррел признался, что двадцатью годами раньше умертвил принцев.

— Совершенно верно.

— И он никак не объяснил, почему Тиррела не судили за это зверское деяние в свое время.

— Да, вы правы. Генрих крался бочком, как краб. Он никогда не шел к цели прямо, даже к убийству. Генриху требовалось представить его чем-то иным. Он годами ждал любого мало-мальски законного оправдания, чтобы закамуфлировать убийство. Знаете ли вы, что Генрих сделал в первую очередь, став королем?

— Нет.

— Казнил тех, кто при Босворте сражался за Ричарда, обвинив их в измене. И знаете, как он умудрился обосновать это юридически? Объявив задним числом дату своего вступления на престол за день до битвы! Человек, который мог придумать такое, способен на все. Но он недолго торжествовал, — прибавил Кэррэдайн с саркастической усмешкой и взял сигарету, предложенную Грантом. — Отнюдь. Англичане, да помилуй их Бог, помешали ему.

— Каким образом?

— Вежливо, типично по-английски, преподнесли ему акт парламента. В нем говорилось, что за верную службу законному суверену, каковым Ричард оставался до самой смерти, никого нельзя ни обвинить в измене, ни заключить под стражу. Тот же акт не позволял конфисковывать их имущество. Генрих был вынужден подчиниться. Чисто английская безжалостная вежливость. Никаких тебе уличных демонстраций или швыряния камней из-за того, что им не по душе пришелся его обман. Просто вежливый убедительный парламентский акт, который Генрих был вынужден проглотить. Бьюсь об заклад, он кипел от ярости…

Когда Кэррэдайн ушел, Грант улегся под одеяло и принялся курить одну сигарету за другой, размышляя о йоркистских наследниках, которые процветали при Ричарде III и нашли свой конец при Генрихе VII.

Кое-кто из рода Йорков, возможно, «сам напросился». Но другие… Удивительное совпадение: все, кто стоял между троном и Тюдорами, исчезали — весьма кстати для последних.

На книгу, которую принес Кэррэдайн, Грант поначалу взглянул без особого энтузиазма. Называлась она «Жизнь и царствование Ричарда III» и принадлежала перу некоего Джеймса Гэйрднера. Кэррэдайн уверял, что Грант найдет сей труд весьма стоящим. «Просто писк», — заверил он.

Поскольку любые сведения о Ричарде были для Гранта любопытны, он принялся листать книгу. Вскоре он понял, что означало бретоновское «просто писк». Доктор Гэйрднер упорно верил в то, что Ричард убийца, но поскольку был честным ученым, то не мог замалчивать факты. Правда, чтобы приспособить их к своей теории, Гэйрднеру пришлось изрядно повертеться. Такой акробатики Гранту давно не доводилось наблюдать.

Доктор Гэйрднер, не боясь обвинения в непоследовательности, признавал за Ричардом мудрость, отвагу, ум, обаяние, а также популярность и доверие, которыми он пользовался даже у поверженных им врагов; тут же, не переводя дыхания, автор сообщал, что Ричард распустил гнусные сплетни о собственной матери и умертвил двух беззащитных детей. Такова традиция, твердил достойный ученый муж и торжественно подписывался под этим. Ничего дурного и злобного в характере Ричарда, согласно Гэйрднеру, не было, и все же он расправился с невинными детьми… Даже враги доверяли его справедливости, полагались на его милосердие, однако он убил собственных племянников… Его честность была вне сомнений — и все же он убил ради собственной выгоды…

В качестве акробата доктор Гэйрднер был просто чудом, человеком без костей. Грант дивился, какой частью мозга думают историки, делая тот или иной вывод вопреки логике простых смертных. Нигде на страницах художественной или документальной литературы и, конечно, никогда в жизни он не встречал людей, хотя бы отдаленно напоминавших Ричарда в изображении Гэйрднера или Елизавету Вудвилл в изображении Олифанта.

Грант, конечно, понимал, что убийства, случается, совершают и вполне приличные люди. Но не такие убийства и не по таким причинам. Человек, которого изобразил Гэйрднер в «Жизни и царствовании Ричарда III», мог убить только в состоянии аффекта. Такой человек мог убить жену за неожиданно открывшуюся неверность. Убить компаньона, чьи тайные спекуляции разорили их фирму и оставили детей без средств к существованию. Лишь дикая вспышка страстей могла заставить его убить, но запланировать убийство заранее либо убить из низменных побуждений он не мог.

Нельзя сказать: поскольку Ричард обладал такими-то качествами, он не был способен на убийство. Но вполне можно утверждать: поскольку Ричард обладал этими качествами, он не был способен на такое убийство.

Убийство юных принцев было бы актом глупым, а Ричард был личностью одаренной. Это было бы низким убийством, а он был человеком большой честности. Это было бы бездушным убийством, а он славился своей добротой.

Можно пройтись по списку его признанных добродетелей и понять, что любая из них делала его участие в убийстве мальчиков маловероятным. Взятые же вместе, они практически исключали такую версию.

15

- Вы забыли спросить про одну личность, — сказал Кэррэдайн, врываясь в палату, словно весенний ветер, счастливый и радостный.

— Привет! Кого это я позабыл?

— Стиллингтона.

— А ведь правда! Достопочтенный епископ Батский!.. Если Генриху так не нравился «Титулус региус», как свидетельство правоты Ричарда и незаконнорожденности его собственной жены, ему еще больше должны были быть ненавистны стоявшие за ним люди. Что же произошло со стариной Стиллингтоном? Он тоже пал жертвой юридически оправданного убийства?

— Да. Старик не хотел играть.

— Играть? Во что?

— В любимую игру Генриха. Он вышел из нее. Либо он был стреляным воробьем, либо же таким наивным, что вообще не заметил ловушки. Я полагаю, что он был таким простаком, что никакой провокатор не мог его спровоцировать на что-нибудь серьезное. И Генрих обвинил его по мелочи, осудил и забыл освободить. Стиллингтон так и не вернулся домой…

— Что-то вы сегодня разошлись. Садитесь и успокойтесь. Неужели нам, наконец, повезло? Или я ошибаюсь?

— Повезло — не то слово! Случилось нечто прекрасное, невообразимо прекрасное!..

— Нашли тот разрыв в цепи, который мы искали?

— Да, нашел, но он случился позже, чем мы думали. В первые месяцы все шло своим чередом, как и можно было предполагать. Генрих одержал верх, ни словом не упоминая о мальчиках, обустроился и женился на их сестре. Парламентским актом превратил сторонников Ричарда в изменников, подтасовав всего только одну дату. Это принесло ему кучу конфискованных поместий. Между прочим, кройландский монах был совершенно возмущен этим деянием Генриха. «Боже, — писал он, — на кого опереться королю в день битвы, если его сторонников в случае поражения могут лишить жизни, состояния и наследственных прав?!.»

— Генрих не полагался на своих соотечественников.

