Пол Райзин

Водка + мартини

Посвящается Рут

Спасибо Имоджен Паркер за поддержку, Клер Александер за хирургическое вмешательство в текст и Мартину Кельнеру за музыкальные советы

ПРОЛОГ

Известный политик-консерватор Майкл Хезелтайн еще в ранней юности на обратной стороне какого-то конверта написал свой знаменитый план на всю будущую жизнь:

1. К тридцати годам заработать миллион.

2. К сорока стать членом парламента.

3. К пятидесяти войти в состав правительства.

4. В шестьдесят стать премьер-министром.

Мой список куда длинней. Я составил его вчера ночью на внутренней стороне пустой сигаретной пачки между вторым и третьим бокалами мартини.

1. Навести порядок в квартире.

2. Бросить Хилари.

3. Добиться Ясмин.

4. Купить красивые очки.

5. Сходить в парикмахерскую.

6. Сходить к врачу насчет боли под мышкой.

7. Купить специальный шкаф для хранения документов и разобрать все свои бумаги.

8. Купить приличную машину или отремонтировать свой «пежо».

9. Переехать в приличную квартиру.

10. Дочитать недочитанные книги (в первую очередь «Преступление и наказание»).

11. Устроить званый обед — пригласить С. и М.; Стива и??

12. Привести в порядок гардероб — отправить ненужные тряпки в Оксфам[1].

13. То же самое проделать с книгами.

14. Не забывать про родителей — навещать почаще.

15. Покончить с психотерапевтичкой; взамен подыскать хорошего тренера по теннису.

16. Перестать изводить себя мыслями об Оливии.

17. Сказать Марии, чтобы помыла холодильник.

18. Подумать о том, чтобы как следует — и незаметно — отомстить Клайву.

19. Отказаться от «Санди таймс».

20. Бросить курить.

Лучшую часть своей жизни Хезелтайн потратил на то, чтобы вычеркивать из списка один пункт за другим; однако ему так и не удалось осуществить свой последний честолюбивый замысел. У меня же все будет иначе. Я начну выполнять пункт за пунктом прямо сегодня, а конечная дата исполнения всех моих планов наступит… скоро. Я — и в этом нет никакого сомнения — достаточно стар и опытен, чтобы обзавестись и приличной машиной, и приличной квартирой, и приличной подружкой, и приличным ударом теннисной ракеткой… ну, вы понимаете, в общем, приличным стилем жизни.

Только что позвонил газетному агенту. Дела мои сразу пошли в гору.

Вычеркиваю пункт «Отказаться от „Санди таймс“».

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

1

— «Санди таймс» почему-то нет, — говорит Хилари на следующее утро, возвращаясь в спальню с «Обсервером». Комнату заполняет аппетитный густой запах поджаренного хлеба.

Я зарываюсь под пуховое одеяло и делаю вид, что сплю, притворяюсь, что у меня нет никакого похмелья. Для меня сейчас открыть глаза — острый нож: я прекрасно знаю, что стоит их открыть, как начнется новый день, а это двадцать четыре часа, которые мне снова надо провести в компании этой решительной и на все готовой женщины, которой, если честно, следовало бы быть моей сестрой. Надо же, до чего дошел: я уже думаю о Хилари как о надоедливой младшей сестренке, с которой, однако, сплю. Но поскольку я твердо знаю, что я у родителей единственный ребенок, то кровосмесительной эту мысль, конечно, назвать нельзя.

— Все этот глупый мальчишка-почтальон, — говорит она, проскальзывая обратно в постель. Пауза. Раз. Два. Три. Что ж, подождем.

— Ты должен сказать, чтобы это вычли из счета.

Хруст. Это ее безукоризненно белые зубки вонзаются в то, что она называет завтраком, и жуют; потом до меня доносится звук, который сообщает мне, что она глотает, и наконец я слышу, как Хилари Блюм расправляет широченные паруса Самой Старой Британской Газеты навстречу тревожному штилю Воскресного Лондонского Утра.

Молчание. Мне кажется, что я явственно слышу скрип возвратно-поступательного движения ее огромных синих глаз, со стуком пролагающих себе путь по стыкам фраз, составляющих печатные колонки. Я отчетливо представляю себе этот слегка нахмуренный лобик: весь ее интеллект сейчас сконцентрировался как раз между сдвинутых бровей. Если текст попадается особенно сложный — скажем, про многомудрых неплательщиков налогов или про ситуацию в Косово, — безнадежно серый свет лондонского утра может украситься ярко-розовым пятнышком: так выглядит кончик ее язычка, который высовывается, чтобы поддержать ее усердие. И тут я делаю нечто совсем непростительное. Просто ни в какие ворота. Я пукаю. Да так, что, будь здесь окна, стекла в них задрожали бы, а то и разлетелись бы на мелкие кусочки.

— Ма-а-айкл!

Мое имя она протягивает так, что в этом возгласе слышится и издевка, и раздражение, и еще много всего, что компактно укладывается в одно слово: «ничтожество»; затем, естественно, следует вялый удар ногой под одеялом. Но я-то знаю: хоть она и виду не подает, ее все же забавляет этот эпизод; более того, ей даже приятно, что я веду себя с ней так фамильярно, что, нисколько не смущаясь, я демонстрирую перед ней свою грубую мужскую сущность, или, другими словами, нашу с ней близость — да, нам с ней удобно делать друг перед другом буквально все. Уж я-то знаю, что такое настоящая близость и что в этом случае уместно, а что нет. Хилари Блюм в любой момент готова превратиться для меня не то что в любимое старое кресло, но в целый мебельный магазин, только выбирай, черт подери.

Что и говорить, Хилари удивительное существо: верное и преданное до слепоты (а это порой раздражает), заботливое до сентиментальности, перетекающей в слащавость (это уже очень раздражает) и почти всегда жизнерадостное и веселое (а вот это может вывести из себя, а порой и довести до бешенства). И при всем при том она, как ни странно, далеко не глупа. Например, она читает куда больше умных книг, чем я (много ли найдется на свете людей, способных осилить, скажем, такую книгу, как «Краткая история времени», а?); она умеет вполне сносно говорить так, чтобы ее понимали, на французском, немецком, итальянском и испанском языках.

Моим друзьям и знакомым, наверное, надоело, что я то и дело хвастаюсь, мол, подружка моя не хухры-мухры, говорит на пяти языках… правда, ни на одном из них, увы, не способна ответить «нет». Нас видят вместе вот уже много лет… с перерывами. У меня такое чувство, что она всегда была рядом, а ведь в сущности это так и есть, поскольку мы знаем друг друга с детства. И если б она не была такой… как бы это поточнее выразиться… в общем, «злодолбучей» — другого слова тут не придумаешь, — уверен, все бы у нас давным-давно развалилось. Что она находит во мне, лучше спросить у нее самой.

Блуждая таинственными и непостижимыми путями Великого Похмелья (из удивительных областей чистого просветления тебя то и дело бросает чуть ли не в преисподнюю, где кругом мрак и впереди один только мрак) я ловлю себя на том, что нахожусь в каком-то ленивом и рефлекторном состоянии медитации на тему обоняния, запахов. Помню, однажды я сидел на какой-то лекции по психологии, и лектор заявил, что обоняние — одно из древнейших человеческих чувств. Образ, вызванный запахом, возникает в нашем сознании непосредственно, без всякого вмешательства мысли. Скажем, зрение и слух совсем другое дело: когда мы слышим громкий «трах-тарарах», у нас в голове возникает образ, например, грома и молнии или бомбы; попавшее в поле нашего зрения пятно, которое стремительно движется в глубине парка, неожиданно выскакивает у нас в сознании в виде образа собаки или белки. Но если в ноздри твои вдруг попадает какой-нибудь запах, то просто думаешь: «Чем это тут, черт побери, воняет?»

И вот именно эти слова нежданно-негаданно всплыли в моем сознании, как только до меня дошло, что тут, черт меня побери, действительно чем-то воняет… и, минутку… ну да, воняет еще гуще и все сильней. Запах мощный, запах отвратительный и ужасный, поистине зловещий запах — он куда более мерзок, чем тот, который произвел я сам; и было бы не слишком большим преувеличением назвать эту вонь жутким зловонием. Этакое пованивание склепа, битком набитого трупами. Понадобилось всего несколько секунд, чтобы меня осенило: это может быть только она. На мою газовую атаку она ответила своей, бесшумной, но от этого не менее решительной и, я бы сказал, суровой и беспощадной, и если б свою струю она пустила на вражеские окопы, я думаю, все нацисты на свете тут же попадали бы замертво, умоляюще воздев лапки к небесам.

Я немедленно выныриваю из-под одеяла.

— О боже, как это мерзко.

Хилари не отрываясь смотрит в газету, лицо ее бесстрастно — она всегда была хорошей актрисой. На ней одна из моих рубашек, а вокруг рта налипли крошки поджаренного хлебца.

— Как головка? — спрашивает она, делая вид, что внимательно читает. — Может, таблеточку нурофена? — Она наклоняется, подбирает с пола пузырек с пилюлями и трясет им гораздо громче, чем это необходимо.

Не помню, кто мне сказал, что покойный Кингсли Эмис, царство ему небесное, считал лучшим средством от похмелья любовные игры? Думаю, за свою недолгую жизнь я перепробовал все, что можно. Клин клином или, как говорили древние, подобное подобным (дерзко, рискованно и чревато). Пресловутая сауна может помочь, а может, черт возьми, и совсем наоборот. Укрепляющая прогулка, «для моциона», «чтобы подышать свежим воздухом», опасна для жизни. Секс, скажу я, довольно странное средство. Определенно существуют некие факторы, которые сближают секс и похмелье, похмелье и секс. С эволюционной точки зрения и то и другое каким-то образом имеет отношение к «старичку мозгу», к так называемой высшей умственной деятельности и ее проявлениям — это лишь в случае, когда похмелье слегка сбито и голова поставлена на место хорошей выпивкой накануне вечером. В ярости секса, брошенного на сопровождающие всякое похмелье чувство вины и тупость сознания, есть-таки позитивное начало. А может, это, наоборот, ощущение близости смерти, желание смерти — ведь оргазм, как говорят французы, и есть le petit mort, маленькая смерть.

Я наконец вспоминаю, кто говорил мне об этом. Конечно, она, кто же еще, вычитала в каком-то журнале. Я выхватываю у нее газету, отшвыриваю ее в сторону и залезаю на свою миленькую подружку.

— Доброе утро, мисс Блюм.

Хилари пристально смотрит мне в лицо тем слегка бессмысленным, туповатым взглядом, который — это хорошо знает всякая умная женщина — так нравится мужчинам. Волосы ее в полном беспорядке… она выскальзывает из моей рубашки в красную полоску так изящно, что просто дух захватывает. У меня в голове начинает крутиться кино, и я вижу, как в высокий стакан медленно льется холодная водка. На ее же лице неторопливо расцветает похотливая улыбка. Острый ноготь вонзается мне в спину. Еще мгновение — и ее язык оказывается у меня во рту. Блестящая статья про Грега Дайка в «Обсервере», очевидно, потрясла ее не настолько, можно ее на время и позабыть. И последняя мысль в моей бедной голове, которая судорожно попыталась облечь себя в словесную форму, оказалась, как это ни странно, еще одним умозаключением незабвенного Кингсли Эмиса: он однажды признался, что был вне себя от радости, когда вдруг обнаружил, что наконец окончательно утратил всякое сексуальное желание: по его словам, все эти долгие годы он чувствовал себя так, будто был железной цепью прикован к бешеной собаке.

Когда все кончилось, она спрашивает:

— О чем ты думаешь?

— О сплетении нитей, — загадочно отвечаю я.

2

У Хилари сейчас посткоитальный кайф. Что-то забавное произошло с ее лицом. Губы расслаблены, она мечтательно, как в полусне, смотрит на дым своей сигареты, тонкой змейкой вьющийся в луче солнца, который всегда именно в это время как бы разрезает мою спальню надвое. (Если бы эту сцену снимали в кино, то ее сопровождали бы звуки фортепьяно, играющего медленную джазовую мелодию. Для книги, увы, сойдет и рык автомобилей на Хаверсток-хилл.) Хилари — еще та курильщица. Она выкуривает две сигареты в день, одну после еды, одну после секса, и больше курить у нее нет ни малейшего желания. Да и курит-то она не как следует. Смотрю на нее и думаю, что она это делает понарошку. Не взатяжку, к тому же не докуривает даже до половины. Странная мысль, но, несмотря на то что пачки ей хватает больше чем на неделю, я все-таки смею утверждать, что от этих двух сигарет у нее выработалась стойкая зависимость. И что самое трагичное, она курит сигареты «Ламберт энд Батлер», а это уже моветон. Тем не менее она заявляет, что ей нравится их вкус, хотя мне-то хорошо известно: если под рукой нет ничего другого, то, как всякий заядлый курильщик, она готова смолить все подряд.

Я лежу рядом с ней, гляжу на вьющийся над нами дым. После триумфа над «Санди таймс» — о да, теперь я нравлюсь себе куда больше, и именно за то, что отказался наконец от этой паршивой газетенки, — я прикидываю, что бы такое еще вычеркнуть из списка. Уборка квартиры после вчерашней пьянки (сначала в баре, потом на вечеринке, потом в клубе и, наконец, у Стива), вне всякого сомнения, немыслима, как и чисто практические пункты, как-то: книги, гардероб, шкаф для документов, новые очки и парикмахерская. Даже пункт «Не забывать про родителей» кажется сейчас совершенно диким. Хилари, издав звук, очень похожий на вздох вполне удовлетворенной женщины, посылает еще один клуб дыма в тучу, собравшуюся над нашей постелью.

Я никогда не был поклонником ритуала посткоитального курения. Не знаю почему: возможно, потому, что мне больше нравятся другие удовольствия, связанные с употреблением табака, ну, скажем, предобеденное курение, курение во время обеда, послеобеденное курение, хотя я еще не дошел до того, чтобы в одной руке держать палочки для еды, а в другой дымящуюся сигарету. Первую я обычно закуриваю после завтрака. Следующую — в машине по дороге на работу. Еще одну по прибытии на работу. За все утро, то есть до обеда, несколько штук. Одну после обеда. Еще несколько в течение рабочего дня. Гораздо больше, если я пишу или толкаюсь в издательстве. Одну с первой выпивкой в баре. Потом в спокойном ритме одну за другой в течение вечера. Если я чаще закуриваю, чем выпиваю, на следующее утро чувствую себя нехорошо. Если больше выпиваю, чем закуриваю, на следующее утро я чувствую себя совсем больным. Последний случай был как раз из этого разряда — именно он подсказал мне добавить в список поставленных задач пункт «Бросить курить».

В тот вечер Хилари отправилась на какую-то свою тусовку, типа читательской конференции, а я позвонил своим парням, двум бывшим одноклассникам, ныне столь крепко закованным в кандалы брака, что на их запястьях мерещатся следы железных обручей. К полуночи мы оказались в каком-то китайском ресторанчике, и вот там-то я отколол такое, чего от себя никак не ожидал. Я спросил у какого-то мужика, как пройти в мужской туалет, а потом оказалось, что я обращаюсь к собственному отражению в зеркальной стенке.

Понимаю, глупо, понимаю, смешно. Питер и Маус пальцем на меня показывали и чуть животы не надорвали. Но я-то ведь был в такой драбадан, что самый заправский сапожник мог бы позавидовать. Ну был бы я трезвый, отчебучил бы я такое? На следующее утро жуткое похмелье. Что и говорить, сам виноват. Я был похож на тень отца Гамлета, только меня можно было фотографировать. И вот тогда-то я наконец, наконец, наконец решил: все, пора бросать.

Не пить, конечно, а курить.

Ведь не из-за напитков же я чувствовал себя так погано. Ну ладно, допускаю, водка, красное вино плюс саке тоже сделали свое дело. Но по крайней мере от них нам было весело. Зашли, хлопнули по одной, по другой, надрались, повеселились. Что еще делать молодым в барах да в ресторанах — все громко разговаривают, радостно смеются, в общем, счастливы. Так и полагается молодым. Было бы горючее — а им всегда весело. (И не смотрите на меня так, будто я пытаюсь запудрить вам мозги. Кто и когда обжимался с бабой, не приняв приличную дозу С_2Н_5ОН?) А похмелье — справедливая плата за удовольствие. Как говаривал Уинстон Черчилль, «я взял от алкоголя гораздо больше, чем он от меня». Алкоголь дал мне больше, чем я ему.

Нет, есть еще одна причина, почему я проснулся полупарализованным, то есть в таком состоянии, когда страшно даже подумать о том, чтобы шевельнуться; существует гораздо более коварный источник того мутного, тошнотворного чувства, которое сосредоточилось у меня в голове и в легких. И она, эта причина, таилась, я видел это ясно, как божий день, в пустой пачке, на которой было написано два слова: «Силк кат». Именно эта безобидная, почти девственно белоснежная коробочка являлась причиной того, что я чувствовал себя так гадко, так паршиво. Сиюминутная паршивость была связана с ощущением, будто ты по горло забит табачными смолами и никотином; но кроме этого ощущалась и паршивость долгосрочная, паршивость хроническая, которая накапливается постепенно, год за годом в течение десяти лет серьезного курения, этакая философическая паршивость, состояние, которое можно было бы описать как омерзительный трансцендентальный ужас. Чувство, будто ты знаешь, что именно это наносит тебе страшный вред, но остановиться ты не в силах.

Я кое-как вылез из постели и поплелся в гостиную. Какое удовольствие, спрашивал я себя, получил ты от этих двадцати сигарет под названием «Силк кат», которое могло породить в тебе эти два типа паршивости? Какую такую изумительную, невиданную, тайную радость доставили эти несчастные сигареты, что она перевесила тот огромный риск, которому я сознательно подвергаю собственное драгоценное здоровье?

Поскольку ответов на поставленные вопросы у меня не было, угадайте, что я сделал?

Правильно, закурил.

Вот он, момент истины. Повалившись в колченогое кресло дикого оранжевого цвета, в некогда белом махровом купальном халате (украденном, кстати, в какой-то гостинице), с сигаретой во рту, с диким похмельем в голове и в груди, я зажигаю спичку. Она шипит, разгорается и швыряет крохотную фосфоресцирующую бомбочку, попадает прямо на халат, взрывается, и маленький язычок пламени опаляет мне грудь.

Да ничего страшного, был бы хоть халат-то приличный. Тем более, строго говоря, то есть в юридическом смысле он не совсем мой. Я исполняю неистовое барабанное соло по своей грудной клетке, чтобы затушить пламя. В воздухе повисает запах горелого искусственного волокна, противно смешанного с запахом жженого волоса. Даже сквозь мрак похмельного утра я понимаю: зрелище омерзительное. Я с трудом удерживаюсь, чтобы не заплакать. Как низко я пал, дальше некуда — и все из-за никотина. И вот в эту самую минуту я наконец, наконец, наконец решаюсь: мне надо, я должен бросить курить. Все, хватит.

3

Возможно, это потому, что я сам когда-то работал в газетах, но для меня воскресная газета — что-то вроде воскресного утра с всего лишь одной воскресной газетой, а тогда какое это воскресное утро? Мы уже час бездельничаем в гостиной, шурша листами «Обсервера»: раздел финансовых новостей меняем на новости спорта, обзорные статьи — на политические новости. Но все это совсем не то. Я понимаю, что мне действительно не хватает «Санди таймс», ее язвительных и желчных статеек, ее легкомысленных, пустяковых приложений, словом, ее полнейшей и обильнейшей чепухи. Но ведь всякие перемены переносятся довольно болезненно. Если делаешь, что делал всегда, то и получишь, что всегда получал. (Боже, об этом можно было бы поговорить с психоаналитиком; впрочем, я совсем забыл, я ведь ее тоже должен вычеркнуть из своей жизни.)

Я сегодня еще не курил, но, если честно, сегодня не тот день, когда бросают курить. Стоит только заикнуться перед Хилари, мол, бросаю, она тут же примется так меня… поддерживать, что я не уверен, смогу ли выдержать. Знаю, она сразу начнет молоть всякую чушь про то, что время от времени человеку надо менять свои привычки, про то, как избегать ситуаций, когда невмоготу курить хочется или когда надо — ну так что прикажешь делать? Бросить работу? Поменять к черту друзей? Переселиться к каким-нибудь буддистам? О, она все продумает досконально, как надо себя вести, чтобы Моя Голова Об Этом Не Думала, она купит мне специальную копилку, чтобы я складывал туда То, Что Потратил Бы На Сигареты, она станет вырезать мне из морковки такие маленькие палочки, чтобы я грыз их Всякий Раз, Когда Мне Захочется Закурить. Боже мой, сделай одолжение. Она, возможно, даже откажется от своих двух жалких сигарет «Ламберт энд Батлер» в день из солидарности.

Я беру шариковую ручку и на большом белом пространстве посередине рекламы «фольксвагена» быстро набрасываю альтернативные варианты моих планов насчет курения.

1. Решить бросить. Сообщить об этом Хилари (ей-богу, простой смертный последствий просто не выдержит).

2. Решить бросить. Хилари ничего не говорить.

3. Продолжать курить. Стараться не думать о неизбежных болезнях.

4. Перейти на сигары. Или трубку. (Ха-ха-ха, как смешно.)

5. Решить не решать, а просто бросить и посмотреть, что из этого выйдет.

Пятый пункт мне нравится больше всего, и я обвожу его кружочком. Очень любопытная позиция, ну прямо философская: главное — делай, а решения принимать не обязательно. Но в самой идее есть очень симпатичная мне логика: ведь стал же я заядлым курильщиком, не принимая решения стать им. Поэтому, чтобы избежать возможности пережить полный провал попытки бросить курить — и потом неизбежного разочарования, депрессии, а, как результат, еще большего потребления табака — я сознательно принимаю решение не принимать никакого решения бросать курить. Я просто не стану больше курить, и все. Никаких громких заявлений. Никаких Высших Актов Воли. Я не стану Стараться Бросить Курить ни с большой буквы и с огромными кавычками, ни с маленькой и без кавычек, я просто не буду больше курить, и баста. Ну, само собой, не прямо сейчас. Но если хоть чуть-чуть повезет, тогда я смогу когда-нибудь вообще забыть про сигареты.

Полный бред или не совсем? Есть только один способ понять это.

4

Большинство моих друзей без ума от Хилари, и я уверен, что они будут сильно разочарованы, когда мы с ней разбежимся, точнее, когда я брошу ее. Кое-кто из них, ну хотя бы Маус и Клодия, наверняка отнесутся к этому недоверчиво. Вот сейчас мы все вместе сидим в их старом большом доме на Крауч-Энд за воскресным ланчем, и в эту самую минуту, когда обе женщины возятся с близнецами в саду за домом, мы с Маусом торчим на кухне, допивая остатки шардонне. Я смотрю, как он закуривает «Мальборо», и столь велико мое желание сделать то же самое, что я с трудом слежу за его мыслью. Кстати, ведь никто и не заметил, что я, вопреки обыкновению, не дымлю как паровоз.

— Когда ты наконец упорядочишь с ней отношения? Она стала бы приличной женщиной, — занудно ворчит Маус, причем лет пятнадцать уже то же самое можно сказать про него самого. — Чертовски хорошая девка твоя Хилари. Лучше нее у тебя никого не было.

Маус знаком со всеми моими подружками. Мне повезло, что я знаю его с самого детства. Его настоящее имя — Эрик Хамфри, но из-за торчащих ушей и писклявого голоса детская кличка прилипла к нему считай что навсегда. Даже Клодия порой зовет его Маусом. Вот он делает долгую и глубокую затяжку. Есть все-таки нечто дьявольски волнующее в той естественности, с какой мой старый школьный друг обращается с табаком. В идеальном порядке его движений, в той едва заметной порочности, с которой искривляются его губы, когда он затягивается, в том, как он с видом опытного, заядлого курильщика пускает дым в потолок. Сейчас я готов вдыхать этот сладостный дым прямо у него изо рта. Хотя нет, не стану.

В нашей школьной компании Маус никогда не был самой яркой фигурой; зато он был самый правильный. Просто классический Примерный Паренек. Нисколько не сомневаюсь, что он и капли удовольствия не получил ни от одной сигареты из тех четырех, которые он выкурил тут передо мной, когда мы закончили ланч.

— Почему ты так много куришь? — спрашиваю я как можно небрежнее.

— Ничего не могу поделать, — отвечает он. — Тут я человек пропащий.

И он смеется. Да еще так заразительно, шлепая себя ладонями по коленкам, что удержаться и не рассмеяться с ним вместе просто невозможно.

Да, вот такой он и есть, мой друг Маус. Что бы ни свалилось на него в жизни: курение, Клодия, близнецы, — он принимает судьбу как есть и не ропщет. Вот он снова подносит сигарету к губам и сужает глаза, будто сейчас ему будет больно. Горящий кончик сигареты раскаляется докрасна. У меня в голове бьется одна только мысль: Предложи мне сигарету. Ну одну сигареточку. Но прямо сейчас. Ну, давай же. Не заставляй меня просить. Дай мне эту дерьмовую сигаретину и убирайся в задницу! Маус выпускает дым куда-то в сторону, но я успеваю немножко поймать, молча глотаю его, так сказать, курю «пассивно». О, этот аромат. Яркий, ни с чем не сравнимый аромат «Мальборо». Аромат, в котором есть своя особая резкость, своя особенная изюминка, этакая нотка, этакий легкий удар в гортани, что говорит об особом качестве затяжки, каждой затяжки, несущей с собой, ей-богу, потрясающее удовольствие. Любители «Мальборо» всегда слегка морщатся перед тем, как затянуться. Поистине любовь для них — это страдание.

ДА ДАЙ ЖЕ ТЫ МНЕ ЭТУ ЧЕРТОВУ СИГАРЕТУ, КОЗЕЛ!!!

Всякому известно, что бывают такие мысли в голове, про которые нельзя сказать, хорошие они или плохие, там не отделяется одно от другого. Одна из таких мыслей пришла мне теперь в голову: ведь Оливия курила «Мальборо». Хорошая это мысль потому, что, пока я думаю об Оливии, я забываю про сигареты. Я вижу ее на моем длинном желтом диване, она только что приняла ванну: у нее влажные светлые расчесанные волосы. На ней ничего, кроме большого белого полотенца и очков. Мы бы с ней вместе смотрели телевизор. Нет, это она бы смотрела телевизор. А я бы смотрел на нее. Как бы она стала прикуривать «Мальборо», не отрывая глаз от экрана, поглощенная тем, что там происходит. Как бы она положила руку на валик дивана, откинула назад голову, встряхнула волосами и пустила струю дыма прямо в лицо Тревору Макдоналду. Как бы она наклонилась вперед, ровно настолько, чтобы достать до пепельницы и сбросить туда пепел. Как бы она позволила мне медленно снять с нее очки — Боже мой, как ты красива, наша любимая шутка, — и как было бы исключительно порнографично обнимать и целовать эту красивую молодую женщину, чье свежее взволнованное дыхание несло в себе легкий запах табака. (Дурацкие слова о том, что якобы целовать женщину, которая курит, все равно что целовать пепельницу, никогда не вызывали во мне доверия. Ведь пепельницы грязные, разве не так?)

Я просто обожал, когда в такие вечера — сколько их было? двадцать? тридцать? — этот невероятно сложный мир распадался для меня на четыре простых элемента: сигарету, очки, полотенце и Оливию. Я обожал, когда она бывала в настроении и эти элементы можно было отбросить один за другим — кроме одного, последнего.

А дурная эта мысль потому, что, согласно моему списку, мне вообще не полагается всего этого, а уж тем более мечтать об Оливии. Однако и тут есть своя положительная сторона: уже четыре часа, а я только сейчас впервые за сегодняшний день подумал о ней. В некотором роде рекорд.

Глядя из окна, я вижу, как Хилари играет в пятнашки с близнецами Мауса. Они визжат всякий раз, когда ей не удается поймать их. Если бы у нас все получилось, вписалась бы Оливия так же легко и свободно в подобный сценарий? Я пытаюсь представить ее себе в этом саду: вот она полулежит на боку в своем васильковом летнем платье, с этой загадочно-жутковатой полуулыбкой на лице — мол, угадай, вместе с тобой я смеюсь или над тобой? — но в целом выражения лица ее совсем не видно из-за того, что на стеклах ее очков пляшет солнечный луч. Похоже, мне нравятся женщины, в которых есть какая-то тайна, а Оливия была классической загадкой для Шерлока Холмса, для разгадки которой ему бы понадобилось не менее трех трубок. Что таилось за этой спокойной, гладкой наружностью? Уж не думаю, что такой же спокойный, безмятежный внутренний мир. Целых три месяца, которые прошли как в лихорадке, я пытался выяснить это, но даже не приблизился к разгадке. Когда она бросила меня, Хилари, естественно, забрала меня обратно, не прошло и двадцати четырех часов.

Взрыв смеха доносится из сада. Хилари катается по траве, близнецы карабкаются на нее. Хилари… Живущая вприпрыжку, великолепная, веселая и добрая старушка Хилари. Ей-богу, она рождена, чтобы нести радость. Она одна из тех славных существ, которых, увы, не так много в нашем мире. Дети ее обожают, животные ее обожают, даже я ее люблю — но, как это ни печально, так любят верного лабрадора. Или близкого родственника. Все его слабости и недостатки тебе слишком хорошо известны, и тебе так или иначе приходится иметь с ними дело.

— О чем задумался? — Маус, оказывается, все это время наблюдал, как я смотрю на женщин и детей в саду. — Пора и тебе завести пару детишек. Получишь возможность думать не только о себе. — Он снова смеется своим громким заразительным смехом, и мне хочется его отшлепать.

— Послушай, Маус, на самом деле я думал о том, как избавиться от Хилари. Не знаешь, кому ее можно втюхать?

Он озадаченно молчит.

— Шутишь.

Я обращаю к нему свое печальное, угасшее лицо.

— Нет, похоже, не шутишь. Боже мой, Майкл, тебе же полагается быть умным, ну почему ты порой бываешь так чертовски глуп? Ну скажи… почему?

Ну что на это скажешь? Не стану же я обвинять Хилари в том, что она слишком привязана ко мне, преданна и верна, в том, что всем своим видом она, черт бы ее побрал, постоянно напоминает мне, мол, я всегда рядом, ты только скажи. Или утверждать — это было бы просто глупо, — что она недостаточно умна. Или что с ней скучно (уж не больше, чем с любым другим человеком, с которым живешь уже несколько лет). Сказать, что она мне больше не нравится, я тем более не могу — дело в том, что она так умеет и, главное, любит трахаться, что порой доходит до нелепости, до абсурда, как представишь: только что сидела с умным видом, ловко бегая пальцами по клавишам ноутбука, а через какое-то неуловимое мгновение — не поймешь, как это вдруг так получилось, — мы уже валяемся на белом ковре и дрючим друг друга, как пара бабуинов. Однажды мы даже оба кончили еще до того, как на экране компьютера появилась заставка. Да что там говорить, бывало такое, что я просыпаюсь среди ночи — а у нас уже все в самом разгаре, то есть мы начали, когда я еще спал. Как хотите это назовите, но это все что угодно, только не секс.

Я часто думаю, правда ли то, что она никогда, ну никогда со мной не спорит. Да, она способна не согласиться со мной, но как осторожно, как осмотрительно, агрессивно-пассивно, так сказать («Ты уверен, Майкл?»); да, она способна нежно и ласково предложить иную, альтернативную точку зрения («Нет, не скажи, в этом фильме Вуди Аллен все-таки как-то не похож на себя»), но столь аккуратно, столь предположительно — просто невозможно заметить никакой опасности, что, мол, я настаиваю. А как она говорит? Как она повышает тон в конце утвердительной фразы, будто не просто говорит, а спрашивает? О-о, тут кроется нечто столь хитро- и коварно-вкрадчивое, что нельзя избавиться от мысли, будто она вечно просит разрешения на что-то. Даже, черт подери, когда хочет сказать я всегда рядом, ты только скажи.

Поймите меня правильно. Я терпеть не могу спорить. Я не выношу тех женщин, которые чувствуют себя несчастными, если порой не кинут в тебя пару тарелок и не назовут придурком. И я определенно не хочу приходить домой и двадцать раз мусолить одно и то же про европейские субсидии на сельское хозяйство с какой-нибудь Джемимой Пэксмен. Но порой, время от времени, немножко вызова, провокации, ей-богу, не повредит.

Но даже это еще далеко не все и вовсе не главное. Я вот что думаю; все сводится к моему чувству — более чем чувству, простой убежденности, — что Она — Не Та Женщина, Которая Мне Нужна. Что я не могу быть счастлив с ней, и все тут. Совсем.

— Ну не знаю, мне кажется, я совсем перестал уважать Хилари, когда, помнишь, она сказала, что покажет, что там у нее, если мы покажем, что там у нас, — фыркнул Маус над своим стаканом.

Да, было такое. В парке в Норд-Финчли. Еще во времена Эдварда Хита. Сначала мы набивали игрушки порохом и поджигали — взрыв получался что надо, игрушки так и рвало на части по линиям склейки.

Потом нам надоело, и мы залезли в заросли кустов, и там Хилари растолковала свое предложение, видимо, потому, что ни у нее не было братьев, ни у нас сестер. Она-то свое обещание выполнила, а вот я, к своему стыду, отказался. Правда, в последние годы, мне кажется, я с лихвой компенсировал свой должок.

Они возвращаются, они появляются на кухне в сопровождении Клодии и Хилари, и сразу начинается трам-тарарам — я имею в виду близнецов, конечно разряженных в пух и прах, словно они соскочили с экрана какого-нибудь дурацкого мультика.

— А мы собираемся в гости к родителям Майкла, — говорит Хилари. — Представляете, какой это для него кошмар, ведь они до сих пор думают, что он не курит.

Она улыбается и тяжело дышит после возни с детишками, влажные волосы прилипли ко лбу, и, глядя на это непростительно счастливое, здоровое существо, я испытываю единственное, мощное физическое желание. Причем желание внутреннее (то есть ощущаю его своими внутренностями, печенкой, так сказать). Просто-таки невыносимую, грызущую тягу выкурить хотя бы одну, одну-единственную жалкую сигарету. Те несколько мгновений, когда я парил в облаках, мечтая об Оливии, а потом тяжело размышлял о Хилари и когда я совсем забыл про табак, прошли. Наверное, это правда, что в одно и то же время человек способен думать только о чем-нибудь одном.

Маус сует в рот еще одну мальборину. Да дай же ты мне, зараза, чертову сигарету, слышишь, сука!!!

5

От моей квартиры на Белсайз-парк до Финчли на машине всего около двадцати минут. Но для меня пробег между двумя этими пригородами к северу от Лондона — как путешествие в прошлое: всего несколько миль по Финчли-роуд — и я возвращаюсь в свое детство. Белсайз-парк — это место, которое всегда носило оттенок этакой благородно-изысканной деловой активности яппи, молодых людей, мечтающих о карьере, — здесь есть и дом кино, и несколько современных баров и ресторанов, и «Оддбинс», и довольно богатый гастрономический магазин с разными деликатесами. Место же, где я рос, то есть Финчли, всегда было тихим. Назвать его скучным или провинциальным — а район и в самом деле поразительно скучен и провинциален — значит не заметить самой сути Финчли. Когда я был маленьким, меня никогда не покидало довольно сильное ощущение, будто здесь никогда ничего не происходит и не может происходить. Похоже, само это место несло на себе некую печать гордости за то, что оно такое убаюкивающе-спокойное. Между прочим, Оливия мгновенно поняла дух, суть Финчли, когда я в первый и единственный раз привез ее туда. Когда мы молча ехали по Бэллардс-лейн, главной улице, а дело было днем, она вдруг ни с того ни с сего заметила, что здесь чувствуешь себя так, словно ты оказался в Мидлэндс, центральных районах Англии.

— Хилари, хочешь еще чашечку чаю? Может, сделать тебе бутерброд? Я знаю, ты любишь с фруктами. Хочешь с земляникой? У меня вкусная земляника. Или с дыней. Нет, кусочек арбуза. Хочешь кусочек арбуза?

Моя мать всегда меня пичкала чем-нибудь, как, впрочем, и гостей, так что, бывало, пузо чуть не лопается, правда, до той грани, когда человеку уже блевать хочется, она не доходит. Отец уставился на Хилари, я бы сказал, уж очень похотливо для мужика за семьдесят. Взгляд так и порхает туда, где у нее на платье вырез. Ага, он уже готов рассказать какую-нибудь свою историю. Он всегда так общается. С людьми он не разговаривает. Он толкает им речи. Впрочем, у кого проблемы со слухом, все такие. Они предпочитают никого не слушать, они хотят говорить.

— Моника, — начинает он, обращаясь к Хилари. Он это не нарочно. Я так думаю, что, глядя на нее, он сейчас вспомнил о какой-то реальной Монике, с которой у него когда-то что-то было, может быть, еще в далекой молодости.

— Хилари, папа.

— Что? Ах, да. Извините. Хилари. — Он постукивает по виску двумя своими негнущимися пальцами. Мол, стар стал. Что тут говорить? — Хилари, — продолжает он, — вы слышали историю про одного старого итальянца? Его звали Луиджи. Сидит он как-то на балконе своей виллы в Умбрии. Солнце заходит, он отхлебывает из стаканчика с граппой и обращается к одному из своих сыновей.

Хилари широко улыбается, энергично, чуть ли не яростно кивает, ободряя его, и еще больше наклоняется, открывая перед ним грудь.

— «Ты видишь вон те виноградные лозы? — продолжает отец со смешным итальянским акцентом. — Я посадил их, когда мы поселились в этой долине, больше сорока лет назад. Голыми руками я, Луиджи, посадил их, и теперь вся долина засажена виноградом. Но разве меня называют Луиджи-виноградарь? Видишь вон те дома? Те дома построил я. Хорошие, красивые дома из лучшего умбрийского камня и мрамора. Да, это я, Луиджи, построил эти дома, но разве меня называют Луиджи-строитель?»

Мать со стуком ставит чашку с чаем на стол. Отец бросает на нее быстрый взгляд, означающий: и не вздумай, испортишь концовку.

— «Видишь вон те дороги? Когда я впервые оказался здесь пятьдесят лет назад, не было никаких дорог. Одни только грязные тропы. Я, Луиджи, проложил эти дороги. Но разве зовут меня Луиджи-дорожник?»

Отец набирает полную грудь воздуха. Смотрит в небеса. В гневе растопыривает пальцы.

— «Я трахаю… всего одну свинью…»

Я уже слышал эту историю, и не раз, но до сих пор не могу удержаться от смеха. Отец прекрасно изображает горе возмущенного Луиджи. Мама тоже веселится, хотя и не совсем уверена, что такие слова уместны в присутствии «молодых людей». Но зато уж Хилари хохочет без остановки почти целую минуту. Она даже достает бумажный носовой платок, чтобы вытереть слезы. Отец искренне радуется своему успеху, и я уже вижу, что он приготовил еще одну историю, про то, что случилось однажды в бомбовом отсеке бомбардировщика, и ждет, когда веселье успокоится[2].

Отец очень любит Хилари. Когда мы переехали в этот дом, мне было девять лет, а ей восемь, она была проказливой соседской девчонкой, ставшей для него почти дочерью, которой у него никогда не было, которую он любил больше, чем Сына, Который У Него Был и которым случайно оказался я. Две страсти владели им — футбол и шахматы, и он хотел бы передать эти страсти мне, но и в том и в другом Хилари давала мне сто очков вперед. Когда мы гуляли в парке, я обычно дулся, а вот она гонялась с ним за мячом, как мальчишка, вопя во весь голос, чтобы он дал ей пас, прыгая и отбивая мяч головой, падала, защищая ворота, обозначенные двумя свитерами вместо штанг. А когда они переходили от физических состязаний к состязанию умов за шахматной доской, ее умненькое юное лицо обычно застывало в сосредоточенности, чтобы снова и снова бросаться в неравную схватку. Несмотря на то что он ни разу не дал ей шанса победить, она нисколько не обижалась. Когда же такое случалось со мной, я был вне себя от ярости.

Но в конце концов я все-таки унаследовал одно из его увлечений — курение. И стоило мне только об этом сейчас подумать, как я ощутил еще один приступ, еще один возмущенный вопль организма — или это мне только кажется? — который требует, умоляет, настаивает: одну сигареточку. Только одну. Но прямо сейчас. Ну ладно, не сейчас, но немного погодя. Я куплю сигарет по дороге домой, на заправке возле Северной развязки. Нет, не куплю. Нет, куплю. Нет, не куплю.

Пока Хилари рассказывает матери с отцом про то, чем мы занимались накануне вечером, — версия ее вполне прилично обработана, в ней почти не фигурирует алкоголь, а никотина нет вообще, — я ускользаю вниз. Добрая старая Хилари. Делает все, чтобы старики были довольны. Такая хорошая девочка, звучит у меня в голове мамин голос, тебе просто повезло, могла бы попасться гораздо хуже. Я знаю, мама, молча отвечаю я, я совершенно с тобой согласен.

Моя старая спальня — почти что храм моего детства, все оставлено так, как было, когда он от нас ушел. Родители только привели в порядок и убрали все, что, по их мнению, было лишним — кстати, а куда подевался мой плакат с Сальвадором Дали? — и теперь спальня используется в качестве комнаты для гостей. Впрочем, мои старые книги остались на месте, и, соблюдая ритуал, я бегло просматриваю корешки. «Кабинет в багровых тонах». «Это может сделать каждый мальчик». «Как ухаживать за волнистым попугайчиком». «Начальный курс физики». «Властелин колец». «Крестный отец». «Простейшие фокусы с картами». «Ежегодник веселых мстителей». Через пол я слышу, как Хилари продолжает резвиться. Я смотрю из окна на пространство, которое когда-то было садом Блюмов. Они уехали отсюда много лет назад. Сейчас на этом месте опрятная лужайка, дворик, белые пластмассовые стулья и столики. Тогда там были непролазные заросли. Мы там играли.

Мы никогда не играли во всяких там «врачей и санитарок»; нет, мы играли «в ресторан». Я — шеф-повар, она — официантка. И мы оба заняты делом, работаем. То есть наш ресторан — это настоящая торговая точка типа экспресс-закусочной с горячими блюдами. Из окна сарая, стоявшего в саду, мы разворачиваем бойкую торговлю нашей продукцией, состоящей главным образом из земли, камешков и веточек; мы выкрикиваем друг другу заказы наших клиентов, подражая истерическим выкрикам официанток, которые нам однажды пришлось слышать в баре неподалеку с броским названием «Деньги есть — клади на бочку, денег нет — бери в рассрочку».

— Еще зелени! — кричу я. — Поторапливайся!

— Вот она! — живо отвечает Хилари, отрывая огромный пучок травы. — Куда подевалась смешанная поджарка для пятого столика?

— Чипсы! Скорей подавай чипсы! Смешанная поджарка, пятый столик. Быстро!

— Вот она!

(Для двух откормленных детей из Финчли, родители которых принадлежат к среднему классу, такие игры куда интересней, чем какие-то «врачи и санитарки». Больницы — это для больных и убогих. В ресторане же можно вкусно поесть.)

Когда мы устаем от ресторанного дела, мы превращаемся в беспощадных мстителей Эмму Пил и Джона Стида. На нас наседают превосходящие силы воображаемых врагов, и мы, как черти, отбиваемся от их непрерывных атак.

— Вам нужна моя помощь, миссис Пил? — коротко спрашиваю я, отправляя на тот свет злодея туго стянутым зонтиком.

— Все в порядке, Стид, справлюсь сама, — отвечает она, каратистскими ударами ног выключая двух громил.

И потом, когда мы, усталые победители, лежим на траве, разыгрывается сцена, которую мы уже придумали сами. Из карманов своих коротких штанов Джон Стид достает пачку конфетных сигарет длиной в десять мятных леденцов каждая, украшенных на кончике красной блямбой, изображающей фильтр. Одной из них он угощает миссис Пил и одну берет себе. Еще бы, мы заслужили по сигарете, подумайте только, сколько бандитов мы уложили. Мы валяемся на солнце, попыхивая сладкими симулякрами (с их быстро надоедающим привкусом какой-то пудры), мы принимаем разные позы, складываем пальцы и губы с таким видом, будто мы в чем, в чем, а уж в этом-то толк знаем. Как заправские курильщики, мы втягиваем дым, делаем затяжку, выпускаем дым через рот, через нос. Мы постукиваем пальцем по «сигарете», сбрасывая воображаемый пепел. Мы даже умеем делать вот что: сигарета зажата между указательным и средним пальцами, и, чтоб стряхнуть пепел, мы легонько постукиваем большим пальцем по фильтру. В общем, мы точно копируем все движения настоящего курильщика, хотя настоящая сигарета еще ни разу не касалась наших губ.

Почти ни разу.

Мне девять лет, если уж я бывал Джоном Стидом, то почему бы мне не быть и Дэвидом Никсоном, лысым маэстро с живым кроликом в пустом цилиндре. У меня есть все, что необходимо настоящему фокуснику; я умею выделывать самые разные удивительные штуки с монетами, картами, веревками и кольцами. И когда мы устраиваем представление для наших мам и пап, Хилари Блюм всегда выступает в роли моей очаровательной ассистентки.

Но постойте, не берет ли она на себя слишком много, не присваивает ли себе бо́льшую часть того внимания публики, которое предназначено магу и волшебнику, не задвигает ли она его самого в тень, когда с таким важным видом ходит по сцене в своем великолепном купальном костюме, когда эффектно протягивает руку и даже слегка переигрывает — смотрите, яйцо исчезло, смотрите, в вашем носовом платке больше нет никакой дырки. Да, это чувствуется, возможно, она и вправду придает слишком большое значение своей роли.

Но мне нисколько не обидно. Она ведь старается, она хочет, чтобы наше представление имело успех. И она прекрасно усвоила Первый Закон Магии, который я прочитал для нее вслух из моего самоучителя: публике всегда должно быть немножко мало, публика должна хотеть еще.

И вот для одного из фокусов нам нужна сигарета. Настоящая сигарета. Миссис Блюм любезно одалживает нам толстую короткую сигарету — она курит «Посольские». Я сажаю Хилари на стул, и она вдруг делает очень серьезное лицо, будто изо всех своих силенок пытается на чем-то сосредоточиться. Я беру взятую напрокат сигарету и держу ее перед публикой между кончиками большого и указательного пальцев с той стороны, с которой прикуривают. Потом театральным жестом вставляю фильтр своей юной ассистентке в ухо и медленно, с открыванием рта, придыханием и гримасами делаю вид, что засовываю всю сигарету ей в ухо. (Конечно, сама сигарета как ни в чем не бывало скользит, скрытая кистью моей руки.)

Смотрите внимательно, вы видите? Я засунул целую сигаретину в ухо маленькой девочки, дочки миссис Блюм! Разве это возможно? Может быть, ей больно? Может быть, необходимо хирургическое вмешательство? И пока аудитория ломает головы над всеми этими вопросами, кончиками пальцев я касаюсь своих губ и — можно ли в это поверить, дамы и господа? — вытаскиваю ту же самую сигарету из своего рта!

Браво! Сияя, словно прожектор, Хилари вытягивает руки и кланяется, зрители в восторге, словно они были свидетелями самого потрясающего трюка с тех самых пор, когда Гарри Гудини ухитрился под водой выбраться из застегнутого наглухо мешка. Изящным жестом она возвращает сигарету матери, и сигарета воссоединяется со своими сестрами в пачке. Шумные аплодисменты. Была бы у нас тут музыка, сейчас звучали бы фанфары. Взрослые ахают, изумляются, как это все у нас так здорово получилось? А у меня на губах остается отчетливый, благоухающий вкус свежего, непрокуренного табака.

Надо остановиться на стоянке автосервиса по дороге домой. Нет, к чертям собачьим, не надо.

6

Воскресный вечер мы провели классически. Газеты все перечитаны, в гости мы сходили к кому только можно, а по телику одно дерьмо, и я все еще не выкурил ни одной сигареты за весь день — что остается делать, кроме как сходить в кино?

Лично я не считаю Хью Гранта хорошим комиком. Но Хилари смеялась весь сеанс, и я полагаю, что фильм справился-таки со своей задачей — жалкий остаток своих выходных, как слабое пожатие руки умирающего, мы отдали ему.

Итак, теперь мы сидим в кафе «Фло» на Хаверсток-хилл, перекусываем, и Хилари ведет себя немного странно. Она слегка посерьезнела, с ней это не часто бывает, и спрашивает, не кажется ли мне, что день сегодня был какой-то особенный. Не могу сказать ничего определенного. Для меня он как и все остальные воскресенья в Северном Лондоне.

— День рождения Гитлера, — пытаюсь я угадать.

— Нет, Майкл, — говорит она, — это касается только нас с тобой.

О боже. Да что бы это могло быть?

Она долго роется в своей сумочке, наконец достает и протягивает мне маленькую плоскую коробочку, обернутую в золотистую бумагу и перевязанную ленточкой.

Черт. Черт. Черт. Этого мне только не хватало.

— Майкл, — расширившимися глазами она проникновенно смотрит в мои. Я изо всех сил стараюсь засмеяться глуповатым смехом. — Мы с тобой вместе уже ровно две тысячи дней. Ты понимаешь… вместе, постоянно вместе. Я купила тебе подарок в честь нашей двухтысячедневной годовщины. Ты не сердишься? Я просто не могла удержаться. Я люблю тебя.

О, Хилари. Милая, непроходимая дура.

В коробочке блестит серебряная зажигалка «Ронсон».

7

В постели Хилари читает книгу под названием «Треска». Скорей всего, в ней описано все, что касается этой рыбы и ее взаимоотношений с человеком; Хилари говорит, эта книга настолько увлекательна, что читается как роман. Лично я сильно сомневаюсь, чтобы какой-нибудь идиот взял на себя труд писать роман про треску, я говорю ей об этом, и она хохочет в полный голос, потом целует меня в ухо и снова погружается в глубины Северной Атлантики. На днях мне так и не удалось дочитать до конца три книги подряд («Птичьи трели», «Вечеринку у Ральфа» и еще какую-то, не помню, — так вот, я подумал тогда: про что же тут, едрена вошь, написано?), поэтому сейчас я перечитываю еще раз «Котлован» — обожаю эту книгу и считаю ее гениальной. Желание выкурить сигарету преследует меня, как постоянное, тупое чувство… пустоты. Немного напоминает голод. Или головную боль при отсутствии головы. Целое воскресенье у меня во рту не было ни одной сигареты. Как я буду жить завтра?

При мысли о работе под мышкой у меня словно загорается маленькая электрическая лампочка — я ощущаю неясную, хотя и вполне отчетливую боль. Что-нибудь не так с лимфатическим узлом? «Полная энциклопедия семейного здоровья Британской медицинской ассоциации» (более жуткой книги в мире не существует), в которую я заглядывал в Уотерстоунсе, ничего не сообщила мне по этому поводу. Первые признаки сердечного расстройства? Или, может, лимфома? Или все тело уже буквально кишит болезнями?

Хилари закрывает книгу и отворачивается, прижимая свою теплую задницу к моему бедру. Я протягиваю руку и сжимаю ей ляжку. Ну да, конечно, к приличным ассистенткам магов и волшебников не так-то легко подступиться.

— Спокойной ночи, Майкл. Ты поставил будильник?

Если б подмышка была каким-нибудь манометром, я бы сказал, что боль увеличилась на одно деление; кроме того, она забралась куда-то поглубже. Ладони стали влажными.

У нас, телевизионщиков, есть одна поговорка. Когда что-нибудь идет не так, как надо, или выходит не так, как ожидалось, обычно говорят: «Да ладно, это всего лишь телевизор». Иногда добавляют: «На самом-то деле никого не убили». То есть наплевать, ничего страшного, не бери в голову. Но дело-то в том, что этими словами ты просто хочешь себя успокоить, чтобы не очень-то переживать. А на самом же деле считаешь, что дело серьезное, и тут тебе совсем не наплевать. В последний раз я эту фразу слышал в пятницу вечером от мудака Клайва. «Подумаешь, это всего лишь телевизор». Конечно, вовсе не значит, что ты полная жопа, если то и дело вякаешь «подумаешь, это всего лишь телевизор», я думаю, иногда это помогает. Но вот Ясмин никогда бы не сказала такой пошлости. Я пытаюсь вообразить, как эти слова сходят с ее губ и звучат — она произносит их низким, хрипловатым голосом. Но мне видится почему-то, как она говорит совсем другие слова. Нечто более простое и вместе с тем темное, непонятное и совершенно неожиданное. Ясмин.

Когда я докуриваю сигарету, Хилари уже храпит.

Я только что написал записку для приходящей уборщицы.

Сказать Марии, чтоб вымыла холодильник.

Вычеркиваем.

Да, одни мужчины просто мечтают. Другие действуют.

Глава вторая

1

— Так что она сказала? — Краем глаза я вижу, как Бородатая Дама наклоняется ближе ко мне, сидя на своем стуле. Значит, теперь ей уже интересно. Что ж, ей будет о чем подумать. — В этом вашем… видении… что именно сказала Ясмин?

Бородатая Дама — мой психоаналитик. В первый раз я с ней встретился примерно год назад, когда у меня с Оливией все пошло наперекосяк и я вернулся к Хилари. Конечно же, это была инициатива Хилари. Мол, сходи и просто поговори с человеком. Я не был особенно против; в конце концов, я сам когда-то изучал психологию. Мне даже понравилась мысль сходить куда-то по указанному адресу в Северном Лондоне, лечь на кушетку и рассказывать седобородому фрейдисту обо всем, что приходит мне в голову. Кроме того, я где-то читал, что психотерапия может иметь побочный эффект, а именно — улучшает умение махать теннисной ракеткой. По этой теории, вовсе не отсутствие таланта к теннису, а твои личные проблемы мешают тебе послать мячик куда надо и заставляют мазать. Еще бы, должна же быть какая-то причина, по которой я никогда не выигрываю у Стива больше одного-двух геймов, в то время как мы оба знаем, что как теннисист он по сравнению со мной полное дерьмо.

Как бы то ни было, старый фрейдист оказался теткой, но от бороды в мыслях о ней я уже никак не мог избавиться. Прилипла — и все. Ее настоящее имя — Августа Так, и это вся информация, которую мне положено о ней знать, если не считать некоторых моих собственных догадок, пришедших мне в голову, когда я разглядывал решетку ее сада, прихожую ее дома и приемную. Конечно, мне очень любопытно, существует ли на свете мистер Так. Да, конечно, существует, и он, должно быть, англичанин, потому что она типично европейская дама — но я уверен, что она откажется отвечать на любой вопрос личного характера («Зачем вы спрашиваете?»), поэтому я и не спрашиваю. Прозвище ее, вместе с некоторыми другими пунктами личного характера, я предпочитаю ей не открывать. Поскольку я отстегиваю ей сорок фунтов за каждый сеанс, я полагаю, что у меня есть некоторое право на кое-какие секреты.

Рассказываю я ей главным образом свои сны. И мы состязаемся с ней в демонстрации хорошего вкуса, вдвоем подвергая их подробнейшему разбору, — еще бы, это вам не кроссворды разгадывать. Скажем, сон про деревенскую улочку, который распадается сразу на три проблемы (секс вообще и с какой именно из двух женщин переспать). Сон про протекающий радиатор (сексуальные страхи относительно проблем с мочеполовой системой). Сон про то, как я и Хилари спускаемся вниз по шаткой детской горке (вы когда-нибудь слыхали более оригинальную интерпретацию словосочетания «шаткий спуск» — оказывается, тут игра слов, которая обозначает половой акт? Шаткий спуск. Ничего себе, да?).

Иногда, когда мне совсем ничего не снится, я рассказываю ей чужие сны. На днях Маус видел хороший сон. Ему снилось, что ему выдали его налоговую декларацию в Департаменте по налогам и сборам, где было указано, что он заработал восемьдесят восемь тысяч фунтов стерлингов. Маус сейчас работает в страховой компании, и его зарплата куда меньше, тут и говорить нечего. Но что означает восемьдесят восемь тысяч? Почему не девяносто или, скажем, восемьдесят пять тысяч? Впрочем, восемьдесят восемь — это двойная восьмерка. Две восьмерки-близняшки. Это означает ни больше ни меньше как тревогу Мауса о том, что он не зарабатывает достаточно, чтобы окупить то, что съели его близнецы.

Итак, что я узнал нового, с тех пор как стал посещать Бородатую Даму?

1. Что наше подсознание переполнено убойными головоломками и игрой слов. То есть тот, кто пишет сценарии наших снов, наверняка когда-то работал в газете «Дейли миррор».

2. Что меня тревожат мои проблемы на работе — а это я и так знал без нее. А кого это не тревожит?

3. Что меня беспокоят отношения с женщинами. Тут можно сказать то же самое.

4. Что, пока я лежу у нее на кушетке, я ни разу не ощутил желания закурить. Мое подсознание — подсознание некурящего человека.

— Она сказала, что припозднилась. — То есть Ясмин.

— Она именно это сказала? То есть именно эти слова вы вложили ей в уста?

— Мне кажется, она сказала: «Майкл, я припозднилась». И меня это, повторяю, очень удивило, поскольку я пытался представить себе, что она говорит нечто совершенно иное.

— «Это всего лишь телевизор»?

— Да, «это всего лишь телевизор». Ну, есть такое избитое выражение.

— «Майкл, я припозднилась». Вы считаете, что это значит…

— Я хочу сказать, что я с ней почти ни разу не разговаривал. Один раз только спросил у нее, как переименовать файл. И еще раз просто попросил у нее сигарету. А мне вовсе не нужна была сигарета, потому что в сумке у меня была целая пачка.

— Она вам нравится…

— У нее такие привлекательные выпуклые веки. И римский орлиный нос. Продолговатое лицо, напоминающее лань. Она очень тоненькая. Как стройная лошадь. Или борзая собака. В целом она слегка похожа… в ней есть что-то от колдуньи. Или монахини.

— Эти слова — «я опоздала», вы считаете, что они означают…

— Они означают, что она, возможно, беременна. Ждет ребенка.

— А отец? В этом видении отец ребенка… кто, как вы думаете?

— Ну… я думаю, это, должно быть, мог бы быть я.

Молчание. Где-то в доме хлопает дверь. Мистер Так? Пауза. Раз. Два. Три. Пять сотен фунтов на то, какой будет следующая реплика.

— Ну и что вы сами думаете обо всем этом?

— Ну, знаете, тут происходит что-то странное. Понимаете, мне кажется, что мне было даже очень приятно.

2

Я встречаюсь с Бородатой Дамой в понедельник в девять часов утра в Уэст-Хэмпстед. Если я выйду от нее в девять пятьдесят и направлюсь в сторону Уэстуэй, то могу успеть на работу на Шеппердс-Буш-Грин около четверти одиннадцатого.

Я очень люблю Уэстуэй. Всего в пяти минутах от автострады, в центре Лондона, но если настроишь приемник на правильную волну, можно орать вместе с музыкой про «авто Эпифани». Песня «Перекресток» группы «Скуиз» для меня вполне подходит. Или «И она» в исполнении «Токин Хедз». А особенно — хотя я не всякому в этом признаюсь — «Десперадо» группы «Иглз». Красный «пежо», тихая улочка, за рулем мужик в очках с черепаховой оправой заворачивает вокал, а? Так вот это и есть я.

Сегодня лучшее, что мне удается найти, это «Я — морж»; сойдет для скорости в семьдесят миль в час, но взбадривает, как вы понимаете, не очень.

Телекомпания «Бельведер» названа в честь шикарного ресторана в Голландском парке, где основатели отмечали начало своего предприятия. (Посмотрим правде в глаза, у Энди, с его Кебаб-Хаус-каналом, не совсем то же самое, не так ли?) Компания начинала с выпуска документального «мыла». «Автомобильная стоянка» — один из наших сериалов. Кроме того, мы делали «Конфетную фабрику», «Сборщиков налогов», «Кладбище домашних животных». В прошлом году мы чуть не получили награду за сериал «Трое парней», но нас обставил шестисерийник «Дантисты-волшебники» про блестящую зубоврачебную практику в Сохо. Когда рынок документального «мыла» стал трещать, почва буквально уходила из-под ног, и мы попробовали двинуть в область проблем досуга (садоводство, кулинария, передачи типа «Сделай сам»), хотя, по правде говоря, если брать всю индустрию как таковую, главное — найти, кто заплатит, а уж мы сможем заработать себе на хлеб с маслом.

На телевидении я работаю уже давно — был журналистом, продюсером, режиссером, — а сейчас занимаю должность главы отдела развития «Бельведера», а проще говоря, я должен выдумывать и предлагать идеи новых телевизионных шоу, причем на бумаге это должно выглядеть так, чтобы начальство само видело: на это надо дать денег. Сейчас, например, я сочиняю предварительную версию, на одну страничку, сценария про то, как полицейский из Брэдфорда отправляется работать в Рио-де-Жанейро — в итоге должен получиться сериал на тему международного обмена специалистами. Называется «Копа-Кабана». Похоже, на Пятом канале им уже заинтересовались. Сегодня днем я собираюсь потратить пару часов, чтобы выяснить, не найдется ли подходящего материала в ночной передаче-розыгрыше о сатанизме под названием «Я люблю Люцифера». Вообще я полагаю, что главное — придумать название, а потом уже передача сама складывается. Одна серьезная дама на Би-би-си-2 некоторое время пребывала в состоянии глубокого возбуждения по поводу одной из подобных программ, посвященной истории мифа о сотворении мира, которая называлась «Если бы вы были Адамом и Евой».

Так что нет ничего удивительного в том, что на такой работе я курю как паровоз.

Понедельник — день тяжелый, и это для всех так. Те, кто помоложе, слоняются, как сонные мухи, они еще не совсем протрезвели, не пришли в себя после бурных выходных. Ясмин — другое дело. Даже на расстоянии шести-семи метров от нее так и пышет энергией, какой-то почти физически ощущаемый жар, будто это не женщина, а маленький ядерный реактор. Этим утром она сидит за своим пультом, яростно барабаня по клавишам, — расправляется с каким-то сценарием, — глаза блестят, сигарета свисает из угла ее широкого — ой, какого широкого — рта. Я бы сказал, что она просто светится вся. Стоит мне поднять глаза от экрана, как сквозь стеклянные стены моего закутка взгляд сразу устремляется к ней. Она пришла в «Бельведер» и сразу стала работать ассистентом продюсера в нашем кулинарно-религиозном шоу «Священное чревоугодие», в котором приходские христианские священники соревновались с раввинами на кухне, кто лучше готовит; и, ей-богу, вам лучше не знать, кто на самом деле лучше.

Вот она перестает нажимать на клавиши и откидывается на спинку стула. Две тонкие лодыжки лежат одна на другой, высовываясь из-под так называемой панели благопристойности, которой снабжено каждое рабочее место. Вот она сбросила туфли. Кончики пальцев на худых ступнях смотрят прямо на меня. Взгляд ее уставился в пространство в поисках нужного слова или верной фразы. Я и сам постоянно занят тем же самым, поэтому знаю, что произойдет в следующий момент. Вот-вот, она делает большую затяжку — она курит, конечно, «Кэмел», что ж еще? — и сгорает не менее трети сигареты, вот какая это затяжка. Даже просто наблюдая за ней, я ощущаю мощный удар никотина, который бьет по голове, как мешок с песком. Я начинаю считать. Должно пройти семь секунд, пока никотин от губ через легкие доберется до мозга.

Пять… Шесть… Семь…

Ясмин выпускает изо рта густое, как сметана, ароматное облако дыма, оно клубится и медленно поднимается над ее столом, повисает перед ней, словно живая плазма, а теперь изо рта ее вылетает тоненькая струйка дыма, того, который побывал в самой глубине ее легких; струя пронзает облако насквозь, разрывая его на части. Глаза ее расширились, и у меня возникает чувство, будто на какую-то долю секунды взгляд ее встречается с моим. Но она уже смотрит на экран, ноги ее исчезают, и она снова склоняется к своим клавишам, словно пианист на концерте.

Боюсь признаться, но мне все это кажется неотразимо привлекательным и сексуальным.

Через две минуты я прохожу за спиной Ясмин к автомату с водой и бросаю мимолетный взгляд на ее рабочий стол. Она пишет электронное письмо. В глаза мне прыгает единственная фраза: «…должна бросить курить».

3

Суть работы на телевидении заключается в мучительных и долгих раздумьях и спорах по поводу разных глупейших деталей. Взрослые люди могут тратить часы, рассуждая о том, назвать ли передачу «Копа-Кабана» или же «Cop@Cabana». Не слишком ли прискорбно напоминает восьмидесятые этот серебристый хром на титрах «Священного чревоугодия» (или тут необходимо поставить восклицательный знак: «Священное чревоугодие!»?)? Или он звучит как ироническое ретро? А Николас Парсонс в качестве ведущего сатанистского шоу «Я люблю Люцифера» — хорошо это или ни в какие ворота? Кажется, вопросы-то простые, о чем тут спорить, но на самом деле для телевизионщиков они много значат. Я слышал, что секрет хорошего телевидения заключается в том, чтобы взваливать на себя гораздо больше забот, чем, по мнению любого постороннего человека, дело того заслуживает. Это, конечно, печально, но факт, и не менее печальная истина заключается в том, что плохую передачу сделать так же трудно, как хорошую.

По правде говоря, мне довольно нелегко сосредоточиться на этом чертовом «Копа-Кабана». Стоит только мне перестать писать и поднять голову, как я вижу ее. Если хорошенько подумать, ситуация во сто раз хуже: как раз потому, что я знаю, что она там сидит, я и поднимаю свою несчастную голову. На ней одно из тех облегающих синих платьев оттенка электрик, на котором орхидеи и бабочки, бабочки и орхидеи. Блестящие черные волосы волной ниспадают на бледные плечи. Проходя сейчас мимо ее рабочего стола сквозь ароматное облако табачного дыма — она все еще курит свой «Кэмел», — я ощущаю непреодолимое желание прижаться лицом к ее шее.

Многие думают, что работать на телевидении — сплошной кайф. На вечеринках, узнав, где я работаю, тут же кричат: «О, как это, должно быть, увлекательно! Вы, наверное, знакомы со многими знаменитостями! Что вы скажете про Дейла Уинтона, какой он на самом деле?»

Кайф? Сейчас я расскажу вам все и про телевидение, и про кайф.

На одном из торжественных обедов — или, попросту говоря, пьянке в гостинице, кажется, «Гросвенор-хаус», в общем, где-то там, где вручались всякие премии, — я однажды наблюдал четырех самых известных на телевидении дам. Они сидели в своем кружке и мило так щебетали между собой, и получалось у них совершенно искренне и правдоподобно. Со стороны никто не мог подумать, что они — соперницы, причем соперницы яростные, в погоне за славой и за место на экране, но создавалось впечатление будто они самые близкие подруги и просто обожают друг друга. Имя каждой из них всякому известно, у каждой своя программа, а то и несколько, каждая в ней — звезда. Поменяйся они в своих программах местами, никто бы ничего и не заметил. Внешне вся четверка — довольно симпатичные, к тому же блондинки, выглядят достаточно молодо. Но вот что я подумал, глядя на них: сам факт, что они сидят вместе, само это зрелище оставляет ощущение чего-то неестественного, немыслимого, словно на твоих глазах летят к черту все законы физики, словно ты видишь перед собой неустойчивую, готовую вот-вот взорваться критическую массу из четырех симпатичных блондинок — ведущих телевидения — и ничего не происходит! Все четверо — уверенные в себе, оживленные, сияющие, раскрашенные артистки, а я перевожу взгляд с одной на другую и не могу избавиться от мысли, что даже собранные все вместе, они не смогут соперничать в очаровании, прелести, природном сексуальном жаре, исходящем от Ясмин так, как горячий воздух струится от нагретого солнцем шоссе. Вот где на телевидении можно найти истинное очарование! Не в самоуверенной и надменной пустоте телевизионных звезд (да, пускай мы, продюсеры, завистливы, пускай ревнивы, но зато они самоуверенны, надменны — и пусты). Истинное очарование не в деланной сексапильности, но в таких юных и естественных женщинах, как Ясмин Свон.

Я встаю со стула и начинаю перемещать налепленные на стеклянную стенку бумажки-памятки. На самом деле все это просто жульничество, полусырые идеи типа: «Немнимый больной» — сериал о здоровье, в котором ведущий каждую неделю знакомит зрителей с новой болезнью. Или «Незнакомцы в ночи» — ток-шоу без ведущего. Гости говорят просто между собой. Информация с этих желтых осенних листочков-липучек уместилась бы на небольшом листе бумаги. Но телевизионщики любят корчить из себя людей творческих. Посмотришь на сплошь заклеенное такими бумажками стекло кабины — обязательно подумаешь: «О! У него идеи так и бурлят в голове, девать некуда». Я переклеиваю бумажки концентрическими кругами, мне кажется, так эффектнее, если не сказать эффективнее: как будто передается таинственная атмосфера, дух некоего плана. Когда я снова сажусь на стул, то вижу, что в центре, словно в венке из моих листочков, пребывает Ясмин.

Нет, это просто смешно, не могу я больше сидеть здесь, как дурак, мечтательно пялясь на девчонку. Так пойди и поговори с ней…

Я уже взялся было за ручку двери, как вдруг зазвонил телефон. Это Хилари.

— Майкл, готовить ужин сегодня? Утром мне на базаре попались сказочные баклажаны. Хочешь, приготовлю рататуй, как ты любишь?

По дороге на работу Хилари каждый день ходит по Беруик-стрит. Грустно об этом говорить, но она тоже работает на телевидении, аналитиком. Порой ее должность называется помощник продюсера, иногда — ассистент продюсера (я, убей бог, не знаю ни единого человека, который мог бы мне объяснить, в чем тут разница). Вполне возможно, что она не может быть настолько плоха, чтобы не быть продюсером продюсера. Ее компания выпускает респектабельные научно-популярные сериалы про «черные дыры» в космосе, землетрясения, эпидемии и тому подобное. Их роскошные офисы находятся в районе Сохо, и, что уж совсем непростительно, ее фирма называется «Плазма продакшнз». Не будь они столь корпоративно разумны и уравновешенны, не относись они к жизни в целом как к процессу скорее приятному, у них был бы не один повод смеяться или даже глумиться над вкусами компании «Бельведер» и ее пошлыми работами.

Понятия не имею, откуда она взяла, что я люблю рататуй. Кто его вообще любит? Лично я таких людей не знаю.

— Отлично, я принесу чего-нибудь выпить. Что там у вас на «Плазме» новенького?

— Хьюго укатил в Штаты, втюхивает американцам «Тайны ракообразных». Представляешь, они оказались гораздо более разумными, чем можно было себе представить! Ракообразные, а не американцы. Джулия рассказывала мне лично, что у нее есть потрясающий материал, где омары играют музыку. (Интонация вверх, словно спрашивает.) На специальной подводной клавиатуре. (Снова вверх.)

— «Тайные страсти омаров». Такое название лучше, как думаешь?

— Майкл, ты представить себе не можешь. Я прождала все утро, а этот водопроводчик так и не появился. Опять.

Могу себе представить. Когда мы закончили разговор, я нацарапал еще одну бумажку и подвесил ее к Великому Колесу Телевидения. «Шоу про музыкальных животных „Голоса наших любимцев“».

Сквозь стеклянную перегородку через все пространство офиса мне видно, что Ясмин оживилась. Она смеется с широко открытым ртом, запускает пальцы в волосы, откидывает голову, глаза ее искрятся весельем. В поле зрения какая-то мягкая розовая ткань, много ткани. Неясно вырисовываясь над ней, присев на угол ее рабочего стола, живописно расположился безмятежный блондин; это Клайв Уилсон — тот, на кого направлены мои тайные мечты о мести.

Он подносит горящую зажигалку к ее сигарете, и сердце мое переполняет жгучая ненависть.

4

Говорят, если хочешь как следует отомстить врагу, — живи в достатке. Или еще: враг — это блюдо, которое подают холодным. Все они холодны как лед, все чересчур умны. А моя формальная позиция по отношению к Клайву — высокое и равнодушное презрение. Я выше всего этого. Он победил, я проиграл, ну и что. Такие вот дела.

В действительности дело обстоит несколько иначе: сцены мщения, которые посещают мою бедную голову, столь живописны, столь ярки, что я порой задаю себе вопрос, не галлюцинации ли это, и меня не покидает мысль, что даже думать об этом противозаконно. Вот как, например, я это вижу: он лежит на ковре, тело его дергается в конвульсиях, даже не дергается, а подпрыгивает, пока я всаживаю в него пулю за пулей из своего Калашникова и с наслаждением слушаю, как смачно они шмякаются в его мясо. Шмяк, шмяк, шмяк. Я уложил его на пол единственным выстрелом в ногу, обязательно не смертельным выстрелом — это непременное условие, а теперь с расстановкой, не торопясь обрабатываю его тело: пах — шмяк, пах — шмяк, пах — шмяк; он жалобно хнычет, а я цитирую ему в назидание старинное японское стихотворение про улитку.

