Стивен Кинг

Жребий Иерусалима

2 октября 1850 года

Дорогой Бони,

Как хорошо было шагнуть в холодный, с легким сквозняком зал здесь в Чапелвэйте[1], когда каждая косточка ноет от несносной кареты, а есть еще настоятельная необходимость облегчить мочевой пузырь, и увидеть письмо с твоими неподражаемыми каракулями на маленьком, до неприличия, столике из вишневого дерева, что стоит у дверей! Не сомневайся, я сел прочитать письмо сразу же после посещения холодной, изукрашенной комнаты на первом этаже, где мог лицезреть пары своего дыхания.

Рад узнать, что ты избавился от каверны, которая так долго скрывалась в твоих легких, хотя, сочувствуя тебе, уверен, не лекарства излечили тебя. Абсолютониста[2] излечивает солнечный климат Флориды! Возможно, в этом есть высшая справедливость. И хочу добавить, Бони; прошу тебя, как друга, который тоже заходил в долину призраков, побереги себя и не возвращайся в Массачусетс, пока не окрепнешь. Твой прекрасный ум и острое перо не смогут послужить нам, если ты обратишься в прах.

Да, дом тут вполне приличный, как меня заверяли душеприказчики, но он оказался более зловещим, чем я полагают. Дом расположен на мысе) сильно выдающемся в море, примерно в двух милях к северу от Фэлмоуса, и милях в девяти к северу от Портленда. За домом около четырех акров земли, совершенно одичавшей, пугающей невообразимой, заросшей можжевельником, увитой лозами винограда и кустарниками, разными вьющимися растениями, поднимающимися по живописным каменным стенам, отделяющим поместье от деревенских владений. Очень неудачные копии греческих скульптур неясно просматривали сквозь обвалившиеся части строений — кажется, что большая их часть готовится к нападению на прохожих. Вкусы моего кузена Стефана оказались в гамме от неприемлемого до откровенно ужасного. Необычный, маленький летний домик поблизости, и гротескные солнечные часы, которые раньше находились в том месте, что еще недавно называлось садом, почти скрылись в алом сумраке. Все вместе являло собой необыкновенную картину. Но вид из гостиной весьма изысканный; я обладаю головокружительным видом на скалы, что неподалеку от крыш Чапелвейта, и — …Атлантику. Из огромного, выпуклого окна эркера передо мной открывается пейзаж; а рядом с окном стоит огромный жабообразный секретер. Вероятно утонченно так начать роман о котором я говорил так долго и, без сомнения, утомительно. Сегодня было сумрачно и шел легкий, изредка прекращающийся дождь. Может, поэтому все, что я видел, воспринималось мною с раздражением: скалы, древние и разрушенные, как само время; небо, и, конечно, море, которое билось о гранитные клыки внизу, и неистово шумело и вибрировало. Я ощущаю удары волн, даже когда пишу. Чувство, отнюдь, не из приятных.

Знаю, ты не одобряешь моей привычки жить в уединении, дорогой Бони, но заверяю тебя: я в хорошем настроении и счастлив. Келвин со мной обычно молчалив и, как всегда, прилежен, так что к середине недели объединившись, я уверен, мы наладим дела и организуем необходимые поставки из города… Да и несколько женщин надо будет нанять, чтобы они размели тут пыль.

Буду заканчивать, есть еще много дел, требующих внимания: посмотреть комнаты и тысячи предметов) без сомнения, отвратительной обстановки. Еще раз благодарю за то, что ты так состоятельно и со знанием дела изложил все в письме, и выражаю надежду на продолжение переписки.

Передай жене мои признания в любви, а также прими мое искреннее расположение.

Чарльз.

6 октября 1850 года

Дорогой Бони, какое это место!

Оно продолжает изумлять меня. Например, отношение жителей ближайшей деревни к моему появлению здесь. Это странное, небольшое селение с колоритным названием Причер Корнерс.

Келвин договорился там о ежедневной доставке продуктов. Другую проблему заготовку дров на зиму он тоже успешно разрешил. Но Кел вернулся в мрачном настроении, и когда я спросил его, что его беспокоит, он уныло ответил:

— Они считают вас сумасшедшим, мистер Бун!

Рассмеявшись, я сказал, что, видимо, они слышали о лихорадке мозга, которой я страдал после смерти Сары; тогда некоторым образом я говорил как безумец. Тебе же это известно.

Но Кел возразил, что в деревне ничего не знают обо мне, кроме того, что наш кузен Стефан, который договаривался о таком же обслуживании, как и я сейчас.

— Было сказано, сэр: «Любой, кто собирается жить в Чапелвэйте, должно быть, сошел с ума или близок к этому».

Такие слова сильно смутили меня, как ты понимаешь, и я спросил у Кела, кто рассказал ему такие удивительные вещи Он объяснил: для того, чтобы обеспечить нас дровами, ему пришлось обратиться к хмурому и туповатому, рыхлому увальню по имени Томпсон, владельцу четырех сотен акров сосен, берез и канадских елей, бревна из которых с помощью пятерых сыновей он продавал и в Портленд, и владельцам других поместий.

Когда Кел, не знавший о его странностях и предрассудках рассказал, куда нужно доставить дрова, Томпсон посмотрел на него, открыв рот, и ответил, что пошлет сыновей с дровами в светлое время дня по дороге вдоль моря.

Келвин, явно опечаленный моим смущением, поторопился сказать, что от продавца скверно пахло дешевым виски и, очевидно, все дело в скудоумии продавца и в каких-то бессмысленных предрассудках, связанных с покинутым городом и с поступками кузена Стефана. Презренные люди! Келвин закончит дела с одним из сыновей Томпсона, выглядевшим весьма угрюмо и тоже не совсем трезво. Во всяком случае Кел, чувствовал запах виски. Так я узнал об отношении в Причер Корнере из пересказанного Келом разговора с продавцом в главном магазине деревни, хотя все это не больше, чем праздные, второстепенные сплетни.

Это отнюдь не беспокоит меня; мы знаем, как по-деревенски прелестно обогащает жизнь крестьян запах скандалов и небылиц. Я полагаю, что бедный Стефан и родственники с его стороны были добропорядочными людьми. Как я сказал Кату, человек, который упал замертво рядом с верандой своего дома, мой кузен, более чем подходящий повод для подобных разговоров. Дом, сам по себе, постоянно приводит меня в изумление! Двадцать три комнаты, Бони!

Деревянные панели на стенах верхних этажей, и портретная галерея с панелями из мягких кож, кое-где подпорченных плесенью, но еще довольно целых. Когда я стоял на лестнице, ведущей в спальню, я услышал возню за спиной. Они должны быть большими, эти крысы, так как звуки, которые до меня доносились, напоминали человеческие шаги.

С содроганием я понял, что нахожусь в темноте или даже при свете, в общем не важно… Однако, я не замечаю ни нор, ни крысиного помета. Странно!

В верхней галерее есть плохо сохранившиеся портреты в рамах, которые постигла худшая участь. Некоторые из портрете имеют сходство со Стефаном, как я помню его. Я уверен, чти правильно определил портрет дяди Генри Буна и его жены Джуди, остальные мне не знакомы. Я предполагаю, что один портретов мог изображать моего дедушку Роберта, получившего столь дурную славу. Но мне были известны далеко не все родственники со стороны Стефана, о чем я искренне сожалею. Добрый юмор, который искрился в письмах Стефана ко мне и Саре, и блеск высокого интеллекта сияют в глазах людей, изображенных на этих портретах, несмотря на то, что живопись сильно пострадала. Из-за каких-то глупостей ссорятся семьи! Взломанный секретер, жестокие слова, сказанные братьями друг другу… Братьями, которые умерли уже три поколения назад, а ныне их безупречные потомки слишком далеки друг от друга. Не могу выразить, какая удача в том, что ты и Джон Петти познакомились со Стефаном, когда, казалось, я мог последовать за моей Сарой через Брата… И какой неудачный случай поссорил нас. Как мне нравилось слушать его рассказы о хлопотах по сохранению фамильного собрания скульптур и антиквариата!

Но не позволяй мне порочить это место до такой степени. Наклонности Стефана были сродни моим наклонностям. Действительно, ведь под внешним лоском его приобретений порой скрываются произведения искусства (некоторые из них) покрытые ковром пыли, до сих пор стоят в верхних комнатах). Кровати, столы с тяжелыми, витыми украшениями из тика и красного дерева заполняют множество спален, комнат для приемов, кабинетов и одну маленькую гостиную, обладающую мрачным очарованием. Полы мягкой сосны излучают тепло и таинственный свет. Здесь все благородно и чувствуется отпечаток прошедших лет. Я еще не могу сказать, нравится ли все это мне, но несомненно дом вызывает чувство уважения. Хожу по комнатам и залам, пытаюсь разглядеть изменения, произошедшие с вещами от переменчивого северного климата.

Покидаю тебя, Бони! Пиши скорее. Расскажи, каких успехов достиг и какие новости слышал о Петти и остальных. Да, пожалуйста, не делай ошибки, пытаясь завести даже случайные знакомства на юге, ведь твои взгляды столь прогрессивны и, как я понимаю, не всех удовлетворит такой ответ, как ты дал нашему недальновидному другу, мистеру Келхауну.

Твой нежно любящий друг Чарльз.

16 октября 1850 года

Дорогой Ричард, приветствую тебя, как поживаешь? Я часто думал о тебе с тех пор, как остановился здесь в Чапелвэйте, и ожидал известий от тебя, а сейчас получил письмо от Бони, где он сообщил мне, что забыл давить мой адрес в клубе! Остальные не сомневались, что я обязательно напишу откуда-нибудь, так как иногда кажется, что истинные и верные друзья — все, что осталось у меня в этом мире. О, Всевышний, как стали мы далеки друг от друга! Ты в Бостоне, пишешь с искренним почтением для «Освободителя» (куда я, между прочим, тоже сообщил свой новый адрес), Хенсон в Англии на увеселительной прогулке, а бедный старый Бони в самом знаменитом логовище юга лечит легкие. Здесь дела идут как нельзя лучше, Ричард, и будь уверен, я вышлю тебе полный отчет, когда немного освобожусь от хлопот. Думаю, твой аналитический ум может заинтриговать происходящее в Чапелвэйте, да и во всем округе.

