Андрей Олех

Улица Свободы

© Олех А., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Март. Заводское шоссе

– Ну че?

– Ничего, рот закрой, – сдавленно прошептал Игорь, появляясь над заводской стеной. Стараясь не задеть колючую проволоку, он передал сумку Лехе. Накинув ватник на шипы, перебросил свое худое тело на улицу. – Зацепился.

– Оставь.

– Это отца. – Игорь внимательно осматривал куртку в темноте, потом добавил: – Порвал.

– Идем уже, – оглядывая ночную улицу, поторопил Леха и впечатал в стену папиросный окурок.

Тот разлетелся искрами, оставив черную запятую на кирпиче, невидимую в безлунной мартовской ночи.

Они долго шли молча. Поднялись на Кировский мост, через стальную реку железнодорожных путей, и на открытом пространстве ускорили шаг. Под ними, глухо стуча колесами, прополз темный товарняк, проехал переезд и набрал ход.

Не доходя до площади, свернули во дворы, скрываясь от возможных глаз и ветра. Здесь было тише, и лед звонче хрустел под ногами. Когда дом был уже близко, показалось, что можно говорить.

– Ляжки замерзли.

– Лех, возьми сегодня к себе, я завтра перепрячу. Вдруг отец не спит.

– Только до завтра. – Леха достал папиросу и, не глядя, протянул пачку Игорю.

– Я две возьму, одну на утро. Ты спрячь как следует, чтоб мать не нашла.

Леха проводил Игоря взглядом до подъезда соседней двухэтажки. Ни одно окно не горело. Было слышно, как гудит лампочка в фонаре, как кто-то храпит на первом этаже, как подтаявшие сугробы оседают под собственной тяжестью, а с крыш домов, несмотря на ночной минус, капает снег, тающий от тепла жизни.

Леха докурил, хотел впечатать бычок в стену, но, посмотрев на родную желтую штукатурку в подтеках, бросил его на землю. В подъезде было темно, но каждая деревянная ступенька знакома. Первые пять всегда пружинят от сырости, а в конце второго пролета сухие, а летом даже теплые, если уснуть на них пьяным.

Он повернул ключ два раза вправо и вошел в прихожую. Тихо, стараясь не щелкнуть замком, закрыл дверь, повернулся повесить фурагу на гвоздь и вздрогнул, увидев маленький силуэт, светившийся белым от фонаря, бьющего в окно.

– Ты че не спишь, Люська?

– Мама ж на дежурстве, страшно одной. – Сестра зевнула, не дотянув ладошку до лица, почесала плечо. – Опять с Игорем пил?

– Завтра на работу, – разуваясь, ответил Леха.

– Завтра суббота.

– Правда? – обрадовался Леха и тут же об этом забыл.

– Что в сумке?

– Сокровища. Спать иди, в школу утром опоздаешь.

Люся еще раз зевнула и, медленно моргнув, ушла в зал, где скрипнули пружины матраса.

Леха зашел в свою комнату. Будильник показывал три часа ночи; он почувствовал, как сильно устал. Сумка тянула руку, он подошел к окну и в свете фонаря достал из нее слиток платины. Она не блестела, а словно мерцала изнутри матовым сиянием. На вид не слишком дорогая, зато тяжелая и очень холодная. Он дохнул на нее. На металле появилось и тут же исчезло белое мутное облачко. Следующий слиток был такой же, но вдвоем они смотрелись богаче. Леха выстроил на подоконнике пирамидку из шести блоков, как выставляла консервы в универмаге тетя Зина.

– Как банки, – шепнул он сам себе и, испугавшись, быстро сложил платину обратно в сумку.

Осмотрел узкую комнату. Кровать-раскладушка, фанерная тумбочка, шкаф с одеждой. Мать вернется из больницы к семи, его уже не будет. Решит убраться, полезет постирать вещи. Можно спрятать на балконе среди хлама, но в зале спит сестра.

Леха, обходя самые скрипучие половицы, открыл дверь туалета и, не включая свет, потянулся к бачку. Железная крышка поехала со скрежетом, пришлось встать на цыпочки, поднять ее над головой и терпеть холодные капли, стекающие в рукав. Если положить сумку, вода польется на пол, надо спустить воду. Грохот потока, казалось, мог разбудить весь квартал, но журчание вновь набиравшегося бачка подталкивало к немедленным действиям. Сумка не влезла, и слитки один за другим были извлечены и укрыты под водой. Леха осторожно опустил крышку на место и обтер руки об штанину. Он стоял и слушал, как шумит вода, пока бачок не заполнился. В тишине пели водопроводные трубы. Это от мороза, подумал Леха и заслушался странной печальной мелодией. Потом достал папиросы и, больше не боясь скрипеть половицами, прошел на кухню. Открыл форточку. Вспыхнувший в отражении огонек спички ослепил, на миг скрыв вид на двор, и взгляд упал на проросшую в пол-литровой банке луковицу. Леха в задумчивости уставшего человека ковырнул белую краску подоконника, ощутив легкий укол под ногтем, стал смотреть на тьму за окном. Снаружи ничего не было видно, но память и без зрения выделяла из черных оттенков телеграфный столб, столик справа от него и остов пустой песочницы слева, сплошную линию сараев, а за ними очертания деревьев, а дальше ничего.

Окурок вылетел из форточки и потух, не достигнув земли. Леха в полусне дошел до раскладушки, разделся и лег. По потолку пробежал свет фар и осветил расходившуюся в побелке трещину. Надо подновить. Надо купить новую кровать. Мысли прошли по коридору и залезли в бачок, где в холодной воде лежали ледяные слитки. Живот зачесался, и рука потянулась к нему, но сон настиг Леху раньше.

* * *

Будильник зазвонил в половину пятого. Игорь открыл глаза и зажмурился от света фонаря. Казалось, за выходные можно было отдохнуть, а теперь началась новая рабочая неделя, и до следующих еще пять дней. Он встал и прошел по точно такому же, как у Лехи, коридору, раздражаясь на тусклую желтую кухонную лампочку. Цветочный халат матери стоял к нему спиной и мыл посуду.

– На голодный желудок курит, форточку открой, всю вонь в зал тянет.

Игорь выбросил папиросу на середине, ежась от холода, идущего из окна. Весна снова отступила, продолжался пятый месяц зимы.

– Есть будешь?

– Чай.

– Чай вчерашний, не заваривала.

Игорь налил черного цвета заварку в граненый стакан со сколом и залил половину кипятком. Мелкие чаинки кружились вверх и вниз, не торопясь оседать. Оставив стакан на столе, Игорь пошел одеваться.

Леха, как всегда, ждал его. Они обменялись молчаливым рукопожатием. Игорь взял предложенную папиросу и, прикрыв спичку от ветра, прикурил на ходу.

– Когда заберешь сумку?

– Сейчас не могу, отец в запое. По всему дому деньги ищет.

– Когда он у тебя не в запое?

– Я сказал: заберу, – огрызнулся Игорь.

Тусклый рассвет пополз по улице, превращая тени на другой стороне Свободы в людей. Даже при свете они были мрачны, одетые в почти одинаковые пальто и ватники, поодиночке идущие на заводы. Шли они быстро, но не обгоняли друг друга, сохраняя привычный ритм спешки. Для каждого свой, для всех общий. Ближе к площади Кирова ручейки объединялись в колонну и штурмовали трамваи и автобусы.

– Ляжки мерзнут, штаны бы теплые купить.

– Перетерпишь, скоро тепло будет, – без особой надежды пробормотал Игорь.

Не сговариваясь, они перешли на бег и с разгона влетели в набитый трамвай, врезаясь в твердую стену спин. Двери закрылись, и в теплой тесноте вагона отчетливо поплыл запах перегара. Он перебивал все другие запахи, обычные в другие дни, но не после выходных.

Вкручиваясь в толпу, Игорь оказался у окна и, прислонившись лбом к холодному стеклу, закрыл глаза. Глухое чувство раздражения с битым ритмом колес вбивалось в голову. Почему нельзя поспать, зачем ехать на завод, уставать и получать семьдесят рублей в месяц, чтобы пятьдесят отдать матери, семь – государству по суду, а тринадцать – пропить? И пропить-то ни разу не удалось с размахом, как мечталось, – разве взять после второй бутылки третью «Экстру». Так а чем она лучше? На третьей уже ничего не чувствуешь, а почувствуешь – не вспомнишь. Кругом пустота.

Игорь встряхнулся, почувствовав внутренними часами свою остановку, и вместе с толпой спрыгнул на лед. Теперь трамвай почти пустой, и кому он туда на хер нужен? Впереди, в привычном сером пейзаже, виднелись трубы Безымянской ТЭЦ.

– Как думаешь, заметили пропажу на заводе? – почти шепотом спросил Леха у проходной.

– Рот закрой, – ответил Игорь и прошел через вахту.

* * *

Леха с опаской оглядел цех. Из окон стекал серый свет пасмурного утра. Рабочие кашляли и сморкались, дополняя гул станков. Ничего за выходные не изменилось. Часы работы шли, и Леха, глядя, как фреза снимает металлическую стружку с болванки, забыл, чего боялся.

После обеда двое рабочих запоздали из курилки и неспешно шли по цеху, распространяя запах махорки.

– Я тебе говорю, все утро здесь менты торчали… – донесся обрывок разговора, и Леха уронил стальную болванку на пол.

– Что ж ты такой долбоеб, Леша, – тут же возник за спиной мастер. – С такой фамилией – и такой криворукий дурак…

– Че менты приходили, Альбертыч? – выручая друга, выкрикнул из-за своего станка Игорь.

Игорь знал, что называть мастера цеха Альбертычем разрешается не всем, обычно просто говорили «начальник», но расчет был верен: вывести его из равновесия и добыть информацию.

– Рот закрой, Цыганков! – рявкнул Альбертыч.

– Не, ну а че, товарищ начальник? – подобострастно загундели остальные мужики, плохо скрывая любопытство. – Че ментам надо было?

– Не ваше дело, не к нам приходили, и радуйтесь.

– А че, опять спиздили че-то? – скорее проверяя слух, чем пытаясь угадать, спросил кто-то.

– Не выражаться в цеху!

По Альбертычу сразу стало видно, что гипотеза верна, а ему велели не трепаться. Тайна была разгадана, и мужики, довольно ухмыляясь, вернулись к работе.

– Эх, Королев, Королев. Кончай уже раздолбайничать, – обратился Альбертыч к Лехе, поддерживая авторитет начальства. – Всю жизнь будешь по первому разряду семьдесят рублей получать? Ты ж башковитый парень, давай на курсы запишу.

– Не надо, – буркнул Леха, и Альбертыч, удовлетворенный ритуалом «руководство старшего товарища», пошел шутить с фрезеровщицами.

* * *

Пятница закончилась снегопадом. Усталость от недели, от бесконечной зимы и от волнений превратилась в две бутылки водки. Одна лежала в кармане у Игоря, другая – у Лехи. Друзья зашли за сараи, прячась от ветра, сбросили снег с ящика, но сесть не решились.

– Опять без стаканов, – сказал Леха, провожая взглядом крошечные пузырьки воздуха, стремившиеся вверх, но натыкавшиеся на дно при каждом глотке Игоря.

Не смахивая навернувшиеся слезы и не выдыхая, Игорь втянул дым протянутой папиросы и протянул бутылку Лехе. Водка обожгла Королеву горло, он схватил с ветки тополя снег и проглотил. Где-то рядом орала кошка.

– Вон животное уже весну чувствует.

– Только она и чувствует, – оборвал Игорь, отбирая бутылку и делая второй, более основательный заход.

– Пошли в дом, холодно же.

– Купи себе подштанники, – уже немного пьяным и злым языком, начиная растягивать слова, чего трезвым никогда не делал, сказал Игорь. – Идем к тебе.

– У меня мать с дежурства отсыпается, – быстрее делая глоток, чтобы догнать друга, покачал головой Леха, расстроенный тем, что опять не успел напомнить про слитки. С таким Игорем было бесполезно и опасно спорить.

– У меня отец в запое. Водки мало, он одну точно убьет.

– Быстрей бы Наташка из армии вернулся.

– Никак не дождешься своего татарина, – с раздражением сплюнул Игорь.

Сам он тоже скучал без Рината. Без него у Лехи и Игоря как-то не получалось, они больше молчали и больше пили. К тому же возвращение друга неосознанно, но ясно связывалось с маем, теплом и поворотом жизни в лучшую сторону.

Они замолчали; стало слышно, как за деревянной стенкой сарая копошатся свиньи бабы Томы. Игорь, часто носивший им еду по просьбе старой соседки, отчетливо представил, как свиньи лежат в дерьме, окруженные кромешной тьмой.

– Одна вонь от них, на хера они нужны?

– Привычка с деревни, вот и держит, – ответил думавший примерно о том же Леха. – Пошли в подъезд, холодно.

Игорь согласился коротким кивком и по привычке пошел к себе в подъезд, где не было проблем с соседями. На втором этаже жила его семья, а напротив – баба Тома, приветливая, а главное, глухая одинокая старушка. Из-за ее двери гремела выкрученная на полную громкость сломанная музыкальная шкатулка заставки «Клуба кинопутешествий».

– Хорошо, топят еще. – Королев приложил руку к раскаленной батарее, впитывая ее тепло онемевшей ладонью.

– Помнишь, как тот мужик пьяным в подъезде заснул под батареей и руку себе обварил?

Дурацкая история про мужика и ожоги всплывала год за годом, в разных вариациях в зависимости от рассказчика. Никто в нее толком не верил, но легенда жила вопреки этому как отражение жестокой и несправедливой судьбы.

– Может, хоть стаканы вынесешь? – спросил Леха, когда они сели на деревянные ступени.

Цыганков помотал головой и почти допил бутылку. Пьяным он был немногословен. Леху такое спокойствие не обманывало. Заглянув в глаза друга, он понял, что окончательно упустил момент поговорить о слитках, и открыл вторую бутылку, не замечая, как сам опьянел.

– Прикинь, машину купить? А че, в Тольятти «Фиат» делают…

– И свиньям в сарай поставить… – начал было Игорь, но замолк, потому что скрипнула ржавая пружина двери и по доскам подъезда загрохотали удары. – Припрыгал…

Через мгновение в пролете появился отец Игоря – Толя. Он остановился перед подъемом, одной рукой держась за перила, а другой за оттопыренный карман черной синтетической шубы. Левая штанина развязалась и болталась пустотой. Наконец он заметил Игоря и Леху:

– Комсомол на посту. Че, щеглы, на заводе жопы новые выдали, на досках просиживать?

– Че без костыля опять выскочил? – проявил заботу Игорь.

– Да не прячь бутылку, – проигнорировал вопрос Толя. – У нас своя есть, пошли на кухню.

– Где деньги взял?

– Там больше нету, – сосредоточенно прыгая, ответил отец.

Они вошли в прихожую, мать Игоря выглянула из своей комнаты, мгновенно оценила обстановку и, не обращая внимания на вежливое приветствие Лехи, закрыла дверь и щелкнула задвижкой. Толя, как был в шубе, попрыгал на кухню. Откуда сразу донесся запах самогона. Все встало на свои места. Расчет Веры-самогонщицы, как всегда, был прост и точен. Толя пропьет в кредит все выходные, а во вторник первого апреля у него будет пенсия, он придет ее отметить и вернет долги.

Леха сел на табурет ближе к огненной батарее. Игорь взял чашку из сервиза, гостю достался граненый стакан с бурым кругом застывшей заварки на дне.

– Принеси закусить, – распорядился Толя. Игорь достал из настенного шкафа банку с двумя солеными огурцами, лежавшими без рассола, и сел между отцом и Лехой. – Кончились зимние запасы, надо в деревню к деду ехать.

– Там и оставайся, – разливая водку себе и Лехе, буркнул Игорь.

– А че мне там делать?

– А че ты здесь делаешь?

– Да там нет ни хера!

– А здесь есть до хера.

Диалог между отцом и сыном кончился, и все выпили. Кусать сухой огурец Леха не стал, но занюхал. Толя, заметив благородный жест гостя, прикрыл глаза от одобрения или усталости.

– Вот вы себя фурагами называете, – по традиции открыл дискуссию отец. – А что это такое? Внешний вид один, кепки ваши клоунские, брюки зауженные, каблуки спиленные. Как модницы. Журнал «Крестьянка», раздел выкройки. Только девки сами шьют, а вам армяне шили. Вот в мое время были горчичники, их даже менты боялись, вот это были пацаны, могли за просто так заточку в живот загнать…

– Ты им был, что ли? – Игорь взял папиросу из Лехиной пачки на столе и, чиркнув спичкой, закурил. Отец пропустил неудобный вопрос мимо, сосредоточившись на переливании самогона из баночки в стакан.

– Я тебе расскажу, откуда у меня эта шуба, – обращаясь к миру, начал вечную историю Толя. Леха слышал ее тысячу раз, без вариаций, отточенную со временем до последней матерной фразы и паузы.

Леха смотрел, как густой дым уплывает в коридор и дальше в зал, и рассказ Толи закручивался матерными приговорками и прерывался на пятьдесят грамм в строго выверенных местах, для поддержания интереса.

– …Не знаю, о чем я там думал, только эта болванка у меня из рук вырвалась и прям на левую ногу. У меня аж в глазах померкло. Сначала ни боли, ничего. Глаза вниз опускаю, а ботинок весь перекорежило, чувствую, а там внутри все кровью наливается. Тут я и закричал благим матом. Мужики бледные меня в медпункт под руки, а там вчерашняя студентка, по блату взяли ее или как, она ботинок разрезать не может, а как увидела, что там внутри, чуть саму откачивать не пришлось. Вкатала мне укол какой-то обезболивающий, стали «Скорую» ждать. Я смотрю, мужики еще бледнее стали, курить ходят по очереди, а мне на ногу смотреть не дают. Я хлоп – и в обморок. В себя пришел уже в больнице имени, чтоб его, Семашко, туда живому человеку лучше не попадать. Ноги нет, так и не увидел, что там с ней случилось. Я потом спрашивал, говорят, в Москве оставили бы ногу, вылечили, а этим только б отрезать. Как сейчас помню, лежу я в коридоре, в палатах мест не было, смотрю на окно во всю стену, там осень, солнце светит, и думаю, как же я на завод теперь ходить буду? Потом понял, что не буду, и так мне хорошо стало, спокойно. Не вставать, не делать ничего. Если б не эта болванка долбаная, я б до сих пор за фрезой стоял. Дальше сами знаете – уволили по инвалидности, только в прежние времена дали бы что-нибудь получше синтетической шубы и пенсии в сорок пять рублей.

Рассказ звучал для Лехи как радиоточка в соседней комнате. Он разглядывал кухню, такую же маленькую, как и в его доме. Такую же бедную, но чем-то хуже. Не было видно женской руки, любившей чистоту, и вонь самогонки перебивала все уютные запахи кухни. Как пахнет в хлебнице, от вымытого стола, от горячей батареи, где должны сушиться полотенца, а не замерзшие Лехины ляжки. Лампочка у него на кухне светит ярче, а здесь тусклая сорокаваттка в черном патроне свисает на проводе, и краска возле раковины пошла пузырями.

Игорь, заметив задумчивость друга, перестал ему подливать, опустошая бутылку в одиночку, и голова его склонялась все ниже и ниже, только пальцы крепко вцепились в чашку. Леха очнулся, выпил из стакана теплой водки и, не подумав, куснул огурец.

– Пойду я, дядя Толь, меня мать ждет, – поднимаясь, сказал Леха.

– Ну, давай, Алексей, мать – святое, – опрокинув внеочередные пятьдесят грамм, дал добро хозяин. – Я тебе потом доскажу.

– Папирос отсыпь, – оставляя три в пачке, сказал Игорь. – К Ирке, что ли, пойдешь? Не даст…

Леха не думал о таком продолжении вечера, но теперь обрадовался этой идее.

– Когда-нибудь даст, – негромко сказал он уже из коридора.

* * *

Пока они сидели на кухне Игоря, ветер утих. Тихий снег падал на Безымянку. Он таял, не долетая до земли, и в его запахе было обещание скорой весны. Голова Лехи кружилась от водки, усталости и чего-то еще. Ему одновременно хотелось спать и увидеть Иру, купить штаны и выпить еще. Он думал обо всех этих приятных вещах, глядя на падение обреченных снежинок в свете желтого фонаря, и не заметил, как из-за угла с улицы вышла Ветка с отцом. В руках у них были сумки наверняка с чем-нибудь вкусным, они шли, смеясь, словно собираясь готовиться к празднику.

– Че, Лешка? Уже принарядился? – окликнул его Вася, всегда находившийся в бодром расположении духа.

– Самую малость, дядь Вась, – в том же тоне откликнулся Леха.

– А чего бы рабочей молодежи и не отдохнуть…

– Ты че, к Ирке собрался? – перебила отца Ветка. Ее пухлое лицо приобрело деловое выражение, и она, не дожидаясь ответа, затараторила: – Сначала, пьяным к Ирке не ходи, потом, ее все равно нет дома.

– А где?

Дядя Вася безучастно поставил сумки и закурил, так же радостно разглядывая снег под фонарем, как до него делал Леха.

– К ней тетка из Москвы приехала, ну, к маме ее, сестра тетя Зоя. Они в город к ней в гости поехали. Наверное, шмоток привезла. Ирка мне обещала бусы янтарные из Прибалтики…

Леха на этих словах тоже выключился из разговора и, закуривая, уставился на фонарь.

– Скоро, скоро уже тепло, – подмигивая, чуть слышно сказал Вася. – Чуток переждать осталось.

– Докуривай, сумки перепачкал, пошли, – разозлилась Ветка, и Вася без задержки выполнил приказы дочери.

Через полминуты они исчезли в подъезде, будто и не встречали никакого Лехи. Он не обиделся и тоже пошел домой. Странный мужик этот Вася, думал он, поднимаясь по лестнице. Всегда радостный, при деньгах, водит свой грузовик, пьет редко, но и дома бывает нечасто. Дочек назвал Иветта и Белла, откуда только придумал. Ветка и Белка, они и есть.

* * *

Солнце пробралось в комнату и теперь лезло в опухшие глаза. Леха пытался спрятаться от него под одеялом, забыв, как ждал его вчера. Во рту пересохло, хотя выпил накануне вроде немного. Он долго чесал живот, потом собрался с силами и медленно пошел на кухню. Набрав чашку из-под крана, жадно глотал отдававшую трубами, но холодную воду. Пить ее было очень приятно. Леха зажмурился и приготовился выпить вторую чашку медленней, когда его сокрушил звонкий подзатыльник.

– Ты че?

– Это че?! – тряся перед его лицом бумажкой, кричала мать. Леха пытался собраться и понять, что происходит. – Из одного дурдома в другой! Тебе мало условного срока, гад?! Ты чего опять натворил?!

– Да чего?

– На допрос в милицию, вот чего! Че опять с Игорем наделали?

– Да на допрос же, не в суд, – собираясь с мыслями, уже тверже возразил Леха. – На заводе чего-то украли…

– Хочешь нас, как отец, бросить?

– Да не начинай, мам. – Леха добрался до бумажки. – Написано, читай, «опрос». Это просто спросят.

– Не вы с Игорем? – неохотно успокаиваясь, спросила мать.

– Если б мы, наряд бы вместо повестки пришел…

– Смотри мне, второй раз по всей строгости посадят, не посмотрят, что ты дурак такой.

Мать ушла в зал, но было видно, что до конца она не высказалась. Пить Лехе расхотелось, и он, умывшись, вернулся в постель. Живот зудел еще сильнее. Леха бросил на него взгляд и увидел красное пятно в расчесах. Правильно все сказал: если б подумали на них, давно бы участковый его нашел, а пока просто опрос. Они ж с Игорем на исправительных работах, вот и подозрения. А че на опросе сказать?

– Леш, а почему мама ругалась? – появилась в дверях сестра.

– Да откуда я знаю, Люсь? Наверное, опять в дурдоме устала.

– Она про милицию говорила, что случилось опять?

– Не жалей там этого уголовника! – из другой комнаты крикнула все слышавшая мать. – Пусть встает, унитаз чинит, не смывает совсем!

Леха мгновенно встал. Его испуганное лицо не укрылось от Люси.

– Ты же ничего плохого не сделал, Леш?

Леха натянул узкие штаны, быстро надел майку и рубашку. Рука потянулась к фураге, но она висела в коридоре.

– Пока ничего плохого, Люсь, пока ниче…

Апрель. Улица Свободы

На улице яркое солнце топило снег, сугробы расползались и исчезали на глазах, превращались в сверкающие потоки и разлетались под колесами неспешных троллейбусов. Все это должно было сопровождаться грохотом капели, шумом колес, голосами птиц и детей, но там, где сидел Леха, была полная тишина. От милиции до Лехиного дома – всего несколько минут небыстрым шагом, пара кварталов по тихой Свободе. Окно выходит на улицу Воронежскую. Он даже подходил к нему и дергал за пыльную ручку. Рамы безнадежно ссохлись, от стекла шел жар, и перед глазами моментально начинали скакать черные пятна. Во рту становилось сухо, голова кружилась, и Лехе приходилось снова отступать.

Часов в маленькой комнате не было, только три стула вдоль стены, две закрытых двери и стенд с вырезанными из белого пенопласта буквами «информация». Он был пуст. На стуле с треснувшей спинкой лежала брошюра Ленина «Задачи союзов молодежи». Леха брал ее несколько раз, один раз – чисто механически, другой – чтобы почистить уголком под ногтями.

Все плохие мысли о предстоящем допросе он уже передумал. Платину он вчера успел отдать Игорю. Сказал матери, что пошел чинить бачок, взял полотенце и, заботливо обтирая холодные капли с каждого слитка, сложил их в подкладку пальто. По три с каждой стороны. Потом посмывал воду для вида и, держа отяжелевшую одежду в руках, вышел в коридор. Мать могла окликнуть, могла выйти проверить работу, но ничего такого не произошло, и он ушел.

Стратегия поведения на допросе была готова для любых случаев жизни – отрицать все, не говорить лишнего. Игоря увели первым очень давно, и это ожидание пугало и настораживало, но только первый час. Потом Леха просто закрыл глаза и начал следить за разноцветными пятнами, плясавшими во тьме под веками. Весело, как салют на 9 Мая, подумал он и задремал.

* * *

Лейтенант провел Игоря по коридорам (из кабинетов щелкали печатные машинки), вывел на лестницу, где кто-то смеялся, а снизу весенний сквозняк, словно бегая по ступеням, тянул влажную прохладу, смешанную с папиросным дымом. Милиционер жестом показал ждать, Игорь прислонился затылком к стене и стал смотреть на него в упор. Милиционер взгляда не выдержал и, нервничая, засопел.

– Херовые твои дела, пацан, че-то серьезное ты натворил, раз майор тебя допрашивать будет.

Игорь не ответил и взгляда не отвел, продолжая испытывать.

Дверь допросной открылась будто сама собой, Цыганков шагнул в полумрак комнаты и, когда глаза привыкли, увидел за столом еще молодого милиционера, выбритого до синевы, с черными запавшими глазами. Тот молча, кивком, указал на свободный стул. «Он че, здесь все это время сидел?» – успел подумать Игорь, прежде чем сел, и увидел в другом конце еще одну дверь. Майор молчал. Стены были обиты деревянными панелями до плеча, а дальше шла серая штукатурка, давно не обновлявшаяся. На потолке в желтом закопченном круге висела одинокая тусклая лампа.

– Я тянуть не буду: за то, что ты сделал, наказание – расстрел. Будешь говорить – сам себе услугу окажешь. Чистосердечное признание – и, может, поживешь еще немного.

– Так я уже во всем признался. – Не ожидая реакции милиционера, Игорь продолжил: – Признался, и суд был, и комсомолец тот тоже не прав оказался, так что исправительные работы по месту занятости мне уже дали, гражданин начальник.

– Не трать время, не в детской комнате, – спокойно отозвался майор. – Пока ты со мной шутки шутишь, у тебя в квартире обыск проводят, и, как найдут, можешь своими признаниями подтереться. А подтираться тебе придется, потому что хищение социалистической собственности в особо крупных размерах – это вышка.

– Чего ищете-то, гражданин начальник?

– Я ж вас, дураков, знаю, – продолжал милиционер, не обращая внимания на выпад. – Вы сначала делаете, а потом думаете. Ты как долго шестнадцать килограммов платины скрывать собирался? Ты вообще кому столько продать решил?

– Сколько, бля, килограмм? – вырвалось у Игоря.

– Что, меньше? – глядя в глаза, спросил мент.

– Какой платины? Я платину в жизни не видел. У меня зарплата семьдесят рублей, гражданин начальник, вы че-то обознались. Мне на столько платины за всю жизнь не заработать.

– Не заработать, – согласился майор. – А с завода вынести смог.

– Я на фрезе работаю, гражданин начальник, я могу только стальную стружку в штанах с работы вынести. Какая платина?

– Ту, что на лопасти напыляют, – с улыбкой ответил майор. – Я сам на заводе работал, знаю, как такие дела делаются.

– Раз знаете, то спросите про это в другом цеху. Лопасти мне по разряду вытачивать не положено, – издевательски искренне начал Игорь. – Еще авиационная лопасть – такая штука, гражданин начальник, что ее в карман не положишь. Чем там ее в других цехах напыляют, я не знаю.

– Допрос окончен, – отрезал майор.

Будто услышав эту фразу, из-за двери появился лейтенант и, заведя Игорю руки за спиной, защелкнул наручники.

– Зря вы так, гражданин начальник, я, когда комсюку зубы выбил, не отпирался, как есть сказал, а теперь че-то… – не успел договорить Цыганков, и его вывели.

* * *

Леха стоял перед дверью в допросную, пытаясь услышать хотя бы гул голосов, но оттуда не долетало ни звука. Он закрыл глаза, и разноцветные пятна продолжили плясать перед глазами.

– Что ж ты нахуевертел, дружок? – почти ласково спросил сопровождавший пожилой милиционер и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Майор всех подряд не допрашивает, а ты, прости, конечно, на говно больше похож. Наш начальник серьезный мужик, он маньяка пять лет назад изловил, из кого хочешь душу вытрясет.

Леха попытался припомнить подробности поимки убийцы Серебрякова, вырезавшего по ночам семьи, но находил только смутный страх. По коридору быстро прошагал молодой лейтенант и исчез за дверью допросной. Через минуту он вывел оттуда Игоря в наручниках. Кривая ухмылка Цыганкова говорила громче слов: он обломил мента и беспокоиться не надо. Леха облегченно выдохнул и зашел в полутемную комнату.

– Говорить будешь?! – гаркнул майор на не успевшего дойти до стула Леху. – Где был в ночь с 28 на 29 марта?

– Спал дома.

– Кто может подтвердить?

– Сестра, наверное, она тоже спала.

– Куда дел платину?

– Кого?

– Тебя расстреляют за это, щенок! Это не шутки, шестнадцать килограммов драгоценностей украсть.

Леха стоял перед столом. Хотя он не ждал такого напора, привык, когда люди кричат. На него орала мать, классная руководительница, участковый, Альбертыч, а теперь еще этот незнакомый мент. Это было привычно и совсем не страшно.

– Там, на месте преступления, – твои отпечатки.

– Где?

– На заводе.

– Я работаю на заводе, у станка не в перчатках стоят.

– Умный сильно?! Посиди в камере, подумай. Как вспомнишь про платину, зови. Только быстро, а то скоро у тебя в доме обыск закончат, тогда я тебя позову, а потом тебя к стенке позовут.

– Не знаю, о чем вы говорите, – спокойно ответил Леха, когда дежурный застегивал у него за спиной наручники.

И по хищной улыбке майора понял, что зря это сказал. Для невиновного – слишком хладнокровно.

* * *

В прохладной камере было тихо. Слева, глядя в высокое зарешеченное окно, задумчиво сидел Игорь, у другой стенки, накрывшись с головой синим пиджаком, спал какой-то мужик, источая тонкий запах перегара, вплетавшийся в запах хлорки. Цыганков кивнул в его сторону и одними губами беззвучно сказал: «Закрой рот».

А вслух добавил:

– Папиросы есть?

– Не, обшмонали меня, ключи, папиросы, все у них.

– Покурите, пацаны, – протянул пачку «Примы» мужик, не вставая с лежанки. – На пятнадцать суток посадили, покрыл хуями мента на улице, – рассмеялся он, но Леха с Игорем его не поддержали.

– Спасибо, – отозвался Королев, а Цыганков молча вытянул сигарету. Мужик покопался в скомканном синем пиджаке и протянул спички.

– А вас за что?

– Сами не знаем, – буркнул Игорь, сплевывая махорку, приставшую к губе.

– Вас с конвоем привел. На допросе, что ли, были?

– Ага, майор допрашивал, – вырвалось у Лехи, и его внутренний Игорь в голове отчетливо проговорил: «Закрой рот».

Молчание висело тяжелым табачным дымом, не хотевшим лететь ни к окну, ни к вентиляции.

– Че-то серьезное вы наделали, пацаны. Грохнули кого-то? Майор просто так допрашивать не будет. – Не услышав ответа, мужик затянулся и начал: – Про майора говорят, будто он Серебрякова голыми руками поймал. Пять лет назад, вот так же весной, маньяк влезал через окна в дома, убивал людей, насиловал женщин. Мертвых уже. Помните о таком? Вам по сколько лет было? По пятнадцать. Значит, помните, у меня жена до сих пор по ночам просыпается проверить замок на двери. Борис Серебряков этого урода звали. Девять трупов за собой оставил. От милиции, от дружинников уходил. Прислали генерала МВД из Москвы. Нашли на месте преступления ключ велосипедный, всем дали ориентировку на велосипедистов. Вот, значит, ранним утром 8 июня дружинники увидели: крутит педали один такой – и засвистели ему. Дело было в Зубчаниновке, где трупов больше всего. Эта тварь бросила велосипед, пошла огородами и спряталась в деревянном сортире. Дружинники след потеряли, но кто-то из местных полез в туалет, и Серебряков – на! Проломил ему голову кирпичом. К путям побежал, запрыгнул на проходивший мимо поезд, а с поезда на забор, с забора на территорию 18-го завода, а там его наш старший лейтенант поймал, он там дежурил. За это его через два звания до майора повысили.

– Видел я вашего майора, – оскалился Цыганков. – Че-то не выглядит он счастливым.

– При чем здесь счастье? Такое дело сделать…

– Че такого?! Ему ж повезло! Он не искал, тот сам к нему полез. Мог он поймать, а могли дружинники, а могли вообще не поймать. И хер ли? Серебряков год от ментов бегал, а тут не фортануло, – разошелся Игорь, и Леха не понимал, почему тот так злится. Подсаженный мужик тоже не ждал такой реакции. – Ну я бы поймал, че, меня с первого разряда до третьего бы повысили? Да хер там! У вас… – Он запнулся, не зная, чем продолжить.

Замок камеры щелкнул, дверь открылась.

– Цыганков, Королев, на выход.

* * *

Когда они отошли от здания милиции, от синего неба уже шел вечерний холод, а шумные лужи застыли, чтобы через несколько часов стать льдом.

– Че нас выпустили? – спросил уставший Леха.

– Платину не нашли, – сплюнул Игорь. – Мент сказал, что обыск у меня, что найдут и расстреляют.

– А ты где спрятал?

– Не знаешь – не расскажешь, – ответил Цыганков.

– Тебя тоже про шестнадцать килограммов спрашивали? Там же от силы по пятьсот граммов в каждом, итого три. Откуда шестнадцать?