Тихо, тихо ползи, улитка,

По склону Фудзи

До самой вершины.

Или вариант:

О улитка!

Ползи на вершину Фудзи,

Но тихо, тихо.

Медленно, тихо, не торопясь — именно так это и нужно делать.

Подобная игра воображения — вполне нормальная вещь, говорю я себе, когда с последним выстрелом, сопровождаемым все тем же мясистым шмяком всаженной пули, его череп разлетается на куски и кровавая баня на этом заканчивается. Фантазии полезны для здоровья — эх, еще одну, в глаз, на всякий случай, для надежности — пах — шмяк — и, возможно, даже необходимы, раз ты способен отличить их от действительности. Но, по правде говоря, единственное, что я мог делать в пику Клайву — если, конечно, не придумать какую-нибудь на самом деле блестящую интригу, — так это потихоньку, незаметно и хитро копать под него, используя любую подвернувшуюся возможность. Тут главное — действовать незаметно и хитро, потому что у нас чуть ли не каждая собака знает, почему я на него обижаюсь, почему я им недоволен — если, конечно, можно обижаться на человека, который приходит к тебе в гости на день рождения, приносит бутылку дешевого красного вина, а потом уходит и уводит с собой твою подружку. Какие уж тут обиды, тут надо как минимум сразу по морде.

Или тра-та-та-та-та-та-та-та-та-та из автомата.

Я, конечно, понимаю, она предупредила заранее, что не останется, потому что ей рано вставать и мчаться в аэропорт — она куда-то там улетала. Я понимаю, что рядом больше никого, кто бы мог ее подкинуть до дому, не оказалось. Но ведь весь вечер они оба только тем и занимались, что обхаживали друг друга. И возле камина, и на ручке кушетки, а потом возле книжных полок она выделывала перед ним (если не сказать, для него) своими глазами и бедрами такие странные штуки, что он ей в ответ только подмаргивал, причем просто внаглую, а сам при этом делал вид, что это он понарошку, что это он просто так, словно этакий капитан дерьмовой крикетной команды — морда ящиком. Даже Маус заметил.

— Видал, твоя птичка о чем-то все секретничает вон с тем симпатичным молодым человеком, видишь?

А когда я только вышел на балкон, они так и отскочили друг от друга — я сразу почувствовал что-то неладное. Зуб даю, они целовались. А она, как сейчас помню, как-то уж больно восторженно говорит:

— Майкл, Клайв мне только что сказал, что это ты придумал название для его новой передачи — «Священное очарование». Довольно остроумно.

— «Чревоугодие», — выдавил я сквозь зубы.

Оба они потом в один голос утверждали, что по-настоящему снюхались намного позже того вечера. Что они тогда расстались и не вспоминали друг друга, пока через несколько месяцев не встретились снова на каком-то благотворительном мероприятии. Но к моменту, когда она вернулась из своего чертова Лос-Анджелеса, где у нее якобы появилась возможность «серьезно подумать о нас обоих», она уже твердо решила, что между нами все кончено. «Все было просто замечательно, понимаешь, просто прекрасно, честное слово», но в конце концов она якобы поняла, что ей нужно что-то другое, точнее, кто-то другой. Что именно — или кто именно, — она не сказала. Она бы очень, понимаешь, очень хотела, чтобы мы с ней остались друзьями, но она бы, понимаешь, меня поняла, если б я постарался больше не искать с ней встреч.

Всю жизнь буду помнить, как она уходила в тот вечер. В ту ночь. В полночь. Вечеринка в самом разгаре. Клайв хлопает меня по плечу, направляясь к выходу.

— Чудесная девушка, Майкл. Тебе просто круто повезло. Не волнуйся, доставлю ее до дому по первому разряду.

А Оливия просто улыбается. Этой своей вялой таинственной усмешкой. Улыбается тебе или, черт подери, смеется над тобой?

Тра-та-та-та-та-та-та-та-та.

5

Как у продюсера «Священного чревоугодия», у Клайва найдется сотня поводов за день, чтобы поболтать с Ясмин. У меня гораздо меньше. На отдельном листочке выстраиваю список вариантов возможных действий:

1. Стрельнуть у нее еще одну сигарету (и показаться надоедалой и попрошайкой).

2. Предложить ей сигарету (с чего это вдруг?).

3. Задать какой-нибудь вопрос по компьютеру (что-нибудь такое про верхние и нижние колонтитулы).

4. Пойти к автомату с газировкой, «споткнуться» и облить ее водой, как Хью Грант в «Ноттинг-Хилле».

5. Спросить, что она делает во время перерыва на обед.

Я останавливаюсь на смешанном варианте из четвертого и пятого пунктов, но к тому времени, когда я возвращаюсь от автомата, стадии «спотыкания» и пролития воды уже не нужны, Ясмин куда-то испарилась. Из окна вижу, как она выходит из здания, как ее платье из китайского шелка вспыхивает на солнце, правая рука на ремне сумки через плечо, левая размахивает сигаретой, огромные белые кроссовки уносят ее по направлению к улице Шеппердс-Буш-Грин — она курит как паровоз, не переставая. Слава богу, хоть она одна.

Так что теперь я сижу в пабе со Стивом, хотя, строго говоря, «БарБушКа» уже больше не паб, а «тематическая» площадка отдыха. Тема заключается в том, что молодые люди грузятся быстро, а старые медленно. Холодильник с ледяной водкой и ночное караоке — вот, пожалуй, и все нововведения; кроме того, с пола поубирали ковры, чтобы публика могла любоваться досками из настоящего дерева, и содрали занавески, чтобы солнца было побольше. Я думаю, хозяева понадеялись, что старичье, из тех, кто обычно нянчится весь вечер с одной только кружкой пива, обидится на новый дизайн и перекочует куда-нибудь в другое место, где атмосфера пасмурней, что гораздо милей сердцу человека, прожившего жизнь. Однако случилась маленькая неприятность: они вовсе никуда не перекочевали. Они остались, и большинство как ни в чем не бывало сидит за теми же столиками, что и раньше. Стиву это нравится, потому что он считает, что раз они здесь, значит, здесь лучший ирландский портер во всем Западном Лондоне.

Стив сейчас занимается тем, что готовит к выпуску последнее документальное «мыло» о группе советников по кризисным ситуациям под названием «Травмарама». Но наши дорожки с ним столько раз пересекались в жизни с того самого времени, когда еще мы оба работали в провинциальных газетах. И вот в результате посмотришь на нас, когда мы с ним сидим себе в пабе, курим и выпиваем, — и сразу подумаешь, что мы с ним старые и верные друзья, в общем, до гроба. Женщины, работа — все приходит и уходит, но это живое чувство выдержало все испытания. Стив, пожалуй, единственный человек в мире, с которым я могу говорить про Клайва, про то, что у меня на него большой зуб и что я очень даже не прочь как-нибудь ему насолить. Нам нравится сидеть вдвоем и выдумывать для него разные наказания, и, когда я возвращаюсь к нашему столику с очередной кружкой пива для Стива и стаканом красного вина для себя, он готов продолжать, сует в рот сигарету «Силк кат» и прикуривает, причем делает он это неподражаемо.

Звяк, чик, щелк.

Именно эти звуки заставили меня впервые обратить на него внимание. Дело было лет пятнадцать назад. Он работал за соседним столом, худой как палка, длинный и тонкий, как сигарета; в то время он курил самокрутки и прикуривал так, что три эти разных звука ни с чем нельзя было спутать, и всякому, у кого хороший слух и кто понимает в этом толк, было понятно: зажигалка «Зиппо».

Металлическое «звяк» — открывается крышка, потом «чик» — быстрый скрежет кремня, дающего искру, и, наконец, после паузы прикуривания, когда можно было уловить приятно возбуждающее потрескивание горящей бумаги и табачных волокон, самый громкий звук «щелк» — удовлетворительное, деловитое крещендо возвращающейся на свое место крышки. Казалось, она говорит: «Молодец, „Зиппо“, хорошо сработано». Образцовая зажигалка американского солдата, с ее ярким, широким язычком бензинового пламени, которое таит обещание еще многих подобных вспышек, до поры дремлющих в баллончике.

Он курит жадно, полуприкрыв глаза от удовольствия. Его любимый табак — «Олд Холборн», для скручивания сигарет вручную, в жесткой пачке из фольги. А какой приятный запах дыма! Какой ароматный! Если бы это была еда, это, наверное, было бы что-нибудь шоколадное… или так, возможно, пахнет настоящая дичь на охоте. Какая-нибудь хитроумным способом зажаренная восхитительная утка. Если бы это был напиток, то обязательно бренди. А как от него пахнет — о, это благоухание настоящего мужчины. Маленький бумажный цилиндрик горит меж его пожелтевших пальцев, как бикфордов шнур. Ему двадцать один, мне на год меньше.

Как только я это увидел, так меня сразу к нему и потащило.

Мы оба, и он и я, работали младшими репортерами в газете «Рэксхэм Экземайнер» в Северном Уэльсе. Это традиционный еженедельник, первые три страницы которого пестрят репортажами судебной хроники, из-за которых, как принято считать, люди и покупают эту газету. Магазинные кражи, драки, пьяные за рулем. Нарушение общественного порядка. Ни он, ни я не имели отношения к славному племени валлийцев, так что оба цинично смеялись над тем, как местное население наслаждается несчастьями ближнего.

Как сейчас вижу: худой как скелет Стив сгорбился за своим рабочим столом над пишущей машинкой прямо напротив меня и барабанит, сверяясь со стенографическими каракулями в блокноте, что ему там наговорил инспектор по уголовным делам. Как обвиняемый был обнаружен на сиденье водителя автомобиля, передние колеса которого находились в разбитой витрине заведения под названием «Вино Виктории». Как, когда открыли дверцу кабины, обвиняемый выпал на тротуар и оказался не способным самостоятельно встать на ноги. Как полицейский, оказавшийся на месте преступления, заметил, что глаза обвиняемого были остекленевшими, а речь нечленораздельна. Как у констебля сложилось впечатление, что обвиняемый был выпивши.

Стрекот машинки смолкает. Слышен явственный шорох сигареты «Ризла», выползающей из пачки. Тишина. Потом знакомое — звяк, чик (пауза)… щелк. Стив откидывается на стуле, и громадное облако поднимается над его головой, словно дым от далекого взрыва.

Не помню, сколько раз мне понадобилось насладиться этим восхитительным набором звуков — звяк-чик-(пауза) — щелк, — пока я не сдался. Может, не так уж и много. Зато я хорошо помню, какого труда мне стоило в первый раз свернуть самокрутку сырого, липнущего к пальцам табака. Какая нужна была сноровка, ловкость, чтобы сигарета получилась равномерно твердой, без комков и бугров, с ровно скатанными волокнами табака, иначе дым не станет свободно проходить сквозь нее. Да, сворачивание сигареты для меня тогда было столь же важным процессом, как и само курение.

А курение? Что тут говорить, процесс курения был подобен вдыханию горячего пара, поднимающегося над кипящим шоколадом. Или аромата какого-нибудь изысканного супа. Вьется, клубится дым, ты вдыхаешь его и ощущаешь горячий физический удар — на своем пути вниз, в самые легкие, он толкается в заднюю часть гортани, и ты испытываешь нечто вроде потрясения. Эффект такой, словно тебя ударяют по голове чем-то тяжелым и мягким. Потом кружится голова, тошнит. И твоя самокрутка постоянно гаснет. А иногда бумага липнет к губам. И когда уже почти ничего не осталось, а ты пытаешься прикурить снова, рискуешь подпалить себе нос. И самая последняя затяжка обжигает пальцы. И, докурив одну, ты сам не понимаешь, почему тебе невыносимо хочется тут же закурить другую. Так что, кто бы там что ни говорил, это была самая настоящая любовь.

Я никогда не винил Стива в том, что он приучил меня курить. Если бы не он, на его месте оказался бы кто-нибудь другой. В конце концов, конечно, мы повзрослели и перестали вертеть самокрутки, а перешли на готовые сигареты. Но теперь, в этом так называемом тематическом пабе под вывеской «Таверна пастуха», после всех этих долгих лет, он смотрит на меня сквозь алкогольный туман в голове и клубы табачного дыма с усмешкой, которая очень напоминает ухмылку дьявола.

— Как тебе такой вариант тяжелой, так сказать, утраты? — спрашивает Стив. — Закажи в местном парке скамейку с надписью: «Памяти Клайва Уилсона. Посиди, прохожий, там, где любил сиживать он». Пусть этот козел немного понервничает.

6

Повторять во время обеденного перерыва — глубочайшая ошибка. Приходишь на рабочее место весь такой бодрый, жизнерадостный, рожа красная, готов горы свернуть. Через десять минут понимаешь, что толку от тебя никакого, ни хрена не получается. Поэтому, если ты, конечно, работаешь на телевидении, самое время просматривать отснятый материал или звонить по телефону. Я звоню Стиву, который работает этажом выше.

— Слушай, после этого аргентинского «Мерло» мне так захорошело…

— Советую пить пиво. У меня ни в одном глазу. Идеальное состояние, чтобы смотреть трехчасовой материал про пострадавших от ожогов во время пожара.

— Ты заметил эту новенькую, которая сидит недалеко от меня? Она работает над «Священным чревоугодием».

— Это та, которую дрючит Клайв?

Душа у меня провалилась сквозь пятки аж на первый этаж.

— Шучу. Само собой, конечно заметил. Симпатичная. Ты что, запал на нее?

— В общем-то да, врать не буду. Правда, не знаю… как к ней подъехать.

— Пошли письмо по электронке. Что-нибудь такое нейтральное, по работе. Если ответит, пошли что-нибудь юморное. Если она ответит так же, значит, клюнула, пошли снова что-нибудь юморное. И так далее, а потом пригласи куда-нибудь.

— Лично?

— Опять по электронке.

— Глупо как-то, когда я и так ее вижу со своего места.

— Дурак, в этом-то вся и прелесть. Параллельная форма общения. Что тут такого? Если она даст тебе отлуп, просто сделай вид, что ничего не было. Но если она клюнет…

Теперь душа моя где-то в подвале.

— Ты сам хоть раз так пробовал?

— Нет, читал в «Ивнинг стандарт».

— А если и она тоже читала?

— Тогда она просто знает правила игры, вот и все. Смелость города берет, Майкл.

Через час я кликаю по значку «Отправить» и закуриваю.

Сегодня это уже двадцатая. А всего только четыре часа.

Кому: Ясмин Свон

От кого: от Майкла Роу, руководителя отдела разработок

Тема: Я люблю Люцифера

Я тут прокручиваю разные идеи насчет сатанистской викторины. Время — ближе к ночи. Нет ли в вашем «Священном ч.» задиристых попов, которых можно было бы соблазнить принять участие?

Следующие сорок пять минут проходят в тупом оцепенении. Я отчаянно переключаю каналы и в конце концов останавливаюсь на «Евроспорте». Женский теннис. Турнир на Дальнем Востоке. Яна Новотна и Анна Курникова. Украдкой поглядываю в сторону Ясмин. Она все еще у себя. Набирает тексты, звонит, разговаривает, курит. Обычный день в жизни телевидения.

Сигнал.

Почта. От нее.

Кому: Майклу Роу, руководителю отдела разработок

От кого: от Ясмин Свон

Тема: Возврат: Я люблю Люцифера

Очень жаль, но нет. Наши слишком серьезны.

Ого. Это кое-что. Пожалуй, можно поработать.

Кому: Ясмин Свон

От кого: от Майкла Роу, руководителя отдела разработок

Тема: Хитрый викарий

Что вы имеете в виду — все они верят в Бога или что-нибудь еще? Ни одного балагура? Ни одного насмешника?

Уже пятнадцать минут шестого. Новотна выигрывает один сет и проигрывает три — два во втором. Сигнал.

Кому: Майклу Роу

От кого: от Ясмин Свон

Тема: Возврат: Хитрый викарий

Очень жаль, но нет.

Бляха-муха. Как серпом по яйцам; называется, обосрался.

7

— Майкл, я что-то припозднилась.

В дверях у меня стоит — вы не поверите — Ясмин. Душа моя прожигает все этажи насквозь и снова проваливается в подвал.

Я так сосредоточился, чтобы втиснуть проект «Копа-Кабана» хоть в какую-то приемлемую форму, что два часа пролетели, как одна минута. Офис давно опустел.

— Извини, я тут задумался кое о чем. Не расслышал, что ты сказала.

Она улыбается. Я чувствую, как под щетиной на верхней губе скапливается пот.

— Я говорю, поздно уже. Похоже, мы с тобой тут последние. Тебе не трудно будет запереть, когда будешь уходить?

Она идет домой. Темные очки лихо сдвинуты на голову. Орхидеи, тигры и бабочки пляшут что-то замысловато-зажигательное на ее длинном и тонком теле. И под всем этим великолепием нелепо и карикатурно торчат громадные белые кроссовки явно не ее размера. Из сумки торчит книжка «Талантливый мистер Рипли» в мягкой обложке.

— Конечно. Какие проблемы.

Она поворачивается к выходу.

— Обожаю эту книгу Хайсмит. Тебе нравится?

Головка настороженной лани на изящной шейке, как на шарнире, поворачивается в мою сторону. Огромные выпуклые веки моргают раз, моргают два. Ладони мои становятся влажными, как болото.

— Честно говоря, это не совсем в моем вкусе. Но ничего, забавная вещица, особенно когда вдруг понимаешь, что ты ни с того ни с сего болеешь за этого совершенно аморального ублюдка…

— Ну да, ты даже хочешь, чтобы он совершил убийство.

— Ну да, со мной было то же самое: читаю, а сама думаю, мол, давай же, убей его, убей! Жуть какая-то.

— Слушай, может, зайдем куда-нибудь ненадолго, чего-нибудь выпьем? Я давно хотел с тобой посоветоваться об одном деле…

— Да-а?

Через четверть часа мы сидим бок о бок в баре модного ресторана Дамиена Хирста «Фармаси» прямо под гигантской упаковкой трихопола. Смазливая юная официантка в форме медсестры приносит напитки. Сухое мартини с водкой. Две порции. Сначала я заказал себе, и можно ли описать весь мой восторг, когда услышал хрипловатый, теплый, как поджаренный хлебец, голос Ясмин: «Послушай, отличная идея, мне то же самое». Сухое мартини с водкой! Да это же не что иное, как «бентли» с турбоподдувом алкогольного мира! Нет лучшего способа быстро и с блеском набрать крейсерскую высоту!

Она, конечно, курит. Она курит «Кэмел». Я — свои «Силк кат». И мы с упоением щебечем про все подряд, про аморального Тома Рипли, про «Священное чревоугодие». Про телекомпанию «Бельведер» и про Монтгомери Додда, ее владельца. Про шоу «Я люблю Люцифера» (совершенно дурацкая штука, но кто знает?). Про работу на Би-би-си (мне приходилось, ей нет), про телевидение вообще, про то, что бы мы делали, если бы туда не попали (стали бы просто журналистами или пошли бы в науку). И в нашей болтовне присутствует этакий возбужденно-доверительный тон, и меня волнуют ее огромные, глубокие, под выпуклыми веками глаза, то, как она раздувает ноздри, когда ей в голову приходит какая-нибудь новая мысль, и все это в сочетании со «Столичной» в моей крови и хмелем в голове. Но все же пока мы еще только коллеги, просто сидим и выпиваем после тяжелого трудового дня — это я так, на всякий случай напоминаю себе об этом. Потому что я уже пьяный и в присутствии этой женщины, этой стройной и горячей лани, таю как свечка, — но ведь это вовсе не означает, что она обязательно чувствует то же самое. Или все-таки означает?

Мы продолжаем болтать про книги, которые нам нравятся или, наоборот, не нравятся (ей понравилась «Информация», но она так и не дочитала до конца «Преисподнюю»), про фильмы, квартиры, телевизионные передачи. Не без помощи второй порции мартини с водкой мы снова возвращаемся к нашему «Бельведеру». Я предлагаю ей, надеясь, что это смешно, беглый обзор политики компании, мимоходом не совсем ловко вонзая стилет между ребер Клайва («Не очень, правда, разбирается, что к чему на телевидении, но именно поэтому, может быть, он такой славный малый»). Она, в свою очередь, рассказывает смешную историю про священника, участвовавшего на днях в их шоу, который потом оказался безработным актером. Она живет в Куинз-парк. Ей двадцать восемь. Конечно, у нее есть парень. Ник. Зовут его так, Ник. Их всех зовут Никами, мужчин в жизни желанных женщин.

Как думаешь, мы мудро поступим, если возьмем еще по коктейлю? Это я спрашиваю. Она вспыхивает и прикуривает очередную сигарету. Пока мы сидим тут, она успела выкурить чертов караван-сарай «Верблюдов»; к чести моей, я не отстал от нее ни на сигарету. Я говорю ей, что третий коктейль в просторечии называется «Мона Лиза», потому что после него глупая улыбка просто не сползает с твоей пьяной рожи. Она не сердится, какая милая — или тоже пьяна? — она смеется.

Мы с энтузиазмом берем по «Моне Лизе». Официантка едва успевает менять нам пепельницу. А потом, наверное, потому, что мне отчаянно хочется дотронуться до нее — и это несмотря на то, что мы просто коллеги, мы просто сидим и выпиваем тут вдвоем после тяжелого трудового дня, — я набираюсь наглости и предлагаю ей показать фокус с пеплом.

— Хочешь, покажу хороший фокус? — спрашиваю я.

— Конечно, — улыбается она.

Глаза расширяются. Глядят на меня не отрываясь. А в них уже пляшут черти. Или еще не пляшут?

— Клади руки сюда, вот так, — говорю я, показывая ей, как надо класть: ладони книзу, пальцы слегка расставлены, как у пианиста, будто я собрался наяривать на столе Второй концерт Рахманинова.

Она храбро кладет. И я беру ее на удивление прохладные руки и подвигаю их ближе к себе. Она не сопротивляется. Выдерживает мой взгляд.

— Сожми руки в кулак, — говорю я ей и сам делаю то же самое.

Она повинуется. Костяшки пальцев белеют. На правой руке у нее кольцо — единственное украшение. На нем сердечко, вставленное в кусочек прозрачной пластмассы с надписью: «Страсть».

Лизнув свой указательный палец, я осторожно окунаю его в пепельницу. К пальцу прилипает серый комок пепла. По лицу Ясмин пробегает тень тревоги.

— Ничего страшного, — заверяю я ее. — Будет не очень противно. Держи кулаки сжатыми.

Легким прикосновением я оставляю маленькое пятнышко пепла на тыльной стороне ее левой ладони. Пятнышко выглядит почти неприлично. Как собачье дерьмо в китайской вазе эпохи Минь.

Я беру из своего стакана с коктейлем пластмассовую палочку, на которую насажена оливка, и, как заправский волшебник, делаю магические пассы над ее кулачками. Она смеется. Кунштюк ей очень нравится.

Теперь делай так, говорю я ей, показывая, как нужно провести правый кулак над левым. А теперь вот так. Левый над правым.

Я наклоняюсь вперед и сдуваю пепел с ее руки, стряхиваю, что осталось, снова касаясь ее пальцами.

— Разожми этот кулак и посмотри, что внутри, — говорю я ей.

Она смотрит. Ничего. Там пусто.

Черт. Фокус не удался. Я делаю вид, что сильно озадачен. Ясмин слегка разочарована. Но нет, подожди-ка… А в этой руке? Ну-ка загляни…

Внутри — внутри — ее сжатого правого кулачка, развернувшегося в изящную, тонкую, молодую ладонь, — она не верит собственным глазам — нетронутое пятнышко табачного пепла. У нее просто челюсть отвисла от изумления. А веки открылись так широко, что еще немного, и глаза выпадут. Она потеряла дар речи.

— Ничего фокус, да? — скромно говорю я, потягивая свой коктейль.

На самом деле я ведь знаю, что этот фокус поразительно прост. Он почти всегда получается, и, как правило, люди не способны заметить, как это происходит на самом деле. Я говорю как правило, потому что вижу, что на моих глазах лицо Ясмин проясняется. Боже мой, она все поняла, она меня раскусила, даже после трех коктейлей!

— Ты подложил пепел, когда подтягивал мои руки к себе.

Я улыбаюсь, что мне еще остается делать. Надеюсь, улыбка моя вполне невинна.

— Майкл, это так, черт возьми… хитро. Мне понравилось.

Она наклоняет голову в сторону. Сдвигает брови.

— Ну а как называется коктейль, который идет за «Моной Лизой»?

8

Коктейль, который идет за «Моной Лизой», следует называть «Мастер Дзен». Потому что после четвертой порции ты приподнимаешься над обыденностью и приходишь в состояние такой просветленности, которой лишь немногие мистики и йоги достигают к концу своей жизни. Весь мир сворачивается в один-единственный предмет, одну-единственную мысль, в мантру.

И эта мантра заключена в одном-единственном местоимении: она.

Или, если хотите, Она.

Мы сидим в этом ресторане, как его, «Кенсингтон-плейс». Что-то поели, не могу сказать точно, что именно, — но кальмары точно были, — зато уверенно могу сказать, что бутылку чилийского мерло уже приговорили, а теперь приговариваем вторую. Последние приблизительно десять минут она о чем-то болтает, но я, увы, слушаю невнимательно. Я гляжу в ее глаза, гляжу на ее волосы, губы, зубы, ее язык и чувствую, что совсем пропал. А этот голос, эта вибрация воздуха, облагороженная дыханием «Кэмела», Божественного Верблюда, исходящая из ее рта, больше не кажется мне отдельными словами, у каждого из которых свой смысл, — это просто шум. Звуковые волны. Рябь на воде. Абстрактная звуковая скульптура. Так бывает, когда восхищаешься не строением фразы, а цветом десен, из-за которых она вылетает.

— Тебе, конечно, приятно, но на самом деле ты только думаешь, что тебе приятно, потому что больше не ощущаешь страдания. — Она прикуривает еще одну. — Это все предположение. Но я бы хотела в это верить.

Она сглатывает слюну, и мышцы на ее длинной шее сокращаются. Затяжка. Еще одна. А теперь она вся увита струями дыма.

О чем она говорит? Я слишком, слишком вдрабадан, чтобы понять. Но, мчась по течению этой быстрой реки алкоголя, я вижу спасительную нависшую ветку. Я тут же хватаюсь за нее.

— А в чем разница между тем, что тебе на самом деле приятно, и тем, что ты только думаешь, что тебе приятно? По-моему, это одно и то же.

— Это философский вопрос, — говорит она. (Почему это, зараза, она так четко выговаривает? А я еще немного и встану раком.) — Но мне кажется, разница существует. Настоящее наслаждение — это позитивная прибавка удовольствия в жизни. Например, есть мороженое. Или заниматься любовью. Воображаемое наслаждение — это просто нейтрализация страдания. Курение — это воображаемое удовольствие.

A-а, курение. Понятно.

Остаток вечера — как отрывки из какого-то фильма. Вот мы отчаянно спорим, нет, назовем это жаркой дискуссией о природе зависимости. Я несу какой-то бред. Или нет, я думаю, что несу какой-то бред. Возможно, это одно и то же. Я бы не хотел, чтобы она так говорила. Заниматься любовью.

А теперь мы, должно быть, платим по счету, потому что наши кредитные карточки «Виза» так мило лежат на тарелке…

Теперь мы где-то на улице, стоим на тротуаре, ловим такси…

А теперь — «Майкл, как весело мы провели время!» — ее удлиненное бледное лицо маячит в темноте, приближается к моему — о, какие огромные глаза! — и я получаю целомудренный поцелуй этих полных, обещающих так много радости губ.

А теперь я один, в черном такси, которое катит меня через Кэмдэн, память о поцелуе возвращается вновь и вновь, как повторяющийся кадр.

А теперь мы мчимся мимо Раундхауса, и страшная мысль пронзает меня так, что мне сразу становится тошно. Рататуй. Хилари. О, черт. Вот зараза.

Оказавшись дома, сразу звоню ей. Кажется, я ее разбудил. Честность в моих обстоятельствах — лучшая политика. Я дико виноват, я очень сожалею, я компенсирую, чем хочешь. Я просто напился. Со Стивом.

— Все в порядке, Майкл, не переживай, — говорит она усталым голосом. — С тебя завтра вечером ужин в ресторане. Спокойной ночи.

Сижу какое-то время в кресле, курю. Слушаю уличный шум на Хаверсток-хилл. Проигрываю в голове фрагменты нашего вечера. Потом звоню Дэйву Кливеру, еще одному своему старому товарищу по работе в газете «Рэксхэм Экземайнер». Он, конечно, не друг мне, как, скажем, Стив, но зато человек, обладающий более чем поверхностным интересом к грешному миру телевидения. Мы обмениваемся новостями (он рассказывает мне потрясающую сплетню про двух каких-то там соперниц в «Большом брате». Черт, забыл, или в «Обратном счете»?).

Я глотаю пару таблеток нурофена, чищу зубы и внимательно смотрю на отражение в зеркале ванной. На меня пялится мужик в старомодных очках с зубной щеткой в руке. Я наклоняюсь к нему и вглядываюсь ему в глаза. Существовал ли когда-то на свете маленький мальчик, который вот так же смотрел в зеркало и щурил глаза, чтобы увидеть, как он выглядит, когда спит? Впрочем, кем бы ни был этот тип в зеркале, ему давно пора подстричься.

Наблюдается явный прогресс. Определенно прогресс. Несмотря на мучительные и злобные мысли про Клайва, весь день я про нее почти не вспоминал.

Прекратить изводить себя мыслями об Оливии.

Вычеркиваем.

Ночью мы с Ясмин играем в теннис. На ней, кроме огромных белых теннисных тапочек, ничего нет. Совсем голая. Меня приводит в восторг, как атлетично она подает, как красиво бьет справа так, что кончик ракетки почти касается ее плеча. Как ее левая рука тоже участвует в игре: ладонь развернута, мышцы напряжены. Отбегая к задней линии площадки, чтобы достать высоко летящий мяч, она поскальзывается, падает и ранит руку. Я наклоняюсь над ней, спрашиваю, как она себя чувствует, и мучительно думаю, позволит ли она высосать яд из ее раны?

Все это тебе снится, Майкл Роу.

Глава третья

1

В субботу, примерно в то же самое время, когда я сидел в баре и писал на внутренней стороне пачки сигарет «Силк кат» свой план действий на всю оставшуюся жизнь, умер мой сосед этажом ниже. Он был пианистом, и смерть настигла его во время сольного концерта, который он давал в «Харрогейте». Рассказывают, что он упал на сцене, исполняя последний номер программы. Никто не знает, что случилось: сердечный приступ или инсульт. Звали его Ховард, и было ему около семидесяти.

Какая прекрасная смерть, говорили все. Не от какой-нибудь ужасной болезни, делающей из тебя полного дегенерата, а смерть мгновенная, на сцене, смерть перед своей публикой, за любимым занятием.

Ну, не знаю, не знаю.

Я так думаю, ничего здесь прекрасного нет, а вовсе даже наоборот. Как случилось со мной однажды в кино (я смотрел «Обычных подозреваемых»), фильм подходит к концу, идет самая решающая сцена, и вдруг — бац! — ломается проектор. Сцена в полицейском участке, кульминация, напряженный разговор между Чеззом Палминтери и Кевином Спейси; зрители уже знают, что тайна вот-вот раскроется, — и на́ тебе! Экран гаснет, зал погружается во мрак. Грубо, грубо — очень уж все это внезапно. Как будто спишь себе, видишь интересный сон, а тебя сапогом в поддых. Проснулся, называется.

Так что лично я не думаю, что Ховард хотел уйти вот таким образом. Я видел в холле его почтовый ящик — вечно набит каталогами всякой альтернативной медицинской помощи, частными медицинскими страховками, рекламами разных там медных браслетов — мне кажется, он вообще не собирался умирать.

То же самое и со мной. Никакого желания уходить из жизни. Я в глубине души надеюсь, что к тому времени, когда мне будет столько, сколько было Ховарду, что-нибудь придумают. Какое-нибудь хитрое средство. Будешь себе платить что-нибудь вроде налога на жизнь — пока платишь, живешь.

Ховард будто предчувствовал то, что должно произойти. Несколько месяцев назад у нас было собрание жильцов дома; нас собралось человек десять-двенадцать, мы сгрудились вокруг стола и рассматривали образцы коврового покрытия в местах общего пользования, чтобы выбрать наиболее подходящий, который всех устраивал. Пока шли споры, выдвигались аргументы за и против, я заметил, что Ховард не слушает. Пальцы его правой руки будто выстукивали на крышке стола что-то не слышное никому, кроме него самого. А теперь я думаю, не была ли это та самая мелодия, которая завершила его последнее выступление.

С Бородатой Дамой я иногда беседую о смерти.

— Что вы думаете об этом? — спрашивает она.

Очень оригинальный вопрос. И как это она их сочиняет?

— Я не согласен, — говорю я ей.

— Но вы ведь курите. Вы пьете. Все это вредно для здоровья.

Да, это так. Но, как говорится, кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет. Все умирают, одни раньше, другие позже. И я все равно умру. Вот с чем я не согласен.

Впрочем, сегодня я беседую с ней о жизни. О том, что произошло в понедельник вечером. Я рассказываю о Ясмин.

— Судя по всему, нам было хорошо вместе. Нам, оказывается, нравятся одни и те же книги, мы терпеть не можем одни и те же фильмы. И еще она провоцировала меня. Мы спорили. Я не очень-то помню, о чем именно. Честно говоря, я был слегка пьян.

Я ощущаю — или мне кажется, что ощущаю, — как внутри Августы Так что-то содрогнулось при этих словах: конечно, она меня не одобряет, даже осуждает. Она ерзает в своем кресле, зачем-то расправляет складки на своей твидовой юбке. Ну да, это поколение спиртных напитков не употребляет. И не одобряет тех, кто употребляет. (Или я просто проецирую на нее чувство своей вины, едрена вошь?)

— Я хочу сказать, что не помню, когда в последний раз Хилари не соглашалась или спорила со мной.

— Вы думаете, она слишком равнодушна?

Я чуть не лопаюсь от раздражения. Да не хочу я вести разговоры про надоевшую мне старушку Хилари. Мне хочется дальше рассказывать про соблазнительную Ясмин. Я возвращаю Бородатую Даму к своему сновидению.

— Мне кажется, тут нет ничего такого таинственного, вроде все понятно, как вы думаете?

— А как вы понимаете этот сон?

— Ну, мне хочется, чтобы она запала на меня — вот во сне она и падает. И вот еще, мне хотелось высосать яд у нее из раны, а это ведь очень сексуально, вы согласны? Не говоря уже о том, что на ней не было никакой одежды, кроме этих огромных… о черт!

— Что такое?

— Да до меня только сейчас дошло, какой фирмы. Теннисные тапочки. Ну, во сне.

— Ну и какой?

— «Уилсон».

2

Я встречаюсь с Бородатой Дамой по понедельникам и четвергам. Так что в этот четверг я с утра шпарю по Уэстуэй. Эл Грин поет свое «Устал от одиночества» (прекрасная вещь, но все же не супер), а я размышляю, с какой это стати мое подсознание вырядило Ясмин в теннисные тапочки фирмы «Уилсон», когда на самом деле она носит кроссовки «Найк». То есть я хочу сказать, что она, конечно, помощница Клайва Уилсона, но все-таки не его же собственность, черт подери.

А сегодня прохожу по нашему офису с его открытой планировкой и вижу, что на ней вообще нет ничего спортивного. Облегающие зеленые джинсы и блузка-безрукавка, да такая коротенькая, что, боже мой, не оторвать восхищенного взора от очаровательной полоски голого живота шириной в целый дюйм. Волосы зачесаны наверх, и как они удерживаются единственной заколкой, хоть убей, непонятно, и я уже не в первый раз думаю, что есть в ней что-то такое… мальчишеское, если, конечно, смотреть под определенным углом и при определенном освещении.

После вечера, посвященного исследованию свойств коктейля «водка — мартини» (боже, неужели это все было?), и последовавшего за ним вторника с грандиозным похмельем, в течение которого мы с ней то и дело бросали друг другу заговорщические взгляды, от которых у меня дух захватывало, я стараюсь ненавязчиво ввести наши отношения в русло столь радостной для меня ежедневной рутины, для чего несколько раз на дню подхожу к ней поболтать о том о сем. Вот и сегодня утром по дороге к своей застекленной камере я останавливаюсь возле ее стола. Она немедленно закуривает.

— Привет, как жизнь некурящая? — пытаюсь я пошутить.

— Без проблем. То есть никак.

Она пускает струю дыма в потолок. Я замечаю открытую книгу рядом с клавиатурой.

— Что читаем? Опять «Рипли»?

Ясмин обжигает меня выразительным взглядом и переворачивает книжку, чтобы я увидел название. «Легкий способ бросить курить» Аллена Карра.

— Мой парень мне подарил. Наверное, это классика.

— Ну и что он там пишет?

— Как-то вечером я тебе уже рассказывала…

О-па.

— Ах да. Альцгеймер. Может серьезно подействовать на… м-м-м… Прости, а о чем мы тогда с тобой говорили?

Она смеется. Ее худые лопатки ходят ходуном вверх и вниз, и я чувствую, что тут меня можно брать голыми руками. Она продолжает.

— Бросить курить — это никакая не жертва, а раскрепощение. Удовольствие от курения — это все равно что сбрасывать тесную обувь после целого дня работы за прилавком. Это облегчение, освобождение от мук зависимости, а не положительное увеличение количества радости…

— Как мороженое. Или… бифштекс с жареной картошкой.

— Совершенно верно. Курильщики утверждают, что, мол, сигарета помогает сосредоточиться. Или, скажем, очень приятно покурить после еды. На самом же деле курильщики курят главным образом потому, что стремятся уменьшить нежелательную тягу к…

Пардон. Я больше не слушаю. На мгновение я потерял всякий интерес к психологии никотина. Ее лицо, смена его выражений — вот что захватило мое воображение. И все совершенно неуместно, нелепо, абсурдно — в конце концов, сейчас двадцать пять минут одиннадцатого, утро рабочего дня, и у нее есть любовник — я ловлю себя на том, что пытаюсь представить себе ее лицо во время любовной игры. Я вижу, как она сжимает зубы. Глаза горят. Сумасшедшим огнем, как у дикой лошади.

Ну-ну, хватит. Сосредоточься.

— … это и есть самое интересное в твоем фокусе с сигаретным пеплом. Не всякий способен раскрыть свой секрет, как это сделал ты.

Какая, однако, лесть, ее бы устами да мед пить.

— Я подумала, какой точный символ того, как все курильщики попадаются на крючок.

Точный.

— Правда? Я-то думал, что это простой, безобидный комнатный фокус. У меня есть книжка, там таких куча.

На кого я только что был похож? О господи. На Лесли Филипса.

— Нет, серьезно. Я много думала об этом. Ты всегда начинаешь с того, что думаешь, мол, нет у меня никакой зависимости, я, мол, в любой момент могу бросить. Стряхнуть с себя эту привычку, как ты стряхнул пепел мне на руку. И потом приходит день, и ты заглядываешь себе в душу и находишь там одну только грязь. Ты… все это время пачкался. И начал еще до того, как подумал об этом. И тогда какой в этом смысл, а, Майкл?

Никакого.

— Да. Безусловно. Послушай, что ты скажешь на то, чтобы сегодня еще разок нагрянуть в «Фармаси»? Всего на один коктейль. Ну, максимум на два.

— Ой, было бы здорово, честное слово. Но у нас с Клайвом сегодня общее собрание, никак не могу пропустить.

— Не понял?

— Ну, он собирает всю команду, которая участвует в «Священном чревоугодии». Будет только пиво и пицца, но я думаю, мне надо там быть.

Общее собрание. Похоже, надо сходить еще и к лору, пускай проверит мой слух.

3

В данное время я занимаюсь тем, что «разрабатываю» сразу три проекта. Другими словами, я стараюсь думать так, чтобы сказанное мной о каждом из них могло заполнить обычный лист бумаги. Какой смысл корячиться там, где это вовсе не нужно? У нас на телевидении из пятидесяти предложенных проектов на экран попадет всего один, да и то в таком виде, что от первоначального замысла остаются рожки да ножки. Да, все мы были без ума от идеи сделать передачу про дорожных инспекторов, всякий об этом скажет. Но как ее сделать про звездолеты? Или барсуков? Или с Дейлом Уинтоном? Тем не менее истина, как всегда, банальна: сколько нужно телевизионных начальников, чтобы поменять перегоревшую лампочку? Всего один, но нужна ли при этом лампочка?

Так что сейчас я валяю дурака с сериалом про кулинарное искусство, называется «Помешивай чаще». Идея такова: «знаменитый» шеф-повар мотается по британским тюрьмам и из всего, что найдет на тюремных кухнях, готовит для своей «зэковской аудитории» такие блюда, что просто пальчики оближешь. Эх, хорошо бы найти такого повара, который сам в свое время тянул срок, впрочем, не за отравление, чтоб клиенты были для него как родные… Потом у меня есть проект шоу «Блеф!», тоже про кулинарию. Тут повара готовят по рецептам, которые на первый взгляд выглядят заманчиво, но сами блюда отвратительны. Например, утка, фаршированная дарами моря, вареное яйцо тандури, свекольное мороженое. (Не знаю, почему мне нравится эта идея, но почему-то она мне нравится.) И есть еще один, третий проект, который пока сводится только к одному названию: «Милые ребятки — пушистые зверятки», которое, мне кажется, говорит само за себя.

Вот сижу я сейчас и думаю, какой файл открыть, «Помешивай», «Блеф!» или «Пушистые», как вдруг открывается дверь. Ого! Оливия. Девять месяцев от нее ни слуху ни духу, а тут на́ тебе, да еще здесь. Вдали, в перспективе нашего насквозь просматриваемого офиса (чудится мне это или нет?), Ясмин вытаращила глазищи поверх монитора на белокурое привидение в моих дверях.

— Майкл, с отцом несчастье. У него инсульт.

Папочка. В голове возникает образ вечно растрепанного учителя географии. Он всегда был такой весь экстравагантный. Считал себя «личностью».

— Сожалею. Что-нибудь серьезное?

При чем здесь я? И куда подевался чертов Клайв?

— Еще сама не знаю. Это случилось буквально только что. — Она падает на стул с другой стороны моего стола.

Оливия — одна из тех женщин, которым идет серьезность, она их очень красит. Улыбка только мешает их очарованию. И вот сейчас она такая мрачная, вот-вот расплачется — а выглядит просто великолепно, я всегда буду помнить ее именно такой.

— Куда его положили?

— В Ньютон-Эбботтскую больницу. Сейчас делают анализы.

Папочка. Как же, помню-помню. Зимний вечер, я на втором курсе Манчестерского университета. Оливия сообщает, что проездом, после какой-то там конференции, в городе будет ее отец и что он приглашает ее с друзьями куда-нибудь пообедать. И вот мы, пятеро, сидим в каком-то азиатском ресторане в Рашолме и как про́клятые выслушиваем нудные и нескладные речи, которым, кажется, не будет конца, а толкает их человек, который искренне верит, что у него оригинальные взгляды и что он находит окружающее забавным. Вы можете не поверить, но даже теперь я слышу, как он бубнит: «Когда просыпаешься, весь покрытый сосновыми иголками, разумно допустить, что спал под сенью сосны». Думаю, он где-то это вычитал. Потом я еще несколько месяцев сам повторял это, когда видел напыщенных и неинтересных людей.

— Ты ему нравился, Майкл.

Я ему нравился? Да он вообще меня не заметил! Если я с ним и общался, то весь разговор ограничился просьбой передать мне соль.

— Он говорил, что у тебя острый, язвительный ум.

Старый козел. Он просто издевался надо мной. Да, а потом, помню, он закурил трубку. Да не какую-нибудь простенькую, миленькую пенковую трубочку, нет, как же, трубку ручной работы, с металлическим стержнем, «специальный заказ», не хухры-мухры, мол, есть люди в трубкокурительных сферах, которые знают в этом настоящий толк. Не сомневаюсь, он таскал с собой еще и какой-нибудь высококлассный набор инструментов для чистки трубок.

— Клайв его видел?

— Нет, но мы хотели съездить сегодня в Девон.

Ха, черт побери, ха! Все это изрядно попортит крови Клайву. Маленький, извините за выражение, семейный кризис, с которым теперь надо возиться. Но как только мне в голову пришла эта мысль, туда же заскочила и еще одна, с виду совершенно такая же, но полностью противоположная по смыслу: вся эта заваруха, если подумать, на самом деле еще больше сблизит их. Если Клайв достаточно хладнокровен и ясно соображает, этакая скала посреди бушующего моря и все такое… — да пошли они…

— У тебя есть сигареты? — спрашивает она.

— Я думал, ты бросила…

Когда ушла от меня к Клайву.

— Бросила. Но понимаешь…

— Лучшего ничего не могла придумать…

Она начинает плакать. Огромные, здоровенные слезы катятся из ее глаз. Я вижу, как одна из них падает ей на рукав, оставляя темное пятно. За ней другая, и это становится похоже на начало летнего ливня.

— Ну пожалуйста, Майкл, дай мне сигарету.

Не успевает она выкурить и половины сигареты, как входит Клайв.

4

Полагаю, всякий на моем месте почувствовал бы себя, мягко говоря, не в своей тарелке. И когда они наконец уходят — Оливия вся такая бледненькая, глаза красные, а Клайв — молча и мужественно кивнув в мою сторону, — я отодвигаю стул и горестно размышляю о том, сколько раз я уже был свидетелем того, как передо мной разыгрывалась одна и та же сцена. Оливия уходит с каким-то парнем, я остаюсь. С годами декорации меняются, другое помещение, другие актеры, исполняющие роль парня — какое-то время я даже сам блистал в этой роли, недолго, правда, — но сценарий, как ни странно, всегда один и тот же, время на него никак не влияет — подобно тому, как мы со Стивом сидим в каком-нибудь пабе… — именно я наблюдаю, как она уходит. С кем-то другим.

Не помню, кто ввел ее в наш маленький университетский кружок. Просто в один прекрасный день она оказалась с нами, как будто всегда была тут. Но я никогда не забуду выражение, которое сразу пришло мне в голову, когда я впервые увидел ее. «Кровь с молоком». Она была точно классическая английская роза. Изумительно чистая белая кожа. Пышные белокурые волосы. И все это было посажено на крепкий девический костяк, включая замечательно широкую грудную клетку. Ей было девятнадцать лет, и я влюбился по уши сразу и бесповоротно.

Однако чем дольше я ее знал, тем ясней становилось, что у Оливии весьма нестандартный вкус к существам мужского пола. Я бы назвал его эклектическим. Никак не скажешь, что ей нравился один, определенный тип мужчин. Напротив, ее избранники, то есть парни, с которыми она встречалась, были столь разными, порой до смешного, что поневоле я начинал задумываться, уж не изучает ли она мир мужских особей перед тем, как выбрать то, что ей в конце концов придется по душе? О, если это и вправду так, то это добрая весть, поскольку она означает, что когда-нибудь Оливия, возможно, обратит внимание и на меня.

Много лет спустя, в одну из ночей нашего, увы, недолгого романа меня осенило — что именно было у всех ее парней общего. Боже, да ведь все они — заядлые курильщики! Для меня эта мысль была как откровение. Возможно ли это — значит, привычка к курению для нее означала зрелость? Не собственную, конечно, нет, — по крайней мере в те годы она была девушка скромная и совсем не курила, — но что касается других, не было ли это для нее знаком того, что человек уже вступил в мир взрослых? Что он уже достоин? И у него есть шанс? Когда я вспоминал встречу с ее отцом, этот аргумент казался еще более убедительным. Возможно, корни ее влечения к курящим мужчинам уходят далеко в прошлое. Не впитала ли она с самого раннего детства некий образ Отца, величаво восседающего на облаке дыма, клубы которого он исторгал из себя с помощью таинственного и странного металлического аппарата? И в конце концов представление об отцовстве, а еще шире — о мужественности, стало неразрывно связано с табаком? Я изложил свою теорию Оливии, когда мы лежали в постели и поочередно затягивались одной сигаретой на двоих; она в ответ громко рассмеялась и тут же сменила тему.

Но если хорошенько подумать, есть ли какие-нибудь другие причины тому, что этого коротышку с тестообразным, невыразительным лицом, сына Блэкпульского букмекера Брайана Барнса, она считала неотразимо остроумным артистом? Что у него и было-то, кроме единственного комического трюка, когда смешными казались самые что ни на есть банальные фразы, и всего лишь потому, что он произносил их медленно, гораздо медленней, чем это требовалось. Как часто я слышал, как он покорял целые залы достаточно неглупых людей, заставляя их истерически хохотать, когда он говорил со своим вульгарным ланкаширским акцентом: «О-о-о, так и сколько же вы получите за один фунт стерлингов?»

Ну да, это было слегка забавно, особенно если звучало в контексте препаратов, изменяющих состояние сознания. А вот Оливия считала, что от одного его вида можно живот надорвать от смеха. И она смеялась, смеялась от всего сердца, закидывая голову назад, с развевающимися волосами и сверкающими зубами, и столь широко раскрывая рот, что можно было видеть ее миленькое розовое горлышко. Неужели юная, сексапильная Оливия могла подумать, что этот сморчок с его пошлыми шуточками — чуть ли не Оскар, черт меня побери, Уайльд, только потому, что тот тоже был заядлым курильщиком? Этот несчастный недомерок Брайан Барнс, про которого сплетничали, что он читает только научную фантастику, который курит сигареты «Джон Плейер спешиал» и который поэтому в глазах Оливии является Настоящим и Утонченнейшим Светским Мужчиной.

Брайан Барнс был первым, с кем Оливия на моих глазах покидала комнату. Брайан Барнс, ха, как потом оказалось, он даже и не пытался к ней приставать. Скорей всего, он и увел-то ее, чтобы просто похвастаться своей коллекцией романов Урсулы Ле Гуин, покурить да почесать языком, но медленно, чтобы было смешно.

Кажется, первым ее настоящим парнем, в полном смысле этого слова, был Ральф. Кстати, мой наставник в том, что касается наркоты. Он был всего на два года старше меня, но в понимании тонкостей этого дела ушел далеко вперед. Это был такой живчик, как с пружиной внутри, да еще слегка двинутый, с выпуклыми глазами под джон-леннонскими очками; он сразу просек, какие возможности сулит жизнь бездельника-студента в большом северном городе, куда мы попали. Он тоже «изучал» психологию, но несколько иначе, чем мы: его пленило, и совершенно искренне, понятие так называемого «сознания» — его проблемы, его противоречия и парадоксы, но главным образом его весьма любопытные реакции на действие самых разнообразных и широко распространенных наркотиков класса Б. Он любил музыку. Особенно после трубочки гашиша — в этом случае она звучала гораздо приятней. Он носил шубу — дамскую шубу — и длинные волосы, а также щеголял какой-то керамической штуковиной на кожаном ремешке, болтающейся у него на шее. Он утверждал, что его всегда поражало, на что готовы пойти люди, чтобы привести себя в бессознательное состояние. К двери своей спальни он приклеил скотчем крохотный обрывок газеты со словами: «Любовь побеждает все». Естественно, он закончил привилегированную частную школу. И выкуривал не менее пачки «Данхилла» в день.

Я много раз наблюдал за тем, как Оливия с Ральфом уходили вдвоем, обычно сквозь легкий, плывущий над полом туман марихуаны. Они не забивали косячков, нет, он учил ее — впрочем, и меня тоже, — что правильно курить траву надо из специальной трубки. Как сейчас помню одно прекрасное утро в Корлтон-кам-Харди. В комнате мы втроем. Я уже овладел этим искусством, но восхищенно наблюдаю, как Ральф подносит к губам Оливии чубук, а потом зажженную спичку к накрошенной в чаше трубки смолке. Теоретически она знает, что надо делать, — просто вдыхать воздух в легкие, и все, но обязательно через трубку — однако нелегко убедить собственный организм в том, что он на самом деле желает, а желает он одного: наполнить легкие продуктом горения вещества растительного происхождения. Губы ее, когда они смыкаются вокруг медного мундтштука, инстинктивно делают сосательные движения.

Приступ кашля. Хорошо еще, что она не кашлянула сквозь трубку, валялось бы сейчас драгоценное вещество по всему ковру. Она пробует еще раз. Снова сосет. Но когда выдыхает, изо рта выходит слабенькая белая струйка. Музыка «Пинк Флойд» из колонок проигрывателя сегодня вечером кажется особенно… богатой. Оливия расслабляется, опускает плечи, выпускает воздух из легких. И теперь, когда ее губы снова зажимают трубку, пламя спички втягивается в чашу. Смолка разгорается оранжевым огнем. Она задерживает дыхание. Она не осмеливается даже моргнуть. Ральф усиленно кивает, подбадривая ее, его выпученные глаза под очками с красными кругами вокруг не отрываясь смотрят на нее. Наконец у нее получается, она выдыхает дым через нос — две прелестных, великолепных струи густого, белого, настоящего дыма. У нее получилось! Они обнимаются. Теперь и она — часть Великой Традиции.

Этим же вечером, когда Ральф и Оливия уже не в состоянии стоять на ногах, я вижу, как они ложатся в одну постель.

Они были вместе весь ее третий курс, поэтому я привык наблюдать, как они уходят из компании вдвоем. Ральф — взволнованный и гордый тем, что у него такая эффектная подружка, да еще и блондинка, Оливия — счастливая тем, что она вместе с человеком, обладающим знанием. Возможно, именно Ральф в конце концов и научил ее курить сигареты «Данхилл». Мне кажется, он был очень несчастен, когда она ушла от него к Стюарту.

Между Стюартом и Ральфом было столь же мало общего, как и между Ральфом и Брайаном, все трое были настолько разные, насколько это возможно, — кроме одной детали. Стюарт тоже был заядлым курильщиком. Я так толком и не узнал, чем же он, собственно, занимался, но, как бы поточнее выразиться, он, пожалуй, был самым последним человеком из живущих на земле, которого скромный учитель географии из Ньютон-Эббот хотел бы видеть рядом со своей дочерью. Этот изящный молодой человек выглядел так, будто вся полиция стоит на ушах при одном упоминании его имени; казалось, он промышлял распространением наркотиков, а возможно, и угоном автомобилей. Его поврежденные передние зубы говорили о том, что их обладатель явно злоупотребляет амфетаминами. Или постоянно ввязывается в драки. Или и то, и другое. В глазах такого мягкотелого недотепы-южанина, каким был я, он, конечно же, казался этаким крутым парнем.

И все-таки было некое благородство и мягкость в том, как Стюарт добивался Оливии. Казалось, он самым искренним образом благоговеет перед ее девичьей красотой, с которой ассоциировались зеленые долины и благодатные пастбища Девона. Она же, без сомнения, была привлечена романтичностью своего необычного поклонника, его обаянием и галантностью, очаровательно контрастировавшей с продуваемыми всеми ветрами улицами, обреченными прозябать микрорайонами и убогими пабами его родного города.

Однажды он увез ее куда-то в своем «форде», и она привезла обратно рассказы взахлеб о том, как они ходили в шибин на Мосс-Сайд, где черные люди играли в домино, стуча по столу костяшками так громко, что она всякий раз вздрагивала, как от пистолетного выстрела. Или как он взял ее на собачьи бега на стадионе «Белль-Вю», а после они пошли в турецкий ресторан и поднялись наверх, а там в комнате сидели какие-то люди и курили опиум. Или как они ходили болеть за «Манчестер Сити», а потом пошли в какой-то клуб, и оказалось, что чуть ли не с половиной игроков Стюарт учился в школе.

Я бы постарался утаить зависть и ревность, когда Оливия докладывала о каждом волнующем спуске на дно города, которое для меня все еще оставалось тайной за семью печатями. Я пытался представить себе, о чем же они разговаривали. Одному богу известно, ведь у них не было ничего общего. Я, если б у меня была хоть малейшая возможность, тарабанил бы без остановки, о психологии, конечно, мы ведь оба ее изучали. О, как бы я был хорош, просто ослепителен, рассуждая о когнитивно-диссонансной теории Фестингера. И как могла она не заметить мой критический разбор «Дальних пределов человеческой психики» Абрахама Маслоу? Уверен, если б Стюарт не был заядлым курильщиком, у него бы уж точно не было ни единого шанса.

К тому времени, когда она наконец позволила мне соблазнить себя, ее девическая восторженность сменилась этаким тщательно продуманным загадочным шармом, который она постоянно напускала на себя, ну а я, конечно же, заделался заядлым курильщиком.

Почти со всеми университетскими друзьями я потерял связь, но с Оливией продолжал поддерживать контакт. Впрочем, скорее наоборот, это она никогда не упускала меня из виду. Ведь это она посылала мне открытки на Рождество, звонила по телефону, заскакивала на минутку поболтать, если бывала поблизости. Думаю, что я, пожалуй, просто утратил всякую веру, что у нас ней может что-то получиться. Но зато она, чисто по-женски чувствуя мое к ней, увы, безответное вожделение, старалась поддерживать его в течение многих лет. Еще бы, кому не хочется быть для кого-то желанным? А может, она просто думала, что я могу быть вполне сносным любовником на какое-то время, пока не найдется чего-нибудь более подходящего.

У нас сложилась традиция два-три раза в году встречаться в Уэст-Энде. Сначала мы что-нибудь где-нибудь выпивали, а потом шли обедать в «Мистер Конг» на Лисл-стрит. Я рассказывал ей про то, что творится в мире телевидения. Она мне — про обучающие компьютерные программы, которыми она в конце концов стала заниматься. И вот однажды, когда она подносила палочки с зажатым между ними морским гребешком к губам, я заметил, что она смотрит мне в глаза подозрительно дольше обычного. И вместо того чтобы, как обычно, распрощаться и сесть каждый в свое такси, мы уселись в одну машину. Так вот и получилось, что я на несколько месяцев сделался тем самым мужчиной, с которым она уходит, в то время как все остальные только смотрят и облизываются.

Но теперь, когда еще не испарился запах ее духов из моей клетушки, я размышляю о том, что только что на моих глазах произошло нечто совершенно для меня замечательное. В течение всего нескольких мгновений перед тем, как она вместе с Клайвом отправилась в Уэст-Кантри, Клайв выглядел смущенным. Клайв, который не курит, ткнул пальцем в лежащую на моем столе сигаретную пачку «Силк кат» и сказал: «Послушай, я бы сейчас не отказался… сделай одолжение, дай закурить, а?»

И я, паршивец, с огромным удовольствием делаю ему это одолжение.

5

Кому: Ясмин Свон

От кого: от Майкла Роу

Тема: Собрание

У меня такое чувство, что Клайв неожиданно должен уехать. Если собрание отменят, как все-таки насчет выпивки? У меня возникли потрясающие свежие идеи про курево.

Никаких свежих идей у меня нет и в помине, но плевать, что-нибудь придумаю на ходу.

Кому: Майклу Роу

От кого: от Ясмин Свон

Тема: Собрание

Извини. Мы собираемся без него. Может, на следующей неделе? Было бы здорово.

Кому: Стиву Пэник

От кого: от Майкла Роу

Тема: Теннис

Как тебе нравится мысль сыгрануть в теннис после работы? А потом и чего-нибудь выпить. А если хочешь, можно просто выпить.

Через четыре часа я выигрываю пять — четыре, моя подача. Думаю, это все оттого, что ответ Ясмин был все-таки положительный, в нем было твердое обещание еще одного вечера вдвоем, скрепленного союзом «водка-мартини», — именно предвкушение этой поистине исторической вехи в наших отношениях, ожидаемой в недалеком будущем, всю игру поддерживало во мне воинственный дух и волю к победе. Стив ведь всегда побеждает. И должен сказать, мой старый друг, переживая поражение, чувствует себя скверно. Его отец был наполовину хорват — на родном языке его фамилия звучит как Панич, — и, хоть у меня и нет никакого желания размениваться на грубоватые культурные стереотипы, не могу не заметить, что Стив способен сильно расстроиться из-за такой малости, как проигрыш.

Хорошими теннисистами нас с ним, увы, не назовешь, какое там, но теннис — единственный вид спорта, который доставляет мне истинное удовольствие — здесь я могу помериться силами с противником, дать выход своей агрессии, проявить собственную индивидуальность. Не говоря уже о том, что это весело. Иногда просто умора, особенно когда хочешь сделать одно, а получается совсем другое. Всю игру я или ругаюсь, как пьяный сапожник, или помираю со смеху. И хотя играем мы оба не только нам, но и курам на смех, время от времени то у Стива, то у меня получается совершенно потрясающий удар — и откуда только что берется? И тогда у тебя такое чувство, что это не ты сыграл столь великолепно, а игра тобой сыграла. Не ты послал мяч… но мяч заставил тебя послать себя так красиво. Ради одного этого, по-моему, стоит размахивать ракеткой час или даже два — такой это кайф, когда получилось.

Сегодня я играю для своего уровня очень хорошо. Не забываю сгибать колени, наблюдая, как летит мяч. Чтобы лучше сфокусироваться, даже стараюсь увидеть шов на мяче. Я сейчас в этаком парадоксальном и столь желанном состоянии расслабленной сосредоточенности. Но потом что-то происходит. Похоже, нечто — сама судьба, что ли, — становится на пути к моему триумфу. Стив собирает волю в кулак, берет следующие два гейма, затем снова выигрываю я, и, вместо того чтобы валандаться с тайбрейком, мы соглашаемся на ничью: шесть — шесть. Надо бы поговорить об этом с Бородатой Дамой. Нет, все-таки лучше рассчитать ее и нанять себе хорошего тренера.

— Ну как, придумал новенькое злодейство для нашего козла? — спрашивает Стив, когда мы усаживаемся за столик друг напротив друга и принимаем обычные для такого случая позы. Этюд в баре с двумя джентльменами, алкоголем, чипсами и табаком.

— Есть идея сделать из него заядлого курильщика.

— Неплохая мысль. Болезни и все такое. Не говоря уже о лишних тратах.

И, иронически поглядывая на прикуривающего Стива, я вспоминаю, что мне пришло в голову, когда я впервые понял, что стал настоящим курильщиком. Мысль эта показалась поистине глубочайшей. Наконец наступил момент, когда я из обыкновенного человека, который просто курит, превратился в Настоящего Курильщика.

Я жил тогда в Северном Уэльсе. Работал все тем же журналюгой в «Рэксхэм Экзэминер». Я уже настрелял у Стива столько табачку на самокрутки, что меня стала мучить совесть, и тогда я купил ему в подарок пачку «Олд Холборн». Прошло недели две, и я подарил ему еще пачку. И уже потом наконец я купил пачку и себе. (Однако это еще не тот самый момент истины, о котором я хочу рассказать.)

Итак, на работе, в пабах, на вечеринках я продолжал скручивать самокрутки; испытывая извращенное чувство гордости, когда мои ловкие пальцы изготовляли эти мерзкие маленькие трубочки, набитые табаком. Как всякий мастеровой, я был полон искреннего презрения к «настоящим», фабричным сигаретам, курение которых не требовало ничего от тебя лично: никакого искусства, никакого мастерства. А кроме того, сигареты в пачках представляли собой Большую Индустрию Табака, превосходнейший продукт капиталистического общества, с которым я не хотел иметь ничего общего. Я был представителем иного мира — мира студенчества, мира хиппи. Готовые сигареты олицетворяли «правильный» мир. А вертеть сигаретки самому означало принадлежать к миру совсем иной, противоположной культуры. Если ты покупаешь готовые сигареты, значит, ты — настоящий курильщик. А если скручиваешь сам — то все еще балуешься, не более того.

— Тебе не надоело возиться со своими идиотскими самокрутками? — спросил меня как-то вечером Гуилим Гриффитс, заведующий отделом сбыта «Рэксхэм Экзэминер», когда мы сидим в «Эгертон Армз», мрачной пивной возле центрального городского автовокзала. (Это еще неизвестно, как быстрей убраться подальше из Рэксхэма — по скоростному шоссе D34 или с помощью четырех больших порций виски.)

Потому что я не хочу быть как ты, думаю я. Я не хочу носить костюм такой, как у тебя. Я не хочу носить галстук, обязательно подходящий по цвету к рубашке. Я не хочу носить прическу, как у тебя. Или щеголять толстым золотым обручальным кольцом — как у лавочников. Или значком рыцарей Круглого Стола короля Артура. Короче, я не хочу и никогда не захочу быть таким корпоративным существом, как ты, таким «взрослым», как ты. А каждая из твоих двадцати штук «Би энд Эйч» так или иначе составляет часть единой пачки.

Впрочем, нет, я все-таки возьму твою сигарету, спасибо, Гуилим, спасибо тебе большое.

Что и говорить, есть-таки нечто весьма выразительное в свежей пачке «Бенсон энд Хеджес», в первой или даже второй сигарете из этой золотистой коробочки с портретом. Некоторые сигареты несут в себе образ этакой дешевки («Джон Плейер спешиал»); у других — особый, экзотический ароматный затяг («Мальборо»); а некоторые просто слабенькие («Силк кат»). Но «Бенсон энд Хеджес», как-никак, золотой стандарт, эталон, по которому оцениваются все остальные.

Итак, в один прекрасный день я покупаю свою первую пачку сигарет. Мы сидим в «Эгертон Армз» со Стивом и с Дэйвом Кливером, который любит делать вид, что он этакий борзописец, настоящая акула пера — он закончил Кембридж по специальности «английский язык», — поэтому, само собой, он и смолит по две пачки в день для поддержания имиджа.

Ну так вот, сидим мы, выпиваем, курим, шутим, веселимся. Смеемся над нашим редактором, застенчивым и угрюмым человеком с большими торчащими ушами. Над редактором спортивного отдела, у которого уши еще больше. Над секретарем городского магистрата Рэксхэма, уши которого такой величины, что никто из нас таких больше нигде ни у кого и не видывал. Вспоминаем статьи, когда-то написанные нами, и тоже смеемся (только в то утро я изучал материалы дела одного типа, которому, после того как его застукали в поле занимающимся онанизмом, было предъявлено обвинение в нарушении общественного порядка). Это был жестокий смех жестоких молодых людей, которые мнили о себе высоко, которые были уверены, что скоро они навсегда уедут из этой дыры в большой город, где их ждет новая, большая жизнь и будут уже настоящие большие сюжеты для статей и настоящий смех, смех по большому счету.

Я бросаю монеты в автомат с сигаретами и долго думаю, какие купить. Конечно, не «Номер шесть», любимые сигареты строителей, штукатуров и безработных. Не «Эмбаси», с их подарочными купонами, от которых за версту несет провинциализмом и обывательщиной; не «Голд лиф», реклама которых изображает мужчину в выходном костюме, играющего с сеттером красного цвета. Конечно, и не «Ротманс». «Ротманс» курят пилоты дальних авиалиний. Так что тут и говорить нечего. Так в чем же дело? Я решительно открываю автомат и достаю симпатичную золотистую пачку «Бенсон энд Хеджес».

Уверенным жестом срываю с нее целлофановую обертку, словно проделывал это уже тысячу раз, вытаскиваю золотистую фольгу, закрывающую верх, и — вот они, двадцать штук «бенсиков», сидящих в пачке плотно, как патроны в обойме. Я протягиваю пачку товарищам. Стив дает нам прикурить от своей зажигалки «Зиппо», и веселье продолжается. Еще пива, еще циничного смеха, на этот раз над главным фотографом газеты, чей фотоаппарат «Никон», как правило, хронически дрожит, пока его хозяин не промочит горло двумя кружками «Рэксхэмского легкого». Или насчет господина советника, который имеет слабость, подражая Черчиллю, разражаться громоподобными речами на тему надлежащего содержания уличных фонарей или важности правильной нумерации домов, цитирование которых вызывало буквально спазматический хохот.

И вот теперь я покупаю пачку «бенсиков» практически каждый день. Я не знаю, почему курю именно эти сигареты, я просто курю их, вот и все. И никакой я не заядлый курильщик, я просто курю и в любой момент могу бросить.

И потом в один прекрасный вечер на какой-то вечеринке меня вроде как осенило. Крепко поддатый, я стою посреди комнаты в толпе, где почти никого не знаю. Все курят, я разговариваю со стройной молодой особой по имени Эрика, у которой такая гладкая кожа, что я просто теряю дар речи. Ее огромные карие глаза смотрят на меня вопрошающе, полные губы широченного рта что-то говорят, но будь я проклят, если понимаю, что именно. Я лезу в карман.

— Сигарету?

— Спасибо.

Изумительно твердой рукой, так что сам себе удивляюсь, я даю ей прикурить, скроив такое лицо, какое всегда делают мужики, когда предлагают открытый огонь приглянувшейся им женщине. На лице при этом написано примерно следующее: «Посмотри, ты видишь, как тверда моя рука, как крепка моя челюсть, как властен мой взор? Но это еще не все, у меня есть для тебя кое-что получше, поверь мне, детка».

Эрика пускает облако дыма, целясь прямо в потолок, что позволяет мне как следует разглядеть ее удивительно стройную шею. Но, как это ни странно, по ее виду не похоже, что она сильно потрясена блестящей техникой моего обращения с зажигалкой: буквально через минуту она уже говорит с бывшим членом команды «Уэльские львы», который держит долю в каком-то винном баре города. Но меня это не беспокоит. Через всю комнату я вижу, как она закидывает голову, запуская тонкие пальцы в свои густые каштановые волосы, — смеется, видимо услышав какие-нибудь бородатые валлийские остроты. Мне становится скучно. Тут много других женщин, которым можно предложить сигарету, прямо сейчас или немного попозже.

Я закуриваю. И странное дело — это простое действие, похоже, заполняет некое пространство вокруг меня, которое как будто ждало и было готово к этому. Временну́ю психологическую пустоту, брешь в моей жизни, образовавшуюся в это самое мгновение. Краткий миг нашего сборища — но поистине один из многих, которые составляли тот день, — когда закуривание сигареты было естественным, само собой разумеющимся движением. Так что ответ надо искать в сигаретах.

Ответ надо искать в сигаретах.

Эта самая мысль и сделала из меня настоящего курильщика, в этот Момент Истины я обрел цельность.

6

— Это же просто смешно. Ты читал эту чушь?

Мы с Хилари только что поели. У нас сегодня мероприятие, которое мы называем «спокойно посидеть вечером дома». Одним глазом я изучаю викторину про всяких знаменитостей в каком-то журнале, другим смотрю вечерние новости. Поскольку там в основном талдычат что-то про либеральных демократов, я чувствую, что еще немного, и меня неодолимо потянет ко сну.

— Ну что за чушь? — снова вопрошает Хилари. Она сидит на другом конце дивана с книгой, которая называется «Физика бессмертия», где приводятся научные доказательства бытия Божия и воскресения мертвых. Один из обозревателей назвал эту книгу «выдающийся теоретический тур-де-форс». В конце книги приведено множество математических уравнений.

— Этот актеришка. Он еще играет в сериале «Счет». Ему задали вопрос: «Какой самый важный урок преподала вам жизнь?» И знаешь, что он ответил?

— Что?

— Что жизнь — не репетиция.

— И что тут такого?

— Ну, понимаешь, разве можно, черт побери… быть таким серьезным, ты не находишь? Таким узко ориентированным. В конце концов, это оскорбительно для всех нас, то есть для всех, кто полагает, что жизнь — это именно репетиция. Кто считает, что нормально тратить время на всякие глупости, пробовать и ошибаться. — Хилари одаривает меня одним из своих твердых взглядов. Вообще-то других у нее просто нет, но она тем не менее дарит его мне. — Не волнуйся, Майкл. Тут написано, что в любом случае ты возвращаешься к вечности. Мы с тобой оба возвращаемся.

Услышав от нее эту мудрость, я вдруг почувствовал, что у меня внутри все так и опустилось. И вовсе не оттого, что мы возвращаемся к вечности. Если бы. Нет, от ее слов, что мы оба.

Хилари прикуривает свою вечернюю сигарету из пачки «Ламберт энд Батлер». Я смотрю, как она курит: очень неумело. Даже держит ее совсем не так, как надо. И я знаю, что она затушит ее, не выкурив и половины.

— Зачем ты куришь? — спрашиваю я.

— О, сигарета после еды — это такое удовольствие. Как бы приятное завершение.

Я думаю о том, что мы только что ели. Рататуй и печеную картошку. И запивали пивом «Бен энд Джеррис» из бочонка. О да, уж кому-кому, а мне очень даже понятно, что сигарета «Ламберт энд Батлер» может стать прекрасным завершением такого ужина.

— Ты ведь не получаешь от сигареты никакого удовольствия. Просто кажется, что тебе приятно. А на самом деле ты всего лишь ослабляешь порочную тягу к никотину.