— Да. Он понимал, что англичане раньше или позже докопаются до истины. Однако в начале правления Генриха все шло именно так, как и можно было бы предположить. Он одержал победу в августе 1485 года и женился на Елизавете в январе следующего года. Первый ребенок родился у Елизаветы в сентябре 1486 года в Винчестере, и при родах и крещении присутствовала ее мать. Затем осенью она вернулась в Лондон — я имею в виду вдовствующую королеву. А в феврале — примечаете — ее до конца дней заточили в монастырь.

— Елизавету Вудвилл?! — воскликнул Грант, пораженный услышанным. Такого он ожидал меньше всего.

— Да. Елизавету Вудвилл. Мать принцев и жены самого Генриха.

— А вдруг она отправилась в монастырь добровольно? — спросил Грант после некоторого раздумья. — Не столь уж необычный поступок для знатных дам, утомленных придворной жизнью. Знаете, жизнь в монастыре не была такой уж тяжелой. Для богатых по крайней мере…

— Генрих отнял все, чем она владела, и сослал ее в монастырь в Бермондси. Это, кстати, вызвало тогда немалую шумиху.

— И неудивительно. Кстати, как он это объяснил?

— Тем, что она благоволила Ричарду.

— Вы это серьезно?

— Вполне.

— Это официальное объяснение?

— Нет. Такова версия любимого летописца Генриха.

— Полидора Вергилия?

— Да. В указе Совета, который приговорил ее к заточению, говорилось: «По различным причинам».

— Вы цитируете? — не веря своим ушам, спросил Грант.

— Да, слово в слово. Так и сказано: «По различным причинам».

На мгновение Грант опешил.

— М-да, он был не мастак выносить вердикты. Я бы на его месте придумал полдюжины куда почище.

— Либо он не желал напрягаться, либо считал, что вокруг только доверчивые идиоты. Обратите внимание, доброе отношение Елизаветы к Ричарду не тревожило его все восемнадцать месяцев с тех пор, как он занял трон. Видно, до поры до времени все шло гладко. Он даже делал ей подарки — поместья и все такое прочее.

— Но какова была истинная причина? Ваши предположения?

— Я подметил маленькую деталь, которая может вам кое-что подсказать. Меня лично она натолкнула на одну идею.

— Говорите.

— В июне того года…

— Которого?

— 1486, первого года замужества Елизаветы. В январе она вышла замуж за Генриха и в сентябре родила принца Артура, а ее мать суетилась вокруг нее.

— Ну и что?

— В июне того же года сэр Джеймс Тиррел получил общее прощение. А точнее, 16 июня.

— Но в то время это ничего не значило, скажу я вам. Довольно обычная процедура. Особенно по завершении службы. Или при назначении на новую должность.

— Знаю. В первом прощении не было ничего удивительного.

— В первом прощении? А что — было и второе?

— Да. Второе прощение сэра Джеймса последовало ровно через месяц после первого. А точнее, 16 июля 1486 года.

— Так, так… Это и впрямь удивительно.

— Во всяком случае, весьма необычно. Я спрашивал у одного старичка историка — он обычно сидит рядом со мной в библиотеке Британского музея и всегда готов помочь — так вот, он говорит, что ему никогда не встречалось такое двойное прощение. Очень удивился, когда я показал ему записи о двух прощениях в «Воспоминаниях о Генрихе VII».

— 16 июня Тиррел получил прощение, — задумчиво произнес Грант. — 16 июля он получает повторное прощение. В ноябре или около того мать мальчиков возвращается в город. А в феврале ее приговаривают к пожизненному заключению.

— Это наводит вас на размышления?

— Конечно.

— Вы думаете, что виновником тому был Тиррел?

— Возможно. Не правда ли, весьма примечательно, что стоит нам обнаружить нарушение нормального хода событий, как Тиррел — тут как тут. Причем с очередной необъяснимой переменой в судьбе. Когда возникли слухи об исчезновении мальчиков? Я имею в виду — когда об этом заговорили в открытую?

— Кажется, в самом начале царствования Генриха.

— Да, сходится… Вот что может объяснить то, что озадачивало нас в начале изысканий.

— Что вы имеете в виду?

— Этим может объясняться отсутствие шумихи по поводу исчезновения мальчиков. Это было загадкой даже для тех, кто считал, что в случившемся повинен Ричард. В самом деле, у Ричарда тогда было полно противников, а он оставил их всех на свободе и позволил разъехаться по стране и плести заговоры. В случае исчезновения мальчиков ему пришлось бы иметь дело со всей вудвиллско-ланкастерской кликой. Генрих в отличие от Ричарда не церемонился с оппозиционерами. Все его противники быстрехонько очутились за решеткой. Единственную потенциальную угрозу представляла для него теща, но в тот миг, когда она могла проявить излишнее любопытство, изолировали и ее.

— А вы не считаете, что она могла что-нибудь натворить, когда поняла, что от нее скрывают известия о детях?

— Возможно, что она так и не узнала об их исчезновении. Генрих мог просто заявить: «Я не хочу, чтобы вы их видели. Такова моя воля. Вы оказываете на них дурное влияние».

— Может быть… Ему даже не нужно было выжидать, покуда она начнет подозревать недоброе. Он мог решить все одним ходом. «Вы дурная женщина и дурная мать; я отправляю вас в монастырь, дабы спасти ваших детей от скверны вашего присутствия».

— Да, вы правы. Что до остальных англичан, то он был в безопасности. После счастливой мысли обвинить сторонников Ричарда в «измене», никто не смел и голову высунуть и уж тем более любопытствовать о судьбе принцев. Где гарантия, что Генрих не обвинит их в чем-нибудь задним числом, чтобы отправить в заточение и прибрать к рукам их поместья?!. Нет, то было неподходящее время проявлять излишнее любопытство.

— При том, что мальчики находились в Тауэре, вы это имеете в виду?

— Да, при том, что мальчики жили в Тауэре, под надзором людей Генриха. О Генрихе не скажешь, что он обладал терпимостью Ричарда. Он и мысли не допускал о возможности союза Йорков и Ланкастеров. В Тауэре, конечно же, были только люди Генриха.

— Похоже, вы правы. Знаете ли вы, что Генрих был первым английским королем, который завел личную охрану?.. Вот бы узнать, что он рассказывал жене о ее братьях?

— В самом деле. Возможно даже, что он говорил ей правду.

— Генрих?! Никогда! Что вы, мистер Грант, Генриху стоило бы душевной борьбы признать, что дважды два четыре. Уверяю вас, он был сущим крабом: к любой цели всегда подбирался бочком.

— А вдруг он был садист? Ведь Елизавета ничего не могла поделать, даже если бы захотела. Впрочем, вряд ли она хотела. Она только что произвела на свет наследника английского престола и была готова дать жизнь второму. У нее просто не было свободного времени на серьезные интриги, особенно такие, которые могли закончиться для нее плачевно.

