Соболева Ульяна, Орлова Вероника

"На острие безумия. Шторм"

1 книга

Дьявол прошептал в мое ухо:

"Ты недостаточно силен, чтобы выстоять шторм"

Сегодня я прошептал в ухо дьявола: "Я и есть Шторм".

(с) Перевод цитаты из Mind journal

ПРОЛОГ

Самой сложной для меня оказалась встреча с отцом. Я уехал, едва он стал на ноги. Вернулся на службу. Я увидел его лишь тогда, когда при его инаугурации все воины выстроились на плацу, чтобы присягнуть в верности Морту и ещё раз — Нейтралитету. Я был среди них и так же, как и все, давал присягу на одном колене и целовал ему руку, но, когда мы остались наедине, и он захотел меня обнять, я оттолкнул его двумя руками.

— Ты мне не отец! Ты — Морт. И для тебя я — Шторм. На этом семейная сцена окончена.

Отец опустил руку, сжимая челюсти и глядя мне в глаза своими все еще белесыми глазами, я не отвел взгляда, прожигая его ненавистью, ощутимой на физическом уровне. Мы оба ее ощущали превосходно.

- Я говорил, что не прощу тебя. С тех пор ничего не изменилось. Я не прощу тебе того, что ты заставил меня сделать. Никогда!

— Но я был прав.

— Ты был жесток. Ты заставил меня сначала убивать отца, а потом смотреть, как умирает без него мать…

— Исход был бы одинаковым в любом случае, ты должен понять это!

— Плевать. Это не значит, что я смогу все забыть, только потому что ты был прав. Я это вижу каждый раз, когда закрываю глаза! Так что оставь меня в покое! Для тебя я теперь только Шторм….

И снова эта жуткая сцена, которую я не прощу им никогда…

* * *

Я не мог разговаривать, я пока что пытался хотя бы дышать и не смотреть на руку мертвой матери, свисающую у спины отца с окровавленными тонкими пальцами. И не мог думать о той боли, что она испытала, когда Курд резал ее наживую и вырезал из нее сердце, не мог об этом думать, не мог позволить себе увидеть ни одной картинки из прошлого и из будущего. Иначе сойду с ума… а мне почему-то казалось, что все это не происходит на самом деле, и они не идут молча по каменным ступеням куда-то вниз в подвал мимо крестов на стенах. Что это за место? Разве в пределах Мендемая кто-то мог вешать кресты в крепости? Или это территория Ламинии, отобранная когда-то у зверски растерзанных ангелов?

— Куда мы идем? — не узнавая собственного голоса и даже не надеясь услышать ответ.

— Увидишь. — таким же чужим голосом ответил отец, прижимая к себе свою драгоценную ношу.

Мы оказались в подвальном помещении с зажженными на стенах под потолком факелами, а на скамье у стены валялась накидка отца. Значит, он побывал здесь. Зачем, одному дьяволу известно. Посреди подвала стоит деревянный стол, застеленный белой простыней, на которую Ник осторожно положил Марианну, и повернулся ко мне. Свет факелов падал на смертельно бледное лицо Морта, и мне вдруг показалось, что передо мной живой мертвец с изъеденным и изрытым временем лицом…и осознанием — это от голода. Отец не ел и не замечает признаков распада собственных тканей.

— Ты не ел, — глухо пробормотал я.

— Если в течение трех дней вживить ей сердце, она вернется.

В моей груди слабо трепыхнулась надежда. А отец тем временем швырнул на стол книгу.

— Здесь написано, как это сделать. Ты справишься.

— Я?

— Ты.

Я, тяжело дыша, смотрел на отца, выискивая признаки очередного приступа безумия.

— Где…где мы возьмем сердце?

В этот момент ухмылка растянула чувственные губы Николаса Мокану. И он дернул ворот рубашки, а я яростно выкрикнул:

— Нет! Неееет! Ты окончательно свихнулся! Я не стану этого делать! Ты ненормальный псих, если считаешь, что я это сделаю.

— Сделаешь!

Отец ступил шаг навстречу мне.

— Сделаешь! Ради сестер и брата, и ради своей матери! Сделаешь! Потому что ее жизнь дороже моей, и она должна продолжить дальше!

— Ты, чокнутый ублюдок, отвали от меня! Нееет! — истерически закричал я, пятясь назад.

— Может быть, я и ублюдок, но у меня нет другого выбора вернуть ее. Понимаешь? Я без нее все равно сдохну, и это даже не вопрос времени — это данность. По истечении этих трех дней. Да я и три дня не продержусь, Сэм! Я уже разлагаюсь без нее, ты не видишь? А так у нее есть шанс. У вас всех. Или, — он расхохотался, захлебнулся каким-то всхлипом, — или ты боишься вживить ей мое дрянное грязное сердце?

— Ты не посмеешь ставить меня перед таким выбором! Это подло!

— Потому что я подлец, Сэм. Ты не знал? Твой отец — гребаный подлый сукин сын и ради твоей матери готов заставить даже тебя вымаливать у Дьявола на коленях о ее жизни.

Я пятился от него к двери. Но она с грохотом закрылась, и ключ разломался в замке. Ник нарезал круги вокруг стола, глядя исподлобья то на меня, то на маму, и в тот момент, когда смотрел на нее, его глаза мгновенно меняли цвет с белого на синий.

— Давай! Ты не смеешь ослушаться отца! Я приказываю тебе!

— Ты мне не отец! — цепляясь за его же слова, задыхаясь и пытаясь удержаться на дрожащих ногах.

И снова хриплый смех:

— Эээээ нет, уже поздно, парень. После того, как поймал мою стрелу, поооздно, мальчик.

— Не ради тебя! Ради матери. Ради нее, потому что без тебя жизни ей не будет! Потому что, будь ты проклят, я уже дважды чуть не схоронил ее!

Смех прекратился, и глаза Морта впились в мои, удерживая и не отпуская.

— Вот и отлично, что ради нее. Более чем логично. А теперь ради нее ты сделаешь это — вошьешь ей мое сердце. Ты ведь хотел прикончить меня лично. Давай, Сэм. Когда тебе еще подвернется такой шанс!

— Ты понимаешь, что я тебе никогда этого не прощу? Ты, будь ты проклят, понимаешь это?

— Ты устанешь отпускать мне все грехи, мальчик. Так что просто сделай это и всё!

— Да пошел ты к дьяволу, Николас Мокану…

— Я и так у самого дьявола в пекле! Ты все равно это сделаешь! Скажешь ей «ате ивой ивро юубт». Скажешь, что теперь мое сердце всегда будет с ней! Как я обещал! У тебя сутки, Сэм…сутки. Через сутки разложение не позволит её вернуть.

И я не успел даже заорать, прежде чем зашелся в приступе шока, с широко открытым ртом, глядя, как чокнутый безумец режет себе горло, и лезвие даже не дрожит в его руке.

— Неееееет! Отец!

* * *

Первым порывом было броситься вон оттуда, выскочить на воздух и хватать его перекошенным ртом, биться головой о камни, чтобы проснуться от самого жуткого кошмара. Но я не мог сдвинуться с места, меня парализовало.

И, да, я выбрал. Черт бы побрал Николаса Мокану, но он заставил меня сделать этот идиотский выбор! Заставил, будь он проклят…будь он трижды проклят…Папа, что вы оба наделали! Как вы могли так с нами? Кааак, черт вас раздери обоих, как?

Я долго сидел на каменном полу, обхватив голову руками и с мычанием раскачивался из стороны в сторону. Смотрел на кресты на стенах, и мне казалось, что кровь из-под камней сочится на пол, и я захлебываюсь в ней.

* * *

«— Где Фэй? Она знает?

— Нет еще. Мы к тебе пошли, — тихо сказал Сэми и сжал письмо в кулаке.

Влад Воронов пристально смотрит на него и отставляет в сторону бокал с виски.

— Ты видишь, куда она пошла?

Мальчик отрицательно качнул головой.

— Она блокирует меня, силой воли. Она сейчас очень злая, оттого сильная. Но я знаю, куда она пошла. Знаю и все. Я видел ее мысли до этого. Видел, когда вы…после того, как вы возвращались от отца.

— Скажи мне, нам нужно ее искать. Немедленно. Твоя мама слишком расстроена, и она может совершить много ошибок.

— Нет, — мальчик стиснул челюсти, — вы не будете ее искать, а я не скажу вам, где она. Это ее право. Она хочет спасти отца, а вы ей помешаете».

* * *

Я любил отца тогда той фанатичной любовью, которой мальчики любят отцов, меня восхищало в нем все. Даже то, как держит в руке бокал или наклоняет голову вбок. Как смотрит на подчинённых или как кладет руку матери на талию. Он был примером для подражания. Всем для своего старшего сына. И какое-то очень короткое время — прекрасным родителем. Я до безумия хотел его спасти.

Медленно отнял ладони от головы и склонился над телом отца, протянул руку к глазам и тут же отнял, вспомнив, как тот не дал закрыть глаза матери. Потащил отца к столу, с трудом подтянул вверх и уложил на столешницу рядом с матерью.

В груди защемило адской болью. Такой, что меня свернуло пополам в приступе удушья, и я хватал воздух широко открытым ртом не в силах взглянуть на них обоих. Окровавленных и рядом с друг другом. Вспомнил, как несколько лет назад они вот так же лежали рядом…только тогда шанс был у обоих. А сейчас. Сейчас Николас Мокану заставил меня сделать самый жуткий выбор в моей жизни, и самое паршивое — мерзавец знал точно, кого я выберу.

Взяв с полки стопроцентный медицинский спирт, я выдернул пробку зубами и сделал несколько глотков, от которых кипятком обдало горло и внутренности. Легче не стало. Я открыл книгу на первых страницах, и спазм тошноты перехватил грудину, медленно выдохнул и откинул полотенце с подноса, на котором аккуратно лежали скальпель, зажимы и иглы.

«Ты все продумал, да? Ты ни на секунду не сомневался, что заставишь меня это сделать, да?»

* * *

Я не хотел спускаться вниз. Я вообще жалел, что поддался на уговоры матери и приехал на Рождество домой. Смешно. В этой семье, наверное, только Ярослав и верил пока в Господа. Все остальные знали, что его придумали те, кто вживую видел Дьявола. Придумали, чтобы не сойти с ума от ужаса и собственного бессилия перед абсолютным Злом. Ведь так гораздо легче — когда веришь во что-то хорошее. В хорошее, которое способно защитить и помочь в тяжелой ситуации. Но всё же Мокану продолжали соблюдать человеческие традиции и поэтому отмечали все праздники вместе.

Новый год мне удалось провести там, где я действительно хотел быть. Точнее, мне не хотелось быть совершенно нигде, и именно поэтому я отмечал его в полном одиночестве в горах. Правда, после того, как пробили куранты, рядом со мной на самом потрясающем месте на земле — на вершине высочайшей скалы, подножие которой яростно лизали огромные волны, появился Лизард с бутылкой виски и откровенно раздражённым взглядом. Видимо, парень считал, что это место принадлежит ему, и был недоволен, увидев непрошеного захватчика. Так и промолчали вдвоём до самого утра, потягивая каждый своё пойло и изредка и безмолвно чокаясь, сидящие на беспощадно треплющем наши пальто и волосы ветру, думая каждый о своём и наблюдая за тем, как маленькими огнями вспыхивает далеко внизу весь остальной мир. Глава Нейтралитета позволил всем не дежурившим в эту ночь отпраздновать Новый год без оглядки на Устав. Зорич слинял куда-то уже на следующий день после того, как его отпустили в отпуск. Влад, с остальными членами семьи собиравшийся в своем особняке, осторожно пригласил меня к себе, и, как и полагал, всё же получил отказ. Где и с кем встречал Новый год…и вообще знал ли о его наступлении Габриэль, никто понятия не имел.

А в январе мне пришлось всё же приехать домой. Не сдержался, услышав в призыве матери тщательно скрытые слёзы. Хоть и оторопел, ощутив их. Почему-то забыл, что мать может плакать по кому-то, кроме моего отца. В любом случае я ведь именно из-за них и возненавидел Ника? Поэтому пришлось стиснуть зубы и, засунув свою долбаную гордость глубоко в зад, появиться дома.

Но вот спуститься вовремя к ужину всё же не смог себя заставить. Так и сидел сначала в своей комнате, переписываясь с приятелями по телефону, а затем и в комнате средней сестры. Проверял её фотографии и телефон. Она, конечно, в ярость придёт, узнав об этом, я даже усмехнулся, вскрывая пароль на планшете и представляя гневное лицо Ками…правда, и не собирался скрывать своих действий. Поэтому намеренно не убирал подушку, к которой прислонился спиной, листая Галерею. Впрочем, маленькая чертовка, наверняка, знала, что это произойдёт, и отменно подготовилась. По крайней мере, ничего предосудительного я не нашёл ни на самих устройствах, ни в истории браузера. В последнее время я общался с сестрой и матерью только ментально, служба не предоставляла возможностей для визитов. Да и желания не было особого. Потому что знал, основной темой их встречи обязательно станут мои отношения с отцом. А я уже слишком устал обсуждать то, чего нет, и считал бессмысленным тратить на это своё время.

Я намеренно поменял заставку на планшете сестры, оставляя ещё одно доказательство того, что трогал её вещи. Вместо кадра, запечатлевшего Ками с двумя друзьями, среди которых был выскочка Кавана, я установил наше совместное фото вчетвером. На нём четыре ребенка Мокану в саду Влада, и Ками стоит в моих объятиях. В тот день, рассматривая эти фотографии, Диана пошутила, что любому, кто захочет вырвать её из них, придётся не на шутку постараться. А фото с Хаосом я с каким-то едким удовольствием всё же удалил.

А сейчас стоял, прислонившись спиной к стене, сложив на груди руки и молча наблюдая за семейной идиллией. Пока что моего появления в воздухе никто не заметил, кроме отца, естественно. Но тот лишь мазнул взглядом по мне, приветственно и коротко улыбнувшись, и снова обратил всё своё внимание на семью. Да, подонок всячески не желал признавать наше отчуждение. И при этом не унижал себя вымаливанием прощения, хотя я подобного и не ждал. На службе он относился к Шторму так, как должен относиться начальник к подчинённому, и это было именно то, чего я так от него хотел. А вне её, на семейных мероприятиях Николас Мокану не унижал себя обращением к тому, кто может прилюдно проигнорировать его слова, но и упорно не желал признавать политику взаимного игнорирования, которой я придерживался.

Чужой. Впервые я почувствовал себя чужим здесь. Когда меня, наконец, заметили…первой была Лилия, широко улыбнувшаяся и тем самым выдавшая меня. Я улыбался сам, прижимал к себе детей и подставлял щёки для поцелуев, чувствуя, как начинает схватывать горло чувством тошноты. Тошноты от ощущения притворства. От ощущения своего одиночества. И я не винил в этом их. Дьявол, нет! Они были искренними. Притворялся я. Я сам стал чужим. Сев за стол и оглядев всех собравшихся, я вдруг понял, что перестал ощущать себя частью семьи Мокану.

Несмотря на то, что почти научился смотреть на Ника без ненависти, разорвавшей к чертям все сосуды в теле, когда обнаружил в лаборатории Нейтралитета результаты проведённого анализа ДНК…на отцовство. Дааа, грёбаный параноик Мокану в своё время проверял, является ли старший из детей его ребёнком. И в тот день я смотрел на эти чёртовы бумажки и думал о том, что вот это…вот этот лист причинил мне боль куда большую, чем все те слова Николаса, которые тот мне говорил. Я смотрел на результат, подтвердивший родство…но не отцовство и осознавал, что странный тонкий звук порванной струны, раздавшийся в ушах — это звук последней порвавшейся нити моей связи с Ником. С тех пор я ни разу не позволил себе ошибиться и назвать его отцом. И по хрен, что анализ лишь подтвердил подозрения Ника, по хрен, что на тот момент Мокану был безумнее целой психушки сразу…слишком многое я ему уже простил. В очередной раз малодушно сунув руку за пазуху души в поисках причины сделать это снова, я не нашел ничего. Только пустоту, расползшуюся в самое нутро, туда, где ещё недавно таилась боль.

«— И всё же удалось выяснить, почему здесь ничего не говорится об отцовстве?

Я вскинул голову, глядя на эксперта, спешно убирающего колбу с только что взятой у него кровью из вены в холодильник. Именно он и пробурчал себе под нос, что должен заодно проверить ещё раз ДНК Шторма.

— Полагаю, всё дело в том, что на момент первой проверки вы не являлись нейтралом, а ваш от…эээм…Глава уже являлся, и, скорее всего, сейчас, после вашего посвящения в нейтралы результат будет уже немного другим и подтвердит отцовство Главы.»

Именно так и получилось в итоге. Эксперт одними глазами показал мне на новенький лист бумаги, лежащий на столе, и, судя по довольному лицу, его слова подтвердились. Вот только для меня это уже не имело никакого значения.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ШАЙ

Она была его лучшим творением. Не приобретением, нет. Хотя, несомненно и это тоже. Но что из себя представляет раб? Это пластилин, холст, если хотите. И Ибрагим, как профессиональный работорговец и перекупщик, повидавший на своем веку сотни тысяч невольников самых разных рас и полов, всегда точно знал, стоит ли тратить свое время или можно отправлять товар по этапу дальше. У него же всегда оставались лишь лучшие и избранные, которых он перепродавал подороже, а иногда даже настолько дорого, что раб приносил ему постоянную прибыль годами. Например, гладиаторы или высококлассные шлюхи в борделях высшей категории. В Мендемае живой товар по-прежнему был самым дорогим. Самым покупаемым. Особенно когда потом из мира смертных начал уменьшаться. Высшие запрещали пересечение миров, и поставщики начали бояться гнать рабов через Асфентус. Пока не будет найдет новый путь, каждый раб на вес золота. Особенно красивый и здоровый.

С ней все было иначе с самого начала. Когда увидел ее среди такой кучи дерьма, где подобные ему обычно никогда не бывают, почувствовал словно удар под дых. Случайно заночевал у одного из перекупщиков из-за бурана, когда тот предложил позабавиться с захваченными в плен малолетними рабами, которых должны были отправить на каменоломни в виде корма и сексуального развлечения. Она была среди них. Девочка с глазами цвета платины. Светло-светло стальными. Она еще не умела творить то, ради чего рождена на свет, но уже будучи малышкой заставляла сердце учащенно биться. Его пронизало насквозь пониманием, что это за бриллиант. И кто она такая. Их было слишком мало. Истребили, как самую низшую и непотребную расу с геном предательства как изнутри, так и снаружи. Менять свои привязанности, преданность, эмоции, как и внешность. Хамелеоны — раса плебеев и вечных рабов, выполняющих самые омерзительные задания своих господ. Нижайшая каста и при этом красивейшая из всех бессмертных.

Рожденные быть шлюхами обеих полов, не имеющими права голоса, подписи и права носить имена. Хозяева давали им клички. Они не рождались на воле…, впрочем, они почти не рождались и в неволе. Руах Эш в свое время истребил почти всех, а кто остался был лишен возможности иметь потомство. Лишался ее с рождения самым зверским способом. Поговаривают что женщина-хамелеон обманула его и предала, еще когда Руах был совсем юн. Такая же участь постигла и его сына Берита. Хотя того сгубила похоть к жене нынешнего главы Нейтралитета. Кто знал, что маленькая птичка принесет смерть одному из могущественных демонов…собственному дяде.

И вот теперь у него на попечении это дитя — воплощение всех запретов и пороков вместе взятых. Полукровка высшего демона и хамелеона. Ибрагим знал, чья она. Ему положено знать и не такое. Только Миена могла себе позволить то, о чем другой демон боялся бы даже помыслить. Своевольная покойная жена Аша…Безумно красивая и до абсурда дерзкая и жестокая. В голове инкуба щелкали тысячи, нет, миллионы способов мести. И каждый изощренней предыдущего. Мести тому, кто вышвырнул его из дворца после тысячелетия верной службы, после того, как убил родного брата и лишил их обоих титулов, почестей и имений. Смешал с грязью их семью и причислил к роду проклятых. Фиен идиот. Жалкий безмозглый идиот, принёсший себя в жертву белобрысой суке… и вместе с собой и жизнь Ибрагима. Все их будущее. Ради щелки между ног. Чужой щелки. Не разу не оттраханной. Этого инкуб не мог понять и простить мертвому брату. Он ненавидел его почти так же люто, как и того, кто его убил. Но отомстить был обязан. Кровь закипала в венах от мысли, что проклятые убийцы носят корону и восседают на троне. Ничего, у него сразу два оружия. Два ножа, которые войдут в плоть Аша с двух сторон. Арис и Шай. Две смертоносные твари, пропитанные жаждой мести и ядом, которыми их накачал инкуб.

Ибрагим носил в себе эти планы долго. Он никуда не торопился. Самый смак в приготовлении мести, в годах ожидания и предвкушения. И маленькая принцесса Шай с подпорченной родословной, но с таким же раздутым эго и отвратительным характером, как и у ее матери, несомненно станет прекрасным оружием в руках инкуба. Но он ошибался…Миена по сравнению с Шай была ангелом небесным. Но вторая была единственной, кого Ибрагим любил почти отеческой любовью.

Время идет. Меняются нравы, законы, обычаи, принципы. Неизменно одно — истинное зло, способное губить миры и вселенные и возрождать их из пепла. И это не человеческие боги, не всесильные высшие. Это женщина. Потому что перед ней склонит колени как простой вонючий раб, так и высшее существо. Любой, кто имеет член, который стоит. И Ибрагим лучше кого бы то ни было умел использовать это зло по назначению. Более того, он его растил холил и лелеял. Амира Шай Салмар принцесса Королевства Иофамон, сожженного дотла и при этом схоронившего сокровища под землей. Если их поднять, то королевство можно заново отстроить.

Кто, как не дочь Миены, может возжелать мести Ашу, продавшему ее в рабство, и Шели, сбросившей ее мать с престола, убившей ее и отнявшей все? Оооо…Ибрагим взращивал эту ненависть вместе с девочкой с детства. Он рисовал огненноволосой малышке картинки смерти ее матери, рассказывал сказки о вероломном предательстве и лил слезы по малютке-сиротке, у которой все отобрали и сделали из нее просто агару — низкородную шлюшку для ублажения рабов на каменоломнях.

Она росла и вместе с ней росла ее дикая красота и адская ненависть. Ибрагим замирал иногда не в силах оторвать взгляд от этой ослепительно, безумно, невероятно красивой, смертельно ядовитой твари. Никогда за всю свою жизнь Ибрагим, тот через кого прошли миллионы рабов обоих полов, не видел подобной красоты. И не было ничего, что можно было бы не узреть в облике Ами. Ангельские черты лица. Мягкие точеные линии скул, нежный изгиб чувственного полного рта, миндалевидные огромные глаза, меняющие свой цвет в зависимости от настроения. Как и цвет волос. Тело без единого изъяна, сводящее с ума каждой линией и изгибом. Каждая черточка, ямочка, выпуклость прорисована дьявольским творцом для того, чтобы ввергнуть мужчину и даже женщину в пучину похоти и безумия. Голос, запах, походка.

Такова сущность хамелеона — соблазн. Адский, грязный, самый ядовитый и опасный соблазн для бессмертного любой расы. Хамелеон-полукровка — это убийственная смесь, практически невозможная в Мендемае. Ее голос возбуждает каждый рецептор на мужском теле, ее взгляд способен транслировать каждую ее мысль или фантазию и доводить до кульминации живостью этих картинок. Ее облик может меняться в зависимости от того, каким его пожелают видеть, и в каждом из них она будет не просто красива, а смертельно красива. Потому что Ибрагим вырастил смерть. Она умеет убивать любым способом, она безэмоциональна, фригидна (как все хамелеоны, умеющие разыграть самый горячий оргазм и не испытывающие и толику возбуждения), сильна и умна, как тысячи верховных чанкров. Ибрагим нанимал для нее лучших учителей. Оттачивал каждый из ее талантов. А их было не счесть. Она умела всё. В полном смысле этого слова.

Он бы мог полюбить ее сам зверски, до одержимости…но ему было нечего ей предложить. Его тело изуродовали, а души у него никогда не было. И именно из-за невозможности владеть ее роскошным телом он испытывал к ней острое чувство ненависти. А еще Ибрагим слишком хотел заполучить Мендемай и он его получит. С ее помощью.

Золоченная дверь комнаты шумно открылась и Ами вплыла в помещение, едва касаясь маленькими ступнями пола, покрытого редкой породой слюды. Ее походка мгновенно привлекла внимание стражи и слуг. Ибрагим, привычный к красоте своей подопечной, все равно застыл на пару мгновений. Другие замирали надолго, будучи не в силах перестать на нее смотреть. Сегодня волосы принцессы были светло-голубыми и волнами спускались ниже поясницы, сапфировые глаза сияют как драгоценные камни в обрамлении черных длинных ресниц. На ней наряд даргары — самой дорогой элитной проститутки Мендемая. Прозрачные бирюзовые шаровары и лиф расшитый золотом. И под этой одеждой ее роскошное идеальное тело, которое инкуб видел тысячи раз и в каждый из них жалел, что он не мужчина… а лишь оскопленный до гладкости евнух Аша Руаха.

— Ну что скажешь, Иб? Я красивая? Тебе нравятся мои волосы? Нет? — голубой цвет плавно сменился сиреневым, — А так? Нет? — светло-зеленым, черным, белым и в каждом образе она ослепляла до дрожи во всем теле. Только ей можно было называть его Иб. Да, этой мерзавке можно было так много, что и за это он ее иногда ненавидел и любил…странно любил. По-особенному.

— Я всегда говорил, что ты не красивая Ами… ты убийственно красивая. Но какую силу имеют мои слова перед лишенным чувств нейтралом, которому плевать на твою красоту. Он скорее испытает наслаждение от твоей агонии.

Она засмеялась, и его затрясло от волны, подобной оргазму, окатившей все тело. Он привык. Так действовал ее искренний смех… если не принять противоядие. Он не принимал. Потому что был привычен к ней больше всех. Но иногда накатывало и на инкуба.

— Я сделала домашнее задание, Иб…я проверила. Хочешь посмотреть представление?

Конечно, он хотел. Особенно, когда она просила. Отказать было невозможно. Ами хлопнула в ладоши, и дверь распахнулась с обеих сторон, в помещение втянули Нейтрала, связанного хрустальными цепями, с повязкой на глазах.

— Ами! Твою мать! Ты что натворила? Где ты его взяла?

— Там, где взяла, там уже нет.

Показала инкубу острый розовый язычок, и перед глазами мгновенно его несуществующий член под ласками этого язычка. Сучка…она это делала намеренно. Она никогда не давала ему почувствовать себя не мужчиной. Коварное существо. Ведь именно это и подкупало в ней.

— Если узнают…

— Не узнают.

Ами обошла вокруг пленного.

— Хочешь меня увидеть, Нейтрал? — от звука ее голоса он вздрогнул, а она развязала ему глаза, — Ведь это будет последнее, что ты увидишь перед смертью.

Прошла чуть вперед покачивая округлыми бедрами, и тот невольно проследил за ней глазами. Нет не равнодушными. Не мертвыми, как обычно у нейтралов.

— Видишь, как он на меня смотрит?

Он видел и в очередной раз охреневал от адской силы ее чар. Ами потянула тесемку на лифе, и нейтрал дернулся на цепях, впиваясь в нее ошалелым взглядом. Шаг к нему, и челюсти несчастного судорожно сжимаются.

— Бедный…тебе больно?

Молчит, и зрачки расширяются по мере того, как она говорит. Следит за тесемкой в тонких пальчиках и начинает подрагивать, когда Ами тянет за вторую и лиф расходится у неё на груди. Инкуб опустил взгляд к паху пленного и ухмыльнулся — самый настоящий стояк, как у любого смертного мужика. Она приподнялась на носочки и жарко зашептала пленному на ухо:

— Когда я смотрю на тебя, у меня становится влажно между ног, и я хочу, чтобы ты меня трахнул…отымел маленькую агару. Ты бы хотел меня отыметь, нейтрал? Здесь при всех…хотел бы? Или где-то в укромном месте…м?

Распахнула лиф, и Ибрагим резко отвернулся. Не смотреть. Не смотреть, и это он уже выучил, иначе сойдёт с ума. Послышался сдавленный стон, переходящий в хрип, инкуб ухмыльнулся — чёртовая маленькая сучка оказалась права. Нейтрал кончил только от взгляда на ее грудь и звука ее дьявольского голоса.

Ами расхохоталась, и сдавленные стоны послышались из коридора. Кто-то из охраны не принял лекарство Сеасмила и содрогался в конвульсиях от волн ее дивного голоса. Резко повернулась к нейтралу, и тот даже охнуть не успел, как она выколола ему оба глаза. Его уволокли из помещения под дикие вопли боли, и Ибрагим махнул рукой, чтобы прибрались.

— Ты чудовищно опасна, моя малышка Амииии. Несчастный всего лишь увидел твою грудь.

Она вдруг перестала улыбаться и посмотрела Ибрагиму в глаза уже совершенно платиновыми радужками.

— И он всего лишь заплатил за это глазами. У объекта нет шансов. Он выберет меня… я заберу у него информацию и принесу тебе.

— Не забывай, что этот эксперимент ни о чем. У нейтралов тоже есть иерархия. И вот этот обкончавшийся болван далеко не высшее звено. Более того, тот, кто нам нужен, имеет способности в десять крат выше обычного нейтрала и обычного Верховного Чанкра. Он может уметь тебя блокировать или понижать силу твоего воздействия. И тогда все твои усилия будут равны …пшшшш…нулю.

— Я женщина…помимо чар хамелеона, ты учил меня соблазнить даже мертвого, и я использую каждый из твоих уроков. Ты во мне сомневаешься?

— Он красив. Об этом ходят легенды.

— Он не хамелеон, и мне не нужны противоядия.

— Женские глаза влюбляются не только в хамелеонов.

— Что такое любить?

Сказала, как отрезала, и волосы сменили цвет на угольно черный, а глаза заполыхали пламенем.

Оскалилась и повернулась к Ибрагиму.

— Мое тело мертвое, у меня нет сердца оно никогда не болело, у меня нет души. И я достаточно изучила объект, чтобы поставить его на колени…Ему нечем меня завлечь. Его игрушка между ног, его смазливая физиономия меня не интересуют.

— Он Чанкр…не забывай. Кто знает, какова реакция хамелеона на эту расу. Сеасмил прекрасно справляется с каждой из твоих уловок.

- Я не применила к нему ни одной. — фыркнула девчонка, — И я не забываю. У нас нет сведений, как и я на него смогу воздействовать.

— Вот именно. Потому что это один из самых жесточайших командиров спецподразделения разведки Нейтралитета. Фанатик. Работает без промахов. Ни одного прокола или ошибки. Он разрывает противника взглядом изнутри так, что из того через лопнувшие дыры лезут внутренности.

Ами томно улыбнулась, прикрывая сиреневые глаза ресницами и заставляя инкуба в который раз задержать дыхание.

— Он совершает ошибки…Каждую неделю правильный командир по кличке Шторм. Сын Николаса Мокану, Морта, и внук ненавистного проклятого Аша Руаха, ходит к шлюхам. Выбирает одну из них и трахает до тех пор, пока ту не выносят от него полумертвой. И в этот раз он совершит фатальную ошибку — он выберет меня….

— Шторм должен выбрать тебя…и если не выберет, это станет твоим огромным провалом. Другого шанса обвести Нейтралитет вокруг пальца у нас не будет.

— Выберет. Демоницы-девственницы там на вес золота. Он захочет попробовать, даже если я ему не понравлюсь внешне. Захочет, если узнает, что я чиста, и ко мне никто не прикасался…его фишка чистота. Он больной ублюдок, который не трогает своих женщин ничем, кроме члена, о котором шлюхи слагают легенды (да, я подготовилась), и пальцев в перчатках, которыми любит рвать их отверстия. И он клюнет на меня, или я не Ами Шай Салмар.

Она развернулась на носочках и вышла из комнаты, а Ибрагим судорожно выдохнул и промокнул пот со лба. Чертова маленькая змея. Даже на него иногда действуют ее чары.

ГЛАВА ВТОРАЯ. НИКОЛАС.СЭМ

Они все его боялись. Хотя иногда Николасу казалось, что «страх» — не совсем подходящее слово для описания того состояния, в которое впадали задержанные бессмертные. Да, не простые людишки или, на худой конец, охотники. А самые настоящие могущественные бессмертные. Дрожали мелкой дрожью от дикого ужаса абсолютно все — от вампиров до демонов, способных выкорчевать мозг практически любому живому существу. Сильные, уверенные, мощные твари, рождённые и выросшие с мыслью о собственной уникальности, неоспоримом могуществе и вседозволенности, на поверку оказывались самыми обыкновенными трусливыми псами, готовыми ползать в ногах, нервно ударяя хвостом о пол, и умолять о милосердии, обещая любые блага в обмен на свои жизни. Как всё же быстро некоторые переоценивают собственную значимость для этого мира.

И нет, речь шла о страхе не перед самим Главой Нейтралитета, несмотря на то, что навряд ли найдется хотя бы один безумец, не испытывающий этого чувства перед ним. Мокану впервые поймал себя на том, что получает удовольствие при взгляде на то, как даже самые влиятельные и поэтому самые беспощадные, самые отъявленные преступники в течение нескольких минут теряют уверенность и превращаются в обычных жалких букашек, сталкиваясь с ледяным безразличием того, кого в Нейтралитете называли Штормом. Да, именно так. Без имени и фамилии. Шторм. Целая стихия. Характеристика, которую когда-то он сам дал своему сыну и сам же оказался перед ней бессилен.

Морт, а по совместительству Николас Мокану — Глава Нейтралитета, размашистым движением руки поставил подпись на последнем листе протокола допроса задержанной вчера балерины, подозреваемой в участии в подпольной борьбе против Братства вампиров, королём которого, к слову был брат Морта Влад Воронов. Согласно материалам дела, Инесса Заболотная в перерывах между плясками на сцене театра и съёмками в клипах звёзд шоу-бизнеса успевала ещё и передавать важные сведения предполагаемым противникам правления Воронова. По сути, Нейтралитета это дело не коснулось бы, если бы танцовщица не оказалась параллельно наркоманкой и любительницей молоденьких мальчиков, которых приобретали для неё специальные люди в Арказаре. Собственно говоря, она именно на этом и прокололась, когда вместо красивых юных вампиров, выкраденных из собственных семей или же ушедших в проститутки добровольно, в её роскошный особняк вошла группа вечно молодых мужчин в длинных чёрных одеяниях и со способностями, которые блондиночке и не снились.

Морт закрыл отчёт и взял в руки маленький плоский пульт, включавший запись допроса с камер наблюдения. Нет он давно перестал получать удовольствие от просмотра чужой жестокости, предпочитая совершать таковую сам. Но уже второй раз за день внимательно наблюдал, как вскочила с каменного пола стройная хрупкая девушка с длинными светлыми волосами и роскошным женственным, казалось, созданным для осуществления самых грязных мужских фантазий, телом. Она остановилась посреди камеры, приложив к открытому в изумлении алому рту с идеально пухлыми губами маленькие ладони с длинными изящными пальцами. Что-то сказала, глядя, не отрываясь, на высокого парня, Морту пришлось подправить себя мысленно — на мужчину, с чёрными слегка закручивающимися на концах волосам. Он был одет в чёрное пальто чуть выше колена, которое тут же снял, аккуратно положив на правую сторону пыточного стола.

Мокану не смог сдержать улыбки, думая о том, насколько же глупыми могут быть женщины. Тем более — женщины, уверенные в собственной неотразимости и успешно использующие свою сексуальность в нужных целях. Он не знал, изменился ли взгляд его сына, когда заключённая встала на ноги, но усмехнулся, увеличив изображение и заметив, как затрепыхалась надежда в огромных насыщенно-зелёных глазах красавицы. Надежда на собственную неотразимость, потому что там, где Морт видел всего лишь нежелание испачкать верхнюю одежду, девице мерещилась заинтересованность со стороны вошедшего нейтрала.

Говорят, мужчины и женщины с разных планет. Всё это такая чушь на самом деле. С разных планет люди умные и глупые. Периодически последним даётся шанс попробовать перебраться к соседям, но для того, чтобы его использовать, всё же ум лишним не будет. Как и при занятиях политикой или диверсиями, его должно хватить на то, чтобы держаться подальше от блуда и криминального разврата.

Плясунье однозначно не хватало этого качества, иначе не улыбнулась бы так победоносно, на мгновение переведя взгляд на стол, на который нейтрал уложил свою одежду. На ту половину, что не была заставлена инструментами. Предварительно протерев её лежащей рядом тряпкой.

Морт откинулся на спинку стула, предвкушая дальнейшее представление, и молча смотрел на то, как тщательно протирал руки Шторм, слегка склонив голову вбок и глядя прямо на девку, бросившуюся к нему, но остановившуюся в паре шагов. Да, негласное правило общения женщин с Самуилом Мокану. Никакой близости. Никаких прикосновений. Правило, о котором было известно особенным, тем, кто допускался до подобных отношений с сыном Главы Нейтралитета. Им и его отцу, которому первая же агара, что обычно предпочитал Шторм, с готовностью рассказала, не желая неприятностей. Правда, не прошло и недели, как её труп нашли растерзанным несколькими Носферату…что, впрочем, самого Николаса нисколько не удивило.

Но его, конечно, сексуальные предпочтения сына не волновали ни в коей мере. И не из отцовского любопытства он спускался в Мендемай и едва не довёл до инфаркта демонессу Агриэль своим появлением на пороге её дома удовольствий. Да, старая карга с лицом и телом сек-бомбы на мгновение застыла на огромной кровати в своей задрапированной чёрными тяжёлыми шторами спальне, куда Морт материализовался прямо в тот момент, когда мадам усердно обслуживали сразу три высоких накаченных мулата-демона с абсолютно лысыми головами и торчащими от возбуждениями нижними клыками. Один взгляд, брошенный в сторону участников оргии, и всех, кроме Агриэль, сдувает словно ветром, а сама хозяйка дома оказывается одетой в довольно приличный длинный шёлковый халат. Она-то и позволила Николасу нанести очередной штрих к образу собственного сына.

К образу, который с годами, как оказалось, начал размываться в голове у отца, а когда тот, наконец, решил достать его портрет из задворок своей души снова, то понял, что смотрит на совершенно незнакомого, чужого человека. И вот это оказалось действительно тяжело принять. Так бывает, когда раскаявшийся, в своё время исчезнувший родитель появляется снова в жизни ребенка в надежде обрести ту любовь, воспоминания о которой он бережно хранил всё это время. И для этого необязательно быть далеко. Можно — совсем рядом. На расстоянии протянутой руки. Но упустить момент…нет, тысячи моментов, когда ещё можно было нить, связывавшую его с собственным сыном, сделать крепче, а не вести к разрыву. Такое происходит сплошь и рядом. Такое случается в семьях смертных и бессмертных. Нет, дети не просто вырастают и улетают из родительского дома…в какой-то момент они остаются один на один с этим миром, без защиты или поддержки, и Мокану часто думал о том, что первым бы восхитился тем отцом, который вовремя увидел, как натягивается веревка, и услышал треск рвущейся ткани. Он первым бы в своё время ухватился за её конец, не позволив разорваться.

Но он оплошал. Как часто в своей жизни. Вот только за что он всё же уважал себя и за что его боялись другие — этот сукин сын исправлял любую ситуацию, в которой оказывался. Исправлял любой ценой, оставляя после себя реки крови, развороченные тела и раскуроченные души, но исправлял.

И теперь, по прошествии долгих лет, которыми родной сын замораживал его своим неприятием, он всё ещё пытался рассмотреть его лицо. То, которое он помнил. То самое, так чертовски похожее на его собственное, что многие сейчас принимали их за братьев. То самое лицо, на котором всегда горели беззаветной любовью и диким восхищением синие глаза Сэма. Восхищением им — Николасом. Сейчас? Дьявол, сейчас синий цвет неба его глаз покрыло льдом такой толщины, что его казалось невозможным пробить. Ничем. Иногда Ник буквально ощущал, как покрывается мурашками от холода кожа, когда рядом останавливался сын. Сын, требовавший называть его только новым именем, отрицавший всякое родство с Главой. Кстати у Главы у самого с некоторых пор появилась привычка. Закрываться наглухо, так, чтобы не подкосило от эмоций Самуила. Точнее, от их полного отсутствия. Иногда ему казалось, что у сына он вызывает ровно такую же реакцию, какую и узкий стеклянный шкаф, стоящий в его кабинете.

Девица на записи вдруг грациозно опустилась перед нейтралом на колени и потянулась тонкими руками к ремню на его штанах. За всем этим Сэм наблюдал молча, и Мокану задумался о том, понимает ли эта дурочка, насколько безразличен мужчина к её телодвижениям сейчас. Морт щелкнул на кнопку, включая запись с другой камеры, заметил — синие глаза не заволокла ни похоть, ни заинтересованность, ни даже удивление. Шторм знал, что задержанная предпримет последнюю попытку смягчить себе наказание. Возможно, даже надеялась на большее, если учитывать, что пару раз Мокану-младший трахал эту девицу. Вплоть до того момента, как узнал, что она балуется красным порошком. Да, его идеальный сын ненавидел неидеальных людей. Ещё одна причина не подпускать к себе отца, неправда ли?

Мокану пригубил стоявший на столе бокал с кровью и снова не сдержал улыбки, когда девица вдруг резко убрала руки и застыла на мгновение, чтобы после свалиться на землю навзничь, извиваясь и, наверняка, крича. Морт не слышал, так как выключил звук видео.

Просто смотрел, как корчится её красивое тело в страшных судорогах, как его то выгибает в дугу, то сгибает пополам адская боль, пронзившая насквозь девушку.

Мокану снова приложился к бокалу, ощущая, как запершило в горле сухостью от картины, развернувшейся перед ним: бившаяся в конвульсиях хрупкая женщина, впивавшаяся ногтями в собственное лицо и виски, словно желая содрать с них каких-то тварей, вонзившихся острыми клыками, она рыдала кровавыми слезами, пытаясь перевернуться на живот и подползти к мужчине, стоявшему над ней всё так же, со склонённой головой, но её отбрасывало назад, на спину какой-то невероятной, невидимой волной силы, от которой она срывалась в дикий плач, судя по искажённым в агонии губам.

Морт нахмурился, понимая, что не видит на лице сына ни единого намёка на эмоцию. С таким же успехом он мог смотреть на стену. Ни удовольствия от боли заключённой. Ни желания отодрать эту сучку во всех смыслах слова. Ни удивления. Ни нетерпения или желания поскорее закончить работу. Ни-че-го. Так выглядит абсолютная пустота.

Последние судороги, и Заболотная, несколько раз дёрнувшись, замирает, глядя стеклянными, залитыми кровью, мертвыми глазами в серый потолок своей тюрьмы. А Мокану невольно замирает вместе с ней, когда казавшийся неживым, застывшим темноволосый нейтрал вдруг резко поднимает голову, чтобы посмотреть прямо в камеру. Просто взгляд. Всё то же Ничто, помноженное на тысячу, потому что по эту сторону сидел тот, кто стал ему никем, и он знал об этом.

Через несколько мгновений он спокойно и скрупулезно будет записывать в протокол допроса всю информацию, которую прохрипела ему бывшая любовница. Аккуратным крупным мужским почерком. Сухие факты, которые так нужны были Нейтралитету. Работа, которую он любил, просто потому что ему нужно было любить хоть что-то в этом мире.

* * *

— Сэм, я соскучилась.

В её голосе не столько тоска, сколько тревога.

— Маленькая лгунья.

Губы растягивает улыбка, я тоже соскучился по ней. И она едва ли не единственная, кому позволено всё ещё звать так меня.

— Ты ошибаешься, братик. Я давно уже не маленькая.

— Но лгунья, да?

— Зато честная.

Так ясно представил себе, как она пожала плечами в этот момент, и сел на своей кровати с жёстким матрасом.

— Что делаешь?

— С тобой разговариваю.

— Ками…

Тихий смех, и в груди поднимается волна окутывающего тепла. Как же мне не хватает тебя, маленькая моя. Если бы мог сказать тебе об этом…ты бы не поняла, верно? Ты бы спросила, почему тогда я намеренно лишаю нас встреч? Почему я не посещаю семейные мероприятия и могу подолгу не отвечать на телефонные звонки? И ведь ты была бы абсолютно права, сестрёнка. Если бы ты решилась задать хотя бы один из этих вопросов…возможно, я бы смог тебе ответить на них. Но мы ведь уже привыкли к этому, так? Мы привыкли скрывать собственную боль от вынужденной разлуки и играть красивую пьесу о большой и любящей семье. Так всё же правильно. Так в глазах врагов мы непобедимы. Ведь именно этому нас учил твой отец.

— Да ничем особенным. Ездили с подругами кататься на лошадях, затем мы с Яром поехали к Владу, чтобы оставить Лику с Зариной и Криштофом. Им там гораздо веселее.

А ещё приближается очередная годовщина свадьбы нашей матери с её отцом, и они, наверняка, захотят провести это время вместе. Именно поэтому дети отправлены в дом короля. Уже, наверняка, разосланы приглашения на семейный ужин, который состоится по прилёту виновников торжества. Праздник ради праздника. Чтобы пустить пыль окружающим в глаза, показать, что никакой войны нет и не предвидится, Нейтралитет держит руку на пульсе и не позволит никому сомневаться в своей мощи и в легитимности правления Воронова.

Всё то, от мыслей о чём у меня намертво сводило скулы и хотелось застрять в горах навечно, только бы не растворяться вместе с остальными приглашёнными во всей этой мишуре, иллюзии прекрасной жизни.

Молчание на том конце провода прерывается тяжёлым вздохом.

— Ты ведь приедешь?

— Нет.

— Сэм, прошу.

— У меня есть дела на эти дни.

— Брось, ты сын…, - и тут же изобразила душащий кашель, проглатывая собственные слова, и продолжила, — ты же начальник спецподразделения. Не разочаровывай меня, ты ведь сам решаешь.

— Я сказал нет, Ками.

Как можно мягче, но она обиженно замолкает и прощается, чтобы отключиться, сославшись на важные дела. Ей понадобится несколько часов для того, чтобы успокоиться, возможно, задушить в себе обиду…и я бы продал левую половину своего тела, только чтобы узнать, сколько таких трупов обид сейчас в моей девочке. Как долго они скрыты в ней под толстым слоем всепрощающей любви, безусловной и обезоруживающей…и именно поэтому заставляющей иногда совершать поступки или говорить слова, о которых я должен был бы пожалеть. Если бы не разучился делать это. Впрочем, я знал, что даже такое кладбище можно заставить покрыться густым снегом. Нужно только запретить себе воскрешать мёртвые останки собственных чувств, иначе можно задохнуться от раздражающей ноздри вони их разложения. Иногда казалось, я настолько явно её ощущаю, что готов выблевать свои же кишки от омерзения.

Мёртвая душа — жуткое место. Хорошо, что эта дрянь придумана и не существует на самом деле, а значит, её невозможно реанимировать. Только смириться с ощущением пустоты, которое срастается с твоей кожей настолько прочно, что начинаешь верить, что родился с ним.

И я верил. Верил, поднимаясь на самую высокую гору в Нейтралитете, Лизард называл её Пиком Смерти, а мне её мрачная, устремлённая к свинцовому тяжёлому небу вершина нравилась ощущением абсолютного одиночества. Покрытая глубоким, белоснежным покровом, обдуваемая ледяными ветрами, гора быстро стала моим любимым местом.

Я давно перестал ощущать тепло, иногда мне казалось, что руки коченеют даже в помещении, и суровые порывы ветра с готовностью замораживали так, что я не мог пошевелить и пальцем. Мне нравилось представлять, как отмирают на вечном холоде одно за другим любые чувства, как покрываются они пронизывающим инеем, впиваются в лицо осколками снега, заставляя ожесточенно растирать его ладонями. Заставляя забывать.

«— Я сказал, что забираю это дело и точка.

Морт не повышает голоса. Он почти никогда не повышает голоса, тем более, в стенах дворца Нейтралитета. Зачем это ему, лидеру, одного взора которого боится каждый из подчинённых?

— Это моё дело.