Хилари хмурит брови. Потом кивает туда, где на ручке дивана с моей стороны покоится полная окурков пепельница. Все-таки язык у нее не поворачивается сказать: «На себя посмотри, старый козел».

— Я много думал об этом. Курение — это что-то вроде снятия боли, а вовсе не привнесение удовольствия в твою жизнь. Как, скажем, «Бен энд Джеррис». Или секс.

Тут Хилари кладет книгу на ковер и проводит кончиками пальцев ноги по моему бедру.

Ой-ой-ой.

_____

Было ли это привнесением удовольствия, размышляю я уже потом, лежа с ней в постели. Или просто удовлетворение сексуального желания? Хилари выключает свет и забирается в свою нору на все восемь часов. «Физика бессмертия» что-то мало увлекает ее сегодня вечером. Слышно, как дыхание замедляется, становится глубже. Минута — и она уже крепко спит, издавая низкие ворчащие звуки, как бойлер центрального отопления, который требует ремонта, но пока еще тянет. Большинство женщин, с которыми я бывал в постели, отключались удивительно легко, как телевизор. Мне же нужно время, к своим снам я должен дрейфовать. Перед тем как я погружаюсь в забвение, звучат какие-то слова в голове, мелькают перед глазами картинки, порой довольно странные.

Получил ли я удовольствие или мне только показалось? С Оливией секс всегда был положительно удовольствием, я ощущал это всем своим существом. Само сознание того, что я добился ее после всех этих долгих лет, приносило столько радости, словно я победил в Уимблдонском турнире. Или сдал на права с одиннадцатой попытки. И секс с ней всегда ощущался как что-то запретное, непристойное. Бывало, едем с ней в такси, а она шепчет мне на ухо: «Майкл, поехали домой, я хочу много грязного секса». Где-то в ее сознании угнездилась мысль, что настоящий секс — дело грязное. Что ни говори, поневоле вспоминаешь знаменитую фразу Вуди Аллена: ну да, это так, если делаешь это как следует.

А если с Ясмин? Тоже положительное привнесение, надо думать. Стив сегодня сказал, что внешне она классная телка. Куколка первый сорт, так он сказал, думая, что сострил. Надо послать ей еще одно сообщение. Конкретно договориться на следующую неделю. Побольше мартини под гигантской упаковкой трихопола. Когда захочешь, где захочешь, все равно — прекрасен мир, когда с тобой мы заодно. О-о-о, мисс Джонс. Да, мистер Ригсби. Можно я буду звать вас Рут? Да… Серьезно? Саймон? Бернард?

Зараза. Какой у него был размер обуви?

7

На проводе Монтгомери Додд, главная шишка «Бельведера». Я-то, дурак, послал ему вчера уже в конце дня копию сценария «Помешивай чаще».

— Извини, Майкл. Оторву тебя на минутку. Представляешь, вчера вечером случайно внизу столкнулся с Электрой Фукс и заикнулся ей про твой сценарий «Помешивай чаще», так она чуть с ума не сошла, так ей понравилось. Особенно этот пикантный контраст — жуткая ежедневная жизнь заключенных и совершенно потрясающая жратва, которую они могли бы иметь. Я сказал, что подробную версию сценария получу в понедельник. Как думаешь, справимся?

Справимся. Мы. Обожаю это «мы». Конечно, справимся, о чем разговор.

Электра Фукс. Пять лет тому назад она собирала материал для моей экспериментальной программы — я был в ней продюсером — «Почему они это делают?», посвященной людям всяких дерьмовых профессий. Теперь она во главе собственного дерьмового канала.

— Да, Майкл, она спросила, не будет ли лучше назвать это шоу как-нибудь по-другому, скажем, «Преступник тот, кто не кладет такое в рот». Может, ты подумаешь об этом?

Итак, я сижу перед компьютером, бешено отстукиваю текст и курю как паровоз, потому что — не знаю, как другие, — а я не способен написать ни слова, если между моими танцующими по клавишам пальцами не зажата сигарета и пепел не сыплется на клавиатуру. Мне глубоко плевать на предложение изменить название шоу; «Преступник тот, кто не кладет такое в рот»… господи, какое дерьмо — впрочем, я прикидываю еще один вариант: «Яблочный пирог и тюремный порог». Я не собираюсь тратить ни минуты своего драгоценного выходного на эту чушь и поэтому хочу закруглиться уже сегодня. В конечном счете Электра Фукс почти наверняка скажет: о да, прекрасный сценарий, мне очень понравился, но, может, лучше сделаем передачу про больницы? И слегка затушуем аспект потребления пищи? Вставим лучше побольше выращивания пищи на огороде.

Когда я поднимаю голову, Ясмин стоит в дверях, сложив руки, скрестив ноги и прислонившись к косяку; стройное бедро образует такую линию, которую человеческий язык описать не в силах, а по удлиненному лицу молодой лани блуждает странная улыбка.

— Ты здесь, Майкл? Тебя совсем не видно сквозь эту дымовую завесу.

— Когда я работаю, всегда много курю. Мне кажется, это помогает сосредоточиться, хотя уверен, ты сейчас скажешь, что это все иллюзия, вызванная избытком никотина в крови.

Не слишком ли язвительно? Да нет, ничего. Пусть знает, что, увидев ее, я не пускаю слюни.

— В «Доброй книге» говорится, что на самом деле сосредоточиться тебе мешают страдания, которые ты испытываешь, когда не куришь. Курение есть снятие состояния рассеянности ума, а не усиление сосредоточенности.

— Хочешь сигарету?

— Да, спасибо. — Она опускается на стул, и я даю ей прикурить. Она снова во всем китайском. Тигры и мотыльки с бабочками так и порхают по всему ее телу. Она мощно затягивается сигаретой «Силк кат» и даже закидывает голову, чтобы вдохнуть дым еще глубже.

— Вижу, эта бросательнокурительная книга сильно на тебя подействовала, — саркастически замечаю я. — Может, скоро и я попрошу ее почитать.

— Теоретически я все понимаю и со всем согласна. А вот бросить никак не могу. Впрочем, я здесь не для того, чтобы читать лекции о вреде курения. Ты видел газеты?

— Нет. Был слишком занят. А что такое?

Она бросает передо мной журнал. На первой странице кричащий заголовок:

ФАЛЬШИВЫЕ СВЯЩЕННИКИ

Над ним шрифтом поменьше:

Скандал с фальшивым лицом духовного звания на ТВ-шоу

Белыми буквами по черному фону пояснительное дополнение:

Безработный актер выдает себя за греческого православного священника

Под фотографией сияющей, как медный таз, ведущей пояснительная надпись:

Анжелика Даблдей: «Полный крах»

Под всем этим репортаж некоего Дэвида Кливера. В первом абзаце написано:

Возмущенные члены парламента потребовали провести расследование, так как, по некоторым данным, вчерашнее вечернее шоу, как, впрочем, и некоторые другие популярные телевизионные передачи, приглашают в качестве участников жуликов, выдающих себя за порядочных людей.

— Майкл, как ты думаешь, у Клайва из-за этого могут быть неприятности?

8

Купить приличную машину — или отремонтировать свой «пежо».

Вычеркиваю.

Я так счастлив — я купил новую машину. Ну не новую, конечно, ей уже два года. Или всего два года. Очень симпатичный «гольф» черного цвета. У меня никогда не было немецкой машины, но угрызения совести (отец в свое время поклялся, что он никогда в жизни не сядет за руль машины, изготовленной немцем) испаряются, стоит мне только захлопнуть дверцу: я слышу не резкий и неприятный металлический лязг, а мягкий щелчок; а потом еще целых восемнадцать радиопрограмм FM, которые устанавливаются автоматически. Радио, конечно, японское, но чувства, которые ты испытываешь к автомобилю, не бывают рациональными, не так ли?

Вообще-то у меня целых три причины быть счастливым.

Первая: Клайв в глубокой заднице. Это так приятно, это так радует. По самые брови в дерьме. Возникает вопрос, из-за чего весь этот шум. Из-за того только, что этот парень, которого наняли, чтобы он расшевелил зрителя и произнес несколько подходящих к месту банальностей, оказался не действительным членом какой-нибудь там, все равно какой, духовной конгрегации, а авантюристом с хорошо подвешенным языком? (Слава богу, это было во всех воскресных газетах, а теперь и религиозные деятели вступили в склоку, ведь шоу считается одной из обязательных религиозных передач; оно и обходится дешевле, и собирает куда больше зрителей, чем просто распевание религиозных гимнов.)

Не стану надоедать вам подробными комментариями. Нетрудно представить нарастающую истерию завистливых и ревнивых газетчиков, трусливых членов парламента, «озабоченных» епископов и бессильных правителей, породившую этот восхитительный поток дерьма, в ароматном центре которого восседает унылая фигура Клайва Уилсона, продюсера злосчастной передачи, козла отпущения, — в кого, как не в него, традиционно должны попасть все шишки?

Вчера Клайв даже потихоньку прокрался ко мне в кабинет, якобы по делу (кстати, отец Оливии держится молодцом).

— Черт бы их побрал, этих попов, — признался он, совершенно без сил рухнув на стул.

— Кошмар, — сочувствую я.

— Дай закурить.

— Пожалуйста.

Боже мой, я чуть было не прибавил: «Брат».

Он робко закуривает. Какое же нужно усилие, чтобы прогнать со своего лица широкую, жирную ухмылку.

Вторая причина моего приподнятого настроения — этим утром Ясмин пересекла порог моего кабинета, кинула мне на стол свою книжку про то, как бросить курить, и назначила очередное распитие мартини с водкой на завтра. Она даже посидела у меня немного, выкурила сигарету, а пока сидела, я поглядывал на ее острые коленки, которые уставились прямо на меня, и, клянусь богом, чувствовал… жар, исходящий из-под ее юбки. Волосы на моей руке встали дыбом.

Она же просто тащится от меня. Я знаю, я уверен в этом.

И, наконец, третья причина: я мчусь по Уэстуэй в сторону центра в своей сияющей новой черной машине. Она не дребезжит. В ней ничто не брякает. По радио звучит «Песня для Уэнди» Фарли Дайнса. (Знаю, знаю, грустная песня. Но, елки-палки, меня вполне устраивает.) Вон мои задние огни исчезают за поворотом. И высотные дома Мерилбоун-роуд вырастают мне навстречу. Ну давай, Лондон, глотай меня, да побыстрей.

Глава четвертая

1

Клайв получил повышение, а Ясмин выходит замуж. В остальных отношениях день был весьма многообещающий.

Рассказываю все по порядку. Мы с Ясмин снова сидим в ресторане «Фармаси», под гигантской пачкой сигарет, это наше место, как часы на Гранд-Сентрал-стейшн; я гляжу на нее не отрываясь, а она знай себе весело щебечет все про то же, про вред курения конечно, черт бы его побрал, и дымит не переставая, как паровая машина Стивенсона. Да и я тоже не очень похож на Летучего Шотландца — так у нас окрестили экспресс Лондон — Эдинбург.

— Ну что, прочитал мою книжку? — спрашивает она, когда приносят вторую порцию наших замечательных коктейлей.

Мы молча ждем, пока официантка осторожно ставит их перед нами на столик, — о, этот торжественный момент, когда мы благоговейно смотрим, как ядовитая, обольстительная жидкость плещется о край хрупкого сосуда. В этот момент не нужны никакие слова: нечто исключительно важное происходит на наших глазах. Этот классический коктейль явно и недвусмысленно смертелен, и еще больше оснований говорить это потому, что он разлит в эти бокалы с узкой талией, наводящие на образ юной и невинной девушки. «Не надо…» — умоляюще мерцают они своим таинственным девственным мерцанием, в котором, однако, порой мерещится лукавое подмигивание: «А почему бы и нет?»

Действительно, почему бы и нет?

Мы чокаемся и мягко сползаем в иной мир, мир, в котором царит дух Мартини Номер Два. Насколько мне известно, для второго вечернего коктейля нет специального названия, но в моей книге он всегда назывался Коктейлем, Пить Который Не Стоит. Этот коктейль с тобой не церемонится, он прямо двигает в ту часть мозга, которая отвечает за осторожность, и сразу же отключает ее, как выключают в доме свет. Мы с ней твердо договорились, что идем сюда на парочку коктейлей, но мне кажется, что мы оба хорошо знаем — а уж я-то просто уверен: это невозможно.

— «Легкий способ бросить курить»? Ты знаешь, не было времени.

Но это откровенное вранье. Конечно, я заглянул в нее, и от первых же слов, на которые наткнулся мой любопытный взгляд, вострепетали все мои внутренности. Слова эти были написаны шариковой ручкой на титульном листе грубой и отвратительно уверенной в себе рукой: «Ясмин, дорогая, пожалуйста, прочитай и внутренне смирись. С любовью, Ник».

— Там очень смешно описаны нелепые попытки курильщиков убедить себя в том, что курение — просто жизненная необходимость, — говорит она, раскрывая губы, чтобы захватить ими новую сигарету.

— Ты рассуждаешь как настоящий неофит, — отвечаю я невозмутимо, давая ей прикурить от большой серебряной зажигалки «Ронсон», которую мне подарила Хилари.

Огромные глаза пристально смотрят на меня, пока кончик ее сигареты не вспыхивает ярко-оранжевым огнем. Я замечаю, что ногти у нее выкрашены в какой-то немыслимый оттенок голубого, который вряд ли сыщется в природе. Я отсчитываю секунды до того момента, когда никотин, словно мешок с песком, стукнет ее по затылку. Пять. Шесть. Семь. А потом великолепное лицо молодой лани медленно откидывается назад, и оттуда, куда оно уплыло, бьет густая струя белого дыма, смешиваясь с сиянием осветительных приборов.

— Ты сам признался, — говорит она, — что много куришь, когда пишешь. Что курение помогает тебе сосредоточиться. И ты искренне веришь, что это правда, потому что я сама такая.

Она как я, мы с ней одинаковы.

— Но давай посмотрим на это с другой стороны. — Она закидывает одну длинную ногу на другую и с сосредоточенным видом наклоняется ко мне. Я гляжу на нее не отрываясь. — Скажем, у тебя срочная работа. Ты пишешь какую-то важную бумагу, тебе надо закончить к обеду. Но дверь твоего кабинета раскрыта, и болтовня снаружи отвлекает тебя… Что ты делаешь?

— Закрываю дверь?

— Именно. Итак, теперь ты стучишь по клавиатуре с новыми силами, но вдруг замечаешь, что работает невыключенный телевизор. Там выступает Джерри Спрингер в своей передаче «Мужчины, которые хотят быть женщинами, — и женщины, которые их любят». Соблазнительная штука, и ты бы очень даже не прочь немножко посмотреть. Но у тебя срочная работа, у тебя мало времени. Что ты делаешь?

— Г-м-м. Трудно сказать. Ну ладно, к черту срочную работу. Включаю погромче и смотрю Джерри?

На лице Ясмин проступает терпеливая улыбка.

— Ладно, ладно, выключаю телевизор.

— Теперь ты совершенно свободен и можешь по-настоящему сосредоточиться на своем шедевре. Правда, есть еще кое-что, и это кое-что также отвлекает твое внимание. Последняя, мелкая такая, но все-таки раздражающая тебя штуковина, от которой непременно надо избавиться, чтобы все сто процентов твоего таланта — (моего таланта!) — бросить на выполнение поставленной задачи. Догадываешься, что это?

Я осушаю стакан.

Женщина со странным лицом, которая сидит прямо напротив меня и которую я хочу до боли в печенках. Одно из двух: либо пускай немедленно поцелует меня, либо передвинет свой стол к чертям собачьим.

Вообще-то последний кусок нашего диалога я произношу не вслух, а мысленно.

— Этот зуд, который не дает тебе покоя, — желание покурить, — говорит она, показывая пальчиками — царап-царап, — какой это сильный зуд. — Постоянный навязчивый фон — никотиновая зависимость. И вот для того чтобы приглушить этот последний, не дающий тебе покоя… звон, ты закуриваешь сигарету. И только теперь ты способен сосредоточиться. Именно поэтому ты и думаешь, что сигарета тебе помогла. Тогда как на самом деле в ней вся проблема.

Я уже не слушаю. Я размышляю о том, что неплохо бы превратиться в ее сигарету. Ты зажат между ее худыми, длинными пальцами, они переносят тебя по воздуху прямо к этому неправдоподобно широкому рту, и вот ты между мягкими и вместе с тем крепкими губами, и потом ощущаешь, что они сосут тебя с такой страстью, что сам начинаешь пылать с другого конца.

Не сомневаюсь, этот ряд образов нашептал мне второй коктейль: только благодаря ему такое может прийти в голову. Но она продолжает.

— Или возьмем, например, человека, который не может обойтись без сигареты после еды.

— Да, Хилари как раз такая.

Как еще отомстить ей за Ника, если не назвать имя Хилари? Как еще отомстить за нацарапанное куриной лапой посвящение в книге, как еще отомстить за то, что у нее есть этот чертов Ник, что он вообще существует на белом свете? Я придумал хорошую месть, если не считать того, что она, похоже, не обратила на нее никакого внимания.

— Ну ладно, представь: ты отлично пообедал. Прекрасная еда. Удивительное вино. Отличная компания. С точки зрения еды и питья ты совершенно удовлетворен. Углеводороды, протеин, жиры, сахар, вода, алкоголь, кофе. Кажется, все твои желания исполнены. Кроме одного. Последний штрих, последний мазок — и ты будешь ощущать абсолютное удовлетворение.

— Кокаинчику?

— Очень близко. Так же трудно бросить, но не столь приятная штука.

Теперь она осушает свой бокал. Я чувствую, нет, я просто знаю: она сейчас предложит выпить третий. И потом мы погибли.

— Видишь ли, я абсолютно принимаю всю эту теорию. Я согласна с каждым ее словом. А бросить никак не могу. В чем же тогда дело, а?

И она смотрит на меня отчаянным взглядом; отчаяние кричит в каждой черточке ее удивительного лица. А потом она говорит нечто поистине ошарашивающее:

— Я ведь хочу бросить курить ради Ника. Он сделал мне предложение.

В подобных обстоятельствах обычно принято говорить нечто вроде «Ах, как это чудесно!», «Поздравляю!», «Вот это новость!». Правда, в лице у нее что-то маловато радости. Скорее озабоченность, а может, даже тревога. Или просто отчаяние. Но она задала мне вопрос, и, чтобы ответить на него, да вдобавок ответить эффектно, я наклоняюсь к ней совсем близко.

— Ясмин, — говорю я ей тихо, — я думаю, тебе придется захотеть бросить.

О чем она думает? Глаза раскрыты так широко, как я прежде и не видывал. Но проходит несколько секунд, она слегка наклоняет голову в сторону, и на лице ее появляется обычная, присущая только ей вяловатая полуулыбка.

— Ну да, конечно.

— Повторите, — говорю я официантке.

2

Забавно, как всего несколько слов могут подействовать на твое психологическое здоровье. «Сказать мне это так непросто» — от этих слов у меня всегда по спине бегут холодные мурашки. «Дамы и господа, Джим Дэвидсон» — примерно такое же действие. С другой стороны, известно, что лучшие два слова в английском языке — It’s benign[3].

Итак, мы с Ясмин пребываем в стадии «Мартини — Мастер дзен» — боюсь, это четвертая — правда, на этот раз я совсем не ощущаю ни особенного просветления, ни душевного подъема, которой философы называют трансцендентным состоянием. Вместо этого я все пытаюсь разбередить крохотную ранку — не ранку даже, а так, синяк, который образовался у меня где-то внутри, как только она сказала: «Он сделал мне предложение». Я бы не стал упоминать об этом еще раз, принимая во внимание мои собственные нежные чувства, касающиеся данного предмета. И я полагаю, мне должно быть приятно, что у нас с ней отношения, позволяющие ей говорить со мной на столь деликатные темы. Но ведь это, черт побери, пожалуй, несколько радикально, не правда ли? Кто же делает предложение представителю противоположного пола, если его не загнали в тупик? С другой стороны, любопытно, что я не увидел радостного выражения на ее лице, когда она затронула этот предмет. Мой личный опыт говорит о том, что, если женщина объявляет всему свету, что один человек попросил ее соединить с ним жизнь, дело сопровождается непременной улыбкой, сияющей в сотню киловатт, и полными счастливых слез глазами. Так что, как иногда говорит Стив, на носу большая пьянка, это уж точно.

В общем-то, хорошо, что мы выпили уже не одну и даже не две, потому что разговор перетек в иное русло и, будь я потрезвей, меня бы это очень и очень обеспокоило. Ясмин принялась вываливать на меня все дерьмо, которое всплыло в результате скандала с программой «Священное чревоугодие». Журналюги метали громы и молнии: «Можно ли доверять всему, что мы видим на наших экранах?», члены парламента пришли в ярость, один даже потребовал расследования (и, конечно, какая-то газета тут же предложила ему этим заняться), а разные шишки из телевизионного начальства, и Монтгомери Додд не в последнюю очередь, оказались в исключительно неудобном положении. Клайв, однако, черт его побери совсем, не пал духом, мрачно засев в своем бункере с каской на голове и ожидая, чем все это кончится. А теперь, похоже, его вовсе не собираются ниоткуда увольнять (недотепа, который пригласил на передачу поддельного попа, оказался студентом факультета журналистики, проходившим в «Бельведере» практику:). Более того, Клайв вышел на тропу войны и публично и воинственно заявил вчера у нас в конторе, что когда — не «если», а именно «когда» — он разыщет мерзавца, который настучал в газеты, он — и тут я привожу высказывание дословно — отрежет ему голову и насрет на шею. Обычно Клайв избегает подобных выражений, поэтому мой вывод такой: он сильно рассердился.

Как я отношусь ко всему этому? По большому счету, никак. Ясмин ничем не дает понять, что она или кто-нибудь другой из конторы подозревает меня. Ей-богу, не помню, чтобы я рассказывал Дэйву — виноват, Дэвиду — Кливеру что-нибудь такое, что могло бы заинтересовать читателей его газеты. Честно говоря, было уже поздно, да и принял я тогда на грудь немало, словом, был пьян и не помню, в каком месте разговора мы поставили точку. Думаю, я ему позвонил, чтобы просто поплакать в жилетку, поговорить про старое, мол, надо, в конце концов, встретиться, попить пивка, и все такое.

В таком случае все в порядке.

Ошибаюсь: в порядке-то в порядке, если не считать, что на самом донышке живота, под морем разливанным водки, что-то тревожно шевелится. Ужасная мысль, что я совсем не хочу смотреть правде в глаза. Тогда я гляжу в глаза Ясмин.

— Хочешь, фокус покажу? — спрашиваю я. — Спорим, в течение минуты ты не сможешь повторять за мной все, что я буду делать.

— Что ставишь? — азартно спрашивает она.

— Проигравший платит за выпивку.

Она медлит. Ну конечно, хочет сказать, что уже хватит. Нам обоим уже хватит. Прекрасно провели вечер, но…

— Начинай.

Эта женщина создана, чтобы радовать сердце. Заводится с пол-оборота, может перепить любого — а у самой ни в одном глазу.

— О’кей, — говорю я ей, — время пошло.

Я чешу у себя за ухом. Она тоже чешет себя за ухом. Я постукиваю себя по носу. Она постукивает по своему. Беру сигарету из своей пачки. Закуриваю. Выдыхаю дым. Она делает то же самое. Делаю добрый глоток мартини. Она тоже. Поглаживаю себя по подбородку. И она поглаживает себя по подбородку. Барабаню пальцами по столу — она следует моему примеру. Все происходит в полном молчании — ни один из нас не произносит ни слова. Она заинтригована, не отрывает от меня взгляда. Я гляжу на часы, запускаю пальцы в волосы, переплетаю пальцы, пощелкиваю костяшками. Она повторяет мои действия.

И потом я беру свой бокал, подношу его к губам — она делает то же самое — вытягиваю губы и медленно, торжествующе пускаю чистую струю не проглоченного мной коктейля обратно.

Твой ход, голубушка.

Она смотрит на меня не отрывая глаз, и вдруг — глазам своим не верю — вдруг чистая струя не проглоченного ею коктейля струится из ее рта в стакан. Я теряю дар речи.

— Я знала этот прикол еще в шестом классе, понял? — говорит она. — Тебе платить.

3

Итак, Бородатая Дама сегодня утром буквально излучает осуждение: то одергивает юбку, то ерзает на стуле, словно ее кусают блохи.

— Вы проснулись в ее квартире.

— На ее диване. Мы ничего такого…

— Что-о?..

— Я хочу сказать, что совершенно уверен, что ничего такого не было…

— Так-так…

— Хотя вряд ли я помню, чем все кончилось…

— Вы, мягко говоря, слегка выпили…

Что ж, можно сказать и так.

— Вечер был такой чудесный, что мне кажется, я не хотел, чтобы он кончался. Поэтому я предложил пойти ко мне. (Выкурить косячок-другой.) А она сказала, лучше зайти к ней, потому что ей надо покормить Чертика. Так зовут ее кота. Странно, а я ведь никак не думал, что она кошатница.

— Что вы понимаете под «кошатницей»?

— Ну, знаете, такая унылая старая дева. В ванной всякие самоучители — как избавиться от этого, как стать таким-то, — и везде кошачья шерсть.

— А у нее, значит, не было в ванной таких книг?

— Только журнал «Мода». Это совсем не то.

У меня слишком тяжелое похмелье, чтобы сопротивляться неуместным и глупым вопросам. Поэтому я умолкаю; события предыдущего вечера проходят перед моим взором, словно кадры какого-то изрезанного монтажными ножницами фильма. То мы сидим в «Фармаси», а уже через секунду (монтаж) вылезаем из такси возле ее дома на Куинс-парк. Потом без всякого перехода черный кот трется о мои ноги в прихожей. Затем мы уже в гостиной, комнате пленительно прекрасной и неряшливой одновременно, и она скручивает косяк, а я стараюсь сконцентрироваться на названиях ее CD-дисков и восхищен тем, что в ее коллекции есть «Я тот, кто тебе нужен» Леонарда Коэна. Но включить проигрыватель выше моих сил, и когда она нагибается и нажимает на нужные кнопки, я вдыхаю запах ее духов, и это тоже меня трогает и удивляет. Мы курим, разговариваем, слушаем великого поэта с грубым голосом, она сворачивает еще один косяк, и в какой-то момент я, должно быть, засыпаю, потому что, когда просыпаюсь, оказывается, что уже шесть утра, я лежу на диване и Чертик дышит мне в лицо. И лишь сидя в такси, везущее меня домой — вызвал его по телефону, — я вспоминаю небольшой эпизод нашего с ней вечера. Грезил ли я или это случилось на самом деле? Мы с ней на ковре. И наш прощальный поцелуй, перед тем как заснуть, длится несколько дольше, чем это полагается двум коллегам, расстающимся после удачно проведенного вечера. Поэтому мы пробуем еще раз. Коллеги мы, в конце концов, или нет? Получается не лучше. А в третий раз, пожалуй, вообще ни в какие ворота.

Но это, как говорят про «черные дыры», и есть «горизонт событий» или «сфера Шварцшильда» этой ночи. Больше ни лучика света не блеснет из сферы гравитационного давления алкоголя, наркотика и усталости.

Только сейчас, когда я лежу вот тут и размышляю обо всем этом, у меня в голове как будто возникают несколько моментальных снимков. Когда я бредил или грезил, в сознании, должно быть, остались какие-то зацепки, а вот теперь я их припоминаю. Две теннисные ракетки (его и ее?), интимно прислонившиеся одна к другой в прихожей. И на крючке, прибитом к двери ванной, мужская рубашка темно-синего цвета — вне всякого сомнения, рубашка Ника.

— В общем-то, есть тут что-то, что меня слегка беспокоит, — говорю я Августе Так.

— Боюсь, наше время почти закончилось, — отвечает она, — но так и быть, только быстро.

— На прошлой неделе я разговаривал с одним старым другом. Он журналист, работает в газете. Его специальность — шоу-бизнес. И я подозреваю, что сообщил ему что-то такое, что не следовало ему сообщать. Но понимаете, было уже поздно, мне ужасно хотелось спать, и…

— И, возможно, вы были нетрезвы…

Ой-ей-ей!

Я, конечно, понимаю, что, даже если твой враг повержен и лежит отдыхает, трудно порой удержаться от соблазна и сделать вид, будто забыл известное правило «лежачего не бьют». Да, Остин Пауэрс прекрасно выразил ощущение того, кто лежит: очень даже «ой-ей-ей».

4

Да, нехорошие пятьдесят минут провел я с Бородатой Дамой, причем за сорок фунтов — сорок фунтов за раз! — или, другими словами, восемьдесят пенсов за минуту — некоторые дорогущие телефонные компании дешевле обходятся; это и называется терапия. Но как описать три минуты сорок секунд песенки Тодда Рандгрена под названием «Я видел свет»? На Уэстуэй я врубил ее на полную громкость. Может, они окажутся самыми волнующими, самыми приятными минутами за целый день. Да что там за день, за целую неделю. А то и за несколько лет. Нет, терапевтический эффект здесь налицо, ведь я чувствую себя гораздо лучше. Причем бесплатно. И пускай сочетание скорости и поп-музыки не решает твоих проблем, но лишь маскирует их, зато я получаю то, что выражается всего двумя словами: чистое удовольствие.

У китайцев есть пословица:

Хочешь быть счастливым час — напейся.

Хочешь быть счастливым год — женись.

Хочешь быть счастливым до самой смерти — посади сад.

Да я просто уверен, узнай Конфуций про то, как я слушал Тодда Рандгрена на Уэстуэй, он обязательно изрек бы что-нибудь умное.

Сегодня утром «Бельведер» полон энергии и прямо-таки бурлит. Все жужжит и гудит громче, движется и снует туда-сюда быстрей, чем обычно. Первое, что я замечаю, попадая на свой этаж, — Ясмин нет на рабочем месте. Я разочарован — но одновременно чувствую некоторое облегчение. И когда я захожу к себе в закуток, телефон уже трезвонит вовсю.

Это Хилари.

— Майкл, я всю ночь не находила себе места. Где ты пропадал? Наверно, пришел домой очень поздно?

Да, очень поздно. Хватило времени только на то, чтобы переодеться, побриться, выслушать пять сообщений на автоответчике — опять же от Хилари — с самыми последними подробностями, когда она собирается ложиться, и указаниями, когда, самое позднее, можно ей позвонить.

— Да, поздновато на этот раз.

— Ну и где ты шлялся? — спрашивает она, изо всех сил стараясь говорить весело.

Вот тут ни в коем случае нельзя врать. Иначе запутаешься так, что пиши пропало, больше не выпутаешься. Правда всегда проще и понятней.

— Да понимаешь, выпивали в «Фармаси», а закусить, похоже, забыли. Проснулся — а я на диване. У Стива.

— Правда? Просто я разговаривала со Стивом. Он вчера звонил в десять вечера. Искал тебя.

О, черт, черт, черт.

— Да, он говорил. Он потом пришел. Сначала мы были с парнями из конторы. Слушай, я сейчас что-то плохо соображаю. Давай я перезвоню позже. У меня сейчас мозг как выжатый лимон.

А вот теперь, кажется, произойдет нечто более неприятное. Я вижу, как через офис прямо ко мне направляется сам Клайв, и выражение его лица не сулит ничего хорошего. Когда он уже у моей прозрачной двери, ни в его лице, ни в жестах нет и намека, что он собирается произнести обычные в этом случае вежливые фразы типа «Можно тебя на минутку?» или «Извини, я на пару слов», — нет, он шагает прямо через порог, плюхается на стул, берет в руки старый номер журнала «Бродкаст» и принимается раздраженно листать, нетерпеливо ожидая, когда я закончу говорить по телефону.

— Послушай, Хилари, у меня сейчас важная встреча, извини, я тебе перезвоню, ладно?

Я кладу трубку. Мои ладони становятся влажными.

— Да, Клайв? — будничным, насколько это мне удается, голосом спрашиваю я.

Этот мерзкий сучонок вырядился сегодня; интересно, с какой целью? Именно вырядился по телевизионным стандартам, то есть надел штаны из хлопчатобумажного твида, рубашку с галстуком и, что самое смешное, блейзер. Пуговицы, правда, не медные с якорями, но блестят. Приглядываюсь внимательней — и галстук чуть ли не военного образца. Отсюда не видно, но не удивлюсь, если и ботинки на нем форменные, со шнурками установленного образца. Нацепив на себя все это, Клайв выглядит полнейшим идиотом. Не хватает только аксельбантов. А ведь он всего лишь продюсер какой-то там дневной передачи о кулинарии; «продюсер», конечно, тоже звучит, но ведь не генерал же.

— Майкл, — начинает он, без особой нужды ощупывая непривычный узел на шее. — Мне нелегко говорить об этом. Но где-то здесь у нас сидит человек, который слил в газеты информацию про наши… маленькие проблемы. Понимаешь, проблемы, которые касаются только нас и больше никого.

О-о, как он волнуется. Весь бледный как смерть, нижнее веко дергается, чего я раньше за ним никогда не замечал. Я опять испытываю противоречивые чувства: мне одновременно легко и радостно и как-то тяжело в груди. Мне нравится видеть врага, который мучается, но ведь он может быть и очень опасен.

— Серьезно? И кто бы мог это сделать?

Умоляю, не отвечай.

— Трудно пока сказать, но я обязательно узнаю. Майкл, мне нужна твоя помощь.

Он снова называет меня просто Майклом. Понимаю, у нас тут откровенный мужской разговор, но от этого мне почему-то слегка не по себе. Я хочу сказать, что, в принципе, ничего не имею против того, чтобы использовать подхалимов в качестве орудия Немезиды, но ему не стоит подлизываться и делать вид, что мы с ним старые приятели. Если, конечно, я правильно его понял.

— И как ты это себе представляешь?

Неужели ты, козел вонючий, воображаешь, будто я стану для тебя что-то делать?

— Ведь ты когда-то работал журналистом, верно?

— Я вроде и сейчас не трубочист.

А ты откуда пришел на телевидение, а? Ах да, ты у нас прямо из университета.

— Ну да. И все-таки ты бы мог поговорить со своими старыми знакомыми? Может, с кем-нибудь, кто знает эту тварь Кливера. Кто мог бы как-нибудь разузнать, как он все это раскопал.

Он что, серьезно? Нет, он на самом деле серьезно. Ну и болва-ан!

— Ну что, можно, конечно, попробовать. Но если этот парень — как, ты сказал, его зовут, Кливер? — если он настоящий профессионал, он ведь помирать будет — не выдаст свой источник.

О, как я надеюсь на это!

— Как сказать, как сказать.

Я снова стал падать духом.

— Что ты имеешь в виду?

— Я разговаривал с этим ублюдком. Он имел наглость позвонить мне… Боже мой, сколько у них все-таки нахальства, у этих продажных писак. Представляешь, он сразу же признался, что в «Бельведере» у него сидит свой стукач. Даже назвал его «он». Думаю, он был слегка на бровях, что неудивительно — он мне такого наговорил…

Так, «стал падать» вычеркиваем. Вставляем «упал». Клайв встает, чтобы уйти.

— Майкл, я обязательно найду этого… предателя. У нас в «Бельведере» таким людям не место. Подумаешь, чем сможешь помочь?

— Конечно. — И чувствую, как на верхней губе у меня проступают капельки пота.

— Кстати, отец Оливии снова пришел в себя. Но кажется, у него расстройство речи. Он говорит, но каким-то странным голосом. Врачи сейчас пытаются определить, каковы могут быть последствия. — И, отвесив мне тошнотворный поклон «настоящего мужчины», он выходит.

Так много разных мыслей роится у меня в голове, что я не могу удержаться, чтобы быстренько не записать их в своей памятке.

1. С каких это пор Клайв стал так заботиться об интересах «Бельведера»?

2. Не был ли его разговор косвенным обвинением против меня? Он как бы говорил, что доказать пока не может, но знает.

3. Знает ли Оливия, что я знаком с Дэйвом Кливером?

4. Поймет ли она, что это тот самый Кливер, который явился причиной неприятностей Клайва?

5. Знает ли она, что у Клайва неприятности из-за Дэйва Кливера?

6. Теперь, когда он выздоравливает, сможет ли она связать все эти факты вместе?

7. Где Ясмин?

8. Что сказать Хилари про вчерашний вечер?

9. Предупредить Стива.

10. Я был прав, говоря про форменные ботинки.

5

Снова плохие новости. Хотя нельзя сказать, что неожиданные. Электра Фукс ушла из шоу «Помешивай чаще». Видать, не по вкусу ей пришелся контраст между изысканной едой и рутиной арестантской жизни. То есть именно то, что ей сразу понравилось в этом шоу, теперь, видите ли, не нравится. В нашем деле такое всегда можно ожидать. Но, по словам Монтгомери Додда, который только что звонил, она «примеряется» к шоу «Милые ребятки — пушистые зверятки», которое пока сохраняет свое название в точности, четыре слова и ни словом больше. Так что сегодня до обеда моя задача — придумать для ее дрянного канальчика программу, которая бы по всем параметрам подходила к этому названию. Естественно, я курю одну за другой — и вообще, куда подевалась Ясмин? Желаю еще раз послушать ее байки про то, как сигареты мешают сосредоточиться. И изо всех сил пытаюсь сосредоточиться и представить, как можно сделать эту дурацкую программу. Лучше всего найти какого-нибудь известного ветеринара (интересно, существуют на свете ветеринары-педиатры?) и устроить так, чтобы он принимал какие-нибудь мудреные роды. Скажем, любимой коровы фермера на его экологической ферме. Или первый в жизни помет элитной шотландской ищейки (ах, какие у нее узкие бедра!). «Маленькие чудеса матушки-природы» — вот так мы назовем это. Может, взять еще кого-нибудь — ту же Анжелику Даблдей, будет мелькать там, где надо. А может, стоит еще раз задействовать такую нестандартную фигуру, как Рольф Харрис с его «Больницей для животных». А может, и Николаса Парсонса. Или Дэйва Ли Трейвиса.

Ей-богу, бывают дни, когда свою работу я ненавижу всей душой.

Итак, сижу я и мучаюсь, скрючившись над клавиатурой, как поэт над рукописью, пытаясь слепить из этой нелепейшей идеи хоть что-нибудь мало-мальски приличное — например, «будем свидетелями этих исключительных мгновений, когда новая жизнь возникает на наших глазах», — как вдруг разражается катастрофа.

Щелчок:

Кому: Всем сотрудникам

От кого: от Монтгомери Додда

Тема: Клайв Уилсон

Я счастлив объявить о том, что на новую должность исполнительного продюсера программ для досуга назначается Клайв Уилсон. Он берет на себя ответственность за выпуск всех передач «Бельведера», посвященных кулинарии, садоводству и огородничеству, а также входящих в рубрику «Умелые руки». Приказ вступает в силу с момента окончания работ над программной серией «Священное чревоугодие». Как всем нам известно, Клайв играл ведущую роль в разрешении непростой ситуации, которая привела к неблагоприятным газетным публикациям, касающимся этого шоу. В своей новой должности Клайв Уилсон призван контролировать технологию разработки программ таким образом, чтобы все наши проекты придерживались самых высоких стандартов, безукоризненно соответствовали фактам и чтобы впредь не допустить столь прискорбных и не свойственных нашей компании промахов.

Грязный ублюдок. Козлина вонючая. Спецботинки со шнурками и идиотский галстук на военный манер попали в самую точку. Я так разозлился, что не мог больше выдавить из себя ни строчки. Делать нечего, звоню Стиву, и минут через десять мы встречаемся в баре «БарБушКа». У нас второй завтрак — или ранний обед, как хотите.

— Нужно нанять русского киллера, вот что я тебе скажу, — говорит Стив, возвращаясь к столику со второй порцией пива «Гиннес» для себя и «Кровавой Мери» для меня. — Я читал однажды в «Таймс» про чувака из Ленинграда, который мог замочить человека за бутылку водки и билет на автобус до дома.

Мы составляем список. Вот так, сидят себе два городских джентльмена, курят, выпивают, закусывают и проводят время в приятных мечтах о мести.

— Комары. Американские, переносчики нильского энцефалита. Ночью запускаем пару сотен в щель почтового ящика — и все.

— Голодные комарихи, — уточняет Стив. — Жаждущие крови.

— Да, чуть не забыл. (Как бы подать этот предмет поделикатнее.) Как считаешь, могу я попросить тебя кое о чем?

— Валяй.

— Ты не будешь против, если я переночую у тебя на диване?

— Конечно. Когда?

— Вчера. Но только в том случае, если кто-нибудь спросит.

— Что, загулял, старый кобель? — весело интересуется Стив.

— Вовсе нет. Просто. Ну, понимаешь. Не знаю, как тебе даже и сказать, честно говоря.

— И с кем? Да с Ясмин, с кем же еще.

— Как ты догадался?

— Чего тут догадываться? Ясное дело, Ясмин. Догадаться так же легко, как и про то, кто сболтнул Дэйву Кливеру про «Священное чревоугодие».

Лишь после долгой серии героических дыхательных, а также судорожных глотательных экзерсисов и иных полезных и спасительных процессов в самых недрах организма мне удается не допустить выброса в пространство «БарБушКи» значительной порции «Кровавой Мери».

— Как ты об этом узнал? — спрашиваю я, когда кризис миновал.

— Майкл, подумай сам. Ты да я — единственные во всем «Бельведере», кто с ним знаком. А я-то знаю, что ничего ему не говорил…

Я чувствую, что краснею.

— Похоже, я болтанул ему, когда был пьяный в сосиску. — Я прикуриваю еще одну сигарету. — Послушай, если хоть одна живая душа узнает…

— Не волнуйся, — говорит Стив. — Все твои грязные тайны у меня как в сейфе.

Меня накрывает теплая волна глубокой любви к моему старому другу.

— Еще по одной — и на штрассе? — спрашиваю я словами одной из ходячих фраз Дэйва Кливера. В «Рекхэм Экзэминере» никто не мог понять, почему он так говорит. Его отец был простым сельским священником в Шропшире.

— Почему нет, шеф, — откликается еще одним «кливеризмом» Стив.

— Как ты думаешь, наш друг Кливер способен… скомпрометировать анонимность своих конфидентов? — интересуюсь я вслух.

— Кливер — абсолютный профессионал, — убежденно отвечает Стив. — Он впитал в себя первый закон журналистики — не ссы на контакты — с молоком матери. Этот парень под пыткой не выдаст свой источник. — Он умолкает на минуту, и эта пауза просто мучительна. — Впрочем, купи ему кружку пива на всякий случай…

Почему я смеюсь? Ведь на карту поставлена вся моя карьера.

6

А где же все-таки пропадала Ясмин? Всего-навсего в жилищно-строительном кооперативе со своим засранцем-бойфрендом. Они там обсуждали, видите ли, проблему долбаных совместных, едрена вошь, взносов. После обеда она заскочила ко мне выкурить сигаретку и принялась рассказывать об этом, но по ее лицу что-то не было заметно, что сердце ее поет от счастья. Скорей наоборот, у нее был такой утомленный вид, будто она хотела сказать с отвращением: господи, какая я стала взрослая и скучная тетка. Проговаривая фразы типа «страхование на дожитие», «шесть целых, пять десятых процента годовой процентной ставки», она поднимает свои громадные глаза к потолку и внутренне — я нисколько не сомневаюсь в этом — содрогается. Ее энтузиазм в отношении грядущего союза выглядит так, будто тонущий готов оказаться в пасти у акулы. А может, я просто тешу себя надеждой, попрошу говоря, хочу самого себя надуть. А она видит это и жалеет меня и мои чувства. И мягко спускает все на тормозах.

Мы сравнили степени нашего похмелья и полностью сошлись на том, что вчерашний вечер был потрясающим. Я поблагодарил ее за диван, но поскольку никто из нас и словом не обмолвился про, не знаю даже, как сказать, про таинственные обнимашки с целовашками, то ситуация для меня нисколько не прояснилась. Так что же это было на самом деле — обнимашки с целовашками или до банальности простое нежное прощание перед сном, каждый в своей постели?

А сейчас я стою в каком-то занюханном баре на Ливерпуль-стрит и поджидаю Дэйва Кливера, «ноги в руки — и меня нет в этой Доклендской тюрьме открытого типа», как он выразился, когда я ему позвонил в начале вечера. Бар набит битком. Извиваясь как уж, я пробираюсь сквозь толпу каких-то клерков, с жаром обсуждающих, на какой поезд им лучше садиться, молодежь в ярких нарядах… все пьют, все смеются, пускают друг на друга облака феромонов, просто не бар, а палуба корабля в бушующем море пива всевозможных сортов, водки и тоника, а также множества белых сухих вин. То и дело всплывает какое-нибудь лицо, поворачивается, запрокидывается и бьет в потолок мощной струей сигаретного дыма — точь-в-точь как какой-нибудь кашалот, разбивающий поверхность океана, чтобы пустить вверх водяную струю.

— Неплохой сегодня вечерок, шеф, — вдруг прямо у меня под боком материализуется Кливер.

Как это ему удается? Совсем не стареет, ну ни капли. Нет, не в привычном понимании, когда дряхлеет плоть или, скажем, лысеет макушка. С годами Кливер как-то даже крепнет. Становится все лучшей карикатурой на самого себя. У него все еще темные волосы. Он все еще необычайно красив. И все еще — благодарю тебя, Господи, — коротышка.

— Извини, немного опоздал. Мурыжил эту… м-м, актрису, она обещает в субботу выложить всю подноготную про одного типа, члена английской сборной. Пришлось раскупорить парочку-другую бутылок шампуни, чтоб разговорилась. Материальчик грязненький. Пивка бы глотнуть кружечку. Ты что пьешь?

Странно, несмотря на все неприятности, которые мне из-за него грозят, я жму ему руку с удовольствием. Наверно, встречаясь со старым приятелем, с которым когда-то принимал боевое крещение, всегда чувствуешь что-нибудь в этом роде. Пускай этот человек — продажный до кончиков ногтей писака, разбойник желтой прессы, пускай он за какую-нибудь пикантную историйку не раз продавал и перепродавал своего родного папашу, я всегда буду к нему испытывать циничное чувство родства. Мы с ним в одной обойме, ведь, в конце концов, большой разницы нет, работаешь ты в газете или на телевидении. Как сказал бы он сам, мы оба писаем в один горшок, верно?

— Как там дела в твоем ящике? — задает он новый вопрос, когда я еще не успеваю ответить на первый. — Эта вонючая история с приходским попом наделала много шуму. Надеюсь, ты в курсе?

О чем бишь была его диссертация? Помню, он говорил мне. Поэты-романтики? Образная система в произведениях Чосера? Текстуальный анализ трагедий Шекспира?

С ловкостью ящерицы, вопреки нехватке футов и дюймов, он мгновенно ловит взгляд бармена, добывает нам выпить, и мы протискиваемся в крошечный уголок между стойкой и женским туалетом. Кливер как-то пугающе быстро заглатывает сразу полкружки, шумно выдыхает (так всегда делают настоящие любители пива, когда желают, чтобы все вокруг тоже знали, что это — хорошее, замечательное пиво) и закуривает «Би энд Эйч».

— Ты получил свои грязные тити-мити? — спрашивает он. — Я думаю, принимая во внимание, какую волну мы погнали, ты должен отхватить не меньше пяти сотен.

— Что-о?

— Ну, может, семь с половиной.

— Дэйв, кто из нас сошел с ума, я или ты?

— Извини, шеф, это текущий тариф. Я, конечно, могу постараться, если хочешь, и нажать на этих долбаных счетоводов, но они в этих вопросах — просто волчары. Для них лишний пенни выплатить — острый нож. Сейчас всем заведуют бухгалтеры. Везде они — главные начальники. — Он зыркает во все стороны своими острыми глазками, будто бар так и кишит стукачами, и это выглядит забавно, потому что на глаза ему попадаются одни только потные подмышки. — На той неделе уволили одного парня, — шепчет он, и лицо его становится серьезным. — Предъявил счет за обед с каким-то дутым менеджером. А ресторан-то закрыт уже два года.

— Дэйв, я же ни слова тебе не говорил, про какие, на фиг, деньги ты мне тут талдычишь…

Он смотрит на меня совершенно хладнокровно. Репортерским таким взглядом, мол, «давай продолжай, я слушаю тебя». Сразу возникает неловкое молчание, и чувствую, что просто обязан заполнить паузу.

— Было уже поздно, и я…

— Ты был в жопу пьяный, вот что я тебе скажу, дружок. И ты все впаривал мне про какого-то «мокрожопого» и про то, как будешь смеяться, когда он полетит вверх тормашками из-за этой дутой фальшивки.

— Дутой фальшивки?

— Ну да, фальшивки. Вспомни фальшивого грека.

— Вряд ли я мог сказать «вверх тормашками». Скажи, что я не говорил «вверх тормашками».

— Ну, может, это я сам придумал. Но ты назвал его «мокрожопым», уж это совершенно точно. Уж здесь ты настаивал, ты и слушать ничего не хотел. Ну да, я хорошо помню, ты орал во все горло, что, мол, всех мокрожопых надо мочить в сортире. Был разговор про то, что этих самых мокрожопых надо накачать наркотой и скормить свиньям. Или акулам. Ты предлагал также зацементировать мокрожопых в пролет какой-нибудь строящейся автострады. Или, может, развязки окружного шоссе. Сэр Жопа, должно быть, очень постарался, раз ты на него так зол, Майкл. — Он закидывает голову и вливает оставшееся пиво себе в глотку так, будто поливает какой-нибудь цветок.

Что самое интересное, я почти ничего не помню из этого телефонного разговора, точнее, совсем ничего, кроме того, что он был. А уж тем более таких живописных и ярких подробностей.

— Да это просто мешок с дерьмом, Дэйв, каких поискать, и вот я подумал, что мой общественный долг, если есть возможность, указать ему его место.

— Ой, как интересно, — говорит он, привлекая к себе внимание человека за стойкой бара, безошибочно уловив момент, когда можно многозначительно помахать купюрой. — А еще ты рассказал, что он однажды увел твою птичку и ты никогда в жизни ему этого не простишь. Кружку пива, шеф, и водку с тоником. Нет, я заплачу, Майкл. Теперь я буду считать тебя своим человеком на студии.

7

— Значит, он не полетел вверх тормашками? Совсем-совсем?

Бар уже наполовину пустой, клерки уже давно мчатся в поездах по домам, а мы все сидим на высоких одноногих табуретках у стойки бара, оборудованных специальными ручками безопасности — это чтоб ты не свалился, когда нагрузишься, удобная штука, специально для пьяниц. На коротеньких ножках Дэйва, которые не достают до перекладины и болтаются в воздухе, стильные черные джинсы и ковбойские сапожки. Стойка перед нами уже уставлена пустыми стаканами. Он дает мне еще одну сигарету «Би энд Эйч», я щелкаю «Ронсоном», что подарила мне Хилари. Эх, Стива бы еще сюда, мы бы снова сидели втроем, как в Северном Уэльсе.

— Нет, они нашли другого козла отпущения. Несколько дней, правда, ему пришлось подергаться, но теперь, как я уже сказал, он пошел на повышение.

Нужно отдать ему должное, Дэйв Кливер говорит очень даже убедительно. Да ты что, да, конечно, да ни одна живая душа в жизни не узнает, откуда пошел скандал с этим долбаным «Священным чревоугодием» — за кого, мол, ты меня принимаешь? — и в газете тоже никто не знает, кто слил ему информацию, и будь спокоен, Майкл, даже с жуткого похмела буду лечиться пивком — в жизни никому не вякну. Могила, шеф.

Странное дело, несмотря на всю его крысиную хитрость и профессиональную двуличность, я верю ему. И я также верю, что он испытывает такое же, как и я, чувство верности братству, рожденному в годы совместной работы в богом забытом уэльском городишке. В самом деле, когда наш разговор перекинулся на эту дуру Электру Фукс, он рассказал мне совершенно потрясающую историю о том, что́ она учудила на днях в туалете одного из центральных лондонских отелей во время церемонии вручения наград за промышленные достижения. А потом свеженькую сплетню про то, кто скорей всего будет новым ведущим программы «Кто хочет стать миллионером?». Ах да, еще одну очень смешную — виноват, трагическую — байку: одна телезвезда теперь так растолстела, что боится выйти из дома, опасаясь, что ее сфотографируют.

Дэйв залпом выпивает треть своей кружки. Как только в него влезает? Может, он совсем ничего не ест.

— Так, значит, нашего мокрожопого поставили руководить чем-то там, не важно чем.

— Он теперь исполнительный продюсер развлекательных программ. Отвечает за все кулинарные, садово-огородные передачи и программы типа «Умелые руки».

— Он всегда держится на плаву, верно? — философски заявляет Кливер. — Знаешь, дерьмо ведь никогда не тонет.

Может, я уже пьян, а может, слишком утешился, уверившись, что Кливер оказался таким надежным парнем, гораздо надежней, чем я предполагал, — но эта мысль поразила меня своей глубиной.

— Я скажу тебе, кто у вас там такое же дерьмо, — продолжает он. — Электра, мать ее, Фукс. Тупая и бездарная корова.

— Ты знаешь, Дэйв, пять лет назад она была у меня на побегушках!

Он печально качает головой.

— Несправедливо устроен мир, согласись. Настоящий талант остается не у дел. — Еще одна треть кружки проследовала за предыдущей порцией. — Анжелика Даблдей, — говорит он, снова вскакивая на своего конька, — еще та штучка. Со своей вечной сладенькой улыбочкой заигрывает с камерой, когда всем известно, куда она смотрит.

— Что ты имеешь в виду?

— О боже, только не говори, что ничего не знаешь. Увесистая сумочка, практичная обувь. Да она предпочитает девочек, Майкл.

— A-а, уж это я давно знаю. Это просто… это неинтересно.

— Ну да, согласен, это не так уж интересно само по себе, но претензия — вот в чем лицемерие и ханжество. Чего она строит из себя этакую пикантную куколку, когда всякая собака знает, что она трахает эту сучку.

— Дайну, ассистентку видеорежиссера? Да нет, они просто обедают вместе. Дайна ведь — клушка, вот и все. В каждой телекомпании есть такая Дайна. Даже если ты придешь к ней плакать в жилетку, она будет над тобой кудахтать.

Не помню, когда в последний раз я слышал, чтобы кто-нибудь употреблял слово «куколка» в прямом смысле. Но ироничность, похоже, изменила Дэйву Кливеру. Если, конечно, он не постироничен. Да он не знает, как это делается. Он залпом выпивает оставшееся в кружке пиво.

— Больше не лезет, шеф. Поистине бессмертные слова великого Леса Паттерсона: я наполнен, как чулок на ноге толстушки. Что, уже ночь на дворе? И послушай, Майкл, — говорит он, начиная свой спуск со стула на пол, — не бери ты в голову насчет этого твоего «Чревоугодия». Тебя это никаким боком не заденет. Честное скаутское. Диб-диб-диб и такие-сякие малаки-пуки.

Только когда он уходит, я вспоминаю, что так и не спросил, знаком ли он с Оливией.

8

Сидя в такси, я ломаю голову, что сказать Хилари о том, где был вчера. Когда я добираюсь до ее дома, она еще не легла спать. Но вместо ожидаемого допроса с пристрастием — «Вот уж чего я совсем не понимаю, дорогой, так это как Стив ухитрился с тобой связаться, когда твой мобильник был отключен» — никакого интереса, даже и не заикается. Очень странно. Вместо этого она спрашивает, не хочу ли я есть; сейчас-сейчас, она чего-нибудь по-быстрому придумает, и долбать меня в хвост и в гриву, если она не поджарит мне сейчас приличный кусок говядины с кровью и не подаст его с нарезанным кружочками сырым красным луком и солидной порцией жареной картошки, наспех приготовленной в микроволновке, да еще с английской горчицей и кетчупом на краешке тарелки. Короче, идеальное блюдо для всякого лондонца, отравленного алкоголем, когда он надеялся, самое большее, на какого-нибудь жалкого жареного цыпленка по-кентуккски.

— Чуть язык не проглотил, — хвалю я повариху, когда тарелка уже пуста. — Бифштекс с кровью умеет готовить не всякий, таких людей раз-два и обчелся, но ты, Хилари, одна из них.

Мы сидим у нее на кухне, и меня переполняет чувство искренней благодарности. Ей-богу, не вру. За обед, который с хирургической точностью попал туда, куда надо. За то, что она не устроила мне головомойку. И за ее легкость и неутомимость… я имею в виду то, чтобы быть всегда к услугам. Я закуриваю, и она присоединяется ко мне со своей вечерней сигаретой «Ламберт энд Батлер».

— Ну а теперь скажи, — спрашивает она, и хитрая улыбка порхает по ее лицу. — Что дает тебе большее удовлетворение по скользящей шкале удовольствия — бифштекс или сигарета?

Удовлетворение? Удовольствие? Скользящей? Мне становится не по себе — к чему она клонит?

— Ну, бифштекс, конечно же, весьма солидное дополнение к удовольствиям жизни, — констатирую я, изо всех сил стараясь мобилизовать все свои способности к логическому мышлению. — Особенно если его рассматривать как единое целое, освященное нарезанным кружочками луком и горчицей.

— То есть это не просто ликвидация чувства голода?

Мгновение, когда мне кажется, что она меня поймала, длится бесконечно долго. Но, в конце концов, что такое жизнь, если не бесконечный ряд надобностей, которые ты должен то и дело удовлетворять? Голод, жажда, любовные и сексуальные желания, потребность в никотине. Стремление к тому, чтобы тебя хвалили, поощряли. Необходимость испытывать сильные чувства. Иметь приличную стрижку и полный набор программ «Куинс Парк Рейнджерс». Да что там говорить, желание обладать всем, что не оставляет тебя равнодушным. Удовлетворение различных нужд тела и души уподобляет тебя циркачу, который крутит свои тарелки на тростях. Крутить тарелки одну за другой по очереди не так уж трудно. Но вся штука в том, что крутить-то надо все тарелки одновременно. Только тогда ты сорвешь аплодисмент. И думаю, только тогда испытаешь счастье в полной мере.

Но в основании этого словесного карточного домика есть один огрех. Я решительно упрощаю свои рассуждения и выкладываю Хилари самую суть.

— Чушь собачья.

Странно, моя риторика не производит на нее никакого впечатления. Я объясняю.

— Поедание бифштекса — акт совершенно естественный. Всякое живое существо ест, чтобы жить. Правда, не все едят столь хорошо. Но с природой я здесь составляю полное единство. Выкуривание вот этой твоей сигареты — акт абсолютно противоестественный. Люди — единственный вид живых существ на Земле, представители которого имеют привычку курить. Ты можешь себе представить дикую лошадь, разгуливающую по естественному парку Серенгети с сигаретой «Мальборо» во рту?

— Люди — единственный вид живых существ на Земле, представители которого ездят на автомобилях. Или смотрят телевизор. Это что, тоже противоестественно?

— Что касается телевизора, то ты тут глубоко не права. В американских зоопарках обезьяны обожают смотреть телевизор. Особенно им нравятся фильмы про дикую природу. И новости.

— Ты это сам придумал.

— Ну и что из того? Во всяком случае, мне надо ездить на машине, чтобы добраться до работы. А на работе мне надо смотреть телевизор, потому что это часть моей работы. А кому надо курить?

— Тебе. Без сигареты ты ни на что не способен.

— Это потому, что я привык, я зависим. Я точно так же ни на что не способен без пищи, воды, секса, но это все естественные желания.

Хилари поднимается, берет мою тарелку и ставит ее в раковину. Потом возвращается к столу и вдруг усаживается на него, на то самое место, где совсем недавно стояла тарелка с бифштексом и жареной картошкой. Горчица и кетчуп были как раз там, где теперь ее правое бедро. Она раздвигает ноги, обхватывает меня ими и одаривает меня тем особым, бессмысленно-наглым взглядом, которые (как известно всякой порядочной женщине) мужчины просто обожают. Я окидываю взглядом старый дубовый стол. Кажется, выдержит.

— Я и представить себе не мог, что меня ждет еще и такой шикарный десерт, — говорю я ей уже потом.

9

Мы в постели, оба читаем. Я в жизни не встречал человека, умеющего читать так же быстро, как Хилари. Наверно, она прошла специальный курс в университете. То, как она переворачивает страницы — целых четыре, пока я успеваю прочесть всего лишь одну, — напомнило мне Вуди Аллена, который рассказывал, что прошел курс скоростного чтения и потом, по его словам, одолел «Войну и мир» всего за полчаса. «О чем эта книга?» — спросили его. «О России», — ответил он.

— Дорогой, а кто такая Ясмин?

У меня под мышкой лопается крохотная лампочка.

— Что?

— Вот тут написано, на обложке, ты оставил эту книгу у меня. «Ясмин, дорогая, пожалуйста, прочитай и внутренне смирись. С любовью, Ник».

Только сейчас до меня дошло, что она читает. «Легкий способ бросить курить». Мне почему-то становится слегка досадно. Как это я умудрился оставить ее здесь?

— A-а, это сотрудница. Дала мне почитать. А где твоя книжка про вечную жизнь, как ее там, «Жить вечно», что ли?

— «Физика бессмертия»? Закончила ее в метро.

— Серьезно? Ну и в чем там суть?

— В том, что после смерти мы никуда не исчезаем, а продолжаем жить, возвращаясь в субстанцию вселенной.

— Ну, ты меня просто утешила. А я-то до сих пор считал, что на этом все и закончится. Да за одну только минуту побывать там…

— Спокойной ночи, Майкл.

Она щелкает своим выключателем, залезает под одеяло, как мышка в нору, и, клянусь, не успеешь дочитать до конца фразы, как она уже спит.

Я же спать не могу, слишком много всего теснится у меня в голове. Чтобы отвлечься, я разворачиваю «Индепендент». И в ней нахожу как раз то, что мне надо. Возвращается себе мужик вечером из паба, в полиэтиленовом пакете у него деревянная ножка стола, и тут ни с того ни с сего его берет на мушку полицейский снайпер; меткий выстрел — и нет парня. Вышло так, что какой-то чудак, сидевший в пабе, позвонил по номеру 999 и сообщил, что оттуда только что вышел тип с синим полиэтиленовым пакетом, в который упакован дробовик. «Тип» был застрелен прямым попаданием в голову в тот момент, когда он повернулся на предупредительный окрик: «Стоять на месте, полиция».

Я роняю газету на пол возле кровати, выключаю свет и закрываю глаза. Вот что мне надо. К черту всех этих русских киллеров-алкоголиков, к черту комаров-убийц: один телефонный звонок — и в твоем распоряжении профессионалы, отлично знающие свое дело. Но как заманить Клайва в нужное место, как сделать его приманкой? И какой бы ему подсунуть предмет, чтоб смахивал, скажем, на дробовик, с которым он тоже вышел бы из паба? Складную удочку? Но увлекается ли этот пидор рыбалкой? Телескоп? Но есть ли у этого сухаря хоть какой-нибудь, хоть самый слабенький интерес к ночному звездному небу? Может, какой-нибудь особенный предмет кухонной утвари? Латку для тушения рыбы? Пароварку для приготовления спаржи?

Крикетную биту. Этот козел наверняка играет в крикет. А после этого, возможно, даже заглядывает в паб. Об этом можно подумать. И, довольно улыбаясь, я засыпаю.

_____

Три часа ночи. Звонит телефон. Мобильник. Мой мобильник. На кухне у Хилари, где я его оставил. Я ковыляю вниз. Наверняка случилась беда. Несчастный случай, увечье, смерть какого-нибудь родственника.

Звонит Монтгомери Додд.

— Майкл, извини, что так поздно. Завтра утром ты срочно должен лететь в Нью-Йорк. Дело чрезвычайной важности, мы должны это видеть собственными глазами. Подробности утром, но, в двух словах, там, в районе Куинс, живет один нацист, ему за восемьдесят, так вот, он готов рассказать обо всем, чем занимался во время войны. К суду он не привлекался, в тюрьме не сидел, и все такое. Он просто хочет облегчить душу перед смертью. Мне кажется, тут серьезный материал, Майкл. Который потом можно продавать по всему миру. Ну как, ты готов?

— Конечно.

— Отлично.

— Монти?

— Да?

— Мне нужен помощник.

— Понимаю. Кто-нибудь есть на примете?

— Да, Ясмин Свон… она очень… толковая.

— Позвоню ей прямо сейчас.

Я засыпаю, и на моем лице снова цветет улыбка, а сердце поет.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава пятая

1

— Горячих орешков, сэр?

Начало просто изумительное. Нас отправляют бизнес-классом. Должно быть, кто-то позвонил заранее и произнес волшебное слово «телевидение». Движение бровей стюардессы говорит о том, что она понимает тонкую иронию, чего днем с огнем не сыщешь в экономическом классе.

— Спасибо, да. И повторить. — Я указываю на наши пустые стаканы.

— Да, сэр. Две большие порции водки с тоником.

Признаюсь сразу: я боюсь летать на самолете. То есть для меня абсолютно невозможно даже представить себе, что я залезаю в чрево этой дуры из железа, алюминия и пластмассы, до отказа наполненной керосином, которая весит не менее сотни тонн, трясусь в ней по взлетной полосе мили этак две, а потом она вдруг прыгает в воздух. Я уж не говорю о том, что эта зараза болтается в воздухе целых семь часов, пролетает через весь Атлантический океан и ухитряется вдруг брякнуться на землю и при этом не развалиться. И все это со скоростью около тысячи километров в час. И на высоте более десяти тысяч метров. При температуре за бортом около пятидесяти градусов мороза. Пардон, но я уже готов обосраться от страха, когда мне пудрят мозги правилами безопасности в аварийных ситуациях. Они же сами себя разоблачают, разве не так? Подумать только, «в случае неожиданного падения давления в салоне прижмите маску к лицу и дышите через нее».

Так что, боюсь, это единственный способ справиться с моим животным страхом. Я сижу одурманенный, оцепенелый и совершенно нечувствительный к экзистенциальному ужасу происходящего. Удивительно, до чего они доходят, пытаясь убедить тебя в том, что летательный аппарат, на борт которого ты поднимаешься, не такой уж большой и совсем не страшный. Чего там, протопал по-быстрому через герметичный проход, усаживайся на свое место и смотри себе кино, не так ли?

А потом кинозал вдруг начинает ехать — ладно, пускай теперь это будет поезд — ведь он рулит по взлетному полю не вечность, конечно, но достаточно долго, чтобы можно было и позабыть, что он собирается взлететь. Но вдруг — отвратительный и ужасный рывок, дикое ускорение (я даже, кажется, вижу золотые полоски на рукаве пилота, когда он злорадно толкает рычаг вперед, — и «сейчас они все там обделаются от страха», — вот что он думает в этот момент), а у меня внутри все буквально вопит: «Нет, умоляю, не надо, не делай глупостей. Давай и дальше ехать по земле. Нам ведь и так хорошо. Мы же и так приедем… когда-нибудь».

Но уже слишком поздно. Полкинотеатра задирается чуть ли не вертикально кверху, экран почти у тебя над головой. Наступает совершенно жуткая минута, когда в голове бьется одна-единственная мысль: боже, он же сейчас станет царапать хвостом по взлетной бетонке. И наводящая ужас тряска, и визг убирающегося шасси — тут я вспоминаю, что, когда был маленьким и качался на качелях, тоже убирал под себя ноги, чтобы взлететь повыше.

И тогда, и только тогда чувствуешь облегчение, когда слышишь сладостное позвякивание тележки с напитками — мы живы! мы живы! — и к тому времени, когда мы заходим на посадку, я уже, слава богу, достаточно набрался, чтобы было абсолютно наплевать, сядем мы или превратимся в пылающий шар.

Можно подумать, что я преувеличиваю. Нисколько: когда гаснет светящееся табло «Пристегните ремни», я ловлю себя на том, что сжимаю руку Ясмин так сильно, что на ней остаются следы моих ногтей.

— Извини. Я всегда нервничаю в самолете, — сообщаю я ей. — Будь здорова.

Мы чокаемся. И я машинально запускаю руку в карман пиджака, где лежит неизменная пачка «Силк кат» — это движение так глубоко укоренилось в моем существе, что кажется врожденным. Но в самолете курить не разрешается — а особенно (и это было подчеркнуто) в туалете, где специально вмонтированы детекторы дыма. Мне ничего не остается, как только откинуть кресло и с неким изумлением созерцать свою удивительную спутницу. А она нацепила наушники и с серьезным видом переключает каналы развлекательной программы, предлагаемой авиакомпанией.

Клайву, конечно, очень не понравилось, что Ясмин недолго думая выдернули из его шоу. Я уверен, что еще меньше ему это понравилось, когда он узнал, с кем она отправляется и с какой целью. Но, к счастью, тут он уже ничего не мог поделать — здесь пахло настоящей журналистикой, а не телевизионной показухой — так что, когда мы утром столкнулись с ним в дверях кабинета Монтгомери Додда, он еще раз удостоил меня тошнотворным кивком «настоящего мужчины».

— Послушай, ты не обижаешься, что я умыкнул у тебя Ясмин? — говорю я ему, чтоб еще больше подбодрить себя.

— Без проблем, — уверяет он. Что-то вид у него сегодня какой-то деловой, начальственный, что ли, или я ошибаюсь? — Кстати, — спрашивает он, — насчет Кливера: нарыл что-нибудь?

— Еще нет. Не волнуйся, я помню. Когда вернемся, сразу же сделаю несколько нужных звонков.

Когда мы вернемся. Обожаю это мы.

Про нашу командировку Монти говорил со мной как завзятый заговорщик. История запутанная и непростая: информацию он получил от своего агента в Штатах, который узнал эту историю от одного человека, услышавшего об этом от другого человека, который ходит в то же эмигрантское кафе в Нью-Йорке, что и пресловутый нацист. Нацист на самом деле оказался украинцем, одним из тех украинских фашистов, которых немцы использовали для совершения массовых расстрелов на оккупированных территориях. И те старались вовсю. Намного круче, чем их начальники из СС. К концу войны, чудом не попав в лапы НКВД, наш персонаж ухитрился раствориться в европейском хаосе 1945 года, вынырнул на поверхность в Нью-Йорке, где выдал себя за беженца, пострадавшего от коммунистического режима. Он принял американское гражданство и спокойно себе работал в разных местах, пока не устроился шофером школьного автобуса — теплое местечко, где смог заработать пенсию. Последние двадцать пять лет он живет в Куинсе. Зовут его Чеслав Вальдзней. И Монти вручил мне целую папку материалов о нем.

Ясмин нашла наконец, что смотреть на экране в спинке переднего сиденья. Мелькает физиономия Хью Гранта. И, глядя, как она, чуть улыбаясь, время от времени прихлебывая из стакана, смотрит кино, я чувствую, как сердце мое взлетает еще выше этого старого и большого, штурмующего небо «Боинга-747» или «757». Или черт его знает, что там еще между двух семерок, наплевать. Подъемная сила и сила тяги превышают лобовое сопротивление и силу притяжения. Так, что ли, звучит эта формула, согласно которой эти железные сволочи держатся в воздухе? Силы, которые тащат вверх, против сил, которые тянут вниз. Ясмин и я против Клайва и… кого?

Оливии? Хилари? Ника?

Как бы там ни было, у нас полно времени, и мы проведем его вдвоем. Не надо суетиться, не надо никуда спешить. Спокойствие, Майкл.

Я оттягиваю наушник от ее уха.

— Как нам добраться до Америки без курева?

Не отрывая глаз от экрана, она поднимает низ блузки на пару дюймов выше пояса джинсов. И я с ужасом обнаруживаю, что к ее нежному животику приклеен никотиновый пластырь.

2

Мы здесь бывали и раньше, и я, и она. Но, вылетев в такси из тоннеля на простор вечернего Манхэттена, мы оба соглашаемся, что от развернувшейся панорамы просто крыша едет. Лично мне кажется, что дело здесь в большом количестве вертикалей. До нелепости смешны высокие здания; глядя на них, хочется задрать вверх голову так, чтобы свалилась кепка, засмеяться и крикнуть; «Ни фига себе!»; прямолинейная диктатура авеню и улиц; строгая геометричность железобетонных ущелий, чьи линии, устремляясь в бесконечность, в конце концов сходятся там, где над городом нависают грязно-бурые пятна выбросов человеческой деятельности, которые видны лишь с большого расстояния. А потом, будто бы в пику всей упорядоченности — этакая бодрая вывихнутость, «чокнутость» местных жителей, которым, кажется, на все наплевать и которые в своем стремительном движении вперед не остановятся ни перед каким… препятствием.

Честно говоря, формулировки мои сейчас не отличаются высокой точностью. Я все еще немного… слаб после полета и прекрасных напитков. Так что я говорю то, что всегда говорю, когда бросаю первый взгляд на этот город. Причем с американским акцентом. «О да, Нью-Йорк… он именно такой, каким я всегда его себе представлял». И Ясмин с готовностью (ну разве мы не созданы друг для друга?) подхватывает эту цитату из Стива Уандера «Жить в городе» и продолжает ее: «Небоскребы, и все такое».