— Нет, Генрих не был садистом, — печально произнес молодой Кэррэдайн, словно сожалея, что был вынужден признать отсутствие у Генриха хотя бы этого порока. — Скорее наоборот. Он вовсе не получал удовольствия от убийства. Он должен был привыкнуть к мысли об убийстве, облачить его в законное одеяние. Если вы думаете, что Генрих наслаждался, в постели описывая Елизавете, что сотворил с ее братьями, то вы заблуждаетесь…

— Возможно, — согласился Грант и примолк, продолжая размышлять о Генрихе. — Сейчас я подбирал для Генриха подходящее определение, — проговорил он наконец. — Ничтожный. Да, да. Он был ничтожеством. Все его поступки были поступками ничтожества.

— Пожалуй, верно, — задумчиво произнес Кэррэдайн. — Доктору Гэйрднеру в случае с Генрихом не составило бы никакого труда увязать поступки персонажа с его характером. Кстати, как продвигается знакомство с книгой?

— На редкость занимательное чтиво! Только порой мне кажется, что почтенный доктор мог бы зарабатывать себе на жизнь как преступник.

— Что, надувает читателя?

— Напротив, не надувает. Честен, как бойскаут. Просто, сказав Б, не может додуматься до В.

— Продолжайте…

— От А к Б логически перейти может любой — даже ребенок. И большинство взрослых могут продолжить связь от Б к В. Большинство, но не все. Например, многие преступники. Вы мне не поверите — это такое разочарование после популярного представления о преступнике как о незаурядной и хитроумной личности, — но преступный ум в принципе глуп. Даже не представляете насколько! Надо поработать с преступниками, чтобы убедиться в отсутствии у большинства из них способности логически мыслить. Они подходят к Б, но сделать скачок дальше к В не могут… Кстати, вы начали писать свою книгу?

— Ну… только самое начало. Во всяком случае, я уже знаю, какой она должна быть. Я имею в виду форму. Надеюсь, вы не станете возражать…

— А почему я должен возражать?

— Я хочу написать ее, изложив по порядку, как все случилось в действительности… Как я пришел сюда и как по чистой случайности мы занялись Ричардом, даже не предполагая, куда это нас заведет. Как мы придерживались только реальных фактов, не обращая внимания на то, что кто-то сочинял задним числом, и как мы искали нарушения в цепи событий, которые навели бы нас на след истины, словно пузырьки воздуха, подымающиеся на поверхность от ныряльщика, и все такое…

— Отличный замысел.

— Правда?

— Конечно.

— Тогда все в порядке. Спасибо В качестве гарнира я приведу кое-какие исследования о Генрихе. Хотел бы я сравнить жизнеописания Генриха и Ричарда на основе их подлинных дел, чтобы люди само могли прочесть и сопоставить их. Знаете ли вы, что это Генрих учредил Звездную палату?

— Неужели? Я и позабыл об этом. «Мортонова вилка» и «Звездная палата»… Классические примеры финансового вымогательства и судебного произвола. Вам не составит труда изобразить две совершенно разных личности. «Вилка Мортона» и «Звездная палата» у Генриха лежат на разных чашах весов с введенными Ричардом правами на освобождение под залог и гарантиями против оказания давления на присяжных.

— Так это парламент Ричарда одобрил? Боже, сколько же мне предстоит прочесть! Атланта уже не разговаривает со мной. А вас она просто возненавидела. Говорит, что от меня для девушки столько же пользы, как от прошлогоднего журнала мод. Но, честное слово, мистер Грант, это самое увлекательное событие в моей жизни. Точнее — самое важное. Увлекательнее Атланты ничего быть не может. Вы меня понимаете?

— Прекрасно понимаю. Наконец-то вы нашли нечто такое, чем стоит заняться.

— Вот именно. Я нашел нечто такое, чем стоит заняться. Это замечательно. Я приехал сюда, чтобы не расставаться с Атлантой, под предлогом научных исследований, которые мне даром не нужны, разве лишь для того, чтобы утихомирить родителя, и вдруг…. Вас это не вгоняет в трепет? — Он испытующе посмотрел на Гранта. — Вы совершенно уверены, мистер Грант, что не хотите написать эту книгу сами?

— Я никогда не буду писать книг, — отрезал Грант. — Даже таких, как «Двадцать лет в Скотленд Ярде».

— Как? Вы против мемуаров?

— Конечно! По-моему, и без того слишком много понаписано.

— Но такую книгу просто необходимо написать! — горячо воскликнул Кэррэдайн, слегка задетый.

— Бесспорно. Эту написать надо. Да, забыл спросить вас: как скоро после своего двойного прощения Тиррел получил назначение во Францию? И как скоро после предполагаемой услуги, оказанной им Генриху в июле 1486 года, он стал комендантом замка Гисне?

На лице Кэррэдайна появилось лукавое выражение.

— Долго же мне пришлось ждать этого вопроса, — улыбнулся он. — Думал уже, что придется самому выложить вам всю подноготную перед уходом, если не спросите. А ответ таков: почти сразу же.

— Так… Еще один подходящий камешек в мозаике. Интересно, было ли это место коменданта просто вакантно, или же Тиррела отправили во Францию специально по указанию Генриха, который хотел, чтобы Тиррел находился подальше от Англии.

— Готов держать пари, что все было наоборот: это сам Тиррел хотел оказаться подальше от Англии. Если бы я был подданным Генриха VII, я бы безусловно хотел, чтобы он правил мной издалека. Особенно если бы мне довелось выполнить тайное поручение Генриха, который мог и не пожелать, чтобы я дожил до преклонного возраста.

— Да, вероятно, вы правы. Он не только отправился за границу, но и остался там, как мы уже выяснили. Любопытно.

— Он был не одинок. За границей оставался и Джон Дайтон. Я не смог установить личности тех людей, что могли играть ту или иную роль в убийстве принцев. Письменные свидетельства времен Тюдоров весьма противоречивы. Придворный летописец Генриха — Полидор Вергилий — утверждает, что убийство произошло, когда Ричард находился в Йорке. Согласно святому Мору, это случилось еще раньше, когда Ричард был в Уорике. И действующие лица в каждом таком сообщении меняются. Не знаю, например, кто такой Уилл Слейтер или Майлс Форест. Но Джон Дайтон и впрямь существовал. Графтон пишет, что он долгое время проживал в Кале, «презираемый всеми», и умер там в полной нищете.

— Если Дайтон так нуждался, не похоже, чтобы он служил Генриху. Кем он был?

— Ну, если это тот самый Джон Дайтон, то уж он, во всяком случае, не нуждался. Он был священником и жил совсем неплохо за счет своей синекуры. 2 мая 1487 года Генрих даровал некоему Джону Дайтону все доходы с Фулбека — это в Линкольншире, неподалеку от Грантэма.

— Так, так… — протянул Грант. — В 1487 году. И он тоже живет за границей и не бедствует…

— Угу. Очень мило, не правда ли?