Стараясь ответить так же спокойно, взвешенно, сжимая пальцы, чтобы выдержать его сосредоточенный хмурый взгляд, и чувствуя, как начинает накатывать злость. За это неверие. За сомнение в том, что я справлюсь с поставленной задачей, иначе зачем сначала давать дело, а после отдать его другому?

— Уже нет. Свободен.

Грёбаное равнодушие, за которое хочется съездить ему между глаз, несмотря на то, что мой отец…и тут же ярость на самого себя за то, что расслабился настолько, чтобы допустить эту мысль. Не отец. Нет. Своего отца я похоронил много лет назад. Сначала нанёс ему смертельные раны, несовместимые с жизнью, а когда этот ублюдок всё же выжил…то похоронил живьём. Только кому-то для этого понадобилась бы лопата, моими же инструментами были нити и игла. Та самая, которую я втыкал в его живое сердце, вшивая в грудь своей мёртвой матери. Да, для Николаса Мокану любовь всегда ходила рука об руку со смертью, и он предпочитал раз за разом нагибать вторую в позу раком, чтобы сполна насладиться первой. И плевать за чей счёт.

Иногда, в дни, которые приходилось проводить в семейном гнезде Мокану, я ощущал, как медленно, едва дыша, поднимает голову сожаление. Слишком хрупкое, слишком эфемерное, чтобы удержать свою огромную уродливую голову на тонкой, покачивающейся от тяжести шее. Оно вгрызается в плоть счастливыми воспоминаниями и еле трепыхающейся, такой же отвратительно — уродливой надеждой, впивается прямо в горло и замирает, подобно хищнику, ожидая, когда жертва перестанет трепыхаться. Сожаление о самой большой моей потере — семье, и надежда на её воссоздание заново. Мне нравилось именно тогда срываться к Пику Смерти и там смотреть, как подыхают они обе, друг за другом, смотреть, как обессиленно отпускают меня, чтобы забиться в самый дальний, самый тихий и неприметный уголок, откуда не достанет пронзительно-громкий визг их поражения.

— Я не отдам это дело, Морт. Я почти расследовал его, осталось выбить показания…

И всё же стиснуть пальцы в кулаки, когда легкая усмешка тронула уголки губ начальника.

— Вот и отлично. Этим займется Ганс. Эту неделю ты свободен. Найди себе развлечение, Сэм.

— Шторм.

Хотел безразлично сказать, получилось зло, и он успевает поймать эту злость.

— Я буду называть тебя так, как мне угодно.

— И в любом случае ты будешь получать ответ только от Шторма.

— Это глупо, Сэм. Брось! Тебе не пятнадцать лет. Ты взрослый мужчина, а ведёшь себя как ребенок.

— Прошу прощения, — вонзаясь ногтями в ладони, в попытке контролировать себя, — мой покойный отец не научил меня правильно общаться со старшими.

Маленькая победа, отдающая горечью во рту — то, как он недовольно сморщился, показалось даже, что испытывая боль.

— Тебе не повезло, парень. Быть хреновым отцом — это семейная черта Мокану.

— Как и быть хреновым сыном, полагаю.

— В таком случае что мешает нам просто принять этот факт и смириться с ним?

Он шагнул ко мне навстречу, и изнутри в грудную клетку ударила волна протеста, нежелания позволить коснуться себя. Чужой. Разве он не понимает, насколько он чужой для меня? Чёрта с два не понимает! Сильнейший нейтрал на земле при желании может отсканировать мои эмоции как свои собственные. Просто ему в очередной раз наплевать на мнение других.

— То, что ты гордишься этой хреновой кровью Мокану, а я готов выпустить её всю из себя, только бы ты перестал меня называть сыном. Запомни, Морт, я — Шторм. И дело я не отдам. Можешь уволить меня к дьяволу из Нейтралитета!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. СЭМ

Тишина воодушевляет. Тишина может наполнить такой силой, с которой не справится ни один мощный энергетический напиток из тех, что давались в Нейтралитете молодым служащим. Всего лишь нужно позволить ей влиться в тебя, вплестись тонкими, почти прозрачными нитями в твою кожу, в каждый сосуд, слиться с молекулами ДНК, наполняя их таким непривычным в последнее время чувством спокойствия и осознания собственной мощи.

Нежные пальцы касаются моего лба, поглаживая кожу, играясь с прядью волос, падающих на него. Мне не нужно открывать глаза, чтобы видеть её улыбку, видеть, каким умиротворенным стало её лицо сейчас, как горит сумасшедшим блеском радости её взгляд. И в голове далёким эхом голос средней сестры:

«Послушай, ты можешь быть каким угодно суперзанятым говнюком, ты можешь вершить чужие судьбы и приговаривать или же помиловать…ты можешь наводить ужас на любую тварь из ныне существующих, но ты, черт возьми, в первую очередь, её сын! И твоим самым важным делом…твоим приоритетом всегда должна быть наша мать! А ты…Сэм, ты не представляешь, какие страдания причиняешь ей своим отчуждением!

— Это от общения со своими новыми друзьям ты стала ругаться как сапожник?

— Конечно…ведь у меня нет рядом старшего брата, который бы заставил следить за своим языком. Подумай об этом на досуге, Сэми.

Бросила язвительно, каждое слово ядом сочится…и ведь попала, чертовка! Попала словно кулаком под дых. Заставила почувствовать себя самым настоящим куском дерьма. Потому что права. Нет меня сейчас рядом с ней, и проследить некому за тем, с кем общается, с кем дружит, кому позволяет приблизиться к себе. Единственную попытку отца приставить к ней специально обученного в качестве телохранителя нейтрала (иначе любого другого она запросто скрутила бы в бараний рог), Ками пресекла. Не знаю уж, каким способом ей это удалось, но Глава так и не нанял для неё охранника, позволив спокойно посещать занятия в колледже.

По крайней мере, так звучала официальная версия для самой же Камиллы и для остальных членов семьи, которых она могла бы прочесть при желании. Я лично видел новенького парня в её группе, которого Морт, видимо, заранее предугадывая реакцию дочери, отправил в Лондон прямо с гор. Парень был тот же, который ещё за неделю до своего «перевода» в её колледж из-за океана очень активно пытал со мной на пару пойманных на диверсии ликанов. Тот ещё проницательный и жестокий ублюдок. Ничего не скажешь, выбор её отца я оценил по достоинству, хоть и понимал, что если Ками вдруг узнает что-то, то сцена скандала грозит нам обоим. А впрочем, мне, как и Мокану, в тот момент было наплевать на её мнение по этому поводу. Вокруг разворачивалась масштабная война, пока ещё тихо, пока ещё с оглядкой назад и несмелыми шагами вперёд, но с подлыми ударами исподтишка. И пока ещё нам удавалось приглушать её, не давать вспыхнуть со всей мощью ядерного взрыва. Именно поэтому вопросы их безопасности стояли на первом месте.

— Ты всегда можешь обратиться к старшему брату. С любой проблемой и любым вопросом, ты же знаешь, мелкая. Специально для тебя я отменю даже запись на приём.

— Если это на самом деле так, то приезжай. Мне надоело это общение посредством мыслей, мне стало мало просто слышать твой голос, Сэм. Я хочу смотреть в твои глаза, я хочу видеть, как ты улыбаешься, а не вспоминать это. И она хочет. Она, Сээээм. Ты её сын. Каким бы ты засранцем ни был. Сколько бы лет тебе ни было, и какая бы обида тебя ни глодала.

— Нет никакой обиды, Ками. Прекращай этот разговор.

— С радостью. А ты приезжай к нам. Хотя бы раз. Просто посмотри, какой ОНА стала. Не наказывай её за любовь, прошу. Любовью нужно восхищаться, а не презирать за неё.»

Я сдался тогда. Всего одна фраза заставила отправить в глубокую задницу собственное решение как можно реже видеться с матерью. Нет, я не наказываю её. Возможно, слишком сильно люблю. Возможно, потому что обижаться всё же удел мальчиков, а не мужчин. Возможно, потому что где-то очень глубоко в душе понимал, что её любовь к своему мужу не означает, что она не любит нас. Да, я не наказывал её. Ни в коем случае. Даже больше — я понимал, что в нашей ситуации я наказываю себя. И мне нужно было это. За то, что я всё ещё продолжал надеяться, что однажды она прозреет. Что однажды она взглянет на всё другими глазами. Дьявол, я понять не мог, как можно жить с постоянным ожиданием предательства. И хрен я бы поверил, что она его не ждёт. Не после всего, что мы пережили. Что её заставил пережить муж. Сильная. Очень сильная женщина, единственной слабостью которой был мой биологический отец. Если истинная любовь именно такая, то плевать я хотел на эту эгоистичную дрянь.

Впрочем, меня больше всё это дерьмо не касалось. Но и каждый раз, когда накатывала черная, липкая словно смола, сковывающая все внутренности тоска, я закрывал глаза, представляя, как захожу в родительский дом, как осматриваюсь по сторонам в поисках матери…и на этом моменте будто стальные шипы врезались в горло, и становилось тяжело дышать от собственной крови, потому что перед взором — она, со своим сердцем в руках и безапелляционное «ты должен». Не лежащая бездыханной на столе, нет, эта картина возникала в голове при общении с другим человеком. Как и та, которая приходила почти каждую ночь. Мой самый страшный и кошмарный сон, в котором не было ни грамма фантазии, только чёткие, словно хорошо прорисованные, не истёршиеся даже за годы воспоминания. Сон, в котором они оба мёртвые, с развороченными грудными клетками. В ноздри забивается запах их крови, вызывая тошноту при взгляде на белеющие сквозь изодранную скальпелем плоть кости рёбер. Сон, в котором страшно…чёрт, страшно до сих пор, что задрожат пальцы, что сорвётся игла и зацепит не то. Сон, в котором руки трясутся то ли от могильного холода, вдирающегося в тело беспощадным зверем, то ли от панического страха не суметь…подвести…дааа, я только в своем сне понял, что даже тогда настолько от этого сукиного сына был зависим, что боялся не только его напрасной жертвы, не только того, что не смогу оживить мать…но и того, что подведу его. Я, мать его, как каждый свой долбаный день до этого, истерически боялся оказаться хуже Николаса Мокану и не оправдать его надежды.

Ииии…наверное, это и был какой-то переломный момент. Осознание, что ни хрена и никому я ничего не должен. И Николасу Мокану, в первую очередь. Только как его подчинённый. И на этом всё. В какой-то момент эта мысль даже принесла облегчение. Некое избавление от груза, который когда-то взвалил на себя. В конце концов, теперь они во мне не нуждались. Моя семья. Теперь у них была такая защита и опора, которой мог позавидовать любой. Вот только иногда от этой правды становилось только хуже. Хрен его знает почему. Я всё же старался не разбираться. Незачем лезть в болото, если знаешь, что в итоге запросто можешь захлебнуться, так и не достигнув дна ногами. Да и что там искать на дне, по которому ползают огромные страшные твари, готовые сожрать тебя, как только ты опустишься на самый низ.

И всё же я пришёл к ней. Почему? Да потому что оказался таким же слабаком, которых всегда презирал. Потому что в один момент начало скручивать напополам от мысли, что ей плохо…что она хочет увидеть меня…потому что голос её услышал в своей голове. Тихий, усталый. Словно она устала ждать, когда я приеду сам. Услышал её: «Как ты там, сынок?», и всего затрясло от желания дематериализоваться рядом с ней, просто к рукам её прикоснуться. Зорич как-то сказал, глядя на разрушенный ликанами человеческий храм, залитый кровью смертных и бессмертных. Переступая через трупы людей и нелюдей, он брезгливо натягивал перчатки и склонялся к телам в поисках улик. Так вот он сказал, что иногда, чтобы сдаться и уступить место своей жестокости, страсти или же слабости, нужно всего лишь слово. Слово-триггер, после которого нельзя отмотать время назад. Когда кто-то один возводит курок, а второму не остаётся ничего, кроме как подчиниться самым беспощадным и диким демонам, срывающимся в этот момент с цепи. Что там насчёт тихого омута? Самые громкие выстрелы доходят до чертей на дне, и тогда даже спокойная вода окрашивается в кровавые цвета и начинает пениться.

Она выпустила на волю мою слабость. Мою тоску по своему голосу, по своим прикосновениям, просто по её запаху. Её «сынок» похлеще любого «люблю». Её «сынок» как некая констатация факта, который хрена с два я смогут отменить или захочу отрицать. Неа. Я настолько соскучился, что был согласен на второстепенную роль в её жизни. И теперь просто позволял себе жадно наслаждаться каждым мгновением рядом с ней и ребятами. Алчно вдыхал в себя её такой родной, знакомый аромат и неосознанно напевал с нею тихую песню, которую она пела. Естественно, беззвучно. Только в своих мыслях. Ту самую, что исполняла когда-то мне и Ками, когда мы были ещё детьми.

«— Кстати как-то Камилла сказала, что не помнит её.

Мама словно читает мои мысли, и я слышу в её голосе улыбку.

— Она была слишком мала, — всё ещё не открывая глаз и перехватывая её ладонь, чтобы поднести к губам и прикоснуться в поцелуе. Как может скручивать одновременно нежностью к ней и ненавистью к отцу, который в своё время мог променять её на кого-то другого? Ведь это ненормально. Это неправильно — желать его прибить в то время, как она сама давно простила. А меня накрывало этим желанием именно в такие моменты нашей с матерью близости. Да и её прощение и примирение с мужем не могло означать, что я простил.

— Зато она помнит все сказки, которые ей читал ваш отец.

Вот только я позабыл их все. А мелодия нашей колыбельной до сих пор звучала в ушах её настоящим голосом, не мысленным. И снова волной ярости: из-за него мне не дано услышать его больше. Никогда.

— Она просто любящая дочь, мама.

Сказал и замер. Потому что вдруг сам осознал, насколько истосковался по этой возможности. Вот так назвать её. Словно вдох сделать за долгое времяпрепровождение без кислорода. И больно, и в то же время жизненно необходимо. И она замерла. Потому что впервые за последние годы вот так к ней обратился. Впервые за год? За два? Чёёёёрт…я действительно не помнил. Предложения старался составлять так, чтобы не требовалось обращение. В принципе, я и приезжал лишь три раза в год — на дни рождения. Её, Камиллы и Яра с Ликой. Да, Василика у нас в день рождения Ярослава родилась. А ведь в миг её рождения я и не помнил, ни какой день тогда наступил, ни какого месяца, матери так же не до этого было в её бреду. А отец, принявший у неё роды, не помнил вообще ничего. Впрочем, тогда нас троих волновали совершенно не даты.

Не так давно кстати Ярослав сказал, что у него забрали даже его персональный праздник. Отобрала младшая сестра. Он усмехнулся странно…так по-взрослому для своего возраста и сказал, что давно привык, что «мама Сэма, папа Ками, а теперь ещё и день рождения Лики…». Тогда мы с Камиллой рассмеялись и сказали, что для него родители, в первую очередь, принадлежат ему, а не нам, и чтобы не заморачивался глупостями. А он вдруг остановился, склонив голову набок…так, чёрт подери, по-Моканувски, и сказал совершенно серьёзно, что он не в обиде на нас, и что у него всё же есть кое-что только своё, которое принадлежит лишь ему одному, иначе он бы свихнулся без этого.

Потом было гораздо легче. Легче приходить к ней. Легче видеться с домочадцами. И по фиг, что этот дом так и остался чужим. По фиг, что для меня он вонял ароматом чужого мужчины. Запахом, который надоедливо въедался в ноздри, напоминая, кому принадлежат эти стены, мебель, эти люди в этом доме. Запахом, от которого по прибытии в келью выворачивало наизнанку.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. СЭМ

«— Он тебе не соперник…, - её мысли вплетаются в мои. Так естественно, и всё же сегодня они почти причиняют физическую боль, — как и ты ему, Сэм. Вы одно целое, расколотое надвое.

— Не всё расколовшееся можно соединить мама. Некоторые сломанные вещи гораздо разумнее выкинуть.

— Вот именно, — она кивает, с болью вглядываясь в моё лицо. Её тонкая ладонь касается моей скулы, и Марианна морщится от боли…да, с некоторых пор такие прикосновения причиняют страдания нам обоим, — я согласна, милый. Сломанные вещи нужно выкидывать, не жалея о них. Но не людей. Не родных. Родным нельзя позволять сломаться.

И всё же я не сдержался. Расхохотался, склонившись к полу, чувствуя, как этот смех в собственных ушах болью отдаётся. Она знает, и мне незачем ей напоминать…да я больше и не скажу никогда вслух, что тот, кого она так защищает, сам может сломать кого угодно. Чёрт, да ведь он и разбил всё. Нашу семью расколотил на отдельные, не связанные друг с другом части. Точнее, вот она…эта хрупкая женщина, выглядевшая сейчас моложе меня, но с глазами, наполненными мудростью, которой обладают лишь самые древние старухи…она единственная связывала нас между собой. И нет, не её любовь к нам. Какой бы сильной она ни была, она уступала её любви к НЕМУ. Нас четверых… и его, пятого, до сих пор удерживала вместе любовь к ней. Особенно, когда у неё приступы слабости начинались, и Ками в панике звала меня или своего отца, чтобы облегчить её муки. Слишком многое на себя в свое время взяла. Слишком много чужих страданий. Его, моей, дочери. Как не захлебнулась во всей этой грязи, я понятия не имел, но в какой-то момент решил для себя, что не имею никакого права загонять в неё ещё больше боль. Только не в неё.

* * *

А она продолжала верить, что мы сплотимся. Чёрт знает, что за ангелы…а может, демоны жили в моей матери. Что за бред они ей нашёптывали, не позволяя терять эту надежду.

— Можно отрицать собственную кровь, мой милый. Можно отрицать родство. Можно демонстративно не реагировать на приветствия отца на службе, — и я задумываюсь, откуда ей это известно. И бесу понятно, что Мокану ей ни слова об этом не сказал. Ками говорила, что они очень сблизились. Что отец относился к матери совершенно по-другому теперь. Что сейчас она впервые может с уверенностью сказать, что они ВМЕСТЕ. Никаких решений, принятых в одиночку, никаких поездок в одиночку, если, конечно, речь не шла о встрече с деусами или других опасных мероприятиях. Здесь Морт был непреклонен, как бы его ни уговаривала жена. Откуда обо всём этом знала мелкая, я не спрашивал. Одно знал точно — Николас, скорее, выстрелит себе в висок, чем расскажет о подобном унижении кому бы то ни было. Тем более Марианне. Проклятая гордость заглотит живьем.

— Марианна Мокану нарушила предписание самого Главы и появилась в замке тайно?

Гордо вскинула голову, а глаза предупреждением сверкнули. И вот передо мной не просто женщина, не просто моя собственная мать, а сама княгиня Братства, достойная трона любой королевы.

— Всего лишь жена Главы Нейтралитета присутствовала на совещании.

— В таком случае, мадам, жене Главы Нейтралитета не должно быть никакого дела до его отношений с подчинёнными.

— Но есть дело твоей матери.

Медленно выдохнул, стараясь взять себя в руки, чтобы не закричать на неё. Не потребовать отстать от меня с тщетными попытками помирить с этим ублюдком. Как будто мало того, что мы, наконец, снова начали общаться.

— Мало…, - словно мысли мои прочла, — очень мало, любовь моя. Я семью свою хочу, Сэм. Хочу, чтобы мой сын помирился с моим мужем. С отцом, который души в нём не чает. Во всех нас. Ты его не знаешь так, как я.

Зато я знаю его так, как не узнаешь никогда ты. Не знаю, кого ты видишь, произнося его имя, а я вижу безумца с горящим безжалостным взглядом, с издёвкой над моим поражением полоснувшего себя по горлу лезвием. Он сделал меня. Этот ублюдок сделал меня тогда. Он жив. Ты жива. И это самое охренительное, что кто-то там, на небесах сделал для меня. Но ты видишь в нём живого…а я продолжаю каждую ночь видеть в нём труп с открытой нараспашку грудной клеткой и всё ещё пульсирующим сердцем. И меня каждую ночь тошнит от запаха мертвечины. Мне кажется, он не от него исходит, а от меня. Кажется, он в меня въелся в тот самый день, и не смыть его, не стереть с тела никак. Потому что воняет душа.

Вот только вслух ей не стал этого говорить. А зачем? Она всё равно продолжит его и дальше боготворить, а я всё равно буду продолжать ненавидеть любого, кто причинит ей боль. И я отчаянно не хотел быть этим любым.

— К сожалению, не всем желаниям дано исполниться…мама, — как можно сухо, закупориваясь от той волны отчаяния и разочарования, которая хлынула из неё в меня, — просто прими как факт — чужие мы друг другу. Единственный выход для тебя — любить нас по отдельности. Я не могу обещать тебе большего.

— Господи, Сэм…какие чужие? Какие вы, к черту, чужие?! Посмотри на себя! посмотри на себя моими глазами! Знаешь, что я вижу, глядя на тебя? Я не просто слышу шум его крови в твоих венах, я знаю, что вы разные…вы такие разные, но вы похожи, как две капли воды. Если бы ты мог увидеть это…не внешностью. Не лицом, не глазами, синими как небо. Ты вылитый отец в своих поступках, в своих рассуждениях.

Оставил её тогда. Не сдержался. Просто испарился прямо перед ней. Не мог слышать этого бреда. Потом долго стоял перед зеркалом, стиснув ладони, пытаясь рассмотреть что-то другое. Каааак же я ненавидел это лицо. Его лицо. Чёрт бы его подрал! Его глаза. Чёртовы синие глаза. Чем дольше смотрел на свое отражение, тем больше видел в нём не себя, а Николаса. И его ненависть в глазах. Иногда казалось, что это не моя ненависть к нему, а его ко мне…ведь невозможно любить того, кто так отчаянно тебя ненавидит.

Глухими, короткими ударами в стену, сбивая в кровь костяшки. Долго и монотонно. Представляя, как каждый удар достается тому ублюдку в зеркале, в котором все окружающие видят не меня, а его. Под треск ломающегося камня, почти не чувствуя боли от ударов. Пока ненависть не разрывается подобно атомной бомбе, расщепляя на смертельно ядовитые молекулы даже воздух в келье. Пока не переклинивает настолько, что в голове остается только одно требование. Сломать. Стереть к демонам эту связь. Чего бы это ни стоило.

* * *

Это было адски больно. Ему казалось, что ещё немного, и у него вытекут оба глаза. Их жгло. Он чувствовал, как языки пламени сжирали глазные яблоки и прожигали насквозь веки. Он выл. Выл диким зверем, корчась на полу пещеры, в которой когда-то подонок Думитру заставил его точно так же извиваться от нечеловеческой боли. И сейчас Сэм словно ощущал, как одна за другой отмирают клетки его тела. Но теперь боль была локализованной. Распространяясь на кости черепа, на всё лицо, заставляя прокусывать до крови ладони, она всё же не парализовала весь организм. О, нет. Сегодня эта тварь триумфально наслаждалась каждой секундой его агонии.

Он лишь шептал беззвучно, никому и в никуда, какой-то бред, который никто не смог бы распознать. В какой-то момент он и сам перестал понимать, о чём шепчет, какие слова безмолвно произносят его потрескавшиеся, истерзанные до мяса губы.

— Твою мать!

Такой знакомый голос. Чёёёёрт…как же он бьёт по ушам, и вот, ему кажется, что ещё один такой громкий мужской вскрик, и они будут кровоточить.

— Идиот! Малолетний идиот.

Знакомый голос нещадно насилует уши, заставляя вздрагивать от каждого звука. А затем кто-то…враг, определенно, враг, начинает переворачивать его на спину. Почему-то к дьявольской боли в выжженных кислотой глазах примешивается боль от воспоминаний и чувство тошноты. Конечно, враг. Кто бы он ни был. Ведь все его друзья, все…один за другим умерли в страшных муках. Они умирали, а он смотрел. Они выли в агонии, гораздо худшей, чем та, которую он испытывал сейчас…и он был уверен в этом. Потому что видел её сам. Просто взирал на то, как они умирают. И сейчас он почти молился тому Господу, имя которого так часто произносила его мать. Он молился о том, чтобы эта боль прекратилась. Навсегда и резко. Пусть даже его смертью. А уже через минуту мысленно угрожал тому же самому Богу, что если только он посмеет сделать нечто подобное, то Самуил Мокану достанет его на любом облаке и заставит пожалеть о содеянном. Потому что он алчно жаждал увидеть теперь себя в зеркале. Иначе всё это не имело смысла.

— Псих…Конченый псих. Мать вашу, почему меня никто не предупредил, что эта семейка состоит сплошь из психопатов, когда подсовывали договор о сотрудничестве?

ГЛАВА ПЯТАЯ. СЭМ.СЕРАФИМ

Знакомый голос беспощаден. Вместе со знакомыми сильными руками он бесцеремонно тормошит, заставляет уже кричать громко, так громко, что Сэм вдруг ощущает, как пошли ходуном своды пещеры. Бл**ь…неужели это его собственный крик? Он не знал, что так умеет.

— Сопляк…самоуверенный сопляк…я ведь знал. Я ведь догадался, что неспроста ты в лаборатории рыскал. Твою ж…что ты сделал с собой, мальчик?

Всё понятно. В окружении Самуила был только один мужчина, который мог виртуозно обматерить его и его отца, при этом проявляя такую заботу, что ни у одного из семьи Мокану не появлялось желания оторвать ему яйца.

— Зо…ри…ччч.

Ваау…ему удалось что-то прохрипеть вслух и тут же выгнуться от дикой боли, потому что этот грёбаный бездушный сукин сын просто взял и, прижав его шею ладонью к земле, нагло поднял веки, что проверить глаза.

— Судя по всему, придурок, для тебя теперь я — отец Серафим. Можешь начать исповедоваться.

Проворчал, мучая второй глаз, и Сэм попытался непослушной рукой перехватить запястье мерзавца, но, кажется, промахнулся, потому что услышал громкую, как церковный звон, усмешку.

— Уууу-бьь-юююю…ссссукааааа!

— Ага, — сквозь зубы, будто и не ему говорит глава ищеек, а самому себе, — как только, так сразу. Дьявол…как же меня достала ваша чокнутая семейка!

Тяжёлый выдох, затем звук откупориваемого, видимо, зубами сосуда, потому что Сэм продолжает ощущать мёртвую хватку таких приятно ледяных пальцев на своей шее. Затем короткий миг, показавшийся вечностью, потому что, несмотря на своё состояние, младший Мокану чётко ощутил, как затаил дыхание Зорич…перед тем как погрузить его в новый круг Ада. Ублюдок резко поднял вверх правое веко парня и влил в глаза какую-то смесь, заставившую заорать благим матом. Потом то же самое проделал со вторым глазом и тут же навалился сверху на Сэма, придавливая своим весом и удерживая руки бьющегося в агонии нейтрала. Не позволяя тому высвободить ладони и выдрать свои глаза.

Зорич не помнил, сколько времени лежал на извивающемся парнишке, лишь изредка рыча от боли ему в ухо, потому что ублюдок, несмотря на свои страдания, умудрялся выкручивать изнутри ищейку. Сер физически ощущал, как ментальные щупальца сына Николаса будто выворачивали ему грудную клетку в попытке добраться до сердца. Он матерился в оскалившееся лицо мальчика…на самом деле мужчины, которого знал ещё совсем мальчиком, и думал о том, если эта пытка продлится хотя бы ещё минуту, этот негодяй убьёт его. Настолько явно он чувствовал его мощь. Впрочем, у него не было выбора. Он знал, что если кислота не поможет…если придурок ослепнет или вдруг умрёт, то он не простит себе того, что допустил подобное, что вовремя не сказал Николасу о своих подозрениях. Смешно. Теперь он совершенно не думал о том, как отреагировал бы сильнейший из бессмертных на подобные откровения. Он и сам не понял, в какой момент перестал бояться мести Ника ему за своих близких, а просто стал бояться за них самих. Так, словно они были его родными.

И…черти бы их всех подрали, как же он устал за эту неделю от вот таких вот амбициозных и неумных подростков. Пусть даже некоторые из них выглядят как взрослые мужчины. Отдохнул, называется. Неделю дома не мог спокойно провести…так, что пришлось сбежать оттуда на работу. А по прибытии в горы наткнулся на рыскающего по лаборатории, а затем что-то изучавшего в библиотеке Нейтралитета Сэма.

И этот мелкий пробник Мокану почему-то решил, что сможет скрыть от него, опытного ищейки, свою гнусную задумку. Три хаха. Кажется, так отвечала одна несносная смертная девчонка на любую его вполне разумную просьбу…чтоб ей!

Зорич без труда нашёл книги, которые читал последними Шторм. Об изменении цвета глаз нейтрала. А если быть совсем уж точными — о вытравлении цвета глаз. Нет, эта семья не просто чокнутая. Неа. Она явно упивается своим безумием в полной мере.

Фух…кажется, парень начал затихать. По крайней мере, теперь он дергался куда реже, и Сер немного ослабил хватку, чтобы в следующую минуту, заорать от дичайшей боли, взорвавшейся в районе груди. Невероятная сила вдруг откинула его от Шторма так, что мужчина ударился спиной о дальнюю стену пещеры и, глухо застонав, грузно свалился на землю, чтобы теперь уже грязно и громко выругаться, увидев крепко стоявшего на ногах Самуила Мокану. С той самой, до боли знакомой, мерзкой и самоуверенной улыбкой. И абсолютно чёрными глазами, в которых не виднелись даже зрачки.

— Надоело жить, Зорич?

Вкрааадчиво. Так вкрадчиво и склонив голову вбок, внимательно рассматривая Сера с самым знаменитым взглядом своего отца — «тыбукашканакоторуюясмотрю».

Зорич закатил глаза, попытавшись встать, и тут же снова упал вниз, теперь уже на колени, ощущая, как его словно что-то согнуло к полу. Он не был в состоянии даже поднять голову, чтобы встретиться взглядом с этим заносчивым недоумком.

— Когда тебе надоест самоутверждаться за мой счет, мальчик, — очень трудно, оказывается, говорить, когда твою грудь сдавило в тиски, а к горлу подкатывает чувство тошноты, — я с готовностью приму твои извинения…и пару миллионов фунтов на мой швейцарский счёт в качестве морального ущерба.

— А если не надоест? — всё так же играясь, тем же самоуверенным тоном, с которым говорил с остальными его отец…и Зорич, как никто другой узнавал этот тон, будучи долгие века его ближайшим партнером. Пообещал сам себе позже выяснить, уж не преподает ли Ник подобную манеру общения своим детям, или они впитывают это уже с молоком матери.

— Тогда я не знаю, как…, - откашлявшись от сухости в горле, — я не знаю, как долго…но я приползу к тебе…вгрызусь в твою глотку и сам лично научу уважать старших.

Молчание и громкий довольный смех, а потом неожиданное облегчение, и Зорич снова падает. Теперь уже от ощущения свободы. Несколько секунд с закрытыми глазами, позволяя себе насладиться им в полной мере, и недовольно открыть один глаз от толчка локтем приземлившегося рядом Шторма. Тот молча протягивает ищейке виски.

— Ах да…я помню. Мокану не извиняются и не благодарят. Но ты прощён. И пожалуйста. Обращайся ещё.

С жадностью глотнул напитка и громко выдохнул.

— Хотя нет…я буду очень признателен, если ты больше никогда не обратишься.

— Я не Мокану, — снова старая пластинка, и Зорич не в силах сдержать саркастической улыбки, — так что спасибо, Сер.

* * *

— Я тебе на полном серьезе говорю, мальчик. Глаза — это херня. Ну не синие, а чёрные. Как по мне — ничего не изменилось. Нужно было нос отрубать. Ну чтоб уж наверняка. О…а хочешь уши тебе отрежу? Ну хотя бы одно? Ну, пожалуйста.

Мысленно послать его к чёрту. Мысленно, потому что этот сукин сын на угрозы вслух уже не реагировал. Каждый раз или глаза закатывал, или плечами пожимал, продолжая хлебать коллекционный виски и, как ему казалось, по всей видимости, смешно шутить. Почему всё же я остановился тогда, а не заставил придурка ползать у своих ног…возможно, это стало бы уроком для него, и сейчас он бы не издевался с таким удовольствием надо мной…а потому что я знал точно одно — ублюдок давно уже был настолько своим в нашей семье, что, скорее, согласился бы лишиться любой своей части тела, чем кого-то из нас.

А ещё я умел быть благодарным. И Зорич знал это, что означало — меня теперь ещё долгое время ждали подобные подколы. Правда, стоит отдать ему должное, он никогда не сделает этого прилюдно. Только наедине. Вот там, да. Там меня ещё ждала не одна сотня его плоских шуток на тему моей внешности и ума. А мне было плевать. Плевать на его сарказм. Плевать на то, что едва не сдох, намешав какой-то херни, взятой из древней книги Чанкров…и я ведь даже приготовил своеобразное противоядие, которое должно было не позволить мне ослепнуть. Вот только я всё же надеялся, что смогу превозмочь эту агонию, смогу сам себе его влить. Не смог. Переоценил собственные силы. И сделал необходимые выводы. Не знаю, каким образом Зорич догадался, где я мог быть и что творил. С этим парнем казалось гораздо легче отстрелить ему ногу, а то и обе сразу, чем заставить выдать своим методы работ ы. Имело значение одно — он появился вовремя и не дал мне лишиться зрения, или же вовсе — сдохнуть. И сейчас я смотрел на то единственное, на что действительно мне не было плевать. На результат этой пытки. Я смотрел на своё отражение и впервые за последние годы видел в зеркале себя, а не Николаса Мокану. Я победил.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. СЭМ

Он долго стоял на одном месте, вглядываясь куда-то вдаль, явно задумавшись о чём-то. Его руки засунуты в карманы, спрятаны от холодного ветра, беспощадно вскидывающего в воздух остатки сухих трав. Лишь иногда он склоняет голову набок, словно прислушиваясь к звукам леса, отмечая про себя что-то, и снова неподвижно застывает. Высокий темноволосый стройный парень в чёрной кожаной куртке и синих джинсах.

Изменился. Не видя его лица, я мог точно сказать, что изменился за последние годы. За годы, которые он провёл в скитаниях по Европе, Индии, Северной и Южной Америках. А если быть честным, то он сбежал туда от нас всех.

— Уходи.

Сказал, не поворачиваясь, продолжая смотреть перед собой. Конечно, он почуял меня сразу же, как только я появился в нескольких метрах за его спиной. Впрочем, я и не маскировался.

— Здравствуй, Велес!

Безмолвие с его стороны, а с моей — неосознанное ожидание его нового «уходи». Пять минут. Десять. Но он молчит. Молчит так, будто не видит даже смысла в том, чтобы прогонять меня. Намеренное игнорирование. Ублюдок клыкастый. Подошёл к нему и рядом встал, успев заметить, как тот едва вперёд не дёрнулся, но, видимо, справедливо решив, что это будет смешно, с силой остановил себя.

— Ты можешь молчать сколько угодно. Я тебя не уговаривать пришел вернуться.

И это на самом деле было так. С одной стороны, я понимал его как никто другой в его ненависти…с другой всё ещё готов был душу отдать дьяволу за то, чтобы меня она не коснулась. И зря. Меня она не просто касалась. Когда-то она на меня обрушилась подобно снежной лавине, бескомпромиссной и беспощадной, жаждущей жертв и сметающей всё на своём пути. Когда-то. Когда он увидел меня впервые после похорон своей матери…и перед похоронами моего отца.

Возможно, это был наш единственный с Николасом Мокану шанс на сохранение хотя бы нормальных отношений с Велесом, да и остальными членами когда-то большой и дружной семьи. Смерть Ника. Ведь к моменту прощания с Главой, к моменту, когда мать всё же приняла решение провести церемонию, никто из нас не видел Велеса около трёх лет. Ровно с того дня, когда он появился в моей квартирке в Лондоне пьяный с двумя бутылками виски в руках и недельной щетиной на скулах. В одежде не первой свежести, со взлохмаченными волосами и диким пустым взглядом. Никогда не забуду этот взгляд. Он не мог принадлежать живому существу — скорее, трупу. Трупу, который сам себя загонял в вырытую другими могилу. И именно такими глазами он смотрел на меня, переступив порог квартиры и увидев мою одежду с нашивками Нейтралитета.

Я сотни раз до этого слышал выражение «разрушился мир». Я был ещё подростком, когда, перечитывая дневник своего отца, ощутил на себе, что оно выражает…Но в тот вечер я собственными ушами слышал, как может разбиваться на ледяные осколки мир другого человека. Как могут они с громким звоном падать на пол, чтобы рассыпаться на прозрачные острые крошки льда, впивающиеся в подошвы тяжёлых чёрных ботинок.

Велес с гнетущим молчанием развернётся и пройдёт по ним без какого-либо сожаления, теперь уже с определенной целью, на короткое мгновение вспыхнувшей на дне мёртвого моря его синих глаз. Труп, восставший из могилы по чьей-то прихоти, не имеющий ни малейшего понятия, зачем и куда ему идти, но упорно бредущий вперёд. Таким был Велес-Константин все эти годы. Он не простил мне предательства. Я стал одним из тех, кто убил его мать. И я знал, что он видел во мне при каждой встрече. Я знал, что он представлял кого-то в моей униформе, убивающего Кристину…и плевать, что это был скотина Артур…сучий потрох, как оказалось, много веков служил именно Нейтралитету. А это слово теперь ассоциировалось у моего брата только с врагом.

А ещё он не простил нас за Ника. Всего несколько секунд, которые превратили остатки его ледяной иллюзии о мире и о семье в ничто, в кучу вонючего собачьего дерьма…несколько секунд, которые он, явно напряжённый, но всё же провёл в обществе когда-то близких людей. Стоя в вестибюле дома Мокану в ожидании начала церемонии прощания и держа в объятиях Зарину, обвившую его сильную шею тонкими ручками, он впервые за долгое время начал казаться каким-то родным, как когда-то…каким-то своим. Пока не открылась входная дверь, и в дом не вошли они…рука об руку, улыбающиеся и счастливые…живые. Живые оба. Мои родители. В ту секунду мы все поверили в чудо. В ту секунду жизнь нашей семьи в очередной раз разделилась на «до» и «после».

А он не простил нам именно этого. Того, что у нас оказалось право на чудо, а у него нет.

После ни Влад, ни Вольский, ни Ник так и не смогли отыскать его. Двое первых — потому что ликан слишком хорошо скрывался, а Глава — потому что не считал нужным извиняться за свою жизнь. Он вообще очень сильно изменился. Привнеся в нашу большую семью смерть…оставив её отпечаток почти на каждой её ветви, Николас Мокану вдруг начал жадно наслаждаться каждым мигом собственной жизни, без видимых сожалений отсеяв от себя всех тех, кто сомневался в его праве на это.

И теперь я смотрел на Велеса и пытался представить, что испытывал бы в обратной ситуации…честно? Я сочувствовал не столько его утрате и боли, сколько тому, что у него не было той силы, которой обладал я, потому что я знал — хрена с два я бы простил кого бы то ни было за смерть своей матери. Я знал, что уничтожил бы любого ублюдка, каким бы близким родственником он мне ни приходился. И я боялся думать о том, что и Велес испытывает те же чувства. А значит, он не смирился и не смирится никогда. В осколках его картины мира единственным оставшимся в живых виновным в смерти Кристины был Морт, и одному дьяволу известно, на что был готов Вел ради мести. Несмотря на разницу в их возможностях, потому что можно быть сколько угодно бесстрашным безбашенным придурком, объявившим открытую войну самому Главе Нейтралитета, но это не даст тебе ничего, кроме всеобщего презрения за быстрое и болезненное поражение. А Велес был мегавспыльчив, но никогда — кретином. И поэтому он предпочел отойти в тень. Ведь даже самые сильные иногда ошибаются. И хрен его знает, что это было, но меня не покидало ощущение, что брат не просто ждёт ошибки, он затаился и ищет способы подвести Главу к ней. Идиот…идиот, потому что если он всё же собирался развязать войну, то в этой войне ему противостоять должен буду и я тоже.

— Это фетиш такой?

Я вздрогнул, ушедший в свои мысли настолько, что не сразу понял, что слышу, наконец, голос Велеса. А он изменился. Стал более мужественный что ли, глубокий с хрипотцой. Будто принадлежал не моему старшему брату, с которым я провёл практически всё своё детство, а незнакомому мужчине.

— Что?

Сказал, не решившись на него посмотреть, чтобы не спугнуть удачу. Чёрт его знает, по какой причине ликан решил снизойти до моей скромной персоны разговором. Перед глазами ветер по-прежнему играется с листвой, то взметая её вверх в каком-то диком танце, то вдруг останавливаясь и опуская её на землю, чтобы тут же медленно закружить в своих холодных объятиях.

— Это фетиш у тебя такой в вашем Нейтралитете завёлся: молча смотреть на мужиков? Вам же вроде как с бабами ни-ни, Сэм? Переключиться пришлось?

В груди тесно стало дышать от ощущения цепкой ладони, резко сжавшей сердце в диком предвкушении…от шока. Я настолько привык за эти годы относиться к нему как к чужому, что эта его грубая шутка…шутка в стиле нашей с ним юности заставила встрепенуться в жалком полёте надежду. Не высоко, нет…кружить у самого сердца, как обречённо танцевали у самой земли разноцветные листья в своём унылом танце.

— А тебя интересует моя половая жизнь, Велес?

— Нет, меня интересует, чтобы она вдруг не стала моей…

Сказал…и мы оба усмехнулись. А ветер взметнул ещё выше сухую листву.

— Ублюдок.

— А то. Это вообще наша с тобой общая родственная черта, разве нет?

Надежда теперь не просто кружит. Эта наглая тварь пляшет, взмахивая своими длинными руками в воздухе, со всей дури лупит по лёгким так, что кажется нереальным сделать глубокий вздох. Ветер беснуется, взмывает к самому небу неровно качающейся воронкой, чтобы через секунду бросить нам в лица горстки песка и листьев.

— Тогда позволь угостить тебя по-семейному.

— Виски?

Не глядя на него, но скосив глаза, чтобы увидеть, как сухо улыбнулся, сложив руки на груди.

— Лучше. Точнее, лучший виски и лучшие девочки, Вел.

— Всё-таки устоял перед соблазнами Нейтралитета?

— Я служу ему, Вел. Но это не значит, что он прогнул меня…или что у меня есть хозяин.

Наконец посмотрев прямо в его глаза, которые сузил, внимательно разглядывая. Ищет что-то в моём лице. Мне плевать что. Мне нечего скрывать от единственного оставшегося в живых друга. Он коротко кивнул, видимо, удовлетворившись тем, что увидел.

— Ну и где обитают самые лучшие девочки по мнению самого придирчивого парня из тех, что я знаю?

— Не девочки, Вел, не девочки. Гораздо круче. Агары.

Он слегка склонил голову, удивлённо приподняв бровь.

— Это демонессы с ангельскими лицами, которые заставят забыть тебя собственное имя. Поехали. Я угощаю.

Он улыбнулся. Хищно и порочно. А я мысленно выдохнул. Этот ублюдок однозначно что-то придумал. И мне предстояло выяснить, что именно. А ещё я просто дико радовался возвращению брата, понимая, что чёрта с два нам будет легко с ним вернуться к прежним близким отношениям. Но после нескольких лет полного пренебрежения, я готов был выдрать любой шанс на воссоединение. Кровь ведь не вода, да? А потом он сделал то, от чего я на мгновение застыл. Он протянул мне свою руку, продолжая улыбаться. Но когда я, скинув оцепенение, ответил на пожатие, перед глазами вдруг потемнело, и стало труднее дышать. Боль в груди вспыхнула мгновенно, в голове отчаянно забились мысли. Не картинки, не слова, а ощущения. Это невозможно объяснить…словно я не будущее увидел, а почувствовал его. Крепко так почувствовал. Ярость, направленную против него и боль…боль за женщину, за девушку…и отчаянное бессилие в своей любви к ней. В голове шум нарастает, не позволяя услышать, что кричит подхвативший меня за плечи Велес. Он что-то спрашивает, напряжённо глядя в моё лицо, а меня раздирает от жуткого желания набить ему морду. Провести по земле его носом и смотреть, как кровью харкает у моих ног. И ощущение это оттуда…из будущего. Руки его сбросил со своих плеч и назад отошёл. Не сразу понял, что рычу на сукиного сына…и ни хрена не могу избавиться от желания голову ему открутить и на её колени положить. Как подношение. На чьи? Понятия не имею. НЕ ИМЕЮ. Только колени женские вижу. И отчаянное желание обхватить их, а саму её к себе прижать. И избавиться от этой ярости не могу. Не осталось в груди ни капли от той надежды. Только злоба, откровенная и искренняя. Которая медленно, но всё же отступает, позволяя сбросить напряжение, охватившее всё тело. Сквозь какой-то шум в ушах наконец слышу гневный рык Черногорова.

— Твою мать, ты, долбаный Чанкр! Или ты скажешь, что ты там увидел, или я к чертям собачьим тебе глотку разгрызу, понял?

— Пошёл ты! — выдавил из себя, отставив руку так, чтобы прикоснуться не смел. Потому что всё еще приливами накатывает злость и в то же время понимание, что эти эмоции…это даже не чёткие видения. Они могут обозначать что угодно.

— Сам иди, Мокану! Проваливай к дьяволу!

Мать вашу! А вот разрушать хрупкий мир, неожиданно воцарившийся между нами, точно не стоило. Ещё и с учётом того, зачем именно я приходил к Велесу…не просто к брату, а к законному наследнику трона ликанов. Но об этом мы поговорим с ним позже.

— Ничего я не видел. Пошли.

— Твою мать, Мокану! Я знаю, что тебя накрыло! Я знаю, как это у тебя происходит. И оно явно со мной связано. Не хочешь говорить — вали отсюда в одиночестве. Тёлок и бухло я и без тебя найду. Как-то справлялся все эти годы.

Придурок. Ярость отступила полностью вместе с отхлынувшим наваждением. Будто и не мне принадлежала. Осталось только раздражение на самого себя за то, что сам не могу расшифровать увиденное.

- С тобой связано. И со мной, — он кивнул, всё же снова протянув мне ладонь, и я схватился за неё, чтобы встать в полный рост, — девушку мы с тобой делить будем, Велес. Одну на двоих.

Он замер…а после, откинув голову назад, разразился громким смехом.

— Послушай, Мокану…, - а ведь этот мерзавец намеренно называет меня по фамилии, зная, как от этого меня передергивает, — между мной и тобой все эти годы стояли гораздо важные вещи, чем какая-то тёлка…и если мы смогли…почти смогли преодолеть их, то уж бабу точно поделим. Ну или я отдам тебе её. Обещаю, — ухмыльнулся, — ты мне только напомни, когда это произойдёт. Кстати…ты обещал угостить.

Притянул его к себе, собираясь дематериализоваться и пытаясь разобраться, почему от такого пренебрежительного высказывания о той девушке из видения снова захотелось подпортить этому сукиному сыну его белоснежную идеальную улыбку.

* * *

Впервые я увидел Ами именно в тот день, когда привёл Велеса в дом к Агриэль. Самый роскошный из всех борделей, в котором я когда-либо побывал.

Да, возможно, кому-то это покажется смешным, но Самуил Мокану пользовался только услугами шлюх. Правда, не обычных, а самых дорогих, самых чистых и проверенных на всех уровнях шлюх, одна ночь с такой стоила целое состояние. Кто-то брезговал трахать проституток…мне же казалось смешным знакомиться с обычными женщинами, вне зависимости от того, были они смертными или бессмертными. Меня выворачивало от одного взгляда на то, как драли толпой очередную пленницу нейтралы…немытую заключённую, истошно оравшую от боли, вонзавшуюся грязными ногтями в их лица и плечи, трахали одновременно сразу несколько мужиков…а меня скручивало от омерзения. Как скручивало когда-то в колледже на предложения друзей отыметь вместе какую-нибудь наспех снятую в местном баре шалаву.

Я отказывался всегда, предпочитая тех, в чьей чистоте и здоровье был уверен. Тех, кто не будет лезть со своими слюнявыми поцелуями и непонятными объятиями, от которых становилось противно. Мои парни удивлялись тому, что я предпочитал профессионалок, а я не мог понять, в чём отличие шлюх, которых снимали они, от тех, что имел я. Дырка она и есть дырка. У всех женщин они одинаковы, просто они по-разному умеют пользоваться своими данными. Ах да…их шлюхи были менее умелыми, менее проверенными и более назойливыми. Они не ограничивались заранее оговоренной платой за ночь секса и требовали тошнотворных доказательств любви.