– Не знаю. Пойдем лучше накатим, Лех.

– Не, Игорь, я домой. Мать злая будет после обыска, голову мне свернет, если еще пьяный приду.

– Так свернет и так. Как знаешь. Есть пятак взаймы?

Леха пошарил в кармане и дал синюю бумажку. Силуэт Игоря стал темнее, но не растворился во тьме. Сквозь прутья решетки сквера Калинина было видно, как Игорь подходит к компании, пившей на лавке. Малолетки фураги, для них Цыганков – авторитет, будут перед ним заискивать, показывать дурную удаль, угощать папиросами, поить. На хрена он пятак занял?

Королев двинулся в сторону дома, поежился от холода, и, наверное, от свежего воздуха уставшая голова прояснилась. Мать точно будет ждать его, как он сказал. До этого момента он просто хотел избавиться от Цыганкова и надеялся, что у нее дежурство. Нет, она ждет и будет орать на него и допытывать. От этого идти домой совсем расхотелось. С другой стороны, он устал, а если окажется в тишине, начнет думать о допросе – и станет еще хуже. Он не заметил, как свернул со Свободы, подошел к телефону-автомату и, с трудом попадая в диск, набрал окостеневшим пальцем номер.

– Алло, алло, алло! – сквозь хруст доносился далекий голос Иры из холодной трубки. – Заходи. Захвати вино, у меня гости.

* * *

Леха вбежал в гастроном на Победе, успев перед самым закрытием, не глядя на знакомые витрины, бросился к кассе, выложил деньги и понял, что на вино без пятака не хватает.

– Тебе чего? – без вызова спросила вымотанная кассирша с выцветшей хной.

– Портвейн, – вглядываясь в кучу мелочи на тарелочке, обреченно ответил Леха.

– Два тридцать, – автоматом отозвалась баба, оставив пятнадцать копеек сдачи, звякнула кассой и выдала Лехе чек.

Еще более унылая продавщица за прилавком без слов выдала бутылку, не отрывая взгляда от уборщицы, размазывавшей ветхой тряпкой грязь по каменному полу.

Бутылка тянула карман пальто. Лед начинал схватываться, и шагать приходилось внимательно и аккуратно, чтобы не поскользнуться или не провалиться в лужу. Обрывки тяжелых мыслей все еще крутились в голове, но Леха примерял их к неровным шагам: мать, шмон, мент и – прыжок – платина.

Около Дворца спорта злой весенний ветер полоскал бесцветные во тьме флажки на высоченных штоках. Как будто Мюнхен, вспомнил кадры из новостей Леха, – и мысль о том, что здесь могут висеть флаги разных стран, веселила.

Ира жила в хрущевках на Физкультурной. Дома здесь были самые молодые, но рядом со сталинками выглядели второсортно. Еще беднее были блочные хрущи, они нагревались летом и мгновенно остывали в холода. Леха это слышал от многих и сам стал так говорить, никогда не задумываясь, что его двухэтажка, пожалуй, хуже.

* * *

В подъезде было тепло. Из подвала несло картошкой, каждый лестничный пролет, становясь жарче, погружал в новый запах: здесь живет несколько кошек, за этими дверями сегодня варили щи, на третьем этаже ссытся младенец, а то и несколько, на четвертом – мужа-подкаблучника выгоняют курить «Приму» в подъезд, вот и банка с окурками, на пятом все это смешивается с духотой и запахами других живых, так что дышать практически нечем.

Леха позвонил в дверь и, пытаясь восстановить дыхание после подъема, немножко разволновался.

– Ты как пуля, – встретила его Ира.

– Че тут идти? – деловито ответил Королев, развязывая шнурки, глядя на голые Иркины колени и на цветочный халат.

– Это Леша пришел, мам, – крикнула она на незаданный вопрос, хотя на таком расстоянии можно говорить и шепотом. – Ко мне Ветка забежала.

«Сейчас про милицию спрашивать будет», – с раздражением подумал Леха и, промолчав, прошел по узкому коридорчику в дальнюю комнату.

– Привет, Королев. Ты вина принес? – не отрываясь от журнала с выкройками, сказала Ветка.

По ее незаинтересованному виду стало понятно, что про обыск в его доме и допрос она ничего не знает.

Испытав облегчение, Леха наигранно спохватился и пошел обратно в прихожую, где в кармане пальто лежала бутылка. Увидев портвейн, Ира закатила глаза.

– Денег не было.

– Они у тебя когда-нибудь были?

– Да у меня…

Платина повисла на языке, но Леха не открыл рот. «Три семерки» остались в руках, а девочки продолжили разговор, как будто его тут не было.

– Тетя Зоя говорит, в Москве все мужики ходят в поло.

– Куда? – переспросила Ветка.

– Ну майка такая, с воротником и пуговицами.

Королев, живущий с двумя женщинами, убрал внешний звук и опустился в кресло. Он отогрелся, и к нему вернулась усталость. Ирка раскраснелась, может потому, что батареи еще не отключили, а может, от интересной беседы. В глазах у нее блестели искорки – отражения настольной лампы, а тонкие светлые волосы, выбившиеся из прически, мерцали. Она вроде небольшого роста, но всегда кажется выше остальных девчонок. Ира красивая, сисястая, с ямочками на щеках. За каким хреном Леха ей нужен? Учились в одной школе, но там никогда не общались, после девятого Леха ушел в ПТУ. Она жила рядом, но с фурагами никогда не ходила, а сошлись только в прошлом году, на Веткином дне рождения. «Так она тебе с тех пор не дает», – пролетела привычная фраза голосом Цыганкова. Но и не гонит. Жениться не просит. Вроде в кино сводить, в гости, как сейчас, но ближе не пускает – и неясно почему. Потому что видимся редко, однажды решил Королев, и с тех пор стал так думать. Она в парикмахерской, а он на заводе. Живет она богаче и не так, как Леха привык.

– Пойду покурю, – сказал он и, не получив ответа, вышел в прихожую.

– Ты че так быстро собрался, Леш? – выходя из своей комнаты, спросила мама Иры.

– Да я не ухожу, теть Зин, я покурить в подъезд.

– Иди на балконе покури, че в подъезд мотаться?

Преимущества балкона были сомнительны, но отказываться от предложения было как-то невежливо. Леха прошел через комнату тети Зины и открыл дверь балкона. Пол прожигал ступни насквозь, а ветер на высоте пятого этажа был еще злее, или просто похолодало. Укрытая ладонью спичка вспыхнула робким огоньком. Королев курил быстро, уголек папиросы заострялся, не успевая прогорать, и полетел вниз во тьму, навстречу выбросившему ветки вверх молодому тополю.

– Леш, а посмотри, че с телефоном не так, – с узнаваемой Ириной интонацией попросила тетя Зина.

– А че не так?

– Да в трубке хрустит че-то.

Леха подошел к телефону, послушал бесконечный гудок и заметил, что чем больше раскачивается шнур, тем сильнее помехи.

– Провод где-то перетерся, надо новый аппарат купить или в ремонт отнести.

– А-а-а, – разочарованно протянула тетя Лида, надеявшаяся на быстрый и удачный исход ремонта. – Смотри, а это не вашего хрена по новостям показывают?

Леха обернулся и посмотрел на новенький «Каскад-203». На экране по цеху шли люди, один из них был директором Лехиного завода. «В этих цехах куется рука для космического рукопожатия», – уже заканчивал свой монолог бодрый закадровый голос.

– О чем репортаж был?

– Про стыковку «Союза – Аполлона». Ты там, Леш, космические корабли у себя собираешь?

– Не, теть Зин, я болванки обтачиваю.

– А этот хрен вон в телевизоре маячит. Жадный козел, – с пренебрежением отозвалась тетя Зина.

Она много всего знает. Как-никак заведующая продуктовым отделом. Не целого универмага, конечно, но когда-нибудь может им стать. Тетя Зина из магазина. Квартиру же она в новостройке получила, и «Каскад-203» новенький, какого ни у кого нет, и все без мужа. Ну мужики вокруг нее всегда трутся, это Леха еще по Свободе помнил, и всегда полезные. Кто кран починит, кто мяса привезет, цветами, понятное дело, заваливали. Все соседки завидовали, но виду никто не подавал, с таким человеком никто не ссорится.

– «Вся страна готовится к тридцатилетию Великой Победы», – начал чеканить следующую новость диктор. Леха для тети Зины больше не существовал.

Он вышел из комнаты.

– … мне вот огуречные маски помогают… – продолжала бесконечный разговор Ира, с хрустом откусывая яблоко. На Королева они не обращали никакого внимания.

Голод скрутил живот, а вместе с ним вернулось глухое раздражение.

– Пойду я домой, закрой за мной, – сказал Леха.

Ответом был быстрый кивок. Леха подхватил бутылку портвейна и пошел обуваться.

* * *

Было еще не поздно, но холод разогнал всех прохожих. Светофор на Победе показывал зеленый свет, очевидно, ветру, потому что никого на улице больше не было. В пустом сквере Калинина Леха еще раз подумал, что домой не хочет, и открыл бутылку. Портвейн был сладким и вязким, как сироп, глотать его было тяжело, а помногу – невозможно. Королев осилил половину, пустой желудок и усталость доделали остальное. Голова кружилась, он попытался выпить еще, но его передернуло, так что под языком потекли водянистые слюни. Он поставил бутылку на асфальт, покрытый тонким льдом, закурил и, легонько пнув стекло, стал смотреть, как из горлышка вытекает красная жидкость. Желтый фонарь заморгал, а потом погас, словно отказываясь смотреть на убийство. Со станции донеслось эхо состава.

Кроме дома, идти больше было некуда, и Леха, ни о чем не думая, старался растянуть эти несколько минут дороги. На противоположной стороне Свободы под чьими-то тяжелыми ботинками хрустела наледь. Королев наискосок перешел улицу, перерезав путь прохожему.

– Эй, мужик… – чуть растягивая гласные, начал Леха, встретившись с точно такими же нетрезвыми глазами.

Раньше, чем он успел договорить, тяжелый кулак врезался в лицо и смазался по скуле, оставляя после себя жар. Леха поскользнулся и, упав, ободрал ладони о наледь. Вставать ему не хотелось.

– Говно мелкое, – сплюнул мужик и, поняв, что продолжения не будет, пошел дальше с тем же хрустом.

Королев встал с ледяной земли, потрогал горящую щеку. В глаз не попал. Пьяная одурь быстро испарялась, стало вроде легче.

* * *

Леха собирался свернуть в свой двор, когда за спиной вспыхнули и погасли фары. Его окликнули из машины, но он не двинулся с места. Два раза за вечер по лицу получать не хотелось, но пацанская гордость мешала сбежать в подъезд. Королев закурил, хотя не хотелось, и проверил, нет ли под ногами льда. Из автомобиля вышел мужчина и двинулся к нему.

– Товарищ майор, вы че здесь делаете?

– Заходил к тебе домой, посмотреть, как ты живешь. Мать твою успокоил. – Взгляд милиционера скользнул по начавшей опухать скуле; майор вдохнул перегар и брезгливо поморщился. – Как вижу, зря.

– Зря, – кивнул Леха и впечатал окурок в стену родного дома, оставляя на желтой штукатурке запятую.

– Вот такой же след на заводском заборе я видел, в месте, где колючая проволока провисла, – с улыбкой сказал майор.

– Я один так в мире делаю? – как можно наглее ответил Королев, но внутри стало холодней, чем снаружи.

– Можешь не отпираться, не в допросной. Можешь мне вообще не отвечать, просто подумай: ограбление ведь легко прошло? И сейф, поди, открыт был, и дежурные не шухернулись? Сколько вам оставили платины? Полкило? Ага, а повесили на вас все шестнадцать. Отдай, что взяли, и сдай того, кто вам это присоветовал, – и я смогу дать тебе лет пять, а иначе пожизненное, дружок, а может, и расстрел. Поразмысли, сейчас можешь не отвечать. – Майор не смотрел на него, вместо этого жмурясь на свет желтого фонаря. Руки у Лехи вспотели, он спрятал их в карманы пальто, боясь, что и это не укроется от милиции. Майор развернулся и пошел к своему автомобилю, открыв дверцу, задержался и отчетливо произнес в тишине улицы: – Пойми, ты пока на свободе, потому что на хер никому не нужен.

Май. Безымянский рынок

Площадь Кирова светилась и гремела. Из невидимой за сотнями людей машины надрывались динамики. Яркое солнце, только что появившийся асфальт и громкая музыка против воли настраивали на праздник. Леха шел в первомайской колонне и, не сдерживаясь, смеялся. Толпа отражала его смех сотнями улыбок, и Королев махал им в ответ рукой, как космонавт, облетевший планету. Стоило заглянуть в лицо шагавшего рядом Игоря, как хохот снова начинал рваться наружу, передаваясь всей колонне.

Цыганков нес флаг с надписью «Мир» с видом бойца, решившегося на последнюю атаку. Альбертыч весь апрель угрожал ему дисциплинарным взысканием за отказ от участия в первомайской демонстрации и теперь был просто счастлив, что шутка удалась.

Колонна цеха с радостными лицами прошла по площади Кирова и свернула в тень огромного Дворца культуры. Игорь швырнул флаг в кузов грузовика и, выразительно сплюнув, закурил.

– А ты отказывался, Цыганков, – издевался Альбертыч. – Какой знаменосец из тебя вышел! Ты чего, Королев, смеялся так неприлично?

– Так ведь радостно от праздника, товарищ начальник, – в тон отвечал Леха.

– Значит, 9 Мая ты флаг от цеха понесешь. Дорогу молодым! – Альбертыч снисходительно похлопал Королева по плечу. – Ну, мужики, официальная часть закончена, можно перейти от трудов к отдыху, так сказать. В понедельник, 5 мая, жду вас в цеху свежими и отдохнувшими.

По ухмылкам рабочих было ясно, что выходные будут напряженными. Мужики расходились группами по трое, а кто-то выслушивал жестокие шутки в ответ на извинения про дачу.

– Идете, хулиганы? – окликнули мужики Леху и Игоря.

– Завтра Наташка возвращается, завтра и накачу, – сказал другу Королев. – Ты как?

– Я пойду. Припью немного.

– Расскажем ему?

– Посмотрим, – удаляясь, крикнул Цыганков.

Королев без сожаления посмотрел ему вслед. Встреча с милиционером все крутилась у него на языке, но Игорь в последнее время был мрачнее и раздражительнее обычного, и заговорить с ним никак не выходило. Постепенно детали разговора с майором забылись, осталась только постоянная беспричинная тревога, сильнее, чем раньше, но, в общем, уже привычная, как нехватка денег или зуд под ребрами.

У Люськи день рождения скоро, вспомнил Леха, и пошел дальше по Победе. В магазине канцтоваров было тихо и пахло по-особенному. Этот неизменный аромат бумаги, пленки на географических картах, чернил и всего вместе успокаивал и уносил в навсегда замершие на одном месте школьные годы.

– У вас тетради красивые есть? – спросил Королев у продавщицы, напоминавшей своей неподвижностью и остекленевшими глазами манекен.

– В клетку, в линейку?

– Мне сестренке младшей в подарок, – жалким и льстивым голосом взмолился Леха. – Она второклашка, любит всякие альбомы, тетрадки там.

Из подсобки выплыла вторая продавщица, умиленная просьбой.

– Вот, бери, смотри какая. – Она бережно достала из-под прилавка обычную тетрадь в картонной обложке и, выждав для эффекта несколько мгновений, открыла ее: под первой обложкой была такая же вторая. – Брак! Ни у кого такой тетради не будет!

Леха мелко закивал, благодаря продавщицу и судьбу за такую удачу.

* * *

Место было выбрано как родное одному из рабочих. Небольшой дворик на улице Каховской со сборным двухэтажным домом. Двор, с первого взгляда похожий на остальные, может, только чуть меньше, – но если присмотреться, то сараи здесь вросли глубже и перекосились, а доски их потемнели. Тополя были выше, а асфальта рядом не было совсем. Ветеран выгуливал маленькую черненькую собачку, нарезая круги вокруг компании. Старик мог рассказать, из каких мрачных времен пришел этот дом и кто в нем жил, но выпить его не позвали, и он, расстроенный, скрылся в подъезде.

Под столиком из широкой доски и двух поленьев еще лежал снег и холодил ноги, в то время как солнце уже заметно согревало лицо.

– Можем ко мне подняться, – махнул на окна хозяин.

– На весне оно всяко приятней, – выразил кто-то неясные, но общие чувства.

– Игорь флаг нес, как Александр Медведь на Олимпиаде в Мюнхене, – пошутил разливавший, и мужики дружно расхохотались.

Цыганков никаких эмоций не выразил, когда после первой все закурили, тема ушла.

– Че, замначальника, говорят, все…

– Все, да не все. Его на допрос вызывали, он – в больницу. Это у них завсегда так, у начальства, как припечет, так на больничный, а там и правда сердце прихватило, я так слышал.

– Свезло им, теперь точно на него все спишут.

– А чего пропало?

– Мужики из ювелирного цеха говорят, платину вынесли, ну их помотали, ясно дело.

– А сколько?

– Хрен знает.

Разговор прервался на вторую, и Игорю стало ясно, зачем его позвали.

– Альбертыч говорил, у Королева обыск был, а у тебя?

– Был, – спокойно кивнул Цыганков. – Мы с Лехой на исправительных работах, чуть что – мы виноваты. В чем сходство-то? Тот комсюк сам на меня полез, че, сломал ему челюсть, все по закону, судом доказано. Теперь начальство платину килограммами ворует, а вешать на меня хотят.

– Ты говоришь, килограммами, много, значит, пропало?

– Мент за шестнадцать килограммов спрашивал. Расстрелом грозил. Я отвечаю: че я, столько в штанах, что ли, вынесу через проходную? Помыкали нас в камере пару часов – и домой.

– Да ну ясно, что не вы. Просто чего на вас подумали? Мы ж фрезеровщики, мы платину в глаза не видели. Может, из-за того, что тебя тогда зам к себе вызывал?

– Он про отца спрашивал, – опуская глаза, ответил Игорь.

Мужики с пониманием закивали и разлили еще, молчанием подталкивая Цыганкова к продолжению. Он выпил, но рассказ не возобновил.

* * *

По дороге домой Игорь стал вспоминать, как это случилось. Стыдно признаваться самому себе, но он до последнего убеждал себя, что идея с ограблением – полностью его. Открыться Лехе, что его так дешево обманули, было совершенно немыслимо.

В конце февраля, на исходе смены, зам вызвал его к себе и правда расспрашивал об отце. Как дела, как здоровье, потом пригласил пройтись вместе по заводу, посмотреть, как сдали смену. Дорогой настойчиво советовал учиться на следующий разряд. Все было немного неожиданно, но вполне укладывалось в знакомую схему. Зам проявляет трогательную заботу о подчиненных на низшем уровне, польщенный рабочий хвастает перед коллегами, все равны и довольны. Цыганков угрюмо поддакивал, ожидая, когда милость закончится и ему позволят удалиться.

За таким разговором они оказались в ювелирном цеху, и здесь с замом случился приступ праведного гнева при единственном зрителе. Номер сейфа у мастера на столе лежит, окно не запирается, влезай кто хочет, дежурный по ночам кроссворд в журнале «Огонек» разгадывает, когда не спит. Разброд и шатание; а ты, Игорь, подумай и подавай на разряд.

Цыганков ждал, что это всплывет на допросе, тогда бы он отвечал то же, что и мужикам. Майор ничего такого не спросил, может быть, зам не успел ему рассказать. Может быть, не стал. У майора ведь не спросишь. У зама теперь – тем более.

Лучше бы это никогда не всплыло, лучше тюрьма, чем признать, что его обманули так по-детски. Корить себя долго не получалось, и ближе к дому Игорь твердо решил, что во всем виноват покойный зам.

* * *

Испытывая легкое похмелье, Игорь вышел из сарая бабы Томы. Он втянул в себя весенний воздух, отчетливо теплый и свежий, особенно после смрада свинарника. Постукивая пустым ведром об ногу и жмурясь на яркое солнце, он направился наискосок к своему подъезду. Навстречу ему шла Ветка, при виде Цыганкова покрасневшая.

– Че, к Наташке на дембель придешь? – Ветка улыбнулась и кивнула. Чему она радуется, Игорь не понимал, и это его смущало. – Значит, увидимся там.

– Я к Ирке сейчас.

– Понятно, – протянул Игорь. – Наряжаться там, всякие бабские дела.

– Вы позвоните нам с автомата, когда в парк пойдете.

Цыганков согласно кивнул и скрылся в подъезде. Дверь бабы Томы была не заперта. Из телевизора следователь Знаменский вещал на всю квартиру, стараясь привести расхитителя социалистической собственности к исправлению против его воли. Игорь прошел пустую прихожую, убрал ведро в туалет и, не разуваясь, заглянул в гостиную. Баба Тома сидела на маленьком диванчике, с умилением глядя на черно-белый экран, где в рамках приличий флиртовали Кибрит и Томин, чьих слов она разобрать не могла.

Цыганков потопал, старушка повернулась, он прокричал, что свиньи накормлены. Она посмотрела на него с той же улыбкой и кивнула.

* * *

Леха сидел во дворе, и все вокруг ему нравилось: нагревшееся дерево лавочки, тающий клочок грязного снега под углом сарая, споры детей, строивших в пустой песочнице домик котятам, и больше всего приезд Наташки из армии.

Один из котят вырвался из плена и, пронзительно пища, бросился в сторону лавки. Леха подхватил его и поднес к своему лицу. Зверек, уставший от человеческих рук, продолжал мяукать, топорща морду.

– Положи котенка, ему у тебя не нравится, – подбежал к Лехе рослый мальчик лет восьми с черными, коротко остриженными волосами. Не получив его обратно, пацан нахмурился, темные глаза заблестели, и он проговорил очень тихо: – Отпусти, я сказал.

– Ты с какого двора, шкет? – поразился наглости Королев. – Я тебя здесь раньше не видел.

Паренек засопел, кажется, всерьез собираясь вступить в битву за котенка. Леха подумал, что, будь на его месте Цыганков, он бы заставил мальчугана попрыгать, потом отобрал звенящую мелочь, а напоследок отвесил подзатыльник.

– Вова, ты че там?! – Дети попытались спасти своего, но мальчишка даже не обернулся, отвергая помощь.

– Покормить его надо, Вовик, – вернул Леха кота, отдавая должное смелости противника и странному совпадению имен и характеров.

Мальчик выхватил зверька и побежал к своим.

Подошедший Цыганков не застал этой сцены и безмолвно протянул руку за папиросой.

– Че так долго?

– Одеколон найти не мог. Думал, отец опять выпил, а пузырек, оказывается, под раковиной лежал.

– Печет. – Леха приподнял фурагу и стер выступивший на лбу пот.

– Душно, – согласился Игорь и повторил движение, обтерев покрасневший под бабайкой лоб. – Может, дождь будет, прибьет пылищу наконец.

Папироса закончилась, других поводов затягивать приятное ожидание не было. Торжественное застолье в честь возвращения Рината Ахметова из армии начиналось прямо сейчас.

* * *

– Говорил, что не надо курицу в сметане, а смотри, как умяли. – Тетя Амина, бегавшая между кухней и залом, убрала пустое блюдо и поставила на его место кастрюлю с тушеной картошкой.

Это была третья смена блюд. Леха есть больше не мог и с удивлением смотрел на непривычно похудевшего Наташку, евшего с нечеловеческим аппетитом.

– Совсем бедного заморили. Погоди, сейчас твои манты любимые с бараниной будут, – растроганно сказала тетя Амина и снова исчезла.

– Хорош жрать, Ринат, никуда уж больше от тебя еда не денется. Каждый день на нее смотреть теперь уж будешь. – Отец Наташки, всегда суровый неразговорчивый татарин, разомлев от пищи и духоты, устраивался в кресле. – Расскажи своим друзьям-уголовникам, че их на службе ожидает, скоро уж отмотают свои сроки, пойдут Родине служить, долг уж отдавать.

Наташка только кивнул, не прекращая жевать, и никаких подробностей не выдал.

– Мне только два, мам, – подставляя тарелку под манты, сказал он.

Леха с Игорем долго отказывались, и им положили по одному.

– С понедельника на работу пойдешь, сынок, я все уж тебе подготовил, трудовую книжку, санкнижку, топор только новый не купил, топор надо работой заслужить, – засмеялся своей шутке отец. – С утра на рынке ай хорошо топором помахать. Помощник рубщика, большой будешь человек.

Наташка снова ограничился кивком. Отец подошел к раскрытому окну и засунул развевавшийся от ветра белый тюль за трубу отопления.

– Все-то вам легко достается, ничего не сделали, и все уж ваше, – рассуждал отец. Наташка кивнул, соглашаясь и с этим. – Нам вот с братом не так все легко давалось, пришлось уж говна хлебнуть. Вам рассказывать, вы и не поверите, что такое бывает. Когда не то что еды нет, а за жизнь свою каждую секунду боишься…

Занавеска вырвалась из-под трубы, и в комнату влетела волна уличной духоты. Где-то далеко ударил гром.

– Люблю грозу в начале мая, – устало откинулся на диван Ринат и громко рыгнул. – Пойдемте покурим, пацаны.

Они обулись и вышли во двор. Полный желудок к разговорам не располагал.

– Еще полчасика посидим, переварим и буха-а-ать, – выпуская струю дыма из-под козырька в дождь, широко улыбнулся Ринат.

Леха с Игорем засмеялись, потому что это был тот самый Наташка, несмотря на худобу и такое долгое непривычное молчание. Как будто его улыбка вернула все на свои места.

– Че, фурага, гитару возьмешь? – выкидывая папиросу под дождь, сплюнул Игорь.

– Главное, водку не забыть, а гитара будет, – еще шире улыбнулся Наташка, поднимаясь по ступеням.

Леха впечатал запятую окурка в голубую штукатурку дома и посмотрел на построенный в песочнице домик из досок и веток. Котята спали в нем еле различимыми темными пятнашками.

* * *

Леха откинулся на лавку, затылком касаясь прохладной деревяшки. Фонарь высвечивал свежую зелень распустившихся почек, а еще голая ветвь повторяла изгиб трещины над его кроватью, но он этого не заметил. Мгновение, наполненное начавшимся опьянением, и теплом Иркиного бедра под левой ладонью, и запахом прошедшего дождя, прервалось истлевшей в пальцах, забытой папиросой. Леха точным щелчком послал окурок в урну.

– Играть не разучился?

Ринат тяжело поднялся со скамьи и, сев на корточки перед слушателями, начал крутить колки гитары.

– Игорь, не щепись, – взвизгнула Ветка, но Цыганков остался непроницаем.

Леха отметил его прекрасное настроение и решил сегодня обязательно поговорить с ним про платину.

Ринат резко ударил по струнам, завыл не своим жалостливым голосом, и сквер Калинина вздрогнул.

Ночью я родился под забором,

Черти окрестили меня вором.

Мать моя родная назвала меня Романом…

– Ринатом! – успел вставить дежурную шутку Игорь.

– А кореша прозвали фургопланом. О-о-о!

Пока голуби летели над зоной, не встречая преград, при этом успевая целоваться на крыше, Лехе показалось, что не было последних лет на заводе и не надо ни о чем беспокоиться, а технарь можно прогулять, ведь молодость никогда не кончится. Он забыл про платину, про то, как просыпается каждую ночь и самому себе не признается, что высматривает в темноте улицы автомобиль майора.

Общая ностальгия была тут же смыта водкой. Девушки скромно приложились к вину.

– Давай что-нибудь красивое, – освобождаясь от Лехиных объятий, попросила Ира. – А то все одна тюрьма.

Ринат авторитетно кивнул, для важности покрутил колки и начал на мотив «Марша рыбаков» из «Генералов песчаных карьеров».

– На сквер Калинина упал тума-а-ан… – Песню подхватили с дальних лавок. – Я пью вино, я фургоплан…

– Че, про армию-то что-нибудь расскажешь, дембель? – с последним аккордом спросил Игорь.

– Да че рассказывать? – меняя гитару на папиросу со стаканом, отозвался Ринат. – Нечего там делать, два года впустую гоняют. Я поначалу старался, хотел хлеборезом стать, а когда они узнали, что я техникум кулинарный окончил, думаете, на кухню меня пустили? Не. До дембеля про пирожки шутили и говном кормили.

– Байку какую-нибудь лучше расскажи. Че, за два года ничего не случилось?

Ринат выпил залпом и шумно занюхал собственным кулаком, потом затянулся и выпустил дым через ноздри.

– Первым летом дезертировал у нас один дурачок из деревни. Как-то в части он не прижился, товарищей не завел и вообще по-другому жить привык. Вокруг глухие леса, вы таких не видели, чаща сплошная, буреломы, деревья, деревья, деревья. Вот нас, весь личный состав, выстроили цепью и отправили без дороги этого дурака искать. Весь день шли, на полянах такая трава, что человека с головой не видно. Кого там найдешь? Один потом рассказывал, я сам не видел, набрел на вросшую в землю пустую избу. Откуда она там? Кто там когда жил? Никто не знает. К закату я чуток от остальных оторвался, в ельник густой попал, ветки царапаются, земли под хвоей не видно, и обойти нельзя. Продираюсь я через него, вижу просвет, выхожу, а передо мной лось. Он замер, я замер, глаза у него грустные такие, а рога прям огромные, как… Вот как эта лавка.

– И че? – спросил Игорь, осознав, что продолжения не будет.

– Ну все. Я так близко живого лося никогда не видел, да и не увижу, наверное. – Ринат встал с корточек, похлопывая по затекшим ногам, и оглядел сквер Калинина перед собой, как будто впервые. – Как сказать-то… Вот тот лес, закат наискосок через ветки, тишина, лось, глаза его… Это все взаправду есть, не только то, что здесь есть, а еще и такое.

Ринат увидел, как изменилось лицо Игоря, замолк и обернулся. По аллее к ним шли два комсомольских дружинника.

– Распиваем в неположенном месте?

– Дембеля празднуем, – почти дружелюбно ответил Ринат.

– Че, нельзя красноармейца как полагается встретить? – лениво поднялся с лавки Игорь, равняясь с Наташкой.

Леха шумно выдохнул и, жалея, что опять придется отпустить теплую Иру, встал рядом с друзьями. Комсомольцы были в меньшинстве и без сопровождения милиции.

– Не нарушайте, – строго, но неубедительно сказали дружинники.

Игорь недвусмысленно сплюнул им под ноги. Комсомольцы, пытаясь сохранить лицо, неторопливо пошли дальше.

– Зассали комсюки, – громко бросил им вслед Цыганков и вернулся на лавку к притихшей Ветке.

– С дураком-то че? – спросила Ира.

– С каким?

– Ну с тем, с дезертиром.

– Нашли через три дня. Сидел чуть живой в кустах. Обосранный. Корешков каких-то наелся. В дисбат, конечно, отправили.

– Ясно, – закивала Ира, не совсем понимая, что такое дисбат.

* * *

По дороге к Иркиному дому девушки ушли вперед, а парни шли позади, передавая друг другу бутылку вина, не тронутую девочками.

– Тебе правда Игорь нравится? – поеживаясь от ночной прохлады, тихо спросила Ира и, не получив ответа от Ветки, добавила: – Я его боюсь иногда.

– Он не такой. Знаешь, он бабке Томе помогает.

– Это глухая, что ли, со второго этажа?

– Ага, свиней ее кормит, чистит даже сарай. Отца пьяного на себе таскает. Не то чтобы он мне нравился, жалко его как-то. Знаешь, как пес на цепи, на всех лает, рычит, а ведь это потому, что его никто не гладит.

– Вот только он никого не пожалеет, – отозвалась Ира. – Себя жалеть надо.

Ветка пожала плечами. Перед подъездом своей хрущевки Ира махнула рукой и скрылась за дверью. Ринат с Игорем весело переглянулись, но при Ветке шутить про их с Лехой отношения не стали.

– Я знаете че в армейке подумал? – на обратном пути начал заплетающимся языком Ринат. – Вот сегодня напьемся, завтра поболеем, а в понедельник я на рынок пойду. Буду рубить мясо. Деревенские его будут привозить, а я рубить. Буду рубить лет десять-пятнадцать, пока не повысят, это если повезет, а потом буду смотреть, как другие рубят.

– Ты два года над этим думал, Наташка? – обернулся Игорь, шедший чуть впереди, рядом с Веткой.

– Я не это хотел сказать, я про другое, ну про то же. – Леха заметил, что хоть Ринат и пьян, но необычайно серьезен. – Я вот подумал: если у деревенских мясо брать, а потом самому покупателям толкать, это ж вся выручка себе в карман.

– Это ж спекуляция, к тебе ОБХСС придет, – сказал Леха.

– Да херня, – отмахнулся Ринат. – Отец – замначальника рынка, на мясе сидит. Подмазать директора, посадить Ваньку из села на продажу, и никто ничего не докажет.

– Че так не сделаешь?

– Машина своя нужна, хотя б «жигуль» для начала. Отец, может, даст тысячу, а где я остальные пять достану? В общем, я посчитал, мне и так и эдак до восемьдесят пятого года мясо рубить, если не до девяностого.

Они дошли до родной Свободы. Ветка пожелала всем спокойной ночи и, сказав Ринату, что рада его приезду, ушла. Выпивка кончилась, но просто так разойтись уже было нельзя.

– Надо больше было брать.

– Пойдем к Верке-самогонщице, там отоваримся.

– У меня гитара…

– Оставь ее под лестницей, никто не возьмет.

Ринат сшиб плечом деревянную дверь и с грохотом уронил гитару где-то во тьме подъезда. Он сегодня дембель, и ему можно и не такое. Игорь и Леха передавали друг другу папиросу и смотрели, как Наташка, пошатываясь, возвращается.

– Совсем в армии сноровку потерял?

– До самогонки доживешь?

Ринат расплылся в улыбке и медленно кивнул.

* * *

Они прошли за сараи, сквозь дыру в железной сетке теннисного корта, непонятно для кого поставленного и никогда по назначению не использовавшегося. Дальше – по тропинке через пустырь за квадратом сараев, между тополей, пока голых, и прозрачных лысых кустов.

– Если мы тебе пятак подкинем, в долю возьмешь? – неожиданно сказал Игорь.

– Чего?

– На машину пять тысяч.

– Ага, и мясом буду бесплатно кормить.

– Я серьезно.

– Откуда у вас столько? – усмехнулся Ринат.

– Если мы с Лехой денег достанем, за сколько они вернутся?

Все трое поравнялись, выйдя на освещенную улицу Вольскую из темных дворов. Ринат посмотрел на лица друзей и, не найдя в них намека на розыгрыш, засомневался:

– Как пойдет, года за два, может, подольше.

– Дело надежное. Люди мясо жрать не перестанут, – кажется, самому себе сказал Игорь и остановился у деревянного домика, откуда доносился сладковатый дрожжевой запах. – К Верке не пойдем, ей отец должен, она начнет с меня трясти.

– Давай я зайду, – предложил Леха.

– Тебе она говна нальет.

Они прошли чуть дальше по частному сектору, клочку деревни в окружении города, построенному в другие времена, не оставившие памяти. Здесь пахло дымом костров, в которых сжигали зимний мусор и лежавшую с осени палую листву, здесь за заборами во сне звенели цепями и глухо побрехивали псы, даже недолгий дождь, уже испарившийся с асфальта, здесь скользил под ровными подошвами.