— Превосходно. А кто-нибудь объясняет, почему этого самого Дайтона не притащили за загривок домой, чтобы повесить за цареубийство?

— Нет, никто… Кажется, никто из пишущих о Тюдорах историков не способен перейти от «Б» к «В».

— Вижу, вы начали усваивать мои уроки, — рассмеялся Грант.

— Еще бы. Ведь сейчас я изучаю не только историю, но и методы Скотленд-Ярда… Ну, на сегодня, кажется, все. А в следующий раз, если будете хорошо себя чувствовать, я прочитаю вам две первые главы из своей книги. — Кэррэдайн помолчал и спросил: — Вы не против, мистер Грант, если я посвящу книгу вам?

— Мне кажется, лучше бы посвятить ее Кэррэдайну Третьему, — пошутил Грант.

Но младший Кэррэдайн, очевидно, относился к этому вопросу серьезно.

— Я не собираюсь использовать посвящение, чтобы подлизаться, — твердо заявил он.

— Ну что вы, — поспешил исправиться Грант. — Просто из уважения…

— Не будь вас, я бы никогда не взялся за это дело, мистер Грант, — оказал юноша, стоя посередине палаты, одновременно серьезный, взволнованный и даже величественный в пальто с развевающимися длинными полами. — Я хотел бы выразить вам в посвящении всю признательность…

— Я буду рад, конечно, — пробормотал Грант. Царственная фигура в центре палаты вновь приобрела мальчишеские очертания, неловкий миг прошел. В итоге Кэррэдайн ушел из больницы не только таким же радостным и оживленным, как и пришел, но и окрыленным и напыжившимся от гордости.

А Грант еще раз перебрал в уме новые факты, мысленно разложил их по полочкам на противоположной стене и принялся за работу.

16

Она была изолирована от внешнего мира, эта добродетельная златокудрая красавица.

Впервые обратив внимание на золотые кудри, Грант удивился. Может быть, скорее — подернутые серебром? Жаль, что слово «блондинка» дегенерировало настолько, что обрело некий вульгарный оттенок.

Итак, ее заточили до конца дней, чтобы избавиться от возможных неприятностей. Водоворот бурных событий сопровождал ее всю жизнь. Ее брак с Эдуардом потряс Англию. Она стала пассивной причиной гибели Уорика. Ее любовь к своему роду привела к созданию в Англии новой партии и помешала Ричарду мирно взойти на престол. Трагедия при Босворте также имела косвенное отношение к скромной церемонии бракосочетания в глуши Нортхэмптоншира, когда она стала женой Эдуарда. Никто не желал ей зла; даже Ричард, против которого она так согрешила, простил ей все содеянное ее родными. Никто — пока не появился Генрих.

Она словно канула в вечность. Елизавета Вудвилл. Вдовствующая королева, мать царствующей королевы Англии. Мать принцев в Тауэре, которая при Ричарде III жила свободно и припеваючи.

Серьезное нарушение нормального хода событий, не правда ли?

Грант оставил мысли о судьбах отдельных личностей и принялся размышлять по-полицейски. Настало время завершать следствие. Привести дело в должный вид для передачи в суд. Это поможет юноше написать книгу и, главное, позволит ему самому обрести ясный взгляд на всю эту историю.

Грант потянулся за блокнотом и принялся писать: ДЕЛО. Исчезновение двух мальчиков (Эдуарда, принца Уэльского, и Ричарда, герцога Йоркского) из Лондонского Тауэра, приблизительно в 1485 г.

Здесь Грант помедлил, задумавшись над тем, как будет лучше сравнивать двух подозреваемых — в параллельных столбцах или последовательно? Пожалуй, будет лучше сначала разобраться с Ричардом. Грант вывел аккуратный заголовок и начал подводить итоги.

РИЧАРД III

ХАРАКТЕРИСТИКА. Добродетельный. Отличный послужной список, хорошая репутация в частной жизни. Самая характерная черта, подтверждаемая поступками: здравый смысл.

ПО СУЩЕСТВУ ПРЕДПОЛАГАЕМОГО ПРЕСТУПЛЕНИЯ:

1. Оно не приносило ему никакой выгоды: существовало девять других наследников престола из рода Йорков, из них трое мужского пола.

2. Современные ему обвинения отсутствуют.

3. Мать мальчиков продолжала состоять с ним в дружеских отношениях вплоть до самой его смерти, а ее дочери посещали празднества при дворе.

4. Он никак не опасался других престолонаследников из рода Йорков, щедро обеспечивая их и признавая за ними права членов королевской семьи.

5. Его собственное право на корону было неоспоримо, подтверждено парламентским актом и встречено всенародным одобрением; оба мальчика не являлись престолонаследниками и не представляли для него никакой опасности.

6. Если он опасался соперников, то избавиться должен был не от мальчиков, а от подлинного наследника престола — юного Уорика. От того, кого он публично объявил своим преемником после смерти собственного сына.

ГЕНРИХ VII

ХАРАКТЕРИСТИКА. Авантюрист, живший при иностранных дворах. Сын честолюбивой матери. Никаких сведений о частной жизни. Государственных постов и должностей ранее не занимал. Самая характерная черта, подтверждаемая его поступками: хитрость.

ПО СУЩЕСТВУ ПРЕДПОЛАГАЕМОГО ПРЕСТУПЛЕНИЯ:

1. Для него было чрезвычайно важно убрать мальчиков. Аннулировав Парламентский Акт, подтверждавший в том числе и незаконнорожденность детей, он тем самым сделал старшего из них королем Англии, а младшего — его прямым наследником.

2. В акте, проведенном Генрихом VII через Парламент, Ричард обвинялся в тирании и жестокости, но принцы не упоминались. Неизбежный вывод: оба мальчика в то время были живы и их местопребывание известно.

3. Мать мальчиков была лишена всех средств к существованию и отправлена в монастырь спустя восемнадцать месяцев после восшествия Генриха на престол.

4. Став королем, он немедленно предпринял шаги, чтобы обезопасить себя от всех остальных претендентов на корону, и содержал их под строгим надзором до тех пор, пока не представилась возможность без лишнего шума избавиться от них.

5. У него не было никаких прав на престол. После смерти Ричарда королем Англии де-юре являлся юный Уорик.

Когда Грант кончил писать, ему впервые пришло в голову, что во власти Ричарда было узаконить своего внебрачного сына Джона и навязать его стране в качестве наследника. Прецедентов было предостаточно. В конце концов все представители рода Бофортов, включая и мать Генриха, являлись потомками не только внебрачного союза, но и двойного адюльтера. Не существовало ничего, что могло бы воспрепятствовать Ричарду узаконить «деятельного и жизнерадостного» мальчика, который признанным сыном жил в его замке. И то, что подобное даже не приходило в голову Ричарду, говорит о нем многое. Престолонаследником он объявил сына своего брата. Даже в горе здравомыслие не оставляло его и оставалось его характерной чертой. Здравомыслие и родственные чувства. На престол Плантагенетов должен будет взойти не его незаконнорожденный сын, каким бы «деятельным и жизнерадостным» он ни был, а законный сын его брата.