— Так и не научился знакомиться с девушками на улице?

Велес откинулся на спинку кресла, обитого бархатом. Он по-хозяйски шлёпнул по упругой заднице светловолосую агару с внушительным бюстом и узкой талией и резко усадил её на себя, тихо зашипев, когда девица начала вести бёдрами на его коленях. Я засмеялся, глядя на них. Да, ассортимент товара у мадам Агриэль был шикарным. Одна краше другой. Стройные, красивые…нет, ослепительно красивые девушки, великолепно обученные искусству секса.

— Зачем утруждать себя лишними телодвижениями, если можно заказать любую куколку здесь.

И это была абсолютная правда. Еще в юности парни ходили по клубам, чтобы познакомиться с девушками, я же там только предпочитал танцевать и отрываться иными способами. Кто-то из них искал там удовольствие на одну ночь, а кто-то — любовь. Во второе я не верил, ну а первое всё же предпочитал получать в специально отведенных для этого местах. Агриэль знала, как правильно подготовить для меня комнату. Стерильная чистота, тёмные шторы и идеально-белые свежие простыни. Самые опытные девицы с видом наивных девственниц, которым заранее обговаривались правила работы: никаких объятий, никаких разговор, никаких поцелуев. Только секс. Голый секс. Механические движения тел, направленные на получение оргазма. Достаточно для того, чтобы сбросить напряжение, а большего я не хотел.

Когда-то Уилл спрашивал меня, неужели мне не хочется душевных разговоров со своей девушкой…с той, которая будет принадлежать только мне. Неужели не хочется нежности и любви, страсти, а не механики. А мне не просто не хотелось. Мне это казалось самым настоящим идиотизмом. Пустой тратой времени и нервов. Я перестал верить в любовь в тот момент, когда понял, что можно кричать о любви и при этом изменять напропалую одновременно с кучей шлюх…когда увидел своими глазами, насколько отвратительной, эгоистично и неправильной бывает эта долбаная любовь с одной стороны, и зависимой и одержимой — с другой. Спасибо, насмотрелся. Нажрался на долгие годы вперёд. Меня только от мыслей о подобном тошнить начинало. Впрочем, каждый из нас делает свой выбор, не так ли? Меня вполне устраивал сделанный мной. Остальные могли сгорать хоть от страсти, хоть от венерических последствий от этой страсти. Мне было наплевать на них.

В залу вошли несколько красавиц в тонких восточных одеяниях, прозрачных настолько, что ткань не скрывала их роскошные тела, подчёркивая тёмные соски грудей, плоские животы и соблазнительные округлые ягодицы.

— Твою ж…, - Велес оглянулся назад, шумно втянув воздух.

— Угощайся, брат.

Быстрый взгляд на меня…но запах…чёрт, не знаю, каким образом это делала Агриэль, чем она их заставляла мазаться, но эти сучки всегда источали аромат возбуждения, на который невозможно было не отреагировать. Аромат, от которого тут же поджимались яйца и сводило скулы от желания оттрахать агару, не дойдя до лестницы, ведущей в покои.

— Мои юные господа…я подумала, что вы захотите посмотреть ещё девочек.

Агриэль возникла словно из воздуха, облачённая в тончайшее шёлковое платье, сквозь которое виднелось её подтянутое тело с тяжелой грудью и узенькой полоской черных волос в треугольнике бёдер.

И уже через мгновение блондинка с колен ликана переместилась на диван, а тот широко расставил ноги, демонстративно оглядывая снизу вверх демонессу, почтительно склонившую голову.

Спрятал свою улыбку в кулак, когда ноздри Вела затрепетали, а глаза блеснули хищным огнём.

— Достаточно…я уже выбрал, — Велес с трудом перевёл на меня взгляд, а я кивнул, рассматривая вошедших девочек и думая о том, какую из них взять сегодня, попутно отмечая краем глаза, как плавно и грациозно уселась на колени к парню Агриэль.

— Они новенькие, мой господин, — это уже мне, поглаживая длинным ногтем грудь в расстегнутой рубашке Велеса, — эти три, — Агриэль показала на агар, — как вы любите.

Это значило, что их пользовали не так часто, но при этом обучили всему, что должна уметь агара.

Как правило, у меня здесь была своя, особенная шлюха. Её держали только для меня. Девица жила в соседней от моей комнате, а владелица борделя не имела права подкладывать её под других клиентов. Конечно, это оплачивалось отдельно. Но мне нравилась мысль о том, что больше никто не пользовал ту же дырку, что и я. Те, что надоедали, становились «общим достоянием», а мне Агриэль приводила свежий товар. Последнюю, правда, я отпустил около месяца назад. Чёрт, а у меня действительно почти месяц не было секса.

— Я разберусь сам, вы можете подниматься, — глядя, как едва не пар валит из ноздрей брата.

— Они в курсе своих обязанностей.

Агриэль изящно встаёт, протягивая руку Велесу и одновременно подняв со столика маленький колокольчик. Мелодичный звон, на который снова распахиваются двери, и в залу входит ещё одна агара.

— Ами, подготовь господину его комнату…ту, от которой я дала тебе ключи.

Демонесса поворачивается ко мне, её голос становится заискивающим:

— Агриэль не знала, что господин почтит её своим присутствием. Всего несколько минут, и ваша комната будет готова.

Тон меняется, когда она обернулась к девушке:

— Ами, поторопись.

Я сделал ошибку. Я сделал ошибку, о которой пожалею ещё не раз. Я проследил за её движением и посмотрел на девушку, склонившую голову перед своей госпожой…но чёрта с два это была покорность. Это была игра в покорность, и я видел эту игру и не мог понять, почему её не видит сама Агриэль. Слишком прямая спина. Слишком напряжённые плечи, отведённые назад. Слишком гордый взгляд тёмно-синих…я даже не знал, что бывают такой цвет глаз. Как вечернее, предгрозовое небо. Два бездонных сапфировых неба, в отражении которых завибрировало моё отражение, потому что чертовка смотрела прямо на меня, проигнорировав стоявшую перед ней хозяйку.

Я сам не понял, как оказался на ногах…как оказался так близко от нее. На расстоянии вытянутой руки. Да, всего лишь протянуть руку и коснуться длинных шёлковых волос цвета чистого серебра…и ощутить мгновенно вспыхнувшую ярость, когда агара уклонилась от моего прикосновения и, высокомерно улыбнувшись хозяйке, произнесла мелодичным тихим голосом:

— Да, моя госпожа.

Всего мгновение, чтобы увидеть, как лихорадочно заблестели глаза Вела. Чистейшей похотью, незамутненной, от которой непроизвольно дрожит каждая мышца, как натянутая до предела струна. Похотью, которая звенит в воздухе, потрескивает огненными искрами…ииии, дьявол его побери! Я чувствовал то же самое. И не собирался уступать ему агару. Фарфоровая. Почему-то это слово пришло на ум…словно фарфоровая статуэтка, но я готов был дать головы на отсечение, что хрена с два она была такой же хрупкой. Смотрит так же нагло на меня, и я впервые чувствую, как внутри огонь поднимается от одного только женского взгляда. Обжигает. И появляется едкое желание этот огонь потушить. Заморозить.

Повернулся к Агриэль:

— Я хочу её, — кивнув на агару, — прямо сейчас.

Демонесса неожиданно напряглась, резко отпустив ладонь Велеса…и я услышал в своей голове её голос.

«— Мой господин, Ами не просто агара…она лишь прислуживает в моём доме. Её хозяин не давал разрешения использовать её. Агриэль не имеет права…

— Мне плевать на её хозяина и на твои права. Я хочу её.

— Мой господин, — демонесса стиснула пальцы так, что они побелели, с её лица схлынула краска, но улыбка осталась всё той же предельно вежливой.

— Её. И прямо сейчас.

— Как скажете, мой господин, — после короткой паузы, склонив голову».

— Проводи господина в его комнату, Ами…, - уже вслух, выразительно глядя на служанку, — и сделай всё, как он пожелает.

Показалось, что уголки пухлых губ девушки слегка дрогнули, но она ничего не сказала, лишь снова склонилась в поклоне…а у меня снова появилось ощущение, что эта покорность напускная. Но я отогнал от себя эти мысли. Какая к чёрту разница, что там думает и делает эта девчонка? Я знал точно только одно: у меня сводило скулы от желания прикоснуться к бархатной молочной коже её лица. Не сразу понял, что в зале остались наедине с ней, куда-то исчезли Агриэль с Велесом и шлюхи. А я всё смотрел на её лицо, казавшееся созданным талантливым скульптором или художником. Идеальные черты. Высокие скулы, большие миндалевидные глаза, тёмно-синие, глубокие, чувственный рот…и в этот момент маленькая сучка облизнула губы. Облизнула медленно, глядя в мои глаза, а меня повело…представил, как вдираюсь в этот рот членом, как она плотно обхватывает его пухлыми губками, и член моментально встал. Дёрнулся, от дикого возбуждения, взорвавшегося в крови от этого невинного движения. Хотя, чёрта с два невинного. Девица явно знала, что делала, иначе не прикрыла бы веками на короткий миг загоревшиеся удовлетворением глаза.

Молча развернулась и пошла к лестнице, а я шумно выдохнул, следуя за ней.

Одета более скромно, чем её предшественницы. В длинную тунику чуть выше колена и синие легкие штаны, плотно обтянувшие округлую попу. Дьявол! Стоило приблизиться к ней, как в ноздри бесцеремонно ворвался аромат восточных цветов…и я остановился, всего секунда, чтобы понять — это её аромат. Я ненавидел духи на агарах или на обычных шлюхах. Они были предвестниками лжи, скрывая настоящий запах женского тела. А на ней я не обнаружил следов парфюма. Только её собственный, окутавший моментально, заставивший вдохнуть его полной грудью и ощутить, как по венам разливается предвкушение. Почти забытое ощущение на самом деле. Когда меня в последний раз трясло от предвкушения секса? Наверное, ещё в детстве. Потом это превратилось в автоматизм: выбор девочки, возбуждение, механические движения, оргазм. Приглушая собственное желание причинить боль, заставить шлюху извиваться от нее и одновременно молить о разрядке. Потому что я знал, кто умел и любил так делать. Я видел, кто, как и с кем это практиковал. Именно поэтому быть не таким, как он. Именно поэтому четко отработанные роли и физическое удовлетворение. И почти никогда — этой долбаной трясучки, когда хочется схватить девчонку за руку и протащить в комнату, а там бросить на кровать и наброситься на неё…

Медленно выдохнул, остановившись снова и закрыв глаза. Вдох. Ещё один. Короткими выдохами. Пока наваждение не отпускает. Пока проклятая кровь не успокаивается…только возбуждение. А с ним я справлюсь. С ним эта куколка однозначно справиться. Чтобы получить удовольствие, необязательно быть чудовищем.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. СЭМ. АМИ

Она остановилась перед двустворчатой широкой дверью чёрного цвета. Это была "моя" спальня. Место, в котором я мог иногда оставаться, даже если не собирался трахать ни одну из шлюх. Словно номер в гостинице, но пропитавшийся моим собственным запахом настолько, что иногда, просыпаясь, я думал, что нахожусь в своей келье.

Девушка вскинула голову, взирая на меня и не заходя в комнату. Медлит, то ли не решаясь, то ли оставляя за мной право ввести её туда. Два сапфира полыхнули лихорадочным блеском, и она, спохватившись, деланно стыдливо прикрыла их веками, пряча от меня свой взгляд. Маленькая. Гораздо ниже меня и такая хрупкая, что кажется, стоит дотронуться, и она рассыплется на части. И тогда появилось оно. Впервые. Желание всё же сделать это — коснуться её. Желание, не свойственное, чуждое мне…странное. Без перчаток коснуться бархатной кожи горящих румянцем щёк и смотреть, как распахнутся тёмные бездны её глаз.

Убрал руки за спину, наклоняясь к ней, внимательно изучая лицо ангела. Почему агара так волнуется? Чего может бояться шлюха в борделе? Или же, наоборот, предвкушать? Черта с два я поверил словам Агриэль о её статусе в этом доме. Служанка? При таких данных? Сластолюбивая хозяйка скорее согласилась бы распродать всех остальных, чем потерять одну такую, при взоре на который понимаешь, что перед тобой высший сорт.

— Открой дверь, куколка и пригласи меня в спальню.

И смотреть, как снова изменился взгляд. Ненадолго. На короткий миг, но я успеваю заметить в нём вспышки молний. А она всё же покорилась, пройдя совсем близко, потому что я не отошёл с дороги. Стоял, продолжая держать руки за спиной, чтобы всё же не уступить желанию коснуться её, чувствуя, как начало вибрировать всё тело, когда эта маленькая демонесса прошествовала внутрь, задев меня своим бедром. Намеренно задев, я был уверен. Встала в середине комнаты и, сцепив пальцы вытянутых вдоль тела рук в замок, посмотрела на меня.

Играет в невинность, набивая себе цену? Нужно быть последним ослом, чтобы не ощутить, насколько от этой девки веет сексом. Она излучает его каждой порой своего идеального тела. И маленькая сучка знает об этом, как никто другой. Как знает любая женщина о своём воздействии на самцов. Я вижу на её лице эту уверенность в собственной власти над мужчиной. Расстёгивая ремень, шагнул к ней и склонился, ощутив, как дёрнулся член от возбуждения, когда она подняла на меня свои глаза.

— Раздевайся, у меня мало времени.

* * *

Меня поразили его глаза. Они были черными. Совершенно черными, как будто их закрасили изнутри смолой. В них отсутствовал зрачок. Черная бездна мрака без проблеска окруженная белками, но я не сомневалась, что эта чернота умеет поглощать все глазное яблоко. А ведь когда я рассматривала его фотографии, глаза точно были синими. Настолько синими, что могли бы поспорить с самим небом. Когда я попала в мир смертных, меня поразила бездна с рваной плывущей ватой — в Мендемае такого никогда не увидишь. Вживую нейтрал оказался совершенно другим. Он пугал меня. По-настоящему. От него исходила какая-то замогильная аура смерти. Он дышал ею и источал эту жуткую энергию, парализующую силу воли и мысли.

И его реакция на меня была в десятки раз слабее, чем у других. Он мог ею управлять. Сбрасывать мои чары так легко, как ниточки паутинки, тогда как для других они были крепче колючей проволоки. Когда Шторм наклонился ко мне я вздрогнула, а его глаза вспыхнули похотью. Нет, не той к которой я привыкла. А иной. Мрачной, какой-то совершенно жуткой и наводящей страх. Наверное, от осознания, что я не могу ее контролировать, у меня по коже пошли мурашки, и сомнения всколыхнули изнутри легкой рябью. Что если я не справлюсь? Не смогу влить ему яд, впрыснуть под кожу, раскусив капсулу во рту. Что если эта тьма в его глазах сожрет меня?

Страшно красивая тьма… Его лицо, оно было идеальным, насколько бывает идеальным лицо бессмертного. Каждая черта словно нарисована талантливейшим художником. Нос. лоб, брови и длинные пушистые ресницы, чувственные капризные губы. Он очень юн… и в то же время мне кажется, он дьявольски стар. На меня смотрит далеко не мальчик, хотя и является таковым по меркам смертных и бессмертных. Мне вдруг подумалось о том, что его темно-красные губы, наверное, мягкие на ощупь, если касаться их своими губами. В ответ в низу живота что-то всколыхнулось и напугало меня еще сильнее.

Я тут же постаралась взять себя в руки. Прошла мимо него, игнорируя те волны, которые шли по телу от вибрации его голоса. Бархатного, молодого, очень спокойного.

Когда длинные нервные пальцы Шторма дернули первую пуговицу рубашки, у меня пересохло в горле…перед глазами вдруг пронеслась картинка, как я сама сдираю с его тела эту рубашку, как зарываюсь пальцами в буйную шевелюру беспорядочно вьющихся волос и выгибаюсь под ударами его тела.

В ответ мое собственное напряглось до бисеринок пота, выступивших над верхней губой. И я не знала, это мои видения и фантазии, или проклятый нейтрал пробивает броню моей защиты. О, если бы Ибрагим знал, как мне страшно, он бы приказал отрубить мою голову и нанизать на кол. Ему нужна сильная принцесса, а не вечно испуганная и загнанная в угол девчонка, которая по сути была никем, рабыней, и ее могли в любой момент подложить под кого угодно. Никто из них не знал, какая я на самом деле и как сильно презираю все эти похотливые мерзкие взгляды, всю эту жизнь, которой у меня по сути никогда не было.

— Ты всегда так сильно торопишься с женщинами?

Сказала и нагло посмотрела в бездну смерти, мгновенно пожалев о своих словах, потому что радужка его страшных глаз стала шире. Нет, он не нейтрал. Меня подложили под какую-то неведомую тварь. Смесь чего-то невозможно сильного была в этом мужчине. Меня об этом предупреждали… а я… я всего лишь хотела выполнить задание и получить обещанную награду — свободу.

* * *

Её зрачки расширяются, и сбивается дыхание, высокая грудь тяжело опускается и поднимается от тех картинок, что сейчас появляются в ее голове. Те же, от которых напрягается каждая мышца и болезненно ноет в паху, потому что я сам заставляю её смотреть их затуманившимся взглядом. Я не делал так очень давно. По крайней мере, вне стен Нейтралитета, когда нужно было расколоть ту или иную заключённую. Мне это было незачем. К чему возбуждать шлюху? Достаточно просто заплатить. Самый мощный афродизиак для любой женщины. Ведь любая из них в отношении с мужчиной всего лишь товар. Не больше и не меньше. И имеет значение только платёжеспособность покупателя. Я всё же предпочитал брать этот товар в аренду, а после — заплатить и забывать о его существовании до тех пор, пока он снова не понадобится.

А её захотелось не просто возбудить. Её захотелось зажечь…поджечь и смотреть, как сгорает словно на костре эта самоуверенность. Захотелось довести до края, чтобы потом самым грязным способом столкнуть агару вниз. А ещё до одури захотелось воплотить эти кадры в жизнь. Вместе с ней.

Но девчонка вдруг заговорила. Заговорила дерзко, так, как никто и никогда не позволяет себе разговаривать ни в этих стенах, ни где-либо ещё со мной. Что это? Смелость или наглость? В какой-то момент остолбенел от неожиданности. А в следующий ощутил, как к недоумению примешались интерес и веселье.

— Разве маленькой агаре не рассказывали о том, для чего на самом деле предназначен её рот?

Подойдя ближе, дёрнул её к себе за рукав туники, смотря на пухлые чувственные губы. Настолько чувственные, что начинает колоть собственные от потребности…но чёрт! Это бред. Так не бывает. Только не со мной.

— Не нарушай правила, куколка, и используй свой острый язычок строго по назначению, иначе он может оказаться за пределами этого ротика, — обвести в воздухе контур её губ, ухмыльнувшись краем рта, когда сапфировое небо вспыхнуло раздражением

* * *

Он все же терял контроль. Ненадолго упускал его из рук, и в этот момент его глаза становились дикими от возбуждения…меня колотило от его взгляда, словно он использовал против меня тот же самый яд соблазна, что и я против него. Неужели это то, о чем предупреждал Ибрагим? Моя реакция на сущность высшего чанкра в жуткой мутации с ДНК нейтрала. Непредсказуемо пугающая.

Потянул меня к себе, ухмыляясь уголком чувственного рта. И от грязных намеков все очарование испарилось. Я здесь не за тем, чтобы млеть от чар чанкра и бояться силы нейтрала. Я здесь, чтобы он забыл, как его зовут, и сделать то, зачем меня сюда послали. Я ведь его изучила. Я смогу.

Высунув язык прошлась кончиком по подушке пальца Шторма.

— Когда я касаюсь тебя языком вот так, — обвивая его палец и опускаясь к ладони, чтобы потом обхватить губами сразу всю фалангу и тут же выпустить, подразнив языком, — он находится за пределами моего рта.

* * *

И я застыл, охреневший, не в силах поверить этой дерзости и своей реакции на её прикосновение. Дьявол! На прикосновение ее языка. Мгновение на то, чтобы найти привычное омерзение, отвращение…и застрять на полдороге в этом поиске, потому что шибануло. Потому что тряхнуло таким сильным разрядом похоти в этот момент, что захотелось схватить её за затылок и, резко опустив на колени, заставить так же облизывать мой член. Дикая похоть, беспощадная, когда тёплый влажный кончик языка прошёлся по моим пальцам…и почти физическая боль от желания немедленной разрядки.

Ни одной женщине не позволял касаться себя где-то, кроме паха…но я почти сделал это. Зарылся пальцами в белый шёлк её волос, сцепив зубы от того, какими мягкими они оказались на ощупь…и тут же ещё одним острым разрядом понимание — власть. Эта сучка зачем-то оттягивает время, пробует границы своей власти, наивно полагая, что я уступлю её ей. Сжал пальцами второй руки её язык, сильно сдавливая и, дёрнув его на себя, произнёс, склоняясь к её лицу так, что нас разделяли сантиметры:

— Но пока ещё он не отделён от твоей головы.

Молнии в её глазах такие яркие, почти осязаемые, кажется, стоит только позволить, стоит дать возможность, и они вырвутся наружу.

— И нет, я никогда не тороплюсь с женщинами, но ты ведь всего-навсего агара, а не женщина. Обыкновенная элитная шалава, которая прямо сейчас займется тем единственным, для чего я ее сегодня купил. Только сначала, — не удержавшись и подавшись бёдрами вперёд, зашипеть, коснувшись упругого живота членом. И чертово ощущение, что ни хрена штаны не уменьшали чувствительность, лишь усугубляя её, — назови мне свою истинную расу.

Потому что не смог определить сразу. Был уверен, что демон…но в какой-то момент закралось сомнение. А я любил контролировать всё. Тем более — тех, кого трахаю. Отпустил её резко, разрывая контакт и отворачиваясь, продолжая раздеваться.

* * *

Он был слишком осторожен, настолько осторожен, что я тут же поняла свою ошибку. Здесь не сработает как с другими. И это ощущение общего марева возбуждения, когда я делю с ним его напополам. Проклятое воздействие чанкра на хамелеона. Предупреждение Ибрагима, которое показалось мне, самоуверенной дурочке, пустяком. Но едва он прижал меня к себе, толкаясь эрекцией мне в живот, снова стало тяжело дышать.

Его злят мои чары, раздражает соблазн моего голоса. Здесь нужен гораздо больший раздражитель… и в то же время именно с ним мне казалось безумно трудным сделать то, чему меня так долго учили и то, что я считала таким обычным — раздеться перед самоуверенным, наглым и циничным внуком Аша Руаха.

Но он начал задавать слишком много вопросов, на которые я не собиралась давать ответов. И словно ударом в солнечное сплетение был вопрос о расе.

— Та раса, которая создана, чтобы ублажать моего господина.

Дернула шнурки туники, и она сползла к ногам, затем — завязки на штанах, и осталась только в трусиках, босоножках и браслетах на руках и ногах. Подошла к нему сзади и прошептала:

— Всего лишь женщина, которая хочет доставить тебе наслаждение.

Прохлада комнаты дотронулась до кожи, заставляя соски сжаться в тугие комочки, и я с паническим ужасом затаилась, ожидая, когда он обернется.

* * *

Тихие шаги за спиной замолкают в нескольких сантиметрах. Так близко, что я чувствую её лёгкое дыхание, смешанное с ароматом восточных цветов. От него сводит скулы и перехватывает дух, а ещё от него начинает колотить. Колотить крупной дрожью, и мне приходится стискивать челюсти, когда она прижимается грудью к моей спине. Обнажённой мать её грудью! Острыми сосками трётся о ткань рубашки, и я сжимаю ладони в кулаки, когда начинает вести от этой близости. Так ведёт от наркотического дурмана. Когда весь мир искажается, пляшет перед глазами сизым дымом, меняя твои самые стойкие принципы.

Это чертовщина какая-то! Не могла Агриэль не предупредить девчонку о моих правилах. А значит, либо агара решила ослушаться хозяйки, либо, наоборот, выполняет её приказ. Нужно только узнать, с какой целью это самое наоборот. И я даже не рассматривал тот вариант, что агара вошла в залу случайно. Старая шлюшка явно решила сыграть в чью-то игру. Осталось выяснить у девки, в чью конкретно. Но только после того, как оттрахаю её. Все разговоры потом. После того, как маленькая куколка с порочным телом уймёт этот зуд под моей кожей, и в голове наконец прояснится от грёбаного наваждения.

Чёёёёрт…

Развернулся и с шумом втянул в себя воздух, не в силах оторвать взгляда от округлой небольшой груди с маленькими розовыми сосками. Выделявшимися яркими бутонами на молочной коже. Острыми возбуждёнными бутонами. И впервые ощущение чисто мужского триумфа от её реакции на себя. От этого подёрнутого влажным блеском потемневшего взгляда…Дьявол, в последний раз я ощущал нечто подобное еще подростком. А сейчас захотелось самодовольно улыбнуться до того, как распластать куколку на широкой кровати и иметь её маленькие дырочки до самого утра.

И под ошалевший взгляд агары достать из кармана брюк белые перчатки и натянуть на ладони, чтобы затем обхватить пальцами тонкое запястье и положить её руку на свою эрекцию, инстинктивно толкнувшись в неё бедрами.

— Тогда приступай, Ами.

Улыбнувшись, когда её глаза распахнулись ещё шире. Плевать на расу. Я выясню это всё равно. Возможно, даже вскрою ей мозг. Возможно, даже максимально аккуратно, если девочка постарается на славу. Но это всё потом. После того, как уйму эту гребаную похоть. А еще…еще решил про себя, что, если девочка окажется стоящей, то я заберу ее себе и буду звать именно так — Ами. Мне понравилось это имя на ней. На ней обнажённой, одетой лишь в голод и некий страх.

* * *

Как завороженная, смотрю на то, как он натягивает медицинские перчатки на руки. Я знала об этих его…особенностях. Изучала их, но увидеть вживую было жутко и неприятно. Словно я какая-то мерзость, к которой он вынужден прикасаться. Это унижало намного больше, чем то, что меня заставили сделать.

И тяжело дыша, смотреть ему в глаза ощущая, как уже не просто обволакивает мой мозг, а начинает пульсировать внизу между ног, несмотря на эти проклятые перчатки, вызывающие дрожь отторжения. Но на меня действует его похоть совершенно непредсказуемо, она, как смертельная инфекция, впитывается с молекулами воздуха, змеится под кожей и лижет ядовитыми языками мое тело. Когда меня учили ублажать мужчин, то прежде всего научили ублажать себя. Трогать. Доставлять себе удовольствие. Я почти никогда его не испытывала, кроме тех раз, что меня вынудили насильно, и я чувствовала себя грязной и изнасилованной, ненавидела свою плоть и само ощущение возбуждения… Моя власть над мужчинами была в том, что вожделение испытывали лишь они. Я — никогда.

И сейчас чувствовала именно ту самую пульсацию, которая предшествует взрыву…только от его горящих глаз, направленных на мою грудь. Никогда не думала, что смерть в мужских глазах сможет настолько свести с ума. Была в этом взгляде завораживающая глубокая тьма, она тянула в себя, как в черную беспроглядную адскую бездну. И там, на дне ее, бесновались рваные лезвия, раскаленные докрасна. Зрачки нейтрала вспыхивали красным фосфором, гипнотизировали, разрушали мои чары и силы, сплетались с ними в диковинные узоры…

И тут же как обдало холодом, когда холодная резина тронула мою руку, и он прижал ладонь к своему паху. Я подалась вперед, инстинктивно сжимая пальцами каменную эрекцию, бьющуюся под рукой, и прижалась к нему всем телом, касаясь щекой колючей щеки. Он инстинктивно подался назад, но я повела своей щекой вверх к его уху, поднимаясь на носочки.

— Прикосновения приятны не только там, мой господин…, - выпуская на волю все свои чары, обнажая всю свою сущность, яростно давая ей свободу и касаясь губами его скулы, поднимая его руку в перчатке к своей груди, — они приятны везде. Губами. Пальцами. Языком. Твоя кожа пахнет сумасшедше, Шторм…ураган, стихия. Твоя кожа пахнет самым настоящим безумием.

И меня словно оглушает ударом электрического тока…снова перед глазами картинки, как он на мне сверху, мои ноги закинуты ему на плечи, и он остервенело двигается во мне, запрокинув голову и оскалив острые клыки, а я кричу…я вою от бешеного оргазма, выгибаясь дугой и подставляя болезненно острые соски его губам.

Пульсация между ног стала сильнее, и я не поняла, как уткнулась лбом ему в плечо и тихо прошептала:

— Что ты со мной делаешь? Штооорм.

По телу прокатывались волны нарастающего адского возбуждения, от которого я полностью теряю контроль…С ума сойти…это что-то ненормальное. Этот нейтрал…бог или дьявол…он не то, чем кажется….

* * *

Меня ведёт. Кааак же меня ведёт от аромата её возбуждения. Чистого. Я не знаю и не хочу объяснять себе, но она чистая. Пахнет не так, как все те шалавы, которых я имел. Её возбуждение, оно другое. Остро-сладкое. Обезоруживающее. Ошеломляющее. Подавляет. Она спросила, а мне показалось, что намеренно решила свести с ума своим голосом. Мягким и в то же время слегка хриплым от страсти. И я едва не ответил. Едва не сказал о том, что это уже не я. То, о чем она спрашивает. Эти картины. И я не могу их себе объяснить…но это проецирую уже не я. Она продолжает их в своей голове и отдаёт мне их мощнейшим резонансом. Таким, что теряется нить реальности и этой фантазии. Одной на двоих. И кажется, еще несколько толчков, и я сорвусь за ней. За её тонким гибким телом, выгнувшимся в эйфории.

Сдавить сильно полушарие груди, наклонившись к серебру волос, чтобы задохнуться от их чистого запаха. Кончиками пальцев сдавить острый сосок, когда рот наполнился слюной от желания попробовать его на вкус, сжать зубами, чтобы взвилась от удовольствия, чтобы начала биться так же, как в тех картинках в нашем сознании. И я понятия не имею, как это произошло. Потому что я не держу их больше. Мне даже кажется, я не сдерживаю и себя, начиная двигать её рукой по стволу. Закатывая глаза от удовольствия ощущать её настолько близко. Языком по собственным губам…по вытянувшимся во рту клыкам.

- Скажи ещё раз…, - стискивая ладонью её тонкую спину, вжимая её в себя, — моё имя.

Вонзаясь клыками в губы от приближающегося оргазма, когда поджимаются яйца и начинает болезненно пульсировать головка, нырнуть пальцами между её расставленных ножек и зашипеть в унисон с ней, коснувшись влажных складок. Скользнуть нетерпеливо двумя пальцами в горячее лоно, очень тесное и в то же время мокрое, и тут же остановиться, когда агара вдруг попыталась резко отшатнуться, сжав ноги.

— Ни хренаааа, — продолжая сдавливать её спину, — твои игры кончились, Ами, — ощущая накатывающее раздражение, — настало время моей игры.

* * *

Мне страшно от этой адской стихии, которой меня накрывает, как огромной волной, неконтролируемым цунами. Он сводит с ума…этот мужчина-мрак он меня сводит с ума, что-то ненормальное сейчас происходит, что-то совершенно безумное, и я нахожусь на грани истерики от понимания, что ничего я не контролирую…он…все контролирует только он, поглощая меня, сжирая всю мою силу своей адской мощью и дьявольским искушением. Никто не прикасался к моему телу никогда. Это были первые пальцы в моей жизни, которые коснулись моей груди, и мне захотелось закричать от чувствительности, когда они сжали мой сосок. Двигает моей ладонью по члену, а меня трясет, зуб на зуб не попадает, я пришпилена взглядом к его глазам — черным водоворотам. Я не помню, кто я и где я.

Имя…его имя…Шторм…цунами…апокалипсис…и взвиться, когда ощутила пальцы в перчатке у себя между ног, полностью потерявшая разум, дернулась в его руках и услышала издалека голос…я не понимала, что он говорит. Со мной творилось что-то страшное, я чувствовала скольжение на набухших складках плоти, как надавливает на пульсирующий клитор, и меня издалека захлестывает дрожью… еще не ласка…он только изучает и вдруг резко двигает ладонью, создавая внезапное трение о невыносимо разбухший узелок плоти. И я разрываюсь на осколки от наслаждения, растерянно моргая и хрипя:

— Штоооооорм, — содрогаясь в остром, внезапно пронизавшем все тело оргазме, прокусила от судорог капсулу и прижалась губами к его шее. Пробивая его бархатистую кожу клыками и впрыскивая в него яд, все еще дергаясь в спазмах самого острого и сладкого наслаждения за всю мою жизнь, подаренного пальцами ненавистного нейтрала… Когда-нибудь я убью его за это.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. СЕРАФИМ. СЭМ

Зорич откинулся на высокую спинку чёрного бархатного кресла, безэмоционально оглядывая помещение вокруг себя, больше напоминавшее пожарище, а не элитный публичный дом. Впрочем, именно таковым и стало ещё пару дней назад величественное огромное здание, построенное в готическом стиле и окружённое потрясающим зелёным садом, казавшимся чем-то немыслимым посреди пустыни Ада. Пепелище. Дикий контраст с теми картинками цветущей роскошной усадьбы, которые всплыли в его памяти.

— Унылое зрелище, — Серафим смотрел на чудом сохранившиеся и одиноко торчавшие по всему периметру участка кусты какого-то диковинного растения. Он никогда даже не видел таких бутонов, несмотря на то, что неплохо разбирался в ботанике. Впрочем, разве было хоть что-то, в чём бывший ищейка Князя разбирался плохо? Скорее всего, такие цветы, благоухание которых нещадно уступало в вони после пожара, но тем не менее несмело касалось обоняния помощника Главы Нейтралитета, были взращены на эльфийской земле. К сожалению, там Зоричу побывать до сих пор не удавалось, что, правда, не означало, что он не изучил всю литературу о территории остроухих, которая только существовала в библиотеке Нейтралитета. И поэтому знал, что не каждое растение с земли эльфов приживается на другой почве.

Недовольное цыканье, и Зорич флегматично приподнял правую бровь, обращая всё своё внимание на молодого черноволосого парня в чёрном же удлинённом до колен шерстяном пальто и тяжёлых ботинках. Когда ему сообщили о том, что горит дом Агриэль, Зорич предполагал увидеть в этом месте кого угодно, но только не Шторма. Вот уж правда оказалось сюрпризом застать в борделе самого взвешенного, самого брезгливого, самого безразличного к сексу, и, с некоторых пор серб начал свято верить в это, самого безумного из Мокану.

— Используй свои веки по назначению и не смотри.

Отрешённо сказал, и у Зорича появилось ощущение, что парень находится сейчас в другом месте. Явно не с ним, не на руинах между мирами смертных и демонов.

Нет, он всё же не был грёбаным извращенцем настолько, чтобы отслеживать сексуальную жизнь этого юноши, но насколько успел понять, Шторм не принимал участия ни в оргиях нейтралов, проводимых с заключёнными или же снятыми проститутками, ни до сих пор не был замечен в отношениях с девушкой. И вот на тебе, сюрприз. Место, о котором знал довольно узкий круг людей. Место, ставшее синонимом самого рая в мире адских тварей, а посреди него — высокий стройный парень с лицом ангела и глазами самого дьявола. Особенно когда смотрит так, что кажется, способен выжечь дыру даже в бессмертной плоти самого Зорича.

— Как только я получу объяснение, что, собственно говоря, делаю среди останков публичного дома.

Да-да, парень, ты можешь быть сколь угодно крутым бойцом, приводить в откровенный ужас самых отъявленных преступников Нейтралитета, терявших речь при одном твоем виде. У тебя могут быть самые металлические яйца на свете, звенящие при каждом твоём шаге…но когда поступает приказ от твоего отца разобраться со всем тем дерьмом, что ты натворил, ты превращаешься в того самого Самуила Мокану, которого Зорич когда-то лично возил до школы и обратно. Главное в этот момент не думать, что в один момент тот самый Самуил Мокану ловко шантажировал ищейку, заставив искать своего отца любыми методами.

— Вот и просил бы свои объяснения от того, кто тебя сюда отправил.

Огрызнулся, продолжая вглядываться куда-то вдаль, туда, где красные пески пустыни казались огромным живым существом, лениво и тяжело ворочающим своими толстыми округлыми лапами. Жуткое зрелище, особенно когда приходит понимание, что эти казавшиеся при свете алой луны кровавыми барханы действительно двигаются, меняя пространство вокруг себя. И кажется, что до них подать рукой. Стоит лишь оторвать задницу от этого удобного непонятно каким образом уцелевшего кресла, и можно дойти до них через жалкие сто метров…которые с лёгкостью отдалятся, превращаясь в десятки километров, затем — в сотни и тысячи, пока ты не отыщешь способ приручить пески. Зорич с неожиданным чувством зависти посмотрел на младшего Мокану — ублюдок таковой знал. Он умел перемещаться в мире демонов, умел перебарывать сопротивление того Зла, что таилось в нём. Когда-то он смог отыскать в этом котловане вселенского хаоса своих брата и сестёр, телепортируясь на короткие расстояния в пространстве, а с тех пор, серб был уверен, должен уже был отточить до автоматизма это умение. Тем удивительнее было получить приказ от Главы посодействовать Шторму в его поисках. Уж кто — кто, а конкретно этот нейтрал в напарнике никогда не нуждался. Тот, кто смог хладнокровно лишить собственного отца сердца для того, чтобы вшить его своей матери, был способен на всё и даже больше.

Однако, за те полчаса, что Зорич сидел на кладбище увеселительного дома демонессы, ему пока не удалось выяснить ничего.

- Я могу уйти, и тогда ты не найдёшь то, что явно искал. И искал не здесь, но не нашёл и вернулся несолоно хлебавши.

Недовольно зыркнул на него, и серб усмехнулся. Да, мальчик, ты можешь быть чанкром хоть в десятом поколении, хоть в двадцатом. Ты можешь носить в себе ДНК хоть падшего ангела, хоть самого Главы…опытный взгляд бывшего начальника службы ищеек успел выцепить и крошки сухой листвы на твоих плечах, и всё ещё не высохшие капли воды на носках ботинок, и сосредоточенный и в то же время несколько пустой взгляд абсолютно чёрных глаз, словно ты проматываешь раз за разом одно и то же событие. Раз за разом. Снова и снова. Словно ты ищешь не вещь, ты ищешь даже не человека…ты ищешь свою собственную ошибку. И ты почти нашёл её. Осталось только признаться самому себе, что кто-то обвёл тебя вокруг пальца. Обвёл нагло, забрав нечто настолько ценное, что это стало проблемой на уровне Нейтралитета.

— Флешка, — Сэм сделал несколько шагов вперёд, остановился и, сосредоточившись на своих мыслях, застыл ровно на двадцать три секунды. Зорич намеренно считал каждую из них про себя. Затем Шторм снова зашагал, продолжая говорить так, словно не было этой заминки, этой попытки заглянуть…а куда, Серафим и понятия не имел, — флешка с информацией на повстанцев и на их возможных союзников.

Зорич присвистнул, наклонив голову и глядя на выжженную чёрную землю, вонявшую палёной плотью. Они собирали всю информацию по мятежникам несколько месяцев. Более года, если быть точными. Это было персональное задание Шторма. Все имена, псевдонимы, легенды. Подробное описание имущества, родословной вплоть до седьмого колена с учётом всех любовниц и любовников самых влиятельных существ в мире смертных…и самое главное — таблица их возможных союзников из мира демонов и эльфов. Невообразимое ещё несколько лет назад стало возможным сейчас. Представители двух самых непримиримых рас объединялись в своей жажде борьбы с новым Главой Нейтралитета и его порядками. И пока у стражей баланса на них не было ровным счётом ничего. Только предположения. Только информация от источников, которым доверять можно было ровно настолько, насколько и не верить. Но тем не менее все эти сведения были на вес золота для всего управляющего аппарата Нейтралитета, потому что подозрения, которыми поделился с ними Морт, казались просто из ряда вон выходящими…но если он был прав хотя бы на десятую часть в своих предположениях, то всех их ожидала впереди битва не на жизнь, а на смерть.

— Ты…ты просто долбаный пироман…чёртов пироман. Какого хрена ты спалил этот дворец?

Велес Константин. Так вот чей запах так настойчиво дразнил ноздри серба. Возможно, он не узнал паренька, именно потому что не видел того несколько лет. Возможно, из-за этого запаха, что царил на пепелище. Но присутствие чужака Зорич, естественно, обнаружил сразу. Другой вопрос, что спокойствие стоявшего рядом Шторма означало отсутствие какой-либо угрозы со стороны мужчины, и поэтому Сер даже не дёргался.

Ликан молча протянул руку Зоричу, и тот пожал её, встряхнув сильную ладонь. Возмужал — не совсем верное слово. Заматерел. Да. Скорее так. Как настоящий волк. Как вожак стаи, выросший из беспокойного когда-то детёныша, в уголках глаз которого всё ещё затаённая ненависть, взорвавшаяся яркой вспышкой, когда тот, кого все они похоронили, вдруг ожил. Не исчезла, не испарилась насовсем, а тщательно скрывается в напряжённом взгляде.

— Я искал свою агару, — Шторм повернул голову к двоюродному брату.

— Ты же с ней…чёёёёёёрт, — Велес склонился к Сэму, словно принюхиваясь, — ты не нашёл её и решил сжечь нас?

— Я найду её. И я сжёг лишь ненужный мусор.

Да, Зорич успел заметить привязанную и обездвиженную на расстоянии пары сотен метров от них хозяйку борделя. Как раз проходил мимо неё, когда не удержался и посмотрел в её расширенные от ужаса глаза. Когда успел заметить её наполненный мольбой о помощи взгляд. Не связанная, не закованная. Просто живой труп неспособный даже моргнуть без разрешения Шторма. И в чём бы ни состояла её вина, Зорич уже почти искренне сочувствовал ей. Ярость в глазах обычно хладнокровного парня обещала самую мучительную смерть любому, кого сочтёт виновным в своей ошибке всегда идеальный Мокану.

* * *

В глазах Велеса искреннее недоумение, уже через мгновение сменяющееся оскорбительным подозрением.

— Ты охренел, Сэм?

Ликан в нём зарычал, и я вижу, каких чудовищных сил ему стоит держать того в узде, не позволить сорваться с мощнейшей цепи толщиной в моё запястье. Мне кажется, если прикрыть глаза, то можно различить её очертания, тянущиеся от тёмной плотной оболочки волка к его вампирской сущности. И сейчас в преддверие полнолуния фигура волка встала на задние лапы и рвалась наружу, дёргаясь в сторону цепи широко открытой пастью.

— Ты едва нас всех к праотцам не отправил ради шалавы какой-то?

Да, когда я очнулся и пришёл в себя комнате борделя, то не смог сдержаться…да и не видел в этом смысла. Нужно было предотвратить её побег, и я просто поджёг дом своей энергией. Велеса и демонессу вытащил из её спальни и опрокинул обоих на землю подальше от вспыхнувшего, словно спичка, здания. Остальные сдохли на месте после того, как убедился, что моей агары там не было.

— Смею напомнить, что ваши праотцы, слава Вселенной, едва ли не все живы…

А вот Зорич зря нарывается, видя состояние ликана, тут же обернувшегося на него и снова угрожающе зарычавшего. Перехватил смешливый взгляд серба и понял — а ведь он знает, что делает. Уж кто-кто, а ищейка всегда умел трезво оценивать риски.

— Зачем тебе Агриэль?

Велес сощурился, посмотрев вдаль, в сторону лежавшей на полу демонессы и глубоко вздохнул запах её страха, который едва ли не перекрывал вонь пожарища. Учуял её.

— Эта шваль должна обладать информацией о моей агаре.

— А дождаться более подходящего времени для допроса не мог? Погоны не позволили?

— Именно они, Вел.

Пройти мимо него, толкнув плечом, чтобы раззадорить того самого волка. Чтобы смотреть, как он вдруг замирает в прыжке, отступая, когда я позволяю своей энергии прокрасться в пространство, в микроскопическую щель между оболочками. Позволяю своей ауре вплестись кровавыми красными стежками в чёрные очертания фигуры хищника, чтобы смотреть, как начинает колыхаться фигура волка, не желая сдаваться, но и не в состоянии противостоять этой энергии. Укусами-проникновениями по краям оболочки, пока волк не оскаливается…и не пригибает голову, отходя назад, колыхающийся словно от порыва ветра. Не демонстрация силы…и в другое время я бы сам себя готов был придушить за это предупреждение ему, моему брату. В другое время. Правда, я знал: мы оба сделали соответствующие зарубки себе на память.

— Она украла кое-что очень важное для меня и для Нейтралитета, и я должен вернуть эту вещь.

И эту сучку. Вернуть её себе. Услышал короткий смешок и почувствовал раздражение.

— Что она сделала?

Вот же…ублюдок!

— О, маленькая шлюшка обманула самого Мистера Идеал и Барона Угрюмость? Уму непостижимо. Как только найдешь её, позволь поцеловать её очаровательные маленькие ручки до того, как решишь наказать девчонку.

Тон его голоса меняется, в нём появляются издевательские нотки, а у меня возникает дикий диссонанс от этой сцены. Потому что я перестаю видеть его волка. Но он там. И он жутко разозлён за своё поражение, а значит, не должен паясничать, а скорее, с готовностью вцепится в глотку. Но сейчас не было ни времени, ни желания думать об этом, поэтому напоследок ещё раз прислушаться к собственным ощущениям, пытаясь просканировать местность вокруг, и мысленно выругавшись, потому что ни черта не обнаружил. Переместиться к лежащей на земле Агриэль и, закинув её себе на плечо, напоследок подмигнуть угрюмому ликану перед тем, как раствориться в воздухе на его ошарашенных глазах.

Да, я должен был убраться оттуда как можно скорее. И не только потому что имела значение каждая минута сейчас, но и потому, что не мог дать гарантии, что не растерзаю эту старую суку прямо перед ним. Растерзаю за подставу, которую они мне устроили с агарой. А то, что это была подстава и владелица борделя была в ней замешана, я был уверен на сто процентов. Слишком вовремя вошла девка в залу, слишком быстро мне уступила её Агриэль, слишком красивой оказалась эта маленькая дрянь с глазами цвета сапфира. Идеально подобранной. Словно её подбирали конкретно под меня, учитывая всё: от роста и цвета волос и до мягких и в то же время ярких черт лица. На секунду перед глазами возникло именно оно — её лицо, как у самой прекрасной куклы, и в паху болезненно запульсировало. Эта сучка была словно вылеплена умелыми пальцами самого талантливого в мире мастера. Не такая, как все. Не результат массового производства. Ручная работа стоимостью в миллионы долларов, когда, глядя на конечный результат, согласен заплатить гораздо больше её номинальной цены. Потому что кажется, что можно ослепнуть от этой красоты. Дьявол, эта фарфоровая девочка словно воплощала в себе самые грязные и в то же время самые отчаянные мужские фантазии. Один грёбаный аромат её тела…чёёёёёёёёрт…стоило вспомнить о нём, как член дёрнулся вверх. Тваааарь. Скинул демонессу на пол пыточной Нейтралитета, резко сняв желтые ментальные путы с её языка и конечностей и тем самым позволив себе услышать, как та с облегчением застонала и тут же всхлипнула.

— Господин…

— У тебя есть ровно пять минут, чтобы рассказать мне всё, что ты знаешь.

— Господин, за что…я…я не знаю, что произошло.

— Время пошло.

— Я не знаю, что должна рассказать, мой Господин, — подползла к моим ногам и вцепилась в лодыжки трясущимися холодными пальцами, вскинув голову кверху и глядя прямо в моё лицо. Её нижняя губа подрагивает, а в глазах застывшие слёзы, словно плотная прозрачная плёнка, искажающая правду. И мне до дрожи в кончиках пальцев хочется сейчас одного: содрать плёнку руками и смотреть, как будет корчиться от боли эта мразь.

— Пять минут.

— Господииииин, — хватается за штанину брюк, и я отбрасываю её ногой назад, ощущая, как изнутри поднимается к горлу огненной плюющейся лавой ярость. Позволить себе не прятать её, позволить этой шлюхе увидеть её в моих глазах, прочесть по буквам в них приговор себе…и она знает, она довольно неглупа, чтобы понимать, что теперь ей точно не жить. Только не после такого предательства.

