Эрнан Ривера Летельер

Искусство воскрешения

Моему отцу, проповедовавшему на все четыре стороны

Г. Н. И. не нуждается в представлении его знают во всем мире взять хотя бы его славную гибель на кресте за которой последовало не менее впечатляющее воскресение, поаплодируем Г. Н. И.

Никанор Парра[1]. Проповеди и наставления Христа из Эльки

Пастырское послание епископа Ла-Серены, монсеньора Хосе Марии Каро, 25 февраля 1931 года

Возлюбленные чада Господни:

Дела последнего времени, касающиеся вас, исполнили горечи душу вашего епископа.

Вам явился несчастный заблудший, каковых множество бывает в лечебницах для душевнобольных, и некоторые верующие, исправно прибегающие ко храму, исполняющие обеты святой веры и свои обязанности, приняли его как Божиего посланца, как самого Мессию, и окружили его свитой учеников и апостолов.

Прочие верующие, благоразумные и образованные, терпеливо выносили эти вопиющие кощунства, мракобесие и насмешки со стороны людей, лишенных веры и всегда готовых воспользоваться случаем проявить невежество, неуважение и подлость по отношению к делам и людям, достойным всяческого почитания… Как можно было впасть в подобное заблуждение? Господь послал его в наказание некоторым и в уничижение многим.

Все мы достаточно рассудительны и способны понять, находится человек в здравом уме или лишился оного. Если бы бедный крестьянин поднялся и сказал вам: «Я король английский» и окружил себя министрами на королевский манер — и облачился в пышное одеяние, соответствующее высокому званию, разве нашелся бы хоть один здравомыслящий человек, который не увидел бы умственного расстройства в этом несчастном? А что, если бы он стал утверждать, будто он — Святой Отец наш?

И однако, нашлись те, кто не углядел умственного расстройства в душевнобольном, возомнившем себя не земным героем, а не более и не менее как самим Царем Царей и Владыкой Владык.

Повторю: в лечебницах таких пациентов полным-полно. Но многие идут на поводу у этих умалишенных.

Надеюсь, что те из вас, кто пострадал от сего зла, своим милосердием, своими молитвами и советами помогут развеять распространяющееся, словно зараза, заблуждение.

Заклинаю вас во имя любви к Господу и вашему брату, каковой у каждого из нас должен быть, приложить все усилия во главе с вашим пастырем и удалить от опасности тех, кто может соблазниться ею, и вернуть на путь истинный сошедших с него.

Также надеюсь, что власти в самом скором времени обратят внимание на указанную мною опасность и примут меры для ее полного искоренения.

Желаю вам мира и счастия в Господе.

Хосе Мария Каро

1

Маленькая каменная площадь плыла в гудящем жарком мареве полудня. Коленопреклоненный Христос из Эльки[2] уставил лицо ввысь — черные космы блестели под солнцем Атакамы — и ощутил, что впадает в экстаз. И немудрено: он только что воскресил мертвого.

За все годы, что он проповедовал, давал советы и делился здравыми помыслами на благо Человечества — а заодно предсказывал приближение Судного дня, он ведь не за горами, покайтесь, грешники, не то поздно будет, — ему впервые довелось пережить столь величественное и важное событие. Чудо свершилось в, казалось бы, неподходящем для этого месте: в засушливой пустыне Атакама, точнее, на пустыре, почитаемом на одном селитряном прииске за площадь. В довершение всего покойника звали Лазарем.

Бродя по дорогам и тропам родины, он действительно исцелял людей от многочисленных хворей и недугов и даже поднял со зловонного смертного ложа не одного умирающего, отвергнутого медицинской наукой. На его пути роились самые разношерстные страдальцы — а вдобавок к ним целая уйма слепых, расслабленных, увечных и калечных, которые прибывали за чудом несомыми на носилках или приползали по-пластунски, — и он помазывал и благословлял всех вне зависимости от убеждений, веры или общественного положения. И ежели наложением рук либо посредством самостоятельно изготовленного из лекарственных трав зелья, — он и такими не гнушался, — Отец Небесный являл Свою волю и возвращал здоровье какому-нибудь горемыке: аллилуйя, брат! а ежели нет — все равно аллилуйя! Кто он такой, чтобы одобрять или оспаривать священные решения Всемогущего?

Но воскрешение мертвого — совсем другое дело. Высокое искусство. До сих пор всякий раз, когда кто-то с рыданиями подходил к нему и просил смилостивиться, зайти и взглянуть на сыночка, преставившегося во сне, сеньор дон Христос, или совершить обряд помазания над давеча скончавшейся от туберкулеза матушкой, вот ведь несчастье, и подчас намекал, что расплатится за визит некоей семейной реликвией, раз уж он, как известно, не берет денег, всякий раз Христос из Эльки непременно повторял одни и те же слова, замусоленные, как фишка, которой вместо денег шахтеры расплачиваются в приисковой лавке-пульперии: «Прости, возлюбленный брат, возлюбленная сестра, прости великодушно, но благородное искусство воскрешения — в исключительном ведении Божественного Мастера».

Так он сказал и запыленным забойщикам, притащившим на руках труп товарища, пока он, исполненный благодати, распространялся о дьявольском воздействии некоторых изобретений человечества на дух примерных католиков, да и всех верующих в Бога и Пресвятую Деву. В толпу слушателей врезался клин шахтеров, которые дружно несли покойника, скончавшегося, по всей видимости, от сердечного приступа, как пояснили они, аккуратно укладывая его на раскаленную землю.

Огорченные и взволнованные солнцебитые — так в пампе принято было называть забойщиков, — перекрикивая друг друга, рассказали, что, умяв по тарелке четверговой фасоли со свиными шкварками, гурьбой направлялись в распивочную «залить харчи», как вдруг случилась беда: их товарищ схватился обеими руками за грудь и как подкошенный повалился на землю, не успев и пикнуть.

— Вот мы и решили принести его вам, дон, — сказал один шахтер. — Вы, поди, лучше знаете, как управиться, чем наш лодырь-фельдшер. У него, кроме марганцовки и пластыря, и лекарств не водится.

Толпа загорелась любопытством, но Христос из Эльки не изменился в лице. Завернувшись в плащ из лиловой тафты, яростно сверкавшей на солнце, он устремил на мертвеца отсутствующий прозрачный взгляд, словно смотрел на порожденный жаждой мираж в пустыне. И как будто принимал тяжелое, очень тяжелое решение. Мгновение длилось вечность. После он детским движением шлепнул ладонями по глазам, открыл рот и изрек с бесконечной печалью в голосе:

— Простите, братья, ничего не могу поделать; благородное искусство воскрешения — в исключительном ведении Божественного Мастера.

Но шахтеры пришли не затем, чтобы слушать отговорки, обернутые в красивые словечки. Они обступили его, едва не касаясь проволочной бороды, и стали просить, требовать, умолять Господом Боженькой, сеньор дон Христос, вы хотя бы попробуйте. Вам ведь ничего не стоит. Всего и делов: возложить святые руки на тело нашего друга — они ведь видели, как он поступает с больными на прииске, — да прочесть раз-другой «Богородице Дево, радуйся» или «Отче наш». Или что придет на ум. Он лучше их знает, как убедительней разговаривать с этим, наверху. Вдруг Боженька как раз в добром расположении духа и смилуется над их товарищем, человеком работящим и порядочным, у которого в сей юдоли слез остается молодая еще вдова да ровным счетом семеро по лавкам. Семеро ртов в натуральную величину, вдумайтесь, сеньор, и все несовершеннолетние.

— Бедняга Лазарь, бренно присутствующий здесь, — заговорил другой шахтер, падая на колени подле покойника и скрещивая ему руки на груди, — был, можно сказать, ваш земляк, дон, потому как, подобно вам, — это мы в газетах вычитали, — появился на свет на хуторе в провинции Кокимбо.

Христос из Эльки поднял глаза к восточному краю неба. Некоторое время зачарованно следил за стаей стервятников, медленными похоронными кругами паривших над щебневым отвалом, за которым лежало пыльное приисковое кладбище. После запустил пальцы в разделенную надвое бороду, словно бы взвесил все, что собирался сказать, и проговорил извиняющимся тоном:

— Все мы знаем, где родились, братья, да не знаем, где упокоятся наши кости.

Еще один солнцебитый, самый толстый, с жирной красной родинкой над пышными усами, с виду — бригадир, — остальные уважительно величали его Лис Гутьеррес — торжественно снял рабочую шляпу и, упирая на всем известную болезненную и трепетную любовь проповедника к покойной матери, печально завел, буравя его хитрыми глазками лиса из басни:

— Бедный Лазарь, смею вас уверить, Учитель, был не только добрым христианином, примерным супругом и ласковым отцом. Он также превыше всего на свете почитал свою матушку, привез ее сюда с юга и приходился ей единственной опорой.

Слова пришлись точно в цель. Человек, уважающий отца и в особенности мать, «царицу и владьтчипу домашнего очага», — так он проповедовал и писал в брошюрах, — достоин продления дней его на земле. К тому же покойного звать Лазарем. Это ли не божественный знак?

Он приблизился к распростертому на земле телу. Долго смотрел на него. Покойник был одет в пыльную, кислую от пота робу, крепкие, словно подбитые рудничными стойками, штаны и башмаки с двойной подошвой. Кожа на лице, выдубленная солнцем и селитряным ветром, будто повторяла сухой рельеф пампы. Лет сорок-сорок пять, смуглый, низкорослый, волосы жесткие и торчащие — самый обыкновенный работяга, каких он тысячи перевидал в хорошо ему знакомых селитряных лагерях: еще до того, как начать проповедовать благую весть, и задолго до того, как Отец Небесный прибрал его драгоценную матушку, в юности он пару лет отработал на прииске.

Пав на колени рядом с усопшим, Христос из Эльки понял, что смерть наступила не у входа в распивочную, как утверждали друзья, а скорее у выхода. Спиртным разило вовсю. Кто знает, сколько бутылок червивого вина или злой сивухи на техническом спирту, какую гонят некоторые сволочи-лавочники, влили ему в глотку недотепистые шахтеры. Такой уж народ в пампе, что греха таить. Выносливый, всякое повидавший, с сильными почками и огромным, словно дом, сердцем. Он с лихвой заслуживает кратких минут радости, порождаемых таким сомнительным времяпрепровождением, как пьянство. Всевышний знает, что спиртное, а на безрыбье — и английский одеколон помогает шахтерам выносить скуку и преступную сирость этих адских равнин; опьянение притупляет горечь беспощадного угнетения, которому подвергает их ненасытная свора иностранных хозяев.

Христос из Эльки приехал в Дары несколько дней назад. Местные жители выказали себя истинными добрыми самаритянами, особенно женщины — каждый день они угощали обедом или чаем его и двух его апостолов, безработных, обращенных им в истинную веру в порту Тальталь. Босяки-апостолы за месяц так и не выучились креститься, ели за шестерых, смолили папиросы, как смертники, и тайком, полагая, будто он ни о чем не догадывается, с завидной частотой и регулярностью закладывали за воротник.

Он же, памятуя, что должен нести свет в мир, не пил и не курил. Стакана вина за обедом, учил он, вполне довольно. И едва прикасался к еде, ибо среди грехов моих, ведь и я, братья и сестры, не безгрешен, чревоугодие никогда не значилось. Иногда по простой забывчивости он по нескольку дней не вкушал пищи. Скромность отличала его не только в питании: обычно, чтобы не беспокоить приютивших его хозяев, он укладывался спать на грубой деревянной скамье — такая мебель больше другой была в ходу у рабочих — или, как собака, ютился на полу у теплой кирпичной плиты, имевшейся в пампе в каждом доме. Всегда старался отблагодарить хозяев, совершая помазания, даря утешительным словом и парой брошюрок со своими изречениями и здравыми помыслами на благо Человечества. И разумеется, оставлял рецепты снадобий из лекарственных трав от всех недомоганий, это уж всенепременно.

Под жадными взглядами желающих взглянуть на чудо из первого ряда партера Христос из Эльки, все еще стоявший на коленях, утер пот со лба, поправил плащ из тафты и закатал рукава туники. Отрепетированным истовым движением возложил одну руку на лоб покойного, вторую — с распятием из дерева, называемого «святым», — протянул ввысь, обратил лицо к солнцу и, закрыв глаза, принялся громогласно призывать Господа, если будет на то Его священная воля, Отче Предвечный, Отче Пресвятой, Отче Небесный, пусть явится во всей Своей силе и во имя неизмеримой милости возвратит жизнь сыну Своему Лазарю, продлит дни его на земле, ибо, по свидетельствам присутствующих здесь товарищей, он и человек хороший, и христианин каких поискать, и усердно исполнял самые священные божественные заветы: в поте лица своего добывал хлеб, любил супругу и детей и, что очень важно, Отче, почитал и берег свою благочестивую маменьку.

Стояла середина декабря, из дня будто выкачали воздух, и белое солнце шкворчало на цинковых крышах. Но любопытство собравшихся пересиливало воцарившийся зной, и никто не хотел уходить. Воскрешение проводилось в углу площади, у пульперии.

Пока Христос из Эльки молился — иногда по-иностранному, поскольку сподобился дара языков, — на мир снизошла сверхъестественная тишь. Никто не слышал жужжания моторов, визга шкивов, хода поршней с соседнего завода и аккордов мексиканского революционного корридо[3] из граммофона в баре на углу. В этот миг Христос из Эльки, взывающий к небесам, полностью слившийся с Господом, был центром вселенной.

Вдруг зеваки из первого ряда — в основном хозяйки с набитыми сумками из мешковины — подпрыгнули от изумления. Они не верили своим глазам: мертвый пошевелил пальцем. Или, по крайней мере, многим так показалось, и они радостно вскричали:

— Пальцем пошевелил! Чудо! Чудо!

Сердце у Христа из Эльки екнуло. Не прерывая молитвы, он открыл один глаз и искоса глянул на скрещенные на груди руки покойника. И почувствовал, будто его поднимают над землей за длинные назарейские космы. И вправду! Мертвец двигал руками! Свершилось то, о чем он мечтал все время, что проповедовал Евангелие в честь своей обожаемой матушки.

Он воскресил мертвого!

Аллилуйя! Благословен Царь Царей!

И все же, когда покойник продрал глаза, медленно-премедленно сел на земле и ошарашенно осмотрелся, — женщины вокруг плакали, били себя в грудь и голосили «чудо! чудо!», — одного взгляда на блестящие зрачки воскрешенного ему достало, чтобы понять: таких глаз не бывает у того, кто вернулся из сернистой смертной тьмы. Он догадался о розыгрыше за секунду до того, как горе-Лазарь, не в силах больше сдерживаться, вскочил на ноги и расхохотался во все горло, обнимаясь с дружками.

Свидетели кощунственной выходки сперва возмутились неподобающим шуточкам бессовестных забойщиков, готовых и родную мать облапошить, но потом стали потихоньку тыкать друг дружку в бок и прыскать. Даже некоторые дамы, минуту назад заливавшиеся горючими набожными слезами, присоединились к остальным и нахваливали шутку. Все потонуло в нелепой какофонии хохота, всхлипов и зычного сморкания. Всеобщее веселье достигло даже самих апостолов, которые старались сохранять серьезный вид, отворачивались и прикрывали ладонями рты, не давая пробиться наружу непростительному взрыву смеха, клокотавшего и сотрясавшего их изнутри.

Христос из Эльки, не опустив руки с распятием, замер на несколько бесконечных мгновений. Словно окаменел. Потом поморгал, будто желая спугнуть хлопаньем ресниц нечестивую действительность, и повел себя, как всякий человек, чья гордость оказалась уязвлена. Лицо его исказилось гневом, и, ругая на чем свет стоит треклятых фарисеев, смеющих издеваться над святым учением Божиим, он развязал пеньковый шнур на поясе и напустился с ним на забойщиков. Те, не переставая гоготать, кинулись в ближайший переулок, уставленный мусорными баками и увешанный бельем на проволоках, и исчезли — наверняка в недрах какого-нибудь кабака.

Апостолы струхнули. Они никогда не видали Учителя таким. В него словно вселился дьявол. Пока народ разбредался по домам, проповедник присел на каменную скамью перевести дух. Черные глаза полыхали бешенством. Душу саднило. Даже туника и плащ из тафты драли кожу, словно власяница. Вот он, час испытаний, когда сильно искушение послать все к лешему. Он откинулся назад и, уставив взгляд в невидимую точку, принялся ковырять в носу то указательным пальцем, то мизинцем — этому занятию он неосознанно, но старательно предавался в минуты тягчайшей духовной тревоги. Лицо при этом начинало лучиться блаженством.

Прошло несколько минут с тех пор, как он испил «горькую чашу поругания», — так он называл розыгрыши, жертвой которых то и дело становился, — и Христос из Эльки, все еще не изымая пальцев из носа, вдруг встрепенулся, будто от ангельского подзатыльника.

Со скамьи он огляделся, пытаясь понять, где находится, обтер пальцы о тунику, вскочил на ноги и зашагал к бару на углу, откуда доносилось (теперь он ясно слышал слова) мексиканское корридо о славных подвигах Семи-Лиг, любимого коня Панчо Вильи[4].

«Пойдемте выпьем», — позвал он апостолов на ходу.

Изумленные апостолы пошли следом. В проповедях и нравоучениях он всегда предостерегал от потребления спиртного. Но он успокоил их. Они не станут напиваться пьяными. Он просто заглушит немного ярость и прополощет спиртом рот, а то зуб снова разболелся. Остановившись перед хлопающими дверями, он повернулся к апостолам, воздел поучительный перст и больше себе в утешение громко произнес:

— Не забывайте, братья, гвоздь, возвышающийся над доской, так и нарывается получить молотком.

2

Железнодорожная станция Дары кишела пассажирами, ожидавшими поезда на юг, и прочими путниками, поскольку стоял декабрь, месяц, богатый на каникулы и праздники. В водовороте толпы веселый и нахальный Христос из Эльки раздавал брошюры и благословения направо и налево.

Несмотря на то что Меридиан, как здешние запросто называли поезд «Меридиан Север-Юг», по обыкновению запаздывал — на двенадцать часов, всего ничего, — «а ведь сорок второй год на дворе, стыд и позор!» — ворчали пассажиры; несмотря на то, что оба апостола сбежали от него несколько часов назад; несмотря на окаянный зуб, не желавший проходить — стреляющую боль было не унять ни молитвой, ни подручными средствами, — он даже тыкал зажженными сигаретами в гнилое дупло в надежде выжечь нерв; несмотря на все невзгоды, сердце его полнилось благодатью. И ничто не могло испортить ему настроение. Нетушки. Даже воспоминание о жуткой шуточке психанутых шахтеров.

Радость его имела имя. Женское имя. Само собой, библейское, как же иначе. За десять лет странствий по дорогам родины во исполнение обета он не утратил надежду отыскать где-нибудь ученицу, обладающую хотя бы половиной веры и милосердия Марии Энкарнасьон, его первой последовательницы. И хотя бы половиной ее красоты, Отче Предвечный, молился он, когда чувствовал себя особенно сиротливо. После у него было еще две сподвижницы, но обе быстро сдулись. Им недоставало самоотверженности. Не отличались они и жертвенными помыслами. А теперь — аллилуйя Царю Царей! — он, кажется, нашел нужную женщину. И за ней направляется на прииск Провидение, следуя вчерашним указаниям продавца птиц, с которым свел знакомство, когда после горько разочаровавшего его фальшивого воскрешения завернул с учениками в рабочий кабак утопить злобу в бутылке красного.

Они уселись в углу и спросили литр вина и три стакана. Хотя народу в заведении было немного, с первого шага по ту сторону хлопающих дверей стало ясно, что всему поселку уже известно о выходке якобы Лазаря сотоварищи. Стоило только вдохнуть густой воздух, ощутить косые взгляды и увидеть, как завсегдатаи насмешливо пихают друг дружку в плечо. Оно и к лучшему: так ученики сами убедятся в том, что он им всегда втолковывает: нельзя подолгу оставаться на одном месте, ибо людям свойственно быстро утрачивать уважение.

От официантки, боливийки с утиной походкой, толстыми выпяченными губами, необъятным гитарным задом и маленьким серебряным крестиком на шее, они узнали («только молчок, господа хорошие, не дай бог прознают, что это я вам сказала»), что шахтеров купил и подговорил на розыгрыш местный пастор евангелистской церкви, пухлый перуанец с бакенбардами à la капитан Мигель Грау[5], который ни дня в жизни не работал и жил за счет овец стада своего, — так он не без цинизма величал верующих конгрегации.

Через несколько минут, опрокинув по первому захватанному стакану, остроумно смастеренному из распиленной надвое бутылки, они также узнали, что Лазарь — кличка псевдопокойника, а вовсе не имя. Звали его на самом деле Оросимбо Перес Перес, был он уроженец Мульчена, приехал на прииск недавно, но уже успел обзавестись дурной славой горького пропойцы. Каждые выходные надирался, да так, что утро понедельника встречал мертвецки пьяным, и товарищам — отсюда прозвище — приходилось чудесно воскрешать его кадками воды и кружками боливийского кофе, чтобы он мог дальше дробить камни на селитряном участке.

С наступлением вечера в кабаке, как водится, прибавилось посетителей, и изрядная кучка выпивох собралась у стола проповедника. При виде диковинного субъекта в тунике, смахивающего на Иисуса Христа, в их родной рабочей тошниловке они пришли в страшное возбуждение: каждый не поленился поставить новой компашке вина за свой счет. Христос из Эльки, как и намеревался, едва промочил больной зуб, а после едва касался губами дешевого стеклянного стакана и, пользуясь случаем, внушал слушателям свои истины.

— Этим бормотушным вином, братья, — отвечал он, когда шахтеры упрекнули его в уклонении от выпивки, — и сам дьявол бы погнушался.

— Лучше уж чертово вино, чем святая вода, любезный дон Христос, — хрипло расхохотались пьяницы.

Осушив немало литров разливного вина, воздав честь сардинам с луком и зеленым перцем, за остроту получившим название «мать-вашу-блядь», и покорно проглотив уйму проповедей, советов и здравых помыслов на благо Человечества, которыми наставник потчевал бы их до скончания века, забулдыги наконец-то улучили момент, завладели правом слова, не сочтите за грубость, с вашего позволения, дон Христосушко, и взялись травить вечные страшилки о привидениях, байки про селитряной промысел и изысканные деревенские враки. Перемежая все это непременными анекдотами про «ожог хребта», то бишь на жаргоне пампы супружескую неверность, всплывавшую в любом кабацком разговоре.

Ближе к ночи нагрянули коробейники, недавно прибывшие из порта. Они предлагали сервизы японского фарфора, отрезы английского кашемира, швейцарские часы, испанские сардины, американские шляпы и всевозможную дребедень, пользовавшуюся спросом в пампе. В их толпу затесался продавец птиц. Он объезжал север, дырявя прочную тишину пустыни трелями сотен птах всех видов и расцветок. Едва пролезший в дверь великан расставил клетки пирамидой в углу и накрыл скатертью. В тот вечер он не только показал себя умелым коммерсантом и остроумным рассказчиком, но и неожиданно раскрыл свой певческий талант: упившись, вдруг запрыгнул на скамью и принялся во всю мощь легких распевать арии и романсы. По мнению одного из завсегдатаев, ни с того ни с сего решившего стать авторитетом в музыкальных делах, продавец птиц пел лучше самого Энрико Карузо. Это замечание вызвало застарелый, но оттого не менее оживленный спор на тему: бывал ли самый знаменитый тенор мира в пампе? По легенде, пока его судно чинилось в Антофагасте (другие версии называли Икике), неаполитанский певец, идол мировой оперы, совершил ознакомительную поездку в пустыню и выступил в паре приисковых театров.

Не кто иной, как Объездчик Птах — как с легким сердцем окрестило его застолье, — когда пала ночь и в кабаке зажглись две захудалые лампочки, поведал им об удивительно благочестивой проститутке с прииска Провидение.

— Мало того что всем шалавам шалава, землячки, — при этих словах его птичьи глаза блудливо заблестели, — так еще чуть ли не святая.

История как по волшебству развеяла печали Христа из Эльки и прогнала последний привкус горькой обиды на забойщиков. Он возрадовался душой.

Героиня рассказа сильно напоминала Альму Василию, шлюху с прииска Чолита в кантоне Нория, про которую он услыхал однажды в поезде, когда раньше приезжал на север. О ней тогда поведал настоящий сказитель из тех, что объезжали селитряные поселки и за тарелку еды и стакан вина сочиняли правдивые истории. С тех самых пор Христос из Эльки неустанно молил Предвечного Отца о чуде повстречать все равно в каком уголке родины подобную последовательницу.

Впрочем, сведения языкастого птичника показались ему даже более ценными и подходящими для его целей. В особенности ему запали в душу две детали: во-первых, блудница веровала в Бога и Пресвятую Деву; во-вторых, у нее было умопомрачительное имя.

— А зовут ее Магалена Меркадо, землячки, — сказал Повелитель Птах. Христос из Эльки и сам толком не понимал, почему помимо известной причины — более подходящего имени не сыскать — именно «Магалена», а не «Магдалина» звучало так привлекательно. А если какой рассеянный христианин по одному имени не догадается о ее ремесле, фамилия Меркадо — то есть «рынок» — разом размечет все сомнения.

Выслушав историю, он незамедлительно разузнал, как попасть на прииск Провидение — один из немногих, куда пока не ступала его проповедническая нога. Ему позарез нужно познакомиться с благочестивой распутницей, почитающей Предвечного Отца и искушенной в плотских утехах. Вдохновить ее проповеднической миссией, сделать ее своей ученицей, апостолыней для личного пользования. Как раз такую он и искал.

Дождусь первого поезда и отправлюсь прямиком за ней, сказал он себе, охваченный необоримым вожделением — отчасти из-за вина (вино всегда пробуждало в нем телесного беса), отчасти из-за волнительного рассказа о проститутке. Его снедало такое томление, что он едва не овладел толстогубой боливийкой с крупом, как у першеронской кобылы, когда она подстерегла его у уборной в глубине двора, чтобы попросить благословения, зачем же еще, Отче. У обоих уже задралось платье, и он вцепился в необъятные ягодицы боливийки, и тут она впопыхах высвободилась и тихо, почти извиняющимся тоном сказала, что ей очень жаль, господин дон Христос, но в аккурат сейчас у нее вампирские дни.

Апостолы, узнав о его планах, набычились и не захотели ехать. Впервые они решились пойти ему наперекор с того дня, как в городе Вальенар умильно подтрусили к нему, словно домашние псы, и попросили окрестить их и взять в подмастерья его миссионерского ремесла. И как только Учитель поверил этому трепачу-коробейнику, сказали они, ведь всякому ясно как день, что он злостный обманщик, врун, каких поискать и не найти? Разве Учитель не слыхал, как за столом он нагло похвалялся, будто в молодые годы был другом самого Луиса Эмилио Рекабаррена[6] и даже на пару с ним торговал птицами? Или, не дрогнув ни единой морщиной на своей птичьей физиономии, хвастал, что якобы лишил девственности легендарную Маларросу из кантона Агуас-Бланкас, в двенадцать лет прослывшую по всей пампе королевой продажной любви?

Христос из Эльки ничего не ответил. Предоставил выбирать им самим. Столько последователей уже побросало его за долгие годы на путях апостольского служения, что на этих остолопов плевать он хотел. Оба — маловеры, да к тому же один косолапый и порочный — дрочит утром, днем и вечером, — а второй такой криворукий, что и перекреститься толком не может. Так что во имя Предвечного Отца он послал их ко всем чертям; захотят поехать с ним — милости просим, не захотят — их дело. Апостолы остались в Дарах и нанялась «жабодавами»: работа их состояла в том, чтобы дробить деревянным молотом мелкие, еще сырые куски селитры перед расфасовкой по мешкам и отправкой поездом в порт. В селитряной промышленности такое занятие считалось унизительным для любого взрослого и здорового уважающего себя мужика; обычно «жаб давили» дети или инвалиды.

Большая часть людей, которых Христос из Эльки обращал в странствиях по городам и весям, поначалу исполненных веры и чуть не лопавшихся от благодати, долго не выдерживали: вследствие недостатка христианского милосердия и призвания служить Предвечному Отцу они сходили с пути через два-три месяца после того, как на коленях клялись пойти за ним хоть на Голгофу, если потребуется. Едва вкусив лишений и ощутив, каково быть мишенью для насмешек и поруганий мирян, они увядали, — вера их остывала, словно пресная похлебка, — в конце концов отрекались от него, как Петр от Христа, трижды, а то и чаще, и вероломно бежали, как тать в ночи. Другие обращенные, чистые душой, скорее даже малахольные — к примеру, незабвенный праведник по имени Пий-со-Святых-Пеньков — переставали почитать его, разочаровывались и возмущенно били себя в грудь, если им случалось видеть, как на обочине дороги он, ухватив обеими руками член, посылает вдаль лошадиную струю. Им, пробкоголовым, невдомек было, что Сын Человеческий — тоже человек, задери их репей. Хорошо еще, что эти церковные недотепы никогда не заставали его ублажающим себя под открытым небом, а ведь и такое бывало, нужда есть нужда. И не проходили мимо ежевичного куста, за которым он — это случалось чаще, хоть и не так часто, как хотелось бы, — задрав тунику, порывисто седлал какую-нибудь богомолку с католической кичкой и мирскими ляжками.

А обиднее всего было то, что многие сдавались, будучи не в силах понять его бессребреничества. Они не могли взять в толк, почему он невозмутимо отвергает все дары и подношения, которыми некоторые состоятельные верующие из благодарности и великодушия готовы забросать его с головой.

Или не отвергает, но тут же раздает самым нищим и убогим. Всем им не хватало самоотречения. Помнится, один такой в Копьяпо, когда они не могли наскрести на коробок спичек, просил его превратить листья на ближайшем дереве в банкноты!

Эти недоумки находили отвратительным, что их Учитель, преемник Христа-Царя, довольствуется сбитыми сандалиями, сермяжной хламидой заплата на заплате — это вам не бесшовная туника Назарянина — и линялыми черными трусами. Вся эта шобла кретинов — «Прости им, Господи, ибо не ведают, чего желают» — мечтала просочиться в царствие небесное без билета. Они не знали, что, — как гласит деревенская мудрость, плод долгого тягостного опыта, — чтобы насладиться радугой, надо сперва вымокнуть под дождем.

Аллилуйя, Пресвятой Отче!

3

Поезд на юг, свистя, дымя сажей и выпуская клубы пара, въехал на станцию Дары. Паровоз, огромный черный зверь, задыхался от жажды и усталости. Как обычно, вагоны были до отказа забиты пассажирами, по большей части небогатыми семьями, которые вместе с детьми, собаками и курами снимались с южных делянок и ехали на север «за стучащей ложкой», как они сами беззлобно зубоскалили; рабочими, возвращавшимися из короткого отпуска в родном селении после того, как годами пахали на селитре и берегли каждый грошик, словно золотой слиток; торговцами, везущими товар из разных областей — авокадо из Кильоты, сладости из Ла-Лигуа, козий сыр из Овалье, маслины из Вальенара — и сбывающими его прямо в поезде. С ними соседствовали шулеры, фокусники, разнообразные прожигатели жизни, многочисленные подозрительные типы — по крою пончо и лезвию взгляда становилось ясно, что на север они бегут от правосудия, ведь лучше пустыни убежища не придумаешь, — и грустные люди, очень много грустных людей в черном, едущих разыскивать родственников — мужей и жен, отцов и матерей, сыновей и дочерей, братьев и сестер, которые однажды отправились в пампу попытать счастья да так и пропали без вести. Многие из этих родственников — вполголоса рассказывали грустные люди — погибли от несчастных случаев на работе или в пьяных драках, либо померли во время очередной гулявшей по северу эпидемии, либо были безжалостно расстреляны солдатами во время разгона рабочей демонстрации, но еще больше просто испарилось, исчезло в воздухе, как исчезает полуденное пустынное марево, а теперь вот они, грустные люди, едут на поезде в надежде найти хоть могилку.

С помощью мягких тычков, незаметной работы локтями и громкого «с вашего позволения, братья и сестры, во имя Господне» Христу из Эльки удалось насилу втиснуться в третий вагон. Поезд состоял из одних только вагонов третьего класса, поэтому выбирать долго не пришлось.

За то и прозвали его Бедняцким Поездом.

Как только состав тронулся, Христос из Эльки в полутьме деревянного вагона принялся проповедовать и предлагать поучительные брошюры. Смахивавшие на покойников пассажиры удивленно всматривались и вслушивались сквозь дремоту. Дети приняли его плачевный силуэт на фоне полнолуния в окнах за страшный призрак, набожные женщины — чуть ли не за божественное видение, а мужчины, у которых, дело известное, меньше всего доверия к тому, что попахивает церквями да рясами, — за дурацкую тень, не дающую им спать тревожными сектантскими выкриками, и многие, осоловев от вина из алюминиевых фляжек — вино черпали в пятнадцатилитровых оплетенных бутылях, которые каждый вез под сиденьем для разгону дорожной скуки и усталости, — швырялись в него черствыми краюхами и апельсиновыми корками и ругались, как сапожники, мол, пусть катится со своей белибердой к такой-то матери.

На рассвете состав прибыл на станцию Бакедано. Там, сказали ему, надобно пересесть на поезд Антофагаста-Боливия. На сей раз он забрался в последний, самый пустой вагон. Но и тут ему не пришлось прочесть проповедь и сбыть пару-тройку трактатов о здоровой жизни, поскольку пассажиры были зачарованы рыжим, элегантно одетым трубачом[7] при старомодной бабочке в горошек (и с безутешным веснушчатым лицом влюбленного призрака), который, стоя в проходе, всю дорогу играл невообразимо живую, ясную, лучистую музыку, ни дать ни взять ангелы трубят, землячок, шептались вокруг чернокожие ангелы, пьяные, будто пьяная вишня.

На станции Пампа-Уньон, в самом загульном селении пустыни — «Содоме атакамском», по словам газет, — музыкант с незачехленной трубой под мышкой и бутылью пива «в соломенной жилетке» исчез из поезда, растаяв, словно неупокенная душа. Христос из Эльки улучил возможность проповедовать и торговать брошюрами целых полтора часа, остававшихся до полустанка Сьерра-Горда, ближайшего к прииску Провидение.

