Вера Колочкова

Плохая хорошая жена

Глава 1

Игорь старательно потопал ногами, стряхивая с лыжных ботинок снег, потом, с удовольствием подмигнув раскрасневшемуся от быстрой ходьбы Андрюшке, открыл дверь подъезда и пропустил мальчишку с его маленькими пластиковыми лыжами вперед, отметив про себя, каким здоровым зимним румянцем горят его упругие детские щечки. Все ж таки замечательное это дело — воскресная лыжная прогулка по прилегающему к их дому лесопарку. Да еще и на пару с шестилетним сыном. Да еще и в такой звонкий морозец. Жаль только, что Вероника не разделяет этих воскресных их утренних удовольствий: зимой — лыжи, летом — легкие пробежки с купанием в пруду… Валяется в постели да тупо переключает телевизионные каналы, перескакивая с одной развлекухи на другую, и упорно пытается доказать им с сыном, что для нее это и есть настоящий отдых. Слава богу, хоть к их приходу с прогулки обед умудряется приготовить…

А вообще он зря на жену свою ворчит. Хорошая она у него, замечательная просто. И в свои двадцать восемь выглядит как юная комсомолка-восьмиклассница, несмотря на десятилетний уже семейный стаж. Такая худенькая, милая блондинка с совершенно наивным детским личиком, синими глазами-блюдцами да красиво очерченным пухлым бантиком губ. Просто прелесть что за женщина. Ангел, а не женщина. Вовсе не зря он так долго себе жену выбирал… До тридцати лет все никак не решался на этот шаг, как тот доктор из известного новогоднего фильма, который боялся, что жена будет мелькать у него перед глазами. Туда-сюда, туда-сюда… А как Веронику увидел первый раз, так для себя и решил — вот она, моя женщина. Пусть сколько угодно перед глазами мелькает, ему от этого только лучше будет. И женился сразу, с ходу, несмотря на приличную разницу в возрасте и долгие мамины уговоры не делать этого так поспешно и ее же испуганные предсказания о том, что разочарование его будет близким и неминуемым, что родится ребенок, потом поздно будет…

Никакого такого разочарования у него не наступило. А все было совсем наоборот — Вероника оказалась женой очень хорошей. И с удовольствием вечерами он взглядывал на ее маленькую и аккуратненькую, мелькающую у него перед глазами твердую попку, обтянутую эластичными штанишками. И, сидя за кухонным, накрытым к ужину столом, взглядывал, как она ловко мечется между плитой, мойкой и холодильником, и после ужина, развалясь в кресле перед телевизором, с удовольствием наблюдал то там, то здесь это приятное туда-сюда мелькание…

Жили они с Вероникой хорошо, размеренно и без семейной злобной ругани. И Андрюшка рос здоровым и спокойным мальчишкой. Что еще нужно человеку для счастья? Он — глава семьи, муж, отец и добытчик, она — молоденькая, с легким, но без придури, слава богу, характером и совсем не глупой кудряво-блондинистой головкой… Благодаря этой своей неглупой головке и институт умудрилась закончить, не отходя, как говорится, от семейно-материнских обязанностей. Нет, все сходилось к тому, что с женой Игорю просто сказочно повезло. Зря мама так расстраивалась…

Все эти приятные мысли вихрем пронеслись у него в голове и тут же вылетели, оставив после себя щекочуще-теплое ощущение, как прикосновение легкой морской пены от накатившей, но не успевшей обрушиться на тебя всей тяжестью волны. Вот интересно все-таки, отчего это приятные мысли никогда в голове не задерживаются, а занудно-неврастенические, наоборот, норовят остаться там надолго, и никакой такой волной их оттуда не вышибешь? Странно даже…

А как пахнет-то вкусно на лестничной площадке, господи! И именно со стороны их двери — жарящейся с чесноком да с лимоном в духовке курицей пахнет. Он этот плотный съестной дух уж ни с чем не спутает. Особенно в воскресный день. Особенно после долгой лыжной прогулки по звенящему зимнему лесу. Особенно в предвкушении послеобеденного футбольного матча, который будут транслировать сегодня по спортивному каналу…

— Мама! Я два раза с высокой горки скатился! Сам! — зазвенел с порога голосом-колокольчиком Андрюшка, топая на кухню, куда скрылась бегом, отворив им дверь, Вероника. — А папа только внизу стоял и смотрел! А я сам!

— Молодец, сынок! Только почему ты сюда в ботинках шлепаешь? Я, между прочим, пол мыла!

— Э! Андрюха! Ты чего это, в самом деле… — поддержал жену Игорь, стараясь придать голосу побольше отцовской строгости. — А ну, давай обратно! Мама старалась, а ты…

Быстро раздевшись, он встал под душ и с наслаждением закрыл глаза, ощущая, как по разгоряченному, выбросившему за эту прогулку через пот все ненужные шлаки телу стекают жесткие водяные струи, освобождая кожные поры для дальнейшей здоровой жизни. Ух, хорошо! А плотный жарено-чесночный запах нагло проник уже и в ванную, и щекочет ноздри, и дразнит желудок, выделивший в ответ положенный ему по человеческой физиологии пищеварительный сок.

— Вероничка, ты у меня не жена! Ты у меня сорок восемь килограммов чистого золота! — развалясь в толстом махровом халате на кухонном мягком диванчике, улыбнулся Игорь в ее обтянутую зелеными лосинами попку, фигурно выпяченную от наклона корпусом вниз перед открытой дверцей духовки.

— Не смеши, а то уроню… — все-таки засмеявшись, проговорила Вероника, доставая из духовки горячий противень. Курица, золотисто зарумянившись, до сих пор гордо шкворчала на нем в собственном соку, словно представляла собой в данный момент наивысший эталон, пиковую точку их семейного воскресного счастья, обсмеянного старательно, как вдруг подумалось Игорю, Ильфом и Петровым с их литературно-классическим «Мусик, когда будет готов гусик…». Вот зря, зря они осмеяли это счастье-то. Потому что, если разобраться, ничего тут смешного и нет, а есть одно только сплошное, пусть и ограниченно-физиологическое, но все-таки удовольствие, которое как раз и является, как его ни называй, наиважнейшей составляющей этого самого семейного счастья…

— А давай-ка ее, голубушку, сюда, да побыстрее! — потер плотоядно руки Игорь. — Сейчас, сейчас мы с ней расправимся! У меня там футбол через двадцать минут начнется…

— Да ладно тебе, футбол! — весело обернулась к нему Вероника. — Знаю я твой футбол! Сейчас усядешься в кресло и заснешь моментально часика примерно на два. Как раз к окончанию матча и проснешься!

— Нет, малыш, ты не права. Не засну. Слишком уж игра ответственная сегодня.

— Ну-ну, посмотрим…

Ровно через двадцать минут, уже развалившись в широком удобном кресле перед телевизором, Игорь опять ощутил в себе прилив прежнего довольства своей жизнью, такой благополучно-устроенной, такой физиологически-здоровой, такой удобной и правильной. Яркое зимнее солнце, преломляясь лучами сквозь морозное стекло и красивые ажурные портьеры, ласково-игриво заглядывало в глаза, било прямиком в верхние веки и все цеплялось за них ненавязчиво, и тянуло, тянуло вниз, уговаривая на сладкий и сытый послеобеденный сон. Из последних сил сопротивляясь этим уговорам, он пару раз встряхнул головой и попытался как-то включиться в голос футбольного комментатора, но солнце оказалось сильнее. Навалилось, обволокло сонно-желтой одурью и все-таки унесло в расходящуюся под веками оранжевыми кругами дрему — права оказалась его жена Вероника. Умница Вероника, красавица Вероника, чистое золото Вероника…

Он и в самом деле уснул бы крепко и надолго, если б не этот телефонный звонок. Словно ножом прорезывая тончайшую грань между легкой, до сих пор сопротивляющейся коварному солнцу дремой и основательным уже сном, он прозвучал будто откуда-то издалека и долго, главное, так надрывался — абсолютно нагло и настырно. Ну не хочет он отвечать, лень ему… Отстаньте… Пусть Вероника ответит, что ли… Там же, на кухне, есть параллельная трубка…

Он все-таки заснул. Коротко, но будто провалился куда. А через пять минут, вздрогнув, проснулся вдруг, словно кто-то неведомый подошел сзади и подпихнул его кулаком в бок. И вмиг приплыла в голову непонятно откуда взявшаяся тревога, будто он должен, непременно должен был что-то такое сделать… Что же… Что же… А! Телефон только что звонил! Наверное, надо все-таки взять трубку и ответить…

Он и взял эту трубку. Потом долго еще вслушивался в незнакомый мужской голос на том конце провода и никак не мог понять, о чем таком несусветном он бормочет так ласково ему в самое ухо и почему его жена, его Вероника, вдруг так незнакомо, так отчаянно-волнующе, на одной только вибрирующей ноте выговаривает в ответ этому голосу какие-то слова, и до не проснувшегося еще сознания все почему-то не доходило, что слова ее направлены навстречу именно ему, этому ласковому мужскому голосу. А потом наконец дошло. Только странно как-то дошло, потому что подумалось вдруг — зачем он взял в руки эту распроклятую трубку…

— Господи, да ну придумай чего-нибудь, Вероничка! У тебя что, фантазия совсем не работает? Или твой муж из этих, из суперревнивых лохушников, да? — хохотнул в трубке голос и тут же добавил почти плаксиво: — Ну Вероничка, ну солнышко… Ну, пожалуйста… Давай поедем ко мне, а? Я так соскучился…

— Стас, да хватит тебе! — так же коротко и обидно хохотнула в трубку его жена. — Соскучился он… Я, что ли, не соскучилась? Что, что я придумаю? Сегодня же воскресенье! А по воскресеньям у нас время для семейной идиллии, все идет по задуманному плану: прогулка-обед-сон…

— Ну так и тем более! И пусть себе спит после обеда! А ты будто к подружке ушла или в парикмахерскую…

— Не могу я, говорю же тебе! У нас так не принято. Давай лучше завтра…

— Да я умру до завтра! Ты что? Ты хочешь, чтоб я умер, да, Вероничка?

От Вероникиного тихого и с особым придыханием смеха будто пружина оборвалась в груди и очень больно, с силой ударила в голову. Еще плотнее прижав трубку к уху, Игорь продолжал слушать этот разговор и — странное дело — не испытывал ничего, кроме этой вот только боли, похожей скорее на горькую и незаслуженную детскую обиду. Идиллия по плану, значит… Прогулка-обед-сон… А что в этом плохого-то, в идиллии в этой? Ну, не нравится, так давно бы сказала…

— Нет, Стасик, не умирай. Чего ты, в самом деле. До завтра терпи. Завтра и увидимся, я у шефа отпрошусь пораньше. Ага?

— А хоть на полчаса ты можешь сейчас выйти, Вероника? Я, между прочим, за углом твоего дома стою. Мне даже из машины окошко твое видно.

— Нет, Стасик, не могу.

— Тогда хоть к окну подойди, я на тебя посмотрю…

Все. Дальше выносить этой обиды Игорь уже не мог. Положив трубку рядом с аппаратом, тяжело выбрался из кресла, тихо прошел на кухню. Вероника летуче обернулась к нему от кухонного окна да так и застыла с прижатой к уху трубкой, даже улыбку забыла с лица убрать, и она замерла-задержалась на нем несуразно и глупо, как нарисованная. Или приклеенная. Или пристывшая намертво. Потом, опомнившись, она медленно вытащила серебристую трубку из-под копны белокурых волос, нажала на кнопку отбоя и принялась так же несуразно и глупо постукивать ею по этой застывшей улыбке, виновато и вопрошающе глядя на мужа.

— В таких случаях, когда муж дома, наверное, на мобильник звонить полагается? Или как? Что же он у тебя такой неосторожный, Стасик твой…

— А у меня на мобильнике деньги кончились. Вчера забыла внести, — совсем уж как-то обыденно и тихо-равнодушно произнесла Вероника, продолжая постукивать себя трубкой по губам.

— Ну что ж, жаль, что кончились. Теперь вот разводиться придется… — таким же обыденным и равнодушным тоном проговорил и Игорь, поднимая голову к антресолям и уже нацеливаясь озабоченным взглядом на ручку заброшенного туда большого чемодана. Потом протянул руку и, ухватившись за эту ручку, стал с силой тащить чемодан на себя, старательно уворачиваясь от падающих сверху старых журналов. А Вероника так и стояла у окна, скрестив ноги и чуть присев маленькой и плотной, обтянутой зелеными короткими штанишками попкой на низкий подоконник, и все постукивала себя трубкой по красивым, пухлым, застывшим в дурацкой улыбке губам…

Потом Игорь долго, очень долго собирал свои вещи. Руки не поднимались вытаскивать из шкафа наглаженные рубашки, аккуратно уложенные свитера и пропахшие дорогим парфюмом пиджаки. Нелепо и обидно это было — собираться и уходить отсюда. От этого радостного воскресного солнца, от налаженной и благополучной во всех отношениях семейной жизни, от чесночно-жареного куриного запаха, от приятного мелькания зеленой твердой попки перед глазами… Вот не хотелось уходить, и все. Но и оставаться после всего случившегося тоже было нельзя. Ну никак нельзя. Хочет он, не хочет, а уходить все ж придется. Вот если б Вероника заплакала хотя бы или кинулась к нему с объяснениями-извинениями… Хотя нет, все равно он бы не остался. Тем более что и с извинениями она не кинулась, а так и стоит, наверное, на кухне у окна, так и стучит телефонной трубкой себе по губам… Вот же дурацкая ситуация — совсем не хочется уходить! И с чего это ей вдруг вздумалось впасть в этот пошлейший адюльтер? Никогда бы не подумал, что она вообще на такое способна. Прямо откровение какое-то, на голову с неба упавшее. Или из телефонной трубки коварно выползшее. Вот это откровение теперь и пиликает из лежащей рядом с аппаратом трубки, словно потешается над ним, вынужденным вот так, ни с того ни с сего, складывать шмотки в чемодан да уходить отсюда… Игорь дернулся нервно, подбежал к столику и шмякнул сердито телефонную трубку в гнездо аппарата, чтоб замолчала наконец. Все. Хватит. Пора уходить. Чего еще там на полках из его вещей осталось… Все надо забирать и уходить…

Взгляд его на секунду задержался на собственном отражении в зеркале платяного шкафа — мужик как мужик вроде. Довольно для сорока своих лет интересный, достаточно спортивный и во всех местах строго подтянутый и не дурак совсем, если до каких-никаких начальников сумел дослужиться. Ну, не олигарх, конечно, и не Том какой-нибудь Круз с Ричардом Гиром на пару. Внешность у него, что и говорить, самая обыкновенная — белобрысый, румяный да широкоскулый. И даже лысеть уже начал потихоньку да по-отцовски — у него такие же чуть заметные залысины к сорока годам образовались, раздвинули вширь и без того большой и выпуклый лоб. Мама еще пошутила тогда забавно так… Вроде того, что «умище у отца нашего наружу все прет и прет». В общем, мужик как мужик, чего там. Не дурак и не ленивый, не бандит и не тупой работяга в цветных семейниках, давящий воскресный диван с бутылкой пива в руках. Он, Игорь, между прочим, себя уважает. Он порядочный. Он честный. Он не муж-зануда — он просто любит, чтоб в жизни было все правильно. И не пьет, не курит. И не хуже он всяких там Стасиков. Он хороший был семьянин — хороший отец и хороший муж… Был, да сплыл, груш объелся…

А уходить все равно не хотелось! Он даже поймал себя на мысли, что не так уж и трогает его Вероникина измена. Нет такой уж особо тяжкой досады да ревности ни в голове, ни в сердце. Странно даже. А вот обида есть. Потому что не могла она взять и вероломно вдруг покуситься на семейное их и крепенько уже устоявшееся счастье-благополучие с прогулками, запахами, бьющим через окно в глаза солнцем и нежной дремой перед телевизором. Потому что оно, это счастье, так просто с неба не свалилось, а устраивалось постепенно, и с годами вошло в его суть прочно и стало составной частью его жизни, и никакого такого права у нее нет лишать его всего этого.

«Ладно. Сейчас я уйду, конечно. Куда деваться-то? А там видно будет…» — подумал Игорь малодушно. Он вдруг как-то разом прочувствовал в себе это спасительное малодушие, которое так охотно уступило место необходимой для случая мужской горделивости, и оно вовсе не показалось ему чем-то совсем уж его недостойным. Он даже будто бы и охотно уцепился за него, как за тонкую веревочку. Конечно, видно будет! В конце концов, это же его собственная горделивость, и малодушие тоже его собственное, и ни перед кем, кроме как перед самим собой, он за эти чувства и не отвечает…

С трудом закрыв крышку чемодана, он выволок его и прихожую, молча натянул ботинки, просунул руки и рукава дубленки. На кухню к Веронике решил не заглядывать. Не смог…

— Пап, а ты куда? — высунулся из своей комнаты заспанный, удивленный Андрюшка. — Мы же в новую игру хотели поиграть… Которая интеллект развивает… Ты же сам говорил…

— Потом поиграем, сын. В следующее воскресенье. Ага? Я заберу тебя на выходные к бабушке…

— Пап, ты что? Ты забыл, что ли? Я же завтра уезжаю в зимний лагерь! Я две недели там целых жить буду! А ты уходишь почему-то…

— Ну… Я к тебе туда приеду, Андрюшка… На выходные… Хорошо? Погуляем с тобой по лесу, на лыжах покатаемся…

— Пап, не уходи!

— Не могу, Андрюха. Так надо, сын. Давай потом поговорим, ладно? Я сейчас пока не могу тебе ничего объяснить…

— Ты, что ли, у бабушки жить будешь?

— Да.

— А почему?

— Потом, сын. Потом, все потом…

— А ты ведь вернешься, да?

— Не знаю. Там видно будет…

Со звоном бросив ключи от квартиры на тумбочку, Игорь открыл дверь, выволок чемодан на лестничную площадку и подопнул ее сзади ногой решительно. Она обиженно и закрылась у него за спиной, щелкнув хиленьким английским замком. Вздохнув, он потащил свой чемодан к лифту…

Глава 2

«…Там видно будет… Там видно будет…» — так и отстукивали свой ритм мужнины последние слова в голове у Вероники после дверного хлопка. Правильно он сказал — там видно будет. Только вот что такое особенное будет видно и где это там, она не смогла бы сейчас точно определить. Как-то сразу образовался в голове полный сумбур, с той самой секунды, когда она, обернувшись от окна, увидела лицо входящего на кухню мужа. И будто закаменело все внутри — то ли от проснувшейся вмиг совестливости, то ли от обыкновенного стыда перед мужем. Все ж таки, как ни крути, а она теперь ему не кто-нибудь, она теперь ему неверная жена… Но особого страха перед ситуацией почему-то не было. Было только легкое, едва заметное дрожание, похожее немного на страх, и все. Нет, конечно же она должна, должна была его остановить! Обязательно должна была, только вот не остановила почему-то. Может, потому, что внизу за углом стояла машина Стаса и он в этот момент внимательно смотрел в окно на ее спину, наверняка ему оттуда видную, и тем самым незримо здесь присутствовал? О господи, да что же это такое она натворила? Или, наоборот, правильно все сделала? Может, оно так и лучше? Или нет? Или и правда — там видно будет? Господи, хоть бы подсказал кто…

— Мам, а почему папа с чемоданом ушел? — вывел ее из состояния ступора Андрюшка. Его ничего не понимающий, растерянный взгляд будто ударил по лицу, еще больше заставил устыдиться в содеянном.

Вероника протянула к нему руки, улыбнулась заискивающе:

— Сынок, папа какое-то время поживет у бабушки с дедушкой…

— А вы что, поссорились, да?

— Нет, Андрюш, не поссорились.

— А тогда почему?

— Ну, почему, почему… Просто он по ним соскучился!

— Как это — соскучился? Я завтра уезжаю, а он соскучился… Ты что?

— Ладно, сынок, не задавай глупых вопросов. Иди лучше вещи свои собери. Игрушки, книжки…

— А тогда я тоже никуда не поеду, вот! Раз папа к бабушке жить ушел, и я никуда не поеду!

Андрюшка задрожал полными губами и приготовился, как настоящий мужчина, изо всех сил сдерживать слезы, то есть боднул воздух крепким выпуклым лбом и весь напрягся, как перед прыжком вверх. И старательно заморгал. Игорева наука — держи, мол, себя до последнего, и борись, и помни, что мужики не плачут…

— Андрюш, ну чего ты… Ну перестань… Как это ты не поедешь? Ты же так хотел! Там же так здорово, там и друзья все с тобой будут — и Костик, и Никитка… А папа к тебе в воскресенье приедет — ты же сам слышал! Что ж это получится, папа приедет — а тебя там нет? — как можно веселее и очень быстро проговорила Вероника, пытаясь помочь сыну в этой неравной борьбе с подступающими слезами. — Ты же у меня взрослый совсем, сам понимать должен…

— Ладно. Поеду, конечно, — сдавленно проговорил Андрюшка и ретировался спешно в свою комнату. Потому что девчоночьи слезы, кажется, собирались вовсю праздновать свою победу. Так что лучше уж и не показывать их, не позориться окончательно…

Вероника двинулась было вслед за сыном, но телефонная трубка в ее руке вдруг ожила. Господи, неужели опять Стас? Нет, она сейчас не готова ни к каким разговорам, она еще в себя не пришла от произошедшего пять минут назад трагического, в общем, события. Она не может, не может сейчас ни с кем и ни о чем говорить…

— Алло… — осторожно произнесла она в трубку и вздохнула облегченно, услышав обрушившийся на нее, как обычно, пулеметной очередью Катькин голос:

— Верка! Представляешь, мне письмо от Костика пришло! Пишет, что у них там через две недели будет день открытых дверей и родителям все покажут-расскажут, и казарму, и столовку, и что едят, и все-все прочее, представляешь? Я обязательно поеду, Верка! Денег взаймы на дорогу дашь?

— Ну, огорошила-затараторила! Вечно несет тебя с бешеной скоростью. Не женщина, а автомат Калашникова…

— Да сама такая!

— Ну уж, не скажи…

— Ладно, может, и не такая! А только если я автомат, то ты тогда настоящий тормоз! Вот! Поняла?

— Поняла…

Только давняя и верная подруга Катька могла называть ее Веркой. Так уж с детства их совместно-коммунального повелось. Выросли они в одной «вороньей слободке», в старой коммунальной квартире на окраине города, в богом забытом Востриковом переулке. Собственно, «вороньей слободкой», по большому счету, их совместное жилище и нельзя было назвать — всего лишь двухкомнатная квартира-распашонка на двух хозяев. Вернее, хозяек. И были этими самыми хозяйками матери Катьки да Вероники, женщины насквозь противоположные и друг другу сильно неприязненные. Только вот дочери, несмотря на взаимное недовольство соседством и друг другом их матерей, были очень дружны, и была их дружба-привязанность не соседской даже, а более, может, сложной, обусловленной одинаковым несчастливым детством в обществе вечно враждующих женщин и отсутствием каких бы то ни было отцов. Вернее, у Вероники отец был. Давно, правда. Исчез, когда она еще под стол пешком только-только научилась ходить. Потом появился, когда ей десять лет исполнилось, потом на свадьбу их с Игорем приходил. И все. А у Катьки вообще отродясь никакого отца не водилось. Зато она Вероникиного очень хорошо помнила, потому как старше была на десять лет и в жизни ее принимала с самого рождения живейшее участие. И подруга, и нянька, и наставница, и дворовая защитница.

Была Катька некрасиво-кривоногая, маленькая и рыжая. И рыжина эта выпучивалась из нее не только несуразным ярко-коричневым цветом торчащих во все стороны жестких вихорков, но и особой какой-то, меткой некрасивостью. Такие же коричневые, как и волосы, плотно осыпавшие все лицо крупные неровные веснушки тоже его не красили и уж никоим образом не придавали ему классической прелести милого солнечно-весеннего обаяния. Катька, однако, из-за своей этой рыжей некрасивости, противу всяческой женской логики, не страдала совсем и выставляла миру свое пятнистое лицо даже с некоторой гордостью. Была она женщиной доброй, веселой и дружелюбной, зеркал в доме не держала, косметикой никогда не пользовалась и с удовольствием носила мальчишечьи тинейджерские прикиды, отчего, встретив невзначай на улице, ее запросто можно было принять за хулиганистого пацана-восьмиклассника. К тому же была она слегка подслеповата, отчего постоянно щурила узкими щелочками и без того маленькие глаза цвета совершенно неопределенного, зависшего между светлой желтизной и нежной зеленью. И если б не коричневая эта, плотно-основательно облепившая лицо рыжина, она смогла бы сойти также и за китаянку-торговку с какого-нибудь неприхотливого вещевого рынка. Но поскольку коричнево-рыжих китаянок как таковых в природе не водится, она была просто рыжей Катькой из Вострикова переулка, бывшей Вероникиной соседкой, подругой детства и юности, таковой, впрочем, и оставшейся на долгие последующие годы. Десятилетняя разница в возрасте нисколько их дружбы не смущала, да и возраст Катьку как-то не брал — в свои законные сорок лет ее маленькая кривоногая фигурка и не подумала даже как-то округлиться или двинуться вширь. Жила она по-прежнему в Востриковом переулке, так же соседствовала с Вероникиной матерью и даже поругивалась с ней иногда, но беззлобно совсем. Так, чтоб традицию соседства сохранить…

Вероника Катьку без ума любила. То есть отвечала ей полной, стопроцентной благодарностью за ту искреннюю дружбу и участие, без которого, наверное, и не выжила бы в коммунальном своем тяжелом детстве. Хотя, если посмотреть со стороны, жизнь Вероникина была намного, намного легче, чем Катькина. И мать ее, интеллигентная, в общем, женщина, в многодневные запои, как Катькина, не уходила, и матюком ни разу в жизни не ругнулась, и голодной Вероника ни разу не сиживала, и одета-обута была не хуже других, а только без Катьки все равно Вероника не обошлась бы никак. Только она ее и жалела, и понимала по-настоящему. И даже советовалась с ней, десятилетней, рожать или не рожать ей ребеночка от случайного пьяного залета на дворовой вечеринке. Вероника тогда долго и с испугом отговаривала ее от такого неверного шага, по-детски мотивируя свои доводы тем, что надо бы прежде замуж выйти, но Катька, конечно же, ее не послушала. В те свои двадцать лет жизнь она успела познать со всяких-разных сторон и ни о каком таком замужестве при своей сомнительной неказистой внешности и не мечтала. Тем более и на жилплощади своей она осталась к тому времени одна — мать, отравившись купленной в магазине приличной на вид водкой, тихо умерла во сне, даже и не поскандалив с дочкой напоследок. Вскорости в их жизни появился еще и Костик, и все повторилось сначала, практически по тому же сценарию. Только подругой, нянькой, дворовой защитницей и даже, по моде новых времен, крестной матерью рыжему пацаненку была уже Вероника, отчего дружба ее с Катькой только укрепилась. Теперь ее крестник с забритой головой пребывал в солдатах-первогодках где-то под Новосибирском, и они вместе с Катькой жили в тревоге от письма до письма…

— Верк, а ты меня на поезд проводишь? А то я слепая, ты же знаешь. Еще не в тот поезд сяду…

— Катьк, ну почему ты очки не носишь? Вот говорю тебе, говорю… Как маленькая, ей-богу!

— Да ну… Не хочу. Пошли они к черту, очки твои! Привыкнешь к ним, потом будешь от них зависеть, как наркоманка какая. Уж лучше так. И вообще, я где-то читала, что слегка подслеповатые женщины намного увереннее себя в жизни чувствуют!

— А это еще почему?

— Ну, они ж себя в зеркалах да витринах плохо видят. Очертания размытыми получаются, и возрастные всякие изменения самой себе в глаза не бросаются… Вот они и думают, что ничего еще выглядят, товарно-молодо. И плечи прямо, и грудь вперед, и подбородок выше — самообманываются себе же во благо, получается!

— И ты, что ли, тоже так себя обманываешь?

— Нет. Я — нет. Мне вся эта мадамская уверенность-самоуверенность по фигу. Я очки не ношу от лени. Возиться с ними неохота. Мешают. Забота лишняя. Ограничение моей свободы. Да и вообще — чего там особо пристально разглядывать-то? Сейчас так много вокруг происходит отвратного, что оно того и не стоит, пожалуй. Глядишь, и не увижу чего лишнего. Не так в голову бросится… А ты, подруга, от ответа давай не увиливай! Я не поняла, ты денег-то мне взаймы дашь или нет? Хочу Костьке всяких вкусностей накупить побольше. Он поесть любит…

— Катьк, а сколько тебе надо? Ты мне скажи заранее, ладно? Вдруг у меня столько не будет?

— Ой, да не смеши! Не будет — у Игоря возьмешь! Я ж потом отдам. Он же знает, я всегда отдаю…

— Кать, а Игорь ушел.

— Куда? — оторопело спросила Катька и замолчала настороженно. Даже трубка в руке у Вероники, казалось, вспотела от этой напряженной настороженности. — Куда ушел, Верка? Ты что такое лепишь? Совсем с ума сошла?

— Куда, куда… К маме с папой, наверное. Ему вроде как больше некуда. Пока некуда…

— Нет, подожди… Ты хочешь сказать…

— Да, Катька, да. Я хочу сказать, что Игорь собрал чемодан и ушел! Причем только что. Я еще в себя прийти не успела.

— А почему? Вы поссорились, что ли? Вы же вроде так тихо-мирно живете, как два пенсионера… Или… Или из-за этого твоего? Как бишь его там, мачо твоего, зовут? Из-за Стасика, да? Настучал кто-то все-таки? А я ведь тебя предупреждала! Ой, горе ты мое…

— Да никто не настучал, Кать. Я сама на себя настучала. Стас мне позвонил, а я думала, Игорь спит…

— О господи, Верка… Ну и дура же ты! Господи, беда-то какая…

— Ну чего ты причитаешь-то так, Катька? — рассердилась вдруг на подругу Вероника. — Будто умер кто на самом деле. Ничего же не произошло! Все живы-здоровы…

— Да уж, ничего не произошло… — продолжала уныло канючить на том конце провода Катька. — Ты хоть соображаешь вообще, что натворила, глупая девчонка? Где ты себе еще такого мужика найдешь? Он же у тебя вообще реликтовый! Не пьет, не курит, не гуляет, ребенка любит… А Стас твой кто? Так, не разбери-поймешь. Пустая красивая головка, вот кто! Одни шмотки да тусовки на уме!

— Да ты-то откуда знаешь? Ты и видела его один раз всего!

— Ну да. Один раз. Так и хватило, чтоб все увидеть. Моя рыжая рожа, знаешь, она как лакмусовая бумажка на мужиков действует!

— Как это?

— А вот так! Твой Стас на меня сразу скривился усмешкой презрительной — вроде как я для него уже заранее ничего не представляю, и не человек вроде. Вот ты — это да. Ты для него человек. И личико беленькое-красивое, и фигурка, и все прочее… А я — никто. Без внешней красивости меня как будто для него нет. Пустой он человек, Верка, ты не верь ему… Вот Игорю и в голову бы не пришло презирать человека за внешние данные. Он у тебя посложнее намного будет, чем этот твой простодырый финтифлюша Стасик!

— Он не простодырый! Зря ты так о нем, ты же не знаешь…

— Ой, да чего там знать! Обыкновенный тупой мужик, даром что весь из себя красавец. Двух слов связать не может. И ты на эту красоту купилась, как дура последняя. Нет, жалко, жалко мне твоего Игоря…

— Ну, что теперь делать! Ушел и ушел. Значит, судьба такая. Один ушел — другой придет.

— У-у-у… — горестно протянула вдруг Катька. — Все ясно с тобой, подруга дорогая. Ты не только на красоту запала, ты еще и влюбилась, значит. Раз про судьбу заговорила, уж точно влюбилась. Причем совершенно по-дурному влюбилась…

— А если даже и так, то что? Права не имею, что ли? Могу я хоть раз в жизни себе позволить? А то все бегу, бегу куда-то… Все спасаюсь и спасаюсь, со льдины на льдину перепрыгиваю… Ты хоть помнишь, как я замуж-то выходила? Лишь бы от мамы удрать, иначе точно б в психушке оказалась! Когда Игорь через месяц знакомства мне предложение сделал, я даже и думать не стала! Ухватилась за него, как за спасение…

— Да помню я, помню, Верка. Мне ль не помнить… А только я всегда думала, что за Игоря ты тогда совершенно правильно ухватилась. Что повезло тебе крупно. Как говорится, шла замуж по расчету, а вышла по любви. А ты вдруг взяла и выдала номер… Вот Александра Васильевна обрадуется. Точно будут именины сердца у мамы твоей.

— Катька, я тебя умоляю! Мама совершенно не в курсе дела, и я тебя прошу…

— Да ладно! Чего я, не понимаю, что ли? С такой потерей крови ты от нее отрывалась, чтоб теперь она в тебя обратно вгрызлась? Да не бывать этому! Не боись, Верка. От меня не отскочит…

Катька вздохнула и замолчала многозначительно. Молчала и Вероника. Как же хорошо все-таки, что Катька ее понимает. Никто не понимает, а вот Катька как раз таки и понимает…

Мать свою Вероника не любила. Она и сама не могла в точности определить для себя — за что. То есть могла, конечно, но, если бы взялась объяснить словами причину этой своей нелюбви, осталась бы наверняка непонятой. Слишком уж причина была нелепой для постороннего уха. Женщина как женщина вроде ее мать, не лучше и не хуже других. Не злая и не добрая, не красавица и не уродина, и привычек всяких вредных вроде тех, какими страдала Катькина мать, тоже за Вероникиной матерью Александрой Васильевной не наблюдалось. Ничего такого особенного в ней вообще не было, кроме, может, одного только — страстного желания держать около себя дочь, как держит около себя кислородную подушку умирающий после третьего инфаркта сердечник. Не хотела в этой жизни Александра Васильевна ничего более так, как хотела свою дочь Веронику, вместе со всем ее существом, белым и гладким румяным личиком, белокурыми природными локонами, мыслями и привычками, надеждами и мечтами… Казалось бы, что в этом такого особенного? Наоборот даже, вроде как высшая материнская любовь в этом стремлении к близости с дочерью так проявляется. В стремлении знать каждый ее шаг, отслеживать оттенки настроения, наблюдать за духовным и физическим развитием, иметь возможность корректировать и подправлять, подправлять и корректировать… Это ж, можно сказать, обыкновенный процесс воспитания. А только было для Вероники в процессе этом нечто до крайней степени отвратное, что заставляло напрягать последние силы организма, чтоб не взорваться нервной, раздражительной дрожью после очередного блиц-опроса о каждой прожитой минуте прошедшего дня. Потому что вовсе не простого рассказа о незначительных девчачьих событиях жаждала Александра Васильевна, да и что такого, скажите, особенного может происходить с послушной и тихой, хорошо воспитанной школьницей? Мама Вероникина жаждала совсем, совсем другого. Она жаждала ежедневного, ежечасного и празднично-экстазного слияния их с дочерью душ, преданного и трепетного проявления дочерней любви. Жаждала Вероникиного «сокровенного». Что это такое и с чем его вообще едят, это самое сокровенное, она толком не знала, да и неважно это было. Главное — чтоб слиться душами. Чтобы иметь к этому сокровенному полный доступ по непререкаемому материнскому праву. Чтоб все как в кино и в книгах. Она видела, она читала, она знала, что так бывает! И так должно быть и у нее, в конце концов! Чтоб дочь, забегая в дом после школы, красиво бросалась ей на шею и шептала, шептала на ушко свое сокровенное, и чтоб робко заглядывала в глаза, и чтоб смущалась… Она хотела именно так, и все тут. Потому что так правильно. Потому что именно так должны вести себя мать и дочь. И Вероника обязана, обязана быть такой! Не имеет она права прятать от матери сокровенное! Раз обязана — отдай! И душой, будь добра, слейся…

На Веронику иногда даже страх жуткий и маетный нападал от постоянно направленного в ее сторону материнского взгляда. О этот взгляд, пронизывающий жгучим любопытством… Он прожигает ее насквозь, убивает и втягивает, втягивает потихоньку в себя, по одной клеточке, по одной косточке, и ничего от нее вскорости совсем не останется. А с годами ей вообще стало казаться, что от навязчивого материнского желания жизни «душа в душу», от этого обжигающего болезненным любопытством взгляда накопившаяся внутри ее нелюбовь вдруг возьмет, не спросясь, да и распрямится звенящей пружиной, и произойдет тогда нечто совсем, совсем фантастически непредсказуемое и ужасное…

Своей нелюбви к матери Вероника стыдилась жутко. А одно время даже уверена была, что психически не совсем нормальна. И ни с кем, кроме Катьки, не могла поделиться своими этими опасениями. И страдала, как умела. Кому ж признаешься, что мать свою не любишь? Мать же как лучше хочет, чтоб именно душа в душу, и никак иначе, чтоб дочери подругой быть… А подруги должны знать друг о дружке всю подноготную, положено так… Чего тут плохого, если мать постоянно хочет видеть ее около себя? И что плохого в том, что она любопытничает до крайности? А может, она просто любит ее вот так, по-своему? Это ведь кому-то даже и нравится, наверное. И не должно у нормального человека по этому поводу возникать никакой такой внутренней нервной трясучки…

К девичьему возрасту созрела в ней уже стойкая привычка к героическому сопротивлению материнскому любопытству. Даже и приспособилась она к нему. Не вела дневников — мама их ловко и быстро находила, как ни прячь. Не заводила подруг — мама их допрашивала умело и с въедливым пристрастием. Не разговаривала по телефону — мама могла с удовольствием подслушать все до последнего слова. Она жила с ней в одной комнате, послушно исполняла все дочерние обязанности, завтракала-обедала-ужинала, делала уроки и представляла себя маленьким и стойким оловянным солдатиком. Терпеливым и гордым. Солдатиком, мечтающим или вырваться однажды на свободу, или сгореть в огне. Лучше бы вырваться, конечно. Вот тогда она начала бы жить. По-настоящему. Набело. Сначала…

А пока надо было не погибнуть, надо было выдержать эту скрытую войну, которую и не заметил бы посторонний какой за их жизнью наблюдатель — живут и живут себе мать с дочерью тихо-мирно, отношения громко не выясняют, улыбаются всем вежливо. На самом же деле война эта отнимала у них все силы, и уходили эти силы совсем, совсем на разные цели. Мать во что бы то ни стало стремилась знать о своей дочери все, вплоть до самых потаенных мыслей, у Вероники же была цель противоположная — не дать ей ничего такого знать. Она даже и думать лишний раз о чем-то боялась. Казалось ей, что мама запросто может залезть к ней в голову и подслушать…

Хотя все это было бы еще ничего, терпимо даже, если б свое представление о потенциальной правильности и красоте их взаимоотношений мама не несла демонстрировать, как говорится, в люди. В школе, где училась Вероника, она слыла самой распрекрасной и популярной родительницей и неизменно возглавляла все годы школьный родительский комитет. Очень, очень она любила хаживать к Веронике в школу, советоваться подолгу с учителями о развитии дочкиных способностей и о своей значительной в этом вопросе материнской роли. А иногда и просто шла встретить ее после окончания занятий и, стоя на школьном крыльце, улыбалась всем приветливо и перекидывалась с учителями по-свойски парой-другой фраз. Обязательным же рефреном к этим вежливо-коротким диалогам звучало, впрочем, всегда одно и то же, многократно и по нескольку раз ею упорно повторяемое: «…А мне вот дочка рассказывала… Вы знаете, она мне всегда все рассказывает. Мы с ней, знаете ли, как две подружки, живем. Просто ни дня друг без друга». Постепенно потребность в демонстрации этой самой «дружбы» приняла для Вероники совсем уж нехорошие формы. Маме вдруг захотелось, чтоб в глазах также и посторонних людей непременно наблюдалось от этой их «дружбы» законное умиление, и она начала вытаскивать послушную свою дочь на всяческие культурные мероприятия. По первому же ее требованию в более или менее людном месте Вероника обреченно просовывала холодную и вялую ладошку под мамин локоток, и наклоняла ей к плечу голову, и даже улыбаться старалась изо всех сил сердечно и преданно, как это делают без труда, в общем, а даже и с удовольствием все любящие своих матерей дочери. И чувствовала себя при этом давно сдохшей в своей клетке канарейкой, от которой злые хозяева упорно требуют веселых песен. А что? Раз ты канарейка — так и пой своей хозяйке! Какое ей, в сущности, дело до того, что канарейка давно уже сдохла…

Ненависти к матери в Вероникиной душе все же не выросло. Процесс этот сам по себе остановился на нелюбви. Стыд Веронике помешал. А может, наоборот, помог. Потому что стыдно, ужасно стыдно не любить свою мать, какой бы странной она ни была. И любила ли ее мама по-настоящему, она тоже не знала. Не задавалась таким вопросом. Просто иногда ей казалось, что любовь из них обеих утекла одинаково. У мамы она полностью трансформировалась в любопытство, а у нее — во внутреннее ему сопротивление…

Слава богу, хоть Катька ее всегда понимала. И выручала, как могла. Зайдет, бывало, к ним в комнату с дурацкой какой-нибудь проблемой и ну давай переключать все внимание Александры Васильевны на себя, пока ее до белого каления не доведет. То так дурочкой прикинется, то этак… Или небылицы какие-нибудь оправдательные про Веронику сочиняет, почему та с уроков школьных посмела задержаться… В общем, Катька подругу свою принимала такой, какая есть. И не осуждала, слава богу. И психически ненормальной не обзывала. И даже успокаивала всегда как умела…

— Верка, да ты потерпи еще немного! Вот смотри — тебе же уже семнадцать, да? А через год ты совершеннолетняя уже будешь! Это же, считай, полная свобода! Школу закончишь — можно в институт поступить…

— Ага, в институт! Она и туда каждый день ходить будет, как в школу. Придет в деканат и будет там рассказывать, какие мы подружки. Засмеют ведь. Нет уж, увольте…

— Ну, можно тебе, например, морду танком сделать и на съемную квартиру уйти. А что? Тоже вариант…

— Кать, ну что ты говоришь… — грустно смеялась ей в ответ Вероника. — Какая съемная квартира? Тоже мне нашла для мамы препятствие…

— А вот еще вариант — можно тебе срочно замуж выскочить. При твоей-то красоте это раз плюнуть…

— Да где, где я тебе такого мужа найду, который мамино страстное любопытство на себе терпеть будет? Он же сразу от такой тещи сбежит! Она ж никому жизни не даст! Будет около него стоять со свечкой и интимно объяснять, что она с дочерью составляет единое целое, как сиамский близнец, и даже на минуту отойти не имеет права… Кто ж от такого не сбежит-то?