Агриэль вскрикнула и резко подалась вперёд, а я ухмыльнулся, ощутив лихорадочные прикосновения к своему сознанию. Идиотка. Пытается воздействовать на мой мозг с помощью своих демонских способностей.

— Ты ведь понимаешь, что в любом случае умрёшь, Агриэль. Но у тебя есть ещё есть право выбора. Какой будет твоя смерть: короткой и безболезненной или бесконечной агонией?

— Господин…я не…я не понимаю. Смилостивитесь, прошу.

— Значит, я ошибся, и ты не настолько сообразительна. А я не люблю глупых женщин.

Резко встал и подошёл к пыточному столу. На самом деле, чтобы развязать язык Агриэль, мне он был совершенно ни к чему, но смотреть, как расширяются от ужаса зрачки её глаз, когда я взял в руки небольшую пилу с острыми зубьями, пропитанными специальным ядом, от которого кожа демонов плавилась подобно тончайшей бумаге, было несказанным удовольствием. Да, я был зол и я хотел выплеснуть эту злость на сутенёршу, чтобы после долго и вкусно смаковать мучения её девчонки.

— Ты ведь наслышана о демонском яде? Конечно, наслышана. Но навряд ли видела, что он делает с вашим видом. Стоит прикоснуться отравленным им острием к коже, как та начинает плавиться без огня и осыпаться сухим пеплом, причиняя адские муки и заставляя визжать подобно девкам самых сильных, самых мужественных ваших солдат. А знаешь, за что люблю его я?

Я склонился к ней, не сдержав усмешки, когда она начала в панике отползать назад и уткнулась спиной в стену.

— Я люблю этот яд за то, что раны от него не заживают никогда. Он не позволяет регенерировать твоим клеткам

Обхватить пальцами лодыжку женщины, глубоко вдохнув в себя её отчаяние и ужас, охвативший лицо. И я словно вижу, как леденеет кровь в её жилах, заставляя её саму цепенеть и затравленно вжиматься спиной в холодный камень, не отрывая взгляда от нависшей над её ногами пилы.

— Я не буду убивать тебя. Это скучно и слишком быстро. Но я отпилю тебе кисти и ступни, и это будет адски больно, Агриэль. Но ведь эта боль ничто по сравнению с вечным существованием в таком состоянии. Я отпилю твой аккуратный носик и уши и оставлю навечно уродом. Да, я не настолько жесток, чтобы выкинуть тебя в таком состоянии где-нибудь в Асфентусе и сделать жертвой этих немытых тварей, что шарятся в нём. Они оттрахают тебя, а потом съедят, прекратив твои страдания досрочно. Неееет, моя Агриэль. Я предоставлю тебе место здесь, — обвёл рукой камеру, — в горах. Я посажу тебя на цепь, и ты станешь достойно нести свою службу на благо наших миров.

— Господин, прошу вас…смилостивитесь.

— На что ещё сгодится шлюха? Пусть даже самая красивая? Тебя будут иметь круглые сутки. Будут трахать во все твои сладкие дырочки больные ублюдки, годами не видевшие женщин. Их здесь очень много, Агриэль…извращенцев с садистскими предпочтениями, и, в отличие от твоего борделя, ты не будешь управлять ситуацией. Ты будешь резиновой куклой, одной из тех, что валялись в твоём подвале. Хм…а что если вот так, — приложил пилу к её колену, и она закричала, когда яд моментально прожёг её плоть, и помещение заполнила вонь мяса, — ноги по колено, а руки по локоть.

И провести вперёд и назад пилой по её ноге, слегка нажимая на инструмент под её истошный вопль.

— Господин…подождите…я всё расскажу…пожалуйстаааа, господин Мокану…

— Рассказывай, — приподняв пилу, чтобы суметь разобрать её слова.

— Она…её привёл один… не знаю, кто он. Сказал, не трогать. Сказал, если подложу, аааа, господиииин, — дёргает раненой ногой, громко рыдая, — если подложу под мужика, он меня и мой дом испепелит. Он сказал, что она сама выберет клиента.

— Кто он?

— Я не знаю…нет-нет-нет…прошу ваааас…я, правда, не знаю. Я отказывалась. Она слишком хороша…она…она алмаз. Я хотела выкупить её за любые деньги и сделать её бриллиантом своей коллекции. Она бы обеспечила меня прибылью на сотни лет вперёд. Но тот мужчина…господин, он обладал особой силой.

— Какой?

— Я не знаю…он не демон. Я не знаю, как объяснить.

Схватил её за затылок и дёрнул за голову к себе, без особых церемоний под её дикие вопли врываясь в сознание.

Так вот почему она решила, что он не демон. Он перемещался, рассекая пространство, по её земле, там, где транспортироваться было невозможно. И она не солгала. Высокая фигура, одетая в длинный, достававший до пола плащ с капюшоном, скрывавшим его лицо. И голос…странный голос. Словно искажённый чем-то. Так обычно искажает его аудиозапись, но он однозначно принадлежит этой фигуре, и он слишком…живой для записи.

А затем в её сознании появилось другое лицо…затем в её сознании возникла эта лживая дрянь с волосами цвета серебра и глазами приближающегося шторма. Ами…её звали так на самом деле. Ами…чувственная, источающая самые сильные сексуальные чары негодяйка, облачённая в наряд эльфийских воинов.

Шпионка. Ты попался на самую обыкновенную шпионку остроухих, Самуил Мокану. Попался, словно малолетний идиот. И тут же удержать воспоминание в голове демонессы, чтобы в полной мере насладиться точёной спортивной фигуркой агары. Ни хрена она не эльфийка, но я не могу определить её расу, как не смогла и Агриэль. Но зато теперь я знаю, где отыскать девчонку. Отыскать, чтобы доказать, что в некоторые игры лучше не начинать играть. Никогда.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. АМИ

У меня не было детства. Я смутно помнила себя маленьким ребенком. Чуть позже Ибрагим объяснял, что отсутствие воспоминаний не означает, что со мной что-то не так. Скорей всего, это мое сознание блокирует во мне воспоминания, оберегая таким образом от жестокой травмы. Я ему верила до тех пор, пока мой возраст позволял мне верить во что угодно. Ибрагим был единственным близким ко мне, единственным, кто всегда был рядом и, можно сказать, вырастил меня.

А потом я поняла, что и для него я не более, чем способ достижения определенных целей, и вырастили меня только для того, чтобы подложить под самого нужного и особенного клиента, а возможно, и вовсе продать подороже, если кто предложит выгодную цену. Но до этого меня кормили сказками о том, что я великая принцесса и, когда вырасту, верну себе трон. Я верила в это ровно до того момента, пока Ибрагим не отдал меня на обучение в школу агар, едва я достигла десятилетнего возраста. Я даже еще не превратилась в девушку. Я была всего лишь маленьким ребенком, который еще верил во что-то и надеялся, что впереди его ждет нечто светлое и хорошее. Всего лишь маленькая девочка, которая в силу возраста и наивности считала инкуба своим названым отцом и даже любила его. Но он отобрал у меня последние остатки детства, когда вошел в мою комнату в сопровождении двух высоких лысых женщин, завернутых в длинные золотистые плащи. Они были похожи как сестры-близнецы, их кожа блестела и так же отливала золотом, как и гладко выбритый череп и даже кончики ушей. Они находились позади инкуба, а когда я бросилась к нему, чтобы обнять, одна из них встала между нами и отгородила меня от него.

— Мы пришли за тобой, Амира Шай. Сегодня тебе исполнилось десять лет, и ты будешь отправлена в высшую школу агар.

Голос раздался не вслух, а где-то внутри моей головы. Я в недоумении смотрела на Ибрагима, но выражение его лица даже не изменилось. Словно эта женщина говорила нечто совершенно обыденное. Я тогда не знала, что значит быть агарой, я была всего лишь ребенком, который верил своему опекуну, пообещавшему, что ничего плохого со мной не произойдет. Пообещал в тот короткий промежуток времени, когда нам дали с ним попрощаться. Я плакала, обнимала его за шею и наивно полагала, что эти женщины попросту забрали меня у инкуба, и он не имел никакой возможности противостоять этому. Маленькая дурочка, которая все еще думала, что предательства не существует и надеялась, что в ее воспоминаниях есть только счастье. Как же горько я разочаровалась, когда уже по окончании обучения поняла, что это сам Ибрагим отдал меня на долгие годы в самую жестокую школу разврата и пыток, где ломали и мучили не только тело, но и стирали душу, замораживали сердце. По сути он меня просто убил. Меня настоящую. Маленькую Шай с рыжими волосами, которая взбиралась к нему на колени и плела для него венки из диковинных цветов Мендемая. Я умерла, и родилась совершенно другая Шай, та, что надеялась когда-нибудь сплести для него венок смерти. После того, как я получу то, что у меня отобрали.

Первое, что со мной сделали, едва мы переступили порог каменного замка, похожего на конусообразную башню, — это жестоко разодрали мне мозг и показали мое детство, начиная с рождения. Показали то, чего младенцы, конечно же, не помнят. И лучше бы я никогда этого не видела. Ведь когда смотришь картинки именно так, то чувствуешь заново всю ту боль, что тебе показывают, иногда и не только свою.

Совершенно голая, привязанная к железной пластине, напоминающей стол, с закрытыми глазами и запечатанным ртом, посреди ослепительного света я рыдала от боли и ужаса, глядя на то, как мою мать насилует рыжий мужчина, как бьет ее по лицу и режет ее тело, кусает и раздирает когтями, а потом она лежит в луже собственной крови и смотрит в черное небо остекленевшим взглядом.

Затем видела, как она приставила к вспухшему животу нож, и как какая-то женщина в одеяниях служанки удерживает ее от того, чтобы вонзить в себя лезвие. Она кричит от адской душевной боли, и я вместе с ней от понимания, что там в ее животе — это я. И это меня хотела убить собственная мать. Потом я видела, в каких муках появилась на свет, и как Миена ни разу не подошла ко мне, увидев у меня огненно-рыжий цвет волос.

Но потом меня попытались выкрасть, и с тех пор мама не расставалась со мной ни на секунду. Я видела, как там, совсем крошечная, я обожаю ее какой-то невероятной и фанатичной любовью, а она нянчится со мной и не выпускает из объятий. Ей удалось перебороть ненависть и раскрыть мне свое сердце. Она говорила всем, что я родилась от ее смертного любовника, который погиб на каменоломне. И никто и никогда не знал тайну моего зачатия, кроме нее самой и той самой служанки…Она же и зарезала мою мать потом, несколько лет спустя.

Убила у меня на глазах, даже хуже — убила, когда она закрывала меня собой. Я даже слышала последние удары ее сердца и видела застывший, остекленевший взгляд. Меня забрала какая-то женщина с белыми волосами и яркими голубыми глазами. С ней был мальчик примерно моего возраста… я еще запомнила его имя. Арис. Так она его называла. Маленький инкуб, упрямый и очень смелый. Он потом защищал меня от церберов и от демонов-воинов.

А дальше начался ад, из которого, казалось, нет спасения: меня продали в рабство. Эта женщина. Шели. Женщина, которая пообещала, что будет заботиться обо мне, позволила меня продать, как животное, как вещь. Едва она снова сошлась с владыкой Мендемая — Ашем Руахом, я стала обузой для нее. Тем самым Ашем, который вышвырнул мою мать, и она была вынуждена прятаться и скрываться от его ищеек по всему Мендемаю, пока не была схвачена шайкой беглых рабов, предводителем которых был хамелеон. Насильник и убийца, жестокий садист и извращенец. Мой настоящий отец. Его казнили спустя месяц после того, как он изнасиловал мою мать. Но если бы он был жив, я бы нашла его и казнила сама. С особой жестокостью, которой позавидовал бы даже он сам.

Когда картинки исчезли, я еще долго лежала с закрытыми глазами и смотрела во тьму, которая расползалась внутри меня. Она растекалась в каждый уголок моей души, отравляя ее пустотой и ядовитой ненавистью к каждому, кто поступил так с моей матерью и со мной…первые зачатки того мрака, что затопит меня всю по окончании высшей школы шлюх и по совместительству смертоносных убийц.

Первое, что со мной сделали, после того, как я «досмотрела» свои собственные воспоминания, — меня, все так же голую, закрыли в каменный мешок. Тесный настолько, что я могла только шевелить пальцами и хлопать ресницами. Меня там замуровали на несколько дней без еды и воды. Это был первый этап, который проходили будущие агары. В начале смиряли их плоть и дух. Попросту ломали настолько жестоко, что некоторые не выдерживали и кончали жизнь самоубийством. Этого выбора их тоже никто не лишал, а иногда могли и посодействовать — убить прилюдно, только так, чтоб больше никому не хотелось умереть именно такой смертью.

Когда меня выпустили из каменной темницы, похожей на гроб, я упала на ледяной пол и лежала, не двигаясь, чувствуя, как по щекам катятся слезы, и не шевелятся ни руки, ни ноги. На меня вылили ведро холодной воды, одели в мешковатое черное платье на мокрое тело и повели в мою комнату, а точнее, поволокли, подхватив под руки. То помещение, в котором спали ученицы, вообще было трудно назвать комнатой. Мы спали на голом полу в длинном и узком помещении с низким потолком. По утрам нас выводили во двор и…заставляли избивать друг друга. Не было никаких правил и запретов. Кровавая бойня на выживание. Никто и никого не разнимал. Позже мы, десятилетние девочки, лежали в своей келье и регенерировали, сжигаемые адской ненавистью к друг другу. Здесь ни у кого не было друзей. Все враги. Их учили, как тебя обхитрить, убить или подставить. Такого понятия, как честность и привязанность не существовало вовсе. И если не соблюдались правила и законы школы, виновницу выводили на площадь, раздевали наголо и стегали шипованными плетьми, а затем там и оставляли висеть для полной регенерации на виду у всех. Распятую и раскрытую для насмешливых взглядов. Я побывала на этой площади около пяти раз, пока не поняла, что у меня здесь никогда не появятся друзья, и что доверять я могу только сама себе, и даже не своему отражению, которое могло мне показывать совершенно иную внешность. За что меня и ненавидели. Ведь хамелеоны слишком высоко ценились…и я была отобрана в маленькую группу, которые учились сексу только на теории, а не на практике. Он берегли нашу девственность во всех местах и отверстиях. Так мог пожелать первый хозяин.

Через год каждая из нас умела драться, предвидеть подставу, уметь ловко выкрутиться, спать и слышать каждый шорох, не есть, если еду не дегустировал дегустатор. Дальше эти умения в нас только оттачивали, превращая в бесчувственных тварей.

А еще через два года нас начали водить в другую часть замка и учить удовлетворять мужскую и женскую похоть. Ничего отвратительней я никогда в своей жизни не видела и не испытывала…именно тогда я возненавидела Ибрагима ничуть не меньше, чем Аша и Шели. Я видела такое, что не должны были видеть глаза ребенка, слышала такое, от чего у нормальной взрослой женщины полопались бы сосуды в ушах. Самые грязные и извращенные совокупления совершались при нас, включая насильственные пытки, от которых волосы становились дыбом и выворачивало содержимое желудка. Агару могло ждать что угодно, включая групповое изнасилование, зоофилию, некрофилию и прочие мерзости. Она должна была быть готова к любым унижениям и боли, должна уметь воплотить любую мечту своего хозяина, включая самую дикую и больную фантазию.

После этих просмотров я возвращалась в келью и не могла уснуть. Я смотрела в каменный потолок и напитывалась ненавистью самых разных оттенков черного. Я позволила ей оплести мою душу и сердце, позволила стать мною самой. Она помогала справляться с ужасом и учиться убивать. Любым способом. Стать оружием во плоти. Только так я могла избежать жуткой участи. Самые лучшие агары достаются избранным и стоят целое состояние. Каждую ночь одну из нас уводили и продавали…потом мы, бывало, видели ее там, за стеклом раздираемую сразу несколькими демонами или на пыточном столе нейтралов, истекающую кровью и отправляемую на восстановление снова и снова.

Всем плевать и на нашу плоть, и на нашу душу. Мы просто агары. В нас можно кончать, пачкать нас, топтать и рвать на части. После починки мы вернемся в работу снова…Я не хотела стать такой, как они. И никогда ею не стану. Я лучше убью или умру сама.

Но если меня поймает проклятый нейтрал с мертвыми глазами, меня ждет нечто похуже, чем просто пытки.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. СЭМ

Я давно не был в Тартасе. Кажется, что целую жизнь назад, а на самом деле — всего лишь несколько лет. Впрочем, в последний раз я ступал по эльфийской земле совершенно другим существом. Менее сильным и гораздо более живым. И молодым. Кажется, тогда я был куда моложе, чем сейчас. Когда-то я услышал фразу о том, что убийца стареет ровно на столько лет, сколько он отнял у своей жертвы. С тех пор я прикончил немало бессмертных. Теперь, согласно словам Морта, мой возраст и не должен был поддаваться исчислению.

Оглянулся вокруг себя и переместился к огромному дереву в несколько обхватов моих рук. Почему-то вспомнилось, что раньше эти перемещения отнимали немало сил, сейчас телепортация стала чем-то настолько привычным, как ходьба или бег. Мозгу больше не требуется концентрироваться даже на долю секунды, чтобы совершить это действие.

Не знаю, как называется это дерево-исполин, кажется, в верхнем мире такого и вовсе не росло. Раскидистое, оно грузно опускало убелённые белоснежными цветами ветви к большому круглому овальному пруду с хрустальной, почти прозрачной голубоватой водой. Позволил себе склониться над ней и увидеть далеко внизу белое дно. Сам пруд был словно окаймлён ярко-зелёной аккуратно выстриженной травой, что наводило на мысли, что он был искусственно создан. Феерия цвета, созданная для того, чтобы радовать глаз. Иллюзия Рая на земле самых прекрасных и самых подлых существ. Потому что если приглядеться, если всматриваться прямо в дно этого прозрачного как слеза пруда, всматриваться долго, то можно заметить, как приходит в колебание песок. Едва заметное колебание. Так дрожит земля. Чтобы потом разверзнуться. Разлететься в стороны, потому что из-под него, прямо из глубины неописуемо красивого водоёма выпрыгивает самое настоящее чудище. Огромное, скользкое, чёрное, покрытое чешуёй и тремя рядами колючек по всему хребту. Извивающаяся тварь размером с человеческую ногу громко клацает длинными острыми зубами прямо перед моим носом, пытаясь вцепиться клыками в плоть. Она чувствует запах моей крови на расстоянии за сотни метров от себя. Мощная тварь, главная сила которой не в теле, состоящем из одних мышц, и не в бритвенно-острых зубах с каплями парализующего яда на кончиках…неееет. Основная сила этой дряни в том, что приезжему и в голову не придёт ожидать этого посланника Смерти в таком месте.

Я читал, что сами эльфы называли их ангелами, упавшими с неба, подразумевая, что, соприкосновение с землей превратило этих ангелов в подобную мерзость. А ещё говорили, что яд минавр способен ввести в крепкий сон любое существо. Даже тех бессмертных, в чьей природе сон не предусмотрен. Именно поэтому выхватить взгляд извивающейся в воздухе твари, парализуя её волю и способность лететь. Нет, они не поднимаются высоко, крошечные крылья, которыми минавра лихорадочно взмахивает, помогают лишь удержаться в воздухе так долго, чтобы успеть впиться в жертву мощными, слегка выдвинутыми вперёд челюстями. Но сейчас она застывает в воздухе, загипнотизированная моей энергией, чтобы тут уже упасть обессиленной тушей прямо на землю. Достал кинжал и, удерживая её под жабры пальцами в перчатках, быстро вспорол брюхо твари. Мне повезло. Она была беременна парочкой детёнышей. Их тела начали изгибаться в брюхе матери, не желая подставляться под нож. Они ещё не родились, но уже могли стать источниками нескольких капель такого важного вещества. Можно считать, я уже не зря приехал в Тартас, несмотря на то, что искал всё же немного другую дрянь. Невообразимо прекрасную и гораздо более опасную, чем минавра.

Я почувствовал её за несколько десятков метров. Сразу после того, как сжёг останки существа. Не знаю, как…возможно, аромат полевых цветов, тонкий, изысканный сообщил о том, что агара спускается к пруду.

Спрятал флаконы с ядом в карман пальто и спрятался за одним из деревьев. Она разговаривала с кем-то на эльфийском, я не различал слов, только звуки голосов и диалект, похожий чем-то на мелодичное пение. В своё время мне пришлось гостить тут в составе делегации Курда, поэтому меня он не завораживал, скорее даже, раздражал, как может раздражать и отталкивать ложь. Да, Тартас был сам по себе ложью. Здесь за красотой скрывалась самая жуткая смерть, а гордость прикрывала самые низкие, самые гнусные поступки. Изящество было способом спрятать самую обыкновенную пошлость. И да…меня жутко бесили их голубые карнавалы. Именно так. На ум почему-то пришли слова Морта о том, что ему плевать, кто кого имеет в зад, лишь бы обе эти задницы на большее не претендовали. Меня же едва не скрутило в порыве рвоты, когда я впервые увидел этот самый карнавал. По сути — пиршество похоти и разврата, во время которого под зазывные звуки тягуче-чувственной музыки богатые отпрыски знатных эльфийских родов тянут в танец стройных мальчиков бедняков, отдавших своих детей в счёт уплаты фамильных долгов. В сексуальное услужение. Потом кто-то из них станет артистом и будет ублажать местных князьков не только в постели, но и на сцене, а кого-то, когда он надоест хозяевам, отправят в воины.

В этом и состояла та самая гнилая сущность этой расы. Демонстрация идеального мира посреди Ада, копнув который, можно было наткнуться на одно из самых жесточайших отделений Преисподней. И она…агара. Амира. Так её назвала в своих воспоминаниях Агриэль. Эта агара была самым настоящим представителем этого маленького мира. Ярчайшим из них.

Её тихий приближающийся смех вызвал странную дрожь в теле, и я зажмурился, перемещаясь наверх, прямо на массивную ветвь дерева. Я не боялся, что она увидит меня, меня скрывала невероятно густая листва и цветы, и отсюда я мог наблюдать за ней. Смотреть, как она протянула что-то высокому хорошо сложенному парню в ярко-розовом одеянии. Его искрившийся белыми камнями лёгкий плащ развевался за спиной, опускаясь воздушными волнами на зеленую траву. Чёрт…я и забыл, как режет глаза эта несуразная яркость земли остроухих.

А потом посмотрел на неё и замер, словно сразу сотня минавр вонзилась в тело смертельными укусами. Парализующими. Отключающими напрочь мозги. Пусть ненадолго, но этот удар, так похожий на удар молнии, заставляет насторожиться. Заставляет впиваться сильнее пальцами в обжигающие отравленным соком ветви дерева, жадно глядя на стройную девушку с длинными белыми волосами, волнами ниспадающими на узкую спину.

Агара. Восхитительна и смертоносна, как и всё в этой части мира? Или Велес прав, и я оказался всего лишь олухом, поддавшимся её чарам. Да, чёрта с два! Я смотрел на эльфа, стоявшего ко мне боком и перекатывавшегося с пятки на носок. Хлыщ то и дело нервно дёргал рукой, и я отлично понимал, почему, потому что у самого дрожали пальцы в потребности коснуться этого белого шёлка, которым нагло игрался тёплый ветер. И это, несмотря на то, что кончики пальцев, кажется, яд выжег дотла.

Она рассмеялась и небрежно ударила его маленьким кулачком по груди, и эльф громко выдохнул, а я стиснул зубы, сдерживаясь от того, чтобы не кинуть этого ублюдка в воду. Нескольких секунд хватит, чтобы твари с повадками пираньи и телом Эдемского змея разорвали его тело в клочья. Парень вдруг резко склонился к агаре, обхватив руками её плечи. Что мне понравилось? Что это не понравилось агаре. Однозначно. Она мягко и так, мать её, грациозно увернулась от объятий, что я усмехнулся. А ведь маленькая шлюшка ведёт какую-то свою игру. Возможно, этот идиот даже не в курсе, что перед ним сейчас ломается самая обычная проститутка. Впрочем, мне импонировала мысль, что она не позволяет трахать себя каждому встречному. У меня были свои планы на эту мерзавку. И я пока не знал, входил ли в них секс, но в том, что это доставит море удовольствия мне и океан боли хрупкой девчонке с повадками самой опытной женщины, я был уверен.

Переместился с одного дерева на другое, и те двое вздрогнули.

— Кто здесь?

Ухмыльнулся, когда остроухий вскинул руку с длинным мечом, и сам отступил на шаг, закрывая собой агару. Он поворачивал голову из стороны в сторону, пытаясь понять, где находился источник шума. И я его понимал. Даже если они не могли представить, что кто-то бесследно пересечёт границу Тартаса, то любое животное, насекомое, рыба или же даже растения здесь таили в себе опасность.

— Эй ты, — слегка расслабился придурок, тон сменился с настороженного на откровенного наглый, — выходи, если не боишься.

Понятно. Просто понтуется перед девкой. С трудом задушил соблазн заставить его с такой же наглой ухмылкой поднять вверх руку и подправить улыбочку, распоров себе рот от уха до уха. Рано пока. Мне нужно, чтобы никто не понял, куда и как исчезла маленькая дрянь, пока флэшка не окажется в моих руках. Пока что я не знал, кому она её успела отдать и отдала ли вовсе.

— Мистрэль, тебе пора, — сука…даже звук её голоса заставляет напрячься каждую клетку тела. Но это не может быть просто так. Наверняка, эта тварь используют какие-то духи, которые определенным образом влияют на мужчин, вызывая у них сексуальное желание. Но я вдыхаю полной грудью воздух и понимаю, что нет…помимо сотен запахов парка и воды, этого долговязого придурка, смотрящего на неё осоловевшими от чистейшей похоти глазами, и тех самых грёбаных полевых цветов я не чувствую ничего. Никаких примесей духов или даже мыла. На ней только чистый аромат её тела, от которого снова начинает кружиться голова.

— Пойдём вместе?

Он едва не заикается, а у меня проскальзывает мысль затолкать этот никчёмный язык прямо в его же тощую задницу.

А сучка кокетливо улыбается и добавляет такое, от чего цепенеем мы оба. От чего замирает каждая клетка, а сердце останавливается, словно зависает в грудной клетке тяжёлым валуном…на самом краю пропасти. Всего лишь звук её голоса, и оно соскользнёт вниз с оглушительным камнепадом, предвкушая умопомрачительную картину.

— Нет, я хочу искупаться тут.

Твою мааааать…Эльф дёрнулся первым. Протянул руку и рванул к себе за локоть агару, глядя в вырез её платья осатаневшими глазами.

К чёрту придурка! Он почти не сопротивляется. Просто резко отпускает её, отступая, пытаясь сделать хотя бы глоток кислорода открытым ртом и остекленевшими глазами. Жаль, его нельзя убить прямо сейчас. Сучка, наверняка, поднимет крик. Хотя, кажется, агара привычна к такой реакции мужчин на себя. Склонилась над рухнувшим у самого края пруда телом, тронула его пульс и слишком легко для такой хрупкой девушки оттащила его подальше.

Чисто ради проверки позвала его по имени и, пожав плечами, потянулась длинными тонкими пальчиками к краям тесёмки своей голубой накидки. И краем сознания понять, что тихий треск совсем рядом — это крошится дерево под стиснутыми пальцами. Они дымятся, обожжённые его ядом, но я с изумлением, словно со стороны вижу, как поднимается лёгкий дымок от моих ладоней вверх. Совсем скоро она почует меня. Если не моё присутствие, то вонь моей палёной плоти. Но до этого я успею три раза сдохнуть и воскреснуть, глядя на самое потрясающее женское тело, что когда-либо видел. Отливающее молочной белизной, с гладкой до невозможного нежной даже на вид кожей и шикарными изгибами. Закрыть глаза, концентрируясь…сукааа…впервые за столько времени концентрируясь для того, чтобы оказаться позади неё и, закрыв чувственный рот ладонью прошептать прямо в её сознание, прижимаясь каменным членом к округлой заднице.

— Кажется, мы именно на этом моменте и остановились, Амира?

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. ШАЙ.СЭМ

Я не поняла, почему он упал. Сила моего воздействия не могла вырубить здоровенного эльфийского воина. Мне даже показалось, что по его телу прошла конвульсивная дрожь, не похожая на дрожь оргазма, скорее, это была дрожь адской боли. Я проверила пульс ушастого ублюдка — он был живой, живее не бывает. Или принимал красный порошок, поэтому его так накрыло.

Мне вдруг показалось, что все вокруг замерло. Стихли все звуки. Словно окружающий меня мир застыл, а время остановилось. Неприятное ощущение, вызывающее легкую панику, а я всецело привыкла доверять своей интуиции. Она никогда меня не подводила. Я прислушалась к этой тишине, втянула ее глубоко полной грудью, пытаясь ощутить что-то постороннее, но я была здесь одна. Ни звука, ни чужого вторжения моя сущность не ощутила. Я была лишь наедине с этим болваном, отрубившимся раньше, чем я успела получить от него нужную мне информацию.

Почти вошла в теплую, как парное молоко, воду, как в моей голове взорвалась сирена опасности, оглушила до такой степени, что я на секунду забыла, как дышать, и тут же почувствовала, как рука в перчатке закрыла мне рот, а возле уха прозвучал голос проклятого нейтрала с мертвыми глазами. Стало так жутко, словно я услышала голос призрака наяву. Голос, появившийся из самого ада, куда попадают смертные и бессмертные в равной степени, потому что ад у каждого персональный…и я знала, как выглядит мой. Я не раз его рисовала в своих мыслях. У каждого есть страхи, и у спрятавшейся внутри меня маленькой рыжеволосой Шай, дочери ублюдка-насильника, тоже были собственные ночные кошмары. Мне казалось, что нейтрал появился именно оттуда. Из самой черной бездны, чтобы подвергнуть диким пыткам и умертвить.

Волна животного ужаса окатила с ног до головы и в ту же секунду отхлынула… я чувствовала ягодицами его каменную эрекцию и ощущала прерывистое дыхание в затылок. Обычная реакция на хамелеона — возбуждение. Реакция, к которой я привыкла и знала, что с ней делать и куда утянуть за собой похотливого самца. Я должна успокоиться…нейтрал всего лишь мужчина. Возбужденный мужчина с членом и налитой похотью мошонкой. Вряд ли его мысли сейчас блуждают еще где-то. И я должна с ним справиться. Пока он меня хочет, я хозяйка ситуации.

— Почти на этом…, - ответила так же мысленно, пытаясь взять себя в руки и побороть дикий страх перед самым жутким существом нашего мира. Существом, которого боялись даже листья на деревьях и молекулы кислорода, сама природа замерла в ужасе, словно он смог бы управлять ею, — ты так хотел продолжения, что нашел меня даже здесь? Я польщена…Штооорм.

И потерлась бедрами о его член, давая себе слово, что в этот раз не поддамся. В этот раз ему не удастся превратить меня в бессмысленно-текущее от жажды секса, больное существо, алчущее только совокупиться.

* * *

Я на себе ощутил дикий ужас, охвативший всё её тело, заставивший её выпрямиться, приготовиться бежать…и молниеносную, достойную уважения и изумления силу воли, когда девчонка с завидной скоростью смогла собраться и, чувственно выгнув спину, решила пойти с той же карты, с которой зашёл я. За одним небольшим минусом: я смотрел в прозрачную гладь озера и видел, как лихорадочно бегают её глаза в поисках любой возможности сбежать или орудия для борьбы. Пару раз скосила их в сторону валявшегося мёртвым грузом эльфа, и на кукольном лице скользнуло раздражение. Похвально. Никакой истерики. Никакой присущей многим женщинам инфантильности. Мне нравится. Впрочем, агар учат всему, насколько мне удалось узнать. Возможно, их обучают так же и искусству боя. И кто б знал, как возбуждает только одна мысль о борьбе с ней. О её стройном теле под моим, когда я её повалю на землю, чтобы забрать свой приз.

— Он тебе не поможет, агара, — по правде говоря, после того, как я порылся в его мозгу, ему теперь самому понадобится помощь в любых, мало-мальски активных действиях.

Прошёлся пальцем по её губам, слегка оттянул нижнюю вниз…Всё же дико заводит трогать эту дрянь. Даже сквозь кожаную ткань перчатки, которую успел натянуть, спускаясь с дерева. На короткий миг представил, каково было бы чувствовать шёлк её кожи без каких-либо барьеров, и впервые ощутил…интерес, а не брезгливость. Отогнал подальше безумные мысли, напоминая себе, что девка далеко не послушница женского монастыря, а самая настоящая шлюха, и её трогали до меня десятки, если не сотни, рук.

— И да, я нашёл тебя здесь и найду в любом другом месте, поэтому не советую играть со мной в игры, Ами.

Дьявол…она прижимается упругой задницей к моему паху, и в отражении пруда её лицо озаряется триумфом, потому что маленькая чертовка отлично чувствует мой напряжённый до предела член.

— Впрочем, в одну мы с тобой всё-таки сыграем, — толкнувшись бёдрами в округлые ягодицы и накрывая ладонью бурно вздымающуюся грудь. Слегка сжать её, чтобы смотреть, как распахнула пухлые губы, удивлённо выдохнув…и в то же время яростно сверкнув глазами. Что ей не нравится? Её реакция на меня или моя на её?

— Сразу после того, как ты, моя маленькая шлюшка, вернёшь флэшку.

* * *

Чертов нейтрал. Я не знаю, как. Не знаю, какими силами обладала эта тварь и вынуждала меня ощущать нечто невообразимо животное, неподдающееся никакому контролю. Он действовал на меня так же, как должна была действовать на него я. Это не просто искры не просто флирт, он пробуждал во мне какой-то адский первобытный голод. И мое предательское тело точно знало, что эти руки в перчатках могут с ним сотворить, и сладко содрогалось проклятое от предвкушения.

И в то же время меня обуревал страх, что это его манипуляция с моим сознанием. Он пробивает все защиты и превращает меня в послушную марионетку. И эти руки на груди, мгновенно налившейся, едва он сжал ее ладонями. Меня прострелило диким возбуждением, похотью такой силы, что задрожали колени, и я ощутила сама свой же ядовитый запах… и проклятый нейтрал его тоже ощутит. Запах возбуждения хамелеона. Настолько редкий, насколько и пронзительно ядовитый. Он дурманит обоих партнеров и не оставляет ни одной мысли, кроме бешеного плотского желания. И я не знала, что это. Химическая реакция, особенность взаимодействия наших подвидов. Черт его знает, что это за дьявольская похоть, но я не могла с ней совладать. Никогда в жизни ничего подобного я не испытывала ни с кем. И я прокляла ту секунду, когда нейтрал впервые до меня дотронулся.

Мне надо бежать. Срочно искать возможность удрать от него, потому что потом вряд ли он отпустит меня живой.

— Понятия не имею, о чем ты…но я поиграю с тобой в любую игру, в какую ты захочешь.

Это было правдой… и способом выжить одновременно. Изогнулась и обвила его шею руками, закинув их назад, прислоняясь к мускулистой сильной груди обнаженной спиной.

* * *

Терпкий аромат её тела изменился, стал более насыщенным…но это не похоть. Точнее, не только похоть, потому что агара однозначно была возбуждена. Её соски упирались в мои ладони, и она выгнулась, стараясь скрыть дрожь, пробежавшую по её спине. Но запах…я чётко улавливал другие нотки, вспыхнувшие в воздухе словно искры огня. Казалось, они обжигают ноздри при вдохе…и они же вынуждают сцепить зубы до крошева, чтобы не впиться клыками в нежную розовую мочку уха, открывшуюся, когда агара обвила мою шею руками. Колдовские чары…но из нас двоих колдуном был рождён я, а значит, нужно будет выяснить у неё, что скрывается за стремлением соблазнить меня прямо здесь и сейчас. Тянет время? Чёрт её разберёт…но её мимолётный взгляд по сторонам перед тем, как соблазнительно изогнулась, мог говорить о том, что она не желает свидетелей нашей встречи, равно как и я. Или же оценивает свои шансы на побег.

Ииии…заставить себя дышать через рот, чтобы не свихнуться от феерии похоти, взвившейся в небо, когда расстояние между нашими телами исчезло. Словно созданная для моих рук…подходящая идеально. И не сразу понять, что уже давно не стискиваю упругие полушария, а дразню острые соски пальцами, сжимая и потягивая твёрдые вершинки, упирающиеся в ладони.

Впервые подумал о том, что она сладкая…по крайней мере, пахнет так, что хочется пробежаться по этой изящной длинной шее языком, собрать её настоящий вкус с бархата кожи. Безумное желание. Неправильное. Не присущее мне. Словно навеянное извне. Ею? Бред. Это на самом деле бред — до одури хотеть прикусить острый язычок, которым намеренно дразнит, не желая уступить мне.

— Да, моя агара. Мы обязательно с тобой поиграем, — опустил ладонь вниз по плоскому животу, продолжая наблюдать, как расширяются её зрачки и сильнее распахиваются глаза, — хотя нет, — скользнул рукой между стройных…умопомрачительных ножек, срывая вниз и так наполовину снятое платье и громко выругавшись, когда под ним не обнаружилось нижнего белья, — не совсем так, — и накрыть ладонью такую горячую плоть, — о, я помню, какой отзывчивой ты можешь быть, агара, — пальцами сжать нежные складки, зашипев ей в ухо от той боли, что отдалась в члене…требующем войти в эту женщину прямо сейчас. Наклонив её над озером, отыметь, чтобы унять тот зуд возбуждения, которым накрывает каждый раз рядом с ней.

— Я буду играть в тебя, Ами, — двумя пальцами провести между припухших губ, чтобы резко скользнуть внутрь, в сочащуюся влагой дырочку, — буду играть в тебя, пока мне не надоест.

И закатить глаза от удовольствия и дичайшего предвкушения, когда агара сильно сжала мои пальцы.

* * *

Я не знаю, что он со мной делает. Это невообразимое, бешеное возбуждение, и мне в вены как будто впрыснули один из запрещенных наркотиков, от которых похоть брала верх над любым живым и неживым существом, и оно готово было сдохнуть лишь бы унять адский зуд, получить разрядку любыми способами, грязно и дико совокупиться. Именно это я чувствовала рядом с ним. И я, черт его раздери, не знаю, делал ли Шторм это специально, или между нами что-то происходит. Что-то дикое и неправильное. У меня рядом с ним разум мутится, и от запаха его кожи дрожит каждое нервное окончание, а соски налились до такой степени, что, кажется, они лопнут от невыносимого удовольствия быть сильно сжатыми его руками… и эти перчатки, заставляющие кожу покрываться мурашками, заставляющие меня дрожать и кусать губы, чтобы громко не застонать, призывно раздвигая ноги и позволяя наглым пальцам скользнуть между ними. И даже не застонать, а громко, гортанно всхлипнуть, когда они вошли в меня, и я инстинктивно стиснула их изнутри, чувствуя, как по спине катятся ручейки пота от напряжения и ненормального желания ощутить эти пальцы еще глубже в себе. Резче и больнее. И не только пальцы. Лечь под него и стать его женщиной. Умолять взять меня. Все мысли испаряются к дьяволу, и я больше не я. А какая-то стонущая и истекающая соками самка, которая лучше умрет, чем позволит ему оторваться от своего тела. Оно помнило, что такое единственный оргазм, испытанный только с ним. И жаждало получить этот кайф снова. Моя проклятая сущность топила последние остатки разума, она преобладала над всеми инстинктами. Она хотела секса. С ним. Сейчас.

— Поиграй….

Впиваясь в волосы на его затылке и закатывая глаза.

— Я хочу, чтоб ты в меня поиграл…Шторм.

Извиваясь на его пальцах и срываясь на стон. Потом. Все остальное потом… я найду способ убить его или хотя бы сбежать. Только пусть закончит со мной. Пусть уймет эту невыносимую боль и адскую пульсацию в мышцах лона и клиторе…о, как же невыносимо я хочу, чтобы он к нему прикоснулся. Хочу тереться о его пальцы твердым, набухшим узелком, пока не взорвусь в оргазме. Как в прошлый раз…и картинки. Снова картинки, где он не просто меня ласкает, а вбивается в мое тело на дикой скорости, а я вою его имя и раздираю до мяса мускулистую смуглую спину, изгибаясь и обвивая его торс ногами. И мне хорошо…мне до безумия хорошо с ним. Будь он трижды проклят. Как он это делает?

Повернула голову и, закрывая в изнеможении глаза, бесстыже и жалобно простонала.

— Играй…не останавливайся.

* * *

Остановился. Охреневший. Изумлённый. И ни черта не понимающий. И я не знаю, понимает ли она сама, что эти картинки…это ОНА их транслирует. ОНА мне, а не я ей. Снова она. В тот первый раз…я думал, это получилось случайно. Да, я столько думал над каждой секундой нашей первой и единственной встречи, пытаясь разложить по полкам, пытаясь осознать, каким образом эта девчонка…она не нейтрал — это сто процентов, но каким образом ей удаётся мне передавать эти образы прямо в голову. Как у неё получается ретранслировать свои мысли в моё сознание…и даааа, меня колошматило от этих её мыслей. Грязных. Развратных. Сопряжённых с неистовой яростью, с которой я вдираюсь в её тело. С которой она подмахивает мне бёдрами и кричит в мои губы…они так близко к её губам, что там, в её голове они почти соприкасаются. Я почти соприкасаюсь так, как не касался ни одной женщины. Имел их самыми разными способами…но никогда — ртом. А в её мыслях я имею её именно так. Губами. Языком. И одному дьяволу известно, каких сил стоит сдержаться, чтобы не застонать, когда её губы…её проклятые алые губы так сладко раскрыты, так близко, обжигая лихорадочным дыханием, что у меня сводит скулы от желания смять их своими.

Ворваться языком в этот зовущий, страстно стонущий рот…и я, мать вашу, не знаю, откуда эти фантазии. Тоже от неё? или уже мои? Чертовщина…самая настоящая. Потому что на короткий миг, на долю секунды исчезло её тело и моё, сплелись воедино моими пальцами в ней и её пальцами на моем затылке, в который вонзается острыми ноготками. Драааазнит….трётся о член так неистово, что кажется, еще пара движений бёдрами, и я кончу в штаны, даже не коснувшись её плоти. Раскрытая. Такая раскрытая для меня сейчас, что я позволяю себе влезть в её сознание, чтобы увидеть, как прячет флэшку в маленькую деревянную шкатулку. Только не могу определить, где она.

— Хорошая девочка, — и застыть, ловя открытым ртом её рваные выдохи, когда пальцы коснулись набухшего, пульсировавшего узелка между складками лона.

— Где флэшка, Ами? — сильно сжав рукой её бёдра, не позволяя отстраниться и продолжая касаться…всего лишь легко касаться её там, зная, видя, что она требует большего. Куда большего. Ничего, малышка, потерпишь…как терплю я сейчас. Приговор тебе вынесен, но это не значит, что твое последнее желание не будет выполнено. Мы его исполним вместе. Исполним несколько раз. Ровно перед тем, как маленькой агаре снесут голову за содеянное.

— Отдай её мне…и я позволю тебе…победить, — и снова скользнуть в неё пальцами…и рассвирепеть от похоти. От лютой похоти, в которой меня заколотило. И не успев подумать о том, что делаю, поддастся инстинкту. Странному. Непривычному и необъяснимому. Впиться клыками в её плечо, чтобы унять ту боль, что охватила всё тело. И зарычать, потому что я угадал. Эта сучка оказалась адски вкусной.

* * *

Ненависть вплетается в похоть кровавыми нитками, соединяется с ней, скрещивается в невыносимо едкий концентрат, от которого трясет все тело, и я чувствую его пальцы, наглые, умелые, настолько подло умелые, что от каждого касания клитор словно колет тонкими иглами наслаждения, и мне хочется, чтобы сжал сильнее, хочется до боли втираться горящей промежностью в эти пальцы под жесткой кожей перчаток. Это колдовство, это ведь не настоящие эмоции…он что-то делает со мной. Мерзавец, до боли красивый мерзавец с глазами-пропастями и сочными губами заставляет меня изнемогать от вожделения, сравнимого по своей силе со штормовыми волнами, с цунами адских размеров.

И этот вкрадчивый голос. Нет, он не требует, он этим голосом словно делает первый толчок внутрь моего сознания… и до меня пока не доходит смысл сказанного. Я бешено трусь о его член, инстинктивно, с жалобными стонами в жажде получить разрядку, пытаясь усилить давление на пульсирующую плоть.

— Отдай ее мне.

И я, не выныривая из дурмана, все же понимаю, что ублюдок играет мои телом, манипулирует им, дёргает за ниточки, как игрушку, но мозг выдает сильнейший протест, при этом совершенно не притупляя похоть и не сбавляя силу возбуждения. Вошел в меня пальцами и в ту же секунду вонзился клыками в плечо, яд вампира потек по венам, вспенивая кровь и срывая меня за точку невозврата.

И я ощутила, как мощная судорога пошла от сильно сократившихся мышц лона к клитору, и все вспыхнуло даже от простого касания к перчатке напряженной изнемогающей вершинкой. Легчайшее прикосновение, разодравшее все тело наслаждением. Меня выгнуло и затрясло в чудовищно сильном оргазме с громким: «нет флешкиии…» прямо ему в губы, почти притрагиваясь к ним своими и выдыхая в них яростный крик наслаждения, который не смогла сдержать.

* * *

Дряяянь…не позволить ей насладиться в полной мере своей победой…победой, которую упустил по своей же вине, заглядевшись эмоциями, со скоростью ветра сменявшимися на её разрумяненном страстью лице. Упустил, едва не отравившись вкусом её кожи с капельками пота, пропитавшейся диким возбуждением. Заставить себя вынуть из неё клыки одновременно с пальцами, чертыхнувшись мысленно…потому что хотелось наоборот. Мне впервые захотелось войти в женщину всеми возможными способами. И эта мысль тоже не была моей. Я уверен в этом. Чужая. Её. Но меня впервые, мать её, трясет крупной дрожью от желания сожрать, а не просто трахнуть и забыть. Отстранил её от себя. Отдёрнул на расстояние вытянутой руки. Резко. Так, что едва не упала в воду лицом вниз, громко вскрикнув и запуская ногти в мое запястье. Удерживая одной рукой поперек живота, смотреть, как всё ещё подрагивает стройное тело, и озлобленно наматывать длинные пряди волос на кулак. Озлобленно, потому что эта шлюха снова получила оргазм…вырвала его у меня, нарушив мои планы…и в то же время ошарашенно понимать, что меня это заводит. Что меня это цепляет — осознание того, что Ами только что кончила для меня. И со мной. Потому что до неё удовольствие женщины не имело значения. Никогда и никакого. А зачем? Ведь всегда были только профессионалки, в обязанности которых входило моё и только моё наслаждение. Но это оказалось непередаваемо сладко — смотреть, как заходится в оргазме моя фарфоровая кукла, ощущать его каждой мышцей словно свой собственный. И тут же самое настоящее раздражение на себя. А чем она отличалась от тех шлюх? Такая же агара. Так же обученная доставлять удовольствие клиенту тысячами способов? И это бесит. Бесит понимание того, что к ней…к такой же, как сотни до неё, совершенно другие эмоции. Совершенно неправильные…омерзительно-грязные желания.

Дёрнул на себя её голову за волосы и прошипел:

— Ты знаешь, что за твари обитают в этом пруду, агара? Знаешь?

Секунда молчания, в которую наливаются напряжением её спина и плечи, и девчонка ожесточённее царапает мою руку.

— Посмотри на них…они не оставят даже кусочка твоего идеального тела…ни лоскутка этой нежной, словно тончайшая ткань, кожи.

И резко склониться с ней к воде под её тихий вскрик…но если вглядеться в её глаза, там, в отражении воды, то в них нечто большее, чем испуг, чем ужас перед зашевелившимся на дне песком и появившимися длинными скользкими телами минавр. Там готовность сражаться. Нет. Там цель сражаться.

— Я не просто кину тебя в эту проклятую воду. Я буду держать твою очаровательную головку под ней так долго, пока минавры не оставят от твоего лица жалкие микроскопические молекулы мяса. Если оставят, конечно. Они жадные ублюдки. А после я всё равно отыщу эту грёбаную шкатулку с изумрудными камнями. Я могу увидеть твои воспоминания вплоть до тех времён, с которых ты помнишь себя сама…так что не серди меня, Ами.