Он вышел из вагона в одиннадцать утра. На перроне почти никого не было. Кроме него, желающих остаться в Сьерра-Горда не нашлось. Нехитрый багаж Христа из Эльки состоял из бумажного пакета, в какие насыпают белый сахар, с умывально-бритвенными принадлежностями, плащом из лиловой тафты — надеваемого только для проповедования и по торжественным случаям, — старинной Библией в переплете и брошюрами, которые он печатал в любом городе, куда заносила его судьба. Изречения, советы и мысли на благо Человечества, излагавшиеся в них, составляли выжимку его нравоучений и проповедей. Брошюры кончались, и поэтому по возвращении из Провидения — вместе с Магаленой Меркадо, будь на то воля Божия, — он завернет в Пампа-Уньон, где, как ему известно, работает типография.

Когда Христос из Эльки вышел со станции, селение Сьерра-Горда, пригвожденное к самой сердцевине чистилища, предстало перед ним безмолвным и безлюдным. Словно призрачный оазис в пустыне. Единственным обитателем деревни казалось солнце, лениво развалившееся на четырех земляных улицах, как толстая рыжая дворняга. На главной улице, у пустой площади он обнаружил полуоткрытое — деревянная решетка не давала войти — заведение, винную лавку. Прокричал:

— Эй, брат!

— Эгей, алле!

— Есть кто живой в магазине?

Без толку; на зов никто не откликнулся.

Умирая от желания пропустить бутылочку ледяного пива, он в сердцах завернул за угол и направился обратно к станции, как вдруг увидел: к кладбищу двигалась похоронная процессия, собравшая всех местных жителей. Шли пешком. Черный гроб несли на плечах шестеро мужчин в черных костюмах. Христос из Эльки некоторое время наблюдал. Потом перевернул мусорный бак, взобрался, чтоб лучше видели и слышали, и, воздев руки к небу, гневно прогрохотал:

— Оставьте мертвым погребать своих мертвецов![8]

Процессия разом стала и обернулась.

Расхрабрившись, он вытащил Библию из бумажного пакета, торжественно потряс ею и объявил, что так учит Священное Писание: мертвые пусть хоронят своих мертвецов. А за неимением таковых, братья и сестры мои, покойному должно отправляться к последнему пристанищу лишь в сопровождении родных. За каким лядом все селение тащится на кладбище оплакивать его? Это так же неподобающе, как склоняться над гробом и заглядываться на покойника. Достойные сожаления обычаи у некоторых христиан! Смерть — самая сокровенная мука человеческая, и нечего пялиться на искаженное ее печатью лицо или забавляться зрелищем погребения ближнего под лопатами земли: это непростительная беспардонность, скабрезный поступок.

— Воистину говорю вам, братья и сестры, оставьте этого несчастного!

Он едва успел соскочить с бака и сигануть в сторону станции. Некоторые скорбящие отделились от процессии и довольно долго гнались за ним, оскорбляя и меча камни, слегка задевавшие его голову.

Задыхаясь, он вбежал на станцию.

Поезда не было.

Поезд отправился дальше, в Чалые Холмы.

Во дворике станции, помимо своры бродячих собак, обреталось двое: старик в железнодорожной фуражке, как пить дать стрелочник, и одноглазый тип. Они играли в шашки на доске, процарапанной на куске шпалы. Христос из Эльки подошел и спросил, в какую сторону идти к прииску Провидение.

Игравшие будто бы не услышали. Они сосредоточенно следили за крышками из-под шипучки «Лаутаро», служившими им шашками. Стрелочник ходил перевернутыми крышками. Христос из Эльки откашлялся и снова задал вопрос. Только тогда они и заметили чье-то присутствие.

— Как вы сказали, сударь? — пробурчал стрелочник, не подымая головы.

Кривой и вовсе не пошевелился.

Он в третий раз слегка звенящим от раздражения голосом осведомился, не будут ли братья столь любезны указать ему дорогу до прииска Провидение.

Игроки оторвали взгляд от доски и узрели оборванную фигуру. И пришли в изумление. Из них двоих только кривой был более или менее наслышан о пришельце. Поэтому, прежде чем указать путь, он почтительно поздоровался и разъяснил приятелю, кто этот субъект в сутане.

— Это господин из долины Эльки, он себя мнит вроде как пророком и ездит по всей стране с проповедями и благословениями, — высказался он без тени иронии, серьезнее некуда.

Показав, в какую сторону идти — нужно вернуться на несколько километров к югу и следовать вдоль ветки для селитряных товарняков, — он не поленился дать пару практических советов. Перво-наперво: обзавелся ли господин пророк флягой либо бутылкой воды на дорогу? Да, обзавелся. Превосходно. Далее: пусть перестанет называть место, куда направляется, Провидением, потому как в округе оно всем известно как Вошка. И напоследок, для его же блага: как пойдет, ни в коем разе пусть не сворачивает с железнодорожной ветки, а иначе того и гляди заманят и сгубят миражи, каковых в этих треклятых равнинах — как блох на собаке.

На прощание Христос из Эльки в благодарность за доброе расположение подарил им по брошюре. Кривой, теперь уже слегка насмешливо зыркая сиротливым глазом, кивнул на пакет из-под сахара и велел быть осторожнее с этаким сподручным саквояжем, чего доброго еще спутают господина пророка с ювелиром их тех, что приходят из портов в пампу торговать золотыми часами, кольцами и булавками и то и дело становятся жертвами грабежей.

— Кому горло перережут, а кого пристрелят в затылок да и схоронят в овраге. Только сперва туда динамитную шашку забросят, чтобы улик не оставалось.

— Или, не дай бог, — просвистел стрелочник, у которого был плохо пригнан зубной протез, — вошкинские сторожа примут вас за агитатора с листовками. Вот вы поди не знаете, дон, а рабочие на этом прииске уже две недели как бастуют, и доложу я вам, дело жареным пахнет.

Пока игроки давали наставления, невозмутимый Христос из Эльки пристально вглядывался в расположение шашек. Перед уходом он попросил у старика-стрелочника позволения сделать следующий ход.

Тот согласился.

Христос из Эльки присел на корточки, положил пакет на землю, задумчиво запустил пальцы в бороду и двинул шашку на съедение кривому. Потом сам, довольно улыбаясь, съел две. Но оказался в таком невыгодном положении, что соперник, сверкая глазом и нарочито громко брякая крышками по доске, сожрал еще три шашки и вышел в дамки.

Стрелочник озлился и разворчался.

— Прости, брат, — сконфуженно произнес Христос из Эльки, — помнится, таким манером я всегда выигрывал у обитателей Приюта Воздержания[9].

Стрелочник сплюнул сквозь зубы.

Проповедник подобрал бумажный пакет, наскоро благословил игроков и пристыженно удалился.

В пампе наступал полдень.

Под пылающим солнцем он лихо припустил вперед точно по середине железной дороги, углубляясь в пустыню. Вдалеке серое селение Сьерра-Горда расплывалось в дрожащем знойном воздухе и становилось похоже на печальную чайку.

Перескакивая со шпалы на шпалу в каменном молчании пустыни — «Ничто так не укрепляет дух, как молчание пустыни, братья и сестры», — он задумался об удивительных совпадениях, сплетавших истории Альмы Василии и Магалены Меркадо, совпадениях и случайностях, которые касались не только их самих, но и приисков, где они обитали. По крайней мере, раньше, ведь Альмы Василии уже и на свете-то нет: если верить рассказчику из поезда, ее зарезал убийца женщин, сбежавший из тюрьмы в Икике. По описанию продавца птиц, прииск Магалены Меркадо как две капли воды походил на прииск Альмы Василии в том смысле, что там была всего одна классная дама, одна повитуха, одна учительница игры на фортепиано и одна проститутка. Как и Альме Василии на прииске Чолита, в Провидении — или Вошке, просветили его знатоки со станции, — Магалене Меркадо приходилось в одиночку управляться с натиском местных холостяков. А это вам не фунт изюму, подчеркнул птичник, там две сотни бобылей живет. Ну, допустим, из этого числа следует вычесть приходского священника и содомита, без которого не обходится ни один прииск (в Чолите это был продавец парфюмерного отдела в пульперии, в Вошке — билетер в кинотеатре), но зато надо прибавить целый полк неудовлетворенных женатиков, которые в день получки тоже норовили затесаться в очередь за услугами продажной любви. Время от времени строй покидал какой-нибудь дряхлый старик, которому отказывали железы, не то что, когда я молодой был, красавец, прямо черный бык, эх, земляк, все бабы мои были, а в штанах — револьвер. Но место старика, удалившегося от плотских забав, сразу же занимал мальчишка, которому в день пятнадцатилетия — такой в пампе обычай у настоящих самцов — покупали длинные брюки, зализывали волосы бриллиантином — никаких дурацких детских проборов на левую сторону — и объявляли, мол, пора прогуляться с отцом к местной путане: пусть сдаст выпускной экзамен на мужика и научится уже, так его разэтак, что писька не затем одним встает, чтобы соревноваться, кто дальше ссыт.

Христа из Эльки занимало не только прозрачное имя девушки и то удивительное обстоятельство, что она истово веровала в Бога и Пресвятую Деву, но и еще одна таинственная подробность, о которой продавец птиц говорил, понизив голос. В здешних кабаках бают люди, будто бы добросердечная шлюха — одна из душевнобольных, пригнанных с юга в пампу обманом после страшного землетрясения три года тому назад. Миф о них кочевал с прииска на прииск, хотя хозяева запрещали рабочим толковать про это под страхом увольнения. Три года прошло, а до сих пор очень немногим известна правда об этом загадочном событии. Да и те помалкивают, боятся. А для большинства бригада умалишенных — такая же сказка, как страшилка про Плакунью или Черную Вдову. Или про Дитятко с Золотыми Зубами. В пампе полно россказней и суеверий.

— Не зря говорят, север — сторона дьявола, — пробормотал Христос из Эльки.

Он шел уже час и успел выпить всю воду из бутылки. Солнце рычало над головой. Надо думать, скоро покажутся щебневой отвал или заводская труба Вошки — любой селитряной прииск с этого начинается. Чтобы взбодриться, он еще крепче стал думать о Магалене Меркадо. Удивительная ведь история. Как же ему недостает такой ученицы, как эта исключительная женщина. Не раз самые верные из апостолов, пока они грелись у костра в Норте-Чико или жевали колосья ржи, валяясь у обочины в южных полях, спрашивали, какого лешего он так мыкается, разыскивая несусветную библейскую блудницу, когда они могут поклясться, что среди добрых христианок, прибегавших к нему, есть прорва сеньор, которые были бы счастливы и сочли за Божие благословение, если бы он попросил их бросить дом и семью. Они следовали бы за ним по дорогам родины, помогали в евангельском служении и, само собой, утоляли бы его желания «от всего сердца и без жеманства», по его излюбленному выражению, — все равно как те служаночки, что оставались после проповеди и оказывали ему честь где-нибудь в кустах. Апостолы частенько такое замечали. «С нами можете убогеньким не прикидываться, Учитель».

В таких случаях он оставлял невозмутимый праведнический тон и с хитрецой отвечал, что все эти христианки для его миссии не подходят, ибо соитие с замужними, как прекрасно им, лукавым фарисеям, известно, есть грех прелюбодеяния. А будь у них хоть с горчичное зерно смекалки и призадумайся они на минутку, то сообразили бы, что оставшаяся часть женской паствы, то бишь вдовицы и девицы, спят и видят, как бы околдовать мужчину, оженить его по законам божеским и человеческим и выстроить с ним дом, милый дом, с жаровней, детишками, кошками и собаками. А кто же, братья мои, поверит Христу-женатику. Жена первая и не поверит!

— Проповеднику, зарубите себе на носу, простаки вы немытые, мало быть верующим. Надо еще быть достоверным.

4

В четыре часа пополудни на равнинах пампы начал задувать сухой ветер.

Христос из Эльки все шел и шел, и волосы лезли ему в глаза. Потом он остановился, поднял голову и приставил ладонь козырьком ко лбу. Вроде бы вдали у холмов завиднелся щебневой отвал, а с ним и крыша завода — в пампе это зрелище напоминало «корабль на якоре посреди пустыни», как писали поэты севера. Железная дорога, тем не менее, бесконечной линией тянулась дальше на юг.

Надо думать, где-то она все же завернет.

В этот миг в плавильном котле дня случилось чудо: железную дорогу перелетела бабочка. «Мимолетная бабочка», — восхитился Христос из Эльки, недоумевая, откуда она могла взяться. Бабочка была оранжевая с черными глазками на крыльях.

Следя за ее порханием, Христос из Эльки кое-что надумал. Бабочка исчезла на востоке. Почему бы не срезать путь? Короче выйдет. В конце концов, Предвечный Отец, направляющий его стопы, будет посильнее всяких там миражей.

Он еще немного поразмыслил и утвердился в своем решении.

Свернул в сторону от железнодорожной ветки и бодро зашагал по равнине. Солнце будто впало в ярость от его нахальства. Он извлек из пакета плащ из тафты и намотал на голову, как тюрбан. Бабочка улетела ровно туда, где он вроде бы различил щебневой отвал и заводскую трубу. Он вспомнил, что в юную пору его заработков на селитряных приисках старожилы рассказывали: когда в самый тяжкий полуденный час из ниоткуда возникает бабочка — это душа умершего ребенка желает скрасить вам зной. Дети в пампе тогда мерли как мухи, потому что ни врачей, не лекарств и в помине не было.

Отмахав несколько минут по горячему песку, в котором утопали сандалии, Христос из Эльки потерял из виду пути, телеграфные столбы и все прочие признаки человеческого присутствия в пейзаже. «Ходящий хожеными тропами не оставляет следа», — вслух сказал он себе то, что часто повторял в проповедях. И приободрился, подумав о хорошем: славно, что он идет налегке.

Каких только тюков, каких только манаток не перебывало у него за годы странствий: деревянные чемоданы, парусиновые сумы, флотские вещмешки и просто узлы из одеял. Одно время он даже таскал за собой старый пиратский сундук, который нашел зимним вечером в Темуко, в заброшенном доме, где пережидал дождь, но сундук был такой громоздкий и неудобный, что пришлось бросить его на очередном полустанке. Все его имущество — мешки, сумки, узелки — ждала одна и та же судьба: от износа они приходили в негодность, и хозяин выкидывал их. Либо их крали — к примеру, совсем недавно приделали ноги красивому красному деревянному чемодану, резному и с металлическими уголками, который ему пожаловала одна богомолка из города Линарес.

Теперь же он обременен лишь невесомым бумажным пакетом. В нем есть все потребное для жизни. Всякий раз, когда его попрекали францисканской бедностью, он ответствовал, что рожден не себя холить и лелеять, а помогать ближним. В особенности больным, слабым, а пуще того — нищим духом.

Лучше быть, чем иметь. И пусть критиканы и фарисеи не обольщаются, братья мои, — учтивым тоном нараспев декламировал он, — он тот, кто он есть, весь напоказ, нищий Христос, живет без прикрас, Христос отпущающий, благой, терпеливый, босой и нагой, поедатель дорожной пыли, Христос из Чили.

В этой части пустыни пампа представляла собой сплошную нескончаемую плоскость: ни один холм, ни один пригорок не нарушал круг горизонта. Повсюду заунывная лунная поверхность. Ни нога человека, ни лапа зверя, ни колесо машины, казалось, никогда не оскверняли здешнюю почву. Он подумал, что здесь, должно быть, и небо бесплодно: ни капли дождя от века не упало в обугленные пески, ни единое облачко-подранок не смочило жженый хребет равнины.

— Может, и Боженька сюда не заглядывал, — в изумлении произнес он.

И от этой мысли его бросило в дрожь.

Углубляясь в пустыню почти на цыпочках, как входят в святилище, он дивился и цепенел, словно Адам в первый день творения. Эти безрадостные долины словно только что вышли из печи. Он шагал, с наслаждением оборачивался на свои следы, отпечатывавшиеся в почве, пропитанной селитрой, и говорил себе, что до него на эту землю не ступал никто за миллионы и миллионы лет с сотворения мира.

По прошествии незнамо скольких часов его одолели жажда и усталость. Вроде лагерь должен быть близко. Он понял, что заплутал. И без сил рухнул на землю. Уместил пакет между ног и сел в позу лотоса. Как обычно в нелегкую минуту, принялся ковырять в носу. Осмотрелся: он сидит ровнехонько в центре идеального вселенского круга, лихо очерченного горизонтом. Тишина и одиночество так чисты, что он ощущает их мешающее присутствие физически. Он снял сандалии, желая причаститься земли.

После долго молился.

На горизонте разгорался закат. Красный. Внушительный. Ошеломляющий. Он подумал о сумерках на Голгофе. Вся половина круга перед его глазами превратилась в огненный обруч. «Огненный обруч укротителя львов», — сказал он себе. В божественном порыве ясновидения он понял, что укротитель — Господь, а он — его дрессированный лев. И укротитель ждет, что он прыгнет. Прыгнет. Слава Отцу Предвечному!

И он прыгнул.

Зажмурился и прыгнул.

По-детски свернувшись калачиком на песке — ноги поджаты, руки сложены, голова касается коленок, отчего фигура почти образует круг, — лежа с закрытыми глазами, он внезапно прозрел истину: жизнь кругла, любовь кругла и смерть кругла. Он залился слезами, вознесся на сантиметр над песком и продолжал громко твердить, что мысли круглы, ветер кругл, боль, одиночество, забвение круглы, сама жажда, выжигающая его горло, кругла. Ночные тени уже мели пределы пампы, а Христос из Эльки, теряя сознание и еле ворочая языком, все повторял, что небытие кругло, квадратное кругло, тишина кругла и кругл колокольный набат. Воспоминание о матери… Оно, пожалуй, круглее всего.

«Скорчился совсем, все равно как мокрица», — подумал низкорослый старичок с совком, метлой и мешком, который обнаружил его на следующее утро. Он выметал пампу в окрестностях Вошки и вдруг заметил стаю стервятников, кругами снижавшихся к востоку от железной дороги. Направившись туда и различив вдалеке чей-то силуэт, он сначала решил, что это лежит дохлый мул, которого придется схоронить, чтобы мерзкие пернатые твари не успели попировать. Подошел ближе и без всякого волнения понял, что перед ним не скотина, а человек, свернувшийся в позе эмбриона — «скорчился совсем, все равно как мокрица», — странно наряженный и с бумажным пакетом в руках. Но схоронить-то его все одно надо, невозмутимо сказал он себе, поди не впервой — много косточек бедолаг, сожранных пампой в этом чертовом пекле, случилось ему закапывать.

Насвистывая песенку, которую насвистывал всегда, и распугивая камнями стервятников, не желавших отказываться от пищи, старичок взялся копать могилу. С третьим копком услышал шепот и догадался, что мертвец живой. Он придвинулся к нему. Перевернул на спину. С губ лежащего сошла от жажды кожа, и глядел он невидящими глазами. Такой взгляд бывает у тех, кто перевидал лишку миражей. Он дрожал и непрерывно бормотал:

— Бог кругл, Бог кругл!

Старик дал ему напиться из своей фляги, потом смочил ладонь и обтер ему лоб и макушку. Незнакомец слегка оклемался. Он помог ему подняться, подал пакет и без единого вопроса, без единого слова, только насвистывая сумасшедший мотивчик, отвел туда, где раньше приметил бригаду, чинившую пути. Парусиновая палатка рабочих стояла метрах в пятистах к западу. Христос из Эльки несколько часов бродил кругами.

Путейцы никак не ожидали увидать подобную компанию. Даром что одного — дона Анонимо по прозвищу Дурачок-с-Помелом — они уже знали, представшее им зрелище напоминало плод горячечного бреда: двое жалких оборванцев; один бритый наголо и лопоухий, в неизменном цветастом жилете, сальном и расползающемся на нитки; второй с нечесаными космами и бородой, в грязных сандалиях и какой-то рясе, еле держится на ногах. А под мышкой кулек с сахаром.

Одним словом, мираж в пустыне.

Они поприветствовали Дурачка-с-Помелом, отпустили пару шуточек на его счет и похлопали по спине. Двое рабочих припомнили, что слыхали про второго явленца по радио, а еще один, единственный грамотный в бригаде, даже сказал, будто читал его историю в газетах. Вскоре все разобрались, кто такой этот Мокрица — как называл его дон Анонимо, пытаясь рассказать историю обретения живых мощей.

Путейцы, переборов изумление, приняли незнакомца с уважением и трепетом, подобающими при встрече со святыми. Уложили в тенечке у палатки, дали воды и угостили половиной булки с припеком из шкварок и куском вяленого мяса.

Немного восстановив силы, Христос из Эльки ответил на все вопросы, наградил путейцев парой изречений и здравых помыслов на благо Человечества и сообщил, куда направлялся, когда сбился с пути. Бригадир, маленький, но коренастый, как медведь, с короткой шеей и чаплинскими усиками, обнадежил его. Пусть господин проповедник не изволит беспокоиться, они-то сами с другого прииска, но после смены — сегодня суббота, значит, в два сменяемся — отвезут его в Вошку на дрезине.

— Это большая честь для нас, любезный сеньор, — бригадир постарался выговорить это помягче, но не смог приглушить мощный командный бас.

Дон Анонимо в жизни не слыхивал про Христа из Эльки и совершенно им не заинтересовался — его вообще не волновало ничего, кроме лихорадочной заботы о чистоте своей многогектарной песчаной делянки. Поэтому, оставив жертву пампы в тени палатки у путейцев, он отправился вдоль железной дороги обратно на прииск. Близился полдень, солнце гремело над головой. Он шел сомнамбулическим шагом, закинув совок, метлу и мешок на плечо, заунывно свистел и зорко высматривал всякую мусоринку между шпал.

Когда он пришел в Вошку, солнце уже пускало трещины по камням. Он смочил голову в водоеме, наполнил флягу и рассказал начальнику станции, как нашел посреди пампы полумертвого человека, вкладывая в рассказ не больше чувств, чем если бы ему попался обугленный коровий череп, какими усеяна вся пустыня.

Его собеседник в фуражке с целлулоидным козырьком задал пару наводящих вопросов и быстро смекнул, о ком идет речь. Забавно, что не кому иному, как ему, Каталино Кастро, начальнику станции Вошка, всегда готовому обругать на чем свет стоит Святую Троицу, а с нею и всю прорву святых и блаженных, которыми кишат затхлые католические святцы, выпадет честь объявить, что в их селение прибыл Христос из Эльки.

— Надо же, вшивый шибзданутый, а строит из себя, говнюк, Сына Божия!

5

Доминго Сарате Вега, более известный как Христос из Эльки, даже не представлял, какое невероятное волнение духа вызывала его библейская фигура у толп последователей и почитателей в самых разных городах и селах страны, особенно у тех, кого обделила судьба, — они неизменно чутче к любому символу, аллегории или олицетворению всего, пропитанного верованиями и мистикой. Одно появление косматого брюнета с разросшейся бородой, в сандалиях и тунике, достойных поруганного Христа, повергало в истовое благоговение этих смирных духом людей, которые верили, что он наделен даром творить чудеса, предвидеть будущее и говорить с Господом и Пресвятой Девой, а еще понимает язык зверей и владеет тайнами лекарственных трав, способных исцелить любую телесную, умственную или духовную хворь. Ему приписывали святые добродетели, за ним шли, его чествовали с великим умилением, будто бы самого Сына Божия, воплотившегося в человеке, — впрочем, он сам считал себя таковым и пламенно убеждал в том во время проповедей под открытым небом, длинных речей и нескончаемых бесед. Селитряные области ничем не отличались от прочих районов. Очень многие, узнав, что Просвещенный, как некоторые его называли, бродит по пампе, звали жену, сажали детей на закорки, наливали бутылку водицы на дорожку и отправлялись под белым солнцем пустыни в даль дальнюю, чтобы услышать святое слово, прикоснуться к чудесной тунике и на коленях испросить благословения, Учитель, не откажите Бога ради. Почти все приходили к нему с распятиями и свечами и целовали руку, словно папе римскому, и не осмеливались поднять головы и заглянуть ему в глаза, поскольку считали себя недостойными столь великой милости. Упоминание его имени вселяло в них страх Божий, и многие, увидав его живьем, падали ниц к его ногам и разражались криками «аллилуйя!» и истеричными безутешными рыданиями. И хотя такие проявления веры встречались везде, где ни ступала его сандалия, на селитряных приисках рвение было сильнее всего: здесь его горестную пророческую фигуру возвеличивал магнетизм одной из самых страшных пустынь на земле, его слово лучше слышалось в звездном молчании этих каторжных пределов, а важность учения соизмерялась с отчаянием здешних обитателей, ведь пампу топтало неимоверное количество фальшивых искупителей — особенно в пору выборов: они кудахтали о братстве и равенстве для рабочих и их семей, обещали падения манны из чистых синих глубин безжалостного неба и готовы были всякому даровать Рай, будто простой гектар земли. Поэтому многие из наших искренне его чтили, ведь нам хотелось верить в пришествие истинного мессии, спасителя, разом избавившего бы нас от несправедливостей, надругательств и измывательств, которым мы подвергались каждодневно. И все же, хотя вид Христа из Эльки — пылающие глаза, рассыпанные по плечам волосы, раскидистая борода библейского пророка — вызывал у последователей, прежде всего самоотверженных женщин пампы, священный трепет, он не всегда усмирял буйный дух мужчин, из которых самыми пропащими были забойщики, или солнцебитые, так мы называли вольнонаемных, дробивших камни на приисках, прожженных детин, снискавших славу самых хулиганистых и бесшабашных рабочих от Тальталя до Икике. Он старался безропотно сносить насмешки и издевки, отвечать на зубоскальство христианским пониманием и милосердием. И почти всегда преуспевал. И все же, братья и сестры, сетовал он подчас в богословских речах и поучениях, есть вещи, от которых он приходит в совершеннейшее неистовство и серчает. Во-первых, невыносим тот факт, что отдельные господа коммунисты, кичащиеся ученостью, — в то время как сами в жизни не писали ничего, кроме «да здравствует Сталин!» на стенке общественной уборной, и не читали ничего, кроме газет за обедом, что, кстати, вопиющая невоспитанность и очень дурной пример для детей, — руководствуясь моей наружностью, как то: борода и одеяние, все еще распускают слухи, будто я араб, будто я китаец, будто я индус. Даже в индейцы мапуче[10] меня записали, прохвосты. И это еще что, божечки мои, — некоторые из упомянутых пробкоголовых сравнивали меня с Вечным жидом, не больше и не меньше. Уму непостижимо. То есть круглыми идиотами нужно быть. А второй момент, отравляющий ему существование повсеместно, но сильнее всего — в крестьянских общинах и на печальных земляных улицах выстроенных из жести селитряных лагерей, таков: ребятишки, завидев его евангельскую фигуру, принимали его за Рождественского Деда. Его просто корчило, когда орды босоногих пострелят гнались за ним и требовали на Рождество футбольный мяч, набор для игры в шарики или куклу, хотя бы тряпичную, дон Христос Мороз. Он предпочитал отмалчиваться и бездействовать перед лицом такого неуважения, ведь тут недолго поддаться на дьявольские наущения, ожесточиться духом и позабыть самый христианский стих всего Нового Завета: «Пустите детей приходить ко мне», тем самым давая недоброжелателям повод для поклепов. Как и в других частях страны, недоброжелатели и злоязыкие здесь встречаются. В первую голову, это приходские священники, держатели гостиниц, хозяева боен и гринго — управляющие приисков; свора клеветников, берущихся нагло утверждать, будто чернь радуется пресловутому Христу из Эльки исключительно из-за его облика безумного пророка, уличного проповедника, трущобного мессии, а не из-за каких-то там выдуманных чудес или исцелений, и никакой святости в его словах и в помине нет, ведь проповеди его чаще всего состоят из банальных практических советов, сентенций собственного сочинения и рецептов травяных снадобий, которыми любая, даже самая недалекая повитуха из обычного доходного дома снабдит вас без всякой показухи. Не говоря уже о возмутительных глупостях, которые он величает «здравыми помыслами на благо Человечества». Стоит только вслушаться в ту ахинею, что несет заштатный Христосик, и сразу станет ясно: он просто-напросто темная деревенщина, а выдает себя за пророка Всевышнего; это же ни в какие ворота не лезет, к примеру, такая несусветица: христианам не положено вкушать моллюсков, ибо все происходящее из моря — яд; или: Благой Господь не велит убивать птах и всякую мелкую тварь, кроме как в случае крайней необходимости; или: мирянам следует окуривать благовониями свои жилища самое меньшее раз в две недели при закрытых окнах и дверях. Такие вот, с позволения сказать, откровения. И чтобы добить собеседника, хулители припоминали один из любимейших советов пророка: ни в коем разе, братья и сестры, ни за что на этом и том свете нельзя удерживать ветры в кишках, ибо это наносит губительный вред организму и может со временем привести к смерти. Вот и судите сами, победоносно предлагали обвинители от богословия, что у него там за учение евангельское. Однако, помимо этих недругов, ему не давали житья поборники неподкупности и политические злопыхатели. Первые пеняли на то, что в каждую речь при большом стечении народа Христос из Эльки умудряется к месту и не к месту впихивать слова благодарности Чилийским карабинерам[11], ведь во многих селах и городах, куда он является сеять святое слово, они принимают его и пускают на ночлег в казармах. А вторым, политическим противникам, видите ли, претило, что в своих якобы душеспасительных речах чокнутый проповедник не забывал нахваливать дона Педро Агирре Серду[12], президента Республики, скончавшегося на своем посту год назад и, по его мнению, одного из лучших вождей, каких довелось иметь стране. «Народ ценил и любил его, словно доброго соседа», — воодушевленно распространялся он. «Я сам видел: в день кончины в каждой школе его горько оплакивали, а перед бюстом или фотографией зажигали свечи». Но все эти низкие нападки его не трогали, ибо за ним была сила убеждения, о да, неоспоримая сила убеждения, а в придачу к ней — роскошный голос, способный, по свидетельству самых верных его почитателей из пампы, растопить и каменное сердце. Достаточно хоть раз увидеть, как люди простираются перед ним ниц и отрешенно слушают, раскрыв рот, словно за нехитрыми народными мудростями и простыми словами — иногда он еще и коверкал их — им слышалась сокровенная истина бездонной вселенной. У женщин же — не только в пампе, но везде, где бы ни появлялся кочевой проповедник, — находились иные, менее благочестивые поводы следовать за ним и поклоняться: помимо голоса, их пленили его угольно-черные манящие глаза, гордая стать пророка, привычного к испытаниям и лишениям странствий, а еще он такой высокий и сильный, Боже Праведный, кума, скажите еще, что вы со мной не согласны, и да простит меня Святая Дева за грязные мысли. Он, со своей стороны, всячески старался не разочаровать их. Церковной доктрине, предписывающей посланцам Божиим целибат, он не стеснялся с воодушевлением — ярым воодушевлением — противопоставлять всем понятную библейскую заповедь: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю». Более того, в редкие часы досужей беседы с самыми верными апостолами утверждал, что плотское воздержание есть извращение, возможно самое скверное из всех. И потому он и не думает его придерживаться. Кроме как на Страстной неделе, разумеется. Христос из Эльки выказывал такую последовательность в этих делах, что с самого начала служения не переставал искать Марию Магдалину, которая бы сопровождала его на крестном пути, верующую и примерную христианку, которая, ко всему прочему, любилась бы с ним от всего сердца и без жеманства. Ему попадались всякие женщины, но ни одна не обладала железной волей и духом самопожертвования, необходимыми для точного исполнения библейской роли — включая омовение ног, — и вскоре они переставали усматривать прелесть в апостольской роли, уступали мирским соблазнам и, недолго думая, бросали его ради первого попавшегося завалящего Вараввы. Иные сумасшедшие, мнящие себя Девами Мариями, не годились и в дьяконши. Часто к нему липли гадалки и провидицы. Они заговорщицки подмигивали и охотно соглашались пойти с ним на край света, но он тут же раскусывал ветрениц, рассчитывавших у него под боком поправить свои цыганские делишки. Таких бабенок он чурался, как бесов. И ни одна и в подметки не годилась Марии Энкарнасьон. Святой Дух, Предвечный Отец, Царь Царей, как же он по ней тоскует! За все нелегкие годы она одна сообразовала свою жизнь с Писанием. Мария Энкарнасьон, юная круглая сирота, присоединилась к нему в первые дни служения, когда он еще не нес божественное слово дальше провинции Лимари. И так предана была его Мария Энкарнасьон христианской любви, что ежедневно для достижения святости подвергала свое тело тяжким истязаниям. К несчастью, слух об этом умерщвлении плоти дошел до ее родственников, чурбанов, которые в делах божеских разбирались, как свиньи в апельсинах, а потому не замедлили силой забрать ее — предварительно обвинив его в похищении несовершеннолетней — и навечно заточить в монастырь в селении Викунья. Ничего не поделаешь. Отец Предвечный дал, Отец Предвечный взял; хвала Предвечному Отцу!

6

— В Вошку едет Христос из Эльки!

Весть промчалась по улицам прииска, словно лисица, за которой гонятся псы. Несмотря на смоляной зной сиесты, половина селения высыпала на станцию встречать проповедника.

Женщины накинули на головы темные платки, захватили четки и приняли благочестивый и скромный вид, немного смягчавший резкие черты работящих, крепких теток, способных ради семьи на любые жертвы; дети тащили за собой проволочные обручи и жестяные машинки и страшно радовались чему-то новенькому в бесконечном унынии пампы, единственного знакомого им мира; немногочисленные мужчины, которые в этот час сидели на валунах у дверей домов и отдыхали, — пока остальные участвовали в собрании профсоюза или сторожили входы на завод от штрейкбрехеров, — вышли в майках и парусиновых сандалиях следом за женами и детьми поглазеть, кум, как чилийский Христос будет проповедовать в пустыне. Даже самые недоверчивые и циничные, — а в пампе не было людей циничнее и недоверчивее забойщиков, — сомневавшиеся в том, что этот босяк и тунеядец — сам Христос-Царь и умеет творить чудеса — «да он, шаромыжник, и дите малое от золотухи не вылечит, земляк», — навесили на свои квадратные физиономии презрительную мужественную невозмутимость и поплелись-таки на станцию.

В час сиесты в пампе солнце походило на пылающий камень в небе, в воздухе не шевелилось ни ниточки ветерка, и был этот воздух так чист, что позволял видеть километров на семьдесят вдаль.

Ни облачка по всему небосводу.

Сгрудившись на маленьком перроне, жители Вошки озирали горизонт, приставив козырьком ко лбу одну руку и обмахиваясь другой. Там и сям женщины зажгли свечи и шепотом молились, распространяя запах нагара и пота.