Поразительно, как сильно родственные чувства пронизывали всю эту историю. Начиная с поездок Цецилии, повсюду сопровождавшей своего мужа, до добровольного волеизъявления Ричарда, провозгласившего своего племянника наследником престола.

И вдруг Гранта впервые осенило, как эта мощь родственных чувств усиливала доводы в пользу невиновности Ричарда. Мальчики, которых, по предположению, он бездушно уничтожил, были сыновьями Эдуарда, детьми, которых он должен был знать близко и хорошо. Для Генриха, напротив, они являлись всего лишь безликими символами, помехой на пути к трону. Возможно, он никогда и не видел их. Даже если не принимать во внимание все остальное, подумал Грант, вопрос о причастности к убийству можно было бы решить, основываясь только на этом.

Видя все пункты, аккуратно расписанные по порядку, Грант чувствовал, как все в его голове постепенно проясняется. Прежде он не замечал, насколько подозрительным было поведение Генриха по отношению к «Титулус региусу». Если, как настаивал Генрих, притязания Ричарда на престол были необоснованными, то совершенно очевидно, что ему следовало всенародно огласить этот факт и показать его несостоятельность. Но Генрих этого не сделал. Он приложил немало усилий, чтобы стереть в народе даже память о существовании этого документа. Из чего неизбежно следует, что право Ричарда на корону, подтвержденное в «Титулусе региусе», было неопровержимо.

17

В тот день, когда Кэррэдайн снова появился в больнице, Грант самостоятельно прошел до окна и обратно, и настолько возликовал из-за этого, что Лилипутка сочла необходимым охладить его восторг. Она спокойно заметила, что такой подвиг мог совершить и полуторагодовалый ребенок. Но ничто не могло испортить Гранту настроение.

— А вы рассчитывали держать меня годами, не так ли? — проворчал он.

— Напротив, мы очень рады, что вы поправляетесь, — строго сказала сестра и застучала каблучками в коридоре, сплошь кудряшки и крахмал.

Грант лег на постель и оглядел свою маленькую темницу с чувством сродни благодарности. Счастью человека, достигшего Северного полюса, человека, покорившего Эверест, было далеко до чувств счастливчика, доковылявшего до окна своей палаты после долгих недель недвижимости. По крайней мере так казалось сейчас Гранту.

Завтра он отправится домой. Там его будет обихаживать миссис Тинкер. Правда, половину дня ему придется лежать, а передвигаться он пока сможет только на костылях, но все равно он снова будет принадлежать самому себе.

Будущее казалось прекрасным.

Грант уже излил все восторги перед сержантом Уильямсом, который навестил его, завершив свои дела в Эссексе, и теперь с нетерпением поджидал Марту, чтобы распустить хвост перед ней.

— Как продвигаются исторические книги? — спросил его Уильямс.

— Прекрасно. Я доказал, что они все врут. Уильямс ухмыльнулся.

— Мне думается, что на этот счет существует закон, — сказал он. — «МИ-5»[28] это придется не по вкусу. Государственная измена или оскорбление монарха, либо что-нибудь в этом роде — вот во что это может вылиться. В наши дни ничего нельзя знать наперед. Я бы поостерегся на вашем месте.

— Впредь не буду верить ничему, что вычитаю из книг по истории.

— Вам придется делать исключения, — со своей обычной дотошностью заметил Уильямс. — Королева Виктория все-таки была английской королевой, и, мне кажется, Юлий Цезарь и впрямь вторгался в Британию. Ну, и потом еще норманнское вторжение в 1066 году…

— Да? А то я уже начал сомневаться насчет 1066 года, — улыбнулся Грант. — Я вижу, вы разделались с делом в Эссексе. Ну, и кто же убил вашу лавочницу?

— Один молодой подонок. Все его раньше жалели, воспитывали, с тех пор как в девять лет он начал воровать мелочь у собственной матери. Хорошая порка в двенадцать лет могла бы спасти ему жизнь. А теперь будет дрыгать ногами на виселице, еще до того, как отцветет миндаль. — Тут Уильямс сменил тему. — Весна в этом году ранняя. Теперь, как дни стали длиннее, я каждый вечер в саду копаюсь. Вам тоже будет приятно снова подышать свежим воздухом.

И сержант ушел, розовощекий и здравомыслящий, как и подобает человеку, которого в детстве пороли для его же пользы.

Итак, Грант томился в ожидании следующего пришельца из внешнего мира, членом которого вскоре сам собирался снова стать, и очень обрадовался, когда послышался знакомый робкий стук в дверь.

— Заходите, Брент! — весело окликнул он.

И Брент вошел.

Но это был не тот Брент, которого он видел в прошлый раз.

Где его радостный взор? Где новоприобретенная осанистость?

Куда подевался Кэррэдайн — пионер Кэррэдайн! — покоритель прерий?

Вместо него в дверях стоял худой юноша в длинном, висящем как на вешалке пальто, удрученный и потерянный. Из кармана, против обыкновения, не торчали никакие бумаги.

Ну, что ж, философски подумал Грант, эта игра доставила немало волнующих минут. Но, конечно, рано или поздно должен был произойти срыв; нельзя заниматься серьезным расследованием по-дилетантски легковесно и надеяться что-то доказать. Ведь нельзя же ожидать, что случайный прохожий, оказавшись в Скотленд-Ярде, разрешит задачу, над которой безуспешно ломали головы сыщики-профессионалы. Почему же он возомнил себя умнее ученых мужей-историков? Ему хотелось доказать себе, что он правильно прочитал лицо на портрете; что не ошибся, поместив этого человека в судейское кресло, а не на скамью подсудимых. Теперь придется признать свою ошибку. Пожалуй, он сам напрашивался на то, чтобы получить щелчок по носу. Видно, в глубине души он переоценивал свое умение читать по лицам.

— Здравствуйте, мистер Грант.

— Привет, Брент.

Да, юноше было худо. Он все еще пребывал в том возрасте, когда ждут чуда, верят, а лопнувший воздушный шарик означает крах надежд и личную трагедию.

— Вы выглядите расстроенным, — обратился к нему Грант. — Что-нибудь не так?

— Все не так.

Юноша сел и уставился в окно.

— Вам эти проклятые воробьи не действуют на нервы? — раздраженно буркнул он.

— Что с вами? Может быть, вы узнали, что слухи о смерти мальчиков распространились все-таки до гибели Ричарда?

— О, куда хуже!

— Что же? Это были не слухи, а письменное свидетельство? Какое-нибудь письмо?

— Нет, ничего такого. Гораздо хуже… Не знаю, как и сказать… — Он сердито взглянул на ссорящихся воробьев. — Дурацкие птицы… Я никогда не напишу эту книгу, мистер Грант…

— Почему же, Брент?

— Потому что все это ни для кого не новость. Это уже давно известно.