Но, тем не менее, я хотел бы любезно попросить тебя, если ты сможешь, выполнить одну мою просьбу. Помнишь историка, которого ты представил мне на обеде у мистера Клери?

Его, кажется, звали Байгилоу. Во всяком случае, он упоминал, что его хобби — коллекционирование разных рассказов, имеющих историческую ценность, относящихся к тому самому региону страны, где я сейчас проживаю. Мой любезный друг, я хотел бы, чтоб ты связался сними разузнал о некоторых вещах, связанных с легендами или просто со духами… Может, он что-нибудь знает о маленьком покинутом городке, называемом Жребием Иерусалима, который лежит близ деревни Причер Корнерс на Королевской реке?

Королевская река — это приток Эндроскоуджина, которая впадает в Эндроскоуджин приблизительно в одиннадцати милях выше пустующей местности близ Чапелвэйта. Такие сведения могут оказаться совершенно необходимыми.

Посмотрев это письмо, чувствую, что был несколько краток с тобой, Дик, о чем искренне сожалею. Будь уверен, я более подробно изложу тебе суть дела, а пока посылаю самые теплые пожелания твоей жене) обоим твоим сыновьям и, конечно, тебе.

Твой преданный друг, Чарльз.

16 октября 1850 года

Дорогой Бони, я хотел бы рассказать тебе историю, которая, возможно, покажется тебе немного странной и даже тревожащей и узнать, что ты об этом думаешь. Быть может, она позабавит тебя, пока ты там сражаешься с москитами!

Через два дня после того, как я отправил тебе переднее письмо, на Корнерс пришли несколько молодых дам под присмотром напуганной и похожей на ведьму особы постарше (зовут ее миссис Клорис), чтобы навести в этом доме порядок, убрать пыль, которая заставляла чихать меня на каждом шагу. Казалось, дамы немного нервничали, так как они двигались тесной группой, затем одна из них испуганно вскрикнула, когда я из гостиной вышел на лестничную площадку, а она вытирала там пыль.

В это время запыленная миссис Клорис стояла внизу в холле у лестницы, и на лице ее была написана мрачная решимость, чему я очень удивился; ее волосы были собраны под старым выцветшим платком. Я спросил ее о причине происходящего. Повернувшись ко мне, она решительно сказала:

— Им не нравится этот дом, и мне он не нравится, сэр, потому что он всегда был плохим домом.

У меня от такой неожиданности отвисла челюсть, а миссис Клорис заговорила на повышенных тонах:

— Не хочу сказать, что Стефан Бун был нехорошим человеком, нет. Я убирала у него каждый второй четверг все время, пока он жил здесь, так же как служила его отцу, мистеру Ренфолду Буну, пока он и его жена не покинули нас в восемьсот шестнадцатом году.

Мистер Стефан был добрым и хорошим человеком, и таким же как и вы, если можно, то простите мне мою грубость. Я не научена говорить по-другому. А дом плохой, и так было всегда. Буны никогда не были счастливы здесь с тех пор, как ваш дед Роберт поссорился со своим братом Филиппом из-за воровства, — тут она сделала паузу, почти извиняясь, — хотя это случилось в семьсот восемьдесят девятом. Здесь у людей удивительная память, Бони! А миссис Клорис продолжала:

— Дом был построен в несчастии, существовал в несчастии, в нем была пролита кровь (знаешь ли ты, Бони, или нет, мой дядя Рэндолф был замешан в преступлении, происшедшем тут на лестнице, ведущей в подвал; тогда оборвалась жизнь его дочери Марселлы, а потом он покончил самоубийством в порыве раскаяния. Случаи описан в одном из писем Стефана ко мне; по мрачному совпадению — он умер в день рожденья его сестры), — тут случалось всякое, порой даже исчезали люди. Я работала здесь, мистер Бун, но я не слепая и не глухая. Я слышала ужасные звуки в стенах… Ужасные звуки — грохот и треск, а однажды непонятные завывания, которые походили на смех. От страха у меня кровь застывает. Это — темное место, сэр, — тут она остановилась, вероятно испугавшись, что наговорила мне лишнего.

Что касается меня, то я твердо не знал, чем были вызваны подобные слухи, чем-то сверхъестественным или прозаическим. Я боялся страхов… И днем не без труда их побеждал.

— И что же вы подозреваете, миссис Клорис? Привидения грохочут цепями?

Но она лишь странно посмотрела на меня.

— Может быть, привидения. Но в стенах нет привидений. Не привидения воют и рыдают, словно проклиная кого-то, а потом с грохотом спотыкаются, уходя во тьму. Это…

— Подойдите сюда, миссис Клорис, — попросил я ее. — Вы живете тут давно.

Вы не могли бы по подробнее рассказать все сначала.

Глубокое чувство ужаса, оскорбленное самолюбие, и… Я готов поклясться, религиозный страх — все это промелькнуло на ее лице.

— … Немертвое, — прошептала она. — Нечто живущее в сумраке теней… Между… Служить… Ему!

Вот к все. Несколько минут я пытался разговорить ее, но она заупрямилась и больше не сказала об этом ни слова. Наконец, я прекрати расспросы, испугавшись, что она вконец доведет себя. Так закончился один эпизод, а следующий произошел на другой вечер.

Келвин разводил огонь наверху, на втором этаже, а я сидел в гостиной, просматривая «Информатор» и слушал, как капли дождя стучат в большие окна эркера. Я чувствовал себя очень уютно, насколько это возможно такой ночью, когда бушует непогода, а внутри в доме, удобно и тепло. Но в следующее мгновение в дверях появятся Кел, выглядевший возбужденным и немного разнервничавшимся.

— Вы проснулись, сэр? — спросил он.

— Только что, — ответил я. — А что?

— Я обнаружил что-то наверху и, думаю, вам следует посмотреть, — добавил он, сдерживая волнение.

Я встал и последовал за ним. Пока мы поднимались по широким ступенькам, Келвин рассказывал:

— Я читал книгу в кабинете наверху… Довольно странно… Я услышал шум в стене.

— Крысы? — спросил я. — Это все?

Он остановился на лестничной площадке, удивленно глядя на меня. Светильник, который он держал в руке, отбрасывают сверхъестественные, таинственные тени на темные драпировки и на едва различимые портреты, которые, казалось, сейчас скорее смотрели злобно, чем улыбались. Снаружи ветер стал сильнее; он пронзительно визжал, а потом, словно нехотя, стихал.

— Не крысы, — сказал Кел. — Звуки напоминали чьи-то спотыкающиеся шаги, звук глухих ударов; звуки шли не из соседней комнаты, а откуда-то из-за книжных полок, а потом послышалось ужасное бульканье… Ужасное, сэр. И заскреблось, словно кто-то царапался, пытаясь выйти… Добраться до меня!

Можешь представить себе мое изумление, Бони. Келвин не тот человек, который в ужасе помчится от чего-то воображаемого. Мне, после всего, стало казаться, что здесь есть какая-то тайна… И скорее всего тайна весьма неприглядная.

— Что дальше? — спросил я его. Мы поднимались, и тут я увидел впереди свет из кабинета, падающий на пол галереи. Я посмотрел с некоторым смятением; ночь больше не казалась мне такой уж уютной.

— Скребущий шум прекратился, — продолжают Кел, когда мы подошли к кабинету. — Но через некоторое время глухие звуки возобновились, в этот раз двигаясь от меня. Потом стало тихо, и, готов присягнуть, что я услышал странный, почти неестественный смех! Я подошел к шкафу и начал его ощупывать, пытаясь найти перегородку или потайную дверь.

— Нашли?

Кел остановился в дверях кабинета.

— Двери не нашел, но кое-что обнаружил! Мы вошли, и я увидел черный квадратный проем в левом стене. Книги тут оказались бутафорскими, и Кел обнаружил маленький тайник. Я зажег лампу, но ничего не увидел, кроме толстого слоя пыли, скопившегося за десятки лет.

— Тут лежало только это, — торопливо сказал Кел и протянул мне лист желтого цвета. Это оказалась карта, выполненная черными чернилами в тонких линиях — карта города или деревни. Строений семьдесят, и одно из них с четкой отметкой, рядом с ним были написаны непонятные слова: «Обитель Червя».

И в левом верхнем углу карты, на северо-запад уходила маленькая стрелка. Ниже стояла подпись: «Чапелвэйт».

— В деревне, сэр, достаточно религиозные жители называют покинутый город Жребием Иерусалима, — объяснил Келвин. — Это место стараются обходить стороной.

— Но почему? — поинтересовался я, прикоснувшись к карте чуть ниже странной надписи.

— Не знаю.

Воспоминания о разговоре с миссис Клорис промелькнули в моей голове.

— Червь… — пробормотал я.

— Вам что-то известно, мистер Бун?

— Может быть… Завтра мы отправимся взглянуть на этот город. Вы согласны, Кел?

Он кивнул. После этого мы провели почти час, рассматривая пролом в стене за квадратной нишей, найденной Келом, но безуспешно. Шум, описанный Келом, больше не повторялся.

Мы пошли спать. Больше в ту ночь не было никаких приключений.