— Так вместе и сбежите! По крайней мере, повод для побега будет. И вообще, ты такого себе мужа ищи, который тебя из этого болота сам вытащит, как Царевну-лягушку. И от мамы спасет. Только учти — тебе для этого дела не мальчишка нужен, а серьезный уже мужик, и чтоб с характером был, потому как мальчишка с твоей матерью точно не справится. И чем скорее, тем лучше. Тут, знаешь, надо действовать быстро и напористо, чтоб твоя Александра Васильевна даже испугаться не успела. А промедлишь — она вообще тебя замуж не отпустит. Так что как только исполнится тебе восемнадцать — беги! Беги, Верка, не оглядываясь! Только тихо и на цыпочках! В любой замуж беги, который первый под руку подвернется…

Напророчила, в общем, Веронике Катька скорое замужество. Хотя опыта по части встреч да свиданий с мальчиками у Вероники к ее восемнадцати годам не завязалось совсем никакого, даже самого мало-мальского. Да и откуда ему, этому опыту, и взяться было — мама эту часть ее жизни, как и все другие-прочие, очень жестко отслеживала. Нет, она совсем не была против всяких там девчоночьих встреч-свиданий и даже с удовольствием залезла бы своими любопытными щупальцами внутрь к Веронике, с присущим ей сладострастием выпытывая все-все до мельчайших подробностей, да только Вероника опять же решила ей такого удовольствия не доставлять. Тем более к своим восемнадцати годам детская ее, робкая нелюбовь начала уже переходить в более стойкую и плотную неприязнь, и проводить всю свою жизнь рядом с этой каждодневной неприязнью она вовсе не собиралась. Но и признаваться всенародно в этом своем нелюбовно-недостойном грехе по отношению к хорошей, наверное, так отдающей всю себя без остатка и требующей от нее такой же обратной отдачи женщине тоже не собиралась. Зачем? Катька-то права… Бежать, бежать надо! Тихо и на цыпочках. Она и сама столько времени об этом думала-мечтала… Да и не бегство это получается, а спасение собственной жизни, когда приходится, не глядя, быстро перепрыгивать на другую льдину, чтоб до берега как-то добраться. А на следующей льдине холоднее все равно не будет. А если будет — следующая может мимо проплыть, и на нее перепрыгнуть удастся. Главное — чтоб маме ручкой прощально помахать, а это с любой льдины сделать можно…

Она сразу тогда почувствовала, что Игорь, этот взрослый уже, самостоятельный, практически тридцатилетний мужик крепко в нее влюбился. И предложение он ей сделал практически сразу. Она тут же за это предложение ухватилась обеими руками. Правда, квартиры у него своей еще не было, с мамой-папой жил, но в этом тоже оказались для Вероники свои плюсы. Потому что, если перебраться к свекру и свекрови на постоянное место жительства, маму можно с удовольствием и обломать, позволить себе такую вот маленькую радость, то есть развести руками театрально-безысходно — что ж, мол, теперь поделаешь, мамочка, придется тебе как-то без меня жить…

— Ах, Игорь, как же вы меня огорчили… — сокрушалась горестно мама, поджав губы и сцепив нервно пальцы рук. — Ну как же, как же у вас нет своей квартиры! Мы ведь, знаете ли, с дочерью очень друг к другу привязаны, мы и дня не можем прожить друг без друга… Она — моя жизнь, мой смысл, мой результат, мой свет в окне… Нет-нет, я совершенно не приветствую этого вашего предложения. Вот будет у вас, Игорь, своя квартира, тогда и посмотрим… А Вероника без меня и дня прожить не сможет…

Игорь понимающе кивал и тоже, как Вероника, разводил руками. Ну да, не было у него своей квартиры. Да и потребности жить отдельно от родителей у него до тридцати лет тоже как-то не образовалось. Ну, жили они и жили себе в своей трехкомнатной, друг другом очень довольные, и ни малейшего по этому поводу невроза-раздражения не испытывали. Правда, потребность такая все-таки срочно вышла на первый план с появлением в его жизни юной Вероники. Очень, очень срочно вышла. Потому что, как ни странно, мама его восторгов по поводу будущей супруги совсем не разделила. Да и папа тоже. Своим предвзятым, конечно же, взглядом они разглядели в ней ту еще темную лошадку и выбора сына не одобрили. То ли слишком молода она для их сына была, то ли легкомысленна, Вероника уж и не помнила в точности. И совсем по этому поводу не комплексовала. Подумаешь — свекрови будущей не понравилась! И слава богу, что не понравилась. По крайней мере, претендовать на нее так же мазохистски, со всеми потрохами, как мама, не будет. Не будет, слава богу, выковыривать из нее всеми силами то внутреннее, которое выковыриваться вовсе не желает и прячется где-то в ней, трясясь от страха за свое право на существование.

Но свадьба эта, вопреки сопротивлению Александры Васильевны, все ж таки состоялась. И квартирный вопрос для Вероникиного срочного бегства-замужества сам собой решился неким приятно-неожиданным подарком. Таким неожиданным, что Вероникина мать Александра Васильевна и не знала — то ли плакать ей от радости, то ли смеяться по этому случаю. Так вроде бы все хорошо поначалу на этой дочкиной свадьбе для нее сложилось…

Муж Александру Васильевну оставил, когда Веронике исполнился годик. Надо сказать, с замужеством этим тоже все как-то странно произошло. Потому что в свои тридцать пять она ни о каком таком замужестве и не мечтала, и вдруг повезло — посватался к ней один вдовец. Нахвалил ее ему кто-то — мол, живет бобылкой одна себе женщина, подруг-друзей вовсе никаких не имеет, и рассудительная, и порядок любит… Вот и сошлись они с Вероникиным отцом, и целых два года бок о бок прожили. Казалось Александре Васильевне, что очень даже хорошо прожили. Так, как надо. А только с рождением Вероники не заладился почему-то их брак. Затосковал ее муж, сам на себя не похож стал. И почему, непонятно… Она же так старалась устроить семейную их жизнь по правильному сценарию! Потому как что такое в семье муж, скажите? Муж — это носитель в дом достатка. Муж — это стена, за которой женщина должна заниматься своими святыми обязанностями по воспитанию детей. Посвящать им себя полностью и без остатка, на материальные проблемы никак не отвлекаясь. И вообще, нечего этому мужу даже и близко подходить к ее дочери… Зачем это? Пусть бы лучше о новом жилье для них подумал! Зачем, например, его мамаше большая двухкомнатная квартира, скажите? Ребенку простор нужен, а тут какая-то комната в коммуналке… Да он обязан просто взять и переселить свою маму в эту коммуналку, а им с дочерью обеспечить законный двухкомнатный комфорт… Она и до свекрови даже пыталась донести такие понятные, в общем, свои требования, да только не получилось у нее ничего. Та, конечно, слушала ее длинные да правильные речи о разделении обязанностей в семейной жизни как необходимости построения правильных отношений между супругами и только кивала. Странно так кивала и все посматривала на сына сочувствующе. Так и ушел ее муж обратно к маме жить. Не состоялось у них семейного счастья. Правда, он пытался, конечно, в процесс Вероникиного воспитания-формирования нагло влезть, и даже из суда какие-то глупо-непонятные бумажки ей приходили, но потом отступился. Понял, видно, что дочь у матери даже на расписанное в тех бумажках время отнять нельзя. Еще чего те судьи придумали — два раза в неделю отпускать Веронику к отцу и бабке… Ага, размечтались…

А потом ее бывший муж в экспедицию какую-то северную надолго подался. Деньги на Вероникино воспитание хорошие от него приходили, тут уж претензий к несостоявшемуся супругу она не имела. Не нуждались они ни в чем с дочкой. Она даже смогла после того, как ее декретный отпуск закончился, позволить себе удовольствие уволиться и не ходить больше на эту противную и малооплачиваемую службу, потому как у нее теперь в жизни главным другое было — воспитание ребенка, а не какая-то там скучно-занудная бухгалтерия. В общем, хотел этого или не хотел бывший ее муж, а вышло именно так, как правильно. То есть так, как она и говорила всегда про это разделение супружеских обязанностей. Отец дочкин, выходит, теперь занимался материальной стороной дела, а она полностью себя отдала духовно-воспитательной…

Появился ее незадавшийся супруг со своих денежных северов, когда Веронике уже десять лет исполнилось. Пришел к ним, посидел около Вероники виновато, всплакнул зачем-то, пуская скупые слезы в северную отросшую бороду, и опять исчез надолго. И снова вдруг сюрпризом выплыл на Вероникиной свадьбе. Да еще каким сюрпризом! Взял и выложил перед молодыми в качестве свадебного подарка дарственную на квартиру для дочери. Ту самую квартиру, хорошую, двухкомнатную, в которой мама его жила, пока не померла. У Александры Васильевны аж дух захватило от такой его щедрости… Вот ведь как хорошо все складывалось! Она, пока за тем свадебным столом сидела, уж и прикинуть все успела, как они эту квартиру да ее комнату поменяют на большую трехкомнатную, и будет ее дочка теперь уж навсегда при ней и никуда от нее не денется… И так ей не терпелось своими планами с молодыми поделиться! Так не терпелось!

Да только не тут-то было. Странно, очень уж странно повел себя Вероникин Игорь после свадьбы. Прямо до крайней обиды ее довел. Ну никак не мог понять, что они с дочерью составляют единое и нераздельное целое и что она вовсе ему никак бы не помешала, если б с ними вместе остаток жизни прожила… Зря она все-таки смалодушничала да позволила дочери выйти за этого Игоря замуж. Отвратил-таки он дочь от матери, воспрепятствовал всячески их общению. И Вероника, судя по всему, под это дурное влияние его попала — ничегошеньки теперь она о ее жизни не знает! Вот и выходит, что, кроме крайней обиды на дочь, ей теперь и жить больше нечем… Она даже с матерью Игоря решилась поговорить на эту тему, да только ничего из их беседы толкового не вышло. Ольга Артемовна выслушала, конечно, все ее претензии в адрес Игоря, улыбнулась вежливо и ловко попыталась уйти от разговора. Когда же Александра Васильевна совсем уж основательно наехала на нее своими требованиями «повлиять» на сына, все-таки выложила свою точку зрения на создавшуюся проблему, суть которой сводилась к тому, что «молодые и сами разберутся в своей жизни, и не нужно им никакого постороннего вмешательства…».

— То есть как, простите, постороннего, Ольга Артемовна? Вы что такое себе позволяете? — опешила от такой наглости Александра Васильевна. — Как вы не понимаете, что мы с дочерью не можем существовать друг без друга?

— А вы в этом уверены? Вы не ошибаетесь в своих предположениях? По моим наблюдениям, Вероника очень даже неплохо без вас обходится… — на всякий случай отстраняясь от задохнувшейся яростью Александры Васильевны, вежливо проговорила Ольга Артемовна. — Я, конечно, вас где-то понимаю… А хотите, хороший совет дам? Купите себе собаку…

— Вы бы лучше сына своего побольше воспитывали, чем глупые советы давать! Он же просто хам у вас стопроцентный! Он же практически не позволяет мне с дочерью видеться! Я даже не знаю теперь, что происходит в ее жизни… Не бегать же ей ко мне тайком, в самом деле!

— А что? Захочет, и в самом деле прибежит. Хоть и тайком. Вот вы и ждите, чтоб она сама прибежала. А насиловать их своим присутствием я вам все-таки не советую…

Ольга Артемовна замолчала и больше так и не вступила в этот странный диалог, который вскорости сам по себе перешел в один только монолог Александры Васильевны, гневный и страстный. Сидела себе, помалкивала, подперев щеку рукой, да думала грустные свои мысли о том, что оказалась-таки эта молоденькая, хорошенькая Вероника с проблемами. Как в воду она глядела. С огромными внутренними проблемами оказалась эта девочка, тут и по психологам ходить не надо. Достаточно только эту ее маму сейчас послушать…

А Вероникин отец вскорости после свадьбы дочери умер. Вероника с Игорем на похороны ездили, а Александру Васильевну с собой даже и не позвали. Как будто чужая она им стала. И так во всем получилось — полностью они ее от своей жизни отстранили. Неблагодарной оказалась ее дочь. Она в нее всю себя без остатка вложила, только ее жизнью и жила, и вот тебе пожалуйста — плачевный какой результат… Нет, совсем она ее не бросила, конечно, наезжает регулярно вместе с мужем раз в неделю, но как? Для того только, чтоб денег ей сунуть? Или холодильник загрузить продуктами? Да разве этим душевную потребность в дочери заменишь? Эту болезненную, непреходящую потребность видеть ее рядом, знать о ней все до самых мельчайших и вкусных подробностей… Нет, деньги и продукты она брала, конечно. Сердито называла все это жалкими подачками, но брала. Хотя и понимала, что совсем они не были такими уж и жалкими — Вероникин муж, надо отдать ему должное, в этом плане оказался как раз нежадным…

А Вероника, будто ей назло, еще и с соседкой все отведенное для визита к ней время пытается провести. Конечно, назло! Нет чтоб с матерью посекретничать, сразу к Катьке своей рыжей бежит. Тоже нашла подружку. Она эту Катьку рыжую с детства ненавидит и мать ее, пьянчужку, ненавидела. Обидно. Обидно! У нее, у Вероники, мать родная есть, а она — к рыжей Катьке…

Глава 3

— Игорь, что случилось? Почему ты с чемоданом?

Ольга Артемовна застыла в дверях строгим сухопарым изваянием, с ужасом переводя взгляд с лица сына на торчащие из углов пухлого чемодана кусочки рубашки и полосатого галстука, потом, как солдат на плацу, сделала один четкий шаг назад и один в сторону, давая ему дорогу. Игорь вошел, молча стянул дубленку, забросил шапку на верхнюю полку прихожей и так же молча прошел в свою бывшую комнату, по пути все-таки запнувшись об этот злосчастный чемодан, хлопнувшийся об пол прихожей с виноватым глухим стуком. И закрыл за собой дверь. Не мог он сейчас ни о чем говорить. Тяжело было. Нельзя ни о чем говорить в такие вот минуты, когда жизнь вдруг ни с того ни с сего выворачивает тебя наизнанку. Наверное, только плакать можно. Но это уж женская привилегия, простите. А мужику все переплакать нельзя. Ему только все перемолчать можно…

Ольга Артемовна вслед за сыном не пошла. Моргнула растерянно в закрывшуюся перед носом дверь и ушла на кухню, без сил опустилась на мягкий диванчик. Игорь был очень благодарен ей за это. Он вообще родителей своих очень уважал. Да и не пошел бы к ним ни за что в такую вот минуту, если б только на миг мог представить свою мать заламывающей картинно руки и восклицающей с пафосом что-то вроде «я знала, я так и знала» или «зачем, зачем ты меня тогда не послушал». Не из таких его родители, не из торжествующих по поводу своей пресловутой прозорливости. И ни о чем таком, он знал, сами они не спросят, пока он свою версию произошедшего им не выложит. И примут эту версию тоже за данность. Любую, даже самую невероятную и надуманную. Так что он просто будет жить теперь здесь, и все. Как сумеет. Сорокалетний сыночек их, Игорь, вернувшийся неожиданно из стопроцентного семейного счастья под родительский кров…

Даже в комнате его за последние десять лет ничего не изменилось. Та же твердая тахта, покрытая клетчатым шерстяным пледом, тот же большой письменный стол с допотопным теперь уже компьютером, и занавески на окнах, и книги на полках те же самые. Только он теперь другой. Еще вчера прежний был Игорь — веселый, жизнерадостный и правильный сын, муж и отец, а сегодня уже другой, будто взяли и содрали с него прежнюю кожу и вывернули ее наизнанку так грубо, что она порвалась о торчащие на голове острые рога и кровоточит больно…

Он тут же задохнулся будто и с порога рванул к форточке, распахнул ее настежь, пустив в комнату морозный уличный ветер. И застыл у окна. Даже вид из него оставался таким же, как и десять лет назад, — тот же двор с самодельным катком, те же стылые и сморщенные стволы толстых тополей, та же оцинкованная крыша соседнего дома, так весело отражающая солнечные лучи летом… Вспомнилось почему-то, как мама старательно уговаривала его не жениться на Веронике. Нет, не требовала исполнения своей материнской прихоти, а именно уговаривала. Ему тогда казалось — такие странные доводы приводила…

— …Сынок, я же не первый год на свете живу, ты послушай меня… Вероника твоя, наверное, очень хорошая девочка сама по себе, но она тебя не может любить… Она еще очень юна…

— Да? — улыбался ей весело и поднимал брови домиком Игорь. — Это почему так? Разве твой сын недостоин любви юной девушки? Мне надо жениться на толстой вдовушке с тремя детьми, да?

— Да ну тебя… — грустно отмахивалась от него мать. — Ты же знаешь, я никогда в твои дела особо не лезла… Только, понимаешь, я твою Веронику насквозь вижу. Привыкла уже за тридцать лет людей насквозь видеть. А иначе на такой работе и года бы не продержалась…

Работа у Ольги Артемовны действительно была сложная и требовала от нее присутствия этого самого «сквозного» взгляда постоянно. С тридцати своих лет она руководила огромной областной клиникой, и руководила довольно-таки успешно. И даже прямые свои и, в общем, приятные для многих женщин обязанности по ведению домашнего хозяйства и воспитанию только родившегося сына отдала на откуп трудной своей, но такой социально важной и даже где-то почетной работе. По тем временам действительно почетной — кто ж станет за копеечную зарплату тянуть на себе этот воз? Только почетом и можно было в этой жизни медику утвердиться…

Сыном и домом заниматься пришлось мужу Ольги Артемовны, тоже медику, скромному врачу-педиатру, образцово-административную свою жену боготворившему. В хорошем смысле боготворившему, потому что любил ее очень. И роль бытового подкаблучника принял на себя осознанно, и никогда ею не тяготился. Гордился он своей женой бесконечно. И жили они душа в душу, то есть практически дома и не виделись. Просто знали всегда, что они есть друг у друга. Им и хватало. Без всяких там выяснений отношений, положенных семейных ссор по поводу не вынесенного на помойку ведра с мусором и нервотрепки под названием «где ты был — не ври, что на работе задержался…». И сын их Игорь рос в этой счастливой и суетливой нехватке родительского времени довольно благополучно. И ему досталось с лихвой от этого вкусного пирога родительской полувиртуальной любви. Мать над ним не тряслась днями и ночами, и отец особо воспитанием не мучил. Только приговаривал все время с улыбкой, отвечая на все его детские притязания: «Ты ж мужик! Сам не можешь вопрос решить? Обязательно тебе маму для этого надо?» Всегда и получалось, что он решал все свои вопросы сам. Ему казалось, что и с женитьбой своей, до тридцатилетнего возраста припозднившейся, он тоже должен решить только сам…

— Мам, а может, тебе Вероника просто не понравилась? Как говорится, не к душе пришлась? А что, бывает же… Или в тебе ревность материнская проснулась?

— Да ничего такого во мне вовсе не проснулось! Ишь размечтался…

— Ну а что тогда?

— Понимаешь ли, сын… У меня такое чувство, что она замужеством своим какую-то цель преследует… Нет-нет, в этом ничего как раз дурного нет. Все женщины, стремясь замуж, в общем, преследуют какую-то цель. Только тут другое… Она будто за твоей спиной от чего-то спастись хочет. Ей не замуж надо, ей броня жены нужна…

— Так и что в этом плохого, мам? На то спина мужа и есть, чтоб жена за ней пряталась!

— Нет, нет, сын. Ты не понимаешь… У нее другая какая-то проблема есть… А родители у нее кто?

— Да они с матерью вдвоем живут всю жизнь. Отца она и не помнит. Мам, да не переживай ты так! А то у меня комплекс неполноценности разовьется. Что, меня и в самом деле полюбить по-настоящему нельзя, что ли?

— Да можно, Игорь, можно! Еще как можно! Просто я хочу уберечь тебя от разочарований, как нормальная мать, и все. Вот не нравится мне твоя Вероника, хоть режь меня на части… Что-то не так с ней… А что не так, не пойму. Может, повременишь все-таки со свадьбой? Ты же всегда на полшага вперед все взвешивал, чего на этот раз так вдруг приспичило? А, сын?

— Да просто влюбился, мам! Влюбился, поглупел, голову потерял… Женюсь, женюсь просто срочно, просто немедленно женюсь, и все! И обязательно буду счастлив! А Веронику тебе придется принять, мамочка. Никуда ты от своей невестки не денешься…

Ольга Артемовна невестку действительно приняла, но только сдержанно очень. Дальше пуговиц не пустила. Подарки дорогие дарила, при редких встречах улыбалась вежливо, но и не более того. Да и сама невестка особо дружить с ней не рвалась. Девочкой она оказалась хозяйственной, Игорь ходил довольный, сытый и обихоженный и даже успевал на службе карьеру какую-никакую сотворить, а это уже хорошо. Даже, можно сказать, замечательно. И внука им подарила крепкого и здорового, и институт закончила — вроде и придраться особо к ней не с чем было. И вот на тебе — произошло что-то… Как в воду глядела десять лет назад Ольга Артемовна…

Игорь постоял еще у окна под форточкой, пока не замерз. Вот жалко, что он не курит. Сейчас бы самое время затянуться сигаретой по-настоящему, по-мужски. Или выпить, к примеру, стакан водки. Чтоб сразу, чтоб одним залпом, нервно двигая туда-сюда острым, некрасиво обросшим щетиной кадыком. А только не получится у него ничего такого. Потому что он правильный. Потому что искренне всегда считал, что имеет полное право быть этим самым правильным. Потому что ему хорошо было жить именно так — правильно. Водки не пить, табака не курить, щетиной не обрастать, любимой женщине не изменять…

Отойдя от затянутого хрупкой изморозью окна, он с размаху бросился на твердый диван лицом вниз и попытался на себя мысленно прикрикнуть — чего, мол, так раскиселился-то, идиот… Раз так получилось, значит, сам виноват. Что-то упустил в своем правильном семейном счастье. Где-то недоглядел. А может, не понял… Ну вот откуда, откуда он взялся, этот самый ее Стасик? Что у них было не так? Они же с полуслова всегда понимали друг друга, с полувзгляда… Веронике, например, не надо было в свое время ему объяснять, что с мамой своей она ни при каких условиях жить не желает. Ему хватило одного только взгляда на отчаянно-испуганное ее лицо тогда, на свадьбе, куда Вероникин отец приволок эту самую дарственную на квартиру. И он все понял, и взял все на себя, и осторожненько вывел из их интимной жизни тещу — Веронике даже с ней и ссориться за свою территорию не пришлось. Хотя какое уж там осторожненько… Если б знала Вероника на самом деле, как далось ему это самое «осторожненько»! Мамочка-то той еще черной пиявкой оказалась, и как она только с ней раньше жила, непонятно…

А может, он обидел ее чем? Обидел и не заметил? Хотя нет, она бы сказала… Они все и всегда друг другу откровенно высказывали, с самого первого дня совместной их жизни. И в постельных всяких радостях она к нему претензий не имела. И не врала — он это прекрасно чувствовал. Нет, что-то тут не так, не так… Не могла же она ни с того ни с сего взять и разрушить все! Или он не понял чего важного? А может, она просто влюбилась? Вот взяла и влюбилась, бывает же… И голову потеряла. Ну да, конечно! Не просто банального мачо-любовника завела от скуки, а именно влюбилась. Почему он решил, что его жена всю жизнь должна только его одного любить? Если он в этом вопросе такой весь из себя правильный, то это ж не значит, что и она, его Вероника, должна быть такой же… Нет, все-таки зря он с ней не поговорил. Собрался тут же, как горделивый идиот какой. Будто все эти десять лет семейного счастья псу под хвост сунул, или она все эти десять лет плохой женой ему была, и ему вроде как теперь и жалеть нечего… Зря ушел. Надо было объясниться все-таки. Фу, мерзко как на душе… Да еще и у Андрюшки такие отчаянные глаза были… И не поговорил с мальчишкой толком, не объяснил ничего. Изведется теперь там, в зимнем своем лагере, на думы детские да грустные…

Он и сам не заметил, как уснул неловким, тяжелым сном, уткнувшись лицом в пахнущий теплой, чистой шерстью плед. И не слышал, как вскоре пришел с рынка отец, как тревожно-горестно шептался на кухне с матерью, как они, склонившись навстречу друг другу и напрягая плохо гнущиеся к старости позвоночники, стояли под дверью его комнаты, старательно вслушиваясь в тишину. А потом отец, не выдержав, тихонько и дробно-испуганно постучал в дверь и просунул в нее осторожно седую голову, а мама стояла сзади, прикрыв рот сухой ладошкой…

Проснулся он только глубокой ночью — ноги затекли в неудобной позе. Рядом с диваном на стуле аккуратной стопочкой было сложено одеяло, глажено-крахмальное постельное белье, подушка в цветастой, веселой наволочке. Он быстро застелил диван, снова лег. Однако сон больше не приходил. Так и пролежал, пялясь в утонувший в вязкой серости зимней ночи потолок с дурацкой самодельной лепниной по углам, дожидаясь хоть каких-нибудь спасительных утренних звуков — звона трамвая на соседней оживленной улице, например, или скрипа рассохшегося старого плиточного паркета, или недовольно-ворчливого хлопка толстой ржаво-железной подъездной двери…

Глава 4

Вероника тоже не смогла уснуть этой ночью. Лежала на свой половине большой супружеской кровати, старательно смежив веки, плавала в зыбкой тягости полусна-полуяви, когда совершенно точно знаешь, что не спишь, но все равно ночное время старательно уносит тебя в одному только ему ведомое пространство, где твоему сну давно уже заранее определено и отдано во власть емкое и надежное местечко, и маленькие стрелочки там уже ждут и сердито шуршат-отстукивают вхолостую свою сонную музыку положенных им часов, минут и секунд… Так и не дождавшись утреннего звонка будильника, она встала, вышла на кухню и, взгромоздившись на стул, потянулась за пачкой сигарет к потайному местечку — к расположившейся высоко под потолком вязаной корзинке с сухим букетиком сиреневых ирисов, призванных изображать собой нечто вроде покушения на японскую икебану. Достав ополовиненную уже пачку, уселась за кухонный стол, закурила. Курить вот так, на кухне, сидя за столом, сложив ногу на ногу и упершись локтем о стол, а не высунувшись головой в форточку практически на улицу, было совсем уж непривычно. И не бояться, что останется запах табака на кухне, тоже было непривычно. И сигарета была сухой и полувыпотрошенной от долгого лежания в корзинке и от маленькой своей сигаретной радости, что вспомнили о ней наконец и разрешили отдать, как положено, свой вещный табачный долг, сухо и с наслаждением потрескивала и отдавала себя торопливо щедрыми порциями острого и едкого дыма. Все было непривычно, только радости от этой непривычности не было. Веронике все время казалось, что она, раздевшись, входит медленно в холодную воду незнакомого озера, и ежится, и не знает дна, но искупаться в этом озере все равно ужас как тянет…

Игорю со Стасом она изменила впервые. Оно и произошло-то все мимоходом как-то, на корпоративной вечеринке, откуда он, личный водитель их шефа, развозил всех по домам. Она последней осталась в машине, и они ехали по ночному городу под льющиеся из мощных динамиков популярные песенки звездно-юных певцов-фабрикантов, и Вероника, пьяно дурачась, все старалась перекричать их слабенькие, переработанные синтезаторами голоса. Стас с удивлением и одновременно с большим удовольствием на нее поглядывал, потому как не каждый день можно наблюдать такое вот интересное зрелище — чтоб строгая, выдержанная во всех рьяных капризах дресс-кода и высоко ценимая самим шефом экономистка вдруг распоясалась, как шальная подвыпившая малолетка, и орала от души на всю проезжую часть дурным голосом модные песенки. А потом он пригласил ее пропустить в этот вечер еще одну рюмочку, и они пошли в бар, и Вероника изо всех сил старалась держаться прямо, и забавно балансировала на высоченных тоненьких шпильках, и крутила лихо за длинный ремень свою стильную сумочку, и колготка у нее так мило пустила стрелку вверх от красивой сухой лодыжки… Он потом ей рассказывал, что стрелка эта самая и сыграла роковую, решающую роль в эту ночь. А иначе ему б ни за что смелости не хватило развернуть после похода в бар свою машину и повезти ее молча в обратную от дома сторону. И она тоже молчала, вжавшись спиной в переднее сиденье, не пела больше и не дурачилась, а лишь взглядывала на него сбоку испуганно и вопрошающе, будто и в самом деле ждала каких-то словесных объяснений…

Домой она в ту ночь пришла только под утро. Тихо открыла своим ключом дверь, тихо прилегла рядом со спящим Игорем. Он проснулся, уставился на нее удивленно, пробормотал сквозь сон нечленораздельное что-то. Вроде того — «волновался очень, надо было предупредить, что задержишься…». Она хотела было соврать что-нибудь из серии стандартно-успокаивающего — про севшую в телефоне батарейку, например, да Игорь снова уснул. Вообще, по большому счету, врать ей ему и не приходилось. Он никогда ей ревнивых истерик не устраивал. Впрочем, как и она ему. Да и поводов для этих истерик у них как-то не появлялось…

С той самой ночи и начался их со Стасом роман. Как все романы замужних-порядочных и начинаются — совершенно случайно. Потихоньку и со временем он креп, обрастал ниточками совместных их тайн, жгучих ссор и страстных примирений, и все это было похоже на забавную детскую игру, из которой, если захочешь, можно в любое время будто и выскочить, и войти обратно с головой в реальную и удобную семейную жизнь. Только вот все не выскакивалось почему-то. Хотелось еще немного пожить в этом таинственном, прикрытом от посторонних глаз флере, когда знаешь, что до встречи остается полдня, потом час, потом пять минут… А потом, быстренько натянув на себя образ роковой и очень уставшей от любви женщины, можно и посидеть расслабленно в интимно-тягучей обстановке хорошего бара, и потянуть хорошее вино из бокала, и выкурить пару сигарет… А после встать и, разрешив своему спутнику обнять себя сексапильно за талию, пройти, не торопясь, к выходу, словно объявляя таким образом всем в зале присутствующим, что они пошли заниматься тем, чем и положено заниматься молодым и сильным любовникам…

В общем, не сумела она выскочить вовремя из всего этого. Сама виновата. А надо, надо было суметь-то. Права Катька — другого такого Игоря она уж точно никогда не найдет. Жалко. И потому — страшно. Но ведь и Стаса тоже жалко…

Вздохнув, Вероника сильно затянулась и тут же закашлялась — она и курить-то толком не научилась. Так, умела для красоты или из озорства, может. Или исходя из сладости того самого пресловутого запретного плода. Хотя никто же ей ничего такого не запрещал. Она сама для себя скорее запрет этот создала — хотелось по привычке Игорю поддакнуть в его неуемной правильности…

А вот и музыкальный центр в спальне, автоматически включившись, запел свои радостные, бодренькие шлягеры, перемежая их такими же бодренькими голосами известных на всю страну людей-будильников. Пора, пора начинать жить по-новому, пора входить в воду незнакомого озера и плыть дальше, как получится, и хватит уже ежиться от страха. Из зеркала ванной глянуло на нее какое-то не ее совсем, осунувшееся и тревожное лицо. Коричневые, некрасивые разводы под глазами, губы, сжатые в твердый, неприятный глазу бантик, — не ее это вовсе, не Вероникино. И даже природные белые кудряшки, вечно торчащие легкомысленным сексапильным нимбом надо лбом и висками, в это утро повели себя очень странно — послушно следовали за волосяной щеткой туда, куда она ее направляла, причесываясь. И кофе ей в это утро не хотелось. И громкой музыки тоже. Страшно, неприятно, неуютно было внутри. Как будто она сотворила вчера что-то такое, чего ужасно надо было стыдиться. Хотя, может, оно и в самом деле так было? Нет-нет, не так… Не так… Надо просто отбросить эту противную дрожь и войти наконец в это новое, незнакомое озеро, хоть и не знаешь совсем его дна…

Андрюшка проснулся вялым, взглянул на мать грустно припухшими от ночных слез глазами. Долго, сопя, напяливал на себя одежду, долго размазывал по тарелке манную кашу, так и не справившись с ней до конца и никак не реагируя на ее натужно-бодрые просьбы развеселиться-поторопиться. И упорно молчал. Так, молча, дошли они до ворот детского сада, где стоял уже в окружении провожающих своих чад в зимний лагерь мамаш-папаш, дающих последние им волнительные наставления. Забираясь уже в автобус, махнул вяло матери рукой и снова чуть было не заплакал, но вовремя отвернулся и плюхнулся на переднее сиденье у окошка. Опустив голову, начал старательно застегивать ремешок бокового кармашка на своем объемном рюкзачке, весь будто сосредоточившись на этом занятии, и не перестал упорно с ним копошиться даже и тогда, когда автобус, медленно тронув с места, начал выруливать потихоньку на проезжую часть, оставив на тротуаре тревожно улыбающихся и машущих руками, таких же, как и Вероника, молодых в основном мамашек. Она также улыбалась, конечно, и также махала рукой, но Андрюшка так и не смог оторваться от своего никчемного, в общем, занятия… «Расплакаться, наверное, боялся», — грустно подумалось ей и тут же захотелось и самой заплакать от жалости к сыну. А может, и не от жалости. Может, от неприятного чувства собственной виноватости… Проглотив появившийся в горле комок слез, она взглянула на часы и аж подпрыгнула чуть-чуть на месте, словно таким образом давая себе старт для торопливой пробежки к автобусной остановке — опоздает же, точно опоздает…

На работу Вероника не любила опаздывать. Она слыла там женщиной серьезной и пунктуальной, за что и ценил ее шеф на фоне царящей в их офисе расхлябанности и при всех Веронику подхваливал. Да и сама она репутацией своей дорожила и даже присматривалась в порыве честолюбивого карьеризма к месту финансового директора, которое занимала в данное время на фирме шефова теща — дама, конечно, приятная во всех отношениях, но теща, она ж все-таки и в Африке теща… Надоест же она ему здесь когда-нибудь…

На общественном транспорте Вероника ездить отчаянно не любила. Фу, как противно. Противно стоять в проходе и, ухватившись за поручень, тупо смотреть в морозное грязное окно и слышать скрип стылого железа на поворотах… Да еще и взгромоздившаяся на свое высокое сиденье кондукторша в старой, лоснящейся курточке так неприязненно вдруг взглянула на ее неуместную здесь норковую шубу с шиншилловой отделкой… Не объяснишь же ей, кондукторше этой, что муж, который по утрам отвозит ее на работу, вчера свалил вместе со своей «Ауди» к маме с папой. А Стасик по утрам шефа отвозит…

На работу Вероника все-таки опоздала. Ворвалась на оперативку к шефу с красными от мороза щеками, плюхнулась сердито на свое место. Все оглянулись на нее с удивлением, но спрашивать никто ничего не стал. Бывает, мол. И на старуху находит проруха. И на уважаемого экономиста Веронику Андреевну, выходит, эта самая проруха тоже захотела напасть — чего тут особенного-то… Стас подошел к ее столу сразу после оперативки, сел напротив, подмигнул ободряюще:

— Привет, Вероника Андреевна! Чего это опоздали сегодня? На вас не похоже…

Для всех сотрудников фирмы Вероника со Стасом тоже были как бы сотрудники. То есть тщательным образом маскировали свои отношения под легким выкающим флиртом да положенной корпоративной дистанцией, демонстрируя окружающим слишком уж старательно эти самые выканье и дистанцию. Так старательно, что наводило, как говорится, на мысль. И на нюх. И служило поводом для обострения небывалой прозорливости и всплеска всякой там дедукции да индукции у незлобивых, в общем, местных сплетниц и сплетников, и давало пищу для интереснейшего проведения времени в курилках и на чаепитиях, да и просто постоять-обсудить да поделиться своими наблюдениями и свежими догадками-подробностями, заглядывая в горящие глаза собратьям по любопытству к чужой жизни, тоже было куда как занимательно. Говорят, что в страстном наблюдении за протеканием таких вот тщательно скрываемых любовных романов началась не одна женская дружба…

Вероника Стасу ничего не ответила. Потому что прикидывала в этот момент — сказать вечером или промолчать пока о произошедшем в ее семье событии. Так ничего и не решила. Улыбнулась только и, оттолкнувшись рукой от стола, откинулась мягко на спинку крутящегося стула. И стала постукивать авторучкой по пухлым губам, чуть поворачиваясь из стороны в сторону на острой, высокой шпильке. Вот что у нее за дурацкая эта манера в последнее время появилась — чем-то себе по губам стучать? А может, это знак какой? Может, это ангел-хранитель или провидение ею вот так руководит? Стучит и стучит по губам — молчи, мол, дурочка, ничего сейчас не говори… Ладно, можно принять и за знак. Да и говорить, если честно, не хочется. Да и страшно. Еще подумает, что она навязывается ему на веки вечные…

Стас, сделав ей большие веселые глаза, украдкой постучал пальцем по циферблату своих часов и чуть дернул подбородком — давай, мол, бери ситуацию в свои руки. Вероника медленно опустила веки и так же медленно их подняла, открыв ему чуть затуманенный, задумчивый взгляд, что на их языке значило — поняла, мол. Есть, товарищ генерал. Беру ситуацию в свои руки…

— Стас, вы сегодня мне будете нужны! — громко и по-деловому произнесла она куда-то поверх его головы, то есть прямиком в уши тех самых, прозорливых, прислушивающихся и свои правильные дедуктивно-индуктивные выводы делающих. — Мне сегодня к двум часам надо ехать в налоговую инспекцию!

— А кто же шефа тогда по делам повезет? — также громко и где-то даже капризно-грубовато спросил Стас. — Тем более вы там всегда подолгу торчите, в налоговой своей…

— А с Геннадием Степанычем Олег поедет. Я с ним сейчас договорюсь…

Вероника решительно встала со своего крутящегося стула и протопала к выходу из кабинета, громко впечатывая тонкие шпильки в блестящий паркет. К шефу она всегда входила без доклада — одной из немногих он ей это благосклонно позволял.

— Геннадий Степаныч, я на минуту! — улыбнулась она ему уже от двери и быстро прошла к столу. — Я только предупредить, что мне сегодня в налоговую инспекцию надо, а там, знаете, всегда очередь. Вполне возможно, я не вернусь…

— Да, да, конечно же, Вероника Андреевна. Я понял, да… — не отрываясь от бумаг, летуче улыбнулся ей Геннадий Степанович. — Идите, конечно…

Вероника совсем уже было пошла к двери, но вдруг, будто вспомнив о важном каком-то обстоятельстве, снова развернулась к Геннадию Степановичу и произнесла с почти натуральной досадой:

— Ой, простите, совсем забыла. У меня к вам одна просьба… А можно, я на вашей машине поеду? Наш Олег всегда так лихачит за рулем, а у меня, знаете ли, фобия…

— Конечно, Вероника Андреевна, — поднял на нее спокойные, умные глаза шеф. — Раз фобия, то тут уж ничего не попишешь. Конечно, поезжайте на моей машине. А меня Олег отвезет…

Она и не видела, как ухмыльнулся понимающе Геннадий Степанович, глядя ей вслед, как вздохнул тихо-завистливо. Хорошая девчонка. Смышленая, толковая. Простодушная только немного. Неужели не замечает, что все кругом только и судачат об их со Стасом романе? А может, и впрямь не замечает. Любовники — они же всегда как слепые котята. Прозревать только тогда начинают, когда время к холоду расставания приближается. А пока башка горячая — какое там… Да и вообще, могла бы себе посолиднее для этого дела кого присмотреть… Этот Стас красивый, конечно, парень, но очень уж простоват. Двух слов толком связать не может. Все ж таки мужская красота — она штука коварная. Любой интеллект за пояс заткнуть в этом вопросе может. Эх, глупые вы какие, молодые и хорошенькие женщины! Хотя не такие уж и глупые, если судить по его Ниночке, которая ловко увела его из семьи в свои двадцать, а теперь еще и маму свою в наблюдатели его супружеской верности на фирму подпихнула. Даже перед подчиненными неудобно. Надо как-то ее выжимать понемногу отсюда. Надоела уже. На работе это лицо каждый день видишь, домой придешь — та же рожа. Как там у Высоцкого? «Тут за день так накувыркаешься — придешь домой, там ты сидишь»? Как про него спел. А эта девчонка, Вероника Андреевна, и впрямь хороша! Надо бы ее потом продвинуть. Не век же ему тещу под боком терпеть — вот на ее место потом и продвинет. А сейчас пусть пока потусуется-повлюбляется девочка, получит от жизни перца хорошего, да обид положенных хлебнет от своего красавчика, да бабской острожной мудрости поднаберется, а потом можно и продвинуть…

Уже в три послеобеденных часа Вероника весело выскочила из помпезных дверей налоговой и, размахивая, как черными крыльями, полами длинной легкой шубы, побежала к машине. Быстро влетев в уже открытую Стасом дверь, содрогнулась шаловливо — морозец разыгрался в этот день не на шутку. Потом развернулась всем корпусом к Стасу, внимательно вгляделась в его лицо.

— Эй, ты чего это? Огорчен чем-то, да? Случилось что?

— Да, Вероничка, случилось, — грустно покачал головой парень. — Именно то и случилось, что рано или поздно должно было случиться…

— Да что такое?

— А то. Ключей-то у нас больше от квартиры нет… Приятель мой из командировки неожиданно вернулся. Только что мне на мобильник отзвонил. Так что бездомные мы с тобой с сегодняшнего дня…

— И что? Тебе теперь совсем жить негде? — осторожно переспросила Вероника, чувствуя, как защекотало-задвигалось что-то у нее внутри, призывая выстроить слова и действия в соответствующий случаю логический ряд. Это что же получается? Это судьба, что ли? Сама свои обстоятельства наперед диктует? И как ей не поверить после всего этого? А главное, не раньше и не позже этот Стасов приятель вернулся в свою квартиру, а в точно определенный момент…

— Нет, Вероничка, совсем негде, — вздохнул грустно Стас и тут же отвернулся к окну озабоченно.

«Сказать? Не сказать? — лихорадочно соображала Вероника, разглядывая его красиво выстриженный затылок. — Господи, как это все делается-то у порядочных женщин? Хоть бы подсказал кто. Да, надо сказать, наверное. Прямо сейчас. Или нет, лучше потом. Или подождать еще? В конце концов, можно же просто пока пригласить его в гости, а там видно будет. И вообще, что такого в этом особенного, если она его чашку чаю выпить позовет? Ничего такого…»

— Ну что же делать, Стасик, раз так, — ласково протянула она к нему руки. — Ладно, переживем. Не бери в голову. Все как-нибудь устроится. Подумаешь, обойдемся сегодня и без твоих ключей от чужой квартиры…

— Но я так соскучился по тебе, Вероничка!

— Сильно?

— А то!

— Ну, тогда чего мы с тобой тут торчим? Давай заводи свою машинешку, ко мне домой поедем! Давай-давай! И не смотри на меня так испуганно. Обещаю в шкаф и на антресоли не прятать, из окна голышом не выбрасывать! В лучшем случае спрячу тебя под кроватью…

— Ты это серьезно, Вероника, не шутишь?

— Господи, да какие такие шутки! Я сейчас примерзну уже к сиденью этому, а ты — шутки! Холодно же! Поехали давай…

Стас тут же ей подчинился безропотно, но всю дорогу до Вероникиного дома молчал. Насторожился будто. А может, ей показалось. Аккуратно припарковав машину во дворе старой, но хорошей застройки из красно-бурых кирпичных домов, посмотрел выжидающе — чего, мол, дальше прикажешь делать, хозяйка…

— Пошли! — коротко мотнула головой Вероника в сторону своего подъезда. — Чего ты сидишь как неродной?

Она первая выскочила из машины и быстро направилась в сторону подъезда, роясь на ходу в сумочке в поисках ключей. Стас торопливо догнал ее, но рядом идти почему-то не осмелился — так и шел за ее спиной, отстав на три почтительно-робких шага. «Привычка к конспирации? — усмехнулась про себя Вероника. — Так это мне вроде уместнее о ней в собственном дворе беспокоиться… Или он таким вот образом обо мне заботится? Если так, то приятно, конечно…»

— Давай проходи, раздевайся! — весело командовала она, стягивая с себя в прихожей шубу. — Времени у нас с тобой — завались…

— А твой — он во сколько домой обычно приходит? Он нас не застукает?