— Известно? Что именно?

— А то, что Ричард вовсе не убивал мальчиков… и все такое.

— И как давно это известно?

— О, сотни и сотни лет.

— Возьмите себя в руки, дружок. С тех пор всего-то прошло четыреста лет.

— Знаю. Да какая разница! Люди знали о невиновности Ричарда сотни и сотни…

— Перестаньте хныкать и говорите толком. Когда… когда началась эта реабилитация?

— Началась? Да чуть ли не в первый удобный миг.

— Когда именно?

— Как только Тюдоры ушли с престола и говорить стало безопасно.

— Во время Стюартов, что ли?

— Да. Скорее всего. Некто Бэк письменно оправдал Ричарда в семнадцатом веке. А Хорэйс Уолпол в восемнадцатом. А еще один сочинитель, Маркхэм, в девятнадцатом.

— А кто в двадцатом?

— Насколько я знаю — никто.

— Тогда почему бы вам не стать этим человеком?

— Но ведь это не то же самое, неужели вы не видите! Это уже не будет великим открытием!

Грант улыбнулся.

— Перестаньте! Великие открытия на дороге не валяются. Если нельзя стать первооткрывателем, то почему бы вам не организовать крестовый поход?

— Крестовый поход?

— Вот именно.

— А против чего?

— Против Тонипэнди.

Лицо юноши заметно оживилось. Оно приобрело выражение человека, до которого, наконец, дошел смысл анекдота.

— Чертовски глупое название, верно? — заметил он,

— Если люди в течение трех с половиной столетий указывали, что Ричард не убивал своих племянников, а школьные учебники по-прежнему безапелляционно обвиняют его, то, как мне кажется, вы не опоздали заняться борьбой с Тонипэнди. Беритесь за дело!

— Но что могу сделать я, если даже таким людям, как Уолпол, не удалось никого переубедить?!

— Капля камень точит.

— Знаете, мистер Грант, сейчас я чувствую себя ужасно маленькой капелькой.

— Ну, дружок, и с таким настроением вы хотите переубедить британскую публику? У вас и так небольшая весовая категория.

— Потому что я не написал ни одной книги раньше, вы это хотите сказать?

— Нет, это-то как раз и неважно. Первые книги у большинства авторов часто бывают самыми лучшими, потому что именно их хотелось написать больше всего. Я имею в виду то, что большинство читателей, которые не открывали после школы ни одной книги по истории, будут считать себя вправе судить — и осуждать — вас. Осуждать за то, что вы стараетесь обелить Ричарда. «Обелить» звучит гораздо неприятнее, чем «реабилитировать», так что будут употреблять именно это слово. Кто-то, быть может, потрудится заглянуть в энциклопедию, и уж в этом случае будет к вам совершенно безжалостен. А серьезные историки вас не заметят.

— Пусть только попробуют! Я их заставлю обратить на себя внимание!

— Вот так-то лучше! Вижу боевой дух. Кстати, вы уже успели что-нибудь написать, до того, как узнали, что вы не первооткрыватель?

— Да, две главы…

— И что вы с ними сделали? Надеюсь, не выкинули?

— Ну… я чуть было не бросил их в камин…

— Что же вас остановило?

— Камин был электрическим. — Кэррэдайн вытянул свои длинные ноги и рассмеялся. — Мне не терпится ткнуть в нос британской публике парочку фактов из ее же истории. Чувствую уже, как закипает в жилах кровь Кэррэдайна Первого.

— Наверное, весьма активный был человек?

— Да уж, и безжалостный вдобавок. Старик начал простым лесорубом, а под конец жизни у него был замок в стиле ренессанс, и две яхты, и собственный вагон. Железнодорожный. Зеленые шелковые занавески с бомбошками и такая инкрустация по дереву, что видеть надо! Но в последнее время кое-кто начал поговаривать — и среди них не последним Кэррэдайн Третий, — что фамильная кровь стала совсем жидкой. Это они меня в виду имеют. Но сейчас я — Кэррэдайн Первый. Теперь знаю, как чувствовал себя старик, когда хотел купить какой-нибудь очередной лес, а ему отказывали… Все, отправляюсь работать!

— Вот и прекрасно, — похвалил Грант. — А я буду с нетерпением ждать обещанного посвящения. — Он взял со стола блокнот и протянул юноше. — Я тут кое-что нацарапал, вроде полицейского досье. Возможно, вам пригодится.

Кэррэдайн с уважением посмотрел на блокнот.

— Выдирайте нужные страницы и забирайте. Я уже покончил со всем этим.

— Теперь вы, конечно, займетесь настоящими делами и позабудете про наше исследование, — с тоской произнес Кэррэдайн.

— Никакое дело не доставит мне столько удовольствия, как наше, — чистосердечно признался Грант. Он посмотрел на портрет, который все еще стоял на тумбочке, прислоненный к стопке книг. — Марта считает, что он похож на Лоренцо Великолепного. Ее приятель Джеймс говорит, что это лицо святого, а мой хирург — что это лицо калеки. Сержант Уильямс думает, что он походит на судью. Но мне кажется, что ближе всех к истине была старшая сестра.

— А как она считает?

— Она заявила, что лицо выражает самые тяжкие страдания.

— Да, пожалуй, что так. И после всего, что мы выяснили, вас это удивляет?

— Нет. События последних двух лет его жизни обрушились на него, как снежная лавина. А ведь до этого все шло так хорошо. Англию наконец-то не раздирали междоусобицы. Гражданская война забывалась, здравое правление сохраняло мир, торговля приносила стране процветание. И вдруг в два коротких года — его жена, сын, и покой…

— Я знаю, от чего он был избавлен.

— От чего?

— От мысли о том, что его имя в последующих веках станет притчей во языцех.

— Подобная мысль разбила бы его сердце. Знаете, какой довод более всего убеждает меня в том, что Ричард вовсе не стремился узурпировать власть?

— Нет. Какой?

— То, что ему пришлось посылать на Север за войсками, когда Стиллингтон сообщил ему новость. Знай он заранее, что поведает Стиллингтон, он привел бы эти войска с собой. Если не в Лондон, то в соседние графства, чтобы иметь их под рукой. Тот факт, что он срочно послал в Йорк, а затем к своим кузенам Невиллам за помощью, доказывает, что признание Стиллингтона оказалось для него совершенно неожиданным.

— Да. Ричард не спеша двигался со своей свитой в Лондон, где должен был стать регентом юного короля. Подъезжая к Нортхэмптону, он узнает о неприятностях, которыми грозит ему двухтысячный вудвилловский отряд, но это его не смущает. Ричард переманивает отряд на свою сторону и продолжает путь в столицу, как ни в чем не бывало. Там его ожидает, как он думает, лишь участие в обычной церемонии коронации. И лишь после признания Стиллингтона он посылает за собственными войсками. Причем в критический миг посылать приходится очень далеко, на самый Север Англии.