Ринат первым подошел к калитке, но передумал и сонно присел на пенек перед забором. Игорь и Леха вошли во двор и поднялись по проседавшему крыльцу. После стука дверь распахнулась, из нее вытек тусклый свет и запах дрожжей. Сонная женщина в голубом цветастом халате безмолвно взяла протянутые деньги и, оставив покупателей, прошла по длинному коридору, видимо, на кухню, где, гремя посудой, начала наливать.

– Че, скажем ему? – спросил Леха.

– Не надо пока. Успеем.

– Че успеем, куда-то девать ее надо, зачем она нам вообще? Он дело предлагает.

– Сейчас не время, – отрезал Игорь.

– Когда время? – Не замечая, что самогонщица вернулась, не собирался сдаваться Леха. – Как ты, Игорь, поймешь, когда время?

– А ты погадай, – протягивая банку спиртного, предложила самогонщица.

– Чего?

– У карт спросите, если сами не знаете.

– Дальняя дорога, казенный дом, – усмехнулся Игорь, начиная открывать дверь.

– Это не те карты, эти цыганские, врать не умеют, – в полутьме коридора улыбалась самогонщица.

– За сколько погадаешь?

– За треху вам обоим.

– Че так дорого? За рубль давай, – остановился Цыганков.

– Ты че, на рынок пришел? С судьбой не торгуются, – спокойно отвечала самогонщица.

Леха достал из брюк мятую трешку. Гадалка взяла деньги правой рукой, а левой вытащила из кармана халата карты. Рубашки у них были самые обычные.

– Берите по одной. – Невидимым движением колода у нее в руках раскрылась веером.

– У меня валет пиковый, – отозвался Игорь.

– Не валет, а всадник мечей. Цыганская же колода, – пояснила гадалка. – К ссоре, ждет тебя раздор.

– Это я без карт знаю, зря треху потратили. Че у тебя, Лех? Баба с мужиком голые. Че, может, Ирка наконец тебе даст?

Гадалка взяла карту Королева, и он почувствовал, что голова его кружится от духоты коридора и жуткого запаха самогона. Он заметил, как стекают капли с развешенного на веревке влажного белья.

– Влюбленные. Это выбор означает. Придется тебе выбор делать, такой, что назад пути не будет.

Леха кивнул и вывалился наружу, глотая прохладу майской ночи.

– Смотри-ка, заснул Красной армии боец, – засмеялся Игорь, указывая на Рината, уронившего голову на грудь.

– Да не сплю я. Вы че так долго?

– Леха судьбу свою узнавал.

– Как, узнал?

– Узнал. – Королев поскользнулся на грязи, но не упал, удержавшись за Рината. – Короче, Наташка, есть у нас пять тысяч рублей, но как их в деньги превратить, мы не понимаем.

Ринат посмотрел на Леху и перевел протрезвевший взгляд на Игоря. Цыганков угрюмо кивнул.

* * *

Леха перебежал через улицу Свободы. Если не считать почти прошедший май, то срок исправительного труда на заводе заканчивался через шесть месяцев. Дальше шла армия, после армии – опять завод. Что после завода? Пенсия и смерть. Раньше Королев так далеко не заглядывал, потому что заглядывать было некуда и незачем. Платина и план Наташки могли это изменить.

День давил тяжелой серой духотой, но дождь никак не хотел начинаться. Не докурив папиросу и до половины, Леха бросил ее под ноги и смешался с очередью входивших и выходивших с Безымянского рынка через небольшую калитку в огромных, всегда закрытых воротах. Здание было похоже на полукруг, словно неумелую татуировку с восходом решили воплотить в архитектуре. Внутри стояла своя, отличная от уличной, духота: из звуков, запахов и особого тусклого света, просеянного через многочисленные, но грязные окна под полукруглой крышей.

Торговля заканчивалась, народу было немного. Леха прошел через кисловатый аромат молочных рядов с баночками густых сливок и бидонов с деревенским молоком, минуя рыбные прилавки, через земляной запах овощей в самый дальний и душный конец к мясному отделу. Разрубленные туши и после смерти продолжали выделять тепло, словно не желая примириться со своим новым состоянием. Вокруг носились воробьи, как если бы были хищными птицами, и, подхватывая что-то им одним видимое с каменного пола, уносились вверх к балкам изогнутой крыши. Через какие щели попадали они на рынок и за что так любили мясников, было неизвестно.

Леха пошел на звук топора, с глухим хрустом отсекавшим мясо. Рубщики были не видны за загородкой, но удары стихли, и появился Ринат. Он чуть заметно кивнул Королеву и таким же едва заметным движением головы указал на выход.

На рынке Лехе не нравилось, от запахов сразу хотелось еды, а купить было не на что. Он охотно вышел через дверь на улицу Воронежскую, где было крыльцо со скатом для тяжелых тележек с тушами. Достал пачку и предложил папиросу как раз появившемуся Ринату.

– У меня свои, – вытирая руки об розово-бурый от крови передник, сказал Ринат и вынул пачку «Родопи».

Леха прикурил ему от своей спички и молча ждал, что скажет ему Наташка.

– В общем, так: я аккуратно поспрашивал, – оглядываясь на выходивших с рынка прохожих, тихо и быстро говорил Ринат. – Все сходятся на том, что продать можно только одному человеку.

– Вор?

– Авторитет. Надо осторожно. Живет здесь рядом. Адрес я достал. – Ринат постоянно прерывался, пропуская людей. – Все хорошо обдумаем, че, как, – и к нему. Без товара, конечно.

Он замолчал, а Леха медленно кивал. Оба смотрели, как через дорогу налетевший наконец ветер гоняет маленький пыльный смерч. Верхушки тополей склонялись вбок и отлетали обратно. На асфальт посыпались мелкие капли, мгновенно превращавшие его из серого в черный.

Июнь. Улица Победы

Ира разглядывала Леху пристально и строго: фуражки не было, как и велели, прическу она делала сама, тщательно побрит, но исцарапал тупым лезвием под носом, рубашка свежая, пиджак держит в руках, брюки отглажены, ботинки начищены, хотя к гуталину уже успела пристать пыль. Этого уже не поправить. Она подошла и понюхала: дешевым одеколоном не пользовался. В целом приемлемо.

– Лови такси, потом покуришь. Некрасиво опаздывать.

Леха безропотно поднял руку, но машины на полупустой субботней Победе останавливаться не спешили. Все, кто имел собственный транспорт, очевидно, обладали и дачей. Июнь выдался не жарким, но шесть соток не знали оправданий. Редкие таксисты появлялись здесь только под вечер.

– Можно пиджак надеть? Меня че-то продувает, – робко спросил Леха, но лицо Иры говорило, что нет.

«Волга» с шашечками, словно посланная свыше, проехала по противоположной стороне, постояла на светофоре и, развернувшись налево, подъехала к ним.

Ира, не меняя выражения, дождалась, пока Леха откроет ей дверь, и тут же метнула суровый взгляд, чтобы Королев не вздумал, вопреки этикету, сесть рядом с водителем.

– Куда едем, командир? – как и положено, меланхолично спросил таксист.

– Я не знаю. Куда едем, Ир?

– Чернореченская, тридцать один.

Леха обратил внимание, что счетчик силится преодолеть отметку 1:59, но не может. Машина обогнала полупустой трамвай, звонком упрекнувший Королева за расточительность.

– Это новостройки, что ли? На новоселье едете? – осматривая пассажиров в зеркало заднего вида, не столько спросил, сколько констатировал таксист. – Строят-то сейчас до хрена, а очередь как не двигается. Откуда только у людей деньги? Вот так возишь – одна лимита, а привезешь – прям в новостройку. Без мыла в жопу такие влезут, не то что в очередь.

– Говорят, таксисты тоже неплохо получают, – искренне сказал Леха.

– Кто говорит? Кто в такси не работал, – усмехнулся водитель. – Я слышал, скоро метро построят, совсем без работы останемся.

Таксист погрузился в мрачные мысли и оставшийся путь ехал молча. Во двор он заезжать отказался. Заявил, что раздолбает ходовую, и потребовал с Королева три рубля. В другой раз Леха бы сторговался, но сейчас, внутренне сокрушаясь, заплатил.

* * *

Строительный мусор и землю вывезли не всю. Новенькая девятиэтажка уже запылилась. Ира с Лехой, обходя грязь, нашли нужный подъезд.

– Я тебя умоляю, не напейся. Напьешься – всё.

Что всё, Лехе узнавать не хотелось. Лифт не работал, и на седьмой этаж пришлось подниматься пешком. Подъезд был наполнен белесой строительной пылью и застоявшейся вонью краски, но главное, не было в нем запахов обжитого жилья.

Королев посмотрел на Иру и увидел, как она волнуется. Ехать он не напрашивался, но отказать ей в просьбе не мог. Теперь, глядя на Иру, растерянную, немного рассерженную и раскрасневшуюся от подъема, Леха начинал понимать, что этот поход для нее гораздо серьезнее, чем он мог подумать. Он взял ее за руку, обнаружил, что ладошка вспотела, и решительно нажал на дверной звонок.

Дверь распахнулась, и за ней оказался узкий темный карман с квартирами. Хозяйка, пока неразличимая в полумраке, заговорила сразу и быстро: одни соседи еще не заселились, другие уехали на дачу, Леха с Ирой первые и самые пунктуальные, вот тапочки, а лифт не работает, ремонт только закончили, сервант взяли по дешевке, а собрали вчера.

Хозяйка оказалась ровесницей Ирки – блондинка с ямочками на щеках, с бесцветными серыми глазами, в строгом платье. Иру потащили показывать квартиру, и она успевала только улыбаться и кивать. Леха прошел в зал, где стоял накрытый стол, и поздоровался с хозяином. Высокий, хорошо одетый юноша, судя по глазам, начал пить, не дождавшись гостей. Имени его Леха не расслышал.

Пока голос хозяйки переливался из комнаты в комнату (здесь вот будет детская, шторы сама строчила, сервант из Болгарии, дешевый, по блату достали, собрали только вчера, это уже говорила, а насчет обоев сомневается), парень молча приподнял бутылку водки и через стол налил в рюмку Лехе.

– Я пока не буду.

Хозяин отмел это взмахом руки в сторону женских голосов. Они беззвучно чокнулись, и Королев плеснул на язык непривычно маленькую порцию водки. Парень, в свою очередь, заедал свои несколько грамм чудовищной дозой винегрета. Леху манили запахом шпроты на сухариках, но он соблюдал приличия и к ним не притронулся.

– Ты где работаешь? – явно из вежливости спросил хозяин, не прекращая жевать.

– На заводе. А ты?

– В комсомоле.

Леха свое отношение к партии никак не выказал. Раздался звонок, и хозяин с нескрываемым облегчением пошел открывать. В прихожей загудели голоса, Ирка тоже кого-то приветствовала. Почти сразу последовал еще один звонок, шум усилился. Королев, сидевший за столом один, посмотрел на водку, потом на шпроты и не шелохнулся.

Комната начала наполняться гостями. Леха пожимал руки, представлялся и не запоминал имен. Когда все расселись, он оказался между маленькой брюнеткой и длинноволосым парнем в джинсах. Ирка сидела напротив, рядом с каким-то белозубым со значком ВЛКСМ на лацкане заграничного пиджака.

Первый тост был за новоселье, тут же последовал второй, за хозяйку, сопровождаемый похвалой столу, и тут же третий за будущих детей. Звучало это веселье натужно, как первомайский митинг. Леха вспомнил лицо Цыганкова с флагом и рассмеялся.

– Алексей, правильно? – засуетилась хозяйка. – Почему вы ничего не едите?

– Я не хочу, – скромно ответил Леха и, чтобы не обижать, взял на тарелку моченое яблоко, отметив, что шпроты ему так и не достались.

Четвертый тост, за будущее, стал последним. Королеву сначала показалось, что им всем надоело изображать взрослых, но потом понял: они просто захмелели. Сам он, по внутренней мерке, только начал.

– Сыграй на гитаре, – обратился хозяин к длинноволосому, умудряясь раскачиваться сидя. Сосед Лехи тихо ответил, что инструмент с собой не взял. – «Юра Хип» у меня появился.

Патлатый нейтрально кивнул, но хозяину этого было недостаточно. Он с трудом встал на нетвердые ноги и принес пластинку, не умещавшуюся среди тарелок.

– Вондервёлд. Новье.

– Круто, – не глядя на винил, отозвался волосатый.

– Поставить?

– Не надо.

Девочки налегали на вино и, по отголоскам, обсуждали достоинства болгарской мебели. Леха проследил глазами за комсомольцем и вышел вслед за ним на балкон.

– Илья, – представился комсюк и протянул вместо руки пачку «LM».

– Алексей, – ответил Королев и, достав «Беломор», ловко прикурил его спичкой.

Комсомолец курил быстро, и Леха остался на балконе один. Впереди, между кранами и остовами будущих домов, пропадало оранжевое солнце. На Безымянке, сидящей в яме, таких закатов не увидишь. Королев забыл о папиросе, дверь за ним открылась, и его обдало теплом, шумом и запахом стола.

– Вы правда на заводе работаете? – промурлыкал голос слева. Леха вышел из задумчивости и, прикурив девушке сигарету, кивнул. Это была его соседка, личико милое, но больно костлявая. – А кем?

– Фрезеровщиком.

– Как интересно-о-о, – протянула она, словно он сказал «пиратом» или «поэтом», и, качнувшись, задела его бедром.

– Да не особо, – не замечая прикосновения, ответил Леха, послал окурок по высокой дуге и вернулся в зал.

Девушка вошла вслед за ним и поставила какую-то пластинку. Среди пьяных голосов зазвучала виолончель. Прокофьева Леха, конечно, не знал, но музыка показалась ему знакомой: так гудели по ночам трубы в его доме, но об этом он не вспомнил.

– Выключи эту тягомотину, – попросил кто-то.

Брюнетка убрала иглу и в наступившей тишине громко, как нечто удивительное, произнесла:

– Представляете, Алексей работает фрезеровщиком.

– И что ты выточил? – спросил комсомолец Илья, не скрывая иронии.

– Ракету «Союз», – опрокидывая рюмку, ответил Леха.

* * *

За полночь гости столпились у подъезда, ожидая такси. После танцев и смешанных напитков все, кроме Лехи, чувствовавшего только усталость, были пьяны. Он потянул Иру к первой подъехавшей «Волге», она вырвала руку и начала прощаться со всеми. Королев стоял, скрытый от гостей машиной, и докуривал папиросу, когда к нему подошел Илья.

– Не для тебя Ира, – заплетаясь, начал он. – Не твой уровень, фрезеровщик.

Леха смерил его взглядом и впечатал окурок точно в Ленина на значке ВЛКСМ. Илья несколько мгновений смотрел, как искорки осыпаются и тухнут на лацкане его пиджака, потом замычал и сделал замах. Леха отступил на шаг назад, и комсомолец, прорезав кулаком воздух, упал коленями на асфальт.

– Илюша, ты чего? – взглянула через крышу подошедшая Ира.

– Перебрал, – объяснил Королев и, садясь за водителем, с облегчением произнес: – На Безымянку.

Пьяная Ирка открыла окно, и ночной июнь наполнил такси свежей прохладой. Леха, закрыв глаза, ловил на веках мелькающий свет фонарей, сквозняк выдувал хмель, вместо него наполняя голову легкой усталостью. От холода или нежности Ирка придвинулась к нему. Счетчик работал исправно, накрутив к подъезду хрущевки один рубль и десять копеек. Леха, счастливый возвращением, дал два.

– Че до дома не поехал? – не отпуская Леху, засмеялась Ира.

– Пешком дойду, проветрюсь, – сказал Королев и, притянув к себе, поцеловал.

От Иры пахло летней пылью, а губы были горячими, как спирт.

– Мама на даче, пошли, – прошептала она, останавливая Лехину руку у себя под платьем, и, глубоко выдохнув, скрылась в подъезде.

Королев ушел от нее перед рассветом. Он шагал в полном одиночестве по пустым улицам, и путь его домой был легче пыли.

* * *

– Ты че такой радостный? – спросил Игорь, отодвигая тарелку щей из квашеной капусты и одновременно обводя взглядом столовую так, словно та была минным полем.

– Не пил почти на выходных, – переходя к компоту из сухофруктов, отозвался Леха. – Че мы все время бухаем, а?

– Че нам, в шахматный клуб записаться? – не разделяя энтузиазма друга, мрачно отозвался Цыганков.

– Когда к авторитету пойдем? Предлагаю не откладывать – и прямо в субботу.

– Рот закрой, – бросил Игорь и начал пить свой компот.

К их столику подошел Альбертыч; вид у него был взволнованный.

– Цыганков, тебя новый зам к себе вызывает. Че случилось?

Игорь спокойно допивал компот, к раздражению Альбертыча, никак не реагируя на новость.

– Куда идти-то, гражданин начальник? – опуская стакан, спросил Цыганков.

* * *

Игорь вошел в кабинет нового зама, почти невидимого за огромным столом. Молодой, по меркам начальства, из инженеров, в очках. О таких говорят «рационализатор», а не «крепкий хозяйственник».

– Цыганков? – спросил зам, поднимаясь со своего места и указывая на стул. – Что ж, я буду краток. Мы вас увольняем.

– По какому поводу? – не присаживаясь, спросил Игорь.

– Работник из вас никакой, с коллективом не ладите, начальству грубите. – Зам старался говорить спокойно, но торопился, краснел, поправлял очки и в глаза не смотрел.

– Норму я выполняю, и коллектив, – Игорь издевательски выделил это слово, – на меня не жаловался, как начальству хамил, тоже не припоминаю. Может, вы мне докладную какую покажете, или прогулы, или еще там чего?

– Вы так, да? – Зам бросил быстрый взгляд на Цыганкова, потом уставился в пол. – Я же по-нормальному хотел, для личной беседы вас вызвал, по-человечески, а вы вот так вот хотите…

– Как так-то, гражданин начальник? По закону? – И если бы зам на него смотрел, то заметил, как на лице Игоря появляется кривая ухмылка.

– Не вам, Цыганков, про закон рассуждать, вы на исправительных работах на оборонном предприятии служите.

– И че? Я условий не нарушал, все взыскания получил…

– Давайте без демагогии, товарищ Цыганков, я вас по-хорошему увольняю, а могу по-плохому. Хотите прогулы, докладные от руководства цеха, характеристики отрицательные? Мы это вам все устроим.

– Это вы можете.

– Не сомневайтесь, – обрел твердую основу зам. – Так что идите в отдел кадров, получите бумаги, сегодняшним днем вас бухгалтерия рассчитает за июнь. Знаете, что я от себя лично хочу вам сказать, молодой человек…

– Не интересует, – перебил Игорь и вышел из кабинета.

После кадров и бухгалтерии Цыганков вернулся в цех. Он подошел к своему станку, легонько пнул его по затертости у правого угла, снял с рычага фурагу, оставленную перед обедом, и пошел к выходу под взглядами всего цеха.

– Цыганков, ты куда направился? – рассерженно спросил Альбертыч. – А работа?!

– В жопу себе засунь свою работу, – громко отчеканил Игорь и покинул помещение.

За воротами завода его ждал тихий июньский день. Он прошел по безлюдному Заводскому шоссе, сел в пустой трамвай и вышел на площади Кирова. Через несколько часов закончится смена и здесь будет полно народу, но пока Игорь – один из немногих прохожих. Он снял пиджак и переложил большую, чем обычно, пачку денег в карман брюк. На улице было жарко, а в пивной никого, и завтра не надо вставать. Первый глоток с теплой мыльной пеной напомнил весь сегодняшний скомканный и дурной день, второй, водянистый, но холодный, снимал напряжение. Быстро допив кружку, Игорь замер над следующей. Осознание новой, пьянящей и необычной свободы туманило голову. Цыганков еще не знал, что с ней делать, она радовала и пугала. Знакомого ритма из одинаковых дней больше не существовало; оказалось, что никакого другого будущего тоже не было.

* * *

Жара плавила Победу, сквер ДК 9-го ГПЗ простреливался солнцем насквозь. Лето чувствовалось через тонкие подошвы, рубашкой, прилипшей к спине, и каплями пота из-под фураг. Молодые, недавно посаженные елочки и березки торчали между дорожек, подрагивая тонкими ветками в отсутствие заметного ветра. Рядом кто-то посадил одинокий конский каштан. Тени деревца не давали, и было неясно, как сами они смогут вырасти и не зачахнуть под таким зноем, на такой сухой, твердой, как асфальт, земле. Женщина в халате поливала газон из шланга, вода падала с балкона, разлетаясь на множество капель, и, казалось, испарялась, не долетая до цели.

Фураги с трудом дошли до полутьмы под аркой и, не сговариваясь, остановились у границы света.

– Здесь, что ли? – спросил Цыганков. Глаза его за неделю после увольнения запали, выглядел он хреново.

– Здесь, – кивнул Ринат и уронил пачку «Родопи».

– Не нервничай, ты не идешь. Жди на лавке, на всякий случай, – одним видом отметая возражения, сказал Игорь.

– Ведите себя спокойно, не борзейте, – дал последние наставления Наташка.

Леха с Игорем вошли в подъезд и начали нелегкий подъем по высоким ступеням узкой лестницы. Идти двоим было неудобно, и Королев шел позади. Солнечный свет пробивался через пыльные вытянутые окна, похожие на бойницы. На третьем этаже они остановились и, сняв фураги, стерли выступивший на лбу пот. Остановившись у нужной двери, они, тоже не сговариваясь, выдохнули. Леха нажал на звонок, но тот промолчал. Несколько секунд они простояли в нерешительности, потом Игорь постучал. Ответа по-прежнему не было. Снизу по подъезду послышались тяжелые шаги.

– Вы че, дверью ошиблись, пацаны? – глухо спросил их блондин с короткой стрижкой. Его широкие плечи занимали всю площадку.

– Мы к Берензону.

– А вас звали? – безучастно спросил мужик.

– Нет, но у нас дело важное. – Серые глаза из-под нависшего лба смотрели бесстрастно. Лехе от этого взгляда стало не по себе, и он быстро добавил: – Хотим ценную вещь продать.

– Вы не по адресу пришли. – Блондин впервые отвел от них глаза и посмотрел вниз на свою авоську, где лежало подтаявшее мороженое в вафельных стаканчиках, завернутое в бумагу. Потом оттеснил фураг и вставил ключ в замок.

– Очень ценную вещь, – хрипло выдавил Игорь, и дверь перед ним захлопнулась.

Леха нервно рассмеялся, а Цыганков осел на ступеньки. В полной тишине прошла минута, Королев потянулся в карман за папиросами, но тут дверь открылась.

– Он вас примет.

В коридоре блондин неожиданно присел и быстрыми движениями ладоней обыскал их от носков до подмышек. Квартира была большая, но вполне обычная. Лампочка без плафона, старое трюмо с потускневшим от времени зеркалом. Фураги висли на доске с гвоздями, заменявшей вешалку.

– Разувайтесь и направо.

Без тапочек ноги чувствовали, что пол давно не обновлялся и краска пошла трещинами. Они вошли в просторный зал с балконом. Внутри было темно. Окна выходили на солнечную сторону и были закрыты пищевой фольгой. В углу стоял выключенный черно-белый телевизор на ножках. Пахло старостью и сердечными каплями.

Блондин прошел мимо друзей и поставил на низкий столик блюдечко с воткнутой в вафельный стаканчик чайной ложкой. За ним из кресла протянулся маленький старичок в белой майке на лямках, тренировочных штанах и теплых тапочках. Он повернул голову и быстро посмотрел на посетителей черными глазами, увеличенными огромными очками. На черепе у него остался только белый пушок.

– Игорь и Алексей, – доставая мороженое ложкой из стаканчика, бесцветным голосом констатировал Берензон, потом пристально посмотрел на удивленных фураг и усмехнулся: – Зря вы треху потратили, я вам, дуракам, и так ваше будущее предскажу. Что украли? С чем пришли?

– Платина, – тихо сказал Игорь.

– Ого! – делано удивился старичок и обратился к блондину, стоявшему за спиной друзей: – Ты слышал, Ваня, чем молодежь теперь торгует? Сколько платины?

– Два с половиной килограмма, пять слитков по полкило.

Леха хотел возразить, но старичок положил ложечку на тарелку, поставил на стол и откинулся в кресле.

– Еще принести, Давид Исаакович? – спросил Иван, но Берензон только махнул рукой.

– Сколько просите?

– Десять тысяч, – сказал Игорь.

– Ваня, когда ты в первый раз мороженое попробовал?

– Я не помню, Давид Исаакович, – пробасил блондин.

– А я помню: в сорок девятом году, тебе семь тогда было. Ох и рад ты был! А вы когда попробовали? Тоже не помните. Тысячу даю за ваши слитки. От них след до вас от самого завода тянется.

– Семь, – прохрипел Игорь и откашлялся.

– Три, молодой человек, и только потому, что я стал стар, мне много уже не надо, а если не согласны, то вот вам обещанное предсказание: скоро у вас, кроме меня, найдется покупатель и с радостью согласится на десять тысяч и на двадцать. Вы обрадуетесь ему, и вас тут же заметут менты.

– Почему?

– Потому что покупатель будет ссученный.

– Пять с половиной, – после паузы сказал Игорь. – За меньше мы не можем.

– Ой, размяк я, Ваня, растаял, как мороженое. – Все это Берензон произносил ровным бесцветным голосом, глядя на блюдечко, где действительно образовалась молочная лужица. – Пришли изгаляться над стариком. Пять. Пять ровно. По тысяче за слиток. Уговорили.

– Когда принести?

– Когда вы ее украли?

– В марте.

– В самом конце, – уточнил Леха.

– Вас подозревали? – Королев и Цыганков одновременно кивнули. – Надо еще немного подождать. Скорее всего, вас, дураков, пасут. Надежней вам совсем из города на время уехать, но это как сами решите.

Берензон впал в задумчивость, снял очки и захлопал близорукими глазами.

– Ваня, чего ты боишься?

– Спиться, Давид Исаакович, – равнодушно ответил блондин.

– Правильно, Ваня. Бояться надо. Вот ты, – Берензон указал пальцем в сторону Игоря, – я смотрю, не очень боишься, а вот друг твой волнуется, и это хорошо. Страх, он помогает. Вот Ванин папа был бесстрашный мужик, ничего не боялся. Здоровый, как бык, и замерз пьяным в сугробе. Я вот маленький, тощий, всего пугаюсь – и жив до сих пор. Не понимаете, о чем я говорю? Вижу, что не понимаете, потом поймете. В общем, дорогу сюда забудьте, что были у меня, никогда не вспоминайте, никому не рассказывайте. Через месяц к тебе, Леша, придет Иван, он все расскажет, куда деньги, куда товар. Попробуете обмануть, – пожалеете, что в тюрьму не сели. Ну все, ступайте, проводи их, Ваня.

* * *

– Че так долго? Я всю жопу отсидел, пока ждал. Че как?

Ни Леха, ни Игорь ответить не могли, неосознанно стараясь уйти подальше от дома по улице Победы.

– Договорились вроде, – сказал Цыганков. – На пять тысяч.

– Че так мало?

– Тебя надо было послать торговаться. Ты ж у нас на рынке работаешь, – огрызнулся Игорь.

– Жуткий старик, – объяснил Леха. – Смотрит, как будто насквозь тебя видит. Я не понял, откуда он имена наши знает и про гадания.

– Гадалка ему сказала, че неясно? – выругался Игорь. – Если он и Верку-самогонщицу держит, он вообще все про нас знает. Отец язык за зубами держать не любит.

– Когда деньги-то будут? – озабоченно спросил Наташка.

– Хрен его знает, может, через месяц. Говорит, что, скорее всего, нас пасут, надо обождать.

– Кто? – удивился Ринат.

– Менты, – ответил Леха, и все трое подняли глаза на здание милиции слева от них. – Сказал, что, если другие будут покупку предлагать, чтоб не велись, это значит ссученный.

– Пугает просто. Не хочет товар выгодный упускать, – недоверчиво сказал Игорь. – Откуда он-то знает?

– Он много чего знает, – авторитетно заявил Ринат.

– Ты че так уверен?

Друзья дошли до сквера, начинался вечер. Не задумываясь, они сбавили шаг, прошли через калитку на улице Калинина. В дальнем углу продавали билеты в летний кинотеатр.

– Опять «Есения», – брезгливо сплюнул Игорь, конечно, угадав.

Они опустились на лавочку. Ринат сел перед ними на корточки и достал «Родопи».

– Я тогда маленький был, много чего не понимал из дядиных рассказов, да и не мне он их рассказывал. Я и сейчас не все знаю. Словом, у дяди была кличка Султан, и был он большим начальником в одном лагере, заведовал столовой, где кормили зэков, а этот Берензон вроде как сам был зэком, но все время крутился возле начальства, и умней его никого там не было. Был в том же лагере блатной барак, где сидели воры и прочие авторитеты, работать им по понятиям было западло, а вертухаи их боялись и никогда не трогали. Однажды Берензон заставил блатных работать. Наверное, под ружьем или как-то иначе их провел, и ворам это, конечно, не понравилось. Они задумали его жестоко убить, перерезав горло, так у них было по понятиям в этом лагере, дядя часто про это рассказывал. И тут этот Берензон такой, среди ночи у них прямо в бараке появляется и говорит, мол, извините, пацаны, был не прав, зла не держите и вот вам от меня бочка спирта за доставленные неудобства. Те поломались для вида, говорят, мол, в этот раз прощаем, но это последний, и тут же раздавили ее на радостях. А в бочке той был метиловый спирт. К утру весь барак в слепых мертвецах. Перетравились. Вот такой этот Берензон.

– Че, мертвецы зрячие бывают? – заморгав, невесело усмехнулся Игорь.

– От метила слепнут сначала, потом дохнут, – терпеливо пояснил Наташка.

– Че-то байка какая-то, – шмыгнул носом Цыганков.

Ринат встал и пожал плечами – «за что купил, за то и продаю».

– Спирт он нам не предлагал, – попытался пошутить Леха.

История ему тоже не понравилась, от нее веяло каким-то незнакомым страхом, и думать об этом не хотелось.

* * *

Матч с алма-атинским «Кайратом» закончился победой «Крыльев Советов». Трое друзей переступали в ритме толпы, выходившей со стадиона «Металлург».

– Че им в вышке делать?! Сраную Алма-Ату еле обыграли. Если б Филиппов в конце пеналь не забил, они бы еще счет сравняли! – Гомон трибун еще стоял в ушах, и говорить получалось громко.

– Че ты раскряхтелся?! Нормально они сыграли, Краев забил рано, и держали их. В вышку точно попадут.

– Ага, и опять оттуда вылетят.

– Че, отпразднуем победу? – спросил Ринат, когда они вырвались за ворота.

– Я че-то больше не могу, – тяжело покачал головой Игорь. – Сплю херово. Поеду на следующей неделе к деду в деревню съезжу. Айда со мной?

– На исправительных работах отпуск не положен, – тихо сказал Леха. – Я так-то с радостью.

– Я вообще только месяц работаю, меня никто не пустит, все смены расписаны, – отозвался Ринат.

– Давайте хоть на выходные, в пятницу вечером сядем, в воскресенье уедете в ночь. Там же Грушинский фестиваль будет, поезда дополнительные пустят.

Ни Лехе, ни Ринату особо ехать не хотелось, но тоска заметно выедала Игоря изнутри, и отказывать другу в такую минуту не хотелось.

– На выходные можно, – согласился Королев, и Наташка поддержал его кивком.

* * *

Долгий летний день устал, как перебегавший ребенок, и все никак не мог улечься на ночь. Нагретый асфальт не остывал, закат все продолжался, и дворы полнились пылью и шумом. Родной двор на Свободе звенел стаканами и кривыми беседами.

– Че за праздник? – с усталым раздражением спросил Игорь, не ожидая ответа.

Путь домой проходил через пьянку, расположившуюся за столиком прямо перед подъездом Цыганкова.

– О, Игорь, Леха, Ринат, давайте сюда, – раздался гнусавый голос из самой гущи.

– Виталя, ты, что ли? – без особой радости сказал Королев, подходя к нежеланному, но неизбежному столу, откуда доносился запах самогона, не предвещавший ничего хорошего.

– Я, пацаны, я, – кивал Виталий, его улыбка обнажала бреши в зубах, и он в сотый раз за вечер, не дожидаясь вопроса, доложился: – Откинулся по амнистии, в честь юбилея Великой Победы. Вот так вот, пацаны.

– Че-то я не слышал про такую амнистию, – сказал Цыганков.

– Ну вот он я, – еще шире улыбаясь, закряхтел от смеха Виталий. – Наливайте им по штрафной.

Никто из друзей пить не хотел, но и отказаться было нельзя. Вонючая теплая жидкость, обжигая горло, поползла в желудок.

– Поздравляю, Виталь, – стряхивая слезу и тут же протягивая руку, первым нашелся Ринат. – Мне завтра тушу с утра рубить, я пошел отсыпаться.

Кого рубить, Виталий не понял, но голос Наташки звучал уверенно и сурово. Под одобрительное «бывай» Ахметов отступил без потерь. Леха понял, что теперь уйти быстро не получится, обреченно достал пачку папирос, тут же наполовину расстрелянную, и сел на бревно.

Виталий, отдавая неведомую дань уважения, подвинулся на лавке, предлагая Цыганкову почетное место рядом. Кто-то недовольно загудел на другом конце, но тут же был приведен к порядку.

Разговор крутился вокруг зоны, и главный виновник авторитетно отмалчивался. Был он на несколько лет старше Игоря и Лехи и свой первый, но, очевидно, не последний срок отмотал за взлом газетного киоска. Поступок идиотский и в то же время закономерный как первый шаг грядущей дороги. Четыре года тюремной жизни превратили Виталия из обычного пацана в блатного. Лицо потемнело и осунулось, голос стал гнусавее и вальяжнее. Синяя наколка с зарей на руке демонстрировалась с гордостью и превосходством. Хоть и сильно потрепанный, но он единственный из собравшихся излучал уверенность в завтрашнем дне. «Наливай», – командовал Виталий, и стаканы наполнялись; «Прикури», – говорил он, и во рту у него появлялась зажженная папироса.

После очередного круга Леха, старавшийся пропускать, с сожалением расстался с трешкой, отданной юному гонцу за добавкой, и попрощался. Захмелевший Игорь его ухода даже не заметил.

Быстрая ночь конца июня все-таки наступила, и застолье поредело. Наконец, на лавочке остались только Игорь и Виталий, под лавочкой лежал какой-то паренек.

– Слушай, Игорян, – тише сверчка у сарая, тяжело, но решительно начал Виталий. – Я при всех не хотел об этом. Пацаны говорят, вы с Лехой че-то жирное с завода спиздили?

Цыганков медленно помотал головой из стороны в сторону, Виталий видеть его лица не мог.

– Не ссы, мне можешь рассказать. У вас же обыски были. – Он выждал, давая Игорю время открыться, потом продолжал, понизив голос до хрипа: – Смотри, я, если че, людей нужных знаю, кому толкнуть можно, я много сам не попрошу.

Цыганков не то чтобы протрезвел после этих слов, но голова его заработала.

– Че с завода брать? Я, считай, только ручки дверные себе сделал, и те из обрезков, – пьянее, чем он был, отвечал Игорь. – Ничего я с завода не брал, только они с меня. Ты слышал, Виталь, меня ж уволили, на что мне теперь жить?

– Вот я тебе и говорю, Игорян, ты ж меня знаешь, – доверительно зашептал Виталий, обдавая Цыганкова самогонным смрадом. – Давай платину продадим и заживем как люди.

Вместо ответа Игорь разлил мутный остаток. В голове появилась четкая картина, и она ему совсем не нравилась.