На следующее утро Келвин и я собрались на прогулку. Дождь, который шел всю ночь, прекратился, но небо оставалось хмурым, покрытым низкими облаками. Я видел, что Кел глядит на меня с сомнением, и поторопился успокоить его, сказав, что если я устану, или путешествие окажется слишком долгим, я без колебаний прерву прогулку. Мы запаслись провизией для ленча, взяли с собой прекрасный компас Баквайта и, конечно, странную, древнюю карту Жребия Иерусалима. Прогулка получилась необычная, наводящая на размышление прогулочка. Птицы не пели, не было видно никаких зверей. Мы шли мимо величественных и мрачных сосен прямо на юго-восток. Только звуки наших шагов и мерное дыхание Атлантики сопровождали нас. Запах моря, сверхъестественно тяжелый, был нашим постоянным спутником.

Мы прошли не более двух миль, когда наткнулись на заросшую дорогу, которую, я уверен, когда-то называли «выстеленной бревнами». Она вела в нужном нам направлении) и мы воспользовались ею, экономя время. Говорили мы мало. День, с его тишиной и зловещей неподвижностью, камнем лег на наши сердца.

Часов в одиннадцать мы услышали журчание воды. Дорога резко повернула влево, и мы увидели неширокий, бурлящий, светлый ручей, и, словно призрак, перед нами встал Жребий Иерусалима… Ручей был, вероятно, шириной футов восемь, через него вел пешеходный мостик, поросший мхом. За ним, Бони, расположился самый прекрасный городок из всех, что ты можешь себе представить. Городок, переживший невзгоды, но восхитительно сохранившийся.

Некоторые дома, построенные в той, еще строгой манере, которой знамениты пуритане, сгрудились у крутого берега. Сзади, чуть подальше, вдоль заросшей травой улицы, стояли три или четыре строения, которые могли быть примитивными деловыми зданиями, а еще дальше был виден шпиль церкви, отмеченной на карте. Он поднимался в серое небо и зловеще выглядывал из-за домов; шпиль с облупившейся краской и тусклым, покосившимся крестом.

— Хорошенькое название у этого города, — тихо произнес Кел, стоявший рядом со мной.

Мы прошли к городу и начали бродить по его улицам… И с этого места моя Бони, станет несколько необычной, так что подготовься.

Казалось, воздух налился свинцом, когда мы оказались среди зданий; в воздухе появилось что-то гнетущее, если ты понимаешь. Здания оказались полуразрушенными, ставни были оторваны, крыши провалились под тяжестью снега, грязные окна злобно смотрели на нас.

Тени от необычных, изогнутых линий домов падали в зловещие лужи.

Вначале мы зашли в старую, разрушенную таверну. Казалось, как-то неприлично без приглашения вломиться в один из домов, откуда люди ушли, чтобы избавиться от неприятностей непонятного мне происхождения. Старая и испорченная непогодой надпись над расколотой дверью извещала, что это была гостиница и таверна «Голова кабана».

Дверь жутковато заскрипела на одной из оставшихся петель, и мы вошли в сумрачное помещение. Запах гниения и плесени, царивший на улицах города, был очень неприятен, а внутри он оказался еще елейнее и сильнее, — запах прошедших десятилетий. Такое зловоние, вероятно, истекает из прогнивших гробов или оскверненных могил. Я прикрыл нос платком и Кел сделают то же. Мы начали обследование помещения.

— Боже мой, сэр, — слабо произнес Кел.

— Ничего не тронуто, — закончил я за него. Так оно и было. Столы и стулья стояли, словно призрачная прислуга, покрытые пылью, растрескавшиеся от резких перепадов температуры, которыми известен климат Новой Англии, но в остальном совершенные, как бы ожидающие в тишине, десятилетиями, кто еще войдет; закажет пинту или глоток спиртного, раздаст карты или раскурит глиняную трубку. Маленькое квадратное зеркало висело рядом с правилами поведения в таверне, целое зеркало. Ты понимаешь смысл всего этого, Бони? Маленькие мальчишки отличаются любознательностью и вандализмом; но здесь нет домов, которые кто-то посещал. Дома стоят нетронутыми, с целыми стеклами.

Непонятно, как могли так сильно испугать прежних обитателей слухи? Ведь нет таких кладбищ, где молодые хулиганы не сворачивают надгробных камней! Конечно, в Причер Корнерс можно найти с дюжину молодых хулиганов, а от этой деревушки до Жребия Иерусалима не более двух миль. Конечно, стеклянная посуда (которая сейчас стоит приличные деньги) осталась целой, хотя некоторые хрупкие вещи мы нашли поврежденными. Но их повреждения носили естественный характер. Только стихии наносили вред брошенному городку. Жребий Иерусалима избегали. Но почему?

У меня есть свое мнение, но перед тем, как я откажусь даже намекнуть на него, я должен закончить рассказ о нашей прогулке по заброшенному городку.

Мы поднялись в комнаты и обнаружили, что кровати прибраны, оловянные кувшины чистые и стоят на своих местах. Кухня тоже выглядела нетронутой, только пыль за много лет покрыла там все, и ужасающее зловоние скопилось за десятилетия. Одинокая таверна стала антикварным храмом; одна удивительная, старинная, итоженная из камней печь принесла бы колоссальную прибыль на аукционе в Бостоне.

— Что ты думаешь, Кел? — спросил я, когда мы снова вышли на улицу.

— Я думаю, поступать так плохо, мистер Бун, — меланхолично ответил он.

— Раньше мы должны побольше разузнать.

Потом мы посетили несколько магазинов со скромными вывесками — там были прилавки с товаром, покрытые плесенью. На ржавых крюках все еще висели люстры, на складе пылилось множество изделий из дуба и сосны, кованые вещички.

Мы зашли в два дома по пути к церкви в центре городка. Оба дома оказались исполненными в пуританском стиле, забиты коллекционными вещами, которые вот так просто можно было взять в руки; оба дома были пусты и полны зловещих запахов. Ничего, казалось, не жило и не двигалось во всем этом мире, кроме нас. Мы не видели ни насекомых, ни птиц, ни даже паутины на окнах. Только пыль.

Наконец, мы достигли церкви. Она возвышалась над нами, суровая, неприветливая, холодная. Окна были черными, затемненными изнутри. Божественность, святость покинули ее давным-давно. Точно так. Мы поднялись по ступенькам, и я взялся за огромную железную дверную ручку. Мы с Келвином обменялись мрачными взглядами, а потом я открыл дверь. Как долго эту дверь не открывали? Должен сказать откровенно, что я, видимо, был первым за последние пятьдесят лет. Вероятно, даже больше. Ржавые петли заскрипели, когда я открывал ее. Запах гниения и запустения коснулся нас, и запах был почти осязаем. Кел звучно откашлялся и непроизвольно затряс головой, словно хотел глотнуть чистого воздуха.

— Сэр, вы уверены, что вы?.. — спросил он.

— Со мной все в порядке, — спокойно ответил я. — Но мне было неспокойно, Бони, да и теперь, вспоминая о церкви, я чувствую волнение. Я верю как и в Моисея, как и в Бездонную Бутылку, как и во Всеобщую Матерь, словно наш Хенсон (когда он приходит в состояние философских раздумий), что именно здесь находятся те богохульные места, строения, где млечный сок космоса прокисает и горкнет. И эта церковь такое место: я готов в этом присягнуть.

Мы вошли в длинный зал с пыльными вешалками и щитами с церковными гимнами.

Помещение было без окон. Тут и там стояли лампады. «Непримечательное помещение», — подумал я, пока не услышал сдавленный вздох Келвина, и не увидел то, на что он смотрел… Зрелище было непристойным.

Не отважусь описать столь тщательно написанную и обрамленную картину, как эта. Она была исполнена в стиле пышных полотен Рубенса, но изображала гротескную мадонну с ребенком: необычные, полускрытые тенями существа развлекались и ползали на заднем плане.

— Господи, — прошептал я.

— Нет, здесь нет Господа, — ответил Келвин, и его слова, казалось, повисли в воздухе. Я открыл дверь, ведущую в глубь церкви, и смрад стал почти непереносим.

В мерцающей полутьме вокруг алтаря, словно привидения, столпились скамейки. Над ними возвышалась высокая, дубовая кафедра и скрытая тенями… Икона с тускло высвеченным богом.

Почти рыдая, Келвин, истинный протестант, совершит крестное знамение, и я повторил его жест, косясь на золотой, огромный, прекрасно выполненный крест, висевший вверх ногами, как символ Мессы в честь Сатаны.

— Мы должны успокоиться, — услышал я свой голос. — Мы должны быть спокойны. Мы должны быть спокойны… Мы должны быть спокойны… Но тень легла на мое сердце, и я был напуган так, как никогда. Я побывал под покрывалом Смерти, но думаю, там было не так темно.

Мы прошли по проходу между рядами. Наши шаги эхом разносились по церкви. На полу в пыли остались наши следы. На алтаре стали видны еще какие-то мрачные произведения искусства. Я не мог, однако, заставить себя разглядывать их. Я начал подниматься на кафедру.

— Нет, мистер Бун! — неожиданно закричал Кел. — Я боюсь… Но я уже поднялся. Огромная книга лежала открытой на подставке. Текст был написан на латыни, с вкраплением рун, которые моему неопытному взгляду напоминали письмена друидов или докельтские записи. Я пытался вспомнить значение хотя бы нескольких символов. Напрягают память.

Закрыв книгу, я посмотрел на название: «Dе vernis inystcris». Моя латынь хромала, но кое-как мне удалось перевести: «Тайны Червя».