А ещё я могу просто прочесть её. Вывернуть наизнанку её сознание, причинив такую боль, что ей не оправится после этого. И она либо сойдёт с ума, либо же сдохнет, не выдержав агонии. Но это самый нежелательный для меня вариант. Я все еще планировал поиграть в агару. Победить её по-настоящему.

* * *

Меня все еще трясет от оргазма. Ненавистного, неправильного, проклятого оргазма с моим врагом, который уже сейчас манипулирует моим телом и сознанием. Вхолостую содрогаться сладко-горькими конвульсиями без его пальцев и прикосновений… но моей похотливой хамелеонской натуре этого было достаточно. Его голоса и взгляда достаточно, чтобы продолжать оргазмировать. И смотреть расширенными глазами на воду, в которой мечутся черные тени и скользкие тела каких-то тварей, от вида которых наслаждение притупляется, трансформируясь обратно в дикий страх, и опаляет внутренности инстинктом самосохранения, развитым настолько сильно в хамелеоне, как и умение вызывать похоть. Впилась ногтями в его запястье, силясь удержаться и не коснуться воды.

Если отдам флешку, он может убить меня… либо вышвырнуть, и тогда меня убьют свои же. Таким, как я, проигрышей не прощают. И я уже давно не верила в то, что Ибрагим меня защитит. Скорее, расплатится мною или убьет собственными руками, если что-то будет угрожать его шкуре.

— Швыряй… какая разница, как сдохнуть, если мне это грозит в любом случае?

* * *

— Огромная. Смерть со мной будет не менее болезненной, но заставит тебя кричать не только от боли, Ами.

Она слегка поворачивает голову вбок, чтобы не смотреть в воду…и в этот момент тварь выпрыгивает из пруда, а я успеваю притянуть девушку к себе так, что она впечатывается в мою грудь, зажмурившись и судорожно вздохнув. Минавра падает к её ногам и начинает извиваться, лязгая отвратительными зубами в попытке достать жертву. Завёл агару к себе за спину, опустившись на корточки перед минаврой.

— Она прекрасна, не так ли?

— Омерзительна.

Агара склонилась над нами, глядя широко открытыми глазами, словно заворожённая, на то, как минавру неестественно выгибает и начинает скручивать узлом.

— Ты можешь связаться с её разумом.

— С разумом любого живого существа.

— Потрясающе, — выдохнула еле слышно, а мне…мне впервые приятно слышать подобное о своих способностях, которые со временем начинаешь воспринимать как само собой разумеющееся, — но ты всё же глуп, нейтрал.

Тон её голоса меняется. Она думает, я не заметил, как маленькая ручка стянула с пояса моих штанов один из ножей. Встал на ноги, как только змеевидное тело в последний раз дёрнулось на траве, чтобы навечно застыть.

— Что мешает мне воткнуть его тебе прямо в сердце?

Её растрёпанные волосы лезут на глаза, падая на лоб, но агара не собирается рисковать и отвлекаться на то, чтобы убрать их.

— Ничего, — перехватив сапфировый взгляд. Ошибка. Она сама не поняла, ошиблась, хотя должна была знать, что нельзя смотреть нейтралам в глаза, — абсолютно ничего, — улыбнувшись, когда она растерянно вскрикнула, потому что её левая рука помимо её воли поднялась вверх, чтобы откинуть назад прядь волос, заправить её за ухо и щёлкнуть её же по аккуратному носику.

— Какого чёрта?

А уже в следующее мгновение забрать из тонких дрожащих пальцев нож, который она упорно не хочет отдавать…и с таким же упорством протягивает его мне.

Притянул к себе девчонку, и тут же в голове раздался громогласный и крайне недовольный голос Главы Нейтралитета, объявивший срочный общий сбор. Случилось что-то крайне серьёзное, потому что сразу после этого призыва я услышал недовольное, обращённое лично к себе:

«— Введи свою девку в сон и немедленно ко мне в кабинет!»

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. СЭМ

Я не мог не отозваться на его сигнал. При всём своём желании послать его как можно громче и куда подальше всё же не мог. Глава никогда не призывал своих солдат просто так. Тем более учитывая, какие у нас были отношения. А сейчас я слышал в его голосе ярость и одновременно беспокойство, не позволившие проигнорировать этот вызов.

Когда оказался в широком коридоре дворца перед кабинетом Главы, мысленно чертыхнулся, явственно ощутив запах Марианны, след которого медленно таял под мрачными сводами замка.

«Мам, где ты?», — коротко кивнув смотревшему прямо мне в глаза Лизарду.

«Дома…уже дома, милый. Что-то произошло?», — не скрывая волнения, проскользнувшего в мыслях.

«Нет, всё хорошо. Я на работе».

Чтобы отсечь дальнейшие разговоры, потому что основное я для себя выяснил. Беспокойство Морта не было связано с матерью, а всё остальное меня волновало постольку поскольку. Скорее всего, они оба были в его кабинете, когда Главе пришло срочное сообщение, после чего он перенёс жену домой и, вернувшись сюда, пустил зов. И, скорее всего, другие солдаты сейчас ждали Главу в зале совещаний, куда мы обязательно спустимся после короткого разговора о происшествии с Ами. Моя фарфоровая сучка подкинула проблем не только мне, но и всем Нейтралитету.

Всеми силами стараться не выпустить наружу раздражение из-за того, что я знаю, почему он приводит её сюда и как часто. Почему запах её присутствия здесь витает всё чаще и чаще, позволяя всем остальным узнать то же самое. Что чертовски выводит из себя. Тому же Лизарду, вперившемуся в моё лицо своим привычным безразличным взглядом, так похожим на стеклянный. Если долго всматриваться в него, кажется, что глаза у него на самом деле искусственные, лишённые любого выражения эмоций. Он сам казался таким, вот этой своей ложной апатичностью схожим с Вольским. С Изгоем. Только у того в глазах то и дело мелькало если не предупреждение убить сию минуту и самым жестоким образом, то склонность к этому. Лизард был пустым. Словно ненастоящий. Лишённый чувств. А значит, способный на самые беспощадные поступки к любым живым и умерщвлённым существам. Я видел своими глазами, как он отсекал головы младенцам, вспарывал им животы, потроша внутренности, и хладнокровно сжигал. И самым сложным оказалось не смотреть на это действо, не справляться всеми силами с тошнотой, которую вызывала эта сцена…каждый раз. Самым сложным оказалось каждый грёбаный раз принимать от него закупоренную бутылку виски и двигаться, уступая этому чудовищу место рядом с собой на вершине нашей с ним горы. Я всегда считал, что монстры кровожадны и наслаждаются агонией боли своих жертв. Это подонок наглядно продемонстрировал мне, что монстры не имеют чувств. Нкиаких. Абсолютно. Без особого удовольствия они крошат на части крохотных детей, только потому что они родились не того пола. Знал ли об этом Морт? Возможно, что знал. А может, и нет. Как Глава относился к подобному, если был в курсе? Я понятия не имел…но каждый раз желудок сжимался в рвотном позыве при мысли о том, что, если бы Морт приказал, этот процесс был бы приостановлен. А значит, у Главы был свой план извлечь выгоду из него. И в то же время Николас Мокану был самым отъявленным подонком из тех, что я знал, но ведь он никогда не воевал против детей. По крайней мере, против чужих.

«Зашли. Оба»

Дверь медленно раскрылась, и я вошел в кабинет, чтобы тут же зайтись в приступе ярости от того букета ароматов, которым пропиталось это небольшое помещение. Да, запах её кожи вместе с терпким стойким запахом секса…и, мать вашу, это звучит далеко не так охренительно, когда речь идет о вашей матери. Сукин сын мог бы, по крайней мере, провести эту беседу в любом другом месте. Синие глаза блеснули в приветствии, и Морт подтолкнул в нашу сторону большую карту, развёрнутую на его столе. Да…как я мог забыть, что с некоторых пор ему было плевать на весь остальной мир, единственной, чему он придавала значение, помимо службы, конечно, была его семья и почти больное желание наслаждаться ею во всех смыслах этого слова. И ещё несколько лет назад я бы простил ему за это всё.

— Блохастые взбунтовались, — Морт так же склонился над картой, ведя длинным пальцем по территории ликанов, — в прошедшее полнолуние ублюдки организовали нападение на посёлок вампиров.

— Была ж достигнута договорённость.

Морт перевёл взгляд на меня.

— Именно. И эти твари нарушили её. Они загрызли почти всех вампиров, утверждая, что те незаконно находятся на их земле.

— Но границу проводил Нейтралитет.

— Они ссылаются на историческую принадлежность территории кланам ликанов.

— Наш пост.

Морт быстро посмотрел на застывшего над лесом Лизарда.

— То, о чём ты сообщал. Они убили пограничников.

Мы выдохнули одновременно с Лизардом.

— Какого хрена? Хочешь сказать, они убили нейтралов? Никчёмные волки?

Морт полоснул по мне серьёзным взглядом и кивнул куда-то вбок от себя. Я перегнулся через стол, чтобы ощутить, как сжался желудок…две заспиртованные головы нейтралов в больших стеклянных ящиках лежали на полу у ног Главы.

Краем глаза отметил, как еле заметно вздрогнул Лизард. Значит, его тоже задело только сейчас, как и меня от понимания, что те струны, что мы ощутили недавно…те словно порванные в районе груди и горла струны — это и были именно эти две смерти. Мы перестали так остро реагировать на эти потери…нет, мы не перестали ощущать уход каждого нейтрала. Но теперь мы не знали, кончину которых из них означает это мерзкое ощущение отколовшейся от твоей сущности части. Смерть своих или чужих.

— Значит, это они сегодня…только они.

Морт пожал плечами.

— Я тоже почувствовал лишь их. Солдаты, поехавшие на смену им, привезли это мне.

— Это говорит о том, что на их стороне, как минимум, нейтралы-перебежчики. Я думал, мы всех тварей прикончили.

— Тогда наша служба была бы не столь интересна.

И вновь синяя бездна вспыхнула. На этот раз кровожадным предупреждением для тех, кто приготовил нам сюрприз.

— Есть предложения?

— Какие условия они выставляют?

— Возврат им их территории, восстановление всех прав ликанов, в том числе и права на избрание князя без утверждения его нами, а так же установление ничейной зоны шириной в километр на границе между лесом и вампирами.

— Бред. С каких пор ликанские князья избираются? У них с самого зарождения расы применялся принцип престолонаследия.

— Видимо, слишком много претендентов. Ну или законные не устраивают повстанцев.

Морт быстро прочертил карандашом овал на карте.

— Но ведь у нас есть свой наследник.

Посмотрел на меня, и я не сдержал ругательства.

— Ты отлично знаешь, что он, скорее, сдохнет, но не пойдёт на сделку с нами.

Глава пожал плечами.

— Он сдохнет в любом случае, просто мы ему предложим сделать это, сидя на троне, а не на съёмной квартире в Европе.

Конечно, он знал, где всё это время был Вел. Он знал всё, а про родственников, кажется, даже больше их самих. Но при этом ни слова, ни знака о том, что интересуется ими, теми, кто вычеркнул его из своих жизней. Словно позволяя им лелеять иллюзию, что это удалось.

«— Он мечтает вогнать лезвие тебе прямо в сердце, что можешь ты ему предложить, что затмит эту яркую картину мести?»

Он меня слышит, но продолжает рассматривать карту, думая о чём-то своём.

«— Я предложу ему власть.

— Она и так у него есть.

— Я предложу ему гораздо больше власти в обмен на сотрудничество с нами и обеспечение тихих зон с ликанами.

— Но каким образом? Ты не можешь ему просто подарить земли. Они не принадлежат Главе Нейтралитета.

— Мы заключим союз, Шторм. Я предложу ему нечто, что его заинтересует.

— Когда ты его в последний раз видел, Морт? Что о нём ты знаешь, чтобы делать выводы о его интересах?

— Буквально пару дней назад, когда вы были у агар.

Ублюдок. Сказал так просто, словно ничего нет эдакого в том, что он следит за нами.

— Тогда ты должен знать, что он по-прежнему дышит ненавистью к тебе.

— Ко всей моей семье.»

И внимательный взгляд, а у меня по позвоночнику мурашки и нежелание верить, что Глава лично наблюдал за нами, опасаясь мести Велеса мне. Чёрта с два его волновало именно это. Если только не желание потерять ещё одного ценного солдата в этой войне.

А затем повернулся безразлично к Лизарду и произнёс вслух:

— Мы предложим этим лохматым тварям сделку, но нам нужно показать им и свою силу. Организуешь возвращение наших постов. Всех выставленных ими пограничников убить, ошкурить и вбить в землю их скелеты. Они хотели эти зоны даже ценой собственной смерти, они их получат именно за эту стоимость. Всех мужчин, которых найдёте там, от двенадцати до девяноста лет.

«Этим ты породишь только страх и ненависть к Нейтралитету».

«Мне не нужна их любовь. Мне нужно их беспрекословное подчинение и соблюдение моих законов».

И дальше снова Лизарду:

— Отряд себе выбери сам. Но с учётом того, что, возможно, нам понадобятся люди для визита к Тартас. Так ведь?

Этот вопрос уже ко мне вместе с неспешным поворотом головы в мою сторону.

Лизард молча удаляется, правильно поняв, что с ним разговор окончен, а Морт усаживается в кресло и складывает руки на груди. А вот и привычное желание снова показать, кто командует в этом кабинете. Только он не учитывает того, что я признал его Главой ровно так же, как и остальные его солдаты, продолжая думать, что оно ещё есть. Это противостояние с ним.

— Ты какого-то чёрта пересёк сегодня линию между мирами.

— Ты отлично знаешь, какого чёрта я это сделал.

— Знаю, чтобы исправить свою же ошибку.

Да, Морт не преминет напомнить мне об этом в очередной раз. Видимо, ему самому собственной ярости при прошлой нашей беседе было недостаточно.

— Вот именно.

— Однако, я тебе сказал, чтобы ты больше в это не вмешивался.

— А я тебе ответил, что схвачу девку, верну флэшку и только тогда сдам дело тому, на кого ты укажешь.

— В таком случае ты помнишь, что я тебе отказал в этой возможности, Шторм.

Перед тем, как произнёс моё имя, выдержал паузу в пару секунд.

— Меня с детства учили тому, что возможностей нельзя ждать, их нужно брать самим.

Морт ухмыльнулся, но да, я же не отказывался от тебя в своём детстве. Я не был безотцовщиной изначально. Я стал им со временем. Когда мой отец умер, и вместо него пришёл твой предшественник, а затем и ты.

— Итак, ты схватил её…

Вопросительно вздернул бровь, а я с раздражением отогнал от себя мысль, что, возможно, того же Лизарда или Сера он бы уже пригвоздил к ржавому крюку подвала наживую за то, что осмелились нарушить его слово. Должен ли я быть благодарен ему за эту лояльность? Хрена с два. Я ненавидел его за это вдвое яростнее.

— Так точно. И сейчас в процессе выяснения местонахождения флэшки. Она пока её никому не давала. Это я гарантирую.

— Ты веришь шлюшке?

— Нет, я верю собственным наблюдениям.

— Наблюдениям? Наблюдениям, Шторм? Что помешало тебе попросту вскрыть её маленькую беленькую головку и узнать всё, что нас интересует, и даже больше?

— Ты уже знаешь, как она выглядит.

— И в какое платье была одета, когда ты нашёл её.

Самодовольная усмешка, от которой вернулась злость на него, вспенилась, подобно волне, нахлынула с удвоенной силой, подгоняемая словно ветром искрами насмешки в уголках синих глаз.

— Любишь подглядывать, Морт?

— У нас это семейное, разве нет?

Не сдержался, прошипел, склонившись к его лицу и опираясь кулаками о поверхность стола:

— Откуда ты знаешь?

Он ведь был с моей матерью всё это время. Он не мог видеть меня на том дереве…и тут же доходит будто озарение.

— Эльф. Ты прочёл его.

— Именно. Как мог его прочесть любой другой, как только его обнаружили бы.

— Но откуда ты узнал, когда там появиться и, главное, где?

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. СЭМ

Он резко подался вперёд, и я выпустил когти, впиваясь ими в стол, чтобы не шарахнуться назад, глядя в это его лицо, на сузившиеся в ярости глаза и раздувающиеся от злости ноздри. Да, Морт решил больше не сохранять маску хладнокровности, и мне это нравится больше. С таким Мокану я ещё знаю, как вести дело. Морту же? Ему я всё же чаще уступал.

— Нет, мальчик, главное не это. Главное — то, что, увидев эту маленькую сексуальную дрянь, ты становишься слишком безмятежным. Ты оставил свидетеля своего проникновения на земле эльфов…сам же подозревая об их причастности к заговору против Нейтралитета.

— Он не видел меня. Он даже не понял, что произошло.

— Зато однозначно бы поняли те, кто вскрыли бы его. Те, кто гораздо опытнее и мудрее двух молодых самцов со взыгравшим либидо.

— Что ты хочешь сказать?

— То, что думать нужно не членом, а головой, Сэм. Увидел смазливую мордашку с сочной дыркой и потерял остатки разума?

— Видимо, это тоже у нас семейное, так?

И тут же задохнуться, потому что этот подонок пригвоздил меня к стене, ударив с такой силой по ней спиной, что показалось, хрустнул позвоночник. Я даже не успел понять, как он встал со своего кресла, а сукин сын уже скалился мне в лицо, демонстрируя клыки.

— Слушай сюда, засранец, ты можешь болтать что угодно про меня…меня твой детский лепет давно уже не трогает. Но ещё раз услышу от тебя хоть слово в адрес твоей, дьявол тебя раздери, твоей матери, я тебя заставлю подавиться собственным языком, понял?

Я расхохотался ему в лицо, расслабившись и даже не пытаясь сбросить его пальцы со своих плеч. Что, навряд ли, имело смысл.

— Ты подумал, что я скажу подобное про маму? Ты серьёзно, Морт?

Взгляд снова сузился, оскал пропал, но верхняя губа всё ещё дёргается, зло, по-звериному.

— Я имел в виду другую…имел в виду каждую бл**ь, которую ты трахал, потеряв последние мозги, — пальцы сильнее впиваются в плечи, — каждую размалёванную шалаву, на которую ты с такой лёгкостью, — адское наслаждение смотреть, как со дна глаз взвиваются вверх синие вихри гнева, — менял нас. Мать, Ками, меня, — проглотить свой же стон, чтобы не позволить загореться триумфу в эпицентре того торнадо злости, что сейчас бушуют в его зрачках, покрывая взгляд плотным туманом, — Яра…клан. И каждый раз — Марианну. Так что ты прав, Морт. Это семейное. Только ты забыл, что я теперь нейтрал. Больше не Мокану. Помнишь? — и зайтись в смехе, потому что он сам не понимает, как его когти вонзаются в мою плоть. Я вижу это — он не понимает.

— Помнишь, Морт? У меня нет семьи больше. Я Шторм. И хрена с два позволю хотя бы одной юбке так выесть мне мозги, как ты. Я сильнее Ника Мокану и его крови. И ты это увидишь.

Рванул корпус в сторону, и Морт ошарашенно выдернул свои руки из моих плеч, наконец, осознав, что делал. Перевел удивлённый взгляд на пятна крови, проступающие сквозь пальто…и вдруг шагнул вперёд, а мне померещилось, что на его лице скользнула тень сожаления. Конечно, померещилось, потому что в эту же секунду он отвернулся и сказал мне убираться.

Уже за дверью услышал в своих мыслях:

«На всё про всё тебе срок — сутки.»

И через мгновение молчания саркастическое, заставившее скрипнуть зубами и вызвавшее дикое желание вернуться в кабинет и приложиться к его лицу кулаком:

«Ты можешь быть каким угодно сильным нейтралом, мальчик…но даже тут ты — член моей команду. МОЕЙ. Понял? И даже тут ты принадлежишь мне. Прекрати сопротивляться этому и смирись. Я достану тебя даже в Аду. Ты мой, Сэм. Можешь хоть голову свою твердолобую разбить о ближайшие скалы. Ты мой. Как бы тебя ни звали, и кем бы ты себя ни считал.»

* * *

У меня было катастрофически мало времени для того, чтобы получить нужную информацию у агары. Нет, на самом деле за сутки нейтралы, и я в частности, могли узнать что угодно и у кого угодно. И эти сутки оказывались самой настоящей дорогой в Преисподнюю для того, кому не повезло оказаться в поле зрения Нейтралитета. Иногда я растягивал удовольствие, позволяя задержанным в полной мере оценить все прелести пыточной замка. Поначалу. Когда истинным наслаждением было слушать их истошные вопли, подобно музыке в наушниках…в такие моменты я вспоминал Лили…вспоминал блаженство на её лице, когда она внимала воплям своего мучителя с выражением безмятежного спокойствия…и вспоминал свою мать и Ками, представляя, как бы ужаснулись они, зная, что примерно то же самое испытываю я сейчас. Думал о том, что одна из этих женщин всё с той же невозмутимой улыбкой могла бы присоединиться ко мне, тогда как две другие разочаровались бы в своем Сэме…если не сделали этого до сих пор, конечно. И, возможно, Морт был прав. Во мне было куда больше всего того дерьма, что присуще Мокану, чем я хотел признавать. Вот только он не учёл, что любую дрянь можно вытравить из себя, если прикладывать определённые усилия. И я вытравливал. Намеренно. Запрещая себе использовать его методы в работе. Если приносить боль — то не ради самой боли, а во имя непосредственной цели наказать либо получить информацию. Если истязать, но не ради самого процесса, а чтобы оставить наглядное пособие новичками или другим заключённым, либо же сломить преступника в тех ситуациях, когда на его мозг был наложен запрет. Да, такое тоже встречалось. Тогда, когда ублюдков прорабатывали перебежчики-нейтралы. Твари сохраняли свои способности, выступая на стороне повстанцев, желая свергнуть с трона Морта и прибрать власть в Нейтралитете, а значит, и во всём мире к своим рукам. Они ставили своеобразные «заслоны» на память человека или бессмертного. Не имело значения. Для нас всё ощущалось примерно одинаково. Оно никак не отражалось, если «заглядывать» в самого задержанного, но, когда ты дотрагивался до его мозга энергией, она словно натыкалась на стену. Иногда эту стену удавалось взломать с относительной лёгкостью. Иногда сослуживцы звали для этого меня. Не знаю, почему, возможно, из-за способностей чанкра, мне подобное удавалось гораздо легче, чем всем остальным. Всем остальным, кроме Морта, конечно. Он «взламывал» самые мощные заслоны. Те, что не поддавались пока мне. Это стоило ему немалых усилий, но пока только Глава мог справиться с ними. Из чего мы с ним сделали вывод, что в войне против Нейтралитета задействованы силы не только нашей расы. И с некоторым беспокойством ожидали того дня, когда подобное не удастся даже ему.

У меня было катастрофически мало времени. И у меня была тысяча и одна причина как можно быстрее взломать мозг этой зарвавшейся девчонке с глазами-сапфирами…но я всё ещё стоял у её кровати и любовался тем, как плавно поднимается и опускается её грудь во сне, как алеет румянец на нежных щеках, и как она еле заметно шевелит губами, словно разговаривая. Не знаю, почему наклоняюсь ниже, чтобы разобрать хоть слово, но без толку. Аккуратные брови хмурятся, будто ей не нравится увиденное, и мне вдруг до боли хочется ворваться в её сон, чтобы смотреть его вместе с ней. Проклятье!

Заставить себя развернуться, только чтобы не стоять над ней словно заворожённый, чувствуя себя последним идиотом. Иногда казалось, что эта девка ведьма. Ведьма с колдовскими чарами, способными приворожить любого мужчину. Иного объяснения своей грёбаной реакции на неё я не находил. Как не находил объяснения и тому, почему всё же хочется сохранить её мозг…не сделать из неё сломленную куклу с миловидным личиком и сексуальными формами. Я хотел получить гораздо больше. И чем дольше стоял рядом с ней…тем бредовее казалась эта мысль. Та, что начинала зудеть в голове. Рискованная. Абсурдная. И от того невероятно притягательная. В любом случае стоило обдумать её. Так или иначе я узнаю у неё то, что так жаждет Морт. Узнаю, чтобы затем получить то, чего так хотел я сам. Так или иначе она будет принадлежать мне.

* * *

Она позвала меня так не вовремя. Подумал об этом и почувствовал омерзение к самому себе от этой мысли. Моя девочка не может быть не вовремя для меня. Моя сестрёнка, в голосе которой плохо скрытое беспокойство.

«Что такое, Кам?»

Покидая комнату с агарой и перемещаясь во двор особняка семейства Мокану.

«Просто приходи как можно скорее, пожалуйста».

Посмотрел вверх на два окна, в которых горел свет. Сейчас загорятся и остальные окна большого красивого дома с готическими шпилями. Один из них особо выделялся единственным флагом чёрного цвета с изображением скорпиона. Улыбнулся невольно, вспомнив, как Ярослав поручил своему отцу крепить его на крыше. Сказал, что подарок из самого Мендемая может доверить только Главе Нейтралитета, а после подолгу любовался им.

— Он до сих пор любит хвастаться тем, что является предводителем скорпионов.

Услышал шаги Ками задолго до того, как она подошла ко мне сзади, выступив из-за деревьев.

— Говорит, что у него самые крутые способности в нашей семье.

- Ну, по крайней мере, по части скромности этот парень точно наш родственник.

— И не только.

Ками подняла голову, и я замер, увидев отблески тревоги в её глазах.

— Он изменился, Сэм.

— Кам, он ребёнок. Сколько ему лет? Он скоро в пубертат войдёт. У него будут те ещё заскоки.

— Как у тебя?

Тихо сказала, а у самой глаза влажно заблестели…и у меня, как всегда, словно у собаки Павлова, инстинктивно сердце сжалось. Нет, моя хорошая. Я не позволю больше никому устроить для него то, через что прошли мы с тобой в его возрасте.

— Когда-нибудь я перестану так реагировать на твои слёзы, Кам?

— Конечно, — она улыбнулась, — когда у тебя появится девушка, которую ты полюбишь больше меня.

Последние слова — с задорной усмешкой, потому что мы оба знаем, что это невозможно.

— Спокойна, да?

— Конечно, — вскинула гордо подбородок вверх, — ох, Сэм, я уже ненавижу любую, кто сумеет тебя у нас отнять.

— Дурочка, — прижал её к себе за плечо, — что у тебя там, рассказывай.

— Подними нас, — выражение её лица стало серьёзным, — на этаж Яра, — когда мы взмыли вверх, она вцепилась в мою ладонь тонкими пальчиками, — посмотри на него. Видишь?

— Ничего особенного, малышка, — я пожал плечами, глядя на скачущего по комнате брата. Он то вскидывал, то резко опускал длинный меч из голубого хрусталя, — он просто учится драться, как настоящий воин. Надеюсь, только не по видео на Ютубе.

— Посмотри внимательнее, Сэм.

Ей страшно. Я чувствую это, но понять не могу.

— Чёрт, да что там не так-то? Ребёнок просто играет с мечом. Я даже узнаю некоторые из упражнений.

— Он разговаривает, Сэм. Он дерётся с кем-то.

— С воображаемым соперником.

— Он разговаривает с ним!

Её голос срывается на истерические нотки. Развернул к себе сестру и, обхватив за подбородок пальцами, проговорил, чеканя каждое слово и ощущая, как её буквально колотит от волнения:

— Ками! Он ребёнок. Он просто играет с мечом. Я не понимаю тебя.

— Он разговаривает. Смотри, — она взмахнула рукой, показывая на окно, в котором Яр подошёл к зеркалу и, поклонившись ему, снова начал кривляться с мечом.

— Послушай, Кам…, - опустился вместе с ней на землю, — что с тобой? Ты устала. Понимаешь, сестрёнка? Ты просто устала. Сессия твоя эта… Твоему сверходарённому мозгу просто нужно отдохнуть…потому что я ни хрена не понимаю, что ты хочешь мне сообщить. Не знаю, что тебе там мерещится, но уверен, что никаких причин для беспокойства у нас нет. Я сам точно так же тренировался с оружием в своей комнате.

Она молчала около минуты, потом её плечи расслабились, и Ками улыбнулась, натянуто, но улыбнулась.

— Ладно. Возможно, ты прав. Сэм…раз уж ты пришёл, может, зайдёшь на ужин?

Несмелый вопрос. А в глазах…в глазах уверенность в ответе, который получит. И ни капли удивления, только искра боли вспыхнула и тут же молниеносно погасла.

— Не могу, Кам. У меня задание срочное. Прости.

И раствориться, перемещаясь в своё убежище. Дьявол…когда-нибудь я перестану ощущать себя самым настоящим мерзавцем по отношению к ней? К ним всем?

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. ШАЙ

Я думала, что знаю все о страхе и боли, что я видела все его безобразные оттенки, ввергающие в состояние обезумевшего от паники загнанного животного. Но я ошиблась. Я поняла, что ошиблась, после зверских пыток, которым подверг меня проклятый нейтрал с глазами, полными самого черного мрака, о котором я не могла спокойно думать с той секунды, когда впервые увидела, и до сих пор не поняла, что испытываю к этому монстру с внешностью воскресшего бога с мертвым сердцем и дырой вместо души. Ненависть и адское влечение. Ужас и притяжение такой силы, что этот ужас возрастал в несколько крат от непонимания собственной реакции и опасения перестать быть собой. Это не предательство плоти, это даже не банальная похоть. Рядом с ним со мной что-то происходило, и я не могла дать этому ни одного определения. Когда он выворачивал и дробил мне кости, обжигал нервные окончания и тянул их невидимыми щипцами, заставлял умирать от презрения к себе и желать размозжить голову о камни, пока я висела совершенно голая, привязанная к железной балке под потолком жуткой сырой пыточной, на стенах которой все еще оставались пятна чьей-то крови, и воздух провонял смертью и невыносимой болью. Всхлипывая, глядя на своего палача сквозь слезы…я любовалась им. Он был невыносимо красив в своей адской, холодной жестокости. Ничего красивее этого я никогда в своей жизни не видела. И мне хотелось убить его изощренно и очень больно. Когда-нибудь, Самуил Мокану, внук Аша Руаха, я выпущу тебе кишки голыми руками, и ты будешь орать и извиваться от боли точно так же, как и я, пока я буду наматывать их на раскаленное лезвие хрустального меча. Но я не могла не признать, что меня завораживает его лицо, на котором застыла некая печать смерти. Он словно носил ее, не снимая. Как будто соприкоснулся с ней и потрогал собственными руками, а потом больше не смог избавиться от ее присутствия внутри себя. Я видела тех, кто столкнулся со смертью на самом деле. Нет, не тех, кто выжил в бою или убивал. А тех, кто договаривался с самим мраком и шел с ним на адские сделки, тем, кто отдавал самые дорогие жертвы в костлявые лапы вечности. Мне казалось, что он из них…он встретился с ней лицом к лицу и что-то отдал, получив взамен нечто не менее жуткое. Она дышала на него, а теперь он выдыхает ею. И все же запах его дыхания сводил с ума настолько, что я до сих пор, вспоминая его губы в миллиметре от своих, дрожала от дикой потребности почувствовать их своими губами.

Его глаза…ни у одного из существ нет таких страшных глаз, как у этого нейтрала. Черных, без зрачка. Только блеск исчезал или появлялся внутри, отражая те или иные эмоции о которых знал лишь он сам.

И это было страшно…но и в четверть не так страшно, как встреча с Главой Нейтралитета. Меня никто к этому не готовил. Меня никто не предупреждал, что я попаду в самое логово этих жутких тварей. Хотя Ибрагим не мог этого не знать.

Когда Шторм закончил со мной, меня, совершенно обессиленную, испачканную кровью и слезами, швырнули в камеру, больше похожую на стерильную комнату без окон и мебели с раздражающим ослепительным светом. Мне что-то вкололи для быстрой регенерации и захлопнули дверь, оставив валяться на полу в белой робе, похожей на больничную, без глотка воды и крошки хлеба. Я не знаю, сколько времени пролежала там, прислушиваясь к тому, как затягиваются раны изнутри, как регенерируют клетки. Адская боль заживления, так хорошо знакомая всем бессмертным. Ее надо просто перетерпеть, когда она происходит естественным путем. Мне же ее усилили в несколько раз, заставляя регенерировать намного быстрее. Я была им зачем-то нужна. И это утешало. Ведь Нейтрал вытащил из меня почти все тайны. Я впустила его в свой мозг…у меня не оставалось выбора. Я хотела жить…для того, чтобы когда-нибудь увидеть, как умрет он.

За мной снова пришли, едва я перестала корчиться и тихо дышала, отходя от сумасшедшей по своей силе боли. Не говоря ни слова, подняли под руки и понесли. Я ничего не спрашивала — это совершенно бесполезно, они все равно не ответят. Это запрограммированные роботы нейтралитета. У них есть только одно желание — служить на благо организации и подняться по карьерной лестнице. Ничего больше их не интересовало, конечно, кроме чьей-то боли и смерти. Их за глаза так и называли в Мендемае — Пожиратели боли. Или просто Пожиратели. Вульгарное название, наподобие того, как смертные называют полицейских.

Просить таких о чем-либо или звать на помощь совершенно бесполезно. Я смиренно позволила себя оттащить по длинному спиралевидному коридору куда-то вверх, пока мы не остановились перед зеркальной белой дверью, которая распахнулась, едва один из нейтралов наклонил лицо к датчику, отсканировавшему его черты.

Меня завели в просторное помещение с имитацией шикарного офиса с видом на берег океана и фантастический город с небоскребами…Когда-то в детстве я мечтала увидеть именно такой берег. Мать рассказывала мне, что в мире смертных природа диковинная и невероятно красивая. Она показывала картинки, и больше всего я влюбилась именно в такую…как в этом галогеновом изображении. Значит, я позволила проклятому Шторму не только прочесть свои воспоминания, а еще и транслировать их куда-то для записи.

Я лихорадочно осмотрелась по сторонам. В помещении я была совершенно одна. Едва я подумала об этом, как рядом со мной раздался вкрадчивый и довольно хриплый голос.

— Добро пожаловать в самое сердце Нейтралитета, Ами Шай.

Резко обернулась и непроизвольно вытянулась, содрогнувшись от напряжения, мгновенно сковавшего все тело. Я видела изображения каждого из них. Я знала достаточно, чтобы уметь правильно реагировать и отвечать на вопросы. Вся информация соответствовала действительности, каждый целиком и полностью походил на самого себя. Каждый…кроме Главы.

Я поняла по-настоящему, что значит страх лишь в эту секунду. Увидев его во плоти в нескольких шагах от себя. И вокруг него воздух словно начал замерзать и искриться кристаллами инея. Шторм был почти точной его копией…с едва уловимыми отличиями. Дикая, нечеловеческая красота, мрачный холод во всем облике и жуткий взгляд, от которого хочется умереть. Добровольно перерезать себе вены, чтобы не испытывать чувство всепоглощающей тревоги, которую вселял Морт.

У бессмертных нет возраста…Сын может выглядеть старше отца, а дед младше своего внука. В зависимости, когда и кого обратили. Так я думала раньше. До встречи с главой, чьи изображения мне показывали, и с них на меня смотрел молодой мужчина лет двадцати двух — двадцати пяти с ярко-синими глазами, эдакий мачо и любимец женщин. Я ведь могла легко с таким справиться. Я именно так его себе и представляла. Считая, что взять место главы ему помогло многочисленное семейство. По крайней мере, так мне рассказывал Ибрагим. Нет, не умаляя коварства, подлости и изощренной жестокости бывшего князя, которого называли Зверем, но и совершенно не давая мне представления, с каким жутким многослойным мраком я столкнусь на самом деле.

И внешне…внешне он лишь напоминал себя самого. Я видела слегка посеребренные сединой виски, очень бледную кожу, несмотря на то, что она была смуглой и…белесые радужки глаз, словно затянутые молочной пленкой. Что за дьявольская хрень творится с глазами в этой семейке? Словно некто вытравил им цвет нарочно, но в то же время совершенно полярно. И у каждого они жуткие по-своему. Мне стало невыносимо страшно, и я невольно подалась на несколько шагов назад, непроизвольно судорожно выдыхая воздух, который казался мне в присутствии Морта ледяным. Нет, не казался, каждый мой выдох на самом деле светился заиндевевшими прожилками и оттаивал, растворяясь. По коже пошли мурашки, и замерзли пальцы рук и ног.

— Бывали времена, когда красивые женщины не шарахались от меня, как от самого черта.

Усмешка искривила чувственные сочные губы, которым мог действительно позавидовать сам Сатана…точно такие же я видела перед своими глазами несколько часов назад, и они шепотом заставляли меня мысленно убивать себя снова и снова. Никто и никогда не узнает, какую лють меня заставили делать в моем подсознании…Хотя, Морт, точно знал, как сделать еще больнее, чем его сын. Я была в этом уверена и проклинала Ибрагима за то, что не подготовил меня ко встрече с Главой Нейтралитета. С таким, каким он был на самом деле.

— Наверное, тогда вы не были Мортом, а звались совсем иначе.

Улыбка не пропала, она стала еще чувственней, и Глава отошел к мини-бару, открывшемуся в белоснежной стене и сверкавшему переливающимся стеклом.

— Сделала домашнее задание, прежде чем влезть в гнездо смертоносных шершней? Да, малютка?

Несмотря на совершенное спокойствие и якобы отсутствие угрозы, я прекрасно понимала, что это всего лишь видимость.

Морт достал бутыль с темно-бордовой жидкостью, наполнил ее до краев и повернулся ко мне.

— Страх — это правильная и естественная реакция. Самая честная из всех человеческих инстинктов. За это я ее люблю больше остальных. Я не стану говорить тебе, чтоб ты не боялась. Бойся. Содрогайся от ужаса. Твоя интуиция тебя не подводит — здесь более чем опасно для такой, как ты.

Теперь меня накрыло паникой, и это ощущение уже никуда не отступало, оно возникло где-то в позвоночнике и тонкой, шипованной паутиной царапало мне нервные окончания по всему телу. Я хотела отвести взгляд от белесых зрачков Морта и не смогла. Он вцепился в меня мертвой хваткой и обжег азотом все мои внутренности, замораживая и не давая пошевелиться.

— Да, мы уже знаем, кто ты…таких здесь умерли сотни. Самыми жуткими смертями из всех, что можно себе представить. Ваше рождение уже преступление. И я думаю, ты прекрасно об этом знаешь…Амиии Шай.

Сделал шаг ко мне, и я задохнулась от ужаса, потому что никто и никогда не пугал меня с такой силой, как этот монстр со все той же улыбкой на красивых губах. Берег океана медленно исчезал, и на его месте появлялось грозовое небо со сверкающими молниями и вращающимися смерчами, поднимающими столпы грязи и обломков.

— Что должен был сделать маленький хамелеон, когда осознал, что он такое, и изучил законы бессмертных?

И он заставил меня говорить, словно кто-то иной двигал моим одеревеневшим языком.

— Хамелеон обязан сдаться в руки ищеек или иных представителей власти. Добровольно. Тогда его ожидает самая легкая смерть.

Склонил голову к плечу. Иссиня-черные волосы с нитками серебра поблескивают в неоновых вспышках молний за стеклом, в которое бился проливной ливень.

— Но ты ведь этого не сделала.

Я отрицательно качнула головой, чувствуя, как от страха на глаза навернулись слезы.

— Почему ты этого не сделала, Ами Шай?

Я не знала, что ответить. Я не знала, что именно они прочли у меня в голове, что им открыло мое подсознание, что они могли видеть. Перед тем, как Ибрагим отправил меня на задание, с моим мозгом работал некто…чей образ мне запомнился лишь как пустая сущность под черным покрывалом. Но что именно там скрыто, я не знала…и поэтому боялась сказать что-то лишнее или же разозлить самого Дьявола, голос которого по-прежнему звучал очень вкрадчиво и завораживал хриплым тембром.

— Я хотела выжить.

— Конечно, ты хотела выжить. И это вызывает уважение. Не то, что те, другие, трусливые и жалкие, которые сами пришли на смерть и склонили перед ней покорно головы. Ты решила, что достаточно умна, красива и сильна, чтобы попытаться скрыть свою сущность.

Еще один шаг ко мне, и я перестаю дышать…нет, не потому что это моя физиологическая реакция на ужас, а потому что он мысленно запрещает мне это делать. Он вонзился в мой мозг, как кусок льда и прорастает там ледяным узором, сдавливая виски и прорезая меня изнутри.

— За это ты должна поплатиться жизнью…и перед этим испытать все муки ада. Но ты не просто нарушила закон, ты пошла против него и выкрала то, что принадлежит самому Нейтралитету. И вот я думаю, это смелость, или ты просто самая обычная идиотка? Ты ведь не могла не знать, что тебя ждет за это? Те пытки, что ты пережила, ерунда по сравнению с тем, что уготовано таким, как ты. Агара. Высокородная шлюха. Королевская, можно сказать. — пейзаж за окном снова сменился мокрыми каменными стенами, залитыми кровью, теперь по стеклу стекали красные капли, — В этом здании тысячи оголодавших мужиков. Они могут терзать твою плоть бесконечно, не давая тебе сдохнуть, превращая тебя в мясо с разодранными дырками, потрескавшимися от нескончаемых проникновений.

И в голове вспыхивают отвратительные кадры, от которых все тело сводит конвульсиями… я вижу, как меня терзают…как распинают голую и окровавленную на полу животом вниз. Тошнота подкатывает к горлу, и кровь замерзает, переставая носиться по венам.

— Где ты сейчас, Ами Шай? Ты ведь видишь себя? Где ты?

Всхлипнув не могу ответить, так как мой рот раздирают чьи-то пальцы, там, в моем подсознании у меня трещит челюсть.

— Темно или светло? Там темно или светло?

— Тем-но-о-о.

— Ты снаружи или внутри? Снаружи или внутри, Ами?

— Вну-т-ри-и-и.

По щекам потекли слезы, и сердце судорожно дернулось в предчувствии боли и дикого надругательства.

— Тебе больно?

— Даааа….

И тут же все исчезло, передо мной бледное лицо нейтрала с заостренными чертами и пустые глазницы, все еще вцепившиеся в мой взгляд. И я наконец-то могу дышать.

— Те времена, когда кого-либо казнили лишь за расовую принадлежность или подвид, закончились, с того момента, как править миром бессмертных начал я.

Я еще не понимала, что именно это значит. Я лишь дрожала от пережитого ужаса так, словно это было здесь и наяву…а там, в своей голове я видела, как рыжий урод насилует мою маму и точно так же разрывает ей рот грязными руками.

— Тсссс, малютка. На выпей, — мои скрюченные ледяные пальцы вцепились в бокал, и я сделала несколько больших глотков крепкого спиртного напитка. Он потек по венам, снимая адское напряжение, — умный правитель не станет уничтожать сильнейшую из рас, уникальнейшую и самую красивую, он ее использует в своих целях и на благо организации.

Он вдруг отпустил мой взгляд, и от облегчения я пошатнулась на ватных ногах. А помещение снова залили ослепительные лучи солнца и послышался шум волн за окном.

— Ты можешь сесть, Ами Шай. Позади тебя стоит кресло.

Я не села, я в него упала, истекая потом и все еще не в силах отдышаться, стискивая бокал и делая еще несколько глотков. Морт снова повернулся ко мне, и черный плащ за его спиной медленно взвился волной, оседая вокруг начищенных до блеска черных сапог. Я снова подумала о том, что он так же чудовищно красив, как и его сын… я не завидую той женщине, которая находится рядом с ним. Потому что он самый настоящий дьявол. Ибрагим либо ни черта не знает о нейтралах, либо его познания скудны, либо же они усовершенствуются с каждым днём.

— Я хочу, чтобы ты работала на меня. Для моих целей мне нужен хамелеон. Я не даю тебе право выбора. Я ставлю тебя перед фактом…точнее, выбор есть всегда, и я показал тебе, что ждет маленькую, хорошенькую агару в случае отказа.

Он замолчал, отвернулся к окну, то ли выдерживая паузу, то ли давая мне время подумать. Берег океана вдруг сменился заснеженным лесом, и в стекло начали биться крупные хлопья снега. Видимо эта картинка нравилась ему самому.

— А что ее ждет в случае согласия?

И тогда он расхохотался раскатисто, так громко, что у меня заболело в ушах, и в то же время жутко. В эту секунду я подумала, что он и есть сама смерть. Шторму не нужно было далеко за ней ходить — она живет в его отце.

— Например, она останется в живых и будет иметь покровительство самого Морта.

Он, видно, хотел сказать самого Дьявола. Что ж это одна из самых лучших сделок за всю мою жизнь. Оказаться настолько близкой к их семье и иметь возможность отомстить. Значит часть моих мыслей и воспоминаний все же скрыта от всех. Они не знают, кто я и, кто моя мать. Они не знают моих намерений. Иначе я бы не получила этого предложения никогда, а валялась бы сейчас на каменном полу подземных ям нейтралитета, где мне разрывали бы внутренности самыми омерзительными и грязными способами.

— Я согласна.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. ШАЙ.СЭМ

Находиться в этом здании было страшно и в то же время…мне было интересно. Да, не каждый попадал в каменные стены Нейтралитета, чтобы не пережить здесь самые последние и жуткие часы в своей жизни. Мне повезло…а может быть и не повезло. Может быть, именно моя агония растянется на долгие месяцы. Пока нужна, буду жива, а потом меня просто умертвят. Я не доверяла Морту. Как бы он ни хвалился своими новыми законами, он же может их и поменять, едва они станут ему не угодны. В его руках больше, чем власть. В его руках все мы вместе взятые. Кроме того, мой мозг прекрасно помнил все до единой пытки, которым меня подверг Шторм. Каратель Нейтралитета. Потом, спустя время, я пойму, что это действительно не было пытками. Он игрался. Забавлялся. А возможно, и сделал ставки, насколько быстро я сломаюсь. На каком из образов меня вывернет так, что я открою все свои карты. Какую грань боли я не смогу выдержать ни физически, ни морально. В казематах Нейтралитета есть только одно развлечение — чья-то боль и смерть. Только антураж всегда разный, чтоб даже это не наскучило. И я тогда не имела ни малейшего представления насколько это правда и что происходит за стенами, где по идее живут те, кто полностью отреклись от мирской жизни. На самом деле здесь царило намного больше грязи и разврата, чем в самом отвратительном и зачуханном борделе Асфентуса.

После моего согласия меня переселили в другую комнату. Она находилась на верхних этажах и уже походила на жилое помещение, но с минимумом мебели, а вместо окна голографическая картинка. Я могла выбрать один из предложенных видов…Именно здесь я поняла, что те картинки, которые показывал мне Морт не были запрограммированным изображением. Своей мощной энергией он проецировал для меня самый разный фон, создавая нужную для него атмосферу. Давил на меня даже этим.

В шкафу, встроенном в стену и открывавшемся, едва я подносила к нему ладонь, висело четыре одинаковых костюма. Такая же черная форма как у всех нейтралов, но с серыми вставками по бокам прилегающего жакета и эластичных штанов. Мягкие ботинки сверкают как зеркало, и я вижу в них свое отражение.

Над чистым столом без крупинки пыли экран. Точнее табло. На нем идет обратный отчет и написано «до начала тренировки осталось». Меня уже посвятили, что тренировки проходят три раза в день. После каждой тренировки обязательный душ и перерыв на еду. Отбой в одно и то же время, если руководитель группы не решит иначе. Остальное я узнаю, когда познакомлюсь с другими членами отряда. Все это напоминало пансионат, где держали агар, и совершенно не испугало, скорее, вернуло внутрь системы, к которой я привыкла.

Молниеносно переоделась, собрала волосы в высокий хвост, закрутила в тугой узел. Несколько раз сменила цвет, когда появился рыжий, непроизвольно зашипела, и тут же волосы засияли белизной. Мой родной оттенок будил во мне лютый приступ ненависти. Как жаль, что я не могу вернуться в прошлое и выпустить кишки своему отцу еще до того, как он причинил боль моей маме.