— Да, вы правы. Сообщение Стиллингтона застало его врасплох. — Кэррэдайн привычным жестом поправил дужку очков. — А знаете, что, по моему мнению, убедительно доказывает вину Генриха?

— Что же?

— Скрытность.

— Скрытность?

— Да. Скрытность его поступков, шушуканье и возня за углом.

— Вы хотите сказать, что это было в его натуре?

— Нет, никаких таких тонкостей. Разве вы не видите — Ричарду не было нужды действовать скрытно, в то время как у Генриха все зависело от того, чтобы кончина мальчиков оставалась тайной за семью печатями. Никто так и не смог придумать объяснение тому тайному способу убийства, к которому Ричард якобы прибег. Для него действовать подобным образом было бы безумием. Он не мог надеяться сохранить содеянное в тайне. Раньше или позже ему пришлось бы отчитываться за то, почему мальчиков не оказалось в Тауэре. А ведь он, конечно, рассчитывал на долгое царствование. Никто так и не объяснил, зачем ему было избирать такой сложный и опасный путь. Ведь он мог действовать куда проще: удушить мальчиков и выставить их напоказ всему Лондону, который рыдал бы над телами двух юных принцев, безвременно скончавшихся от лихорадки. Так бы он все и проделал — если бы потребовалось. Ведь для Ричарда смысл убийства мальчиков мог заключаться единственно в том, чтобы предотвратить возможные мятежи. Поэтому, если бы он собирался как-то выгадать от их убийства, самый факт смерти следовало придать огласке возможно скорее. А теперь посмотрим на Генриха. Генрих должен был отыскать способ убрать мальчиков с дороги, а самому при этом оставаться в тени. И он должен был скрыть, когда и как они умерли. Судьба Генриха целиком и полностью зависела от того, чтобы никто точно не знал, что именно случилось с мальчиками.

— Так оно и было, Брент, так оно и было, — улыбаясь проговорил Грант, глядя на раскрасневшееся от возбуждения лицо собеседника. — Вам следовало бы служить у нас в Скотленд-Ярде, мистер Кэррэдайн!

Брент рассмеялся:

— Ограничусь расследованием Тонипэнди. Бьюсь об заклад, что есть еще куча подобных случаев, о которых мы слыхом не слыхивали. Книги по истории, небось, кишат ими…

— Да, между прочим, не забудьте забрать своего сэра Кэтберта Олифанта. — Грант взял с тумбочки солидный фолиант. — Историков следует в принудительном порядке обязывать пройти курс психологии, прежде чем разрешать им сочинять свои труды.

— Ну, это им не поможет. Человек, который на самом деле интересуется поведением других людей, не станет тратить время на историю. Он будет писать романы, или изучать психиатрию, или сделается судьей…

— …или мошенником.

— Или мошенником. Или предсказателем будущего. Человека, который разбирается в людях, не тянет в историю… История — как игра в оловянных солдатиков.

— Ну, что вы! Это уж слишком строго… Все-таки, такое ученое занятие…

— Нет, я о другом, — заметил Кэррэдайн и пояснил: — Я имею в виду, что это похоже на передвижение маленьких фигурок по плоскости. Почти математика… или шахматы, если задуматься.

— Если это математика, то какого черта они пользуются закулисными сплетнями, — рявкнул Грант, внезапно разозлившись. Воспоминания о «святом» Море все еще раздражали его. На прощание он быстро перелистал толстого и уважаемого сэра Кэтберта, пока, почти в самом конце, не остановился на одной из страниц.

— Странно, — произнес Грант. — Как они все готовы признать за человеком храбрость в битве. Осталось только устное предание, но ни один из противников Ричарда не ставит под сомнение его отвагу. Наоборот, все в один голос восхваляют ее.

— Похвала побежденному, возвышающая победителя, — напомнил Кэррэдайн. — Кстати, эта традиция началась с баллады, написанной кем-то из стана Тюдоров.

— Да, одним из людей Стенли, — добавил Грант. Перевернув пару страниц, он разыскал балладу и принялся декламировать странные звучные строки…

«Никто не может вынести их натиск. Сильней ударов Стенли — лишь гордыня.

Оставьте нам случайности усобиц, боюсь, вы слишком мешкаете ныне.

Ваш конь оседлан — ржет нетерпеливо, а в день другой — победу вырвав сами.

Наденете английскую корону, и станете вновь царствовать над нами».

«Мой боевой топор меня заждался. Корону водрузите мне на шлем.

Создатель наш, клянусь всуе тобою, что я умру — сегодня — Королем!

Покуда жив — не отступлю и шагу.

Пусть враг бежит, меня завидев близко!» —

Так он сказал — и сделал, перед Богом,

Представ наутро королем английским».[29]

- «Мой боевой топор меня заждался… Корону водрузите мне на шлем», — повторил Кэррэдайн слова Ричарда перед роковой битвой. — Кстати, знаете, эту корону потом нашли в кусте боярышника.

— Кто-то, видимо, уже успел припрятать.

— Раньше я представлял себе эту корону такой внушительной, роскошной, вроде той, которой у нас пользуются теперь… А, оказывается, она была просто золотым обручем.

— Да. Ее можно было надевать поверх боевого шлема.

— Черт побери! — внезапно воскликнул Кэррэдайн. — На месте Генриха мне было бы противно носить эту корону! — Он помолчал и добавил: — Знаете, что в городе Йорке написали в своей хронике про битву при Босворте?

— Нет.

— «В этот день наш добрый король Ричард был подло сражен и убит, к великой печали жителей города».

В наступившей тишине было слышно чириканье воробьев за окном.

— Мало похоже на сообщение о смерти ненавистного узурпатора, — сухо заметил Грант.

— Совсем не похоже. «К великой печали жителей города», — медленно повторил Кэррэдайн, задумавшись над фразой. — Они, пожалуй, относились к Ричарду так, что даже, несмотря на новый режим и очень неопределенное будущее, записали в хронике черным по белому свое мнение о том, что это было подлое убийство, и что они скорбят по убитому…

— Быть может, они как раз узнали, как победители надругались над мертвым телом короля, и им стало не по себе…

— Да, да. Не очень-то приятно узнать, что человека, которого они знали и которым восхищались, подобрали мертвым и, раздев донага, бросили поперек седла, как охотничий трофей…

— Такое и о враге узнать неприятно. Правда, чувствительность — не то качество, которое можно искать у Генриха, Мортона и прочей компании.

— Хм, Мортон! — Брент процедил это имя сквозь зубы, словно сплюнул. — Когда Мортон умер, печали, поверьте мне, никто не испытывал. Знаете, что написали про него в лондонской хронике? «В наше время даже сравнивать с ним почиталось оскорблением; и жил он, вызывая великое презрение и ненависть у всех людей».

Грант повернулся и взглянул на портрет, составлявший ему компанию столько дней и ночей.