Босоногие мальчишки взобрались на цинковые крыши станционных складов и первыми завопили:

— Едет!

Издали дрезина, везущая пассажира в бурой тунике, казалась кораблем, бороздящим море миражей.

Как только удалось разглядеть фигуру пришельца, самые набожные дамы — со свечами и четками, — не в силах противиться притяжению Просвещенного, побежали ему навстречу. Уже за цистерной с водой для паровозов они, ликуя, окружили дрезину.

Некоторые, никогда прежде не видавшие пророка живьем и даже на фотографиях и представлявшие его воздушным и изысканным наподобие его святейшества папы, горько разочаровались. Христос оказался нищим и неухоженным: пыльная всклокоченная черная борода, спутанные космы, застящие глаза, разбитые сандалии и грязная, вся в песке, хламида.

Восседавший на дрезине проповедник и вправду смахивал на усталого, озабоченного, побежденного вола. Впрочем, именно так он чаще всего и выглядел вследствие жизни без крова и бесконечных пеших переходов. Многие мамаши по всей стране даже бранили детей, явившихся с улицы чумазыми и растрепанными, ты только взгляни на себя, шкода, вылитый Христос из Эльки, Богом клянусь.

Несмотря на разочарование, постигшее некоторых женщин, большинство исполненных веры и трепета норовили опасно приблизиться к вагонетке и потрогать распятие из «святого дерева», привязанного у пророка к тыльной стороне левой ладони. Или, просунув руку сквозь лес лопат, молотов и стальных ломов, которые держали опешившие путейцы, погладить хоть краешек христовой туники, она, говорят, чудодейственная, соседка, вот те крест. Проповедник тем временем раздавал благословения и довольно вяло осенял всех крестным знамением.

На перроне его тут же окружила толпа менее верующих детей и мужчин. Они смотрели на него с любопытством, будто на старого, заматерелого циркового зверя. Поблагодарив железнодорожников за самаритянский поступок и благословив каждого прикосновением распятия — «Да воздаст тебе в веках Отец наш Предвечный, брат», — проповедник сошел с дрезины, поддерживаемый расшибавшимися в лепешку почитателями. В центре толкучей процессии он зашагал к выстроенному из цинковых листов поселку. По дороге к ним присоединялось все больше верующих, которые приветствовали знаменитого пророка и громко славословили; самые озорные мальцы старались потихоньку харкнуть ему на спину и пнуть по щиколотке; старушки совали нарезанные фрукты и кувшины с киселем, а некоторые, самые кипучие, обладательницы четок и свечей, плакали и молили одарить их святым словом. Они хотят слышать его, внять его наставлениям.

— Хотим, сеньор Христос из Эльки, научиться каяться в грехах наших! — со слезами твердили они.

У него же от усталости слезились глаза. Он просил простить его, может, позже, после краткого отдохновения, на вечерней прохладе, он и выйдет на площадь с проповедью. «К тому же, драгоценные сестры, — добавил он, почти не размыкая губ, — чем учиться покаянию, лучше бы вовсе не впадать во грех, не правда ли?»

Но в конце концов, уже на окраине селения ему пришлось сдаться. Тронутый горячими мольбами женщин, а также обрушившимися на него подношениями и знаками любви, он, несмотря на утомление, уступил желанию собравшихся. Торжественно вытащил из пакета плащ, развернул, словно плащаницу, и закутался. После, следуя старой привычке, повел глазами поверх людских голов. Он искал возвышенное место, любой пригорок или холмик, с которого можно было бы изрекать советы и здравые помыслы на благо Человечества. «Как Иисус из Назарета читал Нагорную проповедь», — умильно пояснял он, если спрашивали.

Однако пампа в Вошке, да и почти всюду, насколько хватало глаз, была гладкой, как доска, и ему оставалось только залезть на валун селитряной породы на обочине. Оттуда, стоя лицом к солнцу, распахнув руки на манер служащего мессу священника — валун служил алтарем, — он принялся проповедовать, наставлять, наущать так милостиво и благодушно, что по щекам смятенных слушателей тут же полились слезы волнения. Сначала он, по обыкновению, возвестил, что конец времен уже на носу и пора, души внимающие, покаяться, но в общем речь вышла более человеческой, нежели божественной, более домашней, нежели богословской, и почти полностью состояла из советов такого рода: христиане, желающие сохранить доброе здоровье, равно телесное и духовное, должны во всем следовать природе, подниматься засветло, завтракать как можно легче, — чашки чая или тыковки крепкого мате больше чем достаточно, а сиеста не должна превышать четверти часа, незачем впадать в беспамятство надолго, наука неоспоримо доказала, что долгий сон вреден для настроения и силы воли. Немногим оставшимся мужикам он повторил всегдашние неубедительные слова: следует избегать спиртного, бокала вина за обедом вполне хватает для поддержания себя в добром расположении духа и тела, а что касается носков и шляп, то надевать их можно только при крайней необходимости, поскольку ноги и голова, как всякому известно, — важнейшие органы и, как никакие другие, нуждаются в проветривании.

— Один верующий, можно сказать, поэт, когда сопровождал меня, говаривал: «Тело, братья и сестры, ежели с ним по-хорошему, всю жизнь протянуть может».

Под конец беззубая старуха подтащила к нему за руку страдающего глистами мальчонку и попросила о помазании дитяти во имя Господне. Христос из Эльки беззаботно отвечал, что из-за пустяков, возлюбленная сестра, не стоит и беспокоить Предвечного Отца, который в этот час, скорее всего, вольготно устроился на небесном престоле и наслаждается сиестой. Недаром существуют домашние снадобья на лекарственных травах, созданных Господом Всемогущим. И тут же громко и внятно, чтобы все собрание слышало, рассказал простейший способ изгнания кишечных червей. Мотайте на ус, сестры: перво-наперво, растолочь в пыль горсть тыквенных семян, после влить в них пол-литра кипятку, взболтать, остудить и давать натощак больному, все равно — ребенку или взрослому. А как выпьет — немедленно задать слабительного позлее и высадить на горшок, на четверть налитый теплым молоком.

— Больной в ожидании опорожнения, братья и сестры, — вещал он, обозревая толпу, — должен бы прочесть «Отче наш» и «Богородице Дево, радуйся», это даст наилучший результат, ибо неисповедим облик, принимаемый бесами, для проникновения в тело христианина.

Когда Христос из Эльки завершил речь, осененные благодатью женщины принялись обниматься и делиться пережитым, причем все сходились во мнении, что восторг их проистекал не столько из слов Христа, голубушка, а из праведнического святого голоса.

И вдруг царившую кругом благодать нарушил самый отпетый приисковый пропойца, случайно бредший мимо. Известный под кличкой Бесодрын, забойщик родом с острова Чилоэ славился в питейных кругах рыжими усами и бакенбардами, а также любовью к брани и богохульству. Узрев восторженную толпу, окружившую бородача в рясе, он замедлил петляющий шаг, сложил руки рупором и проорал ругательство, повергшее собравшихся в оцепенение.

Христос из Эльки спрыгнул с валуна, вспомнил про обет миролюбия и сделал вид, будто не слышал. Спокойно и тихо он продолжал беседовать с сеньорами.

Бесодрын отпустил словечко похлеще первого. Дамы возмущенно перекрестились, дети учуяли нечто интересненькое, а мужчины усмехнулись и с любопытством воззрились на проповедника — что-то он ответит нашему ханурику?

Христос из Эльки закрыл глаза и сжал кулаки. Вот-вот взорвется. Силясь сдержаться, вытянул шею поверх голов слушателей и просто сказал чуть громче прежнего, что чужое богохульство, братья и сестры, лишь привечает праведников к Богу.

Однако с третьим возгласом пьяницы его угольно-черные глаза вспыхнули яростью, он взревел, как бык, испросил прощения у Отца Небесного и присутствующих благочестивых сестер и, подобрав тунику, опять взобрался на валун. Сверху он наставил перст на кривоногого противника и громовым голосом изрек самое страшное оскорбление, какое мог придумать:

— Антитринитарий![13]

7

После победоносного входа на прииск — «Господь явился в Иерусалим, восседая на осле, я же в Вошку, оседлав дрезину», — говорил он, исполненный достоинства, — Христос из Эльки получил приглашение отобедать из общего котла. Обед устраивали супруги бастующих рабочих.

У беседки-эстрады на площади, напротив здания профсоюза, чернели три каменные жаровни, подпитываемые кусками шпал. Над ними возвышались огромные чугунные котлы. Зной облегчала только ранчера[14], облачком рвущаяся из граммофона в зале профсоюза. В полном составе семьи бастующих толклись под солнцем в ожидании «военного пайка», то бишь порции пролетарской фасоли со шкварками.

Издалека могло показаться, что у котлов царит хаос, но на самом деле там соблюдался живой и кипучий порядок: пока дети по очереди отгоняли бродячих псов, привлеченных запахом съестного, а дюжие щебенщики, обливаясь потом, рубили шпалы на костер, раскрасневшиеся женщины с выпачканными углем щеками и в фартуках из мешковины половниками накладывали дымящееся варево в судки, которые протягивали им другие поселяне, выстроившиеся в плотную очередь и бросавшие долгие голодные взгляды. Скромное меню состояло из фасоли — либо с перловкой, либо со шкварками, через день — с душистой кляксой соуса из острого красного перца, который варили отдельно на закопченной сковороде для лепешек.

К тому времени Христос из Эльки уже понял, что Вошка — один из самых захудалых и нищих приисков, какие только доводилось видеть его пастырским глазам. А повидали они немало. За десять лет служения он больше двадцати раз приносил семя Евангелия в пампу и обошел не по одному прииску в каждом кантоне. Вошкинские ребятишки бегали босиком, цинковые хибары держались на честном слове, общественные уборные заросли грязью, а пустырь, почитавшийся за площадь, не имел ни единого чахлого деревца для защиты от страшного пустынного солнца.

Жертвенный народ в пампе, Святый Отче. С ним сравнится разве что избранный Иеговой, сорок лет бродивший по пустыне в поисках Земли обетованной. Да и то с натяжкой. Тем-то время от времени по великодушию Твоему перепадало манны небесной. А здесь, если что и посыплется с небес, так непременно пламень и горящие камни.

Прежде чем сесть за единственный детский дощатый столик, сделанный из яблочных ящиков, который женщины накрыли для него в тени эстрады для оркестра, Христос из Эльки воззвал к собравшимся, прося тишины и почтения. Воздав должное сеньорам поварихам — и сделайте милость, выключите граммофон хоть на минуту, — он приступил к благословению пищи в общем котле. Подняв руки к небу, он громко произнес:

— Как Ты, Отче Предвечный, Отче Небесный, Святый Боже Всемогущий, приумножил хлеба и рыб в землях галилейских и напитал ими алчущие множества, так, нижайше молит Тебя покорный агнец стада Твоего, благослови и приумножь пищу сию, дабы дети твои, самоотверженные трудящиеся селитряного промысла, мужи, жены и чада, познали бесконечную силу Твою, милосердную любовь и царствие небесное. Аминь.

— Аминь! — хором ответили все.

После он сгорбился за столиком, и услужливые женщины подали ему тарелку горячей фасоли, щедро приправленной острым перечным соусом. Он отдельно благословил тарелку — коротенько и почти шепотом — и взялся за еду. Сперва он старался не забывать о манерах, скупо орудовал ложкой и не проявлял восторга. Но голод его был так силен, а еда — так вкусна, что в конце концов он «с вашего позволеньица, возлюбленные сестры» опрокинул фасоль в рот через край тарелки и начисто подтер все черствой трехдневной дрожжевой булкой.

Он умял порцию добавки, с удовольствием облизал пальцы, осоловело и громко рыгнул, словно довольный извозчик, вытер рукавом туники грязную бороду, перекинулся парой слов с восторженно взиравшими на него местными, выразил чистосердечную благодарность любезным сеньорам — супругам бастующих, подбодрил трудящихся и советовал им не отказываться от требований, по его мнению, братья, справедливых и разумных, собственноручно вымыл тарелку в цинковом тазу, а потом учтиво извинился и изъявил желание вздремнуть. Не соблаговолит ли кто указать ему прохладное местечко для сиесты?

Пожалуй, на всем прииске нет места прохладнее эстрады, единодушно отвечали женщины.

Он подхватил полы назарейской туники и медлительно, как сытое жвачное животное, преодолел десяток ступеней эстрады. Наверху разулся, расстелил плащ на шершавых досках орегонской сосны, выложил бумажный пакет вместо подушки и с сухим скрипом в суставах и позвонках — непросто прожитые суетные сорок четыре года уже начинали давить на скелет — вытянулся во весь рост головой к северу, ногами к югу («Для лучшего сна, братья и сестры, следует соблюдать расположение осей Земли»), Долго и зычно пукнул — звук получился, будто в соборе играет фисгармония, — скрестил руки на груди, как покойник, и незамедлительно погрузился в священный экуменический сон.

Без задних ног, зато с пусканием слюней.

Меж тем внизу котлы опустели, и изумленные женщины с восторгом заговорили об истинном чуде, которое нынче явил проповедник. До сих пор еды из общего котла никогда не хватало, чтобы накормить всех бастующих до одного. Кое-кто изо дня в день ворчал, оставшись без порции, а иногда целые семьи уходили с пустыми судками несолоно хлебавши. Сегодня же, дорогая соседка, вы и сами видели, еды, получившей благословение Христа в бурых одеждах, хватило даже на добавку.

— Дворнягам и тем со дна вдоволь отшкрябали, Боже Праведный!

Мужчины же, помогавшие в готовке, потешались над дуростью кумушек и утверждали, что приумножение фасоли — следствие не какого-то там непонятного чуда, а того простого факта, что господа профсоюзные вожаки нынче рано утром отбыли в порт и на прииске не обедали.

— А уж эти бестии жрут почище чесотки, кума!

Даром что Христос из Эльки предписывал сиесту не длиннее пятнадцати минут, ибо телу только и надо, что забыться, а уж время тут роли не играет, сам он, вознесенный в беседку-эстраду, словно в царствие небесное, проспал больше двух часов. Он грубо храпел и оглушительно пускал газы, отчего сеньориты заливались краской, а рабочие и писари добродушно хохотали.

Дело шло к вечерне, когда над ухом у странствующего святого внезапно грянули, словно на Страшном суде, барабаны, тарелки и трубы, нарушив его глубокий сон. От испуга он подскочил чуть ли не до крыши.

— Лобок Иудин! — вскричал он, охваченный ледяным ужасом. Кругом прыснули.

Это музыканты местного оркестра, поднявшись на эстраду и обнаружив спящего проповедника, не смогли отказать себе в удовольствии напугать его до чертиков. Все участники литр-банда — так в пампе называли приисковые оркестры, — во главе с начальником, трубачом Элисео Трухильо, питали невероятную слабость к выпивке (тем самым не отличаясь от прочих оркестров). Отыграв на площади полагающиеся польки и вальсочки, они неизменно отправлялись в селение Пампа-Уньон и услаждали музыкой ночи в двадцати борделях, составлявших так называемую Блядскую улицу.

Христос из Эльки, как всегда по пробуждении, перекрестился, обул негнущиеся сандалии и насупленно встал. Сначала он собирался упрятать плащ в пакет, но потом передумал, тщательно отряхнул и надел (там, куда он направлялся, требовалось сразу произвести блестящее впечатление).

Музыканты тем временем собирали пюпитры и выставляли у пюпитров литровые бутылочки винца, словом, готовились к воскресному концерту.

Закутанный в плащ и готовый отчалить, Христос из Эльки поочередно благословил их и отечески пожурил, мол, прерывать его послеобеденный сон, драгоценные служители муз, — едва ли не смертный грех.

— Все равно что у образа Святой Девы гипсовый палец отломать, — промолвил он.

И спустился вниз.

Пора заняться тем, ради чего он приехал.

Адрес блудницы он вызнал у босоногих расхристанных пацанов — общим числом пятерых, — которые после проповеди, как водится, спутав его с Рождественским Дедом (хотя, сдается, больше издеваясь — не такие уж они были маленькие), остались просить у него игрушек на приближавшиеся праздники. Ранее днем они соревновались в старых селитряных отвалах, кто убьет камнями больше ящериц, и теперь каждый хвастался уловом, дюжинами дохлых пресмыкающихся, связанных за хвосты пеньковой веревкой. Он, желая постращать их, возвысил голос и выбранил, поучая, что эти зверушки — также создания Предвечного Отца, а посему им не должно вредить. По закону природы, всякое человеческое существо — тем более они, юные невинные отроки, — обязано уважать тварей бессловесных.

— Любая жизнь есть искра чудесного пламени Божия, — гремел он, воздевая карающий перст.

А потом смягчился и спросил, не известно ли им, как найти сеньору донью Магалену Меркадо. Мальцы перекинулись понимающими взглядами и уверенно указали в одну сторону: набожная шлюшка, сеньор, живет в последнем доме на последней улице поселка.

— Там еще Дурачок-с-Помелом обретается!

Христос из Эльки в благодарность осенил их крестным знамением, развернулся и пошел в направлении, указанном пострелятами. В спину ему дождем посыпались дохлые ящерки. Ангелочки бросились врассыпную и, вопя непристойности и пиная консервные банки, исчезли в переулках за мусорными баками.

По дороге к дому Магалены Меркадо Христос из Эльки убедился, что прииск вдоль и поперек запущен, заржавлен и замусорен. Вбитый в самую суровую часть пустыни Атакама, поселок Вошка весь выстроился из обломков и отходов остановивших добычу приисков, из краденого металлолома, из дырявых цинковых листов, источенных жучком балок, битых стекол, ржавых гвоздей, обызвествленных унитазов, из всего, что только можно было пустить на сооружение лагеря, — даже банки из-под смальца и ящики из-под цейлонского чая шли в ход. Сам селитряной завод собрали из подержанных моторов, бракованных станков и старых запчастей. Только дом управляющего и залы Клуба служащих удостоились чести быть выстроенными из новых материалов. За все вышеописанное мы в пампе и наделили этот прииск таким постыдным прозвищем.

В возведенном из мусора селении весь воздух (в том числе внутри наших домов) пропитался прогорклым запахом. Но даже не это прославило Вошку среди пришлых, а нечто более странное, имевшее человеческую природу: там обитали два самых диковинных и знаменитых существа во всем Центральном кантоне: полоумный, который всю жизнь клал на подметание протяженнейшей пустыни на свете, и проститутка, больше похожая на сестричку милосердия.

Причем жили они в одном доме.

Дон Анонимо, нечего и сомневаться, оказался в пампе вместе с гуртом умалишенных, а вот насчет Магалены Меркадо ничего точно утверждать нельзя. У нас ведь как: захотят кого-то опорочить, сразу пускают слух, мол, такой-то, вы не смотрите, что весь из себя опрятный и вежливый, — и, само собой, кума, никому ни-ни, между нами — приехал на поезде дураков.

И всю жизнь на такого-то косо смотрят.

Сумасшедшие в той партии были тихие и ехали вперемешку с нормальными людьми, так что с первого взгляда и не подумаешь дурного. Даже ответственные за наем неладного не учуяли. Потому как Панчо Карроса, не желая упустить комиссию, полагавшуюся за каждого привезенного, самолично позаботился, чтобы все они по прибытии в пампу говорили и делали что надо.

Некоторые, — правда, очень немногие — разбежались, едва сойдя с поезда, на свой страх и риск по ближайшим приискам, зато остальные оказались паиньками. Вели себя благоразумно, превосходно играли роль рабочих в поисках лучшей жизни, а потому после положенного пребывания в Санитарном доме, где их, как всех прибывающих с южных окраин родины или из соседних стран, вымыли, забрили от вшей и продезинфицировали — у некоторых сожгли старую одежду, — благополучно нанялись на разные должности на приисках заказавших их хозяев. Так что один только Панчо Карроса, лютый торговец людьми, мог бы поведать истину касаемо того, была Магалена Меркадо в той партии или нет.

Но Панчо Карроса приказал долго жить. Зарезали его в одном борделе в селении Пампа-Уньон. В ту ночь он кутил: надрался и хвастался многочисленным слушателям, будто пригнал людей в пампу больше, чем все остальные наниматели вместе взятые. «На Тихоокеанскую кампанию[15] в 79-м и то меньше солдат набрали», — любил он заметить по пьяной лавочке. По полицейским отчетам, убийцей оказался один из сотен крестьян, которых Карроса обманом привез с юга. Он приехал работать в этом дьявольском пекле со всем семейством, вскоре у него умерло двое детей, взрывом ему оторвало три пальца и в довершение несчастий жена сбежала обратно на юг с вольнонаемным помоложе его.

Так или иначе, никто не взялся бы отрицать, что Магалена Меркадо — «двоедушная шалава», по словам благопристойных сеньор прииска. — всем своим поведением напоминает настоящую сумасшедшую. Ибо нигде и никогда, кореш, говорили местные холостяки, не видали мы бляди такой блядовитой и одновременно такой искушенной в делах божеских.

8

Смуглая, светло-каштановые волосы, будто чуть прикрытые глаза, глубокие зрачки — такова была Магалена Меркадо. Мягкие изгибы и томные движения ее тела оставляли в воздухе чувственный след словно бы больной голубки.

Голубиная природа проскальзывала и во всей ее повадке, и в негромком переливчатом голосе.

Кое-кто утверждал, будто такие голоса созданы для спальни.

Возраста, как, впрочем, и всего остального о ней, никто не знал. Мужчины насчитывали от двадцати пяти, может, чуть больше, до тридцати пяти, может, чуть меньше. Она не только веровала в Бога Отца, Бога Сына и Бога Духа Святаго, но и истово поклонялась Богоматери Кармельской[16]. В спальне у нее стоял образ Святой Девы почти в натуральную величину, выточенный из дерева и всегда окруженный свечами и бумажными цветами.

Те, кто склонялся к мысли, что она прибыла вместе с малахольными, рассказывали в подтверждение своей правоты, будто Святую Деву заодно с бронзовыми канделябрами Магалена Меркадо добыла в опустелой церкви очередного заброшенного прииска, благо в пампе таких хоть отбавляй. Их противники в споре утверждали обратное: блудница явилась с юга по собственной воле — хоть и почти в одно время с чеканутыми, вскоре после приезда приходского священника, — и они собственными глазами видели, что, когда она сходила с поезда, при ней уже был скрепленный железными скобами огромный, словно гроб, сосновый ящик, где и хранились канделябры и Святая Дева.

Большая часть обитателей Вошки — за исключением разве что самых сведущих, то есть тех, кто поближе к начальству, — не могли взять в толк: каким боком проститутка, которая поначалу работала прямо в комнатушках холостяков, за несколько недель добилась от компании, чтобы ей выделили дом? И каким еще боком после массовой уличной драки, затеянной голыми и пьяными, будто пьяные вишни, шлюхами в День святого Лаврентия, покровителя шахтеров, — одни бились перочинными ножиками, другие тыкали во врагинь ножницами, третьи приспособили для защиты и нападения булавки и вязальные спицы, — и последующего их выдворения из лагеря ей единственной, «богородицыной потаскухе», удалось остаться и по-прежнему заниматься своим ремеслом? Спору нет — она одна не участвовала в стычке, но все равно поползли слухи, будто гринго-управляющий сделал ее своей официальной любовницей.

Сперва клиенты конфузились и мялись при виде алтаря в углу комнаты, предназначенной для утех, а некоторые особо богобоязненные даже бывали не в силах осуществить то, за чем пожаловали. Образ Святой Девы, — метр двадцать в высоту, ручная резьба, — поражал нездешней красотой. И Магалена Меркадо нашла разумный выход: каждый вечер, перед началом приема «прихожан» — как сами себя окрестили ее завсегдатаи, — она преклоняла колени, горячо крестилась и укрывала Деву с головой синим бархатным платом.

— Я тут скоренько, Индианочка, — шептала она.

Магалена Меркадо не скрывала неприязни к священникам, в первую очередь к вошкинскому падре, которого, если ей верить, знавала еще в родном селении, но посещала все мессы до единой. Несколько секунд спустя после начала на цыпочках, бесшумно, словно призрак, вплывала в церковь и садилась в последнем ряду слева.

Толстый, пунцовощекий, страдающий тиком падре с бегающими глазками заходился в приступе яростного кашля, и на уголках губ у него выступала пена, когда ему намекали на возможное прежнее знакомство с блаженной проституткой. Чаще всего, завидев ее в храме, он делал вид, будто ничего не замечает, и вел службу, как обычно. И все же иногда, особенно по воскресеньям, когда народу собиралось больше всего, он в сбившейся набекрень столе вдруг принимался потрясать Библией и проклинать блудницу с амвона словами 16-й главы Книги пророка Иезекииля, откуда старался выбрать самые хлесткие стихи. А если уж на душе у него было совсем гадко, он с отвращением обрушивал на нее всю библейскую артиллерию: Посему выслушай, блудница, слово Господне!.. Я буду судить тебя судом прелюбодейц… за то вот, Я соберу всех любовников твоих, которыми ты услаждалась… предам тебя в руки их, и они раскидают возвышения твои, и сорвут с тебя одежды твои, и возьмут наряды твои, и оставят тебя нагою и непокрытою. И созовут на тебя собрание, и побьют тебя камнями, и разрубят тебя мечами своими. Сожгут домы твои огнем и совершат над тобою суд перед глазами многих жен; и положу конец блуду твоему, и не будешь уже давать подарков.

И все же любой из нас, вошкинцев, мог засвидетельствовать, что Магалена Меркадо куда благочестивее любой ханжи из худосочной католической общины. Она прибегала к покаянию и постилась дважды в неделю, ежеутренне и ежевечерне преклоняла колени в молитве Святой Деве и обладала таким безграничным великодушием и любовью к ближнему, что единственная из всего поселка приютила несчастного безумца дона Анонимо, когда компания вышвырнула его на улицу без выходного пособия.

Она выделила ему место в том уголке дома, где его не беспокоили ежедневные хождения клиентов туда-сюда, ухаживала за ним, когда он простужался, лечила раны на голове, причиненные камнями из мальчишеских рогаток, и укусы бродячих псов, которые иногда нападали на него в пампе. По выходным подравнивала ему бороду и стирала запыленные обноски, достойные робинзона пустыни. Накануне праздников — особенно церковных — ставила его в цинковый ушат, хорошенько терла импортным мылом, окатывала из ведра, вычесывала вшей (пока он не стал брить голову наголо) тем же костяным гребешком, которым каждый вечер пользовалась для этой цели сама, делала пробор и умащала бриллиантином — хоть сейчас отправляй на танцы в Клуб служащих. Юродивый без единого слова — меланхоличный мотивчик захлебывался под струйкой воды из ведра — покорно и тихо, словно беспризорная зверушка, ждал, пока его приведут в порядок.

Магалена Меркадо так пеклась о бедолаге, что кумушки в очередях в пульперию стали судачить, мол, «богородицына потаскуха», добрая душа, не только привечает и кормит Дурачка-с-Помелом, но и, не поверите, кума, Господи, помилуй нас, грешных, раз в месяц дает ему «вставить свечку в подсвечник».

— Нет, вы только представьте.

— Это ж какой сердобольной надо быть.

— А я о чем, дорогуша.

Под вечер Магалена Меркадо покрывала голову черной шелковой мантильей и, покачивая бедрами, словно киноартистка, отправлялась за покупками. Поселок только и ждал этого зрелища: неугомонные матери семейств возмущенно высовывались из окон и долго шушукались, мол, хватает же некоторым наглости расхаживать тут в разгар дня, будто так и надо, ишь ты, а с виду и мухи не обидит; ребятишки, раскрыв рты, в восторге бежали за нею следом — красавица всегда дарила им сласти и картинки со святыми, которые можно сменять у друга на те, что раздает священник, а все мужчины, рабочие и служащие, холостые и женатые, здоровались с ней и учтиво снимали шляпы, галантно уступали дорогу на перекрестках, открывали двери магазинов и пропускали без очереди в кино или в пульперию.

Обитатели холостяцкого барака, самые верные прихожане Магалены Меркадо, обожали ее, будто святую покровительницу. Мало того что в деле ей не было равных, — когда у кого-то не хватало на кружку пива, на курево или мексиканскую картину с песнями и сценами крестьянской жизни, она одалживала сколько надо, и не переживайте, милый станочник, вот получку получите и вернете. А если в день получки у рабочего с компанией не сходились счета, она запросто обслуживала его в долг, тщательно записывая каждый раз в «мою большую тетрадь», бухгалтерскую книгу от щедрот дона Тавито, престарелого писаря.

Полное имя последнего было Густаво Колодро. Он степенно носил пастеровскую бородку и шляпу с большими полями. На спине топорщился маленький горб, делавший его похожим на грустного шута. В минуты досуга он либо сидел на площади — всегда на одной и той же скамейке и в одной позе: нога на ногу, руки сложены на коленях, туловище чуть вывернуто, чтобы горб не мешал откинуться на спинку. — либо сочинял стихи в духе Беккера[17], буколические опусы, которые с чахоточной меланхолией декламировал на каждом артистическом вечере в поселке. Разумеется, как и большинство мужчин в Вошке, дон Тавито был без памяти влюблен в Магалену Меркадо. Злые языки утверждали, что всю жизнь злополучный приказчик только и любил, что продажных девиц, ибо никто больше не соглашался обнимать и ласкать его безобразное тело, и всем им читал любовные стихи и рассказывал вечную историю про веточки шалфея.

Магалена Меркадо не стала исключением.

И ей однажды вечером — «полным белых тучек, словно алюминиевых рыбок», по образному выражению поэта, — после того как «возлечь» с нею («Я пришел возлечь с вами», — всякий раз молвил он, входя в дом), дон Тавито поведал, почему блудниц называют шалавами. История так понравилась Магалене Меркадо, что она тоже стала пересказывать ее каждому встречному и поперечному:

— В стародавние времена, сударь, на двери домов терпимости вешали веточку шалфея — от слова «шалфей» слово «шалава» и происходит.

Считалось, что шалфей приносит удачу, привлекает людей состоятельных и отпугивает нежеланных гостей.

Позже Магалена Меркадо выяснила из брошюр Христа из Эльки, что листочки шалфея, если их приложить к вискам, превосходно помогают от головной боли.

Ее беспримерное человеколюбие достигло вовсе уж недосягаемых вершин через несколько дней после объявления забастовки. Она явилась в волнующееся профсоюзное собрание и попросила слова. Слово ей дали, и с умопомрачительными интонациями томной наложницы (дону Тавито в ее голосе слышалось пение скрипок) она заявила, что желает поддержать трудящихся товарищей в нелегком деле стачки и, по образу достопочтенных сеньор, устроивших общий котел, чтобы никто в лагере не голодал, намерена организовать своего рода «общий котел любви» на все время противостояния с властями. Посему холостые трудящиеся товарищи, буде пожелают, могут всегда заглянуть к ней и спокойно отвести душу в долг, правда, обязуясь, сразу же по удовлетворении приисковым начальством их требований, выплатить ей с учетом повышения жалованья.

Предложение было встречено единодушным восторгом. Собрание разразилось оглушительными восхищенными овациями, криками и свистом. Холостые рабочие пришли в такое возбуждение, что позабыли об остальных делах на повестке дня, и, ликуя: «Ура Магите! Да здравствует Магита!» — вынесли ее на улицу на руках.

— Да ее, шлюшку нашу родимую, только к святым причислить! Скажи, браток?

Вот поэтому-то, дружище, все мы, узнав, что Магалену Меркадо разыскивает Христос из Эльки, встревожились. У каждого душа заболела за судьбу нашей давалочки, щедрее и честнее которой не сыщешь во всей пампе, как ни ищи. Чего доброго, сказали мы друг дружке, нависая над раскачивающимися, будто палуба, столами в кабаках, утаптывая пыль на городошной площадке, сдавая колоду за игральными столами в профсоюзе, чего доброго, растерянно сказали мы, этот сраный проповедник, который невесть откуда свалился на наши головы, удумает отвратить ее от мирской жизни, а представь, кореш, убедит он ее, и Мага наша подастся в монашки и запрется на всю оставшуюся жизнь молитвы читать.

— Что-то не улыбается, а?

Вот поэтому-то, едва стемнело, мы пробрались в переулок, где жила Магалена Меркадо, посмотреть, что у них, чертей, там творится. Расшугали котов, заткнули пасти псам, пинками разогнали свиней и коз, бродивших где им вздумается. Первые из нас, кто приник к дырам в цинковых стенках магалениного домишки, с беспокойством узрели нечто, с первого взгляда очень похожее на церемонию обращения: в полумраке кухни — из угла наблюдала привязанная за лапку рыжая курочка — Магалена Меркадо, преклонив колени перед Христом из Эльки, казалось, горячо молит об отпущении грехов. Но тут же нам и полегчало: к счастью, то, что мы было приняли за покаяние, оказалось, землячок, неистовым отсосом у страждущего.

Картина открывалась благостная: в неверном желтом отблеске свечей Магалена Меркадо стояла на коленях на земляном полу и порывисто — движения отдавали скорее сокрушением, чем сладострастием, — утоляла жар чресл святого. Он сидел на деревянной скамье, откинувшись спиной на стол — руки разведены в стороны, как на кресте, туника задрана до пояса, траурные трусы холмиком улеглись вокруг пыльных сандалий, и — тяжелотяжело и часто-часто дышал, уставив лицо вверх. Робинзоновская борода и предсмертная маска вожделения на лице в дрожащей игре света и тени рисовались уродливыми и нелепыми.

В углу кухни тлела жаровня. Рядом еще не остыл до половины налитый знаменитый фаянсовый таз в цветочек, которым Магалена Меркадо воспользовалась вовсе не для омовения ног Учителя, а для обязательного подмывания гениталий, от которого не смел уклониться ни один из ее прихожан, будь он хоть сто раз святой и премудрый и как ни торопись он вновь отправиться в странствие по пустыне — такие планы проповедника рисовались воображению Магалены Меркадо.

Она понятия не имела, зачем на самом деле к ней пожаловал Христос из Эльки. Он же и подавно не подозревал, чем намеревалась заниматься Магалена Меркадо в ближайшие дни. Ясно одно: эта загадочная распутница в точности обладает качествами, необходимыми его провожатой. Именно такую он искал с первых дней служения, точнее, с того самого дня, когда после вмешательства сил правопорядка — никогда ему не забыть тех горьких событий — и трехдневной отсидки в карабинерской темнице у него отобрали Марию Энкарнасьон.