«— Ты мое сокровище, Шай, моя маленькая королева, моя жизнь и мое счастье. Я бы никогда от тебя не отказалась. Ты самое лучшее, что у меня есть»

Голос матери звучит в голове, и я даже ощущаю прикосновение ее губ к своим щекам, чувствую ее запах. Она любила меня. Я знаю. Конечно, дети склонны идеализировать своих родителей, особенно тех, кто рано ушел из жизни, но я действительно знала, что Миена любила меня вопреки всему. И я любила ее и чтила ее память. Я верну твое доброе имя, мама. Обязательно верну. Ты будешь мною гордиться. Если мне нужно будет для этого пасть в саму Преисподнюю, я упаду. Когда на циферблате засветились нули, женский голос сообщил, что время вышло, двери в мою комнату автоматически открылись. За ними стоял нейтрал в черной форме с двойными погонами на плаще. Я пока что не разбиралась в чинах и званиях. Но я собиралась выучить о них все. Врага нужно знать не только в лицо, его нужно чувствовать, как себя самого. Я вышла из комнаты и последовала за нейтралом. Проклятое место скучно, идти даже по коридору. Хоть бы картинки какие-то повесили или щитки с рекламой. Идешь как по операционной: вверху ослепительные лампы, по бокам зеркальные стены, и ни одного запаха. От слова совсем.

Когда мы приблизились к закрытому отсеку и нас отсканировали два охранника странными палками с неоновыми лучами, я все же занервничала. А вдруг Морт передумал? И меня сейчас казнят где-то по-тихому и прикопают в дремучем лесочке за стенами замка? Потому что мы покидали основное здание и двигались ко второму. Темно-серому корпусу с плоской крышей. Похоже на крематорий. Эльфы в таких зданиях пачками сжигали тела смертных. Я содрогнулась от ужаса и нейтрал, который все это время меня сопровождал, посмотрел мне в лицо. Быстрый взгляд, с легким недоумением в серых глазах.

— Это закрытый полигон, — пояснил он, — здесь тренируются внештатные сотрудники нейтралитета и карательные отряды.

Паника тут же стихла, но накатила другая. Он, что, прочел мои мысли? Или от меня завоняло страхом? Скорее, второе, и это очень паршиво. Я, кажется, разучилась держать себя в руках. И снова длинный коридор. Чертовое место состоит из сплошных лабиринтов, но у меня фотографическая память я запоминала все, включая каждый микрогвоздик в обшивке и точки в мраморе на полу. Я бы нарисовала хаотичный узор каждого квадрата. Это была моя особенность — запоминать все.

Коридор закончился, и снова пропускной пункт, где меня опять сканируют и записывают датчиком овал моего лица, рисунок губ и сетчатки глаз, каждую родинку. Монитор выдает мое голографическое изображение и выписывает особые приметы. Я усмехаюсь про себя — наивные. Они думают, что я не смогу обратится в любого из них в считанные секунды. Им ни один датчик не поможет. Я сменю и рисунок сетчатки, и отпечатки пальцев на чьи угодно.

Дальше мы пошли по открытой местности. Ни одного дерева, все выложено темно-серой плиткой, дорога размечена пунктиром. Мы идем к еще одному зданию, уже внутри полигона. Строение, оказывается, в точности повторяет кольцо. Кольцо в кольце. Как потом мне объяснят — это уровни. Я попала на средний с доступом для Вершителей и Карателей. Низшему рангу сюда входа не было.

Сквозь стеклянные стены я видела, как тренируются нейтралы. Пушечное мясо-молодняк учат продержаться как можно дольше и не сдохнуть? Даже так? У них здесь ничем не лучше, чем в пансионате для шлюх?

Мы вошли в просторную залу, освещенную ярким дневным светом со всех сторон.

Едва переступили порог, как я замерла…потому что увидела его. Шторма. Того, кто всего лишь сутки назад заставил меня ползать на коленях и чуть ли не блевать своими ошпаренными мозгами. Мой сопровождающий вел меня прямо к нему, и я внутренне сгребала всю свою силу воли, чтобы не побледнеть от ярости и от страха. Потому что мозг выдавал мне цепочку взаимодействий, он заставлял меня вспомнить, что этот ублюдок с мертвыми глазами заставил меня испытать. Но он так же воспроизводил и то, как я корчилась от наслаждения в его руках. Одна картинка сменяла другую. Просвечивала через нее, отражалась в стеклянных стенах. Медленно повернулся, и я задохнулась, потому что в черных глазах засверкала вся ярость вселенной. Черные густые брови слегка и лишь на мгновение сошлись на переносице. Мой сопровождающий подошел к Шторму и склонил голову. Он, видимо, ожидал разрешения заговорить, но мой палач и не думал его давать, он смотрел на меня так, словно я была отвратительным слизняком, посмевшим упасть ему в тарелку супа. Ни меньше, ни больше. Наверное, я должна была сдохнуть, и мое появление его явно не то, что разочаровало, а взбесило. Но эту эмоцию выдавали только глаза. Выражение лица оставалось бесстрастным.

— Говори.

Не спуская с меня глаз, пригвоздив к полу и заставляя чувствовать это давление всем существом. Словно уменьшая меня в размерах. И я по-настоящему чувствую себя маленькой, смотрящей на него снизу-вверх. Кажется, он поднимет ногу в сапоге с железной подошвой и размажет меня по асфальту.

— Глава приказал агенту Молния начать тренировки с отрядом. Задание «хх2хх1хх05».

— Кто приказал?

— Глава.

Не сводит с меня взгляда теперь этот взгляд медленно, как острие кинжала, проникает мне в мозги. Но в отличии от его отца этот взгляд жжет мне внутренности, кажется, я чувствую, как воняет паленой плотью и возбухают волдыри на коже изнутри.

«Как интересно! Молодец! Талантливая сучка, умеющая договариваться с самим Главой Нейтралитета это вам не игрушки. И что ты ему предложила?

Если бы он мог меня сейчас убить на месте, он бы убил. Мне кажется, едва ему сказали о Морте, он начал источать затхлый запах мрака, от него буквально завоняло жаждой смерти. Моей смерти.

— Я ничего не предлагала. Предложили мне.

Выражение глаз не меняется. И я не пойму в чем именно меня подозревают. Чего я вас не знаю, проклятая вы семейка? Какие скелеты вы храните в шкафу? Кого ты сейчас ненавидишь? Его или меня? И за что?

— Реально считаешь, что сможешь?

Кинжал проворачивается в голове, и у меня от нарастающей болезненной пульсации выступают капельки пота над верхней губой. И я понимаю, что он это не контролирует. Его настолько что-то разъярило, что он просто раздирает мне мозги не в силах совладать с этой яростью. И мне кажется…кажется, я должна выстоять, иначе меня точно ожидает смерть.

— Что смогу?

— Не сломаться. Это тебе не ноги перед клиентами раздвигать? Или тебя наняли именно для этого? И перед кем их надо будет раздвинуть за столь роскошный подарок, как жизнь?

И снова мне в мозг впивается лезвие, режет его, кромсает. Кажется, он еле сдерживается, чтобы не взорвать меня изнутри и не заляпать моими мозгами пол.

— Ты мне скажешь, для чего. Я пока не знаю. У меня не оставалось выбора. Мне предложили или сдохнуть, или работать на вас.

— Чего не выбрала первое?

— Я еще немного поживу с позволения самого Морта. Или вы не единогласны в его решениях? Я ведь так или иначе сдохну. Сейчас или потом. Я выбрала потом.

— Зря. Скорей всего, ты сдохнешь намного быстрее».

Вскинул голову и посмотрел на нейтрала, который меня привел.

— Отвести в сектор «321». Ожидать моих распоряжений. Форму изъять.

— Это был приказ самого Морта…

— На этом задании приказы отдаю я! Я не одобряю кандидатуру агента. Убрать вон!

Меня схватили под руку и потащили из залы, а я смотрела на Шторма и не могла понять за что он сейчас меня так люто возненавидел. И какого черта происходит между ним и Мортом? Он ненавидит своего отца?

* * *

— Блондин хорош.

Зорич затянулся, глядя на своеобразную арену, на которой неподвижно стояли два бойца.

Скосил глаза в его сторону, на зажжённую в длинных пальцах сигару.

— Что это у тебя на мизинце?

Кто общался с сербом так долго, как я, тот знал, что он никогда не носил колец или перстней. При этом у мужчины была целая коллекция дорогостоящих наручных часов, по которым он просто сходил с ума, скупая самые лучшие экземпляры в разных уголках света, стоило только появиться первым сообщениям об их выпуске. Иногда Серафим надевал на запястья браслеты. Массивные или же, наоборот, тонкие, плоские…обязательно из драгоценных металлов. Но, что касается браслетов, это была не дань любви к украшениям. Здесь причина была до боли логична и подходила сфере деятельности серба. Очень часто ублюдок прятал в них порошки, таблетки, яды и прочие необходимые для того или иного задания вещи. Все остальные украшения Зорич упорно игнорировал, считая, что они больше подходят всё же женщинам.

А тут он посмотрел на меня долгим взглядом и произнёс, снова поворачиваясь к экрану.

— Ты заставляешь меня переживать за свои аналитические способности, мальчик мой.

Мы сидели одни в кабинке, в которую на большом мониторе транслировалось сражение.

— Полюбил цацки, Сер? Хочешь соблазнить всех женщин в округе?

Он как-то усмехнулся, и мне даже показалось на мгновение, что его взгляд вспыхнул как-то странно, когда он коснулся указательным пальцем тонкого кольца на мизинце из какого-то тёмного материала. Возможно, даже из проволоки.

— Покорять женские сердца — это прерогатива семейства Мокан. Куда уж мне, не так ли?

— Не пугай меня, Зорич. Не говори, что переключился на мальчиков.

Ещё одна усмешка, по-прежнему глядя строго на монитор, а я понимаю, что ни разу и никогда не видел его с женщиной. Нет, в контексте деловых встреч, при выполнении заданий — сотни раз. Но никогда ни с кем в качестве его любовницы. Откровенно говоря, меня это никогда и не заботило, в конце концов для нас единственное, что имело значение, это отношение серба к нашей семье, его безграничная преданность и готовность всегда защищать наши интересы.

— А ты решил переквалифицироваться из нейтралов в сексологи? Или это уничтожение твоего любимого борделя так влияет? Либидо играет?

— Не думал, что ты так сентиментален.

Я также обратил всё своё внимание на арену, на которой блондин поднял правую руку перед собой и сейчас что-то быстро шептал, сосредоточенно глядя в лицо своего противника. На его лбу от напряжения вздулись вены, верхняя губа нервно дёргалась кверху, обнажая клыки.

А на второй части разделенного надвое монитора мы видели, как скручиваются внутренности невысокого брюнета, в прошлом ликана. Он рычит, сцепив зубы, и пытаясь отбросить потоки смертельной энергии соперника, которыми тот проникает в его плоть, но безнадёжно уступает в силе.

— Что такое, Зорич, — Лизард вошёл в нашу кабину и встал позади Серафима, так как больше кресел здесь не было, — огорчен? Нет настроения?

Тот лишь недовольно зыркнул на нейтрала и приник к экрану, прищурившись и внимательно наблюдая за боем. Понятно. Эти двое периодически ставили на результаты спаррингов во время тренировок. Причем, готов биться об заклад, призом выступали далеко не деньги. Что? Я понятия не имел, потому что никогда не интересовался этим.

Лизард плотоядно ухмыльнулся, когда светловолосый зашевелил пальцами, и его оппонент рухнул на землю, вцепившись в лицо когтями. А мы на мониторе смотрели изображения, которые проецировал будущий победитель прямо в мозг противника. Видели, как омерзительные ползучие твари вгрызаются в его лицо, пожирая плоть, и тот корчится на полу, испытывая самую настоящую и в то же время абсолютно фантомную боль. Игры с сознанием. Основное оружие нейтрала. Самое главное оружие спецподразделения разведки, которым я руковожу. И одна из любимейших моих разновидностей пытки.

Закрыл глаза под громкие вопли проигравшего, вспоминая, как ещё вчера точно так же извивалась она. Моя агара. Так же кричала, сопротивляясь и всё же находя силы, чтобы поднимать свое залитое слезами бледное лицо и смотреть в мои глаза. Не знаю почему. Не отвернуться, не спрятаться от моего взгляда, как полагают многие, наивно считая, что, прервав зрительный контакт, освободятся от давления на свой мозг. Нет…у меня на короткий миг появилась абсурдная, просто невероятная мысль, что она, наоборот, боится сломаться, если не будет смотреть на меня. Именно ненависть и злость на меня позволяли ей держаться с достоинством. Мне было с чем сравнивать. И да, она ползала в моих ногах, клянясь, что не знает того, кто поставил заслоны на её мозг…а до этого она кричала, выгибаясь на цепях так, что, казалось, переломится пополам позвоночник, кричала о том, что никому не слила информацию с флэшки. К тому моменту я уже забрал её по наводке самой агары и отдал на проверку в техотдел. Но тем не менее она выглядела достойнее всех, кого я опрашивал до неё когда-либо. В её глазах сверкала то агония, то ненависть, то обещание прикончить любыми способами, что не могло не вызывать невольного восхищения девчонкой.

Зычный голос Лизарда остановил мучения несчастного, к которому подбежали двое серых и помогли встать, чтобы отправиться в келью. Ему понадобится для регенерации несколько часов. И непрошеной мыслью, а сколько будет восстанавливаться агара? И почему меня до сих пор потряхивает от воспоминания её хрупкого, почти сломанного тела в своих руках, когда она впервые отключилась от дикой боли, а я успел удержать её и не дать упасть? Удержать, чтобы понять, как же дико меня заводит вот так крошить её. Острое наслаждение, приправленное ядовитым осознанием, что теперь в моей полной власти хамелеон. И будь я проклят…в моей полной власти — она!

— Выстроиться в шеренгу.

Снова Лизард. И теперь настало моё время. Оно обозначилось сиреной, прозвучавшей под сводами тренировочного центра, кардинально отличавшегося от самого замка Нейтралитета.

Я вышел из кабинки, оставив в ней Зорича, задумчиво прокручивавшего проволоку на мизинце и следящего за тренировками по экрану. Он не был нейтралом, а значит, не мог общаться с нами ментально и видеть то, что видели мы, коллективно или же индивидуально. Но Зорич давно служил Нейтралитету и был вовлечён во многие закрытые даже для сотрудников других подразделений процессы разведчиков.

Именно поэтому его еле слышное «твою ж мааааать!» показалось громогласным на фоне воцарившейся тишины, нарушенной лишь ритмичным звуком шагов двух пар ног. Именно поэтому я обернулся. Поэтому и потому что услышал в собственной голове словно издалека рёв. Скорее даже, вой зверя, готовящегося к нападению. Предчувствие. Будто невидимая рука намотала на кулак нервные окончания, чтобы натянуть их до предела, а потом резко отпустить. Так, чтобы в ушах взорвались оглушительной канонадой напряжение и ярость. Ярость, когда увидел агару, идущую рядом с одним из солдат. Облачённую в тренировочный костюм разведчика. Морт…очередной удар под дых от него. Решил обойти меня стороной и предложил сотрудничество той, кого нашёл я, мать его! Как минимум, он должен был поставить меня в известность о своём желании завербовать девчонку. Впрочем, я рассчитывал на иное?

Разве чьё-то мнение когда-либо волновало Мокану, чтобы иметь значение теперь для Морта? Эгоистичный подонок, решивший, что я прощу ему этот удар и подставлюсь под другой. Пару вопросов ей задал, едва сдерживая порыв открутить ей голову. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы узнать, каким образом эта дрянь выторговала себе жизнь. Профессиональная шалава и циничный кобель, неспособный удержать член в штанах…лишь на мгновение представил процесс их переговоров, и внутри будто капсулы яда разорвались с громким хлопком. И каждая ошпаривает смертельной кислотой органы, вызывая желание прикончить обоих. Лишь на мгновение, отравленное её образом в обтягивающем костюме, подчёркивающем её идеальную фигуру. В грёбаном зале словно кто-то врубил на полную датчик распределителя тестостерона. Ею завоняло практически в каждом углу, казалось, её выдыхал каждый мужчина, стоявший там. Похотью. Грязной, низкой, мощнейшей похотью от взгляда на единственную женщину, переступившую порог этого центра.

* * *

Его кабинет оказался пуст. Его старый кабинет. И я переместился в новую «резиденцию» Главы Нейтралитета. Её, насколько я знал, обустроила Марианна. Именно она придумала эти менявшиеся стены, искажавшие само пространство кабинета.

И да, Морт оказался там. Сидел за длинным столом и просматривал какие-то фотографии, которые быстро прикрыл папкой, как только я вошёл в дверь без стука и разрешения.

— Какого дьявола?

Не смог сдержаться. Пронёсся прямо к нему и навис над его креслом, пытаясь избавиться от той картины, что преследовала в голове всю дорогу сюда. От изображения его потного тела, ритмично двигавшегося над моей агарой. Сукааа…

— Я бы сказал Люцифера…но полагаю, претензии у тебя ко мне? Раз ты даже не удосужился посту…

— Мне плевать, что ты там полагаешь. Какого хрена ты сделал это?

Его взгляд предупреждающе сверкнул…а может, сверкнули яркие зигзаги молний на тёмной стене прямо позади него. Молния…Конечно, сукин сын знал, почему я здесь. Более того, я был уверен, он ждал меня, если не предвкушал этот разговор.

— Ты слишком большого мнения о себе, если считаешь, что тебе позволено ТАК разговаривать со своим Главой!

Морт откатился на кресле назад и сложил руки на груди.

— Не переживай, ты никогда не позволял мне быть большого мнения о себе.

Морт фыркнул и потянулся к бутылке с виски, стоявшей на столе перед ним.

— Не предлагаю выпить. Так как у тебя, — демонстративный взгляд на часы, — сейчас должна быть тренировка. Как тебе новый член отряда?

— Может, ТЫ расскажешь мне, как она тебе?

И стиснуть челюсти, когда снова в мозгу вспыхнула эта чёртова картина. Как мой отец…как он её на этом столе…

И, видимо, в этот момент ему удалось заглянуть в мою голову…всего на секунду, потому что я успел вытолкнуть тёмно-бордовую энергию Морта…но в этот самый момент он вдруг остановился и посмотрел прямо на меня, слегка склонив голову.

— Она хамелеон. Но это ты и так знаешь. А больше мне ничего о ней неинтересно. Ты должен был догадаться, что я не упущу такой шанс.

Какой? Оттрахать очередную красотку? А после этого что? К моей матери пойдешь? После шлюхи? И такая привычная с ним тошнота мощной волной ударила прямо в горло. Медленно выдохнуть и осушить одним глотком каким-то чудом оказавшийся в моей ладони бокал. Внимательный, скорее даже, настороженный взгляд Морта, тут же снова наполнивший его наполовину.

— Брось, Шторм. Нам давно нужна была такая особь.

— Какая такая?

— Которая может перевоплощаться из маленькой рыжей девчонки в сексапильную брюнетку или хрупкую интеллигентную блондиночку. Включи мозги и выбрось все мысли ниже пояса. А ещё лучше, — он подмигнул мне, — трахни уже свою девку, чтобы избавиться от этой навязчивой идеи. Оттрахай долго и всеми известными способами, чтобы потом смотреть на Молнию и видеть в ней партнёра, а не сиськи на ножках.

— Тебе это помогло? Кого ты теперь в ней видишь, а, Глава? Сначала здесь имеешь проституток, а потом смеешь приводить сюда мою мать? Так вот, я выгнал эту шлюху…

Он резко вскочил, и синий взгляд вспыхнул белой яростью. Снежной. Замораживающей. Опасной.

— А теперь послушай меня, щенок, — не сказал, выплюнул это обращение, и стены вокруг нас вдруг вздрогнули, покрываясь голубоватой коркой льда, которая тут же начала трескаться, и каждая трещина была тёмно-бордового оттенка крови, — ты сейчас же пойдёшь за ней и сообщишь о том, что она остаётся в твоём отряде, под твоим руководством и на той должности, что Я ей сказал.

— А если нет, — и словно ветер со всей силы ударил в стены, закручивая окровавленные осколки льда в смертоносные воронки, — прикажешь наказать меня, Морт?

— Ты пойдёшь под трибунал за измену Нейтралитету. Ты сядешь в тюрьму и будешь лишён абсолютно всех регалий.

— Плевал я на твои регалии!

— Не на мои, Сэм. На твои. Регалии. Права. Ты перестанешь нести службу Нейтралитету, а значит, тебя уничтожат…но ты привык, что тебе достаются все привилегии сына Главы, несмотря на то, что упорно отрицаешь наше родство. И да, в этот раз тебе тоже повезет, потому что ты мой сын. Я не позволю ни одной твари убить тебя, но ты навсегда будешь заперт в горах, и я точно так же не позволю никому из нашей семьи…

— Из-за агары? — я рассмеялся, — Ты думаешь напугать меня заточением и отлучением от Нейтралитета?

— От дела всей твоей жизни, Сэм. Разве нет? Что у тебя есть ещё, кроме этой службы?

Сука…ударил больно. Очень больно. Потому что прав. Потому что изучил очень хорошо. Нет у меня больше ничего. Абсолютно ничего. Ни друзей, которых он и убил, ни родных, которые все как один на его сторону встали…только Нейтралитет, которым он и руководит.

— А сейчас послушай меня, Сэм, — он вдруг оказался передо мной, теперь смотрел мне прямо в глаза своими, синими, — это не из-за агары…кто такая эта Ами? Ты покопался в её голове? Прочитай её внимательно. Только будь осторожен. Не причини боли и ты будешь очень удивлён.

— А тебя так волнует её боль?

— Нет, придурок. Я просто знаю, что ты себя не простишь, прочитав её…и да, я рассчитываю на эту девку. Как рассчитываю и на тебя. Хладнокровного и рассудительного. И если ты удосужишься включить мозги, то поймёшь, что нам очень даже не помешает хамелеон в расследовании межрасового заговора.

Он вдруг усмехнулся.

— Возможно, я зря тут распинаюсь? Возможно, мне стоит лишь сказать, что вот сейчас ты, мальчик, — он поднял вверх ладонь с бокалом, — сейчас ты очень похож на прежнего Николаса Мокану. Дааа, в твоих глазах, как у собаки Павлова, реакцией на это проклятое имя самая настоящая ярость. Так вот…вспомни, что ты нейтрал, в первую очередь. И думай, как нейтрал. А не как зарвавшийся юнец.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. ШАЙ. СЭМ

— Здесь вообще кормят? Мне говорили, что после каждой тренировки можно поесть.

На меня никто не смотрит. Двое нейтралов молча корежат друг другу защиту в подсознании и обливаются крупными каплями пота. Два других дерутся на хрустальных мечах. Глава подразделения. Он же Каратель. Он же Шторм. Наблюдает за всеми, кроме меня. И я не знаю, меня это радует или огорчает. Я вообще не знаю, что именно чувствую, когда он находится рядом. Меня разрывает от совершенно полярных эмоций. Начиная с дикого раздражения его холодным высокомерием и заканчивая дрожью по всему телу, когда эти черные глаза ощупывают все мое тело горящим взглядом, не скрывая блеска похоти, от которого у меня напрягаются и твердеют соски, а между ног начинает сладко ныть от воспоминаний, на что способны его руки и пальцы.

Мне выдали какое-то подобие меча и подвешенную на трос мишень, которую я должна колошматить со всех сторон и колоть. Я превратила ее в неизвестно что и теперь это нечто с вывернутым наружу наполнителем шаталось из стороны в сторону и бесило меня до невозможности. В животе мерзко урчало еще со вчерашнего дня. Так как после отсека «321» меня забыли покормить, а выпустили оттуда за полночь и отвели в мою комнату. Где не то что крошки не было, даже паучок не пробегал. За стерильность в Нейтралитете точно отвечал сам Каратель. Я в этом больше чем уверена. Так и вижу, как он ходит с лупой и ищет мнимую грязь по комнатам, а потом отдает приказ казнить нечистоплотных. От мыслей меня отвлекло урчание в животе, от которого даже стало больно.

Я подошла к Шторму сбоку и демонстративно откашлялась.

— Эммм…простите, что отвлекаю от созерцания великого боя, но я все, и я голодная.

На меня даже не обернулись.

— Я не ела со вчерашнего вечера.

Нейтрал посмотрел на часы и продолжил меня игнорировать.

— Эй. Я понимаю, что вам насрать на все и вся, но я хочу есть. И мне было обеща…

В этот момент он обернулся, и я замолчала на полуслове.

— Тренировка еще не окончена.

— И с чем мне тренироваться?

Бросил взгляд на изодранную мишень и снова повернулся ко мне.

— А ты считаешь, что ты тренировалась?

— Конечно!

— Это была разминка. Тренировка начнется сейчас.

Снял с себя плащ и швырнул на землю. Вытащил меч, покрутил перед моим лицом.

— Чему еще учили агар, помимо того, как умело сосать и скакать на членах?

Он намеренно меня задевал. Намеренно подчеркивал, что я ничтожество и мое тело предназначено для того, чтобы его использовали только для одной цели. Раньше мне было на это плевать, а сейчас…сейчас каждое его слово жгло мне щеки, как звонкая пощечина. Потому что я … я думала о том, что, наверняка, в его жизни есть другие женщины. Не такие как я. Честные, чистые, высокородные. Бросила взгляд на его руки — без перчаток. Пальцы длинные, с выпирающими костяшками и широкими запястьями, по которым змеятся узловатые жгуты вздувшихся вен. Нет, совсем не руки музыканта. Руки воина. Руки, привыкшие держать меч и убивать. Не брезговавшие вражеской кровью и отвратительно брезговавшие женской плотью. А может быть, не всех женщин мистер Чистоплюй касается в перчатках? Может быть, есть и другие…которые могут ощутить узор отпечатков его пальцев, когда он ласкает их тела. От мысли об этом по коже пробежал ворох острых мурашек, и возникло едкое желание искромсать те тела, которых он касается своими умопомрачительно-сексуальными пальцами, ржавыми ножницами.

— Ну так чему вас учили?

Я сделала это неожиданно, взвилась вверх и толкнув его обеими ногами в грудь, так, что от неожиданности он отшатнулся назад, перевернулась в воздухе и мягко приземлилась на ноги, принимая боевую позицию.

— Убивать нас тоже учили.

— Это мы сейчас и проверим.

Конечно, он был сильнее. Не просто сильнее, а сильнее в несколько сотен раз. Меня не учили драться с нейтралами, моя война должна была быть совершенно иной, а боевое искусство, которому обучали агар, скорее, было для того, чтобы выжить и вовремя унести ноги. Но я пошла дальше. Я всегда любила быть лучшей во всем. Меня Ибрагим учил быть не только смертоносной игрушкой, а еще и воином, умеющим не только постоять за себя, но и убить.

Конечно, мне удалось несколько раз ударить высокомерного ублюдка, который ставил себя не просто выше меня, а так, словно я паршивое насекомое, которое он брезгует раздавить. И мне за это хотелось расцарапать его идеальное лицо, хотелось выпалить так ли все было мерзко, когда он засовывал в меня свои пальцы… и тут же вспоминала, что подонок делал это в перчатках. Он не хотел мною пачкаться.

Шторм швырял меня, как мячик. Нет, не бил. Ни разу не ударил. А просто отражал каждое нападение и отшвыривал, как котенка, в сторону. Так что я вся покрылась ссадинами и синяками. А из-за голода они не регенерировали и противно саднили. Я устала и ужасно злилась, а он лишь усмехался уголком чувственных губ и играл мною в футбол. Рядом хохотали и остальные. Я подозреваю, все бросили свои тренировки и любовались тем, как я летаю по полигону. Концентрат злости зашкалил до такой степени, что я перестала контролировать свою сущность и дала ей взорваться в потоке энергетического воздействия на всех окружавших меня самцов. Жрите, твари, вам смешно? Пусть у вас теперь будет непроходимый каменный, болезненный стояк. И мозолей вам на ладонях, и чтоб они тоже не регенерировали никогда!

Гогот стих, а нейтрал вдруг сделал выпад рукой и схватил меня за горло. В голове взорвался его грозный рык.

«— Прекрати это! Немедленно! Здесь тренировочное поле, а не альков в твоем борделе!

— Ну если швырять женщину это честный бой, и ты показываешь мне, какой ты сильный и крутой, то почему бы мне не поиграть с тобой честно! Так, как умею я!»

Опустила взгляд на его оттопыренную ширинку и победоносно ухмыльнулась.

«— Не мешает? Ничего привыкнешь!»

И тут же скорчилась от невыносимой адской боли в голове, меня буквально ею разорвало, и я с трудом удержалась на ногах, чувствуя, как все плывет перед глазами, и к горлу подступает приступ тошноты.

«— Вот это не честный бой, детка. А теперь прекрати свои бл**кие штучки, и я отпущу твой маленький, никчемный мозг.

— Я хочу есть. Сейчас!»

Тут же рухнула на колени, хватаясь за виски руками, боль отступила, а вместе с ней и напряжение. Послышался голос Шторма.

— Что стоим? Марш в холодный душ и в столовую. Тренировка окончена.

Прошел мимо меня, отчеканивая каждый шаг своими начищенными сапогами в которых отразилась моя скорченная фигура. Ненавижу ублюдка! Никогда и никого я еще не ненавидела с такой силой, как его. Словно от одного его имени во мне вспенивался адский коктейль, разъедающий вены. Встала на ноги, стараясь прийти в себя, справиться с отголосками боли в висках и прибавила ходу, чтобы догнать свою команду, которая и не была моей, потому что я для них ничтожная, жалкая шлюха, что собрались подложить под одного из верховных демонов, чтобы добыть некий слайд с шифром.

Я ошибочно предполагала, что меня возьмут именно на задание, что я буду с отрядом карателей отыскивать опасных преступников…Идиотка. Маленькая агара решила, что ей могут предложить что-то достойное. Размечталась. Ей предложили ровно то, что всегда предлагали хамелеонам — трахаться и снова трахаться. За деньги, за жизнь, за иные блага. Рожденная проституткой, никогда не станет княжной или королевой, даже если в ее жилах течет кровь принцессы Мендемая. Что ж, и на том спасибо, а могли и прикончить. Ничего. Я справлюсь. Я выполню ваши задания. Я стану для вас нужной, а потом попрошу плату или возьму ее сама. Ибрагим все еще может помочь мне взойти на престол. Я всего лишь должна добраться до отобранной у меня флешки и взять информацию. У нас, у бессмертных много времени.

Я проследовала в столовую Нейтралитета пятого уровня. На входе нас, как всегда, обыскали и отсканировали. Интересно, что едят эти оборотни в черных плащах? Пьют кровь, имитацию человеческой еды с плазменным наполнителем? Фрукты с кровяным соком? Чем они набивают свои желудки?

Мне выдали поднос, и я проследовала к раздаче еды. Я нисколько не ошиблась. Меня ждал именно тот ассортимент, который я видела в Мендемае. Высшие существа, которые все равно во всем берут пример со смертных. Где-то в подкорке мозга сохраняется человеческая память даже у рожденных.

Мне выдали сочный кусок мяса, салат, пахнущий настоящим салатом, и стакан какой-то жидкости. Наверное, синтетической крови. Вряд ли здесь выдают настоящую. Не напасутся на такое количество бессмертных. Но я бы не удивилась если бы в подвалах Нейтралитета имелись целые ямы с несчастными смертными, которых используют как вечных доноров. Осмотрелась по сторонам и заметила Карателя за стеклянным столом, выехавшим из прозрачной стены. Он сидел в гордом одиночестве и…и мне отчего-то невыносимо захотелось испортить это одиночество своим присутствием.

Пока шла через помещение, все разговоры стихли, и я усмехнулась, почувствовав, как в воздухе взорвалась феерия самых разнообразных оттенков мужской похоти. Я знала, что они смотрят мне вслед. Все, кто сидят в этой зале. Никто не жует, не пьет, не болтает. У них сработал инстинкт, с которым не помогают справиться даже изнуряющие тренировки и подавление либидо. Увидела, как приподнял голову Шторм и с яростью посмотрел вокруг, а потом на меня.

Да, они хотят меня трахнуть. Они уже меня трахают в самых разных позах в своих умных, мужских, нейтральских мозгах, которые атрофировались, едва я вошла в это помещение. Не нравится, Каратель? Придется потерпеть и понаблюдать, как твои лучшие солдаты превращаются в псов с высунутыми языками и вздыбленными членами. И ни черта ты с этим не сделаешь. Впрочем, как и я. Даже если бы могла сделать. Не стала бы. Конечно же тебе назло. Ты со всей своей властью не можешь свернуть мне голову, потому что твой отец решил иначе. Я не сказала этого вслух…но когда-нибудь я обязательно это сделаю.

Он сидел возле голографического изображения леса с высоты птичьего полета. Недолго думая, я направилась к нему. Едва подошла, из ножки стола выехал такой же прозрачный стул. Нейтрал движением руки заставил его задвинуться обратно. И, не поднимая на меня взгляда, словно я недостойна отвлечь его внимание от созерцания пустоты перед собой, сказал:

— Это не школа, детка и не твой пансион, где вы с девочками садились обсудить мужские достоинства. Здесь не сидят вместе. Давай. Найди себе другое место и не порть мне аппетит.

И мне до трясучки захотелось его испортить.

— Мне нравится вид из твоего окна.

Вид тут же сменился грозовым небом и бушующим океаном.

— Обожаю шторм и океан.

Подошла ближе и стул снова выехал сбоку. Демонстративно уселась напротив Карателя и поставила поднос. С нескрываемым любопытством посмотрела в его тарелку — кровяной стейк, листья салата и что-то неизвестное мне, наверняка из мира смертных. Круглое, светлое и на вид рыхлое. В стакане явно не синтетика. Я уловила аромат крови, и ноздри затрепетали.

— А настоящую кровь выдают всем или только близким родственникам Главы?

— В твоем пансионате не учили манерам?

— Нет. Зачем они нам? Нас учили сосать и скакать на членах.

Он в этот момент поднес ко рту стейк и тут же положил его обратно.

— Давай договоримся: либо ты заткнешься и ешь молча, либо вылетишь отсюда пулей и снова останешься без обеда.

Я пожала плечами.

— Какие мы брезгливые. Член это всего лишь…

Удар по столу, и я замолкаю, с трудом сдерживаясь чтобы не засмеяться, потому что бледное лицо Карателя стало еще бледнее от злости в этот момент. Княжеский отпрыск явно предпочитал есть в одиночестве. Я попробовала свой кусок мяса. С удовольствием его умяла, затем подмела салат. Нейтрал ел не спеша, он медленно разжевывал каждый кусок, запивал из бокала, иногда смотрел в окно. Когда он в очередной раз устремил взгляд на ураган, который развел за стеклом, я подцепила его стейк и откусила от него кусок. В ту же секунду он обернулся и застыл на месте, глядя на меня расширившимися глазами.

— Пфостии, — тщательно пережевывая его стейк, — я просто…хошела…попро…омномном…бовать.

Я положила стейк обратно к нему на тарелку, и теперь мне показалось, что меня сейчас убьют.

— Ты чего? Я же всего лишь кусочек. Тебе жалко?

Прищурился и стиснул челюсти, смотрит на меня, как на…да я даже не знаю, как на кого. Наверное, как на того, кто съел твой стейк.

Пренебрежительно подвинул ко мне тарелку.

- Доедай.

Вот так. Да. Я знала, что Мистер чистоплюй не станет после меня есть свой стейк. Я тут же переложила его к себе в тарелку и набила им полный рот.

Смотрит все так же брезгливо.

— Смотри, не подавись.

— Сфасибооо.

Протянула руку к его стакану и тут же убрала. Потому что за это, наверное, точно убьют.

— Я думала, если ты такой добрый…

Нейтрал быстро осушил свой стакан и поставил на стол. Я протянула вилку и подцепила то самое круглое у него на тарелке и переложила к себе.

— А это что? Это вкусно?

— Картошка. Не знаю, вкусно или нет. Туда добавлен фермент, которого мне не хватает.

Я вспомнила как утром, когда я умывалась, женский голос попросил меня проколоть иголкой палец и приложить его к экрану, а затем выдал, чего не хватает моему организму, вместе с меню на сегодняшний день. Но моя сущность отличалась от его сущности. Я питалась как едой смертных, так и бессмертных. Я могла держаться на любых продуктах и выживать на них долгое время. И я получала удовольствие от еды. Некоторые агары искренне мне завидовали. Обычно бессмертные получают наслаждение только от крови и секса. Каждый новый источник кайфа ценится на вес золота.

Шторм посмотрел на меня исподлобья, когда я откинулась на спинку стула и удовлетворенно выдохнула.

— Наелась?

— О даааа!

— Отлично. Полчаса на отдых, и я жду тебя в своем кабинете. Будем изучать объект.

— А когда мы идем на задание?

— Сегодня.

Сказал и со злорадным триумфом посмотрел на мою вытянувшуюся физиономию.

— А…а мы успеем?

— Не успеем, ты провалишь задание, и тебя казнят. Я казню. С превеликим удовольствием.

Я в этом даже не сомневалась.

— За стейк?

Обернулся и, осмотрев меня с ног до головы изрек, не моргнув глазам.

— За МОЙ стейк.

* * *

Она меня бесила. Она вызывала желание открутить ей голову. Откручивать очень медленно и долго, давая ей возможность прочувствовать всю боль. Наглая дерзкая девчонка, навязанная Мортом в мой отряд. И больше всего раздражало то, что она понимала некую свою неприкосновенность в нашем подразделении. Нет, агара оказалась достаточно сообразительной, чтобы не переступить черту между вседозволенностью и разумностью, понимая, что не стоит нарываться на недовольство нейтралов…но само её присутствие здесь, в тренировочном центре или в замке, куда нас с ней вызвал Морт, казалось абсурдом в чистейшем виде. Кто она? Не нейтрал. Обычная девчонка. Ладно, не совсем обычная, и Морт, дьявол его раздери, был тысячу раз прав — она стала для нас своеобразной находкой в свете готовящейся операции в Тартасе, а затем и в Мендемае. Нам нужна была подобная ей, чтобы соблазнить одного из эльфийских князей, которого непосредственно сам Глава подозревал в участии, если не организации, заговора против него.

«— Эльфы против Нейтралитета?

Ами сделала большие глаза, смотря на Морта, подтолкнувшего ей по столу фотографию эльфа. Мы впервые были в замке, почему он именно сюда вызвал нас, я не знал. Возможно, счёл, что можно больше не устраивать представления для агары. Пока шли в кабинет Главы, Шай инстинктивно держалась рядом со мной, так близко, что наши руки соприкасались, а мне после казалось, что меня периодически разрядами тока прошибает. Прямыми ударами и строго в вены и в кости, поднимаясь выше, по локтю, к плечевому суставу, переходя на позвоночник. Прошибает так, что едва ли не шаг сбивается. И самое сложное — прятать свою реакцию, душить в самом зародыше, чтобы мелкая не увидела, не поняла. Хотя, хрена с два, она не знала. Всё знала. Ещё во время первой нашей тренировки поняла, о чём не стесняясь заявила. Впрочем, мне было плевать. Это была всего лишь физика, не более того. Как у любого самца, у которого в период течки самки вставало, и все инстинкты затихали, кроме единственного, самого важное на этот момент. Что имело значение для меня — то, что агара, как и все остальные, никогда не узнают, как начинает рябить в глазах, когда кто-то случайно или в процессе тренировки хотя бы мельком дотронется до неё. Грёбаный ад! Ведь она всего лишь навсего была самой обычной шлюхой, а не моей женщиной, за которую хотелось рвать всех и каждого.

Меня, бл**ь, безумно раздражало, что я забывал про это. Забывал, что это лишь её грёбаное влияние хамелеона. Каждый из нас слышал выражение «ходячий секс». Я теперь его видел. Мать вашу, я его ощущал на себе. Вот так, рядом с ней шёл, и чувствовал, как меня потряхивает от этой близости. Это не просто ненормально. Это безумие. Самое жестокое и в то же время необъяснимое, неподдающееся никакой логике. Особенность её проклятой расы…и теперь я понимал, почему их приказал уничтожить ещё мой прадед. Хамелеоны лишали возможности мыслить рационально, насильно заставляя думать только о сексе… о её теле, обтянутом костюмом Нейтралитета настолько, что она казалась больше обнажённой, чем одетой. И, наверное, мне не стоило ничего приказать выдавать ей другой тренировочный комплект, от которого бы не сносило бы так голову, но и в то же время мне не нравилось, что она занимала так много моего внимания. И мне не нравились вообще мысли о ней в этом контексте. Своеобразная игра с самим собой: как долго я выдержу до того момента, пока не кину ей в лицо новый костюм или же всё-таки сдамся и уложу девчонку в свою постель. Оттрахаю так, чтобы каждый ублюдок, который непроизвольно останавливался, как вкопанный, рядом с ней и глазел на её тело, глотая слюни. Я начал ненавидеть их. Всех. Одного за другим. Ненавидеть за то, как поворачивали головы ей вслед, когда эта фарфоровая кукла, виляя аппетитной задницей, выходила из зала или заходила в столовую, и сразу несколько солдат из других подразделений вскакивали со своих мест, чтобы пригласить её за свой столик. Что мне нравилось? Всё же Медуза оказалась достаточно сообразительной, чтобы не рисковать и всегда садиться к нам…почему к нам, если до этого я всегда питался один за столом? Потому что теперь настолько близко наедине я рядом с ней сидеть не мог. Не доверял. Себе не доверял и её испорченной сущности. С тех пор, как посмела за моим столом устроиться. Видела, зараза, что никто из нейтралов даже не смотрит в мою сторону, и тем не менее бесцеремонно заняла место напротив, чтобы затем превратить обед в самую настоящую пытку, когда желание размазать её симпатичное личико по поверхности стола неожиданно и совсем ненадолго, но периодически уступало непривычному веселью. Да, в какие-то моменты я вдруг понял, что мне с ней нескучно. Непредсказуемая. Вокруг нас были нейтралы, мастерски скрывавшие своё сознание и умевшие выкручивать мозги кому угодно и как угодно, но они для меня были до осточертения предсказуемы и читаемы…а она, эта маленькая медуза с глазами-сапфирами удивляла, приводила в бешенство, до неприличия раздражала, и тут же вызывала желание зашить собственные губы самыми прочными нитями, чтобы не позволить им растянуться в улыбке. Она упорно выбивала меня из состояния спокойствия и хладнокровия.

— Да, Медуза, — быстрый взгляд в мою сторону и обратно на Ами, — у твоих женоподобных друзей где-то в закромах отыскались яйца, которыми они решили громогласно звякнуть.

Да, это я назвал её Медузой. Потому что это имя подходило ей больше всего. Хрупкая. Красивая. И в то же время опасная. Смертоносная. Способная прикончить одним прикосновением. Идеальная убийца, если ее правильно обучить. А кто-то это сделал ещё до нас, как бы поначалу она ни скрывала свой уровень. Ами дралась как заправский солдат спецотряда, но с изяществом, присущим гимнасткам…и я мог заворожённо смотреть её спарринги. Один за другим. Перематывая видео тех тренировок, на которых отсутствовал сам. Смотреть и невольно улыбаться тому, как грациозно она ставила на колени профессиональных бойцов. Конечно, с условием, что они не применяли свои ментальные способности. Впрочем, иногда мне приходило в голову, что я понятия не имею, чья сила действеннее. Наши игры с сознанием или дурманящий аромат Шай, с лёгкостью превращавший привыкших к столетиям целибата нейтралов в озабоченных кобелей.

Как отреагировал на это имя Морт? Ведь, по сути, я снова нарушил его слово, отказавшись прилюдно назвать Ами Молнией. Но мне этот псевдоним показался слишком не её. Слишком чужим. И Глава просто стал называть её именно Медузой, давая тем самым понять, что принял мой вариант.

— Катриоль, — Морт внимательно следит за реакцией Шай, которая еле заметно вздрогнула при этом имени, но это движение успели заметить мы оба. Значит, агара была знакома с ним. И учитывая, кем она являлась, я старался не думать о том, насколько близко она общалась с предводителем армии эльфов, — что ты знаешь о нём?

— Он, — розовый язычок быстро облизнул губы, и я отвёл взгляд, чтобы скрыть то возбуждение, которое вызвало это простое действие, — он очень жестокий мужчина…и он любит мальчиков, насколько мне известно.

И какого хрена мне это открытие принесло грёбаное облегчение? Какого хрена меня вообще должны так беспокоить предпочтения этого ушастого извращенца?

— А вот это хорошо.

— Но я не понимаю, зачем тогда вам я? Почему не отправить соблазнять его кого-то другого? Более подходящего?

А через секунду я в пятисотый раз за эти пару дней захотел свернуть её тонкую шею. Когда Морт сначала вдруг усмехнулся, а потом захохотал, запрокинув назад голову…а я заметил аккуратно спрятанный за её плечом и нагло направленный в мою сторону указательный палец.

«Медуза нарывается…очень сильно нарывается.»

«Медуза всего лишь предлагает наиболее реальные варианты».

«Что не спасёт тебя от наказания».

«И что ты сделаешь, Шторм? Снимешь свои перчатки и, наконец, отшлёпаешь меня по заднице?»

Иииии от этой картины, моментально возникшей перед глазами, в паху заныло с адской силой.

«Нееееет, — посылая ей в ответ мысленным слайдом, чтобы с удовольствием увидеть, как появился влажный блеск в тёмно-синем взгляде…и тут же поменять его на другой, торжествующе наблюдая за тем, как девчонка впивается в собственное запястье ногтями, чтобы не застонать, — заставлю сначала извиниться, затем отполировать мой член этим острым розовым язычком, а после ты будешь долго и с упоением глотать моё прощение».

— Потому что ты хамелеон, девочка, — Морт недовольно прервал наш разговор. И я был уверен, он знал, что мы общались мысленно, — ты станешь тем самым, подходящим мальчиком.

И ещё один нахмуренный взгляд, на этот раз на меня с молчаливым требованием отпустить сознание агары.

Морт пододвинул к нам ещё одну фотографию. На ней был изображён невысокий худой паренёк лет семнадцати на вид. Его светлые вьющиеся кудри спускались до плеч и были стянуты золотистым обручем, инкрустированным драгоценными камнями. Большие зелёные глаза смотрели прямо в камеру, и мальчик нахально усмехался, глядя на того, кто снимал его.

А затем Глава поднял эту фотографию, и под ней оказалась другая. С тем же юнцом, но теперь он лежал в гробу, укрытый синими цветами, а над его телом неподвижно стоял тот самый командующий эльфов Катриоль с каменным выражением лица.

— Ты станешь им. Прямо сейчас.

К чести Шай, она не задала больше ни вопроса…а через мгновение я затаил дыхание, наблюдая самое настоящее волшебство. Потрясающее зрелище, от которого замерло сердце и, кажется, перехватывало дыхание. Перед нами стоял тот самый мальчик, но теперь его волосы были тёмно-каштанового цвета, а глаза сверкали синим небесным цветом.

— Умница, наша девочка.

Морт довольно улыбнулся и подмигнул ей, а она как-то расслабленно выдохнула, словно не была уверена в том, что её затею одобрят.

— Даже нейтралам не под силу воскресить мальчика. Но специально для столь знатного господина мы подберём ему наиболее похожего.

Она…он перевёл триумфальный взгляд на меня и приосанился, вздёрнув правую бровь.

«Что такое, Шторм? В таком виде мой язычок больше не возбуждает тебя?»

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. СЭМ

Задание прошло идеально. Медуза достала рукописные протоколы собрания повстанцев из его потайной комнаты Катриоля, едва не потерявшего остатки разума, когда он увидел точную копию своего возлюбленного в соседнем городе. И одному бесу известно, как такой опытный и расчётливый воин, как он, смог попасться на нашу провокацию. Впрочем, перед некоторыми слабостями мы можем быть так глупо бессильными. Теперь я это знал по себе. Когда в голове навязчивой, раздражающей до зубовного скрежета музыкой играли ноты вожделения. Всегда одну и ту же мелодию, разрушавшую все мысли, кроме одной. Наконец овладеть Ами. Моей агарой. Я пытался выбить её из головы. Порвать к чертям все струны, чтобы больше не слышать эту разрушающую мелодию похоти. И каждый раз тщетно. Каждый долбаный раз… и всё больше понимал идиота-эльфа, так нелепо попавшегося на легенду Медузы. Потом, когда мы выпотрошили не только его потайную комнату, но и его воспоминания, в которых всплыли некоторые имена…и к сожалению, образы не только демонов, но и высших. Точнее, Морт назвал их таковыми. Так вот…в тот день я смотрел на его обездвиженное развалившееся на диване бесполезной тушей мускулов тело и думал о том, как превращает эта дрянь мудрых и могущественных мужчин и женщин в жалкие подобия самих себя. Эта дрянь — любовь или похоть, я больше склонялся всё же ко второй, она обезличивала их, сгибала в такие позы, в которых они становились наиболее уязвимыми и беспомощными. И я отчаянно не хотел становиться одним из таких. Недоличность, недомужчина, никто. Ничтожество, жалкое и убогое.