— Вот долболом, — водитель ярко-желтого такси так резко ныряет в следующий переулок, что Ясмин на заднем сиденье валится на меня, и я просто таю от удовольствия. Вокруг, перебивая друг друга, орут автомобили. — Ты видел? Еще немного, и этот урод чпокнул бы нас. В гробу я видал таких козлов, блин.

И пока мы с Ясмин барахтаемся, пытаясь отцепиться друг от друга, хотя у меня на этот счет имеется только один вариант, машина резко виляет вправо (надо же догнать вышеупомянутого долболома) и Ясмин прижимается ко мне еще плотнее. Ее волосы падают мне на лицо. Рука моя лежит на ее груди — боже мой, как мне нравится это путешествие. Мы догоняем и с визгом тормозим на красный.

— Какой мудак учил тебя рулить, идиот? — орет наш водитель из открытого окошка. В машине, стоящей рядом, сидит какой-то старикашка, этакая ящерица в бейсбольной кепке; он медленно поворачивает голову в нашу сторону и, извиняясь, с явным трудом поднимает руку. А может, это такая у них, старикашек, манера говорить, мол, тот же, что и тебя, козлина вонючий. Во всяком случае, воинственный дух после этого сразу покинул нашего водилу. Он лишь бормочет сквозь зубы свое «долболомы», срывается с места на зеленый и тормозит на следующем углу так, будто перед нами разверзлась бездна.

— Тут ваша гостиница. С вас тридцать долларов. Добро пожаловать в Нью-Йорк.

Пока Ясмин выбирается из машины, я расплачиваюсь, не скупясь на чаевые. Как-никак, он был превосходным водилой.

3

Конечно же, мы занимаем разные комнаты. Смежные разные комнаты. Комнаты, где можно курить. С пепельницами. И в моей комнате такой запах, что сразу чувствуется: в ней куривали, и куривали дай боже. Договариваемся встретиться через полчаса в баре, и я убиваю время, как всякий в первые минуты вселения в гостиничный номер: лениво брожу по комнате из угла в угол, открываю и закрываю ящики комода и шкафа, заполняю минибар, вешаю страшно засаленный костюм, проверяю, хорошо ли открывается окно (плохо), прыгаю на пружинах кровати, настраиваю экзотический иностранный телевизор — «Друзья», «Симпсоны», «Скорая помощь», — инспектирую ванную комнату: надо же, туалет опечатан бумажной полоской, значит, никто тут не писал с тех пор, когда его в последний раз мыли; надо же, в ванной стоит телефонный аппарат. Гляди-ка, звонит.

— Да?

— Могу я поговорить с Майклом Роу? — Голос мужской. Странный выговор, наполовину английский, наполовину американский.

— Это он. — Он? Почему я, как только покидаю воздушное пространство Соединенного Королевства, начинаю подражать Берти Вустеру?

— Майкл, это Дэвид Уайт. Я работаю с Монтгомери Доддом. Монти попросил меня помочь вам в деле с нацистом.

— Добрый вечер. Монти говорил, что вы свяжетесь со мной. Потрясную историю вы тут откопали.

— Это точно.

— Я прочитал все материалы. Любопытно, и еще как. Но, извините меня за вопрос, можем мы быть совершенно уверены, что Вальдзней — тот, за кого себя выдает? Или был в прошлом?

— Зачем ему врать? Это ему только во вред.

— Вот именно об этом я и хотел спросить. Я хочу сказать, военные преступники обычно не имеют привычки выходить из тени. С чего это он так разговорился?

— Очень просто, Майкл. Чувство вины. Сколько лет этот человек носил в душе весь этот ужас. Представьте, он ходит по воскресеньям обедать в одно и то же кафе на Лоуэр-Ист-Сайд уже целых пятьдесят лет. Там всегда полно его земляков. Всем он известен как человек тихий, необщительный. Но последние несколько месяцев каждый раз он сидит и плачет в свой суп. Никто не знает почему. Многие его земляки пережили страшные времена, у многих воспоминания такие, что лучше помалкивать, и они не любят говорить об этом, поэтому никто ему в душу не лезет. Наконец он не выдерживает и рассказывает обо всем одной своей старой подруге. Эта женщина родом из того же городишки, что и он. Говорит ей, что во время войны он был так называемым «хиви», или «хильфсвиллигером», так по-немецки будет «добровольный помощник». Говорит, что на совести у него страшные дела. Говорит, что суда не боится, потому что в живых не осталось ни одного свидетеля. Говорит, что хочет облегчить душу. Звучит, конечно, дико, но, по его словам, он хочет попросить у людей прощения.

— Так почему он не сходит в церковь? Тогда может избежать… дурной славы, огласки.

— Он говорит, что не верит в Бога. Он говорит, что после того, что он видел, всякий перестанет верить в Бога.

Через открытую дверь ванной видно, как по беззвучному телевизору показывают «Колесо фортуны». До меня вдруг доходит, как все-таки велика, поистине огромна энергия нью-йоркского уличного транспорта, непрерывное жужжание которого заглушается двойным оконным стеклом до некоего едва слышного фона. Я вижу самого себя как бы из далекого далека, где-то на уровне двенадцатого этажа, повисшим между небом и землей участником немыслимой сюрреалистической дискуссии о добре и зле, раскаянии и бытии Божием. Легкая тошнота подступает к горлу. Мне снова дико хочется сжать руку Ясмин. Даже ее простое прикосновение могло бы сейчас помочь.

— Извините, я, возможно, не совсем понял одну деталь. Как вам-то удалось об этом узнать?.. Ведь это довольно замкнутый круг людей, если, конечно, вы считаете этот вопрос уместным.

— Вы имеете в виду женщину, землячку Вальдзнея? Она сболтнула своей партнерше по бриджу. А та рассказала мне.

Повисло молчание.

— Извините, надеюсь, вы меня правильно поймете, но партнерша по бриджу, она-то кто? Ваш друг? Простите, я просто пытаюсь восстановить цепочку, так сказать…

Прозвучало высокомерно или мне показалось? Молчание на другом конце провода длится гораздо дольше.

— Партнерша по бриджу — моя бабушка.

Его бабушка? Он узнал всю эту историю от собственной бабушки?

— Майкл, я должен предупредить, наши конкуренты тоже зашевелились, и мы это чувствуем.

— Какие конкуренты?

— Местные газеты, телевидение. Они его еще не обнаружили, но идут по следу. Тут тоже любят подобные истории про нехороших дядь.

— О господи. — Звучит немного жалобно, поэтому я добавляю: — Разве нельзя придумать… как защитить его от них?

— Я еду в Куинс прямо сейчас. Будем надеяться, он подпишет договор. Более подробно мы все обсудим завтра вечером. Я подготовлю его к встрече с вами на следующий день. После этого я найму людей, которые помогут вам взять у него интервью в любое удобное для вас время. Как вы к этому относитесь?

Я отношусь к этому прекрасно. Потому что это означает, что я могу резвиться в Этом Городе, Который Никогда Не Спит, целых двадцать четыре часа до того, как мне придется еще раз подумать об этом в высшей степени сомнительном нацисте. А с кем резвиться, хорошо известно.

Итак, через десять минут в гостиничном баре Ясмин легко вспархивает на табуретку рядом со мной. Она переоделась: на ней теперь что-то облегающее и шикарное. Там, где раньше ничего не брякало, теперь брякает пара серег. Духи благоухают. А перед нами красуется пара чудесных бокалов с классическим коктейлем: водка с мартини.

— Как себя чувствуешь после полета?

— Прекрасно. А ты?

— Нормально. Наверно, биологические часы успели приспособиться к местному времени.

— Ну и что ты собираешься делать? — задаю я вопрос.

— О-о-о. Самое время выпить, вот что я думаю.

Мы чокаемся. И с первым холодным глотком коктейля в мою голову врываются звуки оркестра Фрэнка Синатры с его песенкой «Нью-Йорк, Нью-Йорк».

Да-да, да-да-да, да-да, да-да-да.

Спокойно, Майкл, не гони лошадей. Как советует Фрэнк в другой своей знаменитой песенке, давай-ка смотреть на вещи по-доброму и проще.

4

— Наверное, чепуха все это на постном масле, как ты думаешь?

Ясмин прикуривает «Кэмел» и обдумывает свой ответ. Мы оба слегка ослабели, но все еще держимся на плаву благодаря неумолкаемому гулу города плюс серьезной поддержке табака и напитков. Мы побродили по центру как во сне, впитывая в себя ночной Нью-Йорк и в то же время стараясь не переборщить. Теперь смотрим вверх и видим Эмпайр-Стейт-билдинг, парящий над нами, его верхние этажи пурпурного цвета, освещенные прожектором, и самую верхушку здания, которая живописно теряется в брюхе нависшего облака; банально, конечно, но вместе с тем по-настоящему трогательно. Таймс-сквер, впрочем, не представляет ничего особенного, кроме обычной в своей нелепости неоновой ловушки для туристов, так что мы проскакиваем это место в такси, направляясь в сторону Ист-Виллидж: Ясмин авторитетно заявляет, что там круче. И теперь мы сидим на раздолбанном диване в каком-то зальчике, где играют хипповскую музыку, где молодой человек с котелком на голове и козлиной бородкой кривляется перед группой из трех музыкантов и лабает что-то, до боли напоминающее Боба Дилана. Причем до такой боли, что мне так и кажется: сейчас он возьмет и прямо заявит, мол, не буду больше работать на ферме у Мэгги и все тут.

— Почему чепуха? — Ее сонное лицо сейчас особенно красиво.

— Да потому, что люди, за плечами которых маячат зверства военного времени, обычно не выдают своих секретов. Наоборот, они делают все, что можно, чтобы унести тайну с собой в могилу. А тут явно какая-то фальшивка. Или прямое жульничество. Не похоже это на правду. Я тебе говорю, Каррутес… — и тут я перехожу на свой замечательный шпионский акцент, позаимствованный у Алека Гиннеса, — эта сомнительная байка серьезно попахивает тухлятиной.

Ясмин смеется. И не в первый раз за вечер я размышляю о том, как станет вытанцовываться у нас эта ночь. Ясно одно: любая попытка ускорить события ни к чему не приведет. Что бы ни случилось, должно случиться… само собой.

— Ты звонила Нику?

Зачем я спросил? Ведь тут нет ничего похожего на мне хочется знать.

— Да, но его не было дома. А ты — Хилари?

— Нет. По-моему, сегодня у нее курсы быстрого чтения. Может, завтра позвоню.

Ну и мудак же ты, Роу, думаю я про себя. Что за бессмысленный, бесплодный… крайне ретрогрессивный разговорчик ты затеял. Нам полагается вести себя прилично и позабыть сейчас про всяких там Ников и Хилари. Нам полагается все больше сближаться, скреплять наши узы в свете этой экзотической загранкомандировки. Позволить этому странному, этому волнующему воображение городу испытать на нас свои чары. Или хотя бы приблизиться к моменту, когда она сливается с пленившим ее. А именно со мной.

— Ты знаешь какие-нибудь фокусы? — спрашиваю я, отчаянно желая сменить тему. — Я показал тебе лучшее, что умею.

— Да. У тебя найдется шелковый носовой платок? — с готовностью отвечает она. — Да и простой сойдет. Пожалуй, пойдет и старая тряпка.

Мужчины вообще-то не носят с собой старых тряпок, а вот женщины, как подсказывает мне мой опыт, без тряпок ни шагу. Я запускаю в карман пиджака руку и выуживаю огромный синий мужской носовой платок. К счастью, он выглядит не очень позорно.

Она осторожно берет его за краешек — трудно сначала сказать, противно ли ей или это специальный такой цирковой приемчик, — и наматывает на крепко сжатый кулачок. Большим пальцем правой руки — вы следите? — она проделывает ямку, углубление в кулачке левой между указательным и большим пальцами. На лице выражение таинственности. Обожаю всякие такие штуки. Я очарован, я в полном восторге.

Она вынимает изо рта сигарету и, послав мне загадочный взгляд, вставляет ее — сначала прикурив — в проделанное углубление. Если бы на ее кулачок был намотан дорогой шелковый шарф, я бы уже забеспокоился.

Потом она снова вынимает сигарету и делает очень глубокую затяжку. Еще одну. А теперь вставляет сигарету в отверстие зажженным концом, выпускает густое облако дыма и эффектным движением плотно сжимает кулак, в котором зажаты носовой платок и горящая сигарета.

— Но-но, поосторожней… — эти слова сорвались у меня с губ прежде, чем я успел подумать. Но она — она воспринимает их как искренний комплимент своему магическому искусству. И, снова ухватив платок за кончик, Ясмин театральным жестом выдергивает и встряхивает его.

Следов огня нет ни на платке, ни на руке! И куда подевалась сигарета? Лишь тонкое облачко быстро исчезающего дыма напоминает о ней.

— Да-да, да-да-да! — поет она, и торжествующие фанфары звучат в ее голосе.

Признаюсь еще раз: я прочитал столько книг про магию и всякие фокусы, что, боюсь, это только мне во вред. Зато мне хорошо известно, как делается этот фокус. Я знаю, что горящий кончик сигареты вовсе не побывал в ее стиснутом кулачке. Сигарета до сих пор прячется у нее в правой руке, причем конец с фильтром зажат в так называемые «вилы», образуемые большим и указательным пальцами. И что самое главное, кисть этой руки нарочно повернута от меня в сторону с той самой секунды, когда началось действо. Но что и говорить, исполнила она свой трюк превосходно, выше всяких похвал. И у меня нет никакого желания испортить ей торжество. Я вежливо аплодирую.

— Ну так что, где она теперь? — спрашивает она.

— Кто?

— Где сигарета?

— М-м-м, ты наколдовала, и она исчезла.

— Да брось, я же знаю, что тебе известно. Ну говори, где она?

— Ну хорошо, сама напросилась, — грустным голосом отвечаю я и глазами показываю на ее правую руку.

— Тут, что ли? Может, поспорим?

Боже, как нравится мне эта женщина.

— Где ж ей еще быть?

— Что ставишь?

— Плачу за следующую порцию.

Медленно, очень медленно она поворачивает ко мне руку и раскрывает ладонь. Там пусто. И в левой пусто. Сигареты нигде нет! Я посрамлен. Я сбит с толку. Я ничего не понимаю.

— Ну и как по-твоему, где она теперь?

Я чувствую, как по моему лицу расплывается жалкая и глупая улыбка.

— Гадом буду, не знаю, — признаю я.

— Хороший фокус, верно? — говорит Ясмин. — Меня научил его делать мой брат. — Она подносит два пальца к губам и ловко вынимает горящую сигарету изо рта. — Нужно как следует постараться, чтобы хорошо получилось. Давай, твой черед заказывать.

У меня нет слов.

5

Похоже, как это ни странно, наши отношения развиваются в обратном направлении. Возвращаясь в гостиницу, на прощание мы не только не обмениваемся целомудренным поцелуем, но вообще обходимся жалкой парой слов:

— Спокойной ночи, до завтра. — И вот она уже в своей комнате, и дверь заперта на ключ.

Мне ничего не остается, как поваляться на кровати, пощелкать пультом и поискать что-нибудь среди сорока или пятидесяти каналов, где Леттерман шутит непонятно о чем с Элтоном, а Лено валяет дурака со Стингом — а может, и наоборот, — я даже смотрю какую-то порнуху, тридцать секунд бесплатно, и на счете никак не сказывается. У нее тоже включен телевизор — я убеждаюсь в этом, прижимая ухо к разделяющей нас перегородке. (Хорошо ли так поступать?) Потом слышу низкий звук ее голоса. О, этот ритм телефонного разговора, его ни с чем не спутаешь. С кем это она болтает, когда в Нью-Йорке почти полночь, а в Лондоне около пяти утра? Я потихоньку открываю дверь, делаю шаг по коридору к ее двери и прикладываю ухо. И вот что слышу:

— Да нет же, честно, я пыталась дозвониться, но тебя не было дома… (Пауза, она слушает, что ей там говорят.) …потому что мы были внизу, в баре… мы немного выпили и перекусили, потом пошли прогуляться по Манхэт… ну, просто город посмотреть… О господи, да не будь же ты таким ослом… (Долгая пауза. К счастью, коридор пуст.) …Да нет же, у меня просто не было времени. Послушай, давай поговорим об этом, когда я вернусь!

Крадучись я возвращаюсь к себе в комнату и очень осторожно закрываю за собой дверь. Не было времени — на что?

_____

Через пару часов, когда я, полностью одетый, просыпаюсь на кровати, телевизор все еще барабанит, на телефонном аппарате мигает красная лампочка — пришло какое-то сообщение. Черт бы побрал эти биологические часы с часовыми поясами. Когда хоть оно пришло?

— Привет, дорогой, это всего лишь я. Беспокоюсь, как ты там. Надеюсь, полет перенес нормально и Нью-Йорк тебе понравился. Хьюго говорит, что самый вкусный копченый лосось и рогалики продается у Барни Гринграсса в северной части Уэст-Сайда. Он говорит, что там это практически целая индустрия. Это на Амстердам-авеню между Восемьдесят шестой и Восемьдесят седьмой улицами. А Джулия просто без ума от Музея искусств Метрополитен. Она говорит, ты обязательно должен посмотреть европейскую коллекцию девятнадцатого века. Это абсолютно необходимо. В общем, позвони, когда будет свободная минутка. У нас разница во времени пять часов, не так ли, так что мне кажется, когда у вас вечер, у нас глубокая ночь. Ты можешь позвонить мне на работу, когда встанешь, если, конечно, будет время. Ах да, звонила Оливия. Она хотела спросить у тебя кое-что, это касается ее отца, и я сказала, что ты вернешься через несколько дней. Ну ладно, милый, не буду больше надоедать тебе болтовней. Желаю приятно провести время. Было бы здорово, если б ты заскочил в «Барнес энд Ноубл» или в какой-нибудь другой большой книжный и посмотрел там одну книжку, помнишь, я тебе говорила, о том, что наше сознание — совершенная иллюзия. Называется примерно так: «Свет горит, а дома никого». Но это если ты не слишком занят. Крепко целую, дорогой. До встречи. Пока.

Думаю, кто-то не туда попал.

Шучу, конечно, это Хилари. Самое странное, что, когда я звоню ей домой в семь тридцать по лондонскому времени, никто не берет трубку. Может, она занимается йогой по утрам?

6

Ярко светит солнце, мы гуляем по Центральному парку. В Нью-Йорке это самое прекрасное время года — город уже отпустила влажная духота лета, но до жестоких холодов, когда с неба, словно камни, падают замерзшие птицы, еще далеко. Я мог бы сообщить и дату, но ведь это роман, а не путеводитель, верно?

— Майкл, как здесь… — она старается подыскать точное слово, — хорошо.

«Хорошо» — это слово, по-моему, вполне подходит, хотя, если б она просто взяла меня за руку, думаю, ощущение счастья тогда было бы совершенно полным. Мимо нас проходит старуха, этакая развалина, трагически распадающаяся плоть, увенчанная огромными полусферическими стеклами солнечных очков. Если б она двигалась чуть помедленней, ее бы мог, наверное, обогнать любой муравей.

— Ну и что тебе больше всего понравилось? — спрашивает Ясмин. Она говорит про коллекцию европейского искусства девятнадцатого века в Музее Метрополитен, по которому мы пробежались, — это я предложил ей сходить туда (ну да, я же помню, что это сделать «абсолютно необходимо»).

— Если бы мне предложили: выбирай, это твое — какую бы я выбрал? Скорей всего, Писсарро.

Я и в самом деле нахожу эту картину странно трогательной. Вид на парижский парк. Из серии, которую он писал, глядя из окна своей квартиры в разное время года. Здесь изображена поздняя осень, смеркается, люди медленно бредут по дорожкам к выходу, печальные пятна в пейзажном пространстве картины; наверное, расходятся по домам. Сверху нависает огромное мрачное небо, и большая грязная клякса облака на нем выглядит особенно уныло; облако плывет над далекими шпилями и словно говорит о надвигающейся ночи, о том, что летние радости подходят к концу.

— Я подумала, что зеленую краску для травы он выбрал неправильно, — говорит Ясмин. — Слишком уж она яркая для этого времени года.

Она, конечно, права. Теперь и мне приходит в голову, что трава на картине слишком яркая. Но, возможно, у Писсарро тогда оставался единственный тюбик зеленой краски. Если он писал свою картину в воскресенье — а люди, идущие группами, действительно выглядят как-то по-воскресному, — то не исключено, что он собирался заскочить в магазин, где торгуют красками, в понедельник, чтоб купить там тюбик зеленой потемнее, а потом позабыл. Что там говорил один знаменитый художник? Что, когда собираются критики, они говорят о цветовых соотношениях пятен. А когда собираются художники, они говорят об искусстве.

После полной неопределенности прошлой ночи сегодня, кажется, все складывается гораздо лучше. В Метрополитен мы провели всего каких-нибудь пару часов, но подлинные сокровища, собранные здесь, действительно захватывают дух. Как и сама Америка, музей, казалось, говорит посетителям: у нас есть возможность иметь все. А какое это удовольствие — проходить мимо прекрасных картин («Давай не будем смотреть Дега, — говорит она, — надоели эти скучнющие балерины») в компании той, чьи черты захватили бы внимание любого художника в любое время года. А теперь, после столь теплого света масляных красок, в этом парке даже городской гул звучит как-то приглушенно, словно соседи пожаловались на шум, а на ее лице и прическе отражается сияние солнечного дня. Огромные глаза жадно все это впитывают — по-осеннему золотистую листву деревьев, стену небоскребов, взметнувшуюся к небу позади них.

Импрессионизм, постимпрессионизм, всякие другие измы… что все это по сравнению с реальной жизнью? Яркой, сияющей и всегда готовой проглотить тебя со всеми потрохами.

— Ты как, не прочь чего-нибудь перекусить? — спрашиваю я. — Мы сейчас как раз недалеко от того самого места, где подают копченого лосося с рогаликами. Если ты, конечно, ничего не имеешь против такой еды.

7

Расхваливая Барни Гринграсса, Хьюго оказался прав. И что может быть прекраснее этого зрелища: зубки Ясмин неторопливо погружаются сначала в помидор, потом в сырую луковицу — именно в этом порядке, и не иначе, — далее в копченого лосося, затем в сливочный сыр и, наконец, в подрумяненный рогалик. Мы сидим в одном из тех старинных семейных заведений, которые занимаются приготовлением копченой рыбы с 1929 года. Цитата из Гручо Маркса на обложке рекламной брошюрки возвещает: «Барни Гринграсс не правил царствами, не писал великих симфоний, зато он посвятил жизнь монументальному искусству работы с осетрами».

Потом мы медленно идем по Бродвею, поворачиваем налево, обратно в парк, оказываемся перед зданием гостиницы «Дакота», где жил и возле которой погиб Джон Леннон, и с благоговением таращим на нее глаза. Я представлял ее себе совсем другой, выполненной в стиле классического модерна; оказалось, это огромное здание в европейском стиле, отягощенное архитектурными излишествами. Мы останавливаемся закурить, и мимо нас проносятся двое юнцов.

— «Меты» — полное дерьмо, — говорит один.

Ответ его приятеля звучит как стихи:

— «Меты» — вовсе не дерьмо. «Меты» точно победят, «Меты» задницу всем «Янки» надерут.

Хочется верить, что они говорят про бейсбол.

Мы идем дальше. Ясмин в своих огромных, не по ноге, кроссовках. Я — в слегка поскрипывающих лондонских штиблетах. Уже много часов мы бродим по Манхэттену, купаясь в его шуме и суматохе. Останавливаемся на перекрестках, глядя разинув рты, как перед нами открывается новая улица и теряется в бесконечной перспективе, и безмолвно впитываем в себя многообразие человеческой мысли, запечатленное в этих взлетающих ввысь и парящих в небе архитектурных сооружениях. Вот проходит мимо изящно одетая женщина; у нее такое худое лицо, что страшно смотреть. Вот грязный обтрепанный зад какого-то бродяги оперся о Трамптауэр. Белый старик с палкой, вышагивающий под ручку с чернокожей молодкой. Девушка на скамейке с трубкой во рту. И буквально везде люди разговаривают сами с собой. Причем их здесь гораздо больше, чем в любом другом большом городе. И это не какие-нибудь чудаки или откровенные придурки, нет, обыкновенные, вполне приличные люди, по крайней мере, они так выглядят. Они не просто шепчут что-то про себя, шевеля губами, они говорят в полный голос, можно даже разобрать, о чем они там рассуждают. Чешут языками вовсю, чуть ли не каждый второй (может, и сами не осознают, что вытворяют), так что я начинаю следить за собой, не начал ли и я говорить вслух.

На Вашингтон-сквер мы останавливаемся поглазеть на уличных шахматистов, которые зарабатывают на жизнь тем, что играют со всеми желающими на деньги. Один из них, индеец в ковбойской шляпе, яростно разыгрывает эндшпиль против неряшливого старика, одетого в куртку с капюшоном; их пальцы так и летают между доской и шахматными часами. За столиком рядом играют в скрэббл. Какой ужас, неужели и среди них есть профессионалы, зарабатывающие на жизнь эрудицией?

— Ясмин, смотри — Брэд Питт идет.

Прямо на нас движется экстравагантно красивый молодой человек, небритый, неопрятно одетый и с неправдоподобно огромной собакой на поводке. И эта парочка вполне естественно смотрится в грохочущем хаосе гигантского города.

— Нет, это не он, но ему, конечно, хотелось бы им быть. А с ним, вероятно, единственное в мире живое существо, с которым он способен установить разумные и понятные отношения. Так вообще говорят про нью-йоркцев и их домашних животных.

Иссиня-голубые, как две ледышки, глаза собаки так и впиваются в мои, когда она проходит мимо.

Совершенно обессиленные, но довольные, мы ковыляем обратно в гостиницу. Оставшись один в своей комнате, я набираю номер Хилари. В Лондоне десять вечера. И опять никакого ответа. Пошла, наверное, проветриться с коллегами по работе. Смотрю эпизод из новостей по телевизору. Перелистываю свой халявный «Нью-Йорк таймс». Официально признано, что на нашей планете живет шесть миллиардов человек. Ну и ну! Компания «Филлип Моррис», которая выпускает сигареты «Мальборо», наконец признала, что курение вызывает зависимость. Ну что на это скажешь? А еще говорят, что в газетах давно не пишут ничего интересного. Минутку, минутку, а эт-то что такое? Ученые Принстонского университета подвергают сомнению общепринятое мнение, что мозг — единственный орган в нашем теле, который не порождает новых клеток. Все знают фразу «Нервные клетки не восстанавливаются». А тут что? Это так меня потрясает, что я перечитываю статью дважды. Ну да, тут тоже написано, что существует всеми признанный взгляд: если клетки мозга погибают (благодаря, скажем, неумеренному пьянству), то больше никогда не восстановятся. И вот теперь этот взгляд опровергнут. Ученые обнаружили, что новые клетки в мозге образуются, оказывается, каждый день. Причем в обоих полушариях их рождается тысячи и тысячи, это мощный поток нейронов, который мигрирует в кору головного мозга, где расположены разделы, «отвечающие за высшую интеллектуальную деятельность и формирующие нашу личность». То есть даже такую чепуху, как кто ты есть на самом деле и за кого себя принимаешь, каким представляешь себя лет через пять и какой подарок хочешь получить на Рождество. Ну и пусть они проводили свои исследования на макаках, ведь мы с макаками почти братья, разве что не умеем так ловко лазить по деревьям.

Я так взволнован, что, когда через полчаса мы вновь забираемся на высокие табуретки бара, посвежевшие и готовые поглощать укрепляющие коктейли в ожидании Дэвида Уайта, охотника за бывшими нацистами, я просто не в силах не поделиться этим открытием с Ясмин.

— Ты читала «Нью-Йорк таймс»? Там совершенно потрясающее…

— Это насчет привыкания к табаку? Признаюсь, я тоже была несколько шокирована. — Она прикуривает сигарету «Кэмел» и начинает изучать список предлагаемых напитков.

— Да нет, насчет регенерации клеток мозга. Фантастика! Оказывается, у нас нет фиксированного замещения клеток мозга, которые мы медленно убиваем, принимая алкоголь и наркотики. Мы получаем больше. Они рождаются каждый день, понимаешь, Ясмин? Ты читала про это?

Она смотрит на меня серьезным взглядом. Интересно, что в ее взгляде — уважение или жалость, как к убогому идиоту? Трудно сказать.

— Я думала, там только про макак, а нас это не касается. Шампанское с клюквенным соком, пожалуйста.

— Ну да, ну да. Сегодня это касается только макак, а завтра будет касаться и нас тоже. Водку с сухим мартини, пожалуйста. И оливку. Понимаешь, ты только представь, сколько раз ты не могла вспомнить какой-нибудь пустяк, ну, скажем, чей-нибудь номер телефона, и только потому, что была пьяна, и эти самые клетки, где хранилась информация про номер телефона, погибли. А может, именно так нам приходят в голову совершенно новые идеи. Они возникают, они въезжают тебе в голову верхом на спинах новых мозговых клеток.

Нет, пожалуй, в этом взгляде не уважение. Она точно смотрит на меня, как на идиота. Почти наверняка.

— Понимаешь, вот, например, почему ты сегодня попросила шампанское с клюквой? Почему тебе в голову пришла эта мысль? Разве ты раньше заказывала шампанское с клюквой?

— Не знаю, не помню. Просто название понравилось. Хорошо звучит.

— Вот, пожалуйста. Может, как раз твое желание выпить шампанского с клюквой и есть та самая совершенно новая мысль, которая возникла вместе с рождением совершенно новой клетки мозга. Мысль, которой не было вчера, потому что, если бы она была, ты бы тогда и заказала себе шампанское с клюквой.

Ясмин пускает струю дыма в потолок, и бледные пальцы ее тянутся к тарелке с орехами. Кладет миндалину в рот. Начинает жевать. Кладет еще одну. И еще одну. На этот раз бразильский орех. Она думает. Я ничего не имею против, пусть поедает эти орехи, пусть кушает себе, сколько захочет. А я готов наблюдать, как играют мускулы ее лица, сколь угодно долго.

— Ну да, — наконец говорит она, — что действительно правда, так это то, что когда я прикуривала вот эту сигарету, то закурить-то хотела вовсе не я, а крохотная, но очень настойчивая часть моего мозга. Вот в чем проблема, верно? Представляешь, одна часть моего мозга знает, что она не хочет курить, она хочет бросить, даже читает книжки про то, как бросить курить…

— Кора твоего головного мозга, — пытаюсь помочь я, — разумная его часть…

— Правильно. Но другая часть, отвратительная маленькая свора клеточек, которая попала в зависимость, совсем крошечный, противненький, серенький шарик, размером-то, может, с какую-нибудь печеную горошину, без устали долдонит свое: закури, закури, сейчас же закури.

Я пытаюсь представить себе мозг Ясмин, этакую мягкую массу крови и тканей; он так уютно устроился в своей полости за этим прекрасным лицом на расстоянии менее метра от меня. Нервами и волокнами связанный с ее глазами, языком, со всем ее телом. Запутанный клубок его сложных взаимодействий, его неяркое электрическое сияние.

— Чушь какая-то. Взрослые люди, а отданы на милость какой-то дерьмовой печеной горошины. Послушай-ка, можно я украду у тебя одну сигаретку?

8

В университете я учился вместе с одним парнем, которого тоже звали Дэвид Уайт. Поэтому в голове у меня уже сложился образ Дэвида Уайта, который должен был присоединиться к нам в баре в восемь вечера. Как ни странно, но я ожидаю увидеть все того же белобрысого бездельника в тесных джинсах и грязной, покрытой жирными пятнами футболке. Из заднего кармана должна торчать «Дейли миррор». Мой Дэвид Уайт не был настоящим студентом; посмотришь на него — и ни за что не подумаешь, что он ходит на лекции и пишет конспекты, мне кажется, что у него просто были какие-то свои делишки в студенческой среде. А путаница у меня в голове возникла потому, что он водил дружбу с неким валлийцем запущенного вида по имени Дилан, который был одержим философией. Наверно, именно он и был студентом, столь велика была его страсть к философии вообще и к идеям Ницше в частности. Помню, он однажды вступил с нами в спор и принялся толковать мне и Ральфу или Оливии, а может, и Дэйву, зачем или даже как возникла вселенная и почему она именно такая и никакая другая, — этот толстый и шумный кельт показался мне просто сумасшедшим. Мне даже страшно стало за него. Ну на какую реальную работу в нашем реальном мире способен этот перегревшийся интеллект? Кончит ли он в сумасшедшем доме, как и предмет его обожания? А может, в один прекрасный день придет ему в голову замечательная мысль, мол, да пошло оно все в задницу, и станет он каким-нибудь директором какого-нибудь водоканала «Северн Трент»? А его приятель, Дэвид Уайт, был последователь какой-то загадочной и маловразумительной системы взглядов, известной под названием «Движение за поддержку Ковентри-сити», философии, насквозь пронизанной идеями гибели, отчаяния и безысходности. Дэвид читал «Дейли миррор», но только те страницы, где писали про футбол, — таких людей я раньше не встречал.

— Майкл Роу?

Человек, обратившийся ко мне, был похож на того Дэвида возрастом и телосложением, правда, одежда слегка подкачала. Шикарный костюм, галстук с булавкой, бриллиантовый перстень на руке, выброшенной для рукопожатия. И внешность вроде подходит: светлые волосы, большие зубы. Насколько я помню, у моего Дэвида Уайта тоже были большие зубы.

— Я Дэвид Уайт. Я сразу догадался, что это вы. Нас, настоящих бриттов, ни с кем не спутаешь.

— Правда? А почему? — спрашиваю я в свою очередь, пожимая ему руку и пытаясь раскусить его акцент. Либо янки, прикидывающийся британцем, либо наоборот.

— Дымовая завеса. В этом городе больше никто не курит. А это, — продолжает он, угрожающе поворачиваясь в сторону Ясмин, — это, должно быть…

— Это моя сотрудница, Ясмин Свон, — отвечаю я, будто сама она представиться не способна. Я надеюсь, она заметила, что я не сказал «моя помощница», или там, «ассистентка», как наверняка бы сделал Клайв.

Рот Дэвида Уайта широко открывается, чтобы породить улыбку и продемонстрировать поистине потрясающий ряд громадных белых зубов. Их так много, что просто неприлично. Причем чем шире он улыбается, тем их становится больше. Клыки, коренные, боже, как же их много. Какой-то забор, частокол, черт его побери. В последний раз я видел такие зубы на ипподроме Лингфилд-парк, когда их обладатель проскакал мимо финишной отметки.

— Здравствуйте, Ясмин Свон, — произносят зубы, и у меня мурашки бегут по спине от страха.

— Здравствуйте, Дэвид Уайт, — отвечает она с иронией и не только. Мне становится еще страшней, потому что в эти несколько секунд я понимаю, что они с ходу затевают флирт.

— Давайте-ка перейдем куда-нибудь, где потише и где мы можем спокойно поговорить, — произносит он, наклоняясь, чтобы взять ее бокал и, конечно, окутать облаком своих «большезубых» феромонов.

Мы переходим в нишу подальше от бара, и я сразу же чувствую, что моя игра, «язык жестов», безнадежно проиграна. Саму хореографию нашего передвижения от бара до кабинки ставит именно он, первую скрипку играет его тело, его жесты. Когда мы усаживаемся, он ловким маневром устраивает так, что Ясмин оказывается между нами. Потом он кладет себе на колени черный кожаный дипломат (слишком уж суетливо, на мой взгляд), отстегивает замки, достает мобильный телефон и с важным видом водружает его на столик.

— Я очень рад, что у нас есть помощник, то есть помощница, Майкл. Да еще — как бы это поделикатней выразиться — столь привлекательная. Мне кажется, женственность должна произвести на Вальдзнея благоприятное впечатление.

Не-ет, вряд ли этот льстивый и скользкий хрен моржовый — тот же самый Дэвид Уайт, с которым я квасил зимними вечерами в Манчестере. Тут скорей всего простое совпадение имен. Наверное, этих Дэвидов Уайтов — как собак нерезаных. Однако странным образом они все-таки друг на друга похожи, и это меня почему-то беспокоит. Похожи волосы, хотя мой новый знакомый явно подстригал их в дорогой парикмахерской, а не подрубал кое-как перед зеркалом в ванной собственной рукой, вооруженной тупыми ножницами. И тембр голоса вполне мог принадлежать тому Дэвиду, если б не этот нелепый акцент. Люди за пятнадцать лет сильно меняются. Но как насчет зубов? Ведь у настоящего Дэвида Уайта никогда не было таких ослепительных зубов, или я не прав?

Подумай хорошенько, ведь настоящий Дэвид никогда не проявлял такого интереса к женщинам, предпочитая проводить время в компании с марихуаной. Трудно сказать, как именно, но Ясмин явно выпендривается перед этим типом, она выкидывает такие штучки, каких я еще не видывал. Она и держит себя иначе, чем со мной. Все части ее красивого тела — голова, плечи, локти, колени… не знаю, как и сказать… расположены как-то ненатурально, под другим углом друг к другу. Да еще дымит, как горнообогатительный комбинат. Святые угодники, и накручивает локон на пальчик! Ну как тут не ужаснуться: ведь он ей, по всему видать, понравился.

Все это время Уайт толкует про то, что Вальдзней все еще с нами, но контракт пока не подписал. Про то, какой он капризный, как трудно иметь с ним дело — то плаксив, как старая дева, то его охватывают приступы паранойи, то вдруг становится обидчивым и раздражительным, а то впадает в ярость. Про то, что мы должны с ним встретиться завтра утром и надавить на него, как следует, растолковать старому хрену, что мы готовы официально и совершенно серьезно выслушать его и с пониманием отнестись ко всему, что он собирается сказать, — ля-ля, тополя. Но я слушаю не очень внимательно. Поскольку большинство его замечаний адресованы Ясмин — со всей необходимой учтивостью по отношению ко мне, — я просто изучаю черты его лица. Когда он серьезен, он смотрит на нее достаточно холодно. Когда улыбается (слишком часто, пожалуй, и без необходимости), на лице его появляется оскал бабуина. А она, боже мой, она смотрит на него не отрываясь и ловит каждое слово! Но почему? Может, потому, что от него исходят лучи сексуальности, а она невольно раскрывается навстречу им, как растение навстречу солнечным лучам? Ведь это же невероятно, не может же ей в самом деле нравиться этот… ну да, скользкий хрен моржовый, именно так, les mots justes[4].

Или может?

9

Я все понял. Я понял, что именно ей в нем понравилось. Его пасть. Все дело тут в родовом, генетическом влечении одного большого рта к другому. Это истинная правда, ведь даже поговорка есть такая: в других мы выбираем себя. Именно поэтому толстые люди очень часто сходятся. Или запойные пьяницы. Когда-то я знал двух человек, которые поженились только потому, что оба были рыжие, — больше между ними не было ничего общего. Бог знает, о чем они могли говорить, когда эта тема была исчерпана. Не прошло и года, как они развелись. Не следует забывать, что у нас тридцать пять процентов тех же самых генов, что и у Нарцисса. Я думаю, это говорит само за себя, не так ли?

В общем, жуткий вечерок выдался. Этот мудак ведет нас в какой-то дерьмовый, фу-ты ну-ты, шик-блеск, ресторан, где продолжает балаболить и корчить Ясмин обезьяньи рожи. А она… ну, не клеится, конечно, прямо и не мурлычет в ответ, но явно поощряет, чисто по-женски, тонко и почти неуловимо. Хлопает ресницами, головой поводит туда-сюда, в общем, совсем не хочет дать ему понять, какой он на самом деле пидорас. Меня она не то чтобы вовсе не замечает, но у меня такое чувство, что я в некотором роде вычеркнут. Впрочем, когда настает время расплачиваться, этот козел вонючий заявляет, будто уверен, что Монти нас всех угощает, и мне ничего не остается, как положить на счет, откуда подмигивает замечательная цифра в несколько сотен долларов, свою кредитную карточку.

За обедом удается выяснить кое-какие подробности о том, кто он такой, этот Дэвид, черт бы его подрал, Уайт. Он является совладельцем частной школы «Медиа стадиз», в которую принимают оболтусов из богатых семей со всего мира за мзду в семь тысяч баксов за курс. И конечно, он еще, оказывается, крестник Монти. Его бабушка (которая играет в бридж с землячкой Вальдзнея) и папа Монти во время войны служили вместе в военной разведке, кто бы мог подумать? Впрочем, во время какой войны и на чьей стороне, он не сообщает.

— Моя бабушка — замечательная женщина, — рассказывает он нам, впрочем, нет, он обращается к одной Ясмин, выкатив на нее свои обезьяньи гляделки. — Ей уже за восемьдесят, а она четыре раза в неделю дуется в бридж по ночам и при этом помнит каждую карту, которая ушла в биту. Она проделывает оздоровительные прогулки по Бродвею от Центрального парка до Уолл-стрит и обратно. Говорит, что это помогает ей всегда быть в форме. И она всегда с людьми. А самое главное, вы не поверите, она курит с двенадцати лет и выкуривает три пачки сигарет без фильтра в день. Причем легкие у нее такие же здоровые, как у какого-нибудь подростка.

— Боже мой, терпеть не могу стариков, — пытаюсь я поддержать разговор.

— Что вы сказали? — Дэвид Уайт сдвигает брови. Ясмин впервые за десять минут смотрит в мою сторону.

— Терпеть их не могу, и вовсе не за то, что они… такие все деятельные, что нам, молодым, должно быть якобы стыдно за себя, а за то, что они постоянно напоминают нам, какими мы будем сами. За то, что они такие старые. Думаю, они и сами терпеть себя не могут за это.

Настроение у меня отвратительное, так что, извините, сказать мне больше нечего. Конечно, для веселого застолья речь моя не совсем подходит. Но разве это веселое застолье? Это настоящая камера пыток. И когда мы втроем возвращаемся в гостиницу опрокинуть стаканчик перед сном, я покидаю их в баре; пускай там глаголят своими широкими устами, упражняются в красноречии, а я держу курс в сторону кровати.

Правда, уснуть никак не могу. Смотрю телевизор, дремлю, слушаю, не щелкает ли замок в номере Ясмин (вплоть до этой самой минуты — а сейчас два ночи — никакого щелканья, ничего похожего не отмечено). Неужели они все еще сидят в баре? А вдруг отправились к нему?

Я звоню Хилари. Опять она где-то шляется так поздно, потому что я нарываюсь на автоответчик: была бы она дома, она бы просто выключила телефон.

Я осушаю последнюю банку диетической кока-колы, завалявшейся в мини-баре, со скрежетом сминаю жестянку и швыряю ее в экран. Ну почему я не Элвис? Ведь это он однажды взял и расстрелял свой телевизор.

Черт, черт, черт. Хорошенькая ночь на пятницу. И куда это все подевались?

Глава шестая

1

Я спускаюсь позавтракать — и на́ тебе, она уже тут как тут, трудится как ни в чем не бывало над огромным до неприличия блюдом с пропитанными сиропом вафлями. Даже с подбородка свисает несколько сладких капель. Первое, что приходит в голову (стыдно признаться в подобном цинизме), — «укрепляющий завтрак после ночного траха». А что же еще? Иначе зачем вафли? Да еще в таком количестве. И поедаемые с такой скоростью.

— Доброе утро, — приветствую я ее, изо всех сил стараясь сделать жизнерадостное лицо. — А вот я на завтрак предпочитаю ломтик поджаренного черного хлебца. С какой-нибудь благородной приправой, если чувствую особенно острый вкус к жизни.

— О, привет, — она смотрит на меня невинными глазками, будто ничего такого и не случилось. — Заправляюсь перед встречей с господином нацистом. Наливай себе кофе, если хочешь.

— Спасибо. — Я сажусь напротив и начинаю ее изучать: жесты, движения и все такое. Она молча жует и ничем себя не выдает. — М-м-м… ты извини, что я вчера вечером отчалил пораньше. Мне почему-то надоела вся эта бодяга.

— Ничего страшного. — И продолжает себе жевать. Загружает через дыру в лице огромные куски липкого, вязкого и рыхлого матраса. Интересно, как полагается есть вафли — ножом с вилкой или руками?

— Что ты сделала с нашим американским другом? Он оказался еще тот… фрукт.

Со стуком, который явно громче, чем это необходимо в данной ситуации, она кладет свои железные инструменты.

— У тебя на лице было написано, что ты считаешь его полным придурком.

— Правда?

— Правда, только не с самого начала, а уже в ресторане.

— Ну да, в ресторане я уже слегка подустал. — Продолжай же, задавай свои вопросы. — Ну а ты как считаешь? Мне показалось, ты на него… запала.

Ясмин тяжело вздыхает.

— Вообще-то он что надо, разве нет?

— Что?

— Да нет, не то, как одет, одет он был просто ужасно, но физически он как раз такой тип, от которых я тащусь. Вдобавок он оказался такой бабник, что я едва держалась…

— И вы не…? — само сорвалось у меня с языка.

— Что? Трахались? Ты что, больной, он ведь женат. Да и я вроде как выхожу замуж. Нет, ты, пожалуй, прав, он действительно слегка долбанутый.

О, радость! Благодарю тебя, о Боже!

— И о чем же вы могли говорить до утра, уж не знаю, когда вы там разошлись? Кроме бабушки, про бабушку я слышал.

Она смеется и снова берет вилку с ножом, чтобы продолжить загрузку вафель.

— Когда парень хочет залезть тебе под юбку, просто с ума сходит, в этом есть что-то такое… очаровательное. Не так-то легко от него оторваться.

— И какие же перлы он выдавал?

— Он сказал: «Держу пари, в постели вы просто чудо». Со своим идиотским акцентом.

— И…

Но ее рот уже полон вафель, и она лишь решительно мотает головой. Вопросов больше нет.

Вроде как выходит замуж. Она сказала вроде как.

2

Козел вонючий встречает нас перед гостиницей в серой «тойоте». Слава богу, сегодня между ним и Ясмин наблюдается значительное похолодание. Он вообще даже какой-то угрюмый, и я нисколько не сомневаюсь, что угрюмость его — результат столь безжалостно растоптанных ожиданий и надежд, взлелеянных было, ха-ха-ха, вчерашним, падлой буду, вечером.

И вот мы уже катим между железными фермами моста Куинсборо, и Манхэттен мерцает вдали, на той стороне Ист-Ривер. И далее, миля за милей, мы мчимся мимо заправочных, фабричных строений, мимо закусочных «Бургер Кингс» и «Данкин Донатс». Потом один за другим вздымаются по сторонам совершенно одинаковые гигантские многоквартирные дома. Архивы людей, гигантские картотеки человеческих душ — неожиданно приходит мне в голову. Возле одного из них мы останавливаемся. Из нескольких сотен дверных звонков Дэвид Уайт безошибочно выбирает один. Семь этажей и длиннющий коридор, по которому мы маршировали не менее четырех минут, — и вот мы стоим перед его дверью. Ясмин шумно вздыхает. Незаметно для гада ползучего я сжимаю запястье Ясмин, мол, courage топ brave, не дрейфь, подруга, я с тобой. Она в ответ корчит мне рожу. Пытается улыбнуться, но что-то не получается.

Дверь со скрипом открывается, и мы видим перед собой маленького такого старичка. Небритое, одутловатое лицо, белки глаз желтого цвета, общий вид совсем не говорит о хорошем здоровье, скорее наоборот. На рубашке свежее пятно, должно быть, только что пролил что-нибудь. Меж узловатых пальцев дымится сигарета. Пока он с кислым видом рассматривает наш маленький отряд, застывший перед дверью, в лицо мне ударяет волна теплого воздуха, а вместе с ней отвратительные запахи, сопровождающие унылую старость, среди которых преобладает вонь табачного дыма и мочи и, может быть, чуть-чуть запах кошки. Старик молча поворачивается и отступает в полумрак квартиры. Широкоплечий, коренастый, все еще довольно крепкий, он производит впечатление человека когда-то очень сильного физически. Дэвид Уайт жестом приглашает нас следовать за ним.

Через крохотную прихожую мы попадаем в гостиную. Небольшой диванчик, пара кресел. Что-то невнятно бормочет приглушенный телевизор. Прозрачный и ясный осенний день остался там, за плотными занавесками. Застоялый воздух настолько тяжел, словно его вдыхали и выдыхали уже много-много раз. Мне хочется уйти отсюда — и немедленно.

— Чаю, — отрывисто лает хозяин. И это не предложение, это приказ.

— Было бы очень мило, — отзывается Дэвид Уайт. — Познакомьтесь, это Майкл Роу, он будет брать интервью, а это Ясмин Свон, наша… м-м-м… сотрудница. Майкл, Ясмин, позвольте вам представить Чеслава Вальдзнея.

— Здравствуйте, — говорим мы дуэтом.

Большие навыкате глаза старого украинца разглядывают нас, одно чувство на лице сменяется другим, и наконец изображается что-то среднее между страхом и совершенным недовольством. Потом, словно где-то глубоко внутри себя решив смириться — а-а, да и хрен с ними, — он плетется на кухню. Дэвид Уайт снова сигнализирует нам, мол, садитесь. Сам он усаживается в кресло, а мы с Ясмин втискиваемся между валиками диванчика.

Насколько нам позволяет положение, мы осматриваемся. На маленьком столике стоит полбутылки бренди и рядом стакан. Газета на русском языке. Кисет с табаком. Отвратительная сувенирная пепельница, полная окурков от самокруток. Возле двери — огромная гильза от артиллерийского снаряда, которая служит подставкой для зонтика и трости. В тумбочке под телевизором коллекция потрепанных книжек — я вижу среди них издания Тома Клэнси и Джона Гришэма, — попадаются также названия, написанные кириллицей, меж которыми стоит том Библии. По телевизору показывают какое-то богослужение. Изображение плохое, операторская работа тоже оставляет желать лучшего. Скорей всего, какой-то эмигрантский канал транслирует православную службу. Над телевизором фотография в рамке. На ней группа школяров, большой желтый школьный автобус. Улыбающийся шофер.

Вдруг Ясмин испуганно вскрикивает. Ей на колени прыгает рыжая кошка. Красивое, стройное, с лоснящейся шерстью животное — точь-в-точь Ясмин, только в кошачьем обличии. Она долго топчется и крутится на месте, никак не может устроиться.

Входит Вальдзней, в руках у него поднос с дымящимися кружками.

— Скажи Блонди «хэллоу», — обращается он к Ясмин. На его лице играет некое подобие улыбки. Он угощает нас чаем, заваренным по-русски, с ломтиком лимона. Потом усаживается сам, скрючившись в своем кресле над столом; локтями упершись в колени, он сворачивает новую сигарету. Пока он трудится, мы храним молчание. Наконец он прикуривает, и я замечаю, что руки его дрожат.

— А теперь ты говори, — обращается он ко мне, пуская дым и сплевывая прилипший к губам табак. — Скажи, чего ты от меня хочешь. — В глазах его читается одновременно и злость, и боль, и страх.

Я не торопясь растолковываю ему основные идеи нашей работы. То есть что мы собираемся делать. Доставим в его квартиру камеру. Несколько осветительных приборов. Возможно, снимем его сидящим в кресле как раз там, где он сидит сейчас. Я попрошу его рассказать всю его историю с самого начала и до конца. Начиная с того, где он родился, кто были его родители, какой у них был дом, каково было его детство. (Я не сообщаю ему, что мы редко используем подобный материал, он нужен только в качестве некоего фона и чтобы дать ему возможность размяться и расслабиться.) Потом мы перейдем к тридцатым годам. Как тогда относились к представителям неукраинских этнических групп в его городе. Начало войны, вторжение немцев в Россию. Его, так сказать, «карьера» в годы войны. Ну и обо всех этих… ужасных вещах, которые были в его жизни.

Старик тяжело вздыхает. Его желтые глаза наполняются влагой. А теперь, Майкл, будь осторожен. Не гони лошадей.

— Сейчас я вас попрошу, господин Вальдзней, — спокойно говорю я, — рассказать вашу историю в общих чертах. Так сказать, основные пункты. Чтобы мы могли…

Старик с грохотом обрушивает свою кружку на столик.

— Это невозможно, — кричит он, тряся головой. Ладонью вытирает слезы. — Это же так… тяжело. Очень трудно говорить. Я буду говорить вам… но я не могу говорить два раза!

Прекрасно, прекрасно. Как вам угодно, как вам угодно. Таково трусливое Первое Правило Телевидения, не так ли? А кроме того, надо любить и холить объект твоего внимания, даже если он и долбаный нацист.

Итак, есть ли у него какие-нибудь фотографии, памятные предметы, на которые мы могли бы сейчас взглянуть? Документы, записи, бумаги, письма, все что угодно, любые привязки к истории, которую этот человек будет нам рассказывать.

Ничего. Все уничтожено перед тем, как он отдал себя в руки союзников в 1945 году.

У меня в голове мелькает еще одна мысль.

— Чеслав Вальдзней — это ваше настоящее имя, данное вам при рождении, господин Вальдзней?

Он смотрит на меня с интересом. Будто никто раньше не задавал ему такого вопроса. Боковым зрением вижу, как Ясмин перестает щекотать Блонди под подбородком.

— Нет, — отвечает он наконец. — Это имя американцы дают мне. В лагере для перемещенных лиц.

И вдруг он смеется. Меня начинает слегка подташнивать. Жарко, слишком жарко натопленная квартира. Совсем спертый воздух. К тому же я испытываю ужас перед теми жуткими делами, которые, возможно, натворил этот человек в своей жизни.

— Вы хотите сказать, это имя, которым вы сами назвались перед американцами?

— Да, да, — лопочет он. — Есть отец Микки-Мауса. Валь-дзней.

Ах вот оно что! «Уолт Дисней». Вот хитрая старая манда! Ловко он вставил союзничкам. Старый хрен буквально сияет. Мол, неплохая шутка, что скажешь?

— Очень… остроумно. Ну а как ваше настоящее имя? — спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более бесстрастно.

— Я рассказываю вам завтра.

Похоже, с каждой минутой история становится все более скользкой: нет никаких данных, подтверждающих, что старик действительно когда-то работал на нацистов, остается верить ему на слово. И что толку, если он назовет мне свое «настоящее» имя, — разницы большой не будет. Даже если нацисты, со своей любовью к порядку, задокументировали под этим именем некоего человека, который работал на них в 1942 году, и эти документы попали в руки русских и поныне спокойно лежат себе где-нибудь в московских архивах или даже вернулись в Германию, то и тогда это доказывает лишь то, что «Вальдзнею» известно имя человека, который некогда сотрудничал с СС. И нисколько не доказывает, что этот человек именно сам Вальдзней. Все это достаточно смешно и нелепо. Более чем нелепо, абсурдно. Палач-хильфсвилли-гер, который сменил свое настоящее имя на имя Уолта Диснея? Пятьдесят лет прятал свою задницу, жил тише воды ниже травы, а теперь вдруг ему захотелось «попросить у человечества прощения»? Открыто признаться в своих военных преступлениях? Что-то не вижу в этом смысла.

— О’кей, мы говорим деньги, — он свинчивает пробку с бутылки бренди.

Ох-хо-хо, вот мы и приехали. Прозвучало-таки волшебное слово. Но теперь в разговор вступает козел вонючий.

— Я думаю, тема гонорара нами уже исчерпана, мистер Вальдзней. Если вы помните, мы пришли к соглашению… ведь если узнают, что мы платим за это интервью, у нас могут возникнуть проблемы. Именно поэтому, если вы припоминаете, для вас мы предусмотрели особые… условия.

Интересно, кто придумал столь хитроумный способ выплаты гонорара? Ну конечно. Сам Монтгомери Додд состряпал этот двусмысленный и ни к чему не обязывающий сценарий. Они собираются втюхать ему наличные. В случае чего — наша хата с краю, мы ничего не знаем. У меня кружится голова. Центральное отопление в этой квартире, похоже, работает на полную мощность — температура просто тропическая.

Старик лихо, как настоящий казак, хлопнул стакан бренди.

— Я старый больной человек, — захныкал он, махая на нас большими, жесткими лапами. — Мне нужна операция. — Он сжимает кулак и стучит себя в грудь. — Легкие… дерьмо, печень — дерьмо.

Он дергает головой и делает невероятно глубокую затяжку чуть ли не на половину самокрутки. Затем его сотрясает приступ кашля, который длится почти целую минуту.

Когда он стихает, к нему мягко обращается Ясмин:

— Может быть, вам стоит подумать о том, чтобы бросить курить. — Это первые слова, которые она произнесла за все время, пока мы здесь.

Старикан таращит на нее глаза. У него такой вид, будто он дико возмущен. Но чем, наглостью этой молодой девицы или просто ее молодостью? Трудно сказать. Затем внутри у него будто что-то щелкает, и на лице появляется выражение угрюмого фатализма. Он машет своей сигаретой в ее сторону.

— Это есть невозможно. Америка есть только дом храбрый воин, не есть земля свободный человек. Понимаешь меня?

И только когда мы мчимся обратно в Манхэттен по мосту Куинсборо, до меня доходит.

Ну да, Блонди.

Так звали любимую собаку Гитлера.

3

Итак, все устроилось. Дэвид Уайт отправляется заказывать группу телеоператоров, чтобы в понедельник утром снимать интервью. А я тем временем изо всех сил пытаюсь не замечать тревожный набат, который трезвонит у меня в ушах.

— Это все — вонючее надувалово, — говорю я Ясмин. — Он просто-напросто обоссанный старый хрен, который думал-думал и придумал, как обуть телекомпанию на несколько тысяч долларов, чтобы оплатить лечение. Он заграбастает денежки, наговорит нам с три короба того, чего не было, а потом, после операции, скажет, мол, я не я, корова не моя.

— А может, он вообще не вернется после операции.

— Это наша последняя надежда.

Мы шагаем по Второй авеню на Ист-Виллидж. Я хочу собственными глазами посмотреть на эмигрантское кафе, где сидит наш «Вальдзней». Но когда мы добираемся до него, перед ним уже вовсю работает команда операторов, снимают кафе снаружи. Для создания фона, скорей всего. Жизнь нашего героя в Новом Свете. Ясное дело, этот сучонок, которого подсунул нам Монти, не теряет времени даром.

Поэтому мы с Ясмин заваливаемся в закусочную «Лапша и гриль». Из газетных вырезок, выставленных в витрине, мы узнаем, что сам нью-йоркский поэт-битник Алан Гинсберг захаживал сюда заморить червячка. Я заказываю чоу-фан (плоскую и мягкую рисовую лапшу) с жареной уткой, а Ясмин выбирает «Дары моря с волосами ангела» — суп у них так называется.

У меня в голове сейчас словно щелкает фотокамера, и я знаю, что этот снимок надолго сохранится в моем мысленном фотоальбоме. На нем — Ясмин и перед ней на столе «Дары моря с волосами ангела». Сквозь завесу пара видно, как ее удивительное лицо плывет над чашей с едой, и розоватые отблески экзотического блюда пляшут на ее бледной коже. И медленно поднимается к ее большим, столь соблазнительным губам слегка поддерживаемый палочками витой канат лапши. Она поднимает голову и видит, как я за ней наблюдаю. А я гляжу на нее и думаю, мол, как же повезло этой лапше, просто чудо. Для нее, лапши то есть, Ясмин — что-то вроде богини. И вершина самых смелых мечтаний всякой уважающей себя лапши — слияние со своим божеством. Достижение полного единства с божественной природой. Говорят, все в нашей жизни когда-то случается впервые; вот и сейчас впервые в жизни позавидовал лапше.

— Как ты думаешь, что он хотел этим сказать? — спрашиваю я после того, как особенно длинный «волос ангела» завершает свое блистательное восхождение к божественным губам. — Про то, что Америка — это «дом храбрый воин, а не земля свободный человек».

— Мне кажется, он имел в виду курение. Что привычка имеет больше общего с храбростью воина, чем со свободой. Храбрость, с которой встречаешь возможно ужасные последствия, против свободы курить или не курить.

— Вот гад, он у нас, оказывается, не только нацист, он еще и философ.

Я протягиваю ей свою пачку «Силк кат». Она берет сигарету и закуривает. Сквозь зеркальную витрину слышно, как где-то завывает карета скорой помощи, причем сирена ее издает не привычное высокое завывание «уоу-уоу», а какое-то другое, совершенно незнакомое. Возможно, такой сигнал эффективней в условиях интенсивного дорожного движения. Тяжелый такой низкий рев, словно пукает какой-нибудь металлический гигант.

Я вдруг подумал, что люди поколения Вальдзнея, да еще побывавшие там, что бы они ни наворотили в своей жизни, должны иметь представление о храбрости и о свободе.

4

Наконец дозвонился до Хилари. Сегодня суббота, и она решила никуда не ходить, посидеть дома, отдохнуть, побездельничать. Слышно, как в ее комнате работает телевизор. Мужские голоса, смех. «Так что там все без изменений», — говорит кто-то очень знакомым голосом. Есть ли у меня для тебя новости? На какой-то миг меня охватывает острая тоска по моему старому тихому Лондону.

— Как провела вчера вечерок? — спрашиваю я. То есть где ты, черт бы тебя побрал, шлялась?

— О, я была у Джулии, на таком маленьком сборище. Пришли ее друзья из группы карибской музыки. Мы там все слегка перебрали. Пришлось пристроиться у нее на диванчике. — Сборище? Перебрали? Нет, я просто не узнаю Хилари. — А как твой Нью-Йорк?

— Не поверишь, дурдом какой-то. Этот, извини за выражение, нацист — по-моему, просто жулик. А тип, который тут работает на Монти, полный мудак. Вдобавок у него полный рот зубов. Больше, чем надо.

— А Ясмин?

— Ясмин? — Что-о? — Ну, Ясмин — единственный нормальный человек на весь город, насколько я могу судить.

Дзинь-дзинь. Дверной звонок Хилари ни с чем не спутаешь. Я гляжу на часы. Кто это заявился к ней посреди ночи?

— Ой, черт, кто-то пришел, подожди минутку, милый.

Из своего номера в Манхэттене я слушаю, как за три тысячи миль, в одном из домов Северного Лондона, тарабанит телевизор: «Майкл Портилло… Майкл Джексон… Принцесса Майкл Кентская (смех)… и банка сардин» (смех).

— Извини, дорогой, — говорит Хилари, слегка запыхавшимся голосом. — Это Джулия. Забежала пошушукаться… она тут познакомилась с одним парнем…

— Да? А кто он такой? — Джулия? А я-то думал, что она свою жизнь посвятила Хьюго.

— Она познакомилась с ним буквально на днях. Ну вот и пришла поговорить, что мы про него думаем. Ах да, между прочим, сегодня опять звонила Оливия. Хотела узнать твой номер в Нью-Йорке. Я дала. Надеюсь, ты ничего не имеешь против?

— Не знаешь, зачем я ей понадобился?

— Что-то такое опять связанное с ее отцом. Там у них происходит что-то странное. Кажется, он пришел в себя после удара и заговорил на идиш.

Я так бешено хохочу, что мышцы на животе готовы порваться. Проходит целых две, а то и три минуты, пока я прихожу в себя. «Когда просыпаешься, весь покрытый сосновыми иголками, разумно допустить, что спал под сенью какой-нибудь долбаной сосны».

— О господи, Хилари. Это действительно смешно, — удается мне наконец сказать, когда я немного успокаиваюсь. Но тот факт, что я вижу только смешную сторону в случившемся несчастье, на нее не производит никакого впечатления. — Она еще что-нибудь сказала? Только будь осторожней, а то меня самого кондрашка хватит.

— Что-то такое про Дэйва Кливера. Что Клайв интересуется, удалось ли тебе что-нибудь раскопать про него.

— Да? — Внезапная слабость. Кружится голова, сосет под ложечкой.

— Ну, я ей и сказала, что это странно, почему он спрашивает, вы ведь с Дэйвом старые друзья. Или, по крайней мере, ты давно его знаешь. Так что ей и сообщать об этом нечего.

По бесконечным просторам моей головы оглушительно топает какой-то железный великан и смачно пердит.

— Можно мне поговорить с Джулией? — ухитряюсь я сказать в конце концов.

— М-м-м, знаешь, она только что залезла в ванну.

— Правда? Ну ладно, неважно, ничего страшного.

— Майкл, с тобой все в порядке? У тебя голос стал какой-то странный.

5

— Две порции сухого мартини с водкой, пожалуйста.

— С большим удовольствием, сэр. Как желаете, с оливкой? Или, может, с лимоном?

— С оливкой, пожалуйста. — Ну-ну, продолжай, виляй своим хвостом, кретин.

— Слушаюсь, сэр. Какой-нибудь особый сорт водки? Могу порекомендовать новую марку, мы только что получили из Сибири. С очень интересным оттенком ячменя и слабым намеком на ваниль. Крепкая, шестьдесят градусов.

— Две порции, пожалуйста. — И оставайся на месте, жди следующих указаний, приятель. Для меня это сейчас крайне необходимо.

Закончив разговор с Хилари, я тут же позвонил Ясмин и договорился встретиться с ней здесь, в Центре управления и контроля в кризисных ситуациях нашей гостиницы. И вот она входит — о, какое важное, какое серьезное у нее лицо! Да еще и с блокнотом, будь она благословенна во веки веков! Наверное, думает, что моя «небольшая проблема» связана с нашей командировкой. Обожаю смотреть, как она, несмотря на свой рост, слегка подпрыгивает, чтобы угнездиться на высокой и неустойчивой табуретке у стойки бара рядом со мной.

Перед нами, как по волшебству, возникают два коктейля с сибирской водкой и сухим мартини — на специальных крохотных подставочках, и каждый сверху освещен отдельной галогеновой лампочкой. Мы выдерживаем паузу, обозначая таким образом понимание важности момента, потом чокаемся. Клянусь всеми святыми, после первого глотка начинаю слышать вой сибирских волков.

— Ясмин, — пытаюсь я начать, когда моя крыша возвращается на место. — Похоже, я скоро буду в глубокой заднице. Одна моя опрометчивая, как бы это поточнее сказать… инсинуация… полетела вверх ногами сиськи набок.

Она смеется. Я объясняю, что имею в виду. Как я оказался причиной утечки информации про нашу творческую кухню в шоу «Священное чревоугодие», другими словами, как я по пьянке проболтался Дэйву Кливеру. Как Дэйв раздул из этого целую историю. Как Клайв начал свою кротовую охоту. Как яркий свет прожекторов высветил мое бархатно-черное рыло.

Ясмин долго думает о том, что я ей только что рассказал. Наверно, пытается рассмотреть ситуацию с разных точек зрения и под разными углами. Делает глоток из своего бокала. Закуривает. Снова размышляет. И наконец выдает мне предварительные результаты своих изысканий.

— Черт побери. Неприятная ситуевина.

— Я, конечно, мог бы все отрицать, но кто мне поверит?

— А ведь это я во всем виновата, разве нет? — игриво говорит она. — Если бы я тебе тогда не рассказала, ничего бы и не случилось.

— Ты что, с ума сошла? Ведь это я, понимаешь ли… злоупотребил твоим доверием. — Черт возьми, как приятно говорить этой прекрасной юной женщине, что я злоупотребил ее доверием!

— Майкл, если честно, я действительно думала, что это смешно, такое глупое телевизионное шоу. Мне и в голову не приходило, что кто-то этим может серьезно заинтересоваться.

— Нет, я злоупотребил твоим доверием. Это непростительно. — На этот раз уже не так хорошо. Ладно, забудь. — Но имей в виду, я был пьян, — добавляю я, чтобы хоть как-то смягчить свою вину.

Услужливый кретин выбирает именно этот момент, чтобы снова появиться на своем посту. Положение его бровей не вызывает сомнений: они вопросительно изогнуты.

— А у вас, случаем, не найдется украинской водки? — интересуюсь я.

— То есть вы хотите сказать, киевской, я правильно вас понял, сэр? К счастью, есть. Две украинских с сухим мартини? И с оливкой?

Ну, вот и ладно. Я гляжу, как Ясмин, восседающая рядом со мной, закидывает голову и поглощает последние капли сибирского коктейля. И мне уже начинает казаться, что мы довольно-таки неплохо преодолеваем мой кризис. А к тому времени, когда мы пройдемся по всем бывшим советским республикам, ситуация наверняка уже не будет казаться такой дерьмовой, как вначале.

— Ты веришь в телепатию? — спрашивает она, когда украинская водка занимает положенное место под своими галогеновыми лампочками.

— Еще один фокус?

Она вручает мне блокнот и ручку.

— Только что вспомнила. Напиши любое число, от одного до девяти. Мне не показывай.

Назовите это ребячеством, но я обожаю фокусы. Я пишу в блокноте «5».

— Теперь поставь рядом еще одно число, опять от одного до девяти. Но не то же самое.

Пишу: «8».

— И теперь третье. Любое, какое захочешь, от единицы до девятки.

Пишу: «2».

— Итак, у тебя получилось трехзначное число, верно?

И действительно, 582.

— Ну да.

— Хорошо, а теперь запиши это число в обратном порядке. Ну, скажем, если у тебя 123, то должно получиться 321.

Пишу: «285».

— Должен предупредить тебя, милая Ясмин, у меня всегда была тройка по математике.

— Ладно, ты уж постарайся. Теперь у тебя два трехзначных числа. Одно первоначальное, другое перевернутое в обратную сторону. Вычти из большего меньшее и запиши, что получилось.

582 минус 285. Минуты две я грызу ручку и чешу затылок. Получается 297.

— Есть.

— Получилось еще одно трехзначное число, так?

— Так.

— Теперь запиши и его в обратном порядке.

Пишу: «792».

— И прибавь, что получилось, к предыдущему числу.

— Черт побери, бедные мои старые извилины, как вам приходится тяжко. — Считаю: 792 + 297 = = 1089.— Готово.

— Сколькизначное получилось число?

— Четырех.

— Отлично. Теперь нам нужна книга. Любая книга.

На стойке бара лежит рекламный путеводитель по нью-йоркским ресторанам.

— Эта пойдет?

— Да, отлично. Возьми первые три цифры твоего последнего числа и открой в книге эту страницу. Мне не показывай.

Страница 108.

— Есть.

— Теперь возьми последнюю цифру и отсчитай количество слов, начиная от первого слова на странице. Скажем, если у тебя последняя цифра пять, дойди до пятого слова.

У меня девятка. Девятое слово «омар».

— Готово.

— Теперь я хочу, чтобы ты сосредоточился на этом слове. Визуализируй его. Представь себе его образ.

Я вспоминаю одну историю, связанную с омарами, историю, которую я никак не могу забыть. Один мой приятель хотел по-быстрому приготовить себе пару омаров и живьем засунул их в микроволновку. И с ужасом смотрел, как в течение нескольких, казавшихся бесконечными, секунд в прозрачную дверцу молотили их огромные клешни… пока не поджарились мозги этих чудовищ.

— Я вижу какое-то морское животное, Майкл. Похоже?

Я не верю своим ушам.

— И ты знаешь какое?

— Крупнее, чем креветка. Мельче, чем угорь. И не краб.

— Господи, как это у тебя получается?

— Не мешай. Я вижу клешни. Большие, очень большие клешни. — Да, она действительно читает мои мысли. — Омар. Это омар?

— Ну да, это, черт бы его побрал, долбаный омар. Ну давай, рассказывай, как это у тебя получилось.

С торжествующим видом она цедит свой украинский коктейль. Не торопясь закуривает, наслаждается триумфом, изводит, дразня мое любопытство. Господи, как бы я хотел, чтоб она сказала, что никакой это не фокус, что она и в самом деле умеет читать мысли, что в нашем старом и насквозь циничном мире действительно существует такая вещь, как магия. Что она всегда была настоящей колдуньей и теперь превратит Клайва Уилсона в каракатицу, и тогда мы можем спокойно отправиться в ее волшебный замок, где я стану показывать ей фокусы, а она обучит меня всяким чародейским штучкам. А когда нам это надоест, мы откупорим бутылочку вина и заляжем в постель. Ах да, она и своему Нику устроит веселую жизнь: превратит его в устрицу.

— На самом деле все проще простого, — говорит она. — Любые три цифры от одного до девяти всегда дают один и тот же результат: 1089. Математический закон.

Ну да. В самом сердце самой блестящей иллюзии всегда кроется какой-нибудь до идиотизма скучный математический закон.

— А омар?

— Вчера вечером, когда мы ждали Дэвида Уайта, я листала эту книжку. То же самое можно проделать с любой другой. Нужно просто запомнить девятое слово на странице 108.

— И ты, конечно, знала, что я возьму именно эту книгу, потому что другой под рукой просто нет.

— Эта штука неплохо работает с телефонным справочником, — говорит она. — Девятое имя на сто восьмой странице. А уж если запомнишь еще и адрес с почтовым индексом, все точно уверуют, что ты ясновидящий.