— Вы знаете, — произнес он, — несмотря на все свои успехи и кардинальскую шапку, Мортон, по-моему, проиграл в споре с Ричардом. Пусть Ричард погиб и был потом оклеветан, все же ему повезло больше. Его любили при жизни.

— Неплохая эпитафия, — серьезно произнес юноша.

— Совсем неплохая, — согласился Грант, закрывая Олифанта в последний раз. — Немногие могли бы желать лучшей. — Он протянул книгу ее владельцу. — И мало кто по праву заслужил такую.

Когда Кэррэдайн ушел, Грант взялся наводить порядок на тумбочке, готовясь к завтрашней выписке. Непрочитанные модные романы пойдут в больничную библиотеку, пусть потешат других больных. И не забыть вернуть Амазонке оба учебника, когда она принесет ужин. Он перечел (впервые с тех пор, как принялся расследовать дело Ричарда) школьный вариант описания его злодейств. Вот он, безапелляционный, черным по белому, бесславный рассказ. Без тени сомнений в его правдивости.

Грант собирался было закрыть учебник, когда взор его упал на начало царствования Генриха VII и он прочитал: «Обдуманная политика Тюдоров состояла в устранении всех соперников, претендующих на трон, в особенности — потомков Йорков, оставшихся в живых ко времени воцарения Генриха VII. В этом Тюдоры вполне преуспели, хотя от самых последних пришлось избавляться уже Генриху VIII».

Грант воззрился на это неприкрытое, откровенное признание массового убийства, подтверждение уничтожения целого рода.

Ричарду III приписали смерть двух племянников, и его имя стало символом злодейства. Но Генриха VII, чья «обдуманная политика» заключалась в уничтожении целого рода, рассматривали как проницательного и дальновидного монарха. Не очень, быть может, любимого подданными, но делового, усердного и к тому же преуспевающего в своих начинаниях.

Грант сдался. Понять историю ему, похоже, не удастся. Логика историков коренным образом отличалась от той, к которой он привык, и, видимо, им просто не суждено найти общий язык… Нет, он возвращается в Скотленд-Ярд, где убийца именуется убийцей, и точка!

Грант аккуратно положил учебники на край тумбочки, и, когда появилась Амазонка с ужином, протянул ей обе книги с краткой благодарственной речью. Он и в самом деле был чрезвычайно благодарен Амазонке. Если бы она не сберегла своих школьных учебников, он, возможно, никогда не ступил бы на путь, который привел его к знакомству с Ричардом Плантагенетом.

Девушку, казалось, смутила доброта Гранта. Это заставило его подумать: неужели как больной он был таким грубияном, что она ожидала с его стороны лишь упреков и ворчанья? Мысль была унизительной.

— Нам будет недоставать вас, — сказала Амазонка, и ее большие глаза, казалось, подернулись влагой. — Мы привыкли, что вы здесь. Привыкли даже к этому. — И она повела локтем в сторону портрета.

Гранта вдруг осенило.

— Не сделаете ли вы мне одолжения? — попросил он.

— Конечно. Все, что в моих силах.

— Возьмите, пожалуйста, эту фотографию поближе к свету и рассмотрите ее хорошенько в течение времени, которое вам нужно, чтобы сосчитать пульс.

— Если вам угодно… Но зачем?

— Не важно. Сделайте ради меня. Я засеку время.

Медсестра взяла портрет и подошла к окну.

Грант следил за бегом секундной стрелки по циферблату. Через сорок пять секунд он спросил:

— Ну как?

Ответа не последовало, и он переспросил: — Ну как?

— Вот чудеса, — сказала девушка. — Когда приглядишься повнимательнее, у него довольно приятное лицо, верно?

Примечания

1

Кильт — шотландская мужская юбка.

2

Тартан — домотканая материя в клетку в цветах, различных для каждого шотландского клана.

3

Скон — лепешка.

4

Лорд Филипп Сидней (1554-1586) — государственный деятель, ученый, поэт и писатель эпохи английского ренессанса.

5

Джордж Гренфелл (1849-1906) — английский миссионер и исследователь областей Конго и Камеруна.

6

Джуггернаут (Джаганнат) — прозвище индийского бога Вишну.

7

Заголовок отсутствовал в книге, восстановлен Глюком Файнридера по английскому изданию (sem14).

8

В.1, В. К.2, С. В.1 — обозначение районов Лондона.

9

Карл Густавович Фаберже (1846-1920) — русский ювелир, известный своими необычайно причудливыми произведениями.

10

Къяроскуро — техника живописи, светотень.

11

Уайтхолл 1212 — телефонный номер Скотленд-Ярда.

12

Речь идет о сенсационном процессе отравителя Хоули X. Криппена, состоявшемся в 1910 году.

13

Лютеция — латинское название Парижа.

14

Pour prendre conge (фр.) — на прощание.

15

Подобные дома, рассчитанные на две семьи, часто встречаются в Англии. Разделены они не по горизонтали, а по вертикали, таким образом каждая квартира имеет два этажа.

16

В кафе и ресторанах Англии между тремя и пятью пополудни сервируется чай. То же и в частных домах. Привычка пить чай именно в это время — давняя английская традиция.

17

Перкин Уорбек (1474-1499) — самозванец, выдававший себя за сына Эдуарда IV — Ричарда.

18

Канут (Кнут) — датский король, правил Англией с 1016 по 1035 год.

19

Альфред Великий — король английского королевства западных саксов Уассекса с 871 по 899 год.

20

Сэр Уолтер Рали (1552(?)-1618) — английский придворный, мореплаватель и историк.

21

Иоанн Безземельный (1167-1216) — английский король из династии Плантагенетов. В 1202–1204 годах потерял значительную часть английских владений во Франции.

22

Марка — средневековая европейская мера веса золота и серебра, приблизительно равная восьми унциям.

23

Лоренцо Meдичи (Великолепный) (1449-1492) — итальянский поэт и меценат, правитель Флоренции с 1469 года. Способствовал развитию культуры Возрождения.

24

Игра слов: «кэт» (англ. — cat) — кот; «рэт» (англ. — rat) — крыса.

25

В Англии по традиции установлены умывальники без смесителей, а ванны — без душа.

26

Город в графстве Кембриджшир.

27

«Прошу вас обратить внимание на события, которые произошли в этой стране после смерти короля Эдуарда. Речь идет о безнаказанном зверском убийстве его сыновей, уже взрослых и отважных, и о том, что корона волею народа отдана убийце».

28

«МИ-5» — служба британской контрразведки.

29

Перевод Н. Бартеневой.

Content

Джозефин Тэй
ПОЮЩИЕ ПЕСКИ
ДЕЛО О ПОХИЩЕНИИ БЕТТИ КЕЙН
ДИТЯ ВРЕМЕНИ

Джозефин Тэй ПОЮЩИЕ ПЕСКИ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Джозефин Тэй ДЕЛО О ПОХИЩЕНИИ БЕТТИ КЕЙН

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Джозефин Тэй ДИТЯ ВРЕМЕНИ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Примечания