Когда я прикоснулся к книге в той проклятой церкви, мне показалось, что белое лицо Келвина поплыло предо мной. Мне показалось, что я услышал какие-то низкие, читающие заклятия голоса, отвратительные, нетерпеливые звуки, а потом послышались другие звуки, утробные, из-под земли. Галлюцинация, не сомневаюсь, но в тот момент церковь для меня наполнилась весьма реальными звуками, которые я могу описать так: словно огромный мертвец поворачивался у меня под ногами. Кафедра задрожала, перевернутый крест на стене затрепетал. Мы вместе выскочили вон, покинули это темное место, и никто из нас не отважился оглянуться, пока по грубым, неотесанным доскам мостика мы не перебежали на другую сторону ручья. Не скажу, что мы были трусами, но с девятнадцатого столетия люди не заходили туда, не заходили из-за древнего сверхъестественного ужаса, обращающего в бегство; и я окажусь лжецом, если скажу, что на обратном пути мы просто дрожали… Вот и все. Ты не должен печалиться, переживая из-за того, что страх снова поселился в моем сердце. Кел может засвидетельствовать: все, о чем я написал тебе, включая даже тот отвратительный шум — правда.

Итак, я заканчиваю. Еще скажу только о том, что хотел бы увидеть тебя (знаю, что большая часть моих сомнений немедленно покинула бы меня), и по-прежнему остаюсь твоим другом и поклонником.

Чарльз.

17 октября 1850 года

Уважаемые джентльмены, в большинстве новых изданий Вашего каталога для домовладельцев (например, в номере за лето 1850 года) есть препараты, которые называются «Отрава для крыс».

Я бы хотел приобрести одну (1) 5-фунтовую банку этого препарата по установленной вами цене — тридцать центов ($0.30). Прилагаю стоимость обратного почтового отправления.

Пожалуйста, перешлите покупку по адресу: Келвину МакКену, Чапелвэйт, Причер Корнерс, Кемберленд, Мэйн.

Заранее благодарен Вам за любезность,

С глубоким почтением к Вам,

Келвин МакКен.

19 октября 1850 года

Дорогой Бони, происходят тревожные события. Шумы в доме усилились, и я пришел к окончательному выводу, что в наших стенах бродят не только крысы. Келвин и я продолжай безрезультатные поиски потайных дверей и коридоров, но ничего не нашли. Как мало мы подходим для роли героев романов мисс Редклифф! Кел заявил, однако, что большая часть звуков исходит из подвала, и мы намереваемся исследовать его завтра. Мне это сделать нелегко, так как я знаю, что сестра моего кузена Стефана нашла там ужасный конец.

Ее портрет, между прочим, висит в галерее наверху. Марселла Бун выглядит печальной и милой, если художник верно изобразил ее.

И еще я знаю: она никогда не была замужем.

Временами, я думаю, что миссис Клорис была права — это плохой дом. Все бы ничего, но печаль лежит на лицах прежних обитателей дома.

Я должен добавить еще пересказ нового разговора с храброй миссис Клоринс, так как сегодня говорил с ней во второй раз. Я встретился с ней днем, после неприятной встречи, о которой я расскажу вначале.

Утром должны были доставить дрова, и когда перевалило за полдень, а дрова еще не привезли, я решил пройтись пешком в деревню. Моей целью было навестить Томпсона, человека, с которым вел дела Кел.

День выдался приятным, полным живительной прохлады яркой осени, и вскоре я достиг усадьбы Томпсона. Кел остался дома, чтобы попытаться найти какие-либо следы разгадки тайны в библиотеке дяди Стефана, но он дал мне верные ориентиры. У меня было прекрасное настроение, что редкость в последние дни, и я даже простил Томпсону задержку с доставкой дров. Двор Томпсонов оказался сильно заросшим высокой травой, покосившиеся стены нуждались в ремонте. Слева у сарая я увидел свинью, готовую к ноябрьскому убою. Она хрюкала и барахталась в грязном свинарнике. В захламленном дворе между домом и дворовыми постройками женщина в старом клетчатом платье кормила цыплят, разбрасывая корм, который держала в переднике. Когда я окликнул ее, она повернула ко мне бледное, невыразительное лицо. Неожиданно ее голос, подзывавший цыплят, изменился, превратившись в испуганный крик, очень удививший меня. Я мог только предположить, что она приняла меня за Стефана. Она поднесла руки ко рту, собираясь совершить крестное знамение от дурного взгляда и снова завизжала. Корм для цыплят рассыпался по земле, а цыплята с пронзительными криками разбежались по двору.

Пока я собирался еще раз задать ей вопрос, неуклюжая фигура человека, одетого в длиннополое, странное, ручной работы нижнее белье, появилась на пороге дома с ружьем для белок в одной руке и кувшином в другой. По красным, пылающим глазам и нетвердой походке, я решил, что это сам дровосек-Томпсон.

— Бун! — взревел он. — О-о боже, его глаза!

Он уронил кувшин, который покатился по земле, и перекрестился.

— Я пришел, — сказал я так хладнокровно, как только мог в такой обстановке, — потому что дров нет. В соответствии с соглашением между вами и моим человеком… — Боже мой… Ваш человек… Говорил мне. — И тут я заметил, что за его угрожающим видом и бахвальством скрывается смертельный страх. Я начал серьезно задумываться, а что если он действительно воспользуется ружьем в такой обстановке. Начал я осторожно:

— При всей моей учтивости, не могли бы вы…

— О, боже… Ваша учтивость!

— Ладно, — сказал я с благородством, на какое только был способен. — Я зайду к вам в более удобный день, когда вы будете поспокойнее.

И с этими словами я повернулся и пошел по дороге к деревне.

— И не возвращайся! — крикнул он мне вслед. — Послушай меня! Ты — наше несчастье! Будь ты проклят! Будь ты проклят! Будь ты проклят!

Он бросил в меня камень, который попал мне в плечо, но я сделал вид, что ничего не случилось.

Миссис Клорис могла бы рассказать мне о причинах враждебности Томпсона, я и решил отыскать ее. Она была вдовой и жила в прелестном маленьком особнячке с лестницей, выходящей к океану. Когда я увидел миссис Клорис, она развешивав белье, и она, казалось, очень обрадовалась, увидев меня. Это принесло мне большое облегчение; я был переполнен необъяснимой обидой заклейменного и отверженного без всякой причины.

— Мистер Бун, — сказала она, делая легкий реверанс. — Если вы пришли по поводу стирки, то я не беру заказы с конца сентября. У меня такой ревматизм, что трудно даже для себя стирать.

— Не стирка белья — повод моего визита. Пришел я к вам за помощью, миссис Глория. Мне нужно знать все, что вы мне сможете рассказать про Чапелвэйт и Жребий Иерусалима.

Почему жители деревни относятся ко мне с таким страхом и подозрением?

— Жребий Иерусалима. Значит, вы знаете о нем?

— Да, — ответил я. — Я побывал там с приятелем неделю назад.

— Боже! — она побледнела, как молоко, и закачалась. Я взял ее за руку, чтобы поддержать.

Ее глаза закатились от ужаса, и мне показалось, что через мгновение она упадет в обморок.

— Миссис Клорис, глубоко сожалею, если я сказал что-нибудь не так…

— Проходите в дом, — пригласила она. — Да, вы должны знать. Святой Иисус, снова наступают злые дни!

Она больше ничего не сказала, пока заваривала крепкий чай на сверкающей чистотой кухне. Когда чай оказался перед нами, она на некоторое время замерла, задумчиво глядя на океан. Ее взгляд невольно, как и мой, был привлечен видом скал и крыш Чапелвэйта, ярко выделявшимся на фоне океана. Большой эркер сверкнул в лучах заходящего солнца, словно бриллиант. Зрелище было восхитительным, но в то же самое время странно тревожащим. Женщина неожиданно повернулась ко мне и неистово воскликнула:

— Мистер Бун, вы должны немедленно покинуть Чапелвэйт!

Я был поражен.

— С тех пор, как вы переехали сюда, злом наполнен даже воздух. С прошлой недели, с тех пор, как вы появились в этих проклятых местах, Господь явил знамения.

Нимб над ликом луны; стаи козодоев, которые кричат по-петушиному на кладбищах; преждевременные роды. Вы должны уехать!

Когда я снова обрел дар речи, я спросил ее так вежливо, как только мог:

— Миссис Клорис, то, о чем вы говорите, предрассудки. Вы должны это знать.

— Это предрассудки, что Барбара Браун родила ребенка без глаз? Или что Клифтон Брокитт увидел в лесу ровную, шириной в пять футов, полосу… Там в лесу за Чапелвэйтом, а растения вокруг той полосы все увяли и поблекли. И может быть, вы, тот кто посещал Жребий Иерусалима, заявите, что в брошенном людьми городе никто не живет? Я не смог ответить. Отвратительная церковь снова встала у меня перед глазами.

Женщина сжала изуродованные ревматизмом руки, пытаясь успокоиться.

— Я знаю о тех событиях только со слов своей матери, и ее мать раньше рассказывала ей об этом. Вам известна история вашей семьи, как ее рассказывают в окрестностях Чапелвэйта?

— Смутно, — ответил я. — Усадьба была домом моих предков по линии Филиппа Буна с 1780-х годов. Его брат — мой дедушка, поселился в Массачусетсе после ссоры с братом из-за украденных бумаг. Со стороны Филиппа я мало кого знаю. Знаю лишь, что несчастье витало над ними, переходя от отца к сыну, а от него к внуку. Марселла погибла не так давно при трагических обстоятельствах. Стефан нашел тут свою смерть. Это он захотел, чтоб Чапслвэйт стал мне домом, и чтоб семья снова воссоединилась.

— Никогда такого не стучится, — прошептала женщина. — Вы ничего не знаете о причинах ссоры?

— Роберт Бун обнаружил, что брат взломал его письменным стол.

— Филипп Бун был сумасшедшим, — заявила миссис Клорис. — Им двигала нечестивость.

Роберту Буну предложили поклоняться на оскверненной Библии, изложенной на древних языках: латыни и языке друидов. Адская книга!

— Dе vernis inystcris!

Женщина отпрянула, словно ее кто-то ударил.

— Вы знаете о ней?

— Я видел ее… Даже коснулся.

Казалось, миссис Клорис снова собирается упасть в обморок. Ее рука мотнулась ко рту, словно она хотела удержаться от крика.