Июль. Прибрежный

В первую пятницу июля железнодорожная станция «Безымянка», всего лишь открытая солнцу бетонная платформа, была заполнена людьми. Привычные молчаливые хмурые дачники терялись в толпе молодежи. Парни и девушки, предвкушая поездку на Грушинский фестиваль, стояли стайками, смеялись, садились, нарушая всякие приличия, прямо на теплые плиты перрона, свесив полуголые ноги в шортах и юбках к сверкающим, как ручьи, рельсам.

Цыганков стоял среди них, одинокий и важный, в обязательной вязаной кепке, с пиджаком через одну руку и большим черным чемоданом в другой, нелепо смотревшимся среди туристических рюкзаков. Девчонки быстро на него оглядывались и заходились смехом, гадая между собой, куда собирается уехать этот темный курортник на пригородной электричке. Игорь не обращал на них никакого внимания и не сменил мрачное выражение лица, даже когда к нему подошли Леха и Ринат.

– Че так долго?

– Подарок тебе готовили, – устало кивнул Ринат на объемный мешок в ногах и пнул ногой; мешок отозвался глухим звоном.

– Че там?

– Шашлык, – лениво отозвался замученный рабочей неделей Леха.

– Дело, – одобрил Игорь. – Под дедову настойку пойдет.

Слева появился поезд. Толпа засуетилась, вставая, хватая сумки и гремя котелками, с трудом взваливая на плечи тяжеленные рюкзаки. Мимо промчался короткий товарняк, наполнив и без того жаркий перрон раскаленным воздухом стальных цистерн. Самые неудачливые успели, кряхтя, снять с плеч свою поклажу, когда показалась настоящая электричка. Она была забита от головы до хвоста, и каждому показалось, что влезть в нее невозможно.

После штурма тамбура, мучительного выбора между вагонами, левый или правый (другой всегда кажется свободнее), потной толкучки в узких проходах, полупадений от качнувшегося состава все чудом уместились. Трое друзей смогли даже сесть на пол в крошечном, но собственном пространстве между последним креслом и стеной тамбура.

– Как приедем, надо первым делом костер развести, на такой жаре мясо мгновенно сгниет, – кое-как усевшись на свои кастрюли, сказал Ринат и, не утруждая себя стереть пот, стекавший с висков, закрыл глаза.

Наташка за последнее время накатался на поездах, и романтика путешествий его не интересовала. Леха посмотрел на друга: за два месяца тот почти набрал прежний вес, темные волосы отросли, на сложенных руках – несмытые пятна крови. Это показалось Королеву забавным; он посмотрел на свои пальцы в машинном масле и, ничего по этому поводу не решив, опустил голову на грудь, тоже попытался задремать. Шум вокруг накатывал неритмичными волнами, прерываемыми только объявлениями остановок. Вишневая, Яблочная, Ягодная – словно электричка была размером с гусеницу и ползла по рельсам, проложенным в Цветочном городе коротышек. В полудрему врывались звуки, живущие в этом вагоне без кислорода. Сами по себе, без тел, голоса играли в карты на перевернутой гитаре, все время забывая козырь, говорили о поездке в Сибирь: «А сосны, сосны там…» В сознание Лехи вплыл лось из Наташкиной истории и удовлетворение, потому что Ринат рассказывал лучше и честнее, а этот геолог-романтик просто выделывается перед девочками. Иногда начинала звенеть гитара, и голос с затаенной улыбкой пел про зеленый поезд. Королев этой светлой грусти не понимал, от интонаций хотелось вставить исполнителю крепкий подзатыльник. Он подумал, что сейчас испытывает Цыганков, и на этой мысли уснул.

Игорь угрюмо осмотрел товарищей, запихнул свой чемодан под ноги не проснувшемуся от этого Ринату и протолкался к тамбуру, где висела плотная пелена табачного дыма. Он уверенно протиснулся к самой двери, достал папиросу, убедился, что на него никто не смотрит, и улыбнулся. После дачных полустанков под мостом пролетел Сок, широкий в этом месте, с островками-деревьями, с маленьким катером, то ли оставлявшим пенный след, то ли выходившим из него. Стальная и водная дороги снова разминулись. Дальше пошли овраги, глубокие и изломанные, потом холмы, невысокие, но так близко стоявшие к дороге, что не видно верхушек, они тут же уступили окно долгому полю с горизонтом, и хотя Игорь видел все это много раз, все равно любил эту неожиданную смену.

На подъезде к сто тридцать пятому километру Цыганков вернулся в вагон, гудевший в возбужденном ожидании. Электричка остановилась, беспокойный смех в длинной очереди, попытки удержать многокилограммовые рюкзаки в руках, давка… Всего пара минут, и состав снова тронулся. Пока поезд набирал ход, Игорь смотрел в окно на удалявшихся туристов. По опустевшему вагону перекатилась бутылка, он проследил за ней взглядом и уткнулся в забытого пикового валета на полу, потом поднял глаза. На полке для багажа лежала смятая панама, Цыганков выбросил ее в открытое окно и вернулся к друзьям.

– Вставайте, пацаны, наша – следующая. – Игорь тихо и спокойно потряс Леху и Рината за плечи.

* * *

Электричка отошла. На маленьком бетонном полустанке стояли только они трое. За их спиной был Прибрежный, поселок городского типа, перед ними на три километра вниз неровными ступенями сбегал холм, покрытый домиками и деревьями, дальше виднелась Волга, светившаяся закатом, а за ней – Жигулевские горы. Небольшие по меркам гор и огромные в масштабах панорамы, уходившей, насколько хватало глаз, и влево, и вправо. Друзья, отвыкшие от горизонта в Безымянской яме, не могли привыкнуть, что бывает столько пространства, а небо бывает таким большим, что в одном его конце – закат, а с другой стороны – уже почти ночь.

Они двинулись вдоль путей, и ветер с реки мешал запах воды, трав и креозота. Идти по крупному железнодорожному щебню было неудобно, а шпалы располагались так, что каждый второй шаг попадал мимо, ломая темп и заставляя все время смотреть, куда ставишь ногу. Тем не менее друзья по одному поднимали взгляды от земли и смотрели вдаль, совсем не обращая внимания на поселок справа от себя.

Остановились у спуска к селу Задельное и закурили, чтобы передохнуть перед походом вниз. Солнце за их спинами зашло за лес на холме, а впереди остывало небо, меняясь с желтого на синее.

– Через полчаса будем у деда, – глубоко затягиваясь, сказал Игорь.

– Мясо надо готовить сразу, – звякнув кастрюлей, напомнил Ринат.

Сзади к ним незамеченными подобрались туристы. Леха повернулся к ним первым. Три парня и две девушки, все с огромными рюкзаками. Приехали на автобусе в Прибрежный.

– Добрый вечер, ребят. Вы местные? – спросил широкий в плечах очкарик с прилипшей к потному лбу кудрявой челкой. Цыганков утвердительно кивнул. – Не подскажете, в какую сторону фестиваль?

– А вы откуда? – втаптывая папиросу в пыль, спросил Игорь.

– Мы из Свердловска, – с трудом поправляя лямку и стараясь улыбаться, ответил за всех кудрявый.

– Долгий же вы путь проделали, но ничего, осталось вам совсем чуть-чуть, – неожиданно бодро отозвался Цыганков. – Вот по этой дороге, до упора, там развилка будет. Вам направо и вверх, прям через сосновый бор. Там ваш фестиваль.

– Спасибо огромное, – вразнобой отблагодарила компания и заспешила в указанном направлении.

– Груша в другой стороне, – с печалью глядя им вслед, сказал Леха.

– Ну а че. – Игорь подхватил свой чемодан. – Они ж туристы, любят походы. Пусть походят.

* * *

Когда они оказались около дома, уже стемнело. Вокруг пахло скошенной травой и навозом, песчаной пылью и тысячами других незнакомых запахов. Свет в окне деда горел, как на идиллической картинке. Цыганков приподнял щеколду калитки, прошел к двери и открыл ее без стука.

– Принимайте гостей.

– Ой, вы запозднились, по самой темноте шарохались, – выбежала в коридор бабка, здороваясь с Лехой и Ринатом и создавая суету бесконечными движениями. – Я вам все уже наготовила и застелила, в комнате все свежее, чистое, проголодались ведь с дороги, сейчас…

Дед вышел из комнаты, не обращая внимания на бабкин щебет, сурово пожал руки гостям. Глаза его мерцали плохо скрываемой радостью, и, как только старушка скрылась на кухне, дед позволил себе улыбнуться и степенно приложил два пальца к шее. Телепатическим образом этот жест не укрылся от бабки, выглянувшей из кухни именно в этот момент.

– Да дай ты им разуться, разбойник! Ждет не дождется, когда в подпол полезет за холодным.

– Там очень холодно? А то я мясо привез, боюсь, что до завтра испортится.

Без слов дед взял из его рук мешок с кастрюлькой и пошел в погреб.

* * *

На столе остались настойка и соленые огурцы в качестве закуски. Впрочем, напиток шел легко, и заедать его не требовалось.

– На листьях черной смородины, – скупо отрекомендовал дед и опрокинул стакан.

Друзья последовали его примеру. Хвалить настойку было необязательно, ее достоинства были известны давно. Четверо мужчин просто наслаждались вкусом и тем, как в открытое окно с натянутой марлей влетал прохладный ночной ветер, как рядом надрывался сверчок, встречая вставшую из-за Жигулевских гор белую луну… Все это не осознавалось по отдельности, но было данностью момента.

– Дед наш медаль опять получил, – не стерпев молчания, оживилась бабка.

– Цацка, – отмахнулся дед.

Старушка уже принесла коробочку и поставила на стол. Леха, сидевший ближе всех, аккуратно ее открыл. На латуни стояла Родина-мать с мечом в руке, в окружении лавра и звездочек салюта. «Участнику войны» – было написано на обороте.

– Сам глава райкома вручал.

Дед, обычно хмурый и неразговорчивый, раскрывался пьяным, обнаруживая неожиданно глубокие познания в политике и хоккее. Знания он черпал из газет, уходивших потом маленькими квадратиками в туалет. Читал он их до нарезки и после, копя в себе информацию и обдумывая, иногда месяцами. После этого одному ему известным методом приходил к всегда парадоксальным выводам.

– Все эти медали-ордена друг другу навручают, с головы до ног готовы обвешаться, а кто действительно заслужил, о тех молчат. – Дед разлил всем и начал рассказ: – В мае сорок второго я после учебки с такими же дураками на фронт попал. Ночью куда-то приехали, куда-то повели, вдалеке стрельба, ни хрена не понятно, никто ничего нам не говорит. К рассвету лейтенант приказ получил: ни че, ни как, просто в бой. Все без сна, конечно, как тут уснешь, бегом, бегом, а куда бежим, сами не знаем. Кругом зелень, все цветет, пробежали лесочек, за ним насыпь невысокая, а впереди поле. С другого конца стреляют, кто, не видно. Все кричат, я винтовку сжал, о курке даже не вспомнил, схватил, как палку, бегу, кричу вместе со всеми. Тут минометный снаряд где-то недалеко разорвался, свой, чужой, неизвестно. Я как вкопанный встал посреди поля, в ушах гул, ничего перед собой не вижу, и тут меня кто-то в спину с разбега толкнул, я как стоял, так лицом в землю и упал, даже руки не выставил. Ни боли, ничего не чувствую. Полежал так, надо подниматься, а все так медленно-медленно получается, я только глаза открыл, голову приподнял, а впереди земля летит, я перетрухал: думаю, лежи; потом думаю: это ж трусость. Встал на карачки, а передо мной чисто поле, одни трупы, а я это почему-то сообразить не могу, как не верю. Ползу к ним, и вот передо мной кто-то стонет, шевелится. Я подобрался, он шепчет: «Помоги, друг». И тут я подумал: с раненым-то можно назад вернуться. Шепчу ему: «Сейчас помогу, дотащу». Он тяжелый, разгибаться нельзя, я тащу его к лесочку, откуда с утра выбежали. Вокруг тихо стало, а все равно не поднимаюсь и чувствую, боец уже затих, а все равно его волоку. Дополз до насыпи, он мертвый. Оглянулся я вокруг, никого, закат уже. Я прислонил его, а сам как взлетел на этот пригорок – и по лесу, по лесу, будто за мной фашисты гонятся, петляю, выскочил на дорогу, а там еще тише. Машина в колее пустая застряла, ящики валяются, вокруг ни души. Я по дороге побрел, встретил двух таких же солдат, спрашиваю: че случилось, че дальше делать? Те тоже не знают. Потом на других набрели, потом на еще и так все ночь прошатались. Наутро нашли отряд с офицером, тот мальчик вообще, одурел совсем, только мычит. Эти, говорят, вроде как наступали, потом отступали, а почему так вышло, хрен его знает. У них же выяснили, что это мы у села Барвенково, в Харьковской области. Я думаю: ети ж его мать, занесло меня. Вот тут этот седой и появился, гимнастерка как с чужого плеча, я, говорит, генерал-майор, стройся, пошли на соединение. Довел он нас до деревни, там штаб, и все такие же, как мы, собрались, отступать приказа не было, атаковать не было, сдаваться нельзя, связи ни с кем нет… Комиссар, неизвестно какой, пьяный ходит, орет дуром, что все предатели, все дезертиры, что все к стенке пойдем. Седой постоял, покурил, да как кулаком зарядит комиссару в череп, тот как стоял, так и упал. Слушай, говорит, мой приказ: танки оставшиеся клином построить, вся пехота за танками, раненых на броню и на прорыв к Воронежу. Кто за танками не успел, тому конец. Как он сказал, так на следующее утро и пошли. Вот это был бой, немцы нас и с неба, и с земли, и из-под земли били, а мы вырвались. Немного нас живыми дошло, мне вот свезло. Я потом спрашиваю: а где этот седой генерал-майор, убили, что ли? Мне один отвечает: хрен его знает, только никакой он не генерал-майор, я, говорит, неделю назад с ним в теплушке сюда ехал, на нем форма солдатская была, про Первую мировую нам этот дед байки травил. Вот таким-то медалей и не досталось. Сходи-ка, Игорек, в погреб, принеси еще немного холодного.

– Хватит молодежь спаивать, – только для порядка призвала заслушавшаяся бабка.

– Разве гости у нас каждый день бывают? – для жалости сказал дед. – Ты возьми там справа на мяте, спать будете хорошо, а мне для сердца полезно.

* * *

Друзья вышли покурить перед сном. Луна стояла над горами и сияла во всю мощь своей половины. Там, куда не дотягивался ее свет, горели сотни звезд.

– Я б, наверное, тоже так смог, – пустил Игорь дым в космос и, не дожидаясь вопросов, продолжил: – Как тот седой. Это ведь не от храбрости, а потому что иначе ведь было никак.

Ринат с Лехой возражать не собирались; долгий день и свежий воздух вместе с дедовой настойкой уносили в сон.

– Сейчас попробуй себя прояви, хрен как проявишь, – долго собираясь с мыслями, изрек Игорь и поплелся за друзьями спать.

* * *

До пляжа они добрались только к обеду. Песчаные косы, разделенные узкими и быстрыми протоками, были здесь всюду. Достаточно было взять вещи в вытянутую руку, пройти пару метров по пояс, затем по грудь и по плечи, чуть-чуть проплыть и оказаться одному на собственном нетронутом пляже. Лень или какой-то иной врожденный инстинкт мешали большинству это сделать, и все теснились на ближайшем небольшом истоптанном, изрытом и замусоренном отрезке песка.

Игорь, руководивший экспедицией, гордо прошел мимо дачников с детьми, пледами и огурчиками, редких жителей поселка, отличавшихся загаром, и жителей Прибрежного, не поленившихся спуститься, чтобы вечером совершить утомительный обратный подъем вверх.

Цыганков выбрал для перехода излучину, где течение нанесло песок. Он быстро и деловито разделся, оставив на себе только синие семейные трусы и фурагу, и бесстрашно вошел в воду. Леха и Ринат раздевались медленно, внимательно наблюдая за каждым его шагом. Течение сносило Игоря влево, он оступился, матернувшись, попытался снова нащупать дно и, потеряв его и всякое достоинство, начал быстро и беспорядочно грести свободной рукой, другой держа одежду так высоко, что, казалось, от ее сухости зависит вся его жизнь.

Ринат оказался владельцем приличных черных плавок, кроме того, предусмотрительно взял авоську, где вещи уместились компактно и удобно. Он спокойно прошел до груди, потом уверенно оттолкнулся от дна и в пару гребков оказался на том берегу.

Лехе вода показалась очень холодной, но под взглядами товарищей слабость показывать было неприлично. Почувствовав под трусами холод, он, пытаясь последовать примеру Наташки, изо всех сил оттолкнулся от дна. Течение ощутимо сносило, он отчаянно греб ногами, безуспешно стараясь не сбить дыхание, и даже успел испугаться, но обнаружил, что задевает коленями о песок, и поднялся с отмели во весь рост. Никто его смущения не заметил.

На этой стороне песка было гораздо больше, а народа – меньше. Друзья пошли вдоль пляжа в поисках места, равноудаленного от людей. Игорь положил одежду на жалкий куст, ветви которого тут же прогнулись под ее тяжестью. Друзья сели на раскаленный песок, привыкая к окружающему сиянию и шуму, и по очереди закурили.

– Смотрите, какие маринки сидят, – Ринат указал на трех девушек слева, метрах в десяти. – Пойдем познакомимся?

– Сходи искупайся, – не поворачивая головы, ответил Цыганков, глядя, как песчаная оса зарывается в ямку, оставленную его пяткой.

От соседок внимание парней не укрылось. Они звонко рассмеялись, и их разговор вроде стал громче. В плывущем от жары воздухе и против солнца лица девушек были едва различимы, но воображение дорисовывало что-то прекрасное. Ринат улыбался им, щуря глаза, а Леха от неожиданного волнения закурил вторую. Только Цыганков продолжал следить за битвой своей ноги и маленького упорного насекомого.

Из-за невысоких кустов со стороны Волги к девочкам вышли двое парней, сразу обративших внимание на чужаков. Один из них, белесый (издалека казалось, что на нем вовсе нет волос), что-то сказал подружкам и вроде как двинулся в сторону фураг, но замер. Сирены, прекрасно понимая ситуацию, стали вести себя еще более вызывающе: грациозно поднимались с подстилки, стряхивали с ног песчинки и поправляли волосы, давая понять, что готовятся к заплыву. Их знакомые, напротив, замерли в напряженном ожидании.

– Пойду искупаюсь, – как бы между прочим сказал Ринат, разгадав маневры подружек, и поднялся.

– Наташка, а ты че на баб посторонних заглядываешься? – усмехнулся Цыганков. Ринат заметно растерялся. – Ты че, думаешь, на Безымянке скрыть что-то можно?

– Вы о чем? – спросил Леха.

– Ты один не знаешь. Наташка себе бабу на работе нашел, только есть одна проблема…

– Ага, – сокрушенно кивнул Ринат, нисколько не обижаясь бесцеремонным вторжением в личную жизнь. – Замужем она. Но это ерунда, главное – не татарка. Отец, если узнает, топор мой об меня сломает.

– А муж ее как же? – спросил Королев.

– По херу на него. Алкаш.

– Смотри не проболтайся ей.

– О чем не проболтаться? А-а-а, да че я, дурак, что ли?

Девочки слева устали ждать и прошли к воде мимо них. Их парни встали на изготовку, явно собираясь вступить в бой с превосходящим противником.

– На Волгу пойдемте, нечего здесь делать, – невесело сказал Игорь, отпуская осу. Цыганков, бегущий от конфликта, был неожидан, как солнечный удар. – Ну познакомитесь вы с девками, ну даже если без драки, вы-то завтра уедете, а мне тут еще весь июль жить.

Ринат кивнул, соглашаясь с доводами, и, как бы извиняясь, сказал, что только окунется и пойдет. Дождавшись, пока сирены накупаются, Наташка пошел в воду.

– Это у тебя че? – спросил Цыганков, тыкая пальцем на красный расчес под ребрами Лехи.

– Не знаю, раздражение какое-то, – смутился Королев.

Игорь кивнул, вполне удовлетворенный объяснением, и начал собирать с куста одежду перед походом на Волгу.

* * *

После раскаленной песчаной косы (всего метров двести, но так долго и тяжело), после перехода через очередную мелкую протоку с илом на дне, всплесками лягушек, ужом, скользнувшим в осоку, после еле заметной тропинки через лес с влажной землей и озверевшими комарами они вышли к Волге.

Местные сюда почти не приходили, все немногочисленные туристы, иногда ставившие в этом месте палатки, были на Грушинском. Песка под ногами касался только ветер. Редкие коряги лежали с весны. Речные волны добегали до берега и бесшумно исчезали в темной полоске.

Все трое, подняв головы, смотрели на тишину широкой реки, на, оказывается, разноцветную зелень неожиданно выросших Жигулевских гор на той стороне. Вокруг, насколько хватало взгляда, не было ни людей, ни лодок, ни признаков жилья – ни на этой стороне, ни на другой. Время здесь измерялось не часами, а движением солнца, пространство, кажется, не менялось столетиями, а жизнь обнаруживалась в деталях: бликах на воде, скользящей тени от облака, в налетавшем ветре.

Они сели посреди пляжа, зарыв ноги в песок и бросив одежду как придется и так и не привыкнув к спокойствию вокруг, по очереди поднявшись, пошли к воде.

– Холодная.

– Ледяная.

Игорь первым бросился в воду, позабыв про фурагу, и она поплыла по течению, быстро уходя влево и вниз в глубину. Ринат рассмеялся, прыгнул в ее сторону, встал в воде по плечи и выбросил фурагу на берег. Проследив сверкающие брызги от ее полета, он окунул голову и быстро поплыл.

Цыганков появился на поверхности, Леха указал ему на шапку, валявшуюся темным пятном на песке, но Игорь, не обратив внимания, снова ушел под воду. Королев, чьи ноги уже начинало сводить от холода, не мог представить, как можно целиком оказаться в этой ледяной стихии, и с этой мыслью прыгнул вперед. Тело на мгновенье обожгло, но сразу после этого оно стало легким, словно не своим. Он проплыл немного и, вынырнув, лег на спину, лениво перебирая ногами. На ресницах блестели капли, отражая и преломляя солнечные лучи. Тело совсем потеряло вес, а за ним последовали и мысли. В голове как будто отразилось безоблачное небо.

– А выходить холодно! – крикнул с берега Наташка, растиравшийся полотенцем.

* * *

Когда они вернулись, солнце уже скрылось за высоким лесистым холмом, слева от Прибрежного.

– Накупались? – весело спросила бабка, ходившая по огороду с полным подолом огурцов. – Холодная вода?

– Приятная, – ответил Игорь, усаживаясь на скамейку перед домом, рядом с дедом.

– Кости ломит, к дождю.

– Какой дождь, дед? Смотри, все чистое. – Цыганков указал огоньком папиросы на темно-синее небо над горами, по другую сторону от заката.

– Мясо свое делать будете? – спросила бабка, останавливаясь в дверях. – У сарая можете, чтоб кирпичи не таскать, дрова там же, берите снизу, сверху подсыревшие.

Через полчаса в быстро наползавшей темноте разгорался костер. Игорь ворошил его обломком черенка с приставшей к нему землей.

– Сосновые дрова, смотри, как смола сочится, – сказал он, в задумчивости глядя на огонь.

Леха перочинным ножом срезал веточки с ближайшей яблони и резкими движениями ссекал сучки. Листья над огнем подрагивали и мешали Цыганкову.

– Срежь эту, Лех.

– Выбирай потолще, тонкие над углями прогорят, – давал советы Ринат, сосредоточенный на насаживании мяса, и почти ткнул готовым шампуром в лицо Королева. – На, понюхай, не испортилось?

– Луком пахнет, – отталкивая от себя мясо, беззлобно ответил Леха.

Костер прогорел, и Ринат сменил Игоря. Он переворачивал прутики, глядя в красные угли внимательно и строго, выглядывая желтые язычки пламени, и тут же тушил их брызгами жидкости из кастрюли.

– Я вот не люблю, когда специй много в мясо добавляют… – начал было монолог Наташка, но маленький пожар под шашлыком его прервал.

Игорь отвел глаза от огня и всматривался в сторону невидимых гор и чуть выше, где светили звезды.

– Знаешь, мне иногда снится, ну не то чтобы снится, а когда засыпаешь перед самым сном… – начал и замолк Игорь.

– Ну я понял, чего?

– Закрываю глаза и вижу весь станок, не как обычно видят, а целиком. Даже затертость внизу на правом ближнем углу. И вот он снимает и снимает стружку, а болванка вроде меньше не становится.

– Ты ж на заводе каждый день работал, че странного?

– Да я не об этом. Я вот думал все время: это что, вот теперь навсегда? Эта вот болванка до конца жизни будет мерещиться? А как уволили, я еще чаще эту болванку вижу, даже пьяный когда засыпаю.

Леха начал немного подмерзать, вместе с порывом ветра прилетели комары.

– Ты куда платину спрятал? – неожиданно сам для себя спросил Королев.

Ринат, сидевший на корточках, поднял глаза от костра вверх, Игорь опустил от звездного неба вниз.

– Тебе зачем? Хорошо спрятал, надежно, никто не найдет, – спокойно отозвался Цыганков. – Мне вот Берензон не нравится, не верю я ему.

– У нас другие варианты есть, что ли? – отозвался Ринат, снова сосредоточиваясь на шашлыке.

– Ко мне Виталик с продажей подкатывал, – подпаливая папиросу от отлетевшего уголька, сказал Игорь.

Леха потер глаза от попавшего дыма. Он, как и остальные, по-хорошему устал от купания и свежего воздуха, в голове была легкость, и мысли, как пузырьки в газировке, ненадолго цеплялись друг за друга и улетали куда-то вверх.

– Ссученный? – От неожиданной догадки Королев чуть не упал с кирпичей.

Цыганков легонько покивал.

– Ссученный-то он, может, и ссученный, но кто знает, че там у дурака в голове.

– Эти все готовы, – протянул Наташка шампур-веточку. – Последние остались.

* * *

Дождь зарядил на рассвете в воскресенье, лил понемногу, не переставая, все время, пока они тащились на станцию и прощались с Игорем, и следовал за электричкой до города. Даже жизнерадостные барды, забившие вагон на сто тридцать пятом километре, видимо, устали от своих рюкзаков и песен и, сиротливо скучившись, молча смотрели на серый пейзаж за окном.

Ринат задремал, а Леха так и не смог уснуть. Ближе к городу, когда в вагон начали проталкиваться дачники с корзинками последней клубники, пропахшие мокрой землей, изнуренные сами собой до изнеможения, начала болеть голова.

Они вышли на Пятилетке и поднялись на Кировский мост, откуда было видно, что весь город затянут облаками.

Леха дошел до дома, но облегчения не испытал. В пустой квартире было нечем дышать. Мать – на смене в дурдоме, Люська – в пионерском лагере до конца июля. Королев разулся, бросил сумку и прошел на кухню. Вода в чайнике оставалась на донышке и при тряске стучала накипью. Он подошел к мойке и налил холодной, она отдавала резиновым шлангом, натянутым на кран. Леха открыл форточку, папироса выпала мимо руки, покатилась по полу и застряла в зазоре половиц. Он вздохнул и нагнулся, чтобы ее поднять. На полу был свежий грязный след ботинка. Королев, не разгибаясь, уставился на свои носки, вспомнил, как вошел и разулся, Потом перевел взгляд наверх. След был напротив подвесного кухонного ящика с приоткрытой дверцей.

Забывая дышать, Леха дотянулся до кухонного ножа и, как мог бесшумно, пошел по квартире. Темная мамина комната – пусто, туалет – пусто, умывальник – пусто, зал – никого, оставалась только его комната. Королев резко толкнул пальцами дверь, та заскрипела. На полу – такие же свежие следы. Он проверил шкаф и под кроватью. Хлам и пыль.

Чуть успокоившись, он проверил дверь и замок, самый простой, открыть такой при сноровке несложно. Выкурив за минуту папиросу, Леха включил свет во всей квартире и начал оттирать следы влажной тряпкой. Кто бы это ни был, он прошелся по всей квартире, заглянул во все уголки, действовал не спеша, спокойно. Учитывая, что следы остались и он их не заметил, скорее всего, ночью. Эта догадка Лехе понравилась, он тот еще знаток.

Во сколько ушла мать на смену? В пять. Во сколько начался дождь? Примерно в то же время. Удачную идею пришлось отмести. Может, к матери кто-то приходил? И шастал по всему дому в обуви? Точно нет. С пяти до семи никто из соседей в выходной не просыпается. Леха смерил размер следа со своим ботинком. Чуть меньше, каблук не срезан. Или срезан? Пришлось признать, что отпечаток ничего ему не говорит, кроме того факта, что дома кто-то был и что-то искал. Тот мент? Зачем ему? Виталий? Он бы что-нибудь украл. А что у Лехи красть? Красть нечего.

С тяжелой головой и вопросами без ответов Леха не заметил, как улегся в кровать. Он долго чесал пятно на животе и смотрел на трещину в побелке, пока не уснул.

* * *

– Ети ж твою мать! – ругался дед, отчаявшийся настроить антенну телевизора так, чтобы изображение хоть отдаленно напоминало целую картинку. – В космос летаем, а нормальный сигнал дать людям не могут. Че там, состыковались «Союз» с «Аполлоном» или мимо пролетели?!

– Включи радио да послушай, – отозвалась бабка с кухни. – Внучек, будешь салат с огурцами?

На вторую неделю Цыганковым завладела дачная апатия, он подолгу спал, не чувствуя себя отдохнувшим, много ел, хотя не хотелось, перестал ходить на пляж и копаться на огороде. «Пойдем посмолим», – говорил дед. Они садились на лавке, Игорь угощался его махоркой, они смотрели на погоду над Жигулевскими горами и молчали. Иногда дед изрекал «С отцом твоим – беда, конечно» или «Чувствую, Харламов в этом году набросает канадцам», не продолжая и не ожидая ответа.

Разговорчивая бабка выспрашивала про мать, по привычке обвиняя невестку в алкоголизме сына. Сокрушалась по поводу увольнения, уговаривала скорее устроиться, иначе нельзя. Интересовалась, много ли девок на примете и когда свадьба. При всей эмоциональности речей Цыганков знал, что бабке все равно. Кроме отца, у них еще два ребенка и четыре внука, не считая Игоря. Соперничать, например, с Лидой из Тольятти, игравшей на пианино, с дипломом, в консерваторию поедет, и девочка такая хорошая, у него не было ни возможности, ни желания. Оставалось просто слушать бабку или радио, где как раз передавали, что «советские космонавты Алексей Леонов и Валерий Кубасов протянули в космосе руку дружбы американским астронавтам».

– Спасибо, бабуль, – отодвигая пустую тарелку, сказал Игорь и чуть громче: – Состыковались, дед!

– Ну слава тебе господи, – отозвался тот. – Пойдем, посмолим.

* * *

Без Люськи квартира была не по-хорошему тихой и пустой. Мать уходила на долгие ночные и дневные смены. Леха возвращался с работы, ел сайру в масле с картошкой или что-то такое же дешевое и простое. Иногда, измученный июльской жарой, просто умывался ледяной водой, ничего не ел и прятался в горячий, не приносивший отдыха, дневной сон.

Это было необъяснимо, но без Игоря встречи с Наташкой стали немногословны и безрадостны. Оказалось, всегда был нужен третий, при отсутствии одного элемента все рассыпалось. Ринат много работал или говорил, что много работает, стараясь проводить все свободное время со своей продавщицей. Ира пропала. Первые несколько раз ее телефон молчал, потом трубку стала брать мама, сухо говорила, что Ирки нет дома, когда вернется, не говорила. Звонить часто стало стыдно, идея зайти без приглашения показалась неуместной – и чем дальше, тем все было сложнее. Ветка, как нарочно, перестала попадаться на глаза, один раз Леха даже просидел весь вечер во дворе, ожидая ее, скурил папирос до боли в груди, но так и не встретил.

По поручению Игоря Королев ходил кормить свиней бабы Томы, кажется, не заметившей подмены помощника. В нагретом сарае воняло ужасно, и Леха сбрасывал корм, стараясь не задерживаться.

«Урал» Васи, Веткиного отца, стоял посреди двора, перед сараями, прямо под тополем. Тень дерева сместилась к кузову, и приходилось копаться в моторе на самом солнцепеке.

– Салют, тимуровец. – Вася поднялся, весь в искорках пота, провел кистью по лбу, показывая миру испачканные машинным маслом ладони. – Оставь родную машину механикам в гараже – тут же разъебут. Самому надо, все самому.

Даже жалоба звучала бодро. Он улыбнулся, легко спрыгнул с высокого бампера на землю и прикурил «Приму».

– Песка вот детишкам привез, – указывая на песочницу, сказал водитель.

– Куда Ветка подевалась, дядя Вась?

– Иветта Васильевна вожатой в лагере вызвалась. Я ей говорю: отдохни, Макаренко, а она вот ни в какую. – Королев покивал в ответ, и повисла неловкая тишина. – Что ни говори, Лех, а машина – это вещь, езжай куда хочешь, вези, что тебе надо. Если с умом работать, что угодно куда угодно перебросить можно. Тебе ничего ценного никуда везти не надо?

Шутливый вопрос насторожил Королева.

– Вроде ничего не надо, – неестественно испуганно и серьезно ответил он.

Вася усмехнулся и, сплюнув окурок, головой мотнул в сторону трехлитровой банки с водой, стоявшей у колеса.

– Полей маленечко на руки, вот так, хорошо. – Он провел грязной рукой по затылку. – Вот пекло. В баню идти придется. Ничего, скоро уже осень, чуток жару потерпеть осталось. Ты смотри, если надо что-нибудь отвезти, только скажи.

* * *

Покупателей было мало, мяса везли еще меньше. На жаре оно мгновенно темнело, и выкладывать его на прилавок было все равно что выкинуть. Одуревшие продавщицы, казалось, вросли руками в щеки, отчаявшись перебить мух, получить выручку и, возможно, отчаявшись в самой жизни. Ринат был единственным рубщиком, не взявшим отпуск. Работы не было, и он сидел в своем закутке, прислонившись затылком к холодному кафелю, иногда отодвигаясь от нагретого места. Привычный гул рынка нисколько не мешал дремать в ожидании конца смены.

– Ринат, там мужик какой-то говеный, поговорить с тобой хочет, – возникла продавщица в проеме.

– Че ему надо?

– Вот встань да спроси! – на весь рынок выкрикнула она. – Мясом недоволен.

– Пусть в жалобную книгу напишет, – лениво ответил Ринат, снова закрывая глаза.

– Мне оно надо? Выйди, поговори, не переломишься.

В голосе ее звучал скандал, и Наташка, тяжело вздохнув, поплелся разговаривать с покупателем.

– Что привозят, то и продаем, – нехотя начал Ринат, но осекся. Посетитель на скандалиста не походил: пиджак при такой погоде, взгляд внимательный, глаза как будто в череп запали. – Вас что-то не устраивает?

– Много чего, по правде, – рассматривая Наташку, с улыбкой ответил мужик.

– Да оно неплохое, я с утра порубил, – начал теряться Наташка. – Просто по жаре так выглядит.

– Хорошая у тебя работа, Ахметов. – Мужик оперся на грязный прилавок и очень тихо, так, что продавщицы не могли подслушать, заговорил: – Дружный коллектив, перспективы, заработок. Не связывайся с плохой компанией, и все у тебя будет. Не сразу, но будет.