— Нет. Не трусь, — поморщившись от пошло-анекдотичного этого «не застукает», быстро произнесла Вероника и прямиком направилась к бару, потирая на ходу замерзшие руки. — Ты что-нибудь выпьешь? Тут вот коньяк есть, виски…

— Вероничка, я ж за рулем…

Стас робко вошел вслед за ней в гостиную, виновато развел руками. И вообще, как-то сразу потерялся и поблек до неузнаваемости. Смотрел на нее растерянными синими глазищами, потерявшими обычную свою веселость-уверенность, и стал как будто даже меньше ростом. Вероника подошла, встряхнула его за плечо ободряюще:

— Эй, ты чего это… Прекрати давай. Странный ты какой… Подумаешь, в гости человек заехал на чашку чаю! Давай осматривайся пока, а я на кухне покомандую, ага?

— Хорошо…

Проводив ее взглядом, он уже смелее огляделся, будто с любопытством и уважением примериваясь к чужой жизни. Все здесь ему нравилось. Нравилась тщательная, до мелочей продуманная простота домашнего уюта этой вот гостиной, не отягощенная стремлением к какому-либо модному стилю и в то же время будто нехотя этот самый стиль в себе и несущая. Так бывает иногда. Когда люди, увлеченные только целью создать для себя некий комфорт в одежде ли, в дизайне ли квартиры, в оформлении ли дачного участка и не призывающие для этого в помощь никаких дизайнеров-модельеров, вдруг ни с того ни с сего создают законченный, стильный образ, просто исходя из требований своих здоровых, не пораженных честолюбием желаний. Редко, но бывает. В этой гостиной было очень даже хорошо. От всего пахло уютной и размеренной семейной жизнью, все мило и ненавязчиво переходило из одного в другое и снова дружно сочеталось друг с другом, и дышать здесь было легко и будто спокойно-сытно, и большое уютное кресло перед телевизором, красиво-небрежно закинутое мохнатой шкурой неведомого зверя, приглашало в свои теплые объятия-удовольствия, сопровождаемые просмотром какого-нибудь популярно-спортивного захватывающего зрелища. Стас осторожно уселся в него и сразу будто провалился с головой в эту устроенную до мелочей чужую счастливую жизнь. И поежился от непривычки. Потому что это была та самая жизнь, которой у него никогда не будет. Не потому, что он ее каким-то образом недостоин или не заслужил, как все остальные, а потому, что она давно, толком и не начавшись, успела превратиться в огромное количество наломанных дров, годных только для большого костра, да кучи черных головешек, после костра этого остающихся. И все. И никакой такой вот пахнущей обычным счастьем гостиной в его жизни, конечно же, образоваться уже и не может… Хотя эта милая Вероничка ему жутко нравилась, конечно. Так нравилась, что стоило бы не подвергать ее никаким возможным неприятностям и вежливо отказаться от этого приглашения в гости. Но он опять смалодушничал. Оттого, наверное, что настроение после телефонного звонка от приятеля, приехавшего из командировки, резко вдруг упало. Надо же, подвел он его как. Сказал, на три года целых свалил, а сам… Опять, получается, он вроде как без своего места оказался. И хочешь не хочешь, а придется идти в тот дом на окраине города, куда идти ему совсем не хотелось, и к Валерке придется тоже идти, к своему вечному кредитору-истязателю, на ритуальный поклон. Как крепко он все-таки его зацепил, эта сволочь Валерка… Хорошо хоть, про Веронику он ничего пока не знает…

— Ты чего это так горестно опять задумался? — вздрогнул Стас от прозвучавшего над головой Вероникиного голоса. — Я уже три минуты над тобой стою! Все жду, когда ты на меня внимание обратишь…

— Ой, прости, солнышко, я улетел? — потянул к ней, виновато улыбаясь, руки Стас. — У тебя здесь так хорошо, тепло и уютно так… Голова сама собой просто от проблем отключается…

— А у тебя есть проблемы? Ну, кроме отсутствия жилья, конечно? — послушно следуя за его руками и грациозно усаживаясь к нему на колени, спросила Вероника. — Может, пойдем их обсудим? Я там на кухне стол накрыла — ты же у меня голодный, наверное?

— Нет, не хочу… Ни проблемы обсуждать, ни еду твою есть, ничего не хочу…

Тягуче улыбаясь, Стас притянул ее к себе, с силой сжал тонкие реберные косточки, отчего Вероника игриво ойкнула и, заранее зная ответ, все равно спросила нарочито наивным, лепечущим голоском, подумав при этом весело — как же банальны, наверное, все влюбленные пары в этих своих дурацких диалогах:

— А чего ты тогда хочешь?

— Хочу, чтоб ты мне показала, где у тебя в доме спальня…

— И это все, что ты хочешь?

— Все…

— Ну, тогда пошли…

Зимнее солнце за окном сердито сверкнуло им в спины, проткнув бледным белым лучом нежную оконную занавесь, будто проявило таким вот образом свое недовольство сменившейся в этой квартире диспозицией. Боже ж мой, как глупы все-таки эти юные дети Земли. Зачем, зачем десять лет стоило создавать в этом месте счастье, чтоб потом взять его и разрушить? Жалко… Жалко, потому что одним вкусным окошком в мире меньше стало. Потому что заглядывать по утрам во вкусные, счастливые окошки и согревать-облизывать их своими лучами гораздо приятнее, знаете ли, чем вхолостую палить в злобно-несчастливые, в которые свети не свети — толку все равно никакого…

Раздавшийся через час звонок перепугал Стаса до животного ужаса. Застывшими белыми глазами он уставился на Веронику и весь напрягся, будто и в самом деле ожидал от нее команды немедленно прыгать с пятого этажа в попытках спасения ее порушенной репутации верной жены. Сообразив наконец, что звонит так требовательно всего лишь стоящий на прикроватной тумбочке телефон, он с облегчением бросил голову обратно на подушку, в изнеможении прикрыл глаза — фу, черт, пронесло. И стал прислушиваться к интересному разговору. Хотя понять из сухих и односложных Вероникиных фраз все равно было ничегошеньки невозможно. Да и вышла она из спальни слишком поспешно, прижимая трубку к уху…

— Вероника, я в столе бумаги свои деловые забыл, — прозвучал в трубке голос Игоря деловой и холодно-равнодушной сухостью. — Скажи, когда тебе удобно будет их мне передать. Я заеду вечером. Завтра или послезавтра. Я б тебе не звонил, но они мне срочно нужны оказались…

— Да, Игорь, конечно же. Приезжай, забирай. Когда тебе будет удобно, — дрогнув голосом навстречу этой непривычной сухости-холодности, тихо произнесла Вероника. — Конечно же… Когда тебе будет удобно…

— Хорошо. Спасибо, — коротко выстрелил в трубку Игорь, и тут же в ухо ей полезли короткие резкие гудки отбоя, извещающие о конце семейной драмы. Сердце сжалось в первый момент болезненно-испуганно, приняв в себя этот холодный, сухой выстрел, и отчаянная противная мыслишка, словно тонкая струйка алой крови из простреленной раны-дырки, потекла из души, из сердца — что ж это такое она натворила-то, господи… Как же это все больно, оказывается. И как трагически просто. Как в заранее продуманном кем-то сценарии. Что ж, теперь и на самом деле только одно остается — сделать следующий, подготовленный уже практически невидимым этим сценаристом шаг…

Она медленно нажала на кнопку отбоя, постучала задумчиво трубкой по губам. Ну что ж. Пусть будет так. Раз жизнь предложила именно этот сценарий, то что ж…

— Вероничка, это твой звонил? Да? Мне пора смываться? Я кофе успею выпить? Ну что ты молчишь? Случилось что-то, да? — засыпал ее Стас, торопливо одеваясь, испуганными своими вопросами, когда она медленно вошла в спальню и, натянув на себя халат, уселась на кровать, подогнув под себя ноги калачиком.

— Сядь, Стасик, не суетись. Никуда тебе смываться не надо. Дело в том, что Игорь вчера ушел…

— Куда? — оторопело моргнул Стас, удивленно на нее уставившись. — То есть как это — ушел? Зачем? Или это… В смысле — навеки и навсегда, что ли? И почему? Вы поссорились, да?

— Нет, Стасик, мы не ссорились. Он просто слышал наш вчерашний с тобой разговор. Я говорила из кухни, а он в гостиной взял трубку…

— Ты ж сказала, он спит!

— Как видишь, не спал…

— И что?

— И ничего. Собрал вещи и ушел. Знаешь, как пишут об этом в романах? «Он глубоко изумился услышанным и навсегда вышел вон…»

— Ничего себе… Изумился, говоришь? Ничего себе… А вообще, я бы на его месте… Погоди, я не понял… Это значит… Это что же, Вероничка, я сегодня могу у тебя остаться? На всю ночь? Так это же здорово, Вероничка! А твой вернется, ты не переживай! Раз так быстро собрался, быстро и вернется. Гордые, они все такие. А мы не гордые. Мы останемся. У нас ведь с тобой еще нет в запасе ни одной вместе проведенной ночи…

— Ну да… — Вероника улыбнулась грустно и отвернулась к окну, зябко поведя плечами. Потом снова повернула к Стасу лицо, спросила немножко заботливо, немножко насмешливо: — Ты сегодня в конце концов есть у меня попросишь или нет, мой смелый герой-любовник? Или так и будешь скромно отказываться? Что тебе сделать на ужин?

— А что, еще и ужин будет? — весело изумился Стас.

— Нет, буду морить тебя голодом и зверски заставлять работать!

— Ну что ж, моя повелительница, я готов… Я готов работать без сна, еды и отдыха сутки напролет… Только не гони меня от себя, о моя повелительница…

Дурачась, он быстро стащил с себя рубашку и снова потянул к ней будто в мольбе руки. Вероника, смеясь, отбивалась, стараясь изо всех сил отдаться на откуп предлагаемой жизнью ситуации — иногда, наверное, и в самом деле стоит взять и поплыть по течению, не зная, куда оно тебя вынесет. Взять и вот так бездумно делать то, что тебе нравится делать именно сегодня, именно сейчас и именно в эту минуту. Не знала серьезная, замужняя женщина Вероника Андреевна ответов на эти вопросы. Не знала даже, любит ли и впрямь этого красивого, сильного парня, подброшенного ей судьбой то ли женского развлечения ради, то ли для построения новой какой жизни. Она ж, наверное, другая-всякая должна быть, жизнь-то эта, а не только затюканная, как с мамой, или заранее определенная и сыто-правильная, как с Игорем?.. Надо же посмотреть… Надо же заставить себя перепрыгнуть на новую льдину… Или войти в новое, незнакомое озеро…

Уже очень поздним вечером, прокравшись осторожно на кухню с телефонной трубкой под мышкой и плотно прикрыв за собой дверь, она набрала Катькин номер и, прикусив губу, долго слушала доносящиеся из трубки длинные гудки.

— Але… — протянула наконец на том конце провода сонным голосом Катька.

— Кать, это я… Ты уже спишь, да? Я тебя все-таки разбудила? Извини…

— Да ладно, Верка, не извиняйся. Чего ты… — отчаянно зевнув, проговорила Катька. — Раз звонишь в такое время, значит, приспичило. Так что давай выкладывай, чего у тебя там еще стряслось…

— Катька, у меня сегодня Стас остался. И я ему все про Игоря сказала…

— Ну, так ты ж сама этого хотела! Чего теперь?

— Ну да, хотела, хотела! А только мне как-то не по себе, понимаешь? Вот как будто радости у меня по этому поводу нет. Или будто я подлость какую женскую сотворила. Прямо отделаться от этого чувства не могу, и все тут!

— Хм… А ты, значит, непременно еще и радоваться хочешь, да? Сделала несчастным мужа, сына своего обездолила и хочешь, чтоб тебе еще и радостно было? Чего-то ты многого захотела, подруга…

— Кать, ну в чем я, скажи, виновата-то? Ну да, он мне очень помог тогда, десять лет назад… Он меня просто пришел и спас! Так ведь и я ему тоже хорошей женой отслужила целых десять лет! Я ему очень, очень за все благодарна…

— А что, в женах, по-твоему, бабы свой срок отслуживают, что ли? Повинность жизненную несут? Отрабатывают проявленную к ним мужскую заботу? Ну и дура же ты, Верка, прости меня господи. Хорошо же ты в этом случае благодетеля своего отблагодарила — взяла и рога ему в конце концов наставила…

— Да не рога это, Кать. Ну как ты не понимаешь-то? Не могла же я всю жизнь так вот прожить, в этой нашей семейной идиллии…

— А почему не могла, Верк? Вот объясни мне, дуре такой, почему нельзя всю жизнь прожить в идиллии? Это что, так плохо?

— Нет, не плохо. Только все одинаково как-то. Как будто ты годами одну и ту же еду ешь. Очень вкусную, но одну и ту же. Понимаешь?

— Нет, не понимаю. Игорь что тебе, как мужик противен был? В постели нелюб?

— Да нет… Все нормально было…

— Ну может, он раздражал тебя чем сильно? Носками вонючими? Чужими бабскими духами пах? Или ревностью изводил? Ну?

— Да нет, Кать. Нет, конечно. Ты и сама прекрасно знаешь, что нет… Не было ничего такого…

— А почему тогда? Разве может хорошая жизнь надоесть? Если ее глупо с едой не сравнивать, конечно.

— Да не знаю я, Кать! Оттого и маюсь! А хотя, может, и знаю… Только ты не сердись, ладно?

— Ладно, не буду. Говори.

— Меня вот, понимаешь ли, последнее время преследует одно чувство нехорошее, будто в моей жизни что-то мимо проходит. Будто я спряталась за каменной стеной, сижу там и выглянуть боюсь. А за этой стеной, между прочим, события всякие происходят, а я их и не вижу, не знаю, не чувствую!

— Да какие, какие такие события-то?

— Какие? А вот любовь, например. Она, любовь-то, ведь не в том только состоит, наверное, чтоб жить в красивой семейной идиллической картинке, а? Это ведь другое что-то… Это же высший, Божий промысел. А, Катька? А я сижу за своей стеной и ничегошеньки такого не вижу. И так и просижу. И не увижу…

— Это что, Стасик твой — высший Божий промысел? Да не смеши меня, Верка!

— Ой, ну почему сразу Стасик… А если, допустим, это действительно Стасик? Мы же не можем знать определенно про этот самый промысел! А вдруг мне только его любить дано? Там, наверху, наверное, не учитывают того, кого нам любить удобнее? Кого высший промысел пошлет, того и любишь…

— О господи, Верка! Ну, ты и наворотила себе проблем! Слушай, а ты не ошиблась? Может, тебе высший промысел как раз Игоря для любви и послал? А ты взяла да и дала маху? А что, бывает же… — Катька захихикала на том конце провода дробным обидным смехом, но тут же смеяться перестала, лишь вздохнула горестно: — Эх ты, несмышленая моя искательница высших промыслов. Ох, поищешь же ты их, милая, не дай бог, на свою красивую задницу! Знаешь, как в народе говорят? От добра добра не ищут…

— Кать, ну что ты каркаешь! Я и сама боюсь. Ну что делать, раз так уже все случилось? Теперь и обратно уже ничего не повернешь…

— Ну как же не повернешь? Повернуть-то как раз и можно.

— Как?

— Об косяк! Вот возьми да и выстави с утра обратно на морозец своего Стасика, пока он у тебя под боком окончательно не прижился, и дуй с извинениями к Игорю! Он мужик добрый, все поймет, все простит…

— Да ты что, Кать! Ты думаешь, все так просто, да? Он же к родителям ушел…

— Ну и что?

— А то! Его же мамочка меня терпеть не может! Ты же помнишь, я ей сразу не понравилась. То-то сейчас, наверное, радуется! Да она меня уже и на порог своего дома не пустит! Та еще выдра сухопарая…

— Ну, правильно. И не пустит. А ты хочешь, чтоб она тебя с цветами и музыкой после всего встретила? Да если моему Костьке какая-нибудь чувырла рога нагло наставит, я тоже ее на порог не пущу! Да и вовсе она теперь не радуется… Кто же, Верка, вообще радуется, когда с их сыном такое вот вытворяют… Так что иди-иди, прогнись-ка перед свекровкой хорошенько! А то посмотрите на нее! Натворила делов, еще и прогнуться не желает…

— Да ладно, не заводись. Не собираюсь я ничьи пороги обивать в поисках прощения. Как получилось, так и получилось. Так теперь и буду жить!

— Ну что ж, живи… Только очки розовые не забывай хоть иногда снимать, ладно, когда смотришь своему «высшему промыслу» в рожу… Ой, Верка, не нравится мне этот твой Стасик, и все тут… Есть, есть в нем гнильца какая-то. Хоть убей, а не нравится…

Глава 5

Утром Вероника встала с больной головой, квелой и невыспавшейся. Стас же, напротив, вовсю радовался новой жизни, с удовольствием оглядывал кухонное пространство и с завидным аппетитом поглощал приготовленный Вероникой завтрак. Кухня в этом доме ему тоже очень нравилась. Веселенькая такая, со всякими интересными штучками вроде ярких пузатых керамических чашек и необычных салфеток в таких же ярких салфетницах — все так миленько и уютно и создает настроение утреннего праздника жизни. И кофе здесь был особенно пахучим и вкусным, и даже яичница расположилась на зеленой плоской тарелке так нарядно-красиво, что и есть ее было жалко…

— На работу вместе поедем или поскрываемся еще? — спросила Вероника, отхлебнув порядочный глоток кофе из своей чашки. — Как думаешь?

— Так, Вероничка, ты сама решай, как тебе удобнее! — пожал плечами Стас. — Мне-то что… Мне как скажешь, я так и сделаю…

— Ладно. Поехали вместе. Чего уж теперь…

— Ничего, что сплетничать будут? Не испугаешься? Ты же вся правильная вроде такая…

— Я? Это я-то правильная? После всего, что натворила в своей жизни, я еще и правильная? Ну, ты даешь… — грустно рассмеялась Вероника.

— А что ты такого натворила?

— А то… Надо вовремя за сотовый телефон оплату вносить, вот что…

— Это ты про мужа своего говоришь, да, Вероничка? Ты очень жалеешь, что он ушел?

— Не знаю, Стас. Не поняла еще. Да и какая теперь уже разница.

Стас ничего ей не ответил, только едва заметно вжал голову в плечи да кинул торопливый взгляд на кухонные настенные часы, безжалостно быстро съевшие утреннее время, потом произнес озабоченно:

— Слушай, меня шеф сейчас убьет за опоздание… Слава богу, хоть тетка эта, теща его, на работу на машине ездит и его с собой прихватывает, а то точно мне хана бы пришла…

— Все. Поехали. Бегу уже… — соскочила со своего стула Вероника и, на ходу развязывая пояс халата, помчалась в спальню надевать строгий свой офисный костюмчик, очень ловко, однако, сидящий всегда на ее худенькой, ладной фигурке.

На фирме они, конечно же, своим совместным появлением никого особо не удивили. Наоборот — разочаровали даже. Потому как неинтересны стали они местному обществу, потому как открытость и даже демонстрация своих отношений давно уже никого не удивляет. Тайны пикантной нету. И наблюдать не за чем. Скучно. Да и вообще, на фирме назревал новый тайный роман — уж что-то слишком старательно и по-хамски откровенно начальник техотдела стал ругаться с главной бухгалтершей. Каждый день к ней в кабинет шастает да нервно что-то выясняет. Ой, неспроста… Ой, как бы не проворонить тут первую психофизику зарождающихся да тщательно скрываемых новых отношений, а хамством да взаимными всякими ругательными словами нас, ребята, не проведешь…

Так что Вероника со Стасом, можно сказать, даже и взглядов любопытных не удостоились. Зашли и разбрелись по своим рабочим местам. Шеф тут же приспособил водителя ехать по своим делам, а Веронике надо было как можно скорее наверстывать за вчерашний день упущенное, чем она и занялась, полностью углубившись в интереснейший мир цифр, таблиц, расчетов, сводных колонок и всяких нужных коэффициентов-показателей. Работу свою она, в общем, любила. И работа отвечала ей такой же взаимностью, ловко доставая из ее светлой кудрявой головки нужные себе мысли и так же ловко преобразуя их в правильные и нужные цифры. Умная была женщина Вероника Андреевна. Не зря шеф ее ценил. Хороший экономист. Хороший сотрудник. Хороший человек. Только вот жена, как выяснилось, из нее вышла плохая…

Телефонный звонок свекрови Ольги Артемовны застал ее, можно сказать, врасплох. Не готова она почему-то оказалась к ее вежливо-холодным вопросам, заерзала на своем крутящемся стуле, будто нашкодившая девчонка. Она и без того немного свекровь побаивалась, а тут в первый момент вообще сердце в пятки ушло. Хотя в следующий момент она уже собралась и постаралась быстро взять себя в руки, и отвечать могла с некоторым даже достоинством — откуда что и взялось только…

— Вероника, ты можешь мне коротко объяснить, что у вас произошло? Хотя бы в двух словах?

— Могу, Ольга Артемовна. Отчего же нет? Ваш сын Игорь собрал чемодан и ушел в другое место. Я так полагаю, к вам. А его плохая жена и, стало быть, ваша плохая невестка осталась в своем доме. И вы этим обстоятельством должны быть, судя по всему, очень довольны. Ведь я никогда вам не нравилась. Так, Ольга Артемовна?

— Да при чем здесь нравилась, не нравилась, Вероника? Ты мне и сейчас не нравишься, что с того? Просто у вас же с Игорем сын растет… Для него это трагедия, между прочим…

— Я помню, Ольга Артемовна. Все понимаю. И думаю, мы с Игорем решим этот вопрос без вашего трогательного участия…

— Вероника, ну зачем ты так…

Голос свекрови дрогнул и будто растворился в трубке, потом возник снова сухим, горестным шелестом, отчего Веронике стало даже неловко за свое тихо-вежливое хамство. Хотя зачем она ей звонит? Чего хочет? Лишний раз убедиться в своей правоте? Вот, мол, предупреждала я сына — не женись на этой странной, молоденькой девушке, мол, все равно чует мое материнское сердце — что-то с ней не так… Имеется, имеется в ней изъян какой-то особый, непонятный…

— Вероника, но ведь Игорь не мог взять и в одночасье собрать чемодан. Он любит тебя, я знаю. Наверное, все-таки произошло что-то, да? Или ты просто не хочешь мне говорить? Конечно, это твое право…

— Да, Ольга Артемовна, это мое право.

— Хорошо, Вероника. Прости меня за любопытство. А только, знаешь, как-то не хочется нам с отцом верить, что все это между вами так безысходно и окончательно… Может, еще как-то все образуется? Ты скажи, Вероника, может, нам с отцом что-то нужно для вас сделать? Как-то неожиданно все, точно снег на голову… Может, мне поговорить с Игорем? Только о чем? Ты скажи, Вероника, я все сделаю. И Андрюшу так жалко…

Вероника вдруг растерялась. Слишком уж голос Ольги Артемовны был непривычным, жалким каким-то. Жалким и просительным. Не вписывался этот ее голос в ситуацию, хоть убей. Она ж, по всем канонам, торжествовать должна, что права оказалась в недоверии к своей невестке, а получается наоборот — вроде как просит ее о чем-то… Нет-нет, надо побыстрей сворачивать этот никчемный разговор. Она не знает, совершенно не знает, как его продолжать. Не правду же ей говорить, в самом деле! Хотя почему бы и нет? Все равно ведь со временем все узнает про Стаса…

— Вы извините, Ольга Артемовна, у меня очень работы много. Давайте потом как-нибудь обо всем поговорим. А об Андрюше не тревожьтесь — он сейчас в зимнем лагере свежим воздухом дышит и о родительских проблемах не вспоминает даже.

— Нет-нет, Вероника, ты не права! Как это не вспоминает? Детская психика такая ранимая! Это я как врач тебе говорю! И еще, знаешь, Игорь нас тревожит очень. Все молчит и молчит. И не понятно ничего. Вот я и решила тебе позвонить. Ты извини, что побеспокоила…

Положив трубку, Вероника долго вглядывалась в светящийся экран компьютера, снова пытаясь сосредоточиться. Ничего, однако, у нее из этого занятия не выходило. Противные вопросы-сомнения словно выскакивали наперерез умным и деловым мыслям и нагло отгоняли их прочь, заставляя ее возвращаться к дурацкому самокопанию. Но она же решила, черт возьми, ни в чем больше не сомневаться! Она же решила просто плыть по течению! Она хочет, действительно хочет жить со Стасом. Не со спасителем Игорем, не с каменной стеной Игорем, а именно со Стасом, которому ничем, в сущности, не обязана, никаким таким спасением, и для которого можно не стараться быть во всем положительной и правильной. А может, она вовсе не такая уж положительная да правильная? Может, она другая? Она и сама до сих пор не знает, какая она есть… И все же как плохо, как неуютно ей жить в этой ситуации, будто совершила она мерзкий поступок по отношению к мужу и сыну. И насчет Андрюшки Ольга Артемовна права. Он-то уж точно ни в чем не виноват. И неизвестно еще, как Стас с ним потом поладит… Да и поладит ли? Что-то плохо эта картина ей представляется — ее ребенок рядом со Стасом… Но ничего-ничего, все как-то должно образоваться! У других же образуется… Вот Андрюша приедет, они познакомятся… Проведут вместе выходной, сходят на какое-нибудь детское мероприятие, в цирк например… Стас же очень обаятельный, он обязательно найдет с Андрюшкой общий язык. Да и вообще, она что, первая и последняя из женщин меняет мужа? Чего она из всего этого трагедию устраивает? Да все же наоборот, надо праздник настоящий устраивать, а не трагедию! Новый муж, новая жизнь… Надо научиться получать кайф от новой жизни! От текущих дней, от страстных ночей, от всего нового и неизведанного пока…

Дни эти, однако, полетели совсем незаметно, один за другим. Понедельник плавно перешел во вторник, а вторник таким же образом в среду… Ничего такого особенного, пока они шли, вовсе не произошло. Как-то слишком уж обыденно они прошли, по одной скучной схеме: дом — работа — дом… Стас был, конечно, мил, и смешно послушен, и влюблен, и все так же осматривался восторженно в доме, и смотрел на нее восхищенно и с благодарностью. И вот уже незаметно подкралось и утро пятницы — пора было готовиться к выходным…

— Стас, мы пойдем куда-нибудь в субботу-воскресенье? Как думаешь?

— А куда? — удивленно уставился на нее парень. — Куда ты хочешь пойти, Вероничка?

— Ну как же… В ночной клуб, например… Надо же отдохнуть, развлечься как-то…

— Да ну! Надоели все эти клубы до чертиков… Ну их! Суета, грохот, девки голопупые телесами трясут… Давай лучше дома останемся, Вероничка! Так хорошо дома, знаешь…

— Да? — удивленно уставилась на него Вероника. — А я думала, тебе, наоборот, яркая жизнь нравится…

— Да какая она яркая, господи! Мишура, золотые блестки… Нет, я бы лучше дома посидел…

— Как это — дома? У телевизора, что ли? Футбол смотреть хочешь?

— Ну да…

— А я в это время буду воскресный обед готовить?

— Ну да… А что?

— Да нет, ничего. Странно просто…

— Ну Вероничка, ну что ты… Я же просто вместе с тобой хочу побыть. Мы ведь толком еще и не знаем друг друга, правда? Все время на людях были. Нам надо пообщаться, найти друг с другом общий язык…

— И поэтому ты собираешься провести все выходные у телевизора, а в коротких перерывах есть приготовленную мной вкусную еду? Ничего себе. А я думала…

— Что ты думала?

— Да так, ничего…

Вероника одним глотком допила утренний кофе и торопливо поднялась из-за стола — последний день недели никто пока не отменял, и пора уже было поторопиться к месту исполнения своих трудовых обязанностей, к своим сухим цифрам, расчетам да приятно высоким коэффициентам.

К сожалению, Стасовых субботне-воскресных стараний по сближению да нахождению с ней общего языка Веронике прочувствовать так и не посчастливилось. Что там говорить — даже и доехать в пятницу до собственного дома ей не удалось. Потому что все решил один телефонный звонок, разорвавший после обеда Вероникину жизнь на две разные половинки и изменивший ее до отвратительной неузнаваемости. До такой отвратительной, что и в страшном сне она ей присниться давно уже не смогла бы…

Глава 6

Катька трещала в трубку так торопливо и перепуганно, что Вероника с трудом только и уловила — с мамой случилось что-то совсем уж из ряда вон. Что-то такое случилось, что надо все бросать и лететь туда, в Востриков переулок, надо исполнять, хочешь не хочешь, свой обязательный дочерний долг, куда ж от него денешься…

Она и полетела. Свободных машин в этот час в фирме не оказалось, пришлось брать такси. Да еще, как назло, проклятое это такси застряло довольно плотно в пробке, и Веронике пришлось довольствоваться короткими Катькиными сообщениями с места событий, звучащими в ее мобильнике, как сводки с театра военных действий: приехала «Скорая»… говорят, инсульт… мать твоя орет на них, как недорезанная… ой, Верка, они уехали… а мать… мать твоя осталась…

Веронику от этих Катькиных сообщений только потрясывало мелкой и противной дрожью. Ей даже казалось, что и все вокруг только и делает, что мелко и дробно приплясывает перед ее глазами, и никакого сладу с этим противным дрожанием не было. И руки дрожат, и перед глазами дрожит, и ручка двери в квартиру ходит из стороны в сторону — попробуй за нее уцепись…

— Господи, Верка! Ну наконец-то! — кинулась к ней из маминой комнаты перепуганная Катька. — «Скорая» минут десять как уехала…

Вероника со страхом, дрожа всем, что только умеет дрожать в человеческом организме, — коленками, ладонями, сердцем, горлом, — обреченно вошла в материнскую комнату и тихо остановилась у кровати. Мать лежала на спине, вытянувшись в струнку, и отрывисто постанывала, засыпая. Голова ее была чуть запрокинута на подушках, лицо было серым и ко всему равнодушным, седые пряди волос жалобно обвисли вдоль морщинистых щек. Чуть приоткрыв один глаз, мать внимательно, на секунду всего, уставила его на Веронику, но тут же веко ее плотно сомкнулось.

— Уснула… — тихо прошептала за Вероникиной спиной Катька. — Они ей уколов каких-то накололи… Хотели с собой забрать, да она не дала…

— Почему? — резко обернулась к Катьке Вероника. — Почему не дала?

— Откуда я знаю? Не дала, и все. Не поеду, говорит, никуда. У меня, говорит, дочь есть… Она лучше, говорит, меня на ноги поднимет, чем больницы ваши… Я, Верк, им объясняла, что лучше забрать, умоляла даже, а что толку? Сама ж понимаешь, ей уже под семьдесят… Сейчас и молодых-то на «Скорой» не шибко увозят…

— Господи, Катька, что же это… Она ж вроде и не болела никогда… Да что же это… Нет-нет, тут ошибка какая-то…

— Господи, Верка, да ты дрожишь вся! Пойдем, я тебя хоть чаем напою! Пойдем. Меня и саму трясет. Пусть она поспит. И успокойся, ради бога. Хотя чего это я — успокойся… Уж какое такое тут может быть спокойствие…

Вероника послушно развернулась, вышла на цыпочках вслед за Катькой на кухню, без сил опустилась на стул. Катька суетливо передвигалась у нее за спиной, заваривала свежий чай, звенела чашками-ложками и трещала без умолку, бестолково возвращаясь и возвращаясь в своем сумбурном рассказе все в одну и ту же исходную точку:

— Нет, ну ведь ничего такого с ней необычного не происходило, Верка, ей-богу… Все, все как всегда было! Стояла себе за этим вот столом, морковку для супа терла… Она всегда много морковки в любой суп кладет… Я как раз с работы заявилась, на кухню притопала, кошелку с продуктами в холодильник выгружать начала. Я ж к Костьке в армию собираюсь поехать, я тебе говорила… Ну, вот и запасаюсь вкусностями, чтоб ему повезти. А она на меня посмотрела так искоса, фыркнула, конечно, и снова свою морковку трет. Ну, потом еще наехала, как обычно, что я с утра сковородку грязную в мойке оставила. Занудно так наехала, потарахтела размеренно-ровненько, точно как морковкой своей по терке. Ой, да чего я тебе рассказываю, ты и сама знаешь, как она это умеет. Вот… А потом она суп на плите помешала и к себе ушла. И вроде как затихла — надолго так. Я еще подумала: чего это она суп свой на полпути бросила? Выкипит же. А потом вдруг слышу — хрипит будто кто в вашей комнате. Заглянула — а она на полу лежит, руки так страшно к двери тянет и хрипит… Я залетела, стала поднимать ее с перепугу, а потом чувствую — что-то вроде не то я делаю. Ой, и струхнула же я тут, Верка! Думаю, помрет сейчас наша Александра Васильевна, не дай бог. Стою над ней и не знаю — то ли тебе звонить, то ли в «Скорую»? Тебе-то, конечно, хрен бы я сразу дозвонилась — рабочий твой занят, как обычно, а мобильник тоже дурь какую-то свою выдает вроде того, что абонент вне зоны доступа. А вот «Скорая», поди ж ты, тут же примчалась! Я и не ожидала от них такой прыти. А потом они долго вокруг мамы твоей суетились. Все чего-то измеряли аппаратами разными, спорили-советовались да уколы всякие тыкали. Хорошие такие мужики-врачи попались, добросовестные. Поначалу и впрямь хотели ее с собой забрать, а она оклемалась немного и говорит: нет, мол, ребята, не поеду я в больницу. Спасибо, говорит, вам, а только я дома останусь. Меня, говорит, родная дочь лучше на ноги поставит, чем врачи в вашей больнице. Представляешь, Верк? Так им и объявила, и все тут. А медикам чего? Раз так, им тогда и наплевать. Не хочешь — не езди. В бумажке только распишись, как полагается, и загибайся себе на здоровье. Они и подались себе к выходу, довольнехонькие, что такую тяжелую тетку на носилках до машины переть не придется. Так что устроила тебе, выходит, Верка, мать очередную козу. Ты уж прости, что я так говорю, конечно. Даже и не знаю теперь, что тебе и присоветовать в такой ситуации…

— Катьк, а инсульт — это что такое? — подняла на подругу растерянные глаза Вероника. — Это когда сердце останавливается, да?

— Нет. Сердце — это когда инфаркт. А инсульт — это же паралич, глупая… Ты что, до сих пор еще не врубилась, что ли?

— Как это — паралич? Что это? Она что, вставать не сможет, да? Я не понимаю… Не понимаю, Катька… — отчаянно продолжала талдычить Вероника, хотя давно уже до нее дошел смысл этого ужасного слова, и только сознание никак не хотело впускать его в себя, до сих пор старательно от него отмахивалось, как от ненужной, неприлично-нехорошей информации. Ей даже казалось, что и в голове у нее все заморозилось на время, чтоб не принимать в себя эту новую информацию. Что надо просто посидеть вот так тихонечко, слушая Катькин глупейший лепет, а потом все само собой и устроится, и окажется все сущей неправдой… А мама там, в комнате, сейчас поспит, и встанет здоровой и невредимой, и пойдет доваривать свой суп с морковкой… Ну может, и не сразу встанет, конечно… Может, еще полежит немножко…

— Верка, так ты и впрямь не до конца поняла, что произошло-то? — продолжала свои жалостливо-пытливые вопросы Катька, дергая ее за рукав пиджака. — Твоя мать парализована, слышишь меня? Врачи сказали, нижняя половина тела. Это еще спасибо, что руками она двигать может. Есть ложкой сама будет… Эй, Верка, очнись! Смотреть на тебя страшно. Слышишь, у тебя мобильник в сумочке надрывается? Давно уже, кстати…

Звонил Стас. Его бодрый, красивый голос обрушился на нее из трубки веселым и неприличным каким-то легкомыслием — Вероника даже вздрогнула от такой явной неуместности здесь и сейчас, на этой вот старой кухне, его игриво-капризных, звучащих сплошной мужской сексапильностью ноток:

— Вероничка, киска, ты где сейчас? Я тебя потерял…

— Я у мамы, Стас. Она заболела.

— Ой, Вероничка, ну как же… Вообще жаль, конечно. Мне что, за тобой туда ехать надо, да?

— Нет, Стас. Ты поезжай сейчас домой, ладно? Я, наверное, здесь ночевать останусь.

— Ну Верони-и-ичка… Ну что это, в самом деле? Как это — ночевать? Что, без тебя? Одному? Нет уж, ты давай домой приезжай. Ну, пожа-а-алуйста…

— Да говорю тебе — мама заболела! Ты меня не слышишь, что ли? — зашевелилось внутри у Вероники тихое раздражение от звука сексапильно-тягучих его слов-капризулек.

— Нет, ну я без тебя не хочу-у-у…

— Все, Стасик. Пока. Там, в холодильнике, найдешь себе что-нибудь перекусить…

Она безвольно опустила руку с мобильником на колени, в отчаянии сузила глаза и уставилась куда-то мимо застывшей над ней с чашкой чаю Катьки. Раздражение, расшевелившись внутри окончательно, подняло свою ухмыляющуюся голову и произнесло почему-то Катькиным сочувствующим голосом:

— Ну что, Верк, закапризничал без внимания твой красавчик, да?

— Ага… Закапризничал… — протыкая кухонное пространство впереди себя блестящими, расширенными зрачками, тихо-виновато проговорила Вероника. — А Игорь бы, знаешь, давно уже сюда примчался. И все бы на себя взял. Господи, что же я натворила такое, Катька?

— Поумнела, значит?

— Почему — поумнела? — так же тихо произнесла ей в ответ Вероника. — Не поумнела, а поняла, какая же я идиотка. Этот Стас, он… А Игорь меня любил. И в самом деле любил, по-настоящему. Тем самым промыслом… Высшим…

— Да уж… Любил, конечно… Еще как… — только и выдохнула горестно ей в ответ Катька. И больше ничего не сказала. И по одному этому ее горестному и объемному «еще как» Вероника вдруг сразу, до самого конца, осознала, что случилось в ее жизни и в самом деле что-то очень значительное. Не ожидаемо-придуманное — новое и хорошее, а настоящее, реальное, отвратительно-переломное, и что оно теперь в состоянии не только руководить всею ее жизнью, но и в состоянии разделить всю ее жизнь на прошедшую, то есть относительно благополучную и счастливую, и будущую, одинокую и безысходно-горестную, всю без остатка подчиненную этому самому реально-отвратительному…

Закрыв лицо руками, она наконец заплакала. Катька суетилась вокруг нее бестолково со своим чаем, потом достала из холодильника початую бутылку водки, решительно отвинтила крышку. Со стуком поставив перед Вероникой пустой стакан, наполнила его до половины, с силой вложила ей в руку:

— Давай пей! Ну? Иначе заболеешь. Так надо, Верка! Стресс, оно дело не шуточное. И не смотри на меня так испуганно! И хватит рыдать! Пей, ну?

— Ой, Кать, да что же это… Она и правда не встанет, да? А как же… Я же не умею ничего такого… Я даже не знаю, как… С какой стороны подойти…

— Господи, да кто ж знает-то, Верка? Не истери, ради бога! Оно всегда вот так и случается, как снег на голову! Ты все-таки постарайся водки-то отхлебнуть, а? Чтоб внутри немножко хоть отмякло. Ну, давай, миленькая, давай…

Давясь и обжигая с непривычки глотку, Вероника сделала несколько больших глотков из стакана и испуганно уставилась на Катьку, боясь вдохнуть в себя воздух. Водку она пить не умела совсем. Не научил никто. В винах хороших разбиралась — это да. Особенно предпочитала легкие и сухие, которые умеют вползать в голову дурманящим ароматом, делая глаза живее, румянец нежнее, да и саму жизнь чуть острее и пикантнее. А вот с водкой по этой части была у Вероники большая напряженка — не умела она пить водку. Откусив быстро от протянутой ей Катькой корочки черного хлеба, она принялась торопливо ее прожевывать, одновременно ощущая внутри себя странное теплое движение, будто кто-то заботливой рукой ослабил вдруг натянутую до предела пружину. Потом вздохнула снова глубоко, со всхлипом, и затихла, отдавшись вся этому внутреннему, разливающемуся по всему телу теплу.

— Ну что, отпустило немного? Успокоилась?

— Ага…

— Вот и молодец. Сейчас посидим здесь, с мыслями немного соберемся. Это ничего, Верка, поначалу всем страшно да невозможно бывает. А потом ничего, все привыкают. И ты привыкнешь. Так что давай думать будем да потихоньку к новым обстоятельствам как-то примериваться. А что делать? Не ляжешь ведь рядом с Александрой твоей. Надо жить. Ничего, сейчас придумаем что-нибудь. Ты, главное, в руки себя сумей взять. Все равно приспособимся как-то…

— Наверное, надо искать сиделку, да, Кать? Правильно? Ты знаешь, где их ищут? А я ей хорошо платить буду…

— Ну да, размечталась — сиделку! Ты что, мамы своей не знаешь? Да она никакую сиделку и близко к себе не подпустит! Нет, Верка, ты на такое легкое решение вопроса и не рассчитывай даже.

— А что тогда делать? Я не знаю… Я сама ничего такого и не умею…

— Так тут, милая моя, речь надо вести не об умении каком-то особенном. Сама-то по себе наука эта, знаешь, совсем небольшая — дерьмо за кем-то убирать. И она, наука эта, слов таких вообще не признает — умею да не умею, могу да не могу…

— Нет-нет, Катька, я точно не смогу! Вот я клянусь тебе, не смогу! Мне даже и представить такое трудно! Ты что! — подпрыгнув на стуле и сложив на груди руки, начала Вероника с горячностью доказывать подруге свою несостоятельность в этом вопросе. — Нет-нет, только сиделку! И все! Надо срочно, срочно подыскивать сиделку…

— Ну-ну… — вздохнув, отвела от нее взгляд Катька. — Давай помечтай. Сейчас вот мама твоя очухается немного и выдаст тебе сиделку по первое число… Да она в тебя так сейчас вцепится, что мало не покажется! Так что это… Как сказать-то даже, не знаю… Ты давай построже с ней, что ли, а то сожрет с потрохами…

— Да как же построже, Катька! Что ты говоришь такое! Ты мне предлагаешь орать на нее, что ли? На больную-лежачую?

— Да почему сразу орать-то? Я про другое говорю. Да ты и сама прекрасно понимаешь, про что…

— Да ничего я сейчас уже не понимаю. В голове сумбур полный. Главное, чтоб она только про Игоря ничего не узнала. Он все десять лет так хорошо роль стены между нами исполнял, она уж и привыкла к этому. Да чего там говорить — и я привыкла. А теперь стены нет, получается… Не дай бог, она об этом прознает…

Вероника вдруг замерла на полуслове и прислушалась, подняв кверху указательный палец, потом испуганно взглянула на Катьку. Мотнув в сторону коридора головой и грустно кивнув, Катька вздохнула только:

— Ну да, проснулась… Как быстро, черт! Слышишь, кряхтит? Иди уже… И сильно не охай там, поняла? Построже с ней, построже…

Вероника, еще раз испуганно прислушавшись, вскочила резво и в следующую же секунду помчалась на быстрых ногах по коридору в комнату, чувствуя, как ослабшая на короткое время внутренняя пружина натянулась в ней с прежней силой, как вытолкнула она ее разом из кухни, из уютной этой Катькиной жалостливой заботливости, из водочной временной коварной расслабленности — одну, в материнский инсульт, в кошмар, в неизвестность…

— Вероника, доченька, ты здесь, слава богу… — потянула к ней руки с кровати мать. — Подойди ко мне, доченька…

— Мам, ну как ты себя чувствуешь? Лучше тебе? — присела на самый край стула перед ней Вероника. — Ты почему в больницу на «Скорой» не поехала? Там бы лечение полноценное провели…

— Ну что ты, доченька, какое лечение… Не болтай глупости. Какое мне теперь уже лечение поможет? Все, отбегалась твоя мама, Вероничка. Что ж делать, раз так…

— Мам, ну что ты, что ты говоришь! Ты еще встанешь, обязательно встанешь!