— Да. Я видел ее в Жребии Иерусалима, на кафедре поруганной и оскверненной церкви.

— Она еще там, еще там… — миссис Клорис упала на стул. — Я надеялась, что Бог и Его мудрость швырнет ее в пламя ада.

— Какое отношение Филипп Бун имеет к Жребию Иерусалима?

— Кровавое, — мрачно ответила женщина. — Знак Дикого Зверя[3] был на нем, хоть и ходил он в одеждах агнца. И ночью 31 октября[4] 1789 года Филипп Бун исчез… И, совершенно очевидно, что это связано с проклятой деревней.

Она могла бы еще кое-что порассказать, и действительно, казалось, что она знает намного больше. Но она только повторяла свои просьбы, настаивая на том, чтобы я покинул Чапслвэйт. В ее бормотании слышалось что-то похожее на «…Зов крови…», «…Те, кто смотрят и те, кто сторожат…» Приближались сумерки, и это на нее очень действовало. Она стала волноваться еще сильнее, и, чтобы успокоить ее, я пообещал, что приму во внимание все ее пожелания.

Я возвращался домой, окруженный длинными, колеблющимися тенями. Мое хорошее настроение совершенно растаяло, голова была полна неразрешенных вопросов, которые раздражали меня. Кел встретил меня новостью о том, что шумы в стенах стали громче, и я прямо сейчас могу убедиться в этом. Я попытался сказать ему, что слышу только шуршание крыс, но потом вспомнил ужас, написанный на лице миссис Клорис. Луна поднялась над водой — круглая, полная, цвета крови, окрашивая океан в зловещие тона. Мои мысли вернулись вновь к той церкви и…

(здесь строки перечеркнуты) Но ты не прочтешь этого, Бонн. Это какое-то безумие. Временами, думаю, я засыпал и грезил. Свой рассказ направляю тебе с уважением, Чарльз.

(Следующие записи из карманной записной книжечки Келвина МакКена).

20 октября 1850 года

Позволил себе этим утром взломать замок, на который закрывалась одна из старинных книг. Сделки это до того как встал мистер Бун. Не помогло: все записи в книге зашифрованы. Надеюсь, шифр простой. Вероятно, смогу расшифровать его так же легко, как сломал замок. В дневнике (уверен, что это дневник) записи сделаны почерком необычайно похожим на почерк мистера Буна. Эта книга стояла на полке в самом мрачном углу библиотеки и оказалась заперта. Почему? Она выглядит древней, но насколько?

Тяжелый дух исходит от ее страниц. Позже, если будет время, мы с мистером Буном заглянем в подвал. Боюсь, что прогулка по подвалам скажется на его здоровье. Я должен попытаться убедить его… Но вот идет мистер Бун…

20 октября 1850 года

Бони, я не могу писать. Я не могу писать об этом!!! Меня тошнит…

(Из записной книжечки Келвина МакКена).

20 октября 1850 года

Как я опасаюсь, что его здоровью снова грозит опасность. Боже, Наш Отец, который правит на небесах. Невозможно перенести мысли об этом; я никак не могу отделаться от воспоминаний о случившемся, картины проявляются у меня в голове, как дагерротипы.

Этот ужас в подвале!.. Я сейчас один. Время полдевятого. В доме тихо, но… Я нашел мистера Буна в беспамятстве, за письменным столом. Потом он уснул. Конечно, там, в подвале, он вел себя как герой, пока стоял парализованный страхом!

Его кожа восковая, холодная. Жара, слава Богу, больше нет! Я не отважусь перенести его или оставить, чтобы сходить в деревню. Если бы я и ушел, то кто бы из деревни пришел помочь ему? Кто придет в этот проклятый дом? О, подвал! Твари в подвале, именно они бродят в стенах дома!

22 октября 1850 года

Дорогой Бони, я снова пришел в себя, хотя слаб, так как пролежал без сознания тридцать шесть часов. Снова пришел в себя… Какая зловещая и мрачная шутка! Я никогда больше не стану таким как прежде, никогда. Я лицом к лицу столкнулся с безумным и отвратительным, стоящим по другую сторону человеческого восприятия. И это еще не все.

Если бы не Кел, верю, в эту минуту, я был бы уже мертв. Он — единственный остров здравомыслия в этом океане безумия. Теперь ты узнаешь обо всем.

Для исследования нашего подвала мы взяли свечи, и их света оказалось вполне достаточно… Более чем достаточно! Келвин пытался отговорить меня, ссылаясь на мою недавнюю болезнь, говоря, что, вероятно, для начала было бы неплохо использовать отраву для крыс.

Но я оставался тверд, на что Келвин вздохнул и ответил:

— Тогда поступайте как вам угодно, мистер Бун. Вход в подвал был в полу на кухне (Кел, как он уверял меня, крепко его заколотил), и теперь мы расчистили вход с большими усилиями.

Зловонный запах, переносить который было выше человеческих сил, дохнул на нас из темноты, но запах, не похожий на тот, который мы почувствовали в покинутом городке на берегу Королевской реки. Свеча, которую я держал, осветила уходящую вниз лестницу, ведущую в темноту. Ступени были в ужасном состоянии и нуждались в ремонте; в одном месте ход сворачивал… И легко было представить, как несчастная Марселла нашла здесь свою смерть.

— Будьте осторожны, мистер Бун! — предупредил Кел. Я сказал ему, что ничего опасного тут не вижу; и мы продолжали спускаться.

Пол подвала оказался земляным, а стены из заплесневелого гранита.

Подвал не выглядел крысиным раем. Нигде не было видно крысиных гнезд: ни в старых коробках, ни в рассохшейся мебели, ни в остальном мусоре. Мы опустили свечи, очертив маленький световой круг, но все равно могли видеть очень немного. Пол полого опускаются, и ход вел дальше под нашу гостиную, под столовую и т. д., вел на запад. Туда мы и пошли. Стояла абсолютная тишина. Зловонье становилось все сильнее, и темнота вокруг нас сгущалась; словно она ревновала нас к свету, который временно сверг ее после столь многих лет неоспоримой власти.

В дальнем конце подвала гранитную стену сменило полированное дерево, которое казалось совсем черным и не отражало бликов. Здесь подвал заканчивался альковом. Мы оказались в углу и теперь нужно было куда-то повернуть, чтобы продолжать осмотр подвала. Мы так и поступили.

Казалось, словно мы постепенно погружались в зловещее прошлое, встающее перед нами.

В алькове стоял стул, а над ним, прикрепленная к балке наверху, покачивалась сгнившая веревка — кусок пеньки.

— Здесь он повесился, — прошептал Кел. — Боже! — Да… И труп его дочери лежал у его ног… Точнее, на ступенях, ведущих в подвал.

Кел замолчал и я увидел, как его глаза расширились, уставившись на что-то у меня за спиной. Потом он завопил.

Как, Бони, я могу описать зрелище, открывшееся нашим глазам? Как могу я описать тебе отвратительных обитателей наших стен?

У дальней стены что-то зашевелилось, и из темноты показалось злобное лицо — лицо с глазами из эбонита; лицо, оскалившееся в агонии. Беззубо зиял рот. Желтая, разлагающаяся рука потянулась к нам! Чудовище издало громкий, мяукающий звук и, покачиваясь, шагнуло вперед. Свет свечи коснулся его… И я увидел полуистлевшую веревку у него на шее! А у него за спиной двигался еще кто-то. Я буду видеть это во сне до самых своих последних дней: девушка с бледным, покрытым плесенью лицом красавица с трупным оскалом; девушка, чья голова вывернулась в поклоне на недопустимый для человеческой анатомии угол.

Они хотели схватить нас. Я знаю… Я знаю! Они схватить нас, затащить во тьму, хотели сделать нас своей собственностью. Я не смог бросить свечу прямо в существо, а метнул ее в стул, над которым висел обрывок веревки.

Потом все смешалось. Мое сознание помутилось. Я очнулся, как уже писал, в своей комнате. Рядом со мной сидел Кел.

Если бы я смог уйти, я бежал бы из этого дома, от его ужасов, прямо в домашних тапочках.

Но я не мог. Я — пешка в древней, темной драме. Не спрашивай, откуда я это знаю. Но я — знаю. Миссис Клорис была права, когда говорила, про зов крови. Насколько она оказалась права, когда сказала, что есть те, кто смотрят, и те, кто сторожат. Боюсь, что я разбудил силу, которая спала в том мрачном городке — Жребии Иерусалима, уже полвека. Силу, которая убила моих предков и превратила их в ужасных «Носферату» немертвых. Я пережил такой страх, Бонн! Я видел всего лишь малую часть. Если бы я знал… Если бы я знал все!

Постскриптум.

… И, конечно, я пишу это только для себя. Мы отрезаны от Причер Корнерс. Не осмелюсь отнести свой горячечный бред на почту, да и Келвин не оставит меня. Вероятно, если Бог смилостивится, это письмо достигнет тебя каким-нибудь способом… Чарльз.

(Из записной книжечки Келвина МакКена).

23 октября 1850 года

Он сегодня выглядит лучше. Мы недолго говорили об ужасах в подвале. Я согласился, что они не галлюцинация, не восковые муляжи, а реальные создания. Подозревает ли мистер Бун, как и я, об их истинной природе? Возможно. Шумы стихли, но угрожающе усиливаются с приходом ночи. Кажется, нам предстоит заглянуть в Глаз Бури… Нашел пакет бумаг на дне ящика заброшенного письменного стола, стоящего на лестничной площадке у его спальни. Какая-то корреспонденция, расписки, счета привели меня к мысли, что спальня раньше принадлежала Роберту Буну. Интересная запись оказалась найдена среди заметок на обратной стороне рекламного листка мужских кастровых шляп. Сверху можно было прочитать: «Благословен смиренный».