9

Доминго Сарате Вега пришел в этот мир с последними корчами XIX века, 20 декабря 1897 года от Рождества Христова. «Родился я младенцем мужского пола, в семье чистокровных чилийцев, происходящих из плодородной провинции Кокимбо в горном краю моей дорогой родины», — жизнерадостно вещал он в своих путаных долгих речах. Родители имели весьма скромный достаток, и мальчик не ходил в школу и в церковь, хотя, сколько себя помнил, живо отзывался на любые упоминания о Господе и Пресвятой Деве. Доминго, младший из пятерых детей — трех девочек и двух мальчиков, — отличался молчаливостью и задумчивым, спокойным нравом, ни дать ни взять гипсовый святой, посмеивались приятели. Его отец, дон Лоренсо Сарате, был простодушный крестьянин, неграмотный и работящий, как мул, а мать, донья Роса Вега де Сарате — самоотверженная хозяйка и добрая соседка. Оба исповедовали католическую веру и поклонялись Святой Деве Андакойской. Мать, надеявшаяся на пятый раз заполучить очередную дочку, во время беременности навязала розовых пинеток и нашила прелестных перкалевых платьиц. Сыну она отпустила длинные волосы и наряжала девочкой до семи лет. Когда ему еще не сравнялось и пяти, сельская повитуха, которая также снимала сглаз и порчу и гадала на тлеющих углях, впервые увидела мальчугана в юбке, с волосами до плеч и странным притягательным взглядом. Она привела его к себе, велела переворошить угли в жаровне и предрекла, что его ждут великие дела. «Быть ему спасителем!» — заявила она. В десять лет Доминго уже читал коротенькие проповеди приятелям, видел в очертаниях туч апокалиптических зверей и с обезоруживающей наивностью рассказывал, как однажды небеса разверзлись и глазам его явилось ослепительное царствие небесное. По ночам он завороженно глядел на полную луну и твердил, что лик Господа нашего Иисуса виден на ней до последней черточки. В деревне поговаривали, мол, соплячок-святоша не только может любого падре за пояс заткнуть, но еще и обладает даром прорицания: однажды, когда январь выдался особенно жарким, он за два часа до начала бедствия предсказал пожар на горном пастбище. Тем не менее с наступлением зрелости сверхъестественные умения пропали, а мистические видения стали случаться реже. Молчаливый ребенок превратился в задиристого парнишку и больше не носил платьев и длинных кудрей. Местные барышни, те самые, что в детстве норовили залезть ему под подол и в сотый раз убедиться, что у него там избыток, тогда как у них — нехватка, представляешь, Росита? теперь дразнили его, показывали язычки и шелестели белыми крахмальными нижними юбками, а еще обмахивались ладошками, краснели и шептались, мол, у юного пророка взгляд такой глубокий, что так и млеешь, до того приятно. Не говоря уже о проникновенном голосе и гордой осанке нашего святого отрока, хихикали девушки, и щеки их заливал персиковый румянец, а самые просвещенные тайком толковали, что недаром рыжая ведьма-повитуха — на двадцать пять лет старше его — обучила его любовным сражениям. Не дожидаясь пятнадцатилетия, как почти все сельские мальчишки, он сбежал из дома. Все детство Доминго слушал чудные истории про тех, кто отправился работать на север, поэтому сам, недолго думая, направил стопы в порт Кокимбо, а там зайцем сел на пароход, надеясь попытать счастья на селитре. Будет пахать, как вол, лишь бы маменьке жилось получше. Там, в адских засушливых пределах, под неходячим солнцем, на неблагодарной работе — день-деньской долби камни, пока силенок хватит, — я на собственной шкуре познал библейское проклятие: в поте лица добывал хлеб. Лопата и лом сделали из меня настоящего мужчину. Через год он пошел добровольцем в армию. Сперва брать не хотели по молодости. «Нет в тебе покуда силенки», — сказал сержант. Но он так просился и приставал к вышестоящим офицерам, что в конце концов его приняли в Седьмой пехотный полк «Эсмеральда» округа Антофагаста. Казарменное житье-бытье, — делился он подчас воспоминаниями, — я полностью, как и полагается защитнику родины, употребил на строгое исполнение устава и беспрекословное подчинение старшим по званию. В армии он выучился читать, писать и подписываться фамилией отца и матери. Выйдя в отставку со всеми возможными для солдата почестями, я остался на севере и трудился плотником в селении Потрерильос. Там-то в возрасте полных двадцати девяти лет меня и застала телеграмма с известием о кончине моей дорогой матушки. Я незамедлительно отбыл в родную деревню. Никогда прежде и никогда после не бывало мне так горько, — годы спустя сетовал он, пуская слезу и вздрагивая бородой. — Никакие радости не могли разогнать черные тучи, окутывавшие дух мой денно и нощно. Такую боль причинила мне смерть обожаемой моей родительницы, что я едва не покончил с жизнью, кинувшись в реку. После я думал отравиться крысиным ядом, взрезать вены перочинным ножом или попросту пустить себе пулю в лоб. И все же чудотворной волей и милостью Отца нашего, иже еси на небесех, Царя Царей, Владыки Владык, я как следует подумал и решил скончаться естественным образом. Но в память о своей возлюбленной маменьке он дал обет коротать время до кончины в непрестанных лишениях и страданиях. Оделся в полный (включая исподнее) строгий траур, отдал даром бакалейную лавочку, которую открыл на кровно заработанные на севере, и раздарил все свои пожитки до единого самым нуждающимся и убогим сельчанам. Распростился с земными удовольствиями и удалился во внутренние районы долины Эльки. Там, в покаянном укромном месте средь холмов, известном лишь Господу да мне, я прожил четыре года, не тревожась мирской суетой. Я отказался от одеяний и прочих приличествующих остальным смертным обычаев, отпустил бороду и кудри, дабы походить на Господа нашего Иисуса Христа, и проводил дни за изучением Писания, постижением божественных законов и непрестанными молитвами Отцу Предвечному. Там я причастился святой матери-природы, очистил и укрепил дух изнурительным постом и долгими раздумьями, истязал тело, покуда кости не начинали хрустеть от боли, а на дух не снисходил чистейший покой. Я спал, как братья наши меньшие, на голой земле, питался травами, лесными плодами и изредка кореньями и посреди зимы, в пятом или шестом часу утра, не пропустив ни одного дня за четыре года покаяния, обнаженным погружался в ледяные воды ближней речушки. В ту отшельническую пору, в самых суровых холмах долины на него снизошли духовные видения и преследовали целыми ночами без продыху. В этих видениях Предвечный Отец, Сын Его Иисус, Пресвятая Дева Мария и даже моя возлюбленная матушка являлись мне в сиянии небес, с превеликой нежностью обращались ко мне и дарили советами на благо моего духа. И тогда со всей ясностью ему открылось его мессианское предназначение: двадцать лет кряду бродить по дорогам и проповедовать Святое Евангелие, ибо он — перевоплощение Иисуса Христа. Помимо того, он будет нести и собственное послание любви, собранное в сотнях изречений, советов, притч и здравых помыслов на благо Человечества, выношенных за четыре долгих года лишений и уединения. Все это — в честь моей дорогой матушки, трудовой селянки, которая за всю жизнь так и не видала ни моря, ни пароходов, ни самолетов и не бывала ни в одном городе Чили, поскольку преставилась в той же самой деревне, где родилась, и вышла замуж, и родила детей, и ни разу не ездила даже в соседнее село. По исполнении тридцати трех лет, наряженный Иисусом Назарянином (одна из самых верных служительниц, которые к тому времени уже появились, сшила ему коричневую тунику, как у нищенствующих монахов, а сам он стачал себе пару сандалий из покрышки от «Форда Т» и ремней ослиной кожи), облеченный божественной благодатью, он покинул пустошь искупления грехов своих и приступил к труду, назначенному ему самим Сыном Божиим. Труд сей в конечном итоге и заслужил ему прозвище Христос из Эльки, и был он на своем пути так же презираем и поруган, как Иисус из Назарета во время первого пришествия на Землю. «Не страшись, — возвестил ему в видении Сын Божий, — ибо пребудем с тобою Я и Отец Мой и ниспошлем ангела, и умудрит тя и укажет путь и восспособствует исполнению долга». И при таком божественном споспешествовании он вышел в светлый мир исполнить обет. Его спуск из долины Эльки произвел фурор. Люди не верили своим глазам. По их бедным улочкам, мимо лачуг из битого кирпича с камышовыми крышами и земляным полом, меся глину и собачье дерьмо, шел, благословлял направо и налево и прощал всем грехи Господь Иисус Христос собственной персоной. А если не собственной, да вы побегите, кума, выгляньте за дверь, то вылитый Он, с бородой, с волосами, как у Него, в хламиде и сандалиях, как у Него, и по глазам видно было — «Горе-то какое, родненькие мои!» — что на роду ему написано быть распятым на трех гвоздях, совсем как Тому, Другому. Дак это ж Доминго Сарате, Пампоход, — дивились мужики из провинции Лимари, знавшие его ранее под этой кличкой, ими же придуманной после его возвращения из пампы. «Я тот, кто я есть», — отвечал он с нездешней безмятежностью. И все же самые старые знакомые, особенно друзья детства, не видавшие его с юных лет, не так пылко, как прочие, восторгались его словами и поступками, а также босяцкой Христовой наружностью, потому как помнили, что еще ребенком он все чудил, бегал косматый, рядился в юбки, правда, без этих вот церковных штуковин, которыми сейчас обвешался. Облачение Христа из Эльки, сошедшего из долины, составляли не только сандалии с рясой, но и длинный плащ лиловой тафты, две священнических столы, перевязанные на груди, будто патронташ, и картонная епископская митра, подбитая белым атласом. Впоследствии он по настроению добавлял либо убавлял детали наряда, к примеру, долго носил на шее грубые четки из семян или привязывал к тыльной стороне левой ладони распятие из «святого дерева». Радио и газеты не замедлили облить презрением умалишенного, спустившегося с холмов Эльки дремучего крестьянина, годами не стригшего бороды, волос и ногтей, который и первого класса школы не окончил, а собирает восхищенные толпы и часами вбивает им в головы горячие речи доморощенного пророка, чилийского спасителя, кокимбского мессии, и толпы приходят в изумление, услышав от него, что Всемогущий пребывает не только с теми, кто ходит в церковь, исповедуется и кается, нет, милость Его неизмеримо больше, братья и сестры, Его любовь проницает миры, ей тесны горизонты, она превосходит ширью грандиозный небосвод, а значит, Он пришел не к праведникам, не к святым, Он пришел спасти дурных, спасти грешников и отдал Свою жизнь на кресте за всех нас. В том числе и за тебя, брат, да, за тебя, в заломленной шляпе, и нечего насмехаться над словом Божиим! В людском муравейнике, неизменно собиравшемся вокруг него, всегда находились те, кому лишь бы животики понадрывать надо мною, знаю, знаю, братья и сестры, даже из старых друзей и близких родственников много кто отрекся от меня трижды, а то и поболее раз. Но во славу Предвечного Отца больше было тех, кто почитал его и слушал с неослабным вниманием, кто проталкивался сквозь толпу, чтобы хоть пальцем прикоснуться к священной ткани его туники или приколоть булавкой купюру к плащу из тафты, будто к статуе святого на крестном ходе, кто приводил детей и даже скотину, чтобы его благодать осенила их, кто приносил фотографии больных родственников, чтобы он исцелил их на расстоянии — «Вы пошепчите над карточкой, дон Христос, мой сынок и поправится», — и кто, преисполнившись веры и раскаяния, принимал от него крещение в водах первой реки или канавы, попадавшейся им на пути, чтобы встретить конец времен искупленным и чистым от греха. «Верой спасетесь, братья и сестры», — говорил он, и от его пророческого голоса по их телам пробегала дрожь, когда он окунал их с головой в мутную проточную воду.

10

Христос из Эльки пришел в Вошку в середине декабря. Мы бастовали уже одиннадцатый день. Наступало Рождество, а стачке конца не предвиделось.

Как на любом другом прииске любого кантона по всей пампе, начальство, покуда грызлось за каждый пункт из списка требований, начало позорным образом ущемлять наши основные права, давить на нас и по-всякому запугивать. То полки в пульперии оказывались пустыми, то цены на самое необходимое взлетали в два раза, то нас лишали положенных рабочим по контракту шести часов электричества в сутки. Доходили даже до такой подлости, что питьевую воду в колонке отключали. Сторожевые тем временем жестоко гнали всякого пришлого, осмелившегося сунуть нос на прииск, будь то шахтер в поисках работы или родственник, приехавший проведать кого-нибудь из нас. Начальники боялись, что чужак окажется профессиональным агитатором, анархистом из тех, что круглый год бродят по пампе и промывают рабочим мозги пламенными лозунгами социалистического толка: им, прохвостам, только того и надо, стоит начаться забастовке, и они как по волшебству являются подливать масла в огонь и изводить господ управляющих своими тайными собраниями и исписанными красными чернилами листовками.

Но нас голыми руками не взять. Локтем к локтю с женами и детьми мы сопротивлялись и боролись за наши трудовые и социальные права, подавали важные и справедливые требования: повышения нашего нищего жалованья, устройства уборных во всех домах, а не только у начальников (на худой конец, строительства общественных нужников, чтобы рабочим и их семьям не приходилось бегать за каждым разом в пампу), оснащения медпункта, где сроду ничего не водилось, кроме мятных пастилок, марганцовки и лейкопластыря, которые прописывали от всего, даже от несчастных случаев на производстве.

Мы с равным рвением отстаивали каждое из этих требований и так же рьяно намеревались отстаивать последний пункт, подписанный профсоюзом в полном составе, где говорилось, что трудящиеся прииска — станочники и забойщики, холостяки, вдовцы и женатые — ни под каким видом, ни через какую бумажку, накарябанную хитрой канцелярской крысой, не позволят выселить с жилплощади и с прииска товарища сеньориту Магалену Меркадо.

После того как добрая самаритянка взяла слово на собрании и дала обещание, от души порадовавшее рабочих, пополз слушок, будто по окончании стачки начальство в отместку нашлет на нее сторожевых и выгонит из поселка. Вывезут со всеми манатками к перекрестку железнодорожных путей, где стоит Крест Изгнанных Душ, за два километра от лагеря, докуда и простирается территория прииска.

Так компания поступает со всеми нежелательными личностями. Например, с коробейниками, которые не боятся просочиться на прииск со своим товаром и попортить всю торговлю пульперии, с подпольными рабочими вожаками, а чаще всего — с больно дерзкими рабочими, с теми, кто отваживался повысить голос на начальника или чересчур часто просил слова на собраниях профсоюза. Последним даже не выдавали веревки и мешка, чтобы упаковать пожитки, — единственного выходного пособия уволенным, — и вышвыривали из поселка к чертям вместе с беременной женой, выводком напуганных ребятишек, тощим котом и таким же тощим псом.

«Изгнанные души» — называли их на прииске.

В прошлую забастовку мы тоже боролись за дополнительный пункт, попавший в список в последнюю минуту, и добились своего. Тогда как раз сменился хозяин и первым делом, как водится, задумал сменить прииску название, ну и, известное дело, побелить дряхлые цинковые хибары — чтоб уж совсем на погост смахивали, — желая дать понять, что станет заботиться о человеческих и общественных нуждах рабочих. На самом деле побелка преследовала одну цель: уничтожить память о предыдущем владельце.

Нам было прекрасно известно, что селитряные магнаты обыкновенно дают вновь приобретенным приискам имена своих благоверных либо дочерей.

Иногда называют в честь родного селения или очередной любовницы. Однако гринго Джонсон, новый хозяин Вошки, вроде не был женат (а кто-то говорил — был, просто жена не потащилась за ним на край света) и любовницы пока не завел — по крайней мере, из местных. По слухам, в Клубе служащих он распространялся о своей любви к кино и грозился окрестить прииск именем одной из своих любимых артисток.

Поэтому мы решили прибавить дополнительное требование к списку: ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах не переименовывать наш любимый прииск. Да и толку от нового названия не будет, — степенно рассуждали профсоюзные вожаки на переговорах с юристами компании, — окрести нас хоть «Перл Уайт» или «Глория Свенсон» в честь самых красивых и знаменитых американских актрис[18], народ все равно будет говорить «Вошка».

Правда, тогда нас поддержал дон Сигфридо, недавно прибывший падре. Только Провидением и никак иначе может зваться окаянное захолустье, куда меня, грешного, занесло, — фыркнул он, когда профсоюзники пришли к нему за помощью. Хоть что-то в этой деревне праведное останется. Пусть даже богохульники осквернили официальное название пошлой и грубой кличкой вроде тех, какими награждают друг друга. С другой стороны, следует признать: подчас они так тонко подмечают особенности предмета, что вульгарная кличка выходит почти гениальной. Взять хотя бы ту бедную христианку, которая недавно нанялась обслуживать столики в одной забегаловке, да вы знаете, малость скособоченная и, когда ходит, вся раскачивается от плеч книзу. Даже не раскачивается, а растряхивается. И дня не прошло, как срамники-забойщики — закоснелые фарисеи, ох закоснелые — наделили ее метким, хлестким прозвищем: Тачка-Водовозка — ни убавить, ни прибавить.

На сей же раз падре Сигфридо вовсе не собирался выступать в защиту Магалены Меркадо, как бы она ни поклонялась Святой Деве Кармельской, — последнее мы не преминули подчеркнуть. Совсем наоборот, будь его воля, возопил он вдруг, будто одержимый всеми бесами ада, давно бы эта святоша-развратница выкатилась с прииска. Мы-то думали, что неприязнь к нашей давалочке у него религиозного свойства, ну, невмоготу ему, что продажная женщина набожнее, чем сеньоры супруги приисковых начальников, самые примерные его прихожанки. Да что там — набожнее, чем монашка в монастыре. Только потом узнали, что разлад у них не по делам веры и попик наш не так прост, как кажется.

Падре Сигфридо, вечно менявшийся в лице из-за мучительного нервного тика, всего пару лет назад начал служить в местном храме, скромном цинковом бараке с грубыми деревянными скамьями, двумя гипсовыми святыми, образом Богородицы и резным распятием из орегонской сосны. С самого начала он не уставал клясть «мерзкое, тихое, как могила, знойное, как пекло, одинокое, как утопленник, чистилище», куда церковным властям взбрело его услать. Но на приход согласился сразу же в надежде, что она не отважится увязаться за ним в эти серные пустоши. Однако расчеты не оправдались. И в тот вечер, когда ее силуэт впервые вырисовался в дверях вошкинского храма и она на цыпочках прошла к последнему ряду скамей, он возненавидел ее лютой ветхозаветной ненавистью.

Мы вскоре подметили, что с приездом проститутки тяготы местности и погоды стали совсем уж невыносимы для падре, и это отразилось на тоне проповедей. На амвоне он заходился гневным тиком, старался не смотреть туда, где неподвижно, словно застывшая виновная жена Лота с остекленевшим взглядом, сидела она, и настойчиво хаял грешниц, которые норовят сойти за праведниц, а сами кощунственно творят свои свинства прямо под образом Святой Девы. В ту пору он и пристрастился к 16-й главе Книги пророка Иезекииля.

Сильнее всего падре Сигфридо глодало, по его собственным словам, то, что в дом блудницы, гибельный притон, стекалось больше верующих, чем в Дом Божий. И он не преувеличивал. Помимо вялой кучки богомолок из числа начальственных жен, которые устраивали в приходе благотворительные вечера и чаепития, на мессы являлись лишь самые недалекие ребятишки, которые не могли придумать лучшего места для игры в прятки, дряхлые пенсионеры в поисках прохладного уголка да глухие и бойкие на язык приисковые тетки, которые только и знали, что с наслаждением судачить и каждый божий день исповедоваться в одних и тех же обыденных грехах. Да и эти немногочисленные верующие без всякого уважения и сожаления бросили его ради голодранца, что под видом Христа объявился давеча в лагере со своими дурацкими проповедями, не выдерживающими никакой библейской критики, и полными благоглупостей и орфографических ошибок блеклыми брошюрками. А ведь этот доходяга, Боже Милостивый, еще и смеет совершать помазания над больными и прочие таинства, позволенные лишь священнослужителям, с таким нахальством и невозмутимостью, какие Господу нашему Иисусу и не снились. Нет решительно никакой возможности терпеть подобное кощунство. Управляющие обязаны немедленно вышвырнуть с прииска этого полоумного посягателя на нравственность. Падре же, со своей стороны, тоже принимал меры: внушал мирянам, чтобы не слушали чужака, шарлатана, который и двух слов связать не может (говорит «парде» вместо «падре»), самозванца, о котором Католическая церковь уже наслышана и которого в должном месте в должное время справедливо осудила. И дабы запугать и расшевелить немногочисленную сонную паству — покуда мы маялись скукой и, чтобы не одолела зевота, считали, сколько раз его перекорчит тиком, — извлекал на свет божий пресловутое пастырское послание, написанное одиннадцать лет назад не кем иным, как монсеньором Хосе Марией Каро, в котором тот призывал католиков быть бдительными и не поддаваться на лживые речи этого отъявленного безумца.

11

Магалена Меркадо в прозрачном халатике, с распущенными волосами и вечной искоркой меланхолии в зеленых глазах меняла свечи у своей дорогой Святой Девы, когда в дверь постучали.

Она только что внесла в гроссбух услугу, оказанную Старому Буру, одному из самых верных и частых ее гостей, и подумала, что это он вернулся за вставной челюстью, которую забыл на ночном столике. Старый шахтер, глухой, как пробка, любил бывать в деле полностью голым, даже без зубных протезов. «Так мне слаще шербет твоих сосков, Магита», — громко шепелявил он, пока, оседлав ее без седла, жадно, словно младенец с непрорезавшимися зубками, зарывался головой в ее круглые груди.

Из-за забастовки отключили электричество, и Магалена Меркадо освещала себе путь тремя свечами: в одной руке держала подсвечник, а другой старалась запахнуть прозрачный халатик. При виде силуэта странника в дверном проеме она оцепенела. В свете свечей Христос — лиловая тафта сонно переливалась в отблесках — сначала показался ей божественным видением, но потом она решила, что это скорее галлюцинация, вызванная двумя днями строгого поста в неделю и небывалым наплывом клиентов во время стачки (вынужденный досуг будто распалял привыкших к работе шахтеров).

— Доброго вечера, сестра, — поздоровался Христос из Эльки. — Да благословит вас Отец Предвечный.

Услышав, как видение разговаривает, Магалена Меркадо выдохнула.

Пришелец оказался из плоти и крови.

Она едва ли не единственная в поселке пока не слыхала о шумном явлении проповедника. Во-первых, она жила в последнем доме на последней улице, а во-вторых, с начала забастовки час сиесты — когда Христос из Эльки и прибыл в Вошку — стал у нее самой рабочей порой. Вот почему она не знала о его приезде, — объяснила она смущенно, когда они уселись на скамье в комнате, служившей кухней и столовой.

Христос из Эльки, очарованный спокойной красотой блудницы, отвечал, что, если бы Магалена Меркадо была в толпе на станции, он непременно сразу бы понял, что это она, хоть раньше никогда и не встречал ее. Они едва познакомились — а ему кажется, будто он знает ее всю жизнь.

— Клянусь Всемогущим, что взирает на нас, сестра Магалена.

Она пригласила его в спальню посмотреть на образ ее любимой Святой Девы Кармельской. Пока она поправляла желтые розы у ног статуи, очертания ее тела, обрисованные светом свечей, ясно проступили сквозь легкий халатик, в котором она принимала прихожан. Христос из Эльки распетушился и завел страстную речь, не поверите, сестра, ему даже чудится, будто он уже бывал в этой спальне с цинковыми стенами и земляным полом, где, невзирая на пролетарскую простоту, все полно, прямо-таки напоено любовью. Ему так знакома эта бронзовая кровать под фиолетовым, словно епископским, покрывалом, царящая над всей обстановкой, и трюмо с овальным зеркалом, и занавески и салфетки того же цвета, что занавесы и платы в церквах, а особенно — вот они, Божии знаки, сестра Магалена, ведь ей-ей он видел Ее и раньше, возможно, в божественном откровении — этот прекрасный образ Пречистой Матери, будто бы вытачанный резцом самого Микеланджело. Серьезно вам говорю, сестра. К тому же глаз радуется, когда видишь Ее такой нарядной и украшенной бумажными розами и гвоздиками, которые, я уверен, вы сама мастерите.

— Не правда ли, сестра моя?

Она отвечала, да, Учитель, она своими руками делает цветы и сама кроит, шьет и вышивает одеяния из поплина и тафты, которые отрезами покупает в пульперии. Этим она заполняет часы досуга, желая тем не менее не убить время, а оказать почесть ее любимой Богородичке.

Сидя за кухонным столом без скатерти в ожидании, пока закипит на жаровне чайник, они завели благочестивую беседу о божественном. Преисполненные духовности, затронули темы веры в Еоспода, христианского милосердия и любви к ближнему, — как же трудно обладать ими и следовать им на деле, задумчиво высказался он, тем более в наше время, когда повсюду — сплошные мирские соблазны.

— Вам так не кажется, возлюбленная сестра?

Вода закипела. Она разлила чай и пожарила гостю яичницу из одного яйца — невероятно роскошная трапеза для бастующего прииска, где то немногое, что оставалось на полупустых полках пульперии, было не на что купить. Кроме того, яйцо ему подали отнюдь не простое, как он может видеть.

— Сделайте милость, Учитель, присмотритесь, оно не только свежеснесенное — в нем еще два желтка.

И, захлебываясь нежностью, будто рассказывала про любимого родственника, она заговорила о своей курочке Симфорозе, несушке, каких и не сыщешь, да еще и умелице подпустить двойной желток в каждое яичко.

— Чудо, а не курочка, — и она ласково взглянула в угол, где спала привязанная за лапку Симфороза. — Мне она досталась, помнится, в августе от торговца домашними животными. У него еще были утки, кролики и морские свинки. А ею он расплатился со мной за услуги. Ни одной зверушки за день не продал, бедняга. Курочку я назвала в честь одной женщины, она близ нашей деревни жила на хуторе. Муж даром что вдвое старше был, а шесть раз ее обрюхатил, да так, что получилось двенадцать деток. Только двойняшек рожала.

Замерев с чашкой чаю в одной руке и поджаренным хлебцем с маслом в другой, она восхищенно наблюдала, с каким аппетитом проповедник ужинает, и вдруг попросила его научить ее молиться, а то ведь она изо дня в день докучает Богородичке одним и тем же вздором, и Та, вероятно, уже устала слушать. Он с наслаждением дожевал измазанный в желтке хлеб, проглотил, чуть не поперхнулся, посмотрел ей в глаза — в его угольно-черном взгляде тлела благодать святого и плясала похоть дикого козла — и отвечал: молитва, сестра, — дело не умения, но вдохновения.

Слово за слово, в добродетельной беседе, словно дух жареного хлеба над густым запахом свечного воска, возобладала по почину пророка человечная и плотская тема безотлагательного воссоединения с целью унять беса похоти, распаляющего его чресла. В этом, сестра, проговорил он с набитым ртом, подчищая куском хлеба сковородку, он ничем не отличается от мирян; природные потребности у него такие же, как у всех.

— Хотя некоторые полагают, что мы, посвященные, святые, богоизбранные, избавлены от животных инстинктов, свойственных всякому самцу.

Она, слушавшая все это время умильно и благоговейно, ничего не сказала в ответ. Просто встала из-за стола, убрала фарфоровые чашки, медную сковородку, плетеную корзинку для хлеба, бакелитовую масленку и огромный острый кухонный нож из шлифованной стали, который один станочник смастерил для нее на приисковом заводике, смахнула в ладонь крошки со скатерти и стряхнула в угол, где спала курица. Потом поправила халатик, чувственным жестом готовой к любви женщины взбила волосы и мягко пригласила вновь пройти в комнату, где возвышались алтарь и бронзовая кровать.

Христос из Эльки извинился.

Да простит его сестра, но ему сдается, он не осмелится заголить туловище пред образом Святой Девы, даже если она укроет Ее синим бархатным платом, — так ведь, она сказала, она поступает? Если сестра не возражает, лучше они останутся в кухне. К тому же, хотя уже шесть недель он не облегчает желез даже непроизвольно, прямо сейчас он не желает настоящего соития, а удовольствуется, — говорил он, поднимая тунику, спуская траурные трусы и садясь на скамью спиной к столу, — тем, что она подойдет, опустится на колени меж его ног и усмирит окаянного беса похоти добрым «минетом», как у мирян это принято называть.

Магалена Меркадо заложила дверь засовом на случай появления дона Анонимо, который должен был вот-вот вернуться, прошла в спальню и все равно завесила лик Святой Деве, вернулась в кухню, налила теплой водой фаянсовый таз в цветочек и приблизилась к проповеднику, который уже пришел в полную готовность и следил за ее перемещениями голодным взглядом. Преклонив колени, оценив округлую увесистость и размеры открывшейся ей мужественности, она совершила обязательное омовение, которому подвергала всех без исключения прихожан. Некоторые вошкинцы божились — «Вот те крест, землячок, не вру!» — что воду для подмываний она берет святую.

Покончив с профилактикой, Магалена Меркадо прилежно приступила к всеблаженной трапезе. Это умение стяжало ей среди холостяков прииска славу, которая разнеслась даже за пределы кантона. На сей раз вследствие того, что прихожанин долго воздерживался, на все про все ушло четыре с половиной минуты.

Потом Христос из Эльки с изумлением узнал, что юродивый, спасший ему жизнь в пустыне, проживает в этом самом доме. Чудесное совпадение, знак Божий да и только, твердил он. «А знаки Божии, возлюбленная сестра, так запросто не истолкуешь». Тут громко постучали.

— А вот и дон Анонимо, — сказала Магалена Меркадо.

Понурый дворник пампы, имевший обыкновение стучаться в дверь черенком совка, вошел и тихо поздоровался. С головы до ног он был засыпан пылью, и мотивчик едва держался на его бесцветных губах, словно готовая вот-вот оборваться ниточка слюны.

Нимало не удивившись присутствию человека в рясе — Христос из Эльки ответил на его приветствие звучным «доброго вечера, брат, Господь с вами», — он поставил инструмент у стены, подошел к бочке, снял с гвоздя банку из-под персикового компота, зачерпнул воды и залпом выпил, залив всю рубаху.

Некоторое время он бездумно стоял и глазел на головастиков на дне бочки — мотивчик совсем утих, — потом повесил банку обратно на гвоздь и принялся раскладывать у кирпичной плиты тюфяк, набитый кукурузными листьями.

Магалена Меркадо заботливо спросила, не желает ли он отужинать. Дон Анонимо с учтивостью, поразившей проповедника, отказался, премного благодарен, дорогая сударыня, но по пути домой он заскочил в профсоюз, и тамошние дамы угостили его лаптой в томатном соусе. Затем он снял шахтерские башмаки, аккуратно отставил и стал мять замозоленные ступни. Снял цветастый жилет, тщательно сложил и устроил из него подушку. Улегся прямо в штанах, не умывшись и не отряхнув пыль, и на сон грядущий позвонил в бронзовый колокол, стоявший рядом с тюфяком, вложив в звон всю серьезность и радость ребенка, у которого в жизни одна-единственная игрушка. Свернулся калачиком лицом к стене и моментально уснул.

— Всегда звонит, как проснется и как ляжет, — шепотом пояснила Магалена Меркадо.

И добавила, что очень обрадовалась появлению целого и невредимого дона Анонимо, которого не видала с самого утра. Наверняка сеньоры, ответственные за общий котел, накормили его и обедом, а оттуда он, не заворачивая домой, вновь отправился мести пампу.

— Он один в Вошке не блюдет стачку, — сочувственно-шутливо заметила она.

В ту ночь Христос из Эльки остался у Магалены Меркадо.

Он спал на кухне, растянувшись на длинной неструганной скамье. Хозяйка дома от всего сердца сожалела, но не могла уступить ему половину своей постели. Она ждала еще одного гостя. К ней придет тот единственный прихожанин, которому нельзя отказать и которого нельзя заставлять ждать. Он один попадает в дом не с переулка, а с улицы.

— В больших чинах человек, — понизила она голос, будто боялась, что кто-то подслушивает за цинковыми стенами. — И никогда не знаешь, пожелает он обслуживаться здесь или пришлет за мной, чтобы я обслужила его в его жилище.

Магалена Меркадо удалилась в спальню, а Христос из Эльки развернул скамью по линии север-юг, лег, подложил под голову пакет, скрестил руки на груди и стал вслух молиться: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, Святый Заступник, избави нас от всякой скверны. Слово Божие, Слово Извечное, Слово Спасительное, избави нас, Иисусе, от всякой боли. Если не дано мне любить — дай мне не ненавидеть, если не дано мне творить добро — дай мне не творить зла и лучезарной Твоею благодатью осени, Господи, наш путь. Вовеки да будет так. Аминь».

Услышав «аминь», она из спальни предложила ему подушку. Он отвечал, что в этом нет нужды, ему вполне удобно с бумажным пакетиком.

— Кроме того, сестра, — сказал он погромче, чтобы она хорошенько расслышала, — чистая совесть — лучшая подушка для блаженного отдохновения.

— А то как же, — отозвалась она.

«А усмиренный бес — лучшая колыбельная», — пробормотал себе под нос Христос из Эльки, приспособил свое естество к узости и жесткости скамьи и тут же захрапел.

Львиный его храп полностью заглушил посвистывающие звуки вроде крысиного писка, издаваемые во сне престарелым безумцем.

12

Дон Анонимо, Дурачок-с-Помелом, был одним из тех немногих, кто совершенно точно приехал в пампу в составе психбригады и входил в тройку самых знаменитых ее участников. Второй жил на прииске Анита и день-деньской пересчитывал воробьев на тамошней площади, загибая пальцы, а третий бродил по селению Пампа-Уньон с телефонным аппаратом, который раздобыл на одном заброшенном селитряном заводе, дребезжал звонком, крутил ручку и громко разговаривал с кем-то в трубке про куплю-продажу ценных бумаг и их стоимость в фунтах стерлингов, словно звонил прямиком на Лондонскую биржу.

Дон Анонимо выказывал безумие самого экстравагантного и безобидного свойства и потому вскоре обрел широкую известность. Все на прииске знали его имя, но почти никто не знал фамилии. Вместе имя и фамилия образовывали забавное противоречивое сочетание: Анонимо Баутиста, то есть Креститель.

Юродивый получил имя в результате трогательной и смешной истории, за правдивость которой, правда, нельзя было ручаться. Кое-кто утверждал, что собственными ушами слышал ее от дона Анонимо в редкую минуту просветления; другие считали, что байку выдумали забойщики во время очередной пьянки. Так или иначе, легенда гласила: отец дона Анонимо, неграмотный крестьянин, большой любитель народных куплетов, в день, когда у него родился первенец, проходил по площади, где во время некоего общественного празднования декламировали стихи. Стихи ему так понравились, что он дождался, пока чтец спустится со сцены, и спросил, чьи они.

— Анонима, — отвечал чтец.

«А красивое имя», — подумал дон Клориндо Баутиста. И, потирая руки, отправился домой с новым словом на устах.

Дон Анонимо брил голову на индейский манер и ни за что и никогда не снимал засаленный и старомодный цветастый жилет. Уши у него были треугольные, а нос крючковатый, как у великих шизофреников всех времен. Он считался официальным дурачком прииска, и большая часть обитателей Вошки его уважали и защищали.

Дон Сесилио Рохас, управляющий кинотеатра, за партией домино в Клубе служащих провозглашал, поигрывая спичкой в зубах:

— Селение без юродивого, друзья мои, — все равно что цирк без клоуна, захудалость одна.

Ученый мясник дон Олвидо Титичока, владелец бойни и доминошный партнер Сесилио Рохаса, поддакивал, мол, в каждом селе, в каждой деревеньке местный сумасшедший выполняет роль официального геральдического символа. Полоумный просто обязан являться на всевозможные парады и шествия, все равно — гражданские или военные, и кидаться под ноги главному барабанщику или на потеху публике мочиться на венки, возлагаемые к статуям национальных героев. А также с точностью парашютиста сваливаться на голову сеньорам из высшего общества на их изысканных вечерах, фраппировать дам громким пердежом и ежегодно перебивать нудные речи мэра, которому ничего не остается, кроме как по-отечески журить провинившегося, тем самым проявляя благосклонность и симпатию всего муниципалитета к «почтенному душевнобольному гражданину».

Дон Каталино Кастро, начальник станции, не отрывая взгляда от костяшек домино с самыми крупными числами, — «полнехонькие, как вагончики», завистливо замечали соперники, — хриплым голосом закоренелого курильщика вставлял, что это чистая правда, дорогие пассажиры, — он всех и всегда величал пассажирами, — всякое селение любит и холит своего умалишенного как самую большую ценность. Хотя везде эта любовь проявляется по-разному и имеет различные причины. Ребятишки, к примеру, благодарны за то, что несчастный скрашивает им скучные вечера, ведь над ним всегда можно подшутить и поизмываться; мужчины тоже не прочь позубоскалить, а еще в любой час дня и ночи он готов сгонять им за сигаретами или пивом; замужние дамы могут поупражняться в католических добродетелях — испечь ему пирог на Рождество, а то и подарить мужнину старую куртку с кожаными заплатами на локтях или худые носки.

— В особенности же, ненаглядные собутыльники, — встревал дон Элисео Трухильо, пошляк и главный над местным оркестром, — бабы их любят и с ними цацкаются, потому как бессонными ночами им, охальницам, приходят грязные мысли про то, какие у умственно отсталых толстые причиндалы.

Несмотря на такие разговорчики, все обитатели Вошки уважали дона Анонимо и покровительствовали ему. Общими усилиями добивались, чтобы он не нуждался в самом необходимом.

Магалена Меркадо давала ему кров, хозяйки столовых всегда угощали мясной похлебкой или фасолью с перловкой, а рабочие дарили ношеные башмаки и шляпы с полями, чтобы не получил солнечный удар, пока шляется в пампе. Те, кто помоложе, делились с ним куревом и иногда тайком наливали горькой, хотя прекрасно знали — некоторые таким образом забавлялись, — что от капли спиртного миролюбивый человечек превращается в сущего ирода. Выпив, дон Анонимо прекращал свистеть, зато принимался костерить всех на своем пути, особенно женщин. Кроме того, он гонялся за ними по улицам, задирал юбки и слюняво просил позволить ему вставить свечку в подсвечник.

— Одолжи подсвечник, поблядушка! — орал он заплетающимся языком и зыркал, словно старый сатир.

Люди относились к дону Анонимо по-доброму не только из-за того, что молчаливый и послушный старик внушал желание защитить его и всегда проявлял беспримерную услужливость, — «у него, бедняжки, душа раба», — говорила учительница игры на фортепиано. Болезненная любовь к чистоте, ежедневно гнавшая его убирать пампу, приносила пользу и прииску: на всех улицах не оставалось ни пылинки после обхода Дурачка-с-Помелом.

Словно душа умершего от жажды в пампе, дон Анонимо бродил по окрестностям с совком, лысой метлой и дерюжным мешком. По первости он носил воду в винной бутылке, укутанной в мокрую тряпицу, но с недавних пор завел военную флягу времен Тихоокеанской кампании 1879 года — нашел подле мумифицированных останков бойца Седьмого Линейного полка, которые, не обмолвившись ни словом, захоронил под неиссякаемое насвистывание так же безразлично, как предавал земле дохлых псов и мулов.

Обязанности могильщика людей и зверей он взял на себя исключительно из желания насолить стервятникам, проклятым пожирателям падали: пусть голодают, а еще лучше — вовсе сдохнут.

Стервятников дон Анонимо на дух не переносил.

Он возненавидел их с того дня, когда посреди пампы на него напала свора оголодавших бродячих псов. Когда очередной прииск останавливал добычу, оставшиеся в селении-призраке бездомные собаки дичали и уходили в пампу искать пропитание. Зубастые твари так попортили дворника пустыни, что над его неподвижным телом начала кружить стая любопытных грифов. Они все снижались и снижались, потом сели на землю, стали боязливо подбираться — безобразные красные загривки их алчно трепетали — и успели основательно поклевать раненого. Но к счастью, провидение послало ему на выручку двух коробейников с грузом украшений.

В Вошке рассказывали, будто, приехав с психбригадой на прииск, дон Анонимо на вопрос нанимателя о прежнем ремесле, должности или занятии с ангельской кротостью и бронебойной уверенностью отвечал, что всю жизнь работал только уборщиком, сударь, родился на свет быть уборщиком и ничего другого не желает.

Поэтому ему вменили в обязанность содержать в чистоте помещения бухгалтерии. На работе его сразу же оценили за тихий нрав и покорность китайского слуги, с какой он отзывался на самые мелкие и даже издевательские поручения счетоводов. И разумеется, добросовестность и несколько болезненное тщание, которые, казалось, брали начало в странном мелодичном свисте, прерывавшемся, только когда дон Анонимо обедал или отвечал на чей-нибудь вопрос.

Через недолгое время он стал вести себя странно: не довольствовался уборкой вверенной ему территории, а подметал, мыл полы, вытирал пыль и наводил порядок во всех конторах и комнатах, куда мог попасть. Позже все с тем же прилежанием и тем же свистом начал мести коридоры, подвалы, чердаки и задние дворы правления. А уж когда вышел с метлой на тротуар перед зданием, пересек улицу и подмел всю округу споро и аккуратно, словно опытная домохозяйка, все мы в Вошке догадались, что этот опрятненький господин, бедняжечка, — совсем ку-ку.

— Не хватает винтиков-то.

— Замкнуло провода.

— Крыша протекает.

И сияющим майским утром, когда дул прохладный ветерок, а мы в профсоюзе отмечали День труда, мы не слишком удивились тому, что дон Анонимо с метлой и свистом вышел из бухгалтерии, с метлой и свистом притопал на маленькую каменную площадь, с метлой и свистом двинул вниз по главной улице к станции, а оттуда с метлой и свистом устремился к окраинам лагеря, за бойню, за щебень, за селитряные отвалы, и посреди открытой пампы, под ртутным солнцем, выжигающим камни, продолжал мести и свистеть неизвестный мотивчик, все мел и свистел, а мы уже прикладывали ко лбу ладони козырьком и силились не потерять из виду пыльное облачко, но оно все удалялось и наконец в полуденной дрожи разоткалось, и щуплая фигурка полностью растворилась в лживой воде голубых миражей.

К его возвращению под вечер компания уже приготовила уведомление об увольнении. У него отобрали продуктовую карточку, изъяли рабочий инструмент и попросили немедленно сдать ключи от холостяцкой каморки. Дон Анонимо легко расстался со всем, кроме совка и метлы. И хотя сторожевые трижды вышвыривали его на перекресток у Креста Изгнанных Душ, он трижды возвращался в лагерь с метлой и свистом. В конце концов в правлении решили, что он не представляет опасности, и предпочли забыть о нем. С тех пор он превратился для всех в Дурачка-с-Помелом, безумного дворника самой протяженной пустыни на свете.

Каждый божий день, с понедельника по воскресенье, с утра до вечера, с коротким перерывом на обед дон Анонимо обходил пустыню вокруг прииска и, как коршун, кидался на всякую бумажку, консервную банку, сигаретную пачку, старый башмак, ржавую подкову, коровий череп, искусственный цветок, похищенный ветром на заброшенном погосте. В редких случаях, когда удавалось его разговорить, он признавался, что больше всего мусора находит по обе стороны от железнодорожных путей. Пассажиры только и знали, что выбрасывать из окошек всякую дрянь. Ничтоже сумняшеся они оскверняли ландшафт будто бы совсем новенькой планеты, которым могла похвастаться пампа в этих краях. «Помойку, сволочи, удумали устроить», — говорят, сетовал старик, подбирая пивные бутылки, флаконы из-под касторки и английского одеколона, спичечные коробки, обгрызенные кукурузные початки, обглоданные куриные грудки, индюшачьи ножки, бараньи ребрышки, свиные головы и целые кучи костей кроликов, морских свинок и голубей, которых пассажиры уминали в долгом пути через нескончаемые плешивые равнины чистилища Атакамы. Не говоря уже об уйме и вовсе позорных отбросов, таких как грязные трусы, вставные челюсти, непарные туфли, пупочки новорожденных, утыканные булавками тряпичные куклы и прочие невообразимые гадости, которые он прилежно собирал в мешок и закапывал.

— Все равно что под ковер мусор сметать, — посмеивались вошкинские домохозяйки, в полдень зазывая его на тарелку фасоли и стакан киселя.

Во всех приисках Центрального кантона судачили, будто вместе с мусором дон Анонимо невозмутимо закапывает серебряные монеты, золотые брошки, обручальные кольца, жемчужные ожерелья, перламутровые мундштуки тонкой работы, словом, ценные предметы, оброненные в железнодорожный гравий. Многие вошкинцы следили за ним и разрывали его клады, но так ничего и не нашли, кроме отбросов и трупов животных.

Лишь одна находка пришлась ему по душе и отправилась с ним домой. Сырым и туманным вечером он обнаружил у путей маленький бронзовый колокол, наверняка отвалившийся со старого паровоза на угольной тяге.

13

В пампе наступил воскресный день. Люди прихорашивались и собирались щеголять на улице лучшими нарядами, и солнце решило от них не отставать: появилось над холмами сверкающее, круглое и точное, словно золотой «лонжин»[19].

Вся небесная сфера являла собой голубое единство без малейшего заблудшего облачка, отставшего от своего белого стада. В пампу пришло воскресенье, и день, пока сыроватый, занимался с четырех сторон.

Жара надвигалась страшная.

В семь утра дон Анонимо, по обыкновению, отчалил в пампу с совком, метлой и мешком из дерюги. К этому часу возле дома Магалены Меркадо, у входа с улицы, уже собралась кучка богомолок. Они оглашали утро молитвенным зудением и чаяли лицезреть проповедника в бурой тунике и внимать его речам.

Не изменяя строгой привычке, дон Анонимо встал в пять утра, разрубил шпалу, наколол щепок, затопил гулкую кирпичную плиту и вскипятил эмалированный чайник, черный, точно паровоз. Скромно позавтракал чашкой чая и черствой краюхой с маслом, вымыл посуду, подмел убитый земляной пол и тщательно прибрался на кухне, ни на секунду не переставая насвистывать безумную песенку.

Христос из Эльки также поднялся спозаранку, вознес молитвы Предвечному Отцу и хотел было помочь старичку рубить дрова, но тот не позволил и также отклонил предложение святого поучаствовать в уборке. Когда дон Анонимо, утопив флягу в бочке, набрал воды и вышел на улицу, Христос из Эльки снова растянулся на скамье и стал ждать пробуждения Магалены Меркадо, чтобы вместе позавтракать.

Ждать пришлось до восьми.

— Самая разумная пора, — заметила она, доставая чашки. — Не слишком рано для блудницы, не слишком поздно для христианки.

Христос из Эльки придерживался мнения, что лучший проповедник — личный пример, и потому обошелся чаем без сахара и половиной булки, тем самым в точности следуя собственным рекомендациям завтракать как можно легче. Кружки кипятка и то бывает довольно.

Кроме того, ему не терпелось перейти к самому важному делу: предложению любви. Любви? Точнее он не мог бы описать свое намерение. Но твердо знал, что настала пора признания. Магалена Меркадо тем не менее перехватила у него инициативу в беседе и произнесла целый монолог о стачке, расцветив речь анархистским горением и всяческими подробностями. Просветила гостя относительно списка требований, которые никак нельзя назвать сумасбродными или надуманными, нет, они касаются основных прав трудящегося в пампе и вообще где угодно в мире, прав, позволяющих рабочему чувствовать себя достойным человеком. Она поведала о творящихся в Вошке беззакониях и о феодальной спеси управляющего, гринго при трубке, в сапогах для верховой езды и пробковом шлеме. Управляющий, бездушный и высокомерный работорговец, вечно ходил с недовольным видом — «по половой части мается», обронила Магалена Меркадо и тут же искоса глянулся на проповедника, словно раскаявшись в сказанном, — и прямо за «файв о’клоком», пока мажордом во фраке подавал чай, хладнокровно увольнял людей и усылал с прииска. И еще рассказала про начальника сторожевых, перуанца с заячьей губой по кличке Криворотый, бессовестного душегуба, которому нравилось унижать рабочих и ремнем стегать их на людях, иногда при женах и детях. От имени всего селения пожаловалась на лавочника, похотливого жирдяя, от лап которого не могла увернуться ни одна женщина; в особенности он досаждал молодым женам рабочих и нимало не стыдился.

Христос из Эльки ерзал на скамье; он слушал с неподдельным интересом, но мечтал дождаться перерыва в обвинительной речи и наконец открыть ей единственную истинную причину его рискованного, едва не стоившего жизни путешествия через пустыню. Но Магалена Меркадо разошлась и не думала умолкать. Продолжая сетовать, она встала из-за стола, собрала и бросила рыжей курице крошки. Христос из Эльки решил, что момент настал. Но тут толпа на улице подняла гвалт.

Они желают видеть своего Христа.

Желают слышать его.

Желают дотронуться до него.

Магалена Меркадо посоветовала скорее выйти к этим добрым людям, так уверовавшим в него, и разговор пришлось-таки отложить. Отец Предвечный знает, что делает, — подумал Христос из Эль-ки. Поблагодарил за трапезу, поднялся, расправил плащ из тафты — он всегда надевал его по воскресеньям — и последовал за хозяйкой к выходу.

Воскресенье на улице походило на стеклянный шарик: солнце заливало день желтизной. Народ при виде Христа стал бить поклоны, креститься, заламывать руки и падать на колени. Многие хлопали в ладоши и ободрительно улюлюкали. Христос из Эльки с тротуара благословил всех, позволил рвущимся к нему запечатлеть поцелуй на его руке и коснуться плаща, а затем произнес долгожданную краткую проповедь. Он обратился к теме богатства, которую освоил за множество выступлений так, что почти заучил наизусть. Начал с притчи о верблюде и игольном ушке и закончил довольно банальным сравнением достатка с соленой водой:

— Чем больше пьешь, братья и сестры, тем сильнее жажда.

После он занялся личными проблемами каждого слушателя: совершал помазания, благословлял или делился рецептами домашних снадобий в зависимости от тяжести неприятностей. Магалена Меркадо все время вдохновенно помогала ему. Она следила, чтобы люди подходили по очереди и не нарушали порядок, сеньора, не толкайтесь, прошу вас, настанет и ваш черед, а вы, молодой человек, если желаете получить благословение и перейти в следующий класс школы, будьте добры, перестаньте жевать бутерброд с колбасой и преклоните колени, а господин, которого донимают привидения по ночам, пусть более не страшится, снимет шляпу и примет помазание во имя Отца Предвечного.

Все утро Христос из Эльки с терпеливостью и рвением истинного святого принимал страждущих. Благосклонно выслушивал каждого. Старичку, жаловавшемуся на ревматизм, помог наложением рук и посоветовал пить отвар вербены, сангвинарии и хвоща — все растолочь, смешать в равных частях, — и растирать парафином больные места. Одна женщина привела дряхлую мать, чтобы Христос-чудотворец вызволил ее из плена печали, в который та попала после похода к гадалке. Гадалка поведала старушке, что светила предрекают ей не больше нескольких дней жизни. Христос из Эльки велел не беспокоиться, ибо мнящие, будто судьбами людскими правят светила, забывают, что светилами правит Бог, чья милость неизмерима, а по глазам матушки он ясно видит, что та проживет долго, глядишь, еще и дочь самолично схоронит. Торговцу потрохами, которого так нехорошо продуло, что рот скособочился к самому уху, он посоветовал раздобыть козью ногу и каждое утром медленно сто раз прочитывать «Отче наш», в такт молитве растирая ногой пораженную сторону лица.

— Это и называется «на Бога надейся, а сам не плошай», дорогой брат.

Чуть позже к Христу протолкался рабочий, которому селитряной состав оттяпал руку по локоть. Год спустя после несчастья культя все не могла зажить и непрестанно кровоточила — «в медпункте, сеньор, только и подсовывают, что марганцовку, а у меня ведь не гонорея и не сифилис, ох, простите, болезнь, передаваемая общественным путем, как эти белоручки выражаются». Христос велел прикладывать к культе паутину — так деревенские знахарки обеззараживают раны. И да будет известно братьям и сестрам, громко добавил он, что пенициллин, величайшее открытие века, по чистой случайности совершенное одним гринго по имени Александр Флеминг, получается как раз из грибков, произрастающих на паутине.

— И это жуть какое чудодейственное средство! — поучительно продолжал он, давая тем самым понять, что читает-таки газеты, хотя в проповедях любил приговаривать, мол, и так знает, что в мире творится, без всяких газет. — Американские ученые даже ищут способ, как бы производить его побольше, а то сейчас весь пенициллин уходит в армию, на борьбу с гангреной — страшным бичом войны.

Ближе к полудню, когда народу набилась полная улица, пришел приисковый кочегар и привел для исцеления слепую от рождения жену. В обстановке всеобщего чаяния Христос из Эльки по-врачебному осмотрел больную: глаза казались угасшими свечками. Он попросил ее стать на колени, одной рукой закрыл ей лицо, поднял другую к небу, истово взмолился Отцу Предвечному, Свету Чудотворному, Радетелю Мира, пропел несколько гимнов на странном наречии, отнял ладонь от глаз женщины и властно, как и подобает мессии, обратился к ней:

— Дочь моя, узри свет!

Жена кочегара поморгала.

— Не вижу, — сказала она.

Пусть зажмурится и вновь разверзнет очи. Только с верой!

Слепая повиновалась.

— Не вижу, — повторила она.

На вопросительный взгляд кочегара Христос из Эльки спокойно ответил, что Чудоподатель не пожелал даровать его почтенной супруге возможность видеть сей жалкий мир, в котором и смотреть-то особо не на что. Хвала Чудо подателю! И без промедления занялся парой юных влюбленных, прорвавшихся сквозь толчею.

Они держались за руки и ни на миг не отрывали взгляда друг от друга, словно смотрелись в отражение, делавшее их прекраснее. Не мог бы Учитель их поженить? Они умирают от любви. До вчерашнего дня они лишь переглядывались изредка при встрече на улице, но когда, каждый со своим судком и ложкой, оказались рядом в очереди к общему котлу и разговорились, то поняли, что оба одиноки, оба мечтают уехать с прииска, а главное, давным-давно влюблены друг в дружку. Там же без промедления решили соединить навеки свои судьбы и скрепили союз поцелуем. А теперь, прихватив только узелок с одеждой, отправляются жить в Пампа-Уньон, куда их доставит драндулет дона Мануэля.

Девушку звали Марианхель Кабрера, она была маленькая, худенькая и робкого нрава. Природа наградила ее большой, подскакивающей при каждом шаге грудью. В Вошке Марианхель трудилась на кассе в пульперии, но с детства мечтала стать танцовщицей из тех, что выступают в перьях и стразах. В Пампа-Уньон ей предложили танцевать в одном очень приличном заведении, и она согласилась, поскольку, как круглая сирота, не нуждалась в одобрении семьи.

Костлявый смешной юноша, похожий лицом на перепуганную пичугу, — Христос из Эльки сразу же признал в нем одного из музыкантов, отравивших ему сиесту на эстраде, — представился как Педро Паломо по прозвищу Спичка. В местном оркестре он играл на горне. Неделю назад попытал счастья на прослушивании в один джаз-банд в Пампа-Уньон, а позавчера пришла весть, что из восьми претендентов выбрали его, вот радость-то.

— Вообразите, сеньор, там я в четыре раза больше стану получать, чем на этом проклятом прииске. В довершение всего нам из-за забастовки на площади играть запретили. А где ж еще? Да и инструменты почти все — собственность компании. Хорошо еще хоть горн мой.

Христос из Эльки учтиво и дружелюбно выслушал влюбленных, убедился в их совершеннолетии — «мне двадцать один месяц назад исполнилось», «а мне уже все двадцать три, совсем старый», — без проволочек благословил их и во имя Пресвятого Предвечного Отца соединил в браке, покуда смерть их не разлучит.

— Да не развяжет никто здесь, на Земле, то, что Он связует на небесах.

Пожелал им всех благ в начинающейся новой жизни, пусть только не забывают любить и уважать друг друга в горе и радости, в болезни и здравии, во времена тучных коров и тощих коров. И, само собой, согласно буквальному истолкованию Писания, велел поскорее отправляться и размножаться по всей Земле без всяких там угрызений — ни нравственных, ни научных, ни религиозных.

— Идите и занимайтесь этим от всего сердца и без жеманства, — провозгласил он торжественно и радостно.

Юные влюбленные удалились счастливые-пресчастливые.

Все глядели им вслед. Кто-то рядом с Магаленой Меркадо заметил, что они ни на минуту не перестают облизывать друг друга взглядами, липкими, как коровьи языки. Магалена Меркадо вздохнула и возразила, да нет же, взгляд у них — точь-в-точь как у женихов и невест со свадебных открыток.

14

Доминго Сарате Вега, известный всем как Христос из Эльки, сначала проповедовал в деревнях и на хуторах родной провинции, утешал скорбящих, ободрял беззащитных и исцелял больных одной силой мысли, такой вот природный дар послал мне Господь Чудотворный, Радетель Мира, Царь Царей, тот самый, что на своем земном пути превращал воду в вино, очищал прокаженных, помазывал грязью очи слепцов, и прозревали, изгонял бесов, воскрешал мертвых, приумножал хлеба и рыб и преспокойно гулял по воде. Ибо всемогущ Отец наш, пребывающий ныне на небесах, провозглашал он, и глаза его горели нездешней верой. Обойдя всю провинцию Кокимбо, напророчив мор и глад в самом ближайшем времени — «я, братья и сестры, и без газет знаю, что творится в мире и что нас ждет», — и за свои пророчества побывав несколько раз в кутузке, одним февральским вечером 1931 года отправился в столицу, как и обещал в проповедях и интервью местной прессе. При огромном стечении народа, пришедшего проводить его на вокзал, не забывайте о родном крае, Учитель, он сел в поезд «Меридиан Север-Юг» и с ним — кучка оборванцев, самых первых апостолов, сопровождавших его на долгом пути служения. Провинциальные газеты и радиостанции, которые уже давно гонялись за ним и высмеивали за нищенскую наружность и бредовую мысль, будто он преемник Иисуса из Назарета, раструбили, что чокнутый из Эльки едет в столицу, потому что наивно надеется удостоиться аудиенций его превосходительства господина Президента и его высокопреосвященства архиепископа Сантьяжского и испросить у них ради исполнения обета, данного Отцу Небесному, позволения отправиться в Рим, чтобы побеседовать с самим верховным понтификом. Если верить статьям и радиопередачам, Христос из Эльки неоднократно подчеркивал, что не собирается клянчить у сильных мира сего денег на паломничество, ничего подобного. Ему это ни к чему. Отец Предвечный, Господь Всемогущий, Царь Воинств в своей бесконечной мудрости откроет ему, каким путем лучше следовать и какими способами исполнить им назначенное. Перед лицом своих последователей и всех верующих страны — а заодно пусть убедятся безбожники, маловеры и вшивые еретики — он клянется, что ни с кого не получает ни сентаво, тем паче с властей, все равно каких — исполнительных, законодательных, судебных или полицейских, горячо твердил он, ибо это извратило бы истинный смысл его земной миссии и свело пророчества и наставления к низкопробной торговле. Меньше всего ему хочется, чтобы братья и сестры, особенно нуждающиеся, приняли его за одного из торговцев христианским учением, каких несть числа в городах и на путях земных. Я же — лишь тот, кто я есть, вещал он в приступе мистицизма, ничтожнейший из агнцев Божиих, посланный на Землю творить добро и утешать скорбящих и вернуть в мир блаженство, прежде чем небеса окрасятся кровью и с четырех пределов вострубят трубы Страшного суда, и ждать этого недолго, смейтесь, смейтесь, злорадные, ужо вам. «Паси овец моих», — в видениях наказал ему Отец Небесный. Вот он и пасет, стережет, наставляет. И потому готов отправиться с благой вестью в самые малые поселения, затерянные на просторах родины, проповедовать на все четыре стороны, хоть в горах, хоть в центральной долине, хоть на море. Наивдохновеннейшие проповеди произносил он, пожалуй, не на широких площадях, не с амвонов, не в огромных залах, а на пыльных углах безымянных местечек, где всех слушателей бывало — пара задремавших пьяниц да стайка лупоглазых босоногих сосунков. Так что единственная цель его паломничества в Святой Город — заключить конкордат, дабы примирить доктрину Церкви с его собственными постулатами. И все же погоня за сенсациями превратила его путь в столицу в событие, за которым, словно за похождениями какой-нибудь кинозвезды, следила вся страна. На перронах всех станций, где поезд останавливался, ликующие толпы встречали его, потрясая медальонами и распятиями, и пели осанну Святому Агнцу. Творилась самая натуральная массовая истерия. Если поезд проезжал через селение днем, его ждали с чилийскими флагами, оркестрами и транспарантами «Добро пожаловать!»; если ночью — люди на платформе зажигали тысячи свечей, распевали гимны и перебирали четки. На каждом полустанке Христу из Эльки приходилось высовываться из окошка, чтобы народ видел его, а он мог бы протянуть руку и дотронуться до макушек младенцев, до культей увечных, до пустых глазниц слепцов и благословить именем Отца Небесного море простых людей, лобызавших рукава его туники и с волнением и плачем просивших о чудесах, спасите моего мужа, он у меня от цирроза помирает, сеньор Христос, зовут Росауро Рохас Рохас, он, конечно, горький пьяница, но я его все равно люблю, восьмерых деток с ним прижила. И на каждом перроне ему совали кульки с караваями хлеба, с орехами, бутылки с киселем и всяческую снедь на дорожку. Не хватало еще Учителю голодать. И вместе с едой передавали десятки криво накарябанных писем, в которых наивно просили о чудесах, о невероятных исцелениях и неисполнимых денежных вспомоществованиях, чтобы купить махонький участочек, подвернулся по дешевке, а я ведь всю жизнь гол как сокол, сеньор Христос. И когда, хрипло присвистнув, локомотив трогался в тучах сажи и клубах пара и звенел в бронзовый колокол, словно церковь на колесах, люди, сбиваясь с ног, бежали вслед за поездом, и размахивали шляпами и белыми платками, и кричали добрые напутствия, чтобы в столичных делах Христу улыбалась удача. Кое-где на вокзалах устраивали такую давку и неразбериху, что людское море выплескивалось за оцепление карабинеров, которым помогали пожарные, Красный Крест и бойскауты, и тогда Христу из Эльки ничего не оставалось, кроме как подобрать подол и при помощи апостолов и прочих пассажиров выбраться на крышу вагона. Оттуда он направо и налево благословлял собравшихся, а те ликовали и бесновались так, словно к ним приехал кандидат в президенты. Он радовался каждому случаю поделиться изречениями, советами и здравыми помыслами на благо Человечества — «все мы братья и сестры, чада единого Отца Небесного!»; «древо плодами познается!»; «Бог есть любовь, благодать и владычество, благословен Он и творение Его!» — но и не забывал с непоколебимой убежденностью предостерегать: конец времен близится, братья и сестры, пора готовиться. «Покайтесь сейчас, ибо после все будет плач и скрежет зубовный!» — грохотал он, воздев руки к небу, а кудлатая черная шевелюра и плащ лиловой тафты бились на ветру открытых перронов. В день его приезда в столицу вокзал Мапочо запрудило людьми до отказа. Хотя, по данным властей, собралось там не более трех тысяч человек, радиоведущие, заходясь, будто припадочные, тараторили, семь тысяч, вы не ослышались, дорогие слушатели, повторяю, от семи до десяти тысяч человек находится в настоящий момент на вокзале, с самого рассвета они ждут в надежде увидеть, потрогать и испросить чудесной милости у сумасброда, который направляется к нам из долин Эльки. И даром что все эти ожидавшие — в большинстве своем служанки, безработные и новобранцы в увольнении — видели его раньше только на газетных и журнальных фотографиях, вера их была безгранична, и они нисколько не сомневались, что к ним едет богоизбранный, блаженный, трижды святой; и качая вопящих младенцев, и стараясь не потерять уцепившихся за юбки старших, и толкая коляски и каталки с больными, самые истовые — а везде и всегда истовее всех были женщины — воодушевленно подтверждали, да, сеньор журналист, конечно, чистая правда, он в самом деле исцелял неизлечимых и творил разные чудеса во всех селениях, через которые проезжал. Но толпа не дождалась. По приказу правительства — «в сговоре с высшими церковными властями, нечего и сомневаться», вспоминал он много лет спустя — на станции Юнгай, последней перед Сантьяго, двое карабинеров без всяких объяснений задержали Христа из Эльки и сняли с поезда, не дав апостолам сообразить, что происходит, и подавив сопротивление прочих пассажиров, которые, напротив, всё отлично поняли и принялись возмущаться, почему, черт побери, полиция в этой стране не ловит преступников, а придирается к честным и порядочным людям. И вот, значит, карабинеры вывели меня из поезда и посадили не в полицейскую машину, а в автомобиль с обычным номером, чтобы не вызывать подозрений и чтобы народ не взбунтовался при виде такой несправедливости. Его отвезли в Седьмой комиссариат, где со мной обращались уважительно и достойно, а другого отношения от Чилийских карабинеров, о которых могу отзываться лишь с благодарностью и восхищением, я никогда и не видал. После краткого допроса и выяснения личных данных меня под конвоем доставили не абы куда, а прямиком в здание Министерства здравоохранения. Несмотря на замалчивание, слух об аресте Христа распространился со скоростью пожара, проник на все радиостанции, и Министерство здравоохранения окружило скопище возмущенных, которые оглушительным маршем прошли по городу от вокзала. Настоящий политический митинг протеста, написали на следующий день газеты, только вместо стягов и плакатов с названиями партий и именами кандидатов люди несли распятия, четки, медальоны и тающие свечи и скандировали не речовки против правительства, а «Отче наш» и «Богородице Дево, радуйся», моля у небес немедленного освобождения проповедника-северянина. Многие женщины, отмечала пресса, в особенности пожилые, рыдали и целовали фотографии Христа из Эльки, вырезанные из журналов. И все же его не отпустили. Впоследствии сообщалось, что в помещениях Министерства здравоохранения его подвергла всесторонним обследованиям медицинская комиссия, возглавляемая знаменитым доктором Умберто Пачеко, начальником Отделения душевных болезней, который в интервью рассказывал следующее: пока его осматривали, проповедник времени не терял и старался обратить весь консилиум в свою веру посредством путаных богословских речей, мешая при этом высоколобые цитаты из Хайдеггера и евангельские стихи с несусветными глупостями, к примеру, ртом дышать дурно, братья и сестры, морскую пищу можно вкушать лишь в самом крайнем случае, а на людях подобает сплевывать в платок и ни в коем разе не на землю. И вот после долгих расспросов, проверок и бесед с докторами, собаку съевшими на шизофрении, и профессорами всякой учености и философии, которые донимали меня даже на латыни и прочих мертвых языках, мне, Доминго Сарате Веге, более известному как Христос из Эльки, — подумать только, до чего могут дойти беззакония земные, — поставили диагноз «хроническое бредовое расстройство с проявлениями мистического бреда» и отправили в Приют Воздержания, где определили в крыло тихих больных. Там меня продержали пять с половиной месяцев.

15

После полудня к Магалене Меркадо заявилась делегация бастующих. Профсоюзники заносчивого вида в темно-синих костюмах, свежевыглаженных белых рубашках и красных галстуках энергично пробили себе путь сквозь толпу. Светло-коричневые ботинки их аж слепили блеском.

Они пришли пригласить товарища проповедника выступить в большом зале профсоюза. Магалена Меркадо, по-прежнему выполнявшая обязанности пономаря, только что попросила Христа из Эльки, при всем уважении, ей бесконечно жаль, Учитель, но пора бы ему перебраться с благословениями на площадь, а то сумятица у дверей того и гляди распугает ее прихожан.

— Они в аккурат после обеда начинают захаживать.

Христос из Эльки понимающе кивнул. Сестра Магалена совершенно права и да простит она его бестактность. Он поднял руки и призвал тех, кто все еще дожидался беседы, собраться под вечер на площади. Там он произнесет долгую проповедь и поделится соображениями и советами на благо Человечества.

Потом он обратился к портнихе по имени Мерседес Моралес — она все это время не отцеплялась от его туники и умоляла научить заговору, чтобы спугнуть домового ростом с бутылку, который еженощно озоровал и похищал все лоскуты коричневого цвета. Не волнуйтесь, добрая сестра, домовые — они вроде совести: если мы с ними по-хорошему, то и они нам дают вздохнуть спокойно. Надобно по углам расставлять на ночь горшочки с медом.

— А нет меда — угостите его микстурой от кашля.

После чего отошел в сторонку с профсоюзниками и, щурясь от солнца, спросил, на какую тему он должен подготовить речь.

— На тему произвола и деспотизма в трудовой сфере, — отчеканили профсоюзники.

Такая мысль пришла им, поскольку одному товарищу как-то в кантоне Агуас-Бланкас довелось услышать проповедь Христа, касающуюся рабочих вопросов.

— К тому же, — добавил самый высокий, — день сегодня подходящий, не правда ли, товарищ проповедник?

В ответ на недоумевающий взгляд Христа из Эльки собеседник, все время будто обращавшийся к целому собранию, напомнил, что нынче — двадцать первое декабря, годовщина подлого расстрела рабочей демонстрации в школе Санта-Мария в Икике.

— Никак нельзя забывать такую дату, товарищ! — порывисто упрекнул он святого.

Христос из Эльки воззрился на него.

Словно онемел.

Потом запустил пальцы в бороду и, бормоча «двадцать первое декабря, двадцать первое декабря», отвернулся от профсоюзников и подошел к Магалене Меркадо. Вообразите себе, сестра, благословен будь Отец Предвечный, только сейчас он вспомнил, что вчера, двадцатого декабря, когда он чуть было не сдох, как собака, в пустыне, был день его рождения. Зато теперь он понимает, что Отец Небесный послал ему в знаменательный день сразу два неоценимых подарка: спас жизнь и познакомил с сестрой Магаленой.

— Сорок пять мне вчера сравнялось.

Магалена Меркадо ласково обняла его.

— Что ж, с прошедшим, Учитель!

Вечером в здании профсоюза прииска Вошка, украшенном флагами и портретами Луиса Эмилио Рекабаррена, почтили память погибших тридцать пять лет назад в страшной бойне. Художественной программе мероприятия предшествовали пламенные речи рабочих и профсоюзных вожаков, а завершилось все раздачей продуктов, которые в знак солидарности прислали товарищи с ближайших приисков.

В зале присутствовали почетные гости: трое стариков, выживших во время событий в школе Санта-Мария. С застывшими отрешенными лицами они очень прямо сидели в первом ряду, положив шляпы на колени, и наблюдали за сценой. Безразличнее всех вел себя самый дряхлый из троицы, ветеран в черном сюртуке и кургузой шляпе, — он единственный не обнажил головы, ни с кем не разговаривал, совершенно не интересовался церемонией и не аплодировал ни одному номеру программы. Его не тронула маленькая одноактная пьеса, представляющая последние минуты перед расправой. Как и длинное стихотворение Виктора Доминго Сильвы[20] «К знамени», которое дуэтом прочли двое школьников в коротких штанишках, и мексиканское корридо в исполнении подрывника под гитарный аккомпанемент разнорабочего с тоненькими белесыми усами. Его сердце не растопила даже скромная домохозяйка, супруга одного из профсоюзников, голоском евангелического воробушка спевшая «Песнь о мести»[21] («Пампу пою я, землю печали / тягот проклятый оплот / не зеленеют пустынные дали / засуха год напролет»), после чего прослезился весь зал, в том числе ведущий, двухметровый щебенщик с огромными лапищами, облаченный по торжественному случаю во фрак. Речи профсоюзных вожаков также оставили старика равнодушным. Ноль внимания. Ни капли его не взволновало и финальное появление проповедника, который под удивленные детские возгласы и шепот почтительно крестящихся дам поднялся на сцену с достоинством истинного священнослужителя.

Христос из Эльки в помещении совсем не походил на себя же на свежем воздухе. Под открытым небом он проповедовал, словно диковатый пророк, и речи его искрились, как стихи ветхозаветных книг. Под крышей его тон смягчался, смирел, становился более наставительным. Так случилось и на этот раз. Полчаса он с интонациями директора начальных классов плел сдержанный монолог, подсыпая то трудового законодательства (эксплуатация человека человеком), то религиозных воззрений (Бог самолично, может, с нами и не говорит, зато, если присмотреться хорошенько, все кругом говорит о Боге: «Да вот хоть переливы холмов на закате»), то обвинений (про резню в школе Санта-Мария каждый должен помнить и понимать, что убивающий именем родины, Господа или любого общественного строя — никакой не патриот, не верующий и не идеалист, а просто-напросто проклятый убийца), то нравственных изречений («Важно, братья и сестры, не наше страдание, а то, как мы несем его по жизни»), и не забыл вставить парочку практических советов (дорогие сестры, не берите греха на душу — не подрезайте крылья курицам, они, горемычные, тоже имеют право летать; в тысячу раз лучше лишиться курицы, чем впасть в непростительную гордыню и исправлять содеянное Творцом). Закругляясь, Христос из Эльки в почтительной тишине произнес молитву, чтобы трудовое противостояние завершилось благоприятно для рабочих и особенно их близких, которым всегда приходится хуже всех. Вспомнив утренний рассказ Магалены Меркадо, заметил, как было бы чудесно увидеть наконец прииск с новыми нравами. Представьте, братья и сестры, пастырски журчал он, каково жить на прииске, где сеньор управляющий — истинный английский джентльмен, справедливый и беспристрастный; он снимает шляпу при встрече с рабочими и с забавным акцентом гринго учтиво говорит «спасибо-пожалуйста». Начальник сторожевых там — седой старец почтенной наружности, который никого не лупит ремнем, зато раздает детям мудрые советы по примеру дона Педро Агирре Серды, упокой Господи его душу, следовавшего во время нахождения на президентском посту счастливому лозунгу «Управлять — значит обучать». Хозяин пульперии — не прожорливый бабник и выпивоха, а импозантный господин, одетый во все белое; он не только велит продавцам никого и никогда не обвешивать и не обмеривать, но и возрождает добрый обычай одаривать покупателей под Рождество, к несчастью исчезнувший из лавок страны. И наконец, вообразите, братья и сестры, селитряной прииск, где оркестр не носит позорную кличку Литр-Банд, а состоит из членов евангелической конгрегации — поголовно трезвенников, — и после выступления музыканты прямо с эстрады гуськом отправляются к себе в храм, играя и воспевая хвалу Отцу Небесному, а за ними — их жены и детишки.

Под гром аплодисментов, крики «ура!» и «многая лета!» Христос из Эльки спустился со сцены и, пока в углу раздавали продукты, подошел благословить выживших в резне. Старик в черном сюртуке и кургузой шляпе, просидевший весь вечер неподвижно, что твой гипсовый бюст, единственный не поднялся на ноги, принимая благословение, а только пожал святому руку и удостоил легким кивком. Ведущий вначале представил ветерана как Олегарио Сантану — девяносто один год от роду, в школе Санта-Мария получил ранение в руку.

Христос из Эльки остался ночевать в профсоюзе. Перед этим рабочие с женами пригласили его в филармоническое общество, где устраивалась скромная вечеринка, «не беспокойтесь, Учитель, ничего такого, лимонад да киселек». Он все время просидел в углу, пытливо вглядываясь в танцующие пары. Раньше он никогда не бывал в филармонических обществах на праздниках — только читал проповеди, — и к тому же в жизни не танцевал. Не видел смысла.

— Аки агнцы на лугу скачут, — заметил он сидящему рядом.

По выходе с танцев, уже после полуночи, Христос из Эльки нос к носу столкнулся с падре Сигфридо. Священник, кажется, вышел из дома сеньора управляющего. Узрев проповедника, он впал в ярость и, сотрясаемый тиком, начал остервенело честить его вероотступником, богохульником, наглым самозванцем, самозванец и есть, ведь никто, кроме священника, не имеет полномочий свершать таинство брака ни над какой парой нигде в мире, а он не далее как сегодня утром якобы кого-то повенчал.

На вопли вскоре собрался кружок рабочих, не спешивших, впрочем, принимать чью-то сторону. Холостяки косо смотрели на проповедника, подозревая, что он хочет забрать их Магалену, а священника недолюбливали почти все за слишком уж частые походы в гости к управляющему. Христос из Эльки молча стоял и задумчиво поглаживал бороду. Наконец он вплотную подступил к падре Сигфридо и с обезоруживающим дружелюбием ответил, что господин священнослужитель, может, и разбирается в церковных законах, зато он, Христос, подчиняется непосредственно Божественному Наставнику, Предвечному Отцу, Единому, Альфе и Омеге.

— Ну, прочли и зазубрили вы все полагающиеся католику книжки; что с того? — не моргнув, промолвил он. — Я-то хожу по воде.

Развернулся и оставил падре захлебываться злостью.

Возвратившись несколько взвинченным в профсоюз, он обнаружил, что ему постелили на бильярде. Но отказался забираться туда: любая скамья лучше игорного стола.

— Я ведь вам сукно ногтями продырявлю, — заметил он не без ехидства. — А то и дон Сатана, глядишь, застукает меня и сотворит какую шутку.

В понедельник он поднялся на заре и ушел молиться в молчании и одиночестве пустыни. Ежась от утренней прохлады, завернулся в плащ.

Памятуя о случившемся на пути в Вошку, шел точно вдоль железной дороги и ни на метр не удалялся от рельсов. Ближе к полудню мимо прогрохотал поезд, набитый пассажирами из Антофагасты. Они изумленно глазели на него, громко окликали и махали платками — кто с уважением, кто смеху ради. Из последнего вагона накидали завернутых в бумагу фруктов и булок.

На обратном пути, в полдень, он повстречал дона Анонимо, который озабоченно выковыривал метлой из шпал мусор, оставленный прошедшим поездом.

«Доброго дня, брат», — поздоровался он.

Старичок не ответил. Наклонился за банкой от персикового компота, подобрал кровоточащую корку половины арбуза, сложил в мешок и только тогда раскрыл рот, чтобы предупредить господина в платье, пусть будет начеку — Криворотый про него спрашивал. Опять помолчал и, не отрывая глаз от гравия, сквозь зубы мимоходом добавил: если Криворотый вздумает выспрашивать, не собираются ли рабочие взорвать завод в случае невыполнения их требований до Нового года, чур, он ни сном ни духом. И удалился, полностью погруженный в заунывный труд.

Христос из Эльки преодолел замешательство, поблагодарил старика за заботу и напоследок вместо благословения с чувством похлопал по плечу.

— Вы, брат Анонимо, должно быть, происходите от самого блаженного Мартина де Порреса[22], святого со шваброй.

Старик никак не отозвался.

В селении его уже ждали женщины, заправлявшие общим котлом. Первым делом поднесли ему, обливающемуся потом, целый кувшин холодного киселя и попросили оказать им честь снова отобедать с нами, Учитель.

Фасоль со шкварками вышла нынче духовитой.

После трапезы Христос из Эльки опять поднялся на эстраду вздремнуть. Шельмецы из Литр-Банда его не побеспокоят, услужливо сказали поварихи: компания, чтоб ей пусто было, запретила концерты и изъяла инструменты до конца стачки.

— Я знаю, сестры, — отвечал он.

Сестры обещали приглядеть, чтобы ребятишки тоже на нарушали его священный покой.

16

На селитряных предприятиях водилось два типа нанимателей, привозивших в пампу новую рабочую силу. Первые объезжали деревни в центре и на юге страны и дурили головы неграмотным крестьянам, отчаявшимся безработным, разорившимся ремесленникам, словом, всем небогатым людям, включая субъектов не в ладах с законом. Они не слишком придирались к будущим работникам и работницам селитряного промысла — лишь бы были совершеннолетние и с виду здоровые. Легко набирали целые гурты; стоило только поработать языком, мол, в пампе, земляки, Святой Девой клянусь — у них всегда под рукой был медальон со Святой Девой, чтоб для пущей убедительности целовать при каждой клятве, — деньги хоть лопатой греби, не успеете оглянуться как разбогатеете.

Таким нанимателям — самым прожженным и знаменитым считался Панчо Карроса — полагалось быть общительными балагурами и уметь заговаривать зубы почище площадных фокусников, так, чтобы даже эскимос поверил, будто в пустыне Атакама иглу — удобнее некуда, а лед разноцветный. Дабы пустить пыль в глаза и завлечь побольше народу, эти расфуфыренные проходимцы — костюм из английского кашемира, серебряные часы, перстни с самоцветами, золотой зуб в лукавой улыбочке — чуть что вытаскивали пухлые бумажники крокодиловой кожи, набитые купюрами всех цветов и достоинств, и напропалую кутили в барах и борделях тех селений, где устанавливали свой флаг — обычно желтый, — означавший, что тут набирают рабочих для северных селитряных разработок.

Вторые наниматели работали на месте. В отличие от первых, они отличались скрытностью, осторожностью и просчитывали каждый шаг. Их ремесло состояло в том, чтобы проникать на прииски чужих компаний под видом коммивояжеров, парикмахеров или зубодеров и сманивать самых квалифицированных в добыче и обработке селитры шахтеров. Они не скупились на обещания: лучшее жалованье плюс премии, кредит в пульперии, билеты на «Меридиан» для отпуска на юге, дом с деревянным полом — если у рабочего был земляной, с детской — если у рабочего был однокомнатный, и с уборной — в пампе неслыханная роскошь. Эти торговцы людьми подвергали себя серьезной опасности: если приисковые сторожа пронюхивали, что местных умельцев пытаются перекупить, нанимателей сажали под замок и избивали до полусмерти. И горе тому, кто попадался дважды: его выводили в пампу, секли, а напоследок пускали пулю в затылок.

В сманивании рабочих как раз и обвинил вошкинский начальник сторожевых Христа из Эльки, когда в понедельник вечером с двумя прихвостнями явился на площадь арестовать его.

Христос из Эльки только проснулся после двухчасовой сиесты. Охваченный странным счастьем, он некоторое время лежал на полу беседки-эстрады, скрестив руки под головой, и вспоминал свой сон. Приснилась ему Магалена Меркадо. В одеянии Святой Девы Кармельской она стояла на коленях посреди пустыни и молилась. Она словно преобразилась и стала еще прекраснее. Вдруг рядом с ней, будто сияющий мираж, появился образ его святой матушки, точно такой же, как в его последнем небесном видении. Магалена и матушка молились вместе, а он взирал на них с вершины холма, покрытого мягким переливающимся песком, похожим на золотую пыль. Потом его мать — за каждое ухо она заткнула по папироске, а голову повязала цветастым платком, как при жизни, — осенила себя крестом, что-то сказала Магалене на ухо и, словно подхваченная мягким смерчем света, растворилась в вышине. Лицо Магалены осветилось благодатью, она медленно поднялась, подошла к нему и сказала, что принимает предложение и будет бродить вместе с ним по дорогам родины все десять лет, что остаются до истечения обета. Аллилуйя Царю Царей!

Великолепный сон, лучше не бывает.

Он приподнялся и выглянул за перила эстрады. На площади собрался народ. Не иначе это его храп — «старый паровоз пыхтит», так о нем отозвался вчера один мальчуган — привлек общее внимание.

Дух его трепетал радостью.

Он бодро потянулся и прочел краткую молитву. Что ж, пора воспользоваться случаем и посеять в людях семя учения. Когда он выпрямился над перилами, гул на площади умолк. Христос из Эльки поднял руку и попросил всех подобраться поближе к беседке: сейчас он начнет проповедь.

Боже, как же отрадно проповедовать с высоты!

Вкрадчиво, словно добродушный отец, наставляющий любимого первенца, он в который раз начал с пресловутых нравственных поучений — «Истинная красота в том, чтобы с вниманием и послушанием относиться к родителям и любить свои обязанности»; добавил парочку духовных сентенций — «Ожесточенный сердцем не может быть счастлив; вера и добродетель — вот богатство» — и здравых помыслов на благо Человечества — «Люди образованные, старцы и супружеские пары обязаны подавать добрый пример остальным». Многие из этих поучений, сентенций и помыслов он так часто повторял, что слушатели вытвердили их наизусть. Однако через недолгое время его явно осенила благодать, он изменился голосом и ринулся с невиданным пылом излагать некоторые новые мысли, которые Всевышний внушил ему в последние дни на злополучном прииске. Разведя руки, будто на кресте, сверкая огненными черными очами, он втолковывал собравшимся: пустыня — лучшее место, чтобы ощутить присутствие Предвечного Отца, чтобы говорить с Ним.

— Не зря Священное Писание гласит, что сам Спаситель на сорок дней удалился в пустыню перед тем, как отправиться в мир с благой вестью. Потому следует помнить, братья и сестры: не все в пампе дурно. У вас есть то, что дороже серебра и золота. Это тишина пустыни. Самая чистая тишина на всей планете, самая подходящая, чтобы каждый из вас обрел свою душу, ибо в ней лучше всего слышно, что говорит нам Бог.

И в тот миг, когда он, горя вдохновением, учил, братья и сестры, прежде чем просить Господа внять нашим молитвам, надо научиться самим слышать Его, на площадь ворвался начальник сторожевых с двумя головорезами.

Все трое с карабинами.

Они грубо приказали ему немедленно сойти вниз.

Надо кое о чем его расспросить.

Проповедник, словно осененный Святым Духом, не обращал внимания на возгласы сторожевых и продолжал разливаться словесами с высот.

Криворотый велел подчиненным снять его силой.

Пока они взбирались по лесенке, Христос из Эльки к удовольствию сотни собравшихся запер вход в беседку на щеколду и вспрыгнул на перила, откуда повел проповедь дальше.

Лишь завершив речь, он отворил калитку и спустился с эстрады спокойно и благостно, точно ангел, покидающий седьмое небо. Внизу его тотчас окружили люди, громко возмущавшиеся арестом. Христос из Эльки стал прямо напротив старшего сторожевого.

Три карабина нацелились ему в грудь.

С непробиваемой торжественностью, гипнотически сверля собеседника взглядом, Христос из Эльки пододвинулся вплотную и начал распекать брата начальника сторожевых за то, что тот не имеет не малейшего уважения к делам Божеским, ведь Отец Предвечный…

Криворотой ткнул его кулаком в плечо. Нечего ему лапшу на уши вешать.

— Шагай, божок вшивый, — проревел, разбрасывая кругом брызги слюны. — И поговори мне тут еще про ангельские подштанники.

Он рванул святого за тунику, чтобы поторапливался.

Христос из Эльки не тронулся с места. Укрыл ладонью пятерню, вцепившуюся ему в плечо, заглянул сторожевому в глаза и ласково произнес:

— Что ж, если с тобой нельзя говорить о Боге, брат, я с Богом поговорю о тебе.

Начальник кисло сбросил руку Христа и возвысил голос, чтобы все слышали, в каком преступлении его обвиняют:

— Данный бродяга в женском платье, бородатый жулик, является, согласно полученным данным, нанимателем и работает на бордели Пампа-Уньон! Вот так, граждане!

Власти вменяли Христу из Эльки подзуживание двух трудящихся с тем, чтобы означенные трудящиеся покинули прииск и уехали работать в селение Пампа-Уньон. Его жертвой стала, во-первых, кассирша пульперии, сеньорита Марианхель Кабрера, компетентная служащая, до сего дня отличавшаяся примерным поведением. Сегодня утром она сбежала со всей утренней выручкой. Во-вторых, на удочку проходимца попался горнист Педро Паломо, один из лучших музыкантов местного оркестра с пятилетним стажем работы на прииске. Полагали, что он выступил сообщником кассирши. Помимо того, Церковь в лице падре Сигфридо обвиняла Христа из Эльки в преступлении против законов Божиих и присвоении права на таинство венчания. Под таким предлогом действовала компания. Однако все тут же заподозрили, что собака в другом месте зарыта: просто стукачи донесли гринго про бунтарскую речь, которую проповедник произнес в профсоюзе на вечере по случаю годовщины резни в школе Санта-Мария в Икике.

Сторожевые уже собирались наброситься на него и скрутить, как вдруг Христос из Эльки отскочил назад и, вызвав одобрительный рев публики, в два прыжка оказался на перилах эстрады. Оттуда он объявил, что сейчас взлетит. Взлетит, аки птицы небесные. Взлетит, дабы безбожники уверились в том, что он избранный Отца Предвечного.

— Дабы раз и навсегда уяснили силу Отца Небесного, Бога Всемогущего, Владетеля Воинств!

Криворотый со сподручными застыли в ожидании, а некоторые верующие кричали, чтобы не вздумал, не дай бог, шею сломает. Христос из Эльки выругал их маловерами, церемонно подобрал подол и опасно приблизился к краю перил. Держась за столбик и еле сохраняя равновесие, он принялся молиться Агнцу Господню, чтобы сжалился над этими святыми Фомами, над ожесточенными сердцем, которым непременно требуется видеть, чтобы верить, а не понимают, простаки, что надобно верить, чтобы видеть, только так мир и преобразится.

Он поправил плащ из лиловой тафты, отбросил космы со лба, распахнул длинные костлявые руки и под испуганный женский визг шагнул в пустоту.

Как это происходило везде и всегда, некоторые свидетели впоследствии, за игорными столами в профсоюзе, клялись Богом и мартышкиным хреном, землячок, что малахольный в рясе замахал руками, как больной пеликан — крыльями, и пролетел-таки несколько метров, прежде чем мешком брякнуться оземь.

Эстрада в Вошке не отличалась высотой, поэтому падение не имело тяжелых последствий — разве только ссадины на коленках и локтях. Когда верующие подняли и отряхнули святого, Криворотый моментально заломил ему руку за спину.

— А ну пошел, сука, — прошипел он злобно, — или прямо тут прикладом забью!

К этому часу толпа разрослась вдвое. Всю дорогу до участка сторонники Христа — в основном женщины и дети, — шли за конвоем и выкрикивали лозунги протеста. У входа сторожевые расшугали их, а Христа под дулами карабинов ввели в здание. Внутри его затолкали прямиком в единственный «клоповник». Он рухнул на колени в углу. Криворотый приказал запереть окна и двери, а если кто сунется ближе, стрелять в воздух. Намотал ремень на кулак и закрылся с арестованным в камере. Не теряя времени, он приступил к допросу и угрозам.

— Не признаешься — убью, как собаку, и схороню там, где и Дурачок-с-Помелом не найдет! — рычал он.

Из угла коленопреклоненный Христос из Эль-ки спокойно отвечал:

— Истинная жизнь со смертью начинается, брат.

— Разуй уши, Христосик почечуйный, — Криворотый огрел ремнем цинковую стену, — и свои загадочки библейские прибереги. Не скажешь, на какой бардак в Пампа-Уньон работаешь, — выведем тебя в пустыню, пустим пулю в жопу и бросим, как собаку, в канаве.

— Я правду сказал. Я проповедник, проповедую Царствие Божие и Его суд праведный, даю советы для доброго расположения и учу здравым помыслам на благо Человечества.

Криворотый присел на корточки и подергал Христа за волосы.

— Что-то больно изысканно для правды, попрошайка ты вшивый!

Христос из Эльки благостно посмотрел на мучителя.

— А правда — она многоголосая, брат, — сказал он.

— А ну цыц браткать мне, проповедник хренов! — На лице Христа вновь осели брызги слюны сторожевого.

На тот случай, если он, козел, не знает: управляющий дал добро делать с ним, мудаком, все, что угодно. Так что лучше пусть оставит дурость и признается. Никакое он не воплощение Христа или кого там, а самый настоящий бордельный наниматель, торговец телками. Вот она, правда-то.

— Это твоя правда, брат, — ответствовал Христос из Эльки, не отрывая от него взгляда.

— Моя и всехняя, мать ее за ноги, — взорвался Криворотый. — Или ты, может, не хотел увезти Магалену Меркадо? Тоже отпираться станешь?

Христос из Эльки ничего не сказал.

У начальника сторожевых заблестели глаза. В точку попал. Он уселся на пол напротив арестанта, вытащил сигарету и закурил. В свете спички вид у него стал еще гаже. Лицо напряжено, словно ловчая птица присматривается к добыче. Сквозь щербину в заячьей губе он выдул кольцо дыма прямо в бороду Христу. И процедил:

— Удумал, значит, единственной поблядушки нас лишить, Христос-хреносос.

Христос из Эльки хранил молчание.

— А могу ли я узнать, какой дом терпимости тебе ее заказал?

— Ну, не в ученицы же ты ее берешь.

Христос из Эльки заморгал.

— Ах вот оно что! — ощерился Криворотый. — Себе ее забрать хочешь, в личные Марии Магдалины. Вы полюбуйтесь на этого поганца. А сам-то взахлеб рассказывает про грех похоти и всякую такую дрянь. Да ты сам дьявол, Христос-хреносос. Дьявол в рясе.

Христос из Эльки долго молчал. Сжав ладони на уровне груди, так что они почти скрылись за растрепанной бородой, он, казалось, усиленно обдумывал следующую фразу. Потом открыл рот и тихо и медленно, почти по буквам, изрек:

— Дьявол — криворотый.

Начальник сторожевых не ожидал такого удара. На мгновение он оцепенел, словно боксер, которому влепили в челюсть, пока судья зачитывал правила боя. Затем встрепенулся, вскочил на ноги, отшвырнул хабарик и с оттяжкой хлестнул Христа ремнем по лицу.

Из рассеченной щеки хлынула кровь. Не опуская глаз, дрожащими губами он как бы самому себе повторил:

— Дьявол — криворотый.

Начальник сторожевых сгреб его за бороду.

— Так, значит, правду говорят, блохастый. Ты на улицах поучаешь, будто дьявол — криворотый. То есть я для тебя дьявол, так, что ли?

— Ты сказал, не я.

— По твоему разумению, божок чесоточный, врожденный недостаток делает из меня демона. Да разве я виноват, что таким родился?

— Мы не виноваты в том, с каким лицом родились, брат, — пробормотал Христос из Эльки. — Виноваты мы в том, какое выражение лицу придаем.

Криворотый вновь обрушил на него ремень.

17

«В Вошку полоумные, как мухи на мед, слетаются», — заметил дон Сесилио Рохас, управляющий кинотеатра, когда узнал о прибытии Христа из Эльки. Договорив, он с оглушительным звуком выстрела шваркнул на стол костяшку — отдуплился — и, довольный до безобразия, откинулся на стуле, не вынимая изо рта спичку, как всегда во время игры.

Традиционная партия в домино стартовала, как только в кинотеатре начался вечерний сеанс. Дон Сесилио Рохас появился в приятном расположении духа: фильм был про ковбоев и народу набился почти полный зал. И вовсе не важно, будто ненароком обронил он, что все билеты продаются сегодня в полцены, а старикам и детям вход бесплатный.

— Своего рода мой личный вклад в поддержку рабочих с семействами, пока идет забастовка, — заключил он, чтобы все окончательно поняли: как ни крути — хороший он человек.

Дон Каталино Кастро, начальник станции, сдвинул на затылок свою адмиральскую фуражку и искоса глянул на киномагната:

— Ну уж, сеньоры пассажиры, — протянул он, — не будем преувеличивать. Не так и много у нас умалишенных. Считайте сами: Дурачок-с-Помелом, благочестивая шлюха да этот жлоб, который невесть откуда явился, смердит, как скунсова моча, и мнит себя Иисусом Христом, — от силы трое.

— Позвольте, а как же дон Тавито, мастер старческой декламации строк своего тезки Густаво Адольфо Беккера? — промурлыкал дон Сесилио Рохас, гоняя спичку из одного угла рта в другой.

— А тощий мясник из пульперии, у которого нос как топор? — вставил Элисео Трухильо, глава оркестра, отбивая пальцами ча-ча-ча из граммофона[23].

— А он что, тоже не в себе? — невинно поинтересовался дон Олвидо Титичока, хозяин бойни.

— Разумеется! Кто же в себе женится на такой страшной тетке, как донья Лошадиная Морда? — расхохотался во все тридцать два зуба оркестрант.

— Это через какое стекло посмотреть, — степенно молвил владелец бойни, боливиец по происхождению.

— Как так, пассажир Титичока? — удивился начальник станции, подымая косматую седую бровь в знак согласия с управляющим кинотеатра. — Что это за волшебное стекло такое, которое уродин красавицами представляет?

— Деньги, какое же еще, дорогие земляки, — наставительно отвечал дон Олвидо. — Сквозь это стеклышко на что ни глянь — все лучше будет. Будь, к примеру, дон Анонимо богат, все мы видели бы в нем не несчастного безумца, а слегка эксцентричного приятного господина. Равным образом почтенная сеньора супруга упомянутого мясника, стоит ей получить наследство и заделаться миллионершей, перестанет быть страхолюдиной и обзаведется экстравагантной экзотической красотой.

Из граммофона Клуба служащих полилась «Тропическая тропка»[24] в исполнении Лупе Паломеры — песня вот уже несколько лет кряду не выходила из моды, и ее крутили на всех радиостанциях. Элисео Трухильо сменил тему и рассказал, что это болеро обрело такую известность во всей Южной Америке, что служанки распевали его непрерывно, пока выбивали ковры, мыли окна или мели тротуары перед хозяйскими особняками. В богатых домах больших городов даже стали появляться объявления:

Требуется служанка, которая не поет «Тропическую тропку».

Владелец бойни, партнер киношника по домино, который в эту минуту медленно и, в отличие от товарищей, бесшумно перемешивал костяшки, оставил байку без внимания, вернулся к основной теме и полусерьезно, полушутливо ввернул:

— Если обнаружатся еще сумасшедшие, придется нам, земляки, добывать stultifera navis[25].

Дон Олвидо Титичока слыл в селении человеком ученым, и приятели, наградившие его кличкой Просвещенный Мясник, привыкли к его разглагольствованиям. Все знали, что дома он держит иллюстрированную энциклопедию в двенадцати томах и на сон грядущий непременно листает один из них. Словом, никого не удивляли его чудные суждения о самых обыкновенных и пошлых вещах; надо было только дождаться, как сейчас, пока он соизволит объяснить, что же такое, черт его дери, сказал или хотел сказать. Однако мясобоец отличался сдержанным нравом и не торопился разжевывать смысл фразы.

Наконец, расставив костяшки по порядку от меньшей до большей и с наслаждением почесав похожие на вяленое мясо складки на шее, владелец бойни повел рассказ: в конце Средних веков на европейском континенте власти спасались от засилья умалишенных, от которых в деревнях было не продохнуть, тем, что, как собак, отлавливали их, отвозили в ближайший порт, сажали на маленький корабль, а уже в открытом море, вдали от городов, команда ссаживалась на шлюпки и бросала судно вместе с горемычными безумцами на произвол судьбы и волн, чтобы природа сама заботилась об их жалком существовании.

— Называлась эта штука Корабль дураков.

Элисео Трухильо перестал мурлыкать «куда ты увела ее, тропическая тропка» и заметил, что эта легенда, должно быть, и навела Легавого Ибаньеса[26] на мысль арестовывать голубых, грузить на военные корабли и вывозить в открытый океан. Но военными кораблями не побросаешься. Куда там. Поэтому диктатор немного изменил идею Корабля дураков (Корабля пидоров в данном случае): пассажиров не оставляли на произвол стихии, а заботились о их судьбе до самого конца: привязывали к ногам рельс и спихивали в воду.

— Надо думать, в Средние века, — продолжал глава оркестра, знаменитый не только склонностью к кутежам, но и сочувствием к Социалистической рабочей партии, — тогдашние заправилы тоже избавлялись от врагов, выдавая их за психов, как наш диктатор пускал на дно самых шумных профсоюзных вожаков под предлогом, будто они голубые.

И вновь подхватил болеро, барабаня пальцами по столу:

Клялся любить меня всегда,

не забывая никогда

волшебной ночи подле моря.

Начальник станции сощурился от дыма своей же сигареты и высказался в том смысле, что Корабль дураков, скорее всего, уже проплывал по здешней пустыне. Разве глубокоуважаемые пассажиры не помнят, какую бригаду душевнобольных пригнал в пампу мерзавец Панчо Карроса?

— Тогда уж Поезд дураков, — усмехнулся дон Сесилио Рохас. — В пампу-то они попали поездом, верно?

— Верно, но с юга их доставил пароход, — возразил начальник станции, вынул сигарету изо рта и зашелся наждачным кашлем так, что аж фуражка набок сползла. — «Лаутаро» вроде бы. Взял их на борт в Талькауано на следующий день после землетрясения, а высадил в Антофагасте.

Даром что тема выдалась затасканная, приятели охотно разговорились о легендарной психбригаде с юга. Может, ее и не было никогда. Нынче уж не найдешь того, кто мог бы поклясться, что знаменитая партия сумасшедших, высадившаяся в пампе после страшного землетрясения в городах Чильян и Консепсьон, — не выдумка.

Некоторые обитатели Вошки — и среди них дон Каталино Кастро — утверждали, что слышали историю от самого Панчо Карросы, когда того по пьяни подзуживали собутыльники. В день землетрясения — говорят, хвастливо рассказывал Панчо Карроса, — он находился в провинции Био-Био, обрабатывал местных крестьян. Дело шло из рук вон плохо, потому что после селитряного кризиса 1929 года много народу вернулось из пампы. Слухи про истинное житье-бытье в Атакаме быстро разлетелись по всему югу, и желающих ввязываться в авантюры с селитрой почти не осталось. Панчо Карроса работал уже месяц, а окучить успел всего пятнадцать человек, хотя по договору обязан был доставить компании не меньше сотни. Он уж и не знал, где бы раздобыть еще «голов» — так он изящно отзывался о заманенных им в пампу несчастных, — как вдруг случилось одно из самых крупных землетрясений за всю историю страны, разрушившее в провинции восемьдесят процентов всего жилья и унесшее жизни двадцать пяти тысяч человек.

Началось оно 24 января 1939 года около полуночи, рассказывал Панчо Карроса. Он как раз облокотился на стойку одного бара в городе Консепсьон и вальяжно расплачивался крупными купюрами, чтобы впечатлить компанию гуляк, сами видите, друзья, в пампе деньжата на земле валя… и тут эта самая земля сотряслась. В заведении сразу же обрушился потолок, и наниматель выжил только благодаря интуиции и ловкости: вовремя забился под стойку. Отсидевшись, он выполз из-под обломков и пошел к гостинице. Кругом царил ад кромешный. Он огибал развалины домов и трупы, слышал стоны погребенных заживо и плач тех, кто метался и звал родных, и вдруг набрел на разрушенное здание сумасшедшего дома. Перед единственной выстоявшей стеной — фасадной — ютились пациенты. Никаких санитаров и сторожей при них не было. Умалишенные выглядели тихими, даже не скажешь, что психи. Буйные наверняка воспользовались катастрофой, чтобы сбежать, а они, безвольные, безразличные к разворачивающейся кругом трагедии, жались к дверям, не зная, куда податься.

Наниматель — вспоминал дон Каталино Кастро — моментально сообразил, как поступить. Пустив в ход неподражаемое красноречие, заслужившее ему славу лучшего торговца людьми во всех кантонах пампы, он в два счета уговорил психов следовать за ним.

— Как дудочник — крыс в детской сказке, — блеснул эрудицией хозяин бойни.

Приятели с удовольствием представляли себе, как выглядело стадо полоумных, ведомых Панчо Карросой в непроглядной тьме мимо руин к вокзалу. Наверное, они шли гуськом («или парами за ручку, как школьники на экскурсии», — фантазировал Элисео Трухильо); их освещало зарево пожаров, бушевавших по всему городу, и пугали сирены карет «скорой помощи» и мертвые тела, которые то и дело попадались на пути.

Однако на вокзале выяснилось, что железная дорога на сотни километров к северу и югу вышла из строя и починят ее не раньше чем через две недели. Панчо Карроса, тертый калач, принял молниеносное решение и развернул свою колонну в сторону порта Талькауано. На следующий день они погрузились на пароход «Лаутаро», направлявшийся в Антофагасту. За два дня стоянки в Кокимбо наниматель поднабрал еще людей и перемешал их с сумасшедшими.

18

Когда Старый Бур принес Магалене Меркадо весть об аресте Христа из Эльки, она готовилась принять одноногого рабочего, слывшего лучшим токарем прииска. На углу меж тем ошивались и косили под дурачков двое других прихожан, толстяк и верзила, оба продавцы из пульперии. Они лениво болтали о стачке и незаметно поигрывали руками в карманах штанов.

Магалена Меркадо, разумеется, страшно огорчилась тому, что стряслось с проповедником, но долг превыше всего. Поэтому, узнав новости, она не сразу кинулась на выручку Христу, а сначала обслужила всех трех клиентов. Двое — мастер токарного дела и толстый продавец — принадлежали к тому типу мужчин, которых она именовала «чудаковатыми». Токарю, несмотря на отсутствие одной конечности или как раз в силу этого недостатка, нравилось заниматься любовью стоя. Едва раскачиваясь на своей сиротливой ноге, он по мере приближения к развязке все громче пыхтел и просил ее царапать, да посильнее, деточка, сильнее, бледный обрубок второй ноги. Продавец же по причине неких событий детства, о которых обещал ей как-нибудь рассказать, любил делать это под кроватью. Иначе не мог. Магалене приходилось стелить на пол одеяло, чтобы не выпачкать в земле зад. И хотя бронзовая кровать отличалась высотой, толстяк, бывало, так раззадоривался, что поднимал ее спиной.

Отпустив третьего прихожанина и сделав записи в большой тетради, поскольку все трое обслужились в кредит, она собралась навестить проповедника. Тронула румянами щеки, послюнила палец, подправила брови и повязала голову черным платком. Юбку переодевать не стала, а вот блузку по размышлении заменила на более открытую, с декольте до середины груди.

Преклонив колени, простилась с Богородичкой и прихватила бумажный пакет, все еще валявшийся в кухне на скамье. Мало ли Христу из Эльки понадобятся в темнице личные вещи.

Но тут ее взяло любопытство, и она опрокинула содержимое священного пакета на стол: кроме пары захватанных брошюр и Библии в твердой обложке, ничего божественного там не обнаружилось. Черные трусы, использованный носовой платок, застывший в форме хризантемы, куски мыльного дерева, чтобы мыть голову, бакелитовая мыльница с бруском мыла «Цветы Правии», несколько грецких орехов, сушеный инжир, коробок с тремя спичками, обернутая дерюгой бутылка из-под английского коньяка, полная воды.

Обозрев скромное имущество проповедника, Магалена Меркадо устыдилась своего порыва: негоже шарить по вещам истинных святых. Складывая скарб в пакет, она обнаружила в страницах Библии пожелтевшую фотокарточку, женский портрет. Судя по чертам лица, это матушка Христа из Эльки. Надпись на обороте подтвердила догадку. Заголовок был выведен красными чернилами волнистым почерком ребенка, которому впервые доверили сложное каллиграфическое задание: Святейшая память — моя обожаемая маменька донья Роса Вега де Сарате. Ниже шли строки:

Мама, мама — слово это,

словно райской птицы пенье.

Навсегда дитя согрето

маминой любви гореньем.

Когда Магалена Меркадо вышла из дома, вечерело. Бедные лачуги из цинковых листов в сумерках выглядели еще беззащитнее. По земляным улицам не так-то просто ходить на каблуках, особенно там, куда женщины за неимением канализации выливают тазы с грязной водой. Кое-где невыносимо несло мочой и дерьмом.

У участка творилось черт знает что. Десятки людей, в большинстве — женщин и детей, оглушительно требовали немедленно отпустить проповедника. Сторожевые сдерживали смутьянов карабинами. Никому не давали приблизиться к дверям. Магалена Меркадо обратилась к самому юному охраннику. Он отправился переговорить с начальником, и через некоторое время ей разрешили войти.

Ей одной и никому больше.

В камеру без окон сквозь щели в цинковых стенах проникало ровно столько воздуха, чтобы не задохнуться. С потолка свисала сороковаттная лампочка, обсиженная мухами. Христа из Эльки она не застала, как ожидала, молящимся на коленях Отцу Предвечному. Он съежился в углу у двери и утирал нос, уставившись в пустоту.

Все лицо было в крови.

Сторожевой поставил ей у входа низкую деревянную скамеечку и, прежде чем удалиться, сухо обронил:

— Десять минут, не больше. Приказ начальника.

Магалена Меркадо подтащила скамеечку к проповеднику. Горестная фигура напомнила ей страдающего Христа. Ее переполнила чистая жалость. Она сняла с головы платок и вытерла кровь. Потом с животным трепетом вылизала раны, как львица вылизала бы больного детеныша.

Ни один не произнес ни слова.

Молчали они долго.

Наконец Христос из Эльки, не глядя на нее и не переставая шуровать пальцем в носу, спросил, почему Криворотый впустил ее. Не дождался ответа, кивнул на ее декольте и фыркнул:

— Вы, дщери Евы, известно, обладаете всеми ключами от мира сего. Стоит лишь выставить груди напоказ — и вот, двери отпираются и запираются по вашему хотению.

Магалена Меркадо объяснила, что важный прихожанин, который ходит к ней по ночам, ну, тот, про которого она рассказывала в день приезда святого, — это сам сеньор управляющий. А начальник сторожевых всегда отвозит ее домой к гринго, если тому так хочется.

— Криворотый один знает, что я обслуживаю гринго. То есть ему одному полагается знать.

— Он не спрашивал про план рабочих, — пробормотал Христос из Эльки.

— Какой план? — пытливо спросила она.

— Взорвать завод.

Магалена Меркадо застыла, ошарашенная.

— Не знаю, о чем вы, Учитель, — сказала она.

Христос из Эльки хотел было ответить, но потом мотнул головой, как бы не удостаивая вниманием малоинтересную тему, вытер сопли с пальцев о складку туники, посмотрел Магалене в глаза, глубоко вздохнул и наконец решился поведать ей, зачем явился, зачем пересек полпампы и едва не достался стервятникам. Эти слова щекотали ему нутро, словно вихрь обжигающего песка. Поэтому он не осмелился выложить все разом — дух его трепетал, как молодой жаворонок перед неизбежностью первого полета, — а долго ходил вокруг да около, вертелся на одном месте, будто пес, пытающийся укусить себя за хвост. Что-то мямлил про горести и лишения первых десяти лет служения, неисчислимые унижения и обиды. Да, сестра, десять лет миряне его не жаловали, ох не жаловали, ругали еретиком, да еще и принимали за отъявленного безумца. Просто, сестра Магалена, вы и сама, наверное, замечали: когда мы, верующие, говорим с Богом, считается, что мы молимся, а когда Бог говорит с нами, считается — что мы несчастные шизофреники. Хотя он уже и внимание обращать перестал на издевки над его свободной наружностью. Само собой, привык. Господь свидетель. Но иногда люди переходят всякие границы дурости. Даже за государственного шпика его принимали, вот шуты гороховые. Смех и грех, а, сестра? Иные обвинения, однако, подавляют его дух и вгоняют в тоску: ему горько, что его считают шарлатаном, мошенником, наглецом, который пользуется невежеством и доверчивостью сельских жителей, — вот как отзываются о нем разные шаромыжники, возомнившие, будто ухватили правду за хвост. Но он может поклясться, что в жизни ни гроша ни у кого не просил и пожертвований не брал, как берут с паствы бессовестные католические священники и пасторы евангелистских церквей. Более того, он никогда не жаловался на все подобные оскорбления, потому что в самом начале, еще до того, как выйти в мир со здравыми помыслами на благо Человечества, дал обет оставаться спокойным и глухим к любой обиде, в память о покойной матушке обещал не поддаваться гневу и низменным порывам, но за ненависть платить любовью, за дерзость — добротой, за кичливость — скромностью и никому не отвечать высокомерно или сердито, как бы ужасна ни была грубость, брошенная все равно кем — взрослым человеком, хоть штатским, хоть военным, или неразумным юнцом. До сих пор, сестра Магалена, он изо всех сил старался соблюдать обет. Впрочем, как обыкновенный полевой грешник, каковым и является, он должен признаться, что порою дьявол так наподдавал ему хвостом, что он уже готов был взбунтоваться против Предвечного Отца, отречься от Него, подобно Петру, из-за того, что Господь не препятствовал творящимся против него козням. Серьезно вам говорю, сестра. Видно, мир на грани гибели, раз с дурных берут пример, а добрых обрекают на поругание. Ведь люди имели подлость сомневаться даже в его мужской сущности. Вы не ослышались, сестра. Его мужественность подвергали сомнению. Поэтому-то он и явился в Вошку, заслышав о ее поклонении Святой Деве, житии по Божию закону и неизмеримой любви к ближнему: он хочет просить ее стать его ученицей, да, сестра, с огромным уважением он просит уехать с ним и сопровождать в проповедническом крестовом походе. Потом он рассказал о Марии Энкарнасьон, его первой Магдалине, о том, какая она была праведница, как хорошо справлялась с ролью помощницы и как одним дождливым вечером нагрянули ее родичи и силой отняли ее. И о двух апостолыпах, которые появились позже, деревенских девушках с юга, очень верующих, одна из Тальки, вторая из Лаутаро, добрых и скромных, словно трава на пастбище, тех, что поначалу проявляли истинную жертвенность, но вера их оказалась не долговечнее цветка в пустыне.

Христос из Эльки говорил и смотрел ей в глаза, словно желая соблазнить ее не только словесными чарами, но и гипнотической силой взгляда. В его зрачках, казалось, горела та самая неопалимая купина, из которой Господь воззвал к Моисею на горе Синай. Магалена Меркадо слушала молча, слушала и смотрела на него с бесконечной жалостью, как всегда смотрит женщина на мужчину, когда тот покорно и робко, с собачьим выражением в глазах, преподносит ей на блюдечке свое сердце.

Когда проповедник завершил речь — нечто среднее между признанием в любви, молебном и упражнением в прозелитизме, — она достала пачку сигарет «Опера», предложила ему — спасибо, он не курит, — с наслаждением затянулась, выдула дым ртом и ноздрями и только тогда заговорила. Ей очень жаль, Учитель, но ей никак невозможно сопровождать его в служении. Лучшего и желать нельзя, чем следовать за таким святым мудрецом, как он. Но она должна оставаться в Вошке. У нее тоже есть вроде как обет, только не на несколько лет, а на всю жизнь.

— До самой смерти моей, — вымолвила она.

Обет дан не ее матери, также покойной, да простит ее Господь и упокоит на злачных пажитях, а Святой Деве Кармельской. Может, если их пути вновь пересекутся, она и расскажет ему, в чем состоит ее покаяние.

На прощание она поцеловала его в лоб.

— Будьте благословенны, Учитель.

Он промолчал.

На улице все еще стояли протестующие. Кое-кто — в основном мужчины — подошел спросить, как здоровье Христа из Эльки.

Не считая раны на лице, он чувствует себя хорошо и находится в добром расположении духа. Но Магалена Меркадо опасается, как бы сторожевые, упившись под вечер по обыкновению, не избили его. Или, хуже того, получили приказ увезти его с прииска и сдать карабинерам в Пампа-Уньон. И она взъярила всех идти на митинг к зданию правления.

— Сторожевые здесь ничего не решают, — сказала она. — Так, лакеи.

Все согласились. И она лично стала во главе колонны.

19

После выхода из сумасшедшего дома Доминго Сарате Вега, раз и навсегда зарекомендовавший себя как Христос из Эльки, начал настоящий крестовый поход. Первые публичные речи и приватные беседы он посвятил рассказу о том, какой волнительной вышла его первая поездка в Сантьяго. В припадке божественного рвения и гордыни он хвастал, что на перронах вокзала Мапочо его ждали не три тысячи человек, как писали газеты, и даже не семь, как утверждали радиостанции, желая принизить значимость события. Нет, братья и сестры, нам с Отцом Предвечным прекрасно известно, что куда больше душ дожидались там моего слова. Отец Предвечный знает об этом, ибо в мире без его ведома и листок не колыхнется, а я — из десятков писем и телеграмм, ежедневно приходивших в Приют Воздержания. В этой корреспонденции его самые верные последователи сообщали, что на вокзале Мапочо собралась толпа из тридцати тысяч мужчин, женщин и детей, исполненных веры и трепета. Если бы господа карабинеры не задержали его в Юнгае, его вступление в столицу превзошло бы даже встречу, которую народ устроил Тани Лоайсе[27], когда тот вернулся, завоевав звание чемпиона мира в весе мухи не где-нибудь, а в Соединенных Штатах Америки. Однажды в родных землях и ему довелось встретиться и перекинуться парой слов со знаменитым бойцом-северянином Эстанислао Лоайсой Агиларом. За чашкой чая в одной из кафешек Муниципального рынка спортсмен признался ему, что секрет его успеха на ринге — «бульон из затылка», иными словам, бычья кровь, которую он с детских лет пил дымящейся прямо из черепа только что зарезанного животного. А я отвечал брату Тани: как ему придает мощи кровь рогатого зверя, так мне сил и вдохновения, чтобы ни на день не прекращать проповедовать слово святое, придает кровь распятого Христа, благословенная кровь, все еще омывающая и очищающая наши прегрешения. Чемпион выслушал меня и почтительно согласился. Аллилуйя Отцу Предвечному. Однако, возвращаясь к теме моего путешествия в столицу, братья и сестры, должен заметить, что, если бы не явление дьявола под личиной лейтенанта карабинеров, мое прибытие стало бы столь же славным, как вход Господень в Иерусалим. Впрочем, некоторое сходство все же осталось: Спасителя, как только он оказался в Святом Граде, римские солдаты по навету иудейских первосвященников пленили и отправили на Голгофу, а его силы правопорядка по навету церковных властей пленили и отправили в Приют Воздержания, известный в народе как Дом Бесноватых. И все же всякому известно, лихорадочно твердил он, что власти пошли на это из страха, как бы пыл тысяч его почитателей не затмил высочайший визит принца Уэльского, который в те дни как раз прибыл в страну по официальному приглашению правительства. Вот где собака зарыта, братья и сестры, завершал он в экстазе речь, и пусть Всевышний покарает меня, если я вот на столечко вру. Благословен Господь Всемогущий. В первых поездках по стране он также не стеснялся рассказывать об увиденном и пережитом в Приюте Воздержания. Прирожденный актерский талант и недюжинная сила убеждения завораживали слушателей, когда он описывал, как в холодные зимние месяцы просил отключить горячую воду, во все время заключения отказывался выходить из палаты на солнце и свежий воздух, как остальные пациенты, и не притрагивался к молоку и мясу ни в каком виде. Яичницу и ту от них не брал, многозначительно говорил он, подымая указательный палец.

Только раз в неделю съедал горсть фасоли или бобов да какой-нибудь дикий плод. И за все это время, дорогие братья и сестры, вот и говорите после, что чудес не бывает, я не потерял и не набрал ни миллиграмма веса. И непринужденно продолжал: в бытность мою в упомянутом учреждении меня регулярно навещали и осматривали ученые, ведшие с ним долгие беседы о философии, богословии, математике и прочем вздоре, и все они со временем уверовали и так и сообщили директору психлечебницы — тому самом болвану, который осмелился раструбить газетам, будто он страдает каким-то там «хроническим бредовым расстройством с проявлениями мистического бреда», — мол, пациент Доминго Сарате Вега, более известный как Христос из Эльки, — и вправду человек святой, посланец христианской веры, а безумны те, кто потешается над ним и сомневается в его богоизбранности. И каждый день, сверкая черными глазами, продолжал он, мне приходили бесчисленные послания с юга и севера, письма и телеграммы от честных христиан, которые ободряли меня и помогали пережить мучения, а также любезно предлагали мне бескорыстную помощь, какая бы ни потребовалась. Но я от всего отказывался, ничего не принимал и лишь оставался тверд в намерении и дальше служить Господу, хотя вынес страшные телесные и духовные страдания и знал, что еще больше страданий впереди — и все ради обета, данного моей матушке, обета, от которого я не думал отрекаться. Мой дух полностью сознавал эту решимость, несмотря на то что после испытания, которое мне устроили шишки из Министерства здравоохранения — они ведь все блюдут, даже умственное здоровье людей, — мне предстоял в мире еще более тяжкий крестный путь. Но моя вера во Всевышнего пересилила: не зря же я некогда удостоился видения и помазания самого Сына Божия. И все же, пусть многие и не замечали в нем посвященного, пророка, подчиняющегося божественной воле, не все шло скверно в эти десять лет евангельской миссии, крестового похода по всей стране — «Стране длинной и худой, словно Сын», любил он повторять в проповедях — от северного города Арика до южной оконечности Пунта-Аренас. Он свершал поход пешком, на телегах, на автобусах, на автомобилях, на поездах — товарных и пассажирских, — на лодках, на плотах, на кораблях и, во славу Божию и на зависть фарисеям, даже сподобился во времена тучных коров летать, преудобно рассевшись в самолетах, и видеть округлость Земли с того самого угла, откуда видят ее благословенные глаза ангелов. Хвала Всевышнему. И тут же довольно заявлял, что, хоть и неоднократно предлагали, он ни разу не воспользовался ни одним средством передвижения без билета. И вообще никому и нигде не оставался должен — ни за постой, ни за мелкие расходы. Не соглашался даже на бесплатную чистку сандалий, если какой-нибудь мальчишка или безногий, тронутые Святым Духом, не хотели брать с него денег. Он раздавал слово Евангелия на улицах, площадях и рынках всех городов страны, произносил речи с трибун и помостов бесчисленных общественных организаций, но другое угнетало его дух: никогда он не выступал с амвона в церкви. Не проповедовал в Доме Божием. Падре всех приходов и пасторы всех евангелистских храмов чурались его, точно дьявола, и угрожали верующим отлучением, если те осмелятся подойти к нищему, не стеснявшемуся величать себя Посланником Христовым на Земле. Однако божественной благодатью, где бы ни ступали его паломнические сандалии, где бы ни появлялся его неуклюжий силуэт народного Христа, собиралась влюбленная толпа. И он всегда знал, что, помимо самых небогатых и необразованных людей в каждом городе или селе, послушать его приходят всякие светила: выдающиеся ученые, сведущие в общественных, юридических и философских науках. Они являются прощупать его, проверить, просверлить пытливым взглядом, записать его речи, его выражения и поговорки, чтобы затем ославить в газетах или на зачуханных радиостанциях. «Перед нами бедный неграмотный крестьянин», — заявляли эти ученые фарисеи. Они, маловеры, считали его речи скорее человеческими, нежели божественными, годными для домашнего применения, а не для духовного роста, а чудеса — никакими не сверхъестественными, напротив — мелкими и скучными. «Чудеса ни за чем», — так называли эти начитанные безбожники случаи вроде того, что произошел в кабаке на прииске Буэнавентура. Христос из Эльки тогда сумел усадить за один обеденный стол станочников и забойщиков — дело в пампе неслыханное: все знали, что между теми и другими идет вечная непримиримая война и рядом друг с другом они не садятся нигде — ни в кино, ни на площади, ни на матче по боксу. В тот же раз (рассказывали в восторге официантки) святой муж во главе стола благословил пищу, а обе бригады повторили за ним молитву и отобедали, словно старые друзья. Они угощали друг друга сигаретами, читали газету — станочники знали грамоту, забойщики — нет, — а после по-братски травили анекдоты и поднимали за дружбу стаканы абрикосового компота. Еще одно чудо, у которого было сколько угодно очевидцев, случилось в поезде «Меридиан Север-Юг», когда в вагоне, набитом возвращавшимися в пампу шахтерами, Христос из Эльки попытался воскресить умершую в пути девочку. Говорят, после неудачной попытки — он положил руку на лоб покойнице и громогласно просил небеса вернуть ей жизнь — Христа вытолкали из вагона, осыпая оскорблениями и плевками, и только потом пассажиры в изумлении заметили, что после наложения рук страдальческое выражение на восковом личике девочки сменилось нездешне благостным. Третье чудесное происшествие, природного свойства, многие склонны были списать на галлюцинации. Ветреным днем на окраине одного прииска в кантоне Токо Христос из Эльки мановением руки и несколькими словами упрека остановил в воздухе яростную песчаную бурю, угрожавшую разорить выстроенный из цинковых листов поселок. Говоря о чудесах, его враги не уставали повторять заезженную историю про то, как на станции Пуэбло-Ундидо он взобрался на дерево и объявил, что сейчас взлетит. Некоторые утверждали, что дело происходило на выселках оврага Лейва, другие — что на рыночной площади в Антофагасте. А самые башковитые поясняли, что во всех трех упомянутых местах и еще много где, поскольку время от времени проповеднику требовалось доказывать людям свою богоизбранность и заодно, если вера начинала изменять ему, убеждать в ней себя самого. Ритуал оставался неизменным: объявив о полете, во время которого Отец-Искупитель, Бог Земной и Небесный поддержит его в воздухе чудесной силой, он карабкался на дерево или куда угодно, лишь бы повыше, и сигал в пустоту, причем безумные глаза его сияли беззаветной верой. Почитатели Христа клялись, что иногда ему удавалось парить несколько метров, прежде чем невозмутимо рухнуть не землю, но закоснелые фарисеи возражали и, смакуя историю, рассказывали иное: полоумный Христос так разбивался о мостовую, что апостолам — бывало, при помощи тех же безбожников, пришедших позубоскалить, — приходилось утаскивать его в ближайшую больницу или фельдшерский пункт. И так хирел летучий Христосик вследствие этих выходок, что на долгое время бывал вынужден завязать с многолюдными проповедями, хотя в больничной палате продолжал изводить врачей и больных нескончаемой народной мудростью и помыслами на благо Человечества.

20

Во вторник утром два известия нарушили обыденный ход жизни в Вошке. Первое касалось Христа из Эльки и тронуло прежде всего женщин, которые спозаранку раздували огонь под общим котлом для сегодняшней фасоли.

Выяснилось, что под покровом ночи сторожевые вывезли проповедника в Пампа-Уньон, чтобы сдать карабинерам. Поскольку сманивание людей вменить ему не удалось — профессия нанимателя была вполне законной, — Христа из Эльки обвинили в том, что он профессиональный агитатор, смутьян из тех, что все еще водились в пампе и внушали рабочим на разных приисках идеи социалистической революции.

Один сторожевой растрепал в кабаке, приняв утреннюю порцию вина с поджаренной мукой, что арестованного и допрошенного юбочника «окрестили тумаками и благословили ремнем». Затем Криворотый с двумя помощниками отвезли его через пустыню в Пампа-Уньон, до которого было десять километров: они ехали верхом, а он, привязанный за шею, тащился за ними пешком. И пусть радуется, что сеньор управляющий выдал его живым — только потому, что так называемый Христос — личность известная, а им лишних неприятностей не надо, хватает и забастовки.

— А то, кореш, — заключил болтливый сторожевой, навалившись на барную стойку, — не доехал бы Христосик до Пампа-Уньон: шеф пустил бы ему пулю в затылок и оставил в старом отвале на потеху стервятникам.

Вторая новость огорчила больше мужчин, в первую очередь холостяков, и исходила из здания правления. По личному приказу гринго богобоязненная проститутка изгонялась из поселка нынче же днем по тем же обвинениям и на тех же условиях, что любой непокорный рабочий. Ее вывезут к перекрестку с железнодорожной веткой Антофагаста-Боливия, в четырех километрах к северо-западу от Вошки, где кончается территория прииска.

— Магиту нашу, землячок, — переговаривались мужики, — призвал Крест Изгнанных Душ. Вот тебе и мартышкин хрен.

Некоторые считали, что терпение гринго переполнил вчерашний митинг протеста, которым Магалена Меркадо верховодила, громко требуя освободить Христа. Однако самые осведомленные рассказывали, что дело совсем в другом: просто на днях приезжает благоверная гринго (все-таки женатиком оказался, подлец), и он попросту заметает следы. Пользуясь при этом вечным недовольством и нытьем ревностных католичек, которые не понимали, как это мистер Джонсон, такой порядочный человек, терпит на прииске развратницу, пусть и тихоню с виду. Науськивал же ханжей, известно, падре Сигфридо, который в последнее время каждый понедельник ровно в «файв о’клок» вкушал чай с печеньем в гостях у гринго.

Никто и не сомневался, что падре стал стукачом компании. Теперь-то ясно: он поддержал профсоюз в вопросе переименования прииска вовсе не из добрых побуждений, а с целью втереться к людям в доверие. И всем известно, что в святилище исповедальни негодяй выуживает у жен рабочих сведения, которые за чаем выбалтывает гринго.

Некоторые мужчины, ошарашенные новостью, хотели созвать срочное совещание в профсоюзе и решить, как поступать дальше. Но вожаки уехали в Антофагасту на встречу с властями провинции и должны были вернуться только после Рождества. Другие, самые горячие, слыхали звон, да не знали, где он. Эти, понизив голос, предлагали достать динамит, который, по слухам, хранился у забойщиков, — на случай, если стачка затянется и нагрянут военные, как уже бывало на многих приисках, — и взорвать к чертовой матери сторожевых. Но в итоге восторжествовало благоразумие, и решили лишь проследить, чтобы Магалене не причинили вреда. После полудня поселок с удивлением наблюдал, как весь гарнизон во главе с Криворотым явился в последний дом на последней улице выселять Магалену Меркадо. Хотя, согласно первому приказу, следовало избавиться от нее ночью, как и от Христа из Эльки, после власти передумали и велели действовать у всех на глазах, чтобы бастующим неповадно было.

Сторожевые, числом шесть, прибыли верхом с карабинами наперевес. Поскольку приказ был вывезти проститутку без вещей, как поступали со всеми смутьянами, пригнали еще одну лошадь под седлом. Магалена Меркадо, завидев их, в два прыжка кошкой взлетела на крышу. Приставила к горлу нож и пригрозила зарезаться, если ей не позволят увезти ее скарб.

— Ни места не двинусь без вещей. Они мне для работы нужны. Особенно Святая Дева Кармельская.

— Между сиськами, что ли, багаж повезешь? — с издевкой осведомился Криворотый.

— Пошлите за доном Мануэлем! — крикнула она сверху.

Солнце играло на полированной стали ножа.

Сторожевые быстренько посовещались и, ввиду размеров толпы, собравшейся поглазеть на выселение — кое-кто уже начал вопить и ругать их на чем свет стоит, — решили во избежание неприятностей отправить-таки гонца к дону Мануэлю, престарелому владельцу единственного наемного транспорта на прииске.

Все знали, как нежно старикан относится к Магалене Меркадо, и не сомневались, что он тут же откликнется на зов. Вдовец любил ее так сильно, что однажды на коленях предложил ей руку и сердце по всем правилам, церковным и гражданским: в одной руке он держал гигантский букет настоящих, не искусственных красных роз, прибывших по специальному заказу поездом из порта Антофагаста, а в другой — руль от своего дряхлого грузового «Форда Т», самого ценного его сокровища, завернутый в подарочную бумагу. Магалена Меркадо, разумеется, отказалась. Но с того дня неизменно принимала его с парадного входа и «по любви».

— По мне, лучше стук вашего сердца, чем вашего двигателя, — сказала она ему.

Когда дон Мануэль вальяжно подкатил на бутылочно-зеленом старом драндулете, сходка на улице грозила перерасти в побоище. Подтянулся народ, в основном холостяки, — они громко возмущались произволом, чинимым над товарищем Магаленой, и выбрасывали вверх сжатые кулаки.

По приказу начальника сторожевые собрались выносить из дома манатки сраной шлюхи, тоже мне, артистка выискалась. Но она криком остановила их.

Пусть не вздумают прикасаться к ее вещам! И с крыши попросила помощи у задравших головы рабочих.

Четверо спорых забойщиков и двое крепких щебенщиков с навечно впечатавшимися в ладони следами от лопатных черенков тут же вызвались пособить — «Не извольте беспокоиться, милая, сейчас все сделаем» — и стали грузить машину, следуя ее указаниям сверху.

— А Святой Девы никому не сметь касаться! — кричала Магалена, свирепо сверкая глазами. — Я сама Ее отнесу.

Сперва вытащили бронзовую кровать. Магалена Меркадо велела не разбирать ее. И по возможности даже белье не снимать. Стараниями четырех дюжих мужиков кровать едва пролезла в дверной проем. Епископское атласное покрывало словно вспыхнуло в лучах солнца. Мужчины при виде кровати восхищенно присвистнули. Всем она навевала приятные воспоминания.

Потом вынесли трюмо с овальным зеркалом, деревянный чемодан без крышки, переполненный разноцветными платьями из тафты, шелка, атласа и перкаля, и сундук с кухонной утварью. За этим последовали стол, грубые скамьи и полупустая бочка с питьевой водой. В последнюю ходку один забойщик вынес жаровню, другой — остатки угля в мешке, третий — таз и кувшинчик для подмываний.

Обстановка немного разрядилась, когда последний щебенщик, ярый поклонник и защитник Магалены Меркадо, вынес большую тетрадь с записями об обслуживании в кредит. Зеваки заржали, а он весело заметил, мол, надо думать, многие были бы не прочь, чтобы тетрадка ненароком потерялась.

— Что, не так, черти вы этакие?

Ну а когда кривоногий дон Мануэль высунул в дверь квадратную голову с торчащими волосами и, убедившись, что путь расчищен, осторожно вышел из дома с курочкой Симфорозой, свернувшейся у него под мышкой, расхохотались даже сторожевые. Вдовец степенно поднял курицу в кузов и свисавшей с лапки веревкой привязал к одной из досок обшивки.

— Яйца никогда не помешают, — сказал он, с нежностью глядя на присевшую на крыше выселенку, — тем более с двумя желтками.

Оставалось погрузить только статую Святой Девы и тумбочку, служившую алтарем, — «кивотом», как выражалась владелица. Магалена Меркадо спустилась с крыши с той же грацией бродячей кошки. Состроила сторожевым презрительную мину, вошла в дом и бережно и любовно вынесла Богородицу. Только сперва накрыла Ей голову синим бархатным платом.

— Чтобы не видела этого позорища, — сказала она, выходя.

Поддерживаемая двумя мужчинами, пока еще двое несли алтарь, канделябры, свечи и бумажные цветы, она вскарабкалась в кузов. Поудобнее уселась на углу своей кровати и взяла Деву на руки.

Казалось, она качает огромного младенца.

Пока дон Мануэль крутил ручку запуска, объявился дон Анонимо с совком и лопатой за плечом. Несчастный безумец все понял с первого взгляда. Молча он закинул инструмент в кузов и кинулся в дом. Все кругом также молчали. Через мгновение он вышел с замызганным тюфяком, свернутым под мышкой. В тюфяке прятался бронзовый колокол.

— Позвольте мне поехать с вами, добрая сеньора, — попросился он.

Дон Анонимо походил на умирающего смирного пса.

По знаку Магалены Меркадо он ловко взобрался в кузов.

Сторожевые чуть животики не надорвали, услышав, как торжественно псих обращается к шлюхе. Самый жирный, который пытался скрыть розовое детское лицо за усами à la Панчо Вилья и нарочито задиристым и грубым нравом, что, впрочем, мало помогало, так как товарищи все равно помыкали им за милую душу, попросил разрешения разобраться с дурачком.

— Я его в два счета прикладом оттуда вышибу.

Но Криворотый разрешения не дал.

— Так мы двух зайцев выгоним зараз! — насмешливо сказал он.

И велел отъезжать.

Двое сторожевых привязали коней к заднему бамперу и тоже залезли в кузов. С наглым видом подтащили себе скамью и сели, поставив винчестеры между ног.

Остальные — кроме двоих, которые с ненужной лошадью вернулись охранять участок, — не переставая целиться в поливающих их ругательствами людей, ускакали следом за драндулетом.

21

В мире стояло Рождество. Отпущенный на волю после двух дней отсидки Христос из Эльки первым делом отправился в аптеку за йодом и серой для зуба. Проклятый зуб болел сильнее, чем раны от бичей. После он намеревался найти ночлег, а на следующий день заглянуть в единственную типографию селения, чтобы напечатать брошюры.

Хорошо, что сторожевые пощадили его бумажный пакет, а не сожгли, как издевательски грозился один из них.

Однако в дверях его ждал сюрприз: жена и дочка сержанта, ответственного за участок, желали пригласить его на рождественский ужин.

Сержант Иполито Вергара, начальник подразделения карабинеров в Пампа-Уньон, отнесся к арестанту, переданному сторожевыми из Вошки, со всем уважением. Высокий и статный человек с седыми усиками, точно прочерченными рукой хирурга, прекрасно знал, кто такой Христос из Эльки, и был готов поспорить на свои усы, что бородач в тунике не имеет никакого отношения к наемным активистам, мутившим воду на приисках пампы. Обвинения, таким образом, нелепы и голословны. Кроме того, однажды в столичной газете он вычитал, что проповедник, куда бы ни являлся, везде с восторгом отзывался о Чилийских карабинерах. Вот и настало время отблагодарить его.

Сержант один из всего подразделения состоял в браке. Его супругу, донью Исолину Отеро де Вергару (Сержантиху, как за глаза ее называли подчиненные мужа), белокожую даму с цепким взглядом и неиссякаемым запасом речей, в участке и казарме побаивались за решительный темперамент и слоновью комплекцию. Донья Исолина, как истинная католичка, верила в Бога, Святую Деву, сонм ангелов небесных и всех святых из календаря, висящего на гвозде в ее кухне. Узнав о пребывании Христа из Эльки в местной темнице, она заявила мужу, что они с дочерью мечтают познакомиться с проповедником лично. Как только он выйдет из заключения, они пригласят его на ужин.

— И чем скорее это случится, тем лучше, — многозначительно проговорила она командным голосом.

Так и вышло, что вечером в сочельник Христос из Эльки столкнулся в участке с сержантовыми супругой и дочерью — единственной дочерью на выданье. На улице, где уже зажгли фонари, множество любопытных ждали появления проповедника. Многие — одни почтительно, другие насмешливо — гурьбой отправились следом за ним, норовя коснуться туники и прося благословения.

Пока они таким манером двигались по улице, супруга сержанта, опасаясь, как бы кто не перехватил святого, взяла его под руку и решительно прибавила шагу, пробиваясь сквозь кутерьму.

Семья обитала в просторном кирпичном доме на улице Генерала дель Канто, в двух кварталах от участка, и всю дорогу мамаша не отпускала его рукав. С другой стороны к нему льнула дочка. Она ни на минуту не отрывала завороженного взгляда от святого миссионера, как она с придыханием его называла. Девушку привлекал не столько пророческий облик, сколько запах дикого зверя, исходивший от Христа.

Ужин с шоколадом и домашним рождественским кексом подле большой елки, сделанной из папиросной бумаги, прошел очень приятно. Беседа делилась на лихорадочную болтовню доньи Исолины (ее ревностное католическое сердце обливалось кровью при мысли о том, что в этом порочном селении не было даже простой часовни где помолиться), краткие замечания сержанта Вергары, неизменно поддакивающего благоверной, и наставления и практически советы, которые изредка вставлял Христос из Эльки, сверливший взглядом девицу. Та, в свою очередь, заливалась краской, искоса посматривала на него, по-детски покусывала кончик кудрявой прядки, и в этом жесте Христу виделась восхитительная чувственность. Красота отроковицы приводила ему на ум Песнь песней, и он сравнивал румянец ее щек с мерцанием светильников библейских дев.

В конце застолья, пока хозяйка вздыхала и жаловалась, как тяжко жить в затерянном посреди пустыни селении с такой дурной славой по части морали и добропорядочности, у Христа из Эльки от сладкого шоколада снова стало дергать зуб. Он немного резко оборвал иеремиады доньи Исолины, поставив ей на вид, что благодарной Господу следует быть за все и всегда, дорогая сестра.

— Он дает нам орехи, а уж нам их раскалывать, — кисло заключил он. Поблагодарил за ужин и компанию и встал из-за стола.

Пора бы и честь знать.

Надобно найти пансион на ночь.

Хозяйка возмутилась. Прижала руки к груди, словно собираясь сотворить молитву, и сказала, что не может такого допустить, Учитель, ни в коем случае. Уж не думает ли он, что она так неучтиво поступит со святым гостем — выгонит его на улицу?

— Заночуйте сегодня у нас, окажите такую честь.

По ее мановению сержант исчез и тут же появился с толстым шерстяным матрасом. Потом приволок теплое боливийское пончо, две кретоновые простыни и большую подушку с искусно вышитыми алыми цветами колокольчиками. В мгновение ока мать и дочь устроили ему постель на деревянном полу комнаты в углу двора, которую иногда сдавали заезжим коммерсантам.

— Не обессудьте, — сказал сержант, — тут электричества нет, но мы оставим вам свечу и спички.

Христос из Эльки попросил чашку кипяченой воды, хрипло пожелал доброй ночи и притворил некрашеную деревянную дверь без замка и щеколд. На спину было не лечь из-за шрамов, и он, не раздеваясь, примостился на боку. Сон не шел. Он пытался унять пульсирующую зубную боль глотками воды и молитвами Предвечному Отцу. После полуночи, когда свеча почти догорела, он без особого удивления обнаружил рядом с собой дочь сержанта. С рассыпавшимися по плечам волосами и в тоненьком неглиже юная Адела совсем не походила на мудрую деву из притчи про масло для светильников. Сначала она ласкала его решительнее и смелее многих служанок, с которыми Христу из Эльки доводилось совокупляться за годы служения. Дикое козлиное желание уже возобладало над вспышками боли, и проповедник воодушевленно намеревался приступить к основной части, как вдруг плутовка выскользнула из его лап и, заливаясь лукавым смехом испорченной девчонки и покусывая локон, растворилась во тьме двора.

На следующее утро перед уходом — Христос отказался от завтрака из-за распроклятого зуба, который все не проходил, — донья Исолина попросила его благословить распятие, купленное в последнюю поездку в Антофагасту. Продавец — радостно рассказала она — поклялся Христовой туникой, что распятие сделано из дерева сикоморы, привезенного прямиком из Святой земли.

— Верно, Аделита?

Девушка кивнула и окинула миссионера — как выяснилось, не такого уж и святого, — озорным взглядом.

Христос осмотрел распятие, ощупал, взвесил в руках и не без затаенного злорадства сообщил, что ему жаль разочаровывать дорогую сестру, но это пеумо, самое чилийское из всех лесных древес, в изобилии произрастающее в провинции Кокимбо.

— Кора и листья этого дерева, — поучительно провозгласил он, — прекрасно помогают при ревматизме и болезнях печени.

Покинув гостеприимный кров, под палящим солнцем Христос из Эльки направился в аптеку «Ферраро». За ним увязалась стайка босых ребятишек, и от их визга становилось еще тошнее. В аптеке, не поздоровавшись и никого не благословив, он купил йода, спирта и серы и попросил аптекаря срочно изготовить из всего этого болтушку.

— А если найдется щепотка пороху, брат, тоже не стесняйтесь, — мрачно пошутил он, устыдившись своей неучтивости. — Глядишь, зуб отвалится.

Пока аптекарь занимался снадобьем, Христос из Эльки обратил внимание на деловитого продавца лет пятидесяти, лишенного обеих рук и одного глаза.

Он поразительно ловко со всем управлялся культей левой руки, обрубленной по локоть. Второй руки не хватало до самого плеча. А уж когда он взял карандаш и необычайно быстро выписал рецепт, у Христа просто глаза на лоб полезли.

— Этот христианин — всем нам пример, — сказал он.

Хозяин аптеки ответил, что безрукого зовут Хуан Сан-Мартин и в пампе он прославился тем, что однажды поставил на место президента республики. И, мешая снадобье в соответствии с точными указаниями проповедника, аптекарь не замедлил удовлетворить его любопытство.

Хуан Сан-Мартин родился в южной деревеньке под названием Путу и совсем юным подался в пампу. Пустыня влекла его еще в детстве, когда он видел, как, распевая славные военные марши, уходят на север будущие герои Тихоокеанской войны. В пампе он сначала работал в Центральном кантоне, а потом уехал на селитряные разработки в Тарапака. Там на прииске освоил ремесло подрывника, одно из самых опасных. Во время вылазки в порт Икике познакомился с Бельдесирой Касерес, длиннокосой смуглянкой, и влюбился по уши.

А ее пленили его голубые глаза.

В 1907 году они поженились. Трагедия случилась через несколько месяцев после рождения первенца. Это был их последний день в пампе. За несколько недель до этого они с женой решили переехать в Антофагасту и завести там небольшое дело. В то утро взрыв прогремел раньше положенного. Ему оторвало руки и выбило левый глаз. Товарищи погрузили его на тележку и свезли домой — врача на прииске не было. Жена, превозмогая ужас и боль, разодрала простыни, наложила жгуты на обрубки рук и забинтовала голову. Потом соорудила подобие носилок, собрала в узелок самое необходимое, привязала сына на спину, как делают боливийки, и с помощью двух друзей отвезла мужа на станцию, а там добилась, чтобы их посадили на товарный поезд до Антофагасты.

Дорога стала сущим адом.

В вагоне для перевозки скота ребенок плакал от голода, муж бредил и метался в лихорадке, а она меняла окровавленные повязки, разжевывала лекарственные травы и накладывала на раны, чтобы остановить кровотечение. Когда слюны не осталось, стала размачивать травы слезами. Потом кончились бинты, и пришлось пустить на перевязку нижние юбки. К тому времени как поезд прибыл в порт, ей уже было нечем плакать, а черные, как вороново крыло, виски поседели.

Хуан выздоравливал медленно, сбережения таяли быстро. Жена начала зарабатывать стиркой. А Порченый Сан-Мартин, как его некоторые называли, решил, что не мужское это дело — сидеть дома и жалеть себя. Если суждено бороться без рук и с одним глазом, так тому и быть. Левую руку отхватило почти полностью, но правая уцелела даже ниже локтя, и ею он вскоре научился брать ложку и есть самостоятельно — одновременно с сыном. Чуть позже освоил одевание, хотя из-за пуговиц пришлось непросто.

Однажды он подумал, что должен написать президенту и рассказать ему про себя и про истинные условия труда рабочих в пампе. Глядишь, его превосходительство тронет его свидетельство и он наконец издаст закон, защищающий шахтеров. Тогда Хуан стал упражняться. Научился держать ложку и вилку — научится держать и карандаш. Голубые глаза полыхали решимостью. «Ноги в руки», — сказал он со смешком и без капли жалости к себе. Месяцами силился вывести хоть какие-то каракули карандашом, зажатым в обрубке правой руки. И получилось. Потренировался еще пару месяцев и написал-таки письмо президенту не «собственноручно», а «собственнокультяпно». Ответа не получил. Зато наловчился писать, что помогло ему вернуться в пампу и стать коробейником и почтальоном.

Очень скоро его уже знала и уважала вся пампа. Он не только доставлял устные и письменные послания из порта в пустыню и обратно, но и писал письма для неграмотных рабочих. Через несколько лет президент собрался в поездку по пампе, и Хуан Сан-Мартин решил, что на словах передаст ему то, что уже как-то раз изложил в письме. В день прибытия главы государства встречать его собралось множество народа. В разгар президентской речи безрукий человек пробил себе путь сквозь толпу и стал как вкопанный прямо напротив его превосходительства. Он воздел обе культи и громогласно перебил речь: сколько еще рабочих должны погибнуть или искалечиться, сеньор президент, чтобы добиться закона о страховании труда?

— Посмотрите, во что я превратился! — прокричал он.

Впоследствии Хуан Сан-Мартин рассказывал, что президент, а в ту пору им был дон Педро Монтт[28], тот самый, что дал добро на расстрел демонстрации в школе Санта-Мария в Икике и на следующий год, когда прилетела комета Галлея, скончался от неизвестной болезни — мы в пампе считали, что это проклятие кометы доконало сукиного сына, — поднял глаза, на миг задержал на нем взгляд, явно смутился, но потом опять уставился в бумажку и как ни в чем не бывало продолжил читать речь.

Взволнованный до слез Христос из Эльки сказал, что этот человек воистину достоин величайшего уважения. Но не меньшего восхищения заслуживают доблесть и жертвенность его сеньоры супруги.

— Ей бы и памятник возвести не грех как воплощению истинной женщины пампы, — торжественно высказался он.

Потом капнул чуток снадобья в дупло больного зуба, забрал бутылочку и направился в типографию. Средствами на печать брошюр он не располагал и постарался убедить хозяина помочь ему бесплатно.

— Из любви к Господу, — попросил он.

Дон Луис Рохас, добродушный хитрый лис от журналистики, согласился в обмен на интервью Христа его газете.

— Называется «Голос пампы», выходит дважды в неделю. — И добавил: — Из любви к Человеку.

Христос из Эльки не возражал. Беседа продлилась два часа с четвертью.

Выйдя из типографии, он побрел по деревянному тротуару Торговой улицы и напротив одной забегаловки остановился вытряхнуть камешки из сандалии. Присев на корточки, он услышал, как двое мужчин шумно толкуют о проститутке с прииска Вошка, некоей Магалене Меркадо.

Разговор привел его в изумление.

«Воистину, библейская женщина», — подумал он.

22

Кое-кто из нас уверял, что чертова шалава придумала все, как только узнала, что ее выгонят с прииска; другие — и среди них вдовец на зеленом автомобиле — утверждали обратное: сумасбродная идея пришла Магите в голову уже на месте, пока ее скарб выгружали из кузова, чтобы бросить ее, как старого негодного мула, посередь пампы.

Когда разгрузка закончилась и сторожевые ускакали назад на прииск — не забыв пригрозить проститутке всеми карами небесными, если посмеет сунуть нос обратно в Вошку, — дон Мануэль задержался, сделав вид, что мотор не заводится. «Ручка, зараза, барахлит», — бубнил он, выжидая, пока всадники растворятся в облаке пыли. Потом его прорвало: он осыпал самыми грязными ругательствами и проклятиями этих подонков, а с ними заодно мерзавца-управляющего, возомнившего себя всемогущим. Немного отведя душу, он присел на камень, закурил и предложил ей снова загрузить вещи в кузов и отвезти ее в ближайшее селение или на любой прииск, какой она пожелает. Без денег, дорогая, в память о сладостных мгновениях.

— Вы же знаете, мое авто — ваше.

Магалена Меркадо подтащила камень и села рядом с вдовцом. Взяла его за руки — большие, загорелые, шершавые, как камень, — и от всего сердца поблагодарила за доброе намерение, век не забуду, дон Мануэль. Но пусть не переживает, она уже поняла, что делать дальше. Со всеми вещами она останется прямо здесь, на этом самом месте, куда ее вышвырнули, как тряпку, посреди пампы, в центре самой страшной пустыни на свете.

— Отныне общий котел любви варит здесь! — твердо заявила она.

Дон Мануэль понял по блеску ее глаз, что разубеждать — только терять время. Пожелал ей удачи и напоследок повторил предложение руки и сердца.

— Со мною вас ниоткуда не посмеют выгнать, — веско сказал он.

Магалена Меркадо обняла его и вновь отказала. Идти по жизни вместе с таким добрым и работящим человеком — это просто мечта, но ей на роду написано другое. И никто не в силах изменить ее судьбу.

Когда двигатель запыхтел и дон Мануэль уселся за руль, она прокричала, пусть передаст всем мужчинам в Вошке, что ее обещание в силе: кто желает насладиться ее обществом — милости просим к Кресту Изгнанных Душ. Не стесняйтесь. Она и впредь намерена обслуживать в кредит и записывать все в большую тетрадь, пока не устаканится вопрос со стачкой. Пусть только, кто вздумает ее навестить, захватит бутылку воды, или уголь для жаровни, или там карбида для лампы. Продуктам она, конечно, тоже будет рада, особенно сахару и чаю.

— Завтра сочельник, — добавила филантропка, — поэтому тем троим, кто придет первыми, ничего не запишется. Все по любви.

«Форд Т» угромыхал по грунтовой дороге, а Магалена Меркадо взялась за работу. С помощью совка и осоловелого дона Анонимо, который до сих пор помалкивал в сторонке — только свистел и гладил на коленях курочку Симфорозу, — она разровняла четыре квадратных метра у подножья маленького песчаного холма и стащила туда все вещи.

Холм находился к востоку от железной дороги.

Крест — к западу.

Как обычно, первым делом она позаботилась о Святой Деве: отряхнула от дорожной пыли и песка, поправила складки одеяния, водрузила на голову картонный венец, оклеенный золотистой фольгой, поцеловала в лоб и поставила на тумбочку-алтарь, обращаясь нежно, словно дочь с набальзамированным телом матери. Зажгла свечи и украсила статую бумажными цветами, курчавыми розами и гвоздиками, пострадавшими в пути: стебли погнулись, лепестки измялись. Рядом с алтарем поставила высокую кровать с шишечками на решетках спинки и изножья; бронза сонно мерцала под солнцем пампы. Тут же расположила трюмо с умывальными принадлежностями. Дон Анонимо, более отрешенный, чем всегда, помогал ей и не прекращал насвистывать. «Сами напросились», — бормотала Магалена Меркадо, наводя порядок.

— У нас вся пампа будет брачным ложем! — задорно выкрикнула она вдруг.

Старик едва кивнул стриженой головой и продолжал свистеть и хлопотать.

Чуть поодаль от «спальни» Магалена Меркадо поставила обеденный стол со скамьями, бочку с водой, ящик из-под чая с кухонной утварью и жаровню.

Симфорозу привязала к ножке стола.

Угнездившись таким образом, она поднялась на холм перевести дух. С высоты разбитый ею маленький лагерь казался миражом в пустыне. Чудно было видеть бронзовую кровать, ввинченную в горячий песок, под лиловым покрывалом, вторящим краскам заката. Но невероятнее всего смотрелся образ Святой Девы: возвышаясь над кроватью в чистом, будто отшлифованном воздухе сумерек, Она выглядела еще пущей красавицей и чудотворицей и будто изумлялась пейзажу. А зеркало трюмо переполнилось неизмеримостью и словно огорчилось, что не в силах вместить в маленькое овальное отражение космическое горение вечереющей пампы.

Магалена Меркадо, сидя по-турецки, долго обозревала плоды своего труда и надумала, что ей нужна ширма вокруг ложа. Ее можно сделать из занавесок того же епископского цвета, что покрывало.

А дело-то движется.

Она чувствовала себя основательницей чего-то значительного.

Кто знает, может, нового селения. Почему бы и нет?

Поразмышляла еще, подпирая подбородок кулаками. Радостно подскочила от внезапной блестящей мысли: она повесит колокол дона Анонимо у изголовья и станет звонить всякий раз, как следующему прихожанину можно будет заходить. Призывать, так сказать, на ее личную мессу.

На литургию любви!

Пришедшие могут дожидаться очереди по ту сторону железной дороги, в куцей тени жухлого рожкового дерева, единственного на всей обозреваемой окружности горизонта. Дерево стоит ровнехонько у домика, сооруженного над крестом. Святилище это — одно из самых знаменитых в Центральном кантоне.

В Вошке его называют Крестом Изгнанных Душ, потому что на этом месте свел счеты с жизнью молодой рабочий-мапуче — взорвал себя динамитом. Старики рассказывали, что юноша по имени Лоренсо Пальякан, который здорово играл на гитаре и распевал песни Хорхе Негрете[29], безумно влюбился в дочку бывшего управляющего, захирелого англичанина, прежде владевшего в Индии роскошной чайной плантацией. Прознав о счастье дочери — девушка отвечала певцу пылкой взаимностью, — этот «подданный Британской империи», как он под мухой любил именовать себя, приказал высечь нахала и вышвырнуть из лагеря, в чем был. Молодой человек спрятал динамит в красную гитару, единственную имевшуюся у него ценность и единственную вещь, которую он попросил разрешения забрать с собой. Оставшись в одиночестве у железнодорожной ветки, куда его вывезли сторожевые, он всю ночь пел песни о любви, а на заре привязал динамитную шашку поближе к сердцу и запалил шнур сигаретой. Куски тела разлетелись на несколько метров. На месте гибели возвели маленькую жестяную часовенку, а душа певца стала совершать всякие чудеса. С тех пор рабочие, коробейники и профсоюзные вожаки, которых выгоняли с прииска и отвозили к перекрестку, первым делом ставили свечку и просили дух юноши сопровождать их на предстоящем туманном и трудном пути. Рожковое дерево посадили путейцы и всякий раз, чапая мимо на дрезинах, подпаивали его водой из фляг.

На западе догорали последние отблески дня. Взошла вечерняя звезда. Прежде у Магалены Меркадо вечно недоставало времени наглядеться на нее. Она растрогалась. И как только находятся в мире люди, сомневающиеся в существовании Бога? Стоит лишь раз увидеть этот огонечек в вышине, Святая Дева, и сразу чувствуешь Его полной грудью.

Это Бог подмигивает нам с небосклона.

Когда стемнело, она зажгла карбидную лампу. Потом они с доном Анонимо развели костер, благо уголь еще оставался, вскипятили воды и приготовили чай без сахара. За стол не садились, пили, устроившись на камнях у огня. Дон Анонимо вообще был молчун, ей тоже не хотелось говорить, поэтому чаепитие прошло в тишине. Ночь полнилась лишь треском угля и свистом дона Анонимо в промежутках между глотками.

Синее декабрьское небо, усеянное звездами, напомнило ей о ночи, когда она, совсем еще девочка, пока все в родном селении спали, пробралась к дверям церкви и дала Святой Деве Кармельской обет стать святой. Она поклялась в этом, обливаясь слезами и призывая звезды в свидетели. Та ночь из детства была, пожалуй, прохладнее, но она помнила ее такой же синей, такой же тихой, такой же звездной.

Ее родное селение называлось Барраса и лежало на южном берегу реки Лимари, в той же провинции, где появился на свет Христос из Эльки. Старинная церковь, возведенная еще во времена индейской энкомьенды[30], составляла предмет гордости жителей Баррасы, самых благочестивых и прилежных католиков на много километров кругом.

К дверям этой церкви новорожденную Магалену Меркадо и подбросили. Там ее, орущую во все горло, обнаружила донья Мария дель Трансито де Меркадо, известная в селении праведностью. Ее муж, дон Эденико Меркадо, престарелый резчик по дереву, происходил из испанского рода, смахивал на одинокий мирный тополь и отличался добросердечием, граничащим с глупостью. Они удочерили девочку и назвали Магаленой.

У супругов было одиннадцать сыновей, и всех по желанию доньи Тато, матери семейства, звали именами апостолов, из-за чего она и отказалась рожать в двенадцатый раз: если снова окажется мальчик, придется назвать его оставшимся апостольским именем, то есть Иудой. Поэтому донья Тато возрадовалась душой, увидев, что завернутый в скатерть младенец — женского пола. Они решили окрестить ее как единственную ученицу Христа — Магдалиной. Однако крючкотвор из Гражданского отдела, сукин сын, имевший на них зуб — семья Меркадо ославила в свое время конокрадом его деда, — записал ее Магаленой, как ему послышалось со слов дона Эденико.

Семейство занимало большой кирпичный дом, доставшийся в наследство от предков, с высокими окнами, выходящими на улицу, и коридором, заставленным кувшинами и цветами в горшках. В кухне, как и во всех старинных домах селения, еще сохранялись медные ковши и миски времен колонии. Дом стоял у самой церкви. Магалена росла, играя в голубой тени колокольни, помогала мести ризницу и умильно рассматривала колониальные статуи святых. Больше всех, сколько она помнила себя, ей нравилась Святая Дева Кармельская. Перед Ней она ежедневно простиралась в упоении и слезах. Иногда по ночам тайком вставала и уходила ночевать на паперть, туда, где ее когда-то бросили.

Едва научившись разбирать буквы, она запоем стала читать жития святых, заключенные в старые кожаные переплеты скудной храмовой библиотеки. Под воздействием мартирологов, прежде всего истории святого Теобальда[31], она и проснулась той ночью с твердой решимостью превратиться в святую. Все спали, а она на цыпочках выбралась на улицу, перешла дорогу к церкви и, припав к замшелой двери с медными гвоздями, пообещала сделать все возможное, чтобы потягаться со святым Теобальдом.

В одном из библиотечных фолиантов она вычитала, что детство этого итальянского святого, уроженца города Альба, походило на ее собственное: он также остался сиротой, был усыновлен добродетельным семейством и исполнял обязанности ризничего. В особенности Магалену восхищало, что в детстве святой во искупление обыденных грехов спал в дверях храма, совсем как она.

— Да, Богородичка, — сказала она, подняв лицо к звездам, — я тоже когда-нибудь стану святой.

И так она прикипела к церковным делам и привязалась к Святой Деве, что дон Эденико не поленился вырезать для нее похожий образ вышиной в метр и двадцать сантиметров, чтобы она могла молиться в спальне. Выбрал древесину ульмо и работал с великим тщанием. Многие соседи в восхищении уверяли, что статуя вышла красивее и благостнее, чем та, что в храме.

Магалена Меркадо так и не поняла, как, когда и где она сбилась с пути святости и пошла по дорожке, приведшей ее к нынешнему ремеслу. А может, поняла. Может, это случилось в тот день, когда толстый багроволицый падре, мучимый тиком, привел ее в исповедальню и усадил к себе на колени. Ей тогда было лет пять или шесть, а священник продолжал делать то, что сделал с ней тогда, все годы, пока она подвизалась ризничей. Впрочем, не только священник, но и (хоть и нежнее, так что она почти принимала все за игру) ее так называемые братья, которые с самого детства не уставали напоминать ей, что она — всего лишь несчастный подкидыш.

Когда ей сравнялось одиннадцать, она стала замечать, что вкус к плотским играм едва ли не перевешивает стремление к святости. «Яблочко от яблони», — шушукались богомолки, застукавшие ее как-то раз с приятелем братьев за приходским домом. Она не слишком удивилась, потому что давно уже начала догадываться, что ее настоящей матерью была Праделия Гонсалес, — с тех самых пор, как ее начали посылать одну за покупками и она научилась навострять уши, слыша сплетни в лавках.

Но Праделию Гонсалес, самую беспутную девку селения, нашли мертвой у канавы, протекавшей возле ее дома: снизу до пояса раздета, голова размозжена мукомольным жерновом, в промежность вбито деревянное распятие. Случилось это ровно три года спустя после обнаружения Магалены на паперти. Убийц не поймали. Молодая, простоволосая, неграмотная — разве что расписаться умела — Праделия Гонсалес отличалась сметливостью и невероятной щедростью ко всем без разбору самцам. У нее было четверо сыновей (поговаривали, что случались и дочки, но их она раздаривала) — все с разным цветом глаз. Она и сама не могла бы точно сказать, от кого они народились. Деревенские остряки прозвали ее Камнем Преткновения. А когда стало известно, что и падре ее обрабатывает, — Крестильной Купелью.

Утром Вербного воскресенья двенадцатилетняя, но расцветшая на все пятнадцать Магалена узнала, что падре Сигфридо был любовником Праделии Гонсалес и, возможно, отцом нескольких ее младших отпрысков. Она содрогнулась от отвращения при мысли, что человек, творивший над ней такой срам с ее пяти лет, может, Пресвятая Дева, приходиться ей отцом. И возненавидела его всей душой. С того дня она стала преследовать его повсюду, изводить в храме и вне храма, при всем честном народе задавая один и тот же вопрос: правда ли, что он ее отец? Ведь не врут же люди? Пусть признается перед лицом Богородицы. И она так его измордовала, так приставала к нему на людях и наедине, что прихожане начали перешептываться, и падре ничего не оставалось, как просить о переводе и бежать от попреков настырной соплячки (к тому же пошли слухи о его причастности к убийству Праделии Гонсалес — из-за креста в матке). Она втихомолку собрала узелок с одеждой, упаковала деревянную статую Богородички и уехала следом за ним. Она и на краю света до него доберется. Дала такой обет Богу и Святой Деве.

Так она и переезжала за ним из города в город, из села в село, из прихода в приход (чтобы выжить, стала торговать телом — единственной собственностью, с которой к тому же управлялась лучше всего). Всегда ухитрялась узнать, куда направили падре, и через некоторое время появлялась там неотвратимо, как злокачественная опухоль или пятно на совести. Повязав голову черным платком, она на цыпочках входила в храм, осеняла себя крестом, садилась в последнем ряду слева и, пока он служил литургию, жалостливо всматривалась в девочек на скамьях, пытаясь понять, с какой из них этот богомерзкий подлец вытворяет то, что вытворял с ней.

В детстве она никому не отваживалась рассказать об этом ужасе, поскольку находила его слишком нечестивым, слишком зверским — хотя звери и те вряд ли предавались извращениям, какие ей навязывал проклятый падре. И не где-нибудь, а прямо в храме, перед распятым Христом и Святой Девой Кармельской. Как такое вынести девочке, мечтающей о святости? Правда, в последнее время происходило нечто странное: иногда, занимаясь своей плотской работой, она смотрела на образ Святой Девы поверх плеча того, кто на ней надрывался, и вдруг ее осеняло: а что, если проституция — тоже своего рода святость? Почему бы и нет?

В последний раз оказалось не так-то просто разведать, куда перевели падре. Но, узнав, она ничуть не испугалась отправиться на прииск, затерянный в самой страшной пустыне на свете. Совсем наоборот. Понадежнее упаковала святой образ — в сосновый ящик, выложенный соломой и скрепленный железными скобами, — и тронулась в путь. Неумолимая, как всегда. О прииске она знала только, что он расположен в Центральном кантоне, то есть где-то во внутренних районах провинции Антофагаста. До того как попасть наконец в Вошку, где скрывался падре, объехала с тяжеленным ящиком наподобие гроба, в котором лежали Святая Дева и бронзовые канделябры, семь селитряных приисков.

Поначалу она точно знала, зачем преследует священника, но со временем стала забывать. В памяти постепенно расплывался вид родного селения, лица земляков, приемных родителей, уже покойных. Она не могла сказать, что движет ее поисками — жгучая ненависть или любовный порыв. Не понимала, влечет ее жестокость жертвы, идущей по следу палача, или покорность овцы, привыкшей к пастырю. Или же, Святая Дева, ее попросту подстегивает вековечное желание ублюдка сблизиться с отцом.

Магалена Меркадо встрепенулась от воспоминаний. Ее кости будто наполнялись горячим маслом. Очистившись меланхолией, она стала легкой, почти невесомой.

Ей захотелось плакать.

Всю жизнь была слезливой.

Она вспомнила, что ее приемный отец, дон Эденико, говорил, когда она в детстве боялась темноты. Если она будет плакать оттого, что солнце ушло, слезы застят от нее звезды.

Магалена Меркадо допила чай и объявила, что пора спать. Дон Анонимо пожелал ей доброй ночи, взвалил на плечо грязный тюфяк, прихватил совок с метлой и ушел за железную дорогу к кресту. Улегся под рожковым деревом, похожим на скрюченную руку, выпростанную из песков. Даже не перекрестился перед жестяной часовенкой, закопченной свечным дымом. Наверное, не боялся привидений или просто не слыхал про погибшего певца. Все путники днем преклоняли колени и молились за упокой души юного Лоренсо, но ночью старательно обходили крест с часовенкой, особенно в полнолуние, боясь услышать грустные песни о любви и переборы красной гитары.

Наутро, когда прошел поезд Антофагаста-Боливия, дона Анонимо под деревом уже не было. Ушел подметать окрестности. Машинист, которого в Пампа-Уньон предупредили о переменах на вошкинском перекрестке (слухи о благочестивой шлюхе, обосновавшейся вместе с койкой посреди пампы, успели облететь весь Центральный кантон), притормозил и поприветствовал Магалену Меркадо тремя веселыми свистками, кочегар чуть не свалился с крыши паровоза, стараясь получше разглядеть лагерь, а возбужденные пассажиры высовывались в окна и выкрикивали ласковые постельные непристойности.

Она, стоя подле бронзовой кровати, словно капитан застрявшего в песках корабля, благодарно махала в ответ красным шелковым платком, и на лице ее играла блаженная — сладострастно-блаженная — улыбка святой покровительницы пустыни.

23

«Голос пампы»

Суббота, 27 декабря 1942 года

С огромным интересом встретили жители Пампа-Уньон известие о прибытии в наше селение человека, чей облик пророка-кочевника не оставляет равнодушным ни одного христианина. За десять лет паломничества он обошел страну от края до края не менее четырнадцати раз. Мы поговорили с ним о делах божеских и человеческих. Иногда у нас создавалось впечатление, что перед нами необыкновенный человек, а иногда в его словах сквозило предельное простодушие, в особенности когда он делился сентенциями и советами собственного сочинения. Несколько раз нам пришлось напомнить ему, что у нас интервью, потому что он сбивался на проповедование или изложение рецептов с лекарственными травами. Можно утверждать одно: от него исходит странная сила. Итак, позвольте представить: Доминго Сарате Вега, всем известный как Христос из Эльки.

Вы предпочитаете, чтобы я называл вас Христом или обращался по имени?

Очень редко, брат, ко мне обращаются по имени — да что там, почти никогда. Везде, где ни появляюсь, я — Христос из Эльки. Не побоюсь этого слова, как написал журнал «Эрсилья», «легендарный» Христос из Эльки. Меня каждая собака знает.

Раньше вы бывали в нашем селении?

Мне приходилось не раз бродить по здешним улицам, вознося хвалу Небесному Отцу. Однако меня огорчает, что церковные власти Антофагасты по-прежнему отказываются поставить у вас Божий храм. Насколько я знаю, покойный монсеньор Сильва Ласаэта говорил, что это селение не заслуживает храма, потому что является гибельным логовом порока. Так ведь в таких местах больше всего и нужен храм, по моему разумению, брат. Вчера мне выпала честь отужинать с достопочтенной супругой сержанта карабинеров, сеньорой Исолиной Отеро де Вергарой, и она рассказала мне, как всем горько без Дома Божия. Жаль, что братья и сестры, населяющие Пампа-Уньон, не могут услышать колокольный звон, благозвучный, животворящий. Это ведь истинное чудо, что по одному звуку тысячи сердец сливаются в чувстве.

Вы католик или протестант?

Я, брат мой, всегда уважал и буду уважать любые верования и каждого идеалиста и мыслителя. Я никогда не желал быть фанатиком своих идей, поэтому не принадлежу ни к одной Церкви, секте или религиозному кружку. Я был, есть и буду свободомыслящим. К тому же я убежден, что важен Бог, а не религия. Но негоже и забывать, что вера без дел — все равно что гитара без струн.

Сколько времени вы уже путешествуете по стране с проповедями?

Чуть больше десяти лет. Я проповедовал и учил в самых немыслимых местах. Обошел множество тюрем, стараясь утешительным словом достичь сердец тех, кто по разным причинам расплачивается там за преступления и ошибки, которых некоторые даже не совершали. Тюрьма всякого ломает, брат. Это напоминает мне, брат, что некоторые христиане в вертограде Господнем похваляются, будто не делают зла. «Я никому ничего плохого не делаю», — кичливо говорят они, но не творят и добра. Истинно говорю вам, не творить добра, если можешь, — грех размером с целый крейсер.

А вы не боитесь, что в дороге с вами приключится что-нибудь плохое?

Что, например, брат?

Вас могут ранить или убить. Или вы можете заразиться какой-нибудь болезнью.

Это я оставляю на усмотрение Всемогущего, ведь, как известно, без Его ведома в нашем мире и листок не колыхнется. Но добавлю, что люди делятся на тех, кому идет жизнь, и тех, кому идет смерть. И я, брат мой, из тех, кому идет смерть, то бишь из мучеников.

Правда ли, что вы не только совершаете чудеса исцеления, но и прописываете снадобья из лекарственных трав?

Отчего же нет? Лекарственные травы — тоже творение Отца Небесного. Многие, к примеру, не знают, что обыкновенная крапива очищает кровь, кинза помогает при расстройствах печени, как и больдо, а дерево черимойя дает не только вкуснейшие плоды, но и листья, которые очень полезны для сердца. Я, возлюбленный брат, могу часами перечислять свойства лекарственных трав. Но не будем забывать, что все эти средства надо приготавливать и давать больному с именем Отца Предвечного