— Ясмин, ты самый настоящий гений. Ты заставила меня совершенно позабыть про мои проблемы. Куда пойдем обедать?

Она шлет мне очаровательную улыбку (такую улыбку можно почувствовать даже задним карманом джинсов).

— Знаешь, Майкл, — говорит она, — сегодня вечером мир живет под знаком омара.

6

Это, конечно, совершенно непростительно: мир живет под знаком омара, весь Нью-Йорк у наших ног, а мы все-таки остановились на гамбургерах. Ясмин решила так, потому что, по ее словам, она вдруг захотела поесть «чьего-нибудь мяса». А я — по своей мягкотелости: уже и так темно, час поздний, и все прочее. Так что теперь мы сидим в баре «Меркурий» на Девятой авеню. Здесь темно и шумно, и на больших экранах показывают бейсбол. И, к моей величайшей радости, когда я заказываю себе бургер под названием «Меркурий» (без сыра и с кровью), она просто и мило обращается к официантке, мол, сделайте, пожалуйста, два «Меркурия» и принесите-ка нам бутылочку чилийского «мерло». Причмокивая и впившись глазами в стол, мы набрасываемся на наши бургеры. И тут меня осеняет «гамбургерово откровение». Когда сочность говядины, острота сырого лука, пикантность кетчупа и мягкость булочки смешиваются с пульсирующим ритмом музыки, вином и видом испачканного томатом лица прекрасной женщины, сидящей напротив, в голове и сердце рождается ясная мысль: «Я счастлив. Вот он я, бери меня, Господи».

— Вообще-то существуют вполне серьезные научные доказательства того факта, что бургеры столь популярны, — сообщаю я ей, когда момент эйфории проходит. Она энергично кивает, широко раскрыв глаза. Уверен, она обязательно как-нибудь ответила бы, если б не огромный кусок во рту, над которым она усердно трудится, пытаясь проглотить.

— Ну хорошо, пусть не доказательства, — отвечаю я ей, — скажем так, теория. Гамбургеры как бы служат напоминанием о нашем далеком примитивном прошлом. О том времени, когда люди жили в пещерах. Когда мужчины возвращались домой с охоты и угощали своих женщин и детей хорошо разжеванным мясом. Но по чуть-чуть. А также стариков и больных. Именно это и символизирует бургер, мясной продукт, идущий от рта ко рту. Булочка символизирует губы. Кетчуп — свежую кровь. И если хорошенько подумать, то бургер с рубленым мясом очень похож на уже прожеванный бургер.

— А что символизирует лук?

— Дурной запах изо рта. У первобытных людей, не имевших доступа к зубной пасте и щетке, наверняка ужасно пахло изо рта. Тут, понимаешь, все четко продумано.

— А почему тогда Рональд Макдоналд не живет в пещере, если у него такая ностальгия по каменному веку? И что на самом деле было хорошего в твоем каменном веке? Одежды нормальной не было, центрального отопления тоже, никаких отпусков и командировок за границу. Жизнь была короткой и отвратительной. Человек умирал от первой же случайно подхваченной болезни. Да, ведь и очков тоже не было. — Тут она игриво кивает на мои неудобные, старомодные, просто позорные очки. — Близорукие были, в сущности, козлы вонючие. Кому они были нужны без очков? Если такой козел и ухитрялся как-то догадаться, какая именно особь женского пола ему наиболее желанна, то валился со скалы в пропасть или оказывался в пасти саблезубого тигра, прежде чем пытался к ней подъехать. Послушай, а сыр?

— Что сыр?

— Что символизирует сыр в чизбургере?

Тут я должен признать, что моя теория, кажется, рушится. У меня нет ответа на этот вопрос. Я и вообразить себе не могу, что может означать сыр. Спроси она про корнишон, я мог бы как-нибудь связать его с саранчой или каким-нибудь другим насекомым, которое водится в зарослях гигантских папоротников. Но сыр?

— Жир! — торжествующе кричу я. — Слой жира под кожей жертвы! Жир ведь тоже желтого цвета, верно?

Мы продолжаем жевать. Но ее слова вертятся у меня в голове или вокруг нее, как погремушки над детской кроваткой. Козел и желанная особь женского пола. Подъехать к желанной особи женского пола. Не требуется быть Бородатой Дамой, чтобы разглядеть ряд сексуально окрашенных образов. Уж не упрекает ли она меня в том, что я все еще не подъехал к ней? Эта столь желанная особь женского пола, которой хочется… нет, этого не может быть. Или может? Она прицепилась к моим очкам. Может, даже слегка покритиковала мое зрение. Или внешний вид? Есть в этом что-нибудь такое, чего я просто не вижу?

— Ну, знаешь, и в каменном веке были свои развлечения.

— Какие?

— Ну, во-первых, конечно, соревнования, кто громче пукнет. Я хочу сказать, что в то время еще не было Пятого канала.

Она улыбается.

— Еще кто выразительней рыгнет.

— Точно, кто выразительней рыгнет, это наверняка. Очки давали за громкость и длительность. Трудней всего было судьям — тут требовалось особое искусство. Не так-то легко вести счет в таком соревновании.

Тут мне на память неожиданно приходит один из моих отпусков, который я провел в Италии с девушкой. Мы с ней сидим на террасе, смотрим, как садится солнце, а по небу летят перелетные птицы. Каждый вечер они летят над нашей долиной — скорей всего, это гуси, — летят волна за волной, стая за стаей, треугольник за треугольником. А мы сидим, потягиваем кьянти и по десятибалльной системе оцениваем красоту композиции каждой стаи. В расчет берется, и количество птиц, поскольку чем их больше, тем трудней выдерживать ровные линии треугольника. Последний вечер особенно захватывающий: сплошь багровое небо, и птицы летят не треугольником, а спиралью.

Моя девушка объясняет, что гуси следуют за тепловыми потоками воздуха. Мы смотрим, как сотни птиц медленно кружат высоко над нашими головами в сложном узоре переплетающихся линий, и кажется, что любая птица на своем пути обязательно пересекает траекторию полета каждой своей спутницы. Мы гадаем, отчего это так, и вместе приходим к мысли, что подобный способ полета возник в ходе эволюции для того, чтобы птица могла расслабиться и отдохнуть от однообразного созерцания одной и той же попки и одних и тех же вытянутых перепончатых лап летящего впереди гуся. Мы долго смеемся над этим предположением, а когда темнеет и на небе уже совсем ничего не видно, мы отправляемся к себе и занимаемся любовью.

На той террасе я сидел в обществе Хилари, конечно. Этой, черт бы ее подрал, Хилари, которая вечно лезет, куда ее не просят, со своей помощью. Хилари, которой нужно сказать бо-ольшущее спасибо за то, что благодаря ее стараниям я, возможно, скоро вылечу с работы.

Когда Ясмин удаляется в дамскую комнату, я быстренько царапаю на салфетке еще один список головоломных проблем, возникающих буквально сейчас.

1. С каких это пор Хилари так близко дружит с Джулией?

2. Действительно ли у Джулии завелся новый парень?

3. Если это так, то куда подевался Хьюго? Хотя мне на него глубоко наплевать.

4. Кто звонил в дверь Хилари и действительно ли это была Джулия?

5. Разболтала ли Оливия Клайву про меня и Дэйва Кливера?

6. Что он расскажет об этом Монти?

7. Как Монти к этому отнесется?

8. Зачем им понадобилось посылать меня к этому долбаному нацисту?

9. Хочет ли Ясмин, чтобы я подъехал к ней?

10. Может, просто-напросто мои очки в черепаховой оправе вызывают у нее жалость ко мне?

Когда Ясмин возвращается, перед нами возникает наша официантка и задает куда более простой вопрос:

— Ребята, может, еще бутылочку, вы как на это смотрите?

7

Мы возвращаемся по Бродвею, и теперь она берет меня за руку. У меня перехватывает дыхание, и минуту-другую я не в состоянии произнести ни слова, но, к счастью, в этом нет особой необходимости, поскольку мы на Манхэттене, а здесь и так звуков хватает, не заскучаешь. О, как мне нравится ощущать ее руку, прильнувшую к моей, удобно устроившуюся таким образом, когда мы совершенно естественно начинаем идти в ногу. Могу поспорить, вдвоем мы выглядим просто великолепно. Могу поспорить, прохожие думают, что мы влюбленные. Увы, у нее-то ко мне всего лишь товарищеские чувства, разве нет? Наши отношения зависли где-то между небом и землей, когда мы уже больше чем просто коллеги, но еще не совсем друзья. Черт побери, а она ведь, возможно, просто жалеет меня — и от этого все мои акции стремительно падают.

Когда мы стоим у дверей наших номеров в коридоре гостиницы, она говорит, что вечер был просто чудесный. «Я уверена, что все в конце концов утрясется, Майкл», а на прощание я получаю целомудренный поцелуй. Я вхожу в свой номер и снова мысленно проигрываю сцену на ковре в ее лондонской квартире. Тот пьяный поцелуй — ведь длился-то он довольно долго, даже слишком долго. А второй был еще дольше. А уж третий — третий вообще был откровенно развратным. Я столько раз прокручивал эту пленку у себя в голове, что теперь не совсем уверен, было ли это на самом деле. Не изменяет ли мне память? Или как это бывает с воспоминанием о чем-нибудь давнишнем, оно становится воспоминанием о воспоминании, в котором совсем мало или вообще нет ничего общего с реальными событиями.

Я лежу на кровати, переключая каналы телевизора, с Лено на Леттермана и обратно, вдруг звонит телефон.

— Майкл, это Ясмин.

У меня внутри все так и падает.

— Привет, — квакаю я в ответ. Майкл, мне так одиноко сегодня ночью. Может, ты зайдешь? Мы бы могли что-нибудь выпить, посмотреть телевизор вместе.

— Ник прислал мне сообщение на автоответчик. Он сказал, что в какой-то газете на первой странице напечатали статью, которую, как ему кажется, я должна прочитать.

— Какую статью?

— Он не сказал. А сейчас он уже спит.

— Ну, а ты как думаешь, что это за статья?

— Должно быть, что-то связанное с работой. Я просто подумала, что ты должен об этом знать.

— Спасибо.

— Ну тогда спокойной ночи.

— Слушай, Ясмин…

— Да?

— М-м-м, что ты смотришь, Лено?

— Нет, Леттермана. Лено я смотрела вчера.

— Странно он выглядит, этот Лено. Я сразу вспоминаю один анекдот. Заходит лошадь в бар, заказывает кружку пива, а бармен отвечает: «Сию минуту, только почему у вас такое вытянутое лицо? Что-нибудь случилось?»

Она добрая девушка, она даже смеется.

— Как поживает твой мини-бар? — интересуюсь я.

— Спасибо, хорошо. А в чем дело?

— Ну, знаешь, я тут подумал… не соблазнить ли тебя на ночную рюмашку плюс немного поганого американского телевидения?

— Очень мило с твоей стороны, Майкл. Но, понимаешь, я так устала, что минут через пять просто отключусь.

— Ну, ладно. Тогда спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

О-о-о, ч-черт.

Да нет, это просто ч-черт в квадрате.

Да нет, и этого будет мало, драть его, сукина сына, сволочь, ублюдка, заразу, семь раз через забор сбоку конем.

8

Ночь проходит просто ужасно. Это невыносимое состояние, когда болтаешься как дерьмо в проруби между сном и явью. И, только проснувшись в десятый раз за какие-нибудь два-три часа, начинаешь понимать, что ты, оказывается, кое-как спал и даже сны видел. У меня было три сна.

Первый. Я участвую в каком-то танковом сражении во время Второй мировой войны. Что особенно неприятно, я почему-то воюю на стороне немцев. Еще противней то, что экипажи немецких танков сплошь укомплектованы гигантскими крысами. С помощью радиопередатчика я пытаюсь разбудить Хилари. Пользоваться этим прибором невероятно сложно, и Хилари не отвечает. Одна из крыс говорит мне: «Все, слишком поздно, вторжение началось». Я просыпаюсь в холодном поту.

Второй. Я лечу вслед за огромной перелетной птицей. Нас только двое. Я смотрю вниз и вижу Хилари и себя далеко внизу на террасе, в долине, где мы отдыхали когда-то. Я чувствую, что лететь больше не могу, и крыльев-то у меня нет, а держусь я в воздухе одной только силой воли; я вижу, как большие белые крылья моего товарища удаляются, становясь все меньше и меньше. Я начинаю падать. В последний раз я бросаю взгляд вверх и вижу уже довольно далеко на фоне синего неба мелькающие белые крылья и желтое пятнышко гусиного клюва. Я шмякаюсь о землю и просыпаюсь с бешено колотящимся сердцем.

Третий. На фоне какого-то причудливого ландшафта, уставленного древнеримскими колоннами, за мной гонится, размахивая топором, карлик. Я вижу какую-то арку, а на ней надпись по-латыни: «TITUS». Странно, что на этот раз я просыпаюсь, задыхаясь от смеха.

Воскресное утро, но, несмотря на это, на улицах толпы народу. Туристы, жители, снующие по магазинам, кто-то идет на работу, кто-то просто гуляет, нагуливает аппетит. Меня вдруг охватывает тоска по Великому Молчанию нашего, английского воскресного утра. Пройдя от собственной парадной в Белсайз-парк до газетного киоска, я не встретил бы и десятка прохожих. Ну, какого-нибудь старика с крохотной шустрой собачкой, задравшей лапу перед фонарным столбом. Яппи, молодого карьериста-канцеляриста, рыщущего с утреннего похмелья в поисках молока, сигарет и газеты, какой-нибудь «Мейл он санди». Здесь же, в Манхэттене, прогулявшись всего ничего от гостиницы до ближайшего киоска, где продают иностранную прессу, я бросил считать людей, дойдя до двухсот.

Так, сверху ничего нет. А тут у нас пикантная история про принца Уильяма и одну из девчонок группы «Спайс Герлз». Но вот и она, тоже на первой странице. Заголовок крупными белыми буквами на черном фоне:

ОНА НЕ АНГЕЛ

Потом более мелким шрифтом, причем услужливо подчеркнуто:

Звезда голубого экрана всю ночь гуляет с любовницей-лесбиянкой

Имя автора этого шедевра помещено в маленькую изящную рамочку:

Дэвид Кливер

Повествование начинается так:

Уютный итальянский ресторанчик. Из него выходит Анжелика Даблдэй со своей новой партнершей, сотрудницей телевидения Дайной Фелпс. Эта парочка, по словам их друзей, стала совсем неразлучной.

Наши информаторы, знающие жизнь телевидения изнутри, считают, что однополая сексуальная связь достойно венчает скандальное религиозно-кулинарное шоу Анжелики «Священное чревоугодие».

Спасшись бегством от наших фотокорреспондентов вчерашней ночью, Анжелика и Дайна скрылись в неизвестном направлении. Шторы на окнах роскошного дома телезвезды, стоимостью не менее миллиона фунтов, были плотно задернуты. Единственным замеченным посетителем оказался мрачный, как туча, телевизионный босс Монтгомери Додд.

ПРОДОЛЖЕНИЕ НА СТР. 2.

В самом низу страницы еще несколько уведомлений:

«Мой товарищ Анжелика» — автор Дейл Уинтон, стр. 3.

«Счастья тебе, девочка», — говорит Майкл Бэрримор, стр. 4.

«Она любит ласку, а также хорошо поесть и как следует поплакать» — Рид Кэрол Вордермэн, стр. 5.

Но прежде всего в глаза бросается главное — фотография. Знаменитое лицо, всегда столь охотно предстающее перед публикой после нанесения ровного слоя телевизионного макияжа, здесь застигнуто в таком виде, в каком вряд ли кому-либо удавалось его видеть. Фотовспышка осветила обеих женщин на близком расстоянии, выбелив кожу так, что на фотографии видны только две гротескные маски с глазами и зубами. Женщины стоят на тротуаре, застыв там, где их подловила камера, словно парализованные мощным потоком фотоновой бомбардировки. Я почти слышу, как храпит автоматический привод фотоаппарата. Лицо, на котором глаза и рот поменьше, выглядит совершенно потрясенным. Но в лице покрупней — глаза и зубы так знакомы по тысячам размытых газетных изображений — ясно читается страх и одновременно ярость.

— Послушай, приятель, ты будешь брать газету или как? Тут тебе не читальный зал, понял? — Мужик за прилавком смотрит на меня недобрым взглядом.

— Ах да, извините. Тут написано про одного человека, которого я знаю, вот и увлекся.

— Ну да, конечно. — Продавец окидывает взглядом кричащую первую страницу газетенки. — А я, значит, король Англии, блин. С тебя три доллара.

9

Я понял, что означают все три мои сна.

Я уже целый час сижу в «Юнион-сквер-кафе», одном из немногих мест в этом районе, где все еще можно курить. На завтрак у меня чашка кофе и сигарета, и, поскольку я всего лишь раз пятнадцать прочитал эту классическую смесь гнусных инсинуаций, предположений и интриганства, настоянных на вечном зуде Дэйва Кливера любым способом устроить скандал, я снова перечитываю материал. Кто, например, этот «свой человек на телевидении, обладающий полной информацией», который предсказывает, что «не пройдет и пары-тройки недель, как шоу будет отменено»? Кто такие эти «религиозные лидеры», которые заявляют, что они «солидарны с тем, чтобы потребовать смещения Анжелики»? И кто же, в конце концов, этот безымянный «телевизионный начальник», который считает «недопустимым, что значительную часть религиозных программ канала ведет практикующий гомосексуалист»? Ядовитые споры этой статьи рассеяны и по другим страницам газеты. Улики, комментарии, советы, слухи, сплетни — тут есть все, даже передовица посвящена этой теме («Анжелика, публика любит вас за то, кто вы есть, а не за то, какая вы»).

И теперь все встает на свои места. Карлик с топором? Да это вовсе никакой не топор, это кливер, мясницкий нож. A «TITUS»? Очень похоже на анаграмму от «титьки набок» — милый такой, шутливый укол подсознания. Весь сон представляет собой живую событийную пиктограмму моих чувств — осознанных или неосознанных — по отношению к маленькому вероломному борзописцу с каменным сердцем.

Танковое сражение — метафора более сложная, смешанная. Разгадка здесь кроется в образе нациста, как мне кажется. Если вспомнить историю, это, должно быть, война в пустыне. Роммель против маршала Монтгомери. Как мне помнится, я воюю на стороне крыс… или, может, мышей? Мышь — это Микки-Маус, отсюда Уолт Дисней, то есть Вальдзней. Вдобавок я никак не могу застать Хилари дома, и меня охватывает чувство страха перед вторжением, возможно вторжением сексуального характера. Короче, весь этот сон — выплеск тревоги: я на стороне, воюющей против моего начальника, а чертов украинец собирается заставить меня страдать и сделать еще более несчастным, и к тому же, пока я в отъезде, какой-то тип подъезжает к Хилари.

Неубедительно? Да, и для меня тоже не на все сто. Но Бородатая Дама говорит, что наше подсознание подобно коробке с обувью, которую нельзя открыть. И каждый сон — это булавочный укол сквозь картонку, который позволяет узнать чуть больше о том, что находится внутри.

Ах да, перелетная птица, которая улетает от меня, в то время как я падаю на землю, это как понимать? Не исключено, что это вовсе не гусь. Как мне хочется, чтобы это был лебедь!

Я медленно шагаю по направлению к гостинице. Когда я уже бреду по Бродвею, в моей бедной голове все эти птицы, танки и размахивающие топорами карлики уступают иным видениям. Или грезам, если хотите. Мне видится извилистая река вязкого дерьма. Вдали, совсем далеко вверх по течению, можно разглядеть фигуру мужчины в лодке. Но и отсюда видно, что лодка без весел.

10

Никаких признаков, что Ясмин у себя. Может, ушла за покупками. Но есть записка с просьбой позвонить Дэвиду Уайту. Наверняка он хочет обсудить все детали на завтра.

— Майкл, — говорит он, когда я звоню, — вы простите, но мне нелегко говорить об этом.

— О господи, в чем дело?

— Вальдзней положил на нас. Он дает интервью Си-эн-эн.

Как ни странно, я едва подавляю желание расхохотаться.

— Боже ты мой, — откликаюсь я.

— Вот именно, боже ты мой, черт меня подери.

— Но почему? То есть я хочу сказать, с чего это он вдруг?

— Думаю, потому что Си-эн-эн — фирма посолидней, чем «Бельведер».

— Это он вам сказал?

— Нет. Он сказал, ему показалось, что вы и эта, как он выразился, тощая сучка еще совсем щенки.

— Еще щенки? Вы это серьезно?

— Если быть совсем точным, он сказал: «Они еще совсем щенята. Разве им понять, через что мы прошли?»

— А я-то думал, что ему нужно повиниться перед всем миром, а вовсе не чье-то понимание. Да и вообще, как это «щенята», я что, молодой, что ли? Мне, думаю, столько же, сколько было ему, когда он убивал ни в чем не повинных мирных жителей.

— Скажем так, мистер Вальдзней не из тех, кто следует логике. Но дела это, черт бы его побрал, не меняет.

— Да, тут вы совершенно правы.

Ну вот, приехали. Впервые в жизни меня, работающего в отрасли, принадлежащей молодым, обвинили в том, что я слишком молод. А на самом-то деле, поскольку мне уже далеко за тридцать, существует опасность, что скоро я стану слишком старым. Таких, кому за сорок, на телевидении очень мало. Если доработал до пятидесяти — значит, ты начальник.

— Ну так что, никакой надежды? Никак не перетащить его к нам обратно?

Неожиданно этот жулик-нацист стал вызывать у меня больше доверия.

— Никакой. Похоже, сегодня вечером у них уже запись.

— А вы… м-м-м… как-нибудь дали знать об этом Монти?

— Оставил сообщение. Его человек в Лондоне сказал, что он занят, разгребает дерьмо в другом месте.

— О господи.

Положив трубку, я еще какое-то время остаюсь сидеть на краю кровати, тупо уставившись в пустой экран телевизора. Странно, но я даже чувствую какое-то облегчение, словно груз с плеч свалился. Кажется, Джон Осборн сказал однажды: «После того как я потерял всякую надежду, мне стало гораздо легче». Это правда. Крохотная фигурка в лодке совсем исчезла.

11

Звоню Хилари преступно рано — в воскресенье в девять утра по-лондонскому. В такое время ей можно звонить только в случае смерти близкого родственника. Я жду довольно долго, прежде чем она берет трубку, и проходит еще несколько минут, прежде чем она говорит «алло». В этот промежуток на линии слышны странные звуки, очень напоминающие шарканье чьих-то подошв. Будто кто-то другой снял трубку и понес ее Хилари.

— Ой, привет, — оживленно произносит она.

— Чем занимаешься? — интересуюсь я, стараясь говорить как можно более приятным тоном.

— Никак не могла проснуться, знаешь, так крепко спала…

— Ну извини. Просто хотелось услышать твой голос.

— Спасибо, Майкл.

Где-то на заднем плане слышно бурное журчание сливного бачка в туалете… или мне чудится?

— Как Джулия? И ее новый парень?

— А-а-а… ты знаешь, что-то не очень. Она, наверно, не будет с ним встречаться.

— Мне показалось, что у них с Хьюго все зашло в тупик.

— У них была полоса неприятностей, знаешь ли. Она думает, что у Хьюго, возможно, был роман в Штатах. Он летал туда на переговоры о продаже фильма «Тайны ракообразных»

— Ах да, «Частная жизнь омара». Кто-нибудь клюнул?

— Канал «Дары моря», похоже, очень заинтересовался.

— Жаль, по-моему, у нас в гостинице телевизор его не берет.

— Это кабельное. «Любые морские дары в любое время бери» — это их лозунг. В Японии его очень любят. И еще почему-то в Сиэтле.

— Хилари…

— Да?

— У тебя там кто-нибудь есть?

— Что-о?

— Там у тебя кто-нибудь есть, в твоем доме? Мне показалось, я слышал шум воды в туалете.

Она тяжко вздыхает.

— Нет, Майкл. Ты что, снова за старое?

— Ну да, если б там у тебя кто-нибудь был, ты бы все равно не призналась, верно ведь?

— Никого у меня нет. Мой тайный любовник далеко.

— Правда? Что ты говоришь?

— Он улетел в Нью-Йорк брать интервью у старого нациста.

— А… Ну да… На этом фронте, увы, ничего не вышло. Нацист нас надул — я, впрочем, так и думал, иначе какой он, в задницу, нацист. И этот козлина Дэйв Кливер опустил меня, я теперь еще в большей куче настоящего лошадиного дерьма.

Если я и не смог сказать Хилари, что она сама внесла большущий вклад в то, что мои акции сильно упали, то только потому, что я разгильдяй. Ясное дело, надо было сказать ей еще тогда: «Всякому, кто полезет к тебе с вопросами про Дэйва Кливера, говори, мол, знать ничего не знаю и ведать не ведаю и даже и не слыхала про такого».

И тут я слышу в трубке кашель. Мужской кашель. Кашляют явно в ее доме.

— Кто это там? Кто там у тебя, а, Хилари?

— Майкл, ну пожалуйста, может, уже хватит?

— Я отчетливо слышал, что кашлял какой-то мужик.

— А я говорю, ничего ты не слышал. Никто тут не кашлял. Может, это собака лаяла.

— Не говори мне, черт подери, что я не слышал, когда я ясно слышал! У тебя там кто-то кашлял. И не вешай мне лапшу на уши, что ты ходила в свой сраный клуб с Джулией. Скажи-ка, куда ты на самом деле ходила? И кто к тебе приходил вчера вечером? Кто он такой, а, Хилари?

— Да пошел ты в задницу, хрен моржовый!..

Ей-богу, что-то я не припомню, чтоб она раньше так на меня орала, да еще и обзывалась. Что и говорить, я просто потрясен. У меня в голове звенит так, будто по ней барабанили чем-то тяжелым. Но зато теперь в наступившей тишине я безошибочно слышу мужской голос. По его словам я догадываюсь, что он на кухне. Ну да, и, конечно, с полотенцем на чреслах.

— Где тут у тебя кофе, дорогая?

На линии повисает тишина. На этот-то раз отрицать невозможно.

— Кто это, черт побери? А впрочем, меня уже тошнит от всего этого. Пошла-ка ты, милая, в задницу. Да, вот именно. В зад-ни-цу. — И я швыряю трубку.

Я все еще стою перед окном, уставившись невидящим взглядом на город, когда звонит телефон.

Ага, Хилари.

— Мистер Роу, вас беспокоит портье. Для вас из Лондона получен факс с пометкой «срочно». Хотите получить его немедленно?

— Да, пожалуйста.

Через несколько минут в дверях моего номера, тяжело дыша, стоит человек, который по возрасту годится мне в отцы. Он держит в руке листок бумаги. Бейдж на его фраке гласит, что его зовут Томми.

— Пожалуйста, сэр.

Я вручаю Томми доллар. Он не берет.

— Оставьте, сэр, — говорит он. — Он вам еще пригодится.

12

По факсу Майклу Роу

От Монтгомери Додда

Дорогой Майкл,

должен сообщить Вам, что, к величайшему сожалению, мы не сможем возобновить контракт о найме Вас на работу в телевизионную компанию «Бельведер Лтд» по истечении срока его действия в конце текущего месяца. Это решение, разумеется, связано не только с исключительным фактом Вашего провала в деле организации интервью с Чеславом Вальдзнеем — хотя данный факт явился для нас всех горьким разочарованием, — но также и по причине определенных структурных изменений, которые имеют место внутри компании. Ответственность за вопросы развития компании возлагаются на исполнительного продюсера программ досуга Клайва Уилсона, который должен подобрать группу сотрудников с соответствующими полномочиями.

В результате вышеупомянутой реструктуризации компании и в свете некоторых других аспектов было бы желательно, если бы Вы воздержались от дальнейших посещений здания, где располагаются офисы «Бельведера». Оставшуюся сумму Вашего жалованья мы выплатим в соответствии с договором и, разумеется, возместим все разумные расходы Вашего пребывания в США при представлении соответствующих квитанций. Ваши личные вещи будут доставлены Вам по месту жительства курьером.

Пользуюсь случаем пожелать Вам всего наилучшего в Вашей дальнейшей карьере.

Искренне Ваш

Монтгомери Т. Додд

Глава седьмая

1

— Эй, мужик, не знаешь, где тут Пенн-стейшн?

Мы стоим на углу Тридцать четвертой и Восьмой. Мой собеседник небрит, глаза мутные. Какой-нибудь бродяга или чернорабочий, но не исключено, что он режиссер звукозаписи или ученый-лингвист. Точно определить род занятий человека в этом городе невозможно. Но полагаю, я должен быть польщен. Тем, что меня, при моей собственной небритости и мутном взгляде, одетого со скромным секонд-хэндовским изяществом в потрепанные тренировочные штаны, разбитые теннисные тапки, горохового цвета куртку и бейсбольную кепку, кто-то по ошибке принял за настоящего ньюйоркца. Причем за последнюю пару дней это уже не в первый раз.

Теперь наступает моя очередь, и я исполняю свой любимый номер. С самым изысканным британским произношением я заявляю:

— Искренне сожалею, но я не имею об этом ни малейшего представления. Простите, ради бога, сэр, но я приезжий.

Мужик смотрит на меня как на сбежавшего из сумасшедшего дома. В лице страх. Будто из нас двоих именно я способен выхватить из кармана бритву и резануть по глазам. Он поспешно отваливает, и его уносит прочь быстрый поток пообедавшей толпы.

Я снова один.

Конечно, тут перебор, слишком эффектное и даже, возможно, драматичное, но тем не менее довольно точное описание состояния, в котором я оказался после того, как в воскресенье Монтгомери Додд прислал мне по факсу свои соображения о моей персоне (а также наилучшие пожелания). То есть, в двух словах, ни работы, ни Хилари, ни Ясмин. Ясмин, после короткого и позорного для меня разговора — «Майкл, это все ужасно, мне так жаль, но, извини, мне надо срочно собираться, я должна быть на работе завтра днем», — укатила в аэропорт и еще до того, как село солнце, была уже в небе.

Зная в этом городе одного-единственного человека — за исключением, конечно, этого украинского нациста, — я набрал номер. Поступок, возможно, не совсем правильный, учитывая мою прежнюю к нему холодность. Но теперь-то, я полагаю, мы с ним в одной лодке. Женщина, которой мы оба восхищались, покинула нас. Сейчас она, должно быть, летит высоко над Атлантикой, ее великолепная точеная головка сжата двумя наушниками, и она вся пребывает где-то между вторым фильмом по видику и третьим коктейлем из водки с тоником.

— Я полагаю, вы в курсе, что меня уволили, — мрачно сказал я ему.

— Да. Я слышал об этом. Какие у вас планы?

— Собственно, никаких. Может, еще несколько дней поболтаюсь в Нью-Йорке.

— Вам есть у кого остановиться?

— Нет.

— Можете перекантоваться у меня, если хотите.

Вот так я оказался на пороге квартиры на седьмом этаже дома в районе бывшего мясокомбината, где меня приветствовала — не скажу, что очень радушно, — самая большая частная коллекция зубов-переростков в Америке.

Логово Дэвида Уайта огромно и пустынно. Это что-то типа переоборудованного складского помещения со стенами кирпичной кладки и массивными окнами, выходящими на Гудзонский залив. Последние две ночи постелью мне служит шестиметровый оранжевый диван шестидесятых годов, безнадежно одинокий и потерянный посреди обширнейшего помещения. Еще несколько существенных предметов в квартире: гоночный велосипед, подпирающий дальнюю стенку, довольно навороченная стереосистема «Бэнг энд Олуфсен» и телевизор размером приблизительно с контейнер для морских перевозок. В крохотной кухоньке, которой почти никогда не пользуются, есть кофе, большой выбор алкогольных напитков, а также — в морозильной камере, за какой-то замороженной дрянью, — кусок марихуановой смолки размером с кирпич. Похоже, во всем доме существует единственная книжка — «Желтые страницы Манхэттена».

Мой хозяин оказался весьма щедрым. Весь день его нет дома, он чем-то занят в своей частной школе «Медиа стадиз», а по возвращении щедро угощает меня напитками и препаратами, о которых я уже упоминал. Он говорит, что я могу жить у него, сколько мне захочется. Но в его щедрости ощущается какое-то странное безразличие. У него вечно озабоченное лицо, он будто мирится с моим присутствием только из вежливости, будто я ему какой-нибудь родственник. Мне вдруг приходит в голову, что он, возможно, о чем-то переживает. Однако, учитывая мое нынешнее состояние, так даже лучше.

Вчера вечером мы молча смотрели, как на экране громадного телевизора медленно надвигался крупный план с нездоровым, покрытым потом лицом Вальдзнея. Украинец, то и дело вытирая мокрый лоб, рассказывал о том, что он вытворял с женщинами и детьми. Слушать было очень тяжело. Он плакал. «Мне нелегко об этом вспоминать, Ларри», — говорил он. Потом Дэвид Уайт забил огромный косяк, который мы выкурили под музыку «Кельнского концерта» Кейта Джаррета. Огни береговой линии Нью-Джерси, казалось, мигали в такт печальным звукам фортепьяно.

Сегодня я с трудом, в каком-то полуобморочном состоянии таскаю свое бренное тело по улицам города. Время от времени кто-нибудь в текущей мимо толпе чувствует на себе мой пристальный, нездоровый взгляд и поворачивает голову, и в этом движении есть что-то неизъяснимо животное; зажатые между гигантскими зданиями, обтекаемые бешено мчащимися реками автомобилей, мы смотрим в глаза друг другу, и в наших головах мелькает одна и та же мысль: друг или враг? Чего тебе, мать твою, от меня надо?.. Или просто: кто ты?

Виноват, вот в таком я теперь расположении духа.

Я иду по Восьмой в сторону Челси и натыкаюсь на букиниста, который разложил свой товар прямо на тротуаре, подстелив какую-то старую скатерть. Я останавливаюсь посмотреть названия — обычная солянка, которую вообразить себе в одной библиотеке практически невозможно: «Кома», «Всадники», «Дон Кихот», «Архипелаг ГУЛаг», — и слышу разговор продавца, весьма потрепанного бородача, с еще более потрепанным типом, который явно смахивает на бродягу-побирушку.

— Ну хорошо, раз ты так любишь мои деньги, поработай на меня немного, идет? — говорит бородатый продавец.

— Ну да, конечно, — отзывается его собеседник, — но мне больно нагибаться.

— Вот эту макулатуру, в мягкой обложке, — видишь? — надо сложить в коробку. Тебе понятно, что такое макулатура? — Он берет какую-то книжонку и гнет ее в руках для наглядности. Горе-упаковщик внимает ему с таким видом, будто ему обязательно чего-нибудь перепадет, если он выслушает до конца разглагольствования о том, что такое настоящая книга, а что — макулатура; но наш знаток литературы непреклонен. — Макулатуру, значит, клади в коробку, понял? Но только не классику, понял? Дэниэла Стила и Скотта Туроу — в коробку. Но только не Диккенса. И не Набокова. Ты хорошо понял?

— Мне больно нагибаться.

— Значит, говоришь, тебе больно нагибаться? — продавец скребет бороду. — На что ж ты тогда годишься, а, мужик?

Не знаю почему, но мне никак не забыть этой фразы — засела в голове, и все тут. На что ж ты тогда годишься, а, мужик?

Неподалеку от Астор-плейс возле нью-йоркского университета я прохожу мимо молодой девицы в панковском прикиде, которая уселась прямо на землю, прислонившись к стене. На ней совсем крошечная юбчонка, едва прикрывающая драные колготки. В носу и в ушах торчат какие-то булавки. Остекленевшие глаза тупо уставились на плиты тротуара. Возле нее стоит бумажный стаканчик с несколькими монетами, рядом валяется картонка, на которой от руки написано: «КОЗЛЫ».

Я бросаю ей монету в двадцать пять центов. Я ее очень хорошо понимаю.

2

Только сейчас до меня доходит, что я брожу по тем же самым местам, где бывал с ней. Но как все переменилось! Эти места утратили свое очарование: это все равно что прийти в любимый бар не вечером, а в середине дня или остаться одному в пустой телестудии. Я брожу по залам Музея Метрополитен и не могу избавиться от ощущения, что все картины здесь меня раздражают. Даже меланхоличный Писсарро с его бредущими по улицам толпами ничего не говорит моему сердцу. И грязное пятно облака над башнями собора, столь печальное тогда, сейчас выглядит как… просто пятно масляной краски.

То же самое можно сказать и про здания. Эмпайер-Стейт-билдинг, например, когда смотришь на него с Тридцать четвертой улицы. Или ни на что не похожие створки раковины Крислер-билдинг, парящие над Лексингтон-авеню. Все эти виды, которыми я восхищался в яркий солнечный день, когда Ясмин была рядом, теперь лишены своего обаяния и смысла. Будто все эти башни и высотные здания повернулись ко мне спиной и смотрят куда-то в другую сторону.

Да и вообще, знаете… Ресторан «Меркурий» на Девятой — было время, когда это заведение вызывало чувство благоговения, ощущение какого-то чуда, — теперь это просто забегаловка, где продают гамбургеры. И закусочная «Лапша и гриль» больше не вызывает во мне трепета.

Но, как ни странно, только «Барни Гринграсс» остался по-прежнему очаровательным. Возможно, потому, что только он величественно возвышается над мелкими человеческими заботами. Разве так важно, любит ли некий X некую Y или наоборот, может ли А утешиться, потеряв В, что чувствует С по отношению к D — ненависть, презрение или жалость? Все это эфемерные, как облачко, материи по сравнению с незыблемостью копченого лосося, увенчанного луком и помидорами и покоящегося на ложе из сливочного сыра, да еще с рогаликами — простыми, маковыми, ржаными, кунжутовыми либо луковыми — на выбор, можно поджаренными. Первый же кусочек — и, клянусь богом, ты видишь собственными глазами, как этот зверь выскакивает из воды и солнце блистает на его серебристой спине. В Нью-Йорке осталось всего два места, где мне довольно надолго удается забыться, не вспоминая ни Ясмин, ни Хилари, ни все мои смехотворные неприятности.

Другое место, которое вызывает у меня похожие чувства, — читальный зал Нью-йоркской публичной библиотеки. Это Дэвид Уайт посоветовал записаться — мол, успокаивает. И действительно, особая, новая прелесть библиотеки заключается в том, что я пребываю в средоточии, так сказать, в храме мысли, особенно после того, как я столько времени проработал в бизнесе, где самая серьезная проблема, возникающая в начале рабочего дня, — кому отказать, Тони Блэкбурну или Биллу Одди, которые одновременно высказали горячее желание вести шоу. (Правильный ответ: отказать обоим и найти кого получше.) Здесь, в здании с потолками, выкрашенными под облака, стоят бесконечные ряды тяжелых деревянных столов с уютными настольными лампами, окруженные островками света, а за этими столами, в полной тишине, лишь подчеркиваемой скрипом стульев, шорохом пишущих ручек, тихим шелестом бумаг, едва слышным гудением портативных компьютеров, склонив головы, сидят люди; они читают о Сартре и Камю, о древних греках и электронике… Боже, о чем только они не читают! Тут увидишь и студента, грызущего гранит науки, и какого-нибудь старого чудака, забравшегося в глубины веков, чтобы проследить историю своего рода, и корейского юношу, играющего с самим собой в шахматы, а возможно, и с десяток бывших, как и я, телепродюсеров, в тишине обдумывающих свое нынешнее положение, — кто знает? Тут можно увидеть сочинителей, в муках творчества подбирающих нужное слово. Или каких-нибудь усталых изыскателей, перечитывающих один и тот же абзац снова и снова, не в силах понять, о чем же идет речь. Или поэта, уставившегося в пространство в надежде почерпнуть вдохновение от созерцания бесконечных рядов книжных полок. Я вижу женщину, которая с такой яростью грызет свою ручку, что кусочек пластмассы попадает ей в гортань и она заходится в приступе кашля. Я обожаю это место. Кажется, само пространство здесь пронизано незримыми токами, рождаемыми напряженным трудом, совершаемыми усилиями. По этим залам разлито столько энергии, устремленной к цели! Какой глупец сказал, человеческое сознание — иллюзия (такова, кстати, основная идея книги, которую заказала мне Хилари), когда царящую здесь напряженную сосредоточенность, кажется, можно пощупать? И вид всех этих людей, без устали бьющихся каждый над своей проблемой, конечно же, помогает мне хоть на время забыть про свои.

Обычно я здесь просто сижу, думаю о чем-нибудь своем, читаю «Нью-Йорк таймс». В частности, рекламу диетического продукта, который препятствует усвоению жиров нашим организмом. По-видимому, единственно возможные побочные результаты применения этого препарата заключаются в газах с маслянистыми выделениями, маслянистом или жирном стуле, частых и неожиданных позывах бежать в туалет, а также невозможности их контролировать. Когда я в третий раз перечитываю этот шедевр, то не могу удержаться от смеха; но так вести себя в библиотеке неприлично, и довольно красивая студентка-китаянка, сидящая напротив, поднимает глаза от книги, бросает на меня быстрый взгляд и снова опускает их. Скорей всего, она принимает меня за случайно забредшего сюда сумасшедшего.

Она сидит на месте под номером 108. Каждое место в этом великолепном зале пронумеровано, и цифра красуется на краю стола. Кстати, можно использовать эту особенность для игры в лотерею. Выбрать, скажем, шесть самых красивых женщин в библиотеке и записать номера их мест. Если число получится слишком большое, надо сложить все простые числа или отбросить одно-два последних. И тут меня внезапно осеняет. Надо продемонстрировать китаянке фокус, тот самый, которому научила меня Ясмин. То есть попросить выбрать число, еще одно и еще одно и записать наоборот. И вычесть меньшее из большего — и так далее. И когда мы доберемся до конца, окажется, что первые три цифры неизбежного ответа — 1089 — окажутся номером стола, за которым она сидит. Результат будет просто фантастическим. Такой случай упускать никак нельзя, это уж точно. Она вся погружена в какой-то учебник, какое-нибудь невероятно скучное руководство по кодированию, я уверен в этом. Прелестные миндалевидные глаза на круглом личике так и бегают, нет, скорее пляшут по словам. Я отрываю клочок от своей газеты и быстренько пишу: «Простите, ради бога, за беспокойство, но вы случайно не интересуетесь магией?» И посылаю записку.

Она встает и уходит, не удостоив меня даже мимолетным взглядом.

3

Я сажусь на свободное место и чувствую, как хрустит в моем заднем кармане листок бумаги с факсом, содержащим достопамятный набор отвратительных и ужасных фраз: «…не только с исключительным фактом Вашего провала… явился для нас всех горьким разочарованием… по причине определенных структурных изменений… было бы желательно, если бы Вы воздержались от дальнейших посещений…» Каков шедевр дерьмовой канцелярской прозы, которая ничтоже сумняшеся переходит от оскорблений («Ваши личные вещи будут доставлены курьером») к прямым угрозам («при предоставлении соответствующих квитанций») и далее к издевательствам («пользуюсь случаем пожелать Вам всего наилучшего в Вашей дальнейшей карьере»). Могу представить себе эту миленькую сценку, когда Клайв с серьезным видом докладывает Монти, что, мол, Дэйв Кливер и я, оказывается, давным-давно знакомы. О, какое выражение глубокой озабоченности играет на его лице. А в голосе нотки искреннего сожаления… козел вонючий.

Женщина, сидящая напротив меня в вагоне подземки, поднимает глаза от своей газеты и бросает на меня взгляд. О, это особый, манхэттенский взгляд, который, кажется, говорит: «Я все заметила, но я не делаю вам замечаний. Действие вашего препарата, возможно, закончилось. Возможно также, у вас в кармане гвоздодер или монтировка. Но как бы то ни было, это вам не что-нибудь, а Нью-Йорк, понятно?» Какой ужас, неужели я невзначай сказал что-то такое вслух? А именно последнее, не совсем изящное словосочетание «козел вонючий».

Вот еще одна веха в моей жизни. Я попал в стройные ряды людей, которые разговаривают сами с собой. Еще не полностью чокнутые, но уже и не совсем нормальные. И теперь, когда в потоке толпы, хлынувшей через открытые двери вагона, я попадаю прямо в шумный водоворот спешащих людей на станции «Юнион-сквер», то не могу удержаться от искушения попробовать еще раз, и уже как следует.

— Козел вонючий, — говорю я вслух нормальным голосом. Ни один человек даже бровью не повел в мою сторону. Мои слова просто потерялись в ровном городском шуме и гуле. На ступеньках перехода, поднимаясь наверх, я делаю еще попытку, на этот раз выражаясь поэнергичней: «мать твою…», ну и так далее, делая ударение, как это любят произносить местные, на второй и главной части конструкции. И как ни странно, я чувствую при этом удовлетворение. Во-первых, скорей всего, тут слишком много народу, а во-вторых, все слишком спешат, чтобы обращать внимание на идиота в бейсболке, который разговаривает сам с собой. Когда нас выносит на улицу, я прибавляю звук, адресуя замечание в сторону своих драных кроссовок: «Пидоры долбаные, мать вашу…» — и снова, и так далее. Ни один не повернулся, надо же. Вот это и есть нормальный Нью-Йорк. Ты здесь просто невидимка.

— В задницу! — на этот раз я уже ору во весь голос. — В ЗАДНИЦУ! Всех вас В ЗАДНИЦУ!!

Я поднимаю голову и вижу, как на меня, широко раскрыв глаза, изумленно смотрит мальчонка, примостившийся на плече у своего папаши.

В «Юнион-сквер-кафе» я заказываю коктейль: сухой мартини — водка. Закуриваю и обдумываю аргументы за и против предположения, что я сам пребываю в глубокой заднице.

За:

1. Я разговариваю на улицах вслух и не по мобильному телефону.

2. Я стал пугать молодых девушек.

3. Я убиваю время, шляясь без дела по библиотекам (очень прискорбно и не может не вызывать осуждения).

4. Меня выгнали с работы.

5. Хилари, которая никогда не ругается и не злится, послала меня в задницу и назвала хреном моржовым.

6. Она с кем-то встречается.

7. Только выпивка и наркота способны поднять мое настроение.

8. А также копченый лосось в «Барни Гринграсс».

9. Меня мучают навязчивые мысли, связанные с Ясмин.

10. Я ни на что не годен. Что я тут делаю? Кантуюсь с Дэвидом Уайтом, черт бы его побрал.

Против:

1. Потеря работы всегда переносится тяжело. Вероятно, я просто переживаю связанный с этим легкий шок.

2. Сумасшедшие не знают о том, что разговаривают сами с собой, а я знаю.

3. В библиотеках полно замечательных людей.

4. Потеря любимой девушки всегда переносится тяжело.

5. Дэвид Уайт на самом деле нормальный мужик (за исключением разве что зубов).

Десять «за» и только пять «против» выдвинутого предложения: «Высочайшее собрание пришло к выводу, что у Майкла Роу едет крыша». Я думаю, если бы прямо сейчас можно было провести голосование в закрытой дискуссионной палате, вердиктом могло бы стать заключение в темную комнату с напитками не крепче газировки и легким поощрением в виде салата.

В голове у меня неожиданно выскакивают два слова: «хрен» и «моржовый»: словно два клоуна на арене цирка, они делают несколько кульбитов и сальто-мортале внутри черепной коробки и куда-то испаряются. В конце концов, думаю я, на Хилари мне не за что обижаться. Напротив, ведь она своими руками воплотила в жизнь важнейшую часть моего хитроумного плана… осуществление которого дало бы ей возможность, как говорится, гулять на все четыре стороны. Но вот что не дает мне покоя: если бы я на самом деле планировал интригу, в результате которой она была бы уверена, что это не я бросаю ее, а именно она бросает меня (тогда как на самом деле я своей коварной рукой расчетливо вел бы ее к этому), то можно было бы только радоваться: результат блестящий, и при этом она не чувствует себя жертвой. Но теперь, когда вышло, что она одна, без моего вмешательства, односторонними действиями подвела события именно к такому, столь желанному мной результату, у меня что-то нет желания радоваться. Скорей, если хотите, совсем наоборот.

Как говорят русские, не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

4

Детство у нас с Хилари закончилось с первой влюбленностью, когда мы оба учились в Манчестерском университете. В те времена этот университет был — впрочем, я уверен, остается таким и до сих пор — превосходным учебным заведением, предоставляющим молодым людям уникальную возможность получать жизненно необходимые знания и совершать полезные для будущего ошибки в контексте неброской и сдержанной академической среды.

Я научился курить марихуану, что оказалось первым и решающим шагом к тому, чтобы попасться на удочку куда более опасного и вызывающего гораздо более стойкое привыкание вещества — я имею в виду табак, конечно.

Я твердо усвоил: если тебя приглашают на вечеринку, к назначенному времени появляться нельзя ни в коем случае — иначе придется долго слоняться и скучать в одиночестве. (А такое со мной случалось, и не раз. На Бертон-роуд, например, в Уэст-Дидсбери. Не хочу об этом даже вспоминать.)

Когда пришлось проходить курс статистики, я научился зевать, не раскрывая рта… и так, чтобы при этом не слезились глаза. Это оказалось весьма полезным в последующие годы. Я ведь довольно долго работал на Би-би-си.

Я научился пить пиво. И узнал одну очень интересную вещь: если выпьешь как следует и, вернувшись с попойки в общежитие, ляжешь на пол, комната начнет вращаться в вертикальной плоскости в обратную сторону, когда голова опускается, а ноги поднимаются кверху. Всегда в обратную сторону, вперед никогда. Странно, но это факт.

Я научился играть в настольный футбол. Я узнал, как можно усовершенствовать свою технику, внутренней стороной пачки чипсов смазав металлические колышки. Я узнал, что всякая, даже самая плоская шутка из программы «Летающий цирк Монти Пайтона» вызывает неизменный дружный смех почти в любой компании. Я научился любить группу «Флок оф сигалс».

И еще я много узнал о сексе.

Я учился тогда на втором курсе. Ее звали Дженнифер Сеттл. Она не была, конечно, как говорят, мечтой поэта, но ведь и я не был Джеймсом Бондом. Зато я ей нравился, и, скорее всего, потому, что мог легко заставить ее смеяться. А еще, наверное, потому, что она мне самому была интересна. Почему интересна? Дело в том, что дружба с ней сулила мне входной билет туда, где кончается царство девственности.

Я знал, что она дружит с Даллом Эланом, но знал также, что эти отношения для нее ничего не значат и никуда не приведут. Когда я наблюдал их вместе, скажем, на кухне нашего общежития, видно было, как ей с ним скучно… да и поделом ему. У нас в Англии порой встречаются такие трагические персонажи: над ним же висело двойное проклятие. Он не только был глупый зануда; он еще и знал, что он глупый зануда. Слава богу, ему еще повезло с внешностью: он был довольно красив, так что ему совсем необязательно было брать на себя труд стать личностью. Где-то он сейчас? Скорее всего, сколотил себе миллион, сидя в Интернете.

Зато в моем обществе Дженнифер Сеттл сразу расцветала. Глазки ее (не лучшее, что у нее есть) широко раскрывались и начинали сверкать огнем. Губки (про них можно сказать то же самое) игриво надувались. И личико все словно разъезжалось в разные стороны (жестокая шутка, скажем прямо), что ясно давало понять: она со мной заигрывает и не в силах скрыть своего влечения. И если от мужчины она ждала отношений легких и ни к чему серьезному не ведущих, то чем я-то хуже?

Она мне ужасно нравилась. Тут уж не было никаких сомнений. Девушка она была высокая, стройная. Джинсы плотно облегали ее попу. В заднем кармане можно было не только пересчитать монеты, но, как говорится, определить, где орел, а где решка. И если употребить одно совершенно очаровательное выражение того времени, мне очень хотелось откупорить эту бутылочку.

Странное дело, когда я получил, чего желал, все оказалось именно так, как я себе представлял. Может быть, с парнями всегда так бывает. В наступившем потом молчании я вспомнил одну фразу из Сильвии Плат: вот, мол, и ты теперь стал частью Великой Традиции. А Дженнифер нежно так высказала предположение — и оказалась совершенно права, — что у меня это в первый раз.

На следующий день, когда я вышагивал по манчестерской Оксфорд-роуд какой-то совершенно ненормальной и развязной походкой, весь переполненный чувством, что я, наверно, сильно повзрослел за предыдущую ночь, кто бы мог подумать, на какую персону, несущую под мышкой стопку книжек, я наткнусь.

На Хилари, которая, оказывается, только что поступила на первый курс английского отделения. Чувствуя себя тем утром совершенно светским мужчиной, я пригласил ее в нашу студенческую кофейню, и мы наперебой принялись выкладывать друг другу все, что с нами приключилось с тех пор, как ее родители, вместе с ней, конечно, переехали в другой пригород Лондона.

Разумеется, я был в курсе, что она собирается поступать в наш университет. Мне об этом сообщила моя мать. И, честное слово, мне было очень приятно встретиться с ней. Во-первых, мне до смерти хотелось рассказать ей (да кому угодно, только бы рассказать) про мою предыдущую ночь. А кроме того, когда она скинула с себя шубку, я не мог не заметить, как похорошела она за те пять лет, которые мы не виделись.

Она, в свою очередь, с большим интересом ждала, что я стану делиться с ней своим жизненным опытом, который приобрел в Манчестере. Где лучше поселиться. Чем заниматься по выходным. Как достать билеты на Джорджа Майкла.

— У тебя есть девушка? — спросила она, как сейчас помню, довольно небрежно, роясь в сумочке, висевшей у нее на плече.

— Нет, — ответил я. — Хотя как тебе сказать… есть тут одна…

И тут она выкинула такое, что меня просто потрясло. Возможно, не менее сильно, чем тот миг, когда она обозвала меня хреном моржовым. Хилари достала из сумочки пачку «Эмбасси», откинула крышку и ткнула в мою сторону.

Не говоря ни слова, я отрицательно покачал головой и стал наблюдать, как она с уверенным видом заправского курильщика прикуривает, затягивается, машет рукой, чтобы погасить спичку, сует пачку обратно в сумочку, бросает спичку в жестяную пепельницу, выдыхает дым и только потом освещает лицо широченной улыбкой. Той самой улыбкой, от которой на щеках появлялись ямочки и которая означала: «Радуйтесь и веселитесь, фокус удался, а фокусник — просто вундеркинд».

— Ну и, — наконец спросила она, — расскажи мне про нее, кто она?

Две недели спустя Далл Элан простил свою Дженнифер. А мы с Хилари уже дрючили друг друга с таким ожесточением, которое может быть понятно только тому, кто вырос в таком пригороде, как наш Финчли.

5

Мы были вместе все время, пока я учился в университете. Когда знаешь друг друга с самого детства, то такие отношения всегда кажутся немного странными, если не сказать причудливыми. Разве можно испытывать достаточное уважение к человеку, который когда-то — и ты хорошо это помнишь — с серьезным видом разговаривал с куклами? Но наша давняя и близкая дружба в каком-то смысле возбуждала, по крайней мере поначалу. Наши отношения казались как бы недозволенными, беззаконными, почти кровосмесительными и даже просто не укладывались в голове. Как корень квадратный из минус единицы: я был единственным ребенком в семье и тем не менее проделывал это с собственной сестрой. Она, помню, тоже находила все это странным. Лежа со мной в одной постели, она говорила, что это какое-то чудо.

По прошествии многих лет я не раз просил других своих подружек показать мне свои детские фотографии. Мне кажется, любовники часто так делают. Странно понимать, что существует некая часть их жизни, в которой ты не участвовал и не поучаствуешь никогда. А вот с Хилари мне не нужно было никаких фотографий. Я и так все знал. Я сам был с ней.

В Манчестерском университете Хилари была для меня олицетворением радости от Привычного, а вот Оливия вызывала в моем воображении образ экзотического Иного. Я всегда чувствовал, что Хилари, как бы странно это ни звучало, совсем не боялась угрозы со стороны Оливии, несмотря на тот факт, что мне очень нравилась эта сочная уроженка Девоншира и что я не задумываясь прыгнул бы к ней в койку, если бы только поступило такое предложение. Тогда мне казалось, что Хилари просто не замечала, как много внимания я уделял Оливии. Теперь я подозреваю, что она была спокойна потому, что мгновенно, как это умеют все женщины, поняла, что это я для Оливии не представлял никакого интереса.

В первый раз мы расстались, когда я уехал в Северный Уэльс работать журналистом в местной газете. Мне кажется, мы оба сознавали, что скоро расстанемся. Мы были слишком молоды, чтобы вот так сразу остепениться и начать вить гнездышко, нет, сначала нам нужно было людей посмотреть и себя показать. Я стал водить компанию с одной зеленоглазой уэльсской красавицей, которая работала в отделе продаж «Рэксхэма Экзэминера». Еще до того, как мы познакомились, я очень надеялся, что у нее окажется какое-нибудь красивое валлийское имя, скажем Майфэнуи. Но, увы, ее звали иначе. Как бы там ни было, Бренда стала моей первой настоящей, экономически независимой, самостоятельной, зрелой женщиной, и тогда я ощутил себя почти совсем взрослым.

Тем временем Хилари без особых усилий сменила несколько поклонников — все крепких, спортивного вида молодых людей. Несколько лет ее парни носили односложные имена типа Ник, или Дэйв, или Пит, или, на худой конец, Боб. Похоже, все они каждую субботу играли в футбол. Или гоняли на велосипедах. Один — не помню, как его, Лес, что ли? — был альпинистом. Целые полгода каждый уикенд наша отважная Хилари, не способная никому отказать, обмотавшись канатом и подбадриваемая завыванием ветра, штурмовала скалы и писала от страха в штаны.

Как-то вечером, уже лет через пять, когда мы оба вернулись в Лондон, я — в качестве радиорепортера, а она — ассистентом на телевидении, мы случайно встретились в баре в Уэст-Энде. Я только что расстался с Тамарой (очень красивой и абсолютно чокнутой), а она покончила счеты с Риком (редактором видеозаписи, игроком в гольф). Мы изрядно выпили, а что было дальше, нетрудно догадаться.

Пожалуй, по второму кругу все пошло даже лучше. Полагаю, оба набрались опыта и, как говорится, созрели благодаря новым связям. И секс, если уж быть до конца откровенным, доставлял нам только радость. Следующие два года друзья нас так и воспринимали: Майкл и Хилари. Мы вели такой же образ жизни, какой ведут все подобные пары в нашем возрасте. Посещали вечеринки и званые обеды, вместе проводили отпуска. Ходили в кино, в рестораны. Бывали на свадьбах друзей.

Когда дело подошло к концу, я-то, дурак, полагал, что случилось это по моей вине. Во мне росло и крепло чувство, что, в конце концов, эта женщина создана не для меня. Но только я собрался сообщить ей, что есть на свете некое существо, к которому я не совсем равнодушен, а именно Мирна (очень красивая и слегка ненормальная), Хилари рассказала мне про какого-то типа, который в последнее время сильно за ней ухлестывает. Тим, фотограф. Ах да, еще увлекается серфингом, естественно.

С Мирной я так ни разу и не переспал. А вот Хилари с Тимом были вместе целых три года. Из всех парней, с кем была Хилари, Тима я знал ближе всего. Красивый до невозможности — Хилари однажды назвала его «мучительно красивый», — Тим был неизменно обходителен и мил с каждым, с кем имел дело, а в моих глазах это довольно серьезный недостаток. Если присмотреться как следует, то и с чувством юмора у него были проблемы. Зато в области фотографии он научил меня многому. Да и вообще он мне даже чем-то нравился. И главным образом тем, что очень любил Хилари. Он был предан ей чрезвычайно, со всеми своими потрохами, он бы женился на ней не задумываясь, и, боже, как он был потрясен, когда она в конце концов дала ему отставку.

— Но почему? — спросил я ее, когда мы сидели за столом и перед нами дымились горячие морские гребешки, а в чашечках плескалось саке.

Она вытерла слезу.

— Я и сама не знаю. Тим очень милый, но от него никогда не услышишь ничего… неожиданного.

— Так тебе нужны сюрпризы? Ну так скажи мне вот что. Кто трахается, как тигр, и моргает?

— Не зна-аю. Ну и кто же трахается, как тигр, и моргает?

Я поймал ее взгляд, выдержал паузу… и моргнул.

Хилари смеялась так, будто она сто лет не слышала шуток. Наконец, успокоившись, она положила палочки на стол, глубоко вздохнула и сказала:

— Майкл, а можно я сегодня пойду ночевать к тебе?

Если не считать небольшого перерыва, когда я был с Оливией, именно с этого момента по сегодняшний день мы с ней вместе.

6

Мне вдруг приходит в голову, что если уж бросать курить, то лучшего времени не найдешь. Когда у тебя в принципе все идет отлично и вдруг в твою жизнь вторгается какое-нибудь новое несчастье, ты тут же замечаешь его, — это совсем не тот момент. Бросать надо, когда весь мир превратился в дерьмо, когда не имеет никакого значения, одним куском дерьма больше или меньше в твоей жизни. Бросать надо прямо завтра, не откладывая на послезавтра.

На обратном пути к берлоге Дэвида Уайта из щели между плитами тротуара прямо у меня под ногами вылезает огромный таракан, величиной чуть ли не с грецкий орех. От неожиданности я прыгаю в сторону, как испуганная лошадь. Увидев это, какой-то пьяный гогочет что есть мочи.

— Это тебе Нью-Йорк-сити, понял, мужик, Нью-Йорк-сити, мать его.

Когда я возвращаюсь, зубастый сидит на одном конце семиметрового дивана и сворачивает косячок. По специфическому запаху гашиша в помещении я догадываюсь, что уже не первый. Я усаживаюсь на другом конце и смотрю, как он трудится. Он закручивает зелье в обрывок обложки какого-то старого альбома, ага, это был конверт пластинки «Пинк Флойд» «Обратная сторона Луны». Вероятно, единственная виниловая пластинка, оказавшаяся в этой квартире. В Гудзонском заливе мерцают огоньки.

— Обожаю этот альбом, — говорю я, чтобы снять напряжение. Дэвид весь поглощен своим занятием и, кажется, чем-то расстроен. — Когда учился в университете, все время крутили его.

— Где ты учился?

— В Манчестере. Странно, я там был знаком с одним Дэвидом Уайтом. Хотя его, кажется, звали Дэйв Уайт.

— Угу.

— Интересно, где он сейчас?

— Хочешь поставить что-нибудь?

— Конечно.

Я направляюсь к музыкальному центру.

— Что хочешь послушать? — мне приходится кричать, поскольку оранжевый диван остался где-то далеко, затерявшись в глубинах помещения.

— Все равно, выбирай сам. Я… слишком устал, чтобы принимать решения.

Елки-палки. Что это с ним сегодня? Это ведь мне полагается быть здесь бедным и несчастным. Я ставлю сборник арий из разных опер. Большие страсти, исполненные на чужом языке, успокаивают душу, разве не так?

Я отправляюсь в долгий обратный путь. Когда я возвращаюсь, Дэвид Уайт вручает мне тлеющий косяк и я делаю глубокую затяжку. Проходит семь секунд — время, необходимое для того, чтобы окисленный наркотик из легких попал в кровь, а потом преодолел гематоэнцефалический барьер, — и вот я уже чувствую, как мои проблемы разбегаются во все стороны, как стая испуганных тараканов. И Мария Каллас поет с такой удивительной чистотой и силой, какой у нее и в помине не было семь секунд назад. Голос звучит глубже, полнее, богаче. В общем, лучше. А еще… да, кажется, я уже чувствую, как в животе у меня формируется место для какого-нибудь гамбургера размером с футбольный мячик и порции жареной картошки впридачу.

— Черт возьми, крепкая, — говорю я после пары очередных затяжек. Я всегда считал, что похвалить наркотик хозяина — признак хорошего тона. — Пакистанский? — добавляю я, имея в виду тот кирпич, который лежит в морозилке.

— Вроде того. Это мне один из моих студентов удружил. Вместо платы за курс.

На лице Дэвида появляется вполне душевная улыбка, мне даже нравится. В этом, слава богу, тусклом освещении огромные зубы уже не кажутся столь страшными, хотя все вылезают и вылезают по мере того, как улыбка становится шире. О господи, их все больше и больше, этих ублюдков, они так и размножаются под воздействием нашего лекарства, как джордж-оруэлловские отпечатки сапог на лице человечества на вечные времена — так он определяет ад, насколько я помню. Нет, пожалуй, надо отвернуться.

Когда я снова поворачиваюсь, Дэвид Уайт всхлипывает и готов зарыдать.

О, черт. Тут явно что-то не так.

Когда играешь в пинбол, бывает, увлекаешься, гоняя шарик, щелкая по маленьким флипперам, и порой щелкнешь так сильно, что машина заедает и не хочет больше работать. Давишь на кнопки — никакого эффекта, мертвые. И шарик бессмысленно падает в дырку. Вот как реагирует даже машина, когда потрясен ее маленький простенький мирок. Об этом я сейчас и думаю.

Тут явно что-то не так. Мужчины обычно стараются скрывать слезы в присутствии других мужчин. Если они плачут, то плачут в темноте, скажем, где-нибудь в кинотеатре. Но ведь не так же. Может, он умирает от рака? Или над ним совершили жуткое насилие, и он никак не может забыть и смириться? Может, он влюбился в меня? Что-о?

— Послушай, Дэвид, что случилось?

Та-ак, плечи сотрясаются, из груди рвутся судорожные рыдания. Мне становится страшно: его губы раздвигаются, я вижу кошмарный ряд резцов, клыков и коренных зубов. Окажись я сейчас где-нибудь в Нью-Джерси, их и оттуда будет видно.

— Это музыка, старик, — лепечет он. — Она всегда на меня так действует.

Я встаю и снова отправляюсь в долгий поход к плееру посмотреть, что там играют. А заодно убраться подальше, стыдно на это смотреть. Оказывается, звучит ария из оперы Пьетро Масканьи «Сельская честь». Крестьянская девушка по имени Сантуцца поет о своей несчастной любви к Туридду, молодому солдату, который, в свою очередь, любит Лолу, а та выходит замуж за Альфио. (В общем, дерьмо собачье.)

К тому времени, когда я возвращаюсь, Дэвид уже взял себя в руки и сворачивает следующий косяк, причем предыдущий все еще дымится у него во рту.

— Извини, старик, — говорит он.

— Да брось ты. Ничего страшного, — уверяю я его с таким видом, будто каждый день по нескольку раз вижу, как взрослые мужики плачут, не стесняясь моего присутствия.

— Это когда в конце она поет «io piango, io piango, io piango». «Я плачу» по-итальянски. Всякий раз, когда слышу, не могу удержаться.

— С таким же успехом она могла бы спеть по-итальянски «я обосралась», — весело добавляю я, чтобы рассеять мрачную атмосферу.

Но моя шутка не производит на него никакого впечатления — а я так надеялся. Ей-богу, мне кажется, он смотрит на меня каким-то гнусным взглядом. А может, у него всегда такое выражение лица, трудно сказать. Тем не менее Дэвид Уайт, похоже, не из тех, кто долго грустит: он тушит первый окурок, прикуривает следующий, несколько раз затягивается и бодро передает его мне.

— Ты давно знаком с Ясмин? — спрашивает он через некоторое время.

— Пару месяцев. А что?

— Классная цыпочка.

— М-м-м… да-а. — Я впервые слышу, как кто-то употребляет это выражение, исключая фильмы семидесятых. Или он так иронизирует?

— Да-а, и такая красивая дама… — Где он понабрался таких слов?

— О тебе она тоже лестно отзывалась. — Наконец догадался подбодрить, черт подери, когда я в печали.

— Напомнила мне мою бывшую жену.

— Я и не знал, что ты развелся, — отзываюсь я насколько можно более мягко.

— Она… Мы разошлись в прошлом году.

— А долго были женаты?

— Пять лет.

— Понимаю. Переживал, наверное. — Господи, ты тут не один такой, я тоже могу пустить слезу. — А почему разошлись? — спрашиваю я, выдержав вежливую паузу. — Не сошлись характерами?..

— Она прислала письмо по электронной почте. Написала, что ей очень жаль, но, как ей кажется, мы просто охладели друг к другу. Мол, у нее никого нет. — Дэвид глубоко вздыхает. — Скорее всего, именно то, что сначала ее привлекло во мне, потом и оттолкнуло, — горько добавляет он.

— Я так понимаю, детей у вас не было.

— Нет. Дайана не хотела детей. Она любит свою работу.

— Вот оно что. И что у нее за работа?

— Она зубной врач.

Еще немного, и все полетело бы к черту. Чтобы не расхохотаться во все горло, я усилием воли ухитрился симулировать приступ кашля. Прошло достаточно много времени, но я все еще сижу и кусаю губы — они у меня так и прыгают.

7

— Майк, с тех пор, как ушла Дайана, Ясмин — первая женщина, к которой меня по-настоящему потянуло.

Прежде всего…

1. Ни один человек не называет меня Майком.

2. Мы забили уже четыре косяка и заполировали половиной ледяной бутылки «Столичной».

3. Все это время Дэвид порол какую-то чушь про Ясмин. Если бы мы не были под кайфом (см. пункт 2), если бы не великолепный вид из окна и несравненная стереосистема, у меня бы давно завяли уши.

4. Но я все понял. Трагедия Дэвида Уайта в том, что он безнадежно убогий, бедняжка. И ничего с этим не может поделать. Что бы он ни сказал — это штамп на штампе, банальность на банальности. Да еще этот нелепый полуанглийский-полуамериканский акцент.

— И я знаю, я просто знаю, что я ей понравился. Мужчина всегда чувствует такие вещи. — Теперь понятно, о чем я?

— Черт возьми, ведь это просто ужасно, — сочувствую я. — Такая хорошая девочка — и представляешь, выходит замуж за какого-то осла по имени Ник.

— Ты знаком с ним?

— Знаешь, нет. Но могу себе представить. — Я представляю себе стройного, спортивного блондина. Запонки, теннисная ракетка и все такое. Нет, Ясмин должна выйти за кого-нибудь покруче, чем этакое чучело. Теперь я вижу штаны военного покроя. Тройной живот просвечивает сквозь обтягивающую футболку. Волосы, обкромсанные машинкой. Но как насчет их теннисных ракеток, которые я видел в ее квартире возле стенки? Не-е-ет, крутые парни в теннис не играют, верно? Это ниже их достоинства.

— Ты ведь знаешь, как женщины хотят быть для кого-то желанными, а, Майк? А ведь у меня от нее просто голова кругом пошла. Я распустил перед ней хвост, как павлин. И ты знаешь, она клюнула. Это была настоящая победа.

— Что ты говоришь! И что потом?

— Я кожей чувствовал, что мы с ней сближаемся все больше и больше. Представляешь, смотрю ей в глаза, она не отрывает взгляда, вот он момент, лови его. И я проделываю в точности то, что проделал перед Дайаной, когда у нас было третье свидание. Лижу себе палец, дотрагиваюсь до своего плеча, дотрагиваюсь до ее плеча и говорю: — (О боже, не может быть!) — «Самое время отправиться ко мне и сбросить с себя эту мокрую одежду, как думаешь?» — (Вот паршивец, а она-то, она — ни полслова мне об этом.)

— Вот я и говорю, — говорю я, — просто ужасно.

— Ты понимаешь? Жизнь проносится мимо, Майк. — Возразить тут нечего — да я и не способен сейчас возражать. Ни на его дурацкого «Майка», ни на жизнь, которая проносится мимо. — Конечно, я зарабатываю кучу денег в своей академии. Слава богу, существуют еще на свете детки богатых родителей, которые хотят приехать в Нью-Йорк и узнать за тысячу баксов в неделю, что такое телевидение. Но… через два года мне уже будет сорок. — Он смотрит на меня так, словно ему только что сообщили, что он неизлечимо болен. — Дело, которое я должен делать, где оно? Женщина, которая должна быть рядом со мной, где она? Я хочу сказать, что жизнь — не репетиция, ничего повторить по новой нельзя, согласен? Надо ловить, черт возьми, момент.

О господи. Дождался, на́ тебе. Жизнь — это тебе, блин, не репетиция.

— На земле сейчас живет шесть миллиардов человек, — пытаюсь я ему втолковать. — В «Нью-Йорк таймс» было написано, я сам читал. Не могут же все они только и делать, что ловить момент. Наступил бы просто хаос.

Я наливаю еще по крошечной стопке «Столичной» и продолжаю развивать тему. Похоже, четвертый косяк оказался особенно крепким.

— Я не согласен с философией «лови момент». И так, черт возьми, довольно странно, что мы появились на свет божий, а уж тем более странно, что мы все должны хватать что-то и бежать… ловить, как ты говоришь, момент, пока его не поймал кто-нибудь другой. По моему глубокому убеждению, всем нам надо успокоиться и осознать наконец, что наше существование… изумительно в своей бессмысленности. Ты мне вот что скажи. В чем смысл жизни всех этих людей вон там, за окном? На улице, в подземке — вечно они куда-то бегут, торопятся, боятся опоздать. В чем ее суть, у каждого из них конкретно? Разве в том, чтобы быть счастливым, исполнить свое назначение, стремиться к какой-то цели? Лично я мало встречал в своей жизни таких людей.