Ниже был написан следующий абсурд: БКАЛОХЛЕВМНХМСРЕНКЫ ЛЛГМСООРЛРССИХЕДНДЙ. Надеюсь, это ключ к записям в библиотеке к запертой, зашифрованной книге. Шифр оказался простым. Один из тех шифров, что использовали воины за независимость и был известен как «Фенс-Рейл». Чтобы его разгадать, нужно вычеркнуть каждую вторую букву в обеих строках. Вычеркнув, получилось.

БАОЛВНМРНЫ ЛГСОЕСИЕНЙ Читать нужно сверху вниз, а не слева направо. В результате я прочитают: Благословен смиренный. До того, как отважусь показать это, мне надо прочесть книгу.

24 октября 1850 года

Дорогой Бони, удивительное событие… Кел, всегда молчащий, пока абсолютно не будет уверен в себе (редкая и восхитительная человеческая черта!) отыскал дневник моего дедушки Роберта.

Документ оказался зашифрован, но Кел разгадал шифр. Он скромно сообщил, что это открытие — случайность, но я подозреваю, что упорство и тяжкий труд — не последнее в этом деле. В любом случае, он пролил свет на завесу наших тайн! Первая запись датирована первым июня 1789 года, последняя — двадцать седьмым октября 1789 года.

Эта история усугубляющегося наваждения — более того, безумия, делает отвратительно ясными связь между братом деда — Филиппом, городком Жребий Иерусалима и книгой, которая покоится в проклятой церкви.

Сам городок, как пишет Роберт Бун, предшественник Чапелвэйта (построенного в 1782 году) и Причер Корнерс (известного как Причер Рест с 1741 года), который был основан отколовшейся группой пуритан в 1710 году. Сектой руководил суровый религиозный фанатик по имени Джеймс Бун. Вот от кого пошел мой род, я так думаю. Миссис Клорис могла оказаться права, говоря о суеверном зове крови. Зов крови решающая вещь в этом деле, и я с ужасом вспомнил ее ответ относительно Филиппа и его отношения к этим местам. «Кровавое», — сказала она, и, я боюсь, она оказалась права.

Город Жребий Иерусалима стал возводиться вокруг церкви, где проповедовал Бун. Мой дедушка намекает, что старый проповедник также организовал торговлю женщинами. Он уверял, что наставляет купленных рабынь на Божий Путь и проповедует им Добро. В результате город постепенно стал становиться не таким уж обычным. Такой городок мог существовать только в те странные дни, когда вера в ведьм и в Непорочное зачатие существовали рука об руку. Скрещиваясь между собой, деградируя, религиозный городок управлялся полоумным священником, который принял за истину два писания: Библию и «Демон Двеллингс» — «Обитель демона». То была община, где регулярно проводились ритуалы экзорцизма; община кровосмешения, безумия и физических уродств, которые часто сопровождают грех кровосмешения. Я подозреваю, верю, что Роберт Бун тоже один из внебрачных детей Буна, из тех, кому раньше удалось покинуть городок или кого насильно увезли из Жребия Иерусалима искать удачу на юге. Там он основал нашу ветвь рода. Я знаю, что моя собственная семья и раньше считала, что наш клан жил в этой части Массачусетса, которая позже стала известна как Независимый Штат Мэйн. Мой прадед — Кеннет Бун стал богатым человеком, торгуя пушниной. Его деньги, увеличивающиеся со временем и мудро вложенные в строительство, после его смерти в 1763 году дали нам состояние. Его сыновья: Филипп и Роберт, построили Шапелвэйт. «Зов крови», — сказала миссис Клорис. Мог ли Кеннет быть потомком Джеймса Буна? По крайней мере, он избежал безумия своего предка и его города, вырастил сыновей… Но как они, все зная, могли построить дом в двух милях от родового истока Бунов? Если это правда, то мне кажется, что какая-то огромная и невидимая рука направляет все наши поступки… Судя по дневнику Роберта, Джеймс Бун был древним старцем в 1789 году… Но он еще жил.

Допуская, что Роберту Буну было лет двадцать пять, когда строился город, то тогда уже Джеймсу было 104 года. Поразительный возраст. Дальше привожу выдержки прямо из дневника Роберта Буна: 4 августа 1789 года. Сегодня впервые встретил этого Человека, о котором так сердечно отзывался мой брат; должен признать, что Бун обладает странным магнетизмом, который расстроил меня невероятно. Он настоящий Старец, белобородый и одетый а черную сутану, которая показалась мне почему-то непристойной. Более беспокоит меня тот факт, что он был окружен женщинами, как султан бывает окружен ими в своем гареме; и Ф. уверял меня, что старик вполне активен, по меньшей мере, как восьмидесятилетний старец.

В самом городе я был раньше только один раз и больше не посещал его; улицы там безмолвны и наполнены только страхом перед старцем. Я боюсь, тут родственники спариваются с родственниками, так как многие выглядят совершенными кретинами, и, кажется, любая дорога, куда бы я ни пошел, приводит меня клику старца всегда такому изнуренному… Казалось, у граждан отсутствует огонь внутренней жизни, как будто из них высосана вся жизненная энергия. Я встречал безглазых и безносых детей, женщин, которые плакали и бормотали что-то, бессмысленно глядя в небо. Они искаженно цитировали священное писание, те места, где упоминался дьявол… Ф. хотел заставить меня слушать, но я подумал о зловещем старце, который возвышался на кафедре перед жителями города, пораженного грехом кровосмешения, и отверг предложение, оправдываясь тем, что… Записи, предшествующие и последующие более выразительно изображают Джеймса Буна.

1 сентября 1789 года

Филипп был крещен в церкви Буна. Его брат записал тогда:

Я удивлен и испуган… Мой брат изменился на моих глазах. Он даже, кажется, стал взрослее и напоминает одного из тех несчастных… Первые упоминания книги датированы 2 июля. В дневнике Роберта по этому поводу только краткая запись:

Ф. вернулся из города сегодня ночью с совершенно диким лицом. Он только сказал, что Бун ищет книгу под названием «Тайны Червя». Поддавшись на просьбы Ф., я обещал написать письмо Джонсу и Гудфеллоу с просьбой достать эту книгу. Ф. почти раболепно благодарен.

Следующая запись от 12 августа

… Сегодня на почте получил два письма. Одно от Джонса, второе от Гудфеллоу — она письма из Бостона. У них есть Большая Книга, которая заинтересовала Ф. В стране есть только пять копий этой книги. Письмо достаточно холодное; действительно необычно. Я же достаточно знаю Генри Гудфеллоу.

13 августа

Ф. безумно возбужден письмом Гудфеллоу. Отказывается сказать почему. Он только говорит, что Бун чрезвычайно обеспокоен существованием копий. Не могу понять, почему; судя по заглавию, книга — всего лишь безвредный трактат по садоводству… Беспокоюсь за Ф… Он стал неузнаваемым. Хотел бы я, чтоб мы никогда не приезжали сюда. Лето жаркое, гнетущее, полно всевозможных предзнаменований… Дальше в дневнике Роберта только еще два раза упоминается та Книга (он, кажется, не понимал важного значения книги до самого конца).

Из начала записи от 7 сентября

Я хотел попросить Гудфеллоу воздействовать на Ф., как агента по недвижимости, хотя мои лучине чувства восставала против этого. Но как тут можно проявить сдержанность? Не его ли это собственные деньги? Я взял с Филиппа обещание, отречься от отвратительного баптизма… И, конечно, он на грани чахотки, близок к лихорадке. Не доверяю ему! Я беспомощен…

Наконец 16 сентября

Книгу прислали сегодня, вместе с письмом Гудфеллоу, где тот написал, что он больше не хочет участвовать в моих торговых делах. Ф. возбужден. Он вырвал книгу у меня из рук.

Она написана на странной латыни, а местами руническим письмом, в котором я ничего не понимаю. Книга казалась почта теплой, когда ее касались, и дрожала в моих руках, словно содержала в себе огромную силу… Я напомнил Ф. его обещание отречься, и он только безобразно засмеялся с видом сумасшедшего и сделал знак… Сунув книгу мне под нос, он выкрикивал снова и снова: «Она у меня! Она у нас! Червь! Тайны Червя!» Сейчас он убежал, полагаю, к своему сумасшедшему «благодетелю», и я больше сегодня его не видел.

О книге больше ничего нет, но я сделал определенные выводы, которые кажутся мне правильными. Во-первых: книга, и то, что говорила мне миссис Клорис, стала предметом ссоры между Робертом и Филиппом. Во-вторых, она — хранилище нечестивых заклинаний и, возможно, порождение друидов (много кровавых ритуалов друидов сохранилось после того, как римские завоеватели покорили Британию во имя Империи, множество адских книг с рецептами их магии затерялось в мире). В-третьих: Буна и Филиппа эта книга привела к смерти… Вероятно, путь был ложным. Они хотели использовать книгу… Но не верю в то, чтобы им удалось это сделать. Я скорее поверю, что они сами еще раньше нашли какие-то безликие силы, стоящие по ту сторону мироздания, силы, которые могли находиться по ту сторону самой материи Времени. Последняя запись дневника Роберта Буна достаточно мрачная, но пусть она скажет сама за себя.

26 октября 1789 года

Сегодня в Причер Корнерс были сказаны ужасные слова, Крэалн, кузнец, схватил меня за руку и сказал:

— Ваш брат — безумный антихрист, пусть он убирается отсюда!

Гуди Рэндол утверждал, что он видел в небе знамение. Грядет Величайшее бедствие!

Корова отелилась двухголовым теленком.

Что касается меня, то я знаю, откуда исходит угроза. Все дело в безумии моего брата. Его волосы поседели за одну ночь! Под глазами у него огромные мешки и, кажется, сам дьявол не выдержит блеска его безумных глаз. Он улыбается все время и что-то шепчет. По непонятным причинам, он стал часто спускаться в подвал, но я редко вижу его, так как большую часть времени он проводит в Жребии Иерусалима. Козодои собрались вокруг дома на лужайках. Их громкие крики в тумане сливаются с шумом моря, превращаясь в дикую, режущую слух какофонию звуков, которые не дают никому покоя.