Я спускался в город и заказывал самых дорогих и чистых шлюх, чтобы забыть одну-единственную. Ложился на стерильно-белые простыни, натягивая на руки медицинские перчатки, чтобы не коснуться их кожей, и вспоминал, как меня коротило от прикосновений к другой, такой же шлюхе. Прижимал их головы к своему паху и представлял её шёлковые волосы, в которые мог бы зарыться пальцами…и в моём воображении я ласкал их без перчаток. Безумие, распространявшееся с каждым днём рядом с ней всё глубже и глубже. Не закрывать глаза, запрещая себе спать и доводя себя до изнеможения, только чтобы не увидеть во сне её. Нас. Меня в ней и её взгляд…широко распахнувшиеся глаза и отражение её боли на моём лице…я смотрел на него в зеркало её глаз, и меня колотило от такого низменного, такого дебильного и совершенно ненужного мне осознания, что никто и никогда с ней так, как я. Кем бы ни была она. Для чего бы её ни подослали ко мне…она принадлежала только мне вот так, целиком и полностью. И при каждом чёртовом воспоминании об этом — это глупое ощущение триумфа, от которого не избавиться.

Наутро я возвращался в горы, чтобы смотреть, как Ами улыбается Зоричу, и душить в себе желание отрезать яйца сербу. Это была команда Главы: в моё отсутствие сопровождал Медузу в город с гор и непосредственно по самой территории Нейтралитета именно Серафим. Чёрт знает, почему этот выбор пал именно на бывшего ищейку, с учетом того, что он не был нейтралом и навряд ли был сильнее неё, но Морт озвучил его нам троим, намекнув, что без Зорича или без меня Медуза не имеет права отлучаться вниз.

Серб, к слову, был тем ещё ублюдком, которого хотелось прикончить все двадцать четыре часа в сутки. Причём сделать это самым безжалостным способом. Нет, сукин сын ни разу не посмотрел на мою агару плотоядно…даже если она перевоплощалась в мужчин. Я внимательно следил за ним в этот момент. В конце концов, он был достаточно умён, чтобы не связываться ней. Но этот мерзавец не упускал возможности отпустить свои идиотские шутки.

— Всё же сообразительный у вас в Нейтралитете дизайнер, — мы в очередной раз наблюдаем с ним из кабины за спаррингом Ами с одним из карателей, — водонепроницаемая одежда для тебя — самое то.

— Что? — не понимая, что серб имеет в виду, но подсознательно ожидая от него подлянки, — В каком смысле?

— В прямом. Говорю, премию ему надо выписать.

— Зорич, — сдерживаясь, чтобы не сломать его аристократический нос, — мы давно уже выяснили, что юморист из тебя так себе, так что…

— На вот, — он достал белоснежный платок из кармана своего пиджака и протянул мне, — слюни протри, всю форму заляпал, глядя на свою агару. Только и слышно: кап-кап-кап. Скоро голова начнёт болеть.

Подонок. Усмехнулся, продолжая смотреть на Медузу, в этот момент ловко пригнувшуюся от удара ноги соперника, и снова уверившись, что чертовка намеренно не раскрывает нам весь свой боевой потенциал. Не доверяет, предпочитая играть роль более слабой женщины.

— Головная боль — это удел смертных, Сер. Возможно, чем больше общаешься с ними, тем больше набираешься их привычек и недугов. Побочный эффект, так сказать.

Внимательный взгляд на него, и он замолкает, захлопнув рот и явно не решаясь ответить. Лишь на мгновение глаза вспыхнули ярко-красной яростью, и уже в следующую секунду он уставился на мониторы и не произнёс больше не слова в этот день. Как впрочем, и всю следующую неделю. И нет, я не думаю, что задел его тонкую душевную организацию. Собственно говоря, конкретно его можно было назвать как угодно, но только не ранимым или сентиментальным. Скорее, Зорич пытался узнать, откуда я узнал о его маленькой тайне с тёмными волосами и большими глазами. Тайне, которую он тщательно скрывал ото всех, и я подозреваю, даже от Главы.

* * *

Я прокручивал в голове раз за разом один и тот же короткий фильм. Он состоял из нескольких кадров, и каждый следующий был страшнее и омерзительнее предыдущего, а я словно загипнотизированный играл с собственным сознанием, запуская его по-новой, чтобы снова застыть над просмотром.

Фильм, который подглядел в голове Ами. По совету Морта. Фильм, который увидел он. По истечении нескольких дней, когда она была в моих руках, именно Глава первым обратил на них внимание. На ужас и ненависть маленькой рыжеволосой девочки, родившейся вследствие изнасилования её матери. Я не запомнил её лица…точнее, мне её лицо не говорило ни о чём, потому что я знал о её кончине из тех же воспоминаний Шай…но вот её отец. Точнее, тварь, породившая её, и его лицо врезались в память, как врезаются смертельные враги. Я впервые позволил себе впустить чьи-то эмоции. Впервые позволил себе вдыхать их полной грудью и чувствовать, как молниеносно поражает аналогичный её яду яд ненависти и мои лёгкие. Распространяется по ним, испепеляя плоть, превращая в жалкий серый пепел и оставляя после себя только намерение однажды кинуть эту рыжую голову ей под ноги. Кинуть и смотреть, как она пинает его маленькой ступнёй. И ведь я искренне хотел сделать это. Найти этого садиста и подарить ей на память любую его часть тела, которую бы она ни попросила. Я мог заставить его орать вечность в подвале замке, чтобы она могла в любую минуту спуститься туда и наслаждаться его бесконечной агонией…но чутьё подсказывало: будь это мерзавец до сих пор живым, Ами, скорее, вонзит мне в ответ хрусталь в грудь, чем оценит подобный подарок. Эта чокнутая дура так же желала убить своего уже мёртвого отца, как хотел я своего живого.

* * *

Я осматривала гостей, отыскивая нужный мне объект и стараясь, взять под контроль все свои эмоции и не смотреться в зеркало, чтобы не впасть в состояние едкого бешенства, когда не остается ни одного желания, кроме адской потребности разбить стекло, отражающее длинные ярко-рыжие космы, завитые в тугие локоны.

Он сделал это мне назло. Проклятый Каратель, так тонко улавливающий каждую эмоцию, заставил меня стать ядовито рыжей. По его мнению, этот цвет больше всего подходил для соблазнения и бросался в глаза. Но я была уверена, что он это сделал потому что я, увидев этот цвет, стиснула руки в кулаки и с трудом сдержалась, чтобы не ударить ими по своему отражению.

Но я бы лучше сдохла, чем рассказала сынку Дьявола, отчего так ненавижу этот цвет. Он никогда не узнает, какие кошмары преследуют по ночам маленькую Шай. Никто не узнает. Я не позволю. И, стиснув зубы, я терпела пока на меня цепляли разные тряпки и выводили к нему на оценку. Как дорогую кобылу или вещь, приготовленную для лота. Никогда я не чувствовала себя так, как сейчас. Ни разу, даже в пансионате, когда нас выводили для клиентов, и меня, конечно же, не отдавали никому, но Ибрагим любил, чтоб я сомневалась. Чтоб я знала, что в один из таких разов меня отдадут, и я стану добычей какого-то вонючего ублюдка, заплатившего за меня моему сутенеру, притворяющемуся чуть ли не моим отцом.

Тогда мне было все равно, и я была готова к тому, чему меня учили всю мою жизнь и только рядом с Самуилом Мокану я ощутила себя дешевкой, ощутила себя нечистой и недостойной даже кончика его венценосного мизинца…И меня злило даже то, что меня это злит. То, что меня волнует, что он думает обо мне.

Каратель остановился на черном платье. Если бы я не была настолько напряжена, я бы оценила выбор Шторма, потому что он был безупречен. Тонкий черный шелк, усеянный мелкими драгоценными камнями, обнажающий плечи и спину, а так же открывающий половину груди. Я бы, скорей всего, выбрала этот наряд и сама. Но мне было сейчас все равно. Плевать, в чем я одета, я выполню все, что от меня требуется, но вонючий демон не уложит меня в постель. Я лучше отрежу ему яйца.

Мне показали его фото. Напыщенный высокомерный гад, я видела его у нас в пансионате. Он приезжал выбирать себе девочек, которые потом не возвращались обратно. О них даже не вспоминали. Имя исчезало со шкафчиков, и вместо него появлялось новое. У меня была прекрасная память на лица. Я его «сфотографировала» и уже не забыла бы никогда…чтобы однажды убить ублюдка. А точнее, сегодня…несмотря на то, что мне приказали его всего лишь усыпить.

Рафаэль опоздал, а едва вошел в залу, его тут же окружили шлюшки обеих полов, пасущиеся на каждой вечеринке в поисках богатого покровителя и кочующих из руки в руки. При этом никто и никогда не назовет их оскорбительным словом «агары». Они слегка обнищавшая знать или несчастные вдовы, или дочери, которых пытаются пристроить получше любимые родители и готовы обручить с извращенцем, который трахает как мужчин, так и женщин, иногда одновременно, а потом некоторые из них пропадают без вести.

Для меня этот урод легкая мишень. Если здесь я, им всем ничего не светит. Направилась прямиком к черноволосому красавцу в элегантном костюме с целой свитой, как у короля. Омерзительно видеть, как кто-то корчит из себя знаменитость, когда на самом деле ни черта из себя не представляет в своем мире. Но Рафаэль типа дипломата в мире смертных. Получил неприкосновенность Нейтралитета и разъезжает по вечеринкам, отыскивая себе еду и нарушая все законы. Тот же ненавистный мне Аш Руах никогда бы не приехал на вечеринку и не расхаживал бы здесь как павлин. Впрочем, у того затевались вечеринки иного рода — бои гладиаторов.

Поравнявшись с Рафаэлем, я взяла с подноса официанта красную ягоду, наполненную натуральной кровью и, раскусив, посмотрела дипломату прямо в глаза, а потом медленно провела кончиком языка по окровавленным губам. Немножко побочного эффекта в виде отвисших челюстей и пенящихся слюней почти всех остальных самцов правильной ориентации и завистливо-ядовитых взглядов моих соперниц, на которых уже никто не смотрел.

Через несколько минут он уже кружил меня в танго, глядя в мое декольте горящим взглядом и, положив руку мне не на талию, а чуть ниже, сжимал когтями мою ягодицу, нашептывая мне на ухо какие-то пошлости и упираясь каменным членом мне в то в бок, то в живот, то в спину. Еще через несколько минут мы уже поднимались по лестнице наверх…Я попросила его уединиться. Он торопился. Потому что именно на этой вечеринке должен был передать слайд другому демону, и мы не знали, кому именно и когда. Поэтому моей задачей было соблазнить Рафаэля в первые же минуты и уединиться с ним.

— Никогда не ощущал такого возбуждения и не видел такой красоты, — выдыхал демон и прижимал меня к стене, набрасываясь своим ртом на мои губы, но я ловко уворачивалась от него и тянула еще выше.

— Ты ощутишь ее очень скоро в полной мере, когда возьмешь меня…Там наверху. Под звездным небом.

— Сучкааа, ты специально меня дразнишь.

— Конечно, мой демон. Дразню, изнемогая от желания.

Я вела его туда, где не услышат падение тела и где несколько Нейтралов страхуют меня, а потом телепортируют с вечеринки, едва я найду слайд. По крайней мере, мы так договаривались.

Я знала, что камеры в моих сережках и жучки в моей одежде транслируют онлайн все что сейчас происходит. Демон все же вдавил меня в стену и стиснул изо всех сил мою грудь…меня передернуло от омерзения. К черту все! Я не дам ублюдку себя лапать на глазах у нейтралов…особенно на глазах Карателя.

Я выдернула из-за резинки чулка кинжал и вонзила хрусталь прямо ему в сердце, вместо того, чтобы отравить его капсулой как Шторма. Придержала оседающее тело и уложила на ступени. Это тебе за маленьких агар, ублюдок.

Я выворачивала карманы Рафаэля, пока из одного не выпал портсигар. Выпотрошила его и нашла. Слайд был спрятан под сигарами за вторым дном. Вскинула голову — сверху кто-то спускается. Судя по шуму рации, охрана. Мне только этого не хватало. Какого дьявола сверху?

— Мы обыскали весь особняк, демон как испарился.

— Я иду снизу к тебе навстречу.

— Блокируйте возможность покинуть здание телепортом.

— Есть. Блокировать.

Чееерт! Как они быстро. Кажется, за Рафаэлем охочусь не только я и Нейтралы. Я быстро пошла наверх навстречу охраннику. Ничего, я с ним справлюсь в два счета. Обыкновенный вампир. Едва посмотрит мне в глаза, его парализует. Я бы могла обратиться в кого-то другого, но повсюду камеры…никто не может знать, кто я на самом деле. Одно дело — воровка, а другое — хамелеон. Но едва я ступила на верхнюю ступеньку, как мне зажали рот, и дух захватило от свиста воздуха в ушах. Я зажмурилась… а когда распахнула глаза, встретилась взглядом с черными глазами Карателя.

— Слайд.

Беззвучно, но для меня настолько громко, что я даже поморщилась. Испугался, что охрана накроет и отберет слайд, или пришел за мной? Скорей всего, первое.

Отрицательно качнула головой и отшатнулась к стене одной из комнат, в которую смог телепортировать меня нейтрал. Выбраться наружу мы уже не могли. Пространство заблокировали. Внизу все еще доносится музыка и смех. За стенами слышно, как кто-то ходит по лестнице. Меня ищут. Наверняка, уже обнаружили Рафаэля в отключке и засуетились.

А мне почему-то в эту секунду стало все равно. Меня обдало кипятком от горячей руки нейтрала на моей талии и его запаха, который мгновенно въелся мне в мозги. Оно возвращалось. Адское проклятое влечение возвращалось с такой силой, что почти оглушило, от того, насколько близко его губы к моим губам и…у меня нет пути к отступлению.

— Забери сам.

И прислониться к стене, тяжело дыша…Он знает, куда я его спрятала, потому что горящий взгляд тут же опустился к вырезу моего платья.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. СЭМ.ШАЙ

Она была хороша. Она была чертовски идеальна в этом чёрном платье, облегавшем стройную фигуру настолько, что каждое её кокетливое движение, предназначенное для демона, заставляло сильнее стискивать зубы, чтобы не сорваться и не отшвырнуть эту маленькую сучку подальше от него. Когда танцевала в его объятиях…хотя ни хрена они не танцевали. То, что происходило в зале под пошлую музыку, от которой закладывало уши, походило на секс. На самый грязный, самый откровенный секс на глазах у десятков гостей. И на моих глазах, которые начинало печь от желания выволочь её за волосы из этого гадюшника и увезти в свою комнату в горах. Навязчивая мысль. Не дающая покоя. Вызывающая ярость к самому себе за остатки ледяного здравомыслия, вплетающиеся в сознание и шепчущие, что от этого задания зависит очень многое. И что я не имею права рисковать операцией из-за похоти к этой маленькой шлюшке, которая не может принадлежать ни мне, ни этому демону именно потому что является самой обыкновенной проституткой по своей сути. Даже её раса…Амира Шай создана была изначально быть проданной тому, кто заплатит больше. И ставить под угрозу срыва задание Нейтралитета из-за подобной ей, по меньшей мере, вызовет презрение к самому себе…

А потом понять, что всё же презираю себя…презираю и не могу ничего сделать с желанием наказать агару за то, что испытываю, глядя, с каким удовольствием извивается в огромных лапах демона. За собственную слабость, потому что сейчас впервые хочу убить другого мужчину из-за женщины. Впервые, мать её! И за то, что этой дряни нравится всё происходящее. Нет, я не заглядывал в её голову, чтобы не возникло даже шанса на провал…но я видел по её лицу, и я знал, точнее, многое узнал о её проклятой расе. О том, насколько они поклоняются сексу. Как поклоняются самые фанатичные жрецы своим богам.

Снова и снова пытаться собраться, напоминая себе, что Ами всего лишь выполняла всё то, что должна была выполнить агент Медуза. И делала это великолепно, иначе рогатый ублюдок не изошёлся бы слюной на её грудь.

А вот я сплоховал. Я просто впервые в жизни сдался собственному неуёмному желанию поступить так, как требовала того моя плоть. Но в тот момент я готов был понести сотни наказаний от самих высших.

* * *

Я не сразу осознал, что даже не надел перчаток. Только сейчас, глядя на эту фарфоровую дрянь и ощущая, как горит кожа ладони там, где она касалась её губ. Приоткрытых и подрагивающих. Не сразу расслышал, что она сказала. Точнее, что означали её слова. Только по истечении нескольких секунд понял — это вызов. И я понятия не имею, чего она хочет добиться этим вызовом, но понимаю, что не позволю вести ей в этот раз. Ни хрена. Хватит. Наигрались. Настало время отвечать за свою наглость. И плевать, что сейчас на самом деле ни черта не лучший момент. Плевать, что в любую секунду сюда могут ворваться. Демоны или нейтралы…сейчас все стали бы для меня врагами. В такой опасной близости от неё.

Закрыться от всех. Чтобы ни один не смог проникнуть в голову. Потому что понимаю — или я трахну её прямо сейчас, или разнесу к чертям собачьим весь этот долбаный дворец, и мне с высокой колокольни на последствия. Шагнул к девчонке, неспособный оторвать взгляда от её хаотично поднимающейся и опускающейся груди. Дряяяяянь…я же знал, насколько ты будешь хороша в этих тряпках. Знал и именно поэтому выбрал их для тебя. В чём я просчитался — так это в своей грёбаной реакции на твое тело в них.

— Изнемогаешь от желания, значит?

Срывая с неё все жучки и кидая их себе под ноги.

— Давай слайд, если не хочешь узнать, как я могу его утолить.

И понимать, что с этой секунды мне плевать и на её желания. Я возьму эту суку. И возьму прямо сейчас

* * *

Все исчезло. Мир вокруг растворился и исчез, я видела только его черные глаза. Невероятные, две бездны, полные голодного мрака, который хочет меня сожрать, и я хочу быть сожранной им. Хочу, чтоб этот мрак просочится мне под кожу, словно знаю, что мне будет адски вкусно принять его, впустить так глубоко, чтоб стало больно. И ненависть растворяется…как и всегда рядом с ним она мутирует в совсем иные эмоции. И я понимаю, что это не только физическое влечение, меня влечет в нем все. Начиная от его холодной властности, какой-то невероятной мощи, которая чувствуется даже во взгляде, и заканчивая тем, как он относится к своим людям. Мне было с чем сравнить. Я видела только жестокость, помимо железной дисциплины. Жизнь агары волновала лишь в денежном эквиваленте. Ее спокойно могли подложить под того, кто жестоко лишит жизни.

Но он был другим…он относился к своим воинам иначе. Я это видела изо дня в день на тренировках, слышала, как дает им задание.

Снова перевела взгляд на его лицо и задохнулась от жгучей жажды испробовать, что значит быть женщиной этого нейтрала. Я хотела его руки на своем теле, хотела узнать, какие на вкус его сочные губы, я хотела почувствовать тяжесть сильного тела на себе.

Наверное, потому что он единственный, кто заставлял меня саму сатанеть от сумасшедшей страсти. Я теряла с ним разум. Облокотившись спиной о стену и видя, как он смотрит на мою грудь с вытягивающимися и твердеющими лишь от одного его мрачно-голодного взгляда сосками, я выгнулась и чуть запрокинула голову, зная, что это сорвет нас обоих. Безрассудно желая, чтоб его сорвало. Чтоб его лед взорвался осколками той же бешеной страсти, которую я испытывала.

— Возьми….

И провела языком по пересохшим губам, чувствуя, как захватило дух от одной мысли, что возьмет. Меня.

* * *

Как звук выстрела. Короткий. Требовательный. И после него ты не слышишь больше ни хрена. После него отключается начисто мозг и включаются голые инстинкты. Инстинкты, натасканные на неё. На кожу эту молочную с едва проступающим на щеках румянцем от возбуждения. На срывающееся частое дыхание, от которого собственное сбивается к дьяволу. На этот язычок, которым по губам провела, а у меня член запульсировал от вспыхнувшей в голове грязной картины, в которой она этими самыми губами ласкает меня.

Сдёрнул вниз корсаж платья и зашипел, увидев упругую округлую грудь. Перехватив соскользнувший слайд и спрятав его в карман, позволить себе мгновение агонии. Просто смотреть как под моим взглядом ещё больше вытягиваются розовые соски и становится насыщенным запах возбуждения в комнате. Чертово противостояние с самим собой, чтобы, безнадёжно уступив, затем с громким проклятьем наброситься на эту сучку. С силой стискивать полушарие груди, и ловить тихие стоны в воздухе. В миллиметрах от её губ.

— Доигралась?

Скользнув одной ладонью вниз, сдергивая ниже, к ногам, осточертевшую ткань, чтобы провести пальцами по плоскому твёрдому животу. Вашу маааать…стиснуть зубы, потому что агара не надела нижнего белья. Откинул голову назад, чтобы выдохнуть, потому что самого нехило коротит от этого зрелища. И она видит это. Видит, как мне крышу сносит от близости с её проклятым телом. Когда кожа к коже…и никакой брезгливости, а дикое неуправляемое желание вжать её в себя ещё теснее. Сожрать. Даааа…её хочется сожрать, и мне откровенно плевать, это влияние самой женщины или особенность её расы.

Накрыл ладонью её лоно, глядя на лихорадочно бьющуюся вену на длинной шее. Мне кажется я слышу шум её крови. Провёл языком по горлу, и выругался, когда она выгнулась больше, подставляя грудь моей ладони, и застонала. Ущипнуть острый сосок и тут же растереть его ладонью, наблюдая за её лицом. за тем, как нахмурилась слегка и прикусила губу, когда я начал поглаживать пальцем складки плоти. Потираясь о её живот напряжённым, до адской боли напряжённым членом, отчаянно вдыхать её аромат у самых волос. Дьявол…это просто безумие. Она очень вкусно пахнет. Так, что хочется слизать этот вкус. Запомнить его на своём языке. Впервые в жизни, бл**ь.

Скользнул одним пальцем в тесную дырочку…и она сжимает ноги, а на меня злость накатывает. У нас нет времени на игры. И буквально каждую минуту сюда может ворваться Морт в случае тревоги. Несмотря на то, что я послал ему сигнал, что всё под моим контролем.

— Что такое, агара? Предпочитаешь низшие расы? С ними легче справляться?

* * *

Никогда не думала, что прикосновение голых пальцев может свести с ума настолько, что начнет трясти, как в лихорадке. Мне кажется, я узор его кожи чувствую своей. Словно соски царапает этим узором, оставляет невидимые следы, когда растирает их и сжимает пальцами. Горячими, как кипяток, очень сильными и властными пальцами. Закатив глаза, изогнуться навстречу им, подставляя ноющие от возбуждения кончики, сжимая колени от едкой пульсации, от уже сокращающихся мышц лона от предвкушения ощутить его вторжение. Вместе со страхом, что разорвет на части. И вместе с тем диким желанием, чтоб разорвал.

И наслаждением от новых касаний, от того как кончик языка нейтрала прошелся по моей шее, вызывая россыпь мурашек на коже и даже под ней. И пульсацией в голове «Шторм никогда не касается своих женщин руками и губами, только в перчатках».

Похоть набирает адские обороты настолько сильные, что меня начинает скручивать от дикого желания. Проникает в меня голым пальцем без перчатки, быстро, жестко, и я непроизвольно сильно сжимаю их, эти костяшки фаланг, перстень нейтралитета, царапающий стенки, задевающий набухший, твердый клитор, задыхаясь и глядя ему в глаза, хватаясь за широкие плечи, затянутые кожаным костюмом, дрожа всем телом. Изначально в точке невозврата, близка к оглушительному оргазму только от одного его запаха и близости.

— Меня… предпочитают. Не я… А я…

Обвила его шею двумя руками и подалась бёдрами вперед, насаживаясь на палец и прикусывая губу от этой дикой чувствительности и ожидания, когда он подарит мне наслаждение, как уже дарил раньше.

— Я предпочитаю…

Сама не знаю, откуда взялась эта отчаянная наглость я сама впилась в его рот. Жадно набросилась на сочные губы, выдыхая в них. С ума сойти, какие они вкусные…какие сочные и мягкие, как сладко касаться их своими губами. По телу прошла дрожь удовольствия.

— Тебяяяя.

* * *

Остолбенел. Вздрагивающий от яда той самой похоти, разорвавшейся в венах мощной дозой адреналина…дрожащий в желании разорвать её на части. Прямо здесь и сейчас. Остолбенел, когда она нагло…непрошено нагло впилась в мои губы своими…а в голове, прорывая всё плотное марево вожделения, возникли изображения её лица с тысячами клиентов. Каждого из которых эта дрянь целует или же удовлетворяет своим ртом. Мой первый поцелуй…со шлюхой. И по спине вперемешку с потребностью войти в неё немедленно волна омерзения. Оттолкнул её от себя к стене, удерживая одной рукой шею, сильно удерживая, несмотря на распахнувшиеся в удивлении темные глаза. И эти чёртовы губы, вкус которых так сладко взорвался на моих и одновременно вызвал едкое желание убить эту сучку и всех тех, кого она ими…твою мааааать!

Сдавливая пальцами её горло, встал между дрожащих ног, расстегнул молнию брюк и, не глядя в глаза, в которых на мгновение пронесся страх…потому что агара должна понимать, что нарушила одно из условий и понесёт за это наказание.

Одним движением. Отпустив её шею и придерживая обеими руками бёдра. Одним мощным движением ворваться в неё, насадив Ами на себя. И застыть, вкинув голову и глядя на её напряжённое лицо с закрытыми от боли глаза.

— Какого чёрта?

Замерев и не смея двигаться, пока она сжимает плотно изнутри…позволяя себе ощутить, как начинает разрывать от ощущения нереальности происходящего. Девственница. Кто угодно, но не она. Она не может быть девственницей. Этих…агар не просто обучают сексу. Это непохоже на лекции в колледже. Из своей школы они выходят не просто опытными, а наглухо прожжёнными во всём, что касается плотских утех.

— Ами, — прорычать ей в лицо, заставляя открыть глаза и чувствуя, как начинает сводить каждый нерв на теле, — как?

И затем стиснуть зубы, когда тёмная бездна её взгляда влажно заблестела, а мне до зубовного скрежета захотелось слизать непролитые слезы. Почему? Я понятия не имел. И это настораживало.

* * *

Оторвался от моих губ…нет, не оторвался, а отшатнулся, как от омерзительного насекомого, к которому пришлось прикоснуться, тогда как мои обожгло и разъело от наслаждения касаться его рта, от желания ощутить, что такое поцелуй именно с ним. Все первое с ним. С тем, с кем хотелось. Как никогда. Как ни разу в моей жизни и никого, и осознать снова, кто я для него. Всего лишь шлюха, которую он пока что не отымел, и которая не смеет целовать этого проклятого педантичного чистоплюя, для которого я грязная. И не успеть загореться ненавистью настолько, чтоб оттолкнуть. Не успеть ничего, растерянно моргать, потому что больно, потому что неосознанно вытер губы, и горечь наполнила мой рот мерзким привкусом. Испепеляет взглядом, полным презрительной похоти. Резко схватил меня за бедра лихорадочно приподнимая, и, прежде чем я что-то поняла, вонзился внутрь одним толчком…

Меня учили что это будет больно… учили расслабиться и принять боль, раскрыться ей и позволить клиенту насладиться своим телом, отпуская каждую мышцу и отвлекаясь от неприятных ощущений. Но с ним я не была агарой. Он разбудил во мне женщину, я ожидала того самого прекрасного, особенного, ведь я так сладко кончала от его ласк, а вместо этого меня разорвало на куски, разодрало все внутри его огромным членом, безжалостно вонзившимся в меня, и по щекам потекли слезы. Размечталась. Иначе и быть не могло с такой, как я. Агар не любят, агар дерут, как последних сук, мучают и убивают. Агары созданы удовлетворять похоть и умирать.

— Правильно… грязных шлюх только так.

Всхлипнув и закрывая глаза, даже не понимая, что говорю это вслух.

— Не останавливайся нейтрал. Агара потерпит. Они всегда терпят.

* * *

Её слова затухающим эхом сквозь оглушительный стук собственного сердца. Остановившегося и странно сжавшегося в сожалении. Впервые — в чувстве вины перед ней. И в зарождающейся ненависти к самому себе. А ещё в какой-то странной нежности к этой девчонке с прозрачными, словно хрусталь, слезами.

— Не остановлюсь, — в самые её губы, стирая большим пальцем слезу, — а тебе понравится терпеть.

Оторвался вместе с ней от стены и понёс Ами на руках к кровати, не выходя из неё. осторожно уложил на кровать, отодвинув шёлковое покрывало, и навис сверху, глядя в побледневшее и все еще напряжённое лицо.

— Обещаю, Ами.

Проведя носом по скуле и жадно вдыхая в себя аромат её кожи, смешанный с ароматом слёз, утихающего возбуждения и боли…и мне дьявольски нравится этот коктейль.

Он ей подходит идеально. Как самые изысканные духи.

Не двигаясь больше, давая привыкнуть и невольно поймав себя на том, что считаю удары её сердца.

Один, два…пять…семь.

Склонился к острому…такому зовущему соску, всё ещё вытянутому и твердому. И впервые…снова впервые с ней сделал то, что хотел до сведенных до боли скул. Коснулся языком. И ещё. И ещё. Втянул его в рот, слегка посасывая и наблюдая за тем, как сбивается её дыхание, а моё захватывает от ощущения власти над её телом. Так же…впервые.

Четырнадцать…шестнадцать…восемнадцать…

Ладонью вниз, туда, где соединились наши тела, чтобы подразнить её пальцем, ласкать пальцем спрятанную между складками кожи плоть. Оторвавшись от её груди, чтобы дунуть на влажный сосок, слегка приподнимаясь на локте и проведя носом по ее шее.

Двадцать три…двадцать пять…двадцать девять…тридцать.

— Ты вкусно пахнешь, маленькая.

Поднимаясь к уху, чтобы втянуть в рот нежную мочку.

Тридцать четыре, тридцать пять, тридцать шесть.

— Посмотри на меня, Ами.

Застыв в сантиметре от ее губ, продолжая растирать её между ног и чувствуя, как начинает колотить самого в желании двигаться. В желании вонзаться в нее ритмично и быстро. И в дичайшей потребности наконец увидеть, как распахнутся ее глаза от удовольствия. Впервые в потребности доставить его женщине.

* * *

Его глаза… черный цвет словно помутнел и начал отливать синевой, как ночное небо, светлеющее перед рассветом. Или мне кажется от боли, которая вцепилась в меня там, внизу, где его плоть врезалась в мою, превращая это место в рану. Вытирает мои слезы, а я дрожу от напряжения, не соображая, что несет на кровать, укладывает на спину, нависая сверху, опираясь на сильные руки. И его голос… он становится другим, чуть выше и мягче. Отголоски нежности, или я сошла с ума? Мне кажется, я придумываю. Мой мозг издевается надо мной, но голос успокаивает и расслабляет, растекается по напряженным венам. И он хочет успокоить… Ему не все равно. Впервые осознать и почувствовать, что кому-то со мной не все равно.

И тут же забыться от того, как жадно сомкнулись на соске его горячие губы. Поддел его языком, и по моему телу прошлась судорога удовольствия. Там, где его неподвижная каменная плоть натянула мою почти до разрыва, что-то вспыхнуло, ослабляя натяжение и заставляя стиснуть каменный член и разжать в расслаблении и понимании, что не двигается… чтобы не причинить боль. А от кончика языка, дразнящего сосок, расходятся колючие паутинки наслаждения, рассыпаются по телу и обвивают клитор спиралью нового возбуждения. И в ту же секунду ощутить, как к нему прикоснулись, как осторожно потерли и тут же опалили сосок прохладой, заставляя все тело взвиться и изогнуться под Штормом, подставляясь ласке.

И снова голос, врезался в мозги, лаская их так же нежно, как и мою плоть. Нежность и он…несочетаемое и взрывоопасное, заставляющее сердце дрожать в новых эмоциях и желать ощутить снова вибрации его голоса.

«Маленькая»…Меня никто и никогда так не называл. Язык обводит контур моего уха, а я вся сосредоточена там, где палец выписывает круги по влажной плоти, и разрывающая наполненность только усиливает наслаждение.

Распахнуть глаза, когда хрипло просит посмотреть на него, и задохнуться от переливающейся с чернотой синевы, словно два цвета пытаются сожрать друг друга.

Замереть на секунду, когда сжимает сильнее дергающийся узелок, чтобы его разорвало от едкого и неожиданного оргазма. Тут же изогнуться дугой, сократиться вокруг его члена и закричать от того, насколько эта наполненность усилила удовольствие, в тысячи крат, так невыносимо, что меня начало подбрасывать в конвульсиях и болезненно-сладких спазмах, с этим ощущением быстрых сжатий его плоти внутри моего тела и собственного протяжного стона ему в губы, закатывая глаза и ловя ртом раскалённый воздух.

* * *

Оторвался заворожённый, чтобы смотреть, как кричит, любоваться тем, как меняется в этот момент ее лицо, как дрожит нижняя губа и становится темным её взгляд. Она не просто идеальна. Я не могу объяснить, только наблюдать за ней в этот момент и понимать, что это правда. Что она настолько красива, что на неё адски больно смотреть.

Долго…слишком долго сдерживаться, не позволяя себе сделать даже толчка, и теперь взирать, как выгибается подо мной, отчаянно сокращаясь и сжимая меня изнутри и ощущать, как снова начинает бить крупной дрожью желание двигаться, сделать ее окончательно, по-настоящему своей. Теперь, когда отголоски её крика всё еще отскакивают от стен спальни и проникают прямо в кровь, заражая её таким непривычным, казавшимся еще вчера абсурдным желанием оставить на ней свою печать. Чтобы больше никто и никогда. И ни хрена это открытие сейчас не пугает, а кажется правильным. Единственно верным сейчас, когда она расслабленно падает в кровати, распахивая шире свои колдовские, словно нарисованные глаза…а меня несёт. Несёт вот сейчас и прямо в то самое тёмное усыпанное сапфировыми звёздами затуманившееся небо её взгляда. Несёт в самом примитивном стремлении наконец получить её всю и полностью. Получить так, как должен получить мужчина женщину. Медленный толчок, сцепив челюсти, чтобы не сорваться, не позволить чему-то тёмному, мрачному внутри меня наконец не вырваться из-под контроля…когда в ответ на это движение стиснула меня лоном. И ещё один. И ещё. Чёёёёёёёрт…понимая, что с каждым следующим толчком всё тяжелее сдерживаться, не позволить себе окунуться в это безумие с головой. И ещё движение бёдрами, громко выругавшись, когда она выгнулась снова. И как тот самый спусковой крючок — её стон. Тот самый выстрел, но этот прозвучал словно из всех орудий сразу.

И к дьяволу контроль. К дьяволу желание вести сейчас с ней. К дьяволу всё, кроме её отзывчивого тела и потребности вонзаться ещё глубже в него. Яростными толчками. Сильно впиваясь пальцами в белые бёдра. К дьяволу, что нас могу обнаружить в любую минуту…с чётким пониманием, что за одну попытку прервать сейчас я снесу на хрен весь этот грёбаный дворец. Только её тело с россыпью мурашек на коже. Только её закатывающиеся глаза и растрепанные волосы…и дикий животный инстинкт взять всё и сейчас. Словно оголтелый вбиваться в неё, прижав её колени к груди, проникая глубже, чувствуя, как холодят кожу капли ледяного пота, как словно пульсирует каждая клетка тела…каждая кость в ожидании взрыва. В ожидании мощнейшей разрядки. В неё.

* * *

Тяжелые веки дрожат, и я смотрю в напряженное и до безумия красивое лицо, подернутое матовой бледностью искаженное голодом и болью. Неискушенная физически, но познавшая все в теории, я знала, что он сдерживается, и от этого на висках дергается вена, а на лбу выступили капли пота. Невольно смахиваю их ладонью и впиваюсь в его волосы, всматриваясь в глаза и тут же закрывая свои от мучительно медленного толчка.

Сильное, незнакомое трение, и я ощущаю изнутри каждую вену, и движение тонкой кожи по раскаленному и твердому стволу члена, проникающему все глубже. Легкое жжение и гиперчувствительное цепляние все еще подрагивающего после оргазма бугорка.

Застонать от следующего толчка и непроизвольно распахнуть ноги шире, когда вдруг сорвался и впился в мои бедра. Толчок за толчком, набирая скорость, хаотично быстро, уже не разрывает, а скользит по мокрой плоти внутри, а я чувствую его, так невероятно чувствую, и это становится невыносимым где-то в определенной точке, которая трется о его член вместе с набухающим клитором, и мои соски скользят по кожаной куртке, цепляются за змейку, а меня всю лихорадит, и я извиваюсь под ним, уже не контролируя себя. Вдираясь ему в волосы, обхватывая ритмично двигающиеся бедра ногами, пока не схватил под коленями и не прижал их к груди, раскрывая для себя… такой огромный внутри, с такой силой вбивающийся в меня, что каждый удар его плоти задевает пульсирующий клитор. Словно разбудил во мне что-то животное, что-то дикое. И я уже ощущаю знакомое приближение… оно там внизу, закручивается в спираль и прорывает все внутри таким сильным оргазмом, от которого я широко распахиваю глаза и подавившись криком, выгибаюсь дугой, подставляя свою сокращающуюся плоть, чтоб толкался в меня еще быстрее под мои судороги и стоны. Притянула к себе, всматриваясь в подернутые дымкой дикой похоти глаза,

— Хочу….тебя. Больше чем хочу…поцелуй меня, Шторм… хочу кричать тебе в рот. Хочу глотать твои крики, когда ты…взорвешься в мне…пожалуйстааааа.

* * *

И я уступил. Не ей — себе. Своему безумию. Уступил, набросившись на её рот, смяв своими губами её, рыча в них от приближающегося взрыва. Он назревал под кожей по всей поверхности тела. Фонтанировал огненными искрами, прожигающими плоть насквозь. Быстрыми толчками, глубокими, злыми, не дав ей насладиться в одиночестве оргазмом. В сантиметрах от её лица, от широко распахнутых глаз, в которых мечется моё отражение, ошалевшее и пьяное.

Сжимает судорожно, ритмично, пока меня не срывает вслед за ней. Взрывом. Тем самым. Мощным, неудержимым. Проникшим в каждую клетку организма, чтобы вылиться в неё своей энергией. Чистейшим сумасшествием с ароматом её кожи и секса.

Никогда такого не было. Никогда и ни с кем. И я не только про поцелуи и контакт кожа к коже. Никогда и ни с кем мне не казалось, что меня разорвало на части. Всегда только механический секс, механические действия, механический оргазм. Пресный. Незапоминающийся.

— Вкусная.

Рухнув на постель и повернув голову вбок, смотрел, как Ами всё ещё пытается отдышаться.

— Ты на самом деле вкусная.

Потому что мне на самом деле и снова впервые было вкусно. Оказалось, что можно лежать после оргазма и просто смотреть на то, как она улыбается, глядя в потолок, и как трепещут её ресницы, как прикусывает губу…и мне снова хочется впиться в неё ртом. Оказалось, что она не вызывает желания отправиться в ванную и отмывать следы чужой ДНК со своего тела.

— Ну если так говорит сам нейтрал…

Оттянул пальцем её нижнюю губу, и чертовка тут же обхватила его губами и перевела взгляд на меня. А меня снова прострелило в паху диким возбуждением. Словно и не кончил только что.

— Какая талантливая…Ами, — хотел назвать по-другому, агарой, и не смог, потому что самому это слово теперь показалось нелепым, неподходящим ей.

А уже в следующее мгновение едва успеть нависнуть над ней, чтобы скрыть от того ублюдка, посмевшего разнести дверь и остановиться в самом проходе. Я даже не успел определить, кто из наших это был, пока не раздался ненавистный голос Морта:

— Если вы двое тут уже закончили, предлагаю пройти в мой кабинет и отчитаться по операции.

— Хорошо.

Прорычал сквозь зубы, и показалось, что Глава усмехнулся.

— Пять минут. Ах, да…подробности последнего получаса можете опустить.

Подонок.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ. ШАЙ

Мне казалось, что до этих дней я видела кого-то другого, некую оболочку, сотканную из черноты и лютого одиночества, которое вилось вокруг него черной аурой и дрожало тонкими щупальцами, заражая все вокруг замогильным смрадом. И вдруг эта оболочка распахнулась, и я ослепла от того что увидела под ней.

Он был совсем другим…Мой Шторм. Про себя я называла его своим…Самоуверенно, наивно, как только может называть впервые влюбленная женщина. Я еще не знала название этому чувству. В Мендемае не существовало такого понятия, как любовь. И это жжение под ребрами и учащенный пульс с дрожью по всему телу не имело для меня иного названия, кроме его имени. Потому что появлялось, едва я произносила его про себя. Сэм…Сээээм…не нейтрал, не каратель, не Шторм, а мой мужчина. У него было имя, не кличка, не обезличенное жуткое прозвище, а имя, которое дала ему его мать. Теперь я верила, что она у него была, я даже была уверена, что он обожает ее до фанатизма. Я помнила лицо этой женщины, безумно красивой, с проникновенным взглядом сиреневых глаз…Какой должна быть жена Главы Нейтралитета, родившая ему четверых детей? Ледяному монстру с белыми глазами. Я понятия не имела, но думаю, что очень сильной и властной…или, наоборот, мягкой и нежной. Рядом с настолько сильным мужчиной не нужно быть сильной, можно быть самой собой. Я впервые ощутила это рядом с Сэмом. Возможность быть просто женщиной, плакать, стать слабой. Это было невероятное чувство.

Нет, Шторм не рассказывал мне о своей семье. Пока еще нет. Но я чувствовала его другим…чувствовала, каким он может быть на самом деле, и не могла понять, что так сожгло его душу и сердце, почему он впустил в себя смерть и позволил ей окутать себя чернотой до такой степени, что она погребла заживо все настоящее, что в нем было. Таинство узнавания. Я раскрывала его с таким восторгом, как ребенок снимает обертку с самого драгоценного подарка. Он был моим подарком. Меня потрясло это осознание в тот момент, когда его губы растянула нежная улыбка, а пальцы сплелись с моими. Никто никогда не прикасался ко мне так, не говорил со мной таким голосом. Меня никогда не ласкали, никогда не заботились обо мне.

«Маленькая моя». Каждый раз, когда говорил, по телу рассыпались мурашки восторженного счастья. Я никогда не была чьей-то, и никто никогда не был моим. У меня не было ничего своего. Даже я сама никогда не принадлежала себе у меня был хозяин-перекупщик Ибрагим. От одной мысли о нем тело сжимала дикая тоска, а сердце леденело от страха, что за мной придут. Рано или поздно найдут и потребуют отчета. Мне не простят предательства, не простят и заберут обратно в рабство. И это было жутко понимать, что рано или поздно все лопнет как мыльный пузырь, и на самом деле у меня ничего и никого нет и никогда не будет. Каждый раз, глядя на Шторма, я думала о том, что должна рассказать ему, кто я и зачем меня сюда прислали. Он ведь сможет защитить меня, сможет убить каждого, кто захочет причинить мне вред. С ним рядом мне некого боятся, с ним рядом я не боялась даже его отца, потому что Шторм был единственным, кто ни разу не дернулся от страха рядом со всемогущим и лютым Главой Нейтралитета. Иногда мне даже казалось, что он готов бросить ему вызов. Своему отцу. А еще я видела то, чего не замечал сам Шторм — Морт фанатично оберегал своего отпрыска и, когда тот не видел, пристально смотрел на своего сына и белесые глаза Главы в этот момент начинали отливать синевой так же, как рядом со мной глаза его сына становились цвета утреннего неба. Это ведь какая-то семейная тайна. Они что-то сделали со своими глазами. Но почему? Зачем? Я помнила фото их обоих. Одинаковые ярко-синие глаза, прозрачно кричащие о кровном родстве, громче, чем тест ДНК. Необыкновенно сочный цвет, не существующий у представителя ни одной расы, тем более у смертных. Только в природе. Цветы и небо. Цветы, синие как небо…Я видела их на картинках из мира смертных и сейчас представляла себе, как Сэм лежит на поляне, раскинув руки, а я у него на груди и ласкаю его смуглое лицо, покрытое легкой щетиной, лепестками синего цветка. Я не знаю, как он называется, но он ассоциируется только с Сэмом. Как бы я хотела иметь право называть его так не только про себя.

А сейчас у обоих жуткие глаза, и я не знаю, чьи пугают меня больше. Белые, выцветшие глаза отца или насыщенные чернотой глаза сына. Но она есть, та синева, она прячется где-то глубоко, там же, где и пряталась улыбка Сэма, там, где прятался его взгляд, от которого сжималось сердце и начинало обжигать глаза слезами от чувствительности и захватывающего дух восторга. На меня смотрит. Мною восхищается. Не так, как все эти плебеи, зависящие от воздействия чар моей расы. Иначе смотрит. И в глазах не только похоть, там есть нечто другое, нечто глубокое и сводящее с ума. Как то беспокойство, когда ворвался в замок демона, или жгучий интерес на тренировках.

И я завороженно обнажала настоящие черты, оттенки, грани, рисунки и эскизы души золотого мальчика, сына самого могущественного существа. Под сгустками ледяного мрака я вдруг нашла его настоящего. И впервые увидела его таким там, в той спальне, где стала ему принадлежать. Это было прекрасней, чем я могла себе представить, обжигающе до костей. Я видела мужские лица во время секса и после, я видела все оттенки самого грязного разврата, такого грязного, что даже самый изощренный маньяк не придумал бы более гадких действ, чем те, что происходили в домах агар. Но я никогда не думала, что мужчина может ТАК смотреть на женщину. Темно-синее небо, которое просочилось сквозь черноту и потянуло меня в себя так высоко, что от одного понимания, что это он во мне, на мне, смотрит на меня, ловя каждый мой вздох, я взлетела над самими звездами, когда мокрые, чувственные губы впились в мой рот. В это мгновение все его тело содрогнулось от наслаждения, рыком мне в рот, выдыхая кипяток оргазма мне в горло, кусая мои губы хаотично, как-то неровно, неумело и вместе с тем бешено, страстно.

И минуты растянулись на вечность…минуты после, когда он лежал на спине, тяжело дыша, и смотрел мне в глаза, и я все еще там над звездами. Не одна. Вместе с ним. Сплел пальцы с моими и улыбается…в зрачках, выступивших на фоне темно-синей радужки, мое отражение и чисто мужской триумф, а потом как взметнулся и закрыл от посторонних взглядов.

* * *

Он помогал мне одеться, как заправская служанка, стягивал вверх корсаж платья, поправлял подол, ласкал, ведя пальцем по коже и не отводя взгляда от моих глаз.

— Шелковая…

— Ткань? — не могу оторваться. От него невозможно. Словно взглядами можно целоваться, сплетаться в единое целое. Как это называется…вот это невыносимо болезненное ощущение в груди, когда хочется плакать и одновременно кричать? Как оно называется у смертных…ведь этому есть название.

— Твоя кожа…Ами.

Провел костяшками пальцев по ключице и поднялся вверх по шее к подбородку, провел по щеке, и я невольно закрыла глаза, наслаждаясь лаской.

— Как я…первый? Ты же агара.

Прислоняясь лбом к моему лбу и перебирая длинными пальцами мои локоны, пропуская их между фалангами, и рыжий цвет уже не кажется мне настолько отвратительным.

— Наверное, я была сделана только для тебя. И ждала, пока ты появишься в моей жизни.