Дэвид Уайт тупо смотрит на меня. И вдруг я будто слышу голос Монтгомери Додда. Это случилось пару лет назад перед вечеринкой, которую устраивали у нас в «Бельведере» по случаю Рождества. Нас было несколько человек: Стив, Клайв, Монти и я, возможно, еще кто-то, не помню, — и вот мы идем по Лейсестер-сквер, протискиваясь сквозь толпу с таким трудом, что кажется, никогда отсюда не выберемся. Я стараюсь проскользнуть мимо каких-то высоченных шведов под два метра ростом в скользких синтетических куртках, падаю на краснорожих клерков с губной помадой на щеках, цепляюсь за чьи-то пуговицы. Наконец это настолько выводит меня из себя, что я не могу сдержаться и раздраженно ворчу: «Господи, зачем они все здесь собрались?» «Зачем они собрались? — переспрашивает Монтгомери Додд, который пробивается сквозь толпу рядом со мной. — Они собрались, чтоб было кому продавать. Мобильники, сидишки, телешоу, жареных цыплят. Всем что-то надо, и надо одно и то же». Тогда эти слова показались мне каким-то неприятным откровением.

— Не исключено, что Ясмин тоже сучка дай боже. Как и моя жена.

Господи, помолчал бы уж.

— Возможно.

— Скорее всего, в жизни нет вообще никаких правил, — мрачно продолжает он. — Бывает, хочешь чего-нибудь, хоть убей, а получил — и никакой радости.

— Я лично думаю, что кое-какие правила все-таки существуют, — возражаю я… просто так, из вредности. — Не играй в покер с тем, кого считают докой. Это правило я вычитал в какой-то книжке.

— А почему?

— Да потому, что разденет догола и кожу снимет живьем. По той же причине, если проголодался, не ходи обедать в публичный дом. Всегда уходи с вечеринки, как только запоют «Американский пирог». Это еще одно правило. И еще… никогда не трахайся с мексиканками.

— Майк, как это, черт побери, верно… — И Дэвид Уайт роняет голову и засыпает.

Я иду к проигрывателю и роюсь в дисках. Ага, вот это я не слушал уже тыщу лет. Я ставлю «Пусть течет кровь» «Роллинг Стоунз».

И если через несколько минут на том берегу в Нью-Джерси найдется чудак, который наставит свой мощный телескоп на огромное освещенное окно на седьмом этаже одного из зданий в бывшем районе мясокомбината, он увидит вовсе не то, что хотел бы увидеть: вместо полуодетой красотки, медленно раздевающейся перед сном, взгляду его предстанет фигура давно не стриженного мужика в нелепых старомодных очках, который отплясывает что-то варварское и дикое. Гитара лабает так, что звон стоит в ушах, а уж про рок-певцов и говорить нечего — визжат во всю глотку. Время от времени мужик на короткое время исчезает из поля зрения и снова возвращается — всего, наверное, раз пять. Опытный наблюдатель подобных мужских ночных игрищ мог бы совершенно правильно догадаться, что мужик периодически исчезает, чтобы нанести визит музыкальному центру и еще раз поставить полюбившуюся мелодию. Но догадается ли наблюдатель, что нынче вечером этот дико пляшущий мужик постиг наконец истину, и истина эта открылась ему в словах, в музыке, а самое главное, в названии мелодии, под которую он отплясывает, — «Невозможно всегда получать, что хочешь» — поразительном названии, которое он, увы, прежде просто не замечал? И что нынче вечером, несмотря на многочисленные бедствия, обрушившиеся на его бедную голову, мужик этот обрел наконец полную гармонию с миром. И что на следующий день, примерно в это же самое время, он уже будет лететь над Атлантическим океаном, держа путь обратно, в сторону доброго старого Лондона.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава восьмая

1

Переступаю порог своей квартиры и сразу слышу звуки радиобудильника.

— И что доставляет вам удовольствие в жизни? — Глубокая и многозначительная пауза. Потом звучит мужской голос, густой, сочный и неторопливый, такой может принадлежать только актеру. — Ну как вам сказать… я обожаю роскошные кожаные кресла. Люблю, знаете, сидеть вечерами у себя на острове в своем любимом кресле… читать, размышлять… вспоминать… обо всем хорошем, что мне посчастливилось пережить в прошлом.

Я стукаю по выключателю. Милая старая Англия!

Моя квартира нисколько не изменилась. Я перехожу из комнаты в комнату (меня не ограбили, и потолок не протек) — вся моя прежняя жизнь, воплощенная в этих вещах, словно встает на задние лапки и требует внимания. Невымытая кружка в кухонной раковине с остатками кофе, который я пил перед тем, как сесть в такси в аэропорт Хитроу. Высокие, словно башни, стопки дешевых книжек и видеокассет, от вида которых щемит сердце, — их архитектура столь привычна и столь неизменна, как и архитектура самого Хэверсток-хилла. Мое отражение в зеркале ванной комнаты (небритый, с красными глазами) просвечивает сквозь такие милые и даже уютные засохшие брызги зубной пасты. А сколько сообщений на автоответчике!

1. От матери. Одна ее полоумная подружка была так любезна, что нашла нужным предостеречь: по Нью-Йорку совершенно свободно разгуливает сумасшедший, который колотит прохожих кирпичом по голове. «Так что ты будь осторожен и не ходи в незнакомых местах».

2. От Хилари. «Майкл, куда ты пропал? Нам срочно надо поговорить».

3. От Стива. «Узнал о том, что случилось, сожалею и сочувствую. Бредятина какая-то. Будет время, позвони, подумаем, как отомстить сам знаешь кому, который, кстати, похоже, заграбастал теперь все в свои руки.

4. От Мауса. «Сочувствую, слышал, тебе слегка не повезло, бывает. (Как, черт побери, он узнал?) Захочешь забыться, брякни мне в контору, сходим куда-нибудь выпить».

5. От Клодии. «Я очень расстроилась. Ты непременно должен прийти к нам пообедать».

6. От Хилари. «Майкл, в гостинице сказали, что ты съехал. Я хочу тебе кое-что рассказать — ты должен это знать».

7. От Ховарда, старого друга (он никогда не звонит). «Был проездом. Звоню просто узнать, как дела. Как будет время, позвони». Он знает.

8. От Дениз, бывшей подружки. «Как дела? Было бы здорово пересечься». Она знает.

9. От Николь. «Звоню насчет джек-рассел-терьера». Не туда попала. Или она тоже знает?

10. От Джейн Фарнсуорт. Отдел кадров «Бельведера». Когда мне было бы удобно, чтобы мне доставили «мешок» с моими личными вещами?

11. От Оливии. Не знаю ли я кого-нибудь, кто говорит на идиш? И между прочим, она тоже знает про мои «новости» и очень мне сочувствует. Чего уж тут, понятно.

12. От Хилари. Собираюсь ли я позвонить или как?

13. От Хилари. «Ну хорошо, можешь не звонить, как был хрен моржовый, так и остался. Вообще-то я хотела тебя кое с кем познакомить. Его зовут Вик». Знать о нем ничего не хочу. На этот раз он у тебя небось спелеолог.

От Ясмин ни звоночка. Не хочу ни с кем говорить… разве что с Николь про джек-рассел-терьеров». Особенно с Хилари. Я вспоминаю теорию Стива о друзьях, которые вновь сплачиваются перед лицом грядущих бедствий. Такие друзья, считает он, звонят не для того, чтобы выразить соболезнование, но чтобы узнать подробности грянувшей беды.

Так что я сажусь распечатывать письма. Разумеется, это все конверты с прозрачным окошком, где можно прочитать адрес отправителя. Текст, написанный от руки, в наши дни видишь только в свой день рождения или на Рождество. А это — обычный набор. Счет за разговоры по мобильнику. Предложение застраховать здоровье. Коллектив «Санди таймс» считает, что мне стоит вступить в их Клуб любителей вина. Какой-то тип хочет заплатить мне, чтобы я выбрал шесть бесплатных книжонок. Ага, а это чек на тысячу фунтов из «желтой» газетки.

Я беру трубку и набираю номер.

— Дэйв Кливер, отдел развлечений.

— Дэйв, это Майкл Роу. — Надеюсь, он чувствует даже не холод — вечную мерзлоту в моем голосе.

— О-о, здорово, шеф. Звонишь насчет денег? Извини, я слышал, ты получил черную линейку. Очень жаль, приятель.

— Черт побери, откуда у тебя, зараза, столько… наглости? Есть на свете хоть один человек, которого ты не поимел? — Молчание. Словно он обдумывает ответ.

— Майкл, если ты имеешь в виду материал про Анжелику, то это тебя никак не коснется, честное скаутское. Тут и комар носа не подточит. Неплохо получилось, ты видел?

— Да, черт возьми, имел такое удовольствие.

— А за это будет еще одна небольшая… компенсация, если тебе от этого легче, шеф.

— Послушай, Дэйв, у тебя есть бабушка? Если есть, сколько ты за нее хочешь? — Мой ядовитый сарказм пропал даром, я будто ничего и не говорил.

— Я слышал, Клайв Уилсон снова процветает, — весело меняет он тему.

— Да. Я тоже об этом слышал.

— Вот что я тебе скажу. Вижу, ты больше не сердишься, так что давай встретимся на недельке, сходим куда-нибудь, закусим, в какое-нибудь место покруче, я приглашаю.

— Почему ты так уверен, что я вообще захочу, чтоб меня видели с тобой?

— Да перестань ты, брось, я же все понимаю. Слушай, хочешь я сделаю из тебя ведущего аналитика массмедиа? Ты ведь теперь больше не мой человек на студии.

2

Не тронь дерьмо — не пахнет. А лучше и вовсе отойди подальше.

Примерно такая поговорка вертелась у меня в голове в течение семи часов ломки, которую еще называют полетом от аэропорта Кеннеди до аэропорта Хитроу, когда голая правда предстала передо мной во всей своей красе. Я делал все что мог, чтобы отогнать изнуряющее желание выкурить одну — ну конечно, всегда только одну — сигареточку. Я много и часто пил. Я смотрел кино (все персонажи в каждом фильме безбожно курили одну за другой). Я бесстыдно рассматривал стюардессочек, особенно одну из них, очень хорошенькую, откуда на нее ни посмотри. «Мелани Поттс» было написано на ее табличке. Когда я смотрел на нее, фантазия моя, что и говорить, играла вовсю: скажем, внезапная авария, самолет заходит на вынужденную посадку, и вдруг на крутом вираже она неожиданно падает в мои объятия. «Мелани Поттс?» — говорю я как ни в чем не бывало, в то время как «Боинг-747» закладывает один головокружительный вираж за другим, проваливается в воздушные ямы, и совершенно непонятно, то ли он снижается, то ли просто падает. «Да?» — живо откликается она. Бешено трясется фюзеляж, она пищит от страха. «Мелани Поттс, если мы выберемся из этой переделки живыми… обещайте мне, что мы с вами встретимся снова». Она долго смотрит мне в глаза. «Да», — говорит она наконец. Я прижимаю ее к себе еще крепче. Слышно, как шасси с грохотом касается земли. «Мелани, я понимаю, во время полета курить запрещено. Но умоляю… нельзя ли хоть одну, последнюю, черт бы ее подрал, сигарету?» Она выхватывает откуда-то пачку «Мальборо», кажется, из кармашка на рукаве. Мы берем по одной и прикуриваем от ее великолепной золотой зажигалки фирмы «Данхилл». Мы курим. Вот и все. Больше ничего не происходит. Самолет не падает и даже не приземляется. Он просто болтается себе в воздухе, а мы курим «Мальборо», я и хорошенькая Мелани Поттс у меня на коленях.

Но на самом-то деле я не курил — не курил и все. Даже в такси, которое мчало меня в Белсайз-парк. Не тронь дерьмо — не пахнет. Так пускай из всего этого дерьма я вынесу хоть что-нибудь хорошее. Стоит попробовать, шанс есть.

Итак, я отправляюсь на прогулку в Хэмпстед-Хит — почему бы нет? Утро прекрасное, на работу мне идти не надо — после суетливых и шумных тротуаров Манхэттена я наслаждаюсь чистым воздухом, открытыми пространствами и тишиной. Листья на деревьях желтеют, в воздухе чувствуются первые признаки осени, и почему бы мне не порадоваться свободе: в конце концов, деньги у меня пока есть и я могу спокойно бездельничать еще месяца полтора, пока не начну искать работу. Но особенной свободы что-то не ощущается. Зато не покидает ощущение какой-то утраты. Да пошло оно все… Просто хочется закурить, вот и все.

Я прохожу мимо молодой женщины, прогуливающей какую-то совершенно фантастическую борзую. Если б это было в Сентрал-парк в Нью-Йорке, я бы, возможно, сказал: «Ого, какая собачка! Неужели борзая?» Но поскольку дело происходит в Северном Лондоне, правила поведения здесь таковы, что без собаки я не имею права заговорить с ней; с собакой же было бы все в порядке, я бы не выглядел нахалом или даже типом, которого стоит опасаться, и мы вполне могли бы обменяться информацией о породе, возрасте, темпераменте наших любимцев, а также о таблетках от глистов.

Что там говорила Ясмин… что она такое вычитала в своей книжке-самоучителе о том, как бросить курить? Ах да, что ты должен думать о своих муках как об агонии погибающего внутри тебя никотинового чудища. Каждый приступ твоего страдания — это его предсмертный вопль. Так что главное — получить мазохистское удовольствие от своего страдания, потому что на самом деле это страдает живущий в тебе монстр. И через… сколько там? три недели, так, кажется, она говорила? — он издохнет.

Целых три недели? Господи, да мне не вытерпеть даже трех часов!

Не тронь дерьмо — не пахнет. Вот мой девиз. Так пусть он будет для меня островком удачи в океане обманутых надежд.

Я подхожу к скамейке, на которой сидит парочка. Обоим уже наверняка больше сорока. Уже за несколько метров видно, что у них разговор по душам. Она держит его руки и не отрываясь смотрит ему в лицо.

— Я вчера так расстроилась, когда ты опять взялся за старое, — говорит она.

К счастью, я не слышу его ответа.

Иду дальше. Прохожу мимо отца с сыном. Отец в широченных штанах и джемпере; сын-подросток, толстый и неуклюжий. Между ними повисло тяжелое молчание. Пройдя немного дальше по дорожке, я ловлю на себе взгляд какой-то странной молодой женщины в нелепых желтых брюках.

В мире так много людей, и все разные, и у каждого своя история. Взять хоть этого чудака Дэвида Уайта, который до сих пор оплакивает разрыв с женщиной, клюнувшей на его зубы; когда он ей надоел, она его просто бросила. Или Чеслава Вальдзнея, который поубивал множество женщин и детей, а теперь забился, как клоп, в свою мрачную, душную квартирку и знай себе крутит самокрутки. Стоило мне об этом подумать, как меня охватило невыносимое желание выкурить сигаретку. Самокруточку. Набитую таким прелестным, влажноватым табачком, карамельный дым которого так веселит твои легкие. Этот нацистский ублюдок курит, наверное, с самого детства. И как он до сих пор еще жив?

По натуре своей я гедонист. Я люблю всякие удовольствия нашей бренной жизни. Почему мне надо лишать себя хотя бы одного из них? Но тут в ушах у меня звучит голос Ясмин. «Потому что это никакое не удовольствие, а нейтрализация страдания. Страдания, причиной которого явилось прежде всего то, что ты научился курить». Как бы я хотел, чтобы Ясмин сейчас была здесь, она бы наверняка избавила меня от мук. По крайней мере приглушила их. Я страдаю оттого, что не вижу ее. И причиной этого страдания явилось прежде всего то, что я, на свою беду, познакомился с ней.

В таком случае Ясмин подобна курению? Если бы я с ней не встретился, я бы не скучал по ней теперь так сильно, в этом нет никакого сомнения.

К тому времени, когда я возвращаюсь к пруду у подножия Парламентского холма, у меня уже готов новый список неотложных дел. Правда, более короткий, как и подобает мне в моем статусе безработного.

1. Позвонить Ясмин.

2. Отыскать настоящего Дэвида Уайта. Того, с кем я пьянствовал в Манчестере. Куда он, черт его подери, подевался?

3. Не курить. Все что угодно… только не это.

3

Но.

Кто не замечал, что всегда, в любой ситуации, возникает и грозно маячит это «но»? Позвонить Ясмин, да, конечно, но что, если она совсем ко мне охладела? Найти настоящего Дэвида Уайта — замечательно, но если хорошенько подумать, то зачем? Что, если у нас с ним больше нет ничего общего? Не курить, но… что делать вместо этого? И как справиться с кишечником?

Так что я пошел навестить своего врача. Я сижу в его кабинете и смотрю, как он листает мою медицинскую книжку и пытается вспомнить, кто я такой. Мой терапевт очень стар, но это как раз хорошо. Я доверяю старым врачам. Они много повидали на своем веку. А мой врач — ну просто Мафусаил. Однажды я столкнулся с ним, когда он выходил из местного похоронного бюро, куда ходит оформлять свидетельства о смерти (без такого свидетельства никого не похоронят). Когда я сказал ему, что я его пациент, он посмотрел на меня несколько встревоженно и ответил: «А этот человек, знаете, моим пациентом не был».

— Ага, — говорит он наконец, и нос его появляется из-за записей, — в последний раз мы прописали вам глазные капли. Я полагаю, все прошло, не так ли? Итак, чем же я могу быть полезен вам сегодня?

Знаете, доктор, я серьезно беспокоюсь о том, что могу умереть раньше времени.

Нет, на самом деле, конечно, я этого не говорю. В кабинетах у врачей говорить такое не разрешается, это считается дурным тоном. На самом деле я говорю вот что:

— Я хочу бросить курить.

— Превосходно, превосходно. И чем же я могу вам помочь?

— Я очень надеялся, что вы, возможно, могли бы оказать мне какую-нибудь… медицинскую поддержку. Нет ли каких-нибудь таких таблеток, чтобы это прошло легче? Или, может, у вас есть… вы могли бы мне привести какие-нибудь ужасные факты, связанные с курением?

— Боюсь, молодой человек, таких таблеток не существует. И я совершенно уверен, что вы и сами знаете все самые ужасные, как вы говорите, факты, связанные с курением. Все не так уж сложно, вам только нужно в течение нескольких недель вытерпеть, прямо скажем, неприятные позывы к курению. Здесь самое важное — мотивация, понимаете, то есть ваше действительное и серьезное желание бросить. Проявите, знаете ли, силу воли. Если вы и в самом деле хотите бросить, то обязательно бросите. Миллионы людей бросают. Итак, молодой человек, не беспокоит ли вас что-нибудь еще? (Я трачу впустую на тебя свое драгоценное время. Убирайся из моей приемной, и побыстрей. Надеюсь, ты все хорошо понял? Давно пора повзрослеть.)

— А что вы скажете о какой-нибудь никотиновой жевательной резинке? Или пластыре? Что вы могли бы мне порекомендовать?

Он пристально глядит на меня поверх очков.

— М-м-м… э-э-э… Роу. Я очень рад, что вы хотите бросить курить. Это самый эффективный способ улучшить свое здоровье. Ведь никотин — это смертельный яд. Вы разве не слышали, что капля никотина убивает лошадь?

Я к этому вполне готов.

— Я и не знал, что лошади курят, — пытаюсь я мило пошутить. — И у вас в приемной я что-то ни одной лошади не заметил.

Он смотрит на меня, как на какую-то слизь под микроскопом.

— Может, некоторые врачи и придерживаются иного мнения, — говорит он, раздраженно складывая перед собой кончики пальцев, — но я в корне, с высшей, можно сказать, философской точки зрения против любого лечения, которое подкрепляет и сохраняет зависимость, хотя бы и в другой форме. Лучший способ бросить курить — просто бросить, и все. Итак, молодой человек, не беспокоит ли вас что-нибудь еще?

— У меня вот тут, под мышкой, появилась какая-то странная боль.

— Ага.

Совершенно неожиданно старый козел проявляет интерес. Он начинает задавать вопросы и что-то записывает в моей истории болезни. Когда это началось? Боль острая или пульсирующая? Всегда в одном и том же месте? Или, может, боль перемещается? Как часто она беспокоит? Он приказывает снять рубашку, встать на коврик и начинает выслушивать.

— Так, тут ничего нет. Все в норме, — говорит он, заканчивая осмотр. Мы усаживаемся на свои места. И тут он откидывается на спинку стула, сдвигает очки на кончик носа, смотрит на меня поверх них, выдерживает паузу, а потом ни с того ни с сего задает вопрос: — У вас в жизни какие-то серьезные неприятности?

И тут меня прорывает. Неприятности с работой. Неприятности с Хилари. Неприятности с Ясмин.

— Ну что ж, неудивительно, если у вас вдруг появилась какая-то странная боль, — говорит он, когда я выкладываю перед ним наиболее яркие эпизоды своей жизни за последнее время. — Потеря работы и эти дела с… дамами — это все очень и очень неприятно и тяжело. Я бы сказал, что ваши боли носят, как это у нас принято говорить, психосоматический характер. Страдания, которые вы перенесли в жизни, материализовались в физическую боль в вашем теле.

— Но тут есть что-то странное. С тех пор как все пошло вверх тормашками, боли прекратились.

— Это именно то, что я и предполагаю. И все же, — продолжает он, вставая, — лучше жить с неприятностями, чем не иметь никаких неприятностей и не жить вообще. Старайтесь получать больше положительных эмоций в отпущенное вам время.

4

Если б это было кино, кадр сейчас должен был бы сопровождаться музыкой. Актер, играющий меня, — скажем, Хью Грант, — входит в магазин оптики и начинает примерять очки — самые разные, порой в совершенно нелепых оправах. Мы видим, как он принимает перед зеркалом различные позы, поднимает очки на лоб, спускает на кончик носа, словом, меряет так и этак и никак не может решить, какие выбрать. В общем, надеюсь, понятно, что-нибудь в этом роде…

КРУПНЫЙ ПЛАН: отражение Хью в зеркале с совершенно дикой оправой на носу. Брови его вопросительно поднимаются, словно он спрашивает совета: «Ну, что вы об этом скажете?» Камера меняет фокус, и теперь мы отчетливо видим на заднем плане очень симпатичную юную окулистку, которая энергично мотает головой.

В конце концов он останавливается на этих, в узкой, прямоугольной оправе, какие сейчас носит молодежь. И мы переносимся в парикмахерскую. Это какой-то сверхмодный престижный салон, куда ходят только кинозвезды и поп-музыканты. Крупные планы: щелкают ножницы, подравнивая бачки, волосы вокруг ушей; пушистые комочки лежат на полу. Наконец работа закончена, у Хью теперь элегантная прическа в стиле Юлия Цезаря, камера отъезжает назад, и мы видим мастера, создавшего этот шедевр: он лыс как колено.

Теперь мы в Ислингтоне. Хью бродит по комиссионным мебельным магазинам, подыскивая подходящий шкаф для документов. Он тщательно осматривает старые предметы, сделанные из настоящего дерева, выдвигает ящики, сдувает с крышек пыль, кашляет. Вот он смотрит на шкаф для хранения архитектурных чертежей, пробует ящик, тот легко выдвигается, и по всему полу рассыпаются чертежи давно уничтоженных и разрушенных зданий. Наконец он останавливается на старом металлическом изделии, неокрашенном и сияющем своими стальными деталями. Продавец, манеры которого безукоризненны, вешает на предмет табличку «Продано».

Теперь мы снова в моей квартире. Опускается вечер. Камера медленно показывает гостиную. В углу очень даже мило разместился новый шкаф, на котором горит, создавая уют, настольная лампа. Я сижу на полу, вокруг меня разбросаны бумаги. Старые фотографии, заявления на получение кредитной карточки, квитанции об уплате налогов, газетные вырезки, письма, ресторанные меню, гарантийные обязательства на электроприборы — словом, груды всякого хлама, который накапливается за всю твою жизнь. Я разбираю их, складываю в стопки, распределяю по папкам. На папках я пишу разные слова, например «Закладные» или «Страховка автомобиля». Я навожу порядок. Я организую свою жизнь. Музыка постепенно стихает («Становится лучше» из альбома «Сержант Пеппер»), камера снова останавливается на моей фигуре: я звоню по телефону.

— Как думаешь, надо хранить все счета по карте «Виза»? А старые банковские счета? Долго? В общем, понятно, никто ничего не знает…

— Лично я их просто выбрасываю. Вроде ничего страшного не произошло. — За кадром слышится знакомое «звяк-чик-…(пауза) — щелк».

— Слушай, а вот это? Вырезка из газеты, реклама пансионата с кортами. Я все собирался съездить. Сколько там ей уже? Ага, пять лет. Не знаю, может, уже выбросить пора, как думаешь?

— Думаю, сам знаешь, что делать, — угрюмо говорит Стив. Я подтягиваю пожелтевший кусок газеты и кладу его сверху растущей кучи бумаг. В подобном Большом Наведении Порядка есть что-то терапевтическое. И одновременно печальное. Открытки, хранящие в себе нежность давно забытых подружек (папка под названием «Личное»). Приглашения на свадьбу от них же, уже годы спустя. Приглашения на крестины их детей. А вот счета, оплаченные по кредитной карте. В каком-то смысле они еще более впечатляют. Они как бы вмещают в себя эпизоды твоей жизни, измеренной в образах кредитных карт. Станция техобслуживания, супермаркет «Сэйнсбери», «Одеон» в Кадмен-тауне, в Большом Лондоне, «Оддбинс», «Уотерстоун энд Компани». Чудовищные цены на посещение Тадж-Махала, Чайна-Гарденс, коттеджей в Сиаме, японских ресторанов, отеля «Вилла Бианка».

— Между прочим, я бросил курить, — небрежно бросаю я. И явственно ощущаю запах дыма сигареты Стива на другом конце провода. — Так что больше и не предлагай.

— И не буду. Как тебе удалось?

— Я действую по принципу «делай все, что хочешь, предавайся излишествам вплоть до разврата, но только не кури». Ну, плюс еще особая философия никотина в сочетании со старым добрым мазохизмом. Очень помогает. Самое главное, ты должен чувствовать, что для тебя это не жертва, а освобождение.

— Разумный подход, звучит убедительно. Но знаешь, такие штуки не всякому подходят. — Я слышу, как потрескивает кончик его сигареты, когда он делает глубокую затяжку.

— Давай-ка сменим пластинку. Ну что там наш говнюк, все цветет и пахнет?

— И не говори, — откликается Стив. — Теперь он называется ответственный редактор. Самое смешное, он тут же отправился в магазин и купил себе пару дорогущих костюмов, чтобы выглядеть, понимаешь, как настоящий начальник. И знаешь, на некоторых они сидят как на корове седло. А вот на нем все в порядке. Этот ублюдок вписался в начальники, как патрон в обойму.

— Ну да, наверно, кайфует. Слушай, может, не надо его убивать, пускай сам лопнет от важности. — Я пересказываю Стиву историю про мужика, который тащил в пакете ножку от стола и был застрелен полицейским снайпером. — Как думаешь, что такое подсунуть Клайву, чтоб даже опытный снайпер принял это за оружие? — спрашиваю я.

— Не знаю. Зато я знаю его самое заветное желание.

— Какое?

— Чтоб его чем-нибудь наградили. Просто спит и видит. Представляешь, поднимается он по ковровой лестнице, принимает Золотую розу Монтре. Или премию БАФТА. Я так и вижу, как он вприпрыжку скачет по ступенькам и застегивает свой пиджак от Армани на ходу. А потом раскла-анива-ется перед всеми этими людишками, которые устроили ему такой праздник.

— Точно. Черт возьми, он же готов принять самую паршивую наградишку, разве не так? За какое-нибудь телевизионное шоу года… по итогам опроса читателей «Ежемесячника засранцев».

— Или приз за лучшее приготовление баклажанов в программе «Аргументы и факты».

— Ага, первый приз от Баклажанового консультативного совета.

— Золотой Баклажан Киддерминстера. Пенопластовый баклажан на постаменте.

— Знаешь что, Стив? Как ни странно, но мне кажется, в этом что-то есть. Есть о чем подумать.

Я кладу трубку и некоторое время обозреваю бумажный развал, покрывающий значительную часть пола гостиной. Помимо того что приведение в порядок собственной жизни может стать процессом душевным и трогательным, а также иметь терапевтический, лечебный эффект, оно еще влечет за собой неприятный побочный результат, а именно боль в заднице. Разве имеет какое-то значение, что я не могу немедленно завладеть инструкцией по эксплуатации посудомоечной машины, пока не узнаешь, где она, черт возьми, валяется? Ну уж нет, извините. Я придерживаюсь совершенно иной позиции и считаю, что это имеет огромное значение, но только не сейчас. Я быстренько собираю все маленькие кучки и стопки бумаг в одну большую, главную, и эта главная, слава богу, прекрасно помещается в нижний ящик моего нового шкафа для бумаг.

Все, порядок.

Купить красивые очки — вычеркиваю.

Сходить в парикмахерскую — вычеркиваю.

Купить шкаф для хранения документов — вычеркиваю.

Бросить курить —?

Не знаю, что делать с последним пунктом. Будет немного самонадеянно, если вычеркну его. Но если не вычеркну — не очень-то добросовестно. Да ладно… как любил я говаривать, еще когда работал продюсером на телевидении, будет день — будет пища.

Я наливаю стакан красного вина, беру телефонную трубку и — господи, как бы сейчас не помешала сигарета — и набираю номер в Куинс-парк.

5

— Какой счет?

Ясмин стоит возле сетки, щеки ее раскраснелись, рука лежит на бедре, она часто дышит. Под ногами у нас летают подгоняемые ветром опавшие листья, но день светлый, ясный и свежий — в такие дни партия в теннис как ничто другое молодит твою кровь.

— Тридцать — пятнадцать, — кричу я.

Всего пять геймов, первый сет. Воскресенье, конец сентября. Лондонский общественный корт, Англия. Я с трудом пытаюсь сосредоточиться на игре. То есть я хочу сказать, в теннисе есть что-то такое… сексуальное, не правда ли? И дело тут не в коротеньких юбочках — к несчастью, на ней мешковатая футболка и бесформенные тренировочные штаны, — нет, тут дело в неистовой и яростной телесности происходящего. Два соперника, мужчина и женщина, резкими ударами посылают друг другу маленький мячик, и он резво летает между ними: вперед — назад, вперед — назад. И конечно же, великолепен сам древний и простодушный язык игры. В твоей голове полно таких замечательных слов, как «всухую», «преимущество», «гейм», «матч», «подавать», «подача», «принимать», «глубоко проникающая ответная подача». Не говоря уже о таких выражениях, как «подмахнуть», «давай еще».

Она играет совсем не так, как играла в том моем давнишнем сне (где, если вспомнить, и в помине не было ни футболок, ни штанов). Начну с того, что у нее слабая подача. Все идет просто замечательно до тех пор, пока она не бьет по мячу — тогда она слегка приседает, будто собирается снести яйцо. Кроме того, она неправильно наносит удар: ракетка должна заходить за плечо. Но в целом играет не так уж плохо. Судя по счету, лучше, чем я. Уверенно и вместе с тем осторожно, не рискует без толку. Наказывает меня за малейший промах, сама бьет не очень хорошо, но заставляет меня делать ошибки. А я их делаю множество. Желая блеснуть своей игрой, я луплю куда попало. Но меня это совершенно не волнует. Я счастлив только тем, что вижу ее. Ее присутствие снимает боль, вызванную ее отсутствием.

Когда я позвонил, она сказала, что ее Ник на выходные уехал. И конечно, было бы очень здорово встретиться. Я предложил сыграть в теннис, она с энтузиазмом согласилась, сказала, мол, давай на моих кортах, у меня тут близко, потом у меня быстренько примем душ и пойдем поищем где-нибудь выпить и поужинать. «Ясмин, — сказал я ей, — я и мечтать не мог о чем-нибудь подобном». Что на самом деле было не совсем точно, конечно. Мечтать-то я мог, и еще как.

Счет пять — шесть, тридцать — сорок, я подаю, она с силой отбивает и быстро бежит к сетке, что весьма нетипично для ее манеры игры. Это так сбивает меня с толку, что мой удар справа приходится на самый край ракетки, мяч отскакивает и исчезает где-то в вышине, пугая пролетающих мимо чаек. Я слышу, как смеются наблюдающие за игрой детишки. Она выигрывает семь — пять.

Когда мы возвращаемся через парк, я задаю вопрос.

— Ты нарочно кинулась к сетке, чтобы я обалдел?

Глаза ее сверкают в лучах осеннего солнца. Она поднимает бровь. А может, и обе.

— В общем-то, да. Надо всегда ловить момент, если он подходящий. Кто не рискует, тот не пьет шампанского, так, кажется, говорят?

Интересно, что она хочет этим сказать?

6

Мы возвращаемся на квартиру Ясмин. Чертик трется у моих ног, проклятая тварь — думаешь, он ласкается, а он, гад, тебя метит, как свою территорию (раньше я относился к кошкам гораздо лучше, пока не узнал об этом). Ясмин откупоривает бутылку белого вина и отправляется в душ, оставляя меня скучать в компании компакт-дисков, книжек и журналов. Среди них «Вог», «Хэллоу», «Таймаут» и прочая дребедень. На книжных полках я натыкаюсь на томик «Талантливого мистера Рипли». Рядом стоят книжки, видимо, еще с университетских времен: «Кентерберийские рассказы», «Дэниел Деронда» и прочее. Но тут же я вижу и три моих самых любимых романа: «Лолита», «Ночь нежна» и «Возвращение в Брайдсхед». Выглядят достаточно зачитанными. Плевать на слабую подачу, проехали. В душе я нисколько не сомневаюсь, что эта женщина создана для меня.

Итак, кто не рискует, тот не пьет шампанского. Так сказала дама твоего сердца.

Она возвращается, одетая теперь в джинсы и блузку, босиком и с мокрыми волосами. Она же в душе была без всего. Она там намыливалась, причем в самых разных, бог знает каких местах. От этой мысли у меня захватывает дух. Ясмин сворачивается в кресле — Чертик не отстает от нее — и закуривает.

— Послушай, ты как-то изменился, — говорит она. — Что ты с собой сделал?

— Сбрил бороду, — отвечаю я, слегка уязвленный тем, что она не сразу заметила, как я преобразился.

— Ну перестань, честно, что ты такое сделал?

Я проделываю фокус, который делал мой врач: сдвигаю очки на кончик носа и гляжу поверх них.

— Ну да, как я сразу не догадалась. У тебя новые очки. Тебе идут. Очень импозантно.

— Я тут смотрел твои книжки, — меняю я тему. Не будем вспоминать стрижку за шестьдесят фунтов стерлингов. — Тебе понравилась «Лолита»? Я просто обожаю этот роман.

— Я читала, еще когда в школе училась. Тогда мне казалось, что герой — старый грязный извращенец.

— Да, многие женщины читают эту книгу, когда им еще рановато. На самом деле просто прекрасный любовный роман, ей-богу.

Назвать Гумберта Гумберта извращенцем все равно что назвать Берти Вустера хамом. При чем здесь это?

— А что скажешь про «Возвращение в Брайдсхед»?

— A-а, это книжка Ника.

Я иду принимать душ, так и не спросив про роман Скотта Фицджеральда. Сегодня в ванной комнате что-то не видать мужской голубой рубашки, висевшей тут в первый раз. В куче туалетных принадлежностей на полке тоже никаких признаков присутствия мужчины. Когда я возвращаюсь в гостиную, горят лампы, тихо играет музыка и Ясмин склонилась над моим бокалом, наполняя его вином чуть ли не до краев. По крайней мере, полней, чем это обычно принято.

Чтоб мне провалиться — раз она считает, что так надо, значит, плевать на то, что принято и что не принято. Пить так пить.

7

Мы никуда не пошли. Опустился вечер, стемнело, и от белого вина мы перешли к коктейлю «Белый русский» — это водка, ликер «Калуа» и молоко; кстати, любимый коктейль главного героя фильма «Большой Лебовски». Оказалось, нам обоим этот фильм ужасно нравится, он стал одним из самых любимых за последние годы, хотя я уверен, что водку для своего коктейля Дьюд (в исполнении Джеффа Бриджеса) вряд ли покупал в супермаркете, как это делает Ясмин. Конечно, не очень большое преступление против человечности, но все же попахивает дурным вкусом, лично я так считаю. Коктейль «Белый русский» ценится именно благодаря входящему в его состав молоку (в котором содержится кальций, полезный для укрепления зубов и костей) — об этом не стоит забывать, если ты по утрам не ешь каши с молоком, а кофе предпочитаешь черный. По вкусу ничем не отличается от коктейля «Бейлиз», но, в отличие от «Бейлиза», которого не выпьешь больше нескольких наперстков, превышение нормы в употреблении «Белого русского» порой приводит к тому, что на следующее утро просыпаешься где-нибудь в другом городе совершенно новой личностью.

Лично мне этот «Белый русский» ужасно нравится.

Ясмин пока не замечает, что я ни разу не закурил. Она же, с тех пор как мы пришли, смолит одну за другой. «Белый русский» притупил мою тягу к никотину, хотя с моей тягой к Ясмин ему сделать ничего не удалось. Она вовсю разглагольствует про какую-то пьесу, которую смотрела в каком-то театре в Хаммерсмите, а я в это время тихо размышляю о том, что получится, если расстегнуть все пуговицы на ее небесно-голубой блузке.

Она уютно свернулась в своем шикарном кресле, купленном скорее всего в лавке старьевщика; Чертик растянулся на спинке. Ясмин шевелит своими длинными тонкими пальцами на ногах и что-то быстро лопочет (этот несчастный спектакль, видимо, произвел на нее колоссальное впечатление), а я уставился на нее, не мигая и не понимая ни слова (кто его знает, может, этот автор и вправду какой-нибудь дерьмовый гений), как вдруг на какое-то мгновение я вижу в ней не богиню, какой она мне только что казалась, а, как бы это сказать, слегка чокнутую. Ну да, будто у нее не все дома. Глазищи сверкают, про меня она наверняка давно забыла, и… кажется, вот-вот пена изо рта пойдет. По-моему, уже что-то брызнуло.

Но тут она неожиданно умолкает. Взгляд, долгое время блуждавший неизвестно где, снова обращается ко мне. Я прилип к дивану, у меня такое чувство, будто я — бабочка на булавке.

— Извини, я тебе не надоела своей болтовней? — спрашивает она. И мое сознание вновь медленно возвращается к небесно-голубой блузке и ее пуговичкам.

— Ну что ты, нисколько. Наверно, действительно блестящая пьеса. Надо будет посмотреть. Ты бы хотела сходить еще раз? — Не дай бог попытается проверить, запомнил ли я название.

— Свернуть косячок? — спрашивает она. Все радости тихого вечера, проведенного дома, таятся в ее предложении.

— Обязательно. А я сбацаю еще парочку этих замечательных «Русских», если не возражаешь. — Работа распределена по справедливости: я рысью отправляюсь на кухню с пустыми стаканами и лезу в холодильник.

Рыться в нем неприятно, но самую малость — все зависит от того, как строго судить о его содержимом (и о хозяйке) при виде открытых банок с кошачьими консервами рядом с французским сыром бри. В задней части примечаю полиэтиленовый пакет с помидорами, видимо, такой давности, что они почти превратились в пасту. Еще луковица с ярко-зеленым перышком, торчащим из макушки. Не менее пятидесяти жестянок с диетической колой. Однако молоко вполне свежее, и, будучи продуктом натуральным, экологически чистым, наш коктейль может формально классифицироваться как Напиток Здоровья. Я готовлю его по своему любимому рецепту: одна доля «Калуа», пять долей водки, а молока ровно столько, чтобы напиток выглядел как холодное какао.

— Так где твой Ник гуляет в эти выходные? — спрашиваю я, вернувшись с освежающими напитками. На этот раз я не испытываю никаких затруднений, произнося его имя. Похоже на то, что наши отношения перешли на какой-то новый уровень. Я подхожу к окну и выглядываю на улицу.

— В Оксфордшире, у них там какое-то сборище, — отвечает она. До меня неожиданно доходит, что я так и не знаю, чем занимается этот Ник или хотя бы как он выглядит. Впрочем, знать все это у меня нет особенного желания.

— Ты что, на самом деле выходишь замуж? — спрашиваю я. Одинокая собака бежит по противоположному тротуару. Останавливается возле ворот, ведущих в сад, и, задрав заднюю ногу, принимает классическую позу. Я поворачиваюсь к Ясмин и вижу, что она прикладывает руку ко лбу. — Может, я сделал слишком крепкий?..

Она плачет.

На несколько мгновений я так и прирастаю к месту от страха. Вот черт. В чем дело? Потом иду к ее креслу и кладу руку на ее вздрагивающее плечо.

— Ясмин, что случилось?

Движением плеча она сбрасывает мою руку и шумно шмыгает носом.

— Оставь меня на минутку. Не обращай внимания. — Не глядя, она кидает мне самокрутку. — Прикури пока, ладно?

Я ретируюсь на свой диван и обдумываю дилемму. Табак — враг мой, и вот этот предмет, который я держу в руке, набит в том числе и табаком. Но формально это не сигарета, так ведь? Основное назначение этой штуковины вовсе не в том, чтобы отравить меня никотином.

Это рассуждение меня устраивает. Я прикуриваю.

О-о! Это зелье получше.

8

Ясмин вытирает слезы бумажными салфетками, смотрит на меня из глубины своего кресла.

— Как я выгляжу? — всхлипывает она.

— Нормально, — отвечаю я.

Вообще-то у меня уже появилось ощущение, будто голова моя снимается с плеч и куда-то плывет сама по себе. Никогда не мог понять, хорошо это или плохо. Я передаю косяк ей, и она делает несколько глубоких затяжек.

— Ты меня извини, — говорит она.

— Не волнуйся, — отвечаю я и умолкаю. Захочет — сама скажет, в чем там дело.

Пока что она продолжает орудовать салфетками. Сморкается. Приводит себя в порядок. Потом начинает говорить тусклым голосом расстроенного человека.

— Ведь он на самом деле славный парень. Хороший Человек с большой буквы, если ты понимаешь, что я хочу сказать. Правильный. Не то что я. И любит меня как сумасшедший. И я знаю, из него выйдет прекрасный муж, отец и хороший добытчик и все такое. Все мои родные обожают его. И его родным я очень нравлюсь. И у нас с ним все очень хорошо… физически, и единственное, чего он хочет, это жениться на мне, а потом, когда мы будем готовы, завести детей, чтоб была настоящая семья…

— И ты сказала ему «да». — У них все очень хорошо физически.

— И я сказала «да».

— Но?

— Но я просто не могу этого сделать, Майкл.

— Значит, не можешь. — Потому что втюрилась в меня. — Не можешь, потому что…

— Потому что я вообще во все это не верю. Он такой основательный и надежный. Он почти не пьет, наркотики вообще на дух не перекосит. Нет, он вовсе не зануда, нормальный парень, с ним бывает весело, но, как тебе сказать, мы с ним как бы настроены на разные волны. Он совсем не видит меня такой, какая я есть на самом деле. — В отличие от меня. — Ты меня понимаешь?

— Еще как! Прекрасно понимаю! — Две пары глаз уставились на меня, пронзая взглядом марихуановые облака. Ее глаза и глаза Чертика. — Ты ему говорила об этом?

— Нет, еще нет. Но в последнее время отношения становятся все хуже и хуже. В общем, дерьмово. Он вовсе не дурак, он все понимает, он понимает, что что-то не так. Хотя и не собирается устраивать мне легкую жизнь. — Она тяжело вздыхает. — Забьем еще один, как думаешь?

— Думаю, правильное решение.

Если сейчас еще не наступает момент, когда все пойдет псу под хвост, то мы очень к этому близки. Нужно срочно хоть чуть-чуть дистанцироваться от ее исповеди.

— Ты знаешь, кто такой Великий Волшебник? — спрашиваю я. Она улыбается. Отрицательно качает головой. Держу пари на что угодно, твой Ник в жизни не делал для тебя никаких чудес, а? — О, это поистине великий человек. Хочешь поговорить с ним? — Она кивает, улыбка становится еще шире. — У тебя есть колода карт? Кстати, к дурацким карточным фокусам это не имеет никакого отношения.

Она отправляется искать карты, а я пытаюсь заставить себя ясно продумать, как лучше устроить эту штуку. Мы с Маусом много раз проделывали этот трюк еще в школе, и я молю бога, чтобы мой друг сейчас был дома, поскольку кроме него меня бы мог теперь выручить только один человек — Хилари.

Ясмин плюхается на диван и протягивает мне потрепанную колоду карт.

— Может, одной-двух не хватает, — говорит она.

— Неважно.

Я разбрасываю их перед нами по ковру рубашкой вниз.

— Возьми карту. Любую.

Она смотрит на меня очень долгим взглядом, наклоняется и берет крестовую девятку. Я беру трубку ее радиотелефона.

— Можно? — спрашиваю я очень вежливо.

Она кивает. Я набираю номер Мауса.

— Алло? — раздается на том конце провода.

— Простите, могу ли я поговорить с Великим Волшебником?

Ясмин глаз с меня не сводит. Похоже, действо ее захватывает, несмотря на выпитое и выкуренное. Я прижимаю трубку плотно к уху, чтобы она не слышала, что именно мне отвечают.

— О господи, вспомнил детство! Может, уже хватит, пора остепениться? — сердито говорит Маус. В трубке мне хорошо слышно, как где-то в глубине квартиры близнецы крушат мебель. — Ладно, ладно, ты там кого-нибудь небось клеишь. Давай, значит, сначала масти. Говори сразу, как услышишь нужную. Поехали. Черви. (Пауза.) Бубны. (Пауза.) Крести…

— Да-да, все верно, — говорю я, — мне бы хотелось сказать пару слов самому Волшебнику. Я подожду. — Я подмаргиваю Ясмин. Не сомневаюсь, она уже просто в восторге.

— Ну хорошо, — скучным голосом говорит Маус. — Значит, крести. А теперь поехали с туза. Остановишь, когда надо. Итак, туз. Король. Дама. Валет. Десять. Девять…

— М-м… Добрый вечер, о мудрейший из мудрых. Позволь мне передать трубку юной красавице, которая сидит прямо передо мной. — И я передаю трубку Ясмин.

— Алло? — настороженно говорит она. — Да, я выбрала карту. — И сейчас наступает удивительный, ни с чем не сравнимый момент, когда улыбка сползает с ее заплаканного лица и падает на пол. Потому что, я знаю, Маус своим как можно более низким и страшным голосом говорит: «Твоя карта — девятка крестей. Девятка крестей, о несравненная, и скажи мне, что это не так!»

— Да, правильно, — говорит она. Маус, видимо, кладет трубку, потому что она смотрит на меня совершенно потрясенная. Будто Великий Волшебник — это я. — Ничего себе… черт побери, как он узнал?

— Разве он не Волшебник? Причем Великий Волшебник.

— Да кто он, черт бы тебя побрал, такой?

Я очень доволен. Впервые она не догадалась, как я это делаю.

9

Мы продолжаем сидеть на диване. Она все еще держит в руке девятку крестей, мы смотрим друг на друга сквозь алкогольный и наркотический дурман, впрочем, как и весь остальной Западный Лондон.

Но она больше не богиня. Она теперь всего лишь женщина. И сейчас я назову все причины этой метаморфозы.

1. Она думала, что роман «Лолита» про какого-то грязного старикашку.

2. Играя в теннис, она подает так, будто садится при этом на горшок.

3. Она не заметила, что я не выкурил ни одной сигареты за весь вечер.

4. Несколько минут назад она была похожа на сумасшедшую.

5. У нее в холодильнике стоит открытая банка «Вискас» для кошки (если мне не изменяет память, с мясом кролика и сардинами).

6. Ей нравится Дэвид Уайт.

7. Она спала с Ником.

8. Она покупает в супермаркете дешевую водку (это вызывает особое негодование).

9. Она не сразу заметила мою новую прическу и очки.

10. Она не раскусила, кто такой Великий Волшебник.

11. Голос у нее, когда она протянула косяк и сказала «Прикури, ладно?», был какой-то ломкий.

12. Слезы не считаются, потому что все женщины, которых я знал в жизни, — и половина мужчин — во время этого дела в определенный момент хнычут, а то и просто рыдают.

— Ну что, выкурим этот косячок, как считаешь? — спрашивает она. Теперь уже голос у нее мягкий. А глазищи просто как блюдечки.

— Я думаю, это наш долг, — говорю я. — Иначе потом пожалеем. — И вдруг ее губы прижимаются к моим, и пахнут они молодостью, здоровьем и табаком — в моей книге без этого сочетания, похоже, никак не обойтись. Я чувствую, как сердечко ее колотится в грудной клетке, точно испуганная канарейка. Время от времени мы делаем легкую паузу, чтобы поменять местами наши носы (никак не решить, как удобней расположить ее нос, справа или слева).

Наконец она мягко отстраняется. Ее лицо заполняет все пространство вокруг меня. Мы так близко, что я не знаю, в какой глаз ей глядеть. (Нравится и тот и другой, так что приходится глядеть по очереди.) Какая, к черту, разница, какую там водку она покупает? И пускай бесится, хоть как мангуста, мне какое дело? Она снова богиня. Мы опускаемся на диван. Моя рука тонет в ее волосах. Благоухающий жар исходит от нее, как от печки. Следующие пара минут — самые счастливые за всю мою жизнь.

— Подожди, — она тяжело дышит. Она сжимает воротник моей рубашки, костяшки пальцев побелели, она выглядит потрясенной и близкой к обмороку. — Майкл, понимаешь, нам нельзя… Ты же все понимаешь, правда? Ты же это знаешь… — Я ничего не знаю, но тем не менее киваю. Она еще крепче сжимает мой воротник. Кажется, он уже трещит. — Господи, как ты целуешься, я с ума сойду. Тебе кто-нибудь говорил об этом? — Да, говорил, но я отрицательно качаю головой. — А что будет с этим косячком? Мы не забудем про него, правда?

— Нет, мы про него не забудем. На этот счет я тебя могу успокоить совершенно.

И мы снова опускаемся на мягкий диван. Я проникаю ей под кофточку; ее рука залезает мне в задний карман. Боковым зрением я замечаю, что Чертик спрыгивает со спинки кресла и гордо удаляется из комнаты.

И забирает читателя с собой.

10

— О черт!

Ужасная острая боль, словно кто-то своим костлявым локтем протыкает мне руку чуть ли не насквозь, до самого матраса. А теперь крайне неприятное ощущение бьющихся, старающихся выпутаться конечностей. Я хватаюсь за теплую худущую талию и подтягиваю ее к себе.

— Отвали, — шипит чей-то голос. Чьи-то руки отталкивают мои руки. — Уже поздно. Кому-то надо рано утром вставать на работу.

Я в постели с Хилари, в ее старой квартире, где кровать стоит впритык к книжному шкафу. Мы занимаемся любовью, и, к моему восторгу, когда я уже готов кончить, я ударяюсь головой о полку и опрокидываю стакан с водой, стоявший там всю ночь. Вода окатывает нас, и мы отлипаем друг от друга, сотрясаясь от смеха.

— Ты чего так смеешься? — спрашивает Ясмин. Я открываю глаза. Она сидит на краю постели, обернувшись в полотенце, и причесывается. — Ты смеялся во сне.

Сегодня утром у меня в голове вообще не осталось ни одной мозговой клеточки. Впрочем, чего беспокоиться, скоро появятся новые.

Я снова просыпаюсь; меня будит всепроникающий запах поджаренного хлебца. Слышен какой-то шелест, таинственное шуршание. Я открываю один глаз: Ясмин, извиваясь, пытается влезть в юбку.

— Мисс Свон, — хрипло каркаю я. — Мы в конце концов выкурили тот косяк или как? Или пали смертью храбрых, сраженные в бою с этими «Русскими»?

Остатки моей несчастной памяти хранят — или отчаянно пытаются сохранить — заявление о том, что «нам», понимаешь, «нельзя»… А ведь мы ничего такого и не делали, если ничегонеделанием считать кувыркание в голом виде под одеялом с элементами борьбы, а также объятия с поцелуями.

Она ничего не отвечает, возможно, мне только показалось, что я что-то спрашивал.

— Вот твой чай. — Ясмин сидит на кровати, полностью одетая и при параде — готова идти на работу. Кружка какого-то пурпурного цвета с надписью «Не вляпайся в дерьмо» дымится на столике возле кровати. — Когда будешь готов, можешь вызвать такси, хорошо? — Никак не могу понять, что написано у нее на лице. Нежность или испуг? Или и то и другое? — Знаешь, нам больше не стоит так делать, — говорит она. И потом, оставив теплый и тем не менее какой-то незавершенный поцелуй на моих губах, исчезает.

— О, разумеется, не стоит, — слабо кричу я ей вслед. — Какие могут быть вопросы.

Дверь захлопывается. Я закрываю глаза.

Всякому знакомо урчание старого такси черного цвета, когда оно стоит у края тротуара и мотор работает вхолостую. Отчетливое дребезжание карбюратора, которое ни с чем невозможно спутать, даже если машина находится за углом, — он так дребезжит только у старых такси черного цвета. Вот и рядом с кроватью встало на стоянку нечто подобное.

Впрочем, нет. Это не такси. И не рядом с кроватью, а со мной в кровати. Это Чертик. Кажется, я ему понравился.

Я пью холодный чай, натягиваю кое-какую одежду и начинаю исследовать квартиру. Сегодня понедельник, утро давно началось, и весь мир ушел на работу без меня. Я падаю на диван и изучаю остатки «Белого русского», пепельницу, полную окурков, которые оставила там Ясмин. Я проигрываю все, что могу вспомнить из прошедшей ночи. Как она вцепилась в меня. Ее жадные губы. Временами казалось, что она сама потрясена собственной красотой. Я до сих пор ощущаю запах ее духов. Он у меня в ноздрях, на моей одежде, на моих пальцах.

Что она такое несет, что, мол, нам не стоит больше этого делать. Еще как стоит… причем чем скорее, тем лучше.

Когда я еду домой в такси, звонит мобильник.

— Алло?

— Привет, это Николь. Вы получили мое послание насчет джек-рассел-терьера?

— Ах да, было такое. Послушайте, мне кажется, вы ошиблись номером.

— Нет, это именно вы. Я узнаю ваш голос. Номер вашего мобильника мне выдал ваш автоответчик. Я звоню, чтобы узнать, что вы решили насчет джек-рассел-терьера.

— Да, я понимаю. У меня нет никакого терьера.

— Нет, это у меня есть джек-рассел-терьер. — Она смеется. Приятный смех. Такой смех трудно не заметить. — Вы, должно быть, живете недалеко от Хита. Я догадалась по номеру телефона.

— Да, верно. Но мне кажется, в данный момент собака мне не нужна.

— Извините, я ничего не понимаю. Я думала, что отвечаю на ваш звонок.

— Вот и я об этом. Мне кажется, вы ошиблись номером. Боюсь, сейчас я в собаке не нуждаюсь.

— О-о, как жаль. И даже в малюсенькой? — Она снова смеется. Очень приятный смех.

— Я живу на последнем этаже многоквартирного дома. Мне кажется, вашей собачке там не очень понравится.

— В общем-то это не моя собачка, но я вас понимаю. — Она вздыхает. Глубокий такой, сексуальный, я бы сказал, вздох. — Ну ладно, что поделаешь.

— Я уверен, вы найдете для нее хорошего хозяина. Джек-рассел-терьеры — умные собачки, это верно?

— О да, это правда. У нашего Эльфи индивидуальность развита гораздо больше, чем у большинства моих знакомых.

Теперь моя очередь смеяться.

— Это его кличка, Эльфи, я правильно понял?

— Да. Он ужасно смешной. Он немного… да нет, очень похож на своего хозяина. И все же вы правы. Он бы очень страдал, если бы все время торчал где-то на верху высотного дома.

— Да нет, я живу не совсем в высотном доме. Да, кстати, а почему вы сами его не возьмете, раз он такой очаровашка?

— Я? — Пауза. — Я тоже живу в квартире.

Молодая, совсем молодая женщина. Живет в квартире. С приятным голосом. И так мило смеется. И определила по номеру телефона, где я живу.

— В тех же краях, где и я?

— Да, не очень далеко, судя по всему. Ну что ж, извините, что побеспокоила.

— Ничего страшного. Э-э, Николь. Может, мне все-таки стоит познакомиться с вашей Эльфи?

— Правда? А мне показалось, что вам собака не нужна.

— Мне не нужна, но моя мама всегда говорила отцу, что ему стоит завести собачку. Ну, понимаете, чтобы он не торчал все время дома. Они даже, кажется, на базар ходили, искали такую маленькую собачку, которая не очень быстро бегает. Какую-нибудь такую, с короткими ножками. Или просто ленивую.

— Вообще-то наш Эльфи очень быстро бегает, за ним не угонишься. С ним не так уж легко справиться, честно говоря.

— И все-таки я думаю, нам стоит встретиться. Я имею в виду, нам с Эльфи.

— Мне кажется, он вам совсем не подходит…

— Нет-нет! Мне только сейчас это пришло в голову, я вспомнил, что папа просто обожает терьеров этой породы. У него, кажется, даже была такая собачка в детстве.

Долгая пауза.

— Вы знаете кафе на Кенвуд-роуд?

— Да.

— У вас будет время встретиться с нами завтра, примерно в обеденное время?

— Думаю, вполне, во всяком случае, постараюсь.

— В час дня, возле столиков снаружи?

— Отлично. Как я вас узнаю?

— Ну, я ростом примерно метр семьдесят пять, светлые волосы, я буду идти из спортзала, значит, на мне будут кроссовки, и со мной будет маленькая собачка. Я думаю, этого достаточно, надеюсь, вы меня узнаете?

Не беспокойся, еще как узнаю. С собачкой или без, все равно.

Глава девятая

1

Понадобилось сделать пять телефонных звонков, чтобы узнать, куда подевался Дэйв Уайт, с которым я учился в университете.

Первый звонок — Оливии, которая гораздо лучше меня поддерживает связи со старыми знакомыми. Прежде всего она выдает мне последнюю медицинскую сводку о состоянии ее отца. Врачи до сих пор озадачены, но подтверждают, что старый пердун говорит на подлинном идиш. Он даже назвал своего консультанта «штик дрек», а это очень грубое выражение, особенно для Ньютона Эббота.

У Оливии есть номер телефона Ральфа, ее бывшего любовника и моего персонального учителя в области наркотиков, с которым я не виделся, думаю, около десяти лет. Он все еще живет в Манчестере, точнее, в Дидсбери; из того, как он описал свой теперешний род занятий, — «импортирую грузы с мебелью и антиквариатом из Индии», — я понял, что он до сих пор помогает сохранять остекленевшее выражение на лицах жителей Северо-Западного региона. Он думает, что Дэйв Уайт, возможно, уехал в Бирмингем, но наверняка это должна знать Кэт, сестра Космического Пита, которая несколько лет встречалась с Дэйвом. Космического Пита можно найти в сквоте, в пригороде Манчестера Уолли-Рейндж, — вполне приличный, судя по всему, сквот, там даже есть телефон. Ральф говорит, ему очень приятно, что я ему позвонил, спрашивает, чем я занимаюсь, и относится к моим недавним неприятностям в ключе «так тебе и надо, старому бездельнику». Говорит, что было бы здорово как-нибудь пересечься, хотя, думаю, оба мы понимаем, что это вряд ли получится.

Космический Пит долго не подходит к телефону. Трубку там поднимает какая-то девица, говорящая с немецким акцентом, которая потом громко топает, видимо, по ступенькам наверх и колотит в дверь. «Пит!.. Телефон!» Потом так же громко топает вниз. «Он только что продрал глаза, встает», — сообщает она мне не очень-то вежливым тоном. Громко хлопает дверь, скорее всего, ее дверь. Потом снова топот по ступенькам, и на линии появляется Космический Пит. Он говорит вполне дружелюбно, если учесть, что я вытащил его из постели и ему приходится проделать еще один долгий путь наверх, к себе, чтобы отыскать там телефон сестры, а потом, естественно, еще и обратно, к телефонному аппарату. На Уолли-Рейндж я в свое время не раз бывал на вечеринках с наркотой, так что мне совсем не трудно представить себе картину: старый, когда-то величественный дом с широкой элегантной лестницей, громадными комнатами анфиладой, освещенными голыми лампочками, вместо занавесок простыни, за окнами запущенный сад.

Кэт говорит с северным акцентом. Она уныло сообщает, что на Дэйва очень сердита.

— Вечно он или какой-то чокнутый, или ни с того ни с сего уезжает в свой долбаный Ковентри, — сообщает она. В последний раз она его видела на четвертьфинале кубка футбольной ассоциации, в субботу, где-то в начале девяностых. Но вот с его родителями она до сих пор обменивается поздравительными открытками.

— Передайте ему от меня, что он идиот, — таковы ее прощальные слова.

Видимо, он вдребезги разбил ее сердце.

Миссис Уайт сообщает, что ее сын недавно поменял работу — работу?! — и должен быть сейчас в своем офисе — офисе?!. Я звоню, набирая смутно знакомый лондонский номер, который она любезно дала мне, и, к своему великому изумлению, слышу, как жизнерадостный голос на другом конце провода отзывается: «Добрый день, Би-би-си».

2

Если бы еще в те далекие времена меня спросили, на какой профессии в конце концов остановится Дэйв Уайт, я скорее всего сказал бы, что он станет каким-нибудь государственным служащим. Возможно, воспитателем детского сада. Мне бы и в голову не пришло, что Дэйв будет работать на телевидении. Поэтому я вхожу в его офис в большом белом здании Би-би-си с чувством, очень близким к изумлению.

Он немного постарел, немного располнел, но узнать его можно сразу. И когда он поднимает на меня глаза, отрываясь от спортивного раздела «Дейли миррор», и рычит «Черт побери, кого я вижу!», я с удовлетворением убеждаюсь в том, что у него действительно очень большие зубы. Соломенные волосы, которые он когда-то сам подстригал себе кухонными ножницами, теперь уложены так, будто передо мной совсем другой человек. И одевается он тоже, я бы сказал, не в секонд-хэнде, хотя, в общем, как обычный мужик из Би-би-си (на экране не появляется, и должность не так чтобы очень), то есть с точки зрения моды, грубо говоря, мало чем отличается от безработного.

По телефону Дэйв рассказал мне, как он попал на Би-би-си. Еще в Бирмингеме, лет десять тому назад, как-то подгреб в филиал этой компании, кому-то там показался, они посчитали, что он вполне сможет принести пользу, и с тех пор ни разу не попросили его покинуть помещение. Он тихо-мирно продолжал трудиться в отделе хроники центральных графств — «Это тебе не ракетная промышленность, верно я говорю, а, Майкл?» — пока в прошлом месяце как-то после обеда не настрочил заявление на должность редактора новой и очень содержательной программы о футболе и футбольных болельщиках «Командный дух», посвященной таким проблемам, как честь, верность и доверие. Дэйв был совершенно потрясен, когда узнал, что его взяли, даже сказали, что остальные кандидаты ему и в подметки не годятся. Ровно две недели назад, в лучших традициях Би-би-си, кто-то там наверху решил, что вообще-то им не нужен никакой футбол с его болельщиками, а давайте-ка, мол, лучше сделаем программу «про их сраное отношение к проблемам сраной смерти и сраного процесса умирания», как он сам выразился.

В своем новом офисе Дэйв сидит всего одну неделю. У него тут есть стол, календарь, компьютер и телевизор.

— Так что, если хочешь, приходи ко мне и выпускай это чертово шоу про смерть, я только скажу «добро пожаловать», — добродушно говорит он.

— И как ты себе представляешь это шоу?

— И сам не знаю. Что-нибудь попроще. Я так думаю, нас вполне устроит группа каких-нибудь говорливых мудаков, пускай сидят себе за столом и чешут языками. Да и вообще, это не важно. Пойдет она так поздно, что никто и смотреть-то не будет.

Я мысленно возвращаюсь в прошлое, в восьмидесятые. Мы сидим в комнате в Корлтон-кам-Харди. Время послеобеденное. Дэйв и его безумный приятель-валлиец Дилан забивают косячки. Дилан, в чем мать родила, прижимает коленями к животу обложку какой-то пластинки, пальцы работают как бешеные: он крошит зелье, сворачивает косяк, лижет, склеивает, странный то ли гогот, то ли клекот доносится из-под завесы волос, скрывающей его лицо. Он действует, как всегда, неистово. Дэйв занят тем же. Но в его движениях сквозит какая-то лень. Не заимствованная, не нарочитая, а настоящая — лень как проявление духа. А потом все идет как надо: сигаретки пылают как фонари, потрескивая и разбрасывая искры, когда в огне лопается семечко. Дилан что-то лепечет и смеется, и время от времени исчезает в облаке собственного марихуанового дыма; Дэйв, вжимаясь все глубже в полуразвалившееся кресло, выставил длинные ноги, закинув одну на другую. Находящиеся на улице машины, пешеходы и Корлтонская библиотека подтверждают, что в 1984 году Манчестер живет по своему обычному расписанию. Здесь же время остановилось.

— А что твой дружок Дилан, что с ним случилось? — спрашиваю я Дэйва Уайта.

— Дилан? — Дэйв улыбается. — Он теперь работает водопроводчиком. Женился, очень счастлив. У него с Франсез двое прелестных детей, я был шафером на их свадьбе.

— Водопроводчиком? Но ведь он же был философ, он торчал от философии! Я помню, он ни о чем не думал, кроме всяких там проблем человеческого существования, вечно спорил с пеной у рта и все такое.

— Нет, потом пошел и выучился на водопроводчика. Он говорит, всегда знаешь, где находишься, если у тебя есть вода.

В коридоре по дороге к лифту меня вдруг осеняет. Я разворачиваюсь и иду обратно в кабинет к Дэйву, сую голову в дверь.

— Я придумал название для нашего шоу.

— Ну-ну?

— «Разминка перед смертью».

— Неплохо. — Он пишет крупными буквами «РАЗМИНКА ПЕРЕД СМЕРТЬЮ» на бумажке и приклеивает ее к стене рядом с календарем. — Тебе позвонят насчет договора. Не думаю, что будут какие-нибудь проблемы с деньгами. — И снова погружается в чтение последних страниц «Дейли Миррор».

3

Ясмин явно не прыгает от радости, когда слышит в трубке мой голос. Она за своим рабочим столом. За ее спиной я слышу веселый шум телекомпании «Бельведер».

— Я просто звоню, чтобы сказать, что мы с тобой провели замечательный день. И вечер.

— Да, хороший, — отвечает она.

Хороший? Хорошим может быть свитер, который мама тебе связала в подарок на Рождество. Хорошим может быть какое-нибудь дерьмовое печенье. Но только не безумные часы любви, когда сходишь с ума так, что… в общем, понятно.

— Ну да. Я хочу сказать… что было очень… Ты просто такая… особенная.

— Ты очень милый, Майкл, спасибо тебе.

Что-о? А разве я не особенный?

— Я вот что подумал, может, ты захочешь сходить куда-нибудь на недельке, пообедать. На этот раз мы не забудем чего-нибудь съесть… — А потом опять к тебе, и…

— Вообще-то на этой неделе вряд ли получится.

— Да-а? — Ну тогда давай, послушаем, какие тому тебя вшивые отговорки, выкладывай.

— Да, на самом деле вряд ли.

Дай-ка подумать. Сегодня встречаешься с подружкой. Завтра еще одна подружка напросилась на обед после работы. Послезавтра секция йоги или таэквандо. А на следующий день какое-нибудь чертово собрание, которое ты никогда не пропускаешь, не так ли, а потом какой-нибудь девичник у какой-нибудь дуры по имени Шерил… о боже, дай мне силы.

— А как насчет выходных? Может, еще сыграем в теннис? Я хочу получить реванш.

— Тоже, боюсь, не выйдет.

Не вешай ты мне лапшу на уши. Ты просто решила в конце концов выскочить замуж за своего Ника.

— Жаль.

— Понимаю.

— Послушай, когда обнаружишь дырку в своем напряженном общественном графике, позвони, ладно?

— Майкл, перестань.

— Что перестать?

— Язвить. Тебе не идет.

— Что ты говоришь? И что же тогда мне идет? Ирония? Пафос? Пошлость? Хотя смотря что подразумевать под пошлостью.

— Послушай, если ты собираешься со мной ругаться, то лучше прекратить разговор. Поговорим в другой раз.

— Я вовсе и не думаю ругаться. Я просто хочу… видеть тебя, вот и все.

Пауза. Слышно, как щелкает зажигалка.

— Может, на следующей неделе?

— Отлично. Когда ты свободна?

— Ну, я точно помню, что меня не будет дома в понедельник и во вторник. И в среду. Ой, и в четверг.

— Значит, в пятницу.

— Вообще-то я забыла захватить с собой ежедневник. Можно я позвоню тебе завтра?

— Да. Конечно.

— Майкл?

— Да.

— Я правда очень хотела бы с тобой встретиться. Но мне просто… немного трудно.

— Конечно. — Теперь твой ход, голубушка.

— Я позвоню, когда получше соображу, что к чему… что я собираюсь делать.

— Отлично.

— Ну тогда пока.

— Пока.

Сучка долбаная.

4

— Может, сходим вечерком куда-нибудь, выпьем, ты как? Мне что-то сегодня грустно.

— Извини, не могу. — Звяк, чик, щелк. — Ты немного опоздал.

— Жаль. Ну, как там наш ответственный редактор? Делает карьеру? Получил повышение?

— Нет, зато у козла сегодня праздник, ходит весь такой радостный. Первая продажа. Электра Фукс купила у него шоу «Милые ребятки — пушистые зверятки». Говорит, мол, передача будет пробуждать у зрителя добрые чувства. Ну, там все эти щеночки, котятки, моржики. В общем, шоу для всей семьи: все соберутся в воскресенье и будут смотреть. Звучит круто, блин.

— Этой передачей занимался я.

— Серьезно? Слушай, ты представляешь, Клайв оставил отпечатки пальцев на материале, где только можно. Поговаривают, будет какая-то грандиозная презентация.

— Господи, слышать об этом больше не могу. Кстати, не хочешь встретиться пообедать как-нибудь на недельке со мной и с Дэйвом Кливером? Он по-своему любопытный тип. И я уверен, трое опытных журналистов уж точно придумают какую-нибудь по-настоящему пакостную пакость этому мудаку.

Стив согласен. Мы вешаем трубки. Итак, сегодня мы проведем тихий вечерок дома. Грустно. Не то чтобы я скучал в компании с самим собой. На полках полно непрочитанных книг, непросмотренных фильмов, холодильник забит до отказа. Если неохота готовить, кругом полно ресторанов, которые будут только счастливы отправить ко мне какого-нибудь прыщавого юнца на мопеде с моим обедом в багажнике. У меня есть вино, пиво, виски, водка. У меня есть радио, телевизор, стереоустановка, Интернет, телефон. Все виды современной коммуникации в моем распоряжении. И я не живу на необитаемом острове или где-нибудь в дебрях Шотландии в хижине лесоруба, где до ближайшего соседа (который, возможно, в гробу меня видал) три года скакать — не доскачешь. У меня нет причины чувствовать себя одиноким и несчастным. И тем не менее это именно так.

Одно меня утешает: я не выкурил ни одной сигареты. Мой никотиновый дракон вопит в своей пещере: «Караул! Убивают!» — но мне от этого только хорошо. Это значит одно: скоро он сдохнет. (Вообще-то мне не так уж и хорошо, мне довольно погано все это ощущать, но я не сдаюсь.)

Чтение не поможет. Книги приносят удовольствие и повышают тонус, когда у тебя есть настроение читать. Телевизор сегодня тоже никак не проканает. Правда, можно посмотреть какого-то «Инспектора Морса». Или вот документальную передачу про какую-то больницу (терпеть не могу больницы и фильмы про больницы, особенно документальные). Когда-то я мог провести весь вечер, переключая каналы с одних новостей на другие, но сегодня от новостей меня особенно тошнит. Правительство собирается ввести новые правила маркировки пищевых продуктов. Еще один фильмец, скучища — мухи мрут, про «типичную» семью, ага, из Честера, у-у, какие противные рожи: все сидят за столом на кухне, и хозяйка раскладывает по тарелкам содержимое каких-то пакетов, которые только что вынула из микроволновки. Нет, она и понятия не имела, что кормит своих детей чистым животным жиром, смешанным с толченым стеклом. Во всем виноваты эти этикетки, не правда ли? Ведь никогда не разобрать, что на них написано. Пробую смотреть сразу два самых смешных, как я считаю, фильма: «Это „Спайнэл тэп“» и «Продюсеры», но не выдерживаю и десяти минут. Не идет. Я уже почти созрел, чтобы набрать номер Хилари, уже беру трубку, но тут же швыряю ее обратно. Пошла она…

Наливаю целых полстакана водки, роюсь в дисках в надежде найти что-нибудь, чтобы разрядить атмосферу. Ничего такого не нахожу. Опера не пойдет. Рок и поп — и говорить нечего. И эти восьмидесятилетние кубинцы — уж слишком они заводные. И наконец, ура, нахожу то, что нужно. Кейт Джаррет, «Кельнский концерт». Роскошнейшее, виртуознейшее, меланхоличнейшее фортепьяно. У зубастого мудака из Нью-Йорка был этот диск.