27 октября 1789 года

Следил, за Ф., когда он отправился в Жребий Иерусалима. Держался на безопасном расстоянии, чтобы он не заметил моего присутствия. Окаянные козодои стаями летали по лесу, наполняя округу своим, леденящим душу, пением. Я не отважился перейти мост. Город лежал, во мраке, за исключением церкви, которая излучала призрачное, красноватое мерцание, что превращало ее пикообразные окна в Глаза Ада. Какие-то голоса то усиливались, то стихали в дьявольском молебне… Иногда там смеялись, иногда рыдали.

Даже сама земля, казалось, вздымалась и стонала подо мной, словно ей было тяжело нести дьявольский вес, и я убежал изумленный и переполненный ужасом.

Адские пронзительные крики козодоев доносились до меня, когда я бежал через переполненный тенями лес.

Все шло к непредсказуемой кульминации. Я больше не хотел видеть снов и не хотел просыпаться от ужасов, приходящих ко мне во сне. Ночь были полна ужасными звуками, и я боялся… И, конечно, я чувствовал необходимость идти вновь, чтобы посмотреть… Казалось, что Филипп зовет меня, и Старец вместе с ним… Птицы…

… Будь он проклят, будь он проклят, будь он проклят. На этом дневник Роберта Буна обрывается. Конечно, ты должен заметить. Бони; в заключение Роберт заявляет, что Филипп зовет его. Мое окончательное мнение сформировали различные события: рассказ миссис Клорис и других, но в большей степени те ужасные фигуры в подвале… Те, что когда-то умерли, но остались живы. Наш род несчастнее других, Бони. Проклятие тяготеет над нами; оно живет ужасном жизнью — жизнью теней в нашем доме, в том городе. Кульминация уже близка. Я последний из рода Бунов. Боюсь, что кто-то знает об этом, и я связан с чем-то злым, лежащим по ту сторону моего понимания.

Приближается День Всех Святых. Он наступит через неделю. Что же делать дальше? Если бы ты был здесь, то смог бы посоветовать мне! Если бы ты только был здесь!

Я должен узнать все. Я должен вернуться в заброшенным город. Моя вера придаст крепость моему духу.

Чарльз.

(Из записной книжечки Келвина МакКена).

25 октября 1850 года

Мистер Бун спал почти весь день. Его лицо побелело, и он сильно похудел.

Я боюсь, что у него начинается лихорадка мозга. В любой момент она может вспыхнуть с новой силой… Меняя воду в графине, я натолкнулся на два неотправленных письма, адресованных мистеру Грансону во Флориду. Мистер Бун собирается вернуться в Жребий Иерусалима.

Если я допущу это, то убью его. Отважусь ли я проскользнуть в Притчер Корнерс и нанять кабриолет, чтобы увезти его из этих мест? Я должен так сделать. А что, сети он проснется?

Я-то вернусь, а он уже уйдет.

Снова в стенах поднялся шум. Благодарю Бога за то, что мистер Бун еще спит! У меня самого в голове все перепуталось от происходящего… Позже.

Я принес мистеру Буну обед на подносе. Он собирался встать позже и мое появление вызвало у него недовольство. Конечно, я пойду в Причер Корнерс. Мистеру Буну когда-то прописали сонный порошок. У меня осталось немного. Я насыпал одну дозу в чай, и мистер Бун выпил его, ничего не подозревая.

Оставить его бодрствующим наедине с тварями в стенах такая перспектива пугает меня.

Но как можно тут вообще оставаться? Я вынужден был на всякий случай еще и запереть его. Молю тебя, Боже, пусть он останется живым и спит до пор, пока я не вернусь сюда с кабриолетом.

Еще позже.

Побейте меня камнями! Побейте меня камнями, как дикую и бешеную собаку! Чудовища и дьяволы! Те, кого называют людьми! Мы оказались пленниками тут… Козодои начинают слетаться…

26 октября 1850 года

Дорогой Бони, смеркается, и я только что проснулся, а спал я подряд двадцать четыре дня. Хотя Кел ничего мне не сказал, подозреваю, что он подсыпал мне в чай сонный порошок, чтобы воспрепятствовать моим намереньям. Он добрый заботливый друг, желает только лучшего, и я ничего не скажу ему.

Конечно, я все тщательно обдумал. Завтра днем! Я спокоен, решителен, но, кажется, чувствую, что моя лихорадка может вернуться. Если это так, то все должно сделать завтра.

Возможно ночью было бы лучше, и даже Пламень Ада не сможет заставить меня отказаться и отложить поход в город призраков. Я не в состоянии больше писать. Пусть Бог благословит и поддержит тебя, Бони.

Постскриптум.

Птицы снова стали кричать и ужасные звуки в стенах возобновились. Кел не знает, что я не сплю.

Чарльз.

(Из записной книжки Келвина МакКена).

27 октября 1850 года

Его не переубедить. Очень хорошо. Я иду с ним.

4 ноября 1850 года

Дорогой Бони, слабость чувствую невероятную. Я не уверен в дате, ведь мой календарь подсчет отливов и приливов, заходов и восходов солнца… А такой календарь слишком неточен. Я сижу за столом, где написал тебе первое письмо из Чапелвэйта, и смотрю на темное море, над которым быстро гаснут последние солнечные Лучи. Никогда больше я этого не увижу. Эта ночь — последняя ночь моей жизни.

Как тяжело море обрушивается на скалы! Оно бросает клочья Иены в темнеющее небо, как флаги, сотрясая пол подо мной. В оконном стекле вижу свое отражение бледное, словно лик вампира. Я ничего не ел с 27 октября и почти не пил, ведь нет дольше Кела, который смог бы поставить у моего изголовья графин со свежей водой.

Кел! Его больше нет в живых, Бони. Он занял мое место, бедняга с золотыми руками и скуластым лицом, которое так похоже на нынешнее отражение моего лица в оконном стекле. И, конечно, ему могло бы больше повезти. Его не преследовали сны, как преследовали они меня в последние дни. Эти сны, словно призрачные тени, которые затаились в коридорах кошмарного бреда. Даже сейчас мои руки еще дрожат. Вот… Я закапал страницу чернилами!

В то утро Келвин поспорил со мной, так как я попытался ускользнуть из дому. Я-то считают себя таким хитрым. Я сказал ему, что решился: мы должны уехать и спросил его, не отправится ли он в Тандрелл, милях в десяти, чтобы нанять экипаж, тогда бы мы выбрались из ловушки, покинули местность, где были столь печально известны. Он согласился совершить эту утомительную пешую прогулку, и я смотрел ему вслед, смотрел, как он уходит по дороге вдоль моря.

Когда он исчез из виду, я стал быстро собираться: взял плащ и шарф (погода выдалась мерзкая, этим утром морской бриз принес первое дыхание зимы). Сперва я взялся за ружье, но потом рассмеялся про себя. Какая польза от ружья в такой ситуации?

Я запасся в чулане всем необходимым, остановился и посмотрел в последний раз на море и небо. Запах свежего воздуха перебил запах гнили. Под облаками, высматривая добычу, летали чайки.

Я обернулся. Рядом со мной стоял МакКен.

— Вы не пойдете туда один, — сказал он. Усмешка по-прежнему не покидала его лицо.

— Но, Келвин, — начал было я.

— Нет, ни слова! Мы пойдем вместе и сделаем то, что должны сделать.

Иначе я поверну вас назад насильно. Вы не здоровы. Одного я вас не отпущу.

Невозможно описать ту борьбу эмоций, которая охватила меня: смущение, оскорбленное самолюбие, благодарность… И, конечно, самым великим была любовь!

Молча обогнули мы летний домик и солнечные часы, прошли по заросшему травой пустырю и углубились в лес. Стояла мертвая тишина… Птицы не пели, не стучал дятел.

Только в воздухе чувствовался запах соли. Откуда-то издалека потянуло гарью костра.

Деревья были увиты осенними цветами, но мне показалось, что ярко-красный цвет преобладает над всем остальным.

Вскоре запах соли исчез и появился другой, более неприятный запах. Он был самым отвратительным, с которым я когда-либо сталкивался. Когда мы пришли к покосившемуся мосту, который пересекал реку, я ожидал, что Кел вновь попросит меня отложить начатое дело, но он промолчал, остановился, глядя на мрачный шпиль, который, словно насмешка, тянулся к голубому небу, потом взглянул на меня, и мы пошли дальше. Быстро и немного побаиваясь, мы приблизились к церкви Джеймса Буна. Дверь до сих пор была полуотворена после нашего бегства. Казалось, кто-то следит за нами из темноты.

Когда мы поднялись на несколько ступеней, душа у меня ушла в пятки, руки задрожали, когда я коснулся дверной ручки и толкнул ее. Запах внутри стал еще более сильным, еще более противным, чем раньше.

Мы вошли в помещение и, не останавливаясь, пошли дальше, в главный зал. Там стоял кавардак.

Что-то гигантское поработало тут, все порушив. Скамьи оказались перевернутыми и сваленными в кучу, словно деревянный лом. Оскверненный крест лежал у восточной стены, и зазубренное отверстие в стене свидетельствовало о силе, которая похозяйничала тут.

Маслянистые лампады были сброшены со своих мест и вонь китового жира смешалась с ужасным зловонием, которым пропитан был весь городок. Внизу центральный придел словно призрачная тропа был пересечен черной полосой ихора, смешанного со зловещими на вид каплями крови. Наши взоры обратились к кафедре… Только она казалась нетронутой. На богохульственной книге, пристально глядя на нас остекленевшими глазами лежал мертвый ягненок.