Подняла взгляд и вздрогнула от того, насколько ярче засияла синева, пробиваясь через мрак, поедая его сочным оттенком. В моих словах была доля правды. Циничная. Та правда, которую мне внушал Ибрагим. Я, действительно, ждала его, и моя девственность предназначалась для сына Главы Нейтралитета, чтобы потом умело использовать его в своих целях. Но чем больше времени я проводила со Штормом, тем сильнее убеждалась в том, что я не хочу наказывать тех, кто не виновен в смерти моей матери.

Я вообще уже не хочу никого наказывать… с ним хочу быть. Рядом. Видеть, как меняется его взгляд, видеть, как смотрит на меня, и улыбка касается уголков его губ. Моя улыбка. Для меня. Мне никто и никогда вот так не улыбался, никто не трогал мои волосы и не прислонялся лбом к моему лбу.

— Говорить у Морта я буду, а ты молчи, поняла?

Кивнула и неожиданно для себя попросила.

— Поцелуй меня еще раз, пожалуйста.

От неожиданности его глаза расширились и вспыхнули. Обожгли мне вены возвращающимся невыносимым голодом. Привлек к себе за затылок, так близко, что теперь наши губы почти соприкоснулись.

— Зачем? Что для тебя значит поцелуй, Ами?

Перевела взгляд на его губы и невольно провела по ним пальцами, трогая их шелковистую мягкость.

— Когда ты меня поцеловал, мне показалось, что наши души сплелись в одно целое, так же, как и тела. — очертила его верхнюю губу и снова провела по нижней, — Поцелуй — это слияние душ, — вдохнула, когда почувствовала его выдох, — твое дыхание в моем.

— Маленькая Ами верит, что у таких, как мы, есть душа?

— Ами знает, что она есть. Прикоснись к моей душе, и ты тоже узнаешь.

Жадно прижался губами к моему рту, и я задрожала, зарываясь пальцами ему в волосы. В такие непослушные, буйные, всегда растрепанные, словно их исковеркало ураганом. В мои мысли ворвался его голос.

«Я бы прямо сейчас жадно трахнул твое тело еще раз, но я это сделаю потом. Морт ждет отчета».

* * *

Пока он говорил и рассказывал, как прошла операция, я с любопытством наблюдала за ними обоими. Этот жуткий треск электричества раскаляющий воздух, исходящий от Шторма, и спокойная защитная аура Морта. Она отражает каждый удар, вибрирует, как мембрана.

— Почему демона убили, а не усыпили, как было задумано изначально?

Морт резко повернулся ко мне, и белесые глаза вонзились мне прямо в мозг, в ту же секунду Шторм стал между нами и отсек ледяные щупальца, впившиеся в сознание.

— Я уже все сказал. Медузе больше нечего добавить. Она выполнила мое указание на месте.

— Неужели?

Обошел Шторма и остановился напротив меня. Никогда и никого я не боялась так, как Главу Нейтралитета. И самое жуткое — это он управлял моими эмоциями. Заставлял бояться или, наоборот, расслабиться.

— Она не выполнила твое указание. Она нарушила приказ и сделала так, как захотела, да, Ами Шай? Ты ведь знала, что может произойти после убийства и какому риску ты подвергнешь весь отряд?

Я напряглась всем телом и выпрямила спину, чувствуя, как теперь мембрана образовалась вокруг меня. Меня накрыло непроницаемым куполом, и взгляд Морта словно был направлен из-за плотного стекла. Физически я его больше не ощущала. Его блокировали…Шторм. Защищает. От отца.

— Она разве не показала тебе, почему убила демона, и нарушила твой приказ, а Шторм?

— Я сказал, что убить его — это и был мой приказ.

Морт рассмеялся и подмигнул мне.

— А маленькая агара оказалась еще талантливей, чем я думал. Правильно. Покровительство сына еще круче, чем покровительство отца. Способности хамелеона поистине потрясающие.

Вся кровь прилила к моим щекам, и я замерла, понимая, что имеет ввиду Глава Нейтралитета. Что я соблазнила сына, чтоб иметь влияние на его отца. Иметь власть над обоими…Как подлая и хитрая тварь. Такой он меня считает…и правильно. Я действительно была такой. Но все изменилось…

— У тебя все? Отчет принят? Мы можем быть свободны?

Морт резко повернулся к сыну, и его глаза стали молочно-белыми, а веки сощурились.

— Можете быть свободны. Но если еще один раз твоя агара посмеет своевольничать, я казню ее без того, чтобы испросить у тебя разрешения. Научи ее дисциплине.

Когда мы вышли из кабинета Морта, я не успела сделать даже вздох, как меня вихрем вынесло в лестничный пролет и вверху и внизу с лязгом захлопнулись двери.

— Что ты должна была мне показать?

Вдавил силой взгляда в стену, и я от боли в ребрах чуть не задохнулась. Широко открыв рот, пыталась сделать хотя бы вдох и не могла. Черные глаза Шторма горели дикой яростью.

— Я взломаю твой мозг, как яичную скорлупу, если ты…

Я перехватила его руку и нежно провела пальцами по его ладони.

— Зачем ломать…ты можешь просто в меня войти.

Ребра сдавило с такой силой, что от боли слезы навернулись на глаза, и они закатились в предобморочном мареве.

— Мне не до твоих хамелеонских штучек…

Силой водрался мне в голову, но удара о защиту не последовало, я раскрылась для него вся…позволяя унестись вместе со мной вслед за жуткими воспоминаниями, в которых Рафаэль на наших глазах насиловал совсем юную агару с дикой жестокостью. Нет, не членом. Он насиловал ее …ножом, кромсал ей внутренности и дергал второй рукой свой член. Она дико кричала, истекая кровью, а я … я от ужаса рвала на пол содержимым своего желудка, а потом бросилась на него с диким рыком, чтобы убить ублюдка. Меня заперли в яме и не кормили за это несколько дней… а потом заставили смотреть снова и снова, кому продают других агар, как зверски калечат их тела и души, и чего стоит их жизнь. Чтоб я ценила свою и особое отношение Ибрагима к своей собственности.

Боль в ребрах стихла мгновенно, а меня все еще трясло от воспоминаний, и по щекам катились слезы. Почувствовала, как его пальцы вытирают их, гладят мои скулы, веки…как кончик языка касается мокрых дорожек, а губы накрывают мои, и соль во рту растворяется вместе с его горячим дыханием.

— Ели бы ты мне рассказала, я бы дал тебе убить его тысячу раз, маленькая. Сотни тысяч раз. Посмотри на меня.

Я приподняла веки и встретилась с ним взглядом, а потом сама набросилась на его губы, нагло прорываясь языком к его языку, чтобы сплести их вместе и жалобно выдохнуть, когда по телу прошла судорога возбуждения.

— Никогда ничего не скрывай от меня, Ами.

А меня уже трясет от его близости с такой силой, что, кажется, я с ума схожу. Снова приникая к его губам, сжимая его волосы обеими руками и выгибаясь всем телом.

— Ты что творишь?

— Трогаю твою душу… — выдохом ему в губы, кусая полную нижнюю до крови и слыша тихий рык. — я хочу…хочу трогать твое тело.

И перед глазами — мы в его спальне, и я снимаю с него всю одежду. Сначала кожаный плащ, затем жакет, и выдыхаю, увидев его голую грудь, отливающую бронзой, с выпуклыми грудными мышцами и выпирающими прямоугольниками железного пресса. Со стоном веду по его груди обеими ладонями, и в ту же секунду он перехватывает мои руки. Мы снова на узкой лестничной клетке.

— Правила. Никаких прикосновений.

— Не могу, — тяжело дыша и притягивая к себе за жесткий ворот жакета. — я хочу тебя чувствовать…Сэм. Целовать твое тело, касаться тебя по-разному. Хочу тебя. Я не знаю, как это называется я хочу тебя…больше, чем хочу.

— Что называется, Ами?

— То, что я чувствую…не знаю, как называется.

— Похоть? — оттягивает мою нижнюю губу и ведет большим пальцем по десне, вниз по подбородку и по моей шее, оставляя влажную дорожку.

— Нет…мягче, нежнее и в то же время острее, больнее. Похоть живет здесь…

Схватила его за руку и прижала к низу живота. Черные глаза вспыхнули и обожгли голодным взглядом.

— А то, что ты чувствуешь, где живет?

Дышит мне в губы так отрывисто и горячо.

— Здесь.

Положила ладонь к себе на грудь.

И сама не понимаю, как мы оказались в его комнате в полумраке. И я так же, как и в своих диких фантазиях, снимаю с него вещи, жадно пожирая взглядом великолепное мужское тело. Вся дрожу только от одного взгляда на него, только от одного присутствия рядом и запаха. Этого умопомрачительного запаха разврата и предвкушения. Каратель смотрит на меня из-под длинных, пушистых ресниц, едва-едва улыбаясь уголками чувственных губ.

Тяжело дыша, стараясь унять бешеное сердцебиение, подошла вплотную и резко рванула материю жакета на его груди, и сама же застонала, когда распахнула рубашку и обнажила тело. Никогда не видела такой красоты, никогда в своей жизни, повидавшая тысячи мужских тел агара не дрожала от вида голой мужской груди. Повела по ней ладонями, глядя ему в глаза и видя, как их подернуло дымкой, рот приоткрылся, обнажая кончики клыков по бокам, и это выглядело завораживающе до такой степени, что у меня на теле выступили капельки пота. Ногти зацепили соски и опустились вниз к животу. Стоит, расставив ноги опустив руки, сжатые в кулаки вдоль тела и только взглядом, обещает разодрать меня на куски. Иллюзия призрачной власти…и осознание, что до меня никто и никогда не трогал его тело.

Судорожно сглотнула, проследив за полоской черных волос от пупка вниз под широкий ремень, и тут же посмотрела ему в глаза.

— Прикасаться к тебе, как прикасаться к солнцу. Больно и так же прекрасно. Ты…и есть то самое название для того, что я чувствую. Это ты живешь у меня там. — прошептала прямо в губы, отмечая как учащается его дыхание и сверкает взгляд.

Расстегнуть молнию своего жакета, отбросить в сторону и обойти его сзади, стянуть рубашку вниз, тяжело дышать ему в спину. касаясь острыми сосками лопаток и изнывая от этих прикосновений и дикого желания тереться ими о него до боли.

И тут же жадно прижаться губами к его шее, застонав от сумасшедшего наслаждения, провести языком по бьющейся жилке, жадными укусами впиваясь в кожу и зверея от солоноватого запаха, а потом, поднявшись на носочки, потереться губами о губы Сэма. Сминая жадными ладонями его грудь и цепляя длинными ногтями соски, чувствуя, как они сжимаются, и слыша, как он шипит сквозь стиснутые зубы, прошептать:

— Тебе нравится?

Рывком дернул к себе за волосы. Набросился на мой рот, и я с громким стоном ответила на поцелуй, вплетая язык с его языком, ударяясь об него, скользя и нагло впиваясь одной рукой ему в затылок, сгребая волосы, а другой рукой лихорадочно расстегивая ремень, чтобы уже через секунду сжать ладонью член и всхлипнуть, проведя по нему голодными пальцами и всасывая его язык губами, посылая свои мысли о том, как взяла бы его в рот. Все то, чему учили, выплеснулось в дикое желание испробовать все на нем.

Оторваться от его рта, оставив свой приоткрытым и мокрым от нашего поцелуя. Глядя голодно на его плоть в моих руках — мощный налитый кровью со вздувшимися узлами вен по длинному стволу. Проводить вверх и вниз, играясь и глядя то в глаза, то на пульсирующую плоть в руках и чувствуя, как по ногам течет влага. Мои соски напряжены настолько, что кажется они стали твердыми как камушки и причиняют невыносимую боль от желания, чтобы он к ним прикоснулся. Наблюдая за таким же болезненным выражением его лица, как сверкают в звериной похоти черно-синие глаза и стиснуты челюсти. Ярость и бешеная похоть.

Притянул с силой к себе, проталкивая колено между моих ног, и я инстинктивно трусь изнывающей мокрой плотью о него, извиваясь и продолжая сжимать его член пальцами, двигая вверх и вниз быстрее, и быстрее, пока не схватил за запястье и не завел силой за спину, рыча сквозь стиснутые зубы.

— Хватит!

Закатила глаза, когда губы Сэма сомкнулись на сосках, сильно зажимая клыками. Оооо… я сейчас кончу только от того, как он сосет мою грудь и как сильно трется клитор о напряженные мышцы на ноге.

— Я уже не могу, — и краска заливает щеки. Зажатая его руками, впечатанная в голое тело, ощущая бедром, колыхающийся напряжённый член, — я хочу…

— Чего ты хочешь? — шепчет прямо в ухо, щекочет мочку горячим дыханием. Обхватывает за ягодицы и двигает моим телом вверх и вниз, — Кончить?

— Дааааа, — ища его губы, впиваясь ногтями в его голую грудь. Просунул руку вниз, надавил на клитор.

— Кончай, Амиии, кончай, маленькая.

И я непроизвольно трусь о его пальцы, быстрее и быстрее, чувствуя, как он вторит моим движениям и надавливает все сильнее, перекатывая каменный от напряжения узелок, пока сильно не сжимает его двумя пальцами, и я не захлебываюсь оглушительным криком, который с рычанием выгрызают из меня его губы, набросившиеся на мой, рот едва я гортанно закричала его имя.

* * *

Рычит так громко, что у меня закладывает уши дрожит все тело от этого голодного рыка ярости и похоти, когда доведен до грани. Все еще сжимает чувствительный клитор, заставляя распахнуть широко глаза от адской чувствительности до острой боли и сократиться, как от ударов током несколько раз, чувствуя, как развернул спиной к себе, опрокидывая на пол, на живот, и вбился внутрь членом до самого основания, и я сжимаю его в судорогах агонии.

А затем пепелище, земля, выжженная дотла, вспыхнула. Адским, неконтролируемым пламенем из безумной радости наконец ощутить его в себе. По-настоящему. Внутри. Соединиться с ним, вплестись в одной целое там, где всё изнывало по нему. По его члену, твёрдому, заполнившему всю меня, ворвавшемуся мощным ударом. И громкий крик. Оглушающий. Болезненный. Мой крик. Триумфа и облегчения со слезами на глазах. Чувствовать его своим, а себя — настолько его, что каждый толчок кажется его заявлением своих прав на мое тело. И даааа…оно принадлежит ему. Полностью и безвозвратно. И он знает это и использует в полной мере. Криком в унисон с моим. Глубокими беспощадными толчками, когда меня выгибает в его сильных, стискивающих бедра руках, назад.

Вышел из меня, развернул на спину и тут же вонзился снова, подхватив под колени.

Впилась ногтями в сильные плечи, закатывая глаза от наслаждения и тут же открывая их, чтобы смотреть в его перекошенное страстью и напряжением лицо с заострившимися чертами. Оскалился, демонстрируя острые клыки, а меня пронзает от осознания, насколько сильно, неудержимо я хочу ощутить их на себе. В себе. Взять всё, что он может дать. Всего его и всеми способами. Так же как берет меня он.

— Сээээм….

Подставляя грудь его жадным губам, хватая открытым ртом раскалённый…с ума сойти, какой раскаленный воздух.

И вскрикнув, когда острые клыки сомкнулись на напряжённых сосках. Удовольствие пронзает тело острым лезвием. Вспарывает быстрым движением вены, впрыскивая дозу его яда. Яда с его именем. От которого выкручивает в диком, почти животном наслаждении.

Его имя…мне кажется, я не просто произношу его, кричу, я его вдыхаю каждым глотком кислорода. Вдираясь собственными зубами в свои же губы, пока он вдирается в меня членом. В такт его толчкам. Быстрым. Голодным. Оголтелым.

Чувство пространства и времени…не просто не вернулось. Исчезло всё. Растворилось бесследно, оставляя только его для меня. Во мне и на мне. Слишком… Как же это слишком. Мне кажется, меня сейчас взорвет. Взорвет громко и безжалостно в этой агонии наслаждения. Пока он сам не заставляет вернуться в эту реальность, резко поменяв положение. Перевернув так, чтобы не позволить поднять голову. И это то самое, что заставляет извиваться в ещё большем ожидании…в еще большем голоде по его власти над собой. Когда женщина принимает мужчину полностью своим хозяином. И он хозяин моего тела каждой его части, каждой клетки, исступленно пульсирующей, воющей со мной с каждым следующим толчком, когда кажется, что совсем скоро…что еще чуть-чуть…иначе умру.

Когда терзает, когда мучает так бесстыже, беспощадно клитор, продолжая вбиваться в меня сокрушительными толчками, заставившими замереть, а после задергаться в конвульсиях лоно…всё тело, превратившееся в одну сплошную зону удовольствия. Криком. тихим, потому что голос давно сорван. Криком, глядя в его глаза, стремительно сжимать его член в себе, пытаясь разглядеть сквозь пелену слёз тот же огонь, что сейчас бесновался во мне.

Кричит мне в унисон…и этот хриплый вопль отдает внизу живота новым всплеском звериной похоти. Тянет на себя за волосы, выгибая еще сильнее, и перед глазами плывут разноцветные точки. Сэм двигается быстрее и сильнее, а я падаю-падаю в темноту ослепительно яркую темноту и чувствую, как он сильно сжимает мои бедра, и внутри изливается горячее семя, наполняя меня изнутри. И теперь я ловлю его губы, забирая хриплый рык и чувствуя, как содрогается в конвульсиях наслаждения его тело.

А потом минуты полнейшей тишины. Нирвана растекается по венам и запах нашего пота, выделений и яростного секса кажется самым вкусным ароматом из всех, что я когда-либо чувствовала. Губы нейтрала касаются моего виска, скулы, зарывается лицом в мои волосы, а я вдруг распахнула глаза и неожиданно для себя тихо сказала:

— Я вспомнила, как оно называется…Смертные называют это любовью.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ. НИК.ЛИЗАРД

Глава сосредоточенно разглядывал сенсорный экран с картой, пестревшей маленькими яркими огнями. Они были разного цвета: некоторые мигали светло-зелёным, некоторые — красным, некоторые отметки напоминали, скорее, серые точки. Это так называемые мёртвые зоны — земли, которые сейчас не принадлежали никому и одновременно принадлежали всем. В период войны, очертания карты и количество и цвет огоньков то и дело менялись. Морт поднял ладонь и провёл двумя пальцами по экрану, увеличивая одну из тех самых тёмных точек. Ещё и ещё, пока изображение не стало более чётким и не стало приобретать очертания местности, окружённой со всех сторон длинной и высокой стеной. С внутренней стороны за этой стеной располагался довольно густой хвойный лес.

Запищал один из датчиков на стене, и Глава повернулся к посетителям. Его сын и хамелеон. Он сам вызвал их для того, чтобы ознакомить с новым заданием. С самым важным, на его взгляд, и, несомненно, опасным. По большому счёту он бы с большим удовольствием сам отправился на это дело или отдал его более опытному нейтралу, чем рисковал бы Сэмом. Проблема была в том, что парень отказался напрочь от передачи операции другому карателю. Несмотря на угрозы отца вышвырнуть его вообще на хрен из Нейтралитета. Знал, что тот не поступит так с ним, потому что подобное означало вынести смертный приговор. Мокану, конечно, многое поменял в Уставе Нейтралитета, но одно осталось неизменным — либо ты нейтрал, либо ты труп. И он с неохотой, но признавал свою слабость — всё же, каким бы он подонком ни был, а своих детей предпочитал видеть живыми и здоровыми. Морт перехватил озорной взгляд девчонки, направленный на Сэма, и мысленно усмехнулся. Да, по возможности, чтобы они ещё были и счастливы. Ну или хотя бы улыбались, как всё чаще в последнее время улыбался его сын. Глава много думал об этом. О том, что последние недели парень заметно изменился. Нет, он по-прежнему оставался всё тем же грозным командиром отряда разведчиков и всё так же наводил ужас на заключённых, попадавших на допрос к нему. Но всё чаще Ник замечал, как сын смеётся, как смотрит вокруг себя другим взгляд. Изменившимся. В нём исчезла прежняя угрюмость. Ник на самом деле не сразу это понял. Потому что уж на него-то этот наглец продолжал взирать со своим знаменитым вселенским презрением…о, этот взгляд, после которого Мокану каждый раз искал глазами зеркала, чтобы проверить, не выросло ли у него на лбу нечто настолько омерзительное, что собственный сын едва сдерживал тошноту. Потом, конечно, он привык, что тем самым омерзительным для Самуила был он сам…но всё же желание схватить свой ремень с толстой металлической бляхой не оставляло его и сейчас. В общем, во всём, что не касалось Главы, Шторм изменился. Возможно, он сам не замечал этого…зато замечали и отказывались верить своему счастью другие. Его семья. Их общая семья, как бы придурок малолетний ни отрицал это.

Ник вспомнил, как услышал восторженный призыв жены в своей голове. Дьявол, в последние годы он так редко ощущал именно восторг от неё, что даже не поверил собственным мыслям.

— Ник, любимый, приезжай домой. Сэми к нам приехал. Нииик, — он даже представил, как она широко улыбнулась, — наш Сэми, наш, понимаешь?

— Да, маленькая. Понимаю.

Она имела в виду, что вернулся тот мальчик, который любил их всех. Тот мальчик, чей громкий смех и желание обнять весь этот мир заряжали их особняк светом и теплом даже в самые лютые морозы. Именно он вытаскивал их из дома, чтобы лепить с родителями и братом и сестрой снеговиков, а после до посинения играть в снежки.

— Он один?

Не знает, почему спросил. Ещё не дождавшись ответа знал, что, конечно, один.

— А с кем он должен был приехать?

Изумление в её голосе лучше любого ответа. Правильно, ни с кем. Умница, сын. Всё же трахать девку, пусть даже она одна из самых красивых женщин, что когда-либо видел сам Николас…а уж он за свои пять с лишним сотен лет повидал их предостаточно, чтобы судить… Тем не менее, тащить Медузу в свой дом, только потому что она удачно раздвигает перед ним ноги, верх глупости, на которую его сын точно неспособен. Уважение к своему дому должно оставаться в приоритете.

— Ты приедешь?

— Нет, малыш. У меня слишком много дел.

И оглядел глазами абсолютно пустой стол с бутылкой виски на нём. Нет, он не будет напиваться. С некоторых пор ему хватает и полбокала напитка. Зачем? Он не знал. Расслабляться он научился давно и без алкоголя. Скорее, старая добрая привычка.

— Уверен?

И он почти ненавидит себя за это разочарование в её голосе. Но…

— Да, маленькая. Сейчас очень тяжёлый период. Если смогу, вырвусь обязательно.

И он вырвется. Дождётся, когда оттуда уедет Сэм, и появится. И пусть она сейчас расстроена, дети смогут снова её растормошить, и в его доме снова будет тепло и уютно. Пусть и без него. Она любит, когда они все вместе. Все четверо детей и родители. Но она не знает, она не видит за этим новым Сэмом, весёлым и приятным, той маленькой детали, которую видит и от которой подыхает каждый раз сам Ник. Нет больше их прежнего мальчика. Сын был прав. Он умер вместе с любовью к своему отцу. Теперь это совсем другой, взрослый мужчина со своими принципами, со своей безграничной любовью к матери и дикой ненавистью к отцу. И Ник одним своим появлением убьёт это несмелое счастье, на короткие часы воцарившееся в их доме. Он не мог так поступить с Марианной. Она заслужила эти хрупкие часы безмятежности. Позже. Он спустится гораздо позже в свой дом, где будет её брать до одури долго и яростно, безмолвно извиняясь за то, что разрушил свою семью.»

— Насколько я помню, я звал только тебя одну, Медуза.

Глядя на девчонку и испытывая невольное удовольствие от той злости, которой наполнился кабинет. Прищурившийся Сэм поспешил оградить её от влияния отца, создав своеобразное энергетическое поле над ней. Смешно. При желании Морт мог разрушить его и саму девку вместе с ним. Но не будет. Демонессе не нужно знать, что он сильнее своего сына. И дело не только в ценности её, как агента, а она, будучи хамелеоном, несомненно была нужна ему.

«— Ты знаешь, что я её одну сюда не пущу»

Молодец. Мысленно, чтобы не вовлекать в диалог девчонку.

«— Что такое, Шторм? Кому из нас двоих ты не доверяешь? Своему отцу или агаре?»

«— Не смей называть её так!»

Так вот что ощущал сам Сэм, унижая отца подобными высказываниями? Наслаждение. Триумф, когда чёрные глаза парня вспыхнули яростью, а воздух в кабинете словно стал свинцовым. Нет, Мокану не собирался доводить сына до белого каления, но ему понравилась мысль о том, что теперь у отпрыска появилось слабое место в их войне. Насколько слабое, ещё предстояло выяснить.

«— Будем и дальше стоять и молчать, или позволишь мне перейти к разговору?»

С сарказмом сказал. Знал, что парень взбесится, что психанёт…и, с шумом отодвинув кресло, усадит Медузу за стол и сядет рядом сам. Да, в отличие от отца, сын обладал просто потрясающей сдержанностью, которой Ник мог только завидовать. Он предпочитал гордиться ею. Странное чувство быть отцом кого-то вроде Сэма: одновременно хочется негодяя то придушить своими же руками, то обнять за то хладнокровие, с которым смотрит на каждую ситуацию.

— Итак, — Морт подошёл к сенсорной доске, — у нас есть сведения от Рафаэля и есть список активной группы сопротивления, — он посмотрел на хамелеона, — с указанием их персональных данных.

Девчонка заинтересованно проследила за его пальцами, очерчивавшими территорию.

— Мёртвые зоны? Но там никто не обитает.

Сэм. Его мальчик знает всё и обо всех. Максималист и перфекционист до мозга костей. Отец тоже знает, сколько времени посвящает Шторм патрулированию этих мёртвых зон. Несмотря на то, что подобное даже не входит в обязанности его отряда. Но он, как и сам Ник, предпочитает все самые опасные и важные операции контролировать, если не участвовать в них, сам. Вот почему сегодняшний разговор будет тяжёлым.

— Мёртвые?

Медуза повернула голову к Сэму и слегка нахмурилась.

— Это террритории, которые сейчас никому не принадлежат.

— Как нейтральные?

— Почти. С одним отличием: на нейтральных может обитать любой, здесь же не должен обитать никто.

Девочка распахнула шире глаза, и Ник в очередной раз подумал, что она совершенна. Она словно на самом деле нарисована. И художник, создавший этот шедевр, явно был в него без памяти влюблён. Неудивительно, отчего снесло голову у его сына. Впрочем, Ник был уверен и одновременно надеялся, что всё же не окончательно.

— То есть за нахождение на них убьют любого, да?

А она, действительно, не глупа. Пока, правда, непонятно, это хорошо для самих нейтралов или всё же плохо.

— Молодец, Медуза.

Он намеренно вмешался в их разговор, чтобы заставить Сэма переключиться с неё на что-то другое. Нет, Ник не мог назвать своего сына влюблённым болваном, видевшим только девчонку. Шторм по-прежнему превосходно выполнял свои обязанности…но всё же переместить мысли командира разведчиков снизу вверх было необходимо. Судя по тому, каким взглядом он пожирал кукольное личико своей протеже.

— И если за пересечение границ этих зон назначено наказание…то что это означает?

Внимательный взгляд на Главу Нейтралитета, и тихое:

— Значит, кто-то должен приводить его в действие. Нейтралы?

— Нет. Кто-то более могущественный. Кто-то более жестокий, чем мы.

Нервный смешок, И Морт вздёрнул бровь, наблюдая за тем, как тонкие пальчики девушки сплелись в замок.

— Могущественнее, чем нейтралы? Но кто?

* * *

Он словно пытался отобрать у меня задание. Нет, не напрямую. Морт назначил операцию на территории ликанов, с которой справился бы даже новичок. И я смотрел, как он объясняет Ами её действия и суть самого задания, и думал о том, нежели он рассчитывает, что я позволю кому бы то ни было забрать у меня дело, которое я разрабатывал несколько недель? Чёрта с два! А ведь он продумал всё, знал, что я не отправлю Ами одну в лес, к ликанам, что буду сопровождать её и таким образом откажусь от дела…а ещё знал, и мы оба с ним знали, что Ами необязательно было вообще браться за ликанов.

Сейчас, впрочем, она сидела с широко раскрытыми глазами, вжавшись в своё кресло, и боясь произнести хоть слова, лишь слушая нашу перепалку с отцом. Иногда бросала на меня умоляющие взгляды, чтобы я прекратил и принял условия Морта. Иногда, мне казалось, что она способна взметнуться с кресла и вцепиться в лицо Главы…и он видел это тоже, и, кажется, больной ублюдок только получал от этого удовольствие.

— Слишком много на себя берёшь, мальчик.

— Плевать. Я сказал, что разрушу операцию, если ты доверишь её другому.

— И это будет приравнено к предательству и станет поводом для трибунала.

Ами резко выдохнула и перевела взгляд на меня.

— Значит, меня уничтожат, но я заберу с собой чёртову информацию в могилу.

— Ты ведёшь себя как капризный ребёнок, а не как профессионал.

— Я говорю тебе, как профессионал, что никто, кроме меня, не знает это место настолько хорошо. Вся эта карта…эти обозначения, они не стоят и гроша без тех фотографий, что сделал я.

— Я уверен, что ты хорошо, — сказал с нажимом, — подумаешь и ознакомишь нас с ними.

— Да чёрта с два! Это моё дело, и только мне его доводить до конца.

И зарычать, потому что напугал мою Ами. Она вздрогнула, когда он резко дёрнулся ко мне и, глядя исподлобья, изменившимся от злости низким басом процедил:

— А я сказал, что там слишком опасно, и я не собираюсь рисковать своим лучшим солдатом.

— Поэтому ты пустишь туда пушечное мясо? Морт, ты отлично знаешь, что никому, кроме меня, не поверят высшие, если поймают. Кто из твоих солдат может закрывать сознание так, как я?

— Да они вскроют его, как орех, ты даже не успеешь понять, что с тобой, а уже будешь валяться безжизненным овощем.

— Кто из твоих солдат знает настолько хорошо эту зону? Кто из них…да ты сам не можешь перемещаться в таких местах. Вспомни Мендемай. А я могу! И ты можешь отрицать очевидное, можешь сопротивляться здравому смыслу, но у тебя нет других претендентов на эту роль!

* * *

Я не знаю, каким чудом тогда наш разговор не закончился кровопролитием. Не знаю, повлияло ли на это присутствие Шай, но именно она помогла успокоиться после. Помогла, наконец, сделать очередной застрявший в груди вдох, возникший, как обычно, при споре с Мортом.

Она. Сразу же, как только Морт испарился из своего кабинета, а мы вышли из него. Прямо в коридоре просто приложила к моим губам пальчик и, стянув с плеч форму, развернулась спиной, выгнувшись и запрокидывая голову. Взять, впечатав её грудью в холодный гранит и оттянув на себя её волосы, чтобы вгрызаться в шею сбоку клыками и пить её кровь. Глоток за глотком, пока бьется ладонями о стену, неспособная произнести ни звука, потому что я не позволяю, лихорадочно подающаяся бёдрами навстречу моим движениям. И сходить с ума от тех громких стонов и проклятий, что посылает мне мысленно, вперемешку с мольбами не останавливаться…поймать ровно мгновение…ровно несколько секунд до того, как она взорвётся от наслаждения, и удержать это её состояние, удержать, не давая сократиться, не давая кончить, вбиваясь в её тело до тех пор, пока самого не прошибёт мощнейший оргазм…и где? Возле кабинета моего отца, опираясь руками о грязные стены, почти полностью одетый и после тяжелой тренировки…оргазм, которого упорно пытался достичь со шлюхами в городе, и не смог…чёрт тебя раздери, Амира Шай, не смог, чтобы потом распадаться на атомы наслаждения здесь с тобой.

«Сээээээм».

А после целоваться, словно умалишенные, благодаря за эту дозу кайфа и некоего умиротворения, которые сейчас разливались внутри, успокаивая, возрождая снова к жизни. Рядом с ней. И ни слова о том, что она увидела, будто это было в норме…будто это вообще могло быть в норме.

Только однажды, позже.

«— Он заботится о тебе.

И замолчала, потому что мы оба никогда не разговаривали о наших семьях. Я не хотел причинять боль ей, она боялась сделать то же самое со мной. Удивился. Вплоть до этих слов у нас с Ами было не просто взаимопонимание…мне казалось, она стала какой-то недостающей частью меня, которую я потерял где-то. И все эти годы я неосознанно искал именно эту часть. Она не просто понимала меня с полувзгляда…иногда я думал, что мы просто мыслим одинаково. Обо всём, что не касалось гигиены, естественно. Здесь моя девочка была неосмотрительно легкомысленной.

— Ты же не мыла руки, — глядя на то, как быстро облизнула испачканные в каком-то джеме пальчики. Да, я позволял ей нарушать устав и проносить сладости в мою комнату, негласно ставшую нашей общей.

— Не страшно, — она махнула рукой, — Сэм, ты не замечаешь, а он всё время следит за тобой.

— Там столько микробов…

— О чём ты, — Ами посмотрела на свои руки, нахмурившись, — я бессмертная, ты помнишь? И я тебя удивлю, но ты тоже. Представляешь? Ты не умрёшь, если поднимешь что-то с земли и съешь.

И у меня замирает сердце, потому что я понимаю, что она знает об этом из собственного опыта.

— Но тем не менее это омерзительно. Вся эта грязь…

И через мгновение пожалеть об этих словах, потому что её губы растягивает соблазнительная улыбка, а взгляд становится хитрым.

— Уверен, Шторм? А хочешь, я докажу, что это ни черта не омерзительно.

И маленькая ведьма начинает мееедленно и с громким причмокиванием облизывать свои пальцы. Один за другим.

— Присоединишься ко мне? Или пойдёшь за стерилизатором?

— Сучкаааа, — отталкивая её на кровать и широко разводя её ноги в стороны, чтобы встать между ними, потому что только от одного вида чувственных губ, обхвативших сразу два пальца, у меня встал, — добилась своего?

— Твоя сучка, — приподнимая бёдра и потираясь промежностью о напряжённый член, чтобы свести с ума и заставить сорваться.

* * *

Она выбивала меня из равновесия и в то же время с ней единственной я чувствовал какое-то непривычное для себя умиротворение. Так бывает, когда после долгой и тяжелой поездки приезжаешь в дом. И я ощущал себя с ней не просто дома, с ней я был целым и живым. С ней я вновь хотел жить.

Мы были в лесу. Согласно разведданным, ликаны заключили тайное соглашение с кем-то более могущественным, возможно, демоном, о сотрудничестве. По условиям сделки они должны были организовать ряд бунтов и военный переворот и отбросить границы Братства на несколько километров дальше, тем самым ставя под вопрос власть Воронова и оказывающего ему поддержку Нейтралитета, а заодно и оттяпать приличный кусок земли. Так как мы не знали заранее, кто из ликанов будет на собрании, действовать пришлось по ходу. Моя Ами перевоплотилась в одного из местных князьков, которого я обездвижил и теперь держал под своим контролем на заднем дворе.

Малышка вела аудиозапись происходящего, когда во время обсуждений разгорелись нешуточные споры, клан пошёл на клан, и каким-то чудом Андрей, организовавший сходку, смог успокоить блохастых, разъярённых ещё и приближавшимся полнолунием.

— Вот, — она появилась за моей спиной, ступая почти неслышно в мужских ботинках, — можем идти. Что с этим сделаем?

— Убьём, — не глядя на бородатого низкого мужика, положившего руку на мою спину, — он не был на собрании и ни хрена не знает, что там обсуждали. Ещё проколется.

— А его смерть не вызовет вопросов? Сэм?

Ами подняла голову, заглядывая мне в глаза, а я невольно отвёл свои, а потом показал ей то, что видел я.

— Что такое, снова комплексы?

— Не совсем, девочка. Но ты меня гораздо больше возбуждаешь именно девочкой.

— То есть так я тебя всё равно возбуждаю?

Мужик улыбнулся, сверкнув жёлтыми зубами, и я отступил назад.

— Не дури, маленькая. Я хочу тебя и сейчас.

Сказал и выдохнул, потому имел в виду другое, а ликан начал меняться, превращаясь в мою Ами. В Ами, которая расстегивает хрупкими пальцами белую мужскую рубашку и подходит ещё ближе ко мне.

— Хочешь прямо здесь?

Вставая на цыпочки и обдавая горячим желанием, а у меня сводит скулы от желания впиться в эти пухлые губы клыками, как каждый раз рядом с этой чертовкой. Проклятье. Мое проклятье. Каждый раз вот так терять голову рядом с ней. От её запаха, от её кожи, от её голоса…терять голову, полностью отдаваясь животным инстинктам. Сходить с ума настолько, чтобы брать её прямо там…на грязном дворе, возле конюшни, провонявшей ликанами и их лошадьми. Брать, не в силах оторваться от её взгляда, затуманившегося и колдовского. Сатанея, когда стискивает изнутри так плотно, что каждый толчок отдаётся одновременно болью и наслаждением.

— Моя маленькая Амиии, — рычать в её шею, прикусывая и тут же лаская языком. И по хрен…с ней по хрен на всё. На грязный дощатый пол и на смрад дерьма, исходивший, казалось, от самих стен домов. Значение имеет только она одна. Только её беззвучные стоны и крики прямо в мою голову.

* * *

Глава нервно мерил шагами периметр своего кабинета, то вдруг резко останавливаясь, то прибавляя шаг. И Лизард думал о том, что ещё никогда не видел того настолько встревоженным. Даже в тот день, когда глаза Морта из синего стали бесцветными…даже в тот день он не видел на лице мужчины того беспокойства, что сейчас предстало его взору. Да и Морт сам не скрывал своего состояния. Зачем он вызвал помощника себе, Лизард понятия не имел. Поэтому периодически посматривал на такого же неспокойного вампира, устроившегося рядом с ним и хмуро вперившего взгляд в висевшую за головой Морта сенсорную доску. По правде говоря, за последние пять лет Лизард впервые видел Зорича обеспокоенным. Или даже, проще говоря, впервые вообще видел какую бы то ни было эмоцию на лице ищейки. А сейчас тот нервно отбивал в такт шагам своего Господина пальцами по столу, ни на секунду не прекращая следить за точками на экране.

И вдруг нейтрал подскочил от неожиданности, когда Зорич грязно выругался и сорвался со своего места.

— Идиотка! Тупая, вашу мать, идиотка!

Морт резко повернул голову к нему, потом на экран, на который, тыкал пальцем ищейка, продолжая материться.

— Она пошла за ним. Смотри, Ник.

Лизард застыл. Он впервые видел, чтобы Зорич настолько растерялся, чтобы назвать главу старым именем.

— Как?

Кажется, даже воздух изменился. Заледенел, и стало трудно дышать. Воздух кристаллизировался в капли прозрачного льда, больно царапавшие носоглотку при попытке сделать вдох.

— Как эта дрянь посмела?

Глава коснулся воздуха напротив маленькой оранжевой точки, пульсировавшей в границах серой зоны. Той самой, мертвой зоны, в которой не имела права находиться ни одна живая душа.

— Кто за ней следил? — взгляд, полный ярости, обратился к Лизарду, и мужчина напомнил сам себе, что он нейтрал и не должен испытывать тот страх, что сейчас нагло пробирался под рукава его рубашки.

— Никто. Не поступало приказа.

Потому что ни один здравомыслящий человек не мог предположить, что это недоразумение кинется в самое опасное место на земле вслед за своим командиром.

— Я давал ей указания на сегодня. Технически она должна сейчас отрабатывать на тренировке.

Лизард невольно вздрогнул, увидев, как белый цвет зрачков Морта вспыхнул кровавым огнём. Но тут же Глава посмотрел на экран, где помимо оранжевой, невдалеке от неё пульсировала другая, чёрная. Этот значок принадлежал Шторму. И именно его гипнотизировали взглядом почти час те двое.

Лизард подумал о том, знает ли всех тонкостей операции Зорич. Насколько он втянут в это дело. Согласно заданию, Шторм должен был отправиться в мертвую зону, чтобы встретиться с высшим, которому должен был принести клятву и предложить сотрудничество. Как некогда завербованный самим Курдом и открыто заявлявший о своем желании свергнуть отца с трона Нейтралитета, он должен был произвести впечатление перебежчика. Как один из козырей Шторм должен предоставить информацию и полный доступ к операции, к которой Морт, действительно, никакого отношения не имел. К операции, связанной с инкубатором для взращивания нейтралов. Собственно, то, чем руководил сам Лизард, и что некогда организовал кто-то из высших. Морт кстати предполагал, что в стане высших тоже всё далеко не в порядке, и не отрицал возможности того, что они все участвуют в какой-то войне между этими тварями, и даже не подозревают, на чьей именно стороне находится нынешний Нейтралитет.

А потом всё завертелось словно на быстрой перемотке, и Лизард не успевал анализировать, только констатировать один за другим факты. Один за другим.

Раз и они у самой границы с мертвой зоной. Даже видно стену, но Морт не рискует перейти её, не рискует из-за боязни подставить сына. Он не может послать тому даже мысленный знак. Здесь блокируется ментальная связь.

Два — колебания воздуха ощущают все трое. Когда он становится тягучим, словно прорезиненным, и кажется, его можно почувствовать руками. Лицо Морта становится темнее тучи, и Лизард понимает — высшие спустились на землю.

Три — Зорич тыкает во все свои разложенные прямо на земле гаджеты сразу, пытаясь не потерять те самые маленькие точки на экранах планшетов, и уже через секунду вскакивает со своего места и матерится, приложив кулак ко рту, чтобы заглушить звук собственный предательски сорвавшийся голос.

Четыре — Морт отталкивает ищейку и застывает над экраном каменной статуей. Всего шаг вперёд, и Лизарда обдает холодным пониманием — чёрная точка исчезла с экрана. И так страшно ему не было никогда за всю его долгую, насыщенную битвами жизнь.

Одна секунда. Две. Три. Десять.

Пять — чёрная точка не появилась, зато возродился Морт. Медленно повернулся к Лизарду, но смотрит сквозь него, абсолютно бесцветным взглядом на ту самую серую стену.

Шесть — задрожала земля, и стена пошла огромными трещинами, осыпаясь на землю кусками глины.

Семь — Зорич бросается между Главой и стеной, убеждая того подождать. Краем уха Лизард выловил «ещё ничего не значит», «он сильный», «дай ему время».

Восемь — оранжевая точка углубляется в лес по ту сторону, чтобы несколько раз тревожно мигнуть и исчезнуть тоже под новую порцию ругательств серба.

Девять…девятый, словно тот самый, самый страшный вал едва не обрушился на них на всех. На весь Нейтралитет. На самого Лизард. На Зорича.

Девятым оказался взлетевший к самой стене и приложившей к ней ладони Глава, нещадными ударами бивший по ней своей энергией. Впервые Лизард видел энергию настолько насыщенного кровавого цвета. Она бордовыми змеями просачивалась в трещины, разрушая ещё больше строение. Она отбрасывала назад своего же хозяина и тут преклоняла перед ним колени, послушно вплетаясь в самые маленькие щели, разгрызая, уничтожая препятствие, не дающее Главе воспользоваться всей своей силой.

Обозлённый ветер взметнул вверх с земли опавшие листья и хвою, чтобы нещадно кидать этим мусором в лица трём мужчинам. Лизард ошарашенно смотрел, как методично крушит кулаками и своей энергией стену, построенную самими высшими Глава, который, кажется, не слышит, в какой хаос обратил всю местность. Его рёв раздаётся в ушах самой настоящей бурей, и нейтрал уже чувствует, как лопаются барабанные перепонки и струйкой течёт кровь из уха.

Десять — всего мгновение перед тем, как принять боевую стойку в ответ на ту волну энергии, что обрушилась на стену с той стороны. Словно кто-то уловил звуки вторжения и теперь решил дать отпор.

Одиннадцать — и тишина. Тишина, взорвавшаяся ошалелым выдохом самого Морта, когда две фигуры словно возникли из тумана из листьев и земли, устроенного Главой.

А потом одна из них, мужская, упала без сознания, напоследок успев прошептать «Она меня спасла». Предусмотрительный ублюдок Шторм. Обеспечил гарантию жизни для нарушившей Устав демонессы, по крайней мере до тех пор, пока сам не оклеймается.

* * *

Глава был со своей женой, когда поступил сигнал о необходимости появиться в Нейтралитете. Да, подобный сигнал могли дать дежурные и только в случае ЧП. Именно поэтому Морт недовольно поднялся со своей постели и, смачно поцеловав жену в губы и пообещав вернуться в их любимый домик в лесу как можно скорее, перенёсся в горы.

Они иногда устраивали подобные вылазки с Марианной. С тех пор, как поняли, что даже жизнь бессмертного не вечна, а уж им поодиночке она и подавно не светит. Периодически

чета Мокану брала выходной от всех и скрывалась от целого мира в самых укромных местах, чтобы успеть насладиться друг другом до следующей вылазки.

Морт появился в замке в хорошем настроении, несмотря на то, что их отдых прервали на сутки раньше. Шторм шёл на поправку. Откровенно говоря, его не сильно задело, высший, которого, как оказалось, Сэм убил, не успел нанести серьезной раны. Но вот борьба с ним, а впоследствии и перемещение сквозь стену, да ещё и с грузом в виде девчонки на руках дались парню непросто. И сейчас, насколько Ник знал, Сэм должен был следить за тренировками своего отряда, а после снова отправляться отдыхать в комнату. И если еще несколько недель назад его невозможно было бы туда заманить, даже если бы придурку отрубили бы голову, то теперь Мокану-младший не скрывал, что предпочитает залу свою спальню. Ведь восстанавливался он в ней в компании со своей Ами.

Нику было всё равно. Чем бы дитя не тешилось, как говорится. А ещё эта нахальная девчонка умудрилась спасти его сына. И какие бы правила она ни нарушила до этого, теперь чертовка получила пожизненный сертификат на поддержку самого Главы Нейтралитета.

Так он думал. Думал до того, как вдруг получил тревожный сигнал от своей дочери.

«— Папа, приезжай домой. Прямо сейчас!

В её голосе неконтролируемый страх и слёзы. Морт остановился у самого пункта дежурного.

— Что случилось, принцесса?

— Папа, Ярик пропал.

— Как пропал?

— Не знаю, — Ками всхлипнула, и Ник ощутил, как зашевелились волосы на затылке от ужаса, — его нет. Его нигде нет. Телефон недоступен. Охрана не видела. Папа, его нет несколько часов, кажется.

В груди стало тесно. Кажется, словно кто-то немилосердно воткнул сразу сотню ножей и теперь крутит всеми одновременно, разрезая плоть.

— Ты уверена? Я сейчас приду.

— Зорич…мы ищем с ним его уже больше двух часов. Его нет, папа…он исчез!»

Голос срывается в истерику. И Ник прерывает контакт, чувствуя, как начинает колотить. Не может быть…что за отчаянная тварь посмела вступить в такую грязную игру? Он ведь обеспечивал своей семье охрану по самой высшей категории. Одни из лучших воинов Нейтралитета служили на безопасность его детям и жене с матерью.

— Глава, — он недовольно зыркнул на вмиг побледневшего дежурного пылающим ненавистью и откровенным страхом взглядом, — Глава у нас пропала…агент Медуза.

— Что?

Ник остановился, слушая солдата, но не понимая его слов.

— Несколько часов назад, Глава. И вот…, - парень несмело протянул Главе фотографию и отошёл на шаг назад, зная, что, если повезёт…если очень повезёт, его сейчас не разорвёт на куски волной ярости самого Морта. На чёрно-белой фотографии их агент Медуза тащила за руку младшего сына Морта.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ.

Content

Соболева Ульяна, Орлова Вероника
"На острие безумия. Шторм"
1 книга

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ШАЙ

ГЛАВА ВТОРАЯ. НИКОЛАС.СЭМ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. СЭМ

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. СЭМ

ГЛАВА ПЯТАЯ. СЭМ.СЕРАФИМ

ГЛАВА ШЕСТАЯ. СЭМ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. СЭМ. АМИ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. СЕРАФИМ. СЭМ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. АМИ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. СЭМ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. ШАЙ.СЭМ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. СЭМ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. СЭМ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. ШАЙ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. ШАЙ.СЭМ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. ШАЙ. СЭМ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. СЭМ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. СЭМ.ШАЙ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ. ШАЙ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ. НИК.ЛИЗАРД