Диск проскальзывает на свое место, я нажимаю клавишу и просыпаюсь на диване в четыре утра с остатками очень странного сна в голове.

5

Сегодня Бородатая Дама, так сказать, обуздала свой неодобрительный тон. Я, конечно, понимаю, ей не очень-то нравятся мои истории про ночные похождения и проказы, а злоупотребление алкоголем усугубляет это: краем глаза я всегда вижу, как ее корчит, как она ерзает на своем стуле, то и дело поправляет юбку, что в общем смысле может означать только одно: ей очень неуютно. Но, улетев в Нью-Йорк, я пропустил несколько сеансов. Кто его знает, может, она соскучилась по мне. Может, сокрушаясь по поводу содержания моих красочных репортажей с самой передовой линии столичной жизни, она, однако, не могла не восхищаться тем, какие фортели может выкидывать современная молодежь (конечно, где-нибудь в Вене лет сто назад, на рубеже веков, — или когда она там росла и мужала — все небось было по-другому). Если ты живо интересуешься бедствиями и несчастьями, которые обрушиваются на современного человека, то выслушивать жалобы отчаявшихся тридцатилетних гораздо занимательней, чем читать какую-нибудь там «Гардиан», разве не так?

Я выкладываю ей все главные события за последнее время — про нациста в Нью-Йорке, про то, что меня уволили, про измену Хилари, про мучительную ночь с Ясмин — и она живо реагирует: «М-м-м. Да-a. Понимаю. Правда? Продолжайте». А теперь я пересказываю ей свой сон.

Я приглашен на официальный бал в Конгресс Соединенных Штатов. И вот я танцую с какой-то женщиной, я ее не знаю, как вдруг мы сталкиваемся в танце с другой парой — с Бобом Хоупом и его женой. Я приношу свои извинения. Миссис Хоуп, указывая на своего мужа, легендарного комедийного актера, спрашивает меня: «Вы знакомы с президентом?» Вот и все.

Бородатая Дама хихикает. Итак, перед нами такая небольшая миленькая головоломочка. Что все это, черт побери, значит?

Она хочет выслушать мой рассказ еще раз с самого начала.

— Итак, вы на официальном балу, в здании Конгресса Соединенных Штатов.

— Да, и я с кем-то танцую, с дамой, я ее не знаю, и мы врезаемся в Боба Хоупа. Молодого Боба Хоупа, ну, не такого молодого, как в «Дороге в Марокко», но и не такого старого, как он был в «Паркинсоне». Ему около шестидесяти.

— И его жена спрашивает: «Вы знакомы с президентом?»

— Да.

— И на этом сон кончается.

— Да.

— Г-м-м.

Еще бы не «г-м-м». Еще какое «г-м-м». Просто черт побери, какое «г-м-м». Либо ты считаешь, что сны что-нибудь да значат, либо уверен, что это просто отходы мозговой деятельности, в которых никакого смысла найти невозможно, а в таком случае какой смысл отстегивать сорок бумажек за сеанс, чтобы ковыряться в этом дерьме? Промежуточную позицию, согласно которой некоторые сны имеют-таки некоторый смысл, а другие — полная чепуха на постном масле, даже страшно рассматривать. Мы с Бородатой Дамой разделяем мнение, что всякий сон можно раскусить.

— Итак, какие у вас возникают ассоциации с отдельными деталями сна? — спрашивает она. — Например, с Конгрессом?

— Ну, он расположен на Капитолийском холме. И конгресс — это съезд, это общение, контакты — сексуальные контакты. Как вы думаете?

— Г-м-м. — Ага, это «г-м-м», похоже, означает «уже теплее». — А Боб Хоуп?

— Кино, конечно. Особенно его фильмы про дорогу. «Дорога в Сингапур», «Дорога в Утопию». Бинг Кросби, Дороти Лямур. Лямур! По-французски «любовь»!

— Конгресс, лямур, утопия. Складывается впечатление, что в вашем сне существует какой-то единый стройный лейтмотив.

— Да, но вопрос «Вы знакомы с президентом?» — что тут-то такое? Боб Хоуп никогда не был президентом. Что это может значить?

— Н-да, ну да, и какие у вас ассоциации?

— С Бобом Хоупом? Хоуп — это по-английски «надежда»… Слава. Надежда и молитва. Когда меня покинула надежда, мне стало гораздо лучше.

— В вашем сне Хоуп — президент.

— Нет! Я все понял! Это вовсе не «Хоуп — президент»! Это «надежда — есть прецедент». Понимаете, когда в вашем сердце есть надежда, то это означает прецедент для… конгресса, то есть общения, контакта.

— Контакта с…

— С Ясмин, конечно. Я так предполагаю.

— А Ясмин — это Дороти Лямур?

Ясмин — Дороти Лямур? Мне, конечно, задавали в жизни дикие вопросы, но не так уж много. Ну, как бы там ни было, этот сон почти наверняка о надежде, которая является прецедентом для контакта, то есть конгресса. А Конгресс, всем известно, — это Соединенные Штаты, или соединенное состояние, состояние единения.

И только через несколько часов мне все становится ясным до конца. Конгресс расположен на Капитолийском холме. Кэпитол-хилл — хилл, понимаете? Если нет, смотрите пункт два в моем списке неотложных дел.

6

Про свой рост Николь, похоже, слегка приврала. По крайней мере выглядит она не на метр семьдесят пять, а на все метр восемьдесят. А какие такие спортивные, бросающиеся в глаза гетры с белыми полосками по бокам! Они, кажется, так и кричат каждому встречному-поперечному: «Смотри, видишь? Это мои ноги. Смотри же, смотри, какие они длинные! И смотри выше, еще выше, дух не захватывает?» Она блондинка, подстрижена под мальчика, глаза голубые, цвет лица свежий, так и пышет здоровьем. Я чувствую, как во мне неожиданно пробуждается интерес к собакам.

— Принесу пару капуччино, — говорит Николь. — А вы пока познакомьтесь с Эльфи. — И, передав мне поводок этой милой твари божьей, она скользящей походкой уходит внутрь кафе, и меня немедленно охватывает желание перемотать все назад и включить снова на замедленной скорости.

Эльфи смотрит на меня снизу вверх — впрочем, этому песику на все приходится смотреть снизу вверх — и вопросительно вертит хвостиком. Я слышал, терьеры этой породы бывают довольно мерзкими созданиями, но этот кажется вполне миленьким. Я медленно протягиваю к нему руку и чешу подбородок. Это одно из немногих мест, как мне однажды объяснили, которое собаки не могут достать сами, поэтому они особенно благодарны, если вы потратите немного вашего времени, чтобы почесать их именно тут. И ведь верно, морда Эльфи так и растянулась в собачьей улыбке. Даже задняя лапа задергалась от удовольствия. Похоже, мы с ним поладили. Но только я начинаю самодовольно думать, что у меня, наверное, некий особый подход к животным — «что за диво, стоит ему подойти, все собаки сразу успокаиваются!» — как он вскакивает на задние лапки (мне до колена), его маленький отвратительный розовый пенис высовывается из зарослей шерсти, и он принимается весело дрочить о мою ногу.

Я его, естественно, стаскиваю. Виноват, я оговорился, отпихиваю. Он опять запрыгивает. Я опять отпихиваю, но не успеваю даже глазом моргнуть, как он снова на моей ноге. Мы исполняем наш номер еще раза три или даже четыре. В представлении участвует только одна нога. На другую он и внимания не обращает, не понравилась, наверное, хотя надо сразу сказать, что они похожи как две капли воды. Такой решительный плутишка (хотя, будем смотреть правде в глаза, в обольщении половина успеха — решительность), что я начинаю слегка паниковать, когда вдруг появляется Николь с чашками кофе на подносе.

— Эльфи, фу! — Эльфи мгновенно повинуется и бросает на меня горестный взгляд. — Вы его простите, — говорит она, — мне кажется, вы ему понравились.

— Да. Ничего себе, нежная собачонка.

Николь усаживается и кладет ногу на ногу, и я не могу избавиться от ощущения, что этот процесс занимает не менее двадцати минут. Даже на Эльфи, похоже, он производит впечатление.

И мы принимаемся болтать. Николь говорит, что работает в области музыки — в хоре поет, что ли, мелькает у меня в голове постыдная мысль — и проводит много времени дома, с компьютером, рыская по Интернету. Узнав, что я работаю на телевидении, она и бровью не ведет и не пищит, как многие: «О-о, это, наверное, так интересно! Вы, должно быть, встречаетесь с такими интересными людьми!» Она даже не спросила, что я там делаю, на телевидении, — оператор я задрипанный или генеральный директор — понятно, о чем идет речь, — так что мне приходится прояснять ситуацию самому, сообщая, что я готовлю телепрограммы.

— Я так и думала, — отзывается она. — Посмотрела на ваши очки и сразу догадалась. Что-нибудь юмористическое?

— В общем-то я как раз сейчас работаю над одним шоу, что-то вроде «Всё о смерти». Так что вы почти угадали.

— Вот оно что. Человек, на которого я работаю, очень интересуется вопросами смерти.

— Да? И кто же это?

И тут она называет имя одного из виднейших рок-музыкантов последней четверти столетия.

— Я его референт в Лондоне. В Латинской Америке, где он живет постоянно, у него другой референт.

Я искренне поражен.

— Ого. Это, должно быть, очень интересно. Вы, наверное, встречаетесь с такими интересными людьми. — Она одаривает меня ледяной улыбкой. — Кажется, я видел его в передаче «Здравствуйте!» на той неделе, нет? Там к нему домой — в миленький такой маленький домик — съезжаются друзья, чтобы отметить его девяностолетие в шоу-бизнесе.

Она смеется.

— Нет, свадьбу. Он в третий раз женился. — Я представляю себе фоторепортаж на газетном развороте. Рок-звезда и его хрупкая юная невеста. Громадный дом легендарного музыканта — наверху обязательная коллекция золотых дисков, — краснорожие знаменитости с сигаретами и бокалами шампанского в руках, родственники с громкими именами деятелей мира музыки, шоу-бизнеса, искусства; даже парочка министров.

— А почему его так интересуют проблемы смерти?

— Ой, да ну его. Сегодня у него это проблемы смерти, завтра японские чайные церемонии. Всему миру известна его эклектичность. — Всему миру известны его завороты, так будет точнее. А чтоб вообще не ошибиться, так всему миру известна его известность.

— Если он захочет участвовать в нашем маленьком шоу, мы будем более чем рады.

— Спасибо. Я ему передам.

Эльфи лает, напоминая нам о цели нашей встречи. И тут до меня доходит. Ну конечно. Эльфи — любимая собачка нашей рок-звезды, от которой теперь благоразумно избавляются. Возможно, его не выносит новая жена. Или окрас песика не гармонирует с тоном занавесок в гостиной. Или он слишком часто гадит на диван.

— Послушайте, Эльфи — это его песик?

Николь одаривает меня долгим и твердым взглядом. Нет, Эльфи не его песик. Эльфи принадлежит престарелой соседке, которая больше не в состоянии за ним присматривать. А вообще есть еще одна маленькая проблема с другой собачкой этой же породы по кличке Шина, которую Эльфи обрюхатил и которая вот-вот ощенится. Ясное дело, Эльфи вскакивает на все, что движется, человек это или животное, что с ним поделаешь. Но я не верю ни одному ее слову.

Это его кобель. Я это нутром чую.

Я признаюсь, что в восторге от этой миленькой собачонки и что мне кажется, мои мама и папа тоже полюбят Эльфи (ложь, все до единого слова ложь; мой отец терпеть не может маленьких собачонок, а мать испытывает отвращение ко всякой твари, которая способна нагадить на персидский ковер). Я обещаю Николь связаться с ней через пару дней, чтобы обо всем договориться. И тут происходит непонятное: между нами повисает странное молчание — вопрос нашей встречи, собственно, уже исчерпан, но мы все медлим и не прощаемся. Как будто нам было чрезвычайно приятно в обществе друг друга, хотя, казалось бы, говорили мы о пустяках… и нам просто жаль расставаться.

— Надеюсь, я что-нибудь придумаю для вас с Эльфи, — открываю я наконец рот.

Мы встаем для прощального рукопожатия, я гляжу, как распрямляются ее ноги, и в голове моей мелькает мысль, от которой наверняка покраснел бы даже Эльфи.

7

В моей квартире на пятом этаже здания, расположенного в Северном Лондоне, на столике лежат семь почтовых посланий — так внешний мир напоминает мне о том, что он все еще существует.

1. Еще один чек на тысячу фунтов от редакции газеты Дэйва Кливера.

2. Контракт из Би-би-си на выпуск шоу «Разминка перед смертью».

3. Открытка от Ясмин. «Дорогой Майкл, мне было хорошо с тобой. Извини, но все так запуталось. Я.» Ишь ты, не «Целую, Я.», нет, просто и банально: «Я.». (Сучка.)

4. «Санди таймс» до сих пор не может поверить, что я все еще не состою членом их клуба любителей вина. Они не намерены смиряться с моим полным равнодушием. Следующим их шагом будет посылка людей, которые заставят меня принять решение.

5. Я выиграл двенадцать миллионов фунтов стерлингов в лотерею. Нет, неправильно, вычеркнуть. Я чуть было не выиграл двенадцать миллионов фунтов стерлингов. Есть разница?

6. Меня просят явиться в магистрат Дорсета за неуплату штрафа, связанного с нарушением Правил дорожного движения (1984). Похоже, они там в Алум-Чайн совсем пали духом, потому что если я просто пошлю им сумму в двадцать фунтов в течение двадцати восьми дней, они готовы полностью забыть инцидент и выслать мне в ответ коробку конфет или какой-нибудь красивый шарф в знак своей благодарности.

7. Пакет, который я вскрываю последним, содержит экземпляр книги «Легкий способ бросить курить». Книга Ясмин, которую я забыл у Хилари, с тошнотворной надписью ее Ника. Хилари возвратила ее мне без всякой записки, ни строчки. Это вполне в ее духе и означает «сам пошел туда же».

И при мысли о сигарете… что же?

Я осторожно зондирую рану. Все еще больно: боль где-то там, на заднем плане, но ноет постоянно… виноват, какая это боль, это же чувство настоящего торжества, и сегодня это ощущение уже не столь неразрывно связано с пачкой каких-нибудь «Голд бленд», от одной мысли о которой некогда сжималось сердце. Возможно, это прогресс. Интересно, что именно я чувствую — что я жертвую чем-то или что обретаю свободу?

Мне приходит в голову, что точно такой же вопрос я мог бы задать себе и относительно Хилари.

Боюсь, что ответ в обоих случаях будет один и тот же: всего понемножку.

Меня представляют команде, которая должна работать над шоу «Разминка перед смертью», если, конечно, четырех человек, включая меня самого, можно считать командой. Как всегда в таких случаях, за время, которое прошло с понедельника, когда я встречался с Дэйвом Уайтом, проект поменял статус: теперь это не цикл, а просто пробный выпуск, а это значит только одно: если наверху не одобрят, программа на экран не пойдет, а сама идея будет похоронена. Дэйв, как ни странно, никак не отреагировал на эту новость. По-моему, он был больше озабочен травмой, которую на днях получил защитник «Ковентри Сити», игравший под номером четыре.

Мы собрались в нашем производственном отделе «обменяться мыслями по поводу некоторых идей». В мою «команду» входит, во-первых, Анита (референт) — заводила, как ее называют на Би-би-си, которая знает ситуацию в компании как свои пять пальцев и, судя по ее виду, готова вытаскивать нас из дерьма по пять раз на дню. Потом туповатый внешне мальчонка по имени Саймон, который на Би-би-си проходит практику. (Вскоре мы очень деликатно попросим его сходить принести нам чаю, если он, конечно, не имеет ничего против, и больше не видим его до конца дня. Потом его обнаружат где-то в дебрях компании в состоянии, близком к истерике: он заблудился в переходах и несколько часов рыскал по коридорам в поисках выхода.) И наконец, Луиза. Ее должность — помощник продюсера, сама крохотная, изящная как балерина, но, по всему видать, настырная, как не знаю кто, сидит на кончике стула и что-то с яростью чирикает в своем новеньком блокноте. На носу очки в узенькой черной оправе, так что, я думаю, мы должны глядеть на нее и думать: «О-о, какая серьезная», хотя мой личный опыт говорит мне, что люди, которые стараются записывать все подряд, обычно понятия не имеют о том, что на самом деле нужно делать.

— Может быть, взять интервью у тех, кто скоро умрет, — подает голосок Саймон, открывая наши дебаты. Луиза поднимает глаза от своего блокнота, ожидая, какова будет реакция остальных на это остроумное предложение.

— Не-ет, это как-то бана-ально, — растягивая слова, откликается Анита. — Хотя в этом случае можно было бы сэкономить на гонорарах.

Строго говоря, референты на телевидении обычно отвечают только за организацию процесса и имеют дело с такими вещами, как пленка, аппаратура, координация действий, расписание и прочее в этом роде. От них, как правило, не требуется никакого вклада в редакционные вопросы, и, ей-богу, большинство референтов вполне довольны таким положением вещей. Однако попадаются и такие, кто время от времени подает одинокий голос разума.

— А ведь есть люди, которые пережили состояние, близкое к смерти или клинической смерти, может быть, они… как вы считаете? — волнуясь, пропела Луиза. — Кто, может быть, тонул… или на операционном столе… он видел такой белый свет, или перед ним явился Иисус… и спас его в самый последний момент…

Идея, в общем-то, сама по себе не столь ужасна. Я где-то читал что-то в этом роде, мол, когда доходишь до критической точки, смерть вовсе не кажется такой уж страшной. Тем не менее у меня возникает желание сорвать с нее очки и раздавить их каблуком.

— Не думаю, что вы предлагаете правильное направление, — мягко говорит Дэйв. — Не надо забывать, что мы работаем в условиях ослабленного финансирования, которое не позволяет нам реконструировать драматические события, связанные со смертью. Мне это представляется скорее как… тонкие и достаточно интересные философские размышления на сон грядущий. Наши собеседники должны сделать попытку, так сказать, проанализировать сам феномен смерти. С культурной и религиозной точки зрения, конечно.

О господи. Я не ослышался? Даже сам Дэйв, похоже, слегка удивлен округлыми формулировками Би-би-си-яза, которые только что слетели с его языка. Да-а, думаю, десять лет, проведенные в стенах любой организации, неизбежно накладывают отпечаток.

Решено. Нам надо собрать за одним столом группу блестящих профессионалов — ученого-атеиста, убежденного клерикала любой конфессии, врача с философским складом ума, психоаналитика-экзистенциалиста — в общем, расклад, надеюсь, понятен: внушительный консилиум высоколобых интеллектуалов-краснобаев. Во главе с ведущим они должны восседать на как можно более дешевых стульях и рассуждать о суровой действительности до тех пор, пока мы не скажем им «стоп», не нальем им по стаканчику и не пнем их пинком под зад.

— Какие есть идеи по поводу участников? — задаю я вопрос всей честно́й компании.

— Что вы скажете насчет Криса Эванса? Он не похож на других, может привлечь молодежь, — предлагает Саймон.

Черт возьми. Очень хочется пить. Перед глазами так и маячит стакан чая.

— Было бы неплохо пригласить хотя бы одну женщину, — говорит Луиза.

Да, с этим трудно не согласиться.

— У вас есть кто-нибудь на примете?

— Майкл Берк отлично смотрится в «Лабиринте морали», — предлагает Анита.

— Ну, на этом я вас оставляю. — Дэйв поднимается со своего стула и не торопясь направляется в сторону — нисколько в этом не сомневаюсь — своего кабинета, где его ждет не дождется газета с новостями о его любимой футбольной команде.

— Ну хорошо. — Я поочередно заглядываю в глаза каждому члену моей команды «ух» и делаю такое лицо, на котором должно быть обязательно написано: «Ну, а теперь, ребята, к делу». — Давайте-ка составим план.

8

Мы со Стивом встречаем Дэйва Кливера в ресторане «Мистер Конг» на Лисл-стрит. Заказываю я, потому что, если оставить этих ребят одних, они возьмут себе какого-нибудь цыпленка с орешками кешью да кисло-сладкую свинину, а настоящую вкуснятину так и не заметят.

Я требую подать:

Шесть штук гребешков, приготовленных на пару (по два на брата);

Морского угря (не торопитесь протестовать, ребята; за такое блюдо и жизни не жалко);

Булочки с креветками и кориандром.

Пол-утки по-пекински с оладьями;

Соленого кальмара со специями;

Полкурицы по-императорски (с костями);

Прожаренный соевый творог с овощами;

Овощи гай-чой, приправленные имбирем;

Проросший горох с овощами и чесноком;

Вареный рис;

Китайский чай;

Семисотграммовую бутылку саке (для начала).

Сначала мы предаемся воспоминаниям о добрых старых временах в Северном Уэльсе, отдающих неизъяснимым ароматом свободы.

— Помню, меня всегда доставали эти названия конечных пунктов на переднем стекле автобусов, — вспоминает Стив. — Кедпеф… Минера. — Он произносит названия селений зловещим голосом Питера Кушинга, передающего содержание какого-нибудь фильма ужасов. — Все равно что ты работал где-нибудь… среди дикарей.

— Рхосланерчругог, — отважно вспоминает Дэйв. — Что буквально означает «место с непроизносимым названием».

— Булчгуин, — вставляю я, — «место, где живет мужик, который принял на грудь десять кружек пива, пирог и жареную картошку».

Когда прибывают первая, а за ней и вторая части заказа, беседа тут же стихает. Мелькают палочки, льются соусы, одно погружается в другое, в крошечных пиалках плещется саке, пиалки осушаются и вновь наполняются, и наполняются еще раз. Одно блюдо сменяется другим как по волшебству. Мы плавно переходим к третьей части. Последние слова за столом прозвучали минут пять назад. (Кливер: «Гадом буду, крутая жратва, шеф».) Но теперь, когда первое голодное безумие немного успокаивается, я чувствую, что трем заговорщикам настало самое время проявить свои выдающиеся интеллектуальные способности.

— Дэйв, — начинаю я, обращаясь к жутковатому манекену, сидящему напротив, — насколько я помню, диплом ты писал на тему «Месть в драматургии елизаветинской эпохи»?

— Да я уже и сам, честно говоря, подзабыл, шеф. С тех пор столько воды утекло. По крайней мере, у меня такое ощущение. — Он с видом настоящего знатока и гурмана тянется палочками к особенно симпатичному кусочку кальмара. — Почему это дерьмо тебя до сих пор волнует?

В двух словах я поясняю, каким образом ситуация, связанная с Клайвом, стала настолько серьезной, что с трудом поддается описанию литературным языком.

— Поэтому мы здесь и собрались, чтобы как следует подумать и решить, какое наказание он заслуживает за то, что он такая жопа? У тебя есть идеи, а, Дэйв? Ведь ты у нас почти магистр черной магии.

Сын приходского священника искренне польщен таким комплиментом. Его палочки мелькают над столом, ныряют то в одну посудину, то в другую, возвращаясь на базу с вкусным содержимым. Он ловит проходящего официанта и, выразительно шевельнув бровью, сигналит, что настала очередь подавать следующую бутылочку.

— Физическое насилие исключается, я правильно понял?

— Правильно, — без энтузиазма отвечаю я.

— Г-м-м, — говорит Дэйв. Впервые в жизни я слышу от него «г-м-м». — Ну, например, можно нанять бабу, которая мило пошушукается с ним в каком-нибудь баре, потом затащит к себе, там они примут кокаинчику, накокаинятся как следует и… и не думаю, что его жене понравятся фотки с этого праздника. Или, скажем, его начальству.

— Грязновато, — говорит Стив. — Со всем моим уважением к самой идее, конечно. Не-ет, там нужно придумать такую месть, при воспоминании о которой мы и через несколько лет будем писать в штаны. Его тщеславие, вот о чем надо помнить, вот к чему надо апеллировать.

— Ага, — с пониманием кивнул Кливер. — В таком, значит, разрезе. Г-м-м. — Его палочки ловко подцепили беззащитный кусок цыпленка. — О’кей, вы приглашаете его на какой-нибудь бал-маскарад. Но когда он является, в маскарадном костюме оказывается один только он!

— Не вижу в этом ничего сногсшибательного, — говорит Стив.

— Вот тут ты не прав, шеф. Один подонок со мной такое однажды проделал. Не представляешь, как мне было херово.

— И кем ты нарядился?

— Гитлером.

Мы живо представили себе Кливера в роли Гитлера и дружно загоготали. И сам Дэйв в том числе.

— Положим, тогда мне было совсем не до смеха, — продолжил он. — Представляете, вваливаюсь в квартиру сучки Мэйды Вейл, где почти никого не знаю. Все в рубашках с галстуками, в шикарных платьях, а я — Адольф, мать его, Гитлер. Чувствовал себя как обосранный, ей-богу.

— И долго ты там продержался в таком виде?

— Да в общем-то прилично. Там была одна девица с такой мордой… хуже атомной войны. Похоже, она была повернута на нацистах. Значит, затащила она меня в какую-то дальнюю комнату, где все снимали пальто, и…

— Стала умолять тебя, чтобы ты нарушил ее территориальную неприкосновенность? — предположил Стив.

— Ну да, что-то в этом роде.

— Ну и? — Кусок соевого творога исчезает в пасти Кливера, и тут же за ним следует другой. И как только в него влезает?

— Ну, было бы невежливо ей отказать, верно же? — Он осушает пиалку саке. — Боже, какая она была страшная! Но, как говорят в Ланкашире, зачем разглядывать изразцы, когда ковыряешься в камине?

Чтобы не снижать темп дискуссии, заказываем еще саке и с энтузиазмом продолжаем раскручивать различные сценарии мести Клайву, хотя яркий образ нашего крошечного фюрера, который, спустив штаны, кувыркается с девицей на сваленных в кучу пальто, никак не идет из головы. Мне очень нравится идея напечатать карточки с телефоном Клайва и текстом: «Ищу знакомства с человеком, который может отшлепать меня по попке к взаимному удовольствию. Вознаграждение гарантирую. Клайв», — а потом расклеить их по всему Уэст-Энду — Дэйв придумал, конечно, — но тут не хватает прекрасной простоты и, как бы это сказать, сумасшедшинки.

— Между прочим, мне стало известно, что скоро одна сучка породы джек-рассел-терьер ощенится, — устало информирую я заговорщиков. Мы уже перешли к свежеочищенным и предусмотрительно разделенным на дольки апельсинам (в заведении мистера К. есть на десерт сушеные бананы — дурной тон). — Можно ли с этим что-нибудь придумать?

— Э-э-э… — глубокомысленно изрекает Стив.

— О-хо-хо! — вторит ему Дэйв.

— Джек-рассел-терьер, говоришь… — продолжает Стив.

— Вообще-то, если я расскажу, вы ни за что не поверите. Собачка принадлежит Фарли Дайнсу. Он недавно женился, так вот, молодая жена наезжает, мол, чтоб духу ее в доме не было — окрас у песика не тот, не подходит, понимаешь, по цвету к занавескам в гостиной.

В лице Кливера что-то меняется. Можно подумать, что это просто легкое сокращение мышцы, тик, но я-то сразу все понимаю. Я перегибаюсь через стол, цапаю его за шкирятник одной рукой, а другой нацеливаюсь выколоть ему палочкой глаз к чертям собачьим.

— Если хоть одно слово из того, что я сказал, появится в твоей сраной газетенке, — я стараюсь говорить как можно более серьезно (засмеяться — не дай бог), — ты очень пожалеешь, я тебе обещаю. Ты меня хорошо понял?

— Полегче, шеф. Без проблем. М-м-м, послушай, ты будешь есть этот кусочек кальмара? Смотри, последний…

9

— Главный раввин отказался, — объявляет Луиза таким загробным голосом, будто на Лондонской валютной бирже произошла катастрофа. Сегодня утром мы, то есть я и моя «команда», составляем длинный список желательных участников нашего шоу «Разминка перед смертью». Луиза преданно смотрит мне в глаза, ожидая начальственной реакции на только что полученное страшное известие. Если снять с нее противные очки и камуфляжные штаны, останется все очень и очень хорошенькое: этакая маленькая, изящная, раскрашенная фарфоровая куколка. Настолько симпатичная, что какое-то время я ни о чем другом и думать не могу и только повторяю как попугай «ага, хорошо», и этот вялый клич вряд ли придает воодушевление вверенным мне войскам. Тогда мне удается сделать отчаянный жест, который, по идее, должен бы означать «ну что ж тут поделаешь, я уверен, что вы сделали все, что смогли», и Луиза снова бросается к телефону. Вообще-то я ловлю себя на том, что уж очень часто не могу оторвать взгляда от ее почти невероятно привлекательного лица, зверски искаженного этой пугающе черной пластмассовой оправой. И если я где-нибудь в этой книге случайно брякнул о том, что мужики при виде очкастых девиц сразу отворачиваются, так не верьте, это все чушь собачья.

Пришел художник по декорациям с тремя набросками для «Разминки перед смертью», демонстрируя, на что он способен за отпущенную ему сумму: по телевизионным меркам деньги совсем маленькие, всего только половина среднемесячной зарплаты в промышленности. Первый набросок — хуже некуда: какие-то стилизованные скелеты, надгробные камни да могилы. Впрочем, дизайнеры нередко сначала показывают наихудшие варианты, чтобы подготовить вас к тому, что за этим последует. И действительно, второй вариант гораздо лучше в том смысле, что тут скелетов, надгробных камней и могил уже не наблюдается. На этот раз перед нами небо, затянутое облаками, сквозь которые падают розовые лучи света («если обработать сухим льдом, будет просто протрясно»). Поэтому деньги я решаю выделить, только глянув на третий вариант: действительно впечатляет, классная медитация на тему черноты. Сделаем черный фон, а наши денежки потратим на прокат какой-нибудь «потрясной» мебели темных тонов, включая стулья, на которые и посадим наших специалистов по вопросам смерти. Художник сказал, что достанет каталоги и пришлет мне несколько вариантов шикарных итальянских стульев.

Дизайнерша по графике, которая должна разработать форму и шрифт титров, открывающих шоу, также придерживается троичной схемы подачи: самый дерьмовый вариант; просто дерьмовый тот, про который можно с уверенностью сказать «сойдет». Она совершенно бесстыдно выставляет его передо мной:

1. Сквозь окутанное туманом кладбище наплывает камень с надписью «РАЗМИНКА ПЕРЕД СМЕРТЬЮ». О боже, только не это.

2. С замедленной скоростью летит большая черная ворона. Странно как-то летит. Ах да, она летит задом наперед. Потом птичка «приземляется» на черенок лопаты. Общий план: лопата торчит в куче свежевыкопанной земли за церковной оградой.

3. Камера медленно движется вдоль голой человеческой ноги, лежащей на металлическом столе морга. Доходит до большого пальца, и мы видим, что к нему привязана картонная бирка с надписью: «РАЗМИНКА ПЕРЕД СМЕРТЬЮ».

Третья версия мне, пожалуй, подходит, правда, с небольшой поправкой. Когда до зрителя доходит смысл названия, палец должен пошевелиться. Дизайнерша удаляется, чтобы произвести «калькуляцию». Ясное дело, все эти ноги, столы, бирки стоят денег.

В шесть вечера в офисе остаемся только мы с Луизой. Аните надо было уйти пораньше «к врачу», и трагическое выражение на ее лице исключало всякие дискуссии по этому поводу. Саймона мы видели в последний раз часа два назад, когда он отчалил за бумагой. Луиза так энергично названивает по телефону, что ее пальцы, по идее, должны кровоточить.

— Ну что, чему посвятишь вечерок? — спрашиваю я, отворачиваясь в сторону монитора и делая вид, что привожу в порядок бумаги, как бы говоря: «Ну, хватит на сегодня, пора и отдохнуть».

— Да, в общем, ничему такому. Может, схожу в паб с подружкой.

Через полчаса мы сидим с ней под сенью гигантской упаковки трихопола в баре «Фармаси». Вспомнив прежние времена, я заказываю себе коктейль — мартини с двойной водкой, но малышка Луиза смотрит на меня так, будто от такой адской смеси ее тут же увезут из бара на «скорой помощи», и разумненько спрашивает белого вина с содовой. Она и вправду удивительно… прелестна, другого слова, боюсь, просто не подберешь. Про нее нельзя сказать, что она красивая или даже шибко привлекательная, сексуальная, но можно смело заявить, что она очень и очень хорошенькая. Но, увы, она изо всех сил старается это скрыть.

Разговаривать она желает исключительно про нашу «Разминку перед смертью», и меня это раздражает. Понятно, ведь это самая «серьезная» программа из всех, с которыми она имела дело, а начинала она ассистентом на шоу под названием «Игра поколений Джима Дэвидсона». После школы она закончила факультет журналистики в университете Центрального Ланкашира; как ни прискорбно, смысл ее жизни — работа на телевидении. Она столь горда тем, что работает на Би-би-си, и так озабочена тем, чтобы у нее все получалось, что меня тошнит.

Но, как я уже говорил, она очень хорошенькая.

И она не курит. Не то чтобы я опасался дурного влияния: закурит — и мне, мол, захочется, — нет и еще раз нет. Совсем даже напротив: сейчас у меня все внутренности буквально пляшут от радости… освобождения, что ли. О господи, конечно же, совсем не от этого.

Звонит мой мобильник. На экранчике незнакомый номер.

— Майкл, это Николь. Мы встречались на днях, с Эльфи, помните?

— О, да-да, конечно помню. Здравствуйте. — Мое «здравствуйте» у меня получается почему-то почти как у Лесли Филлипса, но плевать, зато это придает моему голосу обаяние.

— Надеюсь, вы не рассердитесь, но я рассказала о вашей программе Фарли, и он сказал, что хотел бы узнать о ней поподробней. Не могли бы вы как-нибудь зайти и побеседовать с ним?

— Конечно. Прекрасная идея. — Прекрасная? Да это просто супер!

— Фарли сейчас в Штатах, но к концу недели он возвращается. Что, если договоримся на понедельник? Часиков в двенадцать?

— Замечательно. — Замечательно, удивительно, фантастика! Если так идет дело, какая, к черту, разница, все равно, как ни назови.

— Я передам вам по факсу, как добраться.

— Отлично. Рад был вас слышать.

Я нажимаю кнопку «конец связи» и несколько секунд, как дурак, разглядываю свой мобильник. О-о, какие длинные, какие длиннющие ноги с полосками по бокам. О, эти странные секунды, когда мы встречаемся взглядом, чтобы глазами сказать друг другу что-то совсем иное.

Луиза напряженно уставилась на меня сквозь свое дикое сооружение из пластмассы.

— Хорошие новости?

— Извините, да. Очень хорошие новости. Нашей маленькой, захудалой программке угрожает серьезная опасность превратиться в очень даже хорошее шоу. Ну что, еще по одной?

10

Что там Оскар Уайльд сказал однажды про абсент? После первой рюмки ты видишь окружающий мир таким, каким бы хотел его видеть. После второй — не таким, как он есть на самом деле. А после третьей видишь его как раз таким, какой он есть, и вот это — самое страшное.

Интересно, можно ли то же самое сказать и про мой коктейль, ведь мартини также настояно на полыни. Думаю, да. В таком случае сейчас я вижу мир как он есть. Луиза, из-за этой каракатицы с черными лапами, присосавшейся к ее милому личику, уже не такая симпатичная, зато более привлекательная. Она рассказывает мне про себя. Про то, что ее младшая сестренка играет в женском оркестрике, который скоро станет совсем уже настоящим большим оркестром. Про то, что ее старший брат зарабатывает сто тысяч фунтов в год помимо премиальных. Про то, что ее папочка является компаньоном крупнейшего на Северо-Западе агентства недвижимости. Она рассказывает, что у нее есть еще один брат, который ничего не делает. Что он… в общем, «что-то у него с головой», и живет он в доме призрения для умственно отсталых. Как он гордился, когда увидел ее имя в титрах в конце какой-то программы! Я говорю, что мне странно это слышать. По-моему, почему люди живут в доме призрения? Потому что за ними надо присматривать, то есть защищать, ведь верно? Особенно от таких вещей, как «Игра поколений Джима Дэвидсона». Разве у этих людей мало страданий в жизни? Выпучив глаза, она смеется беспомощным смехом, так что непонятно, смешит ее моя неуклюжая шутка или пугает. На следующий вопрос она отвечает: да, у нее был парень, но они разбежались. «Он оказался порядочной свиньей».

За два часа, что мы здесь сидим, Луиза полностью раскрывается; наверное, обычно она жизнерадостная, миленькая и замечательно убогенькая. Она — один из тех характеров, который если прилепится к кому, то в конце концов готов для него на все. На вечеринках не выпьет ни капли, только чтобы довезти его до дому, по первому требованию будет давать деньги на наркотики и подтирать за ним блевотину.

Я нахожу, что меня к ней очень влечет.

Когда я показываю ей фокус с сигаретным пеплом — ничего подобного, пепел мы позаимствовали с соседнего столика — и беру ее ладони в свои, они становятся влажными. Если она и догадывается, как у нее на ладошке оказалось темное пятнышко, то не говорит ни слова.

Иногда ее личико становится каким-то невыразительным, даже некрасивым. Будто ей постоянно нужно делать усилие, чтобы выглядеть симпатичной, и когда ей как будто не хватает для этого энергии, она блекнет и становится почти заурядной. Не знаю почему, в такие мгновения мне она кажется еще более привлекательной. Думаю, из-за ее ранимости. Если б мы не работали вместе, я, возможно, приударил бы за ней. Но, помилуйте, не будем же мы работать вместе всю жизнь, верно?

— Луиза, вы давно носите очки?

— С шестого класса. Однажды я поняла, что ничего не вижу на доске.

— Ага, и со мной было то же самое. Можно я померю ваши?

— Конечно.

Странно, но когда на лице ее нет этой штуковины, черты его как-то беспомощно расплываются, оно становится каким-то… голым, и Луиза кажется совсем беззащитной. Я надеваю ее очки, и она наклоняется вперед, ближе ко мне, чтобы разглядеть, как я выгляжу, — совсем близко, может, даже слишком. Наши лица разделяет совсем небольшое расстояние. Я вдруг понимаю, что она ну просто очень близорука.

— Ну, что скажешь? — тихо спрашиваю я. Всего в каких-то тридцати сантиметрах от меня бегают ее глаза — она обдумывает, что ответить. Я сокращаю расстояние до нуля и нежно целую ее в губы.

Теперь Луиза надевает мои очки. Они не такие строгие и, что ни говори, выглядят лучше. Она смотрит на меня вопрошающим взглядом, губы полураскрыты.

— Извини, — говорю я. — Это все потому, что мы много рассуждали о смерти.

— Ничего. Если хотите, можете повторить.

Глава десятая

1

Это, должно быть, какая-то ошибка. Не может быть, чтобы они мне такое прислали. Приглашение, на большом листе плотной бумаги — с золотым тиснением, подумать только! — и с просьбой — как там сказано? — «оказать честь» своим присутствием на празднике, посвященном десятилетию телекомпании «Бельведер» и выпуску новейшей телепрограммы «Милые ребятки — пушистые зверятки». Для празднества они сняли какой-то шикарный зал и обещают море шампанского и другой выпивки, настоящий обед и дискотеку до утра. Кто-то даже взял на себя труд вписать мое имя от руки… но мне что-то мало верится, не может быть, что они действительно хотят меня видеть. Повторяю, это, должно быть, какая-то ошибка.

Фарли Дайнс живет в умопомрачительно симпатичном старом доме в самом конце застроенной частными домами улочки, выходящей на Хэмпстед-Хит. Мое передвижение через железные ворота вдоль по дорожке, усыпанной гравием, к парадному подъезду отслеживают специальные детекторы, видеокамеры и — я нисколько в этом не сомневаюсь — спутниковая система наблюдения. Общее впечатление — здесь обитает Тишина, Покой и Богатство. В груди у меня шевельнулась ярость. Ей-богу, я очень хочу, чтобы жирующие здесь капиталистические свиньи болтались на ближайших фонарях; я очень хочу, чтобы их дети пахали землю; я очень хочу поселиться здесь сам.

Николь встречает меня у входа; на ней черные джинсы, так плотно обтягивающие бедра, что застрелиться и не встать. Она ведет меня через какой-то бесконечно длинный и роскошный коридор в ярко освещенную гостиную, окна которой выходят в прелестный сад, обнесенный глухой стеной. За стеной — район пустырей, Хит. А уж дальше раскинулся Лондон.

— Фарли спустится через несколько минут, — говорит Николь вполне приветливо, но гораздо более дистанцированно, чем когда мы разговаривали в последний раз. — Чувствуйте себя как дома.

Я смотрю, как она поворачивается и уходит, дивясь ее здоровью, энергии и безукоризненным формам.

Я помню эту комнату по фильму «Здравствуйте!». Довольно неинтересная, обитая ситцем мебель, китайские вазы. На турецких диванах навалены книги, журналы, каталоги аукционов. Что-то не очень похоже на дом, где живет легенда рока. Скорее, это дом председателя товарищества Джона Льюиса. Или Эстер Ранцен. Картина над камином смотрится особенно неестественно. Репродукция полотна Констебля, вид на Хэмпстед-Хит, знакомая по тысячам и тысячам коробок с печеньем и подставок для кастрюль. Правда, приглядевшись повнимательней, я ощущаю в низу живота холодок: до меня наконец доходит, что это оригинал.

— Прелестная вещица, да?

Знаменитое лицо, и так близко — я испытываю небольшое потрясение. Нет, это не лицо, это лик, икона. Ростом меньше, чем можно было представить. Уже немолодой… что-то такое хрупкое, почти болезненное чувствуется в его фигуре, когда он идет ко мне по ковру, протягивая руку для приветствия. Лицо избороздили морщины, которые на экране телевизора не видны. Но глаза все еще живые, даже озорные, а волосы просто великолепные, на удивление густые, с глянцевым блеском, как мех морского котика. Фарли Дайнс собственной персоной стоит прямо передо мной в ореоле своей славы, не менее знаменитый, чем любая кинозвезда или лидер мировой державы. Это слава настоящая, подлинная: слава, сияющая с обложки журнала «Тайм». Твое имя знают в России, в Китае, в Ираке. Даже моя бабушка кое-что про тебя слышала. Не исключено, что ты пытался соблазнить и ее.

— Привет, меня зовут Фарли. — Этакая располагающая ложная скромность. И этот голос, незабываемая смесь меда и гвоздей.

— Рад с вами познакомиться. Я как раз восхищался вашим Констеблем.

— Да, это вид из задней части этого сада. Таш хочет, чтобы я убрал ее отсюда. Говорит, не гармонирует с китайскими вазами. — Таш. Наташа. Молодая жена. — Но это чушь собачья, верно?

— О да, я с вами совершенно согласен… — отзываюсь я с видом специалиста, с которыми звезды рока только и делают, что консультируются по таким вопросам. — Мне кажется, она здесь… смотрится просто удивительно. — О-па! Тон взят неверно. Слишком уж я расстилаюсь, да еще фамильярничаю. Вбиваю клин между счастливыми мужем и женой. Мог бы сказать «смотрится вполне мило». Ну, в крайнем случае «прекрасно». Фарли Дайнс садится на диван и жестом приглашает меня сделать то же самое.

— Итак, «Разминка перед смертью». Расскажите поподробней.

Я рассказываю. Про то, что тема смерти на телевидении почти никогда не обсуждается. Что мы собираемся сделать это разумно и обстоятельно; что те, кто может рассказать что-то интересное, получат достаточно времени, чтобы высказаться, выслушать мнения других и, может быть, даже изменить свою точку зрения. Никакой политики, никакой пустой болтовни, словесных трюкачеств и умствований, в целом довольно старомодный подход. Похоже, Фарли заинтересовался. Вплывает Николь с подносом, на котором стоят две крошечные чашечки и японский чайничек с чаем. Как ей удается поставить все это на низенький кофейный столик, не повредив себе внутренние органы, — для меня тайна за семью печатями.

— Спасибо, девочка, — говорит Фарли Дайнс. Я стараюсь не смотреть, как Николь выпрямляется и уходит, хотя держу пари, что слышу, как скрипит ткань ее тугих джинсов, когда она идет по ковру и исчезает за дверью. Рок-звезда без всяких церемоний собственноручно разливает чай. Руки выглядят старше, чем он сам. Руки немолодого мужчины, которые щупали тысячи молоденьких курочек.

— Буду с вами откровенным, Майкл, — говорит он. — Всем известно, что я человек разносторонних интересов. Сейчас вот меня занимает проблема… умирания. Вы, например, можете представить себе что-нибудь более абсурдное? Лично я — не могу. Как это так, весь мир продолжает жить, а тебя больше нет, ты ни в чем больше не участвуешь!! Меня… оскорбляет эта мысль. — Фарли Дайнс и вправду выглядит каким-то раздраженным… да, что и говорить, стареющая звезда — сколько ему сейчас, пятьдесят пять? — сидит передо мной в своем прекрасном английском доме… в белой шелковой рубашке без воротника, темно-синем бархатном жилете и светлых вельветовых брюках, прихлебывая японский чай из маленькой чашечки. — Это как раз тема моего нового альбома. Жизнь не имеет ничего общего с приготовлением к смерти. Вы курите? — он кладет на столик открытую серебряную коробку и прикуривает. Судя по запаху, «Мальборо».

— Нет-нет, спасибо, я пытаюсь бросить.

Он смотрит на меня слегка удивленно. Так, будто ничего подобного никогда не приходило ему в голову.

— Привет, дорогой. — Вот и Наташа: по ковру в нашу сторону плывет потрясающе красивое, похожее на беспризорника существо, бледное как привидение, с огромными серыми потерянными глазами.

— Дорогая, это человек с Би-би-си, который готовит программу, посвященную проблемам смерти.

Она кладет свою крохотную тоненькую ручку в мою ладонь. Я тихонечко, как можно более нежно пожимаю ее, опасаясь повредить маленькие косточки. Она проскальзывает на диван рядом со своим новым мужем, прикуривает сигарету и принимается рассматривать меня немигающим взглядом, как будто перед ней инопланетянин.

Фарли Дайнс продолжает без умолку говорить, излагая свое понимание сущности смерти: это обидно и глубоко оскорбительно, — а я наблюдаю за этими двумя эфемерными существами, окутанными облаками дыма, и совершенно четко понимаю, почему Фарли считает мысль о том, что все будет продолжаться без его участия, в высшей степени досадной: ведь он оставляет здесь все, что так мило его сердцу. Дом, сад, женщину, деньги. Исключая нюансы, его представление о смерти можно выразить только одной фразой: какой облом!

— Фарли, если вас хоть немного привлекает мысль об участии в нашей программе, мы будем только рады. Мне кажется, ваша точка зрения могла бы… внести свежую струю.

— Все понятно. — Он встает. Аудиенция окончена. — Сообщите Николь, кто еще будет участвовать, и я дам ответ.

Николь уже стоит в дверях. Неужели она наблюдала за нами все это время? Слушала? На лице ее застыла терпеливая улыбка стюардессы, стоящей у трапа и ожидающей, когда вы наконец покинете самолет. Вдруг из коридора доносится какая-то возня. Слышно, как мужской голос кричит: «Стой! Назад! Ко мне!» Николь пытается закрыть дверь, но уже поздно. Скользя когтями по натертому деревянному паркету, лавируя между препятствиями, создаваемыми диванами, торшерами и столами, в гостиную врывается крошечный терьер, которого преследует другая собачка той же породы. Другая собачка — сомнений быть не может, — конечно же, Эльфи.

Наташа визжит и прыгает на диван.

— Черт тебя побери, Фарли, если ты не уберешь этих мерзких тварей из моего дома, я прикажу отправить их на живодерню!

Легенда рока пожимает мне руку.

— До встречи, дорогой. Привет тетушке Биб.

Николь провожает меня до больших металлических ворот. Я ловлю себя на мысли, что мне до смерти хочется расстегнуть верхнюю пуговку на ее джинсах.

— Спасибо, Майкл. Мне кажется, вы понравились Фарли.

— А мне кажется, в «Разминке перед смертью» он будет смотреться просто потрясающе. Передайте ему, если он согласится, я обязательно пристрою Эльфи в хорошее место.

Она улыбается мне чуть дольше, чем необходимо.

— Послушайте, Николь, меня тут пригласили на одно большое торжество, отпраздновать на телевидении выпуск программы, которую я придумал. По-моему, будет весело. Я вот что подумал, может быть, вы не откажетесь составить мне компанию?

Улыбка гаснет. В глубине ее ярких голубых глаз можно отчетливо разглядеть, как с холодным лязгом работает вычислительный механизм: кто такой этот малый? Стоит ли он того? Хочу ли я пойти с ним? (А что я? Я все еще пытаюсь мысленно справиться с ее верхней пуговицей.)

Наконец она моргает. Ее взгляд смягчается.

— С удовольствием, — говорит она.

2

— Ну и как он тебе?

— Фарли Дайнс? Скажем так, для мужчины в семьдесят пять он выглядит просто потрясающе.

Хилари смеется. И поскольку мы только что покончили с обедом, она прикуривает первую из двух своих обязательных ежевечерних сигарет. Мы встретились с ней на нейтральной территории, в каком-то дрянном итальянском ресторанчике недалеко от Мэрилебоун-роуд, до которого добираться и ей, и мне крайне неудобно. Сидим мы здесь, чтобы поговорить о нас обоих.

— Ты что-то мало куришь, — замечает она.

— Вообще-то я бросил.

Она смотрит на меня, искренне пораженная.

— Ты бросил? Не верю.

— Это никакая не жертва, это освобождение. — Пожалуй, впервые я и сам почти в это верю.

Хилари уже все объяснила. Она рассказала, что в тот день у нее действительно была Джулия, что это именно она зашла к ней поздно ночью, когда я звонил из Нью-Йорка. И что Джулия, оказывается, приходила вовсе не затем, чтобы поговорить о своем новом парне, — не было вообще никакого нового парня, — но чтобы обсудить «наши с тобой, Майкл, отношения, если тебе так будет угодно». Хилари сразу почувствовала («Женщина всегда это чувствует, Майкл»), что мои мысли заняты какой-то другой женщиной. «Очередная пассия», она так и подумала. А по счастливой случайности Джулия как раз недавно прочитала одну книжку, «Необходимые правила», суть которой заключается в революционной мысли, что мужчина начинает ценить женщину, только когда она становится с ним холодна. В частности, Джулия порекомендовала взять на вооружение лозунг из этой книжонки, который показал блестящие результаты в ее баталиях с Хьюго: «Помни, что ты — человек, не то что некоторые» — это что-то вроде современной интерпретации старинной максимы «Уважай себя — и тебя будут уважать другие».

Ну вот, Хилари и последовала ее совету. Она стала человеком, не то что некоторые. Она уже больше не сидела, как последняя дура, каждый вечер у телефона и не ждала, когда «ее господин» (то есть я) позвонит. Она стала «выходить в свет, бывать в обществе и все такое». С Джулией (и еще кое с кем) она стала посещать клуб. Несколько раз не ночевала дома. Что? Кто этот парень, который оказался у нее в квартире в воскресенье утром? Который спрашивал, где у нее кофе? Так это же Вик. Водопроводчик. Который наконец-то заявился, чтобы проверить работу ее бойлера. Да, в девять утра в воскресенье, а что тут такого? И если мне все это кажется шитым белыми нитками, то она тут ни при чем, потому что именно так все и было. И вообще это я первый начал — подумать только, ведь это же смешно, стал таскаться за какой-то Ясмин. И не надо, не трудись отрицать, как же, «у тебя все на лице было написано, когда я поинтересовалась тогда (в постели, помнишь?), кто такая Ясмин». Разумеется, когда я не ответил ни на одно ее послание, она рассердилась, потому что очень расстроилась. Но в конце концов она подумала, какой, мол, ты, Майкл, козел, ведь жизнь и так коротка. Да, конечно, есть один человек, которому она небезразлична, — хотя она и не утверждает, что это чувство взаимное, — и, да, у него односложное имя, и у него есть также другие интересы, может быть, он и спортсмен (серфинг, дельтапланеризм, фотография). Ах да, а теперь я могу налить ей еще красного вина.

Я послушно исполняю ее просьбу, хотя у меня есть маленькое подозрение, что настоящему человеку, который не то что некоторые, обычно не надо ни о чем просить.

Закончив речь, Хилари раскраснелась, кажется, вот-вот рассердится. Она уже выкурила свою сигарету и почти сразу же прикуривает вторую. Я думаю, в этом состоянии она наиболее привлекательна, хотя было бы большой ошибкой говорить ей об этом сейчас. Немолодой официант подкатывает к нашему столику тележку, нагруженную пирожными и пудингами.

— Черт побери, какая миленькая сладенькая тележка, — обращаюсь я к Хилари, пытаясь ободрить ее. — В наши дни такое не часто встретишь.

— Что-нибудь на десерт, синьор, синьорина? Творожный пудинг? Профитроли? У нас есть сегодня прелестное тирамису. Легкое и освежающее. Прямо так и просится в рот.

— Может, в рот, а может, наоборот, — отшучиваюсь я.

Хилари вежливо улыбается. Не оценила мое остроумие.

— Ну так что ты собираешься делать, Майкл?

— По жизни? Ну-у… заниматься благотворительностью. Чаще ходить в картинные галереи. Съедать по три порции в неделю какой-нибудь рыбы в масле. Отдать в ремонт вот эти ботинки. Ах да, дочитать наконец «Преступление и наказание». И спать с Николь. А может, с Луизой.

— А как насчет нас? — «Нас-с-с-с». Терпеть не могу, когда она так шипит.

Я глубоко вздыхаю.

— Мне кажется, нам надо… Мне кажется, мне надо немного больше свободы. И время, чтобы обдумать все как следует. Как ты верно подметила, скорее всего, это я во всем виноват. Похоже, что-то между нами и вправду… все пошло наперекосяк.

Хилари лезет в сумочку, долго роется в поисках зеркальца и помады. Она вот-вот заплачет.

— Послушай, Хилари, звучит дико, но меня пригласили на вечеринку в честь десятилетия «Бельведера». Собираются устроить там у себя дым коромыслом. Коктейли, шампанское рекой, обед, танцы, в общем, все как надо.

Она вытягивает губы, как делают все женщины, когда мажут их помадой, но сегодня у нее это получается странно, больше похоже на гримасу. Огромная слезища капает из уголка ее глаза и шлепается на скатерть.

— Мне бы очень хотелось, чтобы ты со мной тоже пошла.

Хилари звонко щелкает косметичкой. Громко шмыгает носом.

— Очень жаль. Скорее всего, я буду занята.

Она швыряет косметичку в сумочку, нервно кладет на стол двадцатифунтовую бумажку и, не глядя на меня, выходит из ресторана.

Я так поражен, что заказываю граппу. Но это на нее так похоже. Нет, бодать тебя в хвост и в гриву, Майкл. Она сказала «очень жаль».

3

Итак, вот предполагаемый состав участников «Разминки перед смертью».

Во-первых, какой-то довольно гнусный ученый, который твердо убежден, что никакой жизни после смерти не существует, и которого откровенно не волнует то, что происходит перед смертью. В широком смысле он согласен со Стивеном Хокингом, что человеческая раса есть «всего лишь химические отходы на средних размеров планете, которая вращается вокруг ничем не выдающейся звезды где-то на задворках одной из сотен миллионов галактик. Мы столь ничтожны, что я никак не могу поверить в то, что вся остальная вселенная существует нам на благо». Он, разумеется, прав, но, по-моему, он большой мерзавец.

Следующий: мы ангажировали очень милого старенького епископа, претенциозного и манерного, как опереточный актер, готового в лепешку расшибиться, но доказать, что загробная жизнь, с ее раскрашенными диснейлендовскими небесами, на которых восседает Бог-отец вкупе с Иисусом Христом и Духом Святым, с ее Вратами в рай, святым Петром, сонмами ангелов и архангелов… в общем, такая вот загробная жизнь существует на самом деле. (Чушь собачья, но романтично.)

Потом идет врач-хирург, выдающийся член Королевского колледжа, своими глазами видевший больше мертвецов, чем звезд на небе. В разговоре со мной он вполне серьезно утверждал, что убежден в существовании такой штуковины, как душа, которая со смертью покидает тело и отправляется… куда — никому не известно. (Меня мучил соблазн сказать, что мне известно — в Лапландию, куда же еще.)

Далее, экзистенциальный психоаналитик, удивительно живая старушка, с каким-то странным акцентом и очками на цепочке (на телевидении эти детали особенно важны), — она считает, что большинство современных неврозов происходят оттого, что человек в корне не способен смириться с самим фактом своей смертности.

Ведущей у нас будет Мэв Миддлтоун, одна из баб на все случаи жизни в компании, которые вечно тянут на себе всякие полудилетантские программы — искусство, религия и все такое прочее. Глупа, восторженна, зато полна энтузиазма. И платить ей много не надо. (А это, последнее, чрезвычайно важно.)

И, наконец, Фарли. Более знаменит, чем все остальные вместе взятые и десять раз помноженные на самих себя. О, Фарли — благодаря ему наше шоу заметят, какую бы чушь он ни порол с экрана.

А теперь о неприятном. Наш директор — тертый калач по имени Майлс Килбрайд, который, похоже, нарочно прервал свой заслуженный отдых, чтобы поработать с нами. Его послужной список можно читать как учебник по истории телевидения; он работал со всеми, начиная с Ричарда Димблби, кончая Дейлом Уинтоном, а в детский сад ходил (очень даже может быть) с самим Лоджи Бэйердом. Каждый день, где-то около половины первого, он хлопает в ладоши и провозглашает, ни к кому конкретно не обращаясь: «Ну, ребята, работа не волк, в лес не убежит», и смывается как минимум часа на два. Это у него называется обед, который, надо сказать, он обычно проводит у телефона, обсуждая свои проблемы со специалистом по бракоразводным процессам. Несколько раз бывало, когда я поднимал какой-нибудь технический вопрос, касающийся студийной записи, он устремлял на меня горящий взор и ворчал: «Об этом, парень, не беспокойся. Когда покатит программа, все пойдет как по маслу». Или еще, его любимое: «Господи, да в наше время мы, бывало, просто запускали передачу, и все». А однажды он заявил нечто совсем непостижимое: «Поверь старому волку, если бы это было легко, они бы все сюда прибежали, все постарались примазаться». Анита, наш референт, конечно, его обожает. Саймон и Луиза боятся как огня. Что касается меня, то я считаю, что Майлс, будучи столь близок к предмету нашего шоу, сам здорово смотрелся бы в «Разминке перед смертью».

После вечера в баре Луиза ведет себя скромно и благоразумно, и виду не подает, что между нами что-то такое было. Зато я замечаю, что она постепенно преображается, становясь все более привлекательной: куда девались радикальные кофты и грубые штаны военного образца, под которыми совсем не видно женщины, — теперь на ней вполне женственные одежды, которые подчеркивают ее изящную фигурку. И цвет изменился — стали появляться розовые и нежно-голубые тона. Каждый раз, когда я смотрю на нее теперь, в голове моей вертится фраза: «Ну прямо совсем как настоящая женщина, только маленькая». Зато эффект, который производят ее жуткие очки на фоне общей юности и женственности, поистине сногсшибательный. Даже Саймон, кажется, потрясен. Время от времени выходя из своего обычного состояния транса (парень будто плутает где-то в параллельных мирах), он прилагает титанические усилия, чтобы поболтать с ней (мне случилось как-то подслушать его фразу типа «в выходные я так надрался…» — мне ничего не оставалось, как мрачно усмехнуться про себя).

Сегодня вечером мы с Луизой снова потихоньку от всех идем пропустить по стаканчику в «Фармаси». Я повторяю, как правоверный индус, свою мантру: «по одной — и все», но меня не покидает странное чувство, что мантра не поможет и одной (рюмочкой, конечно) мы не ограничимся. Луиза тараторит и никак не может остановиться — все о нашем шоу: кто что скажет из наших яйцеголовых умников и кто с кем скорей всего затеет перепалку (хватит звенеть, уши вянут). Я бы на ее месте предпочел затеять разговор об эротических аспектах различных оправ для очков. Она столь ослепительно хороша, черт бы ее побрал, что даже официанты это замечают.

— Ну что, ребята, принести еще по одной? — говорит экстравагантно красивый молодой человек, обращаясь исключительно к моей спутнице. Не знаю, кто как, но когда меня спрашивают, не хочу ли я еще, то, если нет веской причины отказываться, я думаю, хорошим тоном будет ответить: «Да, конечно, будьте добры».

— Да, конечно, будьте добры.

— А я думала, мы зашли выпить только по одной, — говорит Луиза, компрометируя этим свой во всех остальных отношениях безупречный характер.

— Да ну, ничего страшного, — защищаюсь я. — У меня ведь такая тяжелая жизнь.

Конечно, на блестящий афоризм Оскара Уайльда не тянет. Но она смеется, да так, что плечики трясутся, глазки прыгают, как зайчики, я даже боюсь, что они сейчас выпрыгнут и пойдут скакать по столу. Когда кто-нибудь так смеется, мне всегда становится не по себе. Выражаясь языком психоаналитиков, налицо «неадекватный эмоционально-конативный аспект ментальной деятельности». В голове у меня мелькает мысль: а может, она сумасшедшая? Может быть, может быть.

Приносят напитки.

— А сколько телекамер будет у нас в студии, когда начнется запись? — спрашивает она. О-о, черт! Быстро меняй тему.

— Думаю, не менее пяти. Луиза, можно я задам тебе вопрос? Ты любишь фокусы?

— Вообще-то нет, терпеть не могу.

Здрасьте, пожалуйста. Совершенно не то, чего можно было ожидать. Не-ет, такая не станет убирать за тобой блевотину.

— Правда?

— Да, когда мне их показывают, мне становится как-то беспокойно. Это ведь все обман, разве не так? Ты веришь — тебя заставляют поверить, — что происходит то-то и то-то, а на самом деле происходит что-то совсем другое. Как в том фокусе с сигаретным пеплом, который ты мне показывал.

— Ты поняла, в чем там дело?

— Нет, но я чувствую, что в основе тут какой-то обман. А я терпеть не могу, когда меня обманывают. Поэтому я и по телевизору никогда не смотрю фокусников, они меня просто раздражают. Да и вообще я думаю, что люди, которые этим занимаются, немного опасны, от них всего можно ожидать.

Она смотрит на меня со спокойным вызовом. Руки лежат на коленях, а за брутальным аппаратом на лице мерцают… нет, не мерцают, а моргают, и довольно часто, ее невинные глазки. Но к черту обиды, тем более что она совсем не имела в виду именно меня, если быть честным, она права насчет фокусов, что тут говорить. И насчет фокусников-профессионалов тоже.

Она осушает бокал с вином.

— Хочешь еще? — нерешительно спрашиваю я, слегка оробев.

Она хочет.

— Майкл, а помнишь, что мы сделали здесь в прошлый раз?

Боже правый, она и вправду сумасшедшая.

— М-м-м… Да-а…

— Ты не хотел бы повторить?

4

Во второй раз у нас получилось гораздо лучше.

И мы отправляемся в «Кенсингтон-плейс» — слегка поужинать. (Я, конечно, понимаю, что можно подумать, услышав это название. Мол, неужели этот дурак не знает в Западном Лондоне мест поприличней, где можно выпить и хорошо закусить. Виноват. Что мне на это ответить? Я жертва привычки, и поделать тут ничего нельзя.) Итак, мероприятие это состоит из таких элементов, как кальмар (куда без него денешься?), чилийское красное сорта «мерло» (что же еще с кальмаром?), и долгой беседы про фокусы и магию. Я прошу ее обосновать тезис поподробнее, главным образом для того, чтобы молча слушать, любоваться ее изумительным лицом и быть свободным от обязанности что-либо говорить, умное или нет. Я уже предвкушаю минуту, когда уместно будет спросить: «Можно?», протянуть руку и нежно снять эту мерзкую черную пластмассовую раму с ее милого носика.

Я вдруг вспоминаю, как недавно мы так же сидели в ресторане с Ясмин. Она, как обычно, оседлала своего любимого конька и тараторила про иллюзии, которые лежат в основе привычки курения. В смысле, значит, тебе кажется, что происходит одно (ты куришь, чтоб тебе было хорошо), а на самом деле происходит совсем другое (ты куришь, чтоб тебе было не так плохо). То есть вера в то, что сигареты являются одним из удовольствий в твоей жизни, есть иллюзия: на самом деле никотин лишь избавляет от страдания, причина которого он сам, привычка к его употреблению. Впрочем, я не очень внимательно слушал тогда ее рассуждения.

Мужик за соседним столиком пускает в потолок струю дыма. И для меня наступает почти момент истины. Я больше не завидую ему, нет, мне почти жаль этого беднягу.

Уже потом, когда мы стоим возле станции метро «Ноттинг-Хилл-Гейт», чтобы поймать для нее такси (несколько уже проехало, но мы оба делаем вид, будто ничего не заметили), она говорит:

— Ну что ж, для одного стаканчика это был неплохой вечер, Майкл.

Мы целуемся. Как это получилось? Откуда я знаю? Женщина, наверное, нутром чует, когда мужчина хочет ее поцеловать. Она это чует уже тогда, когда у мужчины еще и в мыслях этого нет. А тут, похоже, нас просто бросило друг к другу, вот и все. И в том, как ее милые и в то же время требовательные и преисполненные желания губки впиваются в мои, чувствуется некий удивительный отклик. Я остро ощущаю, как ее маленькое крепкое тело прижимается к моему, и мне неожиданно приходит в голову, что я ложусь в постель с балериной. Очень похоже.

Я отстраняюсь, чтобы проверить, то ли самое лицо я теперь держу в руках, которое только что сияло мне за столом в ресторане. Точно, то самое. Мы продолжаем, на чем остановились. Какие-то молодые кобели хохочут и отпускают по нашему поводу пошлые шуточки. Не верьте тому, кто скажет, что влюбленных любит весь мир. Это неправда.

— Луиза, пойдешь со мной в одно место? — шепчу я ей после особенно страстного поцелуя. — На телестудии, где я раньше работал, устраивают что-то совершенно грандиозное. Коктейли, танцы до упаду и все такое. Пойдем, а? — К тому времени мы как раз покончим с «Разминкой перед смертью». И не будем больше работать вместе. Со всеми вытекающими отсюда сложностями.

Она улыбается.

— Это было бы просто здорово. Там будут какие-нибудь знаменитости, как ты думаешь? — Не успеваю я ответить, как она хватает меня за оба уха и принимается выискивать что-то языком у меня во рту (вообще-то, если подумать, теперь похоже на то, что я укладываюсь спать со стоматологом-гигиенистом). Краешком глаза я замечаю приветливый желтый свет лондонского такси: с запада в нашу сторону едет машина. Сам того не желая — непростительно портить столь прекрасный миг, — я машу рукой и отдаю себя в руки судьбы. По давнему обычаю такси плавно снижает скорость и останавливается от нас метрах в десяти.

— Такси, — хриплю я, задыхаясь.

Если у нас сейчас получится добраться до этого транспортного средства, не споткнувшись, не упав и не наблевав, если никак не проявят себя и иные признаки адской смеси из мутной водочной струи, смешавшейся с чистой струей красного вина, — и если Луиза не живет к югу от реки, — шофер вполне может отвезти ее домой.

5

Я где-то слышал потрясающую историю о каком-то американском промышленнике, который вступил в тяжелую битву за контрольный пакет акций одной корпорации с сильным соперником и проиграл. Когда его попросили прокомментировать это горькое событие, ответ был получен простой: «Он выиграл. Я проиграл. Есть еще вопросы?»

В отсутствие каких-либо практических сценариев мести я составил план, состоящий из нескольких пунктов, отражающих мое отношение к Клайву. А так вообще ни один нормальный человек не станет этим заниматься.

1. В Клайва стреляет полицейский снайпер, который принимает его биту для игры в крикет за обрез (очень сложно организовать и, скорее всего, противоречит законодательству).

2. Сучка, которую обрюхатил Эльфи, щенится на его розовых диванах (довольно нелепо, а кроме того, кто сказал, что мебель у него именно этого цвета).

3. Высунув язык, он прибегает получать награду, но оказывается, что его надули, и он подвергается осмеянию в прессе (ни к черту не годится).

4. Дэйв Кливер устраивает ему ловушку и публикует компрометирующие фотографии (грязно).

5. Карточки с номером его телефона, рекламирующие набор сексуальных услуг, разбрасываются по телефонным будкам возле гей-пабов (ради всего святого, только не это).

Он выиграл. Я проиграл. Есть еще вопросы? (Хотя, честно говоря, с такой философией кость из горла не вытащишь.)

Пусть все идет как идет. Будь выше этого. Гордо пройди мимо. Иди своей дорогой.

— Сама жизнь позаботится о том, чтобы он был наказан, — говорит мне Стив, когда я звоню ему в «Бельведер». — Если совершил слишком много дурного, колесо кармы рано или поздно раздавит тебя, как букашку.

— Я никогда не верил в эту чушь.

— И я тоже.

Мрак уныния опустился мне в душу, и в ней воцарилась непроницаемая ночь.

— Я думаю, надо все принять как есть.

— Достойное сожаления решение, зато зрелое.

— Хотя говорят ведь, что месть — это такое блюдо, которое подается холодным.

— Да, — говорит Стив. — Подожди лет сорок, а потом сломай тормоза его инвалидной коляски, когда он окажется в доме престарелых.

— Можно втереть ему цианистый калий во вставные челюсти.

— Или подсыпать толченое стекло в кашку.

— Подбросить ночью ему в сад собачье дерьмо. Старики терпеть его не могут.

— Или прожорливых улиток. Чтоб пожрали ему драгоценные бегонии.

Может, и правда в старости представляются гораздо лучшие возможности для мести. Главная трудность, однако, в том, чтобы сохранить свою злобу.

— Давай сменим пластинку. Как там Ясмин Свон? — спрашиваю я как можно более небрежно.

— Ха, как ни странно, вчера вечером я видел ее в «БарБушКе» с каким-то парнем. По их виду можно было подумать, что… — как бы это сказать? — ну, что между ними что-то есть.

Ага, Ник. Я вдруг ясно вижу, что именно произошло. Испугавшись самой мысли о замужестве, она взбесилась, взбрыкнула, встала на дыбы, напилась со мной, а потом опомнилась и, раздув ноздри, галопом помчалась обратно в стойло, где ее ждет не дождется хозяин, который даст ей пригоршню овса и ласково потреплет по холке.

— Как он выглядел?

— Ну такой, спортивного вида. Крутой по виду парень. Но ты бы видел его зубы. Таких огромных я давненько не видывал.

6

— Вы позвонили Ясмин Свон, телекомпания «Бельведер». Пожалуйста, оставьте ваше сообщение после гудка, и я свяжусь с вами сразу, как только смогу.

— Ясмин, это Майкл. Тебе никто не говорил, что невежливо сначала переспать с парнем, а потом ни разу ему не позвонить? Я не вижу тебя, я не знаю, что с тобой, я до смерти хочу с тобой поговорить. Пожалуйста, позвони. Хотя бы на пару слов.

— Вы позвонили Ясмин Своя, телекомпания «Бельведер». Пожалуйста, оставьте ваше сообщение после гудка, и я свяжусь с вами сразу, как только смогу.

— Это снова я. Послушай, извини, если я был немного резок в первый раз. У нас тут срочная работа, к пятнице мы готовим шоу. Мне действительно надо с тобой поговорить. Так что, пожалуйста, позвони мне на работу, когда будет свободная минутка.

— Вы позвонили Ясмин Свон, телекомпания «Бельведер». Пожалуйста, оставьте ваше сообщение после гудка, и я свяжусь с вами сразу, как только смогу.

— Э-э… послушай, меня не будет на месте пару часов. У меня тут обед с Мэв Миддлтоун и с нашим директором. Но у меня с собой мобильник, так что позвони обязательно, как только будет возможность, я буду только рад. Ну до встречи. Пока.

— Вы позвонили Ясмин Свон, телекомпания «Бельведер». Пожалуйста, оставьте ваше сообщение после гудка, и я свяжусь с вами сразу, как только смогу.

— Да, до завтра, Майлс. Счастливо добраться до дому. До свиданья. Пока. (Пауза.) Чертов козел… О, привет. Послушай, похоже, на улице уже чертовски темно, тебя, наверное, весь день не было на месте. Я только что покончил с этим обедом, представляешь, со мной был человек, который способен выпить море. Боже, как в него только влезает! Мы пошли в тот миленький ресторанчик на Шепердс-Буш-Грин, знаешь, где подают такие вкусные чипсы, м-м-м, пальчики оближешь. И тут я совершил большую ошибку, я сказал Майлсу — Майлсу Килбрайду, он наш директор, боже, ну просто ас по части выпить, — Майлс, говорю, вино выбираете вы. Большая ошибка. Ну, милочка, — это он официантке говорит, а сам на нее и не смотрит, уставился поверх своих блядских очков на меню, — начнем, говорит, с двух бутылок южноафриканского красного и двух белого. Представляешь, это на троих, нас было там трое, он, я и эта чертова Мэв Миддлтоун. Я вообще-то раньше думал, что с этой старой калошей и говорить-то не о чем, что она зануда и все такое, а оказалось, совсем наоборот, она компанейская баба. Майлс как уставился на нее, так и рта не закрывал — честно говоря, противно было смотреть, — но, когда мы собрались уходить, она…

— Вы позвонили Ясмин Свон, телекомпания «Бельведер». Пожалуйста, оставьте ваше сообщение после гудка, и я свяжусь с вами сразу, как только смогу.

— Ой, твой автоответчик прервал меня. Послушай, я больше не буду пороть эту ахинею. Если не хочешь со мной говорить, не говори. Это Майкл, между прочим.

— Привет, это Ясмин. Меня сейчас нет дома, поэтому оставьте сообщение после гудка.

— Ясмин, это Майкл. Я подумал, что могу застать тебя дома. Меня сегодня вечером не было, я только что вернулся и надеюсь, еще не очень поздно, но…

— Алло?

Мужской голос. Черт. Кто бы это мог быть?

— Э-э… здравствуйте. Скажите, Ясмин дома?

— Боюсь, что нет. А кто звонит? — Глубокий, мрачный голос. Голос взрослого мужика.

— Да так, один ее приятель. Майкл, Майкл Роу. — Молчание. — Не знаете, когда она вернется?

— Мы, кажется, не знакомы, да, Майкл? Меня зовут Ник. Я жених Ясмин.

О черт. Куда бежать?

— О-о, привет, Ник. Нет, не думаю, что… знакомы. Как ни странно. — Ужасная пауза. Зачем я сказал «как ни странно»? — Я бы вспомнил. Послушайте, мне очень неловко, что я звоню так поздно… — Еще одна пауза. Этот парень, какого черта этот козел так инквизиторски молчит? — Вы не могли бы ей передать кое-что?

— Конечно.

— Э-э… просто передайте, что звонил Майкл. Майкл Роу. И что я брякну ей завтра на работу.

— Это все?

— Да, большое спасибо.

— Майкл, а можно я задам вам вопрос?

О, черт. Какой вопрос?

— Да, пожалуйста.

— А вы случайно не знаете, где Яс сейчас может быть?

— Я? Нет. Откуда мне знать?

Яс. Как он ее интимно называет, козел, просто тошнит.

— Я вообще-то в курсе, что когда-то вы работали вместе. Она много про вас рассказывала.

— Правда? — Правда?

— Ей нравилось болтать с вами про… ну да, про всякие вредные привычки.

— Да, мы оба пытались бросить курить.

— И про фокусы. Она говорила, что вы хорошо показываете фокусы.

— Да нет, так, несколько простых трюков, ничего особенного.

— Но все-таки, как вы думаете, где она пропадает? — Голос мрачный; Ник, видимо, очень расстроен. У меня появляется нелепое желание сказать ему: «Послушай, Ник, прыгай в такси, гони ко мне, а я приготовлю бутылочку виски. Понимаешь, я получил было Ясмин, но, похоже, потерял навсегда. А ты, как видно, замучился гоняться за ней… сколько раз, интересно, она от тебя сбегала? Мы с тобой в одной лодке, так могли бы хоть поговорить о ней».

— Извините, не знаю. Понятия не имею.

— Ну что ж, доброй ночи. Я передам, что вы просили.

— Ник?

— Да?

— А можно я задам вам вопрос?

— Конечно.

— Ясмин ни разу мне не говорила. Чем вы занимаетесь? То есть кем работаете?

— Не говорила? Ну что ж, меня это не удивляет. Я работаю в полиции.

— Правда? А в какой именно… области?

— В отделе по борьбе с мошенничеством.

7

В самом конце сада Бородатой Дамы стоит дом, и на крыше его воркуют два голубка: кружат друг подле друга, распушив перья и быстро-быстро кивая головками. Я сижу на диване, и отсюда мне хорошо видны эти игры… и еще я хорошо знаю, чем все кончится: через несколько секунд он вскочит ей на спинку и проделает все, что в подобной ситуации делает всякий уважающий себя самец. А кстати, как он это делает? Кого я ни спрашивал, никто не мог мне объяснить. А выглядит это так: постоит-постоит он у нее на спинке секунду-другую, чуть-чуть подергается — и все. Но может быть, за всем этим кроется что-то гораздо большее? Нет, уверяю вас, у голубей все происходит гораздо проще, чем у нас. Самец-то, может, не очень-то и переживает по поводу самок. Мне кажется, вряд ли когда услышишь в его воркотне: «О-о, какой у нее красивый, какой большой клюв, какие удивительные коготки — у меня, впрочем, и у самого когти что надо, я всегда считался когтистым парнем, — а какие очаровательные, какие миленькие крылышки!» Может, тому, который там, на крыше, на все на это глубоко наплевать, он готов вскочить на что угодно, лишь бы перья были?

— Итак, эти юные леди, как вы сказали?… Хилари, Ясмин, Николя и Лесли…

— Николь и Луиза…

— Николь и Луиза, да. Все четыре вам нравятся…

— Понимаю, что это смешно. Они все такие разные. Николь сантиметров на тридцать, а то и больше, выше Луизы. А Ясмин вся такая бледная и черненькая, а вот Хилари похожа на мышку, серенькая такая… Луиза и Ясмин обе худущие. Хилари и Николь более… фигуристые. Я как вон тот чертов голубь. Лишь бы перья были.

— Что-о?

— Неважно. — За восемьдесят пенсов в минуту вовсе не обязательно обсуждать сексуальную жизнь каких-то там птичек. — Наверное, это слегка аморально, когда тебя одинаково влечет к таким разным существам.

— И со всеми вы хотите заниматься сексом.

— Безумно. Включая и Хилари, разумеется.

Она, кажется, вздрогнула. Или просто хотела одернуть юбку, но в самый последний момент удержалась — то есть так проявилось ее неодобрение?

— И что же вас останавливает?

— Ну-у… во-первых, это требует организации и некоторых усилий.

Но вопрос хороший. Что же именно меня останавливает? Кроме организации и усилий плюс неуверенности в том, что я имею на это право?

— Вам снятся сны?

Что? Ей уже надоели мои сексуальные фантазии? Я обрушиваю на нее два свои последних сна.

Первый. Я смотрю телевизор. Не знаю, какая программа, но почему-то знаю, что это повтор. И я не один. Возможно, с Хилари. Мы смотрим телевизор вдвоем, я сижу на диване и насмехаюсь над этим старым банальным шоу, как вдруг до меня доходит… что у меня в руке зажженная сигарета. Я, оказывается, курю. Меня охватывает такое тяжелое чувство досады и разочарования, что я просыпаюсь, и сразу становится удивительно легко: слава богу, это всего лишь сон.

Второй. Я участвую в каком-то телевизионном шоу. Мы в эфире, но всякий раз, когда мы хотим показать гостя программы, там оказывается не приглашенный, а какой-то полный идиот. Я жму на кнопку и ору в наушники Мэв: «Спроси у них, зараза, про Рождество!» Но все без толку, они не говорят по-английски. Нам нужны другие участники, что-нибудь получше. Я быстренько собираю кой-какую замену. И когда мы начинаем снова, я вижу, что на замену позвали моих родителей, Мауса и Клодию. И у них тоже ничего не получается. Я думаю: о, черт бы всех вас побрал, надо позвать обратно тех идиотов, которые были вначале.

— М-м-м, — говорит Бородатая Дама. Похоже, ее не пугают никакие противоречия. — Ну, и что вы думаете о первом?

— Ну-у, я слышал, что так частенько бывает, когда бросаешь вредную привычку, а во сне опять возвращаешься к ней.

— Пожалуй, вы правы.

— В этом сне я насмехаюсь над повтором, а это наводит на мысль о бесконечных повторах, когда куришь одну за другой. Но потом мне становится очень страшно, когда я вдруг осознаю, что я и в самом деле курю…

— Ваше бессознательное предостерегает вас: не будьте слишком самоуверенны. Не забывайте о бдительности. Надо всегда быть настороже.

— Да, и тот факт, что во сне у меня так тяжело на душе, что я разочарован, а когда просыпаюсь, мне становится легко — ведь это говорит о том, что мое сознание и мое бессознательное солидарны.

— Ну, а второй сон, про телешоу?

— Ну, это классический сон, где проявляется тревога, связанная с работой, разве не так? Страх, что мое шоу провалится. А во фразе «Спроси их про Рождество» слышится тема смерти.

— А ваши родители? И это животное, как его? Мышка?

— Да нет, Маус — это человек. Ей-богу, не знаю, при чем тут они. Может, всплыли какие-то чувства, связанные с детством, воспоминания. Сами по себе, бесконтрольно.

И тут я вспоминаю про третий сон.

Третий. Я участвую в викторине «Кто хочет стать миллионером?». Мы добрались до решающего момента. И ведущий, Крис Тэррэнт, обращается ко мне: «Итак, шестьдесят четыре тысячи фунтов стерлингов». Звучит музыка, вспыхивают огни. Он задает свой вопрос: «Какой ответ из четырех предложенных верный: А. Эйфелева башня. В. Ребенок, болеющий ветрянкой. С. Перстень с печаткой. D. Поляна цветущих эдельвейсов?»

Поскольку я уже советовался с залом, звонил друзьям и использовал подсказку «пятьдесят на пятьдесят», то должен решать сам. Тикают часы. Надо принимать решение.

— Эдельвейсы, — говорю я.

— Это ваш окончательный ответ?

— Да.

— Вы совершенно уверены?

— Да.

Звучит совершенно садистская музыка, за которой должен последовать правильный ответ… и я просыпаюсь. О черт, прав я оказался или нет?!

Так вот что означает вся эта чертовщина?

— Итак, было предложено четыре варианта ответов, так? — говорит Бородатая Дама. — А незадолго перед этим мы с вами беседовали о…

— Четырех женщинах.

— Но, увы, наше время истекло. Пока подумайте над всем этим, и в следующий раз мы с вами обсудим, что к чему.

Вот зараза. И почему я до сих пор хожу к ней, сам не знаю.

8

— О’кей, ребятки. Надеюсь, через часик мы покончим с этим делом и в девять будем сидеть в баре. Поэтому давайте повнимательней. Поехали. Удачи всем. Мэв, давай… Пошли титры! — Вытянув руку с торчащим в сторону стенки с экранами указательным пальцем, Майлс Килбрайд делает жест, означающий «Поехали!».

Наш директор сегодня выглядит особенно нарядно. Над розовой рубашкой, ниспадающей волнами на диагоналевые кавалерийские штаны, порхает яркий галстук. Седые волосы кажутся особенно густыми и красивыми. А к привычному букету запахов вина и сигарного дыма добавлен еще один компонент: одеколон, аромат которого напоминает, я бы сказал, о шуме моря и соленом свисте ветра. Даже в приглушенном свете студии мне видно, как на виске Майлса пульсирует вена, которая еще утром была спокойна. Одна нога машинально подпрыгивает, и видно, как пятка ярко-желтого носка выныривает из свободно сидящего ботинка. Разрази меня гром, он по-настоящему волнуется. И с чего бы, мы делаем всего лишь дурацкое и скучное ток-шоу, тем более пойдет оно поздно ночью — и это даже не прямой эфир, — а Майлс, как истинный охотник, уже слышит звуки трубящего рога, уже чует лисицу.

— На табло двадцать секунд, двадцать секунд, — щебечет Анита.

Она сидит слева от Майлса со стопкой исписанных бумаг, тремя секундомерами и пакетом мятных лепешек. (Как и всякий ответственный референт, работающий на телевидении, Анита обучена всегда иметь при себе мятные лепешки, чтобы предложить их в трудную минуту, когда кому-нибудь до смерти захочется выпить, или закурить, или что-нибудь съесть.)

Пошли титры. Камера движется вдоль голой ноги трупа, лежащего на каталке морга, и доходит до бирки, привязанной к большому пальцу. Мы читаем слова: «РАЗМИНКА ПЕРЕД СМЕРТЬЮ». Палец на ноге шевелится. Несмотря на то что мы видели это уже раз двадцать, не меньше, все смеются. Это нервное.

— Наплыв, камера один, — командует Майлс. — Камера один, пошла… свет!

Студия медленно освещается, темные призраки превращаются в шесть человеческих фигур, сидящих на черных стульях за черным столом. Пол тоже черный. И задник черный. Общее впечатление — сверкающие островки света в бесконечной черной пустоте.

— Что-то уж больно темно, по-моему, — ворчит за моей спиной Дэйв Уайт.

— Черный цвет всегда в моде, — афористично откликаюсь я шепотом. А что делать, поздно уже что-либо менять.

Рядом с Дэйвом сидит представительница высшего руководства Би-би-си, похожая на привидение; похоже, ей не хватает свежего воздуха. Эти высшие существа обычно не посещают студийных записей, поэтому ее присутствие здесь может означать одно из двух: либо к нашей передаче у нее личный интерес, либо ей надо убить час перед обедом.

Майлс своим директорским голосом нараспев продолжает:

— Очень хорошо, первая. Спасибо, Найджел. Теперь переходим ко второй. Итак, вторая! Пошла вторая! Музыка тише, тише. Давай, Мэв!

— Добрый вечер! — Мэв делает паузу, будто нерешительно раздумывает, что сказать дальше, а не читает текст с экрана. — Это событие, завершающее нашу жизнь… порой называют последним и самым удивительным приключением…

Для шоу, посвященному смерти, пока все идет довольно весело. У лысого ученого прекрасная мимика и жесты, о смерти он говорит так, что мурашки по коже, сразу чувствуешь, что это действительно Конец, без всяких оговорок, — чего стоят такие страшные фразы, как «ни намека, ни единого факта, доказывающего обратное». Епископ цитирует Набокова: «Жизнь — это удивительное чудо. И я не вижу причины, почему смерть не должна быть чудом еще более удивительным». Правда, он довольно долго мусолит Библию, но тут как раз ничего страшного, мы спокойненько применим, как говорится, наши ножницы — и дело в шляпе. Женщина-психоаналитик поясняет, почему смерть играет в нашей жизни гораздо большую роль, чем мы себе представляем. Она цитирует последние слова Сомерсета Моэма, знатока человеческих душ: «Процесс умирания — скучное, утомительное занятие, и мой вам совет — держитесь от него подальше». Врач трогательно повествует про смертные ложа, у которых он стоял в своей жизни, элегантно скрещивает шпаги с ученым-скептиком и даже ухитряется пошутить: «Я ничего не имею против смерти, — говорит он, — но беда в том, что на следующий день чувствуешь себя таким, черт побери, мертвым». Но Фарли — о, это действительно настоящая звезда. Даже несмотря на то, что вклад его в программу совсем небольшой, постоянный перевод камеры на его великолепно освещенное лицо, известное миллионам как символ чего-то прекрасного, каким-то непонятным образом собирает всю композицию, держит все действо в единстве. А как он закуривает! Простые движения его как бы говорят, мол, какая я, к черту, рок-легенда, я такой же, как все вы, — и при этом его лицо, перед которым вьется дымок сигареты, просто неотразимо. Смотреть хочется только на него и ни на кого больше, и Майлс инстинктивно это чувствует.

— …так что, если рассуждать эмпирически, в прямом смысле, никакой разминки перед смертью быть не может, — говорит ученый. — Поэт, например, может сказать, что человеческая жизнь — это пламя свечи, горящее между двумя бесконечностями небытия. Любая другая точка зрения неприемлема и несостоятельна.

Человек Рассудка доволен собой, он от души пописал на пылающий костер дискуссии. Большое розовое лицо епископа на мониторах выглядит так, будто он потерял всякое желание жить. Врач говорит что-то настолько витиеватое, что получается какая-то подозрительно пошлая двусмысленность. Психоаналитик, не зная, что сказать, изо всех сил кивает в знак согласия.

— Это может показаться странным, — говорит Фарли, — но мой будущий альбом называется «Разминка перед смертью». — Мы с Дэйвом Уайтом обмениваемся быстрыми взглядами. — Большинство художников рано или поздно начинают размышлять на эту тему. Обычно это происходит, когда конец кажется ближе к тебе, чем начало. — Все остальные участники дискуссии уважительно примолкли. — Что касается меня, то это произошло немного раньше, чем я планировал. Мне остался, может быть, год. Самое большее два. Онкология, если присмотреться, — вещь поистине поразительная. После консультаций с лучшими медиками я получил диагноз, который укладывается всего только в одно слово: неоперабелен. — Фарли закуривает еще одну сигарету.

И в кадре, и за кадром все явно потрясены. Представительница высшего руководства Би-би-си — я сразу замечаю это — прекращает баловаться со своим органайзером. Тишину нарушает одинокий голос:

— Вторая, уменьшаем изображение. Третья, держите в кадре лысого мудака. Четвертая — попа крупным планом. О’кей, Найджел, потихоньку, потихоньку наезжаем на Фарли. Черт меня побери!

Как это ни странно, никто не задает никаких вопросов. Да они и не нужны. Фарли просто рассказывает историю о том, как тридцать лет рок-н-ролльных излишеств в одно прекрасное утро закончились странной, не очень-то и сильной болью, которая все не прекращалась и никуда не хотела уходить. Мы стараемся выжать из техники все что можно. В рамке экрана медленно-медленно увеличивается крупный план. Фарли рассказывает, как его оскорбляет сама мысль, что жизнь продолжается, но уже без него (и деньги тут ни при чем, молодая жена тоже ни при чем, все это совершенно ни при чем), и в глазах кумира миллионов людей стоят слезы. О боже… да это настоящая удача! Он сейчас заплачет! Да это все равно что выиграть пять лимонов в игральном автомате!

Мэв Миддлтоун выглядит так, будто ей залепили пощечину. Я нажимаю на кнопку и бормочу ей в наушник: «Он верит в загробную жизнь?»

— Вы верите в загробную жизнь?

Фарли только глубоко вздыхает. Ну же, давай, добавь еще капельку дегтя в бочку меда.

— Скажу вам со всей откровенностью: мне бы очень хотелось ответить на этот вопрос «да». Но, к сожалению, приходится придерживаться концепции одинокой свечки в пустоте небытия.

Лучшего момента, чтобы закончить, не придумаешь. Огни постепенно гаснут, и площадка снова погружается в состояние безграничной и черной пустоты. Представительница высшего руководства Би-би-си поворачивается к Дэвиду Уайту.

— Поздравляю, — говорит она. — Серьезная и убедительная работа. Но вы меня извините, может, мой вопрос вам покажется глупым — мне казалось, что вы собирались делать передачу про футбольных болельщиков?

Все — и выступавшие, и телевизионщики — собрались в крохотной зеленой комнатке раздавить бутылочку-другую латвийского шардонне. Саймон сразу прилип к нашей миленькой маленькой Луизочке и, держу пари, пичкает ее какими-нибудь непристойностями из личной жизни. Бедную Николь совсем заболтал Найджел (камера один) — та даже побледнела. Майлс рассыпается в комплиментах перед Мэв Миддлтоун («у вас потрясающая работоспособность, вас не собьешь, а для ведущего это главное, это я как директор вам говорю»).

Откуда ни возьмись рядом со мной возникает Дэвид Уайт.

— Ну что, кажется, разделались, — ворчливо заявляет он. — Правда, есть опасность, что они захотят сделать из этого целую серию.

В комнатке не протолкнуться, тем не менее вокруг Фарли образовалось пустое пространство — потому ли, что он мировая знаменитость и легенда, или из уважения к его болезни, — трудно сказать. Он оживленно дискутирует с психиатричкой-экзистенциалисткой. Но вот он замечает мой взгляд и откалывает нечто странное. Слегка отворачивается от старушки, как бы затем, чтобы сделать очередную затяжку. И, убедившись, что его никто не видит, корчит забавную рожицу и недвусмысленно подмигивает мне, как заговорщик.

— Ты видел? — спрашиваю я Дэйва.

Как это понимать: вся его история про болезнь — полная чушь, что ли? Циничный прикол, конечная цель которого — продать как можно больше своих дисков?

Впрочем, наплевать. Шоу у нас получилось просто потрясающее, и мы это знаем.

9

Итак, я знаменит. Про нашу передачу трубят все газеты на первых полосах, телекомпании по всему миру показали отрывок, где Фарли говорит о своей болезни, а сама программа быстро нашла себе место: теперь шоу стоит в вечернем меню понедельника, как весьма содержательное и сытное блюдо, да еще с перчинкой. В общем, Дэйв оказался прав: руководству Би-би-си очень понравилась концепция, заключенная в слове «разминка». Они там решили, что это словечко может стать прекрасным брендом, таким, например, как «Адские соседи / строители / философы» или «Голливудские жены / собаки / утраты / монтажисты». Нам с Дэйвом Уайтом уже поручили придумать еще с десяток «трудных» тем, куда можно вставить эту пресловутую «разминку». И вот с непривычным ощущением в груди, которое испытывает, наверное, какой-нибудь Человек месяца, или даже Человек года, мы прямиком отправляемся в первый попавшийся бар, чтобы отметить нашу победу, надираемся в сосиску и сочиняем следующий список примерных названий для наших будущих шоу:

1. Разминка перед старостью.

2. Разминка перед половым хулиганством.

3. Разминка перед третьей мировой войной.

4. Разминка перед групповушкой.

5. Разминка перед плясками.

(Дальше в мозгах начинает шалить третья порция мартини с водкой.)

6. Разминка перед мастурбацией.

7. Разминка перед самоубийством.

8. Разминка перед инцестом.

9. Разминка перед вступлением в Европейский валютный союз. (С этого пункта мы впадаем в отчаяние.)

10. Разминка перед светопреставлением.

Я так думаю: попытку составить хороший список нам придется повторить.

Что бы там ни было, мои слова повторяются всюду: «Для нас самих это было настоящим потрясением. Мы понятия не имели, что Фарли так болен. Всем сердцем, всеми мыслями мы с ним и его семьей» — ну конечно, плевать нам на личную славу, когда наш дорогой Фарли так болен. В «Индепендент» меня обозвали Майклом Роузом, и мне это не очень понравилось. А в профессиональном журнале телевизионщиков «Бродкаст» напечатали комментарий этой бледной, как сама смерть, представительницы высшего руководства Би-би-си, которая ухитрилась создать впечатление, что идея нашего шоу впервые пришла в голову именно ей. Тем не менее сегодня — и, может быть, только сегодня — я в зените славы. Достаточно скромно, как и подобает настоящей знаменитости, звезде телевизионного бизнеса, я предъявляю позолоченное приглашение и вхожу в церемониальные залы гостиницы, где имеет место быть сборище по случаю десятой годовщины «Бельведера».

Только тут есть одна маленькая неприятность: пускай я знаменит, пускай меня окружает успех, но блистать-то мне абсолютно не с кем. Все мои девушки меня напарили. Сомнений быть не может — это кармическое воздаяние за то, что я наприглашал их слишком много.

1. Позвонила Хилари, сказала, что придет на эту тусовку… но не одна. А именно с Ли, оператором-дельтапланеристом, который тоже приглашен, потому что, видите ли, он у них снимал «Сборщика налогов». Или «Сладкую фабрику»? В общем, один из хитов «Бельведера». Она назвала его своим «поклонником», поэтому я не думаю, что они формально встречаются. По крайней мере пока.

2. Луиза сообщила примерно то же самое. Она поймала меня в самый последний день своей работы с нами — как вспомню, так мороз по коже. Поблагодарила меня «за все-все», включая и приглашение на праздник «Бельведера», но дело в том, что она познакомилась с одним молодым человеком, который тоже пригласил ее, наглая морда.

3. И в довершение всего позвонила Николь и сказала, что, мол, «Майкл, большое спасибо за помощь» — ась? — и что, мол, встретимся на празднике, правда, она будет не одна, а с каким-то Гэри. Типа, этот самый Гэри сказал, что одну ее никуда не отпустит. Она очень надеется, что я пойму.

А если к этому еще прибавить, что…

4. Оливия будет весь вечер как пришитая всюду таскаться за Клайвом, и

5. Ясмин тоже придет (но с кем будет таскаться она?) —

…то мне ничего не остается делать, как торчать главным образом в баре.

Окинув взглядом помещение — на столах приборы, украшения, шампанское, охлаждающееся в ведерках со льдом, — похоже, нас ожидает настоящий банкет, «побренчим ножом да вилкой», как принято говорить в нашем телевизионном братстве. На сцене возле танцевальной площадки воздвигнута «видеостенка»: куча телеэкранов, на которых будет мелькать либо одна и та же картинка, либо все разные, а то и одна гигантская, составленная из отдельных элементов на каждом экране. Сейчас там сменяется подвижная мозаика бельведеровских логотипов и отрывки лучших хитов компании в сопровождении Стиви Уандера с его песенкой «С днем рожденья тебя» — пошлей просто не придумаешь, если кому-то интересно мое мнение. Ожидая начала главного действа, гости уже топчутся со своими стаканами, издавая тот низкий возбужденный рокочущий шум, который всегда возникает, когда народ знает, что шестичасовая вакханалия уже оторвалась от земли и понеслась неизвестно куда — шасси убрано, и надписи «пристегните ремни» погасли.

Я добыл себе освежающий коктейль — водку с тоником — и брожу по залу один — так всегда бывает, когда приходишь на вечеринку без подружки и не знаешь, с кем поговорить, — так что я начинаю потихоньку паниковать… но тут, к счастью, появляется Стив.

О, как мы с ним любим позлословить на подобных сборищах! Над подобными сборищами! Над совершенно идиотской гостиницей с угрюмыми неотесанными барменами и официантами; над вульгарным и претенциозным вкусом руководства телекомпании «Бельведер», которое не могло выбрать место поприличней (скажем, какой-нибудь кайфовый бар в Сохо или — почему бы нет, черт побери? — в Ноттинг-Хилле); над отвратительными маленькими буклетиками, которые они разбросали по всем столам, с пошлейшим текстом под заголовком «„Бельведер“: первые десять лет». На самом-то деле, увы, мы глубоко завидуем успеху компании, в частности действительному богатству и процветанию, которого достигли Монти и его партнеры по бизнесу, придерживаясь старинного правила: без труда не выловишь и рыбку из пруда… которое я как-то всегда обходил стороной; вместо этого я почему-то придерживался другого правила, которое приблизительно можно сформулировать так: ты, работа, нас не бойся, мы тебя не тронем. Меня, конечно, выручал талант. Но надо честно признать: без должного старания на телевидении мало чего можно добиться. Последнее, кстати, относится и к профессии зубного врача. Или бухгалтера. Или рыбака. Как подумаешь об этом, сразу становится так тоскливо на душе.

Но мы пришли сюда не затем, чтобы еще раз открывать перед собой горькие истины жизни. Мы пришли как следует повеселиться, а заодно и постебаться над остальными. Над Клайвом Уилсоном, который уныло слоняется со своим портативным компьютером взад-вперед вдоль стенки с экранами (ну конечно, скоро ему, наверное, предстоит вести какую-нибудь дурацкую презентацию); над всеми этими юнцами, которые еще во что-то верят; верят в «Бельведер», в телевидение вообще, именно они через пять-десять лет будут делать нашу работу. Мы пришли посмеяться над Монти, который радушно приветствует гостей, пожимает руки направо и налево, расточая кругом обаяние и болтая какую-то чушь. Ага, вот он заметил меня и пробирается сквозь толпу. Стив цинично поднимает бровь и отчаливает в направлении какой-то рыжей лохматой красавицы.

— Майкл! — Монти величествен и великолепен, левой рукой он хватает меня за предплечье и, словно рукоятку насоса, принимается качать мою правую. — Как я рад тебя видеть! Между прочим, какой у тебя вышел потрясный материал с Фарли Дайнсом! Просто фантастика, вот что значит настоящая работа. Би-би-си, наверное, на ушах стоит!

— Да вроде начальству понравилось. Но ты же знаешь, как это бывает. На самом деле какое там начальство на Би-би-си? Сборище средневековых баронов, которых интересуют только междоусобицы и внутренние интриги. У нас, правда, не барон, а баронесса, и как раз она не очень довольна.

Не перегнул ли я палку, критикуя корпорацию? Монти мнется, некоторое время молчит, а потом меняет тему.

— Послушай, Майкл. Не хочешь как-нибудь через недельку пообедать вместе, если у тебя есть свободное время? Ты ведь знаешь, я в курсе, что эта штука с пушистыми зверятами — твоя вещь. И Клайв — у него работы сейчас по горло… просто невпроворот. И… в общем… — он вздыхает, — мы, возможно, поторопились в деле с этим нацистом. — Монти буквально пронзает меня насквозь чистым искренним взглядом. — И вообще я собираюсь хорошенько подумать, как тебя перетащить обратно в наш «Бельведер». В конце концов, мы же одна семья.

Не знаю, что и делать: то ли засмеяться, то ли послать его подальше. У этих телевизионщиков ни стыда ни совести: плюй им в глаза — им все божья роса. Когда им что-нибудь надо, они под тебя ковриком стелются: обхаживают, льстят, приглашают на обед, даже деньги предлагают (последнее — самое заманчивое). Но когда ты им больше не нужен, тебя вычеркивают из платежной ведомости, не успеваешь и глазом моргнуть. Конечно, они продолжают тебе улыбаться, здороваются, но только так, для очистки совести. Уж кому-кому, а мне это хорошо известно. Со мной это уже случалось, и не раз. И еще случится. Тем более что есть люди, с которыми я сам поступал точно так же.

— В каждой семье происходят свои… недоразумения, Майкл. Самое главное — забыть старое и жить дальше, как думаешь? Как говорят, кто старое помянет…

Ситуация, видимо, складывается так: постепенно становится ясно, что Клайв полная бездарность, чем он всегда и был. Грязная волна в печати про «Священное чревоугодие» большого вреда не наделала. Более того, я так предполагаю, что рейтинг компании, если хотите, даже повысился. А неудача с нашим милейшим украинцем? Некоторое время покачали горестно головами, а потом благополучно забыли.

А что на другой чаше весов?.. Знаменитый Майкл Роу, человек, который признан одним из самых талантливых людей на телевидении.

Вообще-то надо сказать этому паршивцу, чтоб он валил отсюда подальше. О, если б я не был таким трусом, если бы не был точно таким же беспозвоночным, точно таким же продажным телевизионщиком, как и он, клянусь, я бы так и сделал.

— Да, конечно. Было бы просто здорово, Монти.

— Ну вот и отлично. Скажу Сите, чтобы завтра же тебе позвонила. А пока веселись вовсю. — Его взгляд уже сфокусировался на каком-то другом объекте за моей спиной. — Анжелика! Дорогая! Извини, Майкл. Надо пошушукаться с царствующей королевой поповской стряпни.

Это зрелище не может не восхищать: с распростертыми объятиями Монти устремляется к Анжелике Даблдей, не отрывая от нее взгляда, обнимает ее, умудряясь не то что не смять — не задеть ее платья, целует, даже не коснувшись ни макияжа, ни прически. Надо отдать ему должное, этот человек умеет себя вести.

Анжелика, конечно, сияет. Шоу не то что не отменили, нет, поговаривают, что ее программа, получившая новое название — «Божественно вкусно», — демонстрирует новый, свежий взгляд, а сама Анжелика теперь собирается вести новое ток-шоу под названием… подумать только! — «Анжелика»! Стив говорит, что первая часть должна называться «Обманутые прессой» (или «Журналисты-кидалы»).

У меня прыгает сердце. В волнующемся море голов и плеч я замечаю Хилари. На ней довольно короткое платье с глубоким вырезом, и, о ужас, с ней я замечаю какого-то уж совсем непозволительно красивого молодого человека, который, судя по бандитскому виду и костюму с иголочки, должен наверняка оказаться не кем иным, как оператором по имени Ли.

— Майкл, это Ли.

Ведь не сказала, зараза, «Здравствуй, Майкл». И не поцеловала. И виду не подала, что между нами это было бы естественно.

— Здравствуйте, Ли, — тупо отзываюсь я. — Меня зовут Майкл. — (Не более остроумно.)

— Приветствую.

И все. Говорить больше не о чем. А в конце концов, что происходит? По выражению лица Хилари и по неуверенной улыбке Ли мне становится ясно, что Ли (который, как я догадываюсь, еще ни разу не залез Хилари под юбку) болезненно осознает, что стоящий перед ним тип проделывал это сотни раз. В то же самое время мне так же не по себе оттого, что передо мной стоит еще один претендент, у которого односложное имя и который страстно любит свежий воздух и опасности. Ну, что там у нас по протоколу дальше? Давай же, Хилари, твоя очередь говорить.

— Ну, поздравляю с «Разминкой», — наконец открывает она рот. — Из всех моих знакомых ты единственный, про кого я читала в газетах.

— Я чувствую себя немного виноватым, — беззастенчиво лгу я. — Получается, что я делаю себе рекламу на чьей-то трагедии.

Я начинаю излагать подробности событий, которые на телевидении, где обычно каждое слово и каждый жест отрепетированы чуть ли не до автоматизма, случаются крайне редко, — а тут подлинная неожиданность, настоящий сюрприз! — и вдруг начинаю понимать, что мы с Хилари что-то такое выкаблучиваем, не обращая ни малейшего внимания на несчастного Ли. Ну да, ведь мы же с ней флиртуем друг с другом! (О чем идет разговор, совершенно неважно. Главное — не текст, а подтекст.) Я продолжаю рассказывать, она согласно кивает — но как! Она кивает иронически! И глаза ее смотрят так, будто она надо мной смеется, чуть ли не издевается. А поскольку, я знаю, Хилари такое поведение вовсе не свойственно, я не могу его не толковать как откровенное заигрывание. И сам отвечаю ей тем же. В свой рассказ я включаю нечто, известное только мне и ей, и она понимает, что я это делаю нарочно и только для нее. Бедняге Ли оставили роль простодушного дурачка, наблюдающего за продолжением давнишней семейной разборки. Он, конечно, вполне приятный молодой человек, но, если честно…

— Впрочем, — говорю я, — что́ мы все про телевидение да телевидение, давно уже тошнит от него. То ли дело дельтапланеризм, верно, Ли? Это должно быть так интересно. Там наверняка можно встретить разных интересных людей.

— О, смотрите, — спасает ситуацию Хилари. — Кажется, уже садятся. Ты за каким столиком?

— Да какая разница, наплевать. Терпеть не могу, когда каждому отводят особое место. Деспотизм какой-то, неизвестно, с кем окажешься рядом.

— Ну, до встречи, — щебечет Хилари, берет Ли под руку и отчаливает на своих высоких каблуках. Я смотрю им вслед и думаю про себя, каково мне было в этой идиотской ситуации, как вдруг она оборачивается и показывает мне длинный розовый язык.

Ага, ей-то, выходит, вовсе не наплевать.

Меня усадили за один из столиков посередине, так что вокруг сидят все сплошь бельведеровские персонажи средней руки со своими половинами. К счастью, Стив тоже здесь, и ему каким-то хитрым маневром удалось занять место рядом с рыжеволосой красавицей. Выглядит он вполне довольным. Я же неожиданно для самого себя обнаруживаю, что на месте рядом со мной лежит карточка с именем Николь, и сердце мое подскакивает, как радостный зайчик.

Я всегда жалел о том, что совсем не замечаю подробностей женских одеяний, деталей их туалетов. О-о, если б это было не так — мне сейчас было бы что порассказать. Однако совершенно точно могу сообщить следующее: когда она протискивается на свое место рядом со мной, общее впечатление такое, будто ты просто ослеп. То есть красива она — ослепительно. Длинные, о, какие длинные ноги, которые словно выстреливают из-под умопомрачительно коротенькой юбочки, кажется, целую вечность сгибаются в изящный угол и тактично исчезают под столом. Бледные щечки и нежное пятнышко губок на их фоне смотрится просто прелестно. Глаза так и сверкают, и как хочется думать, что она не лукавит, когда говорит, обращаясь ко мне: «Очень рада видеть вас, Майкл».

Я бросаю быстрый взгляд на карточку, лежащую по соседству с ней, и узнаю, что она пришла с каким-то типом по имени Гэри Солтмарш.

— Гэри Солтмарш? — интересуюсь я.

— О, слава богу, как кстати оказался Гэри Солтмарш! Такая печальная история. И такой счастливый конец. — Я гляжу на нее своим специальным взглядом, который означает: «продолжайте, пожалуйста». — Ну, вам же хорошо известно, что его овдовевшая матушка любила своих терьерчиков, не правда ли? И что все они погибли во время ужасного пожара, когда у них загорелся сарай. И матушка Гэри была просто безутешна. Поэтому, когда вы рассказали ему про Эльфи… понимаете, получилось просто замечательно. Она берет к себе Эльфи, и Шину, и Бейзил! И они теперь смогут жить все вместе, и они будут жить в деревне! В Шропшире! Они будут так счастливы, я просто уверена в этом.

— Николь, я не ослышался, это именно я рассказал ему про Эльфи?

— Ну да. Я так вам благодарна, честное слово, так благодарна!

— А как этот Гэри Солтмарш выглядит?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, мне кажется, среди моих знакомых нет человека по имени Гэри Солтмарш.

— Как же нет! Ведь вы сами дали ему мой номер телефона. Впрочем, вот и он сам, собственной персоной.

В поле зрения появляется до боли знакомая фигура.

— A-а, добрый вечер, шеф. Сунулся было в бар, а там такая толпа, чуть ребра не переломали. Хотел слегка заправиться пивком, перед тем как нас заставят хлебать эту дешевую итальянскую кислятину.

— Ах, этот Гэри Солтмарш.

— Хочу поблагодарить вас, сударь. За то, что ваша милость предоставила мне столь счастливую возможность принести радость в дом двух немолодых женщин на склоне их лет. Моя старая матушка…

— Твоя вдовая матушка… — любезно подсказываю я.

— Совершенно верно, моя старая вдовая матушка… будет так счастлива, что ее усадьба вновь станет оглашаться радостным лаем собачек, бегающих на свободе, где им заблагорассудится, по своим собачьим делам… — Откуда только он набрался всей этой чепухи? — А также милый и столь почтенный сосед Николь, единственной заботой которого было найти хороший приют для ее собачьего выводка, пока они не стали ей слишком дороги. Майкл, я приветствую тебя. О’кей, я все сказал, давайте веселиться.

Немного позже, когда Николь ускользает на минутку, чтобы попудрить носик, «Гэри Солтмарш» рассказывает мне все как на духу. Как благодаря своей связанной с миром развлечений работе скромный бульварный писака узнал о существовании Николь; как, несмотря на то что они никогда не встречались, он обожал ее издалека — «черт меня побери совсем, ты видел, какие ноги у этой птички?» — как он и вообразить не мог, что у него появится возможность куда-нибудь ее пригласить.

— Поэтому, когда ты в той забегаловке заговорил про шавку Фарли Дайнса, я сразу догадался, что ты наверняка разговаривал об этом с очаровательной Николь. Тогда я взял и позвонил ей… а все остальное, как говорят, дело техники, шеф.

— Ужасный пожар… убитая горем матушка, к тому же вдова…

— Талант хорошо рассказывать — красочно и убедительно. Если он у тебя есть — весь мир в твоих руках. Об этом знал еще старик Аристотель.

— Ну а Гэри Солтмарш? Кто он такой?

— Профессиональный псевдоним, вот и все. Использую для работы в особых обстоятельствах, когда не обязательно, чтобы люди знали, как меня зовут.

— Ну и что это за особые обстоятельства в данном случае?

— Очаровательная Николь не должна знать о роли «четвертой власти» в этой счастливой истории.

— Ты хочешь сказать, что проделал все это из любви? Не для того, чтобы сочинить очередную…

— Я умираю от страсти, дружок.

— И ты серьезно думаешь…

— Знаю, знаю, что ты хочешь сказать: когда мы стоим, мой нос едва доходит ей до сисек. Но ты бы сам удивился, если б знал, чего можно достичь, если чуть-чуть постараться. Птички уважают настойчивость. И они вознаграждают ее. Да и какая разница — когда они лежат на спине, они все одинакового роста.

— А что ты собираешься делать с Эльфи, Шиной и Бейзил?

— Да кому какое дело? Утоплю выродков. Та-ак. Молчи. Вот она идет.

— А в «Бельведере» что думают, кто такой Гэри Солтмарш?

— Да просто еще один какой-то корреспондент телевидения, пришел к ним на праздник полюбоваться на их хиты.

— А Николь?

— Не знаю. Она у меня еще не спрашивала. Что-нибудь придумаю.

Пир начался с закуски: салат из авокадо с креветками и вареного лосося с молодой картошкой. Но если честно, плевать мне на эти вкусности… Дэйв Кливер, скотина, умеет же вешать лапшу на уши своими байками: стоит только мне повернуться в их сторону, я вижу одно и то же: Николь заходится от смеха, кокетливо поправляет волосы или кладет ладонь ему на руку, как бы говоря: «Прекрати сейчас же, или я просто умру от смеха». Оторопь берет от этой картины. Может, он и прав. Может, женщины и в самом деле всегда вознаграждают настойчивость. Они хотят быть желанными, а если ты желаешь достаточно сильно, обладай женщиной сколь угодно долго, пока способен проявлять настойчивость, пока у тебя в запасе есть слова, которые могут ее рассмешить или развлечь.

— Ваш друг ужасно забавный, — сообщает мне по секрету Николь, когда Дэйв убегает, чтобы быстренько прочитать еще несколько анекдотов в подло припрятанной где-нибудь в туалете книжонке.

— Правда? А я и понятия не имел, что он такой очаровашка. Мне кажется, он к вам слегка неравнодушен.

— Он такой… — Такой какой? Такой маленький? Такой нелепый? Какой? — Он такой напористый, не так ли? Чем он занимается?

— Кто, Гэри? — И тут я решаюсь на такой фокус, которого сам от себя не ожидал. Сперва постукиваю пальцем по носу, как бы раздумывая. А потом доверительно сообщаю: — Только никому не говорите, прошу вас. Гэри собирается принять участие в организации одного интересного предприятия в Интернете, и если все сложится удачно, то вложенные десять миллионов принесут ему лично, дайте-ка подумать… да, около сотни миллионов фунтов. Теоретически, конечно.

— Ну да, конечно.

— Ну, на самом деле вряд ли, но на половину этой суммы он может смело рассчитывать.

— Понимаю.

— Ведь наш Гэри маленький, но просто фантастически… гениальный.

Николь как-то сразу посерьезнела. По-моему, мои слова произвели на нее сильное впечатление. Странно, почему я не рассказал ей, что он вдобавок насильник и сексуальный маньяк.

— А чем занимается эта его интернет-компания?

— А вот об этом вы спросите у него самого.

Когда «Солтмарш» возвращается на свое место, я быстро отворачиваюсь к Стиву, чтобы не расхохотаться во все горло.

— Слушай, я сказал Николь, что Кливер — интернет-миллионер, — шепчу я ему на ухо.

— То есть, конечно, Солтмарш?

— Ну да, Солтмарш. Ужас, по-моему, она поверила.

Стив знакомит меня со своей красавицей-соседкой, с которой, как оказывается, он познакомился в «БарБушКе». Она сообщает, что работает редактором-монтажером в Сараево, и предлагает мне сигарету. Я говорю, что бросил. Глаза ее сразу вспыхивают.

— У нас есть одна поговорка, — улыбается она. — Если бросил курить, закуришь снова. Бросил пить — запьешь снова. Бросил играть в карты — когда-нибудь снова возьмешь их в руки. Но вот если бросил трахаться… это уже навсегда.

Стив явно гордится своей новой подружкой.

— Дамы и господа… позвольте мне сказать несколько слов. — Это Монти, он стоит возле стенки с экранами. Мерный гул по всему огромному залу стихает до легкого почтительного ропота. — За последние десять лет мы проделали большой путь…

Он умеет толкать подобные речи. Этакая смесь похвальбы с бредятиной типа «мы все должны испытывать настоящее чувство гордости», ну, плюс кудахтанье по поводу быстрых изменений, которые переживает современное телевидение, и про то, что мы все, мол, должны оперативно на них реагировать, иначе нас постигнет неминуемая смерть (другими словами, ждите, что бюджет и, соответственно, зарплата будут урезаны) и всякая отсебятина, которую можно нормально воспринимать только с несколькими сотнями бутылок болгарского шардонне.

— А теперь, с помощью нашего коллеги мистера Уилсона и его компьютера… позвольте продемонстрировать, как мы видим будущее нашей компании.

Метрах в трех от Монти, у самого края сцены, сидит Клайв. Он быстро щелкает по клавишам портативного компьютера, и на видеостенке появляются слова: «Телекомпания „Бельведер“: десять лет спустя». А на лице этого козла вонючего большими буквами написано, что кто-кто, а уж он-то знает свое дело.

— О господи, сил нет смотреть на это дерьмо, — шепчу я Стиву.

Монти продолжает:

— Обстоятельства сложились так удачно, что как раз к нашему юбилею мы выпускаем в свет новый большой проект, предназначенный для семейного просмотра, — благодарю вас, Электра, — под названием «Милые ребятки — пушистые зверятки».

Клайв снова щелкает по клавишам. Буквы на экране исчезают, и появляется… нет, этого быть не может — появляется нечто, очень напоминающее мужика, который трахает лошадь. Смех. Может, он и грубоват, этот смех, но тем не менее штрих замечательный — он демонстрирует непринужденность атмосферы, а также удивительную способность телекомпании легко и свободно подшучивать над абсурдностью некоторых ситуаций в жизни телевидения. Монти, который стоит слишком близко к экранам, чтобы разглядеть, что там происходит, делает знак продолжать. Клайв снова щелкает по клавиатуре.

Еще одна лошадь. На этот раз с юной женщиной. Клайв снова что-то набирает. Теперь перед нами осел, который делает нечто такое, что мать-природа никак не могла планировать для ослов. Фотографии девушек, как мне кажется, славянского типа. Монти удивляется, почему его замечания относительно важности такого фактора на телевидении, как восторг и изумление, вызывают столь бурную реакцию. Теперь мы видим медведя. За ним идет козел. Смех сменяется беспокойством и предчувствием какой-то беды. Клайв начинает паниковать. Похоже, он уже ничего не может поделать. Всякое нажатие клавиши выпускает на экран очередной мерзкий образ, еще гаже, чем предыдущий: собаки, обезьяны, куры — куры? — змеи, крупный рогатый кто-то — какая-то жуткая, немыслимая, ошеломительно-извращенная звериная порнография. Официанты словно приросли к полу, застыв с тарелками в руках. Раздаются крики: «Прекратите немедленно!», «Выключить!». Откуда-то слышны девичьи рыдания. Наконец-то и до Монти доходит, что случилось что-то непредвиденное. Клайв смертельно бледен. Пальцы его яростно бегают по клавиатуре, но он не может остановить этот тошнотворный поток изображений. Появляется что-то совсем чудовищное с огромным мужским половым членом. А теперь… неужели это волк? Наконец Клайв вырывает шнур из компьютера, и на экраны врывается снежный буран помех. По залу проходит волна изумленного ропота. Кто-то аплодирует, кто-то кричит «Браво!».

Я прихожу в себя и обнаруживаю, что стою рядом с Дэйвом Кливером.

— Жесткое русское порно, — говорит он, кривя губы в мою сторону. — Мерзкая штука. Наверное, ему подменили диск. Такое может случиться со всяким, верно, шеф?

И тут он весело мне подмигивает.

_____

Монти из кожи вон лезет, стараясь превратить все в шутку.

— Я думаю, вы не очень обиделись, посмотрев коллекцию снимков, которые Клайв Уилсон сделал во время отпуска.

Ему отвечает общий смех, но теперь это скорее смех облегчения. Через какое-то время звучит музыка, начинаются танцы, и уже через полчаса инцидент почти забыт. Если не считать того, что, возвращаясь из туалета, я вижу спрятавшихся в нише Монти и Клайва.

Весь красный от злости, Монти яростно шипит:

— Это касается людей, которые тебе доверяют. Что о нас подумают, если мы даже неспособны организовать обычный показ каких-то там чертовых слайдов?

— Монти, извини, я сам ужасно переживаю, но, честное слово, я понятия не имею, как это случилось, — дрожащим голосом отзывается Клайв.

— Так вот пойди и узнай, выясни, как это все случилось, понял?

Мне кажется, когда я беспечной походкой возвращаюсь в зал, на губах моих играет легкая улыбка. Невозможно поверить, но мне даже немного жаль этого пидора. Может быть, остатки моей злости в конце концов превратились в некое чувство, похожее на снисходительность и прощение. Я беру выпить и иду к танцевальной площадке; я почти счастлив. Передо мной бурное, колышущееся в ритме музыки море пиджаков, обнаженных плеч, блестящих причесок. Голос Эдвина Коллинза уверяет нас, что он «еще не встречал такой девушки, как ты», и блики света, отраженные вращающимся зеркальным шаром под потолком, скачут вместе со скачущей толпой по головам и по спинам, по стенам и по полу. Все колышется, все трясется — все так хотят забыть эти отвратительные, жуткие, навязчивые видения — и меня охватывает состояние, сходное с небольшим откровением. Когда каждый предмет, каждая сценка, на которую падает взгляд, приобретают некое значение и кажутся исполненными глубочайшего смысла, словно внутри у тебя звучит музыка, которая, как и в кино, усиливает важность происходящего. Вон там Стив со своей новой эксцентричной рыжеволосой подружкой; она исступленно танцует, закрыв глаза и подняв обе руки кверху, и волосы ее взметаются над головой; он же с горящей сигаретой в углу рта дергается в каких-то конвульсиях, призванных говорить о его мужественности и вместе с тем благородной сдержанности, с какой он наступает на нее. А там Николь и Дэйв Кливер. По ее длинному стройному телу проходят волны простых гармонических колебаний (вспоминаем школьный курс физики), тогда как он бодро виляет своими слабенькими бедрами, трясет воображаемыми латиноамериканскими маракасами в такт музыке, щелкает пальцами, театрально тычет пальцами в потолок, крутит кулачками один вокруг другого и даже размахивает перед собой из стороны в сторону указательным пальцем — словом, кривляется напропалую, как полное дерьмо. Партнерша его не обращает на это никакого внимания. Ведь сегодня неважно, насколько нелепо он смотрится, потому что сегодня он никакой не Дэйв Кливер, рядовой желтой прессы, а сам Гэри Солтмарш, миллионер интернет-бизнеса. И странное дело, я даже как-то рад за него.

Взглянув поверх голов в сторону бара, я впервые за вечер вижу Ясмин: вот она запрокидывает свое длинное лицо и пускает струю дыма прямо вверх. И кокетничает с Дэвидом Уайтом, который скалит свои выдающиеся зубы в ответ, и смеется, и… я чуть не сказал «острит», но хватит с него и этого. Электра Фукс и Анжелика Даблдей сформировали интригующе-пленительную пару, в которой вес, влияние и авторитет каждой из этих двух телезнаменитостей примерно одинаков. На противоположном краю площадки топчутся Хилари и Ли. Он нелепо и раздражающе помавает руками, изображая что-то вроде джиги, причем с таким видом, будто каждая нота музыки пробирает его до самых печенок и, кажется, сейчас унесет его далеко-далеко… к чертовой матери. Хилари выглядит немного потерянной, и я чувствую минутное желание подойти и предложить ей помощь.

А всего в нескольких шагах, окруженный помощниками и ассистентами, как гусыня своими гусятами, стоит Клайв Уилсон собственной персоной; лицо его непроизвольно дергается, рука лезет в карман пиджака и извлекает на свет — нет, глядя на эту красно-белую маркировку, ошибиться нельзя — пачку «Мальборо». Клайв, который не курит. Который не курил до тех пор, пока я однажды не дал ему закурить по его же просьбе. Я гляжу на него как на нечто совершенно невиданное и небывалое, а он тем временем уверенной рукой протягивает пачку окружающим (рука безукоризненно согнута в локте, кисть работает так, что не придерешься). Вся его банда по очереди сует пальцы в пачку, словно птенчики свои клювики в клюв мамаши. Потом берет сигарету и он. Прикуривает, морщится, затягивается. Я вижу, как Клайв курит. Втягивает дым в легкие и выпускает его обратно. Лицо передергивается после каждой, даже маленькой, затяжки. Я ясно вижу, как ядовитый дым заполняет его легкие, как четыре тысячи отравленных молекул вторгаются в его организм, пронизывая все его омерзительное существо. Он даже как-то постарел за последнее время. Вокруг глаз появилась сетка морщин. Я вдруг сознаю, что до сих пор не простил его. Мне его нисколько не жаль. Я гляжу на обыкновенную сигарету белого цвета, зажатую у него между пальцами, и сердце мое наполняется радостью и весельем.

О счастье! Клайв стал заядлым курильщиком.

Подумать о том, чтоб как следует — и незаметно — отомстить Клайву.

Вычеркиваю.

Танцы в полном разгаре; секс-площадка, на которой неистовствуют молодые мужчины и женщины, уже слишком разгоряченные алкоголем, вся в непрерывном движении. В общем, котел бурлит. Теперь телами и душами танцующих владеет группа «Оазис». Но тебе-то зачем «оттягиваться»? Какие выгоды это сулит? То есть я хочу сказать, где ваши аргументы? (Виноват, по-моему, я тоже слегка надрался.)

Кто-то толкает меня в спину. Оборачиваюсь: передо мной Луиза. На ней тесное, с блестками вечернее платье, и я ощущаю знакомое легкое потрясение: меня влечет к ней. Две черные лакированные палочки поддерживают ее зачесанные вверх и вбок волосы. Они прекрасно гармонируют с ракообразным, которое зажало своими длинными конечностями ее миленькое личико.

— У тебя из головы торчат палочки для еды, — показываю я ей, шевеля двумя пальцами.

— Знаю, — отвечает она. — У меня в сумочке лежит свинина под кисло-сладким соусом.

Вот это да, я и не подозревал, что она тоже умеет откалывать шуточки. Это маленькое странное существо нравится мне еще больше.

— У тебя же в сумочке все склеится, — я стараюсь перекричать ревущую музыку.

Она удивленно смотрит на меня.

— Да я пошутила. Нет там у меня ничего. — Никак не могу понять, это у нее такая сверхтонкая шутка или она просто дура. Она радостно сообщает, что была счастлива работать со мной над программой «Разминка перед смертью» и что теперь, когда наше шоу стало хитом, она без труда получила еще одну работу. По-видимому, это «Новое средство» Дейла Уинтона.

— А где же твой новый кавалер? — спрашиваю я, изо всех сил пытаясь казаться веселым. Может, вы поссорились? А может, он трагически погиб при взрыве какого-нибудь газа?

— Пошел за выпивкой.

И действительно, ловко лавируя между танцующими, к нам топает нелепая фигура с двумя бокалами белого вина в руках — кто бы мог подумать? — Саймон, наш лихой практикант.

— Ага, значит, ты отыскал-таки бар, — говорю я, чтобы что-нибудь сказать.

— Долбаная вечеринка, — застенчиво скалится он. — У меня крыша едет.

Луиза так и сияет, словно ее рыцарь произнес нечто изысканно-романтическое.

— Вы знаете папу Саймона? — сердце мое сжимается и подпрыгивает, когда она называет имя одного из самых богатых и влиятельных людей в мире телевидения, телевизионного титана, с которым Монти, как всем известно, играет в гольф. В его кабинете висит фотография, где изображены они вдвоем. — Монти пригласил и его, но он терпеть не может подобных сборищ и отдал свой билет нам.

Я снова вглядываюсь в его лицо и теперь уже точно вижу черты его знаменитого папаши. Однако в лице отпрыска легендарная неуступчивость и сварливость неожиданно преобразилась в решительную бестолковость. Волю к поражению. И почему я в свое время не озаботился разузнать фамилию этого недоросля?

И я покидаю новых Тристана и Изольду, которые не в силах оторвать глаз друг от друга. Возле стойки бара обнаруживаю весьма бодрого Дэйва Кливера.

— Мистер Солтмарш, — приветствую я маленького негодяя-писаку, — надеюсь, ваша бодяга пришлась по вкусу очаровательной Николь.

— О да, шеф. В грязь лицом не ударил. На всех этих презентациях всегда найдешь себе интересное занятие.

— Кстати, забыл у тебя спросить. В чем, собственно, заключается твой интернет-бизнес?

Он наклоняется и конфиденциальным тоном сообщает:

— Это пока коммерческая тайна, шеф. Но я могу поделиться с тобой нашими новейшими идеями. Самая последняя, еще горячая. Сайт в Интернете, позволяющий скучающим миллионерам, которые не знают, куда девать свои миллионы, сойтись с людьми, которым они нужны позарез. Я понимаю, там тут же появится масса писем с просьбами, с мольбами, мол, мне нужны деньги во как. С письмами трогательными, с письмами, берущими за душу, с письмами, которые без слез читать невозможно, разумеется. Само собой, появится множество предложений неделикатного свойства и даже непристойных — тысячи таких предложений, — глаза его вспыхивают при этой мысли. — Но и множество вполне искренних, порядочных, прекрасных. Мы назовем наш сайт «Дай-же-мне-твои-долбаные-деньги-точка-ком».

— Мы? Кто это мы?

— Мы, я и Николь. Вообще-то это ее идея. Но обсуждали, разрабатывали, доводили ее до ума мы вместе. Слушай, позволь, я куплю тебе бутылку шампанского, а, шеф? В знак благодарности за твой столь прекрасный вклад в дело Любви.

Пробираясь между столов и стульев с бутылкой Дэйва в руке, я вдруг сознаю, что так и не понял, шутит он или нет.

Я нахожу Хилари с сигаретой в руке и с бокалом вина с содовой, которое она, видимо, пьет весь вечер. Губная помада у нее поплыла, взгляд рассеянный, никак не может собрать его в кучку. Я целую ее в шею, и она раздраженно отодвигается.

— В чем дело? Я тебе больше не нравлюсь? — спрашиваю я.

Она смотрит на меня как на какого-то идиота.

— Майкл, не тронь меня, я такая сейчас злая. На тебя, на всех, на всё.

Да-а, надо признаться, Хилари сейчас в дурном настроении.

— Поехали домой вместе. Поговорим.

— Ты что, не слышал? У меня нет настроения.

— Ну ты же не поедешь домой с этим… типом, а?

— Ли? Я ему очень нравлюсь, Майкл.

— Ну и что? Что ты-то в нем нашла?

— Он мне нравится. Он такой… я ему нужна, и это меня привлекает. Он хочет меня, я с ним чувствую себя женщиной.

Господи. Может, Дэйв Кливер и прав. Может быть, всякая женщина просто хочет быть желанной, и это все, что ей надо. Возжелай как следует, и ты на полпути к цели.

— А со мной ты не чувствуешь себя женщиной?

— Когда-то чувствовала.

— Хилари, ведь человек не может нравиться только потому, что ты ему нравишься. Должна быть какая-то другая причина.

— Он летает на дельтаплане. И мне это тоже в нем нравится.

— Прости, разве ты увлекаешься дельтапланеризмом? Что-то я впервые слышу об этом.

— Оставь, прошу тебя.

— У нас с тобой так много общего, Хилари. Я ведь тебе нравлюсь не просто потому, что и ты нравишься мне…

— Именно сейчас ты мне совсем не нравишься…

— …Мы так понимаем друг друга.

— Нет, Майкл. Мы не понимаем друг друга. Мы просто терпим друг друга.

— Ну, это ведь кое-что значит, разве не так?

— Послушай, вон идет Ли. Тебе лучше уйти.

— Хилари, поедем домой вместе…

— Уйди, прошу тебя.

Я сталкиваюсь с Ясмин и Дэвидом Уайтом, которые не то танцуют, не то просто обнимаются и целуются. Он замечает меня и улыбается так, будто у него во рту взрывается сверкающая эмаль.

— Эй, Майкл. Как дела? Как здорово, что ты тоже здесь. А это одна… соблазнительная дама.

Ясмин становится явно стыдно. За него. За себя. За меня тоже. В общем, за всех нас. Она посылает его за выпивкой.

— А как Отдел по борьбе с мошенничеством, ему известно про него? — нежным голосом спрашиваю я.

— Перестань, — отвечает она. — Мне еще через это предстоит пройти.

На ней сегодня тесно облегающее китайское платье — тигры и орхидеи безумствуют по всему ее худому гибкому телу. Музыка уже орет на всю громкость — «Мне все мало» в исполнении «Депеш Мод», — поэтому я приближаю губы к ее уху. Аромат ее волос кружит голову.

— Знаешь, Ясмин, было время, я думал, что нам могло бы быть хорошо вместе.

— Нам! — Глаза ее становятся похожи на два блюдечка. Она хватает меня за руку и кричит прямо в ухо: — Ты, конечно, очень хороший, да вот я совершенная дура. Всю жизнь, всю жизнь, сколько себя помню, у меня был дурной вкус на мужчин. Нет, если честно, просто отвратительный. Меня почему-то привлекают одни козлы. Не просто плохие там, непорядочные, а самые настоящие козлы. Сволочи. Разницу понимаешь?

— Разницу понимаю. Но ты ведь помнишь, как мы с тобой пили мартини в «Фармаси». И вечером у тебя дома. И… и как мы оказались с тобой в постели.

Странно, как-то легче кричать об этом сквозь стену грохота и шума, чем шептать в тихой комнате.

Она наклоняет голову в сторону. Улыбается. Хватает меня за мочку уха и нежно притягивает к себе.

— Что тебе сказать, порой ты тоже бываешь порядочным козлом.

Снова появляется Дэвид Уайт с двумя бутылками вина. Извиваясь вокруг нее, он делает несколько пируэтов и наконец замирает. На лице его вспыхивает улыбка, луч которой отражается в зеркалах вращающегося шара и скачет по всем углам веселящегося зала.

Более приятных слов я от нее никогда не слышал.

Оливия курит в полном одиночестве, с рассеянным видом разглядывая остатки ужина. Ее прекрасные обнаженные плечи искрятся: видимо, натерты какими-то специальными блестками. Совершенно рассеянный взгляд недвусмысленно говорит о том, что она порядочно набралась.

— Ну как, весело? — интересуюсь я, усаживаясь рядом.

— Чудовищно, — содрогается она. Стекла ее очков чем-то испачканы.

— Тебе что, и вправду скучно?

Она пускает струю дыма прямо мне в лицо.

— Клайв говорит, что его, наверное, уволят. Из-за этих чертовых картинок со зверятками. Он ужасно напился, и я, как это ни печально, скоро его догоню.

Мне приходится выдержать ужасную душевную борьбу, чтобы не допустить гнусной ухмылки.

— Сочувствую всей душой, Оливия.

Она делает большой глоток из своего бокала.

— А ты с кем пришел? — вяло интересуется она.

— Вообще-то один.

— Тебе повезло.

— Да? — Ну-ну, продолжай.

— Клайв такой человек, которому нельзя давать пить. Он сегодня наверняка будет блевать. Если повезет, в такси. Не повезет — в постели.

— А вот мне, например, всегда хотелось наблевать на какую-нибудь маленькую собачонку, — сообщаю я ей. — Просто так, чтобы потом можно было сказать: «Черт меня побери, по-моему, я этого не ел».

На мою попытку поднять ей настроение она только фыркает. Я встаю и пожимаю ей плечо.

— Уверен, что все будет хорошо, — говорю я, причем сердце мое при виде несчастной Оливии так и поет. — В конце концов, это всего лишь телевизор.

Когда через несколько минут я нюхаю свои пальцы, они пахнут ее духами.

Клайв не блюет ни в такси, ни в постели. По крайней мере мне так кажется, потому что я вижу, как он блюет в туалете гостиницы. Он стоит над унитазом в классической позе, раком, и громко, с виртуозными завываниями, стонет. Некоторое время я наблюдаю, как с каждым приступом рвоты потная рубаха натягивается у него на спине. У меня сильное желание дать ему под зад. Но ведь лежачего не бьют, и, поскольку больше в туалете никого нет, я не в силах отказать себе в жестоком удовольствии, выходя, погасить все лампы. Я закрываю за собой дверь, оставив Клайва стоять на полу в полной темноте в обнимку с белым унитазом, содрогающегося от приступов рвоты, и меня вознаграждает доставляющий мне истинную радость тоскливый вой. (Понимаю, ребячество, конечно. Но сознавать себя постоянно взрослым надоело до чертиков.)

ЭПИЛОГ

Устроить званый обед.

Вычеркиваю.

Не забывать про родителей.

Вычеркиваю.

Мне понадобилась на это пара недель, но в конце концов я понял, что означает мой сон. Тот самый, где мне приснилось, что я участвовал в игре «Кто хочет стать миллионером?» и чуть не выиграл шестьдесят четыре тысячи фунтов стерлингов. Я понял, почему я сказал, что правильный ответ — «эдельвейс». (Не стану надоедать подробностями; для тех, кого интересуют подобные вещи, я даю ключ: маленький ребенок с ветрянкой был на самом деле девушкой в очках.)

Так что, по большому счету, мой список почти ничем не отличается от списка Майкла Хезелтайна. Мы оба так и не выполнили всего, что наметили. Он не стал премьер-министром. В моем шкафу осталось полно одежды, которой я не надевал уже лет десять.

А сегодня вечером у меня собирается маленькая, несколько странная компания.

1. Маус и Клодия, конечно.

2. Стив со своей новой эксцентричной подружкой (они, по-моему, отлично спелись).

3. Дэйв Кливер без Николь. Она, как и ожидалось, до смерти перепугалась, узнав, что он совсем не тот, за кого себя выдает, а вдобавок еще и автор газетной публикации под названием «Телезвезда в порнофильме ужасов»: «Анжелика Даблдей просто рыдала, увидев живые и красочные порнографические картинки на сборище, устроенном одной из наших ведущих телекомпаний…» Но он, как всегда, полон оптимизма и уверен в себе. («Она была классной сучкой, шеф».)

4. Мама и папа.

Я приготовил жареного барашка а-ля «бешеный удар ножом». Даю рецепт: взять огромный кусок барашка, исколоть острым ножом где только можно, заполнить дырки чесноком и розмарином и обжаривать согласно инструкции на этикетке. Моя подруга приготовила рататуй. Похоже, она никогда не сомневалась в том, что все люди на свете обожают рататуй. (Мне лично такие люди неизвестны. Кому они могут быть известны, я тоже не знаю.)

Шум за столом создают в основном двое: мой отец да Кливер. И вот наконец — о, какой ужас — отец начинает рассказывать анекдот.

— Сидят трое стариков и рассуждают о том, что бы они хотели слышать о себе после смерти. Первый старик говорит: «Когда я умру и люди придут к моему гробу и станут говорить обо мне добрые слова, я хочу, чтобы они сказали: „Он был хорошим отцом“. Второй старик говорит: «Когда я умру и люди придут к моему гробу почтить мою память, я хочу, чтобы они обо мне сказали: „Он был хорошим мужем“. Третий старик говорит: «Когда я мертвый буду лежать в своем гробу, я хочу, чтобы кто-нибудь сказал: „Ой, смотрите, он зашевелился!“»

Слава богу, анекдот короткий. И смех такой же короткий. Дэйву Кливеру тоже захотелось рассказать анекдот.

— Француз, итальянец и йоркширец рассказывают друг другу, как они со своими женами занимаются любовью. — Отец окидывает сидящих за столом беспокойным взглядом. — Француз говорит, — Дэйв переходит на очень смешной акцент: — «Когда я занимаюсь любовью с моей прекрасной Паскаль, я натираю все ее прекрасное тело коньяком, потом не торопясь, сантиметр за сантиметром, облизываю ее всю с ног до головы, и от наслаждения она подскакивает вверх на целых пять футов». — Клодия хихикает. — Итальянец говорит, — снова акцент, теперь уже итальянский: — «А я придумал кое-что получше. Когда я занимаюсь любовью с моей прекрасной Лючией, я пою арию из какой-нибудь оперы великого Верди, и от наслаждения она подпрыгивает аж на десять футов». — Тут Дэйв делает паузу, отпивает большой глоток красного вина и продолжает: — Йоркширец говорит: «Ну а я придумал такое, что вам, балбесам, никогда не придумать. После того как я занимаюсь любовью с женой, я иду к окну и вытираю член занавеской, и она подпрыгивает так, что крышу сносит».

При родителях такое рассказывать, конечно, не совсем прилично. Но нашему проныре все сходит с рук.

— Я тоже знаю анекдот, — спокойно говорит Клодия. — Человек открывает дверь и видит у себя на клумбе улитку. Ну, он берет ее и швыряет через забор. Проходит год. Стук в дверь. Мужик открывает, а там снова улитка: «Слушай, мужик, что за дела?»

Теперь Маус рассказывает:

— На сковородке яйцо и бекон. Яйцо говорит: «Что-то жарковато здесь, как думаешь?» Бекон отзывается: «Ничего себе, говорящее яйцо!»

Званый ужин, ей-богу, удался на славу. Шутки и остроты (в основном шутят и острят Кливер с моим отцом) на самом деле смешные. Всем гораздо веселей, чем вначале, когда они только собрались. Моя мать даже находит уместным объявить, что в детстве я любил показывать фокусы. И вот я выхожу из комнаты и жду за дверью, пока не позовут. В это время они должны выбрать какой-нибудь предмет на столе, а я потом угадаю, какой именно.

Дверь открывается.

— Мы готовы, Копперфильд хренов, — говорит Маус.

Я снова сажусь на свое место.

— Магда, — обращаюсь я к новой подружке Стива, — позволь твою руку. — Я мягко беру ее запястье и прошу вытянуть указательный палец. — Я ощущаю вибрации твоей руки, — торжественно говорю я, — хочешь верь, хочешь нет, но именно ты приведешь меня к нужному предмету.

И мы начинаем. Я веду ее руку над столом от предмета к предмету: над тарелками и бокалами, над бутылками и чашками, над блюдцами, конфетами, пепельницей и подсвечником, над застывшей лужицей воска, над свернутой салфеткой, над штопором, над сигаретной пачкой Стива… и так далее. Еще круг, и еще, и снова, время от времени останавливаясь то в одном месте, то в другом, делая отвлекающие маневры, пока наконец — эффектным и быстрым движением — торжествующе не упираю ее палец в солонку.

За столом шум, одобрительные и даже удивленные возгласы.

— Магда, это все ты, без тебя ничего бы не вышло, — скромно говорю я. — У тебя просто потрясающие вибрации.

— Ну давай, выкладывай. Как ты это делаешь? — спрашивает моя очаровательная соседка.

И вот тут-то должно наступить самое главное. Если бы все это происходило на экране, камера медленно пошла бы от наших рук, блуждающих над столом в поисках загаданного предмета, вниз, под скатерть, к нашим ногам, то все бы увидели, что на моей ноге покоится еще чья-то, и, когда становится теплей, она мягко давит на мою, когда совсем горячо — давит сильней, а когда палец моей ассистентки указывает на нужный предмет, эта чужая нога резко стучит по моей.

И это нога Хилари.

Майкл, беспечный тридцатилетний молодой человек, работающий на телевидении, хочет кардинально изменить свою жизнь. Составив список задач, которые необходимо решить, он приступает к их выполнению, но его не покидают сомнения: а стоит ли лишать себя удовольствий?

Может быть, надо успеть получить как можно больше положительных эмоций за отпущенное время? Что если жизнь — это всего лишь репетиция, разминка перед смертью?

О том, что на самом деле творится в голове мужчины, рассказывает невероятно увлекательный и уморительно смешной роман английского писателя Пола Райзина.

издательство амфора

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Оксфам — Оксфордский комитет по борьбе с голодом; британская организация, цель которой — помогать людям бедных стран, обучая их передовым методам сельского хозяйства, обеспечивая необходимыми лекарствами и т. д.

2

Игра слов: Hilary — имя героини, hilarity — веселье.

3

Она доброкачественная (англ.).

4

Правильное слово (фр.).

Content

Пол Райзин
Водка + мартини

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

1

2

3

4

5

6

7

Глава вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава третья

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава четвертая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава пятая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава шестая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава седьмая

1

2

3

4

5

6

7

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава восьмая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава девятая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава десятая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

ЭПИЛОГ

Примечания