— Нет, доченька, не встану. Придется и тебе, и мужу твоему с этим как-то смириться, на всю теперь жизнь, доченька… Ну ничего, ничего, все дети рано или поздно через это проходят, и тебе вот тоже придется… Ты Игорю своему уже сказала, что со мной случилось? Когда вы меня к себе перевезете? Сегодня? Я бы хотела уже сегодня…

— Мам, но погоди… Давай ты лучше пока здесь побудешь, а? А я к тебе сюда буду приезжать, сразу после работы… Я все сделаю… Я научусь…

— Доченька, ну что ты говоришь такое, господи? Глупенькая моя… Какая тебе теперь со мной работа? Нет-нет, я думаю, что работать тебе больше совсем не нужно! Что тебя, муж не прокормит? У тебя теперь мама на руках, доченька, какая такая работа… Ты должна быть с мамой теперь неотлучно… И не думай даже…

Александра Васильевна вдруг шустро дотянулась до тонкого Вероникиного запястья и с силой вцепилась в него, будто хотела таким образом сломить глупое сопротивление дочери. Да и что же это такое, в самом деле, лепечет какую-то полную ерунду девчонка — будет она к ней сюда приходить. Зачем это — сюда? Еще не хватало, сюда! Нет-нет, теперь уж гордый ее муженек никуда не денется, придется ему подвинуться, теперь уж ему Веронику придется уступить. В конце концов, она же ее, ее дочь! А сам пусть лучше о материальной стороне жизни позаботится. У него теперь и жена, и теща на руках будут! Все по справедливости, как оно и должно быть. Судьба, она всегда людьми правильно распоряжается, всех ставит на свои законные места и всех возвращает на круги своя… Огромной ценой это возвращение обходится, конечно, но тем не менее…

— Доченька, ты, главное, не волнуйся. Ты успокойся, милая, все будет хорошо… Что же теперь делать, раз с мамой твоей горе такое приключилось? Придется тебе за мной ходить, как за малым дитем. И днем и ночью. Ты поняла? И про себя забыть придется. А как ты думала, дорогая? Именно так любящие своих родителей дети и поступают. Надо уметь отдавать долги, Вероника. Ведь ты любишь свою маму, доченька? Правда? Ведь ты же не заставишь свою маму страдать?

— Мама, ну что ты… Нет, конечно же, нет… Я сделаю все, что от меня зависит, чтоб поднять тебя на ноги. Только, понимаешь, пока я не смогу тебя к нам забрать. Работу я все равно не смогу бросить, нет у меня сейчас такой возможности, мамочка! А ухаживать я за тобой буду, обязательно буду. И вечером после работы, и сиделку найму…

— Какую сиделку? Ты что? При живой дочери — сиделку?! Да как у тебя язык повернулся…

Александра Васильевна горестно задрожала губами и отвернула лицо к стене, однако запястья Вероникиного из своей цепкой руки не выпустила, а, наоборот, даже сжала его еще сильнее. Так сильно, что Веронике показалось вдруг, что ладонь ее скоро отпадет от руки и безвольно шмякнется на пол, как ненужный предмет.

— Ну мамочка, ну что ты… Ну, не плачь… Мамочка, я и правда пока не могу… Я не могу тебе всего сказать, ты просто поверь мне на слово…

— Чего? Чего ты не можешь мне сказать? — вмиг уставила Александра Васильевна на дочь загоревшиеся прежним неуемным огнем любопытства глаза. — У тебя что-то происходит в личной жизни, да? Что? Ну, скажи же мне, дочка! Ты мне так давно уже ничего не рассказывала! Ну? Говори же! Что?

— Мам, может, ты есть хочешь? Или чаю? Ты говори, что тебе нужно, я все сделаю. Ты как себя чувствуешь вообще? Какие тебе лекарства выписали, покажи. Надо же в аптеку сбегать. Где рецепты, мам? А может, мы тебя с Катькой до туалета попытаемся довести?

— Господи, до какого такого туалета, Вероника? Ты что, не понимаешь, что твоя мама больше никогда, никогда уже не встанет? Не понимаешь, что тебе все равно придется быть при мне неотлучно? Именно тебе, и не надо сюда свою Катьку приплетать. При чем тут Катька, Вероника? Кому еще нужна твоя мать, кроме тебя? Кроме родной и единственной дочери?

— Да, мамочка… Конечно, мамочка… — послушно кивала Вероника, потихоньку пытаясь выдрать из цепких материнских пальцев свое запястье и соображая лихорадочно, как бы ей и в самом деле справиться половчее с предстоящей физиологически-организмической материнской проблемой. Однако в перепуганную отчаянием голову ничего такого сильно ловкого приходить вовсе не желало, а приходил один только противный и скользкий страх и опять начинал трясти ее изнутри мелко и противно. «Как хорошо, что завтра выходной, — обреченно подумалось ей. — Успею хоть съездить купить всякие нужные вещи — утки да памперсы…»

— Так я не поняла, Вероника, где же твой Игорь-то? Почему он за нами не едет? Надо бы позвонить ему… Иди, дочка, собери пока мои вещи…

— Мама, мы никуда сегодня с тобой не поедем! — уже чуть не плача, громко проговорила Вероника. — Я буду делать все, что нужно, все, что скажешь, но только здесь, у тебя! Потому что нет смысла ехать ко мне! Потому что мне все равно в понедельник надо будет идти на работу! Потому что приезжать к тебе сюда каждый день мне гораздо удобнее! Я буду приезжать и все делать, что полагается…

— Ты что, со мной здесь жить собралась? Но это же неправильно, дочка! Ведь у вас гораздо удобнее! Нет-нет. Я так не согласна. У тебя своя квартира есть! Она ведь твоя, ты не забыла? И потому незачем нам с тобой теперь здесь жить. Захочет твой Игорь — пусть в этой комнате поселится. А тебе здесь жить не надо!

— Ну почему жить, мамочка? Я не буду здесь жить постоянно. Я просто не смогу. На ночь я буду уезжать домой.

— То есть как это — домой? А я?

— А ты ночью будешь спать. А утром я снова приеду и все сделаю — накормлю тебя, переодену. И вечером после работы тоже…

Александра Васильевна снова поджала задрожавшие губы, резко отвернула голову к стене и больше не проронила ни слова за то время, пока Вероника, обнаружив под ней холодную, неприятную мокроту, вертела с трудом ее безвольное тело с боку на бок и, неловко-неумело корячась, меняла мокрую простыню на сухую. Катька стояла в дверях, наблюдала за ее усилиями жалостливо, не решаясь войти. Потом тихо поманила ее рукой и, обхватив за плечи, вывела в коридор и повела в сторону кухни, тихонько на ходу приговаривая:

— Ну ничего, ничего, Верка, устроимся как-нибудь. Ну, не трясись так, чего ты. Успокойся, все привыкнется, все образуется… Сейчас посидим, подумаем, порешаем… Еще водочки накатим…

— Кать, ее же, наверное, накормить надо? — рванулась было из-под ее руки Вероника. — Я пойду спрошу…

— Да погоди ты, не суетись! Захочет есть — сама попросит. Дай ей полежать да посердиться-пообижаться вволю! Глядишь, и проголодается.

— Кать, ну ты что, так нельзя…

— А как, как можно? Ты хочешь, чтоб она снова в тебя вцепилась намертво? Ты хочешь кинуть к ее ногам всю себя, всю свою жизнь? Так зачем было и удирать от нее, чтоб снова отдаться? А она все равно попытается свое взять, тут уж ты, Верка, не сомневайся! Будет требовать тебя к себе со всеми потрохами и никакую сиделку близко не подпустит! Ты что, не поняла разве? Она сейчас свой этот инсульт таким для себя благом вывернет, что тебе совсем мало не покажется… Прости меня, господи, грешную, — какие ужасные вещи проговариваю…

— Конечно, ужасные, Катька. Как бы там ни было, она моя мать. И ей сейчас плохо. И не говори больше так, ладно? Нехорошо это. Никто не может болезнь для себя благом вывернуть. Болезнь, она и есть болезнь…

— Ой, да ладно, молчи уж, без тебя тошно! Лучше соображай давай, как тебе ее половчее да побыстрее на ноги поднять. Хотя фиг она теперь и подниматься захочет. Но, как бы то ни было, Верка, на мою помощь ты все же рассчитывай. Ага? И не обижайся на меня. Ты же знаешь, я всегда что думаю, то и вслух проговариваю. А тебе я помогу. Но основная тягота все равно на тебе, конечно же, будет. Так что соберись. Иначе не выживешь. Одной такой груз просто не по силам.

— Спасибо тебе, Катька. И в самом деле, что бы я без тебя делала.

— Да ладно. Не рассыпайся. Давай лучше прикинем, как дальше жить. Свою собственную стратегию с тактикой разработаем. Значит, так… Вечером ты после работы — сразу сюда, это само собой. Кормить-стирать, памперс менять. И утром тоже. Вставать, правда, затемно придется, с ночи почти… Ну да это ничего, утрами можно и мне с Александрой твоей повоевать. Ничего! Не захочет целый день мокрой да голодной лежать — подпустит. С капельницей ты можешь с соседкой-медсеструхой с третьего этажа договориться. Надо бы еще невропатолога какого пограмотнее найти да массажиста, может… А вечерами — это уж твоя настоящая голгофа начнется. Вечером она тебя поломает, конечно, порядочно. Хочешь не хочешь, а придется-таки позволить порядочный кусок от себя отгрызть. Ты чего это вдруг побледнела так, Верка? Уж не надумала ли в обморок хлопнуться? Ты мне это брось! Нельзя тебе сейчас в обмороки падать. Не перед кем. Зрителей у тебя сейчас понимающих нет. Один на один ты с этой проблемой осталась, выходит…

— Нет, Катька, никуда я падать не буду, успокойся. Просто мне страшно как-то от наших этих разговоров стало. Понимаешь, не должно так быть, не должно… Ты вдумайся, что произошло-то! Это же ведь мама моя… И ей в самом деле плохо — у нее инсульт! А мы тут сидим с тобой, стратегию с тактикой разрабатываем. Это же все бесчеловечно, Катька! Это же чудовищно, в конечном итоге…

— Что? Что ты называешь бесчеловечностью?

— Отсутствие в себе любви, вот что. Я не человек, Катька! Я не дочь, я настоящее чудовище! Самое отвратительное! Самое жестокое! И мама, наверное, права. Такой большой грех на мне… Не умею я чужого страдания прочувствовать…

— Ну, завелась! А ты вспомни, как жила с ней, пока замуж не выскочила? Как она ломала тебя, требуя к себе любви? Забыла?

— Так она ж не виновата, что ее у меня не было. Это же чудовищно, когда ребенок мать свою не любит…

— А ты никогда не думала, чудовищная ты наша, что жестокое истребование к себе любви есть еще больший на самом деле грех, чем ее напрочь в человеке отсутствие?

— А использование себе во благо чужой любви что, не грех?

— Это ты о чем?

— Это я о муже. Я напропалую пользовалась его любовью и за это отплатила ему черной неблагодарностью! А во мне, выходит, никакой такой любви и нет… Как природное чувство отсутствует напрочь, раз даже мать я не люблю…

— Да не может, не может она, любовь эта, в человеке совсем отсутствовать! Природой так не положено! Во всех людях любовь живет, и в тебе живет.

— Правда?

— А то! Куда она денется-то? Живет, конечно. Только прячется старательно от жестокого материнского истребования, и все. Не любит любовь, знаешь ли, чтоб ее истребовали. Не может она пока в тебе на поверхность выйти. Боится потому что. Вот от этого ты и творишь с переполоху ошибки, и не можешь разглядеть толком, кого из мужиков надо любить, а кого и не надо бы…

— Нет, Катька. Не права ты. Уже разглядела. Да что теперь толку от этого…

— Да ладно, Верка, уж сама в своих мужиках теперь разбирайся, раз натворила делов. А не разберешься, так жизнь сама за тебя это сделает. Она тебе быстренько сейчас покажет, ху из ху. Ой, чует мое сердце, покажет это самое «ху» так, как оно есть…

Глава 7

«Что за привычка дурацкая — хранить нужные бумаги у себя дома! Вот же черт… — в который уже раз досадовал на себя Игорь, паркуя машину на знакомой до последнего квадратного сантиметра маленькой стоянке во дворе, окруженном добротными красно-кирпичными пятиэтажками. — Теперь вот хочешь не хочешь, а придется идти за ними. Бередить и без того больную рану…» Он бы, конечно, ни за какие такие коврижки здесь не появился, но дело того требовало. Нельзя было подводить нужного клиента, срывать с таким трудом выбитый для него контракт. А без подлинного экземпляра нужного ему договора, который преспокойненько лежал в ящике письменного стола, там, в его бывшем жилище, дело с мертвой точки никак не двигалось. Можно было бы и наплевать, по большому счету, конечно, на это самое дело, да он не мог. Не умел он никого подводить, черт побери. Так что сколько ни откладывай со вторника на среду, со среды на четверг и так далее, а проделать этот путь все равно придется. Через заснеженный двор, лестничную площадку, лифт, снова через площадку… И ничего, что каждый шаг отзывается болью в голове, перетерпеть придется. Тем более сегодня уже пятница, в выходной надо поехать в лагерь к Андрюшке, а в понедельник заканчиваются уже все для подписания контракта допустимые сроки… Ладно. Хватит нервничать, как обиженная кисейная барышня. Надо так надо. Тем более и свет вон во всех окнах горит — Вероника дома. И ему совершенно все равно, с кем она там. Да хоть с чертом рогатым…

Дверь квартиры открылась очень быстро, после первого же короткого звонка, но в светлом дверном проеме оказалась не Вероника. Оказался там, к сожалению, тот самый «черт рогатый». Хотя что там говорить — на черта этот парень ну никак не тянул…

— Вам кого? — улыбнулся он приветливо. — Вы ищете кого-то, да?

Вопреки злой решительности, с такими трудами в самом себе взращенной, Игорь растерялся — немного отпрянув корпусом, неуклюже замолчал и застыл на месте, моргая белесыми ресницами. Показалось ему даже, будто он отлетел куда-то в сторону и смотрит на эту картинку издалека — красивая такая картинка… Как первая страница глянцевого журнала. Вот в светлом проеме двери стоит стильный молодой мужчина, щурится лениво взглядом, будто на камеру направленным, и длинная рваная челка с модной небрежностью спадает на глаза, и большой твердый рот капризно чуть опустился уголками. А торс, торс какой! Рельефный, и лепной, и нежно-песочного цвета, будто только что вышагнула эта красота из солярия и застряла совершенно случайно в проеме света…

— Так вам кого, я не понял? — снова настороженно улыбнулся парень.

— А… Вероника… Она… — совсем не слыша своего голоса, проговорил Игорь.

— Вероники сегодня не будет. А вы кто? Вы…

— А я — это я.

Игорь тряхнул головой, словно отогнал от себя наваждение, потом протянул руку и резко отодвинул эту неземную загорелую красоту в сторону. Протопав прямо в ботинках в комнату, рванул на себя по очереди ящики письменного стола, сгреб в кучу все до единой бумаги и снова прошел к двери, не обернувшись даже на прижавшегося спиной к стенному шкафу испуганного красавчика, будто и не было его тут вовсе. Не дожидаясь лифта, дробно застучал ботинками по лестничным ступеням, уходя побыстрее от этого места, от боли, от обиды, которая уже бежала за ним по пятам. Была она, обида, лицом почему-то похожа на этого знойного красавчика и приплясывала у него за спиной, проговаривая что-то мерзкое. Что-то вроде — вот тебе твое семейное счастье, которого ты так хотел… Вот тебе, белобрысый праведник, расплата за твою неуемную наивность-правильность…

Заскочив в машину, он с досадой бросил бумаги на заднее сиденье, и они посыпались, будто испуганно, на пол, скользя одна меж другой гладкими поверхностями прозрачных файлов с белыми дырочками по бокам. Каждая бумага — в отдельном файле. Все как надо. Все аккуратно. Все как и полагается… Потом, резко повернув ключ зажигания, нервно-неправильно вырулил с маленькой парковки и рванул через темную арку на яркую, залитую вечерними огнями проезжую часть — побыстрее отсюда, от этого места, от обиды, которая все еще хохотала куражливо ему вслед.

А Стас, закрыв за ним дверь, пожал удивленно красивыми плечами, и вернулся в комнату, и плюхнулся снова в мягкое удобное кресло перед телевизором, и протянул руку к столику, где стояла ополовиненная уже бутылка холодного немецкого пива…

Глава 8

Веронику долго и нудно рвало под чахлый заснеженный кустик во дворе дома в Востриковом переулке. Она поднималась ненадолго с корточек, вдыхала жадно морозный воздух, и снова коленки ее подгибались сами собой, и снова давно уже пустой желудок выворачивался наизнанку, больно дергая измученную вконец этими его упражнениями диафрагму. Она и сама не могла объяснить толком, от чего ей было так плохо — от выпитой без привычки противной Катькиной водки, от маминых злобных, полностью истощающих ее нутро капризов или от вида и запаха перепачканных ее дерьмом простыней. А только плохо ей было очень, катастрофически, просто до полного ужаса плохо…

Катька стояла невдалеке, курила нервно. Изредка взглядывая на Вероникины мучения, прикидывала про себя, что всего-то ничего, получается, она с Александриным инсультом и промаялась — субботу да воскресенье, — а вот поди ж ты, как достало уже девчонку, хоть ревом реви… Совсем эта вреднючая Александра дочь свою извела за эти два дня, полностью всю ее выпотрошила, до самого основания. Ничего признавать не хотела, все в штыки приняла — и новенькую удобную пластмассовую утку, и бульоны Вероникины наваристые да соки свежевыжатые для поднятия ее, Александриных, сил, и даже соседку-медсестру к себе не подпустила капельницу прокапать, только зря с ней Вероника и договаривалась. С трудом только на памперсы согласилась, дала-таки укатать себя в это мягкое чудо цивилизации — дай бог здоровья тому человеку, который его когда-то придумал. Вероника, конечно, зря на памперсы эти так стопроцентно понадеялась, но все же… Эх, вот нашелся бы еще какой умник да придумал бы такую приспособу, чтоб и большую нужду больных-неходячих в себя вбирала так же хорошо, как и малую, — цены бы ему тогда не было. Уж точно Нобелевскую премию бы отхватил, наверное…

— Ой, Катька, я не могу больше… — тяжело простонала от своего кустика Вероника. — Не могу, не могу… Противно как все…

— Ничего, Верка, привыкнешь. Все привыкают, и ты привыкнешь.

— Нет, я не смогу… К этому невозможно привыкнуть. Ну вот скажи, она не могла меня дождаться, что ли? Я всего-то на полчаса в магазин побежала… Или тебя не могла позвать? Обязательно надо было под себя нагадить, да? Я ж действительно не могу каждую минуту около нее сидеть и караулить ее потребности, как бы ей этого ни хотелось… Нет, Катька, не смогу я, не выживу просто…

— Сможешь. И выживешь. Куда ты денешься? Не ты первая, не ты последняя через это все проходишь. Тебе сложнее, конечно, я понимаю… Когда за близким по-настоящему человеком ухаживаешь, оно все как-то не так кажется. Там горе — оно другое. Оно и горькое, и легкое одновременно. Потому что всего себя отдал бы взамен на боль близкого. Причем с большой радостью. И сострадание тогда получается настоящим, человеческим, искренним, и само собой из человека выходит, его и выцарапывать силой не надо. А из тебя выходит одна только рвота…

— Значит, это я такая.

— Какая?

— Жестокая, раз у меня этого сострадания нет!

— Ну, опять сели на любимый кол… Господи, Верка! Хватит уже! У тебя от надуманного чувства собственной виноватости-неполноценности и впрямь скоро крыша поедет! Ты же не мать Тереза все-таки и не сумасшедшая волонтерка какая-нибудь, чтоб всем подряд уметь сострадать. Ты обыкновенная женщина, и тебя таким же обыкновенным образом от вида дерьма тошнит.

— Катька, не надо. Прошу тебя. Ну, не надо про дерьмо… — страдальчески скривилась Вероника, медленно подходя к ней и показывая пальцами на ее сигарету — тоже, мол, хочу.

Торопливо достав из кармана куртки пачку «Мальборо» и прикурив умело на снежном ветру, Катька сунула ей в рот сигарету и, вздохнув, продолжила:

— Да сама знаю, Верка, что не надо. А только понимаешь, дерьмо натуральное в твоей ситуации — это еще есть полбеды. Вот дерьмо словесное у твоей матушки — это да, это уже настоящая беда. Его так просто за ней и не уберешь… Как она меня сегодня обозвала, я забыла? Ну, когда чашку с кефиром в меня запустила? Я уж не помню, но как-то здорово уж смачно-обидно…

— Да ну… Я бы согласилась лучше на чашку в голову, чем на требование сидеть около нее да выворачивать себя наизнанку. Прямо не знаю, как и удовлетворить ее неуемное любопытство. Может, мне про себя какие-нибудь истории посторонние да завлекательные начать придумывать? Как Шехерезаде Ивановне? А что, это идея, между прочим…

— Не-а, Верка, и не мечтай даже. Не обманешь ты ее. Ей от тебя не истории придуманные нужны, ей от тебя именно искренность нужна. Настоящая, подлинная, без обману. Теплая и свежая кровь…

— А кровь моя на сегодня уже кончилась… — тихо покачиваясь, как сомнамбула, медленно проговорила Вероника. Отбросив вяло в рыхлый сугроб окурок, она передернулась в мелком, колком ознобе и, жалостно посмотрев на подругу, медленно протянула: — Кать, я поеду домой, а? Завтра же на работу, я хоть посплю немного. Сейчас ее ужином накормлю и поеду, ладно?

— Да поезжай, конечно, — махнула рукой Катька. — На тебе вон и лица уже никакого нет, одна бледно-зеленая маска…

— Кать, а ты завтра утром ей памперс поменяешь? А то я вряд ли успею сюда заехать…

— Да ладно, поменяю, чего там. Если подпустит, конечно. И еду оставлю около кровати. Захочет — поест. Ничего-ничего, она у меня шибко-то не забалует. Иди-иди, Верка. Ничего, справлюсь как-нибудь…

Дома, как показалось Веронике, она не была уже с месяц, наверное. Даже не верилось, что прошло всего два выходных дня. Как будто жизнь ее за эти два дня перевернулась, и пробежала мимо нее быстро и горестно, и заблудилась в темном переулке. Будто и не было у нее десяти лет отдельной от матери жизни, и даже родная, уютная квартира встретила ее настороженно и сердито непривычным кухонным беспорядком: в мойке горой возвышалась немытая посуда, грязное скрученное полотенце стыдливо съежилось на подоконнике, а стойкий табачный дух, исходящий из переполненной окурками пепельницы, успел уже захватить в свой плен все кухонное пространство. Не сняв шубы и сапог, она на цыпочках прошла в гостиную и так же удивленно уставилась на заснувшего в кресле перед телевизором Стаса, на пустые пивные бутылки, расположившиеся дружными стайками вокруг кресла, на грязные тарелки на журнальном столике с остатками какой-то еды. Постояв над всем этим безобразием еще немного, она так же на цыпочках вышла из гостиной, тихо прикрыв за собой дверь — сил не было ни будить Стаса, ни выговаривать ему за беспорядок, да и вообще никаких сил будто бы в ней уже не оставалось. Стянув с себя кое-как одежду, она встала под горячий душ и вздохнула наконец полной грудью; казалось, что сильные водяные струи непременно смоют-снесут сейчас с нее весь этот ужас, освободят кожу от въевшегося намертво хлорного запаха мокрых простыней и тяжелой духоты воздуха комнаты в Востриковом переулке. Она терла и терла до красноты тело мочалкой и никак не могла остановиться, пока глаза сами собой не начали слипаться от усталости. Испугавшись, что так и заснет сейчас здесь, стоя под душем, Вероника с сожалением смыла с себя шапку мыльной пены и, завернувшись в большое банное полотенце, прошлепала босиком в спальню. Сил хватило только на то, чтоб лечь и натянуть на себя одеяло. Уже между сном и явью выплыла вдруг в голове мысль, что надо бы все-таки разбудить Стаса, но она ее тут же и вытолкнула из себя — слишком уж никчемной показалась ей вдруг эта мысль…

Серое зимнее утро жалостливо разбудило ее привычными звуками: запел бодрые песенки раз и навсегда поставленный на режим будильника музыкальный центр, сработала во дворе сигнализация на чьем-то автомобиле, заскулила противными короткими всхлипами. И не было никаких сил оторвать голову от подушки. «Может, не ходить сегодня на работу? Больной сказаться?» — промелькнула в сонно-разбитой голове спасительная мысль, но тут же и ушла, уступив место проклятой совестливой Вероникиной обязательности: не могла она себе этого позволить, просто никак не могла. На носу срок сдачи годового отчета, а у нее в отчетных бумагах еще и конь не валялся…

Стас ходил по дому сердитый и виноватый. Трехдневная щетина, кстати, очень шла ему — делала лицо еще более голливудски привлекательным и грубо мужественным. Просто живой образец глянцевой журнальной красоты, мечта всех стилистов-фотографов. И представить даже нельзя такого мужчину стоящим за кухонной мойкой — непростительная получается взыскательному глазу дисгармония. Только вот что делать с другой дисгармонией, то есть с заваленной грязной посудой мойкой да мятыми окурками, атаковавшими с трудом уже держащую их в себе пепельницу? Куда их-то приспособить в этой непростой ситуации, сложившейся в ее жизни? Вот нестильный и дисгармоничный Игорь сразу понял бы, что со всем этим надо делать…

Мысль об Игоре больно кольнула досадой сердце, и красивое лицо сидящего напротив за кухонным столом Стаса вдруг неприятно обожгло глаза этой своей красивостью, и она даже их прикрыла от возникшего секундного желания его ударить… «Господи, что это со мной?» — вздохнула она нервно, тут же открыла глаза и молча вышла в прихожую — мыть посуду все равно не оставалось уже времени. Также молча они оделись, молча вышли из подъезда и сели в машину. «Хоть бы из вежливости чего-нибудь про маму спросил!» — снова зло подумалось Веронике, и она совсем уже развернулась к Стасу, чтоб срочно озвучить эту свою мысль, но он таким виноватым и пристыженно-робким жестом втянул голову в плечи и даже, показалось ей, слегка отстранился, будто ожидая удара, что она опять промолчала. Да и апатия вдруг накатила волной, захотелось откинуться на спинку сиденья, и расслабиться, и подремать еще немного в утренней автомобильной пробке под скрип снега, визг тормозов, запах выхлопного газа, по-особенному противно ощущаемого именно на утреннем морозе…

Он подошел к ее столу только ближе к вечеру, выглянул с улыбкой из-за компьютера:

— Вероничка, тебя после работы к маме отвезти? Да? Давай я у шефа отпрошусь! Ты сегодня дома ночевать будешь или у нее? Если дома, то я тебя дождусь, вместе потом поедем… Хочешь?

— Нет, Стас, я не буду у мамы ночевать. А ты меня туда отвези и поезжай домой — ужин приготовь да посуду помой хотя бы…

— Конечно, конечно, Вероничка! Я все, все сделаю! Я и вчера еще хотел, да заснул нечаянно! Ты сердишься, да? Ну, прости! Я свинья, конечно, но исправлюсь.

— Да ладно…

— А может, ты позвонишь, и я за тобой туда приеду?

— Нет, Стас, не надо. Я и на такси доберусь. Наверное, это поздно уже будет…

— Да? Ну ладно! — совсем как-то уж неприлично обрадовался Стас. — А мамочка твоя как себя чувствует? Получше ей?

Вероника промолчала, усмехнулась грустно этой его «мамочке» и тут же поймала себя на мысли, что никогда не сможет сесть и рассказать этому парню настоящей правды о сложившихся у нее с мамой взаимоотношениях. Так рассказать, как Игорю когда-то рассказала. Не поймет он ее. И дело тут даже не в глупости его или недалекости. Просто не уйдут ее слова «из души в душу», не примет он их в себя легко и даже с некой благодарностью, как сделал это когда-то Игорь, и недостанет никогда этому красавцу-мужчине мудрости, чтоб так же встать между ними стеной… Мысль эта вдруг начала расти и расти в ней болезненно, пухнуть, как на дрожжах, наливаться тяжелыми горячими каплями в уголках глаз. Пришлось даже быстро выхватить из ящика стола зеркальце, и попридержать пальцами эти самые капли, и выпучить изо всех сил в него глаза, спасая скромный их макияж. Вот же незадача какая…

— Вероничка, ты чего, плачешь? Что, все так плохо, да? Может, я все-таки за тобой туда приеду?

— Нет, Стас, не хочу. Ничего не хочу. Ты не жди меня, спать ложись. Тебе же за руль завтра садиться. Может, я вообще только ночью оттуда выберусь…

Вероника и в самом деле не рассчитывала, что мама ее рано отпустит. Хотя поначалу надежда такая в ней все же затеплилась — Александра Васильевна встретила дочь полным и сердитым бойкотом, на вопросы ее не отвечала, выразительно отворачивала лицо к стене и поджимала ниточкой дрожащие губы. А потом ничего, заговорила. Только тема этого разговора оставалась все той же самой, жалобно-истязательной — про бессовестное и слишком уж надолго затянувшееся нежелание дочери слиться с матерью душами, про свою материнскую по этому поводу несчастливость-заброшенность, про Игореву сверх всякой меры жестокосердность… Правда, примешались к этим жалобам и другие, новые уже нотки. Оказалось, что руки у этой «рыжей заразы Катьки» невозможно холодные и шершавые, что суп она ей утром перегрела, а котлеты, наоборот, были очень даже холодными и что Вероника и близко не должна подпускать к ней «эту дрянь», если маму свою хоть чуть-чуть любит. Ведь любит? Ведь нельзя же не любить свою маму, правда? Маме же не так много и надо — чтоб дочка сидела с ней целый день рядом, чтоб беседовала обо всем, чтоб шепталась-советовалась. Такая это малость, что и просить-то об этом ей неудобно как-то…

— Мам, ну некогда мне сидеть около тебя, прости, — взывала к ее совести Вероника. — Там простыни замочены — их же стирать надо! И бульон на плите сейчас выкипит весь! А потом мне домой еще целый час добираться…

— Зачем, зачем тебе домой? Неужели твой муж не понимает, что у тебя мама больна? Что ты больше нужна сейчас мне, а не ему? Ну, сядь, сядь рядом, Вероника! Поговори со мной! Расскажи мне что-нибудь…

— Что рассказать, мама?

— Да все, все! Что у тебя на работе? Как в семье? О чем вот ты сейчас говорила целых полчаса на кухне с этой рыжей стервой? Я же слышала, слышала твой голос! Ты, не переставая, болтаешь с ней, Вероника. О чем вообще с ней можно говорить? Не понимаю! У тебя мать есть, а ты…

— Мама, я с ней говорила о тебе! Как тебе помочь, как тебя на ноги поднять! Как уговорить тебя сделать капельницу…

— Не хочу! Не хочу я никакую капельницу! Раз ты меня не любишь, то и лечиться я не хочу! Вот и смотри теперь, как я буду умирать! И мучайся! Это тебе за то, что ты совсем, совсем не любишь свою мать! Не любишь! Не любишь! Не любишь…

«Да уж… Звучит, как приговор смертный, — сжимая сердце в комочек и быстро елозя по полу тряпкой, чтоб хоть как-то освежить воздух в комнате, думала Вероника. — И даже не как приговор, а как расстрел после этого приговора…» Ей казалось, что произнеси мать свою последнюю фразу еще хотя бы пару раз, и она упадет навзничь, взмахнув некрасиво мокрой тряпкой, и забьется в смертельных конвульсиях…

Как всегда, выручила Катька. Залетела в комнату и, отобрав у Вероники ведро, быстро вытолкала ее на кухню, приговаривая по-хамски весело:

— Иди-иди! У тебя там бульон уже выкипает! Совсем забыла про него, что ли? А я тут сама за тебя пол домою! И с Александрой Васильевной за жизнь заодно побеседую! Вы как, Александра Васильевна, желаете со мной беседу за жизнь вести иль нет? Давайте я вам, например, все в подробностях обскажу, что у меня на работе происходит. Хотите? Ну вот, значит, слушайте…

Александра Васильевна только голову опять к стене отворачивала да губы поджимала в привычно-оскорбленную тонкую ниточку. И к еде, заботливо оставленной Вероникой около кровати, не притрагивалась. Потом, когда в комнате никого уже не было, ела с большим аппетитом. Катька только усмехалась довольно, подглядывая за этим процессом в чуть приоткрытую дверь, и шла к Веронике на кухню, и из кожи вон лезла, чтоб взбодрить-растормошить как-то тихо рыдающую и роняющую в кипящий на плите суп горячие слезы подругу.

Домой к себе Вероника добралась уже сильно затемно. «Сейчас в ванну, ужинать и спать, спать…» — давя на кнопку звонка и от нетерпения сучил промерзшими ногами, думала она и все сердилась на Стаса за медлительность — что так долго к двери идет…

— Вероничка, ты не пугайся, у нас гости. Ты не думай, я не звал никого, он сам приперся…

Лицо у Стаса было совершенно бледным и каким-то перевернутым или сильно напуганным, может быть. Он автоматически, как большой квадратный робот, помог ей раздеться, улыбаясь при этом криво и виновато, неловко показал рукой на кухонную дверь, приглашая войти. Навстречу Веронике из-за кухонного стола поднялся незнакомый молодой мужчина, довольно симпатичный, протянул для знакомства руку, улыбнулся холодноватыми голубыми глазами:

— Здравствуйте, Вероника. Очень приятно. Меня зовут Валерий. Вы не против, что я вот так, без приглашения, заглянул на огонек к другу? Он меня гнал, конечно, да я решил вас дождаться. Уж так он свою женщину расписывал — и красавица, и умница, и при всяких прочих других достоинствах…

— И что, я вас не разочаровала? — устало улыбнулась ему Вероника, опускаясь на кухонный стульчик.

— Отнюдь… — расплылся в широчайшей белозубой улыбке гость. — Я считаю, моему другу крупно, просто катастрофически свезло…

— Спасибо. Вы извините, но я вас покину, Валерий. Устала очень. А вы сидите, общайтесь на здоровье…

— Жаль! Очень жаль, что вы решили нас покинуть. А может, все-таки выпьете бокал вина? Очень хорошее вино, я вам настоятельно рекомендую. Пожалуйста, Вероника. Грех такой красивой женщине не пригубить вина с такими двумя красавцами… Хотя я зря, наверное, к вашему мужчине в компанию примазываюсь? Это же Стас у нас хорош, как Аполлон. И пусть вам завидуют все женщины, Вероника! Давайте за это и выпьем…

— Нет, спасибо. Не хочу, — уже поднимаясь из-за стола, еще раз улыбнулась она Валере вежливо. — Вообще-то я придерживаюсь того расхожего мнения, что красота в мужчине — не самое главное достоинство. Есть достоинства и поважнее, знаете ли…

— Ого! Это что вы имеете в виду? — игриво скосил на нее голубой глаз Валера. — Может, мы об этом поговорим?

— В другой раз. И то вряд ли. Подозреваю, что мы и сейчас говорим о разных вещах…

Вероника улыбнулась еще раз летуче-вежливо и поторопилась выйти из кухни, оставив мужчин одних, и не видела уже, как быстро слетела с лица гостя приветливая, игриво-веселая улыбка, как вызверился он на сидящего напротив Стаса, как проговорил ему свистящим шепотом:

— Ну, ты даешь… Я даже и не предполагал, что у тебя так все запущено… Совсем нюх потерял, да? Она же в самом деле красивая баба! Ну ты и придурок все-таки. Вот учу тебя, учу… С чего это ты лоханулся с ней так, Стасик?

— Валер, да это другое… Говорю же тебе, я просто здесь живу, и все! Отстань от меня, Валер, а?

— Что, совсем отстать? Я что, похож на идиота, Стасик? А кто мне твои долги отдаст? Папа Карло? Нет уж, дорогой мальчик, давай работай, как полагается. И не пытайся отскочить — все равно найду. И здесь так просто, как ты говоришь, я тоже жить тебе не позволю. Не заслужил пока. Сколько ты времени на нее потратил? Полгода целых? Ничего себе!

— Валер, да говорю тебе, что это не из той оперы!

— И что, за полгода она так и не поплыла, что ли? Наверняка поплыла, раз к себе жить пустила… Квартира-то хоть на нее оформлена?

— Нет. Нет! Точно не на нее…

— Во идиот… А ты не врешь ли мне, а? Я ведь проверю. Запиши-ка мне ее фамилию…

…Вероника все терла и терла тело жесткой мочалкой, потом вставала под горячие струи душа, смывала с себя шапку пены и все начинала сначала, то есть терла себя и терла лихорадочно-нервно — все никак не получалось смыть с кожи вечернюю брезгливость. Невидимой грязной коркой она вылезала на руках, на ногах, на животе… И еще ей все время казалось, что исходит и исходит от нее плотной волной тот самый тяжелый, болезненно-затхлый дух, так быстро поселившийся в маминой комнате в Востриковом переулке… И опять отдавала тело шустрым, спасительным водяным струям, бьющим без передыху ей сверху на голову, и опять нещадно терла и терла жесткой мочалкой тонкую белую кожу, пока не загорелась она возмущенно малиновым больным свечением. Только через час, закутавшись в толстый махровый халат и водрузив на мокрых волосах большой тюрбан из банного полотенца, она решилась заглянуть на кухню в тайной надежде, что поздний гость успел уже исполниться своей гостевой совестью и вежливо покинул их дом.

К счастью, его и в самом деле на кухне не оказалось. Стас сидел за столом один, уронив голову в сложенные большим ковшиком ладони, и растерянно всматривался куда-то в кухонное пространство. Что-то очень насторожило Веронику в его лице…

— Стас! Очнись! Что с тобой?

— А?! Что? Что, Вероника, я не понял?

Он заморгал навстречу ее озабоченному взгляду быстро и беспомощно и растянул красивые губы в детской совсем, виноватой мальчишеской улыбке, будто вот-вот собирался заплакать.

— Что случилось, Стас? У тебя неприятности, да? Это твой друг тебя так расстроил?

— Да какой он, к черту, друг…

— А кто это, Стас?

— Вероничка, тебе лучше этого не знать, наверное…

— Здрасте, приехали! Человек приходит сюда, как к себе домой, доводит тебя до тихой практически истерики, а мне лучше этого не знать? Нет уж, давай выкладывай, дружочек, все как есть! Как на духу давай…

— Я не могу, не могу, Вероника!

— Что значит — не могу?

— А то! Меня, между прочим, вообще убить могут…

— Да за что?!

— Давай я тебе как-нибудь потом расскажу, а? Честное слово, расскажу! А сейчас спать ляжем — ты же устала, наверное.

— Не то слово — устала. Я просто с ног валюсь. И голова так кружится…

Она и в самом деле пошатнулась слегка и быстро села на кухонный стульчик, ухватившись испуганно за край стола. Банное полотенце скользнуло с головы и тихо свалилось на пол, открыв мокро-тонкие колечки волос и чуть оттопыренные маленькие розовые уши, и она медленно опустила голову, провожая его глазами. Потом, моргнув удивленно, так же медленно подняла взгляд на Стаса и долго на него смотрела, будто видела впервые, и никак будто не могла сообразить, что же этот красивый молодой мужчина все-таки делает здесь, на ее кухне…

— Эй, ты чего… — испуганно схватил ее за локоть Стас. — Пойдем-ка и в самом деле спать, Вероничка… Не пугай меня…

— Ну что ж, пойдем. Только обещай, что ты мне все-все потом расскажешь! А сегодня я действительно ничего уже понять не в состоянии. Кое-как на ногах держусь. Даже есть не хочу, хотя желудок с утра пустой.

— Пойдем-пойдем, я тебя отведу… А потом и посуду помою. А ты спи… Утром я тебе завтрак хороший сделаю…

— А когда мы с тобой поговорим, Стас? Завтра?

— Ага, Вероничка, завтра. Обо всем поговорим завтра…

Он долго еще сидел в эту ночь на кухне, прислушиваясь к шевелящемуся внутри страху и будто плавая без сил в состоянии вязкой и полной безысходности-невесомости. И курил без конца. Сигаретный дым, повертевшись перед глазами тонкими голубыми полосками, улетал послушно в тихо шумящую вытяжку, стылая тополиная ветка за окном все скреблась и скреблась занудно-визгливо в стекло, заставляя его вздрагивать периодически от тоскливого этого звука. Конечно, правильнее было бы встать и уйти отсюда, прямо сейчас уйти. Уйти из этого уютного дома, где ему так понравилось жить. Нет, он не мог. Знал, что так надо, и не мог решиться даже со стула встать. Ну почему, почему у него никогда не будет такого вот дома? Не будет такой веселой, разноцветной кухни, не будет мягкого кресла перед телевизором, не будет такой, как Вероника, умной и красивой жены? Конечно, это же все заработать-заслужить надо… Не нахрапом взять, как он хотел когда-то, а именно заработать. Именно заслужить. Только слишком он поздно это понял, к сожалению. И даже попытка начать новую жизнь его не спасла, выходит. Зря только на работу устраивался, голову людям морочил. Не получится у него никогда как у всех. Чтоб дом, чтоб работа… Потому что прошлое свое — его же так просто не отменишь и, как весенний кораблик, от себя не отпустишь плыть вниз по грязной луже. Оно все равно придет и напомнит о себе нагло ухмыляющейся Валеркиной рожей и повиснет тяжелой опасностью над Вероникиной светлой кудрявой головкой. Бедная, бедная Вероника… Ей-то все это за что? Нет, он должен, он обязан встать и уйти прямо сейчас! Если вообще этим поступком что-либо остановить сможет, конечно…

Глава 9

Стас пропал как-то совсем уж нелепо, совершенно для всех неожиданно. Утром, как и обещал с вечера, приготовил горячий и сытный завтрак, первым суетливо выскочил из квартиры, чтоб успеть прогреть стоящую во дворе машину. Вероника в то утро снова проснулась больной и разбитой — «проклятый стрессюга», как выражалась Катька, совсем, видно, в ней разбушевался, невероятную силу обрел и диктовал здоровому, в общем, организму свои жестокие условия. И даже привычный горячий душ и обещанный с вечера сваренный Стасом крепкий кофе ее не спасли — голова болела просто нестерпимо, будто переливалась в ней стылая какая-то жизненная безысходность, оттого, что неизбежно наступит конец рабочего дня и снова надо будет отправляться туда, в Востриков проклятый переулок. Целый день она старалась об этом не думать, но мысли сами собой все возвращались и возвращались в мамину душную комнату, и руки сразу мерзли, и глаза не видели, и в затылке начинало свербеть так нестерпимо-яростно, словно страх, боль и безнадега, договорившись между собою, там именно и собрались делать свое черное дело. Недавно она случайно вычитала где-то, а может, от кого и слышала, что правильнее всего поступает тот, кто приучает себя жить в отрезке сегодняшнего дня, о предстоящих проблемах не думая. Хороший совет, конечно. Жаль, что она так не умеет. Вот было бы здорово — научиться в течение дня не думать о предстоящем тебе вечернем времяпрепровождении…

Ближе к концу рабочего дня вдруг обнаружилось, что Стас с рабочего места совершенно таинственным образом исчез. Еще после обеда его видели сидящим в машине, а потом он вдруг пропал в тот самый ответственный момент, когда срочно понадобилось шефу куда-то ехать. Шеф по этому поводу разразился, конечно же, абсолютно праведным руководящим гневом, и секретарша Ирочка уже несколько раз подбегала к Вероникиному столу, пытаясь добыть у нее хоть какую-то информацию. Вероника только испуганно разводила руками и в который уже раз хваталась за свой мобильник, тревожно вслушивалась в равнодушный голос, сообщающий ей каждый раз об одном и том же — чего, мол, раззвонились так часто, если вызываемый абонент сейчас так плотно недоступен… Пришлось шефу вызывать по этому случаю такси, поскольку второй водитель, Олег, находился в этот день в законном отгуле и сидел дома в не очень, конечно, сильном, но все же выпившем состоянии, а все остальные коллеги-сотрудники умудрились прибыть на работу, по случаю ударивших морозов, на общественном транспорте. Шеф, конечно, был у них не из гордых и мог бы сесть за руль сам, но вместе со Стасом пропали и ключи от его машины…

Ключи эти самые Вероника обнаружила в кармане своей шубы, одеваясь, чтоб уйти вечером с работы. Она долго разглядывала их на пару с Ирочкой и совершенно не понимала, как правильно нужно отвечать на ее разумные, в общем, вопросы:

— Вероника Андреевна, ну, вы вспомните, может, он что-нибудь вам говорил? Может, ему в больницу надо было или еще куда-нибудь? Вы же ведь, как я полагаю, вместе ехали на работу? И ключи от машины именно в вашем кармане обнаружились…

— Нет, Ирочка, я не знаю. Ничего такого он не говорил. Я и сама ничего не понимаю…

— Ну как же? А зачем он тогда ключи именно вам отдал?