— Боже! — прошептал Келвин. Мы приблизились, стараясь не запачкать обувь липкой жидкостью. В зале эхом отдавались наши шаги и, казалось, их звукам вторил громкий смех.

Мы вместе пошли вперед. Ягненок не был разорван или заколот. Нам показалось, что он был раздавлен, словно мех с кровью, кости его были переломаны неведомой силой. Густой и зловонной лужей кровь растекалась по кафедре и алтарю… Конечно, она застила и раскрытую книгу, но на книге слой крови казался прозрачным, нацарапанные в книге руны читались сквозь Кровь, как сквозь цветное стекло!

— Мы должны забрать книгу? — решительно спросил Кел.

— Да. Я должен сделать это.

— А что вы собираетесь делать потом?

— То, что нужно было сделать шестьдесят лет назад. Я пришел уничтожить ее!

Мы сбросили ягненка с книги, и звук глухого удара разнесся под сводами церкви, когда мертвое тело упало на пол. Запачканные кровью страницы теперь ожили, и ярко-красная кровь засверкала на желтой бумаге.

У меня в ушах загудело. Низкий голос пел песнь. Звук, казалось, исходил из самих стен.

Мельком взглянув на Кела, я понял, что он слышит то же самое. Пол под нами задрожал, словно то, что обычно обитало в церкви, пыталось выйти из стен, взять нас под свою опеку. Реальный мир и время исказились и треснули. Церковь наполнилась призраками. Я увидел Джеймса Буна, отвратительного и уродливого, прыгающего вокруг лежавшего навзничь тела женщины, и Филиппа Буна, стоящего у него за спиной псаломщика в черной рясе с капюшоном, с ножом и Кубком в руках.

Овум вобискум магна вермис… Слова дрожали и избивались на странице книги, предо мной, впитывая кровь агнца, жертвенную кровь, предназначенную существам, обитающим по ту сторону звезд.

Темное собрание бездумно раскачивалось, воздавая хвалу демонам. Деформированные лица кривились от голода и предвкушения.

Латинские буквы в книге превратились в буквы какого-то более древнего языка. Этот язык уже был древним, когда Египет был молод, а пирамиды еще не построены, более древним, чем Земля, и существовавшим, когда наша планета еще была шаром кипящего газа.

— Гуагин. Бандар Йог-соггот! Вермис! Гуагин! Гуагин! Гуагин!

Кафедра проповедника пошла трещинами, стала расщепляться, подниматься вверх.

Келвин пронзительно закричал и поднял руку, защищая лицо. Пол задрожал и закачался, словно корабль, налетевший на риф. Я схватил книгу и отшвырнул ее. Она словно обдала меня жаром солнца. Я почувствовал, что мог быть ослеплен или даже испепелен.

— Бежим. — завопил Келвин. — Бежим.

Но я стоял как замороженный, наполненный чем-то инородным, словно древний сосуд, который прождал годы… Многие поколения!

— Гууагин Вардар, — закричал я. — Слуга Йог-Соггота Безымянного. Червь из другой вселенной! Поедатель звезд! Ослепляющий время! Bepмис! Сейчас наступит Час!

Пришествие! Время Разрыва границ между мирами! Вермис! Аллуах! Аллуах! Аллуах!

Гууагин!

Келвин толкнул меня и, я шатаясь, пошел вперед. Церковь закружилась передо мной, и я упал на пол. Моя голова ударилась о край перевернутой скамьи, и красный огонь вспыхнул в моем мозгу… Очистительный огонь боли.

Я нащупал серные спички, которыми запасся перед тем, как вышел из дому. Под землей гремело. Со стен и потолка сыпалась штукатурка. Ржавый колокол в звоннице дьявольски мелодично позванивал в такт вибрации, охватившей церковь.

Одна из моих спичек зажглась. Я коснулся огнем книги, раз в тот момент, когда кафедра, словно взорвавшись, разлетелась. Огромный черный пузырь ихора вздулся в том месте, где она только что была. Кел пополз прочь. Его лицо вытянулось в бессловесном крике, по крайней мере, я слышал его.

А потом появилось огромное, колышущееся серое, трепещущее тело. Запах стал просто кошмарным. Что-то огромное, извивающееся, липкое, покрытое прыщами, желеобразное, бесформенное взвилось к свету из самых недр земли. Неожиданно, ужасом, я понял, что ни один человек не может познать длину этого существа. Я понял, что передо мною только первое кольцо, один сегмент чудовищного, безглазого тела червя, что обитают все эти годы в потусторонней пустоте под омерзительной церковью.

Книга ярко запылала предо мной. Тварь беззвучно качнулась и закричала, ударив Келвина между делом. Мой друг отлетел в противоположный конец церкви со сломанной шеей.

Тварь осела. Она нырнула назад, оставив только огромную дыру в полу, окруженную черной липкой грязью. Громкий крик, мяукающий звук замер в глубине, на невероятной глубине… Я осмотрелся. Книга превратилась в груду пепла. Вот тогда я заорал, а потом взвыл, словно дикий зверь. Разум покинул меня. Я сидел на полу, залитый кровью и ихором, текущим из раны на виске, визжа и бессвязно бормоча в полумраке, в то время как Келвин со сломанной шеей лежал в дальнем углу, внимательно глядя на меня остекленевшими широко открытыми от ужаса глазами.

Не знаю, как долго я находился в таком состоянии. Не буду рассказывать.

Но когда я снова пришел в себя и способность ориентироваться в происходящем вокруг вернулась ко мне, тени вокруг меня вытянулись. Уже наступили сумерки. Краем глаза я заметил какое-то движение, движение в проломанной в полу дыре.

Рука, высунувшись из тьмы, ощупывала край дыры. Безумный крик застрял у меня в горле.

Я онемел. С ужасной, безграничной медлительностью изуродованная фигура поднялась из темноты, и череп, половина которого, видимо, давно уже была сметена, повернулся ко мне.

Нависающие брови на голом, лишенном плоти лбу. Гнилая ряса зацепилась за разложившуюся ключицу. Только глаза были живыми — красные, неестественно утопленные в желтую кость глазниц. Они внимательно смотрели на меня, словно хотели рассказать мне о тщетности жизни в пустынях за пределами Вселенной. Существо пришло забрать меня с собой во мрак Иного Мира. Вот тогда, вскочив и завопив, я побежал, бросив тело моего Друга в Обители Смерти. Я бежал, пока воздух не стал словно раскаленное железо вливаться в мои легкие и мой мозг. Я бежал, пока не добрался до своего порочного дома, своей комнаты; где пал ниц и лежал, словно мертвец, до сегодняшнего дня.

Я бежал, потому что узнал в изуродованных, не движущихся останках того мертвого человека фамильные черты Бунов. Конечно, не Филиппа или Роберта, чьи портреты висят в галерее, а сгнивший лик Джеймса Буна — Хранителя Червя.

Он до сих пор живет где-то во тьме под Жребием Иерусалима и Чапелвэйтом… И он до сих пор жив. Сожжение книги помешало твари выползти на свет Божий, но есть и другие копии ужасной КНИГИ.

Конечно, я — последнее звено между прошлым и настоящим, последний из рода Бунов. Для пользы всего человечества я должен умереть… И разорвать цепь времен… Я собираюсь отправиться к морю, Бони. Мои злоключения, так же как и моя история на этом заканчиваются. Пусть Бог поможет тебе и позволит жить с миром.

Чарльз.

Необычные бумаги были, возможно, и получены Бони Грансоном, которому были адресованы. Видимо, лихорадка мозга, доконавшая Буна, возобновилась после долгого перерыва. Первый приступ был у Буна после смерти его жены в 1848 году. Лихорадка мозга стала причиной безумия, охватившего Буна; и убийства им своего старого приятеля и слуги мистера Келвина МакКена. Все записи в карманной записной книжечке МакКена — подделки несомненно, сделанные Чарльзом Буном, пытавшимся укрепить собственные параноидальные заблуждения.

Наконец, существует два ответа на вопрос: почему письма Чарльза Буна неправда.

Первое: когда город Жребий Иерусалима был «заново открыт» (я использую термин из газет начала века), пол храма, хоть и ветхий, не имел следов разрушения или больших повреждений, хотя церковные скамьи были перевернуты и несколько окон разбито вдребезги ветром. Но это могли совершить вандалы из соседней деревушки через многие годы после тех трагических событий. Среди старейших жителей Причер Корнерс еще ходят неопределенные слухи о Жребии Иерусалима… Вероятно, во времена Буна существовали невинные, старинные легенды, которые и дали толчок безумию Чарльза Буна, но едва ли в них таилась хоть капля истины.

Второе: Чарльз Бун был не последним в роду. Его дед Роберт Бун имел двух внебрачных детей. Один из них умер в детстве, второй взял фамилию Бун и обосновался на Сентрал Фел и Лонг Айландс. Я — последний потомок этого отпрыска семейства Бунов, второй кузен Чарльза Буна, хоть нас и разделяет три поколения. Эти бумаги хранились у меня десять лет. Я предложил их опубликовать по случаю моего переезда в фамильный дом Бунов в Чапелвэйтс с надеждой, что читатель с симпатией отнесется к тому, что случилось с несчастным Чарльзом Буном, заблудшей душой.

Пока я могу сказать, что Чарльз был прав только в одном. Этот дом сильно нуждается в перестройке. А в стенах и впрямь шуршат огромные крысы.

Джеймс Роберт Бун

2 октября 1971 года.

Примечания

1

Часовня Ожидания (англ.) (прим. переводчика).

2

Сторонник северян в войне Севера и Юга (прим. переводчика).

3

Имеется в виду родимое пятно в виде трех шестерок «666». Человек с таким родимым пятном считается отмеченным дьяволом.

4

День Всех Святых, с окончанием которого наступает Колдовская ночь.

Content

Стивен Кинг

Жребий Иерусалима

Примечания