– Вы о чем?

– Не поверю, что тебе друзья не рассказали. По глазам вижу, что рассказали. Они думают, что если спрятали хорошо, то все забудут? Нет, не забудут, я по крайней мере не забуду. Все найду – и тогда по всей строгости. Тебе в это мешаться надо? Не надо, за свои ошибки каждый сам отвечает. Согласен?

– Вы кто вообще такой? – хотел построже спросить Ринат, но вышло неубедительно.

– Тоже с плохим мясом работаю, только через дорогу, – усмехнулся мужик и, откинувшись от прилавка, зашагал к выходу.

Август. Нагорная

Солнце не пробивалось через облака, ровным белым потолком висевшие над Безымянкой, но свет все равно резал сонные Лехины глаза. Он быстро шагал, давясь папиросным дымом, кашлял и, наконец, выбросил, не докурив до половины. Будильник стоял на десять минут шестого, когда он выходил, была половина, за полчаса он должен был успеть.

Недосып мешался с раздражением. Из-за исправительных работ отпуск был не положен, а хотя бы в конце лета его очень хотелось. Ценность выходных повышалась в разы, и в такой день вставать еще раньше, чем обычно, было обидно.

Королев перебежал Ново-Вокзальную, пустую в этот час, и прошел через пролом в стене психиатрической клиники, заделанный арматурой и снова расшатанный многочисленными посетителями. Этот лаз много лет служил официальным входом на территорию дурдома, и изменить это было невозможно. Леха прошел мимо двухэтажного здания из красного кирпича, по асфальтовым тропинкам, вдоль корпусов, где никогда не гасят свет, и сел на лавочку перед отделением, где обычно дежурила мать. Не опоздал, успел подумать он, но закурить не успел: по дорожке шла мать в сопровождении мужчины в пижаме. Оба с занятыми руками.

– Мог бы подняться, помочь, – сказала мать, поравнявшись с лавкой. – Чего сидишь? Бери сумки.

Леха взял из рук мужика две плотные матерчатые сумки, по две двухлитровых банки в каждой. По виду явный псих, уже старый. На трясущейся голове – белый редкий пушок, все лицо – в морщинках. Он улыбнулся и обнажил рот без единого зуба.

– Поедешь в Москву, скажи, что я здесь, – то ли часто кивая, то ли не контролируя этот процесс, застенчиво попросил псих.

– Ладно, – смутившись, пообещал Леха.

– Беги в корпус, москвич, а то простынешь, – сказала мать, и дурак правда побежал легкой трусцой, покачивая в такт головой.

Леха сначала хотел помочь матери с мешками, но, перейдя Ново-Вокзальную, почувствовал, что восьми килограммов с него хватит.

– Это кто был?

– Это Ваня-дурачок, всегда здесь был, никто не помнит, откуда он взялся. Так и живет в дурдоме. Он всем помогает.

– Че, дураки сок не любят? – Мать оставила вопрос без ответа. – Какой хоть?

– Четыре яблочных, два персиковых, два томатных.

Они прошли мимо пустырей, заросших деревьями. Вместе с ними на Вольскую свернула машина «Скорой помощи», беззвучно мелькая синим огоньком, и, как будто не особо торопясь, заехала в больницу Семашко. Корпус своими изгибами и большими окнами второго этажа напоминал покинутую дворянскую усадьбу.

– Давай передохнем, – сдался Леха напротив корпуса больницы, с глухим стуком ставя банки на асфальт.

– Аккуратней, Леш, не хватало перебить еще. – Мать, судя по всему, могла хоть целый день шагать с банками в руках.

– Вот зачем нам шестнадцать литров сока? – Леха расправил скрутившиеся жгутом ручки сумок, натиравшие ладони, и поразжимал затекшие пальцы. Мать молчала. – Вспомни, что ты мне после обыска про воровство говорила? Вот это что, по-твоему?

– Я их купила. Это излишки столовой, – подхватывая сумки, прервала передышку мать. – Чего его выбрасывать?

– Вот, я и спрашиваю: че, дураки сок не любят? Любят. Любят, как все, сок и чтоб водой его не разбавляли. Излишки, – презрительно хмыкнул Леха. – Ты за эти излишки насколько дешевле заплатила, чем в магазине взяла бы? По сколько врачи банок взяли, если санитарке восемь досталось? Ни хрена себе излишки.

– Че, не брать, что ли, теперь?

До дома оставалось немного. Королев бессмысленно поменял сумки в руках и подумал, что сразу выпьет целую банку яблочного сока и ляжет спать.

– Брать, конечно, – примирительно сказал он. – Только поменьше в следующий раз.

* * *

Пляж седьмой просеки выбрал Игорь. Леха просто предложил искупаться, пока лето не кончилось и оба они не работают. Они ехали в душной маршрутке до конечной, выйдя, поплелись по дороге между дачами и забором санатория.

– Нигде поближе нельзя было искупаться?

– Там народу немного, – объяснил свой выбор Игорь и повернул влево на узкую тропинку.

Слева от них за высоким проволочным забором, местами заросшим зеленью, виднелись ухоженные тропинки, сверкающие на солнце асфальтовые дорожки, иногда отдыхающие, плывшие в этом жарком мареве с достоинством и неспешностью праведников в райских садах. Слева находилась обычная турбаза, дома там были деревянные, тени больше, а народ попроще и погромче. Их же путь проходил между заборами, по натоптанной, но узкой тропе, сбегавшей вниз, чем ближе к Волге, тем круче. В одном месте пришлось обходить разросшуюся крапиву, потом – неожиданный куст черной смородины, общипанный прохожими, но продолжавший так уютно и по-знакомому пахнуть. В конце ждали неожиданные каменные ступени. Через густую листву уже блестела река, оттуда приглушенно доносились детские крики, шум моторок и плеск воды. Дальше высокий берег обрывался. Они спустились по стальной лестнице в несколько пролетов и оказались у реки.

– Он же каменный, – с разочарованием глядя на пляж, сказал Леха.

Народу здесь было тоже немало, и Игорь ничего не ответил.

Они расположились на краю пляжа, там, где не доставала тень огромного дуба. Сели на вещи, покурили, по очереди сходили искупаться. Королев доплыл до буйков и посмотрел на берег. Справа от места, где сидел Игорь, шел забор, за ним вдавался в реку широкий бетонный волнорез, на нем сидело несколько детей с самодельными удочками, рыбачить им мешали другие, прыгавшие в реку. Дальше шел пляж санатория. Там был песок, шезлонги и, по сравнению с каменистым куском берега, куда они пришли, всего лишь несколько человек.

– Вода вовсю цветет, – вытираясь собственной майкой, сказал Леха.

Игорь без спросу взял выпавшие из кармана штанов Лехины папиросы и, закурив, уставился вправо вдаль. Там перед изгибом реки виднелась далекая, сиявшая белым известняком гора на Красной Глинке. Цыганков не выглядел взволнованным, но долгое молчание его выдавало.

– Он же и раньше пропадал, – сделал попытку его разговорить Леха.

– Сто раз, – выпустил дым Игорь. – Опять, наверное, у дружка какого-нибудь старого жена на юг уехала, и они забухали там у него.

– Вернется тогда.

– Ясно, что вернется. Мать че-то совсем изнервничалась. Обыск ее сначала напугал, потом меня уволили, как только я уехал, сарай взломали. Теперь этот говнюк одноногий пропал.

– Я не слышал, что у тебя сарай взломали.

– По центральному телевидению не передавали.

– Я серьезно. Когда взломали, Игорь?

– Че такого? Там брать нечего. Вот я только от деда соленые огурцы привез, так и замок новый повесили.

Они вместе следили за баржей, упорно ползшей против течения. Вдоль реки подул ветер, к берегу прямо перед друзьями подплыла моторка. Загоревший мужик спрыгнул с нее и, втащив по камням, приковал к стальному тросу, врезавшемуся в кору многовекового дуба. Дерево устало зашелестело листвой, словно стараясь стряхнуть с себя оковы.

– Мы когда у тебя в Прибрежном были, я с утра вернулся, мать на дежурстве, сестра в лагере, смотрю, у меня следы по квартире.

– Ты уверен? – Леха кивнул. Игорь нашел среди камней два плоских и пощелкивал ими друг об друга. – Да, сарай, получается, у меня тогда же вскрыли. Знали, когда искать. На кого думаешь?

– На Виталика, на кого еще? Надо бы с ним поговорить.

– Конечно, нам он тут же признается. Может, еврей этот? А че? Про слитки мы ему сказали, уехать нам он сам советовал, как нас зовут, знает. Зачем ему деньги тратить? Вынул тихо, и все. Че мы в милицию побежим?

– Он мороженое сам поднять не мог, че ты, Игорян, придумываешь.

– Не сам же, а этот, блондин его. Как его там?

– Иван.

– Вот. Иван. Спокойно мог. Он обещал, через месяц скажет, че как. Че-то не торопится.

– Не торопится, – согласился Леха.

За баржей последовал прогулочный пароходик. Дети побежали к воде встречать волны. Правее, на лодочной станции, заволновались привязанные лодки, и, словно чуя непорядок, оттуда хрипло залаяла собака.

– Ты из-за отца, что ли, раньше от деда приехал?

– Да заебался я там сидеть. Там делать нечего.

– А здесь есть чего?

Цыганков ничего не ответил и пошел купаться. Пляж постепенно пустел. Леха поежился от налетевшего ветра и подумал, что в воду, скорее всего, больше сегодня не полезет.

– Пятно у тебя на пузе еще больше стало, – сказал Игорь, нагибаясь за папиросами и капая на одежду Лехи.

– К Ринату майор на рынок приходил. Запугивал.

– Ты говоришь, делать нечего, когда кругом дела, – задумчиво покивал Игорь.

* * *

Погода была не самая праздничная: солнце постоянно исчезало за облаками, и тогда сразу начинал дуть ветер. В городе, среди домов, это было не так заметно, а здесь, на каменистом берегу Волги, от его порывов становилось прохладно. Они прошли от крутого склона, насколько хватило сил, и, задыхаясь после спуска, поставили сумки, оглядываясь, где можно присесть.

Ринат тут же притащил здоровую корягу, его подруга-продавщица, смущенно улыбнувшись, села, придерживая широкую юбку. Ветка хозяйственно отряхнула большой валун и забралась на него. Леха выбрал камень поменьше, и только Игорь остался стоять.

– Ты не мог поближе места найти? Че тебя носит? То на седьмую просеку, то в Загородный парк? – возмущался Леха.

– Какая разница? Его день рождения, куда хочет, туда пусть и ведет, – примирительно сказал Ринат.

– Не могу я больше на Безымянке сидеть. Вот тут уже. Вы хоть на работу ходите, а я только выйду из подъезда и на лавке сижу, как старый дед.

– Ладно, давайте раскладываться, – скомандовал Наташка и пошел вдоль берега, набирая дрова для костра.

Ветка достала еду. Игорь разулся, закатал штаны и пошел в воду прилаживать авоську с водкой и вином так, чтобы она полностью оказалась под водой и при этом не побилась об камни на речных волнах.

Леха не был ничем занят и, встретившись с продавщицей взглядом, смутился. Она была постарше. Симпатичное личико с узким тонким подбородком было похоже на сердечко, только вид у женщины был усталый, а в больших темных глазах виднелась такая жуткая грусть и растерянность, как будто ее только что привели в новый мир и оставили без присмотра и объяснений.

– Меня Таня зовут, – представилась она, заметив взгляд Лехи.

– Ринат шашлык приготовил, может, мне мясо на шампуры насадить? – чтоб не молчать, спросил у нее Королев.

– Он все уже сделал, – так быстро ответила она, что Леха не знал, чем продолжить беседу, слез с камня и пошел искать крупные булыжники для кострища.

Плавник быстро прогорал, Наташка достал завернутые в газету шампуры с мясом и начал его жарить. Игорь открыл вино девушкам, но продавщица, краснея, попросила водки. Цыганков одобрил ее выбор и, разлив всем, замер.

– Чтобы все, Игорь, у тебя было хорошо, – искренне пожелала Ветка. Все кивнули, соглашаясь, и выпили.

– Че Ирка-то не пришла? – не мог больше держать в себе вопрос Леха.

– У нее работы в парикмахерской полно, – заметно поспешила с ответом Ветка и, пытаясь сгладить свою оплошность, объяснила: – Август, все с отпусков возвращаются, хотят перед работой получше выглядеть.

– Че-то я до нее никак дозвониться не могу, – упорно продолжил Леха, чувствуя, будто все, кроме него, знают почему, а ему не говорят.

Игорь, спасая Ветку, щедро разлил и, сам поздравив себя с днем рождения, выпил.

– Как в лагерь-то съездила? – стряхивая слезу и втягивая воздух через зубы, спросил Цыганков.

– Хорошо. Ребята такие интересные были, письма мне писать обещали. Привыкаешь к ним за месяц, я даже всплакнула на последнем костре, – сделав маленький глоток вина, улыбнулась Ветка. – Представляете, мы молнию видели, дождь начался. Мы под грибком спрятались. Вдруг совсем рядом ка-а-ак шарахнет, прямо в дерево. Оно как факел вспыхнуло, и с него щепки полетели.

– Загорелось? – Ринат снял первые шампуры и предложил их девушкам. Те отказались, и Леха с Игорем вгрызлись в мясо.

– Нет, не загорелось. Потом только подошли, посмотрели, обуглилось чуток.

– У нас в армии один парень из Казахстана рассказывал, как шаровая молния над степью летала. Тоже, говорит, ни хрена не подожгла.

Цыганков расправился со своей порцией и снова налил. Наташка молча пропустил, а его девушка выпила. На ее лице появился румянец, а в глазах загорелся безрадостный блеск.

– Мне когда четыре года было, – начала она, глядя поверх углей, где плавился воздух. – В сентябре, кажется. Я во дворе играла, и вдруг взрыв такой, аж земля затряслась, я перепугалась и в слезы, а отец смеется надо мной. Не бойся, дурочка, сказал, это войсковые учения. Небо потемнело, гул такой, самолеты сверху пролетели, он стоит, смотрит. Я в дом пошла, и вдруг отец влетает. Швырнул меня на пол и сверху прижал. Тут все стекла в избе вылетели. Он встал, глаза бешеные. Матерится, прикурить хочет и никак спички найти не может. Под ногами у него стекло хрустит. Он сказал: осторожно, не обрежься. Вот тут мы оба про маму вспомнили. Она на речку стирать пошла. Мы в огород, и на улицу. Она навстречу нам бежит. Подлетела, обняла, а у самой руки ходуном ходят. Зашла в дом, увидела стекло перебитое и как закричит. Отец бутылку достал, ей налил и сам выпил. Мать только одно повторяет: стена огня, стена огня. Через год мы из Федоровки уехали, отец уже ходил еле-еле. Помер в Чкаловске. Мать еще пять лет прожила. Болела все время. Я вот ничего, живу пока, вроде как тогда отец меня собой закрыл от взрыва. Может, потому что маленькая была, не взяло. В селе говорили, это бомбу фашистскую обезвредили. Я потом учительницу спросила, не было под Тоцком фашистов.

– Ядерное оружие испытывали, – пояснил, видимо, уже слышавший эту историю Ринат.

– На людях, что ли?

– Может, заряд не рассчитали, хрен его знает.

Цыганков хмыкнул и сходил к воде за холодной бутылкой.

– Я уже поеду скоро, – извиняясь, сказала Ветка. – У меня отец завтра в рейс уходит, его собрать надо, отгладить.

– Подожди, сейчас мясо доедим, вместе поедем, – сказал Ринат, беспокоясь за свою пьяную подругу.

– Хоть ты, Лех, со мной останешься? – спросил Игорь.

– Мне никуда завтра идти не надо, – чокнулся с ним Королев и выпил водки, холодной, как речная вода.

* * *

В прохладе и свежем воздухе ли было дело или в жирных шашлыках, но Леха с Игорем пьянели медленнее обычного.

– Вот мне двадцать один год, – сказал Цыганков, подкидывая сухой плавник в ненужный костер. – В ноябре у нас с тобой срок закончится, в армию пойдем, че-то не хочется.

– Если платину продадим, вернемся уже богатыми, – ответил Леха.

– Ты че, думаешь, Наташка нам все два года на сберкнижки долг будет списывать?

– Договоримся как-нибудь. Че, он возьмет наши пять тысяч и убежит с ними?

– Так-то оно так, только знаешь, я вот вспомнил… – Игорь замолк. Закат не задался, солнце скрыли плотные облака, и только оранжевые отблески пробивались через них, как свет ночника через занавески. – Помнишь, как я в детстве двадцать пять рублей нашел? По сколько нам тогда было? По семь? Деньги огромные, а как их потратить, неизвестно. Я сначала хотел мороженого, потом думаю, продавщица спросит, откуда у меня столько. Потом хотел велосипед купить, а как родителям объяснишь, откуда он взялся? С месяц меня этот четвертак мучил, так матери и отдал. Вот так и с этими деньгами выйдет.

– Че, Игорь, пора собираться. – Лехе эта история совсем не понравилась.

– Давай, пока не стемнело.

Цыганков сходил за оставшейся в воде последней бутылкой и, стерев с нее капли рукавом, сунул в карман пиджака. Пустую авоську выжал и положил в другой. Все сумки, посуду и остатки вина увез Ринат.

Хотя идти предстояло налегке, подъем в гору давался непросто. Наверху они, тяжело дыша, остановились, ловя запах ночной Волги. Тьма наступала быстро, на той стороне реки зажглись неведомые огни, по черной воде из города, как космический корабль в невесомости, плыл прогулочный кораблик. С него доносились музыка и смех.

– Вот умеют же гулять, – то ли с завистью, то ли с ненавистью сказал Цыганков и, открыв последнюю бутылку, сделал глоток. Протянул ее Королеву, но тот отказался. – А ты с деньгами че бы сделал?

– Много чего, – закуривая, ответил Леха. – Штаны бы купил, ремонт бы в квартире человеческий сделал, телевизор бы взял нормальный, цветной, «Каскад-203», Люське с мамой подарков. И вообще. Если много денег, квартиру бы купил в новостройке, сервант болгарский, проигрыватель «Вегу». Ирку бы замуж позвал.

– Без денег не зовется?

Леха несколько раз мелко сплюнул приставшую к губе махорку и взял бутылку у Игоря.

– Одним вопросом всю душу выебешь.

Цыганков довольно усмехнулся и, забрав бутылку, пошел по асфальтовой тропинке. В Загородном парке загорелись фонари, аллеи пустовали. Они прошли «чертово колесо», когда с лавки им навстречу поднялись трое парней в олимпийках.

– Че-то вы, фураги, далеко зашли, – засмеялся самый здоровый, стоявший по центру. – Заблудились, что ли?

– Пацаны, да мы просто праздник отмечали, день рождения у меня, вы че? – вроде пьяно заговорил Игорь и быстро закурил.

– Не, фуражье, так не пойдет, – улыбаясь, заговорил центровой, делано разминая шею.

От Лехи не укрылось, что по лицу Цыганкова поползла ухмылка, хотя расклад был явно не в их пользу. Все трое – здоровее их, натуральные быки.

– Да ладно, мужики. Зачем так? У меня водка есть. – Игорь достал из кармана бутылку. – Сейчас все решим.

Сказав это, Игорь бросил окурок прямо под ноги крайнего справа, тот опустил глаза, и в тот же миг бутылка разлетелась о его голову, обдав его друзей осколками и брызгами. Центровой инстинктивно закрыл лицо от стекла, и Цыганков всадил розочку ему в живот. Бык слева замер от испуга, в его скулу врезался Лехин кулак, следующий удар пришелся в солнечное сплетение, парень согнулся и, получив ногой в лицо от Игоря, упал.

Фураги сделали пару шагов и, обойдя стонавших быков, побежали по аллее. Они неслись до Ново-Садовой, потом прибавили и прыгнули в отходящий трамвай. Там их настигла одышка. Когда Королев, наконец, отдышался и прокашлялся, он увидел, что Игорь смеется и в глазах у него – чистая радость. Все немногочисленные пассажиры смотрели в окна с таким пристальным вниманием, сохраняя безмолвие, как будто тьма за окном вагона была самым интересным, что они видели в жизни.

* * *

Две недели прошли бездарно. Леха шел с работы, как всегда, по улице Краснодонской, стараясь держаться тени тополей. Это было не нужно, солнце светило уже по-осеннему. В наклоне лучей, воздухе, прохладных ночах узнавался конец лета, и по школьной привычке от этого было немного грустно.

Кто-то негромко свистнул, Леха огляделся. На улице, кроме него, никого не было. За заборчиком между двухэтажек стоял блондин из квартиры Берензона. Он молча мотнул головой и исчез за углом. Королев мгновенно занервничал, кровь застучала в ушах, потом собрался и пошел за ним.

Дворик был таким же, как его, только чужой, и это походило на сон, когда оказываешься в знакомом месте, но все вокруг непонятным образом выглядит по-другому.

– В воскресенье, 31 августа, придешь в баню напротив сквера Калинина в половине двенадцатого с товаром. Ясно? – Блондин говорил тихо, без эмоций, глядя на разволновавшегося Королева. – Запомнил?

– В воскресенье, 31 августа, в половине двенадцатого. Ночи?

– Ночи, конечно, – усмехнулся блондин. Леха серьезно кивнул. – Постучишь, скажешь банщику, что пришел на работу. Так и скажешь, ясно? Пройдешь на второй этаж в женскую баню, там никого не будет. Если все сделаешь, как надо, подойду я, отдам деньги – возьму товар. Ничего сложного. Ясно?

– Да, все понятно. – Лехе стало легче: вроде все действительно просто.

– Придешь не один – сделки не будет. Придешь без товара – сделки не будет. Опоздаешь – сделки не будет. Вообще никогда не будет. Ясно? – Королев кивал на каждую фразу. – Если есть какие-то возражения, условия, говори сейчас.

– Нет, все в порядке.

– Парень ты вроде понятливый. – Взгляд блондина оттаял, он протянул свою большую ладонь Лехе и без нажима пожал его руку. – Сделаешь все, как договорились, и разойдемся. Я с товаром, ты с деньгами.

– Тебя ведь Иван зовут? – сам не ожидая, спросил Леха и, не зная зачем, выпалил: – У меня ведь тоже отец по пьяни замерз.

– Да мне по херу, я своего и не знал совсем, – подумав с мгновенье, сказал блондин и ушел.

* * *

– Ты че, в бане ни разу не был? – капризничал Леха, уставший после трудового дня, прохладной августовской ночью он замерз. – Тебе же завтра не на работу. Какая разница, днем на нее смотреть или ночью? Нас же все равно внутрь не пустят.

– Вали домой, – безразлично ответил Игорь. – Я один посмотрю.

Королев, поеживаясь от холодного ветерка, закурил папиросу и, конечно, никуда не ушел. В сквере Калинина остались только они вдвоем. Баня стояла прямо перед ними, за забором. Тихая, со всеми погасшими окнами двух этажей.

– Отец твой, говорят, вернулся? – отчасти, чтобы поддеть Игоря, отчасти из искреннего любопытства спросил Королев.

– Лучше бы не возвращался, позорник, – сплюнул Цыганков в уже порядочно накопившуюся лужицу под лавкой. – Чистенький весь пришел, отглаженный, деревяшкой постукивает, как не знаю кто. Матери заявил, что на жилплощадь не претендует, собрал свои вещи в чемоданчик и ушел.

– Че за баба-то?

– Знать не хочу, че за дура на него позарилась.

– Так ведь сам говоришь: чистый пришел, отглаженный, трезвый, может, ему с ней лучше?

– Ему-то лучше, а мне че теперь с матерью делать? Беснуется так, что скоро к твоей матери на работу отправится, – выругался Игорь. – Ладно, до двенадцати ждать не будем. Темно, никого нет, 31-го так же будет.

Они перешли узкую Воронежскую, постояли у закрытых дверей и обошли дом справа.

– Вот те окна, это, кажись, женская душевая, смотри, прямо под потолком.

– Ага, – вяло кивнул Королев, не понимавший смысла разведки.

Цыганков прошел дальше и встал во дворе напротив сараев, заросших кустами. Сталинки, выходившие на Победу, горели только окнами подъездов.

– Я вот здесь буду, – указал Игорь на место между сараями, освещенное одиноким желтым фонарем.

– Иван же сказал, что мне одному надо быть.

– Ему про меня знать не надо. И так все на их условиях. Нам тоже надо подумать, че да как. Например, как съебывать будем в случае чего.

– Хорошо, – сонно кивнул Леха, сил спорить с Цыганковым у него не было. – Только тебя здесь видно будет.

– Это ненадолго.

Игорь наклонился затушить папиросу о землю, глянул снизу вверх на фонарь, и только в момент замаха Королев увидел в его руках обломок кирпича. Лампа звонко лопнула и осыпалась осколками на асфальт. По старой привычке ноги оказались быстрее головы. Тренировка отступления удалась, как и задумал Игорь.

* * *

Люська никак не могла успокоиться, тем более – усидеть на месте. Она в сотый раз расправила идеально отглаженную форму, висевшую на кресле. Снова открыла ранец, переложила в пенале перьевую ручку, карандаш и ластик. Заполнила даты в дневнике до конца года и подписала все тетради. Забеспокоившись, сбегала в коридор и протерла белые сандалики влажной тряпочкой. Леха ходил на кухню курить папиросы, возвращался в свою комнату и смотрел на стрелки будильника.

– Да вы чего не угомонитесь никак?! – рассерженно загундосила из своей комнаты простудившаяся мать.

Конец августа вышел дождливой и холодной репетицией осени. Деревья приготовились и опустили промокшие, истрепанные ветрами листья. Последние несколько вечеров вышли такими промозглыми, что Леха поклялся со следующей зарплаты купить себе штаны. Потом вспомнил о сделке и улыбнулся. До нее оставалось меньше двух часов.

Королев выглянул в окно и увидел, как Свободу затапливает туман. С Игорем надо встретиться пораньше. Он вышел в коридор и понял, что от волнения с трудом попадает в ботинки.

– Ты куда намылился? – спросила из комнаты мать.

– По делам.

– Смотри не напейся. Ты помнишь, что тебе завтра с утра Люсю на линейку вести?

– Помню, конечно.

– Не задерживайся, – забеспокоилась Люся и выбежала провожать. – В восемь уже на месте надо быть.

– Не задержусь.

Леха не заметил, как вышел и сбежал по ступенькам. Между сараями, напротив подъезда, в тумане стоял силуэт, мерцавший папиросной искоркой.

* * *

Игорь выбросил папиросу и появился из-за сараев. В руке у него была матерчатая сумка.

– Давай я понесу, – протянул руку Леха, и Цыганков, подумав, отдал. – Там пять?

– Пять.

– Где шестой?

– У меня. Это мне за работу.

Королев спорить не стал. Фары прорезали туман, одинокая машина, как заблудившаяся, медленно ехала мимо. Вдаль улица Свободы не просматривалась, и сегодня это было неприятно.

– Может, дворами срежем?

– Не хватало нам на пьяных сейчас нарваться.

– Да кто сейчас пить будет на улице? – бессмысленно изрек Леха и добавил: – Тебе все равно около бани показываться нельзя.

– Меня и не увидят.

Они все же свернули во двор у Воронежской. Убедившись, что он пуст, они закурили.

– Помни, если че, я под окнами, и не дергайся.

– А че? – спросил Леха, чувствуя, что пора расходиться. Сердце его забилось быстрее.

– Мало ли че, – внешне сохраняя спокойствие, ответил Игорь. – На, держи на всякий случай.

Цыганков протянул выкидной нож. Королев немного посомневался, потом положил нож в карман. Они кивнули друг другу, и Леха вышел на освещенную фонарями Воронежскую, а Игорь ушел в темноту дворов.

Сквер Калинина утопал в тумане. Леха вспомнил Наташкину песню, и от этого стало немного спокойнее. Он подошел к бане и постучался.

– Кто? – спросили из-за двери.

– На работу.

Щелкнул замок, Леха вошел внутрь. Сторож, старик с испитым лицом и странной формы переломанным носом, посмотрел на него безо всякого участия.

– Поднимайся на второй этаж, свет не включай. – И вдруг хрипло крикнул: – Ну еб твою мать, ноги-то вытирай! Кто за тобой мыть будет?

* * *

Леха зашел в женскую душевую. Глаза постепенно привыкали к полутьме. Он прошел к лавкам вдоль стены и сел на самую дальнюю от входа. Она оказалась мокрой, он поднялся и вернулся на центр. Окна под потолком были приоткрыты, из них тянуло прохладой. Туман с улицы, сталкиваясь с влажным паром душевой, осязаемо стекал по кафельным плиткам. Королев прошел обратно, протер лавку рукавом и сел.

Привыкнув к обстановке, он почувствовал привычный запах бани, мочалок, мыла и чего-то еще незнакомого. Вспомнив, что это женская душевая, он усмехнулся, подумав, что никогда не рассчитывал здесь оказаться. Квадрат света из предбанника притягивал взгляд. Оттуда скоро должен появиться Иван.

Время тянулось, Леха стал прислушиваться к шагам, но в тишине различались только звуки падающих капель. Вразнобой, безо всякого ритма и порядка, они падали то в одной, то в другой стороне, и это начинало беспокоить. Очень захотелось закурить. По привычке рука потянулась в карман за пачкой, но нашла там нож. Похож на самодельный. Игорь вполне мог сделать его и сам. Щелкнуло и вылетело узкое лезвие. Леха провел ножом по лавке, но ничего не понял, потом осторожно дотронулся подушечкой большого пальца до лезвия, оно оказалось острое как бритва. Он аккуратно спрятал лезвие до щелчка и убрал нож обратно.

Цыганков ждал его уже с сумкой. Значит, слитки прячет где-то недалеко от дома. Не у себя в квартире, потому что там был обыск. Не у себя в сарае, потому что его взломали. Может, зарыл где-то на пустыре? Леха посмотрел на сумку, потом медленно, словно опасаясь того, что внутри, заглянул в нее. Слитки были обернуты в пожелтевшую газету, как яблоки на зиму. Королев взял один в руку, но развернуть не успел. Наступила полночь, из предбанника послышались шаги.

Сентябрь. Улица Физкультурная

В проеме появился широкоплечий силуэт. Леха осторожно опустил слиток в сумку и встал.

– Принес? – от двери спросил Иван. Королев вместо ответа приподнял слитки. – Че забился-то в самый угол?

– Деньги? – негромко спросил Леха.

Иван прошел через всю душевую, взял сумку и сунул туда руку. Пошуршал газетой и взял слиток. Поднес его к глазам и осмотрел в поисках пробы. Пока он проделывал это с остальной платиной, Леха успел почувствовать, что сквозняк окончательно победил и в душевой стало ощутимо прохладней.

– Как будто влажные все.

– От влажности, – не придумал ничего умнее Леха.

Иван неспешно кивнул и пошел к выходу.

– Э, а деньги?! – выкрикнул Леха.

– Будешь орать, прибью тебя, – остановился на середине душевой Иван. – Затем место и выбрано, чтоб кровь легко смывалась. Забудь про деньги, зачем они вам, дуракам. Тебе же без слитков спокойнее будет, менты до них теперь не доберутся.

– Давай деньги! – почти прохрипел Леха, выбрасывая из ладони нож.

Иван как будто радостно усмехнулся, поставил сумку на пол и пошел на него. Что делать дальше, Леха не знал, в отличие от своего противника. Тот ловко перехватил его руку с ножом, сжал ее и крутанул. Лезвие глухо ударилось о пол. Королев взвизгнул от боли в запястье, но от удара правой увернулся. Противник разжал хватку, Леха рванул ему под ноги, и Ивану пришлось инстинктивно отступить. Поскальзываясь, Королев метнулся к сумке, схватил ее и, сделав широкий замах, метнул вверх. Окно разлетелось, осколки полетели наружу, а внутрь ворвался ветер.

Леха перевел взгляд на Ивана. Он стоял в звуке неритмично падающих капель, пока не услышал, как на улице под чьими-то торопливыми шагами захрустело стекло. Оттолкнув Королева, он бросился через предбанник вниз по лестнице. Леха, не раздумывая, побежал за ним. На улице Иван бросился налево, а Леха направо, и бежал так долго, пока не почувствовал во рту вкус крови.

* * *

Когда Королев остановился, то понял, что никакого тумана вокруг больше нет. Улица просматривается четко. Он понял, что бежал по прямой, и поспешил свернуть во дворы, чтобы укрыться. После забега ноги налились свинцом и не хотели подчиняться, Леха петлял между сараями, домами и газончиками, пока совсем не выдохся. Он огляделся, сел на скамейку и закурил. После тумана воздух как будто стал чище и прозрачней. Сзади раздался шум. Королев оглянулся и успел заметить только хвост шмыгнувшей в подъезд кошки. Зачем Ивану его преследовать? В общем, незачем. Он вспомнил, как быстро выскочил из бани. Успел Игорь уйти с платиной? Если слитки разлетелись, успел все собрать? Что с ними теперь делать? Ответов у Лехи, как обычно, не было, он чиркнул по штукатурке папиросой и пошел к дому. В родном дворе огляделся – вокруг было тихо. Осторожно, стараясь не шуметь, прошел в подъезд, попытался заглянуть на верхнюю площадку, там никого не было. Он быстро открыл замок, проскользнул в квартиру и так же стремительно заперся.

– Ты не пил? – спросила Люська из-за спины, и Леха вздрогнул от неожиданности.

– Нет, ложись спать, Люсь.

Сестра прошлепала босыми ногами в зал, и под ней скрипнула кровать. Леха задержался в коридоре, прислушиваясь, как мгновенно уснувшая Люська ритмично посапывает, из комнаты матери раздался всплеск храпа. После этого Королев вошел в свою комнату. На спокойный сон он не рассчитывал.

* * *

Солнце пыталось спрятаться за облаками, налетал ветер и на несколько минут отгонял их, словно не давая испортить день. Флажки перед Дворцом спорта на улице Физкультурной от порывов начинали трепетать, и Леха переводил уставшие с недосыпа глаза от этого мельтешения на толпу школьников. Взгляд отдыхал на спокойной синей форме первоклассников-мальчишек, но как только солнце снова появлялось, от невыносимой белизны девчачьих фартуков становилось больно.

Впереди Леху еще ждал целый рабочий день, но думать об этом было невыносимо. С другой стороны, не отдохнувшая голова не справлялась с оценкой ночного провала, и хотя бы эта проблема отступила.

С маленькой трибунки произносились какие-то дежурные слова о свете знаний, о надеждах, о светлом будущем. Королев даже не пытался вслушиваться, пока не появился делегат от комсомола. Леха не сразу обратил внимание на Илью с новоселья, но тот гремел на всю площадь, как будто выступал перед вокзалом революционных матросов, а не первоклашек. Взвалив на плечи детей ожидания комсомола, партии и всей страны, он напоследок сверкнул улыбкой и покинул трибуну. Директриса, ослепительно крашенная хной, пожелала: «В добрый путь», и самый плечистый старшеклассник понес самую милую первоклашку обзванивать утро колокольчиком.

Королев нашел в строе довольную Люську и перевел взгляд на комсюка. Тот сверкал приклеенной улыбкой, потом обернулся куда-то влево и помахал рукой. В суматохе Илья оттерся от трибуны и зашагал к автомобилю, в понятном желании уехать прежде, чем школьников колоннами поведут через дорогу. Не успел Леха позавидовать казенной «Волге», как сердце его криво стукнуло и упало: рядом с машиной комсюка ждала Ира. Дыхание Королева оборвалось и возобновилось жаркой волной ярости. Кто-то дернул его за рукав:

– Леш, ты чего? Строиться пора.