— Да не отдавал он их мне, Ирочка! Я и сама не понимаю, как они у меня в кармане оказались!

— Подбросил, что ли? Хм, как странно…

Вздохнув, Ирочка побрела обреченно в кабинет к рвущему и мечущему, раздраженному всеобщей расхлябанностью и вседозволенностью шефу, держа злосчастные ключи впереди себя за крохотный брелок двумя красивыми пальчиками с острыми ноготками. Вероника, будто испугавшись неприятных для нее объяснений, быстро выскочила за дверь — не любила она быть в чем-то виноватой и хоть каким-то образом причастной-примешанной. Не знает она, откуда в кармане ее шубы взялись эти дурацкие ключи! Зачем он их ей подбросил? И что этим хотел сказать? Вообще, все-таки ужасно противная это штука — недоумение по поводу чужих неожиданных поступков, когда накатывает тупая растерянность от чувства собственной из-за кого-то виноватости. Ну Стас, ну удружил! И так смутно-противно на душе от всего в ее жизни происходящего, теперь еще и его странные поступки надо как-то объяснять…

На улице она долго ловила такси, закрывая лицо воротником шубы и пряча голые ладони поглубже в рукава — перчатки ее так и остались лежать забытыми впопыхах на рабочем столе. И всю дорогу ее потом трясло, то ли от холода, то ли от обиды на Стаса, и зубы выдавали мелкую, звонкую, скорее нервную, а не от мороза дрожь. Пожилой таксист, взглянув на нее жалостливо, включил до отказа печку и даже сдачу попытался отдать честно, когда они наконец после всех вечерних пробок прибыли относительно благополучно в Востриков переулок.

— Верка, ты что? Что-то еще случилось из ряда вон, да? У тебя лицо такое синюшно-несчастное… — встретила ее, выскочив из своей комнаты, Катька. — Зайди ко мне, посиди, отдышись хоть немного. Подождет твоя Александра, ничего с ней не случится…

— Вероника! Это ты пришла, доченька? Иди, иди быстрее сюда! — послышался тут же властно-капризный голос матери из-за приоткрытой слегка двери ее комнаты, отчего Веронику тут же передернуло, как от температурного озноба.

Без сил, не снимая шубы, она опустилась на Катькин продавленный диван, подняла на нее больные, тревожные глаза:

— Кать, Стас куда-то пропал…

— Как это — пропал? Куда пропал?

— Да не знаю я! Утром мы вместе на работу приехали, все было как обычно. А потом он исчез. Никому вообще ничего не сказал и исчез. Ключи от машины мне в карман шубы подбросил…

— А ключи от твоей квартиры он у себя оставил, да? — ехидно и в то же время очень встревоженно спросила Катька.

— Ну да… Да, есть у него вторые ключи… А что? Ты думаешь…

— Ничего я не думаю, Верка. Я б поругала тебя, конечно, да что толку? На тебе после Александриных упражнений и так уже целого места нет. Ладно, будем надеяться, что все малой кровью обойдется… Твои-то ключи хоть на месте? Посмотри-ка…

Вероника лихорадочно порылась в сумочке, достала тоненькую связку ключей и покачала ими перед самым Катькиным носом. Катька помолчала, потом нерешительно пожала плечами и задумалась. Но словесного результата этих ее раздумий Вероника так и не дождалась, потому как пришлось им обеим одинаково испуганно вздрогнуть, а Веронике даже и подпрыгнуть слегка от истошно-возмущенного крика Александры Васильевны, будто прорезавшего пополам и без того небольшое пространство Катькиной комнаты:

— Вероника! Ты где? Сколько можно тебя ждать? Тебе что, совсем на меня наплевать? Ты сюда идешь, к матери, или к этой рыжей идиотке, в конце концов? У меня со вчерашнего вечера ни крошки во рту не было! Это же бесчеловечно, ты же все-таки дочь мне!

— Вот же врет, зараза какая! — возмущенно прошептала Катька, округлив глаза. — Я ей утром кучу еды на столике оставляла и даже яблоко терла. Она, главное, стрескала все за милую душу и с большим аппетитом, а теперь смотри-ка — не кормили ее…

— Да ладно, не обращай внимания, Кать. Я сейчас все сделаю, и она успокоится. Спасибо тебе.

Торопливо скинув ей на руки шубу, Вероника поспешила на материнский зов. Зайдя к ней, первым делом она опрометью бросилась открывать форточку — воздуху, как ей показалось, в комнате не было совсем. Его место занял слежавшийся плотными слоями запах нетерпеливо-капризного материнского ожидания, который тут же окутал ее со всех сторон, подкатил тошнотой к самому горлу, ударил в сердце безысходной тяжестью с трудом скрываемого давнего раздражения.

— Нет! Не смей открывать форточку, Вероника! Я же могу простыть! Для меня сейчас любая простуда губительна просто! Ты что, не понимаешь таких элементарных вещей?

— Да душно очень, мам…

— Нисколько не душно! Лучше сядь со мной рядом, нам надо поговорить…

— Мам, давай сегодня говорить не будем, а? Давай все сделаем побыстрее! Ну пожалуйста, мамочка… Мне очень, очень нужно попасть пораньше домой! — взмолилась, даже чуть взвыла отчаянно Вероника, подходя к кровати матери и понимая уже заранее, что мольбы ее не будут услышаны, что вовсе они не имеют здесь никакого такого смысла, кроме пустого сотрясания душного воздуха. Что долг дочерний под названием «душа в душу» здесь никто пока не отменял и что отдавать его все равно придется, как тут ни выкручивайся…

— Доченька, я вот о чем хочу с тобой поговорить… Да ты садись, садись, чего ты застыла передо мной как изваяние! И наклонись ко мне поближе… Вот так… Ты знаешь, Вероника, я совершенно не доверяю этой рыжей бестии, совершенно не хочу ее здесь, у себя, видеть каждый божий день! Она же когда-нибудь просто убьет меня или отравит чем-нибудь. Забери меня к себе, доченька, прошу тебя! Ну неужели твой муж такой жестокий человек, неужели он не позволит тебе побыть рядом со своей мамой? Это же просто бесчеловечно, Вероника. Не дать матери и дочери быть вместе…

— Мам, ну что ты говоришь такое… Ну при чем здесь Игорь… Да его сейчас и дома-то нет…

— А где, где он? — напряженно приподняла с подушки голову Александра Васильевна, плеснув Веронике в лицо хорошей порцией желчно-жгучего любопытства, такого едкого и сильного, что Веронике пришлось даже слегка отпрянуть. — Где, где он тогда, если не дома? Ты мне все, абсолютно все должна рассказать, Вероника. Ты не должна скрывать от своей мамы ничего, откройся мне, прошу тебя…

— Мам, да он… Он просто в командировке… В длительной… Его по работе отправили…

— Куда?

— На Север куда-то. Я толком и не знаю, мам…

— Ну как, как же ты не знаешь, Вероника? Он что, тебе ничего не сказал? А ты уверена, что это всего лишь командировка? Ты проверяла? Нет? О господи, Вероника! Горе мне с тобой!

— Мам, да он говорил, я просто забыла! Давай я тебе лучше памперс поменяю, а? По-моему, это уже срочно надо сделать… Ну пожалуйста…

— Нет, погоди! Что значит — ты забыла? Мне кажется, ты что-то очень важное скрываешь от меня, Вероника! Я это всем своим нутром чувствую! Я вся уже измучилась в неведении, доченька! Лежу здесь целый день и думаю, думаю о твоей жизни… Ты знаешь, это уже совершенно невыносимо! Расскажи мне все, пожалуйста! Я должна все, все о тебе знать! Иначе я просто умру…

— Да что, что я тебе могу такого рассказать, мама? Успокойся, ничего особенного в моей жизни не происходит…

— Но я же вижу, я же чувствую! Ты же моя дочь, в конце концов! Моя плоть, моя кровь… Ты — это часть меня! У меня же больше нет ничего в жизни, Вероника. Только ты. Зачем ты меня мучаешь? Это жестоко, жестоко…

— Да, мамочка, да, пусть будет именно жестоко, пусть будет, как ты скажешь, но только давай сменим памперс… Иначе я в обморок грохнусь от духоты…

— Погоди, Вероника! Ответь-ка мне тогда — если Игорь, как ты говоришь, в командировке, с кем же сейчас Андрюша?

— Он в зимнем лагере, мама. От их детсада. Ему там хорошо, не волнуйся.

— Господи, ну вот все приходится из тебя клещами вытаскивать! Вот немедленно возьми и все-все мне теперь расскажи! Я твоя мать, в конце концов, и ты просто обязана держать меня в курсе своей жизни, обязана со мной всем делиться…

— Мне нечего тебе рассказывать, мама! У меня все, все нормально! Я больше не могу так, мама! — Пытаясь изо всех сил проглотить подступающее к горлу слепое истерическое раздражение и тошноту, Вероника подскочила со стула и стала быстро собирать дрожащими от нетерпения руками стоящие на столике у кровати пустые тарелки. — Сейчас я все быстро тебе сделаю и уеду домой, мама! Мне надо обязательно сегодня пораньше попасть домой! Ну очень, очень надо…

— Господи, ну за что, за что мне все это, скажи? Сколько я сил душевных отдала собственному ребенку, и для чего? Чтоб столкнуться потом с таким вот равнодушием? Растила-растила дочь одна, изо всех сил пыталась быть ей самым близким человеком, самой хорошей и душевной матерью пыталась быть… И никакой дочерней любви и благодарности в ответ… Одно только холодное равнодушие… Нет, это невыносимо, невыносимо…

— Мама! Я прошу тебя, прекрати, пожалуйста! Нет никакого равнодушия! Ты же знаешь, что я тебя никогда не брошу…

— Да ты уже меня бросила, дочь. Ты бросила меня еще десять лет назад, когда выскочила замуж за этого черствого и бездушного человека, который пришел и сразу разлучил меня с тобой, а ты это ему позволила… Он же, Игорь этот твой, практически закрыл передо мной дверь вашего дома! И даже не посчитался с тем, что живет практически на твоей территории! То есть на территории моей собственной дочери, получается… И самое обидное — ты ни разу, ни разу его не остановила! Он хамил твоей матери, а ты слушала и не остановила! Каково мне было все это терпеть? Целых десять долгих лет… Целых десять лет я не знаю толком, как ты живешь, чем ты живешь, что с тобой фактически происходит… Меня это мучает, Вероника! Мучает все эти годы…

Александра Васильевна жалко скривила лицо и закрыла его руками, затрясла мелко и горестно полными плечами под одеялом, заставив-таки Веронику снова присесть к ней на край кровати и пристыженно залепетать какие-то слова утешения, и в самом деле искренне устыдившись своей дочерней жестокости:

— Ну, мамочка, ну, прошу тебя, не плачь… Все будет хорошо, мамочка… Я не буду никуда торопиться, я побуду с тобой столько, сколько ты хочешь… Вот если бы ты согласилась полечиться, мамочка… Давай я вызову медсестру из поликлиники, а? Она тебе уколы поделает, которые врачи из «Скорой» прописали… А хочешь, невропатолога на дом вызовем? Надо же как-то подниматься, мамочка…

— Ничего я не хочу, Вероника, как ты не понимаешь! И подниматься не хочу. Я умереть хочу… Ты совсем, совсем меня не любишь… Ты ничего мне не хочешь рассказывать, не хочешь делиться ничем… А я так мечтаю о том, чтобы все у нас было по-настоящему, чтоб из души в душу. Чтоб ты раскрылась мне вся. Ну неужели это так трудно понять, доченька? Неужели даже сейчас ты не хочешь ни в чем мне уступить? Я что, много прошу? Такая малость, и такое странное, странное упорство! Это же так просто — дать матери немного любви…

Вероника распрямилась, схватившись рукой за шею. Вместе с подступившей к горлу тошнотой почувствовала вдруг, как лопнула в ней до предела натянутая струна терпения-раздражения, как открылось само собой наконец в ее душе абсолютно чистое пространство для протеста. Пусть робкого, но все же протеста. Она его даже физически ощутила, этот протест. И заговорила тихо, разделяя слова короткими паузами и сама будто их пугаясь:

— Да, мам, ты права. Действительно, наверное, просто. Ты просишь, а я не даю. Ты требуешь, а я не даю. А может, мне просто давать нечего? Может, во мне вообще и любви-то никакой нету? Такая вот моральная уродка… А можно, я тебя тоже попрошу, мамочка? О самой малости попрошу, а? Не мучай меня, пожалуйста, истребованием к себе любви! Если б ты только знала, как это тягостно! Хотя бы сегодня не мучай. Поверь мне просто на слово, что мне и без того плохо. Пожалей лучше ты меня, а? Ведь я же дочка твоя… Не доводи меня до крайности, мама! Иначе… Иначе…

Снова схватившись за горло, она подскочила вдруг и рванулась к форточке, распахнула ее дрожащими пальцами и, ухватившись за подоконник, взахлеб начала вдыхать в себя морозный воздух. Александра Васильевна, вмиг перестав плакать, с удивлением уставилась на дочь. Пожалуй, впервые за долгие годы обращенные к ней Вероникины слова прозвучали и впрямь с должной искренностью. С той самой искренностью, с настоящей, о которой она мечтала, которой так долго и страстно добивалась от своей дочери. Но боже, боже, лучше бы она этих ужасных слов вообще не произносила… Нет, не нужна ей такая вот искренность, упаси от нее бог… Испуганно икнув, она тут же отвернула лицо к стене, и затихла, и больше не проронила ни слова за все то время, пока Вероника исправно выполняла свой дочерний долг, суетясь вокруг нее с уткой, памперсом, свежим бельем и приготовленным вкусным ужином. Что-то вдруг пережалось, переломалось в Александре Васильевне в этот вечер. Будто костерок какой внутри погас. Повернув к дочери голову, увидела она вдруг чужую совсем молодую женщину, очень усталую и замученную, с серым лицом и потухшими, больными глазами…

Домой к себе в этот день Вероника попала поздним вечером, совершенно измученная. Растерянно прошлась по квартире, пытаясь найти хоть какое-то объяснение непонятному исчезновению Стаса. Объяснений никаких не было. В ванной доверчиво торчала вверх щетиной из стаканчика его зубная щетка, в спальне небрежно был брошен на кровать полосатый махровый халат, пара несвежих рубашек выглядывала из корзины с грязным бельем, да под ногу в гостиной попалась и, зазвенев, покатилась под диван пустая бутылка из-под пива… В один миг ей даже показалось, что никакого такого Стаса в ее квартире никогда и не было, что парень этот просто взял и приснился ей в красивом эротическом сне, перешедшем на короткое время в такую же короткую реальность, и что все остальное, за последнее время с ней произошедшее, тоже является глупейшим просто сном-наваждением… Что стоит ей только хорошенько выспаться этой вот ночью, и не останется утром никаких даже воспоминаний об этом плохом приключении, и Игорева горделивого бегства не будет, и даже маминого капризно-требовательного инсульта тоже не будет… Она тут же было начала расправлять торопливо постель, решив обойтись даже и без привычного горячего душа, но вздрогнула от прозвеневшего неожиданно и вкрадчиво телефонного звонка. Подойдя к лежащей на прикроватном столике трубке, с досадой протянула к ней руку, уже чувствуя почему-то, что звонок этот несет в себе очередные для нее неприятности. Господи, как же не хочется, совсем не хочется брать в руки эту дребезжащую требовательно трубку… Но надо. Обязательно надо. А вдруг это Стас? А вдруг с ним случилось что-нибудь и срочно нужна ее помощь? Он же не фантом все-таки, как ей на миг показалось, он же живой человек и любит ее! По крайней мере, он так говорил, что любит…

— Вероника? Здравствуйте… — прошелестел в трубке словно откуда-то очень издалека, незнакомый голос. — Вы меня узнали, Вероника?

— Нет, простите…

— Это Валера. Друг Стаса. Я недавно был у вас в гостях. Вспомнили?

— А… Да-да, конечно… Конечно, я вас помню. Что-то со Стасом случилось, Валера? Вы знаете, он так пропал вдруг неожиданно…

— Да, Вероника, я знаю. Собственно, я по этому поводу вам и звоню. У Стаса очень большие неприятности, знаете ли.

— Что случилось, Валера? Вы можете говорить? Он здоров? Или…

— Не волнуйтесь, Вероника. О здоровье его ничего говорить не буду, потому как не знаю, что сказать. Но он жив, конечно. По крайней мере, пока…

— Что значит — пока? Нет, я ничего не понимаю… Объясните мне толком, пожалуйста! Он где? Он может мне позвонить хотя бы?

— Нет, не может. Он попал в очень, очень сложную ситуацию. И ему нужна наша с вами помощь. Вы согласны ему помочь, Вероника?

— Да, конечно же. А что надо делать? Не мучайте меня, говорите же! Ну?

Отчего-то ее бросило в жар, словно от дурного какого предчувствия. Противная тревога разлилась по всему телу, заставила трястись, казалось, каждую, даже самую маленькую мышцу, и коленки сразу подогнулись предательски. Опустившись на разобранную для сна постель и изо всех сил прижимая трубку к уху, она старательно вслушивалась в тревожно-сумбурную речь этого самого Валеры и ничего из нее, конечно же, не понимала. Почему-то никак не могло вспомниться его лицо, хотя зачем сейчас, в эту вот минуту, ей понадобилось вспоминать его лицо? Какая разница, что за лицо было у этого Валеры, в самом деле… Со Стасом что-то случилось, ему нужна ее помощь, а это главное…

— Погодите, Валера. Я ничего, ничего не понимаю. О каких таких долгах вы говорите? Это у Стаса долги? Но я ничего об этом не знаю. Он мне не говорил…

— Да это понятно, что не говорил! Он просто тревожить вас не хотел, Вероника. Я так понял, он очень вас любит. Поэтому я и решил обратиться к вам за помощью.

— А чем я, собственно…

— Понимаете ли, Вероника, Стас попал в очень, очень серьезный переплет… — терпеливо втолковывал ей в ухо твердый мужской голос, — если он не отдаст эти деньги через три дня, его просто убьют…

— Как это — убьют? Кто убьет?

— Ну зачем вам это знать, как убьют и кто именно убьет? Вы просто скажите — вы хотите ему помочь или нет? Я, конечно, основную часть денег уже собрал, но мне обратиться больше совершенно не к кому. Только на вас вся надежда…

— А сколько надо?

— Десять тысяч долларов…

— Сколько?! — ахнула Вероника, уставившись расширенными от ужаса глазами в темное окно, и замолчала растерянно, продолжая прижимать изо всех сил трубку к уху.

— Алло, Вероника! Вы где там? Почему вы молчите, Вероника? Что случилось?

— Да, я слышу вас, Валера. Вы знаете, у меня таких денег нет…

— Да это понятно, что нет. И у меня их тоже не было. Но я, знаете ли, занял везде, где только мог. Стаса надо спасать, Вероника! Кроме нас с вами, этого никто не сделает. Да у него и нет никого из близких людей, кроме нас с вами…

— Да, да, Валера, я поняла… Десять тысяч долларов… О боже! А в милицию? Вы не обращались в милицию, Валера?

— Не будьте наивной, Вероника. Не говорите глупости. Вы же взрослая, умная женщина! Такие дела как-то без милиции решаются. Если, конечно, хотите увидеть Стаса живым… Ведь вы хотите?

— Да… Конечно… Я постараюсь, Валера! Я завтра же с утра постараюсь достать эти деньги. Я вам позвоню… Куда вам позвонить, скажите?

— Я сам вам позвоню. Какой у вас номер мобильника?

Вероника, путаясь в цифрах, долго воспроизводила в памяти свой номер, вся сосредоточившись на этом занятии. Валера терпеливо ждал, потом повторил за ней деловито необходимый набор цифр и, не прощаясь, положил трубку. А через секунду ее мобильник уже заверещал призывно из брошенной на тумбочку в прихожей сумочки, и она рванула на этот его зов, испуганно и лихорадочно задергала собачку замка дрожащими пальцами.

— Да! Да, это я, конечно же, Валера…

— Так я вам прямо завтра с утра буду звонить, хорошо, Вероника? Вы уж постарайтесь, пожалуйста. А мне по этому номеру, который сейчас у вас выскочил, звонить не надо. Вы поняли? Это не мой номер. Я просто в кафе зашел позвонить.

— Хорошо, я поняла…

— До завтра, Вероника! И помните, что жизнь Стаса практически в ваших руках. Конечно, вы ничем ему вроде и не обязаны — в прямом, в юридическом смысле, но ведь сердце-то у вас есть. Ведь есть? Значит, и человеческие обязанности тоже есть…

— Погодите! Погодите… Я все-таки не поняла, что это за долги такие… Откуда…

— Да какая теперь разница, что и откуда? Стас вам потом сам все расскажет. Сейчас у нас пока другая задача, если вы меня правильно поняли. Ведь вы поняли меня, правда?

— Да… Я поняла…

Нажав на кнопку отбоя, она медленно вернулась в спальню, снова без сил опустилась на постель. Обхватив руками голову, сжала ее влажными ледяными ладонями, пытаясь хоть как-то собраться с мыслями. Они, мысли, все попрятались-повыскакивали из головы куда-то и вовсе не желали послушно собираться, чтоб решить сложную эту задачу. Непривычно было Вероникиным мыслям решать такие вот задачи. С ней вообще такое происходило впервые — прямо как в детективе каком. Да и не любила она никаких детективов, ни книжных, ни киношных. Может, и зря. Сейчас бы, может, и пришло на ум чего-нибудь дельное, и мысли бы не разбежались из головы так испуганно в разные стороны, а собрались бы послушно в умную кучку…

Почему-то ни с того ни с сего вместо ожидаемых умных мыслей в голову приплыла глупая досада на Игоря. И чего это, в самом деле, угораздило его взять параллельную трубку в то проклятое воскресенье? Зачем? Спал бы и спал себе перед телевизором. Он всегда после прогулки своей лыжной спит. И не понадобилось бы ему уходить в то воскресенье так трагически, и все бы шло своим размеренным чередом… Ну, возникли бы у Стаса проблемы — она-то тут при чем бы была? А теперь вот получается, что очень уж сильно она при чем, как ни крути. Муж ушел, Стас пришел… Сколь бы коротко по времени ни длилась их совместная здесь жизнь, а все ж таки она имела место быть, и теперь она обязана ему помочь. Если по-человечески, Валера-то прав… И сердце у нее есть. И она обязательно должна помочь человеку, попавшему в беду.

Хотя, если с другой стороны посмотреть, что она про Стаса этого вообще знает? Да ничего, по сути. Как-то не заходило у них разговоров ни о его прошлом, ни о родителях, словно и не числилось за ним ничего такого. Стас, и все. Имярек. Что еще? Ну, красивый, стильный, всегда модно и со вкусом одетый. Ну, любовник замечательный. И женщины всегда оглядывались на него плотоядно, и это ей до жути нравилось. И ухаживал красиво. А кроме этой красоты, что еще было-то? И вспомнить нечего. Все, все было как в ярком кино. Не в умном черно-белом детективе, а именно в лениво-тягучем эротическом кино, с влажными горячими поцелуями, красиво слившимися стройными упругими телами, интимным звоном бокалов с терпким вином в полутьме баров… Как-то не прилеплялась ко всей этой красоте ее обыденная, как ей раньше казалось, жизнь с Игорем, с бытовыми семейными проблемами, с обязательными воскресными вкусными обедами…

Ей вдруг вспомнилось, как Стас появился на их фирме полгода назад. Откуда он взялся и кто его рекомендовал, так и осталось тайной. Появился, и все. Когда он исчез вчера так неожиданно, выяснилось вдруг, что ни прописки, ни паспорта у него никто и не спрашивал. И вообще никто и ничего про него не знал толком. Но водителем он оказался классным, был со всеми улыбчив и мил, на вечеринках всегда сидел тихо в сторонке, зная свое место. Красотой мужской да модельной стильностью никогда не выпячивался и, сидя за рулем, больше помалкивал, никогда первым пустых разговоров не заводя. Вообще, если честно сказать, на водителя он совсем не был похож. Скорее на красивого манекенщика. Из тех, кого выбирают кропотливо и тщательно модные дизайнеры-модельеры для демонстрации своих дорогостоящих тряпочек. И лицо у Стаса было им под стать — такое же утомленное будто сознанием собственного совершенства, и легкая небрежность в походке, и леность во взгляде… В общем, красота неописуемая. Он и за рулем рядом со своим шефом Геннадием Степановичем выглядел несколько странновато, будто они поменялись местами. Геннадий Степанович на водилу больше смахивал — умный, конечно, дядька, но до Стасовой природной стильности-фактурности ему далековато было. Однако, как казалось Веронике, красоты своей Стас будто стыдился немного, прятал ее от чужих глаз. И в отношениях их тоже особо ее не выпячивал. Когда роман у них вовсю уже разгорелся, Стас совершенно добровольно принял на себя второстепенную обожающе-восхищенную роль и ни разу, как ей казалось, в этой роли не сфальшивил даже. И ей было с ним хорошо и беззаботно, как на празднике. Жаль, что праздник этот, похоже, закончился. Наступили суровые будни, и в них тоже надо жить и исполнять свои человеческие и сердечные обязанности. И то, что она ничего о нем не знает, совсем не является поводом для отказа в помощи…

В общем, по всему выходило, что Стаса Веронике надо было выручать. Надо, только сил никаких не было. Как, впрочем, и денег. Деньги в их семье всегда были Игоревой проблемой. Они, конечно, оба хорошо зарабатывали, но как-то так получалось, что и тратили хорошо, ни о каких накоплениях на черный день не думая. О своих планах что-либо прикупить Вероника объявляла Игорю всегда вдруг, и он нужную сумму обязательно, как это у них называлось, «доставал». Где доставал и как — ее не очень интересовало. У друзей, наверное, брал. А отдавал потом частями. Тоже сам, ее лишний раз не напрягая. По крайней мере, в семейной «общей шкатулке», куда они по привычке складывали свои заработки, деньги никогда не переводились и тратились «на жизнь» так, как им и положено тратиться — на продукты, на оплату счетов, на развлечения…

Вспомнив об «общей шкатулке», Вероника подскочила с кровати и бросилась к заветному ящичку в комоде, открыла его быстро. Шкатулка была пуста. Она и сама не помнила, какие там были деньги до всех этих летящих мимо нее с бешеной скоростью событий, но все же пустота ее показалась почему-то слишком уж оскорбительной. Никогда не была она вот такой категорически пустой. Хоть небольшие, но деньги там все же водились. Заведено было так. Игорь считал, что именно так должно быть. Потому что нельзя по соседям бегать да в долг клянчить до зарплаты. Хотя чего уж теперь вспоминать, как оно все было раньше. Раньше и усталости такой не было, и тревожности тоже, и маминого инсульта не было, и заботы о судьбе Стаса…

Совершенно автоматически она открыла и рядом лежащую шкатулку, в которой хранила свои драгоценности. Их, конечно, было не так уж и много, но все же… Не каждая женщина в таком молодом возрасте может похвастаться гарнитурчиком из настоящих мутновато-зеленых изумрудов, и колечком с небольшим, но достойным вполне бриллиантиком, и изящным браслетом-змейкой из белого золота, с такими же, специально подобранными к нему серьгами и кольцом… Все это были подарки Игоря — он всегда дарил ей украшения с удовольствием и в то же время подходил к этому вопросу серьезно. То есть правильно. Если уж изумруды, то только настоящие, природные, если уж браслет, то чтоб на руке сидел ловко, как влитой. Она и сидела как влитая, эта змейка из белого золота, на тонком запястье.

Шкатулка тоже оказалась пустой. Если не считать, конечно, жалкой кучки дешевой бижутерии, сгрудившейся, будто виновата, с одного ее краю. Вероника долго и обиженно, совершенно как-то по-детски пялилась в эту ее наглую пустоту, нахмурив лоб и сведя пухлые губы твердым бантиком, потом тихо закрыла шкатулку и поставила на прежнее место, аккуратно задвинув ящичек комода. Нет, не хотелось ей совсем этого черно-белого жизненного детектива. Не хотелось совсем жить по его законам, со всплесками бурного женского негодования по поводу только что увиденного, не хотелось напряженно думать о чужих проблемах, не хотелось даже и признавать, что детектив этот черно-белый как раз и является той самой оборотной, закадровой стороной красивого и ленивого фильма, в котором они со Стасом так глупо сыграли свои главные роли… Но куда теперь от этого детектива денешься? Хочешь не хочешь, а надо делать какие-то выводы. Например — у Стаса положение действительно сейчас безвыходное, и ему пришлось взять и деньги, и украшения, потому что с него долг требовали. Иначе убить могли. Жизнь-то дороже украшений, она ж это понимать должна. Ведь у нее есть сердце. Есть! Есть!

В следующий момент ей снова безумно захотелось спать. Не осталось в голове ни одной более порядочной мысли, только звонкая, нарастающая в затылке боль давила на глаза, требуя законного сна. Не выдержал больше организм столько нехорошей информации, включил потаенный предохранитель-самозащиту и потянул бедную ее кудряво-блондинистую головку на подушку, и уже из последних сил она успела накинуть на себя одеяло…

Глава 10

Утро свое Вероника начала с телефонных звонков, честно пугая друзей и знакомых запрашиваемой в долг суммой. Выслушав несколько вежливо-торопливых отказов, с трудом, но довольно-таки быстренько опустилась уже на землю со своего черного облака испуганно-наивной неприкаянности, представив на минуту, как бы сама переполошилась от такой неожиданной просьбы. Как будто десять тысяч долларов можно достать из кармана и запросто дать взаймы. Нет, может, для кого-то и в самом деле это все проще некуда, да только среди ее знакомых и друзей таковых личностей отродясь не водилось…

Попыталась она неумело подкрасться с этим трудным денежным вопросом и к коллегам и снова наткнулась на полное и испуганное непонимание. Может, потому, что просящей в долг никогда на фирме не числилась. А числилась скорее в долг дающей и даже обратно его как будто и не требующей, а терпеливо и кротко отдачи этого долга ожидающей. И даже более того, относилась в этом щекотливом вопросе к категории людей очень уж порядочных, то есть часто эти самые долги великодушно и благородно прощающих…

В общем, от Вероники в это утро дружно шарахнулись все — и друзья, и знакомые, и добрые коллеги. И даже шеф, выслушав ее странную просьбу, только удивленно развел руками — прости, мол, дорогая, нету у меня такой суммы в наличии… Все, все в обороте находится, до последней копеечки…

— Вероника Андреевна, а что у вас такое случилось-то? Вы бы хоть предупредили меня заранее, я бы что-нибудь придумать смог… — виновато заглядывая ей в глаза, пожал плечами Геннадий Степанович. — Что-то очень серьезное, да?

— Да… Нет… Ничего, извините, — залепетала также виновато-неловко Вероника, испуганно пятясь от его стола к двери. Ничего толкового как-то с ходу и не придумалось.

— Вы подождите недельки две, Вероника Андреевна, я обязательно вас выручу. Как ваша проблема, способна подождать? Или нет? Надеюсь, это не с моим сбежавшим водителем связано?

Неловко продолжая улыбаться и отчаянно замахав на его последнюю фразу руками, Вероника спиной вытолкнула дверь и выскользнула побыстрее в приемную, совсем уж неприятно удивившись неуместной и, как ей показалось, нетактичной даже догадливости шефа.

«Что-то уж совсем нехорошее происходит с девчонкой, — грустно подумал ей вслед Геннадий Степанович. — Надо бы потом разговорить-попытать ее по-человечески, найти время. Хотя как его найдешь — у самого сплошные проблемы…»

Звонок Валеры, конечно же, застал Веронику врасплох. Хоть и ждала она его все утро, а все равно вздрогнула, услышав в трубке его нетерпеливый голос:

— Ну, Вероника, удалось вам что-нибудь сделать?

— Нет… Пока нет… Слишком сумма большая…

— Как это — нет? Да вы же меня без ножа режете! А я надеялся… Неужели не удастся Стаса спасти, Вероника? Ведь его убьют, точно убьют!

— Да не даст мне никто сразу таких денег, Валера! Нет у меня таких знакомых!

— Так вы и не просите всю сумму сразу, Вероника. Просите помаленьку, кто сколько может. У нас остается всего-то два дня…

— Хорошо. Я постараюсь, Валера. Честное слово, постараюсь…

— Да при чем тут ваши старания, господи? Вам надо не стараться, а человека спасать! Тут жизнь Стаса на карту поставлена, а вы — постараюсь…

Вероника долго слушала доносящиеся из трубки короткие, быстрые гудки, лихорадочно соображая, кому бы еще позвонить. Руки дрожали, и внутри у нее все дрожало, и вся эта противная и тряская загнанность плотным, тягучим туманом оседала в голове, полностью выбивая из реальности. Когда же туман этот периодически рассеивался, открывалась вдруг перед Вероникой страшная картина окровавленного и измученного Стаса, прикованного наручниками к железной ржавой трубе и запертого в сыром и холодном подвале, и даже исчезновение из заветных домашних шкатулок денег и драгоценностей никак с этой картиной почему-то не связывалось. Или, может, не желало связываться и отошло в сторону — ни при чем были сейчас пропавшие украшения, когда она обязана человека спасти. Потому что у нее есть сердце, есть! И любить она умеет, умеет! Не была Вероника мастерицей по быстрым и четким выводам, или мысли какие подозрительно-правильные сквозь этот туман все никак не могли пробиться. Скорее всего, не только подозрительно-правильные, но и всяческие разумно-правильные мысли заблудились где-то в стороне от ее кудрявой головки, потому что рука сама по себе снова потянулась к мобильнику, и палец уже нашел знакомый номер, да она вовремя одумалась. Совсем с ума сошла! Не кому-нибудь — Игорю звонить собралась! Надо же, подсознание как по-дурацки сработало. Хотя почему по-дурацки? Она же так к этому привыкла… Потому что он всегда решал ее проблемы, потому что он всегда и все брал на себя. Игорь, милый Игорь! Как же так получилось, что она вдруг ослепла и оглохла в одночасье, отдавшись этой обманчиво-горячей, а на поверку вышло — смутной и холодной волне страстных желаний новой жизни? Вот она — новая-то жизнь! Ешь ее теперь, как черный хлеб с водой. Сама она в это холодное озеро шагнула, самой и отвечать за все надо. И нечего теперь рыдать ему в трубку, прося о помощи! Стыдно! Нет, конечно же, нет. Не будет она ему звонить. Раз проглядела свое счастье — получай. Сама виновата…

От этих горько-справедливых мыслей захотелось даже распрямить спину, как давеча перед мамой, да не получилось ничего. Стыд не дал. Мысли-то мыслями, а стыд — штука тяжелая, как оказалось. Надо же — денег решила у Игоря попросить… У него бы не денег, у него бы прощения хотелось ей вымолить. Да что толку? Такое не прощают, наверное…

— Вероника Андреевна! Что с вами? Вы меня слышите? — очнулась Вероника от громкого голоса склонившейся над ее столом Софьи Александровны — дамы, приятной во всех отношениях, потому, наверное, что была она по статусу не только финансовым уважаемым директором, но и тещей шефовской по совместительству. Причем тещей совершенно карикатурной — именно так злые художники-сатирики маму жены и изображают, чтоб непременно с маленькими сердитыми пулями-глазками, чтоб с усиками над верхней губой, чтоб с хищным носом-клювом да избытком килограммов на мощной талии…

— Да, Софья Александровна, конечно же… — встрепенулась перепуганной птицей на своем стуле Вероника. — Я вас слушаю…

— Зайдите ко мне в кабинет! Срочно! У меня к вам вопрос! — проговорила, как шпагой проколола худенькую Вероникину фигурку, начальница и, развернувшись на каблуках, гордо процокала к выходу, неся на себе дорогой строгий костюм так же торжественно, как когда-то, наверное, прокуратор Иудеи нес на себе свой белый плащ с кровавым подбоем. Вообще на фирме никто так уж особо и не боялся ее, конечно. Сидит себе и сидит женщина в своем кабинете, в делах особо не смыслит. И пусть сидит антуражу ради. Главное, чтоб работать не мешала…

— Вероника Андреевна, я вот, собственно, о чем… — проговорила Софья Александровна, садясь за свой абсолютно свободный от бумаг стол, гордо украшенный последней модели компьютером. — Я слышала утром, вы у всех денег пытались занять…

— Ну да… — удивленно пожала плечами Вероника. — А что такого?

— Да нет, ничего… Просто я вам предложить хочу эти деньги… Сколько вам надо? Десять тысяч?

— Да, но…

— Минуточку…

Софья Александровна потянула на себя ящик стола, пошуршала в нем рукой и в следующую секунду шлепнула перед собой об стол зеленовато-аккуратной, запакованной банковскими бумажками пачкой денег.

— Вот, Вероника Андреевна. Это для вас.

— Но как же… Что вы… Спасибо… — ошарашенно проговорила Вероника, продолжая удивленно лупить на Софью Александровну глаза — сроду шефовская теща не отличалась добротой да пониманием, а тут… Откуда бы вдруг…

— Но у меня к вам одно условие, Вероника Андреевна!

— Какое? Под проценты даете?

— Нет. Другое совсем. Условие такое — вы сегодня же пишете заявление об уходе…

— Как это?

— Как? Молча! Садитесь и пишете! Сегодня же! Причину уж сами придумаете. Прощаетесь со всеми душевно и уходите. А деньги я вам отдам в конце дня, когда мое условие будет вами выполнено…

— А почему, Софья Александровна? Что я вам такого плохого сделала?

— Ой, да не прикидывайтесь наивной, дорогая моя! Ничего вы мне плохого не сделали, да и не можете сделать! Просто слишком уж явно вы метите на мое место…

— Я не мечу!

— Метите, метите… И к Геннадию Степановичу вам удалось в любимицы проникнуть, ведь так? Только учтите — вам здесь ничего не светит! Ну так что, согласны или нет? Соглашайтесь, Вероника Андреевна! Все равно рано или поздно я вас отсюда выживу, честно предупреждаю. А деньги можете мне не отдавать. Будем считать, что я купила для себя ваше здесь отсутствие. Ну? Берете? Если берете — идите и пишите заявление!

— Нет… Нет! Да как вам не стыдно вообще… Почему это я должна уходить отсюда?

— Потому что вам деньги нужны, деточка. Остыньте. Идите и думайте. А деньги — вот они…

Софья Александровна улыбнулась и, хищно помахав перед Вероникиным носом зеленой пачкой, снова небрежно кинула ее в ящик стола. Сложив пухлые ручки, улыбнулась еще раз и проговорила насмешливо:

— Идите, идите… Думайте…

Вероника выскочила из ее кабинета совершенно взбешенной — да что же это такое, господи? Чего ее стригут все, как шотландскую белую овечку? Сплошной кругом шантаж. На последнем промелькнувшем в голове слове она вдруг мысленно запнулась и обмерла будто. А что? Шантаж — это же так банально просто. Самый распространенный способ добывания денег для людей ничтожных и алчных. А может, и Валера этот с ней таким же образом поступает? Может, он как раз из тех, ничтожных и алчных, и есть? Почему ей сразу это в голову не пришло? Чего ж она взяла и вот так поверила ему на слово? Но Стас-то действительно пропал… А если все правда? Что тогда? И ведь не проверишь никак…

Словно вмешиваясь в ее сомнения, заверещал требовательно в кармане пиджака мобильник. Она уже знала, кто звонит — можно было даже и на дисплей не взглядывать…

— Ну что, Вероника? Есть у вас какие-то сдвиги? — прошелестел в ухо, конечно же, Валерин вкрадчивый голос.

— Нет. Нет, не получается пока. Я уже всех обзвонила, знаете…

— А мне тут одна мысль спасительная в голову пришла. Может, я помогу вам срочный кредит в банке оформить? У меня есть знакомые… Отдадите под залог свою квартиру…

— Погодите, Валера… Как это — квартиру? Что — всю квартиру под залог ради десяти тысяч долларов? Да вы в своем уме вообще?

— Да не ради долларов, Вероника, а ради человека! Или вы можете предложить другой выход? Я бы вот именно так и поступил, если б было у меня что отдать в залог. Ради спасения чьей-то жизни…

— Ничего себе…

Вероника даже не нашлась, что и ответить ему на это. Да что же такое происходит, в самом деле? Неужели она и впрямь выглядит такой легкомысленной овечкой-дурочкой? Еще чего — квартиру в залог… Свою собственную территорию, на которой она чувствовала себя относительно защищенной, — и в залог? А если ей этот кредит выплатить не удастся, тогда что? Всю оставшуюся жизнь с мамой прожить, в ее душной комнате, под жарким ее любопытством? Нет уж, увольте. Пусть лучше Стаса трижды убьют, она на это не пойдет. Вот пожил бы этот Валера с ее мамой бок о бок, тогда она посмотрела бы, как он собственной территорией рисковать стал. Да и вообще — надоела ей вся эта история со Стасом, с его долгами! Может, и правда — ну их всех, в самом деле? Что у нее, своего горя нет? Она вот Игоря потеряла… Вот это горе так горе…

— Вы все-таки подумайте над моим предложением, Вероника. Хорошенько подумайте. Только помните — на долгие раздумья у нас с вами времени практически не осталось. Потом всю жизнь себя корить будете, если что. Сколько вы будете думать? Когда мне позвонить?

— Не знаю. Лучше вообще пока не звоните. У нас тут совещание на работе скоро начнется, и я телефон все равно должна буду отключить…

Про совещание она ему наврала, конечно. Хотя телефон и впрямь поторопилась отключить, позвонив предварительно Катьке и старательно выслушав новости с поля боя в Востриковом переулке. Новости, как и обычно, были не ахти какие: утром мама опрокинула бедной Катьке на колени тарелку с горячим супом, но зато милостиво позволила укатать себя в чистый памперс…

— Зараза! Вот же зараза эта твоя Александра Васильевна, черт бы ее побрал! — отчаянно ругалась Катька на том конце провода. — Она нарочно эту тарелку с супом на меня опрокинула, я же видела! Я к ней, можно сказать, с уважением да по-соседски, а она… Вот же зараза…

— Кать, а у тебя, случайно, денег нельзя занять? Может, у тебя заначка какая-нибудь на черный день есть?

— Да откуда… Я, наоборот, хотела у тебя попросить. Я же к Костьке еду, ты не забыла?

— А… Ну да…

— А зачем тебе, Верка? Что, проблемы начались, да? Это из-за твоего знойного красавца, который пропал вместе с ключами от квартиры? Ты все дома проверила? Он не прихватил у тебя чего, случаем?

— Ну… В общем, не телефонный разговор…

— А, понятно. Прихватил, значит. Ладно, вечером поговорим. До встречи. А мать ты свою все-таки поставь на место! А то она в следующий раз на меня еще чего-нибудь опрокинет!

— Ладно, Кать. Я постараюсь. Пока. Меня тут зовут, извини…

Секретарша Ирочка уже минуту стояла перед ее столом, выразительно показывая пальчиком в сторону шефовского кабинета и делая ей круглые глаза — хватит, мол, по телефону трепаться…

— Ну что, нашли денег, Вероника Андреевна? — улыбнулся ей почти виновато и почти по-свойски Геннадий Степанович. — Отказал вам, теперь вот совесть мучает. Поверьте — ни копейки свободной нет, как на притчу! Бывают такие дни…

— Нет, не нашла… — грустно улыбнулась ему Вероника. И тут же, сама от себя такой наглости не ожидая, вдруг выпалила: — Геннадий Степанович, а вы возьмите денег у Софьи Александровны! Вам-то она точно даст!

— А что, у нее есть?

— Есть! Она мне сегодня сама хвасталась. Только взаймы не дала…

— Так. Посиди-ка здесь минутку…

Сорвавшись решительно с места, Геннадий Степанович скрылся из кабинета. Отсутствовал он, как и обещал, и впрямь не больше минуты. Войдя, протянул ей с видимым удовольствием зеленую пачечку — ту самую, в банковской упаковке.

— На! Рассчитаешься когда сможешь. А я думаю, скоро сможешь. Не век же тебе в рядовых экономистах сидеть…

Рассыпавшись в благодарностях — то ли за деньги, то ли за последние его слова, — Вероника выскочила из кабинета и тут же наткнулась в коридоре на мощную фигуру Софьи Александровны, так злобно на нее взглянувшей, будто бросившей к ногам белую дуэльную перчатку. Веронику аж передернуло от неприязни — сразу почему-то от этого злого взгляда мать ей вспомнилась… И еще захотелось нестерпимо перед этой злой теткой какой-нибудь фортель выкинуть — язык ей показать, например! Хочет повоевать? Ну что ж, она будет воевать, а с работы ни за что не уволится! Еще чего! Хватит уже быть белой овцой…

В Востриков переулок этим вечером Вероника поехала на автобусе. Проведя ревизию всей своей наличности, она пришла к неутешительному для себя выводу о необходимости вынужденной экономии. Вообще, экономить деньги она умела только чужие, глобальные и виртуальные, в силу специфики, так сказать, своей профессии, а вот свои жизненно необходимые денежные средства экономить было как-то неинтересно, как-то и унизительно даже… Хотя и ерунда все это. Не в том было дело. Просто тоскливо уж было очень тащиться в переполненном автобусе на другой конец города, тоскливо выглядывать в образовавшуюся от собственного теплого пальца дырочку в заиндевевшем окне…

Всю дорогу хотелось ей плакать. Она бы и поплакала даже тихонько, да нельзя было — мама вопросами измучает по поводу припухших от слез глаз. Правда, можно соврать ей, конечно, что-нибудь к случаю подходящее. Мол, вроде это она о ней так исплакалась вся, да только не хотелось ей врать. Противно было. Не дала природа спасительных актерских талантов, чтоб уметь вранье превращать в конфетку. Другим дала, а ей — ни одной капельки. Так что плакать потом придется, попозже. Вот приедет домой, ляжет спать… Вспомнит свои последние десять лет жизни без мамы, рядом с таким надежным, таким правильным, таким родным-близким Игорем, и поплачет вволю. И даже не от обиды поплачет на свалившиеся на нее так неожиданно тяжкие обстоятельства и не от страха за жизнь Стаса да за свою жилплощадь, а поплачет по настоящему Божьему промыслу, которого не замечала раньше и который открылся ей вдруг, сейчас вот, в этих дурных и суетливых хлопотах, в добыче этих проклятых денег, будь они неладны… По тому Божьему промыслу, который как раз настоящей любовью и зовется и который она кинулась искать так опрометчиво, все дальше и дальше от него убегая, получается…

Глава 11

Игорь вздохнул, прикрыл глаза и откинул голову на спинку сиденья — устал смертельно… Никогда он так раньше не уставал. А вот за последние дни измучился совсем и со знакомым уже страхом вновь прислушался к себе — не ворохнулась ли внутри болезненным черным комком его неотступная в течение последних дней спутница, трехглавое и горделивое ее величество черная обида. Вот не надо бы сейчас, а? Пусть лучше полежит-поспит пока, а он сил наберется за это время. Так устал он уже с ней бороться. Они оба устали — и обида, и он…

Еще раз вздохнув, он поднял голову и ругнул себя мысленно, что поехал именно этой дорогой. Ничего теперь не поделаешь, придется вставать в эту слишком медленно, слишком обреченно продвигающуюся очередь из вечерних автомобилистов, тупо смотрящих в лобовые стекла своих машин уставшими от забот дня глазами и чертыхающихся про себя потихоньку разными словами — кто культурно-цензурно, а кто и не очень. Не повезло. А вообще — какая ему теперь разница? Торопиться все равно некуда… И не к кому…

«Так. Стоп. Стоп!» — спохватился он запоздалым самому себе приказом. Вот же расслабился, черт… Вот уже и ее величество обида не заставила себя ждать, изволила проснуться и торопливо подняла свою черную голову: «Ты меня звал? А я вот она, сейчас поднимусь в полный свой рост, и накрою тебя с головой, и напущу туда черного своего туману, и мы еще посмотрим, кто кого победит…»

С обидой, вошедшей в него вместе с услышанным по телефону в то проклятое воскресенье мужским голосом, он все воевал и воевал, непримиримо и отчаянно, и конца этой войне пока не виделось никакого. Бывало, он с потрохами сдавался ей в плен, потом сбегал, героически партизанил, потом снова выходил на открытый бой и падал ею смертельно раненным. И опять вставал. И снова шел в бой. Она, обида, была сама по себе сильной от природы, брала естеством и черным, наваливающимся отчаянием, она была намного, намного сильнее его, конечно. Ну что, что он мог ей противопоставить? Свою правильность да доброту, рассудительность да кретинскую мужскую верность? Тоже нашлись боевые орудия… Да она же с ними играючи, просто-таки одной левой справилась! И правильность его полетела кувырком от ее черного тумана, и доброта предательски перевернулась, превратившись в глубокую злобную ревность, и рассудительность задохнулась, успев только пропищать напоследок: сам, сам виноват… А уж про верность и говорить нечего — она сразу белый флаг выкинула, без боя обиде сдалась. Пытался он спастись от нее и бегством, и даже мило с ним флиртующую симпатягу-сотрудницу однажды в кафе на ужин пригласил, да что толку? Сидел в том кафе, как грустная белобрысая мумия, а обида потешалась вовсю, и хохотала, и хлопала в ладоши, празднуя очередную свою победу.

А потом он научился с ней договариваться. Вести мучительно-рассудительный диалог, который ему и самому давался с трудом. Но все-таки это была настоящая передышка, временное переговорное перемирие, и тут уж его боевые орудия не подвели — и правильность пригодилась, и рассудительность. В диалогах этих он уважительно называл обиду ее величеством, проводил с ней кропотливый анализ ситуации, вспоминал и подвергал критике и самокритике все свои женатые годы, все до единого… А особенно тот, их первый с молодой женой год, когда он так лихо освобождал их семейное гнездышко от постоянного засилья там тещи. Видел, как Вероника страдает в ее присутствии, и старался вовсю — очень уж хотелось молодой жене угодить. Он тогда и не задумывался особо о подоплеке всех этих ее страданий, просто знал — так надо. Так правильно. Так хочет его жена Вероника. Да и немудрено этого было не хотеть — Вероникина мама с ходу поразила его, можно сказать, в самое сердце своим необыкновенно ярким, необыкновенно выпуклым любопытствованием к малейшим деталям их жизни и одновременно очень удивила такой же яркой, такой же выпуклой нелюбовью к своей дочери. Да, да — именно нелюбовью…

Ему даже привиделось однажды, как нелюбовь тещина к дочери и в его лицо взглянула злобным своим любопытством. Он и сейчас помнит эту картинку — слишком остро и больно врезалась она в память. Теща тогда благодаря его стараниям не каждый день к ним наезжала, а по строго установленному им самим регламенту. Сердилась, конечно, но Вероника так сама хотела… Он удивлялся, но с молодой женой не спорил. А в то утро она встать с постели не смогла — с ангиной слегла. Вот он, добрый да заботливый муж, и позвонил с утра теще, чтоб она к дочери приехала, врача ей из поликлиники вызвала. А потом и его день не задался, совестливое беспокойство совсем замучило — как она там, его маленькая, больная Вероничка… Бросил он все, умчался с работы совсем рано. А дальше все, как в кино, было — вот он открывает своим ключом дверь в квартиру, вот торопится к Веронике, которая лежит на диване в температурном своем бреду, вот заходит в комнату… Сидящая за его письменным столом теща так его и не увидела. Она вообще, как ему показалось, ничего в этот момент не видела и не слышала, как слепая и глухая птица на токовище, а только с дрожащим каким-то сладострастием перебирала и вчитывалась в лежащие на его столе деловые бумаги. Он с ходу и не понял даже — чего она там такого интересного нашла, в бумагах-то этих? Ничего там такого особенного и не было… Не понял, пока лица ее не увидел, к нему от стола повернувшегося. А как увидел — содрогнулся от направленного в него острого, прожигающего все нутро, знойного и любопытно-жадного взгляда. Как черная молния какая по нему вдруг прошлась. Или как большое жало прикоснулось. А еще увидел тоскливо-обреченные, мертвые будто глаза больной жены, за мамой своей наблюдающие. Мама-то заботливая, как оказалось, ни врача дочери не вызвала, ни в аптеку не сходила. Мама с большой для себя пользой эти полдня провела — насытила голодное свое любопытство вдосталь, по всем ящикам-столам открытым и закрытым прошлась. Вот тогда он и прочувствовал в полной мере странную эту Вероникину к маме неприязнь. И не в том она вовсе заключалась, что чужие бумаги вроде как читать нехорошо. Подумаешь — бумаги. Он их и сам бы ей отдал — читайте, сколько влезет. Было в этом любопытствовании еще что-то, более оскорбительное, может. Или смертельное даже. Он и сам себе не смог этого факта объяснить, но каким-то образом быстрая, промчавшаяся по нему обжигающая молния тещиного любопытства оставила внутри черную, исходящую крайним раздражением точку. Очень болезненную, между прочим. Он раньше никогда и ни на кого так не раздражался. Он даже предполагать не мог, что любопытство способно так сильно раздражать. Может, оно и впрямь, конечно, непорочное, но уж точно бывает посильнее любого свинства, если исходить из смысла известной пословицы. И чувство странное потом долго еще преследует — будто краб какой с горячими щупальцами внутри шевелится. И жаль, что в русском языке этому крабу слова не найдено. Он бы вот его, к примеру, страстнопытством назвал… Или злобнопытством…

Вот с того момента он и начал усиленно вытеснять Александру Васильевну из их жизни. И вытеснил в конце концов. И в хамах побывал, конечно, и в негодяях, и злобной, крикливой тещиной слюной слегка спрыснут был, но вытеснил все же. И успокоился. Прямо как Иван-царевич в сказке. Победил злого Змея Горыныча, можно теперь и зажить припеваючи. Вот же дурак был…

Теперь, рассуждая обо всем этом со своей обидой — то ли подружкой ставшей, то ли врагиней, и не поймешь, — он клял себя последними словами за эту многолетнюю успокоенность. А как, как тогда было не успокоиться? Все ж у них было так замечательно… И Вероника, перестав с мамой общаться, вдруг расцвела и повеселела прямо на глазах, будто и впрямь сказочную старую шкурку скинула да превратилась из зашуганной молодой лягушатины в красавицу царевну, и потопала себе уверенно дальше, красиво перебирая длинными худыми ножками и неся на плечах с достоинством умную кудрявую головку…

«Так она ж для того только и замуж за тебя выскочила, чтоб от мамы удрать!» — тут же подала ему свою черную реплику обида. И он потерялся сразу. Он не знал, как ей возразить. А что делать — надо было соглашаться, наверное. Но, черт возьми, ведь все равно им было вместе хорошо! Он это точно знает. Не мог он вот так взять и обмануться внешней Вероникиной веселостью! Да она и притворяться не умеет практически…

«Не, мог, конечно, ты не мог обмануться! — сразу вступалась за своего хозяина верная подруга-правильность. — Просто душа-то ее для тебя полными потемками осталась. Ты хоть заглядывал ей когда в душу-то? Она ж привыкла ее оборонять от чужого вмешательства, насобачилась в этом вопросе за годы, с мамой проведенные. А только детская недолюбленность — она штука коварная, знаешь. Она притаиться может до времени, залечь на дно черным камешком, а потом поманят ее внешние какие обстоятельства, и она выскочит вдруг и начнет куролесить направо и налево! Так что думай, Игорь, думай. Сам думай, обиду свою не слушай. Пусть она поспит, а ты подумай…»

Вообще, он и сам когда-то читал об этом в одной умной книжке, было дело. Про детскую эту недолюбленность. Про то, как люди, с детства полную порцию родительской любви не получившие, практически беззащитными оказываются перед любыми испытаниями. А особенно перед чувственными. И обманываются ими легко. А еще в той книжке расписано было умным каким-то мужиком, что выросшие из родительской недолюбленности дети особенно беззащитны перед страстью. Будто принимают звенящие ее, пустые, но горячие колокольчики за настоящую, теплую любовь, и идут на их зов, и тянутся к ним слепо. Они так все время любви ищут. Любой. Всякой. И побольше. И совершают при этом большие жизненные ошибки-глупости. А на самом деле ни в чем они и не виноваты, просто детская эта недолюбленность слепыми их делает. Вот они и живут всю жизнь, как новорожденные котята, с закрытыми пленочкой глазами, и тянутся за любой рукой, их гладящей. И даже за той рукой, которая, ласково взяв за загривок, тут же и опускает их в ведро с водой…

Игорь, сильно вздрогнув от прозвучавшего сзади нетерпеливого, короткого гудка, моргнул белесыми ресницами и торопливо погнал машину вперед — пробку наконец прорвало, и унылая автомобильная очередь сразу повеселела. Ему вдруг отчего-то стало очень легко, и он улыбнулся этой невесть откуда свалившейся долгожданным подарком легкости. А может, это и не подарок вовсе, а настоящий трофей? Награда, заслуженная в боях с черной обидой? Что-то и не слышится уже противного ее голоса, и голова свободна от черного ее тумана. Хотя чего радоваться, она ж непременно еще вернется. И не один раз. Ничего, посмотрим еще, кто кого…

Глава 12

— Ты чего это припозднилась? Случилось что? — встретила Веронику тревожно Катька, выглянув из своей комнаты. — Тут у нас уже содом с гоморрой в трепетном ожидании заблудшей дочери происходит…

— Вероника! Вероника! Вероника! — занудно вопила из своей комнаты Александра Васильевна, повышая на букве «и» и без того высокий от природы голос до самого визга. — Иди ко мне, Вероника!

— Иду, мама! Я сейчас, раздеваюсь уже! Сейчас, только руки в ванной помою…

Вместо ванной она быстро заскочила к Катьке и, достав из кармана шубы мобильник, вложила его ей в ладонь.

— Кать, ты включи его сейчас, ладно? Как только зазвонит — отвечай. А если позвонит Валера, вызывай меня быстро и любыми доступными средствами. Поняла?

— Верк, а кто это — Валера? Хахаль, что ли, новый? Ну, ты даешь…

— Да не хахаль, Катька, не хахаль! Если б хахаль, это б еще полбеды было…

— А кто тогда?

— Потом! Все, все потом! Побежала я, а то она сейчас голос себе сорвет…

Александра Васильевна полулежала в своих подушках и громко стонала, страдальчески поджав губы скобочкой. Лицо ее и в самом деле было бледно-сероватым, и даже из глаз плеснуло в Веронику не прежним уже болезненным любопытством, а самой настоящей болью. Болью, которую ни с каким таким надоедливым интересом к чужой жизни уже и не спутаешь…

— Вероника… Ну что же ты… Я тебя зову, зову…

— Что, мам? Тебе плохо, да? Что, что у тебя болит? — перепуганно засуетилась над ней Вероника.

— Да, мне плохо, очень плохо… Такая боль вот здесь… И вот здесь…

Александра Васильевна жалобно провела рукой где-то в районе желудка-печени и снова застонала, полуприкрыв глаза и вытянув вверх подбородок.

— А что ты ела, мам? Может, что-то несвежим было? Вообще, я только вчера вечером все приготовила, Катька обещала утром разогреть только…

— А я тебе говорю, что нельзя доверяться этой рыжей плебейке! Как ты так можешь, Вероника? Она меня точно отравит когда-нибудь, вот увидишь…

— А это что, мам? — удивленно уставилась Вероника на порядочную кучку засохших уже колбасных шкурок. — Это что же, Катька тебе давала есть сырокопченую колбасу? Не может быть… Тебе же нельзя ни копченого, ни острого… Я ей говорила… Ничего не понимаю…

— Господи, Вероника! — раздраженно-капризно махнула на дочь рукой Александра Васильевна. — Ты бы еще посчитала, сколько кусков хлеба я съела! Лучше дай мне какую-нибудь таблетку да посиди со мной рядом… Дай, дай мне руку…

Александра Васильевна снова выразительно застонала, схватившись одной рукой за правый бок. Другая же ее рука нетерпеливо и слепо шарила по воздуху, отыскивая Вероникину ладонь, и она совсем уж было послушно-обреченно протянула ее этой руке навстречу, но спасительный Катькин голос заставил ее вовремя отдернуться от материнского ложа, практически отпрыгнуть от него даже — слишком уж властно да по-командирски громко-звонко он прозвучал. Даже Александра Васильевна вдруг перестала стонать и повернула в сторону этого Катькиного голоса свою голову.

— Вероника! Пойдем, при тебе буду показания счетчика снимать! Чтоб потом претензий никаких ко мне не было, а то начнете опять возмущаться!

— Иди, иди, дочка! — благословила Веронику милостиво Александра Васильевна. — И смотри повнимательнее, пожалуйста! Ты знаешь, эта стерва все время пытается меня обсчитать…

Вероника пулей влетела вслед за Катькой в ее комнату, схватила в руки протянутый ей телефон:

— Да! Да, да, это я, Валера…

— Вероника, кто мне ответил сейчас?

— Это подруга моя… А что?

— Скажите, она не в курсе наших с вами проблем? Я надеюсь, вы понимаете, что…

— А чего вы вдруг так испугались, Валера? Если даже она и в курсе?

— Но вы сами должны понимать…

— Да ничего я не хочу понимать! Не пугайте меня. Черт с вами, отдам я деньги за выкуп Стаса. Только у меня одно условие — пусть он мне сначала сам позвонит…

— Но это невозможно, Вероника! Вы что, шутите? Это все очень, очень серьезно. Там такие люди, знаете ли, что им глубоко плевать на все ваши условия, вместе взятые. Раздавят, как букашечку. И вас, и вашего Стаса. А положение у него сейчас действительно незавидное. Мне кажется, вы даже и близко не представляете себе, какое оно незавидное. Человек сидит и ждет пулю в затылок и отсчитывает каждую свою минуту, как последнюю! А вы тут со мной торгуетесь, условия ставите. Да за любимого человека можно последнее отдать…

— Ладно, Валера. Дам я вам эти деньги. Только вот про любовь не надо, пожалуйста. Она в данной ситуации вообще ни при чем.

— Но как же… Вы что, Стаса больше не любите?

— Нет. Деньги эти я плачу за свою ошибку. Как говорится, с глаз долой, из сердца вон…

— Не понял… Это про кого вы — из сердца вон? Про Стаса?

— Да, про Стаса. Так где я вас завтра смогу найти?

— Я и сегодня могу, в принципе…

— Нет, давайте завтра. Завтра ровно в половине второго, на Синем бульваре, справа от памятника Гоголю есть такая каменная скамейка…

— Знаю.

— Не опаздывайте, пожалуйста. Я приду туда в свой обеденный перерыв, и мне не хотелось бы задерживаться в ожидании вас…

— Понял. Понял, Вероника! Я вас не задержу! Буду как штык! Какая же вы молодец, Вероника! Повезло Стасу — такую женщину встретил…

— Ой, не благодарите меня, Валера! Не надо! И передайте Стасу, что мне срочно нужно с ним переговорить.

— Да не беспокойтесь, Вероника! Он завтра же будет валяться у ваших ног и благодарить за спасение!

— Да не надо мне никакой благодарности! Перестаньте! Ни его, ни вашей! Пошли вы все со своей благодарностью знаете куда?

— Все-все, не буду. До завтра, Вероника. Все, отключаюсь…

— Верка, кто это? Что за деньги? Десять тысяч — это что, неужели долларов?! А ну, давай колись, куда вляпалась!

— Да я-то как раз никуда и не вляпывалась, это все Стас… На него с долгами какими-то наехали. Ну вот и пришлось…

— Чего пришлось?

— Денег добывать, вот чего!

— А кто такой этот Валера? Он тут при чем?

— Это его друг. Он и должен кредиторам эти деньги передать. Только тогда они его выпустят.

— Ой, мамочки-и-и… Ну и балда же ты, Верка! Совсем с ума сошла. Куда тебя все несет-то? Долги какие-то, доллары, чужие кредиторы. Ты что, и правда во всю эту лабуду веришь, да?

— Кать, но с этим же не шутят…

— Шутят, Верка, еще как шутят. Иногда даже и очень неприятно. И совсем не смешно. Таким шутникам только попади в лапы — живой не выскочишь. Сядут на шею и будут вымогать до бесконечности.

— Кать, но мы ведь все равно настоящей правды не знаем. А вдруг его и в самом деле убьют? Как бы там ни было, никакие деньги не стоят человеческой жизни. Нет, отдам я, черт с ними. Пусть живет…

— Так. В общем, я завтра на это свидание с тобой пойду, поняла? А то еще треснут тебя там по кудрявой башке, потом собирай твои мозги по снегу! Или в машину затолкают, увезут в неизвестном направлении…

— Как это — со мной пойдешь? Еще чего! Никто меня ничем не треснет. И не вздумай даже…

— Ладно, чего ты. Я в сторонке просто постою, присмотрю за тобой. Не нравится мне все это, ой как сильно не нравится…

— Ну не надо, Катьк! Что я, маленькая? Мне и самой, знаешь, не очень все это по душе… Не ходи никуда, поняла? Я сама с этой ситуацией должна справиться! Сама вляпалась, сама и отвечу! И так мне и надо, по большому счету…

— Вероника! — прорезал пространство Катькиной комнаты страдальческий вопль Александры Васильевны. — Ты почему так долго? Иди ко мне, дочь…

Вероника, успев погрозить Катьке пальцем, тут же выскочила за дверь и легко побежала по коридору на материнский зов, оставив подругу хмурить в задумчивости покрытый коричневыми веснушками лоб. «Половина второго, Синий бульвар, памятник Гоголю, каменная скамейка справа…» — тихо повторила про себя Катерина и даже кивнула для верности — обязательно, мол, надо прогуляться завтра на этот самый Синий бульвар… Проходя по коридору мимо соседской комнаты, она, как обычно, остановилась под дверью, чтобы послушать поднадоевший, в общем, за все это время каждодневной одинаковостью диалог матери с дочерью, и в который уже раз тихо удивилась необыкновенной материнской настырности Александры Васильевны по страстному истребованию обязательной порции дочернего внимания. Как говорится, положен человеку чай с сахаром — отдай и не греши даже… И почему ей не надоедает повторять одно и то же каждый раз? Прям как маньячка какая, сто раз успеет про свое это дурацкое проникновение «из души в душу» проталдычить. Просто слушать уже невозможно. И как Вероника все это сносит, бедная?

— …Какое тебе дело, что у меня сейчас болит? — капризно и громко вопрошала Александра Васильевна. — Что ты меня об этом спрашиваешь? Тебе ведь нет до матери, по сути, никакого дела… Приходишь один раз в день, чтобы отвязаться от меня, и все! Никогда не поговоришь со мной по душам, не посоветуешься ни о чем… Как будто я и не мать тебе! А с этой рыжей лахудрой все время о чем-то шепчешься, я же вижу!

— Мам, ну зачем ты эту сырокопченую колбасу ела? Тебе же нельзя! У тебя желудок больной…

— А что, что мне в этой жизни можно, Вероника? Мне уже ничего нельзя! Если уж родная дочь бросает одну погибать…

— Я тебя не бросила, мама. И не брошу никогда, ты же знаешь. Ну, давай не будем друг на друга сердиться, пожалуйста! Я так сегодня на работе устала, сил нет…

— А от чего ты устала? Что у тебя на работе? Неприятности, да? Какие? Расскажи мне!

— Ой, мам, ну просто устала, и все…

— Нет, это и впрямь невозможно! Тебе абсолютно на мать наплевать, Вероника! Как это тяжело осознавать, как невыносимо…

Катька вздохнула тяжело и, пожалев в который уже раз Веронику, пошла на кухню — пора было садиться за скромный холостяцкий ужин. Вскоре туда же приплелась и Вероника, плюхнулась устало на кухонный стул, откинула на высокую его спинку кудрявую голову.

— Верк…

— М-м-м…

— Водки хочешь?

— Не-а… Спать хочу смертельно…

— Так не езди сегодня, ночуй здесь! А то опять только к ночи домой доберешься!

— Нет, Катька, не могу я здесь. Да и не усну я с мамой ни за что! Или утром живой не встану.

— Так у меня в комнате ночуй.

— Ага! Как будто это так просто… Как будто мама мне возьмет и вот так, с бухты-барахты, это удовольствие позволит — у тебя ночевать! Сама же знаешь — будет меня к себе всю ночь для слияния наших душ требовать! А я не могу с ней долго, не могу, и все тут… У нее так душно, совсем дышать нечем… Нет, Катька, поеду я. Сейчас простыни замочу, ужин ей приготовлю и поеду.

— Верк, а ведь ночевать здесь тебе все равно скоро придется! Ты не забыла? Я ж послезавтра к Костику в армию уезжаю, а как ты утром сюда из дому успеешь? Надо ж Александру завтраком кормить, памперс менять…

— И правда забыла, Катьк… Ну ничего, на работу придется по утрам опаздывать. С шефом договорюсь, он разрешит. А ночевать здесь все равно выше моих сил…

— Ну ладно, что ж. Как хочешь. Да ты не бойся, я ненадолго уеду! Думаю, за недельку управлюсь. Так по сыночку своему соскучилась, знаешь…

— Ага. И я по Костьке скучаю. Привет ему от меня передавай. Потрепи его там от моего имени за рыжие уши…

— Ну, это уж как полагается! Ты вот что, Верка, ты поезжай давай домой прямо сейчас. Выспись хоть. Смотреть на тебя сердце разрывается! Пойдем-пойдем, я тебя до остановки провожу…

— Так у мамы желудок болит…

— Ничего-ничего, я ее овсянкой жидкой сегодня накормлю! Поболит и перестанет. И простыни сама постираю. Иди одевайся…

— Ой, Катька, ну что бы я без тебя…

Вероника совсем уж было собралась всплакнуть от нахлынувшей на нее то ли жалости, то ли благодарности, но была так щекотливо-больно приударена под бок худым и острым Катькиным кулачком, что взвилась только с тихим смехом со стула и послушно отправилась в прихожую на цыпочках — одеваться. Тем более и Александра Васильевна, кажется, так удачно задремала на своих высоких подушках…

На улице шел снег. Красивые пухлые хлопья кружились празднично перед глазами, неся в себе скорую надежду на оттепель. Мороз, казалось, действительно отступил, и стылый, колкий ветер утих, и уличная январская жизнь показалась совсем другой — не торопливо морозной, а тихой и радостной, принаряженной тут и там блестящими рыхлыми шапками свежего снега. Так красиво, так бело, так чисто-уютно…

— Ой, Катька, даже жить захотелось! Смотри, здорово как! — потянула вниз Вероника нависшую над головой тополиную ветку и с визгом выскочила из-под обрушившихся на нее легких, на весу рассыпающихся белых комьев.

— А чего, раньше жить не хотелось, что ли? — хмыкнула ей в ответ прагматичная и более сдержанная в проявлении своих чувств Катька. — Ты мне смотри, подруга…

— Не-а, Катька, не хотелось… Как подумаю о том, чего я в своей жизни вытворила — аж страшно становится. Сама, сама променяла свое счастье на глупую цветную картинку…

— Ого! А вот это мне уже нравится! Поумнела, что ли? Так давай беги к Игорю обратно, раз такое просветление нашло! А то ведь и опоздать можешь! Такие мужики на дороге долго не валяются, между прочим!

— Да знаю я, что не валяются. А только все равно поезд уже ушел, Катька. Все равно уже так, как раньше, не будет. Он, конечно, честный и благородный, и, может, даже примет меня обратно, да только я сама не могу этим больше пользоваться, понимаешь? Стыдно мне! Переломилось во мне что-то после всей этой истории. Столько боли человеку принесла… И еще, знаешь… Я поняла, что люблю его очень. Вот дура, да? Нет, не пойду я к нему. Стыдно…

— Ну, стыд — это еще не самое плохое чувство, знаешь! Это даже хорошо, что стыдно. У него обида, у тебя стыд… Как говорится, есть условия для равновесия. Давай-ка, подруга, посылай всех своих Стасиков со товарищи от себя подальше и денег им никаких завтра не носи! Еще чего! Пусть сами из своих проблем выпутываются! Ты где их взяла-то, кстати?

— Да долго рассказывать… Так получилось, что у шефа своего взяла.

— А он что, к тебе неровно дышит?

— Нет, что ты, нет! Я же в долг взяла! Я отработаю все до копеечки! Буду этот долг платить и помнить, что это наказание мое за собственную глупость!

— Да уж… Эк тебя пробрало-то, Верка! Сама себе наказание уже назначила.

— Ой, Катьк, не надо, а? Не дави на больное место! Вон, смотри, мой автобус уже выруливает…

В ожидании подходящего к остановке автобуса Вероника вдруг хлопнула себя перчаткой по лбу, повернулась к Катьке и торопливо проговорила:

— Ой, слушай, чуть не забыла сказать… Ты маме колбасу сырокопченую больше не давай, ладно? У нее после острого желудок болит!

— А я и не давала… — моргнула растерянно рыжими ресницами Катька. — Что я, с ума сошла, твою Александру Васильевну дорогущей колбасой кормить? Я, правда, положила пару палок к вам в холодильник, мой-то уже переполнен — я ж к Костьке в армию вкусности всякие запасаю…

— А… Кто тогда… Колбасу… — уже запрыгнув в автобус, проговорила растерянно, развернувшись к оставшейся стоять на остановке Катьке, Вероника.

Катька только плечами пожала и развела руки в стороны да так и исчезла с Вероникиных глаз за дверями автобуса.

«А… Как же… Прямо мистика какая-то… — снова пробормотала про себя Вероника, тоже пожав плечами и устраиваясь поудобнее у подтаявшего окошка. — С ума сойдешь тут и с мамой, и с колбасой… Нет, точно мистика…»

Глава 13

До места с красивым названием «Синий бульвар» ходу от здания Вероникиной фирмы было всего минут пять. Никакого такого бульвара там вовсе и не было, да еще и синего к тому же. А был скромный, заросший древними кустами сирени кусочек мощеной улицы — уютный такой тупичок с памятником Николаю Васильевичу Гоголю, старыми скамейками вокруг него. Летом здесь было красиво и тихо. Очень популярным было это местечко для романтических свиданий, так уж почему-то сложилось. Может, из-за красивого его названия — придумал же кто-то назвать это место бульваром, да еще и синим…

Она еще издалека разглядела прогуливающуюся справа от памятника высокую мужскую фигуру и, опустив руку в карман шубы, с легкостью ощутила под пальцами шершавость аккуратной долларовой пачечки. Странно, но почему-то ей самой хотелось от нее побыстрее избавиться. Казалось, что таким образом и от ощущений неприятных, связанных с этой дурацкой историей с долгами Стаса, она тоже сразу избавится, будто стряхнет ее с себя брезгливо. Валера тоже узнал ее издали — улыбнулся широко и радостно, пошагал решительно навстречу.

— Вероника, да вы не женщина, вы просто ангел-спаситель. Вы даже и смотритесь издалека, как ангел…

— Здравствуйте. Вот, возьмите. Здесь нужная сумма. Благодарности не надо. Я еще вчера вам об этом говорила. И комплиментов, кстати, тоже.

Валера как-то слишком уж суетливо цапнул из ее рук заветную пачечку, так же суетливо, сверкнув на нее холодной голубизной глаз, просунул ее во внутренний карман куртки, пробормотав Веронике с благодарной улыбкой:

— Ну, думаю, теперь все обойдется… Немного не хватает, конечно…

— Как это — не хватает? Вы же вчера только говорили, что осталось собрать десять тысяч?

— Ну да, говорил. А меня, знаете, подвели в одном месте. Кинули, можно сказать. Так что немного не хватает. А может, вам еще…

— Нет! Нет, Валера. Никаких «еще» не будет. Идите выручайте из беды своего друга. Будем считать, что моя совесть чиста. А сколько не хватает — сами найдете. Хотя, если разобраться, при чем здесь моя совесть…

— Хорошо-хорошо, Вероника! Чего это вы разволновались так? Ничего, будем надеяться, что все обойдется…

— Валера, пусть Стас зайдет ко мне потом. Вы ему передайте, пожалуйста. Мне обязательно ему один вопрос щекотливый задать надо.

— Но, Вероника, я думаю, это и не разговор даже! К кому ему еще рвануть, как не к вам? Вы даже и не волнуйтесь по этому поводу! Он ваш, весь ваш, Вероника!

— Да я, собственно, и не волнуюсь. И вы меня неправильно поняли, Валера. Мне он нужен для того лишь, чтоб прояснить одно нехорошее обстоятельство, и все.

— А сам по себе Стас вам что, уже не нужен? Как друг? Как человек?

— А вот эта тема вас никак не касается, Валера. Это уж мы с ним сами разберемся, кто из нас кому дорогой друг, а кто кому просто человек. И кто кому дороже обошелся…

— Он вас чем-то обидел, Вероника? Но он не мог, он любит вас. Он мне сам говорил!

— Может быть, и любит, конечно. Не буду спорить. Только странною очень любовью. В общем, пусть зайдет. Хотя вряд ли осмелится…

— Он вас все-таки обидел… Не расскажете чем?

— Нет, Валера, не расскажу. Вы у него лучше сами спросите.

— Хорошо, Вероника, я спрошу. И он обязательно к вам зайдет. А все-таки, Вероника…

— Валера, я не хочу больше об этом говорить. Я так от этой истории устала, если честно… Ладно, всего вам доброго. Идите уже, ради бога. Выручайте из беды Стаса. А то передумаю. Вот возьмет и полезет из меня сейчас мое благородство обратно! Идите, Валера…

Он и в самом деле пошел от нее быстро, на ходу пожав удивленно плечами. Уже развернувшись, чтоб пошагать в противоположную от него сторону, Вероника чуть не наткнулась на спешащую мимо нее Катьку и даже хотела окликнуть ее сердито, но Катька сделала ей такие отчаянно-круглые, умоляющие глаза и так испуганно шарахнулась в сторону, что Вероника только руками развела ей вслед и долго еще смотрела, как Катька старательно пристраивается к широкому Валериному шагу, идя, впрочем, от него на довольно порядочном расстоянии. «Господи, следопытка нашлась рыжая. Лейтенант КГБ на задании. Ну вот что, что она может такого выследить? Да если даже и увидит чего, кому теперь нужна эта информация? — сердито ругнулась на подругу Вероника. — Не зря говорят — паранойя в народе все больше крепчает…» Впрочем, ругнулась она на Катьку совершенно беззлобно. Так, поворчала просто. В конце концов, каждый развлекается, как умеет, детективов на ночь начитавшись… А взглянув на часы, в тот же миг дернулась и заторопилась испуганно на работу — денек в офисе выдался тот еще, из суетливо-нервных, и ее наверняка уже с собаками ищут. Это уж как назло. Всегда так и бывает в горячие дни — отлучишься на копейку, а неприятностей потом огребешь на целый рубль…

Остаток дня проскочил в рабочей суете совсем незаметно. Только к половине седьмого она с огромным трудом оттащила себя от компьютера — так хотелось довести до ума интересный и нужный расчет. Но позволить себе засидеться за этим увлекательнейшим занятием Вероника никак не могла — дочерний долг уже вовсю включил в ней свою тревожную сирену и требовал сломя голову мчаться в Востриков переулок. Уже выскакивая из дверей и на ходу застегивая шубу, она вдруг вспомнила о Катьке и улыбнулась грустно — интересно, чем все-таки закончились ее шпионские изыски…

Катька, встретив Веронику в прихожей и не дав даже снять шубы и сапог, быстро потащила ее к себе, прижав палец к губам — молчи, мол…

— Пока Александра Васильевна твоя почивать изволит, пойдем-ка немного пошепчемся. Ну и натерпелась я сегодня страху, Верка! Ох, натерпелась!

— А что такое? Тебе удалось выследить тайную банду? Или проникнуть к ним засланным казачком с нужным письмишком? — расстегивая шубу, устало улыбнулась Вероника. — Давай рассказывай, разведчица ты моя смелая…

— Вот зря ты надо мной потешаешься, Верка, зря. Вот откуда в тебе столько легкомыслия, скажи? Отдала такие деньжищи в чужие руки, и смешно ей!

— Не знаю, Катька, откуда. Из бывшей хорошей жизни, наверное. Хорошая была, кстати, штука…

— Что, легкомыслие?

— Нет, прошлая жизнь…

— Ну да. Наверное. А тем более хорошей она покажется тебе после всего того, что я сейчас расскажу!

— Давай рассказывай, чего уж. Не тяни.

— Верка, ты только в обморок не падай. Я ведь видела сегодня твоего Стаса. Живого, здорового и даже в меру упитанного. Никто его, как оказалось, ни в каких застенках не держит и каленым железом из-за мифических долгов не пытает. Веселый он был, спокойный такой. С другой бабой вовсю обнимался…

— Погоди, погоди, Катька. Дай сообразить…

— Да чего тут соображать-то особенного, Верк? Кинули тебя, как лохушку последнюю, вот и все твое соображение!

— Ой, погоди, Катька! Не тарахти так! Расскажи все по порядку — где ты его видела?

— Ну, где, где… Я ж этому твоему мужику, которому ты деньги отдала, основательно на хвост упала. Он за угол зашел и в машину сел, и я тоже машину поймала, за ним поехала. Ох и хлопотное ж дело оказалось — шпионское это преследование! И дорогое, между прочим! С меня водила, которого я к этому делу невзначай приспособила, столько бабок успел вытащить! Перетрусил, пока мы за Валерой твоим ехали. Особенно когда на окраину города вырулили. Пришлось ему накинуть еще для храбрости…

— Ну, Кать, ну, не тяни… Давай без подробностей, а? Где ты Стаса-то видела?

— Ничего себе, без подробностей! Я столько пережила, можно сказать, жизнью рисковала, а она — без подробностей! Несправедливо, однако…

— Ладно, чеши с подробностями, — махнув рукой, смирилась со своим нетерпением Вероника. — Давай выкладывай все свои детали…

— Ага, выкладывай… Сама сбила с толку, а теперь выкладывай ей! — совсем по-детски обиженно потянула губы Катька, но страстное желание обсудить днем увиденное обиду все ж пересилило, и желтый нахальный глаз загорелся прежним любопытством к частной Вероникиной жизни. И любопытство это Веронику отчего-то вовсе не раздражало — вот же странное дело. И даже наоборот, она и сама с удовольствием, бывало, ублажала это неуемное Катькино любопытство и готова была раскрыться подруге дочиста, до самого своего потаенного основания. Почему, интересно? Маме никак не могла, а Катьке — запросто. И без всякого страдальческого напряга. Как и должно быть. Как числится все это в списках обыкновенной и стандартной женской дружбы… — Ну вот. Приехал твой Валера на самую что ни на есть захудалую окраину — я сроду там и не бывала даже. Остановился у хиленького такого частного домика. В калитку, смотрю, как хозяин зашел. Ну а я из машины выскочила и припала быстренько к щелке в заборе. И вижу — на крылечке твой Стасик стоит. Совершенно живой, совершенно здоровый. А потом из дома еще и деваха какая-то полураздетая выскочила и прилипла к нему всем телом — замерзла будто. Так и повисла на нем, как змеюка какая. А Валера этот изо всех сил на Стаса вдруг орать принялся — я и не поняла даже, чего он от него хочет-то. Такой крутой мат стоял… Вроде как Валера этот обвинял его в чем или требовал чего, может… И девка эта все слово свое пыталась вставить — вроде как защищала Стаса твоего, или не поняла я толком… Не понравилась она мне. Особенно голос ее не понравился. Прокуренный такой насквозь, как у мужика.

— Катьк, да этого просто не может быть! Ты обозналась, наверное. Ты Стаса и видела только один раз всего! Конечно обозналась…

— Нет, Верка, не обозналась. Он у тебя парень заметный, знаешь ли. Его трудно с кем-то спутать. Красивый, как певец или актер какой с Костькиных вон постеров — вся стена, гляди, такими оклеена… А от красоты такой и головушку потерять запросто можно. Ладно, не переживай, Верка, бывает. Не ты первая, не ты последняя…

— А Валера что, прямиком от Синего бульвара туда поехал? Или заезжал куда?

— Нет, не заезжал. Точно не заезжал, даже из машины не выходил. Я за ним так все и ехала с самого начала.

— Тогда это не Стас, Катька! Ты точно обозналась! Это не может быть он! Чего ты там могла в щелочку заборную разглядеть вообще! Да к тому же и видишь плохо! Конечно же, не он…

— Он, Верка, он. Уж не настолько я слепая, чтоб человека не разглядеть. И чем быстрее ты в это поверишь, тем лучше для тебя же будет! Тебе что, за себя обидно стало, да? Или денег жалко? Да брось! Что ж теперь? Ну, лоханулась, с кем не бывает…

— И ничего я не лоханулась! И вообще… Не твое это дело, поняла? Кто тебя просил шпионить? Я просила? Сама не разглядела ничего толком, а туда же, выводы делаешь! Не мог он со мной так, не мог! Деньги эти Валера кредиторам его повез…

— Ага… Которые его в застенках держат… — насмешливо произнесла Катька и улыбнулась грустно и понимающе. — Очнись, Верка. Ты что, не поняла еще, что тебя просто кинули? Стас и кинул. На пару с этим Валерой. Развели на деньги, как дуру последнюю. Ох, глупенькая…

Вероника, ничего больше ей не возразив, вдруг поднялась со стула и поспешно выбежала из комнаты, сама испугавшись вспыхнувшего внутри сопротивления. Никогда она не считала себя простодушной и наивной, а уж глупенькой — и тем более. Не хотела она быть обманутой. Вот не хотела, и все! Полагалось бы, конечно, сейчас взять да посидеть-поохать вместе с Катькой над своей самоотверженной глупостью, да только она б не сумела. Потому что не могли быть Катькины слова правдой! Не могли! Это что же получается? Она Игоря потеряла из-за этого Стаса, а он с ней вот так смог поступить? Кинула родного, самого ей близкого человека в омут ревности и боли, купившись на красивую, да еще и жестокую глянцевую картинку? Нет-нет, принимать в себя эту правду было просто невыносимо…

Тяжкое сопротивление вдруг снова вспыхнуло в ней яростно и обратилось немедленно в гнев. В самый настоящий и такой сильный, что она задохнулась и в сердцах хлопнула дверцей кухонного шкафа. И сама себя испугалась — чувство-то было незнакомым совсем. Неуютным и обжигающим, но странным образом придающим силы. Так, с гневом этим об руку, она и зашла в комнату к матери, неся в трясущейся руке тарелку с разогретым для нее ужином.

Александра Васильевна встретила дочь непривычно тихо. Растерялась. Или испугалась, может. Она и сама не могла понять, что же такое произошло в душном пространстве ее комнаты в один только миг. Что-то непривычное, чужое и резко-неприятное для нее принесла с собой сюда дочь. Что-то такое, от чего захотелось срочно натянуть одеяло на голову и отлежаться под ним тихонечко, пока это неприятное и чужое не растворится само собой в воздухе. А самым страшным было то, что это неприятное и чужое было большим, искренним и очень сильным, способным запросто заткнуть глотку ее капризно-порочному любопытству. Впрочем, сама Александра Васильевна любопытство свое порочным вовсе и не считала. Оно у нее числилось совсем в другом списке человеческих страстей-особенностей — в списке трогательных проявлений материнской и настоящей любви и заботы о своей дочери…

На сей раз особых проявлений этой любви она решила не выражать, а благоразумно попридержать их для следующего раза. Не всегда же, в конце концов, это страшное и неприятное электричество будет окутывать плотным, непроходимым облаком ее дочь. В нем же, наверное, и жить-то долго нельзя, в электричестве этом… Ей даже и любопытничать почему-то не захотелось, откуда оно вдруг в Веронике взялось. А зачем? Ударит еще невзначай своей молнией, лучше уж промолчать. Лучше съесть послушно свой диетический ужин, лучше исполнить побыстрее все свои физиологические дела-потребности и дать укатать себя в новый памперс… И даже, пожалуй, разумнее будет улыбнуться благодарно напоследок да притвориться мирно спящей — пусть, пусть уходит доченька отсюда подобру-поздорову вместе со своим страшным электричеством…

— Ого! Что-то ты быстро сегодня управилась, подруга! — встретила Катька Веронику на кухне. — Борща хочешь? Поешь, поешь, а то, я смотрю, от злости-обиды своей лопнешь скоро. Не злись ты, Верка. Ну его вообще, этого Стасика. Забудь. Вот денег, конечно, жалко… Это да…

— Да не он это, не он, Катька! Это не может быть он… — гневно обернулась к ней от плиты Вероника. — Говорю же, показалось тебе! Показалось! Показалось!

— Да не талдычь, слышу я. Успокойся. Заладила одно и то же… Ничего мне не показалось! А хочешь, давай туда съездим, сама все увидишь, своими глазами…

— А давай! — решительно вдруг произнесла Вероника, словно за соломинку последней надежды цепляясь. Словно жизнь ее странным образом зависела теперь от одного только обстоятельства — обманывает ее Стас или все-таки честно мучается в застенках коварных кредиторов, которым должен во спасение его отвезти деньги друг Валера. И даже пропавшие из заветной шкатулки драгоценности странным образом не хотели с этим обстоятельством связываться — порой потребность к самоуважению бывает подороже любого злата и мутит голову плотным туманом, который в конце концов, рассеиваясь, обнажает-таки горькую, неприятную правду…

Глава 14

Из дома в Востриковом переулке они вышли очень поздним вечером, ночью почти. Вероника сердито помалкивала, ежась в непривычной для нее одежде. Катькин старый пуховичок был ей откровенно маловат, и кисти рук торчали из коротких рукавов совсем уж жалко, как у выросшего из своей старой одежки нескладного мальчугана. Зато ботинки ей Катька дала высокие, Костькины, и в них можно было запихнуть-зашнуровать пожестче тоже оказавшиеся короткими штанины джинсов, но опять же с ботинками этими сразу определилось для Вероники крайнее неудобство — настолько они оказались большими по размеру, что запинаться приходилось практически на ровном месте. Постепенно, правда, она к этому неудобству приноровилась, то есть начала по-дурацки высоко поднимать ноги, смешно пристраиваясь к Катькиному далеко не модельному, широкому шагу. Слава богу, народу в этот час на улице совсем не было. Потому что при народе да при ярком дневном свете Вероника не согласилась бы показаться в таком грубо-мужицком образе ни за какие коврижки — она вообще к внешнему виду относилась весьма щепетильно, где-то и болезненно даже. И в булочную из дома не могла выскочить лохматой. Вот не могла, и все. И некрасивой не могла быть. И толстой не могла быть. И плохо одетой — тоже. Все и всегда в ней должно было быть по-мадамски чики-чики. А иначе она начинала страдать и съеживаться, съеживаться и страдать до болезненной нестерпимости. Вот такой вот ее преследовал комплекс глубоко въевшегося и самозапрограммированного несовершенства, или как там еще смог бы обозвать это безобразие какой-нибудь умненький психоаналитик, если б ей в голову вдруг пришло вообще к нему на прием напроситься. Она даже иногда чуть-чуть завидовала Катьке, которая, казалось, отродясь не испытывала никакого такого дискомфорта от своего непрезентабельного внешнего вида. Косметикой не пользовалась, стрижек модельных не делала. И одевалась как чучело какое. И непреодолимо-природного стремления к обыкновенному мадамскому соперничеству не испытывала. Вот и сейчас вышагивает себе решительно и смело и на дорогу выскочила, приплясывая и выставив в сторону руку — надо ж как-то умудриться в такой час еще и машину поймать для срочного их путешествия…

Веронике все время казалось, что и водитель старенькой белой «шестерки», не испугавшийся взять двух странных пассажирок, неодобрительно как-то на нее поглядывает. Натянув поглубже на голову бесформенный капюшон куртки и засунув руки в карманы, она вжалась, как ей показалось, целиком практически в заднее сиденье и отвернулась к окну, за которым, помелькав редкими огнями городских улиц, началась уже беспроглядная темень окраины. Катька, лихорадочно вертясь на первом сиденье, все пыталась по каким-то странным признакам разыскать нужное им место, чем очень злила и без того уже сердитого мужика-водителя.

— Знаете, там на углу еще дом такой, с круглыми башенками, стоял… Из красного кирпича… А слева овраг был… Или не овраг… Может, стройка какая-то…

— Как улица-то называется, вы мне скажите! — раздражался мужик, старательно объезжая высвеченные фарами подозрительные дорожные ухабы. — Мы ж так полночи можем ездить и ничего не найдем…

— Вот! Вот! Я узнала это место! Видите, на крыше тарелка торчит? Домик маленький, а тарелка торчит самая настоящая, из дорогих… Это где-то здесь… А может, на соседней улице…

— Так, может, я вас уже высажу, а? А дальше сами найдете? — тоскливо попросил водитель. — Сколько уже можно колесить-то по одним и тем же улицам? Да и опаздываю я…

— Нет уж, вы нас все-таки до того места довезите. Здесь даже, смотрите, и фонарей-то нет — еще стукнет кто-нибудь по башке…

— Кать… Может, и правда поедем домой, а? Ясно же, что ничего не найдем… — тихо проговорила Вероника с заднего сиденья. Гнев потихоньку вытек из нее тонким, незаметным ручейком, уступив место нелегкому, но все же здравому смыслу. И туман в голове тоже рассеялся. И в самом деле, какая, по большому счету, разница — обманул ее Стас или нет? Ну, если даже и обманул… Что это меняет-то? Что ей от этой правды — легче будет? Игоря-то этим все равно не вернешь…

— Нет-нет, Верка, ты что! Зря, что ли, в такую даль тащились? Нет уж. Не боись, найдем сейчас. Выведем на чистую воду…

— Мужика, что ль, загулявшего выследить решили? — проявил вдруг проницательность водитель. — Во дуры бабы… Зачем это вам надо-то? Ну, пусть бы побаловался немножко. Жалко, что ли?

— Ага. Жалко. Сейчас найдем и домой погоним, как теленка. Кормить-поить будем, денег давать побольше… Да, подруга? — хохотнув, обернулась она к Веронике на заднее сиденье.

— Отстань… — сердито отмахнулась от нее Вероника. — Смотри вон лучше по сторонам, а то так до утра проездим…

— Во дуры… — снова покачал головой мужик, скосив глаз на Веронику в зеркало.

— Так. Постойте-ка… — снова вгляделась Катька в ночную темень. — Давайте на параллельную улицу выедем, а там уж я соображу…

«Соображала» она еще довольно долго, заставляя бедного мужика ни за что ни про что изводиться на тихое свое раздражение. Наконец, еще раз внимательно всмотревшись в окно, милостиво произнесла:

— Ладно, высаживайте нас уже. Это где-то здесь, я думаю.

Расплатившись с неприлично даже обрадовавшимся водителем, они вышли в неуютно стылую ночь, и тут же обе вздрогнули от громкого и хриплого собачьего лая, неожиданно раздавшегося из-за высоких железных ворот ближнего дома. Лай этот грозно сопровождался еще и железным бряцанием цепи, и они поспешили поскорее отойти от этих ворот подальше и пошли быстро вдоль темной улицы. Катька старательно вглядывалась в сердитые и угрюмые зимние домишки за некрасивыми заборами, сверкая желтыми глазами, как ночная кошка-гулена, и тихо приговаривала сама себе под нос:

— Нет, нет… Это не тот дом… Опять не тот…

— Кать, а может, ты вообще заблудилась, а? Может, это вообще на другой улице? — тихо спросила Вероника, идя за ней след в след по узкой, протоптанной в стороне от большой дороги тропке.

— Отстань, Верка! Ты еще тут… И без тебя знаю… — отмахнулась от нее Катька. — Погоди, погоди… Это, кажется, здесь… Ну да… Точно, Верка, этот дом и есть! А вот и щелка в заборе, в которую я днем подглядывала!

Она тут же и припала глазом к этой самой щелке и долго пыталась что-то за ней высмотреть. Потом, с сожалением от нее оторвавшись, повернулась к испуганно замершей Веронике:

— Не видно ни фига… Но там, в доме, кто-то есть! Точно! Окошки чуть-чуть светятся…

— Ну? И что дальше? — прошептала Вероника, пожав плечами. — Отсюда мы все равно ничего не увидим…

— Ага. Не увидим. Придется через забор лезть. Ты как? Сможешь?

— Как — через забор? — распахнула на нее глаза Вероника. — Ты думаешь, у меня получится? Я сроду через заборы не лазила…

— Господи, да делов-то! Вот смотри — хватаешься за жердину, потом подпрыгиваешь, потом подтягиваешься, ставишь ногу сюда…

— Ой, Катька, боюсь я! Эти Костькины ботинки такие неудобные, мне в них никуда не залезть! Упаду еще, шуму наделаю…

— Да ну тебя, Верка! Что мы, зря в такую даль по ночи тащились, что ли? Лезь давай! Я тебя подсажу! Ну, пробуй…

Вероника вздохнула и, неумело зацепившись руками за острые края серого забора, потянула свое худое тело вверх. Странно, но у нее и впрямь это получилось довольно ловко — не прошли, видно, даром многолетние да многотрудные занятия всяческими новомодными гимнастиками в женских спортивных клубах да до седьмого пота отжимания в тренажерных залах. Только не думала она тогда, конечно, что занятия эти ей пригодятся не только для поддержания сексапильно-стройной да упругой формы молодого тела, а еще и для лазанья по чужим заборам с целью опровержения унизительных Катькиных домыслов.

Спрыгнув с забора уже на другую его сторону, она тут же провалилась по пояс в снег и, ойкнув, испуганно оглянулась на Катьку, которая, пыхтя, уже перебрасывала худое, жилистое тело тем же путем и вскоре оказалась в сугробе рядом с ней, шепотом и со смаком ругнувшись матерью.

— Да ничего, Верка, это у забора просто так намело. Сейчас выберемся. Ты ноги, главное, вытащи и шагай пошире. И потише, не ойкай лишний раз…

С грехом пополам да с тихим Катькиным матом в придачу они добрались до стены черного бревенчатого дома с двумя маленькими, высоко оторванными от земли оконцами, из которых падал на снег голубоватыми бликами слабый отсвет — то яркий, то совсем тихо-уютно мерцающий. Скорее всего, странное это голубое мерцание происходило от работающего в комнате телевизора, и даже, как показалось, доносился до них сюда хорошо поставленный, бойко-задиристый голос то ли диктора, то ли шустрого какого журналюги, ведущего ночную душевно-попсовую телеразвлекуху. Катька жестом показала Веронике на небольшой приступочек у стены, что-то вроде завалинки — вставай, мол, подглядывай… Вероника и в самом деле послушно на эту завалинку ступила и уже уцепилась было руками за железный карниз, собираясь так же ловко, как и на заборе, подтянуться на руках, и уже нацелилась глазом на широкую щель между неплотно задернутыми занавесками, но тут же и отпрянула, соскользнула торопливо на землю и прижалась спиной к холодным черным бревнам. Все произошло как-то совсем уж неожиданно, в один миг — шторы будто сами по себе резко раздернулись, и женская ладонь с маникюром мелькнула у нее перед самыми глазами и потянулась к крохотной форточке, криво вырезанной наверху неказистого оконца. А еще, чуть повыше этой женской ладони, сверкнул Веронике в глаза белым золотом знакомый до боли браслет тонкой, нежной змейкой. Ее браслет. Такого ни у кого больше не было. Игорь для нее этот браслет заказал у хорошего частного мастера на ее двадцатипятилетие, вместе с кольцом и серьгами…

Тут же из форточки потянуло острым сигаретным дымком — новая хозяйка браслета оказалась, по видимости, любительницей крепкого мужского табака, и голос ее, вскоре из форточки раздавшийся, тоже оказался почти мужским, с характерной утробной хрипловатостью. Она что-то сердито выговаривала невидимому своему собеседнику, и по интонациям ее голоса можно было догадаться, что выговаривала уже давно и что даже устала вконец от надоевшего долгого спора. Слов, ею произносимых, Вероника не разбирала — сердце в груди бухало так громко и невыносимо, что слова оставались где-то там, за этим буханьем, и до сознания ее пока не доходили. Зато очень хорошо дошел до сознания зрительный, выхваченный глазами в долю секунды факт — браслет-то точно был ее, собственный, привычный, родненький. А вскоре и сердце уже успокоилось, и можно было вполне четко разобрать вылетающие на улицу из форточки, как камни, резкие и хриплые фразы:

— …И долго, интересно, он будет тебя как подстилку использовать? Тебе что, не противно самому-то этим делом заниматься? Тоже мне, крутой альфонс-добытчик нашелся… Бизнесмен по части бабских душ… Чего молчишь-то?

Женщина пробормотала сердито что-то нечленораздельное, потом помолчала немного, выпустив из форточки сильную струю голубоватого дыма, и продолжила:

— Чего молчишь, я спрашиваю? Сказать нечего? Иль впрямь решил навеки альфонсом заделаться?

— Слушай, заткнись, а?

Сердце в груди у Вероники вздрогнуло и снова забухало испуганной канонадой. Она сразу, сразу узнала голос Стаса. Хоть он и был сейчас другим — не таким совсем, к которому она успела привыкнуть. Не игривым и не ласковым он был, а резким, хамоватым и злым — сроду он с ней таким голосом не разговаривал. Еще чего…

— Да ты пойми, дурак, что я жить хочу нормально! — хрипло и также по-хамски выкрикнула ему в ответ женщина. — Не бояться твоего Валеры, не ждать тебя с твоих альфонских выгулов в свет, а нормально жить! Когда это все кончится, ей-богу…

— Я ему должен, ты же знаешь. Пока не рассчитаюсь, и говорить об этом нечего…

— Да ничего ты ему давно уже не должен! Кто эти ваши долги подсчитывал, скажи? Просто ты слабак, и все. Потому он и использует тебя, как хочет, и всегда будет использовать. Подкладывать под богатеньких теток, причем всегда по одному и тому же сценарию. Тебе бежать от него надо, Стас…

— Ага. Пробовал уже. Он же меня в два счета вычислил! Я думаю, не без твоей помощи…

— Да, не без моей помощи! Ты же не только от него удрал, ты и от меня удрал… Хоть бы подумал прежде, кому ты, кроме меня, нужен-то…

— Как оказалось, нужен…

— Ой ли! Уж не той ли бабе, у которой цацки стащил да мне принес? Зачем тогда сбежал от нее, раз нужен?

— Я б не сбежал. Если б меня Валерка не вычислил, точно не сбежал бы. Просто ее подставлять под раздачу не захотелось…

— Заткнись! Заткнись лучше, сволочь! Иначе выставлю сейчас на мороз, понял? Придурок! Выступает тут еще чего-то…

В следующую же секунду маленькая форточка, звеня плохо пригнанным стеклом, плотно захлопнулась, заставив Катьку и Веронику в очередной раз вздрогнуть. Вероника так и стояла, распластавшись рядом с дурацким этим окошком, и Катька заглянула ей в лицо жалостливо и с опаской. Потом, вздохнув и ничего не сказав, показала головой в сторону забора — пошли, мол, пора как-то выбираться из этого злого места…

Они совсем было ступили уже на протоптанную ими рыхлую тропу, но Катька вдруг замерла испуганно, придержав Веронику за руку. Издалека еще, двигаясь прямиком в их сторону, нарастал шум едущей по улице машины, и вскоре пространство по ту сторону серого забора осветилось ее фарами, и она остановилась прямо у ворот этого неказистого домика, хозяйкой которого, по всей видимости, и была обладательница хриплого голоса и украденного у Вероники браслета.

— Ложись! Верка, ложись! Прямо в снег падай! — потянула Катька за собой Веронику, и вскоре обе они распластались на дне своей рыхлой тропы, не замечая от страха насыпавшегося мгновенно за воротники и потекшего по спинам холодными, противными струйками снега. Хорошо, что лампочка в этом дворе имелась только на крыльце дома и хиленько выхватывала из темноты маленький кружок, не достающий даже и до последней ступеньки допотопной лесенки, за что оставалось сердечно возблагодарить хозяйкину экономность — молодец женщина, и в самом деле не стоит палить электричество в пустую зимнюю темень…

Подъехавший к воротам человек хлопнул дверцей своей машины и, пошуршав слегка запором калитки, вошел во двор. Пройдя мимо лежащих в пяти шагах от расчищенного пространства двора Катьки и Вероники, он решительно ступил на хлипкое крылечко и чертыхнулся недовольно, соскользнув с нижней ступеньки. Потом решительно застучал кулаком в дверь и молотил им отчаянно до тех пор, пока за дверью не началось осторожное движение и не послышался приглушенно-испуганный звук мужского голоса.

— Стас! Открывай! Я знаю, что ты дома! — сразу узнала Вероника голос Валеры и инстинктивно еще глубже вжала голову в снег. Дверь, недовольно скрипнув старыми петлями, наконец открылась, выпустив на освещенное крыльцо Стаса в накинутой на плечи старой телогрейке.

— Ты чего тут бьешься, как в судороге? Подождать не можешь, что ли? — спросил он недовольно, заставив Валеру отступить от двери на шаг.

— А ты чего мне лапшу на уши вешаешь? И почему я с этой лапшой до утра жить должен? Тоже мне Андерсен хренов… Я что тебе, мальчик пятилетний?

— Это ты о чем, Валер? Не понял.

— Да все о том же! Каких ты мне сказок про бабу эту наплел? Как там ее? Про Веронику твою?

— Ничего я тебе не наплел…

— Да? Может, не ты сказал, что квартира ее на мужа записана? И что в залог ее под бабки для твоего выкупа никак отдать нельзя? Думал, десятью тысячами отделаешься, да? И все?

— Валер, не трогай эту женщину…

— А что? Дорога, как память? Нет уж, красавчик, так дело не пойдет. Мне, между прочим, очень срочно деньги нужны. Начал дело — доводи его до логического конца, понял?

— Да не начинал я с ней никакого такого дела! Я вообще от нее ничего не хотел! Да она и не из таких…

— Из каких — не из таких?

— Ну… Не из тех, кто ради наличия рядом с собой красивого мужика станет на амбразуру бросаться. Она и без этой амбразуры одна не останется. Умная, красивая. Да и постелью особо не озабоченная. Так, в меру все. Нормальная, в общем, баба. Не наша с тобой клиентка. И вообще, я не понял… Ты деньги у нее, что ли, взял, Валер?

— Ну да. Взял. Десять тысяч баксов за твое освобождение. Отдала, как миленькая. Вот видишь! А ты — не будет, не будет… Да все, все бабы в этом смысле одинаковы! Любви к такому, как ты, красавчику все считают себя достойными. И все ее хотят одинаково, независимо от красоты и возраста. И платят, как миленькие…

— Ну и сволочь же ты…

— Это я — сволочь? А ты уверен в том, что именно я — сволочь? Я-то как раз из нас двоих белее ангела. Это же не я одним махом охмуряю знойных мадамок Грицацуевых, а потом исчезаю из их жизни надолго. Это не я опрометчиво попадаю в разные якобы переплеты, и бедные влюбленные мадамки опрометью бегут к банкирам оформлять бешеные займы под залог своих квартир. Конечно, я согласен — не без моего трогательного участия все это происходит. Но разводишь-то их на любовь во спасение ты, Стас. Ты, а не я! Так кто из нас больше сволочь, скажи? Да если только вспомнить недавний совсем, летний, так сказать, случай… Бедная сорокалетняя неврастеничка Алиса! Ты знаешь, как она страдала, когда ты исчез из ее жизни? Как страстно умоляла меня спасти тебя, то есть у злых бандюганов выкупить? Ее даже и уговаривать на залог шикарной пятикомнатной квартиры под ссуду не пришлось, сама предложила… Только у меня вопрос к тебе назрел — куда это она потом подевалась, интересно? Когда ты, мною при помощи ее денежек спасенный, должен был по сценарию снова появиться в ее жизни? Ты как хоть ее грохнул-то, красавчик? Красиво, надеюсь? На пикничке отравил? Или утопил в лесном озере?

— Да замолчи ты, сволочь… — испуганно прохрипел Стас на выдохе. А на вдохе вдруг истерически зашелся-закашлялся и снова захрипел, пытаясь впустить в себя небольшими порциями спасительный холодный воздух.

— Да ты не бойся, Стасик. Я ведь никому не скажу, — хохотнул ласково Валера, несколько раз хлопнув его по спине. — По крайней мере, пока со мной не рассчитаешься, точно не скажу…

— Да говори! Кто тебе поверит-то? Это еще доказать надо…

— Ну да. Ну да. Ты прав. Да я тебя очень даже понимаю, дружище! Что ты… С этой Алисой чтоб в койку завалиться, нормальному мужику надо ящик водки на грудь принять… А Вероника твоя ничего, слушай! Красивая бабенка. Опять же и деньги из нее сложнее вытащить, это я тоже понимаю… Эх, и трудное же у тебя ремесло, Стасик! Как говорится, чем баба страшнее, тем деньги легче… И наоборот…

— Валера, пожалуйста… Я ведь тебя никогда ни о чем таком не просил… Ну, будь другом… Не трогай ее, а? Не надо, Валер… А я потом отработаю…

— Ладно, Стасик, поговорили, и будет. Ничего-ничего, не растекайся тут соплями. Это вариант хороший, и пренебрегать им сдуру тоже не следует. А главное, она одна в собственницах своей хаты числится. Я уже пробил-разузнал все. Обмануть меня хотел, противный мальчишка…

— Да не пойдет она ни на какой залог, Валер. Бесполезно все это. Говорю же, она не из тех…

— Из тех, не из тех… Наивный ты какой, Стасик! И глупенький. Говорю же тебе — все бабы из тех! Да каждая первая из тех! А Вероника твоя сама, кстати, просила, чтоб ты к ней после своего крутого «освобождения» зашел… Любит она тебя, Стасик, самые светлые и нежные чувства к тебе питает! А ты… нехорошо, нехорошо, малыш! Вот придешь к ней завтра и скажешь: спасибо, мол, конечно, дорогая, но там еще денег за меня требуют…

— Я не пойду!

— Пойдешь. Куда ты денешься? Тем более она сама тебя об этом просила.

— Что? Так прямо сама и просила? Чтоб зашел? Не может быть… А больше ничего такого она не говорила?

— Ну, что-то вроде того, что обижается она на тебя.

— За что обижается?

— Да не понял я! Обыкновенные бабские дела, чего там…

— Валер, я у нее цацки кое-какие с собой прихватил. Вот на это она и обижается. Так что нельзя мне туда, сам понимаешь…

— Во дает… Ну ты и придурок, красавчик! Ну и чучело! Тупой, еще тупее… Господи, с кем приходится работать… Ладно, самому придется разбираться. А что делать? Не бросать же дело посреди дороги…

— Не надо, Валер…

— Ладно, все! Проехали! Я ведь к тебе, собственно, по делу зарулил… Давай-ка собирайся, надо тебе одну тетку показать. Она сейчас в ночном клубе тусуется, сам посмотришь. Хорошая тетка, тебе понравится. Ну чего ты на меня волком смотришь? Работать надо, Стасик, работать! Жить хорошо хочешь? Вот и поехали! Хорошее качество жизни определяется по хорошим к чему-либо человеческим способностям. А у тебя, Стасик, по нынешним временам, способности просто редчайшие — весь из себя красавец, а только баб одних любишь, без всяких там порочных исключений. Иди-иди, оденься погламурнее. Я тебя в машине подожду. Только хрипатой своей заразе не отчитывайся, чего да как! Скажи — просто по делу поехал…

Валера, хохотнув, шутливо подтолкнул Стаса к двери, осторожно спустился со скользких ступенек. Похрустывая снегом под подошвами ботинок, прошел в трех шагах от лежащих в сугробе Вероники и Катьки, скрипнул ржавыми петлями маленькой калитки. Стас не заставил себя долго ждать, выскочил вслед за ним на крыльцо, на ходу застегивая молнию на куртке. С силой хлопнул за собой дверью, отчего мелко задрожал бледный круг света на крыльце и вскоре погас — то ли лампочка хилая перегорела, то ли слишком уж жадно-экономной, в том числе и до вхолостую крутящегося счетчика, оказалась «хрипатая зараза», как обозвал хозяйку неказистого домика Валера. Первой подняла осторожно из сугроба голову Катька, как только отъехала на безопасное от забора расстояние Валерина машина, толкнула в бок замершую в странной позе Веронику: та лежала на животе, уткнувшись лицом в снег и прикрыв затылок руками, будто обороняла голову от невидимых ударов.

— Эй, поднимайся, Верка, уходим отсюда, — прошептала Катька и снова подоткнула подругу острым локотком под бок, — давай-давай, сматываем удочки по-быстрому…

Вероника будто ее и не услышала. Лежала в прежней своей странно-неудобной позе, ткнувшись лицом в снег, и лишь плечи ее чуть-чуть сдвинулись с места и задрожали мелко, и руки еще сильнее сжали затылок.

— Господи, Верка, потом, потом плакать будешь! Нашла время… Надо быстрее сматываться отсюда, пока нас тут эти бандиты не пришибли. У меня уже зуб на зуб не попадает! Давай, Верка, вставай! Отползаем быстро к забору! Потом нарыдаешься…

— А я и не рыдаю!

Вероника пошевелилась в снегу, подняла на Катьку темное, вмиг осунувшееся лицо. Никаких следов слез на нем не было вовсе, а был один только сухой гнев, блеснувший из ее глаз так яростно-пронзительно, что Катька вдруг испугалась даже — сроду она таких отчаянных глаз у подруги не наблюдала… А в следующий момент испугалась еще больше. Так испугалась, что понять не могла — то ли кино она смотрит какое нереальное, сидя в холодном сугробе и клацая зубами, то ли на самом деле все это наяву происходит…

Резко поднявшись на ноги, Вероника вдруг рванула к темному крыльцу и в два прыжка оказалась у двери в дом и потянула ее на себя по-мужски сильно. Катька и опомниться не успела толком, как уже загрохотало-зашмякало в доме опрокинутыми в темноте под Вероникиными ногами то ли пустыми ведрами, то ли еще какой домовой утварью, которую хозяйки обычно держат в сенцах. А потом послышались голоса. Женские. Один хриплый и злой, а другой, наоборот, звонко-четкий и совершенно спокойный, ясно произносящий слова-выстрелы. Вероникин же голос… Господи, откуда у нее такой голос-то взялся?

Спохватившись, Катька быстро закопошилась в пухлом снегу, вскочила и опрометью бросилась вслед за подругой. Проскочив через темные сенцы и тоже погрохотав чем-то под ногами, заскочила в полуоткрытую дверь, и совершенно вовремя заскочила, потому как в маленькой кухоньке этого дома уже развернулась между хозяйкой да Вероникой настоящая борьба за лежащий на столе хозяйский мобильник. Хозяйка, неопределенного, пегого цвета то ли крашеная блондинка, то ли природная блеклая шатенка, пыталась прорваться к своему родному телефону, а Вероника, стало быть, ей этого не разрешала. Катька хозяйке в лицо заглядывать не стала и, мгновенно оценив ситуацию, вцепилась в ее пегие волосы и с силой отбросила на стул. Еще и за плечи придержала — не дергайтесь, мол, девушка…

— Вы кто? Что вам от меня надо? — испуганно прохрипела женщина, с тоской взглянув на свой мобильник, предусмотрительно оказавшийся в Катькиных руках.

— От тебя — ничего не надо, — снова звонко проговорила Вероника. — Я просто свое забрать хочу! Снимай! — указала она пальцем на браслет, красиво обхвативший руку хозяйки дома. — Мне его, между прочим, муж подарил!

— Так и мне муж подарил… — обиженно-хрипло проговорила женщина, торопливо стягивая с себя браслет.

— Не подарил, а украл… У меня украл, понимаешь? А мне эти вещи дороги! По-настоящему дороги! Давай быстро все сюда неси, все мужнины подарки! Колечко с бриллиантом, серьги с изумрудами… Ну? Все неси, сволочь такая! Иначе вот по этому мобильнику я сейчас милицию вызову, а на Стаса твоего с Валерой… Сколько там за укрывательство краденого полагается, не помнишь?

— В комнате, в деревянной шкатулке, на комоде… — испуганно прохрипела женщина, отворачивая лицо от Вероникиных блестящих гневом глаз. Катька тоже не узнавала свою подругу — господи, и откуда что взялось в этой беленькой кудрявой мышке, которая и пищать-то громко боялась…

Метнувшись в комнату, Вероника притащила с собой шкатулку, с удовольствием сложила в карман куртки все свои драгоценности. Мотнув в Катькину сторону головой, коротко проговорила, будто выстрелила:

— Все! Пошли отсюда! Мобильник оставь, батарейку только вытащи… Нам чужого барахла не надо…

Стремительно пройдя через двор, она выскочила на темную улицу и быстро пошла по дороге — Катька за ней едва только и успевала, слушая ее торопливое бормотание:

— Еще чего… Игорь это мне все дарил… Так радовался… А теперь эта сука мой браслет на себя напялит и ходить будет… Еще чего…

Не заметив в темноте торчащую из земли железяку-колдобину, она запнулась о нее на быстром ходу и полетела неловко на землю, больно шмякнувшись о дорожную наледь головой. Чертыхнувшись, попыталась сгоряча вскочить, но тут же и обмякла, испуганно застонав:

— Ой, Катька, нога…

— Что? Что — нога? — бросилась к ней Катька.

— Не знаю… Как током пробило…

Она снова попыталась встать и снова вскрикнула громко от пронзившей все тело будто горячим ножом боли — такой яркой и нестерпимой, сопровождающейся нечеловеческим каким-то, хрустким звуком, что даже сознание дрогнуло и совсем уж было собралось отлететь на время в сторону, как ему и надобно поступать в таких случаях, но все ж таки передумало и решило пока что остаться на своем месте — войти решило, видно, в сложившуюся Вероникину нелегкую жизненную ситуацию.

— Тихо! Тихо ты, Верка! Что случилось? — испуганно зашептала, склонившись над ней, Катька. — Не ори только, умоляю тебя! Ударилась, что ли? Так потерпи! Разоралась на всю улицу!

— Нет, не ударилась, — простонала страдальчески Вероника. — Сломала, кажется…

— Иди ты… — растерянно протянула Катька. — И идти не можешь, что ли? И что теперь делать? Нам ведь здесь оставаться ни минутки нельзя…

— Ой, больно… Не могу… Не могу…

— Тихо! — снова простонала Катька, испуганно оглядываясь по сторонам. — Я понимаю, что больно, но надо все равно как-то стерпеть. Уходить отсюда надо. А вдруг они вернутся? Господи, что же мне делать-то с тобой? Слушай, а я же ведь шкалик с собой прихватила! Как же я забыла-то! Специально взяла, чтоб не замерзнуть! Думала, долго в засаде сидеть будем. Куда ж я его сунула-то… А, вот он, родненький! Давай-ка прими за анестезию…

Достав из бокового кармана болоньевых штанов блеснувшую в лунном свете белым металлом фляжку, Катька трясущимися пальцами отвинтила маленькую крышку и сунула фляжку в руку Веронике:

— Пей! Пей быстро! Все пей! До дна! Ну?

Вероника, морщась от боли и отвращения, послушно начала вливать в себя через узкое горлышко пахучую мерзкую жидкость, давясь и рефлекторно сжимая горло, и наконец зашлась надсадным кашлем, с отчаянными всхлипами втягивая в себя воздух.

— Молодец, Верка, хорошо… Только кашляй потише, умоляю… Сейчас тебе полегче будет…

Боль и в самом деле вскоре не то чтобы утихла, но притупилась слегка. Вероника даже попыталась, опершись на руки, чуть приподняться с земли, но тут же со стоном свалилась обратно — боль вновь ударила по ноге электрическим током, прошлась нервной судорогой по всему телу. И в то же время краешек отмякшего от выпитой водки сознания уже подсказывал-диктовал ей, что надо с этой болью каким-то образом смириться и даже подружиться, может, слегка. А иначе нельзя. Иначе никакого выхода у нее нет. Надо, надо включать непременно природный свой инстинкт самосохранения и двигаться вперед, подальше от этого опасного дома…

— Верка, я тебя сейчас подниму, а ты обопрись об меня получше, поняла? Придется тебе на одной ноге попрыгать. Ничего, нам бы только до угла добраться да на другую улицу свернуть. Свалить отсюда подальше…

Обливаясь холодным потом и сцепив героически зубы, Вероника, утробно повизгивая, с трудом поднялась на здоровую ногу и, вцепившись руками в Катькины плечи и практически на них повиснув, запрыгала неуклюже по дороге, часто останавливаясь и переводя сиплое дыхание. Сил ей, однако, хватило ненадолго — как раз для того только, чтобы успеть завернуть за угол. Предательски вдруг понеслась темная улица перед глазами огненной больной круговертью, и, отцепившись от Катькиного плеча, она вновь свалилась на утоптанный комковатый снег, больно ударившись затылком.

— Господи, Верка… Ну ты чего… — чуть не заплакала Катька, опускаясь перед ней на колени. — Ну давай, вставай… Давай еще попробуем…

— Нет, Кать, не могу больше, — отчаянно прошептала Вероника. — Давай подождем здесь. Может, машина какая проедет…

Катька, вздохнув, поднялась на ноги, пытаясь вглядеться в ночную темень. Простояв так довольно долго и бормоча себе под нос что-то невразумительно-растерянное, сделала несколько неуверенных шагов вперед, потом присела и снова начала вглядываться куда-то упорно. Вернувшись к распластавшейся на снегу Веронике, проговорила быстрой скороговоркой:

— Слушай, Верка, там во дворе чьем-то машина вроде стоит… Я попробую хозяев разбудить, ага? Вдруг добрые люди окажутся? Ты пока полежи тут, а я сейчас…

Метнувшись быстро к воротам, за которыми шустрым своим кошачьим глазом разглядела машину, она начала стучать в них поначалу тихо и вежливо, а потом уже и громче, словно все больше и больше смелея от вынужденного своего ночного нахальства. И достучалась наконец до того, что окошки в доме загорелись-таки поочередно испуганным ночным светом, и вот уже дверь звякнула недовольно железной задвижкой, и грубый мужской голос прохрипел непроснувшейся злобностью:

— Эй, кто там хулиганит среди ночи? Щас в лоб дам, сволочи…

— Извините нас, пожалуйста! Что вы, мы не хулиганим! Мы стучим просто. Знаете, нам помощь срочная нужна! Человека в больницу отвезти надо! — возопила Катька каким-то тонюсеньким, девчоночьим почти, слезливым голоском. Она и сама удивилась, как это у нее так жалостливо вдруг получилось. И не старалась даже вроде…

— Какого такого человека? Что с ним такое? Нормальные человеки не шляются по улицам среди ночи… — прохрипел с прежней злобностью мужской голос.

Однако послышалась Катьке в его сонной сердитости уже и некая неуверенность, и потому она заголосила еще громче:

— Дядечка! Миленький! Тут девушка ногу сломала! Прямо на дороге лежит! Отвезите ее в больницу, пожалуйста! Ну, будьте человеком, дядечка…

— Чего там, Коль? — прошелестел из-за спины стоящего на крыльце мужчины и женский осторожно любопытствующий голос. — Хулиганы какие-то, да? Чего хотят-то?

— Не знаю… Говорят, в больницу везти кого-то надо… Кто-то вроде ногу сломал… — недовольно пробурчал сердитый Коля своей собеседнице. — Да ну их! Пойдем давай спать. Ходят тут всякие ночами…

— Ну ты что, Коль! А может, и правда кому помочь надо? Пойдем посмотрим…

— Ага! Совсем рехнулась, что ли? Или телевизора не смотришь? Вчера только показывали в криминальных новостях — так же вот баба все орала да о помощи просила. А потом того помощника ограбленным подчистую да по башке стукнутым нашли. И прямо у ворот своего дома…

— Ну, ты уж вообще, Коль! Люди о помощи просят, а ты…

— Ой, помогите, помогите нам, пожалуйста! Нам срочно в больницу надо! Очень срочно! Я вас ни грабить, ни по башке стучать точно не буду! — тут же поддержала проявившую участие к их судьбе невидимую Колину собеседницу Катька и даже взвыла тонко-жалобно для пущей убедительности. Хотя, может, и не для убедительности вовсе. Может, и в самом деле взвыла, оглянувшись на распластавшуюся на снегу несчастную подругу.

— Коль, отвези, раз просят! Ну, хочешь, я с тобой поеду? Чего ты прям неповоротливый такой? Вишь, женщина как надрывается…

— Да как, как я отвезу-то? Я ж выпимши! Сама на меня орала весь вечер, а теперь — отвези…

— Господи, да я сама отвезу! Ты только мне машину заведи, я отвезу!

— У тебя ж прав нету…

— Ага… Когда тебя из гостей пьяного везу, что-то ты не шибко про права мои спрашиваешь! Зараза такой… И вообще, не зли меня лучше! Заводи давай машину! Рассуждать он у меня тут еще будет…

Переругиваясь, разбуженные Катькой хозяева удалились в дом. Она быстро метнулась к Веронике и, ухватившись за капюшон ее куртки, попыталась подтащить ее распластанное по снегу тело поближе к воротам. А вскоре, сердито фыркнув, завелся во дворе двигатель машины, и сами ворота открылись, явив перед ней «выпимшего» накануне Колю. На первый взгляд он показался ей совсем даже не сердитым — мужичонка как мужичонка, пузатенький и кривоногий слегка. Добрая его подруга оказалась на вид чуть посимпатичнее и даже улыбнулась ей ободряюще, не узрев, видно, в Катьке никакой угрозы для возможного женского соперничества:

— Ну, где тут твоя, которая со сломанной ногой, показывай…

— Вон! Вон на снегу лежит! Надо бы поближе подъехать!

С трудом они запихнули тихо постанывающую от боли Веронику на заднее сиденье и тронулись в путь. Коля, уже смирившись с непредвиденным своим ночным приключением, все пытался проявить запоздалое сострадание, и старательно объезжал видимые в свете фар ухабы плохой загородной дороги, и все оглядывался тревожно на Веронику, и живо любопытствовал — вполне, впрочем, доброжелательно:

— А вы откуда ночью-то сюда выпали, девки? Вроде лица мне ваши совсем незнакомые…

— Да так… Из гостей шли… — попыталась отмахнуться от вопроса Катька.

— А от кого? Я здесь в округе всех вроде знаю. Чего вас ночью-то из гостей понесло? Вы, случаем, не из этих, не из ночных бабочек?

— А что, похожи?

— Да нет… Нет вроде… И одежонка у вас не та, и вообще… Вас куда везти-то? Тут поблизости дежурный травмпункт есть. Может, туда? А далеко я не могу, девки. Говорю же — выпимши я с вечера.

— Ну что ж, давай в травмпункт. И за то спасибо. Только помоги мне девушку внутрь втащить, ладно?

Им пришлось долго стучать в стеклянную дверь дежурного травмпункта с большим, нарисованным на ней красным крестом, пока толстая заспанная тетка в белом халате вышла к ним навстречу. Недовольно отступив в сторону, пропустила вперед кряхтящего от надсады Колю с бледной, закатывающей от боли глаза Вероникой на руках. Опустив свою поклажу на кушетку в маленьком коридорчике, Коля с трудом распрямился, держась за широкую поясницу, проговорил с чувством хорошо выполненного гражданско-человеческого долга:

— Ух, и тяжелая, зараза… А такая худобень вроде…

Катька торопливо сунула ему в руку три сотенные бумажки и даже успела улыбнуться и поклониться несколько раз быстро и благодарно. В следующий же миг, не убирая с лица этой просящей подобострастной улыбки, заглянула робко и снизу в лицо подошедшей к Веронике зевающей тетке:

— А вы ведь врач, да? Правильно? Вы знаете, у нее, по-моему, перелом… На ноге…

Тетка, не удостоив Катьку вниманием, наклонилась к лицу Вероники и тут же скривилась презрительно, помахав перед носом рукой. Потом распрямилась, пробормотала сама себе обреченно:

— Господи, что ж это за дежурство такое выдалось… То бомжи, то бабы-алкоголички прут и прут… Чего вам дома-то не сидится, господи? Ну, выпили и ложились бы спать себе. Нет, все на приключения тянет… Вот и нашли их себе на свою же задницу! Сейчас врача разбужу, а ты пока ей ботинки сними. А штанину разрезать придется, если и в самом деле перелом…

— Ну, как только нас сегодня не обозвали с тобой, подруга! — нарочито насмешливо произнесла Катька, пытаясь отвлечь разговором Веронику, отчаянно и тихо взвизгнувшую от одного только прикосновения к ботинку на больной ноге. — И проститутками обозвали, и алкоголичками. Сейчас врач выйдет, еще и лесбиянками назовет. Так что не повизгивай лучше, потерпи на всякий пожарный случай…

Врач оказался симпатичным бородатым мужиком и обзывать их никак, слава богу, не стал. Быстро сделали Веронике рентген, быстро вдвоем с толстой теткой наложили они гипс на Вероникину ногу, быстро подошло и вызванное Катькой ночное такси. Обезболивающий укол тоже сделал свое хорошее дело, и Вероника, держась за Катькино плечо, довольно резво сама допрыгала до машины, а потом до лифта в своем доме и даже до родной своей кровати, на которую и опрокинулась с облегчением, осторожно придерживая на весу толстую загипсованную ногу. Катька, громко пытаясь отдышаться, тут же сползла по стене без сил, проворчала беззлобно:

— А Коля-то прав оказался, Верка… Хоть ты и худобень, конечно, с виду, а такая тяжелая, зараза… Слушай, все спросить тебя хочу… Чего это тебя вдруг понесло так? Там, в снегу? Я даже и не узнала тебя…

— Сама не знаю, Катька! Вдруг лопнуло во мне что-то — не хочу больше быть овцой-потребительницей! Всю жизнь только и делаю, что чьей-то добротой пользуюсь. А сама-то я где? Так обидно вдруг стало! То меня с работы выживают, то деньги вымогают… Правда, с работы я себя выжить не дала, схитрила все-таки… Но злобной тетке я нос утерла! Маленькая, но победа… В общем, не хочу больше быть овцой, и все тут!

— Молодец, Верка!

— Да чего там — молодец… Игоря-то я потеряла…

— Ничего, вернешь. Вернешь, если так вот и будешь дальше жить! И с маминой властностью одной левой сама справишься! Только знаешь, положение-то теперь для становления характера у тебя аховое…

— Это ты о чем, Катька?

— Да не о чем, а о ком! Кто ж за Александрой Васильевной теперь присмотрит? Мне ведь завтра к Костьке ехать надо! И не поехать я не могу, Верка… Я уж ему написала, что обязательно на этом их мероприятии побываю, он же ждать меня будет! Господи, что же делать-то, Верка? И ты тоже на одной ноге далеко не упрыгаешь!

— Кать, да перестань, что ты! Тебе к Костьке обязательно надо поехать. Конечно, кто ж спорит-то?

— А мать твоя как? Куда мы ее денем? Даже сиделку найти уже не успеем!

— Куда, куда… Позвоню завтра Ольге Артемовне, уговорю, чтоб она ее в больницу к себе забрала на время. Выхода-то у меня нет. Я думаю, мама со своей судьбой смирится, когда про мои новые обстоятельства узнает. Я ж действительно не могу теперь… У тебя во сколько поезд?

— Днем, в двенадцать часов.

— Тогда я прямо с утра ей позвоню, чтоб успели маму до твоего отъезда забрать. Ага?

— А ты уверена, что свекруха твоя не завредничает?

— Уверена. Она такая же, как мой Игорь, честная да обязательная. Они-то нормальные как раз люди. Правильные. В отличие от меня. Это я оказалась им и никудышной женой, и никудышной невесткой… Эх, почему начинаешь умнеть только тогда, когда по башке жизнь треснет? Ладно, иди, Катька… Там же тебя таксист внизу дожидается…

— Плакать, что ль, будешь сейчас?

— Ага, Катька, буду. Иди…

— Ну ладно. Я утром тебе позвоню, ага? Сильно-то не реви! В жизни, знаешь, все пережить можно. И наказать себя можно, и простить тоже можно… Не отчаивайся так, Верк! У тебя хоть еда-то есть какая в холодильнике? Неделю без меня продержишься? Или мне заскочить к тебе перед поездом?

— Есть, есть еда. Все, иди. Тебе же еще собираться надо…

Вероника и в самом деле думала, что тут же зарыдает горько и в голос после Катькиного ухода. Но слез не было. Они будто застыли у нее внутри и превратились в острые, колкие комочки, и надо было поднапрячься как-то, чтоб выпустить их наружу. А иначе они просто разорвут-расцарапают ее душу на жалкие клочки. Кое-как стянув с себя одежду и зарывшись лицом в подушки, она закрыла глаза, и тут же провалилась в обманчиво-легкую смутную дрему, и даже увидела нечто, очень похожее на сон. Привиделось ей в эти короткие предрассветные часы, а может, и не привиделось, а вспомнилось просто одно из «правильно-занудных» воскресений ее замужней жизни, во всех мельчайших и скучных, как раньше казалось, подробностях — и со сборами мужа и сына на лесную лыжную прогулку, и ее утренней ленью в постели, и запахом жареного мяса из духовки, и румяными от мороза щечками сына, и ярким белым солнцем через окно… Зачем, зачем привиделось? Может, застывшим внутри слезам именно так ее душу разбередить захотелось? Чтоб мучилась она теперь тем же горем, которое принесла сама в свою налаженную семью? Мучилась болью мужа да пролитыми слезами сына Андрюшки? Господи, как больно… Как жестоко больно… Надо было поплакать все ж таки, прежде чем в эту дрему проваливаться…

Глава 15

Музыкальный центр, включившись, как и всегда, в положенные ему утренние часы, возопил радостно-развеселой песенкой неутомимой Тины Тернер, которая и мертвого может поднять с постели, а не только под самое утро чуть задремавшего. Вероника с трудом вынырнула из своего видения, но странным каким-то образом: картинки из прошлой жизни все никак не хотели отпускать ее, и показалось даже на секунду, что все эти люди и события — и Стас, и Валера, и сломанная нога — на самом деле и являются сном, а пришедшее ей в задремавшую память воскресенье и так вдруг счастливо и ярко в ней высветившееся — самой настоящей явью. Нащупав рукой на прикроватной тумбочке пульт от центра и не открывая глаз, она направила его в голос любимой певицы, который никак не хотел замолкать и все выпускал и выпускал старательно в ее сторону мощно-талантливые и страстные свои децибелы. Когда наконец Тина Тернер захлебнулась на одной ноте и замолчала, она снова зарылась головой в подушки и снова плотно свела веки. Очень уж захотелось, даже через боль и на себя досаду, еще пожить там, в том правильно-беспечном воскресенье, еще подышать его легкомысленно-вкусным воздухом. И чтоб не было в этом воскресенье никаких посторонних телефонных звонков и всяких прочих глупых глупостей…

Задремать, однако, больше не получилось. Слишком уж торопливо наплыла на нее реальность, быстренько отогнала красивые памятные картинки да напомнила о себе тупой болью в ноге и болезненной ломотой в мышцах. К тому же сильно болело горло и голова температурно кружилась, отбиваясь капризно от наплывающих тревожных проблем этого утра. «Ангина начинается, — обреченно подумала Вероника, чуть приоткрывая тяжелые, уже набрякшие болезнью веки. — К вечеру совсем поплыву, наверное. Долежалась в снегу, партизанка чертова…»

Она с трудом перевернулась с живота на спину, настороженно прислушалась к боли в ноге и постонала сама себе жалостливо. Но тут же этот стон и оборвала — хватит себя жалеть, сама в своих бедах-проблемах виновата. Поэтому и решать их надо самой! Без всяческих к себе жалостей да дамских кокетливых стонов! Хотя как же теперь самой… К маме-то она на одной ноге все равно не ускачет. Придется-таки Ольге Артемовне звонить и просить помощи… Вот ведь как все получилось-вывернулось за эти последние дни! Еще недавно она ей по телефону хамила, а теперь без нее никак… Что ж, тоже урок хороший… Не плюй, Вероника, в колодец! Учись, раз пригодилось из него воды напиться…

Протянув руку, она нащупала на тумбочке телефонную трубку и долго на нее смотрела, сильно нахмурив лоб. К разговору готовилась. «А если Игорь возьмет трубку? Что я ему скажу? — трусливо подумалось ей. — Он и разговаривать со мной не захочет, наверное… И правильно сделает…»

Однако выхода у нее не было. Надо было звонить. Катька-то сегодня уедет, а мама там одна… Вздохнув прерывисто, Вероника набрала дрожащими пальцами знакомый номер и сглотнула от волнения воспаленным горлом. И приказала сама себе — не реветь! Себя не жалеть! И себе не жалости просить, а помощи только. И быть готовой ко всему. Потому что это «все» она заслужила и от Игоря, и от Ольги Артемовны…

— Да, слушаю вас, — раздался в трубке такой родной, такой правильно-спокойный, такой уверенно-мужской голос Игоря…

От голоса этого воспаленное ее горло перехватило спазмом и приготовленные заранее слова сразу улетучились куда-то из головы. И слезы ударили волной по глазам, несмотря на все ее внутренние и строгие запреты.

— Игорь, это я, здравствуй…

Пытаясь сдержать слезы, она издала на этом «здравствуй» какой-то совсем уж странноватый звук. И не стон, и не всхлип, а что-то вроде булькающего болезненного писка. Звук получился, видно, совсем уж некрасивым, потому что Игорь в следующую же секунду спросил холодно-озабоченно:

— Что это с тобой, Вероника? Здравствуй, конечно… Что у тебя с голосом?

— Да вот, со слезами борюсь. Так и лезут в глаза, проклятые. Игорь, мне надо с Ольгой Артемовной переговорить…

— У тебя что-то случилось, Вероника?

— Да, Игорь. Случилось. Со мной много чего за это время случилось. Очки, например, нежно-розовые потерялись, и белое без них вдруг черным стало, и наоборот…

— О чем это ты, Вероника?

— О чем? О нас с тобой, Игорь. Ты прости меня за мою куриную слепоту. За то, что так по-хамски плюнула в то настоящее, что у нас было… Я понимаю, что такое не прощают, наверное, и правильно, что не прощают…

— Погоди, Вероника! Погоди… У тебя точно что-то нехорошее произошло… Знаешь что? Давай-ка не будем это по телефону обсуждать, а? Давай сядем спокойно, поговорим. Может, поужинаем где-нибудь сегодня вместе?

— Я не могу никуда идти, Игорь. Ногу сломала. Собственно, поэтому и хотела у Ольги Артемовны помощи попросить…

— Ты хочешь, чтоб она тебя посмотрела?

— Да нет, не меня! Понимаешь, тут такое дело… У мамы инсульт был, и она теперь дома лежит. Неходячая больная, так сказать. А Катька сегодня уезжает! А сиделку я найти не успею! И сама никак не могу к ней приехать. Ну вот и решила Ольге Артемовне в ноги упасть, чтоб она ее к себе в клинику забрала. Хотя бы на несколько дней, пока я сиделку найду. Положение прям безвыходное…

— А… Ты сейчас одна дома? Или…

— Я одна, Игорь. Говорю же — очки розовые сразу потеряла… И хорошо, что потеряла… Так мне и надо…

Вероника, не в силах более сдерживаться и некрасиво икнув, тут же расплакалась горячо и отчаянно. Слезы с удовольствием и быстро выскакивали из ее глаз, торопясь и обгоняя одна другую, словно боясь не успеть вырваться на долгожданную свободу, и ей вдруг опять подумалось почему-то — надо было все-таки с вечера наплакаться, а сейчас эти горячие слезы вроде бы и не к месту совсем, и не ко времени… Да и вообще, нет у нее никакого такого права перед Игорем теперь плакать…

— Вероника, не плачь. Я приеду, и мы обо всем с тобой поговорим. А маму я сейчас попрошу, чтоб она с Александрой Васильевной вопрос решила. И в самом деле, не оставлять же лежачую больную женщину одну в квартире… Погоди… Она тут рядом стоит…

Голос Игоря вдруг отодвинулся и только шуршал чуть-чуть издалека, перебиваемый властно-тревожными нотками голоса Ольги Артемовны, и вскоре возник в трубке снова:

— Алло, Вероника, ты меня слышишь?

— Да… Да, Игорь…

— Мама сказала, что сама за Александрой Васильевной поедет. Прямо сейчас. Только машину вызовет и поедет. Она заберет ее к себе в клинику. Хоть силой, но заберет. Так что ты не волнуйся, пожалуйста. А я на работе сейчас покажусь — и к тебе. У меня, как назло, на утро совещание важное назначено. Что-нибудь купить нужно?

— Ага… Лекарства купи, ладно? У меня, похоже, ангина началась. Жаропонижающее, антибиотики… Ну, в общем, все, что нужно… Да ты про это лучше меня знаешь…

— Ну как же ты без ангины-то обойдешься? Это уж как правило, это каждой зимой… — вдруг прежним своим голосом, звучавшим только в той их жизни, такой правильной, такой надежно-доброй, проворчал Игорь. Вероника сразу уловила эти его теплые ворчливые нотки, и надежда вдруг радостно-осторожно зашевелилась в душе, и очень захотелось жить. Жить так, как она жила раньше, — с теплым счастьем об руку, с надежным и любимым мужчиной рядом…

— Игорь, ты прости меня, пожа… — снова икнув от перекрывшей горло коварной слезной волны, не давшей даже договорить последнего слова, прошептала она сдавленно в трубку.

— Не плачь, Вероника. Не надо. Я приеду, и мы поговорим…

Услышав короткие гудки, она нажала на кнопку отбоя и долго еще плакала счастливыми слезами, прижимая трубку к губам. Так плачут потерявшиеся и отчаявшиеся дети, пока мамка-разиня не отыщет их в толпе да не прижмет к своей надежной и теплой груди. Хорошо, конечно, когда отыщет. И ребенку и мамке. Плохо, когда отыскать им друг друга не удается уже никогда…

Закрыв глаза, Вероника вздохнула прерывисто и улыбнулась этому новому своему чувству — ощущению надежды, ощущению радости, ощущению жизни, наконец… Игорь сказал — поговорим! Как хорошо! Она обязательно ему расскажет все, что произошло с ней за эти дни, она будет потихоньку, по капельке возвращать его любовь. И доверие. И теплоту-заботу. И Андрюшкину детскую доверчивость к нерушимости папиных-маминых отношений будет возвращать. Она сумеет, она изо всех сил будет стараться…

А в следующий момент она будто и увидела даже это новое свое счастье. Оно и правда было новеньким и хрупким, свежим и нежным, как пробившийся на проталине первый весенний одуванчик. Как глаз всегда видит и радуется после долгой зимы этим первым, нежным цветам, так и душа ее обрадовалась новым этим ощущениям. Вот оно! Наконец, наконец она его увидела. Вот же он, Божий промысел… И пусть оно, это новенькое и нежное чувство, сколько угодно потом увидится ей обыкновенной замужней бытовухой, или бегством от мамы, или чем угодно — пусть. Она его все равно разглядела! Оно есть! Тот самый Божий промысел и есть. Одуванчик ведь тоже очень скоро подставит свою совсем уже не яркую, а блеклую и некрасивую голову пролетающему мимо ветру и отдаст ему свое вызревшее семя, чтоб весной оно вылезло из земли этой видимой глазу желтизной-радостью, новой и нежной… Скорей, скорей бы пришел Игорь. Надо обязательно рассказать ему еще и про это новое чувство, рассказать про открывшийся ей сейчас Божий промысел, рассказать про свою бывшую слепоту, позвавшую ее искать этот Божий промысел в испуганную и оттого коварно-обманчивую темень… Он поймет. Он умный и добрый. Он настоящий. И он ее любит. И она его тоже. Теперь-то уж она это точно знает…

Трудная бессонная ночь все-таки взяла свое, и вскоре тяжелый температурный сон полностью завладел ею. В сне этом, однако, ничего хорошего больше не привиделось, а только кружили под закрытыми веками оранжево-красные спирали-всполохи, да все проваливалась она куда-то так, что душа замирала от страха. А один раз, так вот улетев, она вдруг проснулась и с удивлением обнаружила на своем плече чью-то теплую руку, слегка его поглаживающую. Повернув от подушки голову и испуганно открыв глаза, увидела нависшее над собой яркое, смуглое лицо Стаса и снова торопливо их закрыла, чтоб прогнать побыстрее от себя сонное это наваждение. Наваждение, однако, уходить вовсе не собиралось, а, наоборот, совершенно четко произнесло настоящим, человеческим Стасовым голосом:

— Вероничка, что это с тобой? Ты так сейчас стонала во сне… Ты болеешь, да?

— А ты… Ты откуда… Как ты сюда попал, Стас?

Вероника испуганно попыталась сесть, морщась от боли и изо всех сил стараясь подтянуть тяжелую ногу. Тут же приплыл ей в голову горячий болезненный туман, и сонные спирали-сполохи замелькали будто уже и наяву, грозясь превратиться в опасный оранжево-красный хоровод. С силой сжав веки и тряхнув головой, она снова открыла глаза, вопросительно уставилась на Стаса:

— Так как ты сюда… Я не поняла…

— Ой, что у тебя с ногой, Вероничка? Ты ногу сломала, да? Когда успела? Больно? А я и не знал… Вчера, говорят, ты очень лихо передвигалась…

— Да вот, сломала. Но это неважно, в общем… Так все-таки как ты сюда вошел?

— Обыкновенно, как, — пожал плечами Стас, вполне дружелюбно ей улыбаясь. — Ключами дверь открыл и вошел. Ты же мне их сама отдала, между прочим…

— Ну да, отдала. Я ж не знала, кто ты такой вообще… Вот же дура оказалась, правда?

— Хм… Не понял… А кто я такой, по-твоему?

— Кто ты? Ты вор, ты пошлый аферист и трусоватый жулик. Сам не знаешь, что ли? А еще ты очень слабый и зависимый человек…

— Ну да. Спорить не буду, умница моя Вероника. Зависимый — это точно. Так уж получилось. А вот насчет слабого — с этим можно и поспорить…

— Да не хочу я ни о чем с тобой спорить, Стас! Давай уходи отсюда! Ты зачем приперся? Если насчет вчерашнего инцидента отношения выяснять, так тетке твоей бледно-белобрысой за дело досталось — нечего нацеплять на себя краденое!

— Ух ты, как заговорила! Ты ли это, солнышко нежное Вероничка? Прямо как подменили девочку… А я думал, мы сейчас душевно с тобой поговорим…

— О чем? О чем нам с тобой разговаривать, Стас?

— Ну… Я вообще-то объяснить тебе хотел… Ты не думай, у меня с тобой все по-настоящему было! Честное слово. Я пропал, потому что у меня неприятности были. Большие очень неприятности. Я боялся и тебя в них вовлечь. Потому что я очень тебя люблю, вот и боялся…

— Не ври, Стас.

— Я не вру! Я тебе никогда не врал и сейчас не вру! А что украшения твои взял — за это прости. На тот момент, понимаешь, положение такое было… Безвыходное…

— Ну да. Я понимаю, — жестко рассмеялась ему в лицо Вероника, — конечно же, безвыходное! Кто ж тебя с пустыми-то руками в дом пустит? На любовь сейчас одни только неврастенички разводятся да такие, как я, слепые, заблудшие идиотки. А нормальным, прагматичным теткам материальные доказательства своей состоятельности подавай…

— Вероника! Что ты говоришь такое, солнышко мое? Ну, прости, прости меня! Ну я тебя очень прошу — не разговаривай со мной так! Ведь ты же не такая… Не такая жестокая, как все они… Лучше выслушай меня — я ведь и в самом деле совсем заплюхался. Помоги мне, Вероника! Иначе я никогда из этого дерьма не выпрыгну! Мне совсем, совсем больше не на кого надеяться. Если б ты знала, как я тебя люблю… Я всего себя под ноги тебе брошу — спаси…

Стас красиво вскинул мускулистые загорелые руки и потянул их к ней в мольбе. Было, и в самом деле было что-то знойно-гипнотическое и дьявольски притягательное в этом его нарочитом — теперь-то она это знала, конечно же, — порыве. Точно было. Вот хотелось верить, и все тут. Она и сама через этот гипноз прошла и выскочила из него с трудом, вся душевно, да и телесно, впрочем, израненная. И вполне можно было понять, наверное, тех бедных теток, которым захотелось от всей дурной души рвануть и упасть в эти руки всем своим жалостливо-добрым женским организмом, и защитить, и спасти, и ответить на предлагаемую любовь… А по пути еще, может, и коня на скаку остановить, и в горящую избу успеть заскочить, и в банк завернуть, чтоб кредит под залог оформить спасения любимого ради… В общем, молодец Валера — что еще скажешь. Настоящий кладезь дьявольски-мужского криминального обаяния в лице Стаса сумел откопать, да еще и привязать к себе намертво. Вот и несет теперь ему это обаяние золотые яички…

— Так. Погоди, Стас, — улыбнувшись ему грустно, тихо произнесла Вероника. — Это что же у нас с тобой получается? Помочь я тебе должна именно материально, да? То есть пойти в банк, взять ссуду под залог квартиры… Так? Я правильно догадалась?

— Ну… В общем… да…

— Ага! Я так и подумала. Логика — просто убийственная. Тебе не кажется? Ну ладно, золотишко ты мое упер. Ладно, десять тысяч баксов под человеческий фактор, как говорится, выманил. А дальше что получается? Если я дважды оказалась дура, то трижды дурой просто быть обязана? Так, по твоему разумению, выходит?

— Вероника, я все отдам… Я буду работать как проклятый! Мне бы только живым из всего этого дерьма выскочить, а потом я рассчитаюсь, все отдам до копеечки… Я очень хочу выбраться, Вероника! Ты не знаешь этого Валерку… Помоги мне! Тебе даже ехать никуда не надо будет, раз тебе трудно. Я и нотариуса сам могу домой привезти. И представителя банка тоже…

— Да? Это у вас так хорошо дело поставлено, господа аферисты-мошенники? Ничего себе! Такая простая схема охмурения бедных женщин. Ты знаешь, вот ни за что бы в такое не поверила, если б сама не попалась на эту удочку…

— Вероника, ну почему, почему ты мне не веришь, скажи? — сверкнул горестно и очень красиво Стас ярко-синими глазами, будто плеснул ей в лицо коварной этой гипнотической синевой. — Я тебе и правда не вру… Ведь они ни за что не отстанут от нас так просто…

— От нас? Ты сказал — от нас? А при чем тут я, Стас? Давай-ка отделим мух от котлет. Я что, похожа на ту самую неврастеничку Алису, которая, которая…

Вероника вдруг изо всех сил прикусила язык, поняв, что сболтнула сейчас лишнего. Встряхнув головой решительно и еще немного подтянувшись на подушках, она нахмурила брови и произнесла как можно более сердито-насмешливо:

— И вообще, Стас, шел бы ты отсюда, а? Чего ты тут распинаешься? Не видишь, девушка поумнела? Перешла из разряда ваших клиенток в разряд нормальных людей… Оставь ключи и уходи подобру-поздорову. Сейчас сюда мой муж придет, а мне совсем не хочется, чтоб…

— Погоди, Вероника… Откуда ты взяла про Алису, — вкрадчиво-тихо проговорил вдруг парень, подвинувшись к ней ближе. — Что, что ты знаешь про Алису? Ты что, вчера что-то слышала, да?

— Ладно, хватит, Стас! Говорю же — уходи быстрее, пожалуйста! — повысила раздраженно голос Вероника, инстинктивно выбрасывая руки вперед. — Иди! И оставь мне мои ключи, пожалуйста! Ну?

— Нет уж, погоди. Это интересно даже… Нет-нет, я не уйду, пока ты мне всего не расскажешь!

— А расскажу — уйдешь?

— Что ж, уйду, конечно… Раз так…

— Ладно, слушай. Так уж получилось случайно, что я все про тебя узнала. И про то, каким злостно-коварным способом Валера твою красоту неземную использует, и что в самом деле должен ты ему… Весь ваш бизнес, Стас, не так уж и оригинален! Только вот как я в него умудрилась вляпаться, сама не пойму…

Стас долго смотрел на нее молча, потом улыбнулся грустно, медленно протянул к ее лицу руку. Убрал прилипшую ко лбу белую прядку-спиральку, ласково провел по щеке и, еще раз улыбнувшись, произнес тихо:

— Глупая, глупая ты девочка, Вероничка… Ничего ты не поняла… Никуда ты вовсе не вляпывалась — я и в самом деле тебя любил. Если б не нашел меня Валера так быстро, еще неизвестно, что бы с нами дальше было. Может, и жили бы, как все люди…

— Нет, Стас. Не жили бы.

— Почему?

— Потому что я Игоря люблю. И всегда любила. А на твою обманку-внешность по бывшей своей овечьей глупости купилась. Слава богу, вылечиться от нее вовремя удалось…

— Это мужа, что ли, любишь? Ревнивого лохушника?

— Заткнись, ты… Ты… Ты что… — Вероника аж задохнулась от прилившего к голове гнева. — Ты, мелкий жулик и жалкий альфонс, будешь давать оценки моему мужу? А ну, пошел вон отсюда! И вот еще что! Передай там, кстати, Валере своему, пусть мне доллары вернет! Раз уж такой облом у вас со мной вышел. Пусть, пусть вернет! А иначе про Алису вашу загубленную, где надо, расскажу, понял? Иди, Стас, и так и передай ему…

— Молчи! Молчи ты, дура… Не надо так разговаривать со мной, Вероника! Слышишь? Не надо… Прошу тебя… Молчи…

— Ах, я уже и дура? — продолжало нести Веронику напропалую. — Если вы со своим Валерой решили сделать из меня дуру, то оно непременно так и должно случиться? Нет, ребята. И не мечтайте даже. Я теперь про вас такое знаю, что быстренько обоих из разряда сильно умных в дураки переведу…

Она вдруг осеклась и замолчала, вскинув на Стаса глаза. Отчего-то страшно стало. Он тоже молчал, смотрел на нее отчужденно и в то же время совсем отрешенно, словно она была неодушевленным предметом — подушкой, например, или телефонной трубкой. Вероника вдруг увидела, как медленно сужаются его зрачки, превращаясь в совсем маленькие точки-отверстия, как остро и неприятно выходит из них и прямиком направляется в ее сторону нарастающая злоба. Даже необычайно красивая ярко-синяя радужка вокруг этих зрачков, ей показалось, совсем выцвела-побелела. А может, и не показалось? Может, и впрямь сейчас и не Стас перед ней сидит, бывший ее любовник, а какой-нибудь злой Азазелло? А что, похож… Вот сейчас он улыбнется, и запросто еще и клыки покажутся… Она даже кистью руки слегка махнула перед лицом — чур, мол, меня, чур…

Спасительной зовущей трелью зашелся на прикроватной тумбочке ее мобильник так, что они оба вздрогнули и уставились на него удивленно. Вероника слишком поспешно схватила трубку, слишком торопливо поднесла ее к уху и радостно подалась навстречу такому родному Катькиному голосу:

— Да, Кать, да!

— Верка, слушай, тут за твоей матерью «Скорая» приехала! — затараторила Катька в трубку последние новости. — Твоя драгоценная свекровка самолично заявилась! Уже минут сорок о чем-то она там с Александрой Васильевной беседует. Чего с ней беседовать-то, скажи? Хватай на носилки да тащи в больницу! Мне через полчаса выходить надо, а они там разбеседовались… Я подслушать хотела, а она, свекровка твоя, перед самым моим носом дверь закрыла… Не шибко она у тебя вежливая, я скажу! Так сверкнула на меня глазом сердито, будто я виновата в чем…

— Слушай, Кать…

— Ой, погоди, Верка, я чего спросить у тебя хочу! Где моя сырокопченая колбаса, ты не знаешь? Может, ты переложила ее куда? Я ж в вашем холодильнике ее оставляла, а сейчас сунулась — и нет ничего… Кто ее съел-то?

Вероника хотела было сказать ей, что ни про какую такую колбасу и знать ничего не знает, да не успела. Большая подушка, молниеносно выдернутая у нее из-под головы красивыми мускулистыми Стасовыми руками, вдруг навалилась на ее лицо всем своим упругим холофайбером, и резко остановившееся дыхание враз отозвалось суматошной панической болью в легких. Тут же на смену этой боли пришло и дикое, такое же суматошное желание освободиться во что бы то ни стало, потому что по-другому просто не могло быть, потому что новая жизнь уже вошла в нее, пустила первые свои ростки, да потому, в конце концов, что она ничего еще не объяснила Игорю про эту новую свою жизнь, про новую свою смелость, про открывшийся ей так ярко Божий промысел! Сжавшись пружиной, она вдруг резким усилием извернулась, провернулась на живот, и голова ее под подушкой провернулась тоже, хрустнув опасно шейными позвонками. Не ожидая от нее такой прыти, Стас ослабил вдруг хватку, и в следующую минуту рука ее, интуитивно выбросившись вперед, коснулась его лица, и острый пальчик-коготок впился во что-то упруго-мягкое, скользнув фалангой по костному выступу. Стас взвыл от боли, резко отдернул от нее руки и закрыл ими лицо. «В глаз, в глаз попала!» — молнией пронеслась в голове спасительная мысль, и она тут же перекатилась упругой кошкой по кровати, таща за собой толстую загипсованную ногу, и потянулась рукой к отброшенному Стасом на пол телефону. Она уж совсем дотянулась было да него — миллиметр какой-то несчастный оставался… Не успела, конечно, — шею сзади обхватили железно-жестокие руки ее бывшего любовника — такие, как ей казалось недавно еще совсем, нежные, такие исполненные любовью, такие страстно-сексапильно-мужские… Она пыталась было дернуться, да где там. Слишком уж силы физические обидно были неравны — хрупкая женщина с температурой да с загипсованной ногой против красавца качка с железной тупой хваткой…

Игорь, в эти самые секунды, уже припарковав во дворе машину, неторопливо продвигался в сторону подъезда, неся на весу пакеты с лекарствами, едой и фруктами. Лежали в этих пакетах и еще всяческие для кормления его жены Вероники вкусные вкусности, и он улыбался сам себе радостно и нетерпеливо, предвкушая процесс этого самого кормления. И счастлив был, как тогда, десять лет назад… И вдруг замер на полпути — ключей-то у него не было! Оставил он их вежливо на тумбочке в то злополучное, так замечательно начавшееся и такой катастрофой закончившееся воскресенье. Вот же дурак был… «Придется теперь Вероничке как-то до двери самой допрыгивать», — вздохнул он тяжело, и двинулся дальше, и поднялся на свой этаж в лифте, и удивленно уставился на открытую настежь дверь квартиры. И не догадался назад оглянуться, в лестничный пролет… Хотя чего бы он там и увидел особенного? Так, мелькнула какая-то быстрая, модно-стильная тень и исчезла трусливой пулей и так же быстро потом понеслась по улице, пряча от людей свои злые Азазелловы глаза с зияющей под ними свежей кровавой раной от Вероникиного острого ноготочка…

Глава 16

Оранжевые круги то приближались к ней вплотную, то улетали куда-то быстро, никак не желая принимать Веронику в свою уносящуюся вверх спираль. Казалось, она подлетала совсем к ним близко, и стоило чуть-чуть всего поднапрячься, чтобы вплыть в загадочную эту круговерть, но будто неведомая какая сила отбрасывала ее назад, и она все металась в этом странном пространстве неприкаянно и виновато. Плохо там было — душно и жарко очень. Параллельно где-то и в то же время рядом совсем с этой неприкаянной духотой, она это чувствовала, двигалась-происходила отдельная шумная суета, и к суете этой она тоже имела какое-то смутное отношение. Очень, очень уж ей хотелось в эту суету. И голоса — тревожные и знакомые — тоже все звали и звали ее туда, в суету, обещая прохладу и воздух. Много-много воздуха…

А потом вдруг горячая и яркая спираль-воронка взяла и исчезла в одночасье, и вместо нее появилось белое гладкое пространство — очень привычное, очень знакомое. Просто белое. Просто гладкое. Хотя не такое уж и гладкое — вон едва видимая трещинка по нему поползла куда-то вниз… Вниз…

Наконец трещинка эта закончилась, и вместо нее выплыли перед ней неожиданно и четко очертания чьей-то человеческой фигуры в белых одеждах. Фигура, повернувшись к ней спиной и подняв руки, очень уверенно и ловко производила какие-то манипуляции с двумя висящими у нее над головой бутылочками с исходящими из них прозрачными трубками, потом медленно повернулась к ней лицом…

— Ну, слава богу, очнулась! — узнала Вероника и голос, и спрятанное под надвинутой до самых бровей шапочкой лицо своей свекрови Ольги Артемовны. — Ох и напугала ты нас всех, девушка…

Вероника еще долго смотрела ей в лицо размытым, невидящим взглядом, потом потихоньку вновь перевела глаза на точку, из которой начинала двигаться вверх знакомая уже ей дорожка-трещинка, потом снова уперла взгляд в белое пространство. «Господи, да это же всего лишь потолок! — пришла первая мысль в пустую и звонкую голову. — Всего лишь потолок, и ничего больше… Как хорошо… Как хорошо, что я живая…»

— О… Ольга Артемовна… — попыталась она воспроизвести вслух имя свекрови, и сразу острой сухой болью свело горло, словно невидимый кто потянул за такую же невидимую удавку. Инстинктивно и резко, чтоб успеть ухватить эту удавку и попытаться как-то ее ослабить, она потянула к ней ладонь, чем натворила вокруг себя много непонятной пока суеты: свекровь вдруг бросилась к ней со всех ног от своих бутылочек и с силой вернула руку на место, приговаривая сердито:

— Ти-хо! Тихо, Вероника, ты чего это разбуянилась… Лежи смирно, у тебя иголка в вене торчит, а ты руками тут размахалась! Потерпи, совсем уже немного осталось. Вот это, что стоит сейчас, прокапается, и все…

— А где я? — осторожно просипела Вероника, послушно давая ей расположить свою руку на прежнем месте.

— В больнице ты, где ж еще? Тебя Игорь ко мне привез, еще четыре дня назад. Все отделение эти четыре дня перед тобой на ушах стояло. Долго жить будешь, девочка. Живучая-везучая ты. Видно, умирать тебе вовсе не хотелось, раз организм так яростно сопротивлялся… Да и дай бог…

— А что со мной было такое?

— А ты сама не помнишь ничего?

— Я? Я помню… Ногу сломала… Дома была… Потом мне Катька позвонила… А потом… Потом…

— А потом — суп с котом! Ладно, не напрягайся, вредно тебе. И без того вижу, что с головой у тебя все в порядке. Про это «потом» ты уже не мне рассказывать будешь.

— А мама… Мама моя где? Она тоже в этой больнице лежит, да? Катька говорила, вы сами за ней приехали…

— Нет, Вероника. Мама твоя сейчас дома.

— Ой… Как это — дома? Там же нет никого! Катька к сыну в армию уехала! Мне тогда домой надо бежать, срочно, я сейчас…

— О господи, да лежи ты смирно, беспокойное какое хозяйство! — снова рванула к ней Ольга Артемовна, пытаясь прижать к одеялу ее руку с иглой. — И никуда тебе бежать вовсе не надо, успокойся!

— Но как же это…

— А вот так это! Мама твоя живехонька, здоровехонька и своими ножками по дому вовсю топает. Так что лежи и не волнуйся о ней. Лучше о себе сейчас поволнуйся — так справедливее будет.

— Да как же… Что вы… У нее же инсульт…

— Нет у нее никакого инсульта.

— Как это — нет? А что у нее?

— Ну, был сильный криз. Она уже на второй день после него встать могла. В смысле, себя обслужить физиологически. В общем, все как обычно…

— А вы не ошибаетесь, Ольга Артемовна?

— Ага. Давай-ка поучи меня моей профессии, а то ведь я за полвека так и не научилась гипертонический криз от инсульта отличать… Я твою маменьку в два счета расколола, она у меня встала и побежала ножками в туалет, как миленькая! Только шум стоял…

— Нет. Нет. Этого просто не может быть… — снова попыталась дернуться отчаянно Вероника, но Ольга Артемовна, наученная ее неуемной прытью, уже плотненько держала свою сухую, горячую ладонь на ее руке в районе локтя, откуда торчала толстая иголка, прижатая чуть отодравшимся от кожи пластырем. — Этого просто не может быть, и все…

— Почему это не может?

— Послушайте… Но как же тогда все эти памперсы, мокрые простыни, утки-подмывки-уборки… Если она сама могла…

— Ну, я не могу тебе сейчас объяснить, какое такое удовольствие находила во всем этом твоя мама… Но, по всей видимости, оно таки присутствовало, удовольствие это. Не знаю, Вероника. Не берусь оценивать эту ситуацию. Хотя психически она показалась мне вполне адекватной…

— О боже… — прошептала Вероника и закрыла устало глаза. — Теперь мне понятно, куда делась Катькина колбаса… Но этого не может быть, просто не может, и все…

— Какая колбаса, Вероника? Чего это ты про колбасу вдруг вспомнила? Ты есть хочешь, да? Тебя покормить?

— Нет. Не хочу. Спасибо вам, Ольга Артемовна. За все спасибо. Вот же судьба у вас — не позавидуешь… Столько я вам материнских переживаний да неприятностей принесла, сына вашего обидела, а теперь меня еще и спасать приходится! Вам же! Не зря, видно, я вам никогда особо в роли невестки не нравилась…

— А ты мне и сейчас не очень нравишься, Вероника! — рассмеялась сухим, дробным смехом Ольга Артемовна. — А только знаешь, что я тебе скажу, девочка? Если где вдруг услышишь, что свекровь невестку свою любит — не верь. Старается любить — да. А как старается — это уж кому господь сколько мудрости подарил. У меня ее, видно, раньше маловато было. А в последние дни, на сына своего глядючи, вдруг прибавилось. И вообще, ты знаешь, в раю два заветных местечка так и останутся вакантными на веки вечные — одно местечко для свекровки, другое — для ее невестки… Никто их никогда не займет…

— Ольга Артемовна, я вот что вам сказать хочу. Я ведь тоже только недавно поняла, что Игоря люблю. За последние дни и поняла. Он у вас, знаете, замечательный…

— Ну почему у меня? Пусть теперь у тебя он будет замечательным. Я-то тут при чем? Тебе с ним, с таким замечательным, дальше жить. Не мне.

— Спасибо вам, Ольга Артемовна… Вы хорошая. Вы настоящая. Вы все понимаете. Повезло же Игорю… Спасибо вам…

— Ну что ты все заладила, как попугай — спасибо да спасибо! Мне вот вчера сюда твой шеф звонил, между прочим. Как его, я забыла…

— Геннадий Степанович?!

— Ну да. Уж как он по тебе сокрушался, если б ты знала! И умница ты, и дисциплинированная, и с полуслова все схватываешь… И еще сказал, место там какое-то у них начальственное освободилось, и оно будет ждать тебя столько, сколько надо…

— Ух ты! Здорово… — улыбнулась наконец Вероника. — Хорошие какие новости… На том месте зарплата гораздо больше моей теперешней, и я сама смогу один нехороший долг постепенно выплатить…

— А знаешь, Вероника… Вот он тебя хвалил, а мне так приятно было! Как будто это моего собственного ребенка хвалят. О! А вот и он, легок на помине, мой ребенок…

В палату уже влетел Игорь в накинутом на плечи белом халате, запыхавшийся от быстрой ходьбы. Обе женщины — и мать, и жена — совершенно одинаково блеснули глазами ему навстречу, одинаково потянули в улыбке губы, одинаково отметили про себя и непривычную, против правил, Игореву вопиющую неухоженность: светлые прямые волосы топорщились над головой неаккуратными вихорками, уголок воротника рубашки некрасиво замялся внутрь, да и трехдневная небритость совсем его не красила. Не прибавляла его лицу мужественности и стильности, как это бывает у других мужчин — более фактурных и более красивых, просто торчала пегими клочками на щеках, делая его совсем простецким и беззащитным. Вероника отвела глаза, задохнувшись — будто кто поддал кулаком ей прямо в солнечное сплетение, и боль тут же отозвалась в сердце и быстро перескочила в сухое больное горло, ухватив его цепким слезным обручем. И никакого сладу с этим обручем уже не было — слезы сами покатились из уголков глаз, торопливо закапали в подушку, быстро образуя на наволочке темные и мокрые пятнышки.

Ольга Артемовна встала поспешно и, еще раз улыбнувшись Игорю и ласково тронув его за плечо, быстро пошла к выходу, бормоча что-то себе под нос, вроде того — некогда мне тут с вами, ребята… Сами уж теперь разбирайтесь…

— Не плачь. Что ты? Не надо плакать, — утер Игорь теплую Вероникину слезу с виска тыльной стороной ладони. — Теперь уже все позади, а ты плачешь…

— Да я не плачу… Это я так просто… А ты почему небритый такой? Непривычно…

— Так я и дома практически не был, что ты! Ты ж в себя не приходила почти четыре дня… А только отошел — и вот, пожалуйста! Моя жена тут уже и очи открывши, и слезы проливши…

— А ты что, эти дни около меня сидел?

— Ну да… А где мне надо было сидеть, по-твоему? Правда, мама меня периодически к себе в кабинет спать прогоняла, но я быстро сбегал. Она меня даже один раз на ключ заперла, а сама около тебя всю ночь сидела. Теперь, слава богу, все позади. Теперь уже все, все будет хорошо. Скоро домой тебя заберу. И за Андрюшкой в лагерь пора ехать… Хочешь, я его пораньше привезу?

— Хочу. Конечно же, хочу.

— Ну все, договорились. Ты не устала, Вероника? Может, тебе поспать хочется? Ты спи, я тут рядом посижу, не бойся.

— Игорь…

— Что, милая?

— Я… Я не знаю, как тебе сказать… В общем, прости меня! Я такая была глупая…

— Не надо, Вероника. Слышишь? Я тут подумал и так решил — давай-ка не будем об этом вообще никогда говорить. Не было ничего! Не было, и все! Слышишь? Даже и слушать ничего не хочу!

— Да как же не было, когда было! Нет, я обязательно, я обязательно должна тебе рассказать… Все про себя рассказать, и про промысел тоже…

— Не понял… Какой такой промысел?

— Божественный… Высший Божий промысел — «любовь» называется. Он был, а я его не увидела. А ведь он сразу был, мы с ним вместе с тобой рука об руку десять лет прожили! А я пошла его искать… А он был, был! Выходит, я его обманула, да?

— Хм… Знаешь, а ведь ты совсем другая стала, маленькая моя Вероника… Что-то такое произошло с тобой… Очень уж хорошее! И не бойся, не обманула ты свой промысел. Просто если б не пошла ты его искать, то и назад бы не оглянулась. Так что все правильно…

— Нет, неправильно. Неправильно! Потому что я плохой тебе женой была! Так долго — десять лет целых! Потому что уверена была, что любить тебя не умею. Жила, будто черновик писала. Да я думала, что вообще никого любить не умею! А теперь знаю — умею. А правильнее сказать — чувствую… И я очень люблю тебя, Игорь! Очень!

— Я знаю, Вероника. Знаю.

— Откуда? Я же тебе никогда не говорила…

— Ну и что? Знаю, и все. А как может быть по-другому? Ты же моя жена! И этим все уже сказано. И вообще, не бывает у жен никаких эпитетов. Ты — не плохая, и ты — не хорошая. Ты — просто жена. Моя. Любимая…

Катька, стоя под дверью палаты и держась за сердце, с удовольствием подслушивала этот трогательный диалог двух близких ей людей. Примчалась она сюда прямиком из аэропорта. А что было делать? Пришлось, пришлось последние деньжонки на дорогущий самолетный билет потратить, потому как ехать обратно на поезде трое долгих суток все равно не хватило бы терпения. Вся бы на тревогу по Веронике изошла. Так что пришлось, пришлось поторопиться… Да оно того и стоило! Стоило прилететь сюда побыстрее, чтоб вот так постоять и послушать, как ее любимая и враз поумневшая подруга лепечет про свой долгожданный и увиденный наконец воочию Божий промысел, делясь этим открытием с очень счастливым, судя по голосу, ее мужем Игорем. Она тихонько открыла дверь, просунула осторожно, как ящерица, в образовавшуюся щелочку рыжую голову и, разглядев в деталях всю эту счастливую картинку, расплылась тут же в широкой улыбке, заставив сдвинуться с насиженных мест некрасиво-крупные темно-коричневые веснушки. Хотя нет — не были они сейчас некрасивыми. Не бывает в человеке ничего некрасивого в тот момент, когда он радуется так по-детски счастью ближнего своего…

Content

Вера Колочкова
Плохая хорошая жена

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16