Генри Миллер

Замри, как колибри (сборник)

Originally published under the title

INSOMNIA OR THE DEVIL AT LARGE

Copyright © 1970 by Henry Miller

The Estate of Henry Miller

All rights reserved

Originally published under the title

THE SMILE AT THE FOOT OF THE LADDER

Copyright © 1948 by Henry Miller

The Estate of Henry Miller

All rights reserved

Originally published under the title

STAND STILL LIKE THE HUMMINGBIRD

Copyright © 1962 by Henry Miller

The Estate of Henry Miller

All rights reserved

© В. Артемов, перевод, 2015

© З. Артемова, перевод, 2015

© Б. Ерхов, перевод, 2015

© Н. Казакова, перевод, 2015

© В. Минушин, перевод, 2015

© Н. Пальцев, перевод, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

Бессонница, или Дьявол на воле

Перевод В. Минушина

Сначала сломанный палец ноги, потом – разбитый лоб и, наконец, разбитое сердце. Но, как я уже где-то сказал, человеческое сердце разбить нельзя. Это только кажется, что оно разбито. На самом деле страдает душа. Но и у души достаточно сил, и, если захотеть, можно ее воскресить.

Так или иначе, сломанный палец будил меня всегда в три утра. Колдовской час – потому что именно в это время я больше всего думал о ней, о том, что она сейчас делает. Она была Дитя ночи и первых проблесков зари. Не ранней пташкой, которая клюет, но ранней пташкой, чья песня рождает смятение и панику. Пташкой, роняющей крохотные семена тоски на твою подушку.

В три утра, когда отчаянно влюблен и гордость не позволяет воспользоваться телефоном, особенно если подозреваешь, что ее нет дома, хочется наброситься на себя и ужалить, как скорпион. Или писать ей письма, которые никогда не отправишь, или мерить шагами комнату, проклинать и умолять, напиться или сделать вид, что покончишь с собой.

Какое-то время спустя вся эта бодяга тебе надоедает. Если ты творческая личность – помни, в такой момент ты просто полное ничтожество, – то спрашиваешь себя, нельзя ли что-то извлечь из своего страдания. Именно это в один прекрасный день и случилось со мной часа в три утра. Я вдруг решил взять краски и изобразить свои мучения. Только сейчас, когда я пишу эти строки, до меня наконец дошло, какой, должно быть, я эксгибиционист.

Что и говорить, не всякий поймет, что в этих ошалелых акварелях я изобразил страдание. Кое-кто сочтет их совершенно уморительными. Ну да, обхохочешься – смехом, от которого разрывается сердце. Весь этот бред – откуда он, если не от извращенного чувства юмора?

(Может, это началось давным-давно, с другой, с первой, для которой я купил свой первый букетик фиалок, и когда хотел протянуть его ей, цветы выскользнули из руки, и она нечаянно (?) наступила на них и раздавила.) Такие пустяки способны здорово расстроить, когда молод.

Теперь я, конечно, уже немолод – отчего все расстраивает еще больше. И нет нужды объяснять – все кажется еще более нелепым. Но только, запомните мои слова, когда дело касается любви, ничто, никто, никакое положение не могут быть слишком нелепы. Единственное, чего нам всегда недодают, – это любовь. Единственное, чего мы всегда недодаем, – любовь.

«Любовь не должна просить и не должна требовать…» (Герман Гессе). (Окончание цитаты приведу позже. Я написал ее у себя на стене, так что не боюсь забыть.) Да, на это короткое высказывание, которое кому-то может показаться банальным и затертым, я случайно наткнулся в самый критический момент.

«Любовь не должна просить и не должна требовать». Это все равно что заставлять человека лезть по стремянке со связанными руками и ногами. Нужно претерпеть адские муки, прежде чем сможешь принять столь великую истину. Циник скажет, что это относится к святым или ангелам, а не к простым смертным. Но ужасная правда состоит в том, что как раз невозможное мы, простые смертные, и должны совершить. Это нам искушение показывает путь к спасению. Это мы должны пройти сквозь адское пламя – не для того, чтобы стать святыми, но чтобы стать окончательно и навечно людьми. Это мы, со всеми нашими недостатками и слабостями, вдохновляем на создание великих шедевров. Мы внушаем надежду, даже творя зло.

(Аминь! Конец каденции!)

Итак, мы имеем знаменитого, по общему мнению, старика (семьдесят пять, не меньше!), который домогается юного воплощения неуловимой мечты. Старик очень романтичен, юная певунья – существо довольно практичное. Она должна быть практичной, потому что ее дело – вызывать в мужчинах любовь, заставлять их совершать глупости, покупать дорогие платья и драгоценности. Сердце у нее стало каменным – не в Сан-Франциско, а в Синдзюку, Акасаке, Сиёдаку[1] и тому подобных местах. То есть в ту пору, когда она начала зарабатывать свой хлеб насущный.

Старик (c’est à dire moi, Monsieur Henri[2]) уже репетировал эту пьесу почти сорок лет назад. Ему бы сыграть ее без подсказки. Подобрать мелодию на слух. Но он принадлежит к тому роду людей, которых опыт ничему не учит. И он не сожалеет о своей слабости, потому что душа не извлекает уроков из опыта.

Ах, «душа»!!! Сколько писем написал я, разглагольствуя о душе! Сомневаюсь, что в ее языке есть слово для обозначения подобного предмета. Для сердца, да, такое слово у них есть, но для души?.. (Во всяком случае, хотелось бы верить.) И все же едва я это сказал, так тут же вспомнил, что как раз в ее «душу» я и влюбился. Само собой разумеется, она этого не поняла. Видимо, только мужчины рассуждают о душе. (Заговорить о душе с женщиной – верный способ потерять ее.)

А теперь немного поговорим о дьяволе, да будет благословенно его имя! Ибо без него наверняка не обошлось. Могу уточнить: еще как не обошлось. (Извините, если я напоминаю вам Томаса Манна.) Искуситель, насколько понимаю, – это тот, кто говорит: «Не доверяй своим инстинктам. Будь осторожен с интуицией!» Он хочет, чтобы мы оставались людьми-слишком-людьми-во-всем. Если собираешься совершить безрассудный поступок, он подталкивает тебя к пропасти. Он не дает тебе свалиться в бездну – просто подводит к краю. И вот уже ты в его власти. Я хорошо его знаю, потому что часто имел с ним дело. Он получает удовольствие, глядя, как ты идешь по канату. Он позволяет тебе оскальзываться, но не допускает, чтобы ты упал.

Я, конечно, говорю о дьяволе, который сидит в ней. Это и делало ее такой интригующей, хотите верьте, хотите нет. По мне, душа у нее была ангельская, сущность же – по крайней мере, когда она проявляла ее, – дьявольской. Из каких ингредиентов она состоит? – часто спрашивал я себя. И каждый день отвечал по-разному. Иногда я говорил себе, что все дело в ее расе, происхождении, наследственности, в войне, в бедности, в недостатке витаминов, недостатке любви, во всем, что угодно и что только можно предположить. Но это не помогало понять ее. Она была, если можно так выразиться, insolite[3]. И зачем нужно было накалывать ее на булавку, как бабочку? Разве не достаточно того, что она была собой? Мне этого было недостаточно. Она должна была быть чем-то бóльшим. Или меньшим. Чем-то, что я смогу понять, объяснить.

Как же глупо это звучит. Все, похоже, ее раскусили, кроме меня. Для меня же она оставалась загадкой. Прекрасно зная себя, я пытался себя убедить, что с женщинами у меня всегда происходит такая история. Слишком я люблю недостижимое! Но это не сработало, концы не сходились. Она была как одно из тех чисел, которые ни на что не делятся. Из нее нельзя было извлечь квадратный корень. И тем не менее, как я сказал, другие могли ее вычислить. По правде сказать, они пытались объяснить ее мне. Бесполезно. Всегда у меня получался остаток, с которым неизвестно было, что делать.

Той улыбкой, которою она изредка одаривала меня, особенной, предназначенной словно мне одному, она, как я постепенно стал замечать, могла улыбаться чуть ли не любому – если была в настроении или что-нибудь хотела получить. И я приходил снова и снова, только чтобы увидеть, как она раздаривает эти свои улыбки! Куда приходил? Конечно, в бар, где она пела по ночам и расточала свои чары. (Тот же прием я использовал с другой, что заставляла своих клиентов «улетать» в рай и дальше. Ей нравилось танцевать со мной, с вечным голым королем, несчастным простачком!)

Старик! Как он раним! Как жалок! Как нуждается в любви – и как легко принимает поддельную любовь за настоящую! И тем не менее всё, как ни странно, кончилось не так, как вы ожидаете. В конце концов он завоевал ее. Вернее, он так считает. Но это уже другая история.

Все вечера я проводил в баре. Иногда мы сперва обедали – наверху. Я смотрел, как она ест, с таким же вниманием, с каким позже слушал, как она играет и поет. Часто я заявлялся в бар, когда там еще не было посетителей. Каким одиноким чувствуешь себя и как восхитительно, когда все внимание уделяется только тебе! (Окажись на твоем месте кто-то другой, такое же внимание уделялось бы ему. Кто проворен, тот доволен.)

Вечер за вечером все те же песни – как можно петь одно и то же и не сойти с ума? И при этом всегда с чувством, словно раскрывая всем душу. Такова жизнь артиста! – повторял я себе. Все те же мелодии, те же лица, те же аплодисменты – и та же головная боль. Будь у меня возможность, я бы все изменил. Наверняка она сыта по горло – так я думал.

Чтобы артисту осточертела его забава, такого никогда не бывает. В худшем случае ей становилось скучно. Но это всегда быстро проходило. Жизнь без бурных приветствий, без аплодисментов была для нее бессмысленной. Она должна была видеть это море лиц: тупых, дурацких, пьяных – не важно! Главное – лиц. Обязательно должен быть идиот с сияющими глазами, который, появившись в первый раз, со слезами на глазах вопит: «Ты потрясающа! Ты великолепна! Пожалуйста, спой эту песню еще!» И она споет ее еще, будто бы для него одного и в последний раз. И если это человек состоятельный, обувной фабрикант например, он пригласит ее на скачки. И она примет приглашение с таким видом, словно ей оказали великую честь.

Сидя у стойки и изображая мистера Никто, я сторонним прозорливцем наблюдал изнанку всего этого шоу. Забывая, конечно, что мне тоже отведена в нем роль, и, может быть, самая печальная. Один за другим они исповедовались мне, говорили, как сильно ее любят, а я, прикидываясь невозмутимо равнодушным, выслушивал их с неизменным сочувствием и пониманием.

«Любовь должна иметь силу увериться в самой себе…» (Герман Гессе).

Однако сперва нужно научиться сражаться с силами, которые властвуют над основанием позвоночника, то есть с зятьями и невестками Кундалини[4].

«Доброе утро, фрекен, вы разрешите мне вас ущипнуть?» (Вопрошает мое alter ego, герр Нагель[5].)

Все те чудесные мелодии крутятся у меня в башке, пока такси кружит по улицам. «Что тебе спеть? Что тебе больше нравится?» Ну прямо мадам Якудза, умоляющая пьяного мужа, главаря банды, разрешить ей снять с него ботинки. Почему бы не «Ирландца с улыбчивым взглядом»? Или «Озера долины Килларни»? Что угодно, лишь бы там была улыбка, чтобы можно было изобразить, как я счастлив. «Есть улыбки, что дарят вам счастье, есть улыбки…» Можно и с малой толикой горечи, почему нет? Бывает, я столько улыбаюсь, что не могу согнать с лица улыбку, даже ложась в постель. Лежу, глаза закрыты, и улыбаюсь в ответ. Время от времени встаю и низко кланяюсь – кланяюсь невероятно смиренно. (В японском языке есть хорошее слово для такого поклона – не помню его сейчас.) Как бы то ни было, это дело не из легких. Зато отличная тренировка перед завтрашними неприятностями. Никогда не теряйте достоинства! И если ответом вам будут сомнения, возмущение, промедление, видения, лицемерие, или же колебания, или даже запор, продолжайте улыбаться, продолжайте кланяться.

Несмотря на всю ее изворотливость, все легкомыслие и неискренность, я верил ей. Верил, даже когда знал, что она мне лжет. Потому что мог найти оправдание любой ее выходке, глупости, измене. Разве сам я не был тоже плутом, притворщиком, обманщиком? Если любишь, должен верить, а раз веришь, то понимаешь и прощаешь. Да, все это я мог, кроме одного – забыть. С одной стороны, я благородный остолоп, с другой – детектив, судья и палач. Я способен слушать, как покорный ребенок, и в то же время распевать «Янки Дудл денди»[6]. Я мог бы вспомнить фразу, которую не договорил несколько недель назад, и при желании завершить ее – с разными вариациями. Но сдерживал себя. Хотелось посмотреть, что вспомнит она, и я дожидался подходящего момента.

Но она не слишком стремилась вспоминать или помнить. Она постоянно открывала что-нибудь новое, как бы швыряя полной лопатой грязь в могилу прошлого. Наконец-то оно похоронено, давай танцевать! Теперь оно мертво, давай веселиться! «Что ты делаешь завтра? Я позвоню часа в четыре, хорошо?» – «Хорошо». Но завтра никогда не наступало. Всегда было вчера.

А еще было позавчера. Я имею в виду ее жизнь с другими – прошлые любови, так сказать. Почему-то все это, похоже, было погребено в гробнице памяти. Открыть ее можно было только с помощью динамита. Да и так ли было важно, так необходимо выяснять все это? «Любовь должна иметь силу и так далее и тому подобное». Может быть, мне только казалось, что я влюблен. Может, я был просто истосковавшимся, одиноким простаком, от которого можно отделаться, припугнув игрушечным пистолетом.

Я пытался сообразить: когда я впервые почувствовал, что влюбился в нее? Не в первую нашу встречу, это точно. Если б я никогда ее больше не увидел, то ничуть бы не расстроился. Помню, как я удивился, когда назавтра или через день она позвонила. Я даже не узнал ее голоса. «Привет! Это говорит твоя новая знакомая из Токио». Вот так все и началось. По телефону. Не могу понять, почему именно я удостоился звонка! Возможно, ей было одиноко. Она всего несколько недель как приехала из Японии. Может быть, кто-то проговорился, что я помешан на Востоке, в частности на восточных женщинах. И больше всего на японках.

«Ты просто неравнодушен к ним, да?» – постоянно повторяет один мой приятель.

Думаю, что те, к которым я особенно неравнодушен, все еще остаются в Японии. Как говорит Лоуренс в «Сумерках в Италии», «отчаявшиеся отправляются в Америку». Есть люди, которые рождаются вне времени, и есть люди, которые рождаются вне стран, каст и традиций. Не то чтобы сами по себе, но – изгнанники, добровольные изгнанники. Они даже не всегда романтики, просто их ничто не держит. Я имею в виду – нигде.

Потом последовала бурная переписка. То есть писал я. Ее вклад составил полтора письма. Разумеется, всех моих писем она не прочла по той простой причине, что я не все их отослал. Половина их так и лежит у меня в затейливом старинном новоанглийском ларчике. На некоторых даже наклеена марка и стоит штемпель «срочно». (До чего будет трогательно, если кто-нибудь отправит их ей после того, как я окажусь на шесть футов под землей!) Тогда, перефразируя моего кумира, я смогу прошептать с высоты: «Моя дорогая коибито[7], какое наслаждение читать эти рабу рёта (любовные письма) из-за Господнего плеча». Как говорят французы, Parfois il se produit un miracle, mats loin desyeux de Dieu[8]. Бога не интересуют чудеса. В конце концов, сама жизнь – одно длящееся чудо. Только когда безумно влюблен, ожидаешь чудес.

Dans mon âme je nage toujours[9].

А пока я брал уроки японского. Не у нее – ей всегда было некогда. Решив проверить, насколько далеко я продвинулся, я совершил первую ошибку, сказав, что она ужасно выглядит. Я, конечно же, хотел сказать: «Ты прекрасно выглядишь». (Будто снова уронил фиалки, черт!) Одно я быстро усвоил: деньги (канэ) – вещь благородная. Не просто «канэ», но «о канэ». (Частица «о» обозначает благородство.) С другой стороны, японский муж обычно говорит о жене: «Это безобразное, глупое, жалкое создание». Что, конечно, нельзя воспринимать буквально. Это такое извращенное свидетельство почтения, только и всего. В японском многое значит не то, что значит, многое надо понимать наоборот, но к этому быстро привыкаешь. Всякий раз, когда сомневаешься, говори: «Да!» – и улыбайся. Никогда не показывай задние зубы – только передние, особенно если на них золотые коронки. Если встречаешь приятеля, у которого только что умерла жена или дочь, смейся. Это означает глубокое соболезнование.

Очень скоро я научился выговаривать «бодзё но хито» – девушка, по которой я тоскую, и «бака-ри» – единственная на свете. Но это достижение не слишком помогло мне продвинуться в своих ухаживаниях.

По правде сказать, ничто не помогало мне особенно продвинуться. Я слишком рано обнаружил истинные свои намерения. Японская девушка, похоже, не так уж романтична. Мама-сан и папа-сан выбирают славного мужа для своей Чио-Чио-сан – человека из хорошей семьи, имеющего хорошую работу, хорошее здоровье и так далее. Предполагается, что Чио-Чио-сан очень нравится их выбор, что она очень им благодарна. Иногда бывает, что Чио-Чио-сан очень печалится. Иногда она совершает сэппуку – бросается в реку или с верхушки небоскреба. (Но не харакири.)

Генри-сан глубоко сочувствует японской женщине. Он готов жениться на всех японках, хоть кирэи[10], хоть кираи[11]. Все японки похожи на редкостные цветы – так думает Генри-сан. Генри-сан – дурень. Слишком романтичен, слишком доверчив, слишком легковерен. Он никогда не имел дела с японкой. Генри-сан начитался книг. Теперь Генри-сан встречает много японок. Он начинает понимать, что все они выглядят не на одно лицо, говорят, поступают и думают не на один манер. Некоторые из них очень уродливы, некоторые – очень вульгарны, некоторые – очень бестолковы, некоторые – очень глупы. Однако Генри-сан по-прежнему любит японку. Любит сильней, может быть, еще сильней, когда в ней течет малость еврейской, или корейской, или гавайской крови. Такой цветок экзотичней. Генри-сан всегда обожал экзотичных, загадочных женщин. Генри-сан по-прежнему все тот же бруклинский мальчишка. Гомэн-насаи[12].

Говорят, будто японский язык довольно путаный. Но ум у японцев очень ясный, очень острый, очень быстрый. Достаточно что-то сказать лишь один раз, и тебя поймут. Есть, разумеется, много такого, чего говорить нельзя ни в коем случае. Очень они нежные? Точнее будет сказать, обидчивые. Никогда нельзя быть уверенным, оскорбил ты кого-нибудь или нет. «Не обидел ли я вас?» – «Нет, не обидел». Глаза, часто бездонно черные, говорят больше слов. Иногда лицо просто сияет, но не глаза. Жутковатое зрелище!

Если бы возможно было выделить что-то одно, что меня в ней поражало, я назвал бы ее глаза. Сами по себе они не были такими уж необычными; зачаровывало или вызывало беспокойство то, что появлялось (или пропадало) в них. Всегда черные, иногда они могли полыхать, словно огонь, или просто тлеть, как угли. Или метать молнии. Или потухнуть, и тогда ее взгляд, обращенный в таинственные глубины души, становился абсолютно пустым. Но и веселые, они всегда хранили в себе скрытую печаль. Всегда хотелось защитить ее – но от чего? Она и сама не смогла бы ответить. Какой-то камень лежал у нее на душе, и уже давно, очень давно. Это чувствовалось и когда она пела. В тот миг, когда она открывала рот, она становилась другим человеком. И дело было даже не столько в том, что она, как говорится, пела с душой – а она это умела, – сколько в том, что пела сама ее душа. «Что за славное, прелестное создание!» – часто слышал я вокруг. Это верно, если смотришь только на маску. Самый же глубинный ее состав был – кипящий вулкан. В душе ее властвовал демон. Он внушал ей то или иное настроение, направлял вкусы, желания, влечения и страсти. Должно быть, он с ранних лет завладел ею – орально, так сказать. (Разумеется, это всего лишь мое предположение.)

Некоторые песни она исполняла на обоих языках. Мне почему-то всегда больше нравился японский вариант. Возвращаясь домой, иногда слегка под мухой, я говорил себе: «Заведи лучше соловья и научи его петь по-японски». Точно так же не мучился я из-за того, как она смотрела на меня. Представлял, как тот соловей запоет «Унеси меня на луну»! А как приятно будет на тысячный раз свернуть ему шею и выкинуть в мусорный бак.

Все те же пьянящие, сентиментальные песенки каждую божью ночь – от мысли, что кто-то способен на такое, я не только терялся в изумлении, но чувствовал тошноту. Какое терпение нужно иметь! И притом какой быть нечувствительной. Mais, comme on dit, les femmes n’ont ni gout, ni dégoût[13]. Как бы то ни было, невзирая на однообразие, невзирая на монотонность, я всегда ощущал себя морской звездой, плывущей в ледяной лунной росе. В жилетном кармашке у меня была своя Orgue de Barbarie[14]. Бубу, а может, Бобо[15] всегда терпеливо ждал. Самым серьезным моим соперником был маджонг. Кто бы мог поверить? Ради того чтобы ночь напролет играть в эту дурацкую игру, она могла пожертвовать всем, кроме, может, своей норковой шубки. Маджонг! Ennui, douleur, Iricherie, connerie, malaise, malheur, sommeil et caca partout[16] – вот что я думал об этой игре. И это еще мягко выражаясь. Пока они стучат костяшками, некто в темном углу, клюя носом, насвистывает сквозь щербину в зубах «Японский мой дрёма». Все что угодно за игру в маджонг! Невероятно, но это так.

Я могу припомнить, когда все в этой стране помешались на чертовой игре, – по-моему, дело было в 1900 году. Именно что все – даже в Бруклине играли. Я, тогда совсем еще малец, любил перебирать и разглядывать костяшки. Я всерьез думал, что родителям нравится изображать китаёз. Казалось, игра эта – для аристократов. Бедняки не могли приобрести набор для игры в маджонг. Бедняки не говорили по-китайски или по-японски. Так или иначе, повальное увлечение длилось не очень долго. Оно ушло вместе с увлечением фикусами и салфетками на спинках кресел. К сожалению, в те времена не было ни снотворных, ни бодрящих таблеток. Утром надо было идти на работу, болит у тебя голова или нет. Алка-зельцер еще не изобрели. И люди не выписывали чеков, чтобы оплатить проигрыш.

Вернемся в бар… У него, конечно, были свои святые покровители, или, пользуясь современным жаргоном, лакомки-папашки, богатенькие стариканы. Вечная слишком знакомая отговорка: «Да им ничего такого не нужно, они безобидные». Как будто тем доставляло радость платить за иллюзию траха. Все на вид почтенные граждане, предположительно кастраты. У всех не глаза, а телескопы, а в штанах муравьи. Все грезят о полете на Луну в тональности си минор.

Если, как сказал Виктор Гюго, «бордель – это место, где убивают любовь», то бар с пианистом – передняя дворца мастурбации. Потом эти безумные сентиментальные любовные песенки – и все записаны у нее в книжке: по-английски, по-японски, по-испански, по-итальянски, по-французски… «Что теперь, любовь моя?», «Ты мой кумир, моя радость и страсть», «Когда станет одиноко и печально, позвони. Хотя, может, поздно будет, просто позвони!», «Всем сердцем люби меня!», «Хочу, чтоб ты любила», «Любовь – как солнце», «Люби меня, и весь мир станет моим», «К нам пришла любовь», «Не могу я тебя разлюбить», «Это должен быть он – и его я люблю», «Всю меня – почему не взять всю меня?», «На свете не было сильней такой любви – любви моей», «Ты все для меня», «Когда ушел ты», «Я могу тебе дать лишь любовь», «Далекая мечта», «Давай притворимся», «Прощай, моя черная птица!», «Очарование», «Страстный взор». Добавьте запор и сомнение, обещания и стенания, жжение и Святой Профсоюз Машинистов железных дорог. Вычтите ночную бабочку и разделите на Синюю птицу. A la fin ce fût déplorable![17] Иными словами, «Ичику и Каламазу»[18]. Или по-японски – «Аиситэ ру»! («Я тебя люблю».)

В общем, проблема была все в той же старой заплетающейся безумной мольбе о любви. «Я люблю тебя!» Сказать это на языке, которым пользуешься каждодневно, – все равно что ничего не сказать. (Кто б, например, мог подумать, что так красиво – «оманко» – японцы называют шахну?) А сказать по-японски было нельзя, потому что не пришло время. Любить. «Легче сказать, чем сделать», – ответила она по телефону. Общий смысл был таков: сперва женись, а потом говори о любви. А между тем каждый вечер в баре только и слышно было: любовь, любовь, любовь. Из рояля текли реки любви, пел соловей в ее горле – и все о любви среди роз. К часу ночи заведение дымилось от любви. Уже и тараканы вусмерть перетрахались между клавиш. Воистину любовь. Сладостная смерть. По-японски звучит еще сладостней: «Дзокораку одзё».

Под ее густо накрашенными ресницами блуждала тень улыбки. И под улыбкой таилась печаль ее расы. Когда она стирала краску, оставались два черных провала, заглянув в которые можно было увидеть воды Стикса. Ничто не всплывало на поверхность. Все радости, скорби, мечты, иллюзии были спрятаны в бездонной глубине подземной реки, в tohu bohu[19] ее японской души.

Ее черное, тягучее молчание было для меня красноречивей любых слов. Еще оно было пугающим, потому что говорило о полной бессмысленности всего сущего. Так есть. Так было всегда. Так всегда будет. Что теперь, любовь моя? Ничего. Nada[20]. В начале, как и в конце, – безмолвие. Музыка подобна швейной машинке, насквозь прострачивающей безликую душу. Сутью своей певица ненавидела музыку. Суть ее составляла одно целое с пустотой.

«Вечная любовь под звуки босановы».

Итак, после нескольких подобных месяцев, из-за саднящего пальца на ноге, из-за писем, оставшихся без ответа, из-за бесплодных разговоров по телефону, из-за маджонга, из-за ее лживости и двуличности, фривольности и фригидности горилла отчаяния, в которую я превратился, вступила в схватку с дьяволом по имени Бессонница. Шаркая по квартире в три, в четыре или в пять утра, я начал писать на стенах – несвязные фразы, что-нибудь вроде: «Мне все равно, что ты молчишь; я тебя перемолчу». Или: «Когда заходит солнце, мы считаем мертвых». Или (цитируя одного приятеля): «Если ты меня еще не нашла, то и не станешь искать». Или, по-японски, сводки погоды, передаваемые из Токио: «Куморё токидори амэ». Иногда просто: «Покойной ночи!» («О ясуминасаи!»). Я почувствовал, как во мне пускает ростки зародыш нового безумия. Иногда я шел в ванную и строил рожи перед зеркалом, до смерти пугаясь самого себя. Иногда просто сидел в темноте и умолял телефон зазвонить. Или насвистывал: «Дым застилает глаза»[21]. Или вопил: «Merde!»[22]

Вполне допускаю, что мои переживания – это самое лучшее, что было во всей той истории, правда! Но кто может сказать наверняка? Я уже проходил через подобное, причем десятки раз, и, однако, всякий раз оно было новым, непохожим, еще мучительней, еще невыносимей. Мне говорили, что я прекрасно выгляжу, что молодею с каждым днем и прочую подобную дребедень. Никто не знал, что в душе моей засела заноза. Никто не знал, что я погружен в вакуум на атласной подкладке. Никто, видно, не понимал, в какого кретина я превратился. Но я это знал! Я становился на колени и искал муравья или таракана, чтобы выговориться. Я устал беседовать с самим собой. То и дело я снимал телефонную трубку и притворялся, что говорю с ней – не иначе как через океан. «Да, это я, Генри-сан, я в Монте-Карло (или в Гонконге, или в Веракрусе, какая разница). Да, я здесь по делам. Что? Нет, только на несколько дней. Ты без меня скучаешь? Что? Алло, алло!..» Нет ответа. Связь прервалась.

Это ж просто смех – для того, у кого твердый характер. В моем возрасте полагается быть экспертом в таких делах. Даже Байрон, с его изуродованной ногой, не мог бы придумать больше способов самоистязания, чем романтический идиот, в какого я превратился. Я способен был, стискивая одной рукой живот, чтобы внутренности не вывалились, другою жонглировать шариком для пинг-понга. (Кстати, о шарах. Говоря о тестикулах, японцы не удовлетворяются простым «яйца» – у них «римтама», или «золотые яйца».) Как деньги (канэ), о чем я уже говорил. Никогда – «грязные деньги», только «достопочтенные деньги» (о канэ). Что ж, если не научился ничему другому, то хотя бы стал немного разбираться в японском. (Частные уроки. Но давала мне их не она.) И чем больше я разбирался в японском, тем меньше понимал японцев – то есть их образ мыслей, их душу, их Weltanschauung[23]. Не на что опереться, в плане языка. Время от времени казалось, что я нашел ключ. Например, «Асахи» – это утренняя газета. «Аса мара» – утренняя эрекция. «Акагаи» могло означать как жирную устрицу, так и жирную шахну, смотря что вы предпочитаете. Но опасайтесь сказать: «Аиситэ ру» («Я люблю тебя»)! Лучше «Отче наш» прочитать, нежели преждевременно сказать: «Я люблю тебя». Однако улыбаться – всегда безопасно. Особенно когда тебя унизили, оскорбили, растоптали твое достоинство. Острая боль пронзает тебя позже, когда меньше всего ожидаешь. Она входит между ребер, легко проскальзывает, как рука под складку кимоно. И когда он, клинок, поражает тебя, правильно будет сказать в ответ: «Как прекрасно!» Это будет оправданием не только множества грехов, но и множества преступлений.

Известно, что рай от ада отделяет только воображаемая граница. Блаженство и отчаяние – это «Doppelgänger»[24], то есть братья с единым телом. Любовь может быть тюрьмой без дверей или окон: ты волен войти в нее и выйти, но какая от этого польза? Рассвет может принести свободу или кошмар. Мудрость – плохой помощник, когда оказываешься в смирительной рубахе. Так есть. Так было всегда. Так всегда будет…

Когда не можешь избавиться от мыслей-вшей, копошащихся у тебя в мозгу, попробуй вальсировать в темноте. Или взберись на стремянку и напиши на потолке ее имя шрифтом Брайля. Потом, лежа в постели и закинув руки за голову, представь, что ты слеп к ее недостаткам, и благодари Всевышнего Будду за его милосердие и сострадание к твоим мукам. Вспомни все красивые слова, которые ты, быть может, говорил ей, и повторяй их, как литанию. Выложи козырь, что-нибудь вроде: «Спасибо, что все время звонишь мне, дорогая». Может быть, это не совсем по правилам, зато позволяет удержать их даже издалека. В бамбуковом лесу можно заблудиться, но всегда видишь звезды над головой. Небеса хранят дурня, но не дают ему расслабиться. Он думает, что придет завтра и все будет по-другому, но не будет ни завтра, ни по-другому – будет все тот же день, то же место, то же время. Все то же ненастье и видимость – ноль. Всегда. Но даже если не будет ни мира, ни Бога, ни солнца, он все равно надеется на чудо. Что он отказывается понимать, так это то, что чудо – это он сам.

Требует ли любовь, истинная любовь, полного самозабвения? На этот вопрос всегда непросто было ответить. Разве не свойственно человеку надеяться получить что-то в ответ, пусть самую малость? Разве обязан он быть суперменом или богом? Существуют ли пределы жертвенности? Возможно ли бесконечно истекать кровью? Некоторые говорят о стратегии, словно это игра. Не раскрывай карты! Не теряй головы! Отступай! Притворяйся, притворяйся! Даже если сердце твое рвется на части, никогда не выдавай истинных чувств. Веди себя всегда так, словно тебя ничего не трогает. Вот какого рода советы дают тому, кто погибает от безнадежной любви.

С другой стороны, как говорит Гессе: «Любовь не должна просить и не должна требовать, любовь должна иметь силу увериться в самой себе. Тогда не ее что-то притягивает, а притягивает она сама»[25].

А потом?..

А потом да поможет нам Бог, потому что то, к чему мы испытываем влечение, может быть, окажется нам вовсе не по вкусу. И то, чего мы так страстно добивались, может статься, потеряет свою притягательность. И возбуждаем мы влечение или испытываем его, все, что имеет значение, – это она, единственная на свете. «Бакари». Недостающая половина важней просветления. Будды и Иисусы совершенны по рождению. Они не ищут любви и не дарят любовью, потому что сами – любовь. Но мы, которые рождаемся снова и снова, должны открыть для себя смысл любви, должны научиться жить любовью, как цветы живут красотой.

Как замечательно, если бы ты только мог поверить в это, руководствоваться этим в своих поступках. На такое способен один дурак, последний дурак. Только он не задумается перед тем, как измерить бездну и обшарить небеса. Его простодушие служит ему щитом. Он не ищет иной защиты.

Каденция

А теперь несколько слов о воспроизведенных здесь акварелях…[26] Что это? То или се? Или невесть что? Во всяком случае – нечто «единосущное» с развивающейся манией. Или, заимствуя выражение японского эстета, лучше будет сказать: «эскизы того, кое суть ничто».

Не будем класть под топор Красоту. Иллюстративный материал, который, повторю, единосущен с несуществованием предмета изображения, не претендует на красоту, интеллектуальность, безумие или на что-то еще. Он одной природы с текстом, и ключ к обоим – Бессонница. Некоторые иллюстрации – это и не акварели, и не рисунки, но просто слова, а часто – обычное «алле-гоп» фокусника или бессмыслица. На одни уронила семечко птица, на другие попали капли songes[27], а на третьи – брызги mensonges[28]. Некоторые стекли с кисти розовым мышьяком; другие висели на мне тяжким грузом и появились как рубцы и синяки. Некоторые – органичны, некоторые – нет, но мне хотелось, чтобы все они жили собственной жизнью в саду Абракадабры. Ни одну из них нельзя назвать действительно nature morte, то есть кошерной. Всех их коснулось дыхание дьявола, и ничто не может их очистить, кроме лошадиной дозы лизола.

По сути, они иллюстрируют изречение Блейка: «Тигры гнева мудрее, чем клячи наставления»[29]. В своей «единосущности» они образуют занятный сплав страдания, лести, разочарования, меланхолии и полной бессмыслицы. В общем, та еще дребедень, к тому же фривольная.

В первое мое путешествие в Персию, примерно в 731 году до нашей эры, на меня произвела впечатление забытая магия, творившаяся посредством союза слов и фигур. Несколько веков спустя, путешествуя по Дальнему Востоку, я вновь был поражен браком между любовью, неземною любовью, и иллюзией. Одним словом, «единосущностью» экстаза и вечной tohu bohu, что впоследствии должна была символически выразить несбыточная мечта. Миллиард лет спустя, все еще находясь между раем и адом, я открыл истинный смысл section d’or[30], которое столь долго держало в заблуждении древних, что в Средние века бразды правления перешли к Иерониму Босху, иногда называемому Джеромом Босхом.

Многое из той техники, тех приемов, что были усвоены мною за время пребывания между мирами, я смог использовать в нынешней своей инкарнации. Я научился, так сказать, впрягать в телегу невежества лошадей наглости. И был готов стать непризнанным акварелистом.

Первые мои опыты, предпринятые еще в утробе, оказались не слишком безнадежными. Там, в материнской утробе, выстроившись, как папские герольды, висели они на уютных стенках матки. Ночами, когда не отвлекала музыка журчащих вод (иными словами, материнское пи-пи) или размышления над премудростями Талмуда, читавшегося мне для внутриутробного образования, я блаженно покачивался в гамаке матки и, радующийся эмбрион, любовался своими произведениями.

Для меня мои картины были полны вавилонского очарования. Как я сказал в начале, они были ни то ни се, невесть что. Они просто были. И думаю, такими и хотел видеть их Вельзевул. Ведь все-таки я был не Сезанн, ищущий золотые яблоки Гесперид.

По правде сказать, на том сроке я еще даже не решил, кем стать: мальчиком или девочкой. Я был безупречен и двупол. Я также не определился, кем мне вылупиться из кокона: то ли бабочкой, то ли моржом. Помню, меня приводили в отчаяние мои музыкальные наклонности. Наклонности, которые со временем должны были стать причиною многих бедствий. Да, тогда я и представить не мог, какие осложнения грозят тому, кто заразится Хумпердинком[31], Палестриной[32], Гатти-Казаццой[33] и целым выводком их потомков-полифонистов. Жизнь еще была на распутье, когда Венера с Сатурном делали вид, что танцуют менуэт на звездной лужайке зодиака. Соборы еще только грезились, трубадуры и матадоры, как и Леда и Лебедь, еще не приступили к репетициям своих нечестивых amours. To было царство любви, и неведения, и глупости; ангелы весело отплясывали на булавочных головках суеверия, но секс пребывал в другом месте, может быть в черной дыре Калькутты. В итоге: вечные забавы и шутки.

Примерно в то время все и началось: игра в самоубийство, обучение ораторскому искусству, близкое к одержимости увлечение Джокондой, бегство в Царство сна, принятие волшебной палочки и выбор между Мари Корелли[34] и Петронием Арбитром. Неожиданно на горизонте появляется Тёрнер, молочно-белый, как Буцефал, плещущийся в розовых омлетах и архитектурных акварелях. Кости брошены. Время покидать уютную утробу. Время взять в руки кисть – сначала как шарлатан, потом как entrepreneur[35] и, наконец, как маэстро-авантюрист, влюбленный в тирский пурпур, желтый крон и средиземноморскую лазурь.

Идти наперекор канонам, предписаниям и рекомендациям, установленным Королевской академией искусств, было проще простого. Или не был я вскормлен хаосом, неведением и блаженством? Kultur[36] я проглотил залпом, постоянно держа револьвер под рукой на тот случай, ежели она осмелится поднять свою мерзкую голову. За одну ночь я стал дадаистом, следуя инструкциям своего неизвестного учителя, Курта Швиттерса, знаменитого швейцарского сырного магната[37]. Я уже созрел для того, чтобы стать сюрреалистом, но тут неожиданно для себя совершил кульбит, опять втюрившись в старых мастеров. Ежедневно якшаясь с Карпаччо, Фра Анджелико, Миннестроне[38], Уччелло и им подобными, не говоря уже о делла Франческа, Чимабуэ, Джотто и Мазаччо, я невольно угодил в ловушку, расставленную монахами и рукоблудами раннего Средневековья.

Именно в этот период я начал между делом устраивать свои выставки, сперва у Джун Мэнсфилд[39] в ее «Римской таверне» (в Гринвич-Виллидж), а потом во всех европейских столицах, за исключением Минска и Пинска.

В середине карьеры я изменил свою технику а-ля Рубинштейн[40], чтобы обуздать собственную страсть к утонченности. Начиная с Банкер-Хилл и Беверли-Глен (Лос-Анджелес) я подвел черту и стал сторониться галерей и музеев, педантов и предсказателей. Теперь моя слава уменьшилась до того, что я вынужден был отдавать свои работы для украшения разной ерунды, вроде зонтов, вельветовых брюк, бритв и прочих презренных вещей. Это подействовало на меня самым положительным образом. Я открыл, что все серьезное нужно писать так, словно ты полный профан в живописи, как, разумеется, оно и было на деле. Следующим шагом была попытка изобразить ничто – или его эквивалент. Естественно, у меня этого не вышло.

Как раз в этот период шатаний и колебаний я попал в лапы к заблудшему астрологу[41], который прикинулся, что увидел в моих работах некий великий смысл. В сорочке родившийся, он увлекся эсхатологией, еще и школы не окончив. Под воздействием спиртного, которого был не большой любитель, он до рассвета разглагольствовал об опытах гималайских мудрецов, чья цель была приблизить конец истории, воскресение во плоти и возрождение всех аватар[42], от первой до последней. Под его руководством я научился писать не только левой рукой, но и с завязанными глазами. Теперь меня бросает в дрожь, стоит лишь вспомнить о результатах, достигнутых благодаря советам этого страстного любителя эсхатологии. Впрочем, одной цели он таки добился, а именно освободил меня от пут перфекционизма. С этого момента мне была прямая дорога к гнезду соловья.

Мой угуису, как японцы называют соловья, имел не только прекрасный голос, но еще и пристрастие к укиё-э[43], сябу-сябу[44] и самым темным глубинам древнеанглийского языка. Трудно было придумать что-нибудь такое, чего она еще не видела, о чем еще не читала или не слышала. Ночью, когда она исчерпывала свой репертуар, я ложился спать, мурлыча какую-нибудь из сентиментальных песенок, которыми она заражала меня. («На свете не было сильней такой любви – любви моей».) Перед рассветом я вскакивал со своего ложа экстаза и писал акварелью, чтобы вечером принести картину ей. Я еще не достиг стадии Бессонницы. Это все были плоды эйфории, время от времени прерывавшейся поллюционным сном, в котором видение архетипической матери чудовищным образом смешивалось с видением соловья.

Чтобы придать еще больший размах бреду, я, как наркотику, предался музыке Скрябина, до глубины души потрясенный его неразрешенными квартами и радужно-кокаиновыми сверкающими эффектами верхних обертонов. Одновременно я взялся перечитывать романы Кнута Гамсуна о безответной любви, особенно его «Мистерии». Я вновь представлял себя еще одним герром Нагелем со скрипичным футляром, набитым грязным бельем. Направляясь на ежедневное свидание, я повторял его памятные слова: «Доброе утро, фрекен, вы разрешите мне вас ущипнуть?» Любого пустяка достаточно было, чтобы я завелся, даже японского календаря. Я был как заколдован, ослеплен. Я дошел до того, что даже купил майоликовый ночной горшок, которым так и не воспользовался. Бреясь, корчил рожи своему отражению, дабы лишь доказать себе, что могу казаться счастливым безумцем, если захочу.

Кончилось все сломанным пальцем на ноге, воображаемыми телефонными звонками – и Бессонницей. Я уже созрел для того, чтобы уподобиться Сведенборгу, иными словами, превратиться в мистико-скорбный Gestalt[45]. Стая ангелов кружила вокруг меня, как пьяные голуби. Я заговорил, свободно и грамматически безупречно, на языках, которые давно забыл. До и после завтрака я ходил в синагогу, где меня исповедовал покойный Бааль-Шем-Тов[46]. За ланчем встречался с Гаспаром Из Тьмы[47], облаченным в костюм Жиля де Реца[48]. Одной ногой я стоял на лестнице Иакова, другая же тонула в выгребной яме. Короче говоря, я готов был расползтись по швам.

В таком вот дисгармонически-демоническом состоянии начал я писать свои акварели, сочетающие слово и образ, которые, как я уже сказал, ни то ни се, невесть что, но «единосущны», «проницаемы и порочны». Именно при этом состоянии духа Синяя птица и ночная бабочка соединились в блаженном союзе, и помогали им гурии, дивы и одалиски. Это случилось в ночной час, колдовской час, когда Дракон пересекает круг небесной сферы и трансвеститы начинают подражать чувственной любви. Жажда совершить нечто insolite и нелепое достигла апогея. Я видел себя не иначе как старым конем, каким-нибудь одром; вот он – поднялся на дыбы, из ноздрей пышет пламя. (А мой угуису? Возможно, она полировала в это время ногти или занималась тем, что переводила заработанные за ночь доллары в воображаемые иены.) Как бы я ни представлял ее себе, это служило мне отличным раздражителем и изощряло словарь. Рисуя, я говорил с ней по-японски, на урду, чокто[49] или суахили. Я одновременно превозносил и поносил ее. Иногда, равняясь на Босха, я, как истинно посвященный, изображал ее внутри песочных часов, где кишели пауки, мотыльки, муравьи и тараканы. Но в любом окружении вид у нее был ангельский, невинный и загадочный.

В пять утра обычно звонил будильник, и это было сигналом бросать кисть и принимать снотворное. Я забывался легким сном, продолжая и во сне писать слова и образы или придумывать бессмысленные кроссворды. Порой я пытался составить астрологическую таблицу себе на грядущие месяцы, но без успеха. Постепенно мысль об anima, ее анима, постоянно преследовавшая меня, умерла от истощения. Вместо еженощной мазни я пристрастился к игре на рояле, начав с Черни и продолжив Лешетицким и его однокорытником лордом Бузони[50]. Я все транспонировал в фа-диез-минорную тональность и от усердия обломал себе ногти. В той же манере я наконец изгнал из себя диббука[51] и убрал его в архив. Я научился жить с Бессонницей и даже извлекать из нее пользу. Напоследок осталось освободить соловья из золоченой клетки и спокойно свернуть ему шею. После этого мы жили долго и счастливо, как бывает при настоящей любви.

Улыбка у подножия веревочной лестницы

Перевод Н. Казаковой

Растянув рот в нарисованной улыбке, задумчиво-мечтательный клоун Огюст сидел у подножия веревочной лестницы, уходящей в небо. Казалось, на его печальной физиономии навеки застыл отблеск давно угасшего веселья. Улыбка жила своей собственной жизнью, едва касаясь губ, с какой-то смутной отрешенностью, словно ей было ведомо неведомое.

Трогательно-нелепое сочетание блаженного выражения и аляповатого грима особенно полюбилось публике, что было артисту только на руку: владеть лицом он научился давно, и трудно было заподозрить, что мысли его бесконечно далеки от арены. В его арсенале было множество трюков для развлечения почтеннейшей публики, но один заслуживает отдельного рассказа. Размалеванный паяц дерзнул изобразить Чудо Восхождения.

Огюст ждал, когда белая лошадь с золотистой – до земли – гривой ткнется теплой мордой ему в затылок. Это прикосновение напоминало прощальный поцелуй, неслышный, как капелька росы, сбегающая по зеленой травинке. В этот миг Огюст словно пробуждался ото сна.

По вечерам, когда солнце тонуло за горизонтом, Огюст выходил на островок света, отгороженный от остального мира пурпурным бархатом циркового барьера. Он делил этот островок с существами и предметами, которые, оживая в огнях рампы, помогали ему вершить Чудо. Стол, стул, ковер; лошадь, колокол, бумажный обруч; автомобильная покрышка, луна, пригвожденная к куполу цирка, и – конечно – веревочная лестница. С этим нехитрым реквизитом Огюст из вечера в вечер разыгрывал мистерию Познания и Искупления.

По черным рядам хищно скользили лучи прожекторов, выхватывая из темноты зачарованные лица зрителей, и – облизнув их – неслись дальше, словно обводя сверкающим языком разверстую пасть в поисках недостающего клыка. Рой пылинок, выхваченных вспышками магния, обволакивал музыкантов, словно в забытьи прильнувшим к своим инструментам. В зыбкой игре теней они напоминали колышущийся на ветру тростник. Под глухой барабанный вздох, извиваясь, выползал человек-змея, трубный глас ликующе встречал лихого наездника, презревшего седло. Когда из-за кулис выходил Огюст, смычок начинал выводить свою жалобную песню, а пока клоун дурачился, ему вторило насмешливое кукование кларнета. Но стоило начаться Перевоплощению, как оркестр, встрепенувшись, принимался нанизывать звуки на незримую спираль, которая, словно карусельный вихрь – расписную лошадку, затягивала и увлекала за собой артиста.

По вечерам, накладывая грим, Огюст возвращался к давнему спору со своим зеркальным двойником. Тюленей сколько ни дрессируй, они ластоногими были, ими и останутся. Лошадь, даже со звездой во лбу, – всего лишь лошадь. Стол… ну, тут все понятно. А что Огюст? Он же человек! Ему доступно большее! Он властен над людскими чувствами. Хотя рассмешить или довести до слез – дело нехитрое. Это клоун понял задолго до того, как пришел в цирк. Но ему хотелось большего. Хотелось делать людей счастливыми, дарить радость чистую, созидающую, а не подсовывать суррогат из смешков и хихиканья под непременное шуршание конфетных фантиков. Это стремление и привело Огюста к подножию веревочной лестницы. Ощутить состояние, близкое к трансу, ему удалось по случайности; правда, при этом он не смог доиграть представление, начисто позабыв свою роль… Когда он очнулся, ошалевший и испуганный, зал взорвался аплодисментами. На следующий вечер Огюст попытался повторить этот трюк в надежде, что безликий, бессмысленный смех, больше похожий на вороний клёкот, сменится общим радостным ликованием. Но увы! – его по-прежнему ждало надоевшее потное рукоплескание влажных ладоней.

Необъяснимый успех простенького номера раздражал Огюста. Гогот толпы резал слух. Но однажды вместо смеха раздалось улюлюканье, свист, на арену полетели шляпы и объедки. Огюст, застряв на грани реальности и вымысла, не сумел «вернуться». Полчаса зрители терпеливо ждали, потом по рядам пополз недоуменный шепоток, вскоре сменившийся возмущенным гулом… А потом раздался негодующий рев… Придя в себя, Огюст обнаружил, что лежит в своей гримерке, а над ним склонилось озабоченное лицо доктора. Вместо лица у клоуна было сплошное месиво из ссадин и кровоподтеков. На гриме уродливо запеклись багровые сгустки. Казалось, клоун побывал в лапах мясника-садиста.

Администрация цирка немедля расторгла контракт, и Огюст оказался выброшенным из своего привычного мира. Дважды в одну реку не входят, решил он и отправился куда глаза глядят. Оставаясь неузнанным, тенью скользил среди тех, кого учил смеяться. Он не винил людей за короткую память, но в его сердце поселилась тоска. На глаза то и дело наворачивались слезы. Поначалу он не придавал им значения. Неловко смаргивая непрошеную влагу, убеждал себя, что просто не успел привыкнуть к этой новой жизни – жизни без цирка, что скоро все образуется. Но шли месяцы, а ничего не менялось. Огюст страдал, чувствуя, что лишился чего-то очень важного. Не работы, заключавшейся в том, чтобы веселить народ, – нет, он утратил нечто большее, без чего жизнь теряет смысл. Он долго ломал себе голову и однажды понял, что забыл, каково оно – то блаженное беспамятство. Потрясенный этим открытием, он выскочил на улицу, поймал такси и попросил отвезти его за город. Водитель вопросительно обернулся.

– Все равно куда, лишь бы там были деревья, – поторопил пассажир. – Только умоляю, скорей! Это вопрос жизни и смерти.

За угольным складом одиноко торчало чахлое деревце. Огюст велел остановиться.

– Вы уверены, что это то, что вам нужно? – спросил водитель, пряча улыбку.

– Да-да, я выйду здесь, оставьте меня.

Огюст тщетно силился воскресить в памяти хотя бы отголосок того настроения, которое прежде служило прелюдией к его вечернему номеру. Палящее солнце нестерпимо жгло глаза. Надо дождаться ночи, подумал он, скоро выйдет луна, и все встанет на свои места. Клоун задремал. Ему привиделся странный и тревожный сон. Он вновь стоял на арене. Ничего не изменилось, разве что цирк был какой-то странный. Без купола, без стен. Высоко в небе леденела луна. Казалось, она стремительно несется сквозь недвижные облака. Вместо зрительных рядов дыбился к звездам бескрайний гигантский вал. В воздухе дрожала жуткая, оглушительная тишина. Откуда-то пришло понимание, что этот вал – живой и что не из капель он, а из человеческих тел, и каждое – распято. Оцепенев от ужаса, Огюст судорожно соображал, как и зачем попал сюда. Он казался себе жалкой пылинкой, затерявшейся на пороге Вечности. Время остановило свой бег, Огюст содрогнулся от пронзительного одиночества. Наверное, таким же покинутым и отвергнутым чувствовал себя перед казнью Иисус. Человек заметался в поисках выхода. Но выхода не было. В отчаянии он вцепился в лестницу и начал лихорадочно карабкаться вверх. Остановившись, чтобы перевести дух, клоун опасливо покосился вниз. Далеко под ним маячило крохотное пятнышко арены. Огюст поднял голову. Лестница, теряясь в облаках, впивалась в бархат неба, по которому разметались кляксы звезд. Веревочные перекладины змеились до самой луны. Ледяной диск поблескивал тускло и безразлично, словно примерз к черной кромешности ночи. Огюст заплакал. Тихие всхлипы перешли в рыдания. Вдруг откуда-то донесся еле слышный гул. Он нарастал, набирал силу, в нем уже можно было различить стоны и рыдания сонма прикованных. «Чистилище! – мелькнуло в голове. – На погибель или новое рождение обрек меня Господь?» Сознание покинуло Огюста, пальцы разжались, и он полетел в пустоту. Земля стремительно приближалась. Еще мгновенье, и его расплющит в лепешку. Казалось, смерть неминуема, слишком мало осталось крупиц времени. Перед Огюстом пронеслась вся его жизнь. Но самого главного, того, ради чего он прожил ее, он так и не сумел разглядеть. И вдруг вспышкой лезвия сверкнуло воспоминание, отдаляя последнюю черту. Это последний шанс, понял Огюст. Будучи на волосок от небытия, теряя жизнь – высший дар Создателя, он совершил невозможное. Изловчившись, ухватился за ускользающую секунду и стал делить ее на мириады ей подобных. Светлые минуты, выпавшие ему за сорок лет, разом померкли по сравнению с благодатью, которая снизошла на него сейчас, когда он любовно лелеял отвоеванные у Вечности призрачные дребезги времени. Но когда сотканная клоуном паутина Безвременья всколыхнулась под ним страховочной сеткой, он осознал, что память о прошлом – стерлась.

Наваждение настолько опустошило Огюста, что весь следующий день он провалялся в постели. Прожорливой саранчой вокруг него роились неясные смутные образы, но сколько он ни старался, так и не понял ни что они означают, ни откуда взялись. Изнемогая от бесплодной борьбы с призраками, он бежал от них на улицу, надеясь затеряться в людской толпе. Смеркалось. Он не сразу вспомнил, как и почему оказался в этом городе. Да и в каком в «этом»?

На окраине он набрел на труппу бродячих акробатов, из тех, что кочуют из города в город, коротая ночи под открытым небом. Отчаянно заколотилось сердце. Рванувшись к ближайшему из фургонов, стоявших в подобии круга, Огюст нерешительно занес ногу над невысокой ступенькой. Вдруг послышалось негромкое ржание, и в затылок ему ткнулась теплая лошадиная морда. Клоуна охватило то самое, давно забытое ощущение счастья. Охнув, он обхватил животное за шею, словно встретил старого друга, которого уже не чаял увидеть.

Дверь отворилась. Раздался приглушенный женский возглас. От неожиданности Огюст отпрянул от деревянной лесенки:

– Не бойтесь, это всего лишь я, Огюст.

– Огюст? Не знаю никакого Огюста.

– Простите великодушно, – пробормотал он извиняющимся тоном. – Я сейчас уйду.

Он попятился, но неожиданный оклик заставил его застыть на месте.

– Куда же ты? Огюст, вернись!

Он медленно повернулся, губы задрожали в робкой улыбке. Женщина птицей метнулась ему навстречу. Огюст в панике хотел убежать, но не успел. Теплые руки обвились вокруг шеи.

– Это ты? Неужели это ты? Подумать только, а я и не признала тебя!

Огюст не поверил своим ушам. С тех пор как он оставил цирк, его впервые кто-то узнал. Женщина покрывала его лицо торопливыми поцелуями.

– Простите, нельзя ли попросить у вас немного сахара? – Он осторожно высвободился из ее объятий.

– Сахара?!

– Да, для лошади.

Женщина скрылась за порогом. Огюст в растерянности топтался на шатких ступеньках. Лошадь доверчиво тыкалась в него мягкими губами… Из-за деревьев, неровно подрагивая, выползла луна. На него снизошел удивительный покой, он впал в какое-то странное полузабытье.

Хозяйка кибитки спрыгнула на землю, задев широким подолом юбки его плечо.

– Мы думали, ты умер, – сказала она, садясь на траву возле его ног. – Конечно, сначала мы искали тебя, – спохватившись, добавила она, протягивая сахар, – а потом…

Огюст молча слушал, а женщина все говорила и говорила. Ее слова доходили до него как сквозь туман. Он боялся шевельнуться, чтобы не спугнуть давно забытое ощущение покоя. Шершавый язык лизнул ладонь. Огюсту казалось, что он стоит на грани, по одну сторону которой свисает лестница в небо, а по другую – бушует восторженно неистовый зал.

Огюст даже не вспомнил о нехитрых своих пожитках, брошенных в гостинице. Лежа у костра в волшебном круге кибиток, он вглядывался в пронзительный холод лунного неба. Решение пришло само. Он пойдет за труппой, куда бы она ни направлялась. За свое инкогнито он был спокоен – циркачи умеют хранить чужие тайны.

Огюст помогал ставить шатры, растягивать канаты, раскатывать ковровые дорожки. Поил лошадей, ухаживал за животными, хватался за любую работу. У него не было ни одной свободной минуты, и он был счастлив. Жизнь обрела смысл. Он упивался неведомой прежде роскошью быть зрителем. Его восхищала бесшабашная удаль наездников. Он заново открывал для себя безмолвную речь пантомимы, задевавшую потаенные струны его души. Огюст шалел от своей неожиданной свободы – свободы от необходимости гримироваться, кривляться, раскланиваться. С наслаждением вдыхая запах опилок, он упивался незамысловатой обыденностью своей новой жизни. Он больше не выходил по вечерам на манеж, но, как и прежде, продолжал жить цирком. И что он так цеплялся за свой дар? Огюст больше не срывал аплодисментов, его никто не узнавал – зрительская память коротка, любовь недолговечна; но он получал нечто несравненно большее, более надежное, что ли… Улыбки. Так улыбаются случайным прохожим. Огюст радовался им, как радуется бездомный бродяга, подбрасывая на ладони насыпанную щедрым гулякой горсть медяков. Их звон подчас приятнее глухого шелеста хрустких купюр.

Эти улыбки отогревали его сердце. В благодарность Огюст готов был трудиться день и ночь не покладая рук. От него этого никто не требовал, просто он теперь так чувствовал. «À votre service»[52], – тихонько повторял он про себя. «À votre service», – шептал он, заходя в зверинец. «À votre service», – приветствовал кобылу, заходя в стойло, чтобы почистить денник. «À votre service», – подмигивал тюленям, похлопывая мокрые черные блестящие спины. Выходя вечером из шатра на гудящих от усталости ногах, Огюст всматривался в темноту, будто пытаясь проникнуть сквозь невидимый занавес, милосердно избавивший его от искушения славой, и неслышно бормотал себе под нос: «À votre service, Grand Seigneur!»[53]

Он никогда не испытывал такого покоя, никогда не жил в таком ладу с самим собой, не знал, что можно быть счастливым просто потому, что наступил новый день. Когда платили жалованье, Огюст брал все свои скудные сбережения и отправлялся в город. Бродил по маленьким магазинчикам, покупал подарки. Детям и животным. Себе – только табак.

Однажды заболел клоун Антуан. Кто-то на бегу крикнул об этом Огюсту, когда тот ставил заплаты на свои видавшие виды брюки. Не поднимая головы, он пробормотал какие-то сочувственные слова. И тут его словно током ударило. Вот оно! Наверняка его попросят заменить Антуана. Огюста бросило в жар. Соберись, приказал он себе, чтобы не ударить лицом в грязь, когда придет время принять решение…

Он весь измаялся, ожидая, что за ним придут, ведь, кроме него, заменить заболевшего артиста было некем. Но никто не появился. Что же они медлят? Бывший клоун отложил свое рукоделие и вышел из каморки в надежде попасться кому-нибудь на глаза. Но увы! – до него никому не было дела.

Не выдержав, он решил напомнить о себе сам. А почему нет? Он полон сил, энергии и с радостью выручит своих товарищей. Изобразить стол? Пожалуйста! Стул? Запросто! Лестницу? Нет проблем! Он ведь один из них… Такой же, как они!

– Послушайте, – он ухватил за рукав пробегающего мимо директора труппы, – я мог бы заменить Антуана сегодня вечером. Если хотите… В-вот… – выпалил он на одном дыхании и, поколебавшись, добавил: – Если, конечно, у вас нет на примете никого другого.

– Спасибо, дружище, сам знаешь, что никого нет… Так великодушно с твоей стороны…

– Вы мне не доверяете? – в запальчивости воскликнул Огюст. – Боитесь, что я потерял форму?

– Ну что ты! Наоборот, это большая честь для нас…

– Но тогда почему?.. – не унимался клоун, и тут он почувствовал, что невольно затронул какую-то щекотливую тему.

– Мм, дело в то-о-ом… – растягивая слова, начал неохотно директор. – Понимаешь, тут такое дело… мы тут уже говорили. Ты – кумир, тебя помнят. И если ты выйдешь… вместо Антуана… черт, ну что я мямлю, как рохля… Да не стой ты столбом и не смотри на меня так! Как тебе объяснить… нам бы не хотелось ворошить прошлое… Понимаешь?

У Огюста защипало в глазах. Он схватил директора за руки и умоляюще посмотрел на него.

– Только сегодня! Позвольте мне выйти сегодня! – горячо заговорил он. – Клянусь, я вас не подведу! Вы не пожалеете… Я отработаю… сколько скажете! Неделю, месяц, полгода! Я так давно мечтал об этом… Прошу вас, не отказывайте мне…

Огюст сидел перед зеркалом. Вернулась давняя привычка подолгу всматриваться в свое отражение перед тем, как начать гримироваться. Так ему было проще вживаться в роль. Он смотрел на печальное лицо зеркального двойника и вдруг начинал быстрыми движениями стирать его и наносить новый образ. Тот, который знала публика и который она принимала за настоящее лицо Огюста. На самом деле настоящего Огюста не знал никто, даже его друзья… Впрочем, и друзей-то у него не было. За славу приходилось расплачиваться одиночеством.

Он вспомнил вечера, проведенные в маленькой, похожей на эту гримерке. И неожиданно понял, что жизнь, которую он так ревниво оберегал, меняя маски, чтобы никто не разглядел его подлинные черты, – была вовсе не жизнью, даже не тенью жизни. Так, суета да маета… Настоящая жизнь началась в тот день, когда он нанялся в работники в бродячую труппу. Все лишнее, наносное развеялось как дым. Огюст даже не заметил, когда это произошло. Он делал то, что было нужно в данный момент, наравне со всеми – и был счастлив этим. Сегодня он выйдет к зрителям не как любимец публики Огюст, а как безвестный коверный Антуан. Обойденный славой, тот тянул свою лямку и относился к цирку не как к искусству, а как к ремеслу. Зрители платили ему за это снисходительным равнодушием, едва ли замечая разницу между ним и дрессированным тюленем.

Огюст вдруг вздрогнул. Он успел привыкнуть к тихой и спокойной жизни. Не дай бог, его узнают! То-то будет переполох! От него так просто не отстанут, за ним начнется настоящая охота, придется объяснять свое исчезновение, отбиваться от уговоров вернуться в суматошный мир vedettes[54]. Кто знает, как далеко может зайти публика, у которой отняли любимую игрушку, клоуна, кумира! С нее станется и растерзать виновника на части. А Огюст был и кумиром, и виновником…

В дверь постучали. Перекинувшись с вошедшим парой фраз о предстоящем выступлении, Огюст справился об Антуане:

– Ему лучше?

– Наоборот, – последовал мрачный ответ. – Никто ничего не понимает. Может, зайдешь к нему перед выходом, а?

– О чем разговор! Только догримируюсь…

Антуан беспокойно метался на постели. Склонившись над изголовьем, Огюст осторожно тронул бессильно свешивающуюся с одеяла руку:

– Бедняга, чем тебе помочь?

Антуан уставился на него долгим пустым взглядом… Он смотрел так, словно перед ним было зеркало. Огюст понимал, что творится у того на душе.

– Это я, Огюст.

– Я узнал тебя, – прошептал больной. – Это ты… А мог быть и я. Никто не заметил бы разницы. Но ты знаменитость, а я как был ничтожеством, так им и останусь.

– Знаешь, давеча и я думал примерно так же. – Губы Огюста скривились в горькой усмешке. – Это все пустое. Маскарад. Немного краски, парик, шутовской балахон… И все, тебя нет. Все мы ничтожества. И вместе с тем человеки. Они вовсе не нам хлопают, а себе. Дружище, я хочу сказать тебе то, что сам недавно понял. Главное – оставаться собой. Это великое искусство. Как? В том-то и закавыка. Это самое трудное, потому что не требует от тебя никаких усилий. Не нужно никому и ничему подражать, не нужно строить из себя мудреца или корчить недоумка… Понимаешь, о чем я? Надо просто говорить своим голосом и заниматься… э-э-э… любимым делом. Ничего не происходит просто так, во всем заложен смысл. Поверь, простая улыбка, обращенная к тебе, ничуть не хуже хохочущих рож, пусть даже они хохочут благодаря твоему искусству. Каждому свое. Некоторым для счастья довольно и улыбки. Можно быть счастливым, расчищая уличную слякоть. Главное – чтоб об этом никто не догадался. Потому что стоит им раскрыть твою тайну – пиши пропало! Тебя втопчут в ту самую слякоть, позабыв, что по чистому тротуару ходить куда приятней. Обвинят во всех смертных грехах. Начнут пенять на твою гордыню. Толпа снисходительна, лишь пока считает, что она тебя осчастливила. Что-то, дружище, я совсем разболтался. В общем, я хотел сказать, что сегодня ты сделал мне подарок. Сегодня я сыграю тебя, оставаясь собой. Это больше чем быть просто собой, compris?[55]

Огюст умолк, чтобы дать Антуану возможность переварить услышанное, и тут у него вдруг мелькнула в голове мысль, настолько безумная, что он поспешно прикрыл ладошкой рот, дабы не дать ей вырваться, пусть дозреет. Клоун заторопился, игра была рискованной, но она стоила свеч, а зажечь их можно было, только выйдя на манеж.

– Слушай, Тони, – слова прозвучали грубовато, словно Огюст хотел сгладить какую-то неловкость, – сегодня, ну в крайнем случае завтра, я тебя подменю, а там, глядишь, все и наладится. Я по горло сыт своим клоунством, с меня хватит. Главное, ты выздоравливай поскорей… – Огюст кашлянул в кулак. – Ты мечтал о славе? Не хочу загадывать, но кто знает, – может, эта мечта не так уж и несбыточна. У меня тут кое-какая идейка возникла! Я пойду, а ты спи. Завтра договорим…

Огюст осторожно потрепал товарища по плечу, словно хотел подтолкнуть того к выздоровлению. Выходя, он краем глаза заметил, что губы больного слабо шевельнулись в подобии улыбки. Огюст мягко притворил за собой дверь и на цыпочках вышел в темноту.

Захвативший его замысел приобретал все более отчетливые контуры. Дрожа от возбуждения, Огюст подгонял тягучее время. «Погодите, я вам сейчас устрою такое представление, какого вы еще никогда не видели! Сейчас вы увидите, что такое клоун!» Он шевелил губами, подпрыгивал на ходу и размахивал руками. Казалось, он слегка не в себе. Впрочем, так оно и было. Но вот объявили его выход. Стоило Огюсту шагнуть на усыпанную опилками арену, привычно сощуриться от слепящих софитов, услышать всхлипывающее треньканье оркестра, как в него будто бес вселился. Он выделывал такие антраша, выписывал такие коленца, какие ему прежде и не снились. Его словно вела чья-то неведомая рука. Он дарил зрителям нового кумира, и этим кумиром был Антуан. Если бы только тот мог это видеть! Если бы мог присутствовать на собственном début!

Зал, затаив дыхание, не сводил глаз с преобразившегося за одну ночь «Антуана». Артист был неистощим на выдумки. «Погодите, – бормотал он, – это цветочки. Это только начало, вы присутствуете при рождении Клоуна. Антуан еще не вылупился, не встал на ноги. Ах, вы его не знаете? Ничего, еще узнаете!»

После первой репризы вокруг Огюста столпилась встревоженная труппа.

– Опомнись! Ты же погубишь Антуана!!! – хватался за голову директор.

– Наоборот! Я вылеплю его заново! Терпение, друзья, умоляю, наберитесь терпения! Все будет хорошо!

– Это уже хорошо, слишком хорошо! Остановись! Иначе Антуану конец!

На препирательства не было времени. К выходу готовились воздушные гимнасты, и надо было расчистить для них арену.

Когда вновь объявили клоунов, по залу прокатилась волна оживления. Едва Огюст показался из-за кулис, народ впал в неистовство. Все повскакивали со своих мест, захлопали в ладоши, засвистели… «Антуан! Антуан!» – скандировала публика.

Обычно Антуан выступал с одним-единственным сольным номером, и эти плоские шутки давным-давно набили оскомину и зрителям, и ему самому. Огюст нередко прикидывал, как бы он сам обыграл ту или иную сценку, что подправил, дабы облагородить это убожество. В такие минуты он казался себе мастером, который доводит до ума наспех намалеванную нерадивым учеником картину… Тут штрих, там мазок, в итоге от оригинала не остается ничего, кроме разве самой темы, и рождается Чудо.

Огюст шаманил. Терять что ему, что Антуану было нечего, а вдохновение безудержно выплескивалось на холст арены. Отмороженный номер оживал с каждым жестом, гримасой, поворотом головы. Ни одна мелочь не ускользала от внимания Огюста, машинально отмечавшего, на что обратить внимание коллеги, чтобы потом тот сам удерживал свою Жар-птицу. Огюст был одновременно Творцом, Антуаном и при этом оставался собой. А вдали уже маячила еще одна, четвертая ипостась, которой вскоре предстояло обрести более четкие формы. Антуану предстояло стать Великим Лицедеем. Огюст щедро вдыхал жизнь в свое творение, стараясь, однако, не переборщить со слабостями, присущими человеческому существу. Кумиру они ни к чему! Чем больше он об этом думал (удивительно, право, сколько мыслей может одновременно вертеться в голове, пока произносишь слова простенького текста!), тем больше убеждался в правильности своего шага. Клоуна Огюста больше не существовало. Но и новым Антуаном Огюст становиться не собирался. Он хотел прославить настоящего Антуана, чтобы больше никто никогда и не вспомнил об Огюсте.

На следующий день местные газеты пестрели хвалебными откликами. Огюст с директором (которому он, конечно же, раскрыл свой план, прежде чем отправиться спать) помалкивали, кроме артистов труппы, о болезни клоуна никто не знал, а тот пребывал в счастливом неведении о своем грандиозном будущем, посему перспективы рисовались весьма многообещающими.

Огюсту не терпелось навестить Антуана. Он счел, что вываливать ворох газет на больного пока не стоит, а вот намекнуть на благоприятные перемены будет в самый раз. А то от обрушившегося как снег на голову успеха бедняга может и умом тронуться. Огюст подготовился к визиту, старательно продумал, что скажет Антуану. Ему даже в голову не приходило, что его подопечный может не оценить вчерашней авантюры по достоинству.

Огюст еле дотерпел до полудня и чуть ли не вприпрыжку поспешил к кибитке Антуана. Он был уверен, что Антуан воспримет свершившееся как должное. Но все же для самоуспокоения в разговоре с невидимым собеседником приводил новые и новые доводы в свою защиту. «В конце концов, – размышлял он, – я лишь подтолкнул его. Грешно упускать такой шанс… Ловкость рук, как говорится, и никакого мошенничества…» Огюст прибавил шагу. «Я никого не обманул, ничего не украл, – билось в голове. – Человек мечтал о славе, вот она его и нашла. Какая разница, неделей раньше, неделей позже… Антуан как был Антуаном, так им и остался, – только теперь это – имя! Фортуна улыбнулась, и вот он ты – весь в белом, осиян рампой, усыпан цветами и не знаешь, куда деться от собственного успеха».

Огюсту вспомнилось, как он сам взлетел на олимп славы. По чистой случайности, принятой за гениальность. Публика так падка на обман! На самом деле всем заправляет его величество Случай. Клоун – игрушка в его руках. Жизнь на арене – это бесконечная череда падений, шлепков, зуботычин, пинков и умильно-униженного шарканья ножкой! Вот и весь джентльменский набор, необходимый, чтоб снискать любовь зала. Любимый клоун! Его удел – вечно корчить из себя юродивого, выуживать на свет божий грехи и грешки, всю ту гнусь, которая, как червяк, точит человечество изнутри. Людям никогда не надоедает смотреть на себя со стороны – при условии, что эта «сторона» не выходит за пределы цирковой арены. Никто не принимает насмешки на свой счет. Исключительно на соседский. Все радостно гогочут, когда шут, словно слепой кутенок, тычется в дверь, на которой написано: «Не влезай – убьет!» – и с ослиным упрямством не замечает ту, где выход. Шут ломится в зеркало, вместо того чтобы обойти его, заглядывает в дуло заряженного ружья – все всхлипывают от смеха. Сие «смехотворное действо» никогда не надоедает, потому что мы и сами ломимся в открытые двери, суем нос куда не следует, набиваем шишки, не делая при этом никаких выводов и не учась на своих ошибках. Только у нас в запасе одна коротенькая жизнь, а у маэстро ряженого в распоряжении Вечность. Кроме нее, спросить с него некому.

Увлеченный своими мыслями, Огюст подошел к кибитке Антуана и увидел выходящего из нее директора. Клоуна кольнуло нехорошее предчувствие. Выражение лица директора не предвещало ничего хорошего. Он вдруг остановился, в отчаянии всплеснул руками, и они, упав, повисли плетьми. Огюст побледнел:

– Когда?

– Только что… У меня на руках…

– Ничего не понимаю, – растерянно пробормотал клоун. – Почему? У него же не было ничего серьезного.

– Серьезного не было.

Ответ прозвучал так, что у Огюста внутри все похолодело от ужасной догадки.

– Неужели… – Он осекся. Это было настолько невероятно, что не укладывалось в голове. – Вы хотите сказать… – запинаясь, выдавил из себя Огюст, – что… он узнал…

– Да.

Огюст вздрогнул.

– Сердце и не выдержало, – скупо проронил директор. – Не вини себя. Ты тут ни при чем. Антуану не суждено было стать великим Клоуном. Он знал это и давно смирился. – Директор сокрушенно вздохнул. – Черт, теперь надо еще как-то объяснить это вчерашнее представление. Кто ж знал, что так все обернется…

Они долго молчали, потом Огюст тихо произнес:

– Простите, мне надо побыть одному.

– Да-да, – рассеянно отозвался собеседник. – Конечно. У тебя еще есть время… – Он не добавил для чего.

Огюст шел, не разбирая дороги. Ноги привели его в город. Он бесцельно слонялся по улицам, в голове было пусто, во всем теле пульсировала тупая, ноющая боль. Он присел в уголке уличного кафе и заказал себе выпить. Он не имел обыкновения напиваться, просто ему надо было чем-то занять руки. Судьба обернулась, и прекрасные черты исказила глумливая ухмылка. Клоун оказался перед выбором: остаться Огюстом или стать Антуаном. Он не может больше оставаться никем. Поначалу второй вариант показался более заманчивым. Но гениальное, как известно, удается только один раз. Удастся ли Огюсту завтра с таким же блеском отыграть чужую роль, сможет ли он всю оставшуюся жизнь говорить не своим голосом? Смерть Антуана вдруг отступила на задний план. Огюст невольно начал примерять на себя роль, придуманную для другого. Он разобрал вчерашний номер по косточкам, нашел кое-какие огрехи… Перед глазами уже замелькали ряды зрителей, афиши, другие города… И тут что-то тоненько заныло в висках.

«Рвешься на ковер? Не наигрался? Огюста извел, Антуана со свету сжил… Что дальше? Еще вчера ты был счастливым и свободным, а сегодня увяз по самое некуда? Ужели надеешься заглушить чувство вины и всю оставшуюся жизнь прыгать по манежу в своем дурацком колпаке? Не выйдет! Слишком далеко завели тебя, дружище, поиски собственного „я“…»

Огюст тяжело опустил кулак на мраморную поверхность столика. Но голос, запнувшись на мгновенье, не унимался:

«Вчера ты был неподражаем! Никому и в голову не пришло, что перед ними старый знакомец Огюст! Талант! Гений! Народ все руки отбил, пока тебе хлопал. Ни одна живая душа не догадалась! Блестящий ход! Всех перехитрил! Ловкач, ничего не скажешь! Что и требовалось доказать!»

Огюст встрепенулся:

«О чем ты?»

Да все о том же! Тебе, приятель, до чертиков захотелось выйти на арену! И тебе было совершенно наплевать на судьбу неудачника Антуана! Скажешь, нет? Решил убедиться, что ты по-прежнему самый-самый? Давно оваций не слышал? Ты попался на собственный крючок, приятель! Ты просто болван!»

У Огюста пересохло во рту. Он хлопнул в ладоши, подзывая гарсона. «Боже мой, боже мой, – бормотал он, – надо же было так попасться! Судьба лукава, сегодня обласкает, а завтра отвернется. Идиот! Какой же я идиот! А ведь я был счастлив, но это счастье было каким-то призрачным, ненастоящим… Я должен вернуть его, поймать свою Жар-птицу, но только на этот раз без обмана. И сберечь. Я должен научиться быть счастливым».

Огюст отпил вина, помотал головой, отгоняя невеселые мысли. «Это мой последний шанс! Я все начну набело!» Перво-наперво он решил придумать себе новое имя, как-то упустив из виду, что только что решил остаться самим собой, и увлеченно принялся перебирать имена. «Надо, чтобы это было что-то совсем необычное… А не податься ли мне в Южную Америку?..»

Охваченный жаждой перемен, он заторопился обратно в цирк и прямиком направился к директору.

– Я все решил! – выпалил он с порога. – Я уеду сегодня же, сейчас. Далеко, туда, где меня никто не знает. Я хочу начать все сначала.

У директора вытянулось лицо.

– Постой-постой… Куда это ты собрался? С твоим-то именем, и все вот так бросить? Ты в своем уме?

– Это трудно объяснить… Боюсь, вы не поймете… Я просто хочу быть счастливым.

– Счастливым? О чем ты? При чем тут это?

– При том что счастье клоуна – в чужой шкуре. А я хочу быть счастлив в своей собственной.

– Ничего не понимаю… Послушай, дружище…

– Скажите, – Огюст заломил руки, – почему при виде нас люди то плачут, то смеются?

– С чего это тебя потянуло на риторику, а? Успокойся! Спустись на землю. Будь реалистом…

Клоун посерьезнел:

– Реальность – вот то самое слово! Я понял, кто я, зачем я, что должен делать. Это – реальность. А то, что вы называете реальностью, – это опилки, пыль, труха… Ваша реальность как песок – уходит сквозь пальцы…

– Мой дорогой Огюст, – вкрадчиво произнес директор, будто обращаясь к неразумному младенцу, – ты слишком много думаешь. Не забивай себе голову, сходи в город, выпей хорошего вина, выспись хорошенько… Не стоит принимать поспешных решений. Иди…

– Бросьте! – Огюст решительно мотнул головой. – Я не нуждаюсь ни в советах, ни в утешении. Я все решил. – Он протянул директору руку.

– Ну что ж, как знаешь. – Тот безнадежно пожал плечами. – Значит, ты пришел проститься?

– Да. Прощайте.

И снова Огюст ринулся к новой жизни, чтобы, достигнув ее дна, начать сначала. Но подходя к городу, вдруг сообразил, что в кармане завалялась лишь пара жалких су. А ведь он скоро проголодается… Замерзнет… Что ж ему, рыскать, аки зверю дикому, в поисках пристанища? Стоило ли ради этого все бросать? Он вдруг перестал понимать, с чего его вдруг понесло в город.

– Ну доберусь я до Южной Америки. – Он не замечал, что размышляет вслух. – Если вообще доберусь! А на каком языке я буду говорить? И с чего я решил, что меня там ждут? Да и есть ли там цирк? А даже если и есть, то от своих ряженых небось отбою нет.

Огюст оказался в маленьком парке и присел на лавочку.

– Надо все хорошенько обдумать. Как я попаду в эту чертову Южную Америку? Я не птица. Я человек, а человек слаб, у него хрупкое здоровье, слабые конечности, нежный желудок, ему нужно тепло, отдых, нормальная пища, наконец!

Он скрупулезно перебирал в уме качества, которые, по его разумению, отличали его, Огюста, от прочих творений Создателя. И неожиданно сделал открытие из разряда тех, которые хоть и не подкупают новизной, но никогда не приедаются: лишь двуногим дарована способность смеяться и лить слезы!

«Я не птица!» Мысль тянула на откровение. Ведь сколько ни насилуй воображение, крылья от этого не вырастут.

Какая, к черту, Южная Америка? Дело ведь не в том, куда пойти и как добраться до этого куда, а в том, что… Огюст запнулся, подбирая слова. А может, все идет как надо? И пусть дальше идет своим чередом… Что это его потянуло на самобичевание? Да потому, что всяк сверчок знай свой шесток. А то возомнил себя невесть кем. Зазорным стало смешить народ, захотел человечество осчастливить, кретин! А счастье, оно в руце Божьей. Огюст понял это, только когда лишился былых регалий, прибился к бродячей труппе, став простым поденщиком.

И тут его осенило. Он понял, что не дано ему было донести свое знание об ином мире – мире, неподвластном невежеству и пороку, мире, где нет ни смеха, ни слез. Эта невольная немота была платой за место придворного паяца Создателя.

Чтобы признать очевидное, Огюсту потребовалась вся жизнь! Он вдруг понял, что роскошь оставаться самим собой дозволена каждому. Но клоун от Бога обречен быть только клоуном. Днем и ночью, при аншлагах и пустых залах, под куполом цирка или потешая уличных прохожих. Ему захотелось поделиться с кем-нибудь своим открытием. Душа Огюста требовала публики, ему были не нужны ни грим, ни костюм, ни аккомпанемент. Истина не нуждается в излишней атрибутике.

На Огюста снизошел покой. Он долго сидел, прикрыв глаза и чуть заметно раскачиваясь из стороны в сторону, словно баюкал в себе свое новое знание. Наконец его ресницы дрогнули, клоун огляделся по сторонам и увидел, что все вокруг переменилось. Отныне мир внешний в точности соответствовал тому миру, который прежде существовал лишь в душе Огюста. Будто только и ждал, когда можно будет в полный голос заявить о себе. И этот момент настал.

Потрясение было столь велико, что клоун не мог поверить, что видит все это наяву. Он поднес к глазам ладони, чтобы скрыть струившиеся по щекам непрошеные слезы радости.

Потом встал, распрямил плечи, постепенно привыкая к своему новому зрению. Золотой луч уходящего солнца лизнул землю. Он скользнул по Огюсту, словно зовя за собой. Клоуна внезапно захлестнула безудержная жажда жизни. Он уверенно шагнул за ободок солнечного круга. Как птица расправляет крылья для полета, так он раскинул руки, желая обнять вселенную.

Земля залиловела, как костюм капельдинера. Огюст закружился в танце. «Свершилось, свершилось!» – закричал он… Или ему показалось, что закричал… Из горла вырвался то ли вздох, то ли всхлип – и его радостный отзвук тут же истаял в воздухе.

К нему приближался некто. В мундире, с дубинкой в руках. Ангел, мелькнуло у Огюста в голове, Спаситель… Он бросился навстречу идущему, но вдруг его словно окутало черное облако. Как подкошенный клоун беззвучно рухнул на землю.

Рядом случились двое прохожих. Опустившись на колени, они перевернули Огюста на спину и замерли в недоумении. На лице упавшего играла блаженная улыбка, в уголке рта пузырилась тонкая струйка крови. Распахнутые глаза были устремлены к небу. Там серебряной запятой повис бледный серпик луны.

Эпилог

Среди всего, что мне когда-либо доводилось писать, «Улыбка у подножия веревочной лестницы» занимает особое место. Я написал эту коротенькую вещицу по просьбе Фернана Леже, который хотел, чтобы серию из сорока рисунков, посвященных цирку, сопровождал некий текст[56]. Потом его бы перевели на французский язык и выпустили миниатюрным иллюстрированным изданием ограниченным тиражом.

Я долго не мог заставить себя сесть за стол. Мне было настолько непривычно писать по заказу, что я совершенно не представлял, о чем писать, несмотря на предоставленную мне полную свободу действий.

В голове вертелись имена Руо, Миро, Шагала, Макса Жакоба и Сёра. Но мыслей никаких не было. Казалось, проще нарисовать такую книжку, чем сочинить к ней текст. У меня в столе завалялось несколько акварелек, которые я набросал после посещения цирка Медрано. Говорили, что один из нарисованных клоунов удивительным образом напоминал Шагала, хотя в ту пору я не имел ни малейшего представления, как тот выглядит.

Тогда же мне в руки случайно попала тоненькая книжица[57] Уоллеса Фоули[58], где автор с каким-то щемящим чувством описывал клоунов Руо[59]. Размышляя о жизни и творчестве этого художника, я пришел к выводу, что в каждом из нас живет и шут, и ангел, и дитя. Да и сам я разве не паяц? Я с детства обожал цирк. В моей душе бережно хранились воспоминания обо всех представлениях, некогда увиденных мною. В колледже на вопрос, кем я хочу стать, я отвечал: клоуном. Наша компания состояла сплошь из остряков и балагуров, мы вечно друг друга разыгрывали. Учитывая это обстоятельство, я был весьма удивлен, узнав, что роль шута они отвели именно мне.

Тут я и осознал, как на меня повлияло название другой книжки Фоули (собственно, первой среди тех, что я прочитал у него) – «Клоуны и ангелы». Об ангелах говорил и Бальзак в своем «Луи Ламбере». Сложная цепь ассоциаций привела меня к новому пониманию образа шута. Между ним и ангелом обнаружилось потрясающее сходство!

Да и не я ли, в конце концов, сам писал об Августе Ангсте и Ги ле Кревкёре? Не себя ли живописал, говоря об их мятущихся, неприкаянных душах?

И еще… На одной из своих акварелек (как по мне, самой удачной из моих живописных попыток) я пририсовал клоуну второй рот. Один – алый, дерзкий, сочный – для радости; другой – бледная полоска, как неровный шрам, – для грусти.

Леже прислал мне несколько maquettes[60]. На одной была изображена лошадиная морда. Я мельком глянул на них, бросил в стол и тут же позабыл об этом. А после долго ломал себе голову, пытаясь сообразить, откуда взялась белая лошадь. Если с лестницей и луной все было понятно – их я позаимствовал у Миро (увидев его «Собаку, лающую на луну», я безоговорочно влюбился в этого художника), то происхождение белогривой красавицы ставило меня в совершеннейший тупик.

Неожиданно работа увлекла меня, я настолько втянулся в нее, что ловил себя на мысли, будто знаю о клоунах и цирках все, что только можно. Я превратился в руко-водителя, подчас не зная, что будет на следующей строчке. В моем распоряжении был я сам, лестница и лошадь, причем две последние я самым наглым образом спер, пользуясь тем, что близко приятельствовал с компанией дорогих моему сердцу поэтов и художников. Руо, Миро, Шагал, Макс Жакоб, Сёра… Эти удивительные люди, с равной легкостью владевшие и пером, и кистью, дарили меня своей бесценной дружбой.

Клоун – поэт по жизни. Он сам себе история и сам себе певец. А история, как известно, развивается по известному кругу: восхищение – признание – забвение. Подтверждением тому – «Роза Распятия»[61], bien entendu[62].

Последние страницы никак не хотели дописываться. У Бальзака где-то есть слова: «разящий свет». Смерть Огюста виделась мне не избавлением, но воскрешением. Когда человек обретает самого себя, все только начинается. И не только для него.

Я писал по наитию, полагаясь лишь на свою интуицию. Сюжет складывался по кусочкам, как детская мозаика. Он мой и в то же время не мой. Это самая удивительная история, которую я написал за всю мою жизнь. В ней нет ни капли вымысла. Правда, создавалась она несколько сюрным образом, но в моем понимании именно сюрреалисты ухватили самую суть творческого процесса. Пожалуй, эта вещь более правдива и искренна, нежели все то, что я наваял, опираясь на собственный опыт и подлинные факты. Главной целью моего творчества всегда было писать правду, какой я ее видел. Все мои прежние персонажи существовали в реальной жизни. В моей жизни. Огюст же уникален, потому как появился из ниоткуда. Но что есть это вездесущее Ниоткуда, которое окружает нас, как не сама жизнь? Мы не изобрели ничего нового. Мы лишь заимствуем и воссоздаем то, что изобретено с начала времен. Нам остались лишь перепевы прошлого. Оккультисты, мистики и прочие эзотерики утверждают, что любое событие предначертано. Надо лишь распахнуть глаза и уши и прочитать эту древнюю вязь.

Я люблю клоунов, порой и сам этого не осознаю. Смех надежно защищает их от мирской глупости и жестокости. Но нет в нем заливистой беззаботности, он горек. Клоун учит нас смеяться над собой. Но смех этот приправлен слезами.

Океан счастья безбрежен. Но если бездумно отдаться на волю волн, позволить им убаюкать Мысль, то в плеске волн услышишь не дивную музыку, а треск разваливающейся лодки. Уходить надо красиво. Уход Огюста пронзительно символичен. От нас зависит, будет ли расшифрован этот символ.

Мир наводнен болью и страданием, особенно это касается нашего времени. Но порой то тут, то там возникают личности, которых словно не коснулось ни то ни другое. И их нельзя упрекнуть в бессердечии или равнодушии. Они просто другие, они – свободны. Они не от мира сего. А они просто с наслаждением смакуют каждый день, радуются ему и щедро делятся своей радостью со всеми, кто готов ее принять.

Волшебный круг арены неподвластен времени, ему не грозит забвение. Он завораживает, увлекает нас в таинство, растворяет в нем. Мы покидаем цирк, потрясенные и устрашенные ликом привычного мира, увиденного нами словно в кривом зеркале. Но ведь и он полон чудес и открытий, к тому же нам не дано другого. Мы вечно торопимся куда-то, спешим, гримасничая и паясничая, убегая от самих себя, откладывая на потом самое важное. Клоун кривляется в цирке, а мы – в жизни. Мы все время тянем шею и становимся на цыпочки, вместо того чтобы просто идти. Даже перед смертью мы обманываем себя надеждой, что за последней чертой нас ждет другое рождение, другая жизнь. Нас не было, нас нет. Мы пребываем в зыбком состоянии прихода, незавершенного действия – топчемся на пороге, не вошли, не исчезли, а так, время зашли спросить. Вечные странники…

Портрет Августа Ангста по прозвищу Тоскующее Сердце – это повседневное лицо мира: то расплывается в улыбке, то кривится в скорбной гримасе. Огюст – он другой породы. Художник из меня, конечно, никудышный. Но мой клоун существует, хотя бы потому, что я так хочу. Он пришел ниоткуда и вернулся в никуда. Так ли, эдак ли – забвение ему неведомо. Он вечен, он рядом с нами. Недавно я разговорился с одним знакомым художником о рисунках Сёра. Они тоже родились из вечности. Из ниоткуда. Из жизни. Я благодарен судьбе, которая свела меня с персонажами Сёра, воскресным утром я встречал их на Гран-Жатт[63], по вечерам – у Медрано. Они реальны, как я сам. Они ходят по проволоке солнечного луча, извлекая из него восхитительные звуки. Клоуны Руо, ангелы Шагала, лестница с луной и бродячий зверинец Миро… Макс Жакоб – вечный паяц, оставшийся таковым даже после того, как обрел Бога.

Эти люди, удостоившие меня – неизвестно за какие заслуги – своей дружбой, – заложники и одновременно творцы Вечности. Может, когда-нибудь нам повезет, и их мир, переливающийся всеми цветами радуги, прорвется сквозь людскую слепонемоглухоту и раскроется перед нами в своей неповторимой первозданности.

Биг-Сур,

январь 1948 г.

Замри, как колибри

Предисловие

Перевод Н. Пальцева

Перелистывая этот сборник эссе, предисловий, рецензий и прочего, из чего он сложился, читателю следует иметь в виду, что он состоит из текстов, написанных на протяжении двадцати пяти, если не больше, лет, и что данные тексты размещены не в хронологической последовательности[64]. Чудо еще, что они вообще могут восприниматься как нечто взаимосвязанное. Но как бы то ни было, из них, несомненно, явствует одно: можно вновь и вновь менять кожу, но нельзя утратить собственное «я».

Перечитав их, я еще раз убедился: если мой взгляд на жизнь – моя философия, коли угодно, – и претерпела некоторые изменения со времен, когда я писал «Тропик Рака», то о моих воззрениях на общество этого сказать нельзя. Подозреваю, что тем, кто до сих пор не может переварить «Тропик Рака», эта книга тоже окажется не по зубам. Для чопорных и щепетильных читателей изложенные в ней мысли будут не более приемлемы, нежели откровенный рассказ о тех злоключениях, какие я испытал в первые годы моей парижской одиссеи.

Правда, на сей раз тем, кому придет в голову заклеймить мой дурной вкус, придется изобрести новые эпитеты. Ведь в том, что ныне выносится на читательский суд, нет ровно ничего непристойного. Больше того, в каждом из составивших эту книгу произведений есть более или менее явные начало и конец. Рискну даже заметить, что есть нить, связующая эти фрагменты в нечто цельное, сколь бы произвольно подобранными они ни казались.

И общую тональность подавляющего большинства их, как бы критично они ни звучали по отношению к нашему образу жизни, не назовешь антипатриотичной. Ведь предстающая с их страниц Америка увидена глазами американца, а не готтентота. А Европа, зачастую составляющая Америке выигрышный контраст, тоже показана Европой, какую мог открыть для себя только американец.

Так что же, дорогие мои соотечественники? Каким уничижительным прозвищем обзовете вы меня теперь? Может быть, антиамериканцем? Боюсь, не подойдет. Я ведь еще в большей мере американец, нежели вы, только под другим знаком. А это, если как следует вдуматься, уже делает меня преемником определенной традиции. Ибо все, что я адресую нашему образу жизни, нашим порядкам, нашим изъянам и просчетам, уже было высказано – и не в пример более сильно – такими людьми, как Торо, Уитмен, Эмерсон. Не будем забывать, что еще до наступления нашего века Уитмен заявил своим собратьям-американцам следующее: «Вы на верном пути к созданию целой нации безумцев».

Разумеется, нельзя отрицать, что ныне с ума сошел, похоже, весь земной шар. Но нравится это или нет, мы на борту общего корабля, мы впереди процессии. Всегда первые, всегда лидируем, как же иначе!

Главный мотив, проходящий сквозь эту книгу, – бедственное положение индивидуальности. А из этого с несомненностью следует бедственное положение общества, ибо общество, не состоящее из индивидуальностей, утрачивает всякий смысл. Природу обозначенной в ней дилеммы красноречиво иллюстрируют судьбы двух людей, о которых я пишу. Один из них – наш американский поэт Кеннет Пэтчен, другой – первый и единственный «гражданин мира» Джордж Дибберн. Мое эссе о Пэтчене было написано давно, в 1947 году; и что же? С тех пор его положение ни на йоту не изменилось, разве что к худшему. С первой нашей встречи в 1940 году он страдал то от одного тяжкого недуга, то от другого. А сейчас, после ряда серьезных операций, его все время терзают страшные боли, поскольку из-за аллергии он не может принимать лекарств сильнее аспирина. И хотя с тех пор, как я впервые писал о нем, он создал еще много поэтических и прозаических книг, нарисовал для них еще сотни красочных обложек, по большому счету он все еще неизвестен аудитории. Что до Джорджа Дибберна, то и его общественный статус ничуть не изменился: в возрасте семидесяти одного года он все еще работает портовым грузчиком где-то в Новой Зеландии. Вот что бывает, когда человек отказывается идти на компромисс. Нам ведомы судьбы Мелвилла, Эдгара По, Харта Крейна, если говорить только о самых известных именах. Перечень этих страдальцев длинен, и о тех бедах и унижениях, какие выпали на долю наших гениев, нельзя читать без стыда. Подобно индейцам, которых мы приперли к стене, истинные новаторы, люди с творческой жилкой обречены у нас с самого начала. А тем временем множится число благотворительных фондов, распорядители которых демонстрируют безошибочный дар пригревать посредственностей.

Нет, со времен «Тропика Рака» положение ни на йоту не изменилось, разве что к худшему. La vie en rose[65] – явно не удел художников. Художник (а так я называю лишь подлинных творцов) все еще под подозрением; в нем все еще усматривают угрозу обществу. Тех, кто вступает в сделку, кто дает себя соблазнить посулами свыше, поощряют и одобрительно похлопывают по плечу. И больше нигде в мире, кроме разве что Советской России, этих конформистов не удостаивают за их усилия столь щедрых наград, столь широкого общественного признания.

Таков главный мотив, пронизывающий эту книгу. Что до мотива глубинного, то его можно определить так: не ждите, пока положение дел изменится. Час человека уже пробил, и независимо от того, находитесь вы на вершине пирамиды или у ее подножия, делайте то, к чему призваны. Если вы творец по натуре, творите всем напастям и смертям назло. Это максимум, на что вы можете надеяться. Надо верить в самого себя, не важно, признают тебя или нет, внимают тебе или нет. Может показаться, что земной шар и в самом деле соскочил с орбиты (да и не мы ли сами делаем для этого все необходимое?), но при всем том на нем еще достаточно пространства (пусть лишь в вашей собственной душе), чтобы образовать крохотный кусочек рая. Каким бы безумием это ни казалось.

Когда вы понимаете, что не в силах двигаться ни вперед, ни назад, когда чувствуете, что не в состоянии ни стоять, ни сидеть, ни лежать, когда ваши дети умерли от недоедания, а родителей отправили в богадельню или в газовую камеру, когда вам ясно, что вы не можете ни продолжать, ни перестать творить, когда все корабли сожжены, остается выбирать: либо уверовать в чудеса, либо замереть, как колибри. Чудо заключается в том, что сладкий мед всегда рядом, он прямо у вас под носом, только вы слишком озабочены его поисками, чтобы разглядеть его. Худшее – отнюдь не смерть; худшее – слепота, неумение видеть самоочевидное: то, что все связанное с жизнью по природе чудесно.

Конформизм – привычный язык общества; язык же творческой индивидуальности – свобода. Жизнь пребудет адом, пока люди, составляющие мир, отворачиваются от реальности. Тщетно метаться из одной идеологии в другую; каждый из нас неповторим и уникален и должен восприниматься как таковой. Самое меньшее, что мы можем сказать о себе, – это то, что мы американцы, французы или еще кто-нибудь. Прежде всего мы – люди, отличные друг от друга и призванные сосуществовать друг с другом, вариться в общем котле. Творческие натуры – оплодотворители бытия; они – те ламедвовники[66], которые удерживают мир от распада. Отверзните от них слух свой, заглушите их голоса, и общество превратится в скопище роботов.

Ведь в том, что мы упорно отказываемся замечать, в том, чего мы не слышим и во что отказываемся вслушаться, будь оно бредом, посягательством на основы или кощунством, могут таиться жемчужные зерна того, что нам жизненно необходимо. Даже слабоумному есть что нам поведать. Может быть, я один из таких слабоумных. Но я скажу то, что думаю.

Да, впереди еще долгий, долгий путь до Типперери, и, как замечает Фриц фон Унру[67], «цель еще не видна».

Генри Миллер

16 февраля 1962 г.

Калифорния

Час человека

Перевод З. Артемовой

Прогуливаясь по шоссе с Уокером Уинслоу после окончания рабочего дня, мы часто ловили себя на мысли, что постоянно крутимся вокруг одной и той же темы – удивительной простоты и действенности человеческой взаимопомощи. Как бывший член общества анонимных алкоголиков, Уокер имел широкие возможности наблюдать, какие потрясающие результаты дает элементарное чувство солидарности. Если алкоголик, считающий себя беспомощным и пропащим, мог обрести утешение, просто общаясь с себе подобными, как насчет других страдальцев, наркоманов, других жертв общества? (Каковые составляют подавляющее большинство человечества.) Разве все мы не плывем в одной и той же лодке? Кто из нас может утверждать, что является хозяином своей судьбы? О скольких своих друзьях или знакомых мы можем сказать: «Это свободный человек!» или даже «Это самодостаточный человек!»?

Наши соображения на этот счет я мог бы резюмировать следующим образом. Предположим, что мы причисляем себя не к какой-то организации, а к древнему нерушимому сообществу – единственному, какому можно хранить подлинную верность, – человечеству. Допустим, что, сталкиваясь с порицанием и недоверием или осуждением и наказанием, с отступлениями или отклонениями от нормы, мы относимся к ним с симпатией и пониманием, стремимся помочь ближнему, а не защитить самих себя. Допустим, наше ощущение защищенности зиждется исключительно на уверенности во взаимопомощи. Допустим, что нам удалось отбросить сеть витиеватых законов, безнадежно опутавших нас, и заменить ее неписаным законом, гласящим, что ни один крик отчаяния, ни один призыв о помощи не останется без внимания. Разве инстинкт помочь друг другу не столь же силен, а по сути, должен быть сильнее внутреннего побуждения осудить? Разве мы не страдаем оттого, что подчас пренебрегаем этим инстинктом, от его узурпации государством и разного рода благотворительными организациями? Короче, если бы мы верили, что, в сколь плачевное положение ни попали бы, каковы бы ни были на то причины, стоит лишь заявить о нем и нас поддержат, – разве не улетучились бы тотчас многие досаждающие нам болезни? Разве все мы не жертвы терзающих нас страхов и беспокойств именно из-за недостатка доверия друг к другу? И хуже – оттого, что нам не хватает мозгов признать: найдется кто-то и посильнее, и помудрее тебя самого.

Члены общества анонимных алкоголиков частенько прибегают к одной короткой молитве. Она звучит так: «Боже, даруй нам способность смиренно принять то, что мы не в состоянии изменить, мужество, дабы изменить то, что мы можем изменить, и мудрость, чтобы отличить одно от другого».

Чтобы уловить суть проблемы, приобретшей едва ли не навязчивый характер, мы спрашивали друг у друга: «В силах ли один человек по-настоящему помочь другому, и если да, то каким образом?»

На этот вопрос, без сомнения, давным-давно ясно и прямо ответил Иисус – ответил, как сказали бы мы теперь, с дзенской прямотой. Иисус сформулировал ряд умозаключений, являющих собой, по сути, предписания. Все они направлены на то, чтобы без малейших размышлений, мгновенно отзываться на любой призыв о помощи. И откликаться сверх всякой меры. Отдай как свой плащ, так и платье, пройди вместо одной мили – две. И как нам хорошо известно, вслед за этими предписаниями следовало еще одно, наиболее весомое – отвечать добром на зло. «Не противься злу!»

Во всех иносказаниях Иисуса с начала до конца сквозит другая всеобъемлющая мысль. Мысль о том, что нам не следует искать неприятностей, пытаться скорректировать происходящее, стараться навязать окружающим свой образ мыслей, а, напротив, следует демонстрировать скрытую в нас истинность, реагируя на вызов окружающего мира инстинктивно и спонтанно. Другими словами, делая свое дело и веря в Господа Бога.

Откликаясь всей душой на любой брошенный призыв, мы подталкиваем ближнего помочь самому себе. Для Иисуса это не составляло никакого труда. Все было просто. Отдавая себя сверх всякой меры, иначе говоря, отдавая больше, чем требовалось, ты помогал попавшему в беду восстанавливать его человеческое достоинство. Отливал из переполненной чаши. Беда мгновенно отступала. Ибо растворялась в неисчерпаемом источнике духа. И один дух отвечал на зов другого.

Ответ в таком случае следующий: всегда быть начеку, реагировать без проволочек и отдавать не скупясь. Не вдаваться в побуждения, как чужие, так и свои, не пререкаться, не мешкать, не умиляться результатам своих действий – и, безусловно, не рассчитывать на одобрение, похвалу или награду. Если это распространяется на отдельно взятого индивида, то распространится и на общество в целом. Человек несет ответственность не перед обществом, а перед Богом.

Чтобы добиться радикального превращения, достаточно увидеть, как осуществить на практике простое предписание: «Поступай с другими так, как тебе хотелось бы, чтобы поступали с тобой». Прочь убеждения, поклонения, никаких десяти заповедей, обрядов, церквей, никаких организаций любого толка. Никаких ожиданий лучшего правительства, усовершенствованных законопроектов, улучшенных условий труда, улучшения того и этого. Начните жить подобным образом сегодня, где бы ни оказались, и не задумывайтесь о завтрашнем дне. Не оглядывайтесь на Россию, Китай, Индию, Вашингтон, соседний округ, город или штат, а оглянитесь вокруг себя. Забудьте Будду, Иисуса, Магомета и всех прочих. Делайте свое дело как можно лучше, невзирая на последствия. И прежде всего не ждите, что вашему примеру последуют.

Нам казалось, что все абсолютно ясно и просто. Возможно, слишком ясно и слишком просто. Тот, кто когда-либо попытается следовать этой истине, должен обладать мужеством льва, упорством буйвола, изворотливостью змеи и простодушием голубя. Тем не менее данное положение вещей проясняет тот факт, что лишь горстке людей во все времена удавалось сохранить общество от полного вырождения. По традиции эти немногие так и остаются в веках безымянными, а ведь именно они вдохновляют прославившихся.

В короткой заметке под заголовком «Час человека» Уокер попытался изложить свои взгляды. Она начинается следующим образом:

Недавно в одной крупной психиатрической лечебнице я оказался в компании ученых, отбирающих пациентов для лоботомии – радикальной хирургической процедуры, способствующей снижению чувствительности больного к его недугу путем разрушения мозговой ткани. Перед появлением каждого пациента просматривалась его или ее история болезни. Они свидетельствовали о разбитых семьях, ревности, естественном страхе перед экономическими или социальными последствиями, о пережитых ужасах войны. Ни у кого из этих людей не нашли органических повреждений мозга, никто не страдал от физической болезни. Расхождение между жизнью, обещанной им от рождения, и жизнью, которую мы как общество навязали им, слишком сильно повлияло на их эмоциональные ресурсы.

Как это ни странно, одним из критериев отбора для лоботомии считали способность пациента жить в среде более благоприятной, чем та, из которой он или она вышли. Лишь уверившись в этом, хирург взялся бы за скальпель. Тем вечером я видел человека, со слезами на глазах молившего об операции, которая бы навсегда притупила остроту восприятия жизни. Он хотел ослабить свою чувствительность, пока не научится выживать в том мире, куда ему предстояло вернуться. Вот уж поистине благоприятная среда!

После ссылок на феноменальные статистические данные о ежегодном потреблении алкоголя и разнообразных наркотиков в этой «стране неограниченных возможностей» он констатирует следующее:

Я излазил вдоль и поперек все психиатрические лечебницы страны, изучил динамику психической гигиены и обращался во многие организации, чтобы разрешить свои собственные проблемы и заодно предотвратить возникновение подобных проблем у других людей. За год я проинтервьюировал 1400 алкоголиков. Познакомился со множеством благородных, самоотверженных мужчин и женщин и целым легионом страдальцев, но ни у кого не нашлось готового ответа.

Затем развивает свою мысль:

Я не прочь увидеть, как на час в неделю выключается радио или телевизор, откладывается в сторону газета или журнал, запирается машина в гараж, сворачивается игра в бридж, закупоривается бутылка вина, плотнее закрывается пузырек с успокоительными средствами. Чтобы на этот час забыли о производстве и потреблении. Забыли о политике, внутренней или международной. Предлагаемый час мог бы называться «часом человека». В течение этого часа человек может спросить себя и заодно своего соседа, какой именно цели они служат на земле, что такое жизнь, чего мужчина или женщина вправе ждать от жизни и что должны отдать взамен. Если данный человек трудится в поте лица и борется за свои истинные устремления, справедлива ли цена, оплаченная его страданием? Соседям следует внимательно прислушаться друг к другу. Только подобным образом можно попытаться заглянуть внутрь себя. В душах других людей они увидят искаженное подобие своей собственной души. Помогая другим, они помогли бы самим себе.

Должен признаться, что эта идея – полностью остановить жизнь нации, пусть даже на час в неделю, для того чтобы задуматься и поразмышлять, – меня чрезвычайно привлекает. Верю, что результаты были бы фантастическими. И это возможно, хотя на первый взгляд выглядит полной химерой. Мусульманский мир ежедневно объединяется в молитве, стоит муэдзину подать сигнал с минарета. Но когда-нибудь хоть одна община прервала свою молитву, чтобы посвятить несколько минут проблемам, одолевавшим членов этой общины? Размышления в унисон о возникшей проблеме – представьте, какие возможности это сулит? Осмелюсь утверждать, что введи мы такой порядок, наверняка получили бы из уст своих детей самые прозорливые, практичные и плодотворные замечания и предложения. На сегодняшний день ситуация обстоит таким образом, что именно разумных людей не допускают на совещания наших лидеров. Несмотря на разглагольствования о свободе слова, свободе печати, свободе выборов и так далее, смею утверждать, что с ними случился бы шок, обнародуй мы мнение простого человека о насущных проблемах, стоящих перед миром. Простых людей ловко сталкивают друг с другом, детей не допускают, молодежи приписано соответствовать и повиноваться, а взгляды мудрых, праведных, истинных служителей человечества игнорируют, называя прекраснодушными.

Нет, это было бы великим событием для любой общины, многочисленной или малочисленной, удели она хотя бы пять минут в день серьезным размышлениям. Если результат сведется не более чем к осознанию такого чувства, как коллективизм, можно считать, что лед тронулся. Если мы и в самом деле до сих пор не признали тот факт, что состоим членами единого мира, или, на худой конец, одной нации, то тем более очевидно, что мы не причисляем себя даже к тем скромным сообществам, в которых состоим. Мы становимся все более и более разобщенными, обособленными и изолированными. Отдаем свои проблемы на откуп соответствующим правительственным организациям и, действуя подобным образом, освобождаем себя от ответственности, совести и инициативы. Мы не верим в силу личного примера, несмотря на то что поклоняемся великому образу Иисуса Христа. Мы прячемся от лица реальности, считаем, что она слишком уродлива. Хотя именно мы, мы и только мы создали этот отвратительный мир. И именно нам надлежит его изменить путем пересмотра своего внутреннего ви́дения.

Воистину прискорбно в la condition humaine[68] то, что девять десятых проблем, одолевающих нас, могли бы разрешиться за одну ночь. Они отнюдь не непреодолимы. Вся энергия, направляемая сейчас на никчемные, идиотические, унизительные и разрушительные цели, могла быть направлена на полезные и благородные устремления, стоит всего лишь изменить свою позицию или отношение. Лишь на долю очень немногих в любую эпоху истории человечества выпадает честь бороться с великими проблемами – проблемами, достойными человека. Всякий раз, когда мое воображение настраивается на эту волну, я думаю об английском прозаике Клоде Хотоне – единственном, насколько мне известно, писателе, кто уже в самом начале книги неизменно освобождает своего героя от обычных земных проблем, на преодоление которых тщетно тратят свою жизнь простые люди. Неудивительно, что его считают «метафизическим» романистом! И все же, лишь освобождая «героя» от обыденных ежедневных забот, может автор надеяться придать его образу уникальность и привлечь к нему внимание. Вооружите человека богоданными силами, поставьте его лицом к лицу с реальностью, и потом посмотрим, какую форму могут обрести и каким содержанием могут в действительности наполниться человеческие проблемы! Порой мне кажется, что истинными героями являются лишь праведники. Творят добро, борются за справедливость, помогают бедным, поддерживают слабых, наставляют на путь истинный и обучают молодежь – разве этого не достаточно, дабы напомнить нам о том, что мы недоразвиты, туго соображаем, живем неполной жизнью? Слепой ведет слепого, больной врачует больного, сильный помыкает слабым.

Цель жизни! Эх, разве это не что иное, как наслаждение жизнью? Как может кто-то начать наслаждаться жизнью, если он полумертв?

Разрешите мне процитировать параграф из малоизвестной книги Эрика Гуткинда:

«Благочестивое» отношение, аскетизм, духовность, искреннее раскаяние – именно они направляют Божью кару в сторону уютного семейного очага. Религия делает Бога бессильным и безопасным. Наше земное существование само по себе разворачивается перед глазами Того, Чей лик не дано видеть никому на земле. И этот неописуемый парадокс низводится до представлений, подходящих под наши ежедневные требования. Наше знаменитое неотвратимое тяготение к жизни на этом свете исподволь открывает нам сотню путей спасения. Но, обращая взгляд на себя, мы приняли духовность за реальность. Радость от предстоящей встречи с Богом меркнет перед ненавистной теологией. Религия нас обманывает. Она выманивает у нас это чудо из чудес, позволяющее, когда умирает последняя надежда на спасение, восстать и постичь абсолютную реальность, вечный смысл, когда, не уничтоженные, а закалившиеся в огне Божьей кары, мы можем объявить, что «все дороги на земле ведут в рай» и что жизнь на «том свете», сколь бы далекой и маловероятной она ни казалась, есть не что иное, как манифестация сотворенного мира. Под давлением религии жизнь никогда не была полноценной и спокойной. Как по-настоящему не были полноценны и спокойны ни мир, ни человек.

Это говорит духовное лицо.

Давайте на минуту воспарим в своем воображении. Предположим, что человеку наскучили его бесплодные изобретения – чудодейственные лекарства, процедуры лоботомии, атомные пугала, – и он вдруг берется развивать свои духовные способности. Предположим, целиком сконцентрировав свое внимание на совершенствовании этих способностей, ему удается в целом излечиться от болезни, воскресить мертвого к жизни и творить еще более потрясающие чудеса. Давайте пожалуем ему такую власть над природой и земными тварями, какая ему и не снилась. Что тогда? В качестве ответа я приведу одну историю, рассказанную своим слушателям Рамакришной:

Жил-был один сиддха, страшно гордившийся своими духовными возможностями. Он был праведником и жил отшельником. Однажды к нему явился Господь Бог в образе святого и говорит: «Уважаемый господин, я слышал, ты обладаешь удивительной силой». Праведник принял его сердечно и предложил присесть. В этот момент мимо проходил слон. Святой спросил: «Господин, мог бы ты при желании убить этого слона?» Сиддха ответил: «Да, могу». И, подняв с земли горсть пыли, прошептал над ней заклинание и бросил в слона. Слон тотчас заревел, упал в агонии на землю и умер. Увидев это, святой воскликнул: «Какой удивительной силой ты обладаешь! За минуту убил такое огромное животное!» И затем стал молить его: «Ты, наверное, также сумеешь вернуть его к жизни». Сиддха ответил: «Хорошо». Он снова поднял с земли горсть пыли, монотонным голосом повторил заклинание, бросил ее в слона и вдруг – слон воскрес из мертвых. Святой страшно изумился и вновь воскликнул: «Насколько, в самом деле, удивительны эти силы! Но позволь мне задать тебе один вопрос. Ты убил слона и воскресил его; чего ты добился? Претворил ли в жизнь Божий замысел?» И с этими словами святой исчез.

«Всегда по-новому говорить о Боге должно быть нашей главной задачей», – утверждает Эрик Гуткинд.

Позвольте мне процитировать его более полно, ибо в его словах содержится сконцентрированная суть и дан ответ на все вопросы, которых я коснулся на предыдущих страницах.

Бог, мир и человек. Что есть сейчас, что может быть в будущем, что следует ожидать. Бог – единая и единственная реальность. Мир – всецело относительное и иллюзорное место действия. Человек, к которому обращены слова Божьи и который Ему внимает, призванный стать реальностью. Бог, не желающий оставаться в одиночестве. Мир, не могущий оставаться пустым. Человек, который не должен оставаться одиноким. Эти трое объединены в «Народ», что означает «Абсолютный Коллектив»…

Полное единение этой троицы в «Народе» не имеет ничего общего со спасением, ничего общего с понятием о нации или порождением земли, ничего общего с идеологией. Оно в высшей степени конкретно. Возьмем реального человека, находящегося в тупике. Он замкнут, погружен в себя, внутренне сломлен, хотя внешне выглядит защищенным, – это горожанин. В его мирке не осталось ничего живого, все закрыто, все мертво. Он отрицает существование Бога. Одна-единственная величайшая, запредельная идея, придающая значение жизни человека, остается для него объектом насмешки. Нет, мы должны неустанно делать ставку на этот великий союз, этот источник всех других объединений, это воссоединение Бога, человека и мира. Ни одну из этих трех составляющих нельзя переиначивать.

Всегда по-новому говорить о Боге должно быть нашей главной задачей. Но выполнять ее дано будет только тому, кто не просто рассуждает о Боге, но научился говорить с самим Богом. Ни одна минута этой беседы не должна толковаться с точки зрения теологии, хотя и сегодня до нас доносятся отголоски подобных речей, исполненных рвением людей прошлых времен. А для беседы с Богом лучше других подходит тот, кто умеет говорить с человеком, и тот, кто способен провозгласить полноту величия мира. Абсолютное единство всех живых существ, достигаемое в объединении людей, совершенных в своей гуманности, свободных от страха, человеческих слабостей и идеологии, – вот что составляет подлинную «основу соединения с Господом», основу сегодняшнего дня. Настоящее свободно как от хода времени, так и от «потустороннего мира». Мир – вокруг нас. Человек стоит во весь рост. Тот, кто осознает присутствие Господа, владеет настоящим.

Вернемся к Уокеру и к «часу человека». Добились ли мы чего-нибудь этими разговорами? И да и нет. Без сомнения, еще не пробил час, чтобы воспринять эту идею всерьез. Человек по-прежнему видит судьбу мира в негативном свете. Еще не дошел до края. Не настолько отчаялся, чтобы вступить в общество анонимных алкоголиков или в нечто более универсальное. Он ждет, пока его прихватит еще разок-другой, прежде чем выбросит белый флаг. Его пока удовлетворяют ничто не объясняющие разъяснения, эксперименты, которые, как он сам в душе понимает, являют собой лишь полумеры и в результате причиняют больше зла, чем добра. Он все еще готов дать место новым идолам, новым религиям, – увлекаемый скорее неверием, нежели верой. Он наотрез отказывается признать тот факт, что в пределах моментально сфокусированного ви́дения и таится источник откровения. Он смотрит на скалу и видит не более чем скалу, в цветке – не более чем цветок, в человеке – не более чем человека. Хотя истина заключается в том, что в самом незначительном объекте мироздания сокрыт секрет вселенной.

Хотя временами кажется, будто ничто не способно побороть его укоренившуюся инерцию, вполне возможно, что однажды на него снизойдет озарение. Похоже, от наставлений и примеров толку мало; в сущности, цивилизованный человек мало отличается от первобытного. Он одновременно не желает примириться с окружающим миром и не рвется воспользоваться реальностью, питающей этот мир. Он все еще ограничен рамками веры в мифы и запреты, все еще остается подневольной жертвой истории, врагом брата своего. Простая, очевидная истина, заключающаяся в том, что примирение с миром означает его преобразование, похоже, явно выпадает из сферы его понимания.

Если ворота шлюзов будут на замке, необходимо их взломать. Ничто не может сдержать нарастающий прилив. А все свидетельствует о том, что прилив нарастает. Пусть человек обезопасит себя настолько, насколько хватит его воображения, но шлюзы откроются.

Дети земли

Перевод Б. Ерхова

Я не был во Франции целых тринадцать лет, и теперь некоторые особенности этой страны воспринимаются как обрывки сна. Особенно необычным кажется поведение всем на свете довольных – хотя зачастую довольствующихся немногим – французских детей. Мудрые не по годам, они тем не менее жизнерадостны.

Оказавшись во Франции, вы попадаете в мир взрослых: дети здесь только на втором месте. У нас, как известно, дети всегда на первом. В результате нашим мужчинам и женщинам свойственна инфантильность: капризные и всем недовольные, мы не уважаем никого, и менее всего – друг друга, а в нашей лихорадочной и истерической деятельности чувствуется что-то ребяческое. Мы постоянно и, разумеется, во имя прогресса, хотя без всякой нужды, все сносим и перестраиваем и тем самым уподобляемся испорченным детям – устав от игры, они сметают свои кубики одним капризным взмахом руки. Вот почему, наверное, истинная картина жизни в Америке так смахивает на детский сад.

Одно из доказательств тому – характерный американский культ матери во всех сферах жизни. Хотя обожествление женщины – это ведь сдача позиций со стороны мужчины? Если мужчина ограничивает свою деятельность ролью рабочего и добытчика, женщина поневоле берет бразды правления в свои руки. Наверное, поэтому мужчина для американки – очень удобный объект для запугивания, эксплуатации и клеветы.

Иностранец во Франции очарован улыбающимся ликом этой земли. Выражение «любовь к земле» еще не потеряло здесь истинного своего значения. Во всем видна заботливая рука человека: французы относятся к своей почве с постоянным, терпеливым и любящим уважением. Невольно напрашивается вывод, что во Франции господствует не любовь к отечеству или к ближнему, но любовь к земле.

Chez nous[69] эта заботливая рука, по всей видимости, отсохла. Везде где только можно физическая работа выполняется механическими чудовищами, берущими на себя, конечно, самый тяжелый труд и творящими поистине чудеса, но какой ценой! Жестокая эксплуатация земли в Америке стала общеизвестной во всем мире, хотя трагичность сложившегося положения европейцы еще не осознают. Европеец еще лелеет надежду использовать выгоды машинной цивилизации, не жертвуя ради нее традиционным образом жизни, что, конечно же, невозможно.

Человека, испытавшего на своем опыте преимущества обеих столь разных цивилизаций не перестает удивлять очевидная их неспособность делиться между собой лучшим или, скажем, им обмениваться. Увы, как раз наоборот, в современную эпоху, когда связь между странами, по-видимому, более не проблема, когда путешествие из одной точки земли в любую другую занимает считаные часы, барьеры между народами, или, если угодно, между так называемыми свободными нациями, стали непреодолимыми, как никогда. Мы можем указывать на план Маршалла, на непрекращающееся движение по земле орд туристов, на наличие радио и телевидения, постоянную угрозу войны. Тем не менее факт остается фактом: общего между французами и американцами сейчас меньше, чем до 1914 года. В самом деле, что переняли американцы из культуры французов, или, по сути, из их искусства жизни? Почти ничего! Всё просачивающееся за барьер усваивается только нашей узкой интеллектуальной прослойкой, на долю же населения не остается практически ничего.

Теперь возьмем Францию. Какие за все это время она переняла у нас усовершенствования и средства комфорта – почти единственное, что мы можем ей предложить? С тех пор как я уехал из Франции в 1939 году, здесь, кажется, не переменилось ничто. Никаких радикальных изменений во французском образе жизни я, во всяком случае, не обнаружил. Удобства и средства комфорта, в процессе бесконечного улучшения которых американцы, кстати, чувствуют себя ужасно неудобно и дискомфортно, во Франции отсутствуют полностью. В стране все вершится по-старому – традиционно и сложно, а о понятиях оперативности и эффективности здесь, по-видимому, не ведают.

Из уст критика американского образа жизни, всем сердцем осуждающего последний, подобные упреки в адрес французов, наверное, слышать странно. Однако чего я не переношу, так это полумер. Французы не презирают удобств и комфорта, они завидуют нам и восхищаются нашей эффективностью. И все же со всем присущим им темпераментом перенимать ее у нас они не торопятся. Необъяснимая инерция, во власти которой они пребывают, не выпускает их из своих объятий. «Français, encore un tout petit effort!»[70] – говорю я своим близким французским друзьям. С теми же словами, как известно, обращался к своим соплеменникам после падения Бастилии божественный маркиз.

Всякий раз, отваживаясь на вылазку в этот мир, я задаю себе один и тот же вопрос: а в самом ли деле мы хотим перемен? Довольные своей жизнью, как известно, встречаются очень редко. И даже великие души беспокоятся постоянно – если не из-за собственных недостатков, то за печальную участь всего человечества. Людей, решивших для себя все проблемы или же игнорирующих последние, в сущности, нет: скорее всего, мы встретим их только в царстве будущего. И если бы мы могли задать этим одиночкам, магам, мудрецам или святым все тот же сакраментальный вопрос, они бы наверняка нам ответили: «Принимайте жизнь такой, какова она есть!» Они, скорее всего, настаивали бы, что полное освобождение человека достигается только за счет полного и окончательного приятия всего сущего.

Однако в большинстве своем человечество стремится вовсе не к освобождению. Припертые к стенке, люди в большинстве своем готовы признать, что для счастья много не нужно (если бы они этим руководствовались!). Здесь, на нашей грешной земле, люди жаждут не освобождения или самореализации. Они хотят счастья. Заблуждаются ли они, желая его? Наверное, нет. Счастье желательно, хотя оно – всего лишь побочный продукт, результат образа жизни, а не его, в любом случае недостижимая, цель. Счастье обретается лишь на пути к цели, и, если оно, как считает большинство, эфемерно, вовсе не обязательно подменять его сомнениями или отчаянием. Пусть последние уступят место безмятежной и продолжительной радости! Ставить своей целью достижение счастья – разве это не то же самое, что заранее погубить его? Если цель для нас так уж необходима, что весьма спорно, почему бы не выбрать в качестве ее самореализацию личности? Уникальность и практичность такого подхода заключается уже в том, что цель и субъект в данном случае совпадают.

Доводы подобного рода почти всегда отвергаются как замешанные на мистике. Хотя ничего мистического в них нет. Они – плоть от плоти самой реальности, которая существует всего одна, а не две, не три и не дюжина. Есть только одна реальность – реальность жизни и истины. Я использую эти понятия отнюдь не для того, чтобы дурманить читателя болотными миазмами мистики или метафизики. Существует нечто постоянное, нечто лежащее в основе обычной жизни и уже тем самым наделяющее ее определенным смыслом. Понятия жизни и истины существуют применительно только к этой, постоянно дающей о себе знать, части творения. Конечно, теологи и метафизики тоже жонглируют этими понятиями, превращая их в пустопорожние символы, – но это лишь свидетельствует о том, что мы, обескровив нашу действительность, лишили ее всякого смысла.

В истории человечества бывали моменты, когда из-за недостатка веры в жизнь или из-за отсутствия перспектив сущность человека связывали со страшными силами хаоса. Добавим также, что в этой связке человеку приписывалась отнюдь не грандиозная роль – он фигурировал в ней как напрасная и жалкая жертва. Ныне мы столкнулись с возможностью полной аннигиляции. Где наш ковчег или где то верховное существо, с которым человечество могло бы заключить договор? Увы, грозящая катастрофа не послана нам свыше, она – прямое следствие идей и свершений самого человечества. Человек сам напрашивается на гибель. Он хочет пасть от своей руки.

Мы или переживаем самый страшный за историю человечества миг, или нависшая над нами угроза чрезмерно преувеличена. В обоих случаях амплитуда маятника зависит от решения, которое принимает для себя каждый.

Меня часто осуждали и высмеивали за якобы принятую мной на себя роль пророка всеобщей гибели. Действительно, надежда – не самое расхожее в моем лексиконе слово. Как и вера – в церковном смысле. Время от времени, подобно древним пророкам, я дохожу даже до того, что предсказываю наступление Судного дня. Хотя обличаю я при этом не человечество, а, скорее, его образ жизни, ибо, если мы что-то еще умеем – а недостатка подтверждений тому в истории нет, – так это менять наш образ жизни. По-видимому, это – единственное, что у человека еще осталось.

Тотальное обличение общества, конечно, сродни безумию. Особенно когда ничего существенного, конкретного или даже отдаленно напоминающего панацею нам не предлагается. Призывать, подобно древним философам, к самопознанию – ну не смешно ли это? Естественно, пяти-, десяти– и двадцатилетние планы развития выглядят много заманчивее. Понятно также, почему легче принять эволюционную теорию развития, идущего черепашьим шагом, чем взывать к чуду. И все-таки… что более жизненно и плодотворно – считать себя объектом эволюционной гипотезы, полностью отдавшись на заклание вечности, или действовать как разумное и творческое существо, которое, несмотря на риск, отвечает за последствия своих действий?

Человек прошлого, родоначальник, со сцены жизни уходит. У человечества нет возраста, если, конечно, не рассматривать его с чисто антропологической точки зрения. Был человек вчера и будет человек завтра. Ибо дух во времени не меняется. Ворота перед нами всегда открыты. Сегодняшний день не хуже и не лучше других. Существует только сегодня.

Я записал последнее, и на ум мне приходит ужасная мысль. Предшествующие тысячелетия! Разве не просуществовало человечество все это время среди развалин? Отсчитайте назад сколько угодно времени, и вы столкнетесь только со свидетельствами тщетности наших усилий. Человек так и не реализовал себя. Лучшая его часть, весь его потенциал так и остались невостребованными, ибо что такое история, как не цепь повторяющихся ошибок?

Тогда, может быть, факты истории – это вакуум, в котором сущность человека реализоваться не может? И она проявляется только в царстве тайны и магии? В самом деле, славу своего происхождения, мощь и силу своего духа человек признавал лишь в мифе.

Как указывалось уже не раз и не два, основные вопросы бытия на уровне истории решаться не могут. Политические, социальные или экономические перемены, даже преобразования в интеллектуальной области, настоящих решений нам не дают. Они возможны на другом (и единственном) уровне – на уровне духа. Только дух способен стать основой для действительно необходимых и значимых перемен. Возродиться – это значит вернуться к первоисточнику и восстановить силы, необходимые для решения всех проблем. В вечном треугольнике Бог – Человек – Мир мы имеем дело с тремя фундаментальными сторонами творения. В этой системе координат человек служит единственной мерой. Он есть то, что он назвал Богом, поместив Бога вне себя. Он есть мир во всей его многогранности. Но в то же время он еще не есть человек, потому что он сам упрямо отказывается принять условия своей собственной суверенности. Отказываясь от самопроявления, человек способствует смерти Бога и доводит мир до крайней бессмысленности, в которой он сам живет. После всего, что человечество выстрадало за века, невозможно представить себе катастрофу, пусть даже самую ужасную и глобальную, которая могла бы его образ жизни переменить. Склонность человека к подчинению и покорности, его тяга к самоотречению поистине неистощимы. Уже распятый, он выбирает кружение на дыбе повторяющихся чаяний и надежд. Поразительное многообразие физических, психических и социальных болезней, уничтожающих в настоящее время человеческий род, предвещает – в душе человека зреет мятеж. Ибо на все наши жалобы мы слышим только одно: «Пес, ты должен вернуться на свою блевотину!»[71]

Ныне мы знаем: ад – это не где-то в грядущем, ад – уже здесь, на нашей земле, и виноват в этом человек.

В самом деле, современная деятельность человечества преследует, по-видимому, единственную цель – продолжить агонию, в которую превратилась жизнь. Какие бы действия человек единолично или коллективно, в гармонии с окружением или иным образом ни предпринимал, результат указывает на одно – катастрофу. В то же время восстание с целью предотвращения катастрофы бессмысленно. Ведь тем самым человек восстал бы против себя самого. Но способен ли он свергнуть себя?

Жизнь – это не орудие смерти. Жизнь стремится ко все более обильному проявлению. Человек не боится смерти – он боится мысли, что перестанет быть. Смерть побеждает нас в момент, когда мы сдаемся. Она – не конец жизни и еще в меньшей степени – ее цель. Смерть – это просто еще одна сторона жизни. И не существует ничего, кроме жизни, – даже среди мертвецов.

Я снова возвращаюсь к детям – тем из нас, кто еще не успел сделать ничего из того, что приближает печальные итоги развития человечества. Матерям и отцам наших детей не избежать скорбного стыда. Ибо даже лучшие из родителей обречены на бессилие. Какой будет судьба их детей? И возможно ли им помочь? Разве нельзя, пусть в последний час, сделать хоть что-нибудь, чтобы спасти потомство? Хотя для этого человечество должно было бы сохранить в себе зерно сострадания или искру разума. Неужели в нашем бескрайнем мире не найти места, где дети всех народов могли бы обрести прибежище от глупости и безумства взрослых?

Пробудить наши вялые умы до такой степени – задача почти невозможная. Но даже если мы их пробудили бы, неужели мы сойдемся во мнении о том, как следует воспитывать молодежь и, самое главное, кто должен ее воспитывать? В нынешнем всеобщем безумии родители скорее предпочтут, чтобы их дети погибли с ними, чем пойдут на риск становления бесстрашных, инакомыслящих, миролюбиво настроенных индивидуумов. Наверное, поэтому идея самостоятельного развития личности кажется нам химерой. Ибо самостоятельный выбор судьбы до сих пор немыслим. Простой крестьянин, предчувствующий угрозу стихийного бедствия, прежде всего спасает семенное зерно. Человечество в условиях, угрожающих всеобщим уничтожением, не имеет для предупреждения несчастья ни воли, ни достаточной мудрости. Гибель на корню – вот, по-видимому, что нас ожидает.

Глядя в глаза нагому ужасу, раздирающему сегодняшний мир, я как будто заново переживаю отчаяние, боль и тоску, с которыми познакомился в молодые годы. Каникулы, которые я хотел устроить себе из пребывания за границей, превратились в странно-неуловимое испытание. Снова явившись в мир, как пришелец с другой планеты, я тем не менее опять стал участником переживаемой землей вселенской агонии. В свое время, из-за окружавших меня несчастий и боли, дерзкий и импульсивный молодой идеалист, я был близок к самоуничтожению. Сделать что-нибудь для своего ближнего, принести ему избавление от несчастий – вот во что я тогда искренне верил. Как и любой другой фанатик-идеалист, я настолько осложнил свою жизнь, что скоро единственной моей мыслью осталось – выжить! Быстро избавившись от иллюзий относительно моих личных талантов, мне все-таки удалось остаться неравнодушным к боли других. Хотя я уже тогда, как кажется, понял: в природу человека изначально заложено упрямое сопротивление помощи со стороны ближнего. Постепенно, зачастую спасая собственную шкуру, я набрался жизненной мудрости и научился должной мере сострадания к другим людям. В конце концов мне удалось подавить раздиравшие мою душу бессмысленные внутренние конфликты.

Много-много лет спустя мне повезло, и, став членом небольшого сообщества, внешне отделенного и изолированного от остального мира, я обрел наконец образ жизни, к которому, как казалось, стремился всегда. Последние мои годы в Биг-Суре были наполнены горечью ада и восторгами рая. Там, помимо всего прочего, я нашел место в моей стране, которое искренне могу называть своим домом.

Проживая в этом уединенном уголке, я открыл для себя, что можно, как говорится, быть не от мира сего и в то же время быть гораздо ближе к земле, чем большинство моих соотечественников. Мне ни разу не приходило в голову, что я дезертировал. Напротив, создавалось впечатление, что я впервые жил так, как хотел бы жить любой искренний, восприимчивый к окружению и доброжелательный человек.

В уединении и в мире с самим собой я отчетливее стал воспринимать смысл доктрины согласия со всем сущим. Краеугольным ее камнем является невмешательство. Не давать советов другому, не вмешиваться в чужие дела, какими бы высокими мотивами вы ни руководствовались, не влиять на образ жизни другого – все это так просто, хотя и так трудно для деятельного человека! «Руки прочь!» – вот каким, наверное, должен быть наш девиз. И в то же время не становиться равнодушным и не отказывать в помощи, когда о ней просят искренне. Если вы практикуете такой, до крайности простой, образ жизни, с вами начинают происходить удивительные вещи, некоторые назвали бы их чудесными. Вы начинаете с легкостью прислушиваться к самым неожиданным авторитетам и усваивать самые неожиданные уроки…

И все это время у меня складывалось настойчивое желание стать безликим и анонимным. Смысл этого позыва я объясняю просто – нужно выкорчевать из себя фанатика и проповедника. «Встретишь Будду – убей Будду!» – гласит мудрость дзенского наставника. А это означает: «Убейте тщету стремлений!» Можно дополнить призыв словами: «Не проецируйте Будду (Христа) за пределы своего я! Признайте его в себе! Будьте тем, кто вы есть, – до конца!»

Естественно, когда вы достигаете такой степени просветления, позыва обращать других в свою веру не возникает совсем. Как сформулировал в свое время Вивекананда, нет даже необходимости делать добро. Будды, предшествовавшие Гаутаме, как утверждал учитель, не утруждали себя даже шевелением пальца, они довольствовались тем, что проливали на мир горевший в них свой внутренний свет. Их единственной целью была сама жизнь, словно она была благословением, а не испытанием или проклятием.

Освобожденные души будд условиями жизни не интересовались. Они не представляли себе рай в виде отдаленного и уединенного уголка земли или места за поднебесьем. В равной степени не стремились они к нему путем манипуляций с сознанием через уединение и аскезу. Будды были свободны во всех смыслах слова. Роль, которую они на себя принимали и исполняли, не имела ровно никакого значения. Даже рабская доля их нисколько не ужасала. Они жили в этом мире и от этого мира зависели. Не отказываясь ни от чего, они в то же время ничего не навязывали другим. И они вполне удовлетворялись тем, что лишь были.

Несомненно, пример этих блаженных вдохновлял всех «спасителей человечества». Однако свет истины, который «спасители» деятельно несли в мир, оказывался не только слепящим, но и разрушительным. Совершенно непредвиденным и неожиданным образом они пробуждали других. Тем не менее, где бы они ни проходили, они повсюду оставляли за собой многократное умножение страстей и конфликтов. Человек под их влиянием не возрождался: он становился полем битвы темных и беспокойных сил.

Вот почему, несмотря на героизм и возвышенность устремлений «спасителей человечества», я стал относиться к подобной деятельности с большим скепсисом. Ибо какими бы чистыми ваши устремления ни были, вы все равно не имеете права досаждать ими ближнему. Попытка привести человека к Богу или к свету истины тоже есть акт насилия. По моему мнению, такой акт даже более предосудителен, чем телесное порабощение. Не зря учение о жизни как об искусстве строится на началах и практике невмешательства и терпимости. Прежде чем мы научимся любить ближнего, нужно научиться уважать его духовную независимость.

Возвращаясь к Биг-Суру, моей новообретенной свободе, моему внутреннему спокойствию и чувству дома и цельности… Неужели стремление сохранить их – эгоистично? Да и можно ли сохранять чувства? Или разделять их с другими? Наверное, для других они были бы бесполезны, поскольку касались и касаются только меня.

При всем, что было сказано ранее, я должен тем не менее признать, что, продолжая писать, вы так или иначе оказываетесь пропагандистом идей. Существует только один свободный от пропаганды жанр – японское хайку. Эта немногословная стихотворная форма выражает, как правило, любовь автора к природе и миру без обычных сравнений или преувеличений. Хайку описывает природу и вещи такими, какие они есть или какими кажутся, но не больше. Обычно, воспринимая хайку, западный читатель приходит в восторг. С ваших плеч словно снимается тяжелое бремя. Вы испытываете облегчение. И единственное, что остается сказать, это «аминь!».

Жить в исполненном хайку духе – вот, по-моему, достойная человека цель. Хотя даже заикнуться об этом – все равно что отречься от всего мной написанного. Наверное, я приближаюсь к той степени просветленности, которая побудила Фому Аквинского на смертном одре воскликнуть: «Я видел то, перед чем все мои писания – как солома».

Новые небеса и земля![72] Почему бы им не явиться без обычной бойни и уничтожения? Неужели мы не можем остановить бесчувственную общественную машину, объявить каникулы в области морали и, воспользовавшись новообретенным ви́дением, установить на земле порядок, гармонию, справедливость и мир? С каким множеством бесполезной гнили мы бы покончили, просто предоставив землю самой себе! Величайшие революции зарождались в моменты молчания и тишины. Изобретения и открытия, видéния и пророчества – все возникало в момент безмолвия. Как и каким образом? И откуда являются идеи, вновь и вновь изменяющие лик нашей земли? Наверное, и здесь не обошлось без родовых мук, происходящих, однако, в глубокой, безмолвной тьме.

Давайте открыто озвучим мысль: человек с лица земли не исчезнет! Ибо даже в самый тяжелый и темный час глаза его широко открыты. Земля со всеми ее богатствами принадлежит ему. И не для того, чтобы он ее уничтожил. Иегова запечатлел это в ответе, данном бедняге Иову.

Но в какие глубины тьмы мы опустимся?

Нигде, ни в одном небесном реестре не записано, сколько нам еще осталось пройти или претерпеть. Это решаем только мы, каждый в отдельности. Кое для кого самые тяжелые испытания уже пройдены, другие еще ожидают их. И все мы находимся в одном и том же горшке. Хотя для каждого этот горшок – особый. Наша судьба зависит от способности различать бесконечные трансформации, которые этот сосуд жизни – la condition humaine[73] – претерпевает. Те, кто считает, что этот горшок одинаков для всех, говорят на языке гибели. Ибо Творец и Его творение едины и неделимы.

Любой, кто испытал единичность жизни и ее радость, знает, что быть – это уже всё. Как писал Шекспир, «на все – свой срок»[74]. Они по сути – одно и то же.

Сезам, откройся!

Перевод З. Артемовой

Каждый раз, когда наступают черные дни, такие как сегодня, мы сосредоточиваем внимание на молодежи, будто в ней – наша последняя надежда. Задача перевоспитания общества тем не менее дело гиблое. Чтобы придать истинный смысл осуществлению подобной программы, необходимо обратиться за помощью именно к тем незаурядным умам, к чьим советам мир никогда не прислушивается. Все ученые мужи уверяют, что мудрость нельзя передать. А мы нуждаемся именно в мудрости, а не просто в знаниях, даже «глубоких». Нуждаемся в мудрости жизни – той их разновидности, какая до сих пор была открыта лишь посвященным.

На первых страницах «Уолдена» Торо пишет: «Бóльшую часть того, что мои ближние называют хорошим, я в глубине души считаю дурным, и если я в чем-нибудь раскаиваюсь, так это в своем благонравии и послушании. Какой бес в меня вселился, что я был так благонравен? Можешь выкладывать мне всю свою мудрость, старик, – ты прожил на свете семьдесят лет, и прожил их не без чести, – но я слышу настойчивый голос, зовущий меня уйти подальше от всего этого…»[75]

Рембо, со всей свойственной юности горячностью и прозорливостью, отмечал: «Все, чему нас учат, ложно». Иисус призывал к разрушению прежнего уклада жизни, напоминая, что единственно верный советчик – пребывающий в нас Святой Дух. А разве дзен-буддист, стремясь освободить разум от обременяющих его пут, не прибегает ко всем возможным и невозможным средствам, чтобы поколебать наш образ мысли?

В книге «Сиддхартха» Герман Гессе не раз замечает: чтобы ужиться с миром, его просветленному герою достаточно было полагаться на три «„высокие и непревзойденные искусства“ – думать, ждать и поститься». Надо ли говорить, как в целом неадекватен современный человек по отношению к этим истинам? А хуже всего то, что он даже не осознает своей неадекватности.

В чем состоит главная проблема? В воспитании людей, отличных по духу от тех, кто их породил? Если так, то с какого боку подойти к уничтожению пережитков прошлого? Можно ли растить детей, которые будут бороться со злом, созданным нами? Как нам выстроить «дивный, новый мир»? Путем образования, обучения нормам нравственности и религии, путем евгеники, революции? Разве возможно заново воссоздать человека, небеса и землю? Или это извечное заблуждение?

Все феноменальные личности вели простую жизнь. Но, несмотря на их вдохновляющий пример, никто не идет по их стопам. Лишь редкие одиночки когда-либо пытались следовать их путем. Время от времени даже сегодня какому-нибудь уникуму удается разомкнуть тиски монотонного труда и доказать, что даже в этом безрадостном мире можно жить своей жизнью. Мы слабо себе представляем те тайные пружины, что позволяют таким личностям приподняться над большей частью человечества. Нам хорошо известно лишь то, что каждый из них сам находил свою дорогу в жизни. Нетрудно догадаться, что выбранный ими путь был не из легких, обычный человек никогда бы его не избрал. «Труден не сам Путь, а его выбор». Вот в чем состоит главная проблема.

Люди, которых я имею в виду, – боги в глазах большинства – были революционерами в самом глубинном смысле этого слова. Поражает в них то (и именно это их объединяет), как они смогли преобразовать самих себя. В процессе своего развития общество само нивелировало себя снизу доверху. К чему они нас принудили, что доказали сперва своим личным примером, это что следует хорошенько задуматься, взглянуть на мир другими глазами. Они апеллировали не только к молодежи, а ко всем и каждому независимо от возраста, пола, положения, вероисповедания, устремлений или образования. Они проповедовали отнюдь не программу постепенного самосовершенствования, рассчитанную на десять – двадцать лет, а резкий поворот судьбы. Они обладали уверенностью и силой, внутренней силой, и творили чудеса.

Люди продолжают почитать и боготворить этих выдающихся людей. И тем самым низвергают их. Что касается столпов общества, эксплуатирующих их имена, то они издавна внушают нам противоположное тому, что являют собой эти исключительные личности. Это странное и противоречивое отношение, похоже укоренившееся в народе, ведет к тупику, который может быть назван лишь своего рода всеобщей шизофренией.

Между тем Путь всегда открыт для всех, и каждый может им следовать. Но у кого хватит смелости указать этот путь?

Буклет под названием «Сезам, откройся: книги-ключи» начинается с такой строчки: «Человечество испытывает интеллектуальное голодание». Это мягко сказано. Человечество испытывает не только интеллектуальный, но эмоциональный и духовный голод. И так происходило еще на заре истории. Мадам Ше-Рис, автор буклета и инициатор издания занимательных детских книжек, объединенных в серию «Книги единого мира», привлекает выдающихся людей всех профессий, чтобы сделать достоянием юного поколения лучшие образцы мировой литературы, и по весьма доступным ценам. И безусловно, уже многого добилась, чтобы претворить желаемое в жизнь.

Излишне смело было бы утверждать, что усилия Элен Ше-Рис и ее сподвижников – напрасный труд. Кто не стремится увидеть единый мир, мир на земле, – мир, где превалирует здоровье, разум, справедливость, любовь и радость? Злейшие враги и те заявляют, что стремятся к этому. Все мы – сторонники лучшего мира, и все мы – слуги дьявола. Стремимся изменить других, но не себя; хотим, чтобы наши дети стали лучше нас, но пальцем не пошевельнем, чтобы стать достойнее своих детей.

Стоит нам только начать строить планы для молодежи, отбирать для нее, к примеру, книги или друзей, стоит нам начать реорганизовывать жизнь, отделять зерна от плевел, как перед нами встает не просто проблема, а головоломка. Оценивать, выбирать, выделять, перестраивать, перераспределять – когда наконец это кончится? Вообразите, что вы наделены мудростью, милосердием и способностями Создателя. И теперь вам предстоит привести мир в порядок! Разве это не самый верный способ попасть в сумасшедший дом?

Америка подарила миру писателя – единственного из тех, кого я знаю, – каждой своей строчкой прославляющего согласие с миром. (Давайте также не будем забывать, что в свое время его считали автором непристойных книг, аморальным типом!) Эта теория согласия – наиболее сложная, но тем не менее самая простая из всех радикальных идей, выдвигаемых человеком; она воплощает понимание того, что общество состоит из конфликтующих членов на всех стадиях эволюции и регресса, что зло и добро сосуществуют, хотя одно есть не что иное, как тень другого, и что мир, несмотря на все его недуги и изъяны, создан для того, чтобы им наслаждались. Это не значит, что жизнью следует наслаждаться, достигнув определенной стадии совершенства. Весь колорит в том, что жизнью можно и нужно наслаждаться сегодня, независимо от обстоятельств. Эту мысль так прекрасно изложил Герман Гессе в уже упомянутой мной книге, что я не могу удержаться и не процитировать слова главного героя по имени Сиддхартха:

«Слушай хорошо, милый, слушай хорошо! Грешник, как я и ты, – это грешник, но когда-то он снова станет брахмой, он когда-то достигнет нирваны, станет Буддой, – так смотри же: это „когда-то“ лишь видимость, лишь подобие истины! Грешник – не на пути к превращению в Будду, он не находится в стадии какого-то развития, хотя наша мысль и не умеет представить себе дело иначе. Нет, в грешнике сейчас, уже сегодня, живет грядущий Будда, его будущее уже все здесь, ты должен в нем, в себе, в каждом чтить возникающего, возможного, спрятанного Будду. Мир, друг Говинда, не следует считать несовершенным или медленно идущим по пути к совершенству, нет, – он совершенен в каждый миг, все грехи уже несут в себе искупление, все маленькие дети уже заключают в себе стариков, все новорожденные – смерть, все умирающие – вечную жизнь. Ни одному человеку не разглядеть в другом, как далеко тот ушел на своем пути, в грабителе и игроке ждет Будда, в брахмане ждет грабитель. В глубоком созерцании есть возможность снять время, увидеть все прошлое, существующее и становящееся как одновременное, и все оказывается хорошо, все – совершенно, все – брахман. Поэтому то, что есть, мне видится хорошим, мне видится смерть как жизнь, грех как святость, ум как глупость; все должно быть таким, все нуждается лишь в моем согласии, в моей готовности, в моем любящем понимании, чтобы стать для меня хорошим. Чтобы только помогать мне. Чтобы никогда не причинять мне вреда. На своем теле, на своей душе я испытал, как мне был необходим грех, как нужны были и чувственное наслаждение, и суетность, и стремление к деньгам, и нужно было отчаяние позора, чтобы преодолеть сопротивление души и научиться любить мир, чтобы не сравнивать его больше с каким-то мне желательным, мной нарисованным миром, неким выдуманным мной типом совершенства, а видеть его таким, какой он есть, и любить его. И с радостью ему принадлежать…»[76]

Итак, давайте начнем с «Али-Бабы и сорока разбойников» – первой книжки серии. Почему бы и нет? Это чудесная сказка, страшно любимая мной в детстве. Не знаю, пошло мне это во вред или на пользу. Знаю лишь то, что некоторые книги, которые я с жадностью проглатывал и в значении которых не уверен (по части их вреда или пользы), никогда не включат ни в эту, ни в любую другую серию детских книг. Существует ряд произведений, который ни один серьезный «просветитель» никогда не представит на суд молодому поколению, хотя именно они раскрыли мне глаза на жизнь, чего не удалось добиться ни одной «полезной» книжке. Так называемые полезные книги, по обыкновению, настолько скучны, что не способны причинить ни вреда, ни пользы. Я хочу сказать, если это еще неясно, что никому – и уж подавно ни родителям, ни наставникам – не дано заранее предсказать, какая книга или книги, предложение, идея, фраза может порой открыть врата восприятия ребенка. Нам вдалбливают столько мудреного, напыщенного вздора; как читать для самообразования, для души, с практической целью и так далее. Для себя я обнаружил (и едва ли я в этом одинок), что мне больше всего нравились книги – не важно, серьезные или нет, – которые будили мое воображение, стимулировали, наставляли, вдохновляли, в общем, все что угодно. То ценное, что мы узнаем из книг, мы узнаем косвенно, по большей части бессознательно. По-моему, нам слишком часто внушают, что истину постигаешь через боль и страдание. Не буду оспаривать справедливости подобного мнения, но я уверен, что мы в неменьшей мере приближаемся к ней – и, быть может, еще успешнее – в минуты радости, блаженства, озарения. Преодоление играет свою роль, но мы частенько его переоцениваем. Гармония, ясность, безмятежность – все это итоги не противоборства, а капитуляции.

Так что не будем слишком волноваться по поводу духовной пищи для наших детей. Пусть они сами добывают ее и насыщаются, совсем как мы сами, разделяют наши проблемы, воплощают наши мечты, вселяют в нас любовь. Пусть остаются теми, кто они есть, то есть неподдельной частью этого «единого мира», в котором вольно или невольно, сознательно или бессознательно обитаем мы все. Не в наших силах оградить их от тех трудностей, от которых не ограждены мы сами. Если мы хотим защитить их, нам прежде предстоит научиться защищать себя самих. Но хотим ли мы этого? И знаем ли, чтó в действительности означает «защита»? И в чем ее смысл? Если бы мы это знали, то само это слово давно исчезло бы из нашего лексикона.

Надеюсь, мадам Ше-Рис не сочтет меня противником своей программы. Единственно, чего я не приемлю, – это иллюзии, будто в процессе чтения образцовых книг могут быть воспитаны образцовые граждане. Нам суждено сосуществовать как с совершенными, так и с далекими от совершенства людьми и учиться у них, несовершенных, так же или еще больше, чем у прочих. Если – по истечении скольких веков? – мы не преуспели с устранением из жизни того, что нас терзает, возможно, нам необходимо еще пристальнее вглядеться в жизнь. Не исключено, что единственное зло, от которого мы страдаем, – наш отказ поглядеть в лицо реальности, а все остальное – не что иное, как иллюзия и заблуждение.

«Труден не сам Путь, а его выбор!» Или как выразился другой древний учитель: «Путь рядом, но люди ищут его вдали. Он – в легком, а люди ищут его в трудном».

Пэтчен[77] – гнев и свет

Перевод В. Минушина

Первое, что замечаешь при встрече с Кеннетом Пэтченом – это что он живой символ протеста. Отчетливо помню свое первое впечатление от него, когда мы встретились в Нью-Йорке: впечатление мощного, чуткого существа, крадущегося на бархатных лапах. Этакий праведный убийца, подумал я про себя, когда мы обменивались рукопожатиями. И это впечатление никогда не оставляло меня. Так это или нет, но чувствую, ему доставило бы высшую радость собственными руками уничтожить всех тиранов и садистов на нашей земле вместе с искусством, институциями и всей механистичностью повседневной жизни, которые поддерживают и славят их. Это тикающая бомба, постоянно угрожающая взорваться среди нас. Нежный и вместе с тем безжалостный, он способен отдалять от себя именно тех, кто желает помочь ему. Он неумолим: не отличается ни хорошими манерами, ни тактичностью, ни любезностью. Не щадит никого. Подобно гангстеру, он следует собственным законам. Дает шанс поднять руки, прежде чем пристрелить. Однако ужас, охватывающий большинство людей, слишком велик, чтобы поднимать руки. И они бывают уничтожены.

Это чудовищная сторона его натуры, принуждающая его казаться безжалостным и хищным. Однако в пыхтящем драконе живет кроткий принц, страдающий при упоминании о малейшей жестокости или несправедливости. Нежная душа, которая быстро научилась облекаться покровом пламени, чтобы защитить свою чувствительную кожу. Ни один американский поэт так не жесток в своих обличениях, как Пэтчен. Его ярость и бунт почти безумны.

Подобно Горькому, Пэтчен рано прошел жизненные университеты. Время, пожертвованное им сталелитейным заводам Огайо – штата, где он родился, – помогло раздуть его ненависть к обществу, в котором основу жизни составляют неравенство, несправедливость и нетерпимость. Годы странствий, когда он разбрасывал свои рукописи, как семена, подкрепили опыт, почерпнутый дома, в школе и на заводе. Сегодня он практически инвалид, спасибо системе, которая ставит жизнь машины выше жизни человека. Страдая артритом позвоночника, он бóльшую часть времени прикован к постели. Он лежит на огромной кровати в кукольном домике у реки, названной именем Хендрика Гудзона, больной великан, хиреющий от равнодушия мира, который находит больше пользы в мышеловках, нежели в поэтах. Он пишет книгу за книгой, и прозу, и поэзию, и никогда не знает, когда «они» придут и вышвырнут его (вместе с кроватью) на улицу. Это продолжается, если не ошибаюсь, уже больше семи лет. Если Пэтчен выздоровеет, будет в состоянии свободно двигать руками и ногами, он, вполне вероятно, отметит исцеление тем, что снесет этот дом на глазах какой-нибудь ничего не подозревающей жертвы его пренебрежения и презрения. И сделает это, не проронив ни слова.

Еще одно качество Пэтчена, которое пугает при первом знакомстве с ним, – это его грандиозное молчание. Кажется, оно берет начало в самой его плоти, будто он вынудил плоть молчать. Это необъяснимо. Перед вами человек, наделенный даром говорения на языках, и он молчит. Перед вами человек, который цедит слова, но отказывается от разговора. Перед вами человек, до смерти жаждущий общения, но, вместо того чтобы говорить с вами, он вручает книгу или рукопись, чтобы вы их прочли. Молчание, которое он источает, черно. Собеседник чувствует себя как на иголках. Близок к истерике. Конечно, он застенчив. И сколько бы он ни прожил, он никогда не станет учтивым. Он американец до мозга костей, а американцы, несмотря на свою разговорчивость, по сути своей молчаливые создания. Они болтают, чтобы скрыть природную сдержанность. Они дают себе волю лишь в моменты сближения, когда испытывают к вам глубокое доверие. В этом отношении Пэтчен типичен. Тогда он наконец раскрывает рот, чтобы дать выход жаркому потоку слов. Его чувства рвутся наружу, как сгустки крови.

Ненасытный читатель, он открыт всем влияниям, даже худшим. Подобно Пикассо, он использует все. В нем силен дух новаторства и инициативы. Вместо того чтобы соглашаться на сотрудничество со второразрядным художником, он берется сам создавать обложки для своей книги, оригинальную для каждого экземпляра. И как прекрасны и необыкновенны эти рисунки на обложке[78], сделанные от руки писателем, который не притязает на то, чтобы считаться художником или иллюстратором! А как интересны еще условия, которые он диктует типографии относительно своих книг! Насколько он может быть компетентен, когда становится сам своим издателем! (Пример: его «Дневник Альбиона Мунлайта».) С ложа болезни поэт бросает вызов всем препятствиям и преодолевает их. Ему достаточно лишь поднять телефонную трубку, и редакция уже в панике. Он обладает волей тирана и упорством быка. «Хочу, чтобы это было сделано так!» – ревет он. И клянусь Богом, все делается так, как он требует!

Позвольте процитировать несколько абзацев из его ответов на некоторые мои вопросы:

Сейчас боль стала почти естественным моим состоянием – лишь приступы депрессии, обыкновенные при этом недуге, действительно истощают мои силы и портят природный характер. И могу сказать в отношении последнего, он становится отвратительным. Болезнь мира, возможно, не является причиной моего недуга, но, безусловно, определяет мое восприятие его. На самом-то деле хуже всего чувство, что я был бы чем-то иным, не закосней душой под постоянным давлением болезни; я был бы чище, менее расположен писать, скажем, ради возможности показать больной стороне меня, что ей никогда не взять верх; я мог бы лучше прочувствовать других художников, не будь настолько сосредоточен на творящемся во мне; я меньше нуждался бы в том, чтобы быть безупречным перед тем, что люблю, и потому, возможно, имел бы более личное ви́дение себя… Думаю, чем яснее выражается художник, тем меньше он знает, что сказать о себе, поскольку обычно его величайшее чувство любви неотделимо от ощущения обреченности творения… трудно вообразить, зачем Богу понадобилось «замышлять», однако этот «замысел» есть материал для величайшего искусства… мы не хотим знать себя, мы хотим потеряться в знании, как семя, несомое порывом ветра.

Если бы я когда-нибудь имел подобие надежного заработка, то, пожалуй, написал бы книги по принципу великих полотен, которые включали бы в себя все, – грандиозные симфонии, где нашли бы отражение поэзия и проза, как они являют себя изо дня в день, и все стороны моей жизни и интересов. Но, чувствую, этого не случится. В следующий раз «они» взорвут все – и сомневаюсь, что этого придется долго ждать. Люди всегда говорили о КОНЦЕ СВЕТА – и он близок. Еще немного соломы в стене… шатающийся кирпич или два сдвинутся… потом не останется камня на камне – и долгая тишина; действительно на веки вечные. С чем бороться? Никто не сможет снова собрать звезды. У нас осталось совсем немного времени. Не могу сказать, что это не важно; это важнее всего – но мы бессильны остановить это сейчас.

Мне очень трудно отвечать на твои вопросы. Некоторые становятся бунтарями не по своей воле; у меня не было выбора – хорошо бы мне представили хоть мало-мальское доказательство, что этот «их мир» не мог быть устроен и управляем лучше полудюжиной одурманенных идиотов, связанных по рукам и ногам на дне колодца десятимильной глубины. Мы всегда бунтуем оттого, что любим; нужна огромная любовь, чтобы проявлять в нынешней ситуации хоть какое-то неравнодушие: и мне по-прежнему не все равно. Положение людей безнадежно. Впрочем, в оставшееся время мы можем вспомнить о Величайшем и прочих богах.

Смесь надежды и отчаяния, любви и смирения, мужества и чувства тщеты, исходящие от этих отрывков, говорит о многом. Отдалившись от мира, как поэт, как визионер, Пэтчен тем не менее отождествляет себя с миром, охваченным болезнью, которая стала всеобщей. Он имеет скромность признавать, что его талант, что все таланты, обязаны Божественному началу. Он также достаточно невинен, чтобы считать: тварный мир обязан слышать глас Божий и воздавать Ему должное. Он ясно понимает, что его страдание не важно, что оно к тому же пагубно воздействует на его истинный дух, по его словам, но признается ли он себе, сможет ли он признаться себе, что страдание мира тоже пагубно воздействует на истинный дух мира? Если он может верить в собственное выздоровление, способен ли он не верить во всеобщее выздоровление? «Положение человеческих существ безнадежно», – говорит он. Но он сам человеческое существо, а он вовсе не убежден, что его положение безнадежно. С некоторой уверенностью в будущем он воображает, что сможет дать более полный выход своим способностям. Весь мир сейчас вопиет, требуя уверенности в будущем. Вопиет, требуя мира, но не делает реальных усилий, чтобы остановить силы, которые работают на войну. В своих страданиях каждая честная душа, несомненно, обращается к миру как к «их миру». Ни один нормальный человек не желает быть добровольной частью этого мира, настолько тот стал насквозь бесчеловечным, нестерпимым. Все мы, принимаем его или нет, ждем конца этого мира, будто это не созданный нами самими мир, но ад, в который мы были ввергнуты злой судьбой.

Пэтчен пользуется языком бунта. Никакого другого языка не осталось. Когда грабишь банк, нет времени объяснять директорам пагубную несправедливость современной экономической системы. Объяснения давались неоднократно; предупреждения вывешивались на всех столбах. Но не были приняты во внимание. Время действовать. «Руки вверх! Деньги на бочку!»

Наиболее эффективно Пэтчен использует этот язык в прозаических произведениях. В «Дневнике Альбиона Мунлайта» Пэтчен нащупал особую жилу в английской литературе. Прозаические работы – из которых последняя по времени появления «Спящие, проснитесь!» – не поддаются классификации. Как в старинных занимательных рассказах для детей, здесь на каждой странице чудо. Под внешним хаосом и безумством быстро обнаруживаешь логику и волю отважного творца. На ум приходит Блейк, Лотреамон, Пикассо – и Якоб Бёме. Странные предшественники! Но еще и Савонарола, Грюневальд[79], Иоанн Патмосский, Иероним Босх – и времена, события и сцены, опознаваемые лишь в преддверии сна. Каждая его новая книга все более изумляет, как трюк иллюзиониста, изменчивым разнообразием не только текста, но и оформления, композиции и формата. Читатель видит уже не безжизненную отпечатанную книгу, но нечто живое и дышащее, нечто, что в ответ смотрит на него с равным изумлением. Новизна здесь не приманка, но жесткий кулак мастера дзен – пробудить и возбудить сознание читателя. ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ИДЕТ ПО ЛОЖНОМУ ПУТИ! – это реальность, вопиющая со страниц его книг. Вновь мы имеем бунт ангелов.

Здесь не место обсуждать достоинства или недостатки творчества автора. Важно для меня в данный момент то, что, независимо ни от чего, он поэт. Мне живо интересен тот, кто в наше время имеет несчастье быть художником и человеком. Подобным образом я испытываю одинаковый интерес к маневрам что гангстера, что финансиста или военного. Они неотъемлемая часть общества; некоторых из них превозносят за их усилия, некоторых поносят, некоторые подвергаются гонениям и преследуются, как дикие звери. В нашем обществе художник не поддерживается, не превозносится и не вознаграждается, пока не воспользуется оружием более мощным, нежели его соперник. Такое оружие не найти в магазинах или арсеналах; художнику предстоит выковать его, положив себя на наковальню. Это единственный способ, найденный им для сохранения себя. Его жизнь с самого начала поставлена на карту. Он – мученик независимо от того, какой выбор сделает. Он больше не стремится творить тепло, он стремится создать вирус, который общество должно позволить впрыснуть себе или погибнуть. Не важно, что он проповедует: любовь или ненависть, свободу или рабство, – он обязан создать пространство, чтобы быть услышанным, уши, которые услышат. Он должен добиться, пожертвовав собственной жизнью, осознания ценности и величия, которые когда-то подразумевались под словом «человек». Сейчас не время анализировать и критиковать произведения искусства. Не время отбирать цветы гения, различать их, наклеивать ярлыки и распределять по категориям. Но время принимать то, что предлагается, и быть благодарным за то, что нечто иное, нежели массовая нетерпимость, массовое самоубийство, может занять человеческий интеллект.

Если своим безразличием и бездействием мы можем создать человека-бомбу, как создали атомные, то, кажется мне, поэт имеет право взорваться по-своему и в свое время. Если все окончательно обречено на уничтожение, почему не поэту возглавить нас на этом пути? Почему он должен оставаться один среди руин, как обезумевший зверь? Если мы отрицаем нашего Создателя, почему должны беречь создателя слов и образов? Разве формы и символы, которые он придумывает, выше самого Сотворения мира?

Когда люди намеренно создают смертоносные орудия для использования их как против невинных, так и против виновных, против грудных младенцев и стариков, больных, хромых, калек, слепых, душевнобольных, когда их цель – население целых стран, когда они невосприимчивы ко всем мольбам, тогда мы знаем, что душу и воображение человека более ничто не способно волновать. Если сильные мира сего охвачены страхом и дрожат, на что тогда надеяться слабым? Какое дело тогда тем чудовищам, находящимся у власти, что станется с поэтом, скульптором, музыкантом?

В богатейшей и наиболее могущественной стране мира нет средств уберечь поэта-инвалида, такого как Кеннет Пэтчен, от голода или выселения из дома. Подобным же образом не находится верных коллег-художников, которые бы объединились, чтобы защитить его от излишних нападок ограниченной, недоброжелательной критики. Каждый день приносит новый удар, новое оскорбление, новое обвинение. Несмотря на все это, он продолжает творить. Он работает одновременно над двумя или тремя книгами. Трудится, преодолевая почти непрекращающуюся боль. Живет в комнате, едва способной вместить его тело, можно сказать, в арендованном гробу, да к тому же еще исключительно ненадежном. Не лучше ли было бы ему умереть? Чего ему ждать – как человеку, как художнику, как члену общества?

Я пишу эти строки для английского и французского изданий его произведения. Вряд ли это можно назвать традиционным предисловием. Но я надеюсь, что в этих далеких странах Пэтчен (и другие, пока неизвестные американские писатели) найдет друзей, найдет поддержку и одобрение, чтобы продолжать жить и работать. В Америке невосприимчивы к любым призывам. Люди здесь не понимают язык поэта. Они не желают видеть страдание – слишком оно беспокоит. Они не встречают Красоту с распростертыми объятиями – ее присутствие мешает бездушным роботам. Страх насилия заставляет их совершать безумные жестокости. Они не благоговеют перед формой или образом – они полны решимости уничтожить все, что не соответствует их идеалу, который есть хаос. Их не заботит даже собственный их распад, потому что они уже разлагаются. Огромное скопище гниющих гробниц, Америка продержится еще немного, выжидая подходящего момента, чтобы взорваться, разнеся себя на куски.

Одна вещь, которую Пэтчен не может понять, более того, терпеть, – это отказ действовать. Тут он кремень. Сталкиваясь с оправданиями и объяснениями, он превращается в разъяренного льва.

Особую ярость вызывают у него богатые. Время от времени ему бросают кость. Вместо того чтобы успокоиться, он рычит еще свирепей. Мы, конечно, знаем, что такое покровительство. Обычно это плата за молчание. «Что делать с подобным человеком?» – восклицает несчастный богач. Да, человек, подобный Пэтчену, ставит его перед дилеммой. Либо увеличивает требования, либо использует полученное, чтобы выразить свое презрение и неприязнь. Ему требуются деньги на еду и жилье, деньги на врача, на операции, на лекарства – и тем не менее он продолжает выпускать красивые книги. Жестокие книги, изысканного вида. Ничего не скажешь, у человека незаурядный вкус. Но где у него право иметь высокие потребности? Этак завтра он, может, попросит коттедж на берегу моря или Руо, перед творчеством которого преклоняется. Может, «Кейпхарт»[80], поскольку любит слушать музыку. Как удовлетворить такое чудовище?

Вот так богачи думают о голодающем художнике. Бедняки тоже, иногда. Почему он не найдет себе работу? Почему не заставит жену содержать его? Должен ли он жить в доме, где целых две комнаты? Иметь столько книг и пластинок? Когда человек вдобавок и инвалид, они еще более возмущены, еще более злобны. Они обвиняют его в том, что он позволяет болезни искажать его ви́дение. «Произведение больного человека», – говорят они и пожимают плечами. Если он вопит, значит это «произведение бессильного человека». Если просит и умоляет, значит «потерял всякое чувство достоинства». Ну а если рычит? Тогда он безнадежно безумен. Не имеет значения, какую позицию он занимает, – он заранее виноват. Когда его похоронят, его превознесут как еще одного «poete maudit»[81]. Какие красивые крокодиловы слезы пролиты над нашими умершими и прóклятыми поэтами! Какую плеяду их мы получили за краткий период нашей истории!

В 1909 году Шарль Пеги[82] сочинил morceau[83] для своего Cahiers de la Quinzaine[84], в котором описывал тогдашнюю надвигающуюся мировую катастрофу. «Мы потерпели поражение, – так начинается очерк. – Мы потерпели поражение столь небывалое, столь полное, что сомневаюсь, занесет ли история когда-нибудь в свои анналы пример поражения, подобного тому, какое мы обеспечиваем себе… Разгром – это ничто. Это было бы ничто. Напротив, это может быть великой вещью. Это может быть всем: и полным концом. Разгром – это ничто: [но] мы были раздавлены. Даже потерпели сокрушительное поражение. За несколько лет общество, наше современное общество, не успели мы дать ему критическую оценку, оказалось в состоянии распада, гниения, подобного которому, думаю, история никогда не знала…. Глубокий исторический распад, глубокое разложение, колоссальный прецедент, который на литературный манер мы называем периодом упадка, падением Римской империи и который можно назвать, вместе с Сорелем, гибелью Древнего мира, – ничто по сравнению с крахом нынешнего общества, по сравнению с крахом и деградацией нашего общества, нынешнего современного общества. Несомненно, в древнее время было еще больше преступлений и пороков. Но бесконечно больше было и возможностей. Гниль полнилась семенами. В те времена людям не обещали стерильности, какую мы имеем сегодня, если можно так выразиться, если можно соединить эти два слова»[85].

После двух губительных войн, на одной из которых Пеги отдал жизнь, это «обещание стерильности» представляется каким угодно, но не пустым. Состояние общества, которое тогда было очевидно поэту и мыслителю и, конечно, еще более очевидно сейчас (даже человек с улицы понимает это), Пеги описывал как «настоящий хаос бессилия и стерильности». Полезно помнить эти слова, когда записные критики в прессе (как правого, так и левого толка) обрушивают громы и молнии на сегодняшних поэтов. И с особой злобой они нападают именно на художников, в ком есть искра Божья. Именно творческую личность (sic) они обвиняют в подрыве общественного устройства. Мания преследования проявляется всякий раз, когда звучит искреннее слово. Весь современный мир, от коммунистической России до капиталистической Америки, пропитан гнетущим чувством вины. Мы живем во Время убийц. Приказ на сегодня: ликвидировать! Враг, заклятый враг – человек, который говорит правду. Каждый пласт общественной жизни пронизан ложью и фальсификацией. Что выживает, поддерживается, защищается до конца, так это ложь.

«Возможно, это бедственное состояние, – писал Пеги, – которое давит на нас более, чем когда-либо, обязывает не сдаваться. Человек никогда не должен сдаваться. Тем более что мы находимся в столь серьезном, столь изолированном и столь угрожающем положении и что страна определенно в руках врага».

Те, кто знает Кеннета Пэтчена, поймет, что я отождествляю его позицию с позицией Пеги. Возможно, не найти более различные индивидуальности, чем эти два человека. Возможно, у них вообще нет ничего общего, кроме этого отказа проглатывать ложь, этого отказа сдаваться даже в чернейший час. Не знаю никакого другого американца, который бы так же упорно настаивал, что враг находится у каждого внутри. Если Пэтчен отказывается играть по общим правилам, то не потому, что побежден, но потому, что никогда не признавал фантомов, созданных страхом и замешательством, которых люди называют «врагом». Он знает: враг человека – сам человек. Он бунтует из любви, не из ненависти. С его темпераментом, с его любовью к искренности, его приверженностью истине, разве он не имеет все основания говорить, что у него «нет выбора», кроме как бунтовать? Разве мы видим его в одной шеренге с мятежниками, которые просто жаждут свергнуть тех, кто наверху, чтобы самим захватить власть? Нет, мы видим его одиноким, в крохотном домишке, прикованным болезнью к постели, неистово ворочающимся с боку на бок, как в железной клетке. И это действительно самая настоящая клетка. Ему достаточно каждое утро открыть глаза, чтобы осознать свою беспомощность. Он не мог бы сдаться, даже если бы захотел: ему некому сдаваться, кроме смерти. Он лежит с широко открытыми глазами на краю пропасти. Мир, приговоривший его к заключению, спит крепким сном. Он с яростью понимает, что его освобождение зависит не от признания широких масс, но от крушения мира, который душит его.

Не он ли сказал: «Положение человеческих существ безнадежно»? В «Альбионе Мунлайте» это отчаяние выражено в высшей степени художественно: «Хочу быть ковром в борделе». Так, перефразируя Миро, люди, загипнотизированные звездами, могут спокойно ходить по музыке земли, изборожденной рытвинами[86]. Так мы можем распрощаться с нашим атавистическим другом – поэтом, обреченным жить в мире, который никогда не был, никогда не будет миром «цветов, рожденных сияющими утробами». Ибо цветы всегда будут рождаться и утробы всегда будут сиять, особенно когда поэт проклят. Для него зверь – это всегда число, пейзаж – звездный, время и место творения – здесь и сейчас. Он движется в «круге очевидных судеб», властелин темного царства, порочимый, гонимый и покинутый всеми при свете дня.

Вновь приближается ночь. И вновь «темное царство» открывает нам свои красоты. В середине этого двадцатого столетия все мы без исключения перешли реку людских слез. У нас нет ни отцов, ни матерей, ни братьев, ни сестер. Мы вернулись к животному состоянию.

«Я усыпил язык», – сказал Джойс. Да! а теперь усыпляют и совесть.

Биг-Сур, Калифорния

июнь – июль 1946 г.

Мой водяной знак – ангел[87]

Перевод В. Минушина

Меня часто спрашивают: «Если бы у вас была возможность прожить жизнь заново, сделали бы вы то-то или то-то?» Подразумевая – совершил бы я снова те же ошибки? Что до les amours[88] – не уверен. Но вот акварели – тут я отвечаю утвердительно. Потому что, рисуя акварели, я научился одной важной вещи: не заботиться о конечном результате, не относиться слишком серьезно к тому, что получится. Мы не обязаны каждый день выдавать по шедевру. Главное – взять кисть и писать, а не создавать шедевры. Даже Творцу, когда Он создал эту совершенную Вселенную, пришлось научиться не слишком сильно переживать из-за того, что у него вышло. Впрочем, сотворив Человека, он надолго обеспечил себе головную боль.

И Человек, достигнув желаемого или, если хотите, состояния блаженства, перестает играть в Творца. Я имею в виду, что он больше не чувствует необходимости рисовать, писать картины, изображать посредством слов или музыки то, что видит вокруг. Он может воспринимать вещи такими, какие они есть. Он обнаруживает, просто глядя на мир непредвзятым взглядом, что все существующее – шедевр. Зачем писать картины? Для кого? Наслаждайся тем, что видишь. Этого вполне достаточно. Тот, кто способен на такое, – подлинный художник. Мы же, остальные, кому необходимо на всем, к чему прикасаемся, ставить свое имя, – просто подражатели. Мы подражаем настоящим волшебникам. Ибо, хотя мы и делаем вид, что учим других видеть, слышать, понимать и чувствовать, на деле бóльшую часть времени мы тешим собственное «я». Мы не желаем уподобляться безымянным строителям соборов. Нет, нам хочется видеть свое имя, начертанное сияющим неоном. И мы никогда не отказываемся брать деньги за свои труды. Даже когда нам уже нечего больше сказать, мы продолжаем сочинять стихи и романы, писать картины, петь, танцевать, норовя непременно быть в центре внимания.

Вот и я туда же со своими акварелями – и своим именем, напечатанным крупным шрифтом. Еще один грешник. Еще одно «я». Должен сознаться, для меня большое удовольствие разглядывать их. Не стану лицемерить и скажу: «Надеюсь, вы тоже получаете удовольствие». Pour moi, c’est un fait accompli, c’est tout[89]. Двадцать лет мне пришлось дожидаться, чтобы увидеть альбом своих акварелей. Если быть откровенным, то я рассчитывал, что издатель воспроизведет их, может, штук пятьдесят или сто, а не примерно дюжину. Но, как говорится, лучше хоть что-то, чем ничего.

Самое замечательное во всем этом, что теперь не придется дожидаться смерти. Я могу видеть их сейчас, ici-bas[90], – грешник, бездельник и мот, а не ангел или призрак. Это уже кое-что. Взгляни я на них иными глазами, возможно, они преподали бы мне урок настоящей скромности.

В одном я уверен: теперь, когда моя мечта осуществилась, все, что бы я отныне ни делал, я буду делать с еще большим удовольствием. Я совершенно не стремлюсь стать искусным художником. Я просто хочу рисовать – рисовать без конца, даже если, возможно, совершаю этим преступление против Святого Духа. Чем ближе к могиле, тем больше у меня становится свободного времени. Теперь нет ничего такого, что было бы важно для меня – так, как было важно когда-то. Я могу отклониться вправо или влево без риска опрокинуть лодку. Могу и сойти с курса, ежели пожелаю, потому что не плыву к точно заданной цели. Как те двое прелестных бродяг из пьесы Беккета «В ожидании Годо», которые раз от разу повторяют:

«On y va?»

«Oui»[91].

И ни один не трогается с места.

Я, конечно, понимаю, что подобные безответственные мысли и высказывания едва ли в духе тевтонской традиции. И даже американской, насколько я знаю своих сограждан. Но разве вам не доставляет удовольствия читать такое? А если даже все это полная ахинея, то, что вы читаете, – что с того? По крайней мере, вы знаете мою позицию. А у вас, есть у вас твердая позиция? Докажите!

Давным-давно, когда я с веселием писал «Черную весну», я уже упивался сознанием того факта, что мир вокруг меня рушится. Я подозревал об этом с того времени, как достаточно вырос, чтобы задумываться о происходящем. Потом я открыл для себя Освальда Шпенглера. Он подтвердил то, в чем я в душе был уверен. (А сколько по-настоящему отличных часов провел я, читая его, читая о «закате Европы». Честно скажу, читать «Бхагавадгиту» было не так занимательно. Отличное, бодрящее чтение.) Не был я тогда и настолько дерзок, чтобы сказать, подобно Рембо: «Moi, je suis intact!»[92] Мне было все равно, уцелел я или тоже гибну. Я присутствовал на представлении под названием «Крушение нашей цивилизации». Сегодня распад происходит еще быстрее, спасибо нашей технической оснащенности и производительности. Ныне всякий пишет об этом, даже наши дети-школьники. Но это их не слишком-то забавляет, вы заметили?

Мой совет: на те несколько лет, что нам остались, – плюньте на все, живите себе в радость. Пишите акварели, например. Совсем не обязательно ставить под картиной свое имя, если не хочется. Просто рисуйте их одну за другой, удачные, неудачные, никакие – это не важно. Нерон играл на скрипке, глядя, как горит им подожженный Рим. Куда лучше рисовать акварели. Вы никому не причиняете зла, не привлекаете к себе ничьего внимания, не сотрудничаете с врагом. Ночью сладко спите, а не ворочаетесь в постели до утра. Может, у вас и аппетит улучшится. Может быть, вы даже грешить станете с бóльшим пылом – я имею в виду, с бóльшим удовольствием.

В этом своем импровизированном вступлении я пытаюсь сказать, что при любых обстоятельствах люди менее суматошные успешней спасают то, что стоит спасать, – а задумывались вы когда-нибудь над тем, много ли есть на свете такого, что стоит спасать? – нежели те, кто командуют нами, думая, что у них на все есть ответ. Когда вы решаетесь заниматься такой простой, невинной вещью, как, например, акварельная живопись, то до некоторой степени избавляетесь от мучений, причиняемых обезумевшим миром, частью которого вы являетесь. Что бы вы ни изображали: цветы, звезды, лошадей или ангелов, вы начинаете с уважением и восхищением относиться ко всем элементам, составляющим нашу вселенную. Вы не называете цветы друзьями, звезды – врагами или лошадей – коммунистами, а ангелов – фашистами. Вы принимаете их такими, какие они есть, и славите Господа за то, что Он их такими создал. Вы не стремитесь улучшить мир или хотя бы себя. Вы учитесь видеть не то, что хочется видеть, но то, что есть. И то, что есть, в тысячу раз лучше того, что, как вам кажется, могло или должно было бы быть. Сумей мы прекратить попытки переделать вселенную, мы увидели бы, что мир куда лучше, чем мы его себе представляем. В конце концов, мы владеем им всего несколько сот миллионов лет, иначе говоря, только начинаем его узнавать. И даже продолжай мы в том же духе еще миллиард лет, нет никакой уверенности, что в итоге познаем его. В начале, как и в конце, он остается тайной. И тайны полна каждая, даже самая малая, частица вселенной. Это никак не связано с размером или расстоянием, величием или удаленностью. Все зависит от вашего взгляда на мир.

Каждый раз, когда мы создаем произведение искусства, возникает вопрос: «А нет ли тут чего-то такого, что не видно с первого взгляда?» И ответ всегда бывает положительным. В самом скромном предмете мы можем найти то, что ищем, – красоту, истину, божество. Художник не творит их, он их открывает в процессе создания картины. Когда это становится ему понятно, он способен продолжать без риска совершить грех, потому что тогда он еще и осознает, что ничего не изменится, напишет он свою картину или нет. Человек поет не потому, что надеется в один прекрасный день выйти на сцену в опере; он поет потому, что радость переполняет его сердце. Это прекрасно – слушать замечательную оперу, но еще прекрасней – повстречать на улице счастливого бродягу, который не может не петь, потому что у него радостно на душе. И этот ваш счастливый бродяга вовсе не ждет, что ему за исполнение кинут монетку. Он и не знает, что значит слово «исполнение». Не денег ради человек делится своей радостью – она всегда только дарится.

Открытое письмо всем и каждому

Перевод В. Минушина

Чего хотелось бы каждому, а художнику больше всех, – это, полагаю, зарабатывать на жизнь любимым делом. У некоммерческого художника шансов выжить не больше, чем у помойной крысы. Чтобы остаться верным своему искусству, он вынужден идти на компромиссы в жизни, нищенствовать и влезать в долги, искать богатую жену или горбатиться на какой-нибудь дурацкой службе, приносящей жалкие гроши.

Если только вы не виртуоз по части занять и выклянчить, есть предел тому, сколько можно получить подобным методом. Возможность жениться на богатой выпадает раз в жизни, если вообще выпадает. Обыкновенная же участь – это найти такую работу, которая позволяла бы сводить концы с концами и в то же время оставляла несколько часов в неделю, необходимых для занятия искусством.

Недавно мне пришло в голову, что я мог бы добывать скромную сумму, достаточную, чтобы удерживаться на плаву, продавая акварели, которые рисую в минуты отдыха. Я не прикидываюсь профессиональным художником; не считаю, что мои работы представляют какую-то ценность как произведения искусства. Но мне нравится писать акварелью и нравится думать, будто все, что бы художник ни делал по призванию, интересно и, может, представляет собой откровение. Я также знаю, что, если после смерти получу какую-то известность как писатель, эти акварели, которые я рисую для собственного удовольствия и удовольствия друзей, будут иметь реальную ценность. Вместе с записными книжками и дневниками они довершат облик писателя.

Подстегиваемый настоящей нуждой, продолжительной и квазиотчаянной, я решил предвосхитить момент смерти и предложить это посмертное наследие сейчас. Я не назначаю цену этим картинам, если можно их так назвать. Я предлагаю их при договоренности, что покупатель может назначить свою цену. (Если позже я найду способ самому печатать свои книги, сделаю то же самое.) Главное – то, что, сколько бы денег я ни выручил, это залог будущего, моего будущего как писателя. Рисовать акварели для меня во многом забава; это помогает расслабиться. Иными словами, помогает почувствовать себя счастливым, полным энергии и жизни, а это необходимое условие для творчества.

Чтобы дать предполагаемому благодетелю представление о моем интересе к акварели, я при сем прилагаю главу из «Черной весны» под названием «Мой водяной знак – ангел». Из нее будет видно, что мания акварели завладела мной лет пятнадцать назад. Сегодня она сильней, чем всегда. Вполне вероятно, что, прежде чем умру, я стану, что называется, художником в дополнение к профессии писателя. Почему нет? Доктор Мэрион Сушон из Нового Орлеана только начал писать в возрасте шестидесяти лет после тысяч успешно проведенных им хирургических операций.

Будь мне по средствам, я включил бы несколько цветных репродукций в эту брошюру. А так я помещаю только черно-белые. Если кого заинтересует эта сторона моей деятельности, он может помочь позже в выпуске факсимильного издания моих акварелей. Всякая форма репродуцирования непомерно дорога. Нужно быть миллионером, чтобы потворствовать своим капризам, когда дело касается репродуцирования текста или рисунков в количествах меньших, чем товарные.

Несколько слов об отборе этих акварелей. Сегодня в моем распоряжении лишь работы, выполненные за последние несколько недель. Все более ранние я роздал друзьям в то или иное время. При мне осталось лишь несколько избранных «шедевров», так сказать. Не важно. Я всегда начинаю с чистого листа – и работаю с жаром. Бесполезно говорить мне, чтó конкретно вы хотели бы иметь: я могу предложить только то, что у меня есть в наличии на данный момент. Придется вам положиться на удачу. Не могу я из практических соображений послать и сразу несколько работ, чтобы вы выбрали из них одну себе. Если попросите одну, я пришлю одну, ту, которая, на мой взгляд, понравится вам. Если попросите три, пошлю три. Если вам станет невыносимо видеть их у себя на стене, вы всегда можете подарить их или пустить на туалетную бумагу. Между прочим, туалет – отличное место, чтобы повесить там акварели. Не могу выразить, какое удовольствие я получаю, когда «иду в ванную», как мы тут, в Америке, говорим, и любуюсь одним из собственных шедевров, глядящим мне в лицо. Мимоходом скажу, что я заметил в домах великих коллекционеров и знатоков искусства то же самое предпочтение, отдаваемое туалету. Только в последнее время, делая пи-пи chez[93] Уолтера Аренсберга, наиболее интересного коллекционера современного искусства, я обнаружил парочку очень необычных, очень впечатляющих произведений искусства. Так что не думайте, когда ссылаете один из моих шедевров в клозет, что тем самым наносите мне оскорбление. Напротив, я сочту это за знак признания.

Что до моих акварелей, полагаю, слово-другое на сей счет не помешало бы… Итак, я чувствую себя свободно во всем, за что бы ни брался. Я не пишу с натуры: я пишу из головы и с того, что временами приходит в нее. Конечно, я брался писать натюрморт, портрет или пейзаж с натуры и пытался эту натуру воспроизвести. Результат обычно бывал ужасающий. Никто, даже я сам не мог найти, что называется, сходство с оригиналом. К счастью, сходство больше не в моде.

У меня ограниченное количество мебели, которая служит вещной основой моих картин. Мой живописный словарь ограничен одним деревом, одним домом, одним небом, одним лицом; пользуясь этим словарем, я отображаю бесконечное разнообразие деревьев, домов, цветов, небес и лиц, которые существуют в природе. Видите ли, я ничего не знаю о рисовании. До 1926 или 1927 года я даже не мог скопировать рисунок. Затем случайно обнаружил однажды, что способен похоже изобразить Георга Гросса[94], чей автопортрет увидел на переплете одного из его альбомов. С тех пор я получаю удовольствие, берясь за карандаш и кисть. В лучшие дни я могу рисовать мясницким ножом. Я больше не ставлю себе целью добиться сходства; мне достаточно реальности. У каждого собственная реальность, в которую, если не слишком осторожен, нерешителен или напуган, он погружается. Это единственная существующая реальность. Если вы способны запечатлеть ее на бумаге, в словах, нотах или красках, тем лучше. Великие художники даже не берут себе за труд переносить ее на бумагу: они молча живут в ней, становятся ею.

Два человека в мире акварели, которыми я восхищаюсь, – это Джон Марин[95] и Пауль Клее; я дал бы отрезать себе правую руку, лишь бы уметь рисовать, как любой из них. Их живопись кажется мне чистой магией. К сожалению, как бы я ни восхищался их творчеством, они не оказали на меня никакого влияния. Я остался там, где начинал в 1926 или 1927 году. Барахтаюсь в Саргассовом море любопытства и наслаждения. Все мои рисунки кажутся мне замечательными. Они всегда лучшие, насколько знаю, и если далеки от совершенства, то не столь ужасно далеки от рая. Я создаю собственные небеса и собственные бездны ада, и живу в них, и извлекаю всю их сущность. Я мог бы, как советуют некоторые, поступить в академию и овладеть кое-какими основами живописи. Но стал бы я тогда счастливей? Оставаясь таким, каков я есть, хорош или плох, я получаю удовольствие от всего, что выходит из-под моей кисти. Мне ни к чему доказывать, что я живописец, ни к чему создавать себе репутацию. Когда я пишу – мир принадлежит мне!

Окажется ли метод, который я здесь обсуждаю, безуспешным, если я продолжу все так же писать акварели. Я напишу собственную могилу и лягу в нее и, хотя мои глаза закроются навеки, буду наслаждаться каждой стороной своей кончины, несмотря на отсутствие перспективы, отсутствие формы, отсутствие того-сего. У меня будет красочный конец, может, не в стиле Пауля Клее или Джона Марина (который еще жив, хвала Господу!), но конец, мой собственный конец, единственный конец, к которому каждый должен стремиться.

А теперь, прежде чем окунуться в «происхождение шедевра», позвольте предложить вам взять на заметку мое имя и адрес, которые более или менее постоянны:

Генри Миллер

Биг-Сур, Калифорния

14 марта 1943 г.

P. S. Всякий, желающий поддержать манию акварели, сделает доброе дело, прислав мне бумагу, кисти и краски, которых мне всегда не хватает. Я буду благодарен также за старую одежду, рубашки, носки и проч. Мой рост 5 футов и 8 дюймов, вес 150 фунтов, шея 15½, обхват груди 38, талия 32, шляпа и туфли 7–7½. Люблю вельвет.

P. P. S. Это письмо распечатано для меня на мимеографе и разослано добрым другом в Чикаго.

Первая любовь

Перевод Н. Пальцева

Мысленным взглядом я вижу ее так же отчетливо, как в тот день, когда мы впервые встретились. Это было в коридоре средней школы Восточного округа в Бруклине, и она шла из одного класса в другой: чуть пониже меня ростом, прекрасно сложенная, полногрудая, искрящаяся здоровьем, высоко подняв голову с властным и в то же время вызывающим видом, за которым таилась странная, тревожащая застенчивость. Рот у нее был теплый, улыбчивый, приоткрывавший крупные, ослепительно-белые зубы. Но прежде всего внимание приковывали ее глаза и волосы: легкие, золотистые, туго собранные на затылке в форме раковины. Волосы натуральной блондинки, какую встретишь разве что в оперном театре. А глаза – голубые, лучистые, озадачивающе прозрачные – удивительно гармонировали с цветом ее волос и нежным румянцем щек, так напоминавшим яблоню в цвету. В свои шестнадцать она, разумеется, была не так уверена в себе, как казалось со стороны. Но среди одноклассниц безошибочно выделялась, как выделяются те, в чьих жилах течет голубая кровь. («Голубая и ледяная», чуть не вышло из-под моего пера.)

Этим первым взглядом она буквально сбила меня с ног. Ее красота не просто ошарашивала: она вселяла в меня дотоле неведомую робость. Не помню уже, как я нашел в себе силы приблизиться и пролепетать ей несколько ничего не значащих слов. Помню только, что мне потребовались долгие недели, дабы наконец совершить этот немыслимый подвиг. Но одна деталь прочно запала в мою память: каждый раз, когда мы ненароком сталкивались друг с другом в школьных коридорах, она краснела. Само собой, наши разговорные экспромты не шли дальше телеграфно-беглого обмена репликами. У меня, по крайней мере, не отложилось ничего из слов и фраз, какие она роняла на ходу, торопясь с одного урока на другой. Чуть не забыл добавить, что, хотя мы были одних лет, я опережал ее на класс или два. Все это не имело ровно никакого значения, но в моих глазах приобретало сверхъестественную важность.

Только окончив среднюю школу, мы обменялись с ней несколькими письмами. Летние каникулы она проводила в Эсбери-Парк, штат Нью-Джерси, а я, как обычно, тянул лямку в офисе цементной компании «Атлас Портленд». Каждый вечер, вернувшись с работы, я устремлялся к каминной полке, на которой складывали пришедшую почту, и почти всегда без толку. Повезло мне только раз или два за все лето. Это не в меру затянувшееся ухаживание лишь усугубляло во мне ощущение безнадежности. Время от времени, но нечасто, мне доводилось сталкиваться с ней на танцах. Дважды, насколько помню, я приглашал ее в театр. Меня даже не удостоили фотографии, которую я носил бы на сердце и на которую мог бы поглядывать украдкой.

Но мне и не было нужды в фотографиях. Ее лицо постоянно маячило на горизонте моего сознания; а ее физическое отсутствие делалось той нескончаемой пыткой, какая лишь отчетливее проявляла ее черты в моем мозгу. Я носил ее в себе. Нередко вступая с нею в диалог, мысленный или прямой, когда поблизости не было посторонних. Вечерами, возвращаясь восвояси после ритуального обхода дома, где она жила, я в гулкой тишине выкрикивал ее имя, обращая в запредельную высь свою отчаянную мольбу быть услышанным. В этом не было и тени рисовки: для меня она и впрямь пребывала в недостижимой, запредельной выси, будто богиня, вéдомая мне одному и ставшая моим безраздельным кумиром. Ведь это я, дурак, каких свет не видывал, поднял ее над твердью земной и не дал опуститься на почву, по которой ступают другие смертные. Последнее, правда, проявилось в первый же миг нашей встречи, так что выбирать мне было не из чего.

Странно, ни разу не продемонстрировала она мне и тени безразличия или враждебности. Кто знает, быть может, и она молчаливо ждала, что в моей страсти проступит нечто обычное, вроде банальных любовных заигрываний; быть может, тайно желала, чтобы я взял ее как мужчина – если понадобится, силой?

Раз или два в год, не чаще, судьба сводила нас на вечеринках в домах одноклассников – на тех затягивавшихся за полночь подростковых сборищах с песнями, танцами и нелепыми играми типа «поцелуй подушку» или «почты», какие давали возможность, избрав желанный объект, вволю потискать его в темной комнате. Но даже когда нам открывалась возможность без стеснения обняться и поцеловать друг друга, наша застенчивость не позволяла пойти дальше самого невинного и общепринятого. Когда мы танцевали, меня с головы до ног пробирала дрожь и я без конца спотыкался, к вящему смущению моей избранницы сбиваясь с ритма.

Оставалось одно: неистово бренчать по клавишам пианино – бренчать, ревниво глядя, как она вытанцовывает с моими друзьями. И ни разу не подошла она ко мне сзади, не обняла за плечи, не прошептала на ухо что-нибудь милое и ни к чему не обязывающее. А после таких вечеров я часами ворочался на постели, скрежеща зубами, или рыдал, как несмышленое дитя, или молил Бога, в которого уже не верил, чтобы Он даровал мне невиданную милость – узреть в ее глазах искорку благосклонного внимания.

И на протяжении всех этих пяти или шести лет она оставалась для меня тем же, чем стала с первой встречи: непрестанно маячащим в сознании образом. Я и понятия не имел, о чем она думает, мечтает, к чему стремится. Она была чистым листом, на котором я горестно запечатлевал все, что приходило в голову. Стоило ли надеяться, что и я был для нее чем-то иным?

Наконец наступил день, когда нам пришлось распрощаться. День, когда я уезжал на Дикий Запад – чтобы стать ковбоем, как я наивно полагал. Я подошел к ее дому и несмело нажал кнопку звонка. (На подобный подвиг я отваживался только дважды или трижды.) Она показалась в дверях – похудевшая, осунувшаяся, выглядящая старше, нежели я привык ее видеть.

Тогда ей был двадцать один; мне тоже, и я уже два или три года крутил со «вдовушкой». Из-за которой, собственно, я и задумал бежать на Дальний Запад: мне во что бы то ни стало нужно было освободиться от этого злосчастного помешательства. Она не пригласила меня войти в квартиру, а, напротив, вышла со мной наружу и проводила до тротуара; там мы остановились и минут пятнадцать-двадцать проговорили о разных разностях. Само собой, я заранее известил ее, что зайду попрощаться, и бегло очертил свои планы на будущее. Умолчав о том, что в один прекрасный день пошлю за ней из своего далека (эта и подобные глупости так и остались несказанными). На что бы я в глубине души ни надеялся, было ясно: того, что случилось, не повернуть вспять. Она знала, что я люблю ее – это знали все, – но связь со вдовушкой решительно и бесповоротно исключила меня из круга ее потенциальных избранников. Эта связь была чем-то, чего она не могла понять, не говоря уж о том, чтобы простить.

Ну и жалкое зрелище я тогда собой представлял! Ведь даже в тот момент, найдись у меня достаточно решимости и отваги, для меня еще не все было потеряно. По крайней мере, так мне подумалось, когда я увидел потерянное, расстроенное выражение в ее глазах. (И, видя это выражение, продолжал бодро и нелепо разглагольствовать о славе Золотого Запада.) И, вполне сознавая, что, скорее всего, вижу ее в последний раз, не решился заключить ее в объятия и подарить ей последний, страстный поцелуй. Вместо этого мы всего лишь пожали друг другу руки, пробормотали несколько невнятных прощальных слов, и я двинулся прочь.

Я ни разу не обернулся. Но ни минуты не сомневался в том, что она все еще стоит у ворот, провожая меня взглядом. Дожидаясь, когда я исчезну за поворотом, чтобы ринуться к себе в комнату, броситься на постель и от всей души зарыдать? Этого мне не узнать ни на этом, ни на том свете.

Спустя еще год, когда я, погрустневший и умудренный опытом, вернулся с Запада, чтобы опять оказаться в объятьях вдовушки, от которой бежал, мы ненароком еще раз столкнулись. В последний раз. Дело было в трамвае. Повезло еще, что со мной был один из старых друзей, хорошо ее знавший; в противном случае я бы смутился и ретировался. После нескольких необязательных слов мой приятель полушутя обронил: может, пригласишь нас с другом к себе домой? Теперь она была замужем и, как ни трудно в это поверить, жила как раз по другую сторону дома, где обитала вдовушка. Мы поднялись по высокой каменной приступке и вошли в ее квартиру. Она показала нам одну комнату за другой и, в завершение осмотра, спальню. А затем, смутившись, обронила нелепую фразу, пронзившую меня острее ножа. «А здесь вот, – пояснила она, указывая на большую двуспальную кровать, – мы спим». В этот миг между нами словно опустился железный занавес.

Таким был для меня финал. Но не совсем финал. Ибо на протяжении всех минувших лет она оставалась для меня женщиной, которую я любил и потерял, недостижимой. В ее фарфоровых глазах, таких холодных и зовущих, таких огромных и прозрачных, я вновь и вновь вижу себя – вижу нелепым, одиноким, бесприютным, неугомонным художником, человеком, влюбившимся в любовь, вечно одержимым поисками абсолюта, вечно взыскующим недостижимого. Как и прежде, по ту сторону железного занавеса ее образ свеж и отчетлив, и ничто, кажется, не в силах его омрачить или заставить поблекнуть.

Когда моя рука тянется к револьверу

Перевод З. Артемовой

Покойный Джон Дадли, потомок графа Эссекса, однажды начертал мелом на моей двери: «Когда я слышу слово „культура“, моя рука тянется к револьверу». Сегодня, стоит кому-либо начать твердить, что с Европой, мол, все кончено, я испытываю то же побуждение – дотянуться до револьвера и пристрелить его. Меня, как никого другого, до дрожи восхищала эта монументальная морфологическо-феноменологическая поэма «Закат Европы». В те дни, когда Культура была всего лишь птичкой в золоченой клетке, когда – увы, так давно – мне казалось, что я уже пережил все страдания Вертера, ничто так не ласкало моего слуха, как эта мелодия гибели. Но ныне я оказался по ту сторону гибели: гибели Европы, гибели Америки, гибели всего на свете, включая Золотой Запад. Я живу уже не по летнему, не по сезонному, даже не по звездному времени. Я чувствую, что мертвые еще с нами, готовые в любую минуту восстать из могил; чувствую, что с ними заодно и живые, с дьявольской радостью тычущиеся во все эти скелеты. Вижу, как Индия и Китай, много веков якобы спавшие смертным сном, несмотря на постоянный прирост многомиллионного населения, сегодня, по общему признанию, возрождаются, причем набирают обороты, я бы добавил, с устрашающей быстротой.

Вернувшись на родину в августе прошлого года после семи месяцев жизни за границей, я убедился, что если что-то и умерло окончательно и бесповоротно, так это американский способ видеть мир. Для меня, только что прибывшего из Европы, американский пейзаж оказался не более привлекательным, нежели дохлая гремучка в холодильнике. С чего мы взяли, что наша нация – единственная и неповторимая? Из чего следует, что мы жизнеспособная, здоровая, жизнерадостная, созидательная нация? В сравнении с европейцем американец предстает мне человеком, исполненным наивной жизнерадостности гробовщика. Он оживляется лишь тогда, когда приводит факты, а для меня в его фактах недостает правды, мудрости и страсти. Его безжизненные факты и передовые технологии, ломающие ему хребет, похоже, звенья одной цепи.

Каждый раз, когда я размышляю о судьбах Европы – не важно, собираюсь ли я хулить или, наоборот, защищать ее, – у меня в голове постоянно всплывают слова Вассермана. Варемме, этот поразительный персонаж, витающий на страницах «Дела Маурициуса»[96], утверждал, что, лишь отрекшись от Европы, человек его склада способен оценить, что она в действительности значит. И вот что говорил он потом: «Европа являлась не только суммой связей его индивидуального бытия, – дружбы и любви, ненависти и несчастья, удачи и разочарования, – она была, великая и необъятная, две тысячи лет существующим единством – Перикл и Нострадамус, Теодорих и Вольтер, Овидий и Эразм, Архимед и Гаусс, Кальдерон и Дюрер, Фидий и Моцарт, Петрарка и Наполеон, Галилей и Ницше, – бесконечная армия светлых гениев, такая же бесконечная армия демонов, – все светлое покрывается мглой, из нее снова вырастает сверкание, создающее из тусклых отбросов золотой сосуд, – катастрофы, вспышки, революции и затмения, нравы и моды, все вместе, – текущее, скованное, подымающееся ступенями: дух. Это была Европа, его Европа».

И мы должны поверить, что со всем этим сегодня покончено, ибо после двух опустошительных мировых войн Европа, по нашему разумению, кажется вялой, безразличной, циничной, сомневающейся, поскольку не приемлет запугивания, умасливания, угроз, подкупа со стороны дальновидных политиков, промышленников, банкиров и милитаристов? Ежемесячно произведения какого-нибудь американского автора переводят на один из многочисленных европейских языков. Кто возьмется утверждать, что в целом книги наших современных писателей проникнуты оптимизмом, мудростью, мужеством или проницательностью? Обратитесь к произведениям американских писателей – лауреатов Нобелевской премии: разве они выражают дух молодой, пылкой, подающей надежды нации?

В Европе, где и понятия не имеют о благоденствии и комфорте, столь священных для американца, мне случалось встречать мужчин и женщин, преданных своему делу столь же страстно, как в тридцатые годы, когда я там жил. Тамошние художники ныне еще смелее и изобретательнее, нежели раньше, старики моложе, а юноши взрослее. Я больше не переживаю за молодое поколение, каким бы разочарованным и лишенным идеалов его ни объявляли. Не переживаю и за старшее поколение, ибо его время скоро истечет. В существующих условиях у молодых есть все основания быть пессимистами, бунтовать и не поддаваться на пустые обещания правительства. Что до старшего поколения, то оно переживает славную вторую молодость, не будучи отягощено заботой о хлебе насущном, погрузившись лишь в мировые проблемы и творя с несравненно большей свободой, дерзостью и мастерством; спросим себя, грозит ли этому поколению что бы то ни было, кроме нашей неспособности проникнуться их духом, вдохновиться их примером? В Европе человека не осуждают за то, что он встал не с той ноги; в Европе жизнь человека не кончается по достижении определенного возраста. Обратитесь к перечню великих имен в области европейского искусства; посмотрите, из каких гранитных глыб он сложен. А сколь многие из этих прославленных людей лишь зачинали свои величайшие творения в так называемом преклонном возрасте!

С точки зрения качества и продуктивности – каких колоссов в области литературы подарила миру одна только Франция! И продолжает дарить миру. А сколько произведений титанов современной французской литературы предлагают в английском переводе наши издатели? Как нам почувствовать дух, вдохновляющий Европу, когда нам еле известно, что создают ее крупнейшие творцы? Если мы просто марионетки в руках европейских дипломатов (что, безусловно, так и есть), то мы не более чем грудные младенцы, когда дело доходит до сравнения наших литератур. Приличный европейский писатель начинает свой творческий путь на уровне, которого лишь изредка достигают наши лучшие литераторы. Достаточно взглянуть на книжные рецензии: разница в тональности, в охвате, в качестве суждений и осмыслении между их и нашими критиками разительна. Правда, от случая к случаю одному из наших маститых писателей удается выдать что-нибудь сенсационное – как говорят, выстрелить из тьмы. Он и сам толком не понимает, как этого добился. У такого произведения нет ни традиций, ни последователей. Оно повисает в пустоте, как пейзаж без первого или второго плана. Оно просто возникло, et c’est tout[97].

Более всего на европейской сцене успокаивает и обнадеживает ощущение связи с прошлым, пропитавшее даже камни. Художнику, чтобы не потерять себя, необходима эта атмосфера. Вопреки мнению, общепринятому среди тех, кто не дает себе труда задуматься, любая новация подпитывается традицией, и революция вырастает из традиции, и всякая свобода выражения обеспечивается традицией. Посмотрите на пеструю галерею еретиков, вольнодумцев, бунтарей, следопытов, иконоборцев, и вы обнаружите, что за всеми лежат традиции. За свои две тысячи лет непрерывной борьбы, перемен и экспериментов Европа испытала едва ли не все на свете. Наряду с культурными растениями, на ее почве всходили, а подчас и намеренно взращивались сорняки. В Европе еще достает пространства для растений всех видов. Но должен признаться, даже ядовитые кажутся там не столь опасными, не столь смертоносными, как их американские сородичи. Европеец вовсе не ожидает, что все будут выглядеть и мыслить сходно. Его питательная почва – разнообразие и противоречивость. А мы, со своей стороны, впадаем в страх и истерику, едва обнаружив, что не весь мир во всем солидарен с нами. К страшному разочарованию и отвращению европейца, мы ведем себя как избранная нация.

Вся эта борьба, смута, неразбериха представляет собой прекрасную питательную среду для европейского литератора. Ему несвойственно пугаться идей, впадать в транс от поражения или несчастья, его нельзя заставить молчать произвольными или враждебными акциями правительств. На протяжении веков ему довелось поучаствовать во всякого рода общественных проектах. Некоторые из выдающихся мыслителей были с современной точки зрения и на противоположной стороне баррикад, отстаивали неправое дело. И все-таки их продолжают считать великими. Их наследие изучают и обсуждают. Какой контраст эта старушка Европа являет даже перед молодой Америкой, которую более ста лет назад описывал Чарльз Диккенс: «Я дрожу при мысли о том, как бы перенес такую поездку радикал – я имею в виду человека, которого к радикализму привели не принципы, не доводы рассудка и не чувство справедливости, а случай. Подобный радикал, боюсь, вернулся бы домой законченным тори… Впрочем, я решил отныне и в течение двух месяцев не говорить на эту тему; прибавлю лишь, что очень боюсь, как бы не оказалось, что страна, которая должна была явить собой пример всем остальным, не нанесла самый чувствительный удар делу свободы»[98].

Мне повезло: вернувшись в этом году в Европу, я обнаружил, что часть моих былых друзей еще живы. Каждый из них прошел через тяжелейшие муки в период оккупации. Почти всех их заставляли голодать, избивали, пытали либо оккупанты, либо свои же. И тем не менее я увидел их всех без исключения не подавленными, а работающими с бóльшим усердием и воодушевлением, чем когда-либо. Честно говоря, все они были моложе духом, нежели в те годы, когда мы познакомились. Они не создают черных, безысходных, нигилистических произведений. Совсем напротив, я не почувствовал ни следа нетерпимости, горечи, цинизма или паралича воли, готовиться к которым призывали меня американские друзья. Стоит заметить, что, стремясь продолжать начатое, многие из моих старых приятелей оказались вынуждены выполнять всякого рода неблагодарную работу. Один из них, поэт и драматург, признался мне, что с окончания войны перевел около пятидесяти больших книг. (Надеюсь, нет надобности напоминать, как мало платят переводчикам и у нас, и за границей.) Но, может быть, потому, что они так жестоко страдали во время войны, это дополнительное бремя, эта занудная работа не кажется такой катастрофической, какой она предстает американцу. В конце концов, все они благодарны судьбе, оставившей их в живых, и счастливы, что, вопреки всему, могут высказать вслух свою радость жизни. Лишения и страдания излечили их от мнимых недугов, да и от некоторых вполне реальных.

Разумеется, у меня и в мыслях нет утверждать, что война – нечто благое как для художника или просто обывателя, так и для тех, для кого она является профессией. Но нельзя отрицать, что те из моих друзей, кто пережил войну, стали крепче духом. Эта сила духа и энергия радикально отличает европейских художников, моих друзей, от художников американских. Американского писателя, насколько я мог заключить из личного опыта, легко обескуражить. Иногда я вообще не понимаю, зачем он выбрал такую профессию – складывать слова. О нем, безусловно, нельзя сказать, что он безраздельно верит в собственное писательское предназначение. Напротив, он готов изменить своей миссии, как только давление станет слишком сильным. Безысходность и пессимизм, владеющие умом американского писателя, отчасти можно объяснить отношением публики, ибо американская читающая аудитория не только, видимо, безразлична к духовной пище, которую ей предлагают, но при малейшей возможности предпочитает физические или материальные суррогаты. Но даже в них, во всем, что касается физического и материального комфорта, рядовой американец оказывается крайне дезориентирован. Достаточно мне подумать лишь об одном дне, проведенном в обществе любого нищего художника-европейца (я знал их так много!), чтобы сделать вывод: американец не способен насладиться даже тем малым, что в его распоряжении. Возьмем хотя бы его финансовый достаток. Автомобиль довезет американца туда, куда он захочет, но что встретит его по прибытии? Если это ресторан, то пища там обычно несъедобна; если театр, то спектакль нагоняет на него скуку; если курорт, там остается только пить. Если американец сидит дома с друзьями, разговор скоро перерастает в нелепый спор, как у школьников, или выдыхается. Искусство жить в мире с самим собой или с соседом нам неведомо. Американец – существо антиобщественное; наслаждение он обретает только в бутылке или в своем автомобиле. Он обожествляет успех, но, добившись его, чувствует себя еще неуютнее, чем раньше. В расцвете сил он осознает собственное моральное и духовное банкротство; достаточно кашля, чтобы он покинул бренный мир.

На протяжении семи месяцев, проведенных за границей, я встретился с огромным количеством писателей, живописцев, скульпторов; иных я знал издавна, с иными только познакомился. Время от времени я набредал на заклятого врага, с которым обычно в конце концов устанавливались дружеские отношения. Большинство этих поездок и встреч имели место в маленьких городках, селах и деревушках, таких как Волюве-Сен, Ламбер, Брюгге, Ла-Сьота, Каркасон, Монпелье, Периго, Лес-Эйзи, Моржа, Лозанна, Ванс, Севилья, Уэллс. Особенно глубоко запечатлелся в моей памяти Корвен в Уэльсе. Туда я заехал специально с блицвизитом к Джону Кауперу Поуису, которому сейчас за восемьдесят. Вот вам англичанин валлийского происхождения, который прожил больше тридцати лет в Америке – как говорят, «популяризируя культуру». Когда мне было двадцать с небольшим, я ходил на его лекции в Нью-Йорке, прочитал несколько его книг, а затем, почти четверть века спустя, начал с ним переписываться. Я отвлекаюсь от темы, для того чтобы еще раз воздать должное величию духа. Отдав свои лучшие годы Америке, оказав значительное влияние на многих наших современных писателей и художников, он вернулся полтора десятилетия назад к родному очагу, в маленькую захолустную деревушку, куда не заглядывает никто из знаменитостей. Здесь он год за годом создает книги одна лучше другой – и, стыдно сказать, совершенно неизвестные нашим соотечественникам. В Поуисе я увидел литератора, без скидок делающего честь своему цеху, одного из немногих живущих ныне писателей, с кого собратья по ремеслу могут брать пример. Ничуть не преувеличивая, могу сказать, что это самый молодой душой, самый жизнерадостный человек из всех, кого я когда-либо встречал. Он разработал собственную философию – философию одиночества и «существования вопреки», как он ее называет; благодаря этой философии он и сейчас «свежий как огурчик». От него исходит ощущение радости и гармонии. В качестве источников своего вдохновения он называет Гомера, Данте, Рабле, Гёте, Шекспира, Достоевского, Уолта Уитмена. Их имена то и дело звучат в его разговорах с собеседниками; ему никогда не надоедает их цитировать. Поуис не только самый терпимый и обходительный человек из всех, кого я знаю, но, подобно самому Уитмену (к которому он питает глубочайшее уважение), человек, «цветущий» от самых корней. Хотя от него веет культурой и образованностью, он без труда общается с детьми, чудаками и юродивыми. Распорядок дня у него прост до примитивности. Поуис начинает день с долгой молитвы за здравие животных, преследуемых садистами-учеными, которые уродуют их и изничтожают. Не обремененный материальными заботами, он сделался вольным как птица и, что еще важнее, в полной мере осознает свою свободу и наслаждается ею. Встретить такого человека – радость и благословение. И он, сумевший так много дать миру, практически неизвестен, едва упоминаем, когда заходит речь о литературе. Да над его дверью, как над входом в обитель самого Господа Бога, должно быть начертано: «Я – Тот, Кто вытащил тебя из скверны. А теперь иди сюда и слушай Меня!»[99]

Доведись мне встретить одного лишь Джона Каупера Поуиса, моя поездка уже была бы не напрасной. Но я имел счастье встретить и других неповторимых людей, и каждый из них по-своему способствовал тому, что я стал глубже и разностороннее воспринимать жизнь. Нигде в Европе не донимали меня бессмысленными, тупыми и обычно оскорбительными вопросами, какие я привык слышать от моих американских друзей и поклонников. Даже супрефект, перед которым я был обязан предстать, прежде чем уехать из Парижа, был более корректен, терпим и проявил лучшее понимание моего творчества, чем наши напыщенные, занудные литературоведы. Было нечто приятное в том, что тебя подвергает допросу такой эрудированный человек, хотя предмет разговора был и болезненным. А что сказать о Франсисе Рауле, начальнике управления парижской полиции, с которым мне нужно было связаться по вопросу продления визы? Покажите мне его достойного американского собрата! Покажите мне среди чинов местной полиции подобного Фернану Руду из супрефектуры Вьена, в доме которого я провел несколько замечательных часов, рассматривая книги в его библиотеке, и в частности его коллекцию раритетов в жанре утопии – предмет, который он знает досконально. Именно в доме Фернана Руду я встретил доктора Поля Луи Кушу – человека, который был в свое время личным врачом, секретарем и другом Анатоля Франса. Возможно, многие лучше знают его как автора «Иисуса Господа нашего», «Тайны Иисуса», «Мудрецов и поэтов Азии» и других произведений. Мне же он запомнился как ясный и тонкий ум, чье присутствие придало особую прелесть банкету, устроенному месье и мадам Пуа в местном ресторане «Пирамида». Пиршество тела и духа, подобное тому, что организовали для меня французы, было бы немыслимо в любой другой стране. На это, по-моему, были способны лишь древние римляне или греки.

А как много замечательных людей встретил я в моей поездке! Какие чудесные дни провел с Пьером Леденом в окрестностях Брюсселя; какие экскурсы и прогулки с его братом Морисом Ламбильоттом, редактором журнала «Синтез»; какие захватывающие беседы в Периго, Лес-Эйзи и Ласко с доктором де Фонбрюном – самым блестящим из всех толкователей Нострадамуса; какие содержательные диалоги в Монпелье с Жозефом Дельтеем, автором таких книг, как «Холера», «Над рекой любви», «Жанна д’Арк», «Лафайет», а также книги, вызвавшей у меня особый интерес, – «От Жан-Жака Руссо до Мистраля»! Как легко и естественно было переходить вместе с ним от красот и славы Древнего мира на такие темы, как Иисус, Сократ и Франциск Ассизский! А как приятно было вновь встретить, будто давно потерянного брата, великолепного киноактера Мишеля Симона! А может, вспомнить субботний день, проведенный в доме Блеза Сандрара – одного из тех титанов европейской литературы, чьи имена практически неизвестны американцам? Кто у нас смог бы принимать гостей так, как это делает неподражаемый Блез? Какое созвездие ярких индивидуальностей собралось в тот день под его крышей!

И с какой теплотой, радостью, светскостью и неподдельной любовью к ближнему встречал он их всех!

Я пишу эти строки, а передо мной лежит ноябрьский выпуск ежемесячника, публикуемого Книжной гильдией в Лозанне. Какое наслаждение проглядывать его каждый месяц! Да найдется ли в Америке клуб любителей книги или издательский дом, большой или малый, выпускающий нечто подобное? Если да, то я никогда о нем не слышал. Тексты, фотографии, рисунки, репродукции, обложка, перечень книг – все привлекает, соблазняет, завораживает в этом ежемесячнике. Когда я был в Лозанне, я поставил себе целью встретиться с директором клуба Альбером Мерму. Жаль, что того же не делают главы американских клубов любителей книги; иначе наш духовный рацион намного обогатился бы.

Я только что упомянул роль публики по отношению к писателю. Безусловно, европейский читатель отличается от американского. Он не только читает больше книг, нежели американский, – он покупает больше книг. В какой бы дом я ни пришел, книги везде занимали заметное место. И, мог бы добавить, хозяин дома знает, что у него на полках. У меня также сложилось впечатление, что авторы, живые и работающие авторы, играют там более важную роль в жизни человека. Когда в отношении писателя допускается несправедливость со стороны суда, правительства, издателя или же другого писателя, жертва вполне может рассчитывать на поддержку аудитории. В европейских странах случаются литературные диспуты, которые буквально сотрясают нацию. У нас же, похоже, лишь вопросы, касающиеся морального облика писателя, способны привлечь внимание публики; к тому же это любопытство подогревается скорее сенсационным, чем искренним, горячим интересом. Американские издатели и редакторы приложили все силы, чтобы отбить вкус, пыл и взыскательность у читающей аудитории. Ситуация ухудшилась настолько, что респектабельные издательские дома нередко убеждают нового автора разрешить одному из их сотрудников переделать его книгу, объясняя, что это в его же интересах. Писатель, хоть сколько-нибудь отличающийся от своих собратьев, фактически обречен. Каждое издательство имеет свое представление о том, что подходит или пользуется бóльшим спросом. Чтобы удовлетворить их разнообразные требования – в высшей степени абсурдные, в высшей степени унизительные требования, – начинающий писатель может вылезти из кожи вон, так ничего и не придумав. Я знаю, что европейский издатель тоже не без идефикса; он в первую очередь делец, и прожженный вдобавок. Но со своей публикой он считается. Он – часть этой публики в самом подлинном смысле. К тому же он обычно не просто бизнесмен, в той же степени, что его авторы – не просто писатели. (Лишь в нашей стране, как мне кажется, человек может быть «просто бизнесменом» и вызывать не только уважение, но и желание подражать.) Несмотря на то что он отнюдь не ангел во плоти, европейский издатель обладает тем, что можно назвать профессиональной гордостью. Я искренне верю, что большинство из них не удовлетворились бы просто «успехом».

Исходя из всего сказанного, американский литератор может задуматься, не повезет ли ему за границей больше, чем на родине. На этот вопрос я всегда отвечаю утвердительно. Да! Да, если даже он потерпит фиаско. Даже в случае проигрыша ему будет обеспечено общение с другими писателями, другими родственными душами в обстановке у нас неведомой – в обстановке, спешу добавить, несомненно более беспощадной, более ужасающей, более плодотворной и гораздо более реальной. Как и здесь, он будет ощущать каждодневный риск умереть голодной смертью, однако он не всегда будет себя чувствовать как рыба, вытащенная из воды, как животное в зоопарке или как псих, сбежавший из лечебницы. Он не умрет посмешищем или чудовищем, если только не обладает необычайной одаренностью. Естественно, чем он одареннее, тем суровее будет его судьба. Нам хорошо известно, что мир не создан для гения. Автор тем не менее может успокоиться на том, что при определенном таланте в конечном счете получит хлеб, а не камни. Лишь в очень немногих странах нашего цивилизованного мира существует некое подобие поддержки или защиты талантливого человека. Россия, как, разумеется, и Америка, неплохо обеспечивает тех, кто строго следует заданным установкам.

В результате величайшими писателями – причем наиболее плодовитыми! – по-прежнему остаются французы. Многие французские писатели, безусловно, как и многие французские живописцы, скульпторы и музыканты, вообще не французы. То обстоятельство, что Франция включила в свой кровоток такое разнообразие инородных элементов, делает ей честь. С другой стороны, любопытно то, что некоторые из наиболее выдающихся французских писателей создают впечатление нефранцузов. Я имею в виду, что они отличаются, крайне отличаются от своих сородичей. Здесь, в Америке, «другой» все равно что изменник. И хотя наши издатели будут рассказывать вам, что они в вечном поиске «оригинальных» писателей, ничто не может быть дальше от истины. На самом деле они хотят того же самого, лишь в несколько завуалированном виде. Меньше всего, безусловно, они стремятся найти еще одного Фолкнера, еще одного Мелвилла, еще одного Торо, еще одного Уитмена. Никому не ведомо, чего хочет публика. Даже издателям.

По сути, каждый великий художник приближает конец. Великий художник не просто революционер стиля, формы или содержания – он бунтует против общества, из которого вышел. Чего он настойчиво требует, гласно или негласно, – это нового курса, другими словами, свободы. Его представления о свободе – это жизнь, проживаемая в мире фантазии. Такова истинная традиция, поддерживающая искусство: она заключается в вере, в убежденности, что путь искусства – выход из пустыни. Словом, это образ жизни. Никогда в истории человечества на долю подобного типа людей не выпадало легкой участи. Для представителя этой породы враг не снаружи, а внутри. Такой человек – вечный изгой, отверженный, нарушитель общественного порядка, бунтарь и изменник. И вечный «растлитель молодежи». Всякий раз, когда публика теряет веру в художника, это вина художника. Это его вина, ибо означает: он изверился в своем высшем назначении. Другими словами, утратил веру в себя. Ибо кому, как не художнику, дано возвысить человека, выпустить на волю воображение? Остальные – священник, учитель, праведник, политик, воин – не дают нам сойти с тропы истории. Держат нас прикованными к скале, так что наши сердца становятся добычей стервятников. Только художнику достает мужества противостоять толпе; он – непризнанный «герой нашего времени» и всех времен.

Ныне мы пребываем в самом разгаре того периода истории (начавшегося с Французской революции), который Нострадамус определил как «нашествие черни». Все указывает на катастрофу. Вновь и вновь мировые лидеры демонстрируют свою неспособность решать терзающие нас проблемы. Точнее, говорить следует об одной проблеме, ибо суть ее, как и прежде, сводится к одному: как нам жить на этой земле в мире и согласии. Сколь бы серьезно и остро ни было сегодняшнее положение дел, оно, возможно, не уникально в долгой и по большей части неведомой истории человечества. Никто не знает, сколько раз в этой истории наступала тьма. Все, что нам доподлинно известно, – это что творческий дух не поддается полному уничтожению. Человек способен разрешить эту извечную проблему, да и другие, гораздо более трудные, тоже. Художники – беру на себя смелость так их называть, – которые вели и вдохновляли род человеческий, гиганты духа, никогда не дававшие пламени угаснуть, всегда прибегали к языку, в котором, в силу символики, таился аромат вечности. «Царство Мое не от мира сего». Вот символические слова, прозвучавшие из уст величайшего Творца, когда-либо жившего на земле. Если художник не воспринимает эти слова как свои собственные, он просто дилетант, словоблуд, а не творец. Что объясняет, вероятно, почему самые великие личности написали столь ничтожно мало или вообще не написали ничего.

«Что хуже всего? – пишет Р. Х. Блайт. – Грех, страдание, смерть. Если только мы можем подняться на этих волнах, вместо того чтобы уйти под них, мы будем свободны. Свободны от чего? Свободны от иллюзии, что мы не свободны. Наши иллюзии, что (сейчас) мы не свободны, – это наши надежды. Наши надежды на лучший удел, нежели тот, который нам выпал, – не только причина печали, но сама печаль»[100].

Не будем кривить душой: что хуже всего для художника? Что ему заткнут рот? Сомневаюсь. Того, кто поистине представляет собой силу, является глашатаем Бога, услышат, даже если он не разожмет губ. Но какой возникнет резонанс, какой будет мастерский ход, если вдруг художники всего мира по взаимному согласию разом смолкнут! Конечно, это невообразимая ситуация! Говоря «художник», увы, подразумеваешь «эго». Однако постарайтесь задуматься на секунду, какое возникнет смятение, какая неразбериха и путаница. Подумайте, каково будет услышать рев толпы, когда не слышно ничего, кроме рева толпы! Без всякого сомнения, мир разобьется вдребезги.

Европейцу знакомы мощь и ярость толпы; он переживал это не единожды. Америка никогда не знала революции или великой чумы. Америке до сих пор удавалось удерживать толпу, заставляя ее верить, будто она получает то, что хочет. Честертон писал: «Америка не обделена идеалами, но они как бы существуют сами по себе»[101]. Ведь последнюю мировую войну, невыразимо чудовищную, развязали отнюдь не варвары; ее вели передовые страны мира, «развитые страны». Во всяком случае, убежденно считавшие себя таковыми. Так что же, в этом начало и конец культуры? Неужели она достигает своего апогея в этом бесславном крестовом походе во имя взаимного уничтожения? Куда подевалась могущественная роль искусства? Разве художники тоже убивают друг друга? Разумеется, да. За исключением немногих, они тоже во времена паники идут по стопам толпы, часто поддерживая и подстрекая беспомощных марионеток, руководящих бойней. Признавая это, я, однако, твердо верю, что ни мировой порядок, ни мировая гармония не возможны до тех пор, пока художник не возьмет на себя бремя лидерства. Я имею в виду, что художник в человеке должен выйти на первый план, взять верх над патриотом, воителем, дипломатом, фанатичным идеалистом, обманутым революционером. Человеку предстоит восстать не против богов (боги в нем самом, только он этого не знает), но против его собственного заурядного, мелкого, вульгарного духа. Он должен набраться смелости взглянуть на мир как на поле своей собственной божественной игры, а не как на арену враждующих «я». Иными словами, он должен возвыситься над своими предрассудками. Он должен отбросить свои костыли. Художник обладает большей, лучшей, нежели прочие, способностью к освобождению. Он лучше других знает: то, к чему он стремится, достижимо, то, что он воображает, истинно и реально, единственно истинно, единственно реально. Его функция – любыми доступными средствами пробудить в собратьях это неоспоримое ви́дение. И не надо твердить, будто у него нет для этого средств. Подлинный художник изобретет средства для того, чтобы донести свое послание публике. И сколь бы мрачной ни представлялась картина, все преимущества на его стороне. Он – единственный из смертных, кто действительно суверенен, но только если осознаёт, что источник его мощи и вдохновения божественен и доступен всем.

Человеку удалось проявить себя мыслителем; ему удалось проявить себя творцом; ему удалось проявить себя мечтателем. Но ему еще предстоит доказать (прежде всего самому себе), что он – до конца человек. Ибо какой смысл во всех великих религиях, во всех философиях, во всех науках, во всех искусствах, какой смысл в благородных идеалах (в свое время они перебывали у каждого народа), коль скоро они не служат во благо человеку? Где человек? Какое место занял он в ряду своих неисчислимых созданий? Если в делах человеческих нет Бога, сколько в них от самого человека?

Путешествовать по Европе – подарок для американца, ибо в нее входишь как в улей после долгих блужданий по открытой пустыне. На каждом шагу о себе заявляют непрерывные, непрестанные, неутомимые усилия существа по имени человек. Об этом свидетельствуют стены зданий, городские тротуары, пьедесталы памятников, сельские пейзажи, фабрики, музеи, библиотеки, школы, церкви, крепости – все, на что падает взгляд, к чему прикасаешься, что чувствуешь и ощущаешь. Это чувствуется даже в воздухе, которым дышишь. Везде заявляет о себе человек-строитель, человек-охотник, человек-воитель, человек – поклонник святынь, человек-любовник, человек – слагатель слов и музыки, человек – изобретатель самых утонченных и самых смертоносных эссенций, человек – хранитель и тюремщик себе подобных. Всюду человек, человек, человек: его труды, его свершения, его стремления, его надежды, его мечты, его утраты, его ослепления и предательства. Подчас он действовал во славу Господа, но куда чаще во благо дьявола. И вот он, как всегда, пробивает себе дорогу то бегом, то ползком, преодолевая препятствия, проходя по трупам, угнетая слабых, следуя вперед, вперед, вперед – к невидимой цели. К будущему. Непременно к светлому будущему! Ни на минуту не прекращает он этого движения, каким бы славным или бесславным оно ни было. Что за бес в него вселился? Во имя чего эта пугающая, чудовищная решимость? Ради чего он трудится – ради того, чтобы мир стал лучше? О чем он радеет: о своих потомках или о себе самом? Что бы он ни ответил, все окажется ложью. Ему неведомо, отчего и во имя чего он борется. Он в клещах механизма, секрет которого вне пределов его понимания. Он движется вперед опустив голову, с закрытыми глазами, ибо приучен к этому с самого детства. Таков человек вообще: европейский, американский, советский, китайский, человек в любой стране, где есть культура и цивилизация. Со всем этим прогрессом он не продвинулся ни на дюйм. Он застрял на том же рубеже, на котором был пятьдесят или сто тысяч лет назад. Ему надо совершить лишь один прыжок (мысленный), и он освободится от рокового хода часовой стрелки. Но он не в состоянии. И не хочет. С немыслимым упрямством продолжает он отказываться поверить в самого себя, осознать всю меру своих возможностей, возвыситься до своего подлинного предназначения. Он по-прежнему предпочитает Утопию Реальности. Предпочитает верить, что вещи могут быть другими (иначе говоря, «лучшими»), а сам он останется таким же, как есть. Он умудрился изобрести целый набор злобных, скабрезных эпитетов для тех, кто думает и действует иначе, чем он сам, – другими словами, так же, как думал бы и действовал он, найдись у него отвага. Он творит себе врагов из ничего. Добровольно затевает войну с призраками, которая, похоже, никогда не кончится. Хуже того, он ухитрился убедить самого себя, что это – единственно приемлемый путь. Будь это в его силах, он убедил бы в своей истинности и правоте и животный мир. И везде, где он появляется, он оставляет шрам на лице земли. Ныне он подумывает о том, чтобы обуздать ход небесных планет, и все ради того, чтобы продолжить свою мерзкую, призрачную работу. Да и зачем ему останавливаться? Почему бы не опустошить всю вселенную? Что способно его удержать? Дайте ему в руки достаточно длинную веревку, и, клянусь Богом, он это сделает. Сейчас он как раз на той стадии регрессивного развития, когда приходит естественная уверенность в том, что он вправе разобрать вселенную по кирпичику и постепенно уничтожить, дабы доказать самому себе, что он может все. А доведись ему помыслить о ком-то могущественнее его самого, он не остановился бы и перед тем, чтобы столкнуть с трона небесного самого Создателя.

В этом необратимом движении к полному уничтожению наступит, похоже, момент во времени и пространстве, когда ему станет ясно как день, что он ровным счетом ничего не создал и не уничтожил. Тогда все, что он, по собственному убеждению, исказил, извратил, истребил, изничтожил, воскреснет, дабы предать его осмеянию. И он останется один в пустоте – конечным символом опустошенности и небытия. Его охватит такой страх, что и клацание собственного скелета будет для его слуха не громче стука игральных костей по столу.

И когда, вы думаете, наступит этот роковой час? Да хоть сегодня. И вообще – разве время так уж важно? Человек уже изувечил и уничтожил миллиарды себе подобных, не говоря уж о зверях и птицах, или о микробах, или о тех подрывных мыслях, которых он боится еще больше, чем микробов. Что же, пусть себе шастает по всей вселенной, вооруженный своими острыми пыточными орудиями. Что такое, в конце концов, еще один миллион лет перед лицом самопознания? Время – это петля палача. Пусть себе растягивается и натягивается.

И вы все еще считаете, что художнику легче жить в Европе? Разумеется! Почему нет? В Европе, в Тимбукту, на острове Пасхи, в Патагонии, в Белуджистане… какая разница где? Везде, кроме того места, где вы находитесь. Такова логика сегодняшнего дня. Соберите свой слабый, многострадальный скелет, подставьте его чужим микробам, новым унижениям. Здесь вас до смерти замучила чесотка; там вас до смерти закусают комары. Итак, туда или сюда? Да куда угодно. Главное – знайте, что вы мученик и вам предстоит слагать напевы нездешней красоты. Когда ваш костер разгорится, они станут еще прекраснее. Ибо таков ваш удел, ваш жребий. Возблагодарите всеблагого Господа за то, что вы не такой, как другие. Дайте понять, что видите в этом достоинство, и вы получите еще больше ударов плетью, вас засекут до крови. А вам останется только подвывать и скрежетать зубами. Научитесь делать это как следует, и, возможно, получите Нобелевскую премию. А когда наступит ваш черед держать речь перед Стокгольмской королевской академией, не забудьте, что одно из величайших благ цивилизации – электрический стул.

Но вернемся в Европу… Европа, когда обитаешь в ней мысленно, очень похожа на любое другое место на земле. Единственное отличие, пожалуй, в том, что в Европе все эти мысли знакомы, все они могут обрести выражение и время от времени за них можно даже пострадать. В Европе вы вольны думать что угодно. В Европе вы вольны быть кем угодно. Европа находится в процессе постоянного бурления. А где бурление постоянно, не так важно, наверху вы или внизу. Важно лишь сознавать, что бурлит несравнимая плавильная печь духовных ценностей, а не атомная электростанция.

В биографической рапсодии «Наполеон», где Эли Фору удалось заглянуть в святая святых европейской души, уловить ее незримые огни, ее отчаянные судороги, ее метеоритные озарения, ее неистребимую анархию, есть такое место:

«Не думаю, что Наполеон когда-либо называл идеальную цель, предполагающую веру в одну из базовых ценностей – справедливость, свободу, счастье, – которым столь привержено большинство. Он постоянно апеллировал к дремлющей в массах энергии, которую он будил с помощью самых жестких средств, к чувству чести, которое он стимулировал, к духу соперничества, которое он поощрял. В то же время социальный оптимизм популярных лидеров – оптимизм, выдвигающий перед народом метафизического или социального идола, – предполагает немедленное отречение от их собственной свободы. Для того чтобы побудить людей поверить, сами эти лидеры принуждены уверовать в вещи, находящиеся за пределами их понимания и доступные всем; не прибегая к личному риску, к личному усилию, но всего лишь выдвигая определенный набор команд, преступая то, что обычно считается преступлением…»

Итак, стадо опять готово к паническому бегству, опять вытопчет на своем пути все и вся. И бурление это скрывает зловещее молчание – молчание хищного зверя в засаде. Европа готова к прыжку – но, очень может быть, в направлении, которого сегодня никто не подозревает. Сегодня она, внешне истощенная, явно разделенная, не имеющая ни вождя, ни отчетливо поставленной цели, кажется совершенно беспомощной. Ошибка, которую слишком часто совершают реалисты, заключается в том, что видимое отождествляется с действительным. Европа способна за одну ночь совершить головокружительный кульбит. Даже в теперешнем своем состоянии тревоги и озадаченности, в ощущении уязвленной гордости она сохраняет в себе достаточно энергии и достаточно равновесия, чтобы реализовать судьбоносные повороты. Не будем забывать, что все ярчайшие фигуры европейской истории (а их целая галактика) были личностями, мужчинами и женщинами, наделенными необычайным воображением. Это дар, проявившийся в каждом святом Франциске так же ярко, как в каждом Наполеоне, в каждом Данте – так же ярко, как в каждом Рабле, в каждом маркизе де Саде – так же ярко, как в каждой Жанне д’Арк. Дерзновение, вызвавшее к жизни великих святых, великих еретиков, великих ученых, великих философов, великих художников, великих «поэтов действия», – непременный компонент европейской души. Без него Европы не существует.

Если есть нечто, что насквозь пронизывает бытие Европы, это искусство. Непрерывное духовное общение, дающее себя почувствовать во всех сферах жизни, делает Европу мощной и одновременно уязвимой. Стоящую перед ней сейчас дилемму можно увидеть либо «по-европейски» (иными словами, страстно, поэтично, самоотверженно), либо бескрыло и компромиссно. Я верю в то, что Европа услышит голос своей художнической совести. Я убежден, что посредством своей особенной творческой энергии она найдет решение этой дилеммы – решение, без сомнения, bouleversante[102] и для остального мира.

Для нас наступил день гнева. Нам не раз был указан верный путь, но мы предпочли блуждать во тьме. Когда путеводные огни гаснут, будем благодарны и за то, что в нас осталось достаточно внутреннего горения; мы светимся как светлячки. Мы слишком много – и слишком мало – заимствовали от ослепительного света гения. Веками нам бывало достаточно купаться в фосфорическом блеске, какой излучали великие люди. Мы сидели и смотрели, вместо того чтобы самим подхватить зажженный факел. И наконец, чтобы ничто не сгорело от искр радости или безумия, предпочли холодный огонь.

Горе тем, которые идут в Египет за помощию, надеются на коней и полагаются на колесницы, потому что их много, и на всадников, потому что они весьма сильны, а на Святого Израилева не взирают и к Господу не прибегают!

Так говорится в Книге пророка Исаии (глава 31, стих 1).

А я говорю вам: «Даже если все наши создания сгинут и чистые сгинут с нечистыми, даже если сами пророки умолкнут, ничто не помешает приходу Сиона!»

Искание[103]

Перевод В. Минушина

«Что станешь делать, если я умру?» – такой вопрос автор задает матери своих четверых детей. В 1930 году в Германии, где шесть миллионов безработных. Георгу Дибберну в то время сорок один, в юности он провел несколько чудесных лет среди маори в Новой Зеландии. Теперь он сидит на пособии по бедности и все ценные вещи заложены или проданы. Все, кроме тридцатидвухфутовой лодки, которую он окрестил «Те Рапунга» – «Темное солнце» на языке маори. В Германии у него нет никакой надежды; он недостаточно подвержен стадному инстинкту, чтобы быть хорошим коммунистом, и недостаточно милитарист, чтобы быть хорошим нацистом. Он говорит начистоту с самим собой и решает, что не будет живым трупом. Возьмет лодку, поднимет парус и поплывет в Новую Зеландию, где его ждет мама Ранги, маорийская женщина – его духовная мать.

Вырваться или умереть! Такое решение в то или иное время приходится принимать всем нам. Не хлебом единым живет человек. Георг Дибберн повинуется внутреннему голосу, оставляет жену и детей, которых любит, и поднимает парус. Это отчаянный поступок – но это поступок! – а он не тот человек, который боится последствий своих поступков. У него уходит пять лет на то, чтобы добраться до Новой Зеландии, а когда он наконец добирается, мамы Ринги уже нет на свете, она умерла. Но в ходе длительного и плодотворного плавания Георг Дибберн находит себя. «Если мы в гармонии с жизнью, – делает он открытие, – жизнь нас поддерживает». Или, как он пишет в другом месте, «чем больше мы познаем себя – нашу индивидуальность, – тем больше познаем Бога».

Каждой мыслью, каждым поступком Георг Дибберн доказывает свою зрелость. «В настоящее время, – говорит он, – я уже не могу быть частью одной нации, только большей группы, человечества». А когда Георг Дибберн что-то говорит, он и думает, и действует согласно сказанному. Он плывет под флагом, который сам придумал; он придумал и свой собственный паспорт, в котором объявляет себя «гражданином мира». Что было бы, хочется спросить, если бы все, кто проповедует братство людей, последовали его примеру? Как долго продержались бы дурацкие барьеры и ограничения, вводимые национальной принадлежностью?

Важность этой книги, которая, собственно, есть бортовой журнал духовного путешествия, – в показываемом ею примере. Полагаясь единственно на себя, на свои духовные силы, Дибберн открывает ценность взаимозависимости. Находясь посреди океана, в полнейшей тишине просиживая долгие часы у румпеля, этот человек все обдумывает для себя. «Человеку нужны даль и одиночество», – говорит он. В море мало какие книги выдерживают испытание. Все, кроме Библии, летит за борт. «Я нахожу, что мои собственные мысли не менее интересны мыслей, выраженных в книгах». Сказать по правде, читатель, углубляясь в книгу, обнаружит, что мысли Георга Дибберна намного интересней мыслей большинства писателей. Георг Дибберн действительно думает. И чем больше он думает, тем более я нахожу в нем совпадений со всеми великими мыслителями. Но Георг Дибберн выше многих мыслителей в том, что он воплощает слова в действие. В этом он приближается к религиозным фигурам. «Я могу прийти к истине только через грех, – рассуждает он наедине с собой. – Отказ от попытки равносилен бездействию, которое равносильно прижизненной смерти. Смерть – расплата за грех, следовательно бездействие – грех».

Долгое путешествие – не бегство, а искание. Человек ищет способ быть полезным миру. К концу пути он понимает, что его предназначение в жизни – «служить мостом доброй воли». Un homme de bonne volonte![104] Он такой, этот Георг Дибберн, и даже больше. Настоящий крестоносец. Если он не сделает больше ничего, лишь оставит нам эту книгу, он одной ею окажет великую услугу человечеству. Она из разряда тех книг, которые действительно стимулируют, которые вдохновляют. Физические приключения, физические опасности ничто по сравнению с нравственными и духовными борениями, о которых он повествует. Он неизменно правдив и откровенен и чем больше обнажает душу, тем в большем оказывается согласии со своим ближним. Яростные штормы приводят его в экстаз, он чувствует себя единым со всей вселенной. Море для него как защитница-мать; настоящая мерзость начинается на суше. Он никогда не испытывает страха перед морем, каким бы утлым ни было его суденышко; это земля предстает перед ним чреватой опасностями. В Лас-Пальмас, последнем порту, откуда Колумб отправился на поиски Америки, Дибберн посещает маленькую церквушку, где Колумб преклонял колена, прося благословить его плавание. «Что испытала душа этого человека, Колумба? – спрашивает он себя. – Какая судьба ждет того, кто первый пролагает путь, какая ответственность лежит на нем? Не мешает призвать на помощь всех добрых духов, чтобы они придали сил первопроходцу… Тому, кто осознанный первопроходец, – какое нужно мужество, какая вера!» Размышляя таким образом, он наконец приходит к заключению, что «наше путешествие – лишь средство достижения цели; приключение – плавание по океану духа в поисках морского (зримого) пути к Богу. Я не должен поддаваться страху. Должен плыть в неизвестность, и моя команда: правонарушители, преступники – мои страсти, вожделения, ложь, лень и многие иные препятствия; но также есть во мне одна сила – сердце, полное жаркой любви – любви к человеку, к миру, красоте, чистоте, истине, все, что мы называем Богом. Так есть, и да будет то, что будет…»

В Карибском море («взломанной шкатулке с драгоценностями, рассыпавшимися по окровавленной палубе») его одолевают мысли об испанцах с их жаждой золота, работорговлей, пиратством и беззаконием, нескончаемыми преступлениями… все посреди окружающего рая. «Возможно, – размышляет он, – наступит время, когда народные массы на континентах потеряют свою свободу, чтобы осознать ценность свободы… Как много мы говорим о свободе, мы, кто столь несвободен, как много говорим о христианстве, когда все наши народы служат иным богам! Это может случиться, в конце концов, как случилось со мной. Беспечное замечание о том, что я отправлюсь в море на утлой лодчонке, поставило меня перед необходимостью или взять назад свои слова, или отправиться в плавание. Так что, дабы оправдаться, нам все же придется жить по-христиански».

К концу книги он высказывает ту же мысль более остро. Вот он на краю света, его жена и дети по-прежнему в Германии – и прошло уже пять лет. Он только что расстался со своим другом Гюнтером, который был его напарником на «Те Рапунга» и действительно странным парнем, но все же большим другом. Неожиданно он ощущает себя одиноким и беззащитным, будущее видится ему неопределенным. Когда снова увидит он жену и детей? – спрашивает он себя. И говорит: «Когда солдат получает приказ выступать, он не знает, куда, надолго ли и вообще вернется ли живым. Никто ни о чем не спрашивает, никто не возражает и не считает, что это необычно; но если человек следует за своим Богом, прислушивается к своей совести, его не одобряют, – странно, сколь мало человек самостоятелен, сколь полно он принадлежит обществу…» Но к этому времени Георг Дибберн знает, под каким флагом следовать и в чем его призвание. Мысли, подобные высказанным выше, не повторяются, просто приступы дурного настроения случаются и у самых отважных.

По иронии судьбы этот человек, по-настоящему ставший свободным, прежде всего свободным от ненависти, страха и предрассудков, этот человек, обрубивший все связи, отказавшийся от всех притязаний, кроме службы человечеству, был помещен в концлагерь в Новой Зеландии из-за своего немецкого происхождения. И не в первый раз. То же самое случилось с ним в том же месте во время Первой мировой войны. Его издатели не знают, что происходило с ним в промежутке между двумя войнами. Я написал ему сразу же, как прочел его книгу. Надеюсь, другие, кто прочитает ее, поступят сходным образом. Человек, подобный Дибберну, имеет право знать, каких друзей во внешнем мире принесла ему его книга. Не то чтобы он нуждался в нас – это мы нуждаемся в нем.

Здесь я хотел остановиться, поскольку объем рецензии ограничен. Но, чувствую, необходимо добавить несколько слов… Из того, что очаровывает в этой книге, назову ее неспешность. Где-то в Тихом океане Дибберн отмечает, что научился сидеть и ничего не делать. Великое достижение! И где-то в середине этого долгого плавания, когда отношения со странным помощником достигли угрожающей точки, он припоминает, что даже мальчишкой всегда побеждал, так сказать, уступая, как в джиу-джитсу. Он внушает: когда велят пройти одну милю, пройди две! Вторая миля и есть главная, она показывает, насколько ты мужчина. «Боль – это то, что заставляет усвоить урок», – настаивает он. Во всех этих наблюдениях он проявляет себя приверженцем даосизма. Человек вступает на путь, чтобы стать Путем.

Кто-то может подумать, читая этот поверхностный отзыв, что Дибберн не в состоянии приспособиться к человеческому обществу, выпадает из него. Это не так. Уж если на то пошло, это общество не в состоянии приспособиться к человеку вроде Дибберна. В этом отношении он напоминает нашего собственного Торо. Подобные люди намного опережают общество; их трагедия в том, что они обречены дожидаться, пока другие не догонят их. Дибберн не ренегат и не эскапист, это бессмысленные термины, как подумаешь, поскольку настоящий эскапист – это человек, адаптирующийся к миру, которого не приемлет. Чистота же и цельность таких людей, как Дибберн, мешает им встраиваться в наш мир. Живя своей жизнью и на свой лад, Дибберн заставляет нас понять, насколько большее удовольствие можно получать от жизни, даже находясь на периферии общества. Для него это не идеал; он отчаянно стремится к общению, к примирению с ближним, но на лучших условиях, то есть на лучших со своей стороны. Этого общество, похоже, не допустит. Это общество отвергает Дибберна, а не Дибберн – общество. Дибберн просто отказывается играть в их грязную игру. Не станет он откладывать попытки вести идеальное существование до некой мифической даты в будущем. Он будет жить идеальной жизнью прямо сейчас – насколько смеет и может. В этом различие между бунтарем и человеком, сильным духом. Это различие в пользу Дибберна.

Где-то в середине книги он приносит благодарность всем, кто сделал его плавание возможным. Поразительное место в книге, потому что он не только благодарит тех, кто помогал ему, но и тех, кто критиковал и осуждал, поскольку, как он говорит, «они заставляют нас думать». И добавляет: «Мы можем благодарить бесконечно, ибо человек – ничто без тех, среди кого он живет, у кого учится, на чьем знании творит себя. Если бы только я смог когда-нибудь быть так же полезен, по-своему!» Человек, способный говорить такое, совершенно противоположен обособленному индивиду; подобный человек не маньяк и не сумасшедший. Он может быть мечтателем, но разве не нуждаемся мы больше всего в мечтателях? «Если буду служить, меня не забудут!» – вот его девиз. Он имеет в виду, служить человечеству, не Мамоне. Он не ищет ни славы, ни денег, ни безопасности. Он постоянно рискует, скорее ищет опасность, чем избегает ее. И приходит к заключению, что «величайшая защита человека в том, чтобы быть любимым». «Банки терпят крах, любовь – никогда», – говорит он. Мир, однако, не верит в подобную защиту. Подобные разговоры, мол, сентиментальный вздор, притворство. Но это не сентиментальный вздор! Это глубочайшая истина, и мудрые и честные люди по всему миру с незапамятных времен засвидетельствовали это. Георг Дибберн никогда не смог бы совершить свое великое путешествие, не будь это истиной. Любовь – единственная защита; любая другая ведет к войне.

Если бы в этом мире преобладала любовь, то человеку, подобному Георгу Дибберну, никогда не позволили бы оставаться в концлагере. Во всем этом бескрайнем мире не могло быть более невинной жертвы тупой человеческой несправедливости, чем Георг Дибберн. Если было бы просто немного любви, просто немного воображения, Георгу Дибберну предоставили бы другую лодку, более подходящую для морского плавания, вернули флаг и паспорт тоже, и от всего сердца, от всей души попросили продолжить плавание по четырем морям во имя свободы. Безусловно, в мире должно найтись место человеку, который хочет не больше и не меньше, как быть «гражданином мира». Где бы Георг Дибберн ни странствовал, его паспорт следует уважать, его флаг приветствовать. И если бы в нас было понимание, как и любовь, мы бы поклонились ему при встрече.

Открытое письмо маленьким журналам

Перевод В. Минушина

Дорогой Джордж Лейт[105],

я надеялся, Берн Портер[106] включит в мое «Обманчивое впечатление приверженности прошлому»[107] письмо Эмилю Шнеллоку[108] «Первый день Пасхи 1934» относительно «Утрилло» Карко[109]. Если он склонен опубликовать его сначала в «Circle», я, вероятно, дам свое согласие, только хотел бы прежде перечитать его. Однако вопрос вознаграждения я хотел бы прояснить заранее с вами и всеми другими издателями тонких журналов.

Вы говорите: «Пять долларов – это все, что мы готовы заплатить в настоящее время». Мой дорогой друг, вы, вообще-то, представляете смехотворность суммы в пять долларов в такой стране, как наша, – даже за старое письмо? То письмо заинтересовало вас, поскольку описывало драматическое положение человека, чье творчество доставило огромную радость миллионам любителей искусства. Сегодня Утрилло больше не бедствует. Но Франсис Карко, несомненно, живет в нужде, а я, хотя уже не нуждаюсь так отчаянно, как прежде, все же претендую на справедливое вознаграждение за свои труды.

Я верю вам, когда вы говорите, что пять долларов – это все, что вы можете предложить. Но думали ли вы когда-нибудь об иных видах вознаграждения, кроме наличных денег? Поймите, пожалуйста, я не против того, чтобы отдавать свои вещи задаром; я писал во множество журналов, не прося ни пенни. В Париже мы с моим другом Альфредом Перле издавали журнал («Зазывала», позже переименованный в «Дельту»), и авторы платили нам, чтобы журнал продолжал выходить. И лишь единственный писатель-американец, кто не бедствовал, единственный из нас, кто зарабатывал пером на жизнь, отказывался это делать. Я также был одним из авторов французского обозрения, называвшегося «Volontes»[110], где опять же мы, писатели, поддерживали издание. Интересно, есть ли такой журнал в Америке? Если был бы, если бы это был такой журнал, как упомянутые мной, предоставляющий авторам свободу самовыражения, я бы первым предложил свои произведения, предложил лучшее из имеющегося. Упоминаю об этом, – быть может, у вас возникнут идеи.

Когда вы думаете о плате автору за его труд, следует думать шире. Это автор создает ваш журнал. Если не можете платить наличными, почему не написать автору и не спросить, что вы можете сделать для него? Предложите сделать что-нибудь в порядке, я бы сказал, личной жертвы. Может, ему нужно что-то напечатать на машинке или типографским способом; может, ему нужен письменный стол или какие-то справочники; может, надо найти какие-то материалы. Он может нуждаться в тысяче и одной вещи и оценит это куда больше, чем наличные, особенно когда они составляют сумму, которая в американских условиях абсолютно ничего не значит. У меня, например, уходит почти пять долларов в неделю на почтовые расходы. И гораздо больше я трачу на книги и акварели в подарок восторженным поклонникам, которые слишком бедны, чтобы покупать мои работы.

С другой стороны, когда самому мне хочется заполучить что-нибудь, например картину друга-художника, я не пишу ему: «Мой дорогой Варда – или мой дорогой Раттнер, – мне хотелось бы иметь у себя картину, которую я видел в такой-то галерее. В настоящий момент могу предложить только пять долларов – согласен ли ты на эту сумму?» Нет, я пишу ему так: «Я без ума от твоей живописи. Я должен иметь твою картину. Что ты хочешь за нее? Какова высшая цена? Я не могу заплатить сразу, но смогу платить по столько-то в месяц. Подходит? Если, пока я еще не расплатился, кто-то предложит за нее хорошие деньги и сразу, пожалуйста, соглашайся не раздумывая… продавай». Я не прошу отдать мне картину, пока не заплачу за нее полностью. Готов ждать три года, если надо, чтобы получить ее. А потом, в конце концов, как обычно получается, мне с ней не жить, потому что я вынужден куда-то ехать, а я должен путешествовать налегке.

Но так, мне кажется, один хороший художник и должен относиться к другому. И вы, редакторы тонких журналов, сами в большинстве художники, насколько я понимаю. Все вы ждете, что когда-нибудь станете прославленными писателями; вы отождествляете себя с людьми, чьими произведениями восхищаетесь и надеетесь опубликовать. Что ж, отождествляйте как можно полней. Представьте, что вы почувствуете, если, после годов труда и борьбы, вас попросят согласиться на ничтожный гонорар. Лучше, куда лучше сказать: «У нас совсем нет денег. Мы верим в вас и ваше творчество… поможете нам? Мы готовы всем пожертвовать, чтобы сделать ваше имя известным». Большинство авторов будет тронуто обращением; они с радостью предложат свои произведения; они, возможно, помогут вам еще как-то. Я, естественно, думаю о таких писателях, которых вы хотите вовлечь в свой проект. Возможно великолепное сотрудничество автора и редактора, автора и издателя. Но вы, как редактор, сперва должны дать, а не требовать. Отдайте рубашку с ваших плеч или хотя бы предложите, и тогда увидите, какой отклик найдете у автора. Я часто замечал, что нищие, когда на их просьбу предлагаешь им вдвое или вдесятеро больше, бывает, отказываются брать вообще что-нибудь; а то предлагают стать вашим рабом. Писатели в некотором роде те же нищие. Они постоянно молят, чтобы их услышали, признали. В сущности, они молят о возможности вручить вам свои великие дары – и это самая душераздирающая мольба из всех, и позор цивилизованному обществу, в котором это происходит. То есть почти всему цивилизованному миру.

Говоря о книге Карко, которая побудила меня написать эти строки… очень жаль, что вы не можете разыскать его и что-то заплатить ему. Живо помню вечер, когда впервые увидел и услышал его. Я шел по маленькой улочке, называвшейся рю Шампольон в Латинском квартале. И увидел афишу, объявлявшую, что он тем вечером читает свои стихи в некоем театрике. Войдя в фойе, я обратил внимание на огромную груду книг – его собрание сочинений. И он тем вечером выступал за гроши, потому что отчаянно нуждался.

Возможно, все это я пересказал в письме Эмилю[111] – уже не помню, что я писал в том письме. Помню только чувство, какое я испытал, читая этот его гимн Утрилло. Но, говоря о дарении, хочу добавить вот что. Вернувшись в тот вечер домой, я сел и написал письмо Франсису Карко. Я откровенно признался ему, что был растроган до слез, когда слушал его выступление в театре, зная, какую муку и унижение он должен был претерпеть, развлекая публику. К моему великому удивлению, через день или два я получил от Карко теплое письмо вместе с роскошно изданным экземпляром стихотворений, которые он читал в тот вечер. Он мог бы прислать издание поскромней или вообще ничего не присылать, поскольку само его письмо было больше чем подарком, но нет, он прислал лучшее, что мог найти. Так поступают только бедствующие, но богатые духом люди.

На сем прощаюсь. Желаю вам успеха! Уверен, мы понимаем друг друга.

Моя жизнь как эхо[112]

Перевод З. Артемовой

Английские критики ругают меня в основном за то, что я никогда не пишу ни о чем другом, кроме собственной персоны. На данный момент я и вправду написал, должно быть, несколько миллионов слов, рассредоточенных по дюжине или более так называемых автобиографических романов. Мне надоело слушать о себе, пусть даже из собственных уст. Но раз уж все равно придется написать еще несколько тысяч слов, и опять о себе любимом, то вынужден смириться и сделать хорошую мину при плохой игре, даже рискуя наскучить читателю. Что ж, приступим…

Обычно подобные экскурсы начинают с нескольких дежурных фактов: дата и место рождения, образование, семейное положение и так далее. Так ли это необходимо? В будущем году мне исполнится семьдесят. Другими словами, я достаточно стар, чтобы даже рядовой читатель успел прослышать о некоторых колоритных фактах моей биографии. То есть о том, чем я будто бы являюсь: феноменом в сфере непристойности, фарса, мистики и суеверий.

Хоть родился я в Йорквилльском округе Манхэттена (запоздав на два часа, иначе стал бы рождественским подарком) и считаю своей родиной Четырнадцатый округ Бруклина, на самом деле я мог бы с таким же успехом родиться в Гималаях или на острове Пасхи. Стопроцентный американец, на родине я не чувствую себя так вольготно, как в чужих краях. Я ощущаю себя аномалией, парадоксом, неудачником. Бóльшую часть времени я живу en marge[113]. В идеале мне хотелось бы стать безымянным – просто мистером таким-то. Или, еще проще, Джорджем, как мороженщик. Лучше всего я себя ощущаю, когда меня никто не знает, когда я неузнаваем. Другими словами, когда я просто еще один никому не известный представитель рода человеческого.

Где-то в середине тридцатых годов я впервые прочел про дзен-буддизм и начал осознавать, как на самом деле восхитительно оставаться никем. Не то чтобы я когда-либо стремился сделать карьеру. Нет, все, о чем я неустанно молил Создателя, – это позволить мне состояться как писателю. Не блестящему или знаменитому. Просто писателю. Если хотите знать, я пробовал себя и на другом поприще – безуспешно. Из меня не получился даже мусорщик и могильщик. Единственная должность, на которой я более или менее преуспел (что прошло не замеченным моими начальниками), – пост администратора по найму в отделении телеграфной компании «Вестерн Юнион» в Нью-Йорке. Четыре года, проведенные за наймом и увольнением несчастных посыльных в этой страдающей от текучки кадров конторе, были самым важным этапом моей эволюции как будущего писателя. Именно здесь я постоянно соприкасался с раем и адом. Для меня это было то же, что Сибирь – для Достоевского. Именно во время службы я сделал первые шаги на писательском поприще. И весьма своевременно. Мне уже стукнуло тридцать три; пришла пора испытать на себе то, что в заглавии моей трилогии фигурирует как «роза распятия».

По правде говоря, полоса тяжелых испытаний началась еще до поступления в «Вестерн Юнион». А начались они в первом браке и плавно перекочевали во второй. (Европейский читатель должен, конечно, учитывать, что в тридцать три американцы остаются до определенной степени детьми. В действительности мало кому, дожив даже до ста лет, когда-либо удается выйти из подросткового возраста.) Естественно, отнюдь не супружеская жизнь послужила причиной моих бед. Во всяком случае, не всех. Причина таилась во мне самом, в моей проклятущей натуре. Вечно всем не удовлетворенной, бескомпромиссной, не желающей приспосабливаться – это гадкое слово американцы взяли на вооружение и канонизировали.

И только оказавшись во Франции, где вплотную взялся за себя, я осознал, что лично на мне лежит ответственность за все свалившиеся на меня несчастья. В тот день, когда мне открылась правда – догадка молнией пронеслась у меня в голове, – груз вины и мучений упал с моих плеч. Сколь велико было облегчение, когда я прекратил обвинять общество, родителей или свою страну. «Виновен, Ваша честь! Виновен, ваше величество! Виновен по всем статьям!» – мог прокричать я.

И не переживать на этот счет.

Безусловно, с тех пор мне еще не раз приходилось страдать и, без сомнения, предстоит и в будущем… но уже по другому поводу. Сегодня я подобен тем алкоголикам, которые после многих лет трезвости овладевают искусством выпивать не пьянея. Я хочу сказать, что сжился со страданием. Страдание – такая же часть вашей жизни, как смех, удовольствие, вероломство. Стоит понять его назначение, ценность, пользу, и перестаешь страшиться этого нескончаемого страдания, от которого весь мир так старается увернуться. Если подойти к нему с точки зрения осмысления, оно совершенно преображается. Я назвал этот процесс перерождения своей «розой распятия». Лоренс Даррелл, гостивший у меня в то время (на вилле Сёра), выразил это иначе, окрестив меня Счастливой Скалой.

Стать писателем! Моля Создателя даровать мне это благо, меньше всего я помышлял о том, во что мне обойдется эта привилегия. Мне и в голову не приходило, что придется иметь дело со столькими идиотами и болванами, со сколькими я столкнулся за последние более чем двадцать лет. Мне представлялось, что я адресую свое творчество родственным душам. Никогда не думал, что найду признание, и то по ошибке, у бездумной толпы читателей комиксов, спортивных новостей и финансовых отчетов «Уолл-стрит джорнэл». Все, кто читал мою книгу о Биг-Суре (где я живу последние четырнадцать лет), знают, что моя жизнь в этом захолустье напоминает жизнь белки в клетке: вечно на виду, постоянно во власти любопытных зевак, коллекционеров автографов, репортеров из дрянных газетенок. Возможно, это предвосхитило то самое ощущение абсурда, что побудило меня вставить длинную цитату из «Последнего человека» Папини в свою самую первую книгу «Тропик Рака». Сегодня я, совсем как Эйнштейн, ощущаю, что, если бы мне подарили вторую жизнь, я бы предпочел профессию плотника или рыбака, кого угодно, только не писателя. Те немногие, кому дано воспринять ваши слова, для кого они исполнены смысла, кому они дарят радость и утешение, останутся самими собой, независимо от того, читают они ваши книги или нет. Вся адская работа над созданием одной книги за другой, строчки за строчкой сводится к нескольким приветствиям при встрече во время прогулки по парку: «Доброе утро, Том, как идут дела?» – «Прекрасно, а как у вас?» Никто не поумнел, не расстроился, не стал счастливее. С’est un travail du chapeau, voila tout![114]

Тогда напрашивается справедливый вопрос: почему ты не бросаешь заниматься этой тягомотиной? Ответ прост. Сегодня я пишу, потому что мне это нравится, приносит мне удовольствие. Я раб привычки, счастливый раб. Я утратил какие-либо иллюзии на предмет важности слов. Вся мудрость Лао-цзы уместилась на нескольких нетленных страницах. Иисус никогда не написал ни строчки. Что касается Будды, помнится, он во время своей немой проповеди предлагал слушателям цветок, чтобы те его оценили (или услышали). Слова, как всякий мусор, уплывают в никуда. Поступки остаются. Деяния апостолов, bien entendu[115], отнюдь не пчелиная суета, сегодня выдаваемая за поступки.

Поступок. Я часто представлял его так: я и мое тело. Телесно ты мечешься – туда, сюда, обратно, – но остаешься неизменен. С таким же успехом можно было вообще не двигаться, а застыть на одном месте. Чему суждено случиться – случится, но, возможно, в одной из следующих наших жизней, третьей или четвертой. Времени у нас в избытке. Что нам необходимо постичь – это вечность. Истинная жизнь – жизнь вечная. У меня нет готового рецепта, как ее заполучить.

Без сомнения, некоторые из оных наблюдений малоудобоваримы, особенно для тех закоснелых личностей, которые ждут не дождутся мирового пожара. Неужели они не понимают, что мир был, есть и будет объят адским пламенем? Разве не осознают, что преисподняя, в которой мы живем, реальнее той, что нам уготована, – если уж заниматься подобной бредятиной? По крайней мере, им следует гордиться тем фактом, что они внесли свою лепту в создание этого ада. Жизнь на земле всегда останется сущим адом; противоядие – не будущее, называемое небесами, а новая жизнь здесь, под ними: «новое небо и новая земля»[116], рожденные безоговорочным приятием жизни.

Ловлю себя на том, что уклоняюсь от главной темы – себя самого. Совершенно очевидно, что меня больше увлекают другие сюжеты. Порой даже теология кажется мне заманчивой. Поверьте, это возможно, если не искушать себя целью стать теологом. Даже в науке можно найти интересный аспект, только бы не принимать ее всерьез. Любая теория, любая идея, любая гипотеза способна вдохнуть радость бытия, пока не начинаешь ошибочно полагать, что приближаешься к достижению цели. Мы не достигаем никакой цели, поскольку, в метафизическом плане, двигаться некуда. Все, что требуется, – это раскрыть глаза.

Чтобы очнуться, мне понадобилось полвека с лишним. Даже сегодня я не вполне проснулся, иначе не писал бы такую ерунду. Но, между прочим, одна из истин, которую усваиваешь с годами, заключается в том, что ерунде есть место в действительности. Настоящая бессмыслица, конечно же, выступает под такими громкими именами, как наука, религия, философия, история, культура, цивилизация и так далее и тому подобное. Сумасшедший Шляпник – отнюдь не нищий клошар, валяющийся в канаве в обнимку с бутылкой, а его превосходительство сэр Попугай при королевском дворе; и он-то заставляет нас поверить, что, вооружившись нужными словами, необходимым пакетом документов, цилиндром и гетрами, можно утихомирить, приручить или покорить всяких разных чудовищ, готовящихся заглотнуть мир во имя Его Величества Народа, или во имя Христа, или еще кого-нибудь.

Откровенно говоря, если уж приспичило носиться с идеей спасения мира, замечу, что, работая над акварелью, которая нравится мне – в первую очередь мне, а не вам, – я вношу более весомый вклад в дело спасения человечества, чем любой министр с портфелем или без. Надеюсь, даже его святейшество папа римский, как бы слабо я в него ни верил, тоже вносит свою лепту. Но тогда, включая его в список, я не могу обойти вниманием такие личности, как Аль Капоне и Элвис Пресли. Почему бы и нет? Вы можете доказать обратное?

Как я уже говорил, уволившись из отдела кадров «Вестерн Юнион», потрудившись могильщиком и мусорщиком, библиотекарем, продавцом книг, страховым агентом, рабочим на ранчо, билетером и на многих других не менее почетных (в духовном смысле слова) постах, я очутился в Париже без единого цента – где превратился бы в сутенера или проститутку, имей к тому хоть малейшие задатки, – и замкнул круг, став писателем. Что еще вам не терпится узнать? Время от времени происходили события, которые я опускаю, ибо уже упоминал о них в «автобиографических романах», и которые, если я еще не предупредил читателя, следует воспринимать с определенной долей скептицизма. Порой я сам не вполне уверен, говорил ли, делал ли то, о чем пишу, или это плод моей фантазии. В любом случае мои фантазии всегда правдивы. Если что слегка и привру, то исключительно в интересах истины. Таким образом, я пытаюсь собрать по крупицам самого себя. Разве не одни и те же люди во сне насилуют или убивают, а наутро идут в банк и целый день считают чужие деньги или исполняют обязанности президента страны? Разве не так? Разве все негодяи сидят за решеткой? Разве иные из них не выдают себя за министров финансов?

Видимо, пришло время заметить, что наконец я подхожу к концу своей нескончаемой автобиографической одиссеи. Первая половина «Нексуса» недавно вышла в Париже в издательстве Editions du Сhene. Вторая часть, которую я должен был закончить полгода назад (но не сяду за нее, наверное, еще лет пять), завершит то, что я планировал и предполагал довести до конца в 1927 году. В то время я обдумывал историю своей жизни (куда, по правде говоря, вошли лишь семь решающих лет перед отъездом во Францию) и предполагал, что смогу уложиться в один большущий фолиант (Генри Абеляр Миллер, «История моих бедствий»)[117]. Я бы коротенько высказался и тихо удалился со сцены. Не тут-то было. Ничто не бывает просто, разве только для мудреца. Я попался, скажем так, в собственную паутину. И сейчас мне надлежит выяснить, могу я из нее выпутаться или нет. «Паутина и скала»[118] – разве это не одно и то же?

Никогда не забуду, как на меня подействовала книга Отто Ранка «Искусство и художник». Особенно та ее часть, где он пишет о типе литератора, который растворяется в своем творчестве, иными словами, обращает его в свое надгробие. Кто же, по Ранку, оказался в этом плане шустрее всех? Шекспир. Я бы причислил сюда и Иеронима Босха, о чьей жизни нам известно столь же мало, как и о жизни Шекспира. Когда заходит речь о художнике, мы всегда отчаянно жаждем – вернее, нам неймется – высветить человеческие стороны его личности. Как будто человек, к примеру, по имени Чарльз Диккенс и Диккенс-писатель – даже не однофамильцы. И не в том дело, что мы так уж стремимся объять его внутренний мир, просто нам не дано постичь, что художник и человек – это одно лицо. К примеру, в моем окружении есть люди, которые близко меня знают, во всяком случае относятся ко мне как близкие друзья, и при этом признаются, что не понимают ни слова из того, что я пишу. Хуже того, попадаются и такие, у кого хватает наглости заявлять, что я все выдумал. К счастью, у меня в загашнике есть парочка закадычных друзей, которые знают и принимают меня и как писателя, и как человека. Иначе я бы всерьез усомнился в подлинности своего предназначения. Вообще для писателей, безусловно, процесс раздвоения личности неизбежен. Но когда подходит время дотянуться до шляпы и выйти на прогулку, надлежит увериться, что на голове – ваша шляпа, вы – на своих двоих и ваша фамилия Миллер, а не Махатма Ганди.

Если говорить о будущем, то его-то как раз и не предвидится. Все свои вчера и завтра я пережил. Pro tem[119] я просто плыву по течению.

Если мне доведется написать еще что-нибудь новенькое, о чем я никогда не намеревался писать, я извинюсь перед самим собой, назвав это прогулкой в парке… «Доброе утро, Том, как идут дела?» – «Прекрасно, а как у вас?» Иными словами, сегодня я поджал хвост. С вашего позволения, я буду просто продолжать жить. Нет необходимости бить меня по рукам барабанной палочкой, поймите меня правильно. Откровенно говоря, я и сам не до конца это осознаю, но такова основная идея, если выражаться на нашем американском жаргоне.

Аморальность морали

Перевод Н. Казаковой

Где критерий моральности и аморальности? Вразумительного ответа на этот вопрос не существует. Но не потому, что мораль – величина переменная и нравственные принципы постоянно меняются, а потому, что само понятие морали надумано. Мораль придумана для рабов, для нищих духом… Говоря о духе, я имею в виду Духа Святого.

Разве Иисус, именем которого творятся бесчисленные бесчинства и беззаконие, проповедовал мораль? Вряд ли он вообще хоть когда-нибудь произносил это слово. Эли Фор[120] причисляет его к великим грешникам. Но как ни называй, Иисус хотел наставить нас на образ жизни, а не навязывать невнятные представления о морали.

Дураку понятно, что самые ярые поборники так называемого статус-кво и есть наиотъявленные грешники. Единственный смертный грех для них – инакомыслие, ересь. Грех, в который впадали все великие мыслители, художники и проповедники.

Самая путаница начинается, когда понимаешь, что эти отступники и борцы с предрассудками научились жить в мире и при этом как бы стоять в сторонке. Кесарю кесарево… Двойная мораль? Неувязочка? Лицемерие? Отнюдь. И уж конечно, не отступничество. Главная заслуга бунтовщиков и богоборцев в том, что они нашли путь, лежащий вне грани, которая отделяет противоположности. Придерживаясь принципа непротивления Злу, возведенного Иисусом в абсолют, но мало у кого находящего отклик, эти глашатаи Истинного света избежали ловушек, на каждом шагу подстерегающих большинство рядовых верующих.

Каждый мечтает о лучшем мире, каждый хочет быть не тем, что он есть, и при этом все открещиваются от ответственности за царящие вокруг мерзкие гнусности. Люди тешат себя надеждой увидеть райские кущи, если не здесь и сейчас, то хоть где-нибудь и когда-нибудь. И им претит мысль, что человечеству, кроме этого – и только этого! – мира – ничего не светит. Но пока мы не примем ее как данность, рай не наступит – ни сейчас, ни потом, ни на земле, ни на небесах.

Не вдохни Господь в человека бессмертную душу, мироздание выглядело бы совершенно иначе. А «воодушевившись», человек из твари божьей превратился в подельника Создателя в чýдных делах Его. Проникнувшись собственной значимостью, человек извратил суть молитвы. Сильному духом не к лицу клянчить и попрошайничать. Он обращается к Всевышнему лишь затем, чтобы смиренно и радостно воздать Ему хвалу. Единственно, с чем не зазорно взывать к Нему, так это с благодарственным молебном.

Но многие ли вспоминают об этом в минуты испытаний и горечи? Увы! Мы почему-то требуем, чтобы Он обустроил нашу жизнь по нашему хотенью. А сами с завидным упорством калечим эту жизнь ленью, косностью, мягкотелостью, невмешательством. Забывая о своем предназначении – вместе с ним вспахивать Его ниву, – мы лишь портим борозду и создаем массу проблем. Идя по кривой дорожке, мы вопием в пустыне, наивно удивляясь безмолвию в ответ.

Нам дан безграничный выбор: хочешь – воспари до высот дарованного тебе Духа, хочешь – наплюй на него и прозябай, оставаясь нищ духом. Разглагольствуя о добре и зле, мы направляем разящий свет в лицо соседа, вместо того чтобы приглядеться к самим себе. Мы торопимся осудить, чтобы не успели осудить нас. Защищаем закон – пусть неправый, – потому как это проще, чем идти против него.

Мы в душе злоумышленники, преступники и убийцы. Мы ищем виноватых, вместо того чтобы отловить Дракона, живущего в нас. Дракона, кой есть высшее зло, потому как пожирает наш Дух.

В мученичестве, которое принял Иисус, мне видится единственный смысл. Жертва уже принесена, не надо ее повторять. Взвалив на себя бремя грехов человеческих, Он, по моему глубокому убеждению, хотел открыть нам глаза на суть смысла бытия. В чем назначение жизни? В наслаждении жизнью. А наслаждаться можно, только слившись с нею воедино. «Жизнь с избытком»[121] означает пресловутую «жизнь вечную»[122], и ничего кроме.

Один мой старинный приятель прослыл бессовестным пройдохой… Пройдоха? А по мне, так миляга! Этот пройдоха ближе к пути Господнему, чем самый завзятый праведник… Он пальцем о палец не ударит ради нашего мира и разве что – самую малость – ради себя. Он просто наслаждается жизнью, довольствуясь ею в том виде, в каком она есть. Использует любую возможность ничего не делать и припеваючи живет днем сегодняшним, нимало не заботясь о дне завтрашнем. Обходится без кумиров и фетишей, не прилагая никаких усилий, холит и лелеет себя любимого, избегая всяческих излишеств, и плюет с высокой колокольни на все, что посягает на его время и внимание. Гурман, он обожает хорошо поесть и вкусно выпить, но ему не грозит умереть ни от обжорства, ни от пьянства. Он любит женщин и знает, как сделать их счастливыми. Он женат, но не отказывает себе в удовольствии развлечься на стороне. Он никому не делает зла и искренне убежден, что и оно его обходит стороной. Его не трогают страдания, ни свои, ни чужие. Он живет так, словно мир совершенен и создан исключительно для его удовольствия. Случись война и его пошлют воевать, он пойдет в бой, не важно, на чьей стороне. Он не станет задумываться, убьют его или нет. Лишь постарается сам убивать как можно меньше. Когда он счастлив, а счастлив он почти всегда, его переполняет любовь к себе, и от полноты чувств он может запросто начать себя обцеловывать – в плечо, в руку; что попадется, туда и чмокнет. А с таким счастьем и такой непосредственностью и до собственной задницы дотянуться не проблема.

Ну и за что вешать на этого любвеобильного живчика ярлык пройдохи? А за то, что он не хочет принимать наши правила игры. За то, что ему плевать на наши проблемы. За то, что ему безразлично, какая на дворе власть. Но более всего за то, что его бутерброд никогда не падает маслом вниз.

Противники резких обвинений называют моего приятеля помягче – не пройдохой, а простофилей. Впрочем, это слово ничуть не лучше, и яда в нем ничуть не меньше. Почему-то некоторые считают, что коли человек запросто ладит с кабатчиками, безбожниками, шлюхами, пьяницами и преступниками, то он явно не в себе, а что взять с юродивого. Сам же приятель с беспечной улыбкой говорит о себе, что он «с приветом». Так мог бы улыбаться герой Достоевского, будь в нем хоть на гран святости. Он сбивает всех с толку, подтрунивая над собой, выставляя себя в дурацком свете; его нежелание оправдываться и защищаться достойно восхищения. Если, скажем, пристать к нему с вопросом, верит ли он в Иисуса, можно услышать что-то вроде: «Да кто он такой, этот Иисус? Что он для меня сделал?» Ответит так он лишь из раздражения, поскольку никак не возьмет в толк, зачем людям задавать подобные вопросы. При этом от Христа в нем куда больше, чем от Сатаны. Совершая порой, казалось бы, поступки богопротивные, он все равно неуловимо напоминает Иисуса. А это дорогого стоит. Как бы это попонятней объяснить… Христа отличало милосердие к грешникам. Его гнев был обращен на зануд-моралистов и лицемеров, почитавших букву закона выше духа закона. Сам Иисус не принадлежал ни к какому социальному слою и ощущал себя комфортно везде, главным его врагом была нетерпимость.

Мой друг любит называть себя «заложником природы». Ему чуждо понятие греха. Он уступает зову плоти, как человек, решивший отдохнуть после трудного дня. Чего ради он должен себе в этом отказывать? Он словно говорит: «Я не герой, не святой и не мученик. Я – это я». Такая философия защищает его от похмелья и ненужных комплексов. Он с легкостью принимает все, что уготовила ему судьба, будь то пирушка или мытье сортира.

Он выглядит таким свежим и бодрым, что я невольно задумываюсь, а не бессмертен ли он. Жизнерадостный, подтянутый, довольный, улыбка ни на минуту не сходит с его лица! Даже неловко как-то: жить в мире вроде нашего и улыбаться, несмотря ни на что. Он готов принять в свои объятия всех, до того замечательной кажется ему жизнь. Вкусная еда его радует настолько, что будь у него хвост, как у собаки, он бы радостно им вилял, услаждая слух Создателя приветственными повизгиваниями. Но восхваление жизни всегда похвально: бормочешь ли ты благодарственные слова, стоя на коленях, или радостно катаешься по травке. Нам есть чему поучиться у собак!

Лет через двадцать-тридцать – или сорок-пятьдесят? – он станет похож на этакого китайского божка – улыбающегося, лукавого, мудрого, как змея, и кроткого, как голубь. Ему незачем охотиться за бессмертием, потому как «потом» для него не существует и жизнью он наслаждается живьем, здесь и сейчас. Ни смертью своей, ни жизнью он никому ничего не обязан доказывать. Спросите его, какой путь лучше, и он наверняка ответит: «Да любой!» Или: «Тот, которым вы идете».

Что я имею в виду, противопоставляя мораль антиморали? Будете жить по совести – удостоитесь распятия, будете жить дурно – погубите свою бессмертную душу. «Настоящий христианин был только один, и тот умер на кресте». В этих словах Ницше правды больше, чем кажется поначалу. Иисус позволил себя распять не для того, чтобы мы вслед за ним дружно начали втыкать в себя гвозди. Взяв на себя бремя наших грехов, Он освободил нас от них, тем самым открыв дорогу к жизни вечной. Он вполне мог обойтись без этих мук, он мог завладеть миром и, почивая на лаврах, упиваться своим триумфом. Он мог стать повелителем мира, а стал козлом отпущения. Он сказал: «Я преодолел мир»[123]. А такой триумф дорогого стоит! Его власть над миром столь велика, что мир при всем желании не способен от нее избавиться. Наш мир насквозь пронизан и пропитан Его духом. Мы ищем спасения от несчастий где угодно, только не там, где указал Он. Отрицая Его существование, отрекаясь от Него, мы все равно пребываем в Его власти. «Я свет миру»[124], – сказал Он, и свет есть. «Царствие Божие внутри вас»[125], – сказал Он, возвращая нам нашу божественность и превосходство. Исцеляя недужных, изгоняя дьявола, Он напутствовал их словами: «Иди и впредь не греши»[126]. Он никогда не давал греху определений, не боролся с ним. Он уничтожал грех тем, что не признавал его существования. В этом мораль и антимораль.

В юности я зачитывался «Историей европейской морали» Уильяма Леки, я прочитал ее от корки до корки, пытаясь докопаться до сути. Но она ускользала, меняясь, как меняются узоры в калейдоскопе. Потом я изучал богословов, после богословов – мистиков, после мистиков – каббалистов. Кого я только не читал! Главная мысль, которую я вынес из этих книг, в том, что изменчивость морали есть следствие постоянно эволюционирующего сознания. То есть сильная духом личность, имея свой собственный, незамыленный взгляд на мир, неизбежно разрушает существующий моральный кодекс – во имя духа. Но вслед за ней, за личностью, приходят ученики и устанавливают новый моральный кодекс, такой же окостенелый, как предыдущий, забывая, что дух – понятие стихийное и оков не потерпит и снова их разобьет.

Мы слишком мало знаем о великих предтечах – Ману, Прометее, Заратустре, Хаммурапи и прочих, но то немногое, что нам известно, говорит о том, что великие истины до невероятности просты. Испокон веков в человеке поселилась совесть. Мудрость мудрых гласит, что совесть – не кнут и не бремя, просто с ней надо дружить и следовать ее голосу – инстинктивно, интуитивно. Но в периоды упадка простые истины усложнялись настолько, что совесть превращалась в тяжкий груз вины.

Шизофрения, охватившая эпоху, – свидетельство не столько людской греховности, сколько неуместных ожиданий. Неспособные открыто выступать против глупости и гнусности заведенного порядка, мы маемся от хворостей и неприкаянности. Количество пресыщенных жизнью, разочарованных в ней и уставших от нее растет в геометрической прогрессии. Они пополняют ряды непойманных преступников. Они подрывают социальные устои сильнее, чем дельцы и военные, попы и ученые, вместе взятые. Слишком слабые, чтобы сопротивляться, они предаются спасительному безделью, превращаясь в моральных и нравственных уродов. Они не в силах понять. Им невдомек, что изгоями они сделали себя сами. Таков неутешительный диагноз! Такие вот плачевные дела!

Но все же язык не поворачивается сказать нынешней молодежи: «Не противьтесь! Не приносите себя в жертву!» Исход битвы предрешен, она заранее проиграна, и нечего в нее ввязываться. Система разрушает себя сама, и мертвые хоронят своих мертвецов. Зачем тратить силы и энергию на то, что вот-вот рухнет? Я далек от того, чтобы призывать кого бы то ни было отсидеться в тихом месте. Опасность повсюду, нигде нет такого уголка, где можно было бы начать все с нуля. Оставайтесь там, где вы есть, и живите как живется, невзирая на крах, который не заставит себя ждать. Живите настоящим. Не умножайте сущности сверх необходимости, решайте проблемы по мере их поступления. Волна накатит и схлынет, океан вечен. В океане времени вы лишь крохотная плотвичка, в океане перемен вы величина неизменная и незыблемая, вы ничто – и вы всё. Обед вам давеча понравился? Трава пока зеленеет? Вода жажду утоляет? Звезды на небе горят? Солнце светит? Вы можете говорить, ходить, петь, играть? Вы еще дышите?

Каждым своим вздохом мы расходуем силы, которые столь же непостижимы, сколь и могущественны. Мы барахтаемся среди стихий, требующих единственно, чтобы их расходовали и ими наслаждались. Мы погрязли в мелочных человечьих делишках, в нагроможденных нами трудностях. Великие проблемы остаются неразрешенными, потому что нам не дано разглядеть их. Но, мирясь с повседневностью, открыто идя ей навстречу, мы сможем когда-нибудь справиться и с делами поважнее обыденных. Те, кто занят серьезной работой, не имеют обыкновения отступать: математик не шарахнется от хитроумного уравнения, хирург не отшатнется при виде разрезанного пациента. С какой стати человеку страшиться проблем? Что проку открещиваться от порожденного тобою монстра? Коли породил чудовище, так пусть сам им и подавится!

Каждый должен принести великую очистительную жертву – спалив хлам обыденности и рутинности. Иными словами, предав живительному огню отжившее и отмершее. Отказываясь выполнить эту миссию, пасуя перед этой задачей, мы приближаем день, когда будут «судить живых и мертвых»[127]. Настанет день Страшного суда, можете не сомневаться. Жизнь взвешивает нас что ни час. Судный день – не поповская выдумка, а высший духовный феномен, подвластный лишь нашей прихотливой совести. В день расплаты каждому воздастся по делам его – кому низвержение в ад, кому – светлое вознесение. Так было с начала. Так будет всегда. И пребудет вовеки.

Таков крест, который обречен нести человек; на нем он может или воспылать в огне жизни, или оказаться пригвожден к позорному столбу, аки тать. Иного не дано. Как сказано в Авесте, «нет зла, есть прошлое. Прошлое – это прошлое, настоящее – миг, будущее – это все».

Ионеско

Перевод З. Артемовой

1

Время от времени театр, похоже, возрождается. Начинаешь надеяться, вновь осознавать, что театральное искусство остается могущественным и возвышающим душу средством воздействия. Поражаешься тому эффекту, какой удается достичь труппе актеров-любителей с ограниченными возможностями, получающих в награду за свой труд лишь зрительские аплодисменты. С такими мыслями я вышел недавно из театра-студии в Кармеле после представления двух пьес Ионеско.

Когда опустился занавес на спектакле «Стулья», я был вне себя от восторга. И был поражен, увидев, что зал заполнен лишь наполовину. Вглядевшись в лица зрителей на задних рядах, я был раздосадован их пустым и бесстрастным выражением, какое встретишь у пациентов, сидящих в очереди на прием к врачу.

Далее следует чистой воды агитация. Она обращена ко всем одиноким душам с отпечатком тоски на лице, что встречаются мне поздно ночью на улицах Монтерея, Пасифик-Гроув и Кармела, или на террасе «Непенфа»[128], или в затрапезных забегаловках и закусочных Полуострова. Когда одиночество, отчаяние, отвращение станут нестерпимы, отправляйтесь в студию на Долорес-стрит. Попробуйте подлечиться дозой Ионеско. Его пьесы будут идти всего лишь в течение недель трех. А потом вы увидите здесь Артура Миллера, ансамбль маримба с привычными «раз-два-три» и «Покружи меня еще раз, Вилли».

С Ионеско вам не придется дожидаться конца третьего акта, чтобы лицезреть смерть героя. Его персонажи мертвы уже в самом начале спектакля, многие из них невидимы или витают в воздухе. Именно это и будоражит воображение. Они не ожившие мертвецы, они живы и одновременно мертвы. Я особо выделяю «Стулья», хотя пьеса «Лысая певица» – в которой заглавный персонаж так ни разу на сцене и не появляется – в неменьшей степени изобилует томатным соком и другими мочегонными. Материи, обыгрываемые Ионеско, в целом привычны и узнаваемы, причем до такой степени, что не сразу сообразишь, то ли ты мыслишь вслух, то ли прогуливаешься по Альварадо-стрит на Страстной неделе. Атмосфера пронизана тем «сухим блеском», который Гераклит называет «мудрейшей и наилучшей душой». Все уморительно и безнадежно трагично. Актеры не уходят со сцены в конце спектакля. Занавес падает, но это не финал спектакля. Ничто никогда не исчезает бесследно, ибо вечность не поддается определению и описанию.

Таким образом, неожиданно для себя вы приносите еще стулья или ждете, когда кто-то позвонит в дверь. А ведь вы уже бросили на произвол судьбы своих престарелых родителей, предали товарищей по оружию, забили себе голову диалектическим материализмом, погибли на баррикадах, не нашли чудодейственного средства от геморроя, получили и потеряли Нобелевскую премию, трижды проехались в Эгню и обратно, вступили в Церковь Господа Бога или в общество анонимных алкоголиков, сохранили верность жене и всем своим любовницам, а также подписали собственный смертный приговор изящной авторучкой с золотым пером высочайшей пробы.

Или, ужиная с друзьями, только что обнаружили, что женщина, с которой вы спите, – ваша жена. Сотте la vie est drole![129] Именно в этот момент на вашем горизонте грозит материализоваться Лысая Певица. (Которая к тому же еще может оказаться не Певицей, а Певцом, в оригинале-то пол не определен.)

Не важно, лишено это смысла или нет, – это театр. Ведь действие происходит отнюдь не на Альварадо-стрит или в окрестностях Пеббл-Бич, а в воображении человека, пребывающего в другом полушарии, один ботинок на ноге, другой валяется рядом. Он не слушает радио, не смотрит чемпионат по бейсболу, не стирает пеленки, не содержит в порядке дом, не интересуется у жены, где она провела ночь, не благодарит начальника за повышение, не подсчитывает дивидендов, не волнуется о космических спутниках, не просит предоставить ему еще один шанс и так далее. Он настолько оторван от жизни, что окружающий его мир во всем своем многообразии уподобляется картинке-головоломке. Все, о чем он просит, – это позволить разобрать вас на куски, перетасовать и снова сложить, превратив в Massemensch или дикую утку, ибо человек толпы уже закончил свое существование, а дикой утке не суждено стать ручной.

Театр – это пространство, где возможное пересекается с невозможным, случайность оборачивается правилом и планеты, сходясь, кланяются своим жертвам. Именно это и произошло со мной в ту ночь, о которой я упомянул, и надо признать, редко случалось со мной прежде. Мне с трудом верится, что дело было в Кармеле, хотя почему бы и нет? Там имели место и более странные вещи, – например, Бах потерял голову из нержавеющей стали.

Но самое невероятное – то, что в городке, знаменитом своим здоровым климатом, приверженностью искусству, богатенькими вдовушками и выжившими из ума старыми девами, сувенирными лавчонками и вечно отсутствующими домовладельцами, не было и малейшего намека на презренный металл, причитающийся членам этой театральной труппы, чье мастерство вызвало у нас чувство признательности и восхищения. Если мы можем позволить себе выбрасывать миллионы долларов на уничтожение природных красот в окрестностях наших видовых автодорог, то уж наверняка в состоянии осилить и поддержку группы искренних, честных, самобытных драматических актеров.

Не будем валить все наши беды на коммунистов и битников. Одно дело – ожидать Годо, сидя в мягком кресле, а другое – ожидать Мессию, облачась во власяницу. Пустите все на самотек, и театральному искусству придет конец. И к вашим услугам будет лишь тот театр на открытом воздухе, что простирается от Альварадо-стрит до Невского проспекта, где нам предстают все те же жалкие лица с пустыми глазами, те же щегольские мундиры Всемирной бригады помощи самоубийцам, та же термоядерная диета, те же операции по удалению матки, тот же трехзвездочный коньяк «Хеннесси», та же приевшаяся монотонность, будь то война холодная или горячая, будь то Пасха, Рождество или Йом-Киппур, будь то смертная казнь, эвтаназия или сверхдоза снотворного.

В частности, хочется поблагодарить лично Ричарда Бейли за принадлежность к той особой категории ненормальных, которые подбирают и ставят спектакли, каковые будут пользоваться успехом у публики в будущие пятьдесят лет – вполне возможно, совсем на другой планете, где вся полнота власти вернется к его величеству Императору.

2

Случайному читателю, наверное, интересно узнать, как я впервые познакомился с пьесами Ионеско, а именно с «Музыкальными стульями» – под таким названием эта пьеса засела у меня в памяти. Я тогда заехал в маленький французский городок Дье, чтобы помочь с изданием скандальной короткой книжки «Истинный Христос и его царство».

Как-то раз в лавке канцелярских товаров я познакомился с молодым преподавателем литературы, который разносил всех подряд в пух и прах, подтверждая свою суровую критику изречениями из Корнеля, Расина, Мольера. Так случилось, что я только вернулся из поездки в Юзе, резиденцию первого герцога Франции, где Расин провел несколько лет. Я никогда не был особенным почитателем Расина, но определенно пришел в восторг от Юзе, насыщенного тенями неповторимых мастеров прошлого, с его балюстрадами, эспланадами, башнями с многочисленными оконцами и бряцанием раскалывающихся доспехов. Мое равнодушие к Расину выводило преподавателя из себя.

Стремясь унять его пыл, я стал с энтузиазмом развивать тему современной драмы, для начала вспомнив уже почивших авторов, таких как Ибсен, Стриндберг, Ведекинд, Андреев, и еще одного любопытного писателя, автора «Мелкого беса», по-моему, его фамилия Сологуб.

С явным презрением он заметил:

– И несомненно, вы без ума и от Ионеско.

– Несомненно, – подтвердил я, хотя никогда раньше не слышал этого имени. – И особенно от его «Un Monsieur Qui Pue». – (Что можно приблизительно перевести как «Дурно пахнущий джентльмен».)

Не пожелав обнаружить свое невежество по отношению к несуществующей пьесе, преподаватель переключился на тенденциозный разбор того, что мне запомнилось под названием «Музыкальные стулья». Похоже, его яростное неприятие вызвал отнюдь не избыток стульев, загромождавших сцену, а полная сумятица, создаваемая бестелесными владельцами стульев. Естественно, я был совершенно сбит с толку, но продолжал дискуссию, как и рекомендуется всем, кто ищет шанс на спасение.

Еще более озадаченный дальнейшими ссылками собеседника на особенности пифагорейского, картезианского и пелопоннесского подхода к произведениям искусства, я почему-то уверился, будто каждый стул в пьесе не только изъяснялся на своем особом языке, но также рождал и свою музыку. Мысль в высшей степени замечательная, подумал я и решил по возвращении в Париж наведаться в крошечный театрик, где неделю за неделей, месяц за месяцем ставили Ионеско.

Как ни странно, несколько недель спустя, уже в Париже, я изо дня в день проходил мимо того самого заведения, в котором мог бы услышать музыку стульев; но этому не суждено было случиться. Я с трудом добирался домой после того, как предавался регулярному чревоугодию со своим издателем, обогатившимся за одну ночь благодаря выходу «Лолиты». Как бы то ни было, каждый раз, появляясь на рю Сен-Северен, где мой издатель держал офис (а в придачу – ресторан, бар и дансинг), я на минуту останавливался и возле афиши с анонсом об этом спектакле.

Квартал, впервые приобретший известность благодаря Данте, а позже – Элиоту Полу[130], сохранил прежнее очарование, наделить которым способны лишь поистине дряхлые старики да убогие оборванцы. Беззубые старые ведьмы, подбоченясь, поливали друг друга непристойной бранью или плясали, как гарпии, посреди улицы; некоторые, слишком пьяные, чтобы понять, что к чему, лили вино за пазуху или мочились, сидя на корточках.

Восхитительные декорации. Точно подходят к всеобщей философии вселенского повтора, пронизывающей пьесы Ионеско. Каждую ночь североафриканцы развлекались, перерезая друг другу глотки. Время от времени туриста с затуманенным взором, как правило англосакса, утягивали в подъезд и избавляли от лишней наличности. Улицы были настолько узки, что случись арифмометру пересечься там с пылесосом, кому-то одному пришлось бы посторониться. Проходя мимо дома с ресторанчиком на втором этаже, следовало жаться к стене, ибо официанты частенько выбрасывали из окон остатки пищи. Снующие туда-сюда крысы чувствовали себя в полной безопасности, были огромны, как сиамские коты, и выглядели омерзительно.

Нет, но какие декорации! Мусор, воровство, бедлам на фоне блестящих маслин и смокв, нависающих связками, как тележные колеса, порножурналы, непременно обернутые в целлофан, аппетитные головки сыра, стихи, посвященные де Голлю, не всегда хвалебного характера, стены, испещренные надписями и рисунками, чопорные монахини, спешащие куда-то в накрахмаленных одеяниях, полицейские с автоматами, готовые стрелять по первому сигналу, поэты, переодетые сутенерами, и наоборот. Именно здесь, в самой сердцевине клоаки, Данте читал лекции по философии и искусству риторики. Здесь же Макс из «Белых фагоцитов» занимал комнату на верхнем этаже, которой был готов махнуться и с Данте, и с Леонардо, и с Иоахимом Флорским на уютную меблированную комнатенку в Бронксе.

Мой сын Тони, которого я порой прихватывал с собой на шикарные обеды, вечно закатываемые моим издателем, не переставал изумляться, когда старые ведьмы пускались в пляс, визжа и жестикулируя.

– Они что, с ума посходили или напились? – однажды спросил он.

– И то и другое, мой мальчик, – ответил я. – Это держит их в тонусе.

– Мне это не нравится, – сказал он.

– О’кей, – произнес я. – После обеда отвезу тебя на Елисейские Поля.

– А что мы там увидим? – поинтересовался он.

– Много всего, – ответил я. – И выпьем по бокалу шампанского, если не предпочтешь кока-колу.

Конечно же, я имел в виду спокойную беседу, желательно в Мариньяне, о теории моментального повтора. В Амстердаме я нанял гувернантку, и она подробно растолковала ему философию Декарта. После чего мы все вместе отправились в кино смотреть «Копи царя Соломона», что было в сто раз увлекательнее. Той же ночью, сидя в алькове номера люкс, мы с гувернанткой (между прочим, молодым человеком) решили разыграть для детей одноактную пьеску. Вышел экспромт, и настолько забавный, что дети взялись устроить нечто подобное и для нас. И устроили… Боже ж ты мой, в ту ночь нам было страшно весело! Подумать только – мы способны перевоплощаться! Без всякого грима, без репетиций. «Ты начинай, Назз, а мы подхватим». Вот так это выглядело. Самое ужасное, что всю ночь никто не сомкнул глаз. Мы сочиняли пьесы, способные завоевать Осло, Стокгольм, Брюссель, Париж, Берлин, Вену, Гонконг, Нагасаки, Сингапур… Это чем-то напоминало Троицын день, только без такой метафизической нагрузки.

Что возвращает меня к Ионеско и вкуснейшей нуге, отведанной нами в Монтелимаре по пути в горы Веркора. Дочь Вэл болтала о лошадях и о том, как она скучает по ним; Тони погрузился в одну из книг Кэрила Чессмена[131], которую перечитывал по второму разу. Что касается меня, то я вступил в мысленный спор с автором «Истинного Христа и его царства». С ним мне предстояло встретиться через несколько часов. Подчиняясь непреодолимому желанию оросить клумбу, я блуждал по петляющей улице в поисках соответствующего заведения. Внезапно, к своему изумлению, я набрел на писсуар, оригинальнее и эксцентричнее которого я в жизни не встречал. (С одной стороны открывался вид на кладбище для кошек и собак.) Поскольку рядом никого не было, у меня хватило времени на изучение иероглифов, спускавшихся из-под куполообразного потолка до уровня головы. Надо думать, сие заведение посетил и Килрой[132]. И не только Килрой, но и Понтий Пилат, Навуходоносор и Элифас Леви[133].

«Уважайте труд человека» – гласила надпись на санскрите, на котором я, между прочим, читаю свободно. Остальное было выведено иероглифами времен Рамзеса II. Но самое поразительное, что прямо на выходе мне на плечо сел голубь, не какой-нибудь, а трубастый. Через секунду я почувствовал, как он клюнул меня в правую мочку уха. Что это было – предупреждение или просто ласка?

Когда я вернулся в кафе, где мое семейство поглощало аппетитную нугу, мне сообщили, что мимо только что промчался де Голль в открытом ландо.

– А где ты пропадал все это время? – пристали они ко мне.

Я ответил, что искал одну книгу.

– Книгу?! Какую книгу? – хором спросили они.

– «Музыкальные стулья», – ответил я.

– Смешную? – спросил сын.

– Ты все выдумал, – сказала дочь.

– Ничего я не выдумывал, – ответил я. – Да, книжка и смешная и грустная. Все эти стулья… Они издают музыку. Можете себе это представить?

– Нет, – категорически ответил Тони.

– А я могу, – сказал я, – потому что ходил смотреть их в Париже, пока вы были в Ле-Пи.

– Что значит «ходил смотреть»? – спросила дочь. – Тогда это не книга?

– И да и нет, – ответил я. – Это пьеса. Или, если выразиться точнее, лучший образец пьесы.

– Полный абсурд, – заметил сын.

– Точно, – сказал я. – Это и есть абсурд, именно поэтому я пошел его смотреть. Всего девять актов, но занавес ни разу не опускается. В первой сцене человек стоит на табуретке, выглядывая в окно; в последней – он и его жена выпрыгивают из окна. Герой пьесы – невидимка, император.

– Какой император? – хором спросили они.

– Да любой старый император, – ответил я. – Безымянный. Просто – ваше величество.

– А чем он занят, этот император?

– Ничем. Абсолютно ничем. Лишь присутствует. Иначе говоря, занимает место. Ну как?

Я собирался добавить несколько слов, рассказав о птичке на своем плече, клюнувшей меня в ухо, но подумал, что это еще больше все запутает. И ничего не добавил. Взял книгу Кэрила Чессмена и задумался, казнили его уже или нет.

Замечу, что я собирался просто спокойно поболтать с сыном, объяснить ему, почему, как мурлычет прокуренным голосом Паташу[134], «Y a tant d’amour sur la terre»[135] или, как говорит у Ионеско старуха севшему к ней на колени старику: «У тебя такие способности, душенька. Ты мог быть и главным президентом, и главным королем, и главным маршалом, и даже главврачом, будь у тебя хоть немного честолюбия»[136].

Город был пропитан ароматом нуги, пряным, липким, дорогим сердцу запахом, напоминающим тот, что доносится до вас в lavabo[137] в Мариньяне, где за несколько франков и пару любезных слов старушка-служительница, она же фрау Эмиль Яннингс[138], поделится с вами номером телефона, от которого у вас по телу пробегут мурашки.

Но аромат нуги был слишком приторным, поэтому лишь спустя полгода, сидя в театре-студии на Долорес-стрит, я мысленно вернулся ко всему тому, что намеревался рассказать ему, – о жизни, о любви, об аромате святости… ох, и о многих, многих вещах, грустных, запутанных, крайне нелепых, разбивающих сердце, как та полуправда, что выдают женщины, отрезая пуповину и при этом приговаривая: «Но я действительно тебя люблю, очень люблю, всегда любила» и так далее и тому подобное. Да, все это вернулось ко мне между строк – или между стульев, – пока пара голубков (обоим всего по девяносто) искала прошлогодний снег[139]. «Y a tant d’amour sur la terre». Но где, дорогая? Это было так давно, что сейчас не припомню. Но на самом деле помнит, она тоже помнит, мы все помним. Помните? Не забудьте вспомнить! Ты протянул ей букет фиалок, и он выпал из ее руки; ты наступил на цветы – вечно был такой неуклюжий – и помял букет. А она сказала: «Ничего страшного…» И не добавила «душенька», но тебе послышалось, что добавила, и ты так разволновался, что забыл ее поцеловать, но ей почудилось, что поцеловал. А потом… потом ты стал маршалом, маршалом-дуремаршалом, и, хотя ты о-го-го как поднялся, никто тебя в грош не ставит, прежде всего ты сам. Семьдесят с хвостиком промелькнули со скоростью молнии – как летит время! – и порой ты спал под дождем на жесткой скамейке с карманами, полными окурков, а порой – на шелковых простынях с легким ароматом пачули. Если не со своей женой, то еще с чьей-либо. Какая разница? Любовь рождалась где угодно, а ты был славный малый, хотя никто не подозревал, что, смеясь, ты плакал, а плача, смеялся. А за кулисами всегда звучала одна и та же мелодия – «Умпа-па, умпа-па!».

Да, моя дорогая, именно ты убедила меня, будто мне есть что поведать миру. И когда-нибудь я подарю тебе целый мир! Но только это была не она, а какая-то другая. Он запутался. Они все заботились о нем, как о ребенке. «Душенька, иди посиди лучше». Ради него одни попрошайничали, другие воровали, третьи продавали себя. Он предпочитал ничего не знать, ничего не видеть. Но он знал, видел, чувствовал. А послание погрузилось в такие глубины его существа, что доживи он хоть до возраста Ноя, и тогда бы не выдавил его из себя, ни по собственной воле, ни с разрешения папы римского, нет, ни за что на свете.

Лишь девяностопятилетним старцем, уже немощным, рассеянным, впавшим в детство. Глава семьи, племенной жеребец, шеф-повар, мойщик посуды. Такая полноценная, насыщенная жизнь – и все коту под хвост. «Душенька!.. Где ты? Я тебя не вижу». И не в том дело, что свет погас или любовь ушла: он запутался, вот и все. Слишком много воспоминаний, слишком много – или слишком мало – амбиций. Повтор. Бесконечный повтор.

Дождусь, когда он подрастет, и тогда обо всем расскажу. Возможно, в Калифорнии, на Пико-Бланко. А может быть, в пустыне Гоби. Я бы прихватил его с собой – в Лхасу, Мекку, Тимбукту. Вдруг меня осенило, что до сих пор я не побывал ни в одном из пунктов придуманного мной маршрута. Киото, Камакура, Рангун, Самарканд, Сучжоу, Лесбос, Краков, долина Энгадин и Кашмирская долина… Не исключено, что ему придется тащить меня на спине. Может, ему придется извиняться за мою немощь. Горный Старец[140]. Счастливая Скала. Может, и не придется ему ничего рассказывать, сам до всего дойдет. Если не будет повторять глупых ошибок своего папаши. «Дорогой папа, как идут дела в Биг-Суре? Мы по тебе скучаем. Уже пора идти в школу. Спасибо за три доллара».

Всегда такой послушный мальчик. Регулярно хулиганит, как его отец. Одно маленькое различие: никогда не учился в воскресной школе. И даже не ходил в церковь. Зачем, когда есть телевизор, Диснейленд, захватывающие вестерны и все такое. «Папа, а Бог существует?» – «Конечно да!» – «А ты откуда знаешь?»

Мне следовало сказать: «Подожди немного, и сам узнаешь. Любовь – это как речной прилив, а Бог приходит, когда ты загнан в угол. Узнаешь, мой мальчик. Наберись терпения!»

На всякий случай мы принесли еще стульев. Они делались тяжелее и тяжелее. Еще один тромбоз. А может, опять любовь? (Как всегда, нежданно-негаданно.) Эх, почему он не спросил меня: «Что такое любовь?» Всегда только Бог, арифметические задачки, летающие тарелки, обратная сторона Луны. Или: «Как ты думаешь, война будет?» Насчет любви ответить было бы значительно проще. Или насчет Истины. (Просто взять и позвонить Кришнамурти: Охай 69-43-52). Истина заключается в «Y a tant d’amour sur la terre». Более чем достаточно для любого, хотя, похоже, на всех не угодишь. Дает течь и спускает воздух. Увязает в трясине. Тем не менее она действительно существует и даже может наглядно подтверждаться. Разве ежедневно не рождаются дети? Разве после дождя не поднимают головки цветы? Мир – это прекрасно! Особенно после победоносного поражения.

Ох, сколь о многом я мог бы ему поведать. Тем не менее наберусь терпения. Дождусь, когда он подрастет настолько, чтобы услышать музыку стульев. Возможно, к этому моменту Ионеско напишет продолжение. Может быть, со счастливым концом, как в голливудских фильмах, и император раздаст всем нугу или эскимо, кто знает? А может, произнесет еще одну Нагорную проповедь, и все выйдут из театра, преисполнившись чувства любви, сознания истины и смысла жизни.

«Y a tant d’amour sur la terre».

3

Если читатель еще не пресытился Ионеско, я позволю себе добавить еще несколько слов на ту же тему. На этот раз речь пойдет о пьесе «Лысая певица», которой я лишь поверхностно коснулся в своих предыдущих записях. Дело в том, что несколько дней назад я получил от одного из читателей «Геральд» второй номер французского журнала «Spectâcles», посвященного театральному искусству. Передовую статью в нем написал сам Ионеско. Она называется: «Трагедия речи, или Как учебник английского стал моей первой пьесой».

«В 1948 году, – начинает он, – до создания своей первой пьесы „Лысая певица“, я и не помышлял о карьере драматурга. Я попросту стремился выучить английский. Чтобы заняться драматургией, не обязательно изучать английский. Напротив, именно споткнувшись на английском, я стал драматургом».

Затем он объясняет, что приступил к изучению английского с франко-английского разговорника для начинающих, который приобрел лет восемь-девять назад. И добросовестно переписывал готовые фразы в блокнот, чтобы выучить назубок.

Внимательно их перечитывая, вместо английского он открыл для себя самые удивительные истины: например, что неделя состоит из семи дней, о чем был уже осведомлен; что пол – под ногами, а потолок – над головой, в чем также не сомневался, но никогда всерьез не брал во внимание или забыл и что неожиданно явилось ему в виде поразительной и неоспоримой реальности. От общеизвестных истин он продвинулся к более конкретным реалиям, выраженным посредством диалога. На третьем уроке появилось два действующих лица: мистер и миссис Смит, английская пара. (Слова Ионеско: «До сих пор не уверен, были они вымышленными или реальными персонажами».)

После нескольких ссылок на цитаты из диалогов между мистером и миссис Смит, между Смитами и Мартинами, их друзьями, между мистером и миссис Мартин (все сущая чепуха, надерганная из англо-французского разговорника) он переходит к бесспорному, абсолютно самоочевидному характеру заявлений мистера Смита.

На этом этапе изучения английского языка его осенило. Отныне его уже не волнует, сколь свободно овладеет он иностранным языком. Нет, его честолюбие простирается намного дальше. Он стремится донести до своих современников те неоспоримые истины, о которых задумался, сидя над учебником. И заодно осознал, что эти дурацкие беседы Смитов и Мартинов – не что иное, как драматургия. Ведь театр – это диалог.

Именно так он начал писать «Лысую певицу» – вполне «дидактическую» театральную пьесу. (Поначалу ему хотелось назвать ее «Английский без труда» или «Урок английского»; на настоящем же названии он остановился исключительно потому, что в пьесе вообще нет никакой певицы – не важно, лысой или косматой. Какой неоспоримый довод!)

Затем он рассказывает о том, как «Лысая певица» – своеобразный плагиат, появившийся в результате зубрежки английского, – вышла из-под его контроля. Простые, элементарные истины, так усердно им перефразированные и воспроизведенные в диалоге, приобрели бредовый характер, речь стала беспорядочной, персонажи сами распадались на части, язык, и без того абсурдный, окончательно потерял всякий смысл. И так далее.

В результате, заметил он, все реально существующее распалось. Слова сами по себе зазвучали как зычный лай, лишенный всякого смысла; безусловно, и персонажи потеряли свою психологию, да и собственно мир предстал в самом необычном свете, с людьми, передвигающимися во времени без времени и в пространстве без пространства.

Создание этой пьесы, определенной им как «антидрама» – так сказать, пародия на драму или комедия комедии, – сопровождалось таким ощущением тупика, тошноты и головокружения, что порой ему чудилось, что пьеса вот-вот перейдет в небытие и прихватит его с собой. Тем не менее, когда наконец он ее завершил, то остался весьма горд собой.

«Я вообразил, – пишет он, – будто написал своего рода „трагедию речи“». Когда же увидел эту пьесу в театре, то изумился, по собственному утверждению, услышав смех публики: будто на сцене происходило что-то очень веселое! Но кое-кто из друзей не обманулся на ее счет, иначе говоря, признался, что пьеса загнала его в тупик.

В Англии, как и везде, серьезные критики восприняли пьесу как сатиру на буржуазное общество и пародию на традиционный театр. Допуская, что такая интерпретация правомерна, Ионеско тем не менее подчеркивает, что изначально не преследовал этой цели. По его словам, он скорее стремился изобразить «мелкого буржуа вообще» – бесспорного мещанина, напичканного шаблонными идеями, лозунгами, избитыми фразами, – одним словом, конформиста по всем статьям. И именно речь – речь робота – выдает этого вездесущего конформиста.

Эти Смиты и Мартины, утверждает Ионеско, уже не знают, что значит думать: они не способны мыслить, ибо не умеют чувствовать. Они лишены страсти. Не в силах они и понять, что такое быть; они лишь способны стать кем угодно и как угодно, ничем не гнушаясь. Выходцы из обезличенного мира, они всегда одинаковы – одним словом, взаимозаменяемы.

Статья заканчивается следующим образом: «Трагический герой неизменен, он рвется на части; он остается самим собой, он реален. Комические персонажи, дебилы и идиоты, – лишь плод воображения».

Выше я кратко пересказал слова самого Ионеско. Прошу прощения, что мне не удалось адекватно передать все оттенки и нюансы его стиля, прелестный ироничный юмор, пронизывающий искренний и невероятно прозрачный язык его статьи, наделенный тем неуловимым свойством, которое французы называют «spirituel»[141].

Мне кажется потрясающим тот факт, что менее чем за десять лет этому человеку, чьи пьесы поднимали на смех и с презрением отвергали (даже в Париже на первых спектаклях публика порой насчитывала лишь десять-двенадцать зрителей), – удалось добиться признания. Критики ломали себе голову над тем, как классифицировать эти «антипьесы», эти «псевдодрамы», эти трагические фарсы.

Говорят, что Ионеско сам не в силах провести различие между трагическим и комическим. Каждый режиссер должен самостоятельно осмыслить действие, ибо оно многопланово, а порой все происходит одновременно. Но как жизнеподобно, несмотря на все ребусы!

Разве неудовлетворенность, возникающая у зрителей после приступа смеха – или слез – не составляет эмоциональную константу нашего бытия: днем мы живем как лунатики, а ночью мучимся кошмарами? Разве подобные Мартины и Смиты, «вымышленные или реальные», не встречаются среди наших друзей или соседей? Разве на каждом углу не слышится балаганная речь, язык Панча и Джуди? Разве повсюду не царит филистерство?

Робот – разве он не так же, как мы, нажимает кнопку таймера, приходя на работу? Президент произносит речь… разве его нельзя заменить кем угодно? Формула Эйнштейна – разве усвоить ее труднее, чем витаминную пилюлю? Кого из нас не выхолащивали, не запрягали, не лишали индивидуальности и готовенькими, с кляпом во рту, не отправляли тянуть чертову лямку? Мы свободны в выражении своих мнений, – а разве мы их имеем? Мы ведем никчемные разговоры, стараемся не касаться серьезных тем. Но самое страшное заключается не в том, что несем чепуху (чепуха может быть весьма занятной!), а в том, что наши слова не несут в себе ничего, кроме привычного нашего бессердечия, пустоты ума и души.

Уолт Уитмен

Перевод Б. Ерхова

Не понимаю, почему его называют «добрым седым поэтом». Язык Уитмена, темперамент, все его существо я бы, скорее, назвал интенсивными, и если уж перебирать цвета, то, наверное, выбрал бы «электри́к». И поэтом его я тоже не представляю. Певцом-воином – да. Но только певцом будущего.

Америка никогда не понимала Уитмена и не принимала его. Америка восторгалась Линкольном – значительно меньшей, чем он, фигурой.

Уитмен не обращался к массам. И он был далек от них, как святой – от простых прихожан. Он отвергал американское направление развития, считая его торгашеским и вульгарным. И все же только американец мог написать то, что написал он. Культура, традиции и демократия Уитмена не интересовали. Он был из тех, кого Лоуренс называл «аристократами духа».

Я не знаю другого писателя с ви́дением мира более всеобъемлющим и всеобщим. Именно космическая величина Уитмена мешала людям услышать его послание. Ибо Уитмен всегда – только в утверждении. Он всегда – снаружи. И он не признает никаких препон, даже существования зла.

Цитату из Уитмена для подтверждения своей точки зрения может найти любой. Но мысль Уитмена не может объять никто. Я уж не говорю о том, что никто не может пойти дальше его. «Песня большой дороги» была и остается абсолютом. Это произведение выходит за пределы человеческого восприятия, оно требует от нашего «я» растворения во вселенной.

Провидец Уитмен всегда интересовал меня больше, чем поэт. Единственный, с кем можно его сравнить, – это Данте, фигура, олицетворяющая средневековый мир. В то время как Уитмен – это воплощение современного мира, пока еще нам почти неизвестного. Ибо современная жизнь еще даже не начиналась. Мы можем судить о ней только по отдельным, возникающим то тут, то там людям. Уитмен не только озвучил тональность нового, еще только становящегося мира, он и вел себя, сообразуясь лишь с его правилами. Удивительно, как его не распяли. Но тут мы вплотную подходим к тайне, которая обволакивает, подобно облаку, кажущуюся простоту его жизни.

Кто бы ни изучал биографию Уитмена, поневоле приходит в восторг от искусства, с каким он направлял свой челн по неспокойному житейскому морю. Ни на секунду не выпуская весел, он никогда не отступал и не знал сомнений или компромиссов. С момента пробуждения – а это было именно пробуждение, а не развитие творческого таланта – он деловито, ровно, уверенно, не сомневаясь в победе, продвигался только вперед. Уитмен не собирал учеников – они сами пришли к нему, чтобы защитить впоследствии от ударов судьбы. Он же сосредоточился на послании миру. Он мало высказывался и читал, о многом думал. Но он не уединялся, подобно анахорету. Уитмен – целиком мирской человек, и он в этом мире жил. До мозга костей земной, он в то же время был безмятежен и беспристрастен; не зная врагов, он считал другом каждого. От наглости и навязчивости его охраняла магическая броня. Во многих отношениях Уитмен напоминал Иисуса Христа после воскресения.

Я особо подчеркиваю именно эту сторону его личности, поскольку он сам красноречиво описывал ее в своей прозе. Привожу следующий отрывок: «Нация здоровых и воспитанных людей, выросшая в условиях домашнего и природного гармонично-деятельного развития, вполне вероятно, предпочла бы просто жить – и, несомненно, в своих отношениях с небом, воздухом, водой, деревьями и другими природными стихиями, а также участвуя в общих представлениях и в жизни, добилась бы счастья и обрела его, переживая каждодневный и круглосуточный благотворный экстаз, превосходящий по силе все удовольствия, которые только может дать богатство, светские развлечения или даже успешная работа интеллекта, эрудиции и чувства прекрасного»[142]. Такова совершенно чуждая нашей «современности» точка зрения, которую я назвал бы «полинезийской». В самом деле, Уитмен принадлежит не Западу и не Востоку, а какому-то промежуточному между ними царству – своего рода плавучему архипелагу, единственное предназначение которого – мир, счастье и благоденствие островитян в каждую данную секунду, здесь и сейчас.

Самым энергичным образом я заявляю: мировоззрение Уитмена не более американское, чем китайское, индуистское или европейское. Свободный человек, он обладает широким взглядом на вещи, выражающимся через свободное американское слово, понятное людям, говорящим на всех языках. Ибо слово Уитмена, хотя и чисто американское, обладает особой экспрессией. И повторить его не сможет никто. Универсальность Уитмена – в его уникальности. Он опирается на все традиции сразу. Да, я повторяю: Уитмен не уважал традиций и выкованное им новое слово – это следствие уникальности его ви́дения, а также того, что он чувствовал себя человеком будущего. Между ранним и «пробужденным» Уитменом нет никакого сходства. Никто из тех, кто изучал его ранние произведения, не обнаруживал в них задатков, из которых мог бы вырасти будущий гений. Уитмен переделал себя сам – с ног до головы.

Рассуждая о его творчестве, я несколько раз упоминал о «послании», которое в явной или косвенной форме присутствует в каждом произведении Уитмена. Удалите из них «послание», и они развалятся на куски. Подобно Толстому, Уитмен не стеснялся пользоваться искусством для пропаганды идей. Впрочем, не имеющее отношения к жизни и не служащее ее целям искусство он считал бессмысленным, и это не одни только пустые слова. Хотя Уитмен не моралист и не религиозный фанатик. Самое главное для него – расширить кругозор человека, или, иными словами, привести его в ту нулевую точку вселенной, где он мог бы определить для себя верную ориентацию. Уитмен не проповедует – он изрекает. Ему недостаточно выражения взглядов, он их воспевает, он в восторге о них кричит. И если он оглядывается назад, то лишь для того, чтобы утвердить единство прошлого и будущего, показывая, что прошлое и будущее – едины. Уитмен не хочет знать зла. Он видит людей насквозь, но смотрит гораздо дальше.

Одни называли его пантеистом. Другие рукоплескали ему как великому демократу. Третьи утверждали, что Уитмену свойственно космическое сознание. Все попытки классификации и навешивания ярлыков применительно к нему обречены на провал. Тогда почему бы не отнести Уитмена к явлениям феноменальным? И не признать открыто, что равных ему не стоит даже искать? Я не обожествляю Уитмена. Да и можно ли обожествлять того, кто так пронзительно человечен? Я уже настаивал на его уникальности. Последняя, кстати, опровергает все претензии, приписывающие ему идеалы служения демократии.

«Освободите человечеству место!» – так называется стихотворение, написанное верным другом и биографом Уитмена Горацием Тробелем. Что мешает развитию человека? Да всего только человек! Уитмен срывает все тонкие занавесочки, за которыми люди прячутся. Ибо он в человека верит. Он – не демократ, а анархист. И его вера порождена любовью. Он не знает, что такое ненависть, страх, зависть, ревность или соперничество. Уроженец Лонг-Айленда, в начале пути Уитмен переехал в Бруклин, работал столяром и строителем, потом репортером, наборщиком и редактором, а во время Гражданской войны – санитаром в госпитале. Под конец он обосновался в захолустном Кэмдене. Он довольно много попутешествовал по Америке, и в его стихотворениях – не только впечатления, но также мечты и надежды на будущее страны.

И мечты эти – грандиозны. В своей прозе Уитмен неоднократно предупреждал соотечественников об опасностях, хотя предупреждения его были, естественно, проигнорированы. Что сказал бы он, если бы увидел нынешнюю Америку? Я думаю, его высказывания были бы еще беспристрастнее. И он, наверное, написал бы поэму еще более великую, чем «Листья травы», и, скорее всего, увидел бы еще более «необъятные» перспективы, чем те, которые прозревал в свое время. Он увидел бы «колыбель, вечно баюкавшую»[143].

После его ухода мы читали упоминаемые им «великие стихотворения смерти»[144], но воспринимали их более как живые стихотворения смерти. Стихотворения жизни нам еще предстоит прочесть.

Ибо колыбель баюкает вечно…

Генри Дэвид Торо

Перевод Б. Ерхова

В истории Америки вряд ли найдется хотя бы с полдюжины имен, которые для меня что-нибудь значат. Торо – одно из них. Я считаю этого человека настоящим сыном Америки, или, фигурально говоря, драгоценной монетой самой высокой пробы, которую страна, к сожалению, перестала чеканить. Торо нельзя назвать демократом, во всяком случае в современном смысле этого слова. Он, как сказал бы Лоуренс, «аристократ духа», то есть самое редкое на земле – личность. Впрочем, политика Генри Дэвида интересовала мало: он относится к той породе людей, которая, будь она многочисленнее, вообще отменила бы все правительства. Такие люди, в моих глазах, квинтэссенция лучшего, что может породить общество. Вот почему я безгранично уважаю его и восхищаюсь им.

Секрет его по-прежнему живого и действенного воздействия прост. Торо был человеком принципа и поступал, как мыслил. И он всегда отвечал – не только за свои дела, но и за высказывания тоже. Компромиссов он вообще не знал. При всех достижениях Америки она произвела на свет лишь горстку подобных ему людей. И неудивительно – они выбиваются из своего времени и воплощают собой ту Америку, какой она была в 1776 году или даже раньше. Эти люди предпочитали нехоженые пути. Главное же, они в себя верили, не боялись осуждения или чужих мнений и в тех случаях, когда усматривали нарушения справедливости, без колебаний бросали вызов правительству. Когда же они уступали последнему, в их поступках не было подобострастия: их можно было задобрить или соблазнить – но не устрашить.

Эссе, собранные в этой небольшой книжке[145], принадлежат к жанру публичных выступлений Торо – немаловажный факт, если подумать, насколько невозможно публичное выражение подобных мнений сегодня. Само понятие гражданского неповиновения ныне стало немыслимо (кроме как в Индии, где, проповедуя идею пассивного сопротивления, Ганди использовал одноименную речь Торо в качестве практического руководства). В нашей стране человека, осмелившегося подражать поведению Торо в дискуссии по какому-нибудь важнейшему вопросу дня, несомненно, осудили бы на пожизненное заключение. Более того, никто не посмел бы защищать его так, как Торо в свое время вступился за имя и репутацию Джона Брауна. Как всегда бывает со смелыми и оригинальными выступлениями, его эссе стали ныне классикой. А это означает, что, выковывая отдельные характеры, на людей, практически определяющих наши судьбы, они уже влияют. Или, иными словами, входя в список рекомендательного чтения для учащихся и по-прежнему являясь источником вдохновения для мыслителей и мятежников, на широкого читателя они воздействия не оказывают. Образовательные инстанции и «люди утонченного вкуса» предлагают публике удобный для них образ Торо – отшельника, безумца, имитатора идиллических отношений с природой. Как известно, карикатура на великого человека запоминается лучше, чем его подлинный образ.

Что, по-моему, важно в Торо – он выступил именно в тот момент, когда мы, американцы, определяли направление нашего будущего развития. Подобно Эмерсону и Уитмену, Торо указывал верный путь – на, как я уже упоминал, дорогу нехоженую. Однако мы, американский народ, выбрали путь иной. И ныне сами пожинаем плоды своего выбора. Торо, Уитмен и Эмерсон получили свое признание. И в сумерках текущих событий они светят нам как путеводные огоньки. Но хотя на словах мы их славим, их наследием мы пренебрегаем. Заложники времени, мы глядим в прошлое с умилением и тоской. И считаем, что менять что-нибудь сейчас – уже слишком поздно. Хотя это – неправда. Менять жизнь никогда не поздно. Это правило – для индивидуальностей. И именно этот принцип утверждали наши мужественные предки всю свою жизнь.

С созданием атомной бомбы весь мир неожиданно осознал: человечество столкнулось с проблемой, еще не встречавшейся. В эссе, названном «Жизнь без принципа», Торо предвосхищал подобное положение. Он заявлял: «Даже если земля наша разлетится на куски, что из того, если при этом самая суть ее останется неизменной?.. Я не заверну и за угол, чтобы посмотреть, как мир взлетит на воздух»[146].

Наверное, Торо сдержал бы слово, взорвись наша планета непроизвольно, сама собой. Но не сомневаюсь, если бы ему рассказали о бомбе и обо всем зле и добре, которое несет с собой ее появление, он бы сказал на этот предмет пару метких слов. И они непременно пошли бы вразрез с общим мнением. Торо не понравилось бы, что секрет изготовления бомбы находится в руках у немногих праведников. Он бы, наверное, сразу спросил: «Кто праведен в меру, которая оправдала бы гибельное использование столь дьявольского оружия?» И он, скорее всего, поверил бы в мудрость и непогрешимость решений нынешнего правительства Соединенных Штатов не больше, чем своего – в эпоху существования рабства. Торо умер – давайте не забывать об этом – во время Гражданской войны, то есть тогда, когда вопрос о рабстве, который мог бы быть решен мгновенно усилием воли добросовестных граждан, вместо этого решался в кровавых сражениях. Нет, Торо первый бы заявил, что ни одно правительство нельзя считать достаточно добросовестным или мудрым, чтобы наделять его такой мощью, не важно – в добрых или злых целях. Он бы указал нам, что использовать новую силу следует так же, как мы до этого использовали все другие силы природы, и что мир и безопасность на земле зависят не от изобретений, а от доброй воли человеческих душ и сердец. Вся его жизнь служила доказательством очевидных, но часто игнорируемых истин: чем меньшими средствами мы располагаем, тем больше упрощаем и улучшаем наш образ жизни, в то время как защитить себя мы можем, лишь положившись на свою волю и храбрость – средства намного более необходимые, чем самое передовое оружие и все коалиции. Всё, что бы ни говорил или ни делал Торо, коренным образом расходится с нынешними общепринятыми воззрениями. Я упоминал уже, что влияние его на отдельных людей по-прежнему живо и действенно. И это действительно так, но лишь постольку, поскольку истина и мудрость в конечном счете непобедимы. В то время как осознанно или инстинктивно мы расходимся с ним все больше и больше. Хотя мы сами же от этого не в восторге и чувствуем, что поступаем неправильно. Ибо в глубине души мы понимаем: наше положение ныне более непрочно и отчаянно, чем когда-либо за всю нашу недолгую историю. Самое обескураживающее и нелепое – Америку считают сейчас самой мощной, обеспеченной и благополучной страной на свете; она находится, можно сказать, на пике мирового развития. Но поддерживает ли наши усилия стимул, необходимый, чтобы удерживаться на достигнутом? Пока еще смутно, но мы уже заподозрили, что несем непосильное для себя бремя. Мы ведь знаем, что по-настоящему не превосходим других. И сейчас приближаемся к пониманию того, что в моральном отношении мы отстаем, как бы это ни звучало парадоксально, от самих себя. Некоторые наивные люди воображают, что угроза уничтожения – этого своего рода космического харакири – волей-неволей заставит нас стряхнуть с себя апатию. Боюсь, что подобные надежды беспочвенны и что они обещают нам не лучшую долю, чем превращение в радиоактивную пыль. Великие дела из страха перед уничтожением не совершаются. Воспроизводство и продолжение жизни имеют мотивацию совершенно иную.

Желание власти – навязчивая идея американцев – переживает ныне тяжелый кризис. Тогда не призывайте нас работать во имя мира! Пусть люди – хотя бы ради разнообразия – займутся отдыхом! Пусть они сменят свою трудовую повинность на отношения легкие и веселые и предпочтут ей рассеянную и бесцельную праздность! В конце концов, пусть удалятся в леса! Если сумеют отыскать их поблизости. Или попробуют какое-то время жить только своей головой! Или проверят, чистая ли у них совесть! Хотя не раньше, чем насладятся жизнью. Чего, в конце концов, стоит вся наша работа, если завтра нас и наших близких разнесет на мелкие атомы! А нажмет кнопку какой-нибудь самонадеянный дурень! Мы же всерьез не верим, что на правительство можно полагаться больше, чем на каждого его члена в отдельности? И вообще, кто эти люди, которым доверена судьба человечества? Неужели мы всем, то есть каждому из них, верим? А что бы вы сделали, если бы в ваши руки попала столь неслыханная мощь или сила? Вы бы использовали ее во благо человечества, во благо собственного народа или во благо небольшой группы лиц? Неужели вы верите, что столь весомые секреты, как устройство атомного оружия, можно хранить в тайне сколько угодно времени? Да и нужно ли их хранить в тайне?

Вот какого рода вопросами Торо наверняка нас засы́пал бы. Конечно, даже минимально здравомыслящий человек понимает, что ответа они не требуют. Но правительства, как видно, даже таким – простейшим – здравомыслием не отличаются и не доверяют тем, кто его имеет.

Что такое американское правительство, как не традиция, хотя и возникшая совсем недавно, но уже закостеневшая, каждое мгновение теряющая часть своей целостности и в таком виде стремящаяся передать себя будущим поколениям? Если один человек может подчинить его своей воле, значит у правительства нет жизненности и силы. Для народа это что-то вроде деревянного ружья. Хотя от этого правительство не становится для него менее необходимым, потому что людям хочется реализовать свою идею правительства. Именно это дает правительству возможность успешно надувать людей – и даже самих себя – к своей же собственной выгоде. Не правда ли, замечательно? К тому же правительство, как правило, никогда само ничего не делает, а лишь с готовностью уклоняется от работы. Не оно хранит свободу страны. Не оно заселяет Запад. Не оно дает образование. В характере американского народа – доводить любое дело до завершения, и он бы делал больше, если бы правительство не становилось у него на пути[147].

Вот как писал Торо сто лет назад. И он бы высказался еще резче, если бы жил сегодня. За последнюю сотню лет государство превратилось во Франкенштейна. Хотя нам, испытывающим на себе его тиранию, сегодня оно нужно менее, чем когда-либо. Правила поведения, которыми руководствуются обычные граждане, несомненно, выше в этическом отношении, чем кодексы законов, которым граждане присягают на верность. Выдумка, будто государство существует для нашей защиты, разоблачалась, наверное, тысячи и тысячи раз. Но до тех пор пока мы в должной мере не поверим в себя, государство будет по-прежнему процветать, ибо оно не может не паразитировать на страхе и неуверенности образующих его граждан.

Руководствуясь только собственными «эксцентрическими» идеями, Торо продемонстрировал тщетность и абсурдность образа жизни так называемых масс. В то время как его собственный содержательный и богатый впечатлениями опыт принес ему максимум радости. Он вполне наслаждался удовлетворением самых простых и необходимых потребностей. «Возможность жизни уменьшается в той пропорции, – разъяснял он, – в какой увеличиваются так называемые средства»[148]. Природа была домом Торо, и он принадлежал природе. Он причащался жизни птиц и животных, растений и цветов, звезд и ручьев. И в то же время он не был одиночкой и мизантропом и имел много друзей как среди женщин, так и мужчин. Ни один американец его времени не писал о дружбе красноречивее и лучше его. И если его жизнь все-таки представляется нам ограниченной, она все равно в тысячу раз разнообразнее и глубже, чем существование среднего американца сегодня. Не смешиваясь с толпой, не поглощая газет, не наслаждаясь радио и кино и не имея автомобиля, холодильника или пылесоса, Торо не только ничего не терял, но и существенно больше, чем пресыщенный сомнительным комфортом и удобствами американец, приобретал. Торо жил, в то время как мы только существуем. По мощи и силе его мысль не только не устарела, но и превосходит философствования последнего времени. Кроме того, Торо относится к числу первых трех или четырех американских писателей, которыми его страна может по праву гордиться. С высот нашего нынешнего декаданса он выглядит как римлянин эпохи ранней Республики. И даже такое затертое понятие, как «добродетель», в его устах приобретает для нас теперь свой первоначальный истинный смысл.

Приземленная мудрость Торо и, еще в большей степени, пример его жизни могут стать источником вдохновения для молодежи Америки. Молодых людей следует убеждать: возможное в прошлом возможно и в будущем. Америка до сих пор – страна в громадной степени незаселенная, изобилующая лесами, ручьями, озерами, пустынями, горами, прериями и реками, где уверенный в себе человек доброй воли при небольшом с его стороны усилии может наслаждаться глубокой, спокойной и содержательной жизнью – естественно, если он последует в этом только собственным убеждениям. Ему нет нужды и он не должен думать об общественном благе – пусть лучше думает о своем! Умные люди всегда возвращались к почве: достаточно вспомнить великих мудрецов Индии, Китая и Франции, поэтов, философов и художников этих стран, чтобы осознать, насколько глубоко заложена в природу человека такая потребность. Я имею в виду, естественно, людей творческих, ибо другие будут тяготеть к привычным для них социальным нишам, даже не подозревая, что жизнь может обещать много больше. Положение подающих надежды молодых американских поэтов, философов и художников ныне беспомощно и скверно, как никогда. Они не представляют себе, как можно жить, не нанявшись на работу к какому-нибудь надсмотрщику. Хотя еще больше они недоумевают по поводу того, как, нанявшись к нему, найти время, необходимое, чтобы следовать своему призванию? Они не представляют себе, как можно жить в пустыне или в прерии на лоне природы, добывая средства для жизни из скудной почвы, или как перебиваться случайной работой и жить, ограничивая себя минимумом потребностей. Все эти молодые люди продолжают свое существование в городках и в метрополисах, перескакивая с одной работы на другую, – беспокойные, несчастные, разочарованные, напрасно ищущие выхода из своего положения. Им бы следовало еще с детства внушить: общество, в котором они живут, конституировано как раз таким образом, чтобы исключить безболезненный из него выход, и решение о таком выходе – во всех смыслах слова – только в их руках. Ибо путь к свободе необходимо прорубать топором. Настоящая дикая природа не где-то далеко, но в самих этих городках и в метрополисах; настоящие джунгли – это паутина сложных взаимоотношений, созданных нами исключительно для того, чтобы подавлять, связывать и сковывать человеческий дух. Внушите человеку веру в себя, и он найдет средства существования, несмотря на все выстроенные перед ним барьеры!

На самом деле Америка времен Торо относилась к эксперименту не менее враждебно, чем она относится к человеку, отваживающемуся на него, в наше время. Тогда людей самых различных званий из самых отдаленных уголков не освоенного еще континента манило к себе золото Калифорнии. А вот Торо остался дома. Он разрабатывал свою собственную золотую жилу. На расстоянии всего нескольких миль от дома он нашел Сердце Природы. Хотя и по сей день нам в большинстве своем, где бы мы ни жили, достаточно проехать всего несколько миль, чтобы припасть к нему же. Я объехал всю страну вдоль и поперек, и если меня что-нибудь удивило, так это незаселенность Америки. Естественно, все необжитые места давно находятся в чьей-нибудь собственности – банков, железных дорог, страховых компаний и прочих. Поэтому стоит вам сойти на обочину, как вы тотчас «вторгнетесь» в частное владение. И все-таки эта бессмыслица сама собой отпадет, стоит людям перестать ползать на четвереньках, встать, как и подобает человеку, на ноги и покинуть свои метрополисы. Джон Браун с горсткой людей победил население всей Америки. И рабов освободили не армии Гранта и Шермана и не Авраам Линкольн, а аболиционисты. Идеальных условий жизни не существует нигде, никогда, ни в одну эпоху. Людям все дается с трудом. И труднее всего – жить согласно собственным принципам. Хотя жить согласно им – все-таки самое лучшее из того, что есть, было или будет на свете. Самое жестокое заблуждение и самообман – это откладывать свою жизнь до создания идеальной формы правления, которая позволит каждому делать то, что ему хочется. Потому что вы уже сейчас можете делать все, что хотите, прямо сейчас, в этот момент, в каждый момент, проявляя в полную силу все свои способности. Попробуйте жить по-своему, и вы увидите, как параллельно и независимо от вас возникнет новая форма правления, действительно приближающаяся к идеалу.

Торо подчеркивал значение самосознания и активного сопротивления человека внешним силам. Это, однако, не значит, что его жизнь была серой и аскетичной. Не нужно забывать, что он был человеком, отлынивавшим от работы всегда, когда к тому предоставлялась возможность, – он ведь знал, как с толком и удовольствием провести время. Строгий моралист, он не был профессиональным фанатиком. Слишком верующий, чтобы иметь дело с Церковью, он был слишком деятельным, чтобы якшаться с политиками. Аналогично он был слишком богат духовно, чтобы думать о стяжании богатств, и слишком храбр и самостоятелен, чтобы заботиться о защите и безопасности. Однажды открыв глаза, он вдруг обнаружил, что жизнь предлагает нам все необходимое для покоя и удовольствия – нужно только использовать то, что есть, готово и под рукой. Кажется, он по-прежнему убеждает нас: «Жизнь – обильна! Расслабьтесь! Жизнь – здесь, вокруг, а не где-нибудь за холмом».

Он нашел свой Уолденский пруд. Но Уолден есть везде, где его только ищут. Уолден стал символом. Но он должен стать реальностью. Сам Торо стал символом. Но он был всего только человеком, и давайте об этом не забывать! Создавая из Торо кумира, ставя ему памятники, мы уничтожаем смысл его жизни. И напротив, мы воздадим ему должное, непререкаемо следуя только своим собственным принципам. Не следует подражать Торо – нужно его превзойти! У каждого из нас своя, отличная от других, жизнь. Нам не нужно уподобляться ни Торо, ни Иисусу Христу; следует оставаться теми, кто мы истинно и по сути есть. Именно этому учит нас любая великая индивидуальность, ибо в этом – смысл всякой индивидуальности. Быть чем-то меньшим – значит приближаться к нулю.

Деньги, и как с ними получается то, что с ними получается

Перевод В. Артемова

Предисловие

С год назад, прочитав «Тропик Рака», Эзра Паунд прислал мне открытку, в своей обычной каббалистической манере спрашивая меня, задумывался ли я когда-нибудь о деньгах, что их порождает и как они превращаются в то, что они есть. По правде говоря, до тех пор, пока мистер Паунд не задал мне этот вопрос, мне это как-то не приходило в голову. Однако с этого момента я день и ночь только и делал, что думал об этом. Теперь я предлагаю миру ознакомиться с результатами моих размышлений, ставших предметом неисчислимых ночных бдений, изложив их в виде небольшого трактата, и если это раз и навсегда не прольет света на проблему, то пусть хоть напустит еще больше тумана.

Париж, 1 ноября 1936 г.

* * *

Во времена Перикловой Греции деньги имели такое же отношение к экономике, какое, можно сказать, имеет сегодня баллистика к космической физике. Идея денег, смутно вырисовывавшаяся в конце минойской культуры, вспыхнула ярким светом в период диалектического раскола, с сократовского наскока на верховенство государства. В столь кратком трактате, как этот, мы не намерены подробно исследовать биолого-экономический аспект теории раб – хозяин, которая составляла становой хребет процветавшей тогда идеологии свободных финансов, как ее затем стали называть. Профессор Макви в монографии под названием «Происхождение денежного обращения» блестяще описал природу тех противоборствующих сил, которые в эпоху Перикла начали синтезировать и формировать гибкую концепцию, известную под термином «деньги». Как он показал в своей замечательно доходчивой книге, сама гибкость идеи позволила выжить тому modus operandi[149], который по логике вещей должен был бы совершенно отмереть к эпохе Возрождения, если не раньше. В самом деле, как прекрасно известно, особенно тем, кто специально изучал этот предмет, серьезнейшая угроза возникла во время эпидемии чумы, и не столько по причине бедственного опустошения, посеянного самой чумой, сколько от пагубных доктрин, которые выросли по иронии судьбы из сочинений Фомы Аквинского. Этому кромвеллианскому уму в его стремлении примирить изживающую себя теорию движимого имущества с находившейся еще в зачаточном состоянии концепцией сверхгосударства почти удалось разрушить очень тонкую структуру того денежного мира, который неким чудом пережил разложение более древних политических механизмов. Только к концу Средних веков на тайном сборище в Авиньоне папы, а их тогда было целых шесть, договорились считать, что Фома Аквинский заблуждался, и таким образом открыли дорогу для консолидации банков и церковной бухгалтерии, что и составляло венец всех достижений эпохи Возрождения.

С открытием Нового Света возникли новые тревожные факторы – проблема единосущностного отношения между золотом как мифом и золотом как идеализированным металлом. Это была все та же старая этическая головоломка, которую пытался разгадать Сократ в своей «Диалектической логике», проблема, неотвратимо всплывающая на протяжении истории всякий раз, как цивилизация на закате сталкивается с угрозой варварского нашествия. Ибо что бы там ни говорили историки, но всплеск энергии, следующий за вливанием чужой крови, более чем компенсируется моральным дисбалансом, который возникает вследствие нарушения привычных денежных отношений. Это происходит с неизбежностью, поскольку, как мы только что намекали, деньги, или их концептуальный образ, есть не что иное, как остаточный синтез всех еще более тонких жизненных сил, которые маскируются то физико-экономическим, то религиозно-эстетическим словесным туманом.

Отправившись разыскивать новый торговый путь в Индию, Колумб, естественно сам того не желая, создал фактор неустойчивости, который проявляется в ощутимой форме только теперь. Прошло всего несколько лет после возвращения Колумба ко двору Фердинанда и Изабеллы, как на поиск источника вечной молодости пустился «мистик золота» Понсе де Леон. Сравнительное изучение аналогичных авантюр в древней мифологии, особенно похода аргонавтов, убедило даже самых осторожных и консервативно мыслящих летописцев истории золота, что эпопея Понсе де Леона была вовсе не погоней за химерами, а самой что ни на есть приземленной и решительной попыткой восстановить гегемонию быстро исчезающего желтого металла. Те, кто пожелает ознакомиться с модным в ту пору вариантом теории золота, найдут их исчерпывающее выражение в докладе министра финансов, представленном королю и королеве Испании накануне отплытия Понсе де Леона в Новый Свет. Самая важная деталь в этом докладе – прилагавшаяся к нему схематическая карта, нарисованная собственной рукой великого исследователя. С непостижимой точностью этот дерзкий авантюрист отметил для нас районы самых богатых залежей золота, расположенные к югу от воображаемой линии, протянувшейся от Техасского выступа до гор острова Мартиника. До недавнего времени считалось, что вскрыть эти месторождения невозможно, так как это связано с гигантскими инженерными проблемами. Достаточно сказать, что самые богатые золотом районы лежат в плиоценовом поясе, охватывающем болотистые низменности наших южных штатов и залегающую под толщами воды часть восточного шельфа Американского континента – шельфа, который простирается вплоть до Вест-Индии. Однако случилось так, что с изобретением ротационного бура, используемого ныне для бурения нефтяных скважин, рабочий золотого прииска на Аляске по имени Бердок представил в Бюро патентов США модель портативного золотоизвлекающего аппарата, приводимого в действие искрой радия. Им может управлять ребенок, и аппарат, вне всякого сомнения, в скором времени революционизирует наши методы добычи золота, а заодно и нашу концепцию соотношения золота и денег. Советская Россия уже проводит испытания аналогичного устройства в Уральских горах, где, по сведениям компетентных источников, таятся неисчислимые запасы драгоценного металла.

Именно поэтому, предвидя неизбежную дилемму, которую создаст для финансовых кругов беспрецедентный наплыв золота на рынки, не говоря уже о потрясениях в политических сферах, которые наверняка разразятся после внедрения этого открытия, непосвященным и предлагается этот небольшой трактат о природе денег. Ибо простому человеку, а не банкиру или финансисту мы будем обязаны решением проблемы. Это столь же верно, как было и во времена первой египетской пирамиды, когда совершенно задавленный грандиозными планами безумца Хеопса феллах взял национальное денежное обращение в свои руки и создал то, что получило название «хлебных денег».

Давайте зададим вопрос как можно проще и прямо: что такое деньги и как они стали тем, что они есть? Возможно, с этой головоломкой будет проще расправиться, если мы сразу возьмем быка за рога. Что бы там ни было в прошлом, деньги стали тем, что они есть сегодня, лишь благодаря тому факту, что о них думали. Деньги – это только деньги, и ничего другого. Они такая же часть жизни, как и сама жизнь, другими словами, это одновременно и сама вещь, и процесс становления вещи. Или, как писал в одном из первых трудов по денежной системе Данриви, «то, что представляет, либо символически, либо конкретно, акт обмена, никогда не может быть предметом обмена». Данриви, конечно же, думал о первых шведских экономистах, которые из-за того, что их язык становился слишком абстрактным, были виноваты в том, что произошла путаница в терминах, продолжающая создавать неразбериху и по сей день. Например, первобытный банту ни за что не допустил бы ошибки и не спутал бы предмет бартера, то есть обмена, с самим действием обмена, то есть бартером. С другой стороны, высокоцивилизованные греки Перикловых дней то и дело занимались подобной абсурдной подменой, что объясняется, нужно заявить справедливости ради, той преувеличенной ролью, которую во всех формах их мышления играла формальная логика.

Вернемся, однако, к аксиоме: деньги не могут быть ничем иным, кроме денег. Для простого человека, не привыкшего думать о деньгах в абстрактных формах, этот очевидный труизм может попахивать казуистикой. Тем не менее ничего не может быть проще и логичнее, чем эта тавтология, поскольку деньги в любой период жизни человека, как и сама жизнь, никогда не использовались для того, чтобы представлять отсутствие денег. Деньги, какую бы форму или вид они ни принимали, никогда не становились чем-то бóльшим или меньшим, чем деньги. Поэтому спрашивать, как это получилось, что деньги стали тем, что они есть теперь, так же бессмысленно, как интересоваться, отчего происходит эволюция. Своим вымиранием ископаемые ящеры, наверное, предоставили дарвинистам бесценное звено в эволюционных гипотезах, но никому не придет в голову утверждать, что ископаемые ящеры вымерли исключительно ради того, чтобы у последователей Дарвина была железная логика. Pro ipso propter, никто не будет утверждать, что деньги родились из изначальной потребности в обмене ради того, чтобы служить подтверждением несостоятельных позиций финансистов-теоретиков в той или иной стране мира. И все же достаточно только обратиться к любым взглядам, бытующим в наши дни в высших финансовых сферах, и мы увидим, что нас пытаются убедить, будто с доисторических времен единственно, о чем помышлял и к чему стремился человек, так это доказать, будто деньги – вовсе не деньги, а что-то, выдающее себя за нечто другое, вроде звонкой монеты например. Даже самому безмозглому остолопу можно вдолбить, что металлические деньги – это не сами деньги, а только форма денег. Значит, деньги, невзирая на их реальную природу, проявляют себя через форму. Как водород или кислород заявляют для нас о своем присутствии в самых разнообразных формах, вроде воды, перекиси водорода, но не сами по себе, либо отдельно, либо в соединениях, так и деньги в виде металлических монет или фальшивых банкнот всегда выступают чем-то включенным, сосуществующим, единосущным и превосходящим то, в форме чего явлены. Говоря высоким слогом, деньги можно было бы сравнить с Богом Всемогущим. Вообще-то, это не назовешь ни очень оригинальной мыслью, ни страшным богохульством, поскольку за век до Фомы Аквинского один монах-доминиканец в Шотландии проповедовал божественную переоценку денег, или, проще говоря, что Бог и Деньги – это одно и то же. И нужно сказать, что в то время добродетельные и благочестивые Отцы Церкви не нашли в подобных проповедях ничего святотатственного. Правда, в старости монах, о котором идет речь, закончил жизнь на костре, но совсем не за богохульство. Однако давайте не будем отвлекаться на ереси тринадцатого века. Достаточно того, что мы привлекли внимание к следующему факту: попытки человека выработать концепцию феноменальной природы денег нередко вели к самым неудобомыслимым озарениям.

Без всякого сомнения, очень многие противоречия и путаница, которыми обросла тема денег, проистекают из того, что деньги и золото всегда существовали в символических отношениях. В наше время, когда самому тупому банковскому клерку понятна химерическая роль золота, мы можем, не опасаясь противоречия, сказать, что золото, сохраняя псевдосимволическое отношение к деньгам, an fond[150], нисколько не важнее или, во всяком случае, столь же важно, как древесный гриб для умирающей березы. Заимствуя выражение лесоводов, можно было бы добавить, что золото порой имеет склонность вызывать «сердцевинное гниение». Другими словами, внешне все может казаться вполне благополучно, но глаз лесника приметит под корой болезнь, которая поразила и безжалостно терзает самую сердцевину ствола. Сердцевинное гниение нередко сравнивают с туберкулезом в человеческом организме, оно встречается преимущественно в городских кварталах среди деревьев на улице. В финансах это называют «инфляцией». Если болезнь еще не совсем пожрала дерево, можно прибегнуть к цементу, чтобы сохранить оставшиеся здоровыми ствол и ветки, то есть спасти дереву жизнь. Умирающее денежное обращение лечат накапливанием золота или лихорадочным перемещением его из одной страны в другую. Поэтому всякий раз, когда золото накапливается в необычном количестве или когда его движение становится истеричным и беспорядочным, это свидетельствует о том, что деньги данной страны поражены болезнью. Присутствие золота, его движение и колебания цены на него всегда скажут опытному глазу о симптомах нездоровья финансов. Ибо здоровье денежного обращения подобно физическому здоровью человека в том смысле, что мы не подозреваем о заболевании до тех пор, пока оно само не заявит о себе.

Эволюция идеи денег, по причинам, которые должны быть понятны даже совершенно случайному человеку, проявившему интерес к проблеме, тесно связана с развитием представлений о том, что такое грех и что такое вина. На ранней заре торговых отношений мы встречаемся с рудиментарными принципами, внушающими, будто уже у первобытного человека развились методы обмена, связанные с понятием наподобие долга. Однако только во времена Рикардо сложилась формула, выражающая отношение между должником и кредитором, исключая какое-либо крючкотворство. Рикардо суммировал это почти с Эвклидовой простотой: «Долг уплачивается передачей денег». Рикардо исходил из хорошо известного положения, что деньги – это еще не богатство. Деньги, как очень удачно сформулировал Рикардо, должны быть в первую очередь «переносимыми». Могут быть и другие свойства, об этом спорить не приходится, такие как ковкость, вязкость, сопротивляемость ржавлению, высокая точка плавления и так далее, но самый важный фактор, тот, с которым соглашаются все современные экономисты, – это то, что деньги должны быть переносимыми. В подтверждение этого тезиса напомним читателю лишь один исторический факт, касающийся давно уже отмерших шведских денег в форме ключа, которые были в обращении в правление короля Густава Адольфа. Этот монарх, отличившийся больше на поле брани, чем в сфере государственной экономики, придумал деньги в виде ключа, наверняка вдохновляясь многолетним контактом с турками, которые упорно отказывались перенять европейские методы чеканки монет. Эстетически привлекательное и безупречное с точки зрения металлического содержания, это новшество Густава Адольфа тем не менее было априори обречено на неуспех из-за трудностей с транспортировкой и стандартизацией, которые стали возникать с первых же дней. Для нумизмата это любопытнейшие раритеты, а для финансиста или специалиста по металлическим деньгам это свидетельство непогрешимости первого принципа Рикардо, а именно что деньги должны быть переносимыми.

Возможно, нам не пришлось бы до времени Рикардо ждать провозглашения этого принципа, если бы англичане, от века бывшие великой торговой нацией, не утопили бы представление о долге и задолженности в бесконечном морализировании. Рикардо, имевший итальянское происхождение, – говорят даже, будто он был потомком Медичи, – проявил поразительную отвагу и решительность, взявшись за эту проблему. С присущей латинскому уму ясностью и скрупулезностью он быстро ухватил главное в этом спорном предмете, а именно отношение средства к цели. Он пришел к заключению, что долг – не обязательно вопрос чести среди джентльменов, скорее это проблема общественного доверия, связанного с уплатой долга, и к решению этой проблемы мы должны подходить с той же невозмутимой объективностью, с какой Клерк Максвелл проводит демонстрацию своих физических экспериментов. Не приходится говорить, что эта простая констатация факта во многом помогла рассеять туман, окутывавший данный предмет со времени римских хлебных законов. И в самом деле, вряд ли будет преувеличением утверждать, что если бы не Рикардо, то на Ломбард-стрит до сего дня пребывали бы в своего рода вассальной зависимости от Ватикана.

Естественным следствием рикардовской максимы был сформулированный лет через сто, а может быть, и позже, принцип Грешема. Открытие Грешема оказалось настолько важным, что ученые всего мира называют его законом Грешема. В двух словах он гласит: «Плохие деньги вытесняют хорошие». Задумываясь над упрямым здравым смыслом, лежащим в фундаменте этого принципа, читатель, я надеюсь, не упустит из виду то, что было сказано несколько выше относительно долга и задолженности. Возвращения долга, который подлежит уплате передачей денег, можно преспокойно избегнуть, если расплачиваться плохими деньгами. (По этому поводу у нас в ходу шутка: «Никогда не берите деревянных денег».) Предлагая средство борьбы с такого рода мошенничеством – французы называют его «escroquerie», – экономисты, подобные Грешему, тут же объявили, что при уплате долга должны предъявляться лишь доброкачественные деньги. И только таким путем можно выполнить взятые на себя обязательства, тем самым открывая дорогу свободному течению золота.

С другой стороны, для создания рабочих мест экономисты начала девятнадцатого века воздерживались от провозглашения столь жестких и категорических правил. Бизнес и финансы они разнесли по накрепко разгороженным отделениям, хотя даже тогда для тех, кто глубоко изучал предмет, было очевидно, что, как ни крути, от их взаимосвязи никуда не денешься и взаимосвязь эта – долг. Здесь кроется одна из причин, в силу которых под влиянием марксистской диуретики долг не относят к числу неотъемлемых элементов расстройства экономики, а скорее рассматривают в качестве растворителя, претворяющего капитал в труд. Страны вроде Германии и Италии, в той мере, в какой они отказываются принимать марксистскую диуретику, склоняются к увеличению скорости обращения денег, с тем чтобы, как выразился один видный голландский экономист, «их деньги сумели сами себя вытащить за волосы из зыбучих песков обесценивания» Насколько бы благотворно ни сказалась эта практика на испарении национального долга в упомянутых странах, факт остается неопровержимым: господствующий в мире золотой менталитет ничуть не изменился. По мере того как деньги дешевеют, цена золотого слитка, естественно, ползет все выше и выше, так что на «созываемом рынке» возникает натуральный запор. Вот вам подлинное объяснение того факта, что в Померании вскоре после прихода к власти Гитлера столь значительно сократились сборы турнепса и брюквы. Ибо, даже притом что засушливые годы всегда губительно сказывались на уровне цен, в тот год, о котором мы говорим, средний уровень выпадения осадков был несомненно выше, чем все пять лет до прихода Гитлера. Будь это иначе, трудно было бы объяснить, с какой стати все эти пять лет акции пивоваренных заводов прекрасно себя чувствовали.

В этом месте необходимо сделать небольшое отступление в область теории, которая последнее время получила популярность в связи с новой волной интереса к метеорологии. Профессор Уэрта из Технологического института в Мадриде, выступая год назад перед аудиторией физиков в Альберт-холле, сделал сообщение о том, что наблюдается определенная корреляция между циклическим возникновением солнечных пятен и финансовыми кризисами. К несчастью, высказывания высокоученого профессора были несколько искажены газетами. Те, кто имел возможность ознакомиться с текстом, зачитанным профессором Уэрта перед собравшимися в Альберт-холле, согласятся, что профессор ничего подобного буквально не говорил, а выразился, так сказать, иносказательно. Он не утверждал, будто пятна на Солнце и финансовые кризисы, эти не связанные между собой и не поддающиеся сопоставлению или сравнению явления, всегда совпадают во времени и взаимодействуют между собой, он сказал только, что эти явления отличаются похожими и часто параллельными циклами. В 1907 году, когда в Соединенных Штатах Америки были ограничены выплаты по закладным, облигациям и долговым обязательствам, действительно случилось так, что обсерватория Маунт-Вильсон наблюдала необычно большое количество солнечных пятен, а на следующий год обнаружилось даже еще больше пятен, однако, несмотря на это, никаких признаков спада не наблюдалось. Какой же из этого мы должны сделать вывод?

Прежде чем перейти к выводам, было бы неплохо сделать паузу и ознакомиться с более масштабной идеей, охватывающей явления солнечных пятен, кризисы, неурожай турнепса и брюквы, пришествие Гитлера, Муссолини и тому подобное. Я имею в виду астрологический прогноз юного кубинца, из скромности или робости пожелавшего остаться анонимным. Ссылаясь, для придания своим утверждениям пущей достоверности, на ежегодный доклад «Финспонгс металверкс акциеболаг», юноша сумел с помощью собственной интерпретации сочетания Плутона и Нептуна добиться блестящего синтеза всех земных движений. Взяв за основу период с 1317 по 1392 год – период, отличавшийся невероятным скоплением катаклизмов и всякого рода происшествий и событий (включая моровую язву, войны, чудеса, появление могучих гениев и так далее), – он сделал предсказание не только относительно даты следующей войны, убийства Гитлера, Сталина, Рузвельта и других ведущих лидеров – он знает с точностью до восьмой дюйма цифры годового выпадения осадков на ближайшие двадцать лет для всех стран земного шара, а также колебания китайских облигаций, сообщает о предстоящем обвале каучукового рынка, качестве кормовой свеклы, увеличении или сокращении сбора картофеля, состоянии овец и родственных им животных, эластичности материалов из сельскохозяйственного сырья, востребованности резервуаров для сыпучих продуктов, о правилах нефтеоборота, ограничениях на добычу олова и о чем только еще не вещает. Среди прочих откровений он сообщает, что закон Грешема, о котором мы только что говорили, несомненно, был известен Орему[151] и Копернику. В отношении золота он утверждает, что исследования природы «галогенных соединений» приведет к революции, которая затронет не только денежные рынки мира, но и политическую и религиозную жизнь западных стран.

Мы зайдем слишком далеко, если позволим себе разбираться, насколько обоснованны предсказания, которые базируются – в этом нет никаких сомнений – на хитроумном жонглировании статистическими таблицами, вроде того, что продемонстрировал нам юный кубинец. Достаточно только заметить, между прочим, что экономисту, особенно занимающемуся вопросами денежного обращения, было бы полезно хорошенько присмотреться к методам, используемым ведущими астрологами, которые, в силу своей непредвзятости, частенько попадают почти в яблочко, и гораздо чаще, чем те, кто посвятил себя точным научным прогнозам.

А теперь давайте вернемся к главному содержанию нашего предмета, который, как читатель определенно уже понял, не что иное, как золото. Ибо к настоящему моменту должно быть очевидно, что деньги – не богатство, а идея, конкретизирующаяся ради человеческого общения в символах или знаках, и что эти символы или знаки, позволяющие расплачиваться в конечных единицах расчета, сами по себе не представляют никакой ценности: мы всего лишь, как сказано в Библии, «смотрим на невидимое»[152]. У золота, благодаря тому что это нерастворяющийся металл, есть материальные и практические преимущества перед всеми другими потенциальными формами выраженного в цифрах расчета, включая висмут, который хотя и обладает свойством нерастворимости, но в то же время крайне летуч. С того самого дня лета 1203 года до н. э., когда отряд аргонавтов безжалостно разграбил россыпное золото, которое многострадальный и беззащитный народ Армении намывал из речного песка с помощью овечьих шкур, золото занимает первое место в сознании человека, да еще так, что с ним не сравняется никакое другое земное явление. Посудите сами: в поисках чего-нибудь, что могло бы играть в жизни человека роль, сходную с золотом, мы не находим ничего, о чем люди думали бы с такой же одержимостью и настойчивостью, если не считать непрерывного и постоянного любования собственным пупком.

Несмотря на то что оно известно людям с незапамятных времен, только в последние десятилетия девятнадцатого века Менделеев наконец нашел золоту место в системе элементов под номером 79 и с атомным весом 197,2 и присвоил ему особый знак Au. Сейчас мы с вами говорим о чистом золоте, которое в природе встречается редко. Мельчайшие частицы чистого золота, по свидетельству надежнейшего и авторитетнейшего источника, могут быть обнаружены в обычной морской воде, однако они настолько малы, что даже с помощью самых мощных линз германского производства невозможно установить их присутствие в пятидесятитысячной части грамма воды. Подобно другим драгоценным металлам, золото обычно находят в сплаве с другими металлами, такими как теллур, серебро, палладий, висмут, ртуть и родий. Зубное золото – одно из исключений из этого правила. Зубное золото – это очень чистое золото, и существует оно в виде кованого листа, называемого золотой фольгой, а в обыденной речи – сусальным золотом. Это предельно тонкий лист металла, который только возможно получить ковкой. Для этого процесса обычно используется восьмикилограммовый молоток и большой палец руки, и молотком в течение двадцати минут очень умело выстукивают лист золота, которое при этом начинает приобретать эластичность кожи, и молоток при ударе отскакивает. В коммерческих целях зубное золото изготовляют практически любой толщины и чистоты. Эксперименты, проводившиеся исключительно в научных интересах, показали, что при необходимости золото, всего один только грамм, с помощью ковки можно вытянуть в проволочку длиной от крайней западной точки Лабрадора до города Лхаса в Тибете. В Лейпцигском университете сумели выковать лист золота толщиной, а вернее, тонкостью в 0,0000254 мм. Оставив в стороне все эти соображения, следует констатировать, что золото не изменяется ни на воздухе, ни в воде при любых температурных условиях. Чистое золото, а не сплавы, которые выдают за золото и называют электроном.

Прежде чем закончить со сплавами, предметом, доставлявшим столько неприятностей тем, кто взвешивал золото или чеканил монеты, отметим, что, в какой бы комбинации его ни находили, то ли с висмутом, то ли с родием или палладием, золото как таковое можно разделить на две категории: коренное и россыпное. Если не считать отдельных районов, нет таких минералов, которые бы безошибочно указывали на присутствие золота. Золото почти так же вездесуще, как воздух, которым мы дышим, и обнаруживается не только в теле человека (как правило, в области печени), но и в растительности. Золото нашли в кембрийских угольных пластах Уэльса и месторождениях легнита на Японских островах. На Юкатане, где в огромных количествах встречается каломель, или хлористая ртуть, то тут, то там находят жилы желтой руды. Сама руда не видна невооруженным глазом, и ее можно обнаружить, рассматривая при увеличении, тем не менее в Каргурли, а еще в Кробоберге ее можно встретить в виде желтых пятен. Лучший индикатор золота, как подтвердят все золотоискатели, – это желтая окись железа, которую называют лимонитом и которую находят в местах, где жила подвергалась выветриванию. В целом можно отметить, что обычно золото добывают из кварцитовых пород, которые представляют собой не что иное, как продукты вулканической деятельности, выносимые на поверхность обнажением речного русла. Именно поэтому их называют «речным гравием», или «русловой косой», или еще, как принято в Трансваале, «конгломератами». Мелкие крупицы горняки называют золотой пылью, а более массивные кусочки – самородками. Самые богатые месторождения золота находились в Древнем Египте, где в глубоких шахтах бесчеловечно эксплуатировали рабов-шахтеров. Как гласит легенда, источником сказочного богатства Крёза был ныне уже давно заброшенный рудник в самом сердце Малой Азии, где теперь течет река Пактолус. Исследование монет того периода показывает, что золото, сделавшее имя Крёза легендарным, физически родственно золоту Аляски, то есть его крупицы имеют форму октаэдра или ромбического додекаэдра. Это было россыпное золото, которое в ту эпоху ассоциировали с магнетитом, или черным железным песком.

А теперь о странной вещи, которая, несомненно, ускользнула от внимания большинства. Если гран золота растворить в царской водке, удалить из полученного раствора выпариванием азотную кислоту, а затем с помощью соляной кислоты довести полученную субстанцию почти до точки кристаллизации, то состав растворенного золота будет иметь формулу H_2AuC_15, но после кристаллизации этого раствора формируются желто-коричневые кристаллы орихлориевой кислоты, имеющие сильную кислую реакцию. Это только один из примеров того, как ведет себя золото, обработанное галогеновыми составами – так называют семейство орихлориевых кислот, оптимальная температура которых обычно составляет 175 градусов Цельсия. С точки зрения химического состава золото содержит также и бромиды. Хорошо известен монобромид, который получают разогреванием трибромида приблизительно до 200 градусов Цельсия. Ориковые бромиды образуют то, что называют орибромидами, и очень напоминают своих кузенов с точки зрения атомного состава – орихлориды. Восстановленные до соли, любые из этих орихлоридных бромидов в свободном соединении применяют при определении атомного веса золота.

Существует два вида золота, относительно которых мне хотелось бы предупредить читателя, очень вероятно желающего накопить этот драгоценный металл. Один из них ученые обозначают формулой AuN_2H_2:3 H_20. Он был известен средневековым алхимикам как «гремучее золото». Этот черный порошок – продукт обработки раствора золота крепким раствором аммиака. Если аммиак слабый, выпадает осадок, получивший название «кассиева пурпура». Полученное вещество настолько пропитано гидратом окиси олова, что не имеет практической ценности, хотя применяется при изготовлении рубинового стекла. Но сам по себе черный порошок, называемый гремучим золотом, имеет огромную ценность. Если все иные материалы на земле, которые идут на изготовление взрывчатых веществ, будут исчерпаны, гремучее золото окажется бесценным для ведения химической войны. В сухом состоянии это сильнейшее взрывчатое вещество, детонирующее либо от трения, либо при разогреве до температуры 145 градусов Цельсия. Поэтому с ним нужно обращаться в высшей степени осторожно. Пролежав в подземном хранилище долгое время, обычное золото в слитке может превратиться в этот зловещий черный порошок из-за того, что в запорах коммерческих хранилищ присутствует железо. Настоятельно советуем тем, кто долго не притрагивался к накопленному золоту, увлажнять его перед изъятием из хранилища. В этих целях вполне годится водопроводная вода, но еще лучше минеральные воды европейских источников. Особенно подходит святая вода, так как частое погружение в нее человеческих пальцев обогащает ее осадками элементов, содержащихся в человеческой коже, и среди них в первую очередь фосфора и кальция, а любой химик вам скажет, что фосфор и кальций сохраняют влагу дольше всех других элементов.

Другая форма золота, о которой столь же полезно знать, – это золото Гланца, названное так по имени немецкого ученого Гланца. Любопытно отметить, что Гланц родился почти одновременно со Шлиманом, немецким мальчишкой из бакалейной лавки, который позже обнаружил развалины Трои. Они выросли в одной деревне, расположенной на самой окраине Шлезвиг-Гольштейна. Всю свою жизнь Гланц стремился получить золото в жидком состоянии. К концу 1879 года, приняв к тому времени участие в осаде Парижа, он вернулся в родную деревню с формулой, которую раскопал в архиве Парижского монетного двора. Используя эту формулу, он продолжил свои опыты и в один прекрасный день, применив ряд эфирных масел с небольшим количеством родия, висмута и одного из таинственных галогенных соединений, получил то, что на лабораторном языке называют «жидким золотом». Это чисто химический термин, из которого никак не следует, что золото Гланца обязательно золото, которое льется. Правда, при температуре 785 градусов Цельсия золото Гланца легко переливается из одного сосуда в другой. Самое главное, что подразумевается под этим термином и что разжигало воображение Гланца, так это то, что золото тянется ковкой. Дело в том, что, невзирая на все сказанное выше о реакционной способности и применимости золота, этот драгоценный металл нередко оказывается одним из самых неподатливых и нековких металлов. Уже древние греки столкнулись с этим, когда пытались инкрустировать им свои погребальные урны. Для того чтобы получить нужную степень пластичности золота, им приходилось смешивать свое местное золото с разными сплавами типа электрона. Отчасти именно из-за этих чисто технических трудностей, которые досаждали художникам-орнаментаторам, Еврипид вплел этот золотой мотив в тему «Электры». В Средние века, а затем вновь во времена Ренессанса мы вновь встречаемся с этой темой в мистериях и моралите. «Путь паломника» изобилует прямыми и косвенными намеками на этот счет. Во всяком случае, подобно своему соотечественнику Шлиману, Гланц еще в сравнительно молодые годы осуществил мечту своей молодости, и очень возможно, что если немецкая керамика пользуется спросом на мировом рынке, то это не без его настойчивых усилий.

А теперь давайте немного поговорим о самом Золотом Береге, этой плодороднейшей области Британской Гвинеи, где весь речной песок – сплошное золото, как будто к нему прикасалась рука царя Мидаса. Из-за того что речные русла здесь изобилуют выходами скальных пород, а устья рек блокируются огромными песчаными отмелями, судоходство там возможно только вдоль морского побережья. Берега этой невероятно плодородной полосы земли непрерывно подвергаются ударам гигантских атлантических волн. Практически вся богатая золотом страна пересекается рекой Анкобра – Змеиной рекой. В сезон дождей плоскодонные речные катера нильского типа кое-как добираются до верховьев реки, но регулярное судоходство по ней невозможно, так как Анкобра меняет свое течение с изменением местности. С точки зрения геологии область чрезвычайно пестрая. Около побережья встречаются громадные скалы вулканического происхождения, сложенные из гранита, диорита и долерита, чуть ближе к берегу, почти погребенные под наносными породами мелового периода. На западе разбросаны русловые косы, или конгломераты, сродни тем, которыми богат Трансвааль; обычно они встречаются в сочетании со сланцами и филлитами в составе сильно разрушенных гнейсовых пород. Затем вы найдете там аллювиальные отложения и золотоносные пески, в которых вместе с вездесущим золотом и алмазами на дне рек залегают бокситы, эта удивительная зеленая руда, глинистые сланцы.

Нельзя сказать, что климат Золотого Берега особенно губителен для белых европейцев, но он жаркий и влажный. Там два сезона дождей, начало и конец которых не поддается точному предсказанию, но где-то в двадцатых числах декабря из Сахары начинает дуть сухой харматтан, и жизнь на Золотом Берегу становится даже приятной. В Аккре, расположенной с подветренной стороны, среднегодовое выпадение осадков доходит до 27 дюймов (675 мм), что вряд ли можно считать чрезмерным, если вспомнить, что северная часть Португалии получает в год 28,5 дюйма (712,5 мм). Благодаря этому бóльшая часть плодородной области покрыта первобытным лесом. Растительность там настолько бурная, что в борьбе за солнечный свет растения в лесу растут почти вертикально, а это очень редко встречается в других частях тропической Африки. Здесь растут прежде всего такие деревья, как разные виды шерстяного дерева, особенно капок, красивейшая порода твердого дерева, принадлежащая к тому же семейству, что и черное и красное деревья, одум и бафия красная. Подлесок составляют каучуковые лианы и другие вьющиеся растения, которые подчас бывают толще стального корабельного троса, другие же, вроде мимозы и бамбука, хрупкие, как орхидеи. К западу от реки Пра леса подбираются к самому Атлантическому океану. Еще дальше, в сторону Аккры, встречается древовидная эфорбия, а сразу за Вольтой начинаются леса масличной пальмы и травянистые равнины с веерными пальмами. Кое-где попадаются участки садовой растительности, несомненно остатки культурных посадок первых английских колонистов, где растут дикая слива, масляное дерево, кола, а также баобабы и карликовые финиковые пальмы. Среди этих фруктовых деревьев изредка мелькают стоящие отдельной купой папайя и авокадо, а также менее экстравагантные ананас и манго.

Для ботаника флора этого региона – сплошной восторг, а уж что такое его фауна для зоолога, вообще трудно передать. Потому что, как в садах Эдема, здесь встретишь любой вид зверя и птицы, какой только знает Создатель. Здесь водятся леопард, пантера, гиена, лемур, шакал, буйвол, дикая свинья, шимпанзе с длинными черными шелковистыми волосами, которые так высоко ценятся европейцами. Из змей вы найдете здесь питона, кобру, рогатую гадюку, свиномордую гадюку, не говоря уже о бесчисленном множестве всяких водяных змей. В реках и лагунах Золотого Берега живут свирепые крокодилы, ламантины, или морские коровы, выдры и бегемоты. В этих же реках и лагунах нередко можно наблюдать невероятно сверкающей окраски ящериц, черепах – и с мягким, и с жестким панцирем, – наконец, улиток, при виде которых невольно вспоминаешь Гаргантюа. Устриц там несметное количество, чаще всего их находят прилепившимися на торчащих из моря утесах или свисающими с обнаженных корней мангровых зарослей. Естественно, там есть всевозможные представители мира насекомых: жуки, муравьи, светляки, блохи. Но, как ни странно, очень редки черви. Высказывалось предположение, что все дело в кефали, которая оккупирует устья рек, изобилующих песчаными отмелями. Птицы, хотя встречаются повсеместно, всегда немногочисленны, и ничего диковинного, rara avis[153], заядлому орнитологу в этих местах не найти. Есть тут, конечно, аисты и пеликаны, скопы и ржанки, кое-где встречаются клесты или кроншнепы, но эти виды типичны для любого региона субумеренной зоны. Это, так сказать, постоянные обитатели пояса тропика Козерога.

Этот довольно схематический обзор топографии и климатических условий, преобладающих в районе Золотого Берега, дает ясное представление, каким непростым и опасным предприятием занимались здесь английские первопроходцы-золотоискатели. И это еще не все, к сказанному необходимо добавить проблему языкового контакта с туземцами, принадлежащими к негроидной расе. Если бы не аккра, способное племя, давшее бóльшую часть ремесленников и моряков западного побережья, эта проблема оказалась бы практически непреодолимой. К счастью, аккра, говорящие на языке га, знакомы и с диалектом кробо и адангме, местные говоры которых освоили англичане во время захвата страны готтентотов, открытой Сесилем Родсом. Отличающиеся своего рода кудахтаньем, своеобразным присвистом готтентотские диалекты распространены по всей Африке. Они лежат в основе и более продвинутых хамитских языков, наибольшее развитие из которых получил блед – на нем говорят в Марокко. Так или иначе, но английским колонизаторам сильно помогло то, что они сумели наладить общение с людьми из племени аккра, которые, в отличие от кробо, живущих вокруг Кробоберга, были народом гордым, кочевниками, несомненно находившимися в родстве с аполлониями Берега Слоновой Кости. Освоившему язык га англичанину сравнительно нетрудно было объясняться на распространенном в тех краях языке, который назывался тви, цви или чи. Этот язык имеет явную близость к разным полинезийским ветвям, поскольку, как и они, принадлежит к великой группе языков, на которых изъяснялись жители исчезнувшего континента My. Сегодня благодаря неустанным героическим усилиям базельских миссионеров книги, напечатанные на га, читаются говорящими и на кробо, и на адангме, если они грамотные. В общем и целом следует признать, что туземцы Золотого Берега обнаруживают поразительно сильное стремление к учебе. Особое внимание они уделяют по возможности воспитанию характера, а также сохранению всего ценного, что есть в африканской культуре. Для этого всех учителей обязали овладеть по меньшей мере одним из наречий, предпочтительно гуан или обуту. Помимо английского, туземцев обучают их родным языкам тви, га, фанти, эве и кробо. «Лесные», то есть туземные школы не поощряются, их почти всегда закрывают. С другой стороны, стимулируется создание колледжей. Колледж Принца Уэльского под Аккрой, строительство которого обошлось в два миллиона долларов, сыграл большую роль в становлении и развитии национального самосознания и интеллекта. Необходимые для этого деньги были собраны преимущественно самими туземцами, которые до завоевания англичанами не знали цены ни золоту, ни образованию. В наши дни благодаря преподаванию религии, что всегда составляло главное содержание учебного плана, вера в Бога стала практически всеобщей, как и вера в будущее государство. Фетишизм почти совсем изжил себя. Ну и конечно, вместе с ним и каннибализм.

Следуя своему здравому инстинкту в создании и сохранении империй, англичане как можно меньше вмешивались в туземные формы управления. В каждой деревне есть свой вождь, который по своему усмотрению назначает управителя, омахене на языке эве. На деле омахене, временно получающий в свои руки власть, выбирается из членов узкого круга семей, как это делалось, по обычаю, в Северной Европе до провозглашения монархом короля Людовика. Пост этот почти всегда переходит по женской линии, как было с королевами ганзейской линии при викингах. Согласно этому обычаю, главная женщина племени – лицо очень влиятельное, ее называют королевой-матерью, это, как правило, тетя или невестка, нередко просто сводная сестра омахене. Учитывая замысловатую систему табу, которая совсем еще недавно занимала место статутного, то есть основанного на законе, права, англичане разработали Уголовный и Гражданский кодексы, которые применяются в судах в качестве «туземного права» и которые сформулированы применительно к естественному праву, о котором туземцы, естественно, не имеют почти никакого представления. Судебные ошибки – сравнительно редкий случай, потому что омахене ревностно борются за права своих людей и часто пускаются в путешествие за две тысячи миль, дабы защитить перед английским губернатором самое пустячное дело. Это паломничество – довольно зрелищное мероприятие. Омахене всегда сопровождают придворные дамы, сводные сестры, невестки, свояченицы и золовки, которые в вопросах справедливости и права проявляют рвения даже больше, чем сам омахене. Обычно их несут в паланкинах, на которых сидят до невозможности пестрые, верещащие на все голоса попугаи, и поднимаемый ими гам во много раз усиливается какофонией, создаваемой лязгом медных тарелок и воем деревянных дудок, непременно сопровождающим все церемонии при дворе. Лицо омахене закутано до глаз, поскольку во время такого паломничества считается святотатством, если сопровождающие высокого эмиссара женщины будут лицезреть его. Каждое утро у палатки омахене происходит «палавер» (слово португальского происхождения, которым продолжают пользоваться туземцы). Насколько можно судить, единственное назначение этого палавера – подготовка к грандиозной речи, которую предстоит произнести перед английским губернатором. Это своего рода ораторское упражнение, которое стало настоящим ритуалом, поскольку действо множество раз за сотни лет повторялось. Наконец, когда долгое путешествие подошло к концу и губернатор расположился слушать, омахене приступает к своей речи.

Тот, кому довелось быть свидетелем представления, никогда его не забудет. Омахене всегда великолепно владеет словом; более того, его выбирают из числа других вождей именно за умение говорить о чем угодно. Чаще всего свою речь он начинает произносить на языке эве, так как на нем говорит более миллиона его подданных и это считается проявлением вежливости. Но по мере того как красноречие распаляется, омахене быстро переходит с языка на язык, с гуан на обуту, потом на га, затем на кробо. Он словно демонстрирует почтение к каждому из своих вождей, чьи владения разбросаны по всей его великой империи золотых песков. Потом его голос замирает почти до неслышного шепота и тут же начинает клокотать по-готтентотски, отчеканивая каждое слово, временами он переходит на крик, как бы подражая грубым ашанти, чье племя тысячелетиями угнетало его народ, превратив всех в рабов. И тут же его голос начинает набирать стремительность перескакивающего с камня на камень водопада, и в нем плещутся все языки вместе, так что даже его соперники теряются и перестают понимать, что он говорит. Его выступление может продолжаться целых двадцать четыре часа или двадцать четыре дня, и это будет зависеть не от существа дела, а от вдохновения. По необходимости привыкшие к таким эскападам англичане прерываются, чтобы перекусить, – но только не омахене. Если он и позволит себе что-то съесть, то лишь сухой корешок дерева манго или что-нибудь еще в том же духе. Под конец звучат английские слова, и нередко на оксфордском английском высочайшей пробы. Это он делает не столько для того, чтобы яснее стала суть его диатрибы, сколько демонстрируя презрение к чужому языку. Каким образом омахене овладевает английским языком, одному Богу известно. Это одна из тайн, вроде телепатии, которые усиливают наше любопытство и наше уважение к народам Черного континента. В своем личном дневнике Стенли упоминает подобного рода аномалии; например, когда они встретились с Ливингстоном в самом сердце Африки, оба заговорили на одном и том же незнакомом языке. Объяснения этим происшествиям нет. Нам следует принимать их как факты, которые станут доступными нашему пониманию тогда, когда придет день и ученые найдут время заняться этой проблемой.

Это отступление, возможно не такое уж бесполезное, может показаться читателю несколько тривиальным. И все же в наше время нет ничего важнее понимания этих серьезнейших и реальнейших аспектов проблемы золота. По сути, совсем недавно, наверное с момента изобретения двойной бухгалтерии, деньги перестали рассматриваться как отдельные единицы, а денежная единица сделалась абстрактным символом богатства. В древности кусок золота весом столько-то граммов стоил столько же, сколько стоила корова или коза, в зависимости, естественно, от веса золота. Но корова или коза никогда не стоила столько-то золота – крайне важно представлять себе это различие. Причина такого различия заключается в том, что в старину люди были куда как бесхитростнее или, если хотите, мыслили намного конкретнее. Даже буквально свихнувшиеся на логике греки верили в компенсационную, quid pro quo, экономику, развивавшуюся в регионе прибрежного Средиземноморья. Им и в голову не приходило думать, что корова или коза стоит столько-то денег. Корова или коза стоила столько-то граммов золота или – ко временам Перикла – столько-то граммов серебра. Даже в Средние века товары были товарами, а деньги – золотом или серебром, что бы там ни гласила теория превращения. Да, девальвация была привычной, особенно в периоды моровой язвы, но платеж всегда имел количественное выражение, а количество всегда означало столько-то пиастров или столько-то эскудо, или столько-то флоринов, или столько-то динаров, или столько-то тикалей, или столько-то боливаров. И между цифрами, обозначавшими количество, никогда не возникало путаницы. Но с изобретением двойной бухгалтерии, как я выше говорил, конкретность денег стала таять, пока в наши дни почти совсем не испарилась.

Теперь, полагаю, для тех, кто до сего момента следил за моей мыслью, уже достаточно очевидно, что в этой новой форме экономических расчетов просматривается своего рода трюк, в котором трудно было разобраться даже матерому финансисту. Сам Шекспир весьма неприязненно отозвался на этот новый и тревожный поворот в экономической мысли своего времени. Описывая Шейлока как человека, требующего положенный ему по закону «фунт плоти», он не только осуждал венецианского ростовщика, как мы теперь называем людей его профессии, но вместе с тем подчеркивал трудности, с которыми сталкивалась юриспруденция тех лет, поскольку мыслила старыми и отживающими свой век категориями. Ибо если бы Шейлок был просто бессовестным ростовщиком, Шекспир ни за что не стал бы расходовать на него свой талант. Документы того времени полны сведений о судебных тяжбах между йоменами и торговцами, тогда по преимуществу шотландцами. Нет, Шекспир нашел бы материал поближе к дому. Он бы нашел его, например, в решении, вынесенном судьей в Глазго приблизительно в то же время, как была поставлена шекспировская пьеса «Как вам это понравится». Решение гласило: «В случае если процент превышает 48 процентов, суд, если не доказано противное, будет полагать, что взимаемый процент чрезмерный, а сделка несуразная». Хотя в документах нет прямого указания на это, но данное решение интерпретировалось по всей стране как предупреждение кредиторам-шотландцам, которые к этому времени сумели едва ли не удушить английских йоменов – фермеров средней руки. Другие постановления английских судов этого периода хором подтверждают, что банковский мир Англии пребывал в состоянии хаоса, царила полная неразбериха относительно определения стоимости и цены монет. Сегодня всем известно, что если чеканка отвечает стандарту, то при разогреве все монеты достигают точки плавления одновременно. Обычно это служит регулированию стоимости монет. Но как вы понимаете, расплавленные таким образом монеты могут временами давать какие-то отклонения. Специалисты по чеканке металлических денег знают, что всегда возможен разрыв между ценой монеты и точкой плавления – и не только из-за налога на чеканку денег, но и по вполне естественным причинам. Нет на земле Божьей такого металла, даже если он предназначается для столь абстрактного употребления, как деньги, который выдержал бы пробу на кислую реакцию в тигле монетного двора. Так или иначе, цена монеты на монетном дворе часто оказывается отличной от номинала, провозглашенного казначейством. Вспоминая сказанное, нетрудно увидеть, что вопрос о «дефектах» металла не имеет ничего общего со стоимостью и ценой, но именно они-то и были теми злокозненными проблемами, которые на время потрясли самые основы Ломбард-стрит. Китайцы же, можете не сомневаться, давным-давно усвоили, что расплата в конечных единицах отнюдь не сам таэль, в котором выражается вес серебра. Причем обратите внимание, что хотя китайцы никогда не имели счастья пользоваться подвижным алфавитом, как в западных странах, но их идеограмматики придумали особые мазки кисточкой для обозначения первого и другие – для обозначения второго. Реальная цена монет, с другой стороны, была совсем иным, обычно оплатой долга. Во всяком случае, чем-то «переносимым», то есть таким, что можно взять и перенести. Точно так же в Никарагуа, где до введения североамериканской денежной системы кордоба означала для среднего никарагуанца не только деревянный башмак – предмет, имевший большую ценность по причине частых проливных дождей, – но и саму монету, на которой был отчеканен деревянный башмак, или кордоба. В Румынии лея никогда не имела реально осязаемого значения. Это было просто слово, которое проникло в румынский язык из древнего скифского языка, да к тому же, вероятно, в искаженном виде. В наши дни она практически ничего не стоит, даже, так сказать, леи.

Как только утрачивается возможность вести расчет в коровах, или козах, или бушелях пшеницы, или бочонках пива, не остается ничего другого, как вести расчет в самой близкой конкретной форме, то есть в металлических деньгах. Для римлян и греков богатство всегда состояло в наличности на руках. Временами эта наличность исчислялась головами рабов, иногда – земельной площадью или драгоценностями, порой всем этим, вместе взятым. Но неизменно она была конкретной и обычно переносимой. Когда очередного цезаря отправляли в изгнание, он забирал с собой всю наличность, и, если ее у него было вдоволь, он мог наслаждаться жизнью до конца дней своих. Но где вы найдете сегодня цезаря, каким бы сказочно богатым он ни был, который был бы абсолютно спокоен, что завтра не останется без гроша? Где та наличность, которая даст ему безмятежную жизнь на случай изгнания? Великие эксплуататоры древности не знали, что такое «укладываться в бюджет». Когда в кошельке становилось пусто, что случалось частенько, они просто совершали набег на соседнее государство или так же просто убивали своих более удачливых друзей, у которых водились деньги. Тогда почти не составляло труда прибрать к рукам богатство другой страны или другого человека, так как всегда существовало «реальное количество наличности» И когда недоставало ростовщиков, всегда находился священный храм, предлагавший приемлемые проценты. В те времена владеть рабами было равносильно тому, что иметь на руках деньги. Но владение рабами на зарплате, как принято сегодня, практически означает разве что лишние проблемы. Нетрудно увидеть почему. Раб на зарплате сам по себе не имеет стоимости. Кормить его, одевать, давать крышу над головой часто обходится дороже, чем он того стоит. Конечно же, он не стоит своего веса в золоте. Мы не в состоянии с точностью определить ни стоимости, ни цены золота. Единственное, что мы знаем, так это то, что золото имеет какое-то таинственное и неопределенное отношение к деньгам. Но золото больше не деньги, даже золото в слитках, которое изо всех сил стремились накапливать наши предки. И это очень жаль, потому что золото действует на воображение, как никакой другой известный человеку символ.

В настоящем мире есть люди, которые под влиянием сладкоголосой логики марксистской диуретики делают вид, будто верят, что в один прекрасный день люди перестанут думать о деньгах. Многие из этих людей очевидным образом в жизни не имели денег, а посему не имеют ни малейшего представления о том, какое чувственное удовольствие получаешь от одного только обращения с деньгами, даже когда они не твои. А как же иначе объяснить клерка в бухгалтерии, или китайскую одержимость кассовым ящиком, или скупца, или большого финансиста, который если и оперирует деньгами, то меньше всего своими? Именно деньги в кармане – одно из маленьких, но неизмеримых удовольствий в жизни. Иметь деньги в банке – не совсем то же самое, но вот брать деньги в банке, несомненно, доставляет большую радость. В таком случае удовольствие состоит в том, что ты держишь в руках деньги, и не обязательно в том, что ты их тратишь, как хотел бы нас уверить один экономист. Вообще-то, очень возможно, что монеты появились на свет именно для того, чтобы удовлетворять эту человеческую потребность, ибо хотя человек и мог бы, проявив должное терпение, обозреть свою собственность, исчисляемую в зерне, рабах, скоте, драгоценностях, хмеле и тому подобном, все же совершенно очевидно, что перебирать в руках собственные денежки или пересчитывать мешки с деньгами намного удобнее и доставляет несравненно больше удовольствия. Потому что с изобретением звонкой монеты люди почти тут же увидели, что деньги делают деньги. Это абсолютно здравый принцип, и он основан на идее, совершенно не похожей на ту, которую высказывал покойный немецкий философ: «Мышление деньгами порождает деньги – вот в чем тайна мировой экономики»[154]. Мышление деньгами не производит ничего, кроме путаницы в мыслях. Работа с деньгами – вот что производит богатство, а следовательно, и больше денег. Это та самая простая истина, которую сам Христос, не будучи финансистом, выразил словами о том, что «кто имеет, тому дано будет и приумножится, а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет»[155]. Насколько же это ясный и определенный язык по сравнению с нарочитым истеричным жаргоном завсегдатаев биржи: «Рынок был твердым… Рынок был мягким и губчатым… Каучук ушел… Олово было летучим… Облигации обвалились…» Какие реальные значения прячутся за этими скачущими на огромном экране значками? Да разве может скот быть мягким и губчатым? И может ли обвалиться каучук? А олово улетучиться? Конечно же, биржевые брокеры, воротилы мировой торговли, говорят о ценах. Но что такое цены? Цена – это единица предмета торговли, товара, как теперь говорят, выраженная в золоте или в любом другом металле, укладывающемся в общественном сознании и не нуждающемся во взвешивании во время оплаты сделки. Цена имеет стоимость только в той мере, в какой наличествует определенное количество звонкой монеты, которое может быть передано в обеспечение цены. Все, что может сегодня взвинтиться, а завтра рухнуть в тартарары, не имеет ни веса, ни субстанции, ни стоимости. Это даже не газ, уж если на то пошло, и это ли не лучшее доказательство того, что мышление в денежных категориях оборачивается не чем иным, как крахом мысли, или, говоря словами сэра Исаака Ньютона, «совершенной пустотой».

У наших предков ушло не одно столетие, чтобы понять: сам по себе вес не создает стоимости. Ибо монета – это важно уяснить – может считаться денежной единицей только при условии, что она принимается без взвешивания. Взвесить ее должны были заранее, до выпуска в обращение, иначе она становится неполноценной или фальшивой. Во всяком случае, лишь с изобретением весов стали смотреть на вес, а не на определенную форму монеты, вроде колокольчиков, ножей, ключей, юбки древнекитайских денег или треножников, топоров и мисок времен Гомера. Одно из преимуществ взвешенной монеты, по крайней мере для римлян, заключалось в том, что с ее появлением прекратилось взимание штрафов скотом, что было нормой вплоть до пятого века до нашей эры. Отмена такого примитивного способа взимания налогов породила слово pecuniary, которое всегда ассоциировалось со словом «трудности». (Латинское слово pecunia, что значит «деньги», в свою очередь, происходит от еще более древнего слова pecus, означавшего голову скота.) Как бы там ни было, все те народы, которые создали великие цивилизации прошлого, обладали весьма реалистическими представлениями о деньгах, и не важно, говорили они о коровах и козах, бушелях пшеницы, хмеля, ячменя или рабах, украшениях или монетах. Не существовало никаких отрицательных чисел, изображаемых словом «дебет». Богатство страны или индивида исчислялось в деньгах или в их эквиваленте. Долги были, но никакого дебета! Люди мыслили положительно, ясно и предметно, что, между прочим, ни в коей мере не спасало их от всякого рода напастей. С другой стороны, есть страны и народы, чье астрономическое богатство можно выразить только негативно, в дебете, это народы, которые думают о деньгах, о том, как сделать деньги, и о том, как работают деньги. Они живут в атмосфере нескончаемого банкротства и тем и процветают. В учебниках мы находим аксиому, объясняющую этот парадокс. Она называется законом сокращающихся доходов и звучит следующим образом: «Чем беднее человек, тем большее налоговое бремя он несет». Еще Конфуций давным-давно указывал, что богатых делает богатым бедняк, а не наоборот. Если у нас не будет нарастающего как снежный ком числа «свободных пауперов», нам придется возвращаться к старому способу мышления, который, как уже говорилось выше, выражался формулой «переносимое количество наличности в руках». В общем, есть все основания полагать, что наши внуки еще узрят день, когда в обращение вернется талант чистого золота времен «Илиады». Ибо никогда еще в нумизматической истории этого драгоценного металла не наблюдалось такого невиданного преклонения перед золотым алтарем. Подобно нибелунгам стародавних времен, мы опять скрываем его в глубинах земли, заливаем водами искусственных озер, накапливаем горы патронов, взрывчатки, чтобы его у нас не отняли. И вместе с тем то же самое золото перетаскивают из страны в страну, почти как при церковном причастии передают от одного к другому каравай хлеба. Кажется, что, невзирая на дефляцию, девальвацию, разоблачения банковских афер, сила золота так никогда и не иссякнет. Золото – это золото, и, пока живы люди, его всегда будет не хватать. Самое приятное в мире – это иметь дело с деньгами, к тому же золото – источник самых вожделенных мечтаний. Так зачем же отказываться от него? А можем ли мы от него отказаться?

Оглядывая историю денег, мы не можем не впечатлиться тем фактом, что золото было великим средством денежного обращения Азии. Я сейчас думаю не о «белом золоте» греков, а о блестящем желтом золоте, которое Крёз извлекал из земных недр Лидии. Я думаю о таланте гомеровских времен, о динарах первых халифов. Как же это не похоже на алюминий нашего послевоенного денежного обращения, на бросовый обманчивый пятицентовик-«никель» Соединенных Штатов, чью покупательную способность не выразить даже в сигарах. Да разве можно сравнить золотые азиатские деньги с «презренным металлом» спартанцев, с грубыми свинцовыми дисками дравидов и малайцев! Да, там было серебро, так как оно всегда присутствует в сплаве, известном под названием «электрон». Все славное пятое столетие существовали знаменитые, чистого серебра деньги Кизика, предшественника Уильяма Дженнингса Брайана[156]. Но у Кизика хватало здравого смысла называть вещи своим именем. Он нарек монеты своего царства электроном и следил за тем, чтобы они содержали столько-то золота и столько-то серебра. Это не было чистое серебро. Это было божественное бракосочетание двух драгоценных металлов, и именно по этой причине имя Кизика по сию пору почитается его народом… Через какое-то время верх взяло серебро. Оно стало монополистом денежного оборота у парфян и, можно сказать, в целом у Сасанидов. Несколько позже в обращение вошли бронза или медь, но, если не считать китайцев, эти металлы использовались для изготовления лишь мелкой разменной монеты. Исключение из правила составило только французское су, так как никому еще, даже французам, не удавалось получить су на сдачу. Его происхождение напоминает судьбу обелиска гомеровской эпохи. Обол, как он теперь называется, был железным кружочком и имел ценность настолько ничтожную, что употреблялся прижимистыми греками только для благотворительных взносов. Еще один пример такого рода денежек находим в более поздние библейские времена, когда говорили о «вдовицыной лепте»[157]. Это тот род денег, которые в ходу у скряг всех стран и народов – лицемерная щедрость в предельном выражении.

На монетах всегда помещали какие-нибудь надписи, изображения из области животного или растительного мира. На еврейском шекеле, например, всегда чеканили веточку дикой петрушки, которая из-за трех маленьких шариков в конце концов сделалась абстрактным символом ростовщиков. Историки пытались вывести происхождение этой уникальной эмблемы из герба еврейского барона Средних веков, но это совсем не так. Еврейский шекель получил изображение дикой петрушки благодаря тому, что петрушка была самым распространенным продуктом в Иудее, источником первых богатств страны. То же самое было в Древнем Египте с «хлебными деньгами» времен Хеопса. И потом опять в Никарагуа с их кордобой, которую знали все, так как хочешь не хочешь, а приходилось надевать кордобы, когда лили дожди. Помимо человеческой фигуры или бюста, которые стали чеканить много позже, существовали и другие типы надписей на монетах, особенно «агонистские» (атлетические), называвшиеся так из-за того, что они выпускались в честь соревнований или праздников. Эти надписи снова входят в моду с воцарением Гитлера и Муссолини. Читателю нетрудно впасть в заблуждение и подумать, что термин «агонистский» применяется здесь в мильтоновском смысле «борец» («Samson-Agonistes» – «Самсон Борец»), но на самом деле он имеет куда более прозаическую и практическую историю. Дело в том, что тираны древности испытывали большие затруднения, собирая деньги на покрытие расходов, связанных с проведением этих грандиозных игр и праздников. Так, сплошной головной болью было финансирование Олимпийских игр. Не один греческий правитель, чеканивший свои деньги, сел на мель, взвалив на плечи это непростое дело. В конце концов одному из самых хитроумных спонсоров этого мирового по тем временам спектакля пришло в голову выпустить для Игр новые деньги, и отчеканенные в честь этого события монеты стали, таким образом, называться «агонистскими». На них всегда имелось изображение борца или дискобола чистых арийских кровей. Со временем они утратили всякую цену, но свою роль они сыграли, так что никто особенно не жаловался. Долгое время на монетах фигурировали одни только мифологические герои, вроде Геракла или Кастора с Поллуксом, «божественных близнецов», славно повоевавших за Рим. Время шло, изображения приобретали все более абстрактный характер, и разобрать, что там такое, делалось все затруднительнее, разве что проглянет некое свидетельство фамильной гордости того, кто отчеканил монету. Та же тенденция прослеживается у американских серебряных монет, особенно у доллара и полудоллара, на которых начертано: «На Бога уповаем». Но ведь Богу-то хорошо известно, что за искушенный и практичный народ американцы-янки. Эти примеры приводятся исключительно для того, чтобы проиллюстрировать естественную эволюцию, которая определяет эстетику нумизматики.

Самая интересная из всех – это история римского денежного обращения и тактика выпуска денег благодаря эксцентричным идеям, посещавшим сумасбродных цезарей. Антонинианы позорного третьего столетия рисуют очень наглядную картину этого. Деньги настолько обесценились, что даже антониниан из чистой меди, главная опора римлянина-бедняка, стал фактически простой медной кругляшкой. Только за сто лет до полного распада Римской империи Аврелий, «Спаситель мира», поднял римскую денежную систему на ноги, но было, разумеется, слишком поздно, государство уже катилось под гору. Огромной проблемой для римлян было выпустить монету, которая делилась бы поровну на столько-то асов. При Августе справиться с этим затруднением попытались, отчеканив медный ас, который был равен одной четвертой медной сестерции. Динар, основная монета государства, равнялся десяти асам, а его половина, кинар, – пяти асам. Монетой следующего достоинства был серебряный сестерций, который, будучи четвертью кинара, составлял полтора аса. И наконец, шел сам медный ас, составлявший четвертую часть сестерция, а потому стоивший меньше аса и, значит, эквивалентный мелкой разменной монете, короче говоря, мелочи в кармане. Наконец наступил момент, когда денежная система сделалась настолько громоздкой, что римляне проявили мудрость и перестали сводить деньги к асам. В обрисованном выше анархическом сумбуре третьего столетия маленький медный ас совершенно сошел со сцены и мало-помалу трансформировался в знаменитый безант Византийской империи. На всем протяжении правления цезарей стоимость жизни неизменно оставалась очень высокой и не стала ниже даже после издания в 301 году н. э. эдикта Диоклетиана, имевшего целью установить фиксированные максимальные цены. Грустный опыт римских императоров научил нас по меньшей мере одному: для товара нет максимальной цены. Он также указывает на еще один аспект экономической жизни, а именно на то, что, когда появляются цезари, деньги летят псу под хвост. Ведь в этом отношении цезари очень похожи на русских – они ничего не смыслят в деньгах. Им нравится прикидываться Господом Богом, и, со свойственной им простотой и совершенно волюнтаристски, они верят в то, что все можно регулировать с помощью декрета, указа или эдикта. Таким способом, вероятно, и можно командовать людьми, и нередко так оно и бывает, но с деньгами это не проходит. Деньги подчиняются собственным законам, если не продиктованным Божьей волей, то, во всяком случае, лежащим за пределами воли человеческой.

В Европе монетная система, достойная зваться таковой, была учреждена только во времена великого шваба Конрада III. В течение почти всех Средних веков едва ли не все золото Европы было в руках алхимиков, в результате чего серебро в качестве средства обращения денег взяло верх над золотом. На какое-то время золота сделалось настолько мало, что впору его стало называть «неведанным». Во Франции Пипин Короткий издал эдикт, упразднявший золотую монету. Людовик Веселый, таким образом, сделался последним Каролингом, чеканившим золотые деньги. Когда папы с Урбана V принялись изготовлять собственные деньги, воцарился полный бедлам. Короли, пребывавшие в роли обыкновенных марионеток в руках крупных феодалов, оказались в итоге слишком слабыми, чтобы чеканить монеты под своим именем. Так и получилось, что графы Шлик, все до одного швабы, придумали серебряный талер, который и положил начало многоуважаемым кронам, экю, скудо Центральной Европы. При Фридрихе Великом восстанавливаются золотые монеты Фатимидов, надпись была сделана на латинском языке, и назывались они дукатами. На одной стороне изображался цезарь Август, на другой – германский имперский орел, позже перенятый Гогенцоллернами. Флоренция и Венеция продолжали чеканить собственные деньги – флорин и цехин; на первом изображался Христос, стоящий во весь рост, на втором – Христос сидящий. Время от времени на монетах появлялось изображение Девы Марии, стоящей на пятой стене города Господня, что упоминалась в Апокалипсисе. Со времен Людовика IV Дитяти до правления Марии Терезии не существовало стандартных денежных систем, достойных упоминания, разве что у боснийских банов, находившихся у власти где-то лет сто. Разумеется, были феноменальные деньги Балканских стран, отличавшиеся своеобразным внешним видом, но с точки зрения казны не имевшие ровно никакой ценности. Исключение составляли разве что деньги Эрика Померанского. Объединив Данию и Норвегию, он взялся за реформирование скандинавской денежной системы. Следы его неустанных усилий видны, когда смотришь на крошечные тоненькие пенни, во время оно буквально наводнявшие Европу. Если рассматривать их под микроскопом, все еще можно различить буквы рунического алфавита, которым были выполнены надписи на этих пенни. В Марокко деньги были самого низкого сорта, их привели в порядок только в девятнадцатом веке монетные дворы Берлина и Бирмингема. При Моголах в Индии была выпущена серия красивейших зодиакальных монет, про которые говорят, будто вдохновителем их выпуска была жена одного из Великих Моголов. На многих из этих монет чеканились поразительные эпиграфические виньетки-рубаи.

Как всегда, собственных идей о деньгах придерживался Китай. Целых пятьсот лет там пользовались монетой в пять чу, которую первым запустил в обращение император У-ди. Затем последовало повторение пройденного, возвращение более архаичных форм денег, того же чу, но в форме ножа. Кстати, это дело завершилось грандиозным скандалом, когда обнаружилось, что у правительства хватило наглости обзавестись собственными фальшивомонетчиками. С началом девятого века в обращении находились почти исключительно бумажные деньги. В этом китайцев не сумел опередить ни один другой народ на свете. Об этом довольно подробно пишет Марко Поло: император Кублай-хан лично водил его по своему огромному монетному двору. И ведь знаменитые медные деньги китайцев продержались более двух тысяч лет, и нет таких денег в других странах, которые повторили бы этот рекорд. Но пришло время, и медные деньги приелись даже такому терпеливому народу, как китайцы, и тогда император Вэнь-ди придумал свинцовые деньги в форме лодки, на дне которой нацарапал отметину в форме своего ногтя. С этого времени, то есть с середины двенадцатого века, китайцы стали так усердно и так изощренно отращивать длинные ногти.

Прежде чем расстаться с таким пленительным предметом, как монетная система, думаю, к месту будет рассказать о некоторых из самых необычных в мире денег. Например, о сиамском тикале, имевшем форму хлебного катышка. Эта забавная штукенция появилась на свет благодаря тому, что некий ребенок в сане императора больше всего на свете любил швырять деньги беднякам. Достигнув совершеннолетия, он напряг свой примитивный умишко, чтобы придумать средство, как удлинить свалку, которая начиналась при его появлении на людях, сопровождавшемся публичной демонстрацией императорской щедрости. И вот однажды ко двору явилась труппа китайских фокусников и жонглеров, и один из них настолько проникся к свихнувшемуся императору, что подал идею, которую тот тут же принял, поскольку именно об этом и мечтал. Продолжив наше путешествие по малайским государствам, мы будем открывать аномалию за аномалией, вроде монет в виде копья и лодки воинственных нага, ивовых листьев шанских племен, экзотические раковины улиток бирманской бедноты. Наконец, мы придем к самым любопытным деньгам из всех – «шапочным» деньгам Пагана. Монета имеет форму национального головного убора Пагана и представляет собой несколько вставленных друг в друга усеченных пирамид с квадратным основанием. Это единственная атавистическая монета, известная в мире нумизматов. Ничуточки не сомневаюсь, что своим происхождением она обязана «хлебным деньгам» египетских феллахов, которые подняли бунт против жестоких Хеопсов и добились, чтобы на их «хлебных деньгах» как стигму обездоленности отчеканили ненавистные пирамиды. Каким образом этот прием увековечивания стигмы стал достоянием паганцев, остается неразгаданной тайной, поскольку все связи этой страны с Египтом были прекращены за много веков до этого. Однако говорят, будто один из императоров Пагана незадолго до того, как свихнулся, увидел сон, что его народом снова помыкают, и, так как ему не приходило в голову, кто еще, кроме него самого, может издеваться над его подданными, он начал сходить с ума. И вот в память о таком из ряда вон выходящем благородстве его подданные потребовали восстановить древние пирамиды и в конце концов вынудили министра финансов воплотить их благодарность покойному монарху, соединив на монете пирамиды и национальный головной убор Пагана.

Перевалив через хребет утонувшей Атлантиды, мы сталкиваемся еще с одной любопытной монетой – боли́варом Венесуэлы. Как, конечно, всем известно, боливар обязан своим названием национальному герою Пэтси Боли́вару. Этот Боливар освободил небольшие южноамериканские страны от испанских угнетателей. Со времен Монтесумы туземцы Южной Америки жили под пятой конкистадоров. Все деньги, какие только были у них в ходу до этого при социалистических режимах инков и ацтеков, пошли прахом под безжалостным напором испанцев, которые, как и всякая страна-завоевательница, плевать хотели на их деньги: им нужно было только их золото. Рассказы об алчности испанцев, об их грабежах в известной мере схожи с рассказами о Персии при Сасанидах. Вандализм испанцев и Сасанидов настолько не знал предела, что до наших дней не сохранилось ни одной монеты этих великих династий. Сегодня мы видим на маленьком золотом боливаре голубя мира, который наконец объединил разбросанные по гигантскому континенту небольшие южноамериканские республики. Боливар не больше ногтя, но выполнен мастерски, и золотое содержание его соответствует внешнему виду. Голубь, конечно, крошечный. Но он есть и остается там в честь национального героя.

В наших собственных возлюбленных Соединенных Штатах был вампум – ожерелье краснокожих индейцев, который изготовляли в вигвамах. Это древнейший вид денег, известный человеку, и прямой потомок денег-раковин, которыми пользовались люди в доисторические времена и память о которых сохранилась в кучах их кухонного мусора. Доказательство этому поразительному факту можно найти в любое время, съездив на восточное побережье Дании, где находятся самые значительные доисторические свалки. Там-то среди остатков неолитических мидий, литорий и других съедобных моллюсков, достигавших в те далекие времена воистину «океанских размеров», находят это древнее средство обмена в форме ожерелья. О том, каких громадных размеров они достигали, можно догадаться по тому, что двадцать таких раковинок, связанных вместе концами, имели длину около двух метров. До обвала золотого стандарта они стоили около двухсот долларов. Среди дравидов они были законным платежным средством, пока с нашествием Моголов не началась инфляция, из-за которой цена этих древних раковин-денег упала до трех тысяч девятисот штук за рупию. После чего пришедшие в смятение туземцы вернулись к раковинам сухопутной улитки, бывшей довольно большой редкостью в тех краях, а потому и стоившим много дороже.

Вампум североамериканских индейцев состоял из бусинок, которые изготовляли из старых морских ракушек, по преимуществу моллюсков с твердой раковиной. Это был темный вампум, или золото индейцев. Белый вампум, эквивалент китайских медных денег, делали из невзрачной папулы, и он стоил очень дешево. Индейцы Виргинии, довольно избалованные изобилием сочных двустворчатых моллюсков, которых они находили в иле обширных отмелей, имевшихся в их местах буквально повсюду, смотрели на вампу сверху вниз, презрительно называя эти деньги других индейцев «роанок». Как ни странно, вампум – единственные известные нам деньги, стоимость которых определялась цветом. Это, возможно, объясняется тем фактом, что индейцы, как и их потомки в Южном полушарии, поразительно мало смыслили в цифрах. Из системы узелкового письма, применявшейся инками, видно, что для них и цифра, и число были одним и тем же. Этот же факт говорит нам о том, что они были очень древним народом, поскольку этимология слова «число» всегда включает представление о цифре, что у китайцев, тоже очень древнего народа, сохранилось в их слове таэль. Если мы попробуем заглянуть в проблему глубже, то увидим, что люди в конечном счете всегда будут предпочитать бартер. Отбросив все иные соображения, следует констатировать, что факт остается фактом (и в этом отличительная особенность индейских денег в долгой и сложной истории денег вообще): наши краснокожие индейцы использовали деньги – их вампумы – как средство обмена, а вдобавок еще и в качестве алфавита. Для давно уже привыкшего к книгам белого человека индейцы поначалу казались народом, не знавшим алфавита, но с течением времени, когда появились люди вроде Уильяма Пенна, Дейви Крокетта и Дэниеля Буна, уважавшие индейцев и взявшие на себя труд изучить их жизнь, обнаружилось, что индейцы умеют читать, только читают они по бусам, а не по книгам. Этот язык бус был на самом деле очень продуманным и весьма замысловатым. Пояс-вампум, такой, каким часто опоясывался гордый вождь племени, мог рассказать столько же, а то и намного больше, чем иероглифические надписи на обелиске. Часто это был рассказ о битве, указывалось, когда она произошла, сколько было убито, сколько ранено. Иногда это было просто повествование, мифологическая история, и в ней описывалось, как живет в загробном мире ушедший туда герой. Но притом это всегда были деньги, и вне зависимости от того, рассказывал вампум о знаменитой битве или только передавал легенду, его всегда можно было обменять на пищу, или оружие, или, как стало принято в более поздние времена, на ром.

Из вышесказанного мы видим, что порождает деньги. Теперь давайте посмотрим, по какой причине они стали сегодня тем, что они есть, и это очень печальная картина.

Понять нынешнее прискорбное состояние, в каком находятся деньги, совершенно невозможно, если не разобраться в первую очередь в том, что понимают под депрессией, поскольку история денег в наше время – не что иное, как сплошная серия депрессий. Для начала мы увидим, что, стремясь не употреблять такое мрачное слово, как «депрессия», экономист скажет «деловой цикл». Под этим он подразумевает, что бизнес имеет свои взлеты и падения. Иногда это циклические колебания, как их называют, иногда – ритмические колебания, а порой и квазиритмические. Но в любом случае закон таков, что если нечто пошло вверх, оно обязано и устремиться вниз. Таково это естественное явление, настолько простое для понимания, что автор этих слов всегда изумляется при виде молодых людей, ломающих голову, как бы свести на нет эти циклы или, по крайней мере, как их сгладить. Это все равно что предположить, будто сердце станет биться, минуя рутинную смену систолы и диастолы. Как мы уже говорили, деньги в той же мере часть жизни, что и сама жизнь, и подчиняются своим собственным законам.

Когда страна процветает, она должна платить за свое процветание временным недомоганием. Если она достаточно богата, чтобы позволить себе лечиться у хорошего врача, она может оправиться, но это совсем не значит, что она выздоровеет навсегда и останется навечно процветающей. Нет, в один прекрасный день с ней должно произойти то, что происходит со всякой плотью, и она умрет. Деньги могут жить и жить, как клетки тела продолжают жить после смерти, загадочно трансформируясь и в конце концов создавая новые формы жизни. Но деловые люди, какими бы практичными и трезвомыслящими ни казались, нередко отвергают эти факты начисто. Те, кто побогаче, склонны держать в банке неработающие средства, думая, что, отождествляя себя со своим богатством, они продлят свое личное преуспевание. Но так же как известно, что, пока мы спим, время не останавливает свой бег, а вместе со временем катится по своим рельсам и природа, нам следует понять, что деньги никогда не лежат втуне, даже запрятанными в банковских подземельях. Деньги всегда активны – конструктивно или деструктивно. Когда они ведут себя деструктивно, у нас депрессия. Как правило, у нас больше депрессии, чем процветания, и это только естественно, если вспомнить, что и сам-то человек всегда вел себя скорее деструктивно, чем конструктивно. Человеку желательно было бы переложить бремя собственной вины на чужие плечи и сделать деньги источником всех бед, но, как изрек сам папа римский, деньги – не источник зла! Деньги – свидетельство богатства, а богатство преходяще, мимолетно и крайне подвержено взлетам и падениям. Это самое большее, что мы можем сказать против денег.

Конечно же, существует неравное распределение богатства. Есть люди, утверждающие, будто все наши напасти – следствие этого печального факта. Есть и такие, кто полностью уничтожил бы богатство ради того, чтобы все мы в равной степени стали убогими перед Богом. В пользу этого нужно сказать следующее: во всяком случае, это способствовало бы нашему взаимопониманию, которое и без того сегодня хуже некуда. Деньги, однако, имеют к богатству чисто теоретическое отношение. В области теории истинно положение «воздействие равно противодействию», но деньги – много больше, чем теория, а богатство, даже если это не деньги, все равно нечто реальное. Если что и необходимо, то прежде всего четкая концепция денег.

Дилемма, перед которой мы стоим сегодня, заключается в том, что сколько бы мы ни наращивали покупательную способность наемного работника, ему все равно мало. Если у него достает денег на «форд», ему нужен «паккард», если у него есть «паккард», ему захочется «роллс-ройс», а заимеет «роллс-ройс», то подавай ему аэроплан. Чтобы иметь и то и это – как говорится, получить то, что хочется, – нужно иметь деньги. Откуда берутся деньги? Не с неба, конечно. Деньги нужно сделать так же, как делают все другие вещи. На это потребны определенного рода интеллектуальные способности, которых, к счастью, не наблюдается у большинства людей. Люди воображают, будто им нужны деньги, будто, имей они средства, смогли бы удовлетворить свои самые вожделенные желания, излечить все свои болезни, обеспечить старость и так далее. Какое глубокое заблуждение! Ибо если бы деньги и вправду могли совершать все эти чудеса, самым счастливым человеком под небесами был бы миллионер, что, конечно же, совсем не так. Естественно, те, кто живет впроголодь и не имеет крыши над головой, так же несчастен, как миллионер, а может быть, и несчастнее, хотя временами это трудно сказать со всей определенностью. Как всегда, правду нужно искать где-то в золотой середине. Более счастливым считает себя тот, кто хорошо поел и хорошо поспал, да к тому же имеет в кармане джинсов несколько монет. Найти таких людей – большая редкость по той простой причине, что большинство не в состоянии оценить мудрость этой простейшей истины. Рабочий думает, что жил бы лучше, если бы управлял фабрикой, хозяин фабрики думает, что ему жилось бы лучше, будь он финансистом, а финансист знает, что ему жилось бы лучше, освободись он от всего этого бедлама и живи себе простой жизнью. Нельзя не согласиться, как говорил папа римский, что деньги – вовсе не корень всего зла! Зло в нас самих, в нашей неудовлетворенности условиями жизни, в которых мы живем.

Есть ли от этого средство? Абсолютно никакого. Человек, у которого есть деньги, будет ночи напролет ворочаться в постели и думать о своих деньгах, как их не потерять или как их приумножить. Человек, у которого их нет, тоже будет все ночи не спать и думать, как бы раздобыть денег. Если бы не было денег, лишающих нас сна, было бы что-нибудь еще. Кто-то сказал, что все войны являются экономическими войнами, и так оно и есть, хотя бы потому, что у человека остается мало времени на то, чтобы думать о чем-нибудь, помимо своих насущных жизненных потребностей. Заблуждение идеалистов – думать, будто придет время и наступит экономический мир и безопасность или какой-нибудь другой сорт мира и безопасности. Человек, набивший себе желудок и знающий, что у него есть крыша над головой, хотел бы верить, что это располагающее к благодушию состояние будет вечным. Но ничто не вечно под луной, пытаемся мы этого добиться или нет. Стоит человеку обнаружить талант или богатство, как у тех, кто этого лишен, разыгрывается зависть и недовольство, и таким образом возникает полярность, которая постоянно питает неприязненные отношения.

Вчера у нас был золотой стандарт. Сегодня от него осталось одно воспоминание. Стало ли нам лучше? Что-то не видно невооруженным глазом. Ошибка, которую совершают финансисты, как и другие люди, заключается в том, что все думают, будто на свете нет нерешаемых проблем. В геометрии – да, это так, потому что она имеет дело с замкнутой системой и носит чисто умозрительный характер. Но финансы, особенно на их высших этажах, – это та же жизнь, а жизнь не признает окончательных решений. Самое большее, на что мы можем надеяться, – это то, что наши головы не будут забиты думами о деньгах и будет достаточно стимулов заниматься делом. Когда разражается война, те, кого не убили или кто не занят убиванием, заботятся о питании, одежде или вооружении для тех, кто на войне. Когда бойня завершается, объявляется всеобщее банкротство. В стародавние времена войны велись из-за добычи. Главной мотивацией была возможность насиловать и грабить. Во всяком случае, это было то, ради чего стоило идти на войну. Современная война, помимо смертей и калек, означает еще банкротства, революцию, испанку, нашествие вшей, сифилис и железяки-медали или ленточки на грудь – всю эту ерунду, не имеющую никакой существенной ценности. Нет ни победителей, ни побежденных, обе стороны, как правило, деморализованы, потому что успели распалиться до такой степени неистовства, что после провозглашения мира оказываются не в состоянии нажать на тормоза. Они, как говорится, продолжают перепроизводить, пока общество не охватит паника, всегда чреватая страшной депрессией. Когда иссякают все резоны для объяснения депрессии, обязательно возникает некий профессор экономики, который со стопроцентной уверенностью доказывает, что причиной всего этого бардака была планета Венера или планета Уран. А тем временем пресытившиеся всеми объяснениями свергают свои правительства и сажают на их место новые. О новом правительстве всегда говорят, что оно правит в интересах народа. Но новые правительства скоро становятся старыми правительствами, что же до народа, то он, как водится, остается с тем, с чем и был, то есть с носом. Часто с водворением нового правительства выпускаются новые деньги, и тогда все на какое-то время рады и счастливы, поскольку верят, что у новых денег волшебные свойства. И пока живет эта вера, новые деньги и в самом деле будто обладают магическими свойствами – но вера умирает, как и все сущее на свете. Снова приходит нищета и несправедливость, а потом война или революция либо и то и другое вместе. И тогда опять смерть, калеки, банкротства, вши и блохи и испанка.

Деньги – одна из неразрешимых проблем жизни. Теоретики будут уверять вас, что можно обходиться без денег, но теоретики, как правило, очень несведущие люди. Часто они в жизни не имели денег, а если бы и имели, то не знали бы, что с ними делать. Последнее, что может прийти им в голову, – это истратить их. Тем не менее это главная радость, которую доставляют деньги. У кого бы ни были деньги – пусть они уйдут в оборот! Когда деньги свободно обращаются, это придает им скорость. Экономисты называют это скоростью обращения, имея в виду, что они всегда возвращаются к тому, кто их выложил, и обычно вдвойне или втройне. Они благословляют того, кто дает, и того, кто получает. Этот принцип распоряжения деньгами, который нередко называют принципом бумеранга, прославил цезарей, благодаря ему их имена сохранила история. Они интуитивно понимали, как важно поддерживать деньги в обращении. Наш генерал Грант тоже понимал, чего стоит этот принцип. Разве перед решающим сражением при Антьетаме он не потребовал от президента Линкольна пошевелиться и заставить чиновников из Министерства финансов выпустить побольше бумажных оккупационных денег? И он был сто раз прав, если вспомнить, что речь шла о победе в Гражданской войне. Правда, как оказалось позже, своими собственными деньгами он распорядиться не сумел и умер, говорят, чуть ли не в нищете. Но дело не в том и не в этом, как говорит Шекспир. Важно, чтобы каждый человек понял, что нельзя презирать деньги. Если повезло и у человека есть толика золота, пусть он знает ему цену. Цена золота не тридцать шесть долларов за унцию, или сколько там может быть, и не какое-то количество асов, к которым его можно приравнять, – цена золота в его мистическом присутствии, в удовольствии, которое получаешь, когда перебираешь его руками. Величайшая глупость – обращать внимание на эдикты, мандаты, указы или папские буллы и судебные предписания. Золото следует держать дома, где его можно видеть и щупать. Если золото недоступно, тогда деньги – деньги в любой форме. Ибо когда все теории экономистов вылетят в трубу, те, у кого хватило разумения придержать «переносимое количество наличности», меньше всех окажутся в дураках.

Читать или не читать

Перевод Н. Казаковой

После того как критики разгромили «Книги в моей жизни» – якобы за занудство и невразумительность, даже не знаю, как втиснуть в несколько страничек те мысли, которые я пытался изложить в солидной работе. Чтобы все-таки донести их до многоуважаемого читателя, стоит, наверное, особо остановиться на том, что представляется мне наиболее важным.

За шестьдесят лет хаотичного, запойного чтения желание читать – как таковое – практически свелось к нулю. (Нелегкое достижение!) Мне приходит по почте море книг, большинство из которых я даже не распечатал. Прислушайся я в свое время к совету моего старинного приятеля Роберта Гамильтона Шалакомба, сегодня у меня бы и глаза были поострей, и мозги варили лучше, да и вообще я не превратился бы в такую развалину. Если мне не изменяет память, в «Тропике Рака» я упоминал об этом человеке, который – так уж сложилось – научил меня искусству чтения. К тридцати годам он одолел книги три, может, четыре (Уитмен, Торо, Эмерсон). Но я не знаю никого другого, кто, обладая талантом выжать из прочитанного все до последней запятой, оставался, по сути, равнодушным к печатному слову. Испить книгу до дна, досуха осушить ее – это, доложу вам, искусство не меньшее, чем книгу написать. И тому, кто оным искусством овладел, одна книжка может с лихвой заменить сотню.

Я не говорю о поражающем своим убожеством бульварном чтиве. В конце концов, и пошлятина может вдохновить иного читателя не меньше, чем что-нибудь поприличней. Намеренно не уточняю, чтó именно, потому как предугадать, кто что будет читать взахлеб, а над чем уснет, – невозможно. Дешевка, которой нас пичкают и которую горе-писаки тоннами штампуют, как пирожки (из свинца и бумаги) для себе подобных, далеко не безобидна. Эти особи наносят бóльший вред обществу, чем отъявленные негодяи и преступники. Начитаешься таких отморозков от пера и сам станешь зомби, который, не ровен час, сбросит бомбу на наши с вами головы.

В моей книге я коснулся темы, которая, как мне кажется, незаслуженно обойдена вниманием. Я считаю, что начинать чтение нужно с современной литературы. А наша система образования с упорством, достойным лучшего применения, считает, что сперва необходимо забить юные головы всей той исторической белибердой, в результате которой мы оказались там, где оказались, и пусть разбираются. Что может быть абсурдней, глупей, безответственней?! Что проку рвать на себе волосы, когда вчерашние дети превращаются в косную серость, в посредственность, ни на йоту не обремененную живостью воображения. Но! Повзрослев, оболваниваются не все. Ведь далеко не всем по зубам оказывается даже родная литература – сама по себе гигантский пласт. Я уж не говорю о хотя бы беглом знакомстве с искусством, наукой, религией и философией. Как сейчас помню свой последний день в колледже. (Я проучился там, дай бог не соврать, месяца три.) Последней каплей стала «Королева фей» Спенсера. Этот, с вашего позволения, великий эпос до сих пор торчит занозой в обязательной программе! Я как-то перелистал его: мало ли, вдруг по молодости и горячности проявил излишнюю строгость к классику. Так вот, этот «шедевр» показался мне еще большей ахинеей, чем когда я был восемнадцатилетним молокососом. Да-да, я говорю именно о том, кого в Англии называют «поэтом для поэтов». Жалкий подражатель Пиндару!

Моими учителями и наставниками – и я не стыжусь этого – стали обитатели так называемого дна, там я проходил свои «университеты», и о многом, в том числе и о той же литературе, получил куда более красочное представление, чем то, которое мне пытались навязать многочисленные учителя. Школа не дает возможности страстно высказаться, беспрепятственно поговорить о тех книгах и авторах, что окажутся нам по вкусу. Школьная программа похожа на бюллетень для голосования: выбирать можно только из тех, кого уже предложили, – из тех, кого ни один разумный человек не хотел бы увидеть на ответственном посту.

Впрочем, не исключаю, что критиков сбила с толку взъерошенная сумбурность моих литературных эскапад о пользе чтения. Что поделаешь! Неприглаженность, которая так раздражает критиков, – суть моих стараний. Что пользы в книгах, если они бессильны пробудить в нас жажду жизни? Наверняка многие согласятся, что процесс поиска книги подчас куда увлекательней, чем сама книга.

Тут надо пояснить, что я имею в виду. Взыскуемая книга зачастую лишь предлог для того, чтобы найти то, что мы на самом деле ищем. Возможно, по счастливой случайности книги, присоветованные нашими воспитателями, попадут к нам в руки вовремя, и тогда цель будет достигнута. Но, бог ты мой, разве можно полагаться на случай? Ведь если это произойдет – я говорю о жемчужинах литературы, а не о бумажном хламе – до того, как мы будем готовы принять их, или, что еще хуже, когда мы будем не в духе, не в силах, пресыщены, или если нас обяжут что-то прочитать, – последствия могут быть ужасны. Литературное безбрежье, как и саму жизнь, надо бороздить только в вольном, открытом плавании. Чтение – это захватывающее приключение! Так пусть оно им и будет! Довольно того, что мы изо дня в день жмем на какие-то кнопки, превращая мир в пространство, для жизни совершенно непригодное.

В книгах мы ищем родственную душу; надеемся вкусить горечь и наслаждения, которых у нас не хватает духу испытать в жизни; мечтаем увидеть сны, в которых жизнь представляется полной иллюзий, хотим проникнуться философией, которая поможет выстоять в уготованных испытаниях. Чтение ради чтения – не важно, в какой области, – видится мне профанацией идеи. Уж лучше вдохновившись нужной книгой, пуститься в сомнительную авантюру, нежели превратиться в сумрачного буквогрыза.

А может, нам просто недостает общения? Прочитать книгу правильно означает очнуться и начать жить: хотя бы поинтересоваться, как идут дела у соседа, с которым раньше не о чем было и словом перемолвиться. При нынешнем изобилии книг мы столкнулись с повальным безразличием к ближним. Или мы разучились думать и совершать поступки?

Напоследок хочу сказать, что самые блестящие личности мне встречались среди простых, не слишком образованных, а иногда и просто малограмотных людей, причем куда чаще, чем в так называемом приличном обществе. Самые чудовищные преступления творят те, кто закончил самые престижные учебные заведения, те, перед кем были открыты любые двери. Повсеместно насаждая образование, разжевывая печатное слово, мы забываем, что не худо было бы для начала научить человеков быть людьми.

Никакая книга не сравнится со скалой, с деревом, с диким зверем, с облаком, с волной, с тенью на стене. Мы, книги выдумавшие, в долгу не у книг, а у тех сущностей, которые побуждают писать их: земли, воздуха, огня, воды. Не будь этих вечных неиссякаемых источников, к которым припадает как книгописец, так и книгочей, не было бы литературы. Разве мир не смог бы существовать без книг? Ужели мы не смогли бы выражать наши чувства, радости, горести, открытия, наконец, посредством устного слова? Возвращение живой речи позволило бы сохранить леса, вернуть природе ее первозданность, не отравлять воздух и, конечно, не засорять мозги и не разъедать свинцом тела тех, кто в поте лица трудится, чтобы попотчевать нас изысканной духовной пищей, сосредоточенной в… книгах.

Птичий клей и коварство

Перевод В. Минушина

(Глава первая)[158]

«Ах, бедная птичка, больше тебе не летать!»[159]

Мы производим их на свет, говорим о их чистоте и невинности, а затем бросаем на произвол жестокой судьбы.

Кто такие дети и кто такие взрослые?

С момента, как они входят в наш мир, они жертвы непонимания, суеверия, жестокости, лицемерия, тирании и небрежения. Как им защитить себя? Если они ангелы – их распнут, если личности – изувечат и замучат. Если же они родятся с «отклонениями», где та рука, что их выправит?

Они обречены, как обречены мы, кто произвел их на свет. Дикарь имеет шанс, если остается в своей среде; бессчетные тысячелетия он демонстрировал умение приспосабливаться, претерпевать и выживать. Что до нас, то каждый проходящий день близит нашу гибель. Но должны ли мы так же убивать свое потомство?

Нет! Нельзя! Прекрати! Это начинается с колыбели.

Дисциплина. Будто мы знаем, что для них хорошо. «Приказа и бровью никто не оспорил…»[160] Делай так, понимай сяк, ешь это! Так мы говорим. Мы знаем.

Ты же хочешь быть хорошим маленьким мальчиком, а не дурным маленьким мальчиком? Обвиняемый не знает, что ответить. Его пытают, судят, обвиняют прежде, чем он успевает открыть рот.

Он будет плохим маленьким мальчиком – это более естественно.

Что бы взрослые ни делали, ни говорили, чему бы ни учили, я нахожу все это сомнительным. Что они сами думают о себе? Чем доказали свою независимость, понимание, право командовать, судить, наказывать, пресекать?

Приличней было бы, учитывая, что все мы загубили свою жизнь, не изображать из себя Бога двадцать четыре часа в сутки. Почему бы в ответ на вопрос не сказать: «Не знаю. А ты как думаешь?» Мы, любой из нас, знаем так ничтожно мало обо всем, что ни возьми.

Однако ребенок не ждет такого ответа, он просто слишком хорошо понимает, как мало мы знаем, как мы фанатичны и узколобы, как бесчувственны, насколько лишены воображения, нетерпеливы и нетерпимы. Он также знает, как мы малодушны. Он никогда не сидит сложа руки, ожидая, когда Верховный суд вынесет свое вымученное, запоздалое решение; он энергично протестует, заявляет о несправедливости, которую чует нутром. За что и получает по шее.

А когда он спрашивает, почему мы не сделаем что-нибудь – против того или иного проявления зла, – способны ли вы ответить ему честно? Способны ли ясно и вразумительно объяснить, почему люди гниют в тюрьмах, почему их подвергают пыткам за то, что они веруют не в то, во что следует верить, почему это да почему то? Можете рассказать ему, что такое цивилизация? Сами-то знаете? Или согласны рассказывать ему то, что рассказывали вам?

Уверены вы в том, что Земля вращается вокруг Солнца? Можете определить движение? Можете поклясться, что состав далекой планеты такой-то и такой-то? Да уверены ли вы хотя бы в том, что Солнце – это огненный шар?

Люди, отвечающие вам, не очень уверены. Абсолютов больше не существует. Есть теория, и есть гипотеза. Эксперимент. И доказательства разного рода. Доказательства! Как нам нравится это слово!

Тем не менее все неопределенно, спорно и сомнительно, все является предметом бесконечного доказательства и опровержения. Даже Бог. В случае ребенка у него не должно оставаться никаких сомнений. Он должен получить четкий ответ, даже если придется навязать его силой. Когда речь идет о правде, это несколько иное дело. В отношении некоторых вещей он не должен слышать правду, пока не будет способен воспринять ее. А тогда уже слишком поздно. Он уже узнал некое искаженное разочаровывающее подобие правды, которая выворачивает все наизнанку. Не ту правду, которая делает свободным![161] Эту правду он никогда не узнает – пока не восстанет, не отвергнет вашу над ним власть и не отречется от вас.

Вы пишете книги, которые заставляете его читать, – исторические, научные, философские, – и в этих книгах вы лжете, извращаете, прикидываетесь, присваиваете себе Божественное всеведение. Вы никогда не говорите правды о своей стране, своих богах, своих героях, своих открытиях и изобретениях. Вынуждаете его верить, что солнце восходит и заходит в заднице его матери.

Все, что лежит вне области ваших ощущений и поля зрения, искажено. «Люби своего ближнего!» – восклицаете вы, но не доверяете ближнему, не уважаете его, не советуетесь с ним, не терпите его отклонения. Мы такие, какие есть. Dixit[162]. И кто вы, в сущности, такие, вы, льстецы, твари ползучие, симулянты, низкопоклонники? На сто процентов кто? Полное merde[163] – вот кто. Становись! Равняйсь! Шагом марш! Это – вы. Где бы вы ни стояли, ползли или пресмыкались, вас защищает флаг. Или вы защищаете флаг? Ответьте, ежели можете.

Казни египетские были многочисленны и мучительны. Кары, которые навлекли вы, неисчислимы и неописуемы. Не гнев Господень поразил вас ими – вы сами создали себе их. Тогда как всемогущий Иегова потребовал лишь первенцев и все первородное из скота, вы не щадите никого и ничего, даже траву, даже воздух, которым мы дышим. Горе вам, надменные родители, вы предаете землю запустению.

Вы поместили нас в Шамокинг и Вайоминг. Вы продали ту землю. Я сижу, как птица на ветке. Озираюсь и не знаю, где смогу обрести покой. Дайте мне спуститься и устроиться на этой земле, чтобы она была моим домом навсегда[164].

Что мы за племя такое, мы, взрослые, вечно нарушающие договоры, вечно грабящие несчастных, вечно диктующие другим, как им жить, и сами не знающие, как жить! Каждый день, отправляясь зарабатывать себе на хлеб, мы со стыдом возвращаемся домой, ненавидя свою работу, кляня себя за подхалимство. Прикидываясь, что обеспечиваем семью, мы грабим, мошенничаем, кривим душой, наказываем, калечим, терзаем, раним и убиваем ближних. Каждый перекладывает вину на другого, так что ответственных нет. Это мы называем цивилизацией.

Должен ли ребенок гордиться выдающимся отцом-генералиссимусом, по чьему приказу тысячи встретили свою смерть, а бессчетное количество других остались на всю жизнь калеками и инвалидами? Должен ли ребенок гордиться своим августейшим отцом-судьей, который ежедневно отправляет мужчин и женщин гнить в тюрьме до конца жизни? Должен ли ребенок гордиться высокопоставленным отцом-законодателем, утвердившим такое количество законов, что не может вспомнить и десятой их части? Должен ли он гордиться отцом-ученым, фанатично преданным науке, который весь день режет беспомощных созданий, чтобы найти волшебный способ исцеленья? Или забивает коров, овец, свиней, пока не озвереет? Может ли он уважать отца – кассира в банке, продавца в универмаге, слесаря по конвейерам, страхового агента, кандидата на выборах, агента ФБР, счетовода, профсоюзного лидера, стального или железного магната? Это такая великая работа? Это то, чем движется мир? Как низко нужно пасть, чтобы так зарабатывать на корку хлеба!

Родители всегда требуют от детей уважения и послушания. Требуют, но не знают, как этого добиться. Как ребенку слушаться и уважать тех убогих рабов, которые каждый вечер возвращаются с работы разбитыми, раздавленными, стыдящимися самих себя? Неудивительно, что они тянутся к бутылке или сидят, отрешенно уставясь в телевизор.

«Je sais l’avenir par coeur»[165], – писал Поль Валери.

Ребенок тоже знает будущее наизусть. Он знает несчастных грешников, которые ежедневно совершают всякий грех по святцам – ради него. Скоро он будет делать так же. Каков отец, таков сын. Soit[166]. Только завтра будет еще больше похоже на вчера.

Бедный папаша! Он никогда не имел шанса. Когда-то он мог грозно встать на задние лапы, когда-то мог гордо заявить, что он человек, когда-то мог поклясться, что скорей умрет, чем смирится с такой деградацией, – но то было до того, как он обзавелся женой. Повесив хомут на шею, он может лишь гнуть спину.

Бедняга, он мог мечтать, что, обретя спутницу жизни, будет иметь моральную поддержку, что вдвоем будет легче справляться с трудностями, чем в одиночку. Но это была несбыточная мечта. Бунтовать семейному – особо тяжкое преступление. Даже мечтать об этом равносильно саботажу. Матери больше не возбуждают в кормильце желания освободиться от своих цепей. Более того, современная мать – не просто мать, а тоже добытчица. Цепи волнуют ее даже меньше, чем отца. Ей нужна свобода, чтобы быть рабыней, нужно право голосовать за недостойного, напиваться, когда хочется, и спать с тем, с кем хочется, нужны тряпки, побрякушки, тыща вещей, которые муж не в состоянии ей дать, несмотря на баснословную зарплату.

Таким образом, дети оказываются брошенными на произвол судьбы: на няньку, учителя, пустой дом, телевизор, хулиганов на пустыре. Они быстро учатся. Узнают, что жизнь – это исправительное заведение для малолетних, что единственный способ спастись – это бегство. Бегство или смерть. Большинство умирает. Умирает скоропостижно: становятся трупами, надгробной копией родителей, согласными прожить свою жизнь, пока не вызовут их номер.

«В двадцатом веке, – сказал Виктор Гюго, – война отомрет, казнь отомрет, границы, догмы отомрут; человек останется. У него будет кое-что высшее – великая страна, бескрайняя земля, великая надежда, бескрайнее небо».

Высказывание духовидца? Или здесь устами поэта говорит пророк? Или на столь безумное обещание его вдохновил избыток жизненных сил? Ибо Виктор Гюго, как всем известно, был одной из самых деятельных натур, когда-либо живших на свете.

Кому мы должны верить – мечтателям или реалистам, которые ничего не знают о реальности?

Говорят, само имя Иисус означает «освобожденный» или «сущность реальности в освобождении».

Познай правду и правда сделает тебя свободным!

Чью правду? Правду, которую провозгласил всякий повелитель реальности, Божью правду в человеке – или фальшивую правду ученого, проповедника, законодателя, политика, государственного деятеля, дипломата, воителя, бизнесмена, профсоюзного босса, финансиста, редактора газеты?

«Стараюсь как могу», – слышу я от вас. Какое утешительное заблуждение!

Ребенку мало вашего старания. Он хочет от вас полной отдачи, предельного напряжения сил. Чего вы ждете от него – что он найдет оправдание вам, вашим слабостям, безволию, недостатку мужества, отсутствию воображения, отчаянию, тоске, постоянной разочарованности? Или вы будете молить его о снисхождении? Молить с тяжелым сердцем, каждый день всю жизнь?

Он доставляет вам так много беспокойства, не так ли? Он просто не поймет, не будет заодно с вами, не будет жить вашей жизнью. Вашей жизнью, а действительно ли это ваша жизнь? Можете ли вы честно сказать, что у вас есть своя жизнь?

Более того, что вы можете назвать своим в полном смысле слова? Дом, в котором обретаетесь, пища, которую поглощаете, колпак на голове – вы не строили ваш дом, не выращивали пищу, не шили себе одежду. Вы зарабатывали деньги – и какими усилиями! – чтобы купить эти предметы первой необходимости. Произвел их для вас кто-то другой.

То же самое с вашими идеями. Вы усваиваете их уже готовыми. Кто-то другой продумал их за вас. У вас на это не было времени, или сил, или даже желания. И вы хотите послушания и уважения, вы, кто ничего из себя не представляет, кто никогда не делает ничего жизненно важного, будь то руками, мозгами или сердцем. Вам хочется жизни свободной, праздной, чтобы мечтать и творить, гармоничной семейной обстановки, любящих и обожающих детей, материального комфорта, его требует ваша душа заодно с покоем, надежностью и нескончаемым счастьем.

Все это вам недоступно, и вы знаете это. Но это ваш список и то, за что вы голосуете. И все же пальцем не пошевелите, чтобы осуществить его. И ваши дети, которые инстинктивно желают всего того же, не будут иметь ничего этого, пока вы не сможете добиться этого первым. Разве не так? Если вы несчастливы, то и они будут несчастливы; если вы не знали любви и восхищения, ни искренности, ни верности и привязанности, откуда это возьмется у них? Если вы жаждете свободы и праздности, то и они захотят этого. Или они не ваша кровь и плоть? Если не можете прекратить ссоры и драки, как они их прекратят? Вы обращаетесь к ним с любовью и пониманием, выдержанно и терпеливо? Сделайте шаг вперед, образцы добродетели, чтобы я мог видеть вас лучше! Для меня вы все выглядите одинаково, называете ли вы себя судьей, осведомителем, священником, вышибалой, сутенером, рядовой Армии спасения, проституткой или карманником. Как мужья и жены, как родители и производители, как проповедники и учителя, как трудяги и преступники, как патриоты и разносчики, как тираны и надсмотрщики, как льстецы и подхалимы, как предатели и извращенцы вы не отличаетесь друг от друга. Вы одним миром мазаны: поклоняетесь одному и тому же богу, повторяете те же ошибки, изрекаете те же глупости, выдвигаете те же набившие оскомину оправдания, совершаете те же безумства, те же преступления, те же грехи.

Почему тогда ваш ребенок должен быть другим? Как ему не быть таким, как вы, невежественным, нетерпимым? Где ему услышать верный совет, найти достойную модель поведения, вдохновляющие примеры? Какую ему питать надежду, если сами вы ни на что не надеетесь? Кто воспитает в нем мужество, если вы сами отказались от борьбы?

Господь спасет детей! Они останутся. Ветер свиреп, и холоден дождь. Но они останутся[167].

Можно удовольствоваться тремя новорожденными слонятами[168]

Перевод Н. Пальцева

«Все в природе: планеты, деревья, морские хищники – прилежно выполняло свой долг. Все, кроме самого Творца!»[169] – возглашает в песни третьей Лотреамон, побуждая Всевышнего принять на себя роль Того, Кто Получает Пощечины. С тех пор прошло уж много времени, как констатирует сам Изидор, вдогонку добавляющий: «Я полагаю, мое убежище давно уже не тайна для него». (А для нас?) И затем выдает следующий ключевой пассаж: «Однако же войти в мою пещеру он не смеет; и мы живем бок о бок, точно враждующие короли сопредельных стран, уставшие от бесполезных войн, в которых не победить никому, ибо силы равны. Он остерегается меня, как я его, и, хотя никогда ни один из нас не был побежден другим, каждый не раз испытал на себе силу противника и воздерживается от нападения»[170].

Точно враждующие короли сопредельных стран! Иными словами, Единственный и Его…[171]

«Мальдорор»[172], весь без исключения, сосредоточен на том, что именуется Господом Всемогущим. Лотреамона интересует Божественное в человеке, человеческое в Боге, и к черту отстающих. Но прежде всего – Бог. Это важно иметь в виду, ибо, случись данному творению с места в карьер сделаться бестселлером (благодаря таким побочным продуктам, как похоть, жестокость, порок, мстительность, ярость, насилие, отчаяние, скука, поругание и тому подобное, – словом, всему, что с жадностью поглощают англосаксы), Господа можно тут же предать забвению; запомнится лишь неистовый Изидор Дюкасс, более известный как граф де Лотреамон. Ибо тот же Господь приложил к этому творению руку, как с «Порой в аду», «Цветами зла» и другими так называемыми возмутительными произведениями – которые возмущают лишь постольку, поскольку мы не в силах признать, что на них лежит тень (равно как и величие) Всевышнего. Это важно подчеркнуть: ведь если не произойдет чудо и всевидящему Случаю не будет угодно, какой-нибудь безвестный бедолага-печатник вроде Этьена Доле угодит под раздачу и на костер[173].

Спустя почти семьдесят пять лет после выхода этого возмутительного творения (которое, заметим между строк, по чистой случайности не стало прецедентом к «Ста двадцати дням Содома») уважаемый американский юрист, касаясь вердикта, вынесенного судьей Вулси (в процессе «Джеймс Джойс против Америки»), в предисловии к изданию «Улисса» в бумажном переплете восхищается смертоносным ударом, нанесенным в 1933 году (году канувших в Лету чудес) цензуре. «В литературе, – констатирует он, – отпала необходимость в лицемерии и экивоках. Писателям уже нет нужды прибегать к эвфемизмам. Ныне им открыта возможность без оглядки на закон описывать самые низменные отправления человеческого организма». Это то, что в точности сотворил юный Изидор. Пощады он не просил – но и сам не щадил никого. Предшественником его был Джонатан Свифт, а главным душеприказчиком маркиз де Сад, проведший бóльшую часть жизни в тюрьме. Изидор избежал этой участи просто потому, что умер молодым. В свое время он явился для Андре Бретона и его единомышленников тем, чем был для Клоделя и целой плеяды его безымянных последователей Рембо.

Бодлер был дождем из лягушек, Рембо – ослепительной новой звездой на горизонте (она сияет и доселе), а Лотреамон – черным посланцем вечности, возвестившим смерть иллюзии и последующий ужас бессильной ярости. Засияй на горизонте всего девятнадцатого столетия лишь эти три осененных злом светила, и тогда этот век явился бы одним из самых лучезарных в литературе всех времен. А ведь рядом с ними были и другие: Блейк, Ницше, Уитмен, Кьеркегор, Достоевский, если назвать лишь немногих. Посреди этого поразительного столетия обозначилась линия пограничья, возврата к которому уже не будет. В этот путч оказались вовлечены едва ли не все нации Европы и даже Америка: то была эпоха великих гангстеров в любой из жизненных сфер, в любых царствиях, не исключая небесного.

Этими тремя великими сокрушителями основ были Бодлер, Рембо и Лотреамон. И ныне они канонизированы. Ныне мы сознаем, что перед нами – ангелы, представшие в новом обличье. С запозданием на семьдесят пять лет, подобно поезду, сошедшему с рельсов и вынужденному продираться через непролазные топи, кладбища и мошенничества прожженных дельцов, наконец Лотреамон прибывает в Америку. (Один раз, если не ошибаюсь, он уже был там, но его не узнали. Не узнали, как Бретона, гуляющего по Третьей авеню в Нью-Йорке, глядя в витрины со всякой мишурой.)

«Я живуч и неистребим, как базальтовый кряж! Бессмертные ангелы пребывают неизменными всю свою жизнь, я же давным-давно перестал походить сам на себя!»[174] – взывает Мальдодор в песни четвертой, открывающейся словами: «Кто: человек, иль камень, иль пень – начнет сию четвертую песнь?»[175] В самом деле, кто? Подобных героев не встречалось еще никогда и нигде, даже в Четвертой эклоге Вергилия. Но так же обстоит и с прочими песнями. Ведь ни одна из них не похожа на другую: любая – не что иное, как полуфонарь-полуангел[176]. Подчас они «ревут, как стада диких буйволов в пампасах»[177]. Или исторгают сперму, как спермацетовые киты. Или воплощают самих себя, как «волос», в страшном замешательстве оставленный Творцом на полу борделя. Для того чтобы наглядно представить себе Лотреамона, достаточно вообразить, как молодой выходец из Монтевидео (который, «возможно, умер от вполне респектабельного буржуазного недуга, вызванного нездоровыми богемными обыкновениями») исступленно бренчит на рояле, слагая свои песни. Ведь французские-то они лишь по капризу избранного языка. В каждой из них есть нечто от ацтекской, от патагонской культуры. А также что-то от Тьерры-дель-Фуэго, замотанной со всех сторон бурлящими водами, как вывихнутый из сустава палец – холодными бинтами. А может быть, еще от острова Пасхи. Нет, не может быть – точно, вне всякого сомнения.

Интересно не то, как воспримут эту книгу англосаксы; занятнее, как прочтут ее люди Востока. Соплеменники Тамерлана наверняка не испытывали тех чувств, какие он пробуждал в душах покоренных им народов. Что до Рамакришны, то в глазах носителей западного менталитета он предстает не иначе как некое экзальтированное «чудище». Лотреамон же, шедший исключительно своим путем, подхватил европейский гонг (веками отмеривавший погребальный звон по собственному концу) и запустил его ногой по кругу в самом буквальном смысле. Это не значит, что он чем-то похож на Кэба Кэллоуэя или на ленивую Минни[178]. Зато все больше и больше – на самого Лотреамона, что (с нашей точки зрения) недопустимо.

«Песни Мальдорора» можно назвать новой библией, рожденной на новой горе Синай и адресованной «удаву малодушия, мокрице слабоумия»[179]. Не обошлось там и без «заколдованных братьев»[180], равно как и королей сопредельных стран (да и полуфонарей-полуангелов). Находится место и объекту первой беспощадной любви героя – акуле во всеоружии всех ее плавников. Чудесно. Чудесно, причем не тут и там, подобно чернильным пятнам, а от начала и до конца: восход Плутона, Бог и человек, смыкающиеся в ореоле общей смерти; попеременно выступающие Янычары Сатаны и его чудодейственный газетный автомат; диковинные звери и птицы Северной Америки; «Сломанные побеги»[181] и «Нахмуренное чело», а за ними, и только в таком порядке, этот фильм, который мы снимаем до сих пор, – «Избиение невинных».

Рембо был обречен с момента появления на свет: ни малейшего шанса ему дано не было. Однако вплоть до его прихода в мир никто не заметил, что выгорело солнце. А сейчас отверзите уши: разве и впрямь вы не слышите, как жалобные стоны сотрясают морскую пучину, погребающую корпуса кораблей? Как надсадно скрежещут, выбираясь из своих раковин, улитки? И еще одна прелестная картинка: на горизонте возникает некто в черном (скажем, Льюис Кэрролл); да только лошади выпущены кишки – окончательно и бесповоротно. Попросту говоря, нет больше ни пьяных кораблей, ни Армагеддонов, где орлы сражаются с драконами. И не ищите пугливой голубки с пунцово-розовым клювом: вся краска выдавлена из тюбика.

Внезапно будто под полом спальни разверзается грозный вулкан: Францию, в преддверии первого смертоносного удара, сотрясает выплеск черной как смола страсти. Страсти, говорю я, а не мутной струи, извергающейся из мочевого пузыря дряхлеющего типографа. Без страсти не обходятся любые противоборства, будь то даже противоборство с Творцом. Изидор же был одержим единой страстью, единым противоборством. Он был одинок. Но одинок в мире, где, как лаконично выразился некий французский гений, не так просто даже выйти на воздух: все на свете стоит денег. Для тех, у кого есть крылья, нет более печального мира, нежели мир девятнадцатого столетия. Что в таком мире остается человеку? Только взмахнуть крыльями. Оторваться от земли. Взмахнув крыльями, он воспаряет ввысь вместе с бродячим племенем альбатросов. Но куда? Это мы узнаем еще не скоро. Сначала взлететь – таков завет девятнадцатого века. Предоставив улиткам и удавам тонуть, как дырявая пробка.

Иметь дело со стилем и тому подобным – привычная забота критиков. А тут говорить о стиле не приходится. До создания «Мальдорора» в глазах Лотреамона его просто не существовало. Примите, пожалуйста, во внимание, что речь идет о бедуине, застрявшем на фабрике по производству пуговиц. Если настаиваете, перед вами: ода, молитва, апострофа, филиппика, иеремиада, банальность, вальс, рефрен, выстрел из револьвера, смерть и воскресение, апокриф, брань, зубодробительная критика, перемешанная с лексикой гранильщика алмазов, хорошо выдержанного в бочке мальвазии[182], – все в ажуре, как шестимачтовая шхуна. Найдется в книге место и пенистому пиву, и даже вшам, доведись вам поскрести хребет. Но, бесконечно анализируя все эти ингредиенты и ужасы, ничего-то вы не поймете. Некто распял самого себя – вот что имеет значение. Некто по имени еще более страшному, чем можно вообразить. (Хотя, как бы его ни прочитывать, в нем будет звенеть что-то ядовитое!) В этих песнях вам также послышится нежность и беспредельное унижение. Но если вам не случалось опускаться на край бездны – извольте.

Когда Изидор перебрался в Париж, весь мир кубарем летел вниз. Устремился в такой скоростной спуск на санках (только, понимаете ли, происходящий в подсознании). Предпринял веселенький экскурс в незнаемое. Такой веселенький, что некоторые, вроде Вордсворта, Теннисона и других несчастливцев, таранили пятками дно потертого заоблачного барабана. За которым последовала череда самых немыслимых покушений, ныне обретающих масштаб погрома. (Мы пока на пороге… так что не тревожьтесь, то ли еще будет.) Когда зияние нельзя было дольше скрывать, корпус залатали по сварочному методу, и мечта с реальностью, как два боксера на ринге, обменялись рукопожатиями. Но вот человек, который некогда одним махом раскроил то и другое надвое, сложил складной нож. Вроде как у всех на глазах разрезал пополам Пресвятую Деву, пальнул из револьвера, дабы привлечь внимание полиции, спокойно дождался остановки автобуса, а затем на каком-то неведомом перекрестке пересел на более подходящий маршрут. Случись задержать такого человека, его бы мигом отправили в смирительный дом. Только не Изидора. Он не подлежит задержанию. Он пишет в небе такие скрижали, которые, если прочесть их задом наперед, тут же сложатся в имя Мальдорор. В оглушительное рычание злобы, сквернословия, зависти. А в этом рычании отзывается золото, чистое, беспримесное. Отсвечивающее столь же беспримесным злом, отнюдь не подделкой старых дев и клириков. (Как мало на свете настоящего зла! И как много на свете золота! И что значат все эти черные распятия?)

«…ИЗ ДЫРКИ В УГЛУ ОСТОРОЖНО ВЫСОВЫВАЕТ ГОЛОВУ ОГРОМНЫЙ МАТЕРЫЙ ПАУК. И ВСЕ ЭТО УЖЕ НЕ НА СЛОВАХ… УВЫ! ВСЕ ЭТО – РЕАЛЬНОСТЬ…»[183]

Стиль, пафос, смысл – все в этой библии чудовищно. Таков же и образ Кали. Такова же и математика, если дать себе труд об этом задуматься. Таковы же и добрые дела маленьких человечков. Таковы же и легенды о героях. И в конечном и неизбежном счете – таков и сам Творец, достаточно лишь взглянуть на него снизу. Иначе не стоит ли заключить, что мир, подобно прекрасному сну, просто-напросто занедужил? Отчего же тогда в обитель, доверху полную ангелов и глупцов, время от времени вторгаются монстры? Говоря нечистым языком Мальдодора, «пусть упиваются пороком, раз сам хозяин подал им пример»[184]. Само собой, лексика едва ли подходящая для судебных процедур; но мы имеем дело не с шарлатаном.

Итак, в середине девятнадцатого столетия, когда с арены, похоже, исчезли миннезингеры, взорвалась бомба замедленного действия. Взрыв был ужасающим. Эффект – тотальный. В итоге чуть меньше века спустя – как быстро движется прогресс! – появляется изящное издание в сиреневом переплете, а под его обложкой спрятана адская машина, которая, прорвав родовую пуповину, выплеснула заодно и зародыш. Вот почему мы все так отвратительно напоминаем друг друга, даже не будучи красивыми и увечными. Вот почему мы все, как пульки из духового ружья, точно попадаем в цель, причем в одну и ту же. А мишень и глазом не моргнет. Не моргает и не мигает. По-прежнему глядя на нас неотрывно и беспощадно. Происходящее так и не происходит, оборачиваясь дурным сном. Зависает, как кусок свинины, и гниет. Указывая на азимут и в результате составляя самую восхитительную из математических фигур – асимптоту. Вот вкратце и все.

Рассказчик Андерсон

Перевод Б. Ерхова

Начну с того, что я лично почти не знал Шервуда Андерсона и встречался с ним в последний год его жизни всего два или три раза. Но мне давно хотелось с ним познакомиться и узнать, вправду ли он так же хорошо рассказывает, как пишет. Я всегда восхищался и буду восхищаться его рассказами. Буквально за пару месяцев до нашей случайной встречи в вестибюле гостиницы я выступил с импровизированной речью о его творчестве перед моими друзьями-греками в Афинах на площади Конституции. Помню, как доволен был Андерсон моей просьбой подписать мне несколько его книг, которые я отправлял греческим друзьям после возвращения в Америку. Но я был доволен, пожалуй, даже намного больше – самую лучшую его книгу, «Множество браков», я отправлял самому замечательному из великих рассказчиков, с которыми был знаком. Я имею в виду Георгоса Кацимбалиса из Марусси, о котором писал в «Колоссе Маруссийском».

Мне вообще везет на знакомства с замечательными рассказчиками, что я приписываю своей способности слушать. Кроме великого Кацимбалиса, в мою коллекцию входят Ханс Райхель, художник, Блез Сандрар, французский писатель (к сожалению, мало и недостаточно известный в Англии и Америке), а также Конрад Морикан Парижский, астролог и мастер оккультных наук. Какое место в ряду этих восхитительных сказителей занял бы Андерсон, познакомься я с ним поближе, я не знаю. В моей памяти сохранилось только несколько мимолетных встреч, да и то в присутствии третьих лиц.

Во время первой же нашей встречи он обронил замечание, которое, наверное, хорошо знакомо его друзьям. У меня тогда создалось впечатление, что он повторял его при каждом знакомстве. Андерсон словно бы извинялся за то, что заимствует свои истории у других – конечно же, не писателей, а самых обыкновенных людей, которые понятия не имели, до чего глубокие художественные достоинства скрываются в их неловких и незамысловатых байках, выслушиваемых им с таким уважением и терпением. Отношение Андерсона меня удивило. Я всегда считал, что писатель заимствует материал из действительности, а не выдумывает его своим недалеким и убогим умишком. Признаваясь в своем грехе, Андерсон стеснительно хмыкал, что свидетельствовало или о настоящих угрызениях совести, что было бы просто нелепо, или о гипертрофированной честности. Впрочем, возможно, в самой его наивности скрывалось художественное иносказание – ему, наверное, хотелось бы скрыть тот огромный труд, который он вкладывал в отделку описываемых незамысловатых историй. Давно известно, что блестящие мастера малой прозы, и особенно те из них, кто питает особое пристрастие к простоте, трудятся над своими рукописями как проклятые. Хотя добровольное и едва ли не желанное для них бремя отделки они взваливают на свои плечи не из одной только добросовестности или уважения к ремеслу. Авторы рассказов берут материал из действительности, несовершенство которой их не устраивает, и перерабатывают горы грубой руды, чтобы довести конечное произведение до голой и блестящей абстрактной схемы. По сути, они хотели бы облагородить жизнь, описывая ее такой, какой она, согласно их художественным воззрениям, должна быть. Но проблемы реальной действительности писательским мастерством не решаются. И чем более совершенными выходят из-под пера таких писателей произведения, тем, я считаю, хуже для искусства. Ибо искусство и жизнь – вещи разные, и связывает их только одно – сам художник. Самораскрываясь на страницах произведения, он соединяет искусство с жизнью, то есть осуществляет акт творчества, неотделимый от личной смелости, ибо что такое творчество, как не публичная демонстрация своего личного воображения? Поэтому в скрупулезности и щепетильности упростителя я усматриваю знак личной трусости. В то время как на самом деле содержание рассказа не важно – важен подход к рассказываемому, именно он означает все. Из современных рассказчиков Сароян, наверное, самый смелый, и все же, как я чувствую, даже он своего материала побаивается. Хотя сужу я его по его же собственным меркам. Сароян эволюционирует не в том направлении, которого от него ждали. На самом старте он взял высокий барьер, но длинной барьерной дистанции не выдерживает. Нынешний Сароян по-прежнему бегает, его техника легка и приятна, но мы ожидали от него прыжков серны, а не старательности призывника-первогодка.

Настоящие мастера рассказа – во всяком случае, мне знакомые – сильны в устном их изложении. И я более ценю в писателях дар рассказчиков, а не стилистов. Почему-то мне кажется, что тем самым я отдаю им должное в большей мере. Наибольшее впечатление история производит тогда, когда вы ее слушаете, когда рассказчик жестикулирует и делает паузы, теряет нить, спотыкается, запутывается в сюжете и распутывает его. В хорошо рассказанной истории есть некая застенчивость, сменяющаяся самоотречением, экстазом, непринужденностью и даже исступлением. Такие рассказы родятся на легком дыхании, после чего подлежат забвению или развеиванию на все четыре стороны света. В конце концов, содержание рассказа не так уж важно, важен творческий акт, совершаемый одновременно с миллионом других, подобных ему, непрерывно и постоянно. Ведь единственное, что важно в истории, – это ее рассказчик. Хранить же историю между дерматиновыми обложками, изучать ее, как мертвое насекомое, анализировать ее, подражать ей, соперничать с ней или даже пытаться превзойти ее в совершенстве – совершенно пустое занятие, не имеющее с творчеством ничего общего. Ибо настоящий творец – это актер, обогащающий и облагораживающий наше восприятие жизни, в то время как профессиональный автор коротких рассказов – это чаще всего зануда, как правило пишущий для того, чтобы уберечь жену и детей от голода, или пытающийся своим ремеслом компенсировать неудачу своих начинаний в других областях жизни. Профессиональный автор коротких рассказов не испытывает радости творчества, его не переполняет чувство безудержности или вызова, он, как правило, работает с дурным настроением и полагается лишь на тупое усердие, одним глазом уставившись на часы, а другим – на воображаемый и зачастую невидимый чек. Труд такого писателя – это напрасная жертва, приносимая на алтарь приятного времяпрепровождения полуобразованных дурней. И награда его, когда он все-таки ее получает, безрадостна. У таких писателей нет своего читателя, они обслуживают «массу», которая покидает их, как стая крыс, – стоит лишь поманить кусочком сыра поаппетитнее.

Что более всего в произведениях Андерсона впечатляет, так это гениальное изображение обыденного, наделенного важным и универсальным значением. Рассказ «Торжество яйца» в этом отношении можно считать классическим. (Другое великолепное достижение в том же роде входит в одну из последних книг Андерсона «Кит Брэндон». По сути, это небольшая история, герой которой превращается в лошадь: он становится на четвереньки и ведет себя как лошадь целых десять или пятнадцать минут. Уверяю вас, подобной лошади еще не видывал свет – ни на земле, ни на море, ни в легенде.) В свое время я ужасно обрадовался возможности сообщить Андерсону, как понравилось мне его «Торжество яйца». Книга попала мне в руки в момент, когда, отчаявшись высказать то, что мне хотелось высказать, я уже собирался забросить писательство. Но «Торжество яйца» вдохновило меня, как, впрочем, и все остальные книги Андерсона (вплоть до его «Темного смеха», после чего я практически перестал читать американских писателей). Мне казалось, голосом Андерсона говорила сама Америка. Он писал раскованно и свободно, его стиль освежал, как стакан ледяной воды, стоящий на столе в каждом американском доме или ресторане. Позже я узнал, что свобода и раскованность стиля Андерсона – это результат долгого и трудного ученичества.

И все-таки, что бы я ни писал об Андерсоне, прежде всего в нем привлекает его личное обаяние, именно оно заставляет предпочитать его писателям, несравненно более сильным, чем он. Пробу его характера я оценил сразу же, как только с ним познакомился. С нами был Дос Пассос, его я тоже видел в тот раз впервые. Мы двинулись в близлежащий бар. «А теперь говори! – мысленно приказал я ему. – Покажи, какой ты прирожденный рассказчик! В точности ли такой, каким я тебя воображал?» И Андерсон показал. Его характер и великолепное чувство детали (хотя Сандрар владеет ею даже лучше) тут же развернулись во всем их блеске. Я бережно подбирал каждое оброненное им слово, а он сыпал ими, как маленькими круглыми золотыми дукатами. Цепочки слов, паузы, неловкие остановки, поиски нужного выражения, словесные недоразумения – все в точности соответствовало тому, с чем я уже встречался в его книгах.

Его речь, такая естественная, легкая и текучая, мягкая и добродушная, могла принадлежать только влюбленному в этот мир человеку. В языке Андерсона нет ни злобы, ни досады, ни наглости, ни мелочности. На худой конец, в нем звучит лишь легкое сожаление, но разочарование – никогда! Вера Андерсона в маленького человека безгранична. Наверное, он даже слишком носится с ним, но и это говорит только в его пользу. Значение простых людей преувеличить нельзя: в конце концов, надежды на будущее человечества мы возлагаем только на них.

Другие писатели, которых я знал, очень походили на свои книги. Андерсон был крупней своих книг. Он был самим своим рассказом плюс человеком, который написал его, плюс еще человеком, который с удовольствием его выслушивал. Манера, в какой он повествует о некоем встретившемся ему оригинале или об анекдотическом случае, выдает его почти трепетно-религиозное уважение к материалу. Андерсон не выпячивает своего «я», он не пытается командовать событиями и не направляет их ход. В его произведениях герой всегда говорит от первого лица. При этом Андерсон отличается терпеливостью даже не художника, а священника: он знает, что под шелудивой коростой всегда может скрываться благородный металл и что все в этом мире наделено примерно одинаковой ценностью, и обыкновенный навоз может оказаться не менее поэтичным предметом, чем планеты и звезды. Андерсон знает также пределы собственного таланта и собственные недостатки. Может быть, поэтому он никогда не пишет о человеке как о какой-то редкостной птице, только что открытой социологом, или карикатурой на социолога – социальным работником: его герои – обыкновенные люди; он ведь и сам был обыкновенным человеком и считал, что вправе писать только о мужчинах и женщинах, которых хорошо понимал.

Один из его друзей рассказывал: когда Андерсон приехал в Париж и впервые увидел Лувр, Сену и сады Тюильри, с ним случился шок – он расплакался. Звучит похоже на правду. Ибо Андерсон был наделен даром скромности. Он уважал всё и всех. И он мог прийти в восторг от изящной формы ножа или вилки. Он также признавал собственные недостатки и умел, когда находил это уместным, над ними подшучивать. Андерсон не толкался локтями в толпе коллег и не отжимал их на задний план; единственное, чего он от них хотел, – чтобы ему тоже выделили местечко, пусть даже последнее. Бесценный и такой редкий человеческий дар!

Возвращаясь к искусству рассказчика, мне хотелось бы провести линию разграничения между Андерсоном и другими профессиональными писателями коротких рассказов, которыми Америка кишит, как микробами. Профессионалы наводят на меня скуку, от которой хочется выть. Их анекдоты неостроумны, они угнетают и раздражают. В них нет искры творческого таланта. Единственное, чего профессионалы хотят и что им иногда удается, – это отодвинуть момент, которого американцы боятся больше всего, а именно той паузы, когда они остаются наедине с собой и с зияющей в их душе пустотой.

Рассказчик Андерсон не ублажает читателя. И он не стремится подменять собой пустоту. Если он берется рассказывать вам историю, то только для того, чтобы создать настроение и дух сопричастности. Андерсон не требует внимания и не стремится встать в центр. Он не боится неловких пауз или того, что его вечеринка окажется скучной. Его цель – причастие через слово, обмен переживаниями и уникальная по силе переплавка их в фонд общего опыта – именно это всегда превращало общение с ним в праздник настоящего братства. Мы редко оказывались в одной компании, но мне нравилось даже то, как он садился за стол. Он плюхался на свое место непринужденно, в полной уверенности, что если никто, кроме него, не внесет своего вклада в общую копилку беседы, это непременно сделает он: он ведь никогда не ходит в гости без своего инструмента! Который, кстати, всегда был при нем – он сам.

А как он дарил себя! Каким приятным собеседником был! Естественно, его рассказы всегда были интересными. Они походили на зрелые плоды, роняемые обильно плодоносящим древом. С подобным человеком даже спорить не хочется – а ведь мы, американцы, нация спорщиков. При встрече с Андерсоном вам хотелось только слушать, мечтать и путешествовать вместе с ним в воображаемых им мирах, которыми он всегда щедро делился. Вы чувствовали его молчаливое согласие на любой жест с вашей стороны и могли вести себя, как вам заблагорассудится. Он не пригвождал к стулу грозным взглядом, не ждал поощрительной улыбки или аплодисментов, не претендовал на роль Творца с большой буквы, повествующего о семи днях творения. Он был всего лишь переводчиком, человеком, создававшим общее настроение, или актером, играющим свою роль. Когда он заканчивал свою речь, вам было легко и свободно. Вы были уверены, что, если дадите ему передохнуть, выпить вина или утереть рот, за первой его историей последуют вторая и третья. И вы забывали о времени: казалось, у вас его сколько угодно, а лучшее занятие на свете – как раз то, чем вы в этот момент занимаетесь. Общаясь с другими, Андерсон не витал в облаках – то ли пытаясь сесть на уходящий поезд, то ли организуя стачку. Он был только с вами и дарил себя легко и свободно, предлагая только то, что уже созрело и готово упасть без всякого понукания и нажима. И в добротности подарка у него не было никаких сомнений.

Вот как я вижу его теперь, когда он ушел. Я вижу воплощение его спокойной и благонравной души, беседующее за круглым столом под тенистым деревом с другими отошедшими душами. Возможно, Андерсон толкует с ними о всяких райских пустяках, вроде выбора подходящего материала для ангельских крыльев, или еще о чем-нибудь. Он пьет небесную амброзию и сравнивает ее с земными подделками. Или он ощупывает пальцами ног траву эфирных полей и похлопывает по хребту небесных коров. Я слышу его слова: «Хорошее место! Как раз таким я его представлял. Но не сказать, чтобы оно слишком отличалось от того, что внизу». Я вижу, как он неторопливо прогуливается, отыскивая взглядом мост, на котором сидит довольный своим небесным уловом рыбак. Наверное, Андерсон перебирает в уме истории – что бы рассказать рыбаку? Или, может быть, он благодарит в этот момент звезды, не требующие от него излагать истории в письменном виде? Наверное, он еще только привыкает к вечности: здесь ему предстоит бродить, трогать руками вещи, принюхиваться к ним и обмениваться историями со старожилами и новичками.

Большинство людей считают рай местом занудным, но, наверное, лишь потому, что они сами зануды. Я уверен: Андерсону не скучно в раю. Ибо небеса как будто созданы для него. И когда мы в один прекрасный день попадем туда и снова встретимся с ним, представляю, какими блестящими историями он нас угостит!

У меня уход Андерсона скверного чувства не вызывает. Я ему завидую. Я уверен: там ему спокойно так же, как было спокойно здесь.

Романы Альбера Коссери

Перевод З. Артемовой

Альбер Коссери – молодой египтянин, родившийся в Каире, прожил несколько лет в Париже и пишет свои книги на французском. Он стремительно завоевывает признание не только во франкоговорящем мире, но и в Англии и скоро, мы ожидаем, в Америке, где сейчас публикуется на английском его первый роман «Богом позабытые». Только что он завершил третью книгу, длинный роман под названием «Бездельники в плодородной долине», которая будет издана в конце этого года (1945). Все его произведения переведены на арабский и вызывают ажиотаж на Ближнем и Среднем Востоке. По-моему, их стоит перевести на многие языки, поскольку их притягательность универсальна. Он пишет исключительно о беспросветной нищете народа, о бедняках, позабытых людях – мужчинах, женщинах и детях, я бы сказал, позабытых Богом. Я не знаю ни одного из ныне живущих писателей, кто более едко и непримиримо описывает существование беднейшей и многочисленной части человечества. Он заглядывает в такую бездну отчаяния, униженности и смирения, которых не удалось достичь ни Горькому, ни Достоевскому. Конечно же, он обращается к проблемам своего народа, прозябавшего в нищете задолго до того времени, как зарождалась западная цивилизация. Вопреки, казалось бы, беспросветному мраку и безысходности, в которых пребывают его герои, в каждом своем романе автор тем не менее выражает непоколебимую уверенность в их способности разорвать оковы рабства. Обычно эту надежду, явно отчаявшись в это поверить, озвучивает один из персонажей. Это отнюдь не рвущийся наружу вопль, а сдержанное, непреклонное утверждение, словно внезапное появление ростка в глухие часы ночи.

В «Богом позабытых» перед нами пять довольно коротких зарисовок, предощущающих вдохновенность и страсть Коссери. Для меня эта книга явилась полным открытием, чуть ли не первой из знакомых мне произведений великих русских писателей прошлого. Она из разряда тех книг, что предшествуют революциям и побуждают к революции, коль скоро человеческая речь вообще способна владеть умами. Здесь Коссери наделяет даром речи людей бессловесных. Естественно, они не вещают как профессиональные агитаторы-марксисты. Их язык наивен, до глупости прост, но исполнен того значения, которое, не исключено, заставит власть имущих дрожать и содрогаться. Зачастую они выражают себя в фантазии, на языке сновидений, которые в данном случае не требуют психоаналитической интерпретации. Он внятен, как надписи на стене. В сущности, именно эту цель преследует Коссери – оставить свое послание на стене! Только обращается он не от своего имени, а от имени великого множества людей. Он не смакует ужасы нищеты, как может показаться при беглом прочтении; он предрекает приближение новой эры, зари, зарождающейся на Ближнем, Среднем и Дальнем Востоке.

Его книги полны саркастического, гневного юмора, заставляющего смеяться и плакать одновременно. И нет ни малейшего зазора между автором и его достойными жалости персонажами. Он не просто на их стороне: он – один из них. Их словесные выверты воспринимаются так, словно Альбер Коссери сам только учится пользоваться своим голосом, осваивает новую манеру разговора, ту самую, что никогда не забудешь. Западному человеку, особенно американцу, его типажи, возможно, покажутся дикими и смехотворными, почти непостижимыми. Мы забыли о том, что люди могут пасть так низко; мы понятия не имеем о столь ужасающем уровне жизни, какого не встретишь у нас даже в самых отсталых районах. Но знающие люди уверяют меня, что ни в персонажах Коссери, ни в их жизненном уделе нет ничего мало-мальски немыслимого, фантастического. Он подает нам действительность гипертрофированно реальной, трудновообразимой лишь постольку, поскольку в столь «просвещенном» веке подобное вообще возможно.

Его второй роман, «Дом верной смерти», можно с легкостью считать символическим. Каждый из нас обитает в подобном доме, осознаем мы это или нет. Любой, кроме разве что домовладельца, может наткнуться на огромную трещину в стене. Вопрос заключается в том, куда и как обращаться? Для подавляющего большинства, пытающегося свести концы с концами, любые попытки спасти свои жилища обречены на провал. Выход, каковым его видит один из героев романа, – прекратить платить аренду. Чтобы привлечь внимание к своему плачевному положению, они испробовали все подвластные им способы, но безуспешно. Даже написали письмо правительству, выражая серьезное сомнение: а умеет ли правительство читать? Кстати, это письмо – просто шедевр. От имени жильцов дома его написал Ахмед Сафа, некогда водитель трамвая, а ныне торговец украденными кошками и неисправимый курильщик гашиша. В письме Ахмед Сафа выражает нижайшую просьбу к правительству самолично прибыть на место катастрофы. Иначе, добавляет он, нам остается лишь доставить дом к вам, что по сути одно и то же (!). Есть, однако, среди жильцов один – это Байоми, дрессировщик обезьян, – которому, по-видимому, вообще плевать на обрушение дома. «Отчего не жить на улице? – спрашивает он одного из жильцов. – Улицы – для всех. Тогда и денег никто не спросит».

Абдель Аль придерживается другого мнения. Он – единственный, кто склоняет соседей прекратить платить аренду. Именно он в конечном счете наводит страх и ужас на бездушного домовладельца Си Халиля. К концу книги они однажды встретятся в парке. Си Халиль делает вид, что им следует понять друг друга, прийти к какому-либо соглашению. «Нам с тобой не дано понять друг друга, – отвечает Абдель Аль. – Нет между нами ничего общего». Однако Си Халиль упорствует. Он приходит в ужас оттого, что может случиться, коль скоро свихнувшиеся обитатели всех его трещащих по швам домов начнут думать так же, как Абдель Аль.

– Ты боишься отнюдь не меня, а всей той толпы людей, что стоят за мной, разве ты их не видишь? – спрашивает Абдель Аль.

Си Халиль пытается поделиться с ним своей скорбью:

– На жизненном пути нас ждет великое множество испытаний.

– На жизненном пути, – парирует Абдель Аль, – порой подстерегает и мщение.

Си Халиль преисполнен скептицизма и презрения.

– Твои слова лишены всякого смысла, – повторяет он.

– Когда-нибудь ты заговоришь иначе, – твердит Абдель Аль.

– Ты раньше загнешься, – отвечает Си Халиль.

– Дом нас всех прихлопнет, – заключает Абдель Аль. – Но нас много. Всех не убьет. Кто-нибудь выживет и поймет, как отомстить за себя.

На этом они расстаются. Что ж, дождемся, когда дом рухнет.

Замри, как колибри

Перевод Б. Ерхова

Я летел из Нью-Йорка в Сан-Франциско, когда на высоте тридцати – сорока тысяч футов без малейшей вибрации, и уж точно совершенно ненамеренно с моей стороны, передвинулся на несколько сантиметров в будущее. Наш рейс продолжался пять с половиной часов. Мы летели днем, так что, несмотря на высоту, земля внизу (или то, во что превратил ее человек) была отчетливо узнаваема. Человек! Какой он все-таки блистательный геометр! И какими правильными прямоугольниками и квадратами нарезал округа – мы пересекали их в мгновение ока. Происходящее очень напоминало пифагоровы фигуры из диснеевской «Страны Матемагии».

Наверное, на меня подействовали удобное кресло, кажущаяся неподвижность движения и открывавшаяся сверху необычная перспектива. Номера журналов «Тайм» и «Лайф», в миг устаревшие на целую вечность, дрейфовали от кресла к креслу, подобно обломкам разрушившейся планеты. Журналы принадлежали прошлому, удаленному от нас не меньше, чем наскальные изображения в пещерах Альтамира или Ласко. Или, иначе, журналы принадлежали миру вещей, который мы оставили позади. Мы же перенеслись в мир воздушной, наполненной вибрирующими тайнами, пронизанной невидимыми лучами и мощью, зрительно непредставимой стихии. Представьте себе, что, оторвавшись от земли, образно говоря, всего на несколько дюймов, вы приблизились к перекрестку множества авиарейсов! Не зарегистрированные ни в одном аэропорту, они лишь служат векторами распространения силы: магической и таинственной, способной изменить не только наши представления о жизни, но и о нас самих. Еще немного усилий, еще дуновение дрожи, и – как знать? – мы окажемся у желанной цели. И вынырнем у Веги, у Бетельгейзе или даже еще дальше от Земли. Мы вырвемся из галактики и попадем в синеву – воистину мистическую цель устремлений мечтателей и поэтов. Или, возможно, попадем в высшие сферы какой-нибудь божественной музыки?

Подобно рефрену, я повторял про себя: «Сегодня мы летим пять с половиной часов, завтра – два, послезавтра, может быть, всего пару минут». Затем – ибо что может остановить нас? – мы подчиним себе скорости, отменяющие само понятие расстояния.

Скорость света – о ней говорят так много. Но какая реальность усматривается за ней? С момента, когда человек перестал пресмыкаться, подобно червю, он боролся лишь за одно – за тождество фантазии и свершения. За него распинали спасителей человечества и поэтов. Еретики, они пытались выйти за пределы своего естества, они хотели бы панибратски хлопнуть своей ладошкой о великую длань Творца или замкнуть линию бесконечного круга.

Техника никаких поразительных свершений нам дать не может. Вселенная не держится на арматуре, она ничего не весит и не состоит из материи. У Вселенной нет даже цели. Но в то же время она – не иллюзия и не мечта. Она есть. И сколько бы ни трудились глубочайшие умы мира, ни добавить к ней, ни убавить от нее они ничего не могут. Вселенная растет, изменяется, отвечает на все наши потребности, на все наши нужды. Она может существовать вместе с Богом или помимо Него. Она подобна Разуму, задающему себе вопросы и самому же на них отвечающему.

Да, кстати, о наших нуждах… А что нам, собственно, нужно? Определенно чем меньше наши потребности, тем более мы свободны. Мудрец демонстрирует эту мысль каждодневно. Впрочем, идиот тоже. Просто дышать, знать, что ты жив, – разве это уже не чудо? Глядя вниз с высоты сорока тысяч футов на деятельность муравья-геометра, поражаешься крайней бессмысленности борьбы и труда, пота и пустопорожнего слова. К каким бы гигантским достижениям человек ни стремился, он добился только выживания и все его гигантские преобразования оставили на теле планеты лишь царапины. Так во многом ли преуспел человек? Поверх грохота и шума машин парят птицы, довольные уже тем, что они оседлали ветер. Птицы не оставляют после себя памятников и не пишут на небесах заповедей. Любая живая тварь на лоне дикой природы – это уже наглядная демонстрация веры и радости. На земле страдает только одно существо – Бог Созидания, Человек. И мучит его не нужда, а безымянное чувство отверженности.

Мир вещей быстро катится к своему концу. И этот конец неизбежен. Ибо все труды человека, вся его изворотливость и изобретательность напрасны. Ныне человеческое сознание обращено к космосу, оно стремится проникнуть в скрытые вселенские тайны и ориентировано на более высокий уровень бытия. Живая мысль проникает в новые измерения. И человек стремится жить образно, смело, в соответствии со своей божественной сущностью. Ему стали отвратительны машины, бесполезные лекарства, философия и религия. Человек ныне понимает: жизнь присутствует во всем сущем, во всех вещах, на краю вселенной и в ее центре, и отсутствия ее нет нигде, даже в смерти. Так зачем же цепляться за нее с упрямым упорством? Больше, чем мы потеряли, мы не потеряем. «Сдайся! – шепчет спокойный и тихий голос. – За борт! Со всем твоим багажом!»

Невозможно, чтобы в нашем нынешнем состоянии мы могли бы открыть хоть что-либо, в огромной степени отличное от того, что мы уже знаем или имеем. Ибо мы ищем лишь то, что готовы или желаем найти. И все-таки вполне может случиться так, что, совершенствуя средства и методы, при помощи которых мы хотели бы пойти на штурм неизвестного, мы столкнемся с поразительными истинами, безмятежно существовавшими прямо у нас под носом. Совершенно неожиданно мы можем обнаружить, что в наших сердцах и душах уже заложено все необходимое для удовлетворения самых безумных желаний и устремлений. И продолжать расщеплять противящуюся нашим усилиям пустоту, то есть атом, может быть не только опасно и абсурдно, но и совершенно бессмысленно. Разве наше собственное бытие – не чудо? Так почему бы нам не мыслить и не действовать только ради этого чуда, или, иными словами, просто жить? Мы всё возимся с замком – это наш извечный конек, – но дверь может открываться сама собой. Я имею в виду дверь в реальность. Да и была ли эта дверь заперта?

Ибо самое великое чудо – это открыть, что чудесно все. А природа чудесного – в его простоте. Ни упорный труд, ни борьба, ни мысль, ни преданность, ни молитва, ни настойчивость, ни терпение, ни, стоит ли добавлять, наша лень не представляют собой ни малейшей ценности. Вообразите себе планеты, останавливающие свой бег, чтобы обдумать направление следующих орбит! Представьте себе, как они пытаются поменять свои полыхающие огненные траектории! Мышление – это такой порок! Борьба – такой нелепый абсурд! Знать – это так легко и так просто! Чтобы хоть что-то стóящее взрастить, надо оставить землю в покое – под паром.

Но как осуществить разрыв с прошлым? Разрыв должен произойти в нас. До сих пор человек прорывался к истине спорадически – в те моменты, когда разбивалось ветровое стекло ведóмой им автомашины. Человек, таким образом, сталкивался лишь с физическими объектами, он не подвергался воздействию со стороны поразительной, всеуничтожающей идеи. Стремясь обезопасить свой мир от глупой случайности, человек отказывался принимать участие в бойне, которую могло бы устроить ему его же собственное сознание. Ибо машина его логики работает даже тогда, когда он сходит с ума. Не важно, что зубцы передач заклинило, человек – это такая особая порода животного, которая способна функционировать даже в абсолютно безумном мире. Ибо даже такой мир будет по-прежнему оставаться его миром.

В самом деле, разве мир, в котором мы живем, не безумен? И обладают ли наши действия, планы или мысли истинным и реальным значением? Ведь все, что мы создаем, только усиливает в нас чувство несчастья и замешательства и в конечном итоге способствует нашей гибели. Ни одно из наших изобретений не привносит в наше пустопорожнее бытие ни капельки радости. И ничто из того, что изобретают наши больные умы, не добавляет нам ни крупицы счастья. И напротив, чем больше мы изобретаем и открываем, тем безрадостнее и неполноценней становимся. Так можно ли представить себе, чтобы этот пьяный механик, этот тычущий пальцем в кнопки дебил стал исследователем дальнего космоса? Это – шутка?

Нет, дальний космос – не для Homo sapiens. Ибо последний находится сейчас на последней стадии деволюции. И принадлежащий ему мир вещей в конечном счете в мгновение ока исчезнет с лица земли. Единственное, что жаль: человек был так близок к цели. Но он промахнулся. Где и в чем? Он не принял чуда своего бытия. Человек хотел властвовать, но отказывался владеть, он хотел эффективности, а не славы. Потом когда-нибудь о нем скажут: никогда еще Вселенная не порождала более целеустремленного неудачника.

Эволюция, возможно, действительно происходит, пусть даже сама мысль о ней вызывает невероятную скуку. Но в равной степени происходит рост – переход от семени к бутону и от бутона к цветку. Есть скачкообразное изменение и бесконечные метаморфозы. Можно сколь угодно долго передвигать фигуры и объявлять шах, но не довести партию до победы. Или можно совершить прыжок в синеву. Для визионера действие – это всё. Нирвана – в пробуждении. А пробуждение – это наполненность.

Станет ли понятие будущего, подобно аналогичным понятиям скорости и движения, термином, лишенным всякого содержания? Человек будущего! Возможно, что он уже жил с нами бок о бок, в самом начале? Ибо что есть Вселенная, как не миг сознания? Размышляя над сущностью скорости – или загадкой распространения света? – мы приходим ко все более очевидному заключению: таких явлений, как движение, тяжесть, тепло или свет, не существует вовсе. Во всяком случае, существование их не более вероятно, чем сочетание определенных атомов, молекул, протонов и электронов. Существуют только боги и нечистая сила, рождение и смерть, невежество и блаженство. И дальний космос не более загадочен и таинствен, чем все скрывающееся в наших сердцах. Все материальное – призрачно, все материальное – в царстве теней. В то время как сознание – это всё. Ведь именно царство сознания составляет истинную реальность. Хотя все сущее отрицает свое познание. Попытка познать хотя бы самую крошечную частицу нематериальной Вселенной может закончиться лишь одним: наша мысль износится до нуля. Разум с предлагаемой ему пищей или с субстанцией может только играть: он не способен к окончательному познанию в абсолютном смысле этого слова.

Без всякого желания с нашей стороны, хотя и не без причин, метафизика становится все более господствующим направлением. Мечта об овладении силами природы в конце концов поставила перед нами вопрос: что значит обретенная над природой власть? Когда, например, мы сможем сказать, что овладели скоростью? Когда сможем двигаться со скоростью света? Или когда научимся мгновенно перемещаться из одной точки Вселенной в другую? Да и нужны ли нам такие ужасные скорости? По-моему, единственный смысл стремления к столь сказочной цели заключается в том, чтобы в процессе ее преследования перемениться самим. Возможно, получив подобную свободу передвижения, мы задумаемся над природой и смыслом всей нашей деятельности? Если разум способен на столь невероятные прыжки, к чему отправлять вместе с ним наше бренное тело? И если тело и разум нераздельны, как мы склонны считать все более, разве не можем мы одним усилием воли переместиться и телом, и разумом, и душой в любую точку в любой момент, когда только того пожелаем?

Мы располагаем дошедшими до нас из самых ранних времен и из самых различных мест свидетельствами о необыкновенных, сверхчеловеческих способностях, которые проявляли в ходе истории некие существа. Как бы скептически мы к подобным показаниям ни относились, сама возможность визита к нам посланцев других миров не волновать не может. Утверждалось также, что посланцы далекого космоса ходят среди нас по нашей земле поныне, и кое-кто даже заявляет, что они де с пришельцами разговаривали. Так или иначе, но если пришельцы действительно находятся среди нас, значит им не понадобился миллион лет, чтобы до нас долететь. Или, осмелюсь добавить, им не понадобились эоны лет, чтобы научиться разговаривать на нашем языке или на любом другом, на котором люди общаются. Но если пришельцы способны говорить на любом языке, почему бы не предположить, что они могут разговаривать со всем человечеством на всех языках одновременно? Или, на манер секты пятидесятников, делать вид, что могут? Язык в лучшем случае довольно посредственное средство коммуникации: настоящим смыслом наделяет слово диалог душ или наполняющий речь живой дух.

Вот что имел я в виду, когда говорил выше о развитии метафизики. Проблемы, мучившие нас тысячелетиями, по мере приближения к их кажущемуся решению, по-видимому, меняют свое лицо. Что случится, например, с самим понятием скорости, когда мы освоим перемещение со скоростью света – возможность, которой не исключают даже самые трезвомыслящие ученые? И нужно ли нам продолжать разработку радаров и других средств коммуникации, если уже доказано, что люди могут общаться телепатически, находясь на любых расстояниях друг от друга? (Наверное, телепатическое сообщение между планетами или вселенными будет не намного труднее?) И если, как уже демонстрировалось не раз на протяжении бесчисленных лет, люди могут излечиваться (и даже возвращаться из царства мертвых) посредством заговора, наложением рук или же силой собственного внушения, зачем тогда университетам тысячами выпускать знахарей, не желающих пальцем пошевелить, чтобы понять или исследовать эти явления?

На определенном этапе жизни Гаутама Будда уселся под деревом бо с твердым намерением не вставать с места, пока ему не откроется тайна человеческого страдания. Иисус также скрывался от людей в течение семнадцати лет, чтобы, вернувшись на родину, принести с собой мудрость жизни, сводящую к нулю все наши познания.

Во всех наших рассуждениях мы исходим из понятия смерти. Хотя смерть не обещает ничего и ничего не решает. Наша жизнь не начинается в далеком идеальном мире или же в райском грядущем, она берет начало и заканчивается здесь, где бы мы ни были и в каких бы обстоятельствах ни находились. Привыкшие жить в трехмерном пространстве, мы тем не менее могли бы жить и в многомерном тоже. Ибо смысл жизни – в ее бесконечной изменчивости, неистощимости и негасимости.

Нынешняя мода на покорение пространства и времени, чтобы не сказать больше, преждевременна. Это всего лишь еще одно, особенно ярко выраженное проявление позыва освободиться от проблем, которые мы сами же себе навязали. Никогда еще к слову избранных не относились с таким недостатком искреннего внимания, как сейчас, и до сих пор в любой области человеческой деятельности, от юриспруденции до астрофизики, по-прежнему господствует серость. Мы не прилагаем ни малейших усилий, чтобы избавиться от болезней, пороков и недостатков; по существу, мы хотим невозможного – грешить не расплачиваясь. Отказываясь признать нашу тайну и неуничтожимость – а человек наделен ею в неменьшей степени, чем Вселенная, – мы относимся к далекому космосу как к своего рода охотничьим угодьям, предназначенным для всеобщего телевизионного оглупления. Процедура уже знакомая – открытие, захват, эксплуатация, уничтожение!

Что еще обостряет иронию, так это до смешного мелочный характер наших земных проблем. Мы не успеваем набраться разума, как обнаруживаем, что нам пора умирать. Увы, мы стареем, так и не достигнув возраста зрелости. И что еще хуже – бóльшую часть времени мы проводим в болезнях и заботах, короче, в отчаянии. Таким образом, еще до начала жизни мы представляем собой уже израсходованный материал.

Утешает только одно. Чем яростнее пытаемся мы бежать от самих себя, тем энергичнее некая сила загоняет нас обратно в наш собственный внутренний мир, и любая попытка вырваться приводит лишь к более глубокому самопогружению. Наверное, человек все-таки достигнет дальнего космоса. Самое важное при этом будет заключаться не в самом достижении, а в нашем большем понимании самих же себя. Если бы, подобрав камешек в поле, мы могли по-настоящему проникнуть в его природу, сущность или, так сказать, бытие, мы бы тем самым поняли, узнали и приняли весь дальний космос. Тогда нам не нужно было бы, подобно взбесившимся или сбившимся с орбиты кометам, шарахаться между звездами. Стоя обеими ногами на земле, мы могли бы быть где угодно в любой момент.

Вы скажете, это слишком просто? Но такова природа реальности. Вы хотите изменить мир? Тогда поменяйте миры! Это проще и радикальнее.

Примерно таким образом я размышлял, между тем как мы, ревя двигателями, неслись со скоростью пятьсот миль в час. Завтра скорость увеличится до тысячи миль, послезавтра – до пяти тысяч. Впрочем, мы можем умножить ее хоть на миллион, хоть на миллиард!.. Мы все равно куда-нибудь попадем. Но куда? Человек двадцатого века… сможет ли его разум и тело воспринять столь абстрактный джаз? И не следует ли прежде устремиться назад, возвращаясь во времени к нам самим, и замереть в воздухе, как колибри? Ты хочешь ли, милый, меда? Устремившись назад, мы бы продвигались вперед и вспять. Пожирая пространство, мы бы съедали время. Но в какое время вернулись бы? И какой бы его вектор выбрали?

Будда предлагал следовать восьмеричным путем. Иисус показал образец совершенной жизни. Лао-цзы уехал на буйволе, спрессовав свое всеобъемлющее и радостное учение в несколько неуничтожимых слов. В чем эти светила нас убеждали, так это в ненужности всех наших законов, кодексов и условностей, наших ученых трактатов, армий и эскадр, наших ракет, звездолетов и тыловых обозов. Все это только задерживает в пути, разъединяет, приносит смерть и болезни. А ведь требуется лишь относиться к ближним как к братьям и сестрам, следовать велению сердца, а не ума и заменить труды на игру, заниматься созиданием, а не изобретением. Мы не понимаем, что изобретательство только разрушало опоры, поддерживавшие прежде твердь нашего самообмана. Конечно, сегодняшний мир еще стоит на ногах, и наша Земля еще вертится, но их существование уже лишено смысла. Иллюзорный мир повседневности мертв в той же мере, что и планета, разом уничтоженная взрывом миллиона атомных бомб. И мы живем, как призраки, среди руин прошлого. Все выродилось в бессмысленное повторение. «Я здесь, я здесь всегда» – разве не так говорил Рембо?[185] Ни Лао-цзы, ни Просветленный, ни Князь Мира иначе, чем в своих астральных воплощениях, на далекие миры экскурсий не совершали. Они меняли миры. И тем самым свои далекие путешествия совершали. Но они не трогались с места. Не забудем, что дорога, ведущая внутрь, не менее далека, чем та, что ведет вовне.

Среди множества странных идей и образов, наполнявших мое сознание по мере того, как мы, гудя, проносились всего в нескольких дюймах над кожей земли, мне вспомнилась притча о Миларепе, тибетском святом. Согласно жизнеописанию, вознесение его на небеса произошло не глубокой ночью, а при ясном свете дня в присутствии возлюбленных учеников. Сложив горкой свою одежду, святой оставил ее внизу и, даже возносясь, не позабыл наказать ученикам, чтобы те из-за его одежды не ссорились. И вот представьте себе! Едва ноги мудреца оторвались от земли, как ученики бросились и стали вырывать друг у друга одежду возлюбленного учителя, в алчности раздирая ее на клочья. Какая знакомая и вечная драма! Она лишь напомнила мне, что ученик – это всегда предатель, а верующий – убийца.

Затем мои мысли переметнулись на другой предмет – на заинтересовавшую меня книгу «Звезда нерожденных»[186], утопию, действие которой происходит через пятьсот тысяч лет. Какой монументальный прыжок воображения! Как произошла в сознании человека великая перемена? Каким образом из мычащего дикаря он превратился в человека мира, в космонавта, в бессмертного по желанию? Все произошло чисто случайно – из-за сближения звезд, покоривших людей сиянием. При всей нелепости образа не следует, по-видимому, слишком обвинять за него писателя. Ибо как бы искусно ни предсказывали мы движение небесных тел, никто не может поручиться с полной уверенностью, что завтра или послезавтра на небе не появятся новые планеты или новые звезды, летящие к нам из какого-нибудь забытого уголка Вселенной со скоростью большей, чем та, которую мы могли бы вообразить или еще в меньшей степени рассчитать.

Подобные вещи случаются – и это нужно иметь в виду. Будучи великолепнейшими геометрами или даже математическими гениями, мы все равно во всех своих расчетах будем отставать от подобных явлений на несколько световых лет. Ибо мы имеем дело только с тем, что нам дано, а не с тем, что случится в будущем или может случиться в будущем. Нам еще предстоит столкнуться лицом к лицу с Верховным Математиком или с безликим разумом самого Разума. И сколько бы мы ни вычисляли, каким бы образом ни планировали, что бы ни постулировали и ни предугадывали, нас все равно будут подстерегать сюрпризы. Можно твердо на них рассчитывать!

«Не страшись, Жозефина, мы в прекрасной в машине… полетим с тобой в синеву!»[187] Мы летим в синеву вот уже более пятидесяти лет. Но до сих пор не знаем и не можем определить, где верх и где низ, где направление вперед и где направление назад, направление внутрь и вовне. Одно известно определенно: если параллельные линии пересекаются в бесконечности, то и машины могут двигаться без горючего, и люди могут летать без машин, и мысль может распространяться быстрее света, нигде не отклоняясь и не преломляясь.

Машина – это ведь всего-навсего овеществленная мысль. Так думайте упорней, быстрее! Все эти ужасные ракеты – лишь петарды и праздничные шутихи! Гоните радарные сигналы, отбивая ими чечетку о галактики, это так забавно! Хотя к чему играть в космический бадминтон, если существа из дальнего космоса – не важно, меньшего они размера, чем мы, или большего, – может быть, лишь дожидаются, чтобы мы заговорили с ними о чем-то серьезном? Вы работаете над посланием нашим небесным соседям, которое пошлете им при первом контакте? Вы сможете описать им набор сверхсовременного и только что изобретенного убийственного оружия? А если им надоест нас выслушивать, вы сумеете заставить их слушать?

Если на высоте всего сорок тысяч футов над уровнем моря эти вопросы звучат нелепо, то как воспримет их на расстоянии двенадцати миллионов световых лет на какой-нибудь не замеченной прежде планете разум, давно уже не мыслящий как приматы, двуногие или даже четвероногие?

(Предложение! Не забудьте как можно скорее спросить, водятся ли в космосе коммунисты? И узнайте названия любимых запрещенных книг! Выясните, пользуются ли там в туалетах сливными бачками или предпочитают простое очко?)

Если эволюция – это факт, что, впрочем, вполне может быть, ибо существуют же такие понятия, как холодная война и горячая, – почему бы и фактам, согласно той же логике, не подразделяться на медленные и быстрые; так вот, если эволюция – это факт, то ничто не мешает предположить, что на расстоянии, даже не превышающем световой год, мы могли бы проделывать такие дурацкие штуки, которые ранее и представить себе не могли, или совершать нечто даже более глупое. Если в лайнере, медленно ползущем на высоте всего сорока тысяч футов, можно до сих пор слышать музыку покойного Бетховена, колыбельные песни Кросби, сладкоречивые послания Эйзенхауэра и безумные речи Хрущева, что может помешать нам в будущем внимать музыке сфер, исполняющейся, по свидетельствам мудрецов древности, без нот, дирижеров и инструментов? Возможно, даже сейчас, мирно продолжая свое веселое путешествие с планеты на планету или из одной Вселенной в другую, сидя на голове кометы, уже известный нам скромник – святой Миларепа совсем на манер Эйнштейна ведет увлекательные беседы с восхитительным мошенником Лао-цзы. Наверное, они давно уже решили вопрос о невозможности передачи с одного уровня на другой иначе, чем асимптотически, эликсира мудрости, любовной истины и блаженства полного понимания.

Размышляя подобным образом, я иногда задаюсь вопросом: а не поджидает ли наших смелых исследователей сюрприз (они, например, вполне могут встретить в космосе умерщвленных святых или спасителей человечества)? Восставшие в своем прежнем телесном блеске, сияющие здоровьем, энергичные, как дельфины, и свободные, словно птицы, святые, возможно, плывут и порхают в волнах эфира, не помышляя о прежних безумствах благотворения, исцеления больных, оживления мертвых и воспитания неверующих.

Увы, мы всего только те, кем себя считаем. Но в одном этом «только» заключены поистине вселенские возможности. Если бы мы осознавали, что в действительности можем быть всем, чем себя считаем! Или что мы уже такие, какими хотели бы быть.

Даже мимолетный взгляд в будущее может создать иллюзию – и оглушающий гул моторов вдруг разом стихает. Не потому ли, что потребности в созидании и уничтожении равным образом обречены? Каким, интересно, был этот континент до того, как им завладели белые? Мне кажется, в мире индейцев господствовала тишина, возможно, потому, что они не любили шума и никогда не шли напролом, но всегда двигались в обход. Скорее всего, в их внутреннем мире царил покой. И уж совершенно определенно индейцам ни к чему были биржи, металлургические комбинаты, прокатные станы, заводы Круппа, лаборатории, газеты, монетные дворы, штабеля боеприпасов. Все, столь необходимое нам, индейцу было не нужно. Естественно, они не жили в раю. Но их мир не был бессмысленным. В нем царили красота, внутренняя глубина и долгие периоды тишины и покоя, хотя и он временами вибрировал от переизбытка чувств.

С заоблачной вышины остатки этого древнего мира лежали подо мной великой, простиравшейся с Дальнего Запада бесплодной пустыней. Это был самый прекрасный и захватывающий момент пятичасового представления. Казалось, всеми брошенное и покинутое пространство излучает чувство покоя. Весь остальной континент был, по-видимому, исчеркан рукой маньяка – великана-гроссмейстера, забывшего правила шахматной игры.

И все же результаты маниакального труда так непрочны! Сверху все кажется таким гладким, скоординированным и легким, но внизу мы встречаем неразбериху и столпотворение, драку и глупость. Хотя я думал, что на некоторое время оставил их позади. Голоса из эфира возвратили меня в реальность. Голоса явно принадлежали землянам: источая сентиментальную сладость, грохоча ритмами рок-н-ролла, угрожая близкой войной или успокаивая сказкой о вечном мире, они полностью выдавали своих обладателей – неудачников, болванов и неумех, от которых не было спасения даже здесь, в синеве. Машина, несущая меня, принадлежала им, и она скоро сядет на свой насест. После чего она будет воспроизводить другие машины, еще более хитроумные, сложные, удивительные и машиноподобные, пока весь мир и все построенное в нем человеком не будет состоять из звеньев одной огромной взаимосвязанной машины машин.

Примечания

1

Синдзюку, Сиёдаку – районы Токио; Акасака – город на юго-восточном побережье Хонсю. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. перев.)

2

То есть я, мсье Генри (фр.).

3

Необычный (фр.).

4

Букв.: «змея» (санскр.) – витальная (сексуальная, творящая) сила, которая, согласно одному из важных положений шактизма, дремлет в основании спинного мозга, свернувшись кольцом вокруг лингама, покуда не пробуждается к действию.

5

Юхан Нагель – главный герой романа Кнута Гамсуна (1859–1952) «Мистерии» (1892) Ср.: «С тем же успехом мог бы я войти в церковь в воскресенье утром, когда ее отец, пастор Хьеллан, проповедует там слово Божье, спокойно пробраться к первым рядам, остановиться перед фрекен Хьеллан и сказать ей громко: „Вы разрешите мне вас ущипнуть?“» (перев. Л. Лунгиной).

6

«Янки Дудл денди», или просто «Янки Дудл», – песня, известная в США с XVIII в. Во время Войны за независимость американских колоний британцы пели ее, высмеивая солдат Новой Англии; тем, однако, веселая песенка настолько понравилась, что они взяли ее на вооружение. За три столетия мелодия и слова песни не раз менялись (существует до 190 ее вариантов). Каноническая версия мелодии и текста, опубликованная в 1890 г. композитором Джоном Филипом Сузой в сборнике американских патриотических песен, является на сегодня наиболее известной.

7

Возлюбленная (яп.).

8

Иногда он совершает чудо, но Бог этого не видит (фр.).

9

В глубине души я постоянно испытываю блаженство (фр.).

10

Безобразная (яп.).

11

Красивая (яп.).

12

Извините, пожалуйста (яп.).

13

Но, как говорится, у женщин ни чутья, ни вкуса (фр.).

14

Шарманка (фр.).

15

Бубу – герой романа французского писателя Шарля-Луи Филиппа (1874–1909) «Бубу с Монпарнаса» (1901), изображающего обитателей парижских трущоб.

16

Скучища, мука, шулерство, идиотизм, болезнь, беда, сонное зелье… сплошная кака (фр.).

17

Плачевный конец! (фр.)

18

«Ичику и Каламазу» – то есть «Певица и мираж». «Ичику» – мюзикл, в котором в 1920 г. на Бродвее дебютировала Грейс Мур – чрезвычайно популярная в 1920–1930-х гг. певица и актриса; Каламазу – город в штате Мичиган на одноименной реке, индейское название которой означает среди прочего «мираж».

19

То есть «в безвидности и пустоте». Правильное написание: «тоху вабоху» (евр.) – «безвидна и пуста» (Быт. 1: 2).

20

Ничего (исп.).

21

«Smoke Gets in Your Eyes» – песня Джерома Керна и Отто Харбака из мюзикла «Роберта» (1933).

22

«Дерьмо!» (фр.)

23

Мировоззрение (нем.).

24

Двойник (нем.).

25

Г. Гессе. Демиан. Перев. Г. Барышниковой.

26

Речь идет о рисунках Г. Миллера из одноименного цикла акварелей, которыми сопровождено оригинальное американское издание «Бессонницы…».

27

Сны (фр.).

28

Фантазии (фр.).

29

У. Блейк. Бракосочетание Рая и Ада. Пословицы Ада. Перев. С. Маршака.

30

Золотое сечение (фр.).

31

Хумпердинк, Энгельберт (1854–1921) – немецкий композитор, находившийся под влиянием Вагнера, которому помогал ставить «Парсифаля» в Байрейте; известен главным образом оперой «Гензель и Гретель», первой постановкой которой дирижировал Рихард Штраус.

32

Палестрина, Джованни (ок. 1525–1594) – итальянский композитор, глава римской полифонической школы.

33

Гатти-Казацца, Джулио (1869–1940) – итальянский композитор и дирижер; в 1908–1933 гг. возглавлял Метрополитен-опера в Нью-Йорке.

34

Мари Корелли – псевдоним английской писательницы Мэри Маккей (1855–1924), автора многочисленных и чрезвычайно популярных в свое время романов в жанре мелодрамы.

35

Антрепренер (фр.).

36

Культура (нем.).

37

Курт Швиттерс (1887–1948) – немецкий дадаист, художник и поэт, стоявший особняком от берлинского кружка дадаистов. Пионер техники коллажа с использованием предметов ежедневного обихода (так называемых «мерц») и создатель первого образца пространственно-ансамблевой скульптуры («Мерцбау I», 1920–1936), особенность которой в том, что зритель находится внутри ее, а не снаружи, как обычно. С приходом к власти в Германии нацистов эмигрировал сначала в Норвегию, а позже в Англию.

38

Миннестроне – несуществующая фигура. Шутливое имя образовано от названия знаменитого итальянского супа минестроне.

39

Джун Мэнсфилд – вторая жена Генри Миллера (с 1924 по 1934 г.).

40

Рубинштейн, Артур (1887–1982) – польско-американский пианист-виртуоз.

41

Имеется в виду Конрад Морикан, о котором Генри Миллер пишет в своей книге «Биг-Сур и апельсины Иеронима Босха».

42

Аватара (санскр. нисхождение) – в индуизме воплощение божества (Вишну) в обличье человека или животного, имеющее место тогда, когда на земле воцаряется хаос, рушатся основы нормальной жизни. Существует десять аватар Вишну: в облике рыбы – черепахи – вепря – человека-льва – карлика – брахмана-воителя Парашурамы – царя Рамы – Кришны – Будды. Десятая аватара еще только ожидается.

43

Укиё-э – японская гравюра на дереве.

44

Сябу-сябу – японское блюдо из мяса.

45

Здесь: фигура (нем.).

46

Бааль-Шем-Тов (Ba’al Shem Tov (ивр.) – Доброе имя) – прозвище Израэля Бен Элиезера (1700–1760), харизматического основателя (1750) хасидизма.

47

Гаспар Из Тьмы – герой одноименной книги стихотворений в прозе, принадлежащей перу Алоизиюса Бертрана (1807–1841).

48

Жиль де Рец (Жиль де Рэ, 1404–1440) – маршал Франции, сподвижник Жанны д’Арк, а также алхимик и чернокнижник, казненный по обвинению в серийных убийствах; послужил прообразом Синей Бороды.

49

Чокто – язык одноименного племени североамериканских индейцев.

50

Черни, Карл (1791–1875) – австрийский пианист и композитор; Лешетицкий, Теодор (1830–1915) – ученик Черни, польский пианист и композитор. Оба создали собственные школы фортепианного исполнительства. Бузони, Ферруччо (1866–1924) – итальянский пианист и композитор.

51

Диббук (Dybbuk или Dibbuk) – в еврейском восточноевропейском фольклоре XVI–XVII вв. – душа умершего грешника, не находящая успокоения, пока не поселится в теле живого человека. Страдающего нервным или психическим расстройством отводили к бааль-шему (рабби, способному творить чудеса), который, согласно поверьям, единственный и мог изгнать диббука.

52

«К вашим услугам» (фр.).

53

Здесь: «Рад служить тебе, Боже!» (фр.).

54

Звезды (фр.).

55

Понимаешь? (фр.)

56

Мой текст Леже не устроил, он с извинениями его отклонил и написал свой, который и вошел в его роскошный альбом «Цирк». (Примеч. авт.)

57

Jacob’s Night [Ночь Джейкоба], by Wallace Fowlie: Sheed & Ward, N.Y. 1947. (Примеч. авт.)

58

Уоллес Фоули (1909–1998) – американский писатель, переводчик, профессор французской литературы в Дьюкском университете, исследователь творчества Бодлера, Малларме, Пруста, Рембо, Верлена; далее упоминается его книга «Клоуны и ангелы: Исследование современной французской литературы» (1943). Его почти 30-летняя (1943–1972) переписка с Генри Миллером была опубликована отдельным изданием в 1975 г.

59

Руо, Жорж (1871–1958), французский живописец и график. Руо создал своеобразную манеру живописи, сочетавшую дух Средневековья с экспрессионизмом начала ХХ в. Французский философ Жак Маритен называл Руо «одним из величайших религиозных художников всех времен».

60

Открытки, наброски (фр.).

61

«Роза Распятия» – название романной трилогии Генри Миллера, выпущенной в 1949–1960 гг.: «Сексус», «Нексус», «Плексус».

62

Иными словами (фр.).

63

Гран-Жатт – остров в окрестностях Парижа. Здесь аллюзия на картину Сёра «Воскресный день на острове Гран-Жатт» (1884–1886).

64

См.: Томас Х. Мур. Библиография Генри Миллера. Опубликована Литературным обществом Генри Миллера. Миннеаполис, штат Миннесота; или: Эста Лу Райли. Генри Миллер: Неформальная библиография. Форсайт Лайбрери, Форт-Хейс, штат Канзас. Обе библиографии вышли в 1961 г. (Примеч. авт.)

65

Жизнь в розовом свете (фр.).

66

Ламедвовники – тайные праведники (цадики) в еврейской мистической традиции: только их существование духовно оправдывает наш мир перед Богом, их всегда 36, и если станет хотя бы на одного меньше, грехи остального человечества перевесят. Название происходит от записи числа 36 в гематрии, записывающегося буквами «ламед» и «вов».

67

Фриц фон Унру (1885–1970) – немецкий драматург-экспрессионист.

68

Условия человеческого существования (фр.).

69

У нас (фр.).

70

«Французы, поднатужимся еще немного!» (фр.)

71

«Как пес возвращается на блевотину свою, так глупый повторяет глупость свою» (Притч. 26: 11).

72

См. прим. на с. 172.

73

Условия человеческого существования (фр.).

74

Король Лир. Д. V, сц. 2. Перев. Т. Щепкиной-Куперник.

75

Перев. З. Александровой.

76

Перев. Г. Ноткина.

77

Пэтчен, Кеннет (1911–1972) – американский поэт-экспериментатор и наивный художник.

78

До сей поры Пэтчен нарисовал обложки к ограниченному изданию «Темного царства» и «Спящие, проснитесь!» – всего 150 обложек. До сих пор он остается глух к предложениям выставить эти замечательные произведения – я, например, надеюсь, что он передумает. Эти поразительные рисунки стали бы гордостью любой галереи, которая выставила бы их. (Примеч. авт.)

79

Грюневальд, Маттиас (Готхарт Нитхардт, 1475–1528) – немецкий художник эпохи Возрождения.

80

«Кейпхарт» – автоматический фонограф (музыкальный автомат) класса люкс, разработанный Гомером Кейпхартом, популярный в 1930-х гг.

81

«Проклятый поэт» (фр.).

82

Шарль Пеги (1873–1914) – французский поэт, драматург и публицист, в молодости социалист-утопист, позже перешедший на позиции католицизма.

83

Здесь: короткий очерк (фр.).

84

«Двухнедельные тетради» (фр.) – журнал, издававшийся Шарлем Пеги в 1900–1914 гг.

85

См.: Men and Saints [Люди и святые], Charles Péguy, Pantheon Books, New York. (Примеч. авт.)

86

Аллюзия на картину Хуана Миро «Люди, загипнотизированные звездами, ходят по музыке земли, изборожденной рытвинами» (1939).

87

Предисловие к одноименному альбому акварелей Генри Миллера, вышедшему в 1961 г. в Кёльне, Германия, в издательстве M. Du Mont Schanberg. Не путать с четвертой главой романа «Черная весна», которую Миллер озаглавил так же.

88

Любовей (фр.).

89

Для меня это неоспоримый факт, и все тут (фр.).

90

На этом свете (фр.).

91

«Ну что, пошли?» – «Пошли» (фр.).

92

Но я – уцелел! (фр.)

93

(Дома) у… (фр.)

94

Георг Гросс (1893–1959) – немецкий художник-авангардист.

95

Джон Марин (1870–1953) – американский художник, работавшей в манере абстрактного экспрессионизма.

96

«Дело Маурициуса» (1928) – роман немецкого писателя Якоба Вассермана (1873–1934). Варемме – его персонаж, давший ложные показания против своего друга, приват-доцента Маурициуса. Уже в 1954 г. роман был экранизирован французским режиссером Жюльеном Дювивье. Далее цитируется в переводе П. Бернштейн, А. Ивича (Л.: Прибой, 1929).

97

И все (фр.).

98

Ч. Диккенс. Письмо Джону Форстеру, 24 февраля 1842 г. Перев. Т. Литвиновой.

99

Ср.: «Написано: „Я – Господь, Бог твой, Который вывел тебя из страны Египетской“. Вопрос: почему не сказано: „Я – Господь, Бог твой, Который создал небо и землю“?

Ответ: Небо и земля? Тогда человек мог бы сказать: „Небо – это слишком много для меня!“ Поэтому Бог говорит человеку: „Я – Тот, Кто вытащил тебя из скверны. А теперь иди сюда и слушай Меня!“» (Мартин Бубер. Десять ступеней: Хасидские высказывания. Перев. М. Гринберга).

100

Zen in English Literature and Oriental Classics [Дзен в английской литературе и восточной классике]. The Hokuseido Press, Tokyo, 1948. (Примеч. авт.)

101

Г. К. Честертон. Чарльз Диккенс. Гл. VI. Диккенс и Америка. Перев. Н. Трауберг.

102

Сногсшибательное (фр.).

103

Рецензия на книгу Георга Дибберна Quest [Искание]. W.W. Norton & Co., 1941. (Примеч. авт.)

104

Человек доброй воли! (фр.)

105

Джордж Лейт (1920–1985) – американский прозаик, поэт, издатель, был заметной фигурой в литературной жизни Калифорнии 1940–1950-х гг.

106

Берн Портер (1911–2004) – американский писатель, художник и издатель; в 1944–1948 гг. издавал вместе с Джорджем Лейтом художественный и литературный журнал «Круг» (Circle); известен первыми публикациями некоторых произведений Генри Миллера.

107

Сборник избранных писем Генри Миллера Эмилю Шнеллоку, 1945 г.

108

Эмиль Шнеллок (1891–1959) – американский художник, друг детства Генри Миллера, упоминаемый им, в частности, в книге «Моя жизнь и моя эпоха».

109

Речь идет о книге Франсиса Карко (1886–1958), посвященной творчеству Мориса Утрилло: «Легенда и жизнь Утрилло» (Париж, 1927).

110

«Воля» (фр.).

111

Эмилю Шнеллоку.

112

Приношу извинения Моше Надиру – еврейскому писателю, названием чьей книги я воспользовался. (Примеч. авт.)

113

На грани (фр.).

114

Шапочное знакомство, не больше! (фр.)

115

Само собой (фр.).

116

«И увидел я новое небо и новую землю…» (Откр. 21: 1).

117

Аллюзия на автобиографию французского философа-схоласта и теолога Пьера Абеляра (1079–1142), так и называющуюся – «История моих бедствий».

118

Автобиографический роман Томаса Вулфа (1900–1938), опубликованный посмертно, в 1939 г.

119

Ныне (лат.).

120

Эли Фор (1873–1932) – французский писатель, мыслитель, искусствовед, прославившийся пятитомником «История искусства» (1909–1921) и монографией «Дух форм» (1927).

121

«Я пришел для того, чтобы имели жизнь и имели с избытком» (Ин. 10: 10).

122

«Истинно, истинно говорю вам: слушающий слово Мое и верующий в Пославшего Меня имеет жизнь вечную, и на суд не приходит, но перешел от смерти в жизнь» (Ин. 5: 24).

123

«В мире будете иметь скорбь; но мужайтесь: Я победил мир» (Ин. 16: 33).

124

Ин. 8: 12.

125

Лк. 17: 21. («Царство Божие внутри вас» – так назывался выпущенный в 1891 г. трактат Льва Толстого о непротивлении злу насилием.)

126

Ин. 8: 11.

127

«Они дадут ответ Имеющему вскоре судить живых и мертвых» (1 Пет. 4: 5).

128

Семейный ресторан на побережье Биг-Сура, открытый в 1949 г.

129

Как забавна жизнь! (фр.)

130

Элиот Гарольд Пол (1891–1958) – американский журналист, писатель, сценарист. В 1920–1930-е гг. жил в Париже, дружил с Джойсом и Гертрудой Стайн.

131

Кэрил Чессмен (1921–1960) – американский преступник, грабитель и насильник, 12 лет просидевший в камере смертников, где написал четыре книги (три автобиографические и один роман).

132

«Здесь был Килрой» – аналог нашей надписи «Здесь был Вася», популярный в 1940-е гг., особенно среди американских военных в Европе.

133

Элифас Леви (Альфонс-Луи Констан, 1810–1875) – известный французский оккультист.

134

Паташу (Генриетта Рагон, р. 1918) – популярная французская певица и актриса, взявшая псевдоним по названию кабачка на Монмартре, в котором начала выступать.

135

«Нет больше на земле любви» (фр.).

136

Э. Ионеско. Стулья. Перев. М. Кожевниковой.

137

Уличный клозет (фр.).

138

Эмиль Яннингс (Теодор Фридрих Эмиль Яненц, 1884–1950) – немецкий актер и продюсер.

139

Аллюзия на «Балладу о дамах прошлых времен» Франсуа Вийона, цитирующуюся в переводе Николая Гумилева.

140

Аллюзия на Хасана ибн Саббаха (середина 1050-х – 1124) – вождя исмаилитской секты ассасинов, прозванного Горным Старцем.

141

Возвышенный (фр.).

142

У. Уитмен. Демократические дали (1871).

143

«Из колыбели, вечно баюкавшей» (1860) – стихотворение, входящее в «Листья травы». Перев. В. Левина.

144

Снова отсылка к «Демократическим далям».

145

Первоначально статья Миллера была опубликована как «Предисловие» к сборнику из трех эссе Торо «Жизнь без принципа» (1946).

146

Перев. Э. Осиновой.

147

Г. Д. Торо. О гражданском неповиновении. Перев. О. Альбедиля.

148

Там же.

149

Способу действий (лат.).

150

В сущности (фр.).

151

Орем, Николай (Николай Орезмский, до 1330–1382) – французский философ, математик, механик, астроном, теолог, епископ города Лизьё; его научные труды повлияли на Коперника, Галилея и Декарта.

152

«Ибо кратковременное легкое страдание наше производит в безмерном преизбытке вечную славу, когда мы смотрим не на видимое, но на невидимое: ибо видимое временно, а невидимое вечно» (2 Кор. 4: 17–18).

153

Редкая птица (лат.).

154

О. Шпенглер. Закат Европы. Т. II. Перев. И. Маханькова.

155

Мф. 13: 12.

156

Уильям Дженнингс Брайан (1860–1925) – американский политик, представитель популистского крыла Демократической партии, в 1913–1915 гг. госсекретарь США в администрации Вудро Вильсона. Выступал против золотого стандарта, за биметаллизм и широкое использование серебряных денег.

157

«Взглянув же, Он увидел богатых, клавших дары свои в сокровищницу; увидел также и бедную вдову, положившую туда две лепты, и сказал: истинно говорю вам, что эта бедная вдова больше всех положила; ибо все те от избытка своего положили в дар Богу, а она от скудости своей положила все пропитание свое, какое имела» (Лк. 21: 1–4).

158

Отрывок из неоконченного романа, название для которого, по признанию Генри Миллера в письме Лоренсу Дарреллу, «заимствовано из „Walz Songs“ [Песни любви – вальсы] Иоганнеса Брамса», а именно из романса «Маленькая птичка прилетела в сад» (строчка: «Leimtruten – Arglist lauert an dem Ort»).

159

«Плавучий театр», мюзикл 1927 г., музыка Джерома Керна, слова Оскара Хаммерстайна II.

160

Цитата из стихотворения Альфреда Теннисона «Атака легкой бригады». Перев. Ю. Колкера.

161

Ср.: «И вы узнаете правду, и правда сделает вас свободными» (Ин. 8: 32).

162

Я сказал (лат.).

163

Дерьмо (фр.).

164

Слова Тидиускунга, вождя делаверов на конференции по заключению Договора, состоявшейся в Итоне, штат Пенсильвания, в 1776 г. (Примеч. авт.)

165

«Я знаю будущее наизусть» (фр.).

166

Пусть будет так! (фр.)

167

The Night of the Hunter [Ночь охотника], by Davis Grubb, Harper & Bros., New York, 1953. (Примеч. авт.)

168

«…потешно разверстые крестьянские рты легко могли бы разом проглотить не менее чем по три кашалота. Ну а коли говорить совсем всерьез и умерить аппетит, то можно удовольствоваться тремя новорожденными слонятами». См.: Лотреамон. Песни Мальдорора. М.: Ad Marginem, 1998. С. 242. Перев. Н. Мавлевич.

169

Там же. С. 198–199.

170

Там же. С. 180.

171

Аллюзия на «Единственный и его собственность» (1844) – основной труд Макса Штирнера (Иоганн Каспар Шмидт, 1806–1856), немецкого философа, на многие годы предвосхитившего идеи нигилизма, экзистенциализма, постмодернизма и анархизма.

172

Maldoror, by Lautreamont, translated by Guy Wernham, New Directions. (Примеч. авт.)

173

Этьен Доле (1509–1546) – французский писатель, поэт, издатель, мыслитель-гуманист и филолог. Осужден по обвинению в ереси и казнен.

174

Перев. Н. Мавлевич. См.: Лотреамон. Песни Мальдорора. С. 214.

175

Там же. С. 213.

176

«Полуфонарь и полуангел – где видано такое! Перед очами Мальдорора ангел и фонарь, он хочет разглядеть, где тут фонарь, где ангел, но не может, да это вовсе невозможно – они срослись, и получился не фонарь, не ангел, а нечто среднее и двуединое» (Там же. С. 160).

177

«В смятенье заберется он на скалы, на голый утес, но вслед ему лютые ветры в полых пещерах и сквозных расселинах поднимут рев, как стадо диких буйволов в пампасах» (Там же. С. 211).

178

Аллюзия на популярную в 1930-е гг. песню джазмена Кэба Кэллоуэя «Minnie the Moocher» с ее классическими строчками «he took her down to Chinatown / and he showed her how to kick the gong around» («он отвез ее в Чайнатаун и научил курить опиум»).

179

«О божественная душа, на миг поддавшаяся гидре порока, спруту сладострастья, акуле гнусного себялюбия, удаву малодушия, мокрице слабоумия» (Лотреамон. Песни Мальдорора. С. 210).

180

«…„Заколдованные братья“, прозванные так потому, что всегда неразлучны. На побережье ходят легенды об этих загадочных всадниках, рассказывают, будто их появление всякий раз предвещает великие бедствия…» (Там же. С. 185).

181

«Сломанные побеги» (1919) – классическая драма Д. У. Гриффита с Лилиан Гиш в главной роли.

182

Аллюзия на смерть Джорджа Плантагенета, 1-го герцога Кларенса (1449–1478), утопленного в бочке мальвазии – сладкого вина с Канарских островов (см., например, хронику Шекспира «Ричард III»).

183

Перев. Н. Мавлевич. Лотреамон. Песни Мальдорора. С. 278.

184

Там же. С. 207. В английском переводе Гая Вернэма, который цитирует Миллер, сказано, вслед французскому оригиналу, более буквально: «I shall advise them to suck the penis of crime…»

185

Стихотворение Артюра Рембо «О сердце, что для нас…» цитируется в переводе Федора Сологуба.

186

Franz Werfel, Viking Press, New York, 1946. (Примеч. авт.)

187

Из песни Фреда Фишера на стихи Альфреда Брайана «Come Josephine in My Flying Machine» (1910).

Content

Генри Миллер
Замри, как колибри (сборник)

Бессонница, или Дьявол на воле Перевод В. Минушина

Каденция

Улыбка у подножия веревочной лестницы

Перевод Н. Казаковой

Эпилог

Замри, как колибри

Предисловие Перевод Н. Пальцева

Час человека Перевод З. Артемовой

Дети земли Перевод Б. Ерхова

Сезам, откройся! Перевод З. Артемовой

Пэтчен – гнев и свет Перевод В. Минушина

Мой водяной знак – ангел Перевод В. Минушина

Открытое письмо всем и каждому Перевод В. Минушина

Первая любовь Перевод Н. Пальцева

Когда моя рука тянется к револьверу Перевод З. Артемовой

Искание Перевод В. Минушина

Открытое письмо маленьким журналам Перевод В. Минушина

Моя жизнь как эхо Перевод З. Артемовой

Аморальность морали Перевод Н. Казаковой

Ионеско Перевод З. Артемовой

1

2

3

Уолт Уитмен Перевод Б. Ерхова

Генри Дэвид Торо Перевод Б. Ерхова

Деньги, и как с ними получается то, что с ними получается Перевод В. Артемова

Читать или не читать Перевод Н. Казаковой

Птичий клей и коварство Перевод В. Минушина

(Глава первая)

Можно удовольствоваться тремя новорожденными слонятами Перевод Н. Пальцева

Рассказчик Андерсон Перевод Б. Ерхова

Романы Альбера Коссери Перевод З. Артемовой

Замри, как колибри Перевод Б. Ерхова

Примечания