Королев посмотрел на Люську, потом на отъезжающую машину. Рассеянно кивнул и позволил сестре себя вести.

* * *

Планерка по проваленной сделке состоялась в сумерках на теннисном корте за сараями. Еще не облысевшие деревья и кусты окружали площадку стеной тишины. Когда Леха подошел, Ринат и Игорь продолжили разговор:

– Как с запорожским «Металлургом» сыграли?

– «Крылья» выиграли, два ноль.

– Нормально, что ли, сыграли?

– Нормально.

– У тебя все нормально. – Игорь бросил взгляд на Королева и, словно получив подкрепление, заговорил другим голосом: – Ты и про этого еврея говорил, что нормально, а вон как все обернулось.

– Вы все просрали, не я.

– Мы за тебя все сделали, я на завод залез, Леху чуть в бане не прибили, а ты не при делах, еще и недоволен.

– Я к вам в долю не напрашивался, сами предложили, я помог, покупателя нашел.

– Так помог, что чуть без платины не остались.

– Я че, знал?! Я с Берензоном не разговаривал, в бане с его бандитом не встречался, че ты от меня хочешь?!

– Хочу, чтоб ты рот закрыл и с упреками не лез.

– Че, вас похвалить, что ли? В говно меня втянули какое-то, еще и крайним делают.

– Говно – это ты, Наташка, думаешь только, как жопу свою прикрыть.

Ринат шумно засопел и встал перед Цыганковым. Игорь был почти на голову ниже и чуть ли не вдвое уже в плечах.

– На хер пошел, Цыганков, – сказал Наташка, и кулак Игоря врезался в его скулу.

Голова Рината даже не качнулась. Он схватил Цыганкова за плечи и толкнул. Тот почти пролетел несколько метров и упал на пыльную площадку. Тут же вскочил и бросился на Рината и пару раз ударил его в корпус, прежде чем Наташка снова схватил его и бросил сильнее, на этот раз на жесткую сетку, огораживавшую корт. Игорь сдавленно рассмеялся и снова пошел вперед.

– Все, хорош, пацаны, – встал между ними Леха.

Ринат кивнул, отвернулся и пошел к дырке в ограждении, пролез в нее и не спеша скрылся за сараями направо.

– Вот это было на хера? – спросил Леха.

Игорь с усмешкой посмотрел на свои ободранные ладони, стряхнул пыль со штанов и ушел через ворота, потом за сараи и налево.

Королев затянулся папиросой и, закинув голову, долго смотрел на клочок неба, не отмеченный ни светом луны, ни звездой, ни облаком.

* * *

Леха не заметил, что первая половина сентября выдалась холодной и дождливой. Не глядя по сторонам, не замечая отражений и разноцветных листьев в лужах, он шел на работу. Принимал задания от Альбертыча и растворялся в шуме фрезерного станка, иногда даже забывая про обед. Если работа кончалась, он брал бракованные болванки и делал дверные ручки, крючки для одежды и прочий хлам. По выходным он пристраивал их в квартире, когда кончился дом – перешел на улучшение сарая.

Больше всего Леха старался не думать про Ирку, и потому она почти не покидала его голову. Иногда ему хотелось подстеречь Илью, хотелось объяснений с Ирой, хотелось, чтобы Ветка невзначай встретила его у подъезда и сказала: «А че ты к Ирке не заходишь, она соскучилась». Когда шел домой, боялся с ней встретиться, на самом деле не зная, что ей сказать. Кто он? Взрослый мужик в дурацкой кепке, без денег, без квартиры, без теплых штанов, без возможностей, без будущего, без перспектив, без желаний, без красоты, без ума, доходил до полного самоуничижения Леха. Платина не вспоминалась. Поначалу появлялся страх, что Иван подстережет вечером, что вновь объявится майор, – но ничего не происходило. Это тоже было обидно. Кому Королев может быть нужен?

Цыганков как будто испарился. Рината Леха иногда встречал. Они перекидывались парой фраз о работе и быстро прощались. По вечерам Королев смотрел телевизор в комнате Люськи. Когда она засыпала, он убавлял звук и сидел в темной комнате, наполненной светлым мерцанием, не вглядываясь в экран, не всматриваясь в картинки. Потом глаза уставали, шел на кухню, курил в форточку, смотрел на засохшую в пол-литровой банке луковицу, каждый раз хотел ее выкинуть, но после стакана теплой кипяченой воды забывал и ложился спать, чтобы утром встать на смену и опять включить станок.

– Королев, ты уже на премию наработал, – в один из дней с незнакомым уважением сказал Альбертыч. – Хочешь не хочешь, а я тебя на повышение разряда записываю.

– Не надо, – привычно отозвался Леха.

– Не дури. Ты по факту лучше всех в цехе работаешь. Все с тех пор, как дружка твоего придурочного уволили. В общем, записываю тебя. С октября будешь учиться.

– Меня в ноябре в армию заберут.

– Вот доучишься, и заберут. Армия-то не навсегда, а разряд на всю жизнь. В войсках тоже люди рукастые нужны. Вот здесь подписывай.

Октябрь показался таким же далеким, как и возвращение из армии. Королеву не хотелось спорить с Альбертычем. Он подписал.

* * *

Игорь уже собирался спать, когда в дверь постучали. Он тихо прошел в коридор, чтобы не разбудить мать, повесил цепочку и открыл дверь. В узкую щель знакомо пахнуло перегаром. Цыганков открыл, глядя на промокшего насквозь пьяного отца. Из кармана торчала бутылка, заткнутая бумажкой. Отец виновато улыбнулся и развел руками, уверенно балансируя на одной ноге.

– Добро пожаловать. – Игорь отступил от двери, и Толя бесшумно запрыгнул в дом.

Отец сел на скамеечку в прихожей, снял ботинок, после чего они молча прошли на кухню и сели, стараясь не шуметь.

– Будешь? – шепотом спросил отец, доставая бутылку.

– Давай по маленькой, – деловито кивнул Игорь и беззлобно добавил: – Еще раз уйдешь – не впущу.

– Куда я денусь, сынок, куда я денусь, – стряхивая капли с волос, отвечал Толя.

Цыганков звякнул стаканами, табуретка скрипнула по полу, шум дождя за окном стал тише. Дверь в комнату матери открылась.

– Приполз, гнида? Ползи обратно, – сказала мать из темноты и захлопнула дверь.

Толя смиренно улыбнулся, принимая это и все грядущие оскорбления. Сказано с обидой, но это было единственное уместное приветствие. В любом другом случае, несмотря на позднее время, последовал бы скандал с вышвыриванием ботинка.

– Как у тебя дела-то, сынок? – после первой спросил отец.

– Хреново. На работу со следующей недели пойду.

– Куда?

– Грузчиком на станцию, там к заводам всякое привозят, руки всегда нужны.

– Говеная работенка, – вздохнул отец, разливая по второй.

– Другой нет. Куда еще с судимостью после увольнения возьмут? Грузчиками всех берут, вон Виталий только откинулся, и его взяли. Он и пристроил.

– Так скоро ж кончится твой срок.

– Там и посмотрим, – спокойно изрек Игорь.

Что-то было в этой ночи, может, проливной дождь за окном и сырая прохлада в квартире, а может, вся осенняя тоска разом, что Цыганкову захотелось поделиться с отцом всеми тревогами, обидами и страхом. Послать вслух все неудачи и тех, кто в них виноват. Сегодня отец бы выслушал и все понял, но вместо этого Игорь разлил по третьей.

– В зале тебе постелю, – сказал он и ушел с кухни.

* * *

За отсутствием ножа Виталик бил напильником между растопыренными пальцами. Глухой ритмичный стук раздражал, пока не смешался с шумом приближающегося поезда. Все грузчики зашевелились, но грохот колес прошел мимо и затих.

– Бригадир бы пришел, если груз, – поделился мыслями Виталий и продолжил совершенствоваться в дурацкой игре.

– Когда ж ты себе пальцы отобьешь? – приоткрыл глаза Игорь.

Вся работа заключалась в изнурительном ожидании груза, в идеале обязанного приходить по расписанию, а на практике прибывавшем как придется, чаще всего – неожиданно. Долгие часы бездействия, потом аврал с матом, взаимными оскорблениями, лихорадочными поисками тележек, инструментов, ключей, места на складе. Бригадир вечно путался в документах, и без скандала ни одна приемка груза не заканчивалась. Это было одним из немногих плюсов работы. Грузчики за путевые листы и накладные не отвечали и, закуривая после тяжелого труда, наблюдали за словесной схваткой бригадира и начальника состава.

Были у этой работы и другие положительные стороны. Абсурдность амбиций сводила на нет любое неравенство среди грузчиков. Привыкшему к строгой заводской иерархии Игорю это поначалу казалось диким, но потом понравилось.

Долгие ожидания иногда оживлялись картами или домино, чтением газет вслух или обсуждением злободневных тем. Участие во всем этом было исключительно добровольное, а отказ не означал ничего. Даже в день аванса никто не склонял к коллективному распитию. Бригада просто расползалась в разные стороны.

– Че разлеглись, паразиты? Не помните, что в полседьмого разгрузка на первом пути?! – влетел, как сквозняк, в каморку бригадир, принося с собой прохладу и запах креозота.

– Надо к холодам печку нам поставить, отморозимся, – сказал кто-то из темного угла.

Цыганков мысленно с этим согласился, но, как и все остальные, вслух ничего не сказал и пошел курить. Он смотрел на ряды вагонов с облупившейся бурой краской, на цистерны с маслянистыми темными подтеками и на щебень, рассыпанный между путями. Маленькая безжизненная каменистая пустыня, разрезанная рельсами. Игорь запустил в нее окурок, тут же пропавший. За его спиной в каморку снова забежал бригадир.

– Ну че, ебеныть, каждому особое приглашение нужно?! Говорю, на выход, на разгрузку, человекоподобные, блядь!

Грузчики лениво вылезали из каморки, вздыхали, матерились, сплевывали и закуривали.

– Че разгружать-то будем?

– Че скажут, то и будете, – отрезал бригадир. – Так, Виталик, Игорек, вам к голове поезда, второй вагон будете разгружать.

Цыганков не спеша поплелся за Виталием. В трещинах на перроне остались черные лужицы недавнего дождя. Почти в каждом из этих маленьких водоемов плавали окурки.

Дверь второго вагона была раскрыта, рядом стоял «Урал» с навесом. Раскрытый борт грузовика ждал товара.

– У вас тут санаторно-курортный режим, сам бы быстрей погрузил, – выходя из кабины, бросил водитель, и Цыганков с удивлением узнал Веткиного отца, Васю. – Здорово, Игорян, давайте поторопимся.

В вагоне оказались листы фанеры, чистые, еще сохранившие запах сосны. Носить их было нетяжело, но неудобно. Мелкие занозы пытались впиться в пальцы, но обламывались о мозоли.

Вася спокойно и без советов следил за погрузкой. Когда фанера кончилась, он неспешно закрыл борт и протянул грузчикам пачку «Беломора».

– На что фанера, Вась? – отряхивая с себя труху, спросил Виталий, явно пытаясь близким знакомством произвести впечатление на Цыганкова.

– На болгарские серванты пойдет, – просто ответил Вася. – Вот ковры еще ждем, их вообще с руками отрывают, а это говно собирать еще надо.

– Вот меня бы лучше на сборку взяли, а то здесь охуеваю, – сплюнул Виталий.

– Каждый на своем месте нужен. На пару слов, Игорь, – по-хозяйски сказал Вася и посмотрел на Цыганкова. Виталик безропотно пошел назад в каморку. – Говорят, ты с завода золото-бриллианты украл?

Цыганков вместо ответа шмыгнул носом. Вася вроде как оценил молчание.

– Дело твое, конечно, можешь их под подушкой хранить, но если надумаешь продать, кивни Виталику, он нам скажет, а мы с тобой уже договоримся. Ценой не обидим, если у тебя товар дельный. Это как с фанерой: пизженная доска недорого стоит, а собранный сервант можно под тысячу продать. Смекаешь? Если твои сокровища переплавить в колечки-брошки, в десять раз дороже обернется.

Глаза Цыганкова против воли зажглись, от Васи это не укрылось.

– Пацан ты правильный, молчаливый, если с нами работать будешь – далеко пойдешь. Думай только быстрей, такие дела растягивать не надо.

Игорь пожал протянутую руку и неопределенно кивнул.

* * *

Проходная завода, трамвай, площадь Кирова, пешком налево по Победе, поворот направо на Краснодонскую. Солнечный свет грел, воздух был свеж, тополя шелестели остатками лимонно-желтых листьев. Все вокруг наслаждалось бабьим летом в спокойном ожидании, когда октябрь прольется дождями. Королев каждый день шел этой дорогой, но хорошего не замечал. В один день деревья станут голыми, пройдет снег, потом сойдет, будет грязь, она застынет, снова выпадет снег и останется на шесть месяцев, на пять, если повезет, и весна будет ранней.

– Молодой человек, не поможете старику? – Леха вздрогнул и замер. Немногочисленные прохожие обтекали странную пару. Берензон чуть заметно улыбнулся и взял Королева под руку. – Не бойся, я тебя не зарежу, просто поговорим. Давайте только не так быстро, молодой человек, это просто прогулка, а не парад физкультурников. Не спешите, осмотритесь, какая кругом осень, ежегодное чудо воскрешения лета. Покурите, что ли, если вас это успокоит, хотя я бы на вашем месте просто глубоко вдохнул, чувствуете, какой запах?

Леха подчинился и сделал глубокий вдох. Пахло действительно хорошо, как если бы у солнечного света был запах сухой листвы и теплой пыли.

– Люблю Безымянку за то, что все рядом. Куда угодно можно дойти пешком, а по дороге обязательно встретишь кого-нибудь знакомого, а если долго здесь жить, то даже запомнишь, кого где можно встретить. – Королев пообещал себе каждый день менять маршруты. Берензон, читая его мысли, продолжил: – Можно даже разными путями ходить, но если конечная цель одна, а у всех живых существ, молодой человек, она одна, то, как ни петляй, все равно никуда не денешься. Ходишь, ходишь по одним и тем же улицам, как зверь в клетке. Не задумывались?

Королев внимательно слушал Берензона, ожидая какого-то подвоха. Они вышли на улицу Свободы и медленно приближались к Лехиному дому.

– Обещаю, сегодня вы вернетесь домой целым и невредимым, – прихватывая Лехину руку, сухо рассмеялся Берензон. – Какая странная теперь молодежь. На Ивана не побоялся с ножом бросаться, а меня аж до дрожи боитесь. Давайте вот здесь встанем, немного передохнем. Вы знаете, кто ваш дом строил?

– Пленные немцы, говорят, – ответил Королев, понимая, что страх приковал его к старику.

– Некоторые из этих домов – пленные немцы, другие – трудмобилизованные из деревень, а третьи – лагерные зэки. Такие непохожие люди, а все строили дома, и неплохо ведь вышло, что поразительно. Пойдемте дальше. – Берензон медленно побрел по тротуару, Леха поплелся за ним, стараясь сдерживать шаг. – У нас с вами вышло нехорошо, и это надо исправить. Я много говорю, а сейчас скажу еще больше, старости это простительно. Вам кажется, что это я поступил нечестно. Но знаете, молодой человек, я за свою долгую жизнь понял одну странную вещь. Трудно это простыми словами объяснить, но я попробую: все, что с нами ни случается, мы сразу кладем на весы: хорошо – нехорошо, удача – неудача, и только спустя долгие годы понимаем, к добру ли это с нами случилось или к худу. Главная же мудрость в том, что происходит все не хорошо и не плохо, а так, как надо, ведь иначе и быть не может.

– Я не понимаю, – честно признался Леха.

– Я вам на примере объясню. Жил-был на свете маленький еврей и, как все умные и хитрые люди, считал себя самым умным и самым хитрым. Он прилежно учился, и все говорили, что это очень хорошо. После он пошел на работу, и оказалось, знания его никому не нужны, а вроде как даже и мешают. Пришлось заниматься плохими делами, прикрывать плохих людей, и знаете, молодой человек, жизнь того еврея с тех пор пошла в гору. Он иногда мучился, мол, нельзя воровать, обманывать и воров покрывать, но деньги – такая вещь для совести… Потом тех плохих людей поймали и вместе с ними – того еврея и отправили в лагерь. Он думал, в жизни ничего не может быть хуже, а оказалось, в тюрьме он еще нужнее. Как он тогда жил, как никогда не жил. Простой зэк, а было больше, чем у начальника. Сколько там в лагере было плохого, ой-ой-ой, молодой человек, ой-ой-ой. Расстрелы, убийства, голод, холод, из-за каждого угла на тебя смерть смотрит. Потом лагерь закрыли, и это казалось так хорошо. Иди куда хочешь, делай что пожелаешь. Новый мир, молодой человек, новая жизнь, а у того еврея тяжелей времени и не было. Работы нет, никому не нужен, тратил, что скопил, как ни старался, прежнего не вернул. Вот и судите, молодой человек, знают люди, что для них хорошо, что плохо? Не знают. Правильно ли этот еврей жизнь прожил или неправильно? Не знаю. Зато жил он долго, здесь, молодой человек, надо жить долго. Время все меняет, даже если кажется, что это невозможно, запомните мои слова. Время все меняет. Если б мне кто-нибудь тогда об этом сказал, я бы все сокровища за это отдал. Кстати, о делах.

Они остановились в сквере, недалеко от дома Берензона. Леха, утомленный непонятными рассказами, совсем перестал бояться и закурил.

– Вы думаете, к чему я вам все это рассказываю, молодой человек? К тому, что платина вам не нужна. Милиция ее ищет до сих пор, в кругах криминальных про нее говорят, не по вам это дело. Отдайте ее мне и живите спокойно. – Берензон чуть заметно улыбнулся, щурясь на теплое солнце, и протянул Лехе руку. Королев инстинктивно пожал протянутую ладонь, в ней лежали деньги. – Это извинения за сорванную сделку. Мне пора, молодой человек, приятно было поговорить. Вот Ваня, он вам сейчас все детали объяснит.

– В прошлый раз не попрощались. – Леха обернулся: за его спиной стоял Иван, в руках у него был выкидной нож. – Ты в бане оставил, забирай, хорошая вещь, если пользоваться умеешь. Сам сделал?

Королев быстро схватил нож и зачем-то кивнул.

– Хорошая работа, такой умелец на зоне не пропадет. Готов слушать? – Леха уже устал молчать и слушать, но выбора ему никто не оставлял. – Принесешь слитки, скажем, через месяц. В любой день, как достанешь. Оставишь их охраннику в бане.

– Че?! – Королев не мог понять только что услышанное.

– Ниче. Возьмешь и принесешь слитки.

– Это мне зачем?

– У тебя есть мать, сестренка младшая, ты ж не хочешь, чтоб с ними несчастье произошло? – Только в этот момент до Лехи начала доходить суть происходящего. – Мало ли что? Один раз у твоей мамки сумку на улицу вырвут, а в другой раз встретят после ночного дежурства. Ты ж до этого доводить не будешь, верно?

– Нет у меня слитков.

– У друга своего забери. Вы ж вместе на дело ходили?

– Он не отдаст.

– Потому мы с тобой, а не с ним разговариваем. Понятно?

– Я тоже не отдам, – оглядевшись в поисках прохожих, сказал Леха.

– Отдашь, обязательно отдашь, – спокойно возразил Иван и, не прощаясь, пошел по тропинкам скверика в сторону арки.

Голова Лехи была забита обрывками разговоров с Берензоном. Только в подъезде, когда полез за ключами, он вспомнил, что взял у него деньги. Пятьсот рублей сотенными бумажками. «Как же я их разменяю?» – подумал Королев и вошел в квартиру. В прихожей стоял запах валерьянки. Из маминой комнаты выскочила Люська.

– Маму ограбили, сумку отобрали, там ключи, документы, аванс был.

– Твари, – застонала мать из своей комнаты. – Средь бела дня из рук вырвали. В день получки подстерегли.

– Мама в милицию ходила, – подняла упавшее знамя истерики Люся. – Там сказали, документы, может, подкинут, а деньги точно не вернешь, и замок надо менять. Леш, смени замок.

* * *

Игорь задремал в каморке под перестук дождя по шиферу. Через темный полусон он слышал обрывки разговоров, пока кто-то бесцеремонно не пнул его кресло ногой.

– Вставай, грузчик, состав пришел. Вася тебя одного к голове зовет, – доложил Виталик.

На улице мелкой пылью шел дождь, ветер гонял ее в разные стороны, чаще всего в лицо Цыганкова. Игорь попытался закурить на ходу, но спички трижды гасли. Он выкинул на перрон промокшую папиросу и ускорил шаг. Вася ждал его в кабине грузовика.

– Грузи по-быстрому, чтоб не промокло, – бросил он через полуоткрытое окно.

Цыганков забрался в первый вагон, привыкая к полумраку. Пахло внутри приятно. Небольшие аккуратные мешки были нетяжелыми, он быстро переносил их в кузов, где уже стоял Вася, раскладывая их по ящикам. Погрузка заняла полчаса.

– Садись, прокатимся.

– Так у меня работа, – неуверенно возразил Игорь.

– Я твоя работа, – усмехнулся Вася, заводя мотор.

– Че это такое легкое было?

– Это кофе. Не унюхал?

– Я не пробовал никогда, – глядя в окно, ответил Цыганков.

– Ну и не хуй привыкать, – с добрым смешком ответил шофер.

– Откуда вы все это везете?

– Тебе этого знать не надо и трепаться про это не надо.

– Понятно, – угостился сигаретой Игорь и закурил, глядя, как мелкие капли слетают со стекла.

Вася потянулся к дворникам, но потом решил оставить все как есть. Они заехали во дворы и остановились.

– Посиди пока, – сказал шофер и вышел из кабины.

В зеркало заднего вида Цыганков видел, как Вася стучится в дверь и ему открывает приличного вида женщина. «Это же тетя Зина, Иркина мать», – узнал Игорь и сообразил, что они подъехали к универмагу. Шофер махнул ему рукой. Пора грузить.

Игорь начал переносить мешки в подсобку, Вася ему помогал, и дело пошло гораздо быстрее. В небольшой комнате ярко горела лампа и стоял густой запах кофе. Они складывали в один угол, а когда закончили, Вася указал на почти такие же мешки в другом углу:

– Эти в машину.

Тетя Зина им на пути не попадалась. «Наверное, специально никого нет», – думал Цыганков, а потом просто устал и носил мешки механически. Когда все было сделано, они с Васей снова поехали.

– А в этих мешках что?

– Тоже кофе. Только хороший, – ответил шофер, выезжая на Победу, и, глядя на дорогу, спросил: – Надумал со своим добром? Продашь нам?

– Не обидите? – спокойно спросил Цыганков, закуривая папиросу.

– Своих не обманываем, – усмехнулся Вася. – Пацан ты дельный, с тобой еще работать. Сколько у тебя?

– Пять слитков.

– Сколько хочешь?

– Пять тысяч.

– Дорого, – помотал головой Вася. – Товар паленый, значит, переплавка, потом ювелирам еще башлять. Давай две с половиной, как своему. Все равно никто, кроме нас, брать его не станет.

– Давай, – кивнул Игорь.

Машина остановилась. Дождь усилился, капли бежали по стеклу плотным потоком, скрывая улицу.

– Недолго эту слякоть перетерпеть осталось, скоро холода придут, – рассмеялся Вася, протягивая руку для прощания. – Домой тебя привез. Твой рабочий день закончен. С товаром тебе Виталик объяснит потом, че да как.

* * *

Леха ждал Игоря под козырьком подъезда, глядя, как дождь срывает с тополей листья и топит их в колее от Васиного грузовика.

– Ты че? – без приветствия спросил Цыганков, появляясь из-за угла.

– Разговор есть. Пойдем прогуляемся.

– На хер, я промокну. Говори здесь.

Королев отрицательно помотал головой, Цыганков сплюнул, достал ключи и, перебежав двор, открыл свой сарай.

– Здесь всяко посуше, – позвал он друга.

Леха бежать не стал, боясь поскользнуться на мокрой земле, и, пригнувшись, вошел в сарай. Внутри было темно, пахло старой пылью, отсыревшей бумагой и прелыми овощами. У задней стенки был мусорный завал с погребенным в нем детским велосипедом. Цыганков открыл крышку, спустился в погреб и чиркнул там спичкой.

– Огурцов че-то захотелось, – раздался его глухой голос из-под земли. Снова загорелась спичка. – Говори, че.

– Берензон меня поймал.

– Не слышу. – Цыганков погремел банками, потом его рука поставила огурцы Лехе под ноги. Вслед за этим появилась голова.

– Говорю, Берензон меня поймал, требует платину.

– С чего это? – с усмешкой ответил Цыганков, выходя из подполья.

– Говорит, нам без нее лучше будет, – неуверенно начал Леха и, осознав, что даже примерно не сможет пересказать содержание их разговора, разозлился: – Да по херу, че он говорит. Главное, Иван мне угрожает. С мамы сумку сорвали.

– Это как? – угостился протянутой папиросой Игорь.

– Иван меня встретил, отдал нож твой. Сказал, отдавай платину, а то с твоей мамой что-нибудь случится, сначала сумку отберут, а потом че похуже. Я пришел домой, а у матери правда сумку в этот день отобрали.

– Че ты ему сказал? – Игорь забрал у Лехи протянутый нож и скинул в карман.

– Че я ему скажу? Сказал, что нет у меня платины.

– Скажи ему, что я ее продал, – выпуская дым под дождь, ответил Игорь.

– Он не поверит.

– Я ее правда продам, я нашел покупателя.

– Где?

– На складе у себя.

– Не Виталику? – Игорь даже не ответил. – Почем?

– За полторы.

– Че так мало?

– Че-то покупатели в очередь не выстраиваются, – шмыгнул носом Цыганков. – Тысячу мне, пятьсот тебе. Штаны хоть себе купишь.

– Мне-то че с Берензоном делать?

– Че ты до этого делал? – Цыганков передал Королеву грязную банку и начал возиться с замком сарая.

– Ниче. – Леха отдал огурцы и подставил пыльные ладони под дождь.

– Вот и продолжай в том же духе, – усмехнулся Игорь и пошел к себе в подъезд.

* * *

– Как дела?

– Кое-как. – Случайно встреченный Ринат выглядел усталым.

– Работа?

– На работе в порядке все, руби с утра до вечера, по холоду мясо хорошо расходится, а будет еще лучше.

– Как девушка твоя? – уловил Королев и задал точный вопрос.

– Пьет. Я думал, она перестанет, а она все время. Сначала говорила, мол, уйду от мужа, а теперь вижу, что она вместе с ним и бухает. Просто деньги с меня тянула. – Ринат покрутил в пальцах сигарету и спрятал ее обратно в пачку. – Жалко ее.

– Сам как?

– Че я? Мне отец татарку найдет, – невесело усмехнулся Наташка. – Сам че делаешь?

– Тоже на работе, на повышение разряда записался. Говорят, премию выпишут, – с улыбкой, но и с затаенной гордостью ответил Леха.

– Молодец, – без иронии сказал Ринат. – С армии вернешься, дома сидеть не будешь. Лучше, чем воровать.

Друзья помолчали, думая об одном и том же.

– Игорь сказал, что нового покупателя нашел. – Наташка насторожился, и от Королева это не укрылось. – К тебе майор больше не заходил?

– Частенько захаживает. – Ринат снова достал пачку и закурил. – Мясо повадился брать, а с разговорами больше не лез.

– Где ж ему еще брать? Рядом с работой же, – тоже закуривая, спокойно изрек Леха.

– Не связывайся ты с Игорем. Заметут его, – тихо сказал Ринат.

– Я не связываюсь. Он сам там у себя на складе покупателей нашел, сам сторгуется.

– Виталику, что ли? Он же ссученный.

– Игорь же не дурак с Виталиком связываться. Хотя кто его знает? Он же ничего не говорит никому.

– Ладно. Ты домой? Мне на работу надо вернуться, обрезки свои забыл. – Ринат протянул руку.

Он посмотрел, как Леха уходит вдаль по Свободе, вернулся на уже пустой рынок, прошел мимо мясных рядов, овощей, накрытых брезентом, вспугнул воробьев, клевавших корку, попрощался со сторожем и вышел с другой стороны. Редкие фонари вокруг бараков освещали лужи, наполненные жидкой тьмой. Ринат быстро выкурил еще одну сигарету, перешел улицу Свободы и выбросил окурок перед самой дверью милиции.

– Майора как найти?

– Какого тебе майора, парень? – озадаченно посмотрел на него дежурный.

– Того, который «ночную тварь» поймал. У меня к нему разговор, серьезный.

Октябрь. Безымянское кладбище

Леха не ожидал, что обучение окажется таким волнующим. Распорядок рабочего дня нарушился, задания были незнакомые, чужой станок и другое место. Хуже всего был мастер, проводивший занятия. Молодая девчонка, чуть старше Королева, легкая, веселая и смешливая.

Знакомство не задалось с первого занятия: от смущения Леха обратился к ней по имени-отчеству. Александра Павловна звонко рассмеялась, а вслед за ней – и все остальные ученики. С тех пор, каждый раз подходя к Королеву, она начинала хихикать.

– Что ж вы, Алексей Сергеевич, посмотрите, опять у вас резьба криво пошла, – манерно указывала она, как будто это очень смешно. – Вы же можете лучше, я знаю. Будьте внимательнее.

Все остальные звали ее Шура, а Леха после первого провала вообще перестал к ней обращаться. В разговорах он пытался напустить на себя серьезный вид и, конечно, делал еще хуже.

Ее «Алексей Сергеевич» звучало совсем необидно, и Королев сам себе не признавался, что ему даже нравится такое обращение и что из всех учеников она выделяет именно его, хотя бы и таким странным способом.

В отличие от Ирки, всегда немного непонятной и далекой, Шура была своей. Леха вспоминал, или ему казалось, что вспоминал, что уже замечал ее в трамвае по дороге на работу, в очереди на проходной, в заводской столовой, на улице, на танцах или в кино. Ему нравилось, как она морщит свой лоб и прикусывает кончик языка, сосредоточенно вытачивая деталь, что она всегда в хорошем настроении, даже с утра, и никогда ни на что не жалуется.

В конце недели он научился отвечать ей в том же тоне, называя Александрой Павловной. После первых выходных тусклый октябрьский понедельник был освещен маленькой, но яркой искрой ожидания встречи с ней.

– Вот это вы молодец, Алексей Сергеевич, – рассмеялась Шура, глядя на сияющий, еще горячий от фрезы штуцер, протянутый ей Лехой, и на душе у Королева действительно стало радостно, как давно уже не было.

* * *

От напряжения у Рината болел затылок. Майора на месте не оказалось, и разговор не состоялся. Стучать на друзей – дело не из приятных, и лучше было сделать его в порыве. Теперь, спустя несколько дней, делать это придется спокойно и хладнокровно. Хотя по факту это ничего не меняло, но обдуманное и взвешенное предательство было тяжелей.

Вариант ничего майору не говорить периодически всплывал в сознании, казался легким и правильным, но вслед за ним сразу накатывал страх. Пусть он ничего не крал, но знал и был в сговоре. Цыганкова заметут, через ссученного Виталика или по какой другой глупости, но посадят точно. Нельзя так плевать на порядок вещей. Пойдет под суд и Леха, потому что дурак. Учитывая размер хищения, Ринату светит минимум два года. Еще два года жрать казенный харч, жить по чужим приказам, в компании незнакомых и неприятных людей Ринат не хочет. Он на свободе и будет за нее держаться. Поэтому надо поговорить с майором. Хотя стучать на друзей – лютое западло и лучше бы этого не делать, опять вернулся к начальной точке Ринат, тихо застонал и приложил лоб к холодному окну.

Как облегчение он услышал за спиной отцовские шаги! Тот покашлял и со скрежетом подтянул к себе табурет, перекрывая выход с кухни.

– Всю кухню прокурил. – Ринат не обернулся, продолжая смотреть на запотевшее от его дыхания окно. – Че уж, я не вижу, как ты измаялся?

Он встал, прошелся по кухне, потряс жестяную банку, доверху наполненную окурками «Родопи».

– Ты выслушай уж меня, – почти просительно сказал отец. – Ты против будешь, ссориться захочешь, но нельзя взрослому мужику без жены. Ты уж можешь не говорить, но через это у тебя все проблемы. Давай сходим к невесте, хорошая девочка. За просмотр денег не берут.

Отец затих, ожидая возражений.

– Я не против, – повернулся к нему Ринат и бросил еще один окурок в банку. – Договаривайся. Пойдем, когда скажешь.

– Вот это разговор. – Отец почти улыбнулся и даже хлопнул сына по плечу. – Сделаем уж в лучшем виде. После свадьбы поживете у нас пару лет, а там я очередь на квартиру перекупил, она к внукам подоспеет.

Ринат несколько раз кивнул.

– Нестрашная хоть?

– Красивая уж, – рассмеялся отец и, желая закончить на мажорной ноте, покинул кухню.

Ринат взял со стола пачку «Родопи» и снова чиркнул спичкой. Отец бы точно одобрил разговор с майором. От этой мысли стало еще хуже.

* * *

Серое низкое небо подходило к событию, дул несильный прохладный ветер, и на Безымянском кладбище стояла приличная месту тишина. Кроме Королева и его матери, живых видно не было. Они прошли по центральной аллее и свернули на тропинку между могилами. Леха посмотрел через плечо на знакомый стадион «Металлург». Соседство шумного футбольного поля и безмолвного кладбища, кажется, не смущало ни болельщиков, ни мертвецов.

Сегодня был день рождения отца; мать почему-то выбрала именно его для традиционного посещения могилы. Она сметала опавшую за это время листву, убирала ветки и прочий совсем не мешающий сор. Суть этого ритуала Леха не понимал: мать не разговаривала с покойником, не делилась новостями, не проливала слез. Просто поддерживала чистоту, ни ей, ни тем более отцу больше не нужную. Королева брали как будто в свидетели исполнения долга, бессмысленного, но обязательного.

Сергей Семенович Королев. 1930–1967. Отец смотрел с фотографии с легким недоумением. Леха хорошо помнил этот снимок, на нем папа был молодой и веселый, но под солнцем и дождями фотография выцвела, и лицо поменяло выражение.

Мать начала сметать листья, а Королев закурил и стал прогуливаться между могилами. Вошедшие в странную загробную моду пирамидки со звездой, выкрашенные синей краской, попадались редко, имена и даты Леху не интересовали. Думать о том, что когда-нибудь и он окажется среди этих незнакомцев, не хотелось, и даже в саму такую возможность верилось с трудом.

Ветер усилился, стало холоднее. Мать смела весь мусор, на мгновение замерла над могилой и, не дожидаясь Леху, быстрым шагом пошла назад на аллею. Королев не сразу заметил окончание ритуала и поспешил за ней. Проходя мимо могилы, он снял фуражку и прошептал: «Пока, пап».

– Расскажи, как вы с отцом познакомились? – догнав мать, спросил Леха. Они уже вышли с кладбища.

– Че рассказывать? Как все познакомились. Я работала в поликлинике медсестрой, училась, книжки читала, хотела поступать, на врача учиться мечтала. Он на прием пришел. Шутил, смеялся, потом после работы встретил, цветы подарил, в кино на свидание позвал, – неохотно начала мать, но с каждым шагом речь ее становилась быстрее и быстрее. – Он сам-то из Нижнего Новгорода, я сельская из Богатого. Очаровал он меня, конечно, дурочку. Все говорил и говорил про планы свои. Потом ты появился. Потом свадьбу сыграли. Все по любви, ты не думай. Жили тесно, в однокомнатной, в общежитии. Он все повторял: «Это ненадолго». Говорил: «Мы с тобой в Москве жить будем, мы с тобой весь мир посмотрим». Я учебу забросила – некогда, с тобой надо было сидеть. Он все работал допоздна, помощи от родни никакой. Мои – деревенские, какая от них помощь? Им бы кто помог. Сережа с отцом не ладил, потому и уехал. Ты подрастать начал, а ничего не меняется. Однажды, не помню когда, ты еще в школу не ходил, вернулся он с работы пьяный вдрызг, а ведь он не пил никогда. Оказалось, там у них в инженерном цеху двигатели продувают чем-то. Аргоном, что ли. Не знаю. Вот отец твой придумал над этим делом воздушный шар натянуть, чтоб газ никуда не девался. Он ведь денег стоит, а тут заново его собрал и продувай. Очень он гордился этой своей задумкой, всем рассказывал. Думал, повысят его, премию дадут. Ничего ему не дали. Это вот, я помню, его и подкосило. Пить стал, поначалу немного, а потом как все. Я в дурдом санитаркой устроилась, ни про Москву, ни про планы речь уж и не шла. Потом, как Люська родилась, он так радовался, так радовался. Я думала, неужели опять ожил? Вот с этой-то радости и замерз пьяным. Так с улыбкой и хоронили. Спасибо заводу – квартиру человеческую дали. До нас там инженеры какие-то жили, говорят, в сталинку перебрались.

Мать выдохлась и замолкла. Большую часть этой истории Леха знал и видел своими глазами. Подростковая злость прошла, теперь отца было жалко.

– Помнишь, мать, он всегда повторял: «Умереть за дело не тяжело, тяжело дело каждый день делать».

– Вот и умер, – подвела итог мать. – Ты вот в него пошел, тяжело вам дела делать, только б жаловаться и печалиться. Мне вот посуду мыть, еду покупать-готовить, в школу вас собирать, подшивать вам, убираться за вами скучно не было.

Королеву было что возразить, но он промолчал. Зря мать на него срывается: если бы было дело, Леха бы не подвел, и не его вина, что ни ему, ни отцу шанса не представилось.

* * *

Дежурный в этот раз был другой, но смерил Рината тем же уставшим взглядом:

– Тебе зачем майор, пацан?

– Разговор серьезный, я же объяснил.

– Раз серьезный, то, конечно, пропущу, – изгалялся милиционер.

– Он мне сам говорил, чтоб я пришел.

– Время назначил?

Ринат был близок к тому, чтобы послать всю затею и уйти, но, вовремя вспомнив свои терзания, решил довести пытку до конца.

– Для таких разговоров время не назначают.

Милиционер осмотрел Рината и взялся за трубку.

– Тебя как назвать?

– Мясник с рынка.

– Шпионский детектив, – покачал головой дежурный и покрутил телефонный диск. – Товарищ майор, дежурный, извиняюсь, что отвлекаю, к вам пацан какой-то прорывается, говорит, вы с ним поговорить хотели. О чем, не признается. Мясник с рынка.

Повисла короткая пауза, милиционер еще раз смерил взглядом Рината.

– Так точно, товарищ майор. – Дежурный повесил трубку и крикнул куда-то за спину: – Миша, проведи этого разведчика до майора.

– Кого? – спросил немолодой милиционер, одетый не по форме в синий пиджак, протирая заспанные глаза.

– Вот этого, – махнул дежурный и потерял интерес к внешнему миру.

Милиционер уныло побрел по полутемному коридору, не оглядываясь на Рината, свернул на лестницу и посмотрел в окно, залитое дождем.

– Вот зарядил, – изрек Миша, зевнул и продолжил свой призрачный путь по пустому зданию.

Наконец остановился у одной из дверей и чуть слышно постучал.

– Войдите, – раздался голос майора. Милиционер в штатском приоткрыл дверь, пропуская Рината. – Миш, обожди снаружи.

Кабинет был небольшой, а в освещении единственной настольной лампы и вовсе сжимался до письменного стола в бумажных завалах. В желтом свете извивался густой табачный дым, скрывая майора. Ринат подошел и увидел лицо с черными колодцами кругов под глазами. На ухе застыла пена, видимо, с утреннего бритья.

– Чего? – устало выдавил майор, держась руками за стол, как будто разговор мог свалить его с кресла.

– Вы просили рассказать, если я что про платину узнаю. – Милиционер медленно начал откидываться назад, и Ринат быстро выпалил: – В общем, Игорь Цыганков собрался ее продавать.

– Кому? – Майор застыл в своем падении назад и напрягся.

– Кому-то на складе, где он работает.

– Это точно?

Ринат пожал плечами. Майор, наконец, достиг спинки кресла, закрыл лицо руками и то ли громко выдохнул, то ли тихо застонал. Потом протер глаза ладонями.

– Когда?

– Не знаю.

– Сколько у него слитков?

– Пять штук.

– Где прячет?

– Не знаю.

– Ты их видел?

– Нет.

– Зачем тогда стучишь? Ты ж не при делах. – Ринат увел глаза к ботинкам. – Тюрьмы боишься?

– Так точно, товарищ майор, – по-военному ответил Ринат.

– Есть что добавить?

– Он Королева Алексея впутал. Леха, это, не виноват.

– Это и без тебя было понятно, – махнул рукой майор. – По существу всё?

– Вроде всё.

– Больше сюда не приходи, ясно? – Ринат легко согласился. – Дорогу назад найдешь? Тогда свободен. Мишу мне позови.

Ринат вышел, его место перед столом занял помятый милиционер в синем пиджаке.

– Так, Миш, Виталика своего гнилого потряси. Напомни, подо что выпущен, и о каждом его шаге мне докладывать.

– Опять те дураки всплыли, товарищ майор? – с участием спросил милиционер.

– Никому об этом, Миш. Хватит, наелись мы говна с этой платиной.

* * *

Вечера стали холодными, ночи приходили быстро. Игорь носил ватник отца. С разочарованием обнаружил на нем дыру от заводской колючей проволоки, но зашить времени так и не нашел.

Обещанные Васей ковры прибыли поздно вечером. Таскать их в грузовик вдвоем с Виталиком было тяжело. Уложены ковры были штабелями и перехвачены толстой веревкой, разрезать ее было неудобно и долго. Нож Цыганкова переходил в темноте от Игоря к Виталику, пока не остался в кармане последнего. Синтетический ворс пах сыростью и пылью, как будто по коврам ходили, не снимая обуви, хотя Вася уверял, что они новые и промокли в дороге.

– Я поговорить хотел, – традиционно закуривая перед отправкой груза, сказал Игорь.

– Говори, – без энтузиазма отозвался водитель, не понимая или нарочно оставляя в свидетелях Виталия.

– Уговор наш в силе?

Вася быстро кивнул и, несмотря на пустынный темный перрон, где, кроме них, никого не было, ничего не сказал и, запрыгнув в кабину, завел мотор, обдав грузчиков выхлопом.

– Че меня не спросил? – оскалился Виталий.

– Так я не с тобой договаривался.

– Теперь со мной будешь. Пойдем обратной дорогой – перетрем, че да как.

В комнатку грузчиков они возвращаться не стали, пролезли под вагонами, перешли через пути, поднялись по насыпи, минуя мост, и вышли на проспект Кирова.

В свете фонарей большой улицы две фигуры в затертых фуфайках выглядели как пришельцы из другого времени.

– Давай перетирать, че да как, – усмехнулся Игорь.

– Особо нечего и рассказывать, – сменил тон Виталик. – С тебя товар, с меня деньги.

– Когда?

– Через неделю будет чем заплатить, говорят.

– Встречаться будем у нас на Свободе.

– Есть у нас, Игорь, одно место надежное…

– Не, Виталь, так не пойдет, встречаться будем, где я скажу.

– Ты, Игорян, не доверяешь мне, что ли?

– Ты один будешь?

– С пацанами.

– Че-то криво, друг, выходит: я один, ты с какими-то пацанами незнакомыми, время ваше, место ваше. Я так не согласен.

– Я отвечаю, Игорян, – возвращаясь к блатным ноткам, загундел Виталий.

– Ты, может, и отвечаешь, а за других я не знаю.

– Леху с собой возьми, если боишься.

– Я, Виталик, не боюсь, я страхуюсь, – терпеливо гнул Цыганков. – Место я выбираю. Это точка. Так своим и передай.

– Че за место?

– Скажу, когда узнаю, че за время, – скрывая ухмылку ладонью со спичкой, закурил Игорь и выпустил дым в темноту.

* * *

Леха стоял за проходной, пропуская вперед толпу. Он улыбался, глубоко затягиваясь папиросой, и крепко сжимал в левом кармане брюк аванс и премию. Вечер был холодный, почти морозный, как предвестник неминуемого ноября. Ветер прошелся по Лехиным ногам. Теплые штаны сегодня он купить не успеет, но чем-то порадовать себя было надо. Пить не хотелось, а чем еще отметить премию, в голову не приходило.

– Вы что такой довольный, Алексей Сергеевич? – раздался голос Шуры.

– Премию получил, Александра Павловна, – отозвался Леха и мгновенно понял, чего хочет. – Пойдемте в кино?

– Поздно уже, – смутилась девушка, но остановилась рядом и убегать не собиралась.

– Ничего не поздно, на вечерний сеанс успеваем.

– Что там показывают? – все еще не решалась Шура.

– Не знаю, давно в кино не ходил.

– Надо тогда быстрее, давайте поторопимся, Алексей Сергеевич, – решилась Шура. Они пошли, не отвлекаясь на разговоры, обогнали колонну рабочих и втиснулись в трамвай.

Толпа прижала Леху к Шуре, свет в вагоне заморгал и потух.

– Познакомились поближе, – прохрипел Королев, и от звонкого смеха Шуры лампочки снова зажглись.

Они выпрыгнули на площади Кирова и пошли за Дворец культуры к кинотеатру «Сокол».

– Довольно прохладно, – вылетело облачко пара из Шуриных губ.

– Будет еще холоднее, – поддержал английскую беседу Леха.

Одновременно зажглись фонари, и темно-синее небо отдалилось, став черным. Очереди перед кинотеатром уже не было, сеанс начался. Леха выкинул недокуренную папиросу, схватил Шуру за руку, и они побежали.

– Два билета на «Контрабанду», – запыхавшись, почти выкрикнул Леха, протягивая деньги.

– Уже идет, – собираясь закрыть дверь, ответила пожилая билетерша.

– Рабочая молодежь, только со смены, – так очаровательно улыбнулся Королев, что растопил лед ее сердца.

Они вошли в зал и сели с краю, на предпоследний ряд. Оперативники на полотне ловили контрабандистов, похитивших платину с завода. Увидев такую завязку, Леха напрягся и закурил. Картина, как оказалось, была не про это: целый час главный герой прекрасно проводил время на огромном черноморском лайнере, попивая кофе, глядя на волны и флиртуя с красивыми официантками. Про платину никто не вспоминал. Комканая развязка для виду восстановила справедливость, и Высоцкий под титры спел легкое танго про море. Мораль фильма была очевидна: путешествовать на черноморских лайнерах – одно удовольствие.

Шура ближе к концовке придвинулась, очевидно, из-за холода, но все равно было приятно.

– Про тебя тоже говорили, что ты платину украл, – со смешком сказала Шура и легонько пихнула Леху в бок локтем.

– Че ж я не на Черном море? – слишком серьезно ответил Королев и снова напрягся.

– Красиво там, волны, закаты, рестораны.

– Неправда все это, в жизни все хуже бывает, – не поддержал разговор Леха.

– Разве кино для правды снимают? – рассмеялась Шура. – Суровый вы такой, Алексей Сергеевич, вам какое кино нужно? Чтоб снег, холод, тьма, кругом все злые?

– Я б посмотрел, – попытался улыбнуться Леха. – Пойдемте, провожу вас, Александра Павловна.

– Да я и сама дойду.

– Некультурно получится.

Королев взял Шуру под руку и обвел ее вокруг толпы малолетних фураг, намечавших между собой небольшую драку.

– Расскажите, Алексей Сергеевич, как вы на исправительные работы попали?

– Нечего и рассказывать. Мы с Игорем только на завод устроились, шли с работы. Здесь недалеко около площади Кирова нас комсюки пьяные встретили. Слово за слово, их пятеро, нас двое. Они в драку полезли. Игорь одному челюсть сломал, я нос – другому. Вроде. Он на суде так говорил. Нас бить начали. Прибежали дружинники, всех повязали. Этих сразу отпустили, а нас под суд.

– Это же несправедливо.

– Справедливо, несправедливо – нас и посадить могли. Исправительными работами отделались.

– Они же начали, – не сдавалась Шура.

– Мы ж могли тех комсюков обойти, – не хотел продолжать разговор Королев. Мысль о том, что Цыганков специально полез в драку в людном месте, чтобы не идти в армию, давно крутилась у Лехи в голове. Надо было сменить тему: – Вы откуда приехали, Шура? Говор у вас какой-то неместный.

– Из-под Пензы, село Радищево, раньше Верхнее Аблязово называлось.

– Не скучаете по дому?

– По чему там скучать? Кругом поля до горизонта. В городе интересней, кино, концерты. Мы с подружками на «Золотую карету» по Леонову в драмтеатр ходили. Река у вас тут такая – закупаешься.

– Ни разу в театре не был.

– Ты сам местный? – в запале сбилась на «ты» Шура.

– Тебе в общежитие?

– Да.

– Вот в нем я родился и до четырнадцати лет жил.

– И в театре ни разу не был? В Волге хоть купался?

– Зачем, когда баня есть рядом с домом?

Шура улыбнулась, а Леха вспомнил, что в баню ему надо по другому поводу.

– Странный вы, Алексей Сергеевич. То пошутите, то помрачнеете. Что тебя гложет?

Леха чуть не остановился. Никто его про настроение не спрашивал, всем было все равно, – и вдруг среди темноты и холода появляется человек, кому хотя бы интересно.

– Девушку красивую встретил, а мне в армию идти через месяц.

Шура не рассмеялась, а заглянуть ей в лицо Леха постеснялся. Она быстро схватила его руку, ладошка у нее была холодная.

– Дальше не ходи: соседки-девчонки увидят – засмеют, до утра придется отшучиваться.

– До завтра, Александра Павловна! – крикнул Леха в ночь, забыв, что завтра выходной и они не увидятся.

Леха возвращался домой с улыбкой, надеясь, что соседки по общежитию все же их заметили и Шуре придется о нем рассказать. На Безымянке ничего не скроешь и от чужих глаз не скроешься. Эта мысль унесла хорошее настроение. Королев свернул во дворы и начал петлять. Прав был Берензон: улица как решетка, попробуй из них вырваться. Задумавшись, Леха свернул не туда и обнаружил себя среди сараев. Очевидно, никто этим холодным вечером его подстерегать не собирался, получалось, что он загнал себя в тупик сам.

* * *

Цыганков свистнул так пронзительно, что стая ворон, заснувшая в тополях за сараями, взлетела вся сразу. Виталий в рассеянности замер у подъезда и огляделся. Заметив в тени Игоря, напустил на себя расслабленный вид и вальяжно пошел к нему:

– Че надо?

– Встречаемся, короче, в это воскресенье. Здесь, на теннисной площадке.

– Ты раньше сказать не мог?

– Сейчас говорю.

– Че-то не нравится мне место.

– Мне нравится, вечером здесь нет никого.

– Я передам, – задумчиво сказал Виталик. – Не знаю только, согласятся или нет.

– Я свое слово сказал. Встречаемся здесь, в воскресенье в девять, или вообще продавать не буду.

– Понял тебя, – без энтузиазма кивнул Виталий и ушел.

Цыганков усмехнулся ему вслед и закурил. Вороны, ворчливо покаркивая, устраивались на прежних местах. Из соседнего подъезда вышла Ветка с сумками.

– Вечер встреч, – окликнул ее Цыганков. – Куда спешишь?

– По делам, – словно застигнутая врасплох, ответила Ветка.

– К Ирке, наверное, – угадал Игорь и примирительно сказал: – Мне по фигу до Ирки, Лехе тоже.

– Вот и хорошо, потому что она замуж выходит, – не удержала секрет Ветка.

– Совет да любовь, – сплюнул Цыганков. – Ты сама-то не выходишь? Че-то редко тебя видно.

– Я учусь много, не хочу в институте дурой выглядеть, – засмущалась Ветка. – Как у тебя на складе дела?

– Как у всех.

– Отец говорил, видел тебя там.

– Встречались пару раз.

– Он в рейс ушел, на следующей неделе только вернется.

– Ясно, – без интереса кивнул Игорь.

Беседа погасла, несколько мгновений они стояли, глядя друг на друга, собираясь что-то сказать или ожидая, что какой-нибудь звук или человек прервет их молчание, но ничего не происходило. Наконец Ветка нелепо взмахнула рукой и почти побежала за угол. Улыбка сползла с лица Игоря.

Вороны уселись на голый тополь, и в темноте тот стал похож на гигантский куст черники. Цыганков решил свистнуть еще раз, но, втянув холодный воздух, закашлялся и оставил птиц спокойно спать.

* * *

Теплых штанов Лехиного размера не было. Лучшие из тех, что он померил, были длиннее на полноги, а по ширине смотрелись как юбка.

– В ателье подошьете, – не рассчитывая на успех, сказала продавщица.

– Проще новые сшить, – справедливо возразил Леха и с разочарованием купил дешевые кальсоны.

На армянских портных денег с премии все равно не хватало, как и на приличную ткань. В галантерее Леха купил матери кожзамную сумку, точно такую же уродливую, как и предыдущая. Подарок до приятного сюрприза никак не дотягивал.

Пока Королев нес подарки домой, октябрьский ветер успел отморозить Лехины ляжки, вконец испортив настроение.

– К тебе Игорь с Ринатом заходили, искали тебя, просили передать, – услышав Леху в коридоре, с кухни прокричала мать.

– Вместе? – удивился Королев.

– Нет. Сначала Цыганков, потом Ахметов… – Тарелки зазвенели в раковине, скрыв обрывок информации. – Бухать опять, что ли, собрались?!

– Я тебе сумку купил, – не ответил Леха, не разуваясь, прошел на кухню и поставил подарок на стол.

– Есть будешь? – из-за шума воды не расслышала мать и не обернулась.

– Приду – поем.

К кому первому пойти? К Игорю или к Ринату? Настроение было хреновое, и Цыганков вряд ли мог его улучшить своими новостями. Хотя к его подъезду идти ближе. Леха поразмыслил и свернул налево, к дому Наташки.

– Родители в гостях, проходи на кухню, – открыл дверь Ринат.

Леха разулся и с обычным удивлением в сотый раз осмотрел Наташкин дом. Такая же квартира, как у него и у Игоря, но во всем лучше. Загончик с умывальником неведомым образом расширился под ванную. Кухня с ящиками на стене, окном с прозрачным тюлем, заслонкой на батарее, казалась больше. Люстра вместо простой лампочки и керамическая раковина вместо железной совершенно меняли вид.

Ринат встал перед форточкой и закурил «Родопи».

– Возьми мои, – предложил он, видя, что Леха потянулся за папиросами. – От твоих вся кухня провоняет.

Королев курить не стал и заметил, как заострился уголек Наташкиной сигареты, не успевавшей прогорать.

– Короче, встретил сегодня Цыганкова, точнее, он меня встретил, – глядя куда-то на улицу, начал Ринат и закурил вторую от первой. – Он ко мне сам подошел, рассказывает, что договорился насчет сделки в это воскресенье. Здесь, за сараями.

– Это он тебе сказал?!

– Мне, мне. Главное, спокойный такой. Даже вроде как извинился за драку, говорит, вспылили, дело прошлое.

– Че он, пьяный, что ли, был?

– Нет, трезвый.

– Улыбался?

– Ты про это? – Ринат изобразил кривую ухмылку. – Нет, говорю тебе, спокойный весь.

– Странно, – потянулся за сигаретами Леха.

– Странно, – согласился Наташка. – Сказал, в девять вечера, на теннисном корте.

– Это завтра, – самому себе сказал Королев, и кухня погрузилась в тишину.

– Слушай, Леха, я все понимаю, друзья и вообще, но не ходи ты с ним. Его же по-любому заметут. Он же прям на беду напрашивается. – Королев никак не реагировал, и Ринат продолжал: – Ты ж сам говорил, в порядке у тебя все, срок скоро кончится. Зачем тебе это?

– Он еще что-нибудь сказал?

– Самое главное – он Виталику продать хочет.

– Ясно.

– Ясно, что его заметут завтра.

– Надо с ним поговорить, – поднялся Леха.

С Рината слетело все волнение, он как-то весь обмяк и поплелся за гостем в коридор.

– Отговори его, Лех, если сможешь, – в открытую дверь сказал Наташка. – Пожалуйста, сам туда не ходи. Я тебя очень прошу.

Игоря Леха дома не застал. Ждать его на улице было холодно, оставалось перенести разговор на завтра.

* * *

День был тихий-тихий. С утра прошел дождь, и над Безымянкой висели тучи, к полудню небо просветлело и начало холодать. Ледяной воздух словно глотал все звуки. С пробуждением в голове у Лехи было пусто, и волноваться не получалось. Он долго проспал, потом нехотя встал с кровати и с удовольствием стал пить горячий чай, глядя на безлюдный двор. Почти решился на поход к Игорю, но проголодался и решил отложить. Объевшись, посмотрел телевизор в зале и опять задремал. Когда открыл глаза, время было полседьмого, на улице уже стемнело.

Королев повторил неспешную процедуру пробуждения, поддел под штаны купленные накануне кальсоны и пошел к Цыганкову. Дома Игоря опять не было, пришлось возвращаться и ждать до девяти.

Мысли уносились то к Шуре, то к армии, думать о платине совсем не хотелось. Может, послушаться Рината и пусть Цыганков сам разбирается? От такого решения Лехе стало легко, как давно не было. Если Игорь пошел на эту сделку, значит, понимал, что делает. Тогда зачем он звал вчера его и Рината? Леха почесал под ребрами. Наташка не прав. Игорь не только ради себя это делал, платина была общая, и деньги тоже, и если срок, то всем троим.

Королев посмотрел на часы. Игорь придет на площадку раньше девяти. Леха быстро оделся и вышел из квартиры.

* * *

Цыганков сидел на корточках, прислонившись спиной к сетке забора, неразличимый в темноте. Он смотрел вверх на голые ветки тополей, сжимая папиросу в кулаке, так что огонек ее был невидим.

– Я уже думал, ты не появишься, – сказал Игорь, и Леха заметил рядом с ним сумку, сверху прикрытую газетой.

– Я и не хотел, – привыкая к темноте, заморгал Леха. – Зачем тебе это, нас же заметут.

– Не-а, – помотал головой Игорь и встал. Королев заметил силуэты, приближавшиеся к площадке, и ухмылку на лице Цыганкова.

«Не надо было приходить», – успел подумать Леха, но отступать было уже поздно. Виталий и двое неизвестных остановились в паре метров напротив.

– Че? Принес? – нервно двигая руками в карманах и оглядываясь, спросил Виталик.

– Деньги при тебе?

– Деньги есть. Товар показывай.

– Не дергайся, Виталь. Достань деньги, покажи, там и моя очередь наступит.

– Давай не тяни, – угрожающе пробасил один из бандитов.

– Ты не доверяешь мне, Игорек? – поворачиваясь к своим провожатым, с вызовом спросил Виталий.

– Как тебе верить, если ты, Виталь, – сука и крыса.

Леха достал руки из карманов, глубоко вдохнул и выдохнул. Облачко зависло в воздухе.

– Че? А ну обоснуй?!

– Расскажи пацанам, зачем ты к Лехе в квартиру залазил, сарай мой вскрыл.

– Че, бля?! – искренне удивился Виталик.

– Тогда за что тебя отпустили, расскажи.

– Ты не обосновал, – прохрипел Виталий, подходя ближе.

– Тебе, что ли, суке, обосновывать?

Кулак Цыганкова врезался в нос Виталия. Виталий не успел вытащить руки из карманов и брыкнулся на спину. Бандит справа молниеносно пошел на Игоря. Тот, что был слева, двинулся к Лехе. Бок Королева прошило резкой болью – кастет. Цыганков собирался прыгнуть на смирно лежавшего Виталика, но не успел – такой же кулак с кастетом врезался ему в щеку. Леха попытался пнуть противника в пах, но промазал и споткнулся. Откуда-то сверху прилетел удар ботинком. Надо спасать сумку, мелькнуло у Королева: он пополз в ее сторону, но удары стали чаще. Раньше, чем Леха закрыл лицо руками, он заметил, что Игорь тоже лежит, но его бьют двое. Вдруг удары прекратились, раздался треск доски.

– Я тебя в натуре прирежу! – истерично заверещал Виталик.

Потом заорал Ринат, и вместе с его криком площадку залило сиянием и голубыми вспышками.

– Шухер! Менты! – пробасил голос.

Леха открыл глаза. Покрытие корта стерлось, от него пахло павшей листвой. Попытался дотянуться до сумки. Она была на месте. «Лучше бы не было», – с усталостью подумал Королев, перевернулся, чувствуя боль в груди, и уставился в небо.

– Вызовите «Скорую», у него из ноги кровь идет, – раздался голос майора.

Леха медленно повернул голову. Наташка сидел рядом и зажимал ногу. Вид у него в свете фар был бледный, он попытался улыбнуться Королеву. Чуть дальше медленно отполз и прислонился к сетке Цыганков, потом сплюнул на себя тягучую кровавую слюну.

«Быстро приехали. Повезут в Семашку», – впервые испугался Леха.

Его подняли и понесли. От боли все вокруг померкло, а потом снова вспыхнуло.

– Его надо посадить, – сказала врачиха.

– Я сам, – ответил Леха.

Вот мама с Люськой, дядя Витя с клюкой, отец Рината, Ветка, соседи, врачи, милиция. Майор достает из сумки трехлитровую банку огурцов.

– Угощайтесь, гражданин начальник, – слышится где-то рядом слабый голос Цыганкова, потом его сдавленный кашель.

Ноябрь. Улица Ново-Вокзальная

Леха лежал в коридоре перед большим полукруглым окном во всю стену, вспоминая историю дяди Толи. Хотелось почесать бок, но дерматит на животе был покрыт липкой мазью. По словам врача, если не трогать – раздражение исчезнет.

Прошло три дня, синяки еще болели, но валяться в койке уже надоело. Ребра срастутся через две-три недели, там и срастаться нечему, так, пара трещин. Выпустят к пятнице. Королев сел и нашарил тапки. Прошел по пустому коридору. После обеда и до часов посещения в отделении было тихо, как на Безымянском кладбище. Леха посмотрел вниз, на лестницу к первому этажу, и решился. Спуск давался нелегко, к последним ступенькам на лбу даже выступил пот.

Мать говорила, Ринат лежит где-то внизу слева. Пришлось заглядывать во все палаты. В одной из них под капельницей лежал Наташка.

– Проходи, проходи, сынок, – заметил его дед с забинтованной рукой.

– Заходи, Лех, – открыл глаза Ринат. – Я не сплю.

– Ты как?

– Нормально. Врачи сказали, ходить буду.

– Как же он тебя? Я толком не видел.

– Ножом выкидным. Под живот, гнида, метил. Я успел ногу подставить.

– Глубоко порезал? – не знал больше, что спросить, Леха.

– Хромота на всю жизнь.

– Дела, – расстроился Королев.

– Ладно. Нога-то при мне, а то прыгал бы на обрубке, как дядя Толя, – улыбнулся Наташка. – Как сам-то?

– Легко отделался. Трещины в ребрах и так, по мелочи. Синяки, ссадины, они ж кастетом били…

– Как Игорь?

– Не говорят. Хрен его знает, его вдвоем били.

– Ползал, когда его увозили, – вставил Ринат.

– К нему не пускают никого, мент у палаты дежурит. – Оба друга помолчали. Пожилой сосед собирался уйти из вежливости, но, услышав столько интересного, присел на кровать и взялся за кружку с чаем. – Ты как там оказался?

– Как, как… – махнул рукой Наташка. – Не сиделось дома, решил сходить посмотреть. Как подошел, вас уже мутузят вовсю. Я отломил доску от ящика и дальше не особо думал.

– Спасибо, друг.

– А-а-а, в жопу. Не говори, чего не знаешь.

Леха пропустил эту отговорку, в палату вбежала медсестра:

– Вот он где гуляет! Все отделение на уши поставил! Быстро наверх, Королев, тебя милиция ищет!

* * *

Правый глаз Цыганкова был закрыт, левый все равно был под марлевой повязкой и ничего не видел. Дышать было больно, и чтобы отвлечься, Игорь пересчитывал языком оставшиеся зубы. Выходило каждый раз по-разному: от двадцати двух до двадцати шести.

Дверь в палату заскрипела, шаги замерли рядом с койкой.

– Доброе утро, Цыганков, спасибо за огурцы, – пахнул табаком майор. Игорь приоткрыл глаз в знак приветствия. – У меня для тебя тоже есть сюрприз. Сержант, заводи!

Игорь с трудом повернул голову. В палату вошли трое здоровых парней, один из них – с уродливым шрамом слева на лбу, наползавшим на глаз.

– Узнаете? – строго спросил майор. Три «быка», как по команде, кивнули без особого энтузиазма. – Ждите в коридоре.

Цыганков попытался улыбнуться оставшейся частью лица.

– Обычная розыскная работа: посмотрел все драки за последние месяцы, заявления, сначала по Безымянке, потом по городу, почитал показания, их в травмпункте дают и в больницах. Потом сопоставил, нашел этих ребят, расспросил, надавил, твое фото показал. Все сошлось. Принимай срок, Цыганков. Нанесение тяжких телесных, нарушение срока исправительных работ, до семи лет. Семь тебе и вкатают, обещаю.

Игорь спокойно смотрел на майора одним глазом.

– Понимаю. Тебя тюрьмой не испугаешь, – задумчиво сказал майор. – Но как же вы, суки, надоели. Что ж вам как людям не живется?!

Цыганков молчал и взгляда не отводил.

– Здорово, я смотрю, тебя отделали, но мало. Как отойдешь немного, в тюремную больницу тебя переведем. Ты под следствием, дежурный у двери стоит, никаких посетителей, понял?! – Майор встал, собираясь уйти. – Думаешь, ты всех обманул, Цыганков? Ты себя обманул. Че ты вытаращился?! Че ж тебе еще надо?!

– Курить охота, гражданин начальник, – глухо сказал Игорь.

– Кури, как дотянешься! – Майор бросил пачку с коробком в другую сторону палаты и вышел, хлопнув дверью.

Цыганков почесал повязку, оттолкнулся от тумбочки и не спеша дошел до папирос. Постоял и вернулся к окну. После первой затяжки глухо закашлялся и сморщился от боли. Вторую сделал поменьше и приноровился. Потом спрятал пачку под матрас, осторожно лег и почти сразу уснул.

* * *

– Можно я присяду? – спросил Леха у майора, занявшего его койку.

– Узнаете? – Милиционер обратился к «быкам», но просьбу Королева услышал и подвинулся.

– Он, – кивнул тот, что стоял напротив Лехи в ту августовскую ночь.

– Мы к нему претензий не имеем, – добавил «бык» со шрамом.

– Это не вы теперь претензии предъявлять будете. Свободны, – строго сказал майор. – Снова здравствуй, Леша. Узнал парней? Смекаешь, че к чему? Давай, расскажи мне, что вы с твоим другом ночью на площадке делали? В теннис играли?

– Шел мимо, увидел Игоря. Подошли трое, началась драка. Нас побили. – План на допросы был прежний: все отрицать, не говорить лишнего.

– Где вы с Игорем ни окажетесь – всюду неприятности.

– Как он? – просто спросил Леха.

– Лучше нас с тобой, – усмехнулся майор. – Объясни мне, Королев, зачем ты ввязываешься во все это? Чего тебе не хватает?

Леха чувствовал, что спуск и подъем по лестнице на первый этаж лишили его остатка сил. Синяки разболелись, а ребра начали ныть. Он без церемоний достал подушку из-за спины милиционера и прилег, оставив ноги на полу. Голова мало что соображала.

– Вы ж сами говорили, товарищ майор, всем до нас по херу. Так и нам до всех становится, – ответил Королев.

– Вот здесь ты ошибаешься, – покачал головой майор. – Давай я тебе расскажу историю на сон грядущий. Вызывают меня в конце марта на один завод. Обчистили, говорят, ювелирный цех, шестнадцать килограммов платины вынесли. Я говорю, к такому делу ОБХСС надо подключать, а то кого и повыше. Они отвечают: понятное дело, но это же чистое воровство, кто-то из местных. В ОБХСС мне то же самое говорят, и даже там, где повыше, прозрачно намекают, мол, давай, майор милиции, ты один раз себя проявил, вот подтверди оказанное доверие. Я, дурак, подтвердил. Начал, так сказать, следствие. Я, конечно, дурак, но когда мне вас с Игорьком подсовывать начали, тут и я почуял неладное. Отыскал вас, что несложно, поговорил. Вижу, что-то вам подсунули, но точно не все. Вот тут я и ошибся. Отпустил вас. Надо было вас до последнего в камере держать. Я думал, вы-то никуда не денетесь. Скажу, что вы чистые, и дожму вашего зама. Дожал. Он от сердечного приступа скончался. С этой стороны – тупик. Ну и вы хитрее оказались. Не думал я, что у вас ума хватит на дно лечь. Я начал вас подталкивать: Виталю отпустил, Цыганкова по моей просьбе с работы выгнали, друга вашего попугал. Чего уж там, и слежку за вами устраивал, и обыски повторные без разрешения проводил. Не сам, конечно, но человека своего подсылал. Вы, ребята, залегли как надо. Только, Леша, это не конец истории. Это только начало. Время идет, а никто меня не дергает, никто не торопит. В другой бы раз мне жопу сто раз намылили, а тут тишина. Никому платина не нужна, как забыли. Я, честно, сам с другими делами забывать начал. На нет и суда нет. Тут вы опять, как всегда, не вовремя. Поздравляю Цыганкова, хорошо с огурцами придумал, не пропадет он в тюрьме.

– А я?

– А ты, Королев, и на воле пропадешь. – Майор, казалось, утомился не меньше Лехи. – Понимаешь, здесь такие силы замешаны, что им не только до тебя, но и до меня по херу. Сейчас про тебя забыли, а потом вдруг вспомнят. Возьми платину, протри тряпочкой, чтоб без отпечатков, и забрось на территорию завода или ко мне в милицию, тебе поближе. Потом иди в армию, а лучше всего в ней и оставайся.

– Про армию понял, а про слитки – первый раз слышу.

– Вот и правильно. – Майор встал и похлопал себя по карманам. – Папиросой не угостишь?

Королев со стоном дотянулся до кармана халата и протянул пачку.

– Благодарю.

– Виталия поймали?

– Куда он денется? Сидит, на всех показания дает. На всех, кроме Игоря. Боится его.

– Правильно делает, – усмехнулся Королев.

– Про армию ты серьезно подумай: время сейчас мирное, с американцами в космос летаем, послужишь, по стране поездишь, может, до офицера дослужишься, тогда и возвращаться не придется.

* * *

Леха собрал все немногочисленные вещи, переоделся в чистую одежду, принесенную матерью заранее, и сел на койку. При других условиях эти пять дней в больнице можно было бы считать отпуском, но безделье воскресило все плохие мысли: тоску по Ирке и неясное томление по Шуре, разговор с майором, отъезд в армию, предстоящий суд над Игорем и угрозы Ивана. Что делать с платиной? Где она вообще? Успеет он сбежать от проблем в армию? Если сбежит, проблемы исчезнут? Мучиться всем этим не хватало сил, выходить на улицу навстречу неизвестности тоже было страшно.

– Привет, Леш. Тебя уже выписывают? – Ветка стояла с мешком и растерянно хлопала глазами. – Как здоровье?

– Нормально, повязку сегодня поменяли. Вроде ребра срастаются хорошо, синяки только болят еще, а… – Леха понял, что Ветка его не слушает. – Ты че хотела?

– К Игорю не пускают никого. Милиционер прям под дверью сидит, уперся, и ни в какую. Даже передачу не разрешил. – Было видно, что еще немного – и она расплачется. – Как он вообще?

– Не знаю. Майор говорил, что хорошо. Скоро переведут его.

– В тюрьму? – всхлипнула Ветка. – Хоть бы яблоки передали, говорят, даже в тюрьму передавать можно…

– Не расстраивайся, сейчас придумаем что-нибудь, – попытался утешить ее Леха.

Пошел к регистратуре, по дороге улыбкой прощаясь с медсестрами. На улице он закурил и обратился к Ветке:

– У него третья палата, на втором этаже.

Они прошли вдоль корпуса, огибая лужи, и остановились с другой стороны, задрав головы вверх.

– Вот это, – неуверенно указал на окно Леха и свистнул. Не так громко, как умел Цыганков, но пронзительно высоко. Немного подождал и свистнул еще раз. За соседним окном появился размытый силуэт в бинтах. Грязное окно скрывало детали, но было видно, что фигура возится с форточкой.

– Меня выписали! Ветка к тебе пришла! Ее не пустили!

Цыганков покивал и, кажется, улыбнулся.

– Яблоки тебе закинуть?

Игорь помотал головой.

– Скажи ему что-нибудь, – сказал Леха Ветке, но она только всхлипывала. – Тебе надо че?!

– Свиней покорми! Сарай почисть! – выкрикнул из палаты Цыганков.

На этих словах Ветка разрыдалась во весь голос и не видела, как Игорь поднес указательный палец к губам. Потом Цыганков обернулся и исчез. На его месте возник милиционер, захлопнул форточку и, вытаращив глаза, погрозил кулаком. Леха не сдержался и, глядя на него, выразительно сплюнул под ноги. Потом приобнял плачущую Ветку и повел по асфальтовой дорожке к выходу.

– Хватит, хватит, – приговаривал Леха. – Че ты разошлась?

– Все навалилось, – пыталась успокоиться Ветка, продолжая всхлипывать. – Отец какой-то нервный весь, Белка заболела, а мне учиться надо. Если не буду в институте успевать, все пропущу. Я и так ничего не понимаю, я там самая глупая. Стараюсь, стараюсь – и ничего не выходит. Даже не знаю, что еще сделать, как себя изменить?

– Время все меняет, – произнес чужие слова Королев и удивился, почему до этого не пытался сказать их себе.

* * *

– Холодно скоро будет! Замерзнет все! – Леха выкрикивал слова, пытаясь заглушить телевизор. Баба Тома только улыбалась и кивала. – Ключи дайте от сарая! Я уберусь там!

Королев достал свою связку и выразительно потряс ею. Кажется, совсем бабка тронулась, не слышит и не понимает.

– В коридоре на крючке, – прокаркала баба Тома. – Спасибо, сынок.

– Не за что, – тихо, самому себе сказал Леха, взял ключи, корм и спустился по лестнице.

Шутка в духе Цыганкова: заставить его ковыряться в дерьме, пытался успокоить себя Леха, но разгадку уже знал.

Дверь сарая он оставил открытой, чтоб развеять вонь свинарника. Это не срабатывало. Королев долго готовился: взял лопату, поставил несколько ведер, покурил, засучил рукава, вышел подышать и снова вернулся. Выгребать говно все же придется. Леха кинул корм, убрал корытце к другой стороне загончика, и свиньи покорно пошли к еде.

– Как вы здесь не сдохли еще? – спросил у них Королев и начал работу.

Ближе к углу о лоток что-то звякнуло. Леха поддел пониже. С другого конца лопаты на него смотрел грязный слиток. Королев опустил его обратно, быстро закрыл дверь сарая, зажег свечу в пол-литровой банке и закурил. Запах больше не мешал.

Три свинки закончили есть и теперь прогуливались по загончику, совершая упражнения в тусклом желтом свете огарка. Их черные глазки скользили по впавшему в задумчивость Королеву, а на платину они внимания не обращали. Наконец Леха решился. За несколько минут наполнил ведра дерьмом и отыскал все пять слитков. Шестой Цыганков спрятал где-то в другом месте.

Решить, что делать с этими, Королев пока не мог; он снова забросал слитки остатками говна. Взял ведра и задул свечу.

Чистый воздух снаружи чуть не разорвал легкие. Королев опорожнил ведра в кусты за сараями, закрыл свинарник на ключ и унюхал на себе его запах. После такого надо стирать вещи, а самому идти в баню. Только не в ближайшую, где его ждут. Жизнь никак не хотела становиться легче.

* * *

С крыльца больничного отделения Леха увидел бывшую девушку Рината, попытался вспомнить, как ее имя, и не смог.

– Тебя Леша ведь зовут? Ты к Ринату? – поднимая на Королева свои огромные глаза, спросила она и протянула авоську с фруктами: – Передай ему, пожалуйста.

– Че сама не передашь?

– Стесняюсь. – Она естественным движениям протянула руку к Лехиным папиросам и угостилась без разрешения. – Как он?

– Ходить будет, – протягивая девушке спичку, ответил Королев.

– Плохо мы расстались, – глядя на пустой больничный парк, поморщилась она. – Он думает, я пьяница, а я просто не пара ему. Ринату другая жена нужна.

Леха молчал, ожидая продолжения, и смотрел на беседку в окружении голых деревьев, похожую на забытую декорацию какой-то вечной пьесы. Листья лежали темной гниющей массой, потеряв свое недавнее разноцветье, и вся эта ноябрьская серость давила, тихо шепча холодным ветерком, что хорошего конца не будет.

– Наташка сам не знает, кого ему надо, а ты знаешь.

– Почему Наташка? – не стала спорить девушка.

– Ри-нат, Нат-ашка, – попытался объяснить Королев. – Кличка такая.

– Ясно. Не говори, что я передачу принесла. – Сумка оказалась у Лехи в руках. – Скажи, с рынка передали. Это правда.

Она бросила окурок, растоптала сапогом и, кутаясь, пошла по аллеям к выходу. Королев зашел в тепло, здороваясь со всеми знакомыми медсестрами. Отец Рината договорился с кем надо, и Наташку перевели в отдельную палату, на койку с хорошим матрасом. Судя по виду, его это не радовало.

– Вот. Тебе коллеги передали. – Леха поставил авоську с фруктами на тумбочку.

– Танька передала, так и скажи. Видел я ее, она здесь не первый день крутится, – без эмоций сказал Ринат. – Медсестра сегодня сказала: Игоря увезли.

– Я по делу зашел, – не умея говорить ни о чем, начал Леха. – Короче, нашел я, где он ее спрятал…

– Слышать не хочу, – перебил Ринат. – Хватит с меня ноги за ваши с Цыганковым дела.

– Со мной майор говорил, – не обиделся Королев. – Он вроде как знает все про нас. Советовал в милицию подкинуть или на завод обратно. Че с ней делать-то?

– Делай, как майор сказал, и дуй в армию. Два года пролетят – не заметишь. Вернешься домой, как будто не уезжал.

– Вот это меня, Ринат, и пугает.

– Не понял. Чего боишься-то? Армии?

– Боюсь, что не изменится ничего, как вернусь.

– Че еще майор рассказывал? – перевел разговор Наташка.

– Много чего. По его словам получается, что подставить нас хотели, но Цыганков всех перехитрожопил.

– Вот как! А мог бы Игорек и поумней придумать, – недоверчиво рассмеялся Ринат и закрыл глаза. – Ладно. Ты, Леха, много не думай об этом. Ничего уже не изменишь.

* * *

На суде было скучно до одури, и никто это затягивать не хотел. Свидетели выступали быстро и по существу. Быки открыто стыдились поданного иска, на Игоря не смотрели и, пробурчав ответы, покидали зал. По всем показаниям получалось, что этот смуглый беззубый дохляк жестоко избил трех спортсменов и парням еще повезло, что он не стал их добивать.

Единственным сюрпризом для Цыганкова стало отсутствие Лехи в качестве свидетеля, но Игорь решил, что это к лучшему. Большую часть времени Игорь изучал пол, иногда притворно зевал, заражая судью, и мечтал о папиросе.

В следственном изоляторе он передумал все мысли. Посокрушался, что под яблоней в Прибрежном закопал только один слиток, а не два или три. Поговорил с госадвокатом; тот мог настоять на самообороне, но сказал, что дело его решенное. Спросил, сколько ему дадут за удар розочкой в живот и бутылкой по голове. Выходило не меньше пяти. Значит, выйдет он в восьмидесятом, если повезет. В камере ему было неплохо: можно было много спать, курить и ни о чем не беспокоиться.

– Ваше последнее слово, обвиняемый.

– Че тут говорить? – поднялся Цыганков. – Вину признаю, не отпираюсь. В живот розочкой ударил – бывает. Если б я не ударил, меня б ударили.

– Это все?

Игорь вместо ответа кивнул и сел. При оглашении приговора волновался он меньше судьи.

– …Цыганкова Игоря Анатольевича, обвиняемого в совершении преступления, предусмотренного частью первой статьи сто восьмой – умышленное телесное повреждение, опасное для жизни… признать виновным… и назначить ему наказание в виде лишения свободы на срок семь лет…

В последний раз Игорь чувствовал такую легкость, когда его уволили с завода. Он шел по коридору под конвоем, а ему хотелось засмеяться.

– Че, Цыганков, не обманул я тебя? – поравнялся с ним майор. – Семь лет посидишь, выйдешь, а потом я тебе еще что-нибудь придумаю. Так и жизнь твоя пройдет.

– Так и ваша пройдет, гражданин начальник, – усмехнулся пустым ртом Цыганков и запрыгнул в автозак.

Там уже сидели другие зэки. Сонные, уставшие от переездов, допросов, судов и тряски. Двери закрылись. Сквозь невидимые щели в клетку залетел холодный ноябрьский ветер, разгоняя запах пота. Машина тронулась, увозя Игоря с Безымянки. Качка убаюкивала. Цыганков закрыл глаза и решил поспать, если выдалась такая возможность.

* * *

Ребра еще немного болели, и ушибы переливались желто-сине-зелеными цветами, но Леха уже вовсю бегал. В милиции должны были выписать справку об окончании срока исправительных работ, военкомат требовал медосмотра, на заводе должны были еще кучу бумаг. Бессмысленные документы, свидетельства, комиссии, бесконечные очереди, кабинеты, уставшие от осени лица. Время, казалось, потеряло всякий порядок: растягивалось в ожиданиях и при этом летело к концу месяца слишком быстро.

– Все равно недоучился, Королев, – хмыкнул Альбертыч, подписывая Лехе очередную бумажку в качестве начальника цеха. – Так я тебя и не понял. Вроде толковый парень, а все у тебя через жопу.

– Сам бы это понять хотел.

– Все поколение ваше такое: вроде обычные люди, а положиться ни на кого нельзя. В армии тебе мозги на место поставят, – скорее с надеждой, чем с уверенностью, сказал Альбертыч и протянул руку: – Вернешься – доучишься.

Леха оглядел цех, зная, что делает это в последний раз. Пасмурный свет из окон, гул станков, похмельные понедельники, не желающие кончаться пятницы. Скучать по всему этому он не будет.

– Я попрощаться, Александра Павловна.

– До свидания, Алексей, – сказала она сухо, потом огляделась убедиться, что никто на них не смотрит. – Мне ж говорили, что вы хулиган, что у вас работы исправительные, я вам поверила, а вы опять подрались.

– В армию-то я не поэтому иду.

– Я про то, что ничего бы у нас не вышло, – попыталась рассмеяться Шура.

– И так бы не вышло, и так бы не вышло, – криво ухмыльнулся Леха, еле сдержался, чтобы не плюнуть себе под ноги, и пошел на проходную.

* * *

Грязь по вечерам замерзала. В ближайшие дни над Безымянкой пройдет снег, скоро начнется зима. Леха не рассчитывал ее увидеть, Новый год он будет встречать в армии.

Бесконечные походы по кабинетам стерли все представления о реальном и нереальном. Королев еще не перешел в новое состояние, а старое таяло само. В руках – папка с документами. В них написано, кто он и кем больше не является: призывник, фрезеровщик первого разряда, сын и брат, хулиган, прошедший два года исправительных работ.

– Леха! – окликнул его незнакомый голос во дворе.

Королев огляделся и не сразу заметил Ивана, сидевшего на низеньком бортике детской песочницы. Нелепая и неожиданная досада заглушила страх.

– Нет ее у меня.

– Кого? – не поднимаясь, спросил Иван, глядя на Леху снизу вверх.

– Платины.

– Насрать на нее, – махнул рукой Иван, и до Лехи долетел запах перегара. – Тебе Берензон пятьсот рублей дал, ты их потратил?

– Нет. На что мне их тратить?

– Давай обратно.

Королев осмотрелся: вокруг никого, из окон вроде тоже не смотрят. Он передал папку в руки Ивана, снял фурагу и нашарил в порванной подкладке пять сотенных бумажек. Иван пересчитал их и вернул сто рублей обратно.

– Это за сумку матери твоей, извини.

Не веря в происходящее, Леха затолкал банкноту обратно в подкладку фураги и взял назад папку.

– Мы че, в расчете? – Иван кивнул, достал из кармана пальто бутылку коньяка и приложился. Королев все еще ждал продолжения – в счастливый конец не верилось. – Нет у меня больше платины.

– Я слышал, – морщась и глухо кашляя, ответил Иван. Потом сплюнул и посмотрел на Леху мутными глазами: – Будешь?

Королев протянул руку за бутылкой и сделал большой глоток. Жар прокатился по горлу, растекся в желудке теплом. Захотелось закурить. Говорить им было вроде не о чем, но что-то мешало разойтись.

– Помнишь, ты говорил, что у тебя отец замерз? А я сказал, что мне по херу? – Иван смотрел прямо в лицо. Пришлось кивнуть. – Соврал я. Не по херу мне. Не хватает его очень. Теперь вот Давид Исаакович помирает. Как я без него буду?

– Че с ним?

– Старость, – невесело усмехнулся Иван. Снова приложился к бутылке. – Куда платину дели?

– Никуда. Менты прижали, я ее обратно на завод закинул.

– Говорил он мне: не надо вас пугать, что лучше с вами по-хорошему, а я не послушал. У меня-то столько мозгов нет. Почему на завод?

– Майор посоветовал, – потянулся за коньяком осмелевший Леха, но Иван неожиданно рассмеялся, и поймать бутылку никак не получалось.

– Че смешного?! – обиделся Королев.

– Наш местный майор? – просмеялся Иван и, все еще хмыкая, добавил: – Ты б еще ему в милицию отнес и в руки отдал.

– Не понял?

– Он же с завода. Это ж одна пиздобратия. Обманули вас все-таки.

– В смысле? Он с ними заодно?

– Все они заодно.

– Но сроком-то он мне грозил…

– Грозить и я могу. – Иван, наконец, передал бутылку. – Не думай, Лех, я точно не знаю. Может, он с ними, может, просто грозил, а может, я ошибаюсь и ты все правильно сделал.

– Мне Берензон то же самое говорил: непонятно, к добру ли все или к худу.

– Непонятно. Это правда, – серьезно кивнул Иван. – Только от такой правды легче не становится.

Леха слегка опьянел и понял, что ему делать.

– Пойду я домой, мать волноваться будет.

– Давай, – поднялся Иван, протягивая руку. – Свидимся еще.

– Это вряд ли, я в армию ухожу.

– Еще вернешься, это не навсегда.

Иван ушел твердой, вовсе не пьяной походкой. Леха заметил, что бутылка все еще у него в руках, допил остаток и оглядел пустой ночной двор. Песочницу, снова пустую (кто-то вынес весь песок для ремонта), лавку, голые тополя с кляксами вороньих гнезд и черную, чернее ночи, кривую стену сараев.

– Вот это навсегда, – тихо сказал Королев и кинул в сараи пустой бутылкой. Стекло глухо ударилось о влажные после дождей доски и, не разбившись, шлепнулось в грязь.

* * *

Ехать пришлось с двумя пересадками: на автобусе, потом на трамвае. На улице Ново-Садовой Королев узнал, что маршрутка на седьмую просеку ходит только в теплые месяцы. Мог бы и догадаться.

Он ускорил шаг, под горку идти было даже приятно. Сердце перестало стучать, кругом никого, наткнуться здесь на милицию в ноябре невозможно.

Дачные участки, скрытые за заборами, вытягивали на проезжую часть тонкие темные лапки вишневых и яблочных веток. Листва свернулась в кучи и ждала, когда ее накроет снегом. Леха поднял глаза к серому небу, облаков немного, зима чувствовалась рядом, но не спешила.

Завтра в армию, и откладывать было дальше некуда. С утра Королев сходил в сарай, достал слитки и помыл в ведре с холодной водой. Протер, обернул каждый газетой, аккуратно сложил в матерчатую сумку, а сверху прикрыл ветошью, найденной в сарае. Дома поменял подозрительные обрывки на свой белый вязаный шарф.

Сумка от быстрой ходьбы раскачивалась и стучала по ноге. Иногда Королев чувствовал, как слиток больно бьется о колено уголком. Это немного злило, но и подбадривало. Еще чуть-чуть – и он от них избавится.

На кой хрен она нужна? Леха, не останавливаясь, закурил. Напылять на лопасти? Напыляли бы че попроще. Хорошо, ума хватило не зарыть ее под деревом за сараями, всю жизнь бы отравила. Игоря в тюрьму свела, Рината хромым оставила. Его, Леху, лишила сна, покоя, нервов.

Королев свернул направо по дорожке. Воздух был не тот, что в городе, – чище, с холодной влагой, осязаемой легкими. Темнело быстро, а еще возвращаться обратно. Вокруг такая тишина, что слышно, как глухо сталкиваются слитки в сумке. Совсем рядом. Теперь пусть хоть кто за ним гонится. Не остановишь. Леха свернул налево, вниз к реке, и побежал в узком туннеле между двумя заборами.

Перед лестницей он затормозил. Спустился не спеша. Огляделся. Лодки на берегу. Лает собака. Прошел мимо старых дубов. Перелез через хлипкий заборчик санатория. Камни хрустели под ботинками. Потом песок замедлил шаги. Он поднялся на волнорез, чувствуя, что весь мир смотрит на него. Лицо и уши горели, во рту пересохло, сердце перешло на дробь.

Леха подошел к краю, размахнулся, но руку не разжал, инерция сумки больно отдалась в предплечье. Повезло, что выдержала, не порвалась. Он вспомнил, что летом с волнореза ныряют дети. Могут найти. Он достал из газетного свертка один слиток и кинул его в воду. Всплеска не слышно и не видно. Второй, третий, четвертый. Королев достал последний, взвесил его на ладони. Тяжелый, пугающий и все-таки красивый. Леха отвел руку за спину и вложил в бросок всю ненависть. С головы слетела фуражка, покачалась на волнах, и Волга сомкнулась над ней, как ртуть.

В ней стольник. Королев громко матернулся, вспомнил, что пролез на территорию военного санатория, и в испуге обернулся. Никого вокруг не было. Он подхватил сумку и быстро вернулся на общий пляж. Здесь остановился. Вроде все сделал. Хотел достать папиросу, но руки от волнения дрожали. Леха с усилием сделал глубокий вдох. Все позади. Он выпустил дым и увидел, как по херу Волге на его волнение. Темная вода утекала к городу, с другой стороны Жигулевские горы утонули в белых, бежавших по тому же течению облаках. Порыв ветра принес забытый за девять месяцев запах снега.

Королев подумал, что успеет обогнать снегопад, и начал подъем с лестницы, но и дальше вся дорога шла вверх. Икры начали ныть, ветер становился все холоднее, на пустырях, не замечая Лехиных подштанников, он впивался в ноги и непокрытую голову. Трамвайная остановка пустовала. Королев продрог в ожидании, выкурил последнюю папиросу и решился идти пешком.

К Ново-Вокзальной он добрался в полной темноте и понял, что на автобус тоже не попадет. Хотел выкинуть мешавшую греть руки в карманах сумку, вспомнил, что в ней лежит шарф, и обмотал им голову и лицо. Шерсть впитала неприятную сладковатую вонь свинарника. Королев пошел, подгоняемый ветром, похожий на угольную запятую, оставленную окурком на стене.

После улицы Стара-Загоры дорога пошла под гору, Безымянку скрыла снежная пелена. Стало теплее и сильно захотелось спать. Леха несколько раз на ходу закрывал глаза, потом подумал, что вот так по-идиотски и замерзнет, и пошел бодрее. За Нагорной снег кончился, ветер утихомирился, а небо в облаках просветлело. Ноги перестали болеть и больше не чувствовались, зато отбитые ребра начали ныть. У больницы Семашко Лехе встретился первый человек.

– Эй, мужик, есть закурить?

Прохожий остановился, с удивлением глядя на замотанного в шарф Королева, и достал пачку. От огня Леха отказался.

– Спасибо большое.

– Хорошо же, как на Новый год! – пахнул перегаром мужик.

– Бывало и лучше, – ответил Леха, но прохожий уже шел дальше.

Когда Королев открыл дверь своего подъезда, ему в лицо ударил жар батарей. Уткнуться бы в них лицом и сгореть, как тот мужик! Он прошел на второй этаж до своей квартиры, потом вернулся и сел на деревянные ступеньки. Стянул с головы шарф и расплакался. Сначала глаза его были сухие, он тихонько подвывал и раскачивался, а потом полились слезы. Слезы по своей фуражке, пропавшему стольнику, не купленным сестре подаркам, потерянным дням. По Игорю в тюрьме, по свиньям, запертым в темном сарае, по хромым Ринату и дяде Толе, по Шуриному смеху и глухоте бабы Томы, по нежным Ириным коленкам и уродливой маминой сумке, по пустой песочнице и по могиле отца под первым снегом.

Дверь квартиры открылась, на площадку вышла Люся.

– Ты че, Леш, напился?

Королев, не оборачиваясь, помотал головой, быстро вытер слезы шарфом и шмыгнул носом.

– Ты че, Леш, плачешь?

Он не сдержался и кивнул.

– Что случилось?

– Я не знаю, Люсь, я не знаю.

* * *

Леха проснулся опухшим, ноги болели, ребра ломило, в глазах – песок. Все вместе это было похоже на суровое похмелье. Надо было еще уложить вещи, и Королев, как мог быстро, поднялся. Вышел на кухню. Сумка собрана, на столе записка: «Там еда одежда теплая пиши не забывай сынок». Он взял огрызок карандаша и дописал: «незабуду». Появилось немного времени выкурить папиросу и выпить теплой воды из чайника.

Он оделся и тихо прошел в комнату Люськи, хотел поцеловать, но побоялся разбудить. Посмотрел в окно: ветер гонял по пустой Свободе снежную крошку. Королев вспомнил, что ему нечего надеть на голову. Заглянул в сумку – сверху лежала вязаная шапка отца. Оказалась как раз впору.

На выходе из подъезда он остановился и, прикрываясь дверью, закурил. Внутрь, задев его хвостом по ногам, скользнула неизвестно чья кошка. Под сараем так и валялась пустая бутылка из-под коньяка как знак того, что прошлое существует.

Из подъезда соседнего дома вышел Толя, нашаривая тростью точку опоры, как слепой. Лицо у него было землистое, его пошатывало.

– За опохмелом? – Отец Игоря с трудом кивнул. – А я в армию.

– Добро, – икнув, ответил Толя.

Из всех проблем этого мира перед ним сейчас стояла только одна, и он продолжил свой путь к ее решению, не обращая внимания на мелочи.

Двор, оказалось, спасал от ветра. На улице он проникал до сердца. В армии хоть штаны новые дадут, с надеждой подумал Леха. Он свернул в сквер Калинина, прошел мимо пустого кинотеатра, скамеек, фонтана, без воспоминаний и сожаления вышел на Победу. Лучше бы шел дворами, но дорога уже выбрана. Проходя мимо четырехэтажек, нашел глазами окна, закрытые фольгой: наверное, Берензон не любит солнечный свет.

Поворот на Ново-Вокзальную и дальше до станции Безымянка. На открытом холодном перроне шумели призывники. Все они были моложе Лехи на два года. Многие не спали всю ночь, другие успели опохмелиться, бодрились и смеялись, пока их друзья обещали много писем и скорые встречи.

Королев отметился у сопровождающего, произведя хорошее впечатление трезвостью, и сел поодаль ото всех на сумку. С трудом закурил, прикрывая спичку, и огляделся. Перрон продувался, оставаться на месте было нельзя, и Леха стал прохаживаться, насколько позволяли уставшие после вчерашнего забега ноги.

За путями серые кусты раскачивались и скребли о подоконник старого двухэтажного здания. Покрашено в зеленый, но цвет скорее угадывался, чем был. Выглядел дом неприветливым, уставшим, и когда его закрыл проходящий товарняк, Королев с облегчением перевел взгляд направо. Там, над заводами, бледные облака темнели, впитывая дым заводских труб. Леха понял, что ему хочется побыстрее уехать от этого пейзажа, и отвернулся. Неуклюже перешагивая рельсы, к нему шел Ринат. Поддерживая его под руку или повиснув на ней, с ним рядом шла Таня.

– Думал, не придем тебя проводить? – улыбнулся Наташка. В толстом тулупе, меховой шапке, с тростью и новой хромотой, он казался старше и солиднее.

– Опять сошлись? – глядя на довольную девушку, сказал Леха.

– Я с мужем развелась, – как что-то очень хорошее, объявила Таня.

– Жениться теперь будете?

– Не сразу, – рассмеялся Ринат. – Пусть сначала отец привыкнет, а то помрет от разрыва тюбетейки.

Леха тоже засмеялся, больше от того, что Наташка снова шутил.

– Это тебе, Леш, а то забудем, – протянула сумку девушка. – Фруктов не достать, хоть какие-то витамины.

– Ой, Танечка, я сигареты забыл, – похлопал по карманам Ринат. – Будь добра, добеги до станции, глянь, может, там продают.

Она все поняла и не спеша пошла по переходу над путями, как положено.

– Хорошая она у тебя.

– Это правда, – провожал ее взглядом Ринат. – Как там с нашим общим делом?

– На дне Волги наши общие дела.

– Наверное, так лучше, – кивнул Ринат.

– Как нога?

– Работе не мешает.

– Че делать будешь?

– Мясо рубить. Рубить и продавать, рубить и продавать… – глядя на станцию, где исчезла Таня, ответил Наташка. – Тебя куда отправили?

– Хрен знает, куда-то под Пензу.

– Недалеко.

– Призывники, стройся! – прогремел голос над перроном.

Приближался поезд.

– Там, в армии, неплохо, – обнял друга Ринат.

– Не хуже, чем здесь.

– Точно. Сумки не забудь.

– Свиней не забывай кормить, загон им чисти! – крикнул Леха, исчезая в дверях.

Королев устроился на жесткой скамье вагона. Сопровождающий сказал, что к ночи они уже будут спать в части. Поезд пополз к городу, оставляя Безымянку позади. Скоро громкие голоса призывников стихли. Леха заглянул в сумку, подаренную Ринатом, – килограммов пять тепличных, маленьких, кривых огурцов. Таких же обычных, как его жизнь.

Серые лесополосы за окном убаюкивали. Королева вроде бы ждала новая жизнь, и он попытался подвести итог прежней. В общем, не все так плохо. Он боялся майора, а тот ему даже помог. Боялся Ивана, а кончилось все выпивкой и разговором по душам. Верил Игорю, а из-за него мог и умереть. Хотел Ирку, а чем бы ее удержал? Денег как не было, так и не будет. Только думать об этом и о будущем не надо, теперь в армии все решат за него. Не женился, не разбогател, не умер, не сел. По всему выходило, что Лехе очень крупно повезло.

* * *

– Ну че?!

– Ничего, рот закрой!

Муж подчинился. Еще бы повыламывался. Чувствует вину, пришел пьяный среди ночи. У этих комсомольцев что ни день, то праздник. Стоит, пьет воду из-под крана, кадык так и ходит, а ноги-то какие худые… На что позарилась?

На свадьбе тоже напился. Все родственники у него партийные, смотрели на нее, как будто на сироте-крестьянке их принц женился. В квартире так и не прописали. Спасибо за подарок. В парикмахерской работать не по чину: сиди дома, готовь щи, расти детей, жди, пока этот пентюх опухший, пьяным придет. Пить-то не умеет, только языком чесать. Товарищи рабочие, учителя, врачи, студенты, школьники, в этот праздничный, светлый, радостный, солнечный, ненастный – хорошая примета – день разрешите – позвольте поздравить, заявить, объявить, считать открытым, от лица комсомола… Попугай.

Ничего сделать не может, домой как в гостиницу приходит. Дом… Лифт не работает, лишний раз подумаешь спускаться, во дворе грязь бесконечная, квартира под самой крышей: летом напечет, зимой надует, скоро протекать начнет. Напор, как из капельницы, посуду не помоешь. Потолок низкий. Болгарский сервант, друзья присоветовали, где взять подешевле. Пленка через месяц отошла, под ней – фанера. Вот в этом они все.

Кофе убежал из турки. Откуда мать эти помои взяла? Раньше лучше был. Ковер подарила. Ну что за подарок единственной дочке? Понятно, у нее проблемы, проверки какие-то, суда боится. Так не воровала бы, раз боится.

Занавески эти дешевые, а все лучше на них смотреть, чем на улицу. Краны, грязь, все стройками огорожено, деревьев нет. На Свободе как уютно было, тополь прямо в окна заглядывал. На закате тени от листвы по всей комнате танцуют. Тихо, спокойно. Нет, надо было сначала в хрущевку переехать, а теперь – в этот скворечник.

Тюрьма какая-то. Поболтать даже не с кем. Только с Веткой по телефону минуту. Она говорит, Леша в армию ушел. Как себя ни убеждай, а тоскливо без него. Игоря посадили, говорят, он платину украл. Ринату ногу порезали. Ничего хорошего, конечно, но хоть не скучно. А у нее разве жизнь?

Тошнота успокоилась, раздражение прошло. Мир перестал казаться таким безнадежным. Июнь, июль, август, сентябрь, октябрь.

Ирка поднялась и сорвала листок с календаря. 29 ноября. Рожать в марте. На кого, интересно, будет похож? Она погладила живот и улыбнулась. Внутри пиналась новая жизнь.

Послесловие

1. «Улица Свободы» основана на многочисленных воспоминаниях родственников, друзей, знакомых и просто случайных людей, охотно делившихся со мною рассказами. Большое спасибо всем, кто узнал, и тем, кто, к сожалению, уже никогда не сможет узнать в этой книге свои истории.

Недавнее прошлое у каждого свое. Поэтому «Улица Свободы» никоим образом не претендует на точное историческое описание Безымянки 1975 года.

Сюжет полностью вымышлен, за исключением некоторых мини-рассказов от первого лица, присутствующих в каждой главе. Например, «кинематографичная» история поимки маньяка «Ночная тварь», рассказанная подсадным милиционером во второй главе, является официальной версией событий. Фронтовой рассказ деда основан на воспоминаниях участников Харьковской операции 1942 года. Падение болванки на ногу или свидетельство ядерных испытаний под Тоцком – истории хорошо знакомых мне людей. Они правдивы – насколько может быть правдива память.

2. Фураги – уникальная куйбышевская субкультура. Появились они в шестидесятые, как осознанное движение оформились к концу десятилетия, достигли своего расцвета к середине семидесятых и практически исчезли к середине восьмидесятых. Движение, зародившееся на рабочих окраинах, распространилось на большую часть Куйбышева и соседние города.

Это первое поколение, выросшее на Безымянке. После постройки авиационных заводов район наполнился людьми из деревень и других городов. Их дети не застали ужасов войны, послевоенного голода, но и перемены им не достались.

Главной отличительной чертой фураг была огромная кепка-«бабайка», давшая название субкультуре. Она могла быть драповой или мохеровой. Шили «бабайки» самостоятельно или заказывали у портных. Весь внешний вид прежде всего был обусловлен низким уровнем доходов, а уж затем следует его противопоставление моде зажиточных «быков» из города. Пальто у фураги всегда было советским, хотя в семидесятые продвинутая молодежь предпочитала куртки. Непременным атрибутом служил белый шарф. Летом – пиджак, чаще всего его носили через руку. На ногах – узкие брюки, ушитые собственными силами. Джинсы были главным признаком «классового врага», и ни один фурага не согласился бы их надеть даже бесплатно. В описании обуви источники расходятся. Называли ботинки «корами», но кто-то говорит, что каблук у них срезался полностью, другие утверждают, что у ботинок была большая платформа. Возможно, фасон обуви менялся в зависимости от района и десятилетия.

Считается, что фураги были близки по идеологии к коммунизму. Точно известно, что они часто носили на лацканах пиджака значки с Лениным. Существует версия, что они вдохновлялись широко распространенной брошюрой «Задачи союзов молодежи», состоявшей из речи Ленина (речь Ленина на III Всероссийском съезде Российского коммунистического союза молодежи 2 октября 1920 г.). Это хорошо звучит в качестве легенды, но на практике вряд ли имело место. Выступление на съезде молодежи, хотя и небольшое по объему, достаточно сложно для прочтения. Вряд ли парень с рабочих окраин стал бы вчитываться, а тем более вдумываться в скучные и длинные слова о необходимости учиться и в объяснение различий между капиталистической и коммунистической моралью. Если у фураг и была идеология, то она не выходила за рамки блатных понятий. Комсомольцы, или «комсюки», входившие в молодежные дружины, были злейшими врагами фураг, как и «быки» из центра.

Главной движущей силой субкультуры была не идеология бедности, а молодость и свойственный ей протест. Драки, пьянки, девушки и песни под гитару занимали гораздо большее место в жизни фураги, чем все остальное.

3. Улицы и места в названии глав соответствуют реальным. География Безымянки практически совпадает с современной, за несколькими исключениями: на месте кинотеатра «Сокол» сейчас находится спортивный центр, а баня возле сквера Калинина (переименован властями в «Родину», но для всех жителей района топоним не изменился) просто стала арендуемым помещением.

Тополя на улице Свободы отживают свой век, их обрезают, чтобы продлить им существование. Двухэтажки, где живут герои книги (№ 124 – Ринат, № 126 – Леха, № 128 – Игорь), еще стоят, но на месте пустыря, теннисной площадки и сараев построена современная высотка. В ней живут совсем другие люди. Время все меняет.

Content

Андрей Олех
Улица Свободы

Март. Заводское шоссе

Апрель. Улица Свободы

Май. Безымянский рынок

Июнь. Улица Победы

Июль. Прибрежный

Август. Нагорная

Сентябрь. Улица Физкультурная

Октябрь. Безымянское кладбище

Ноябрь. Улица Ново-Вокзальная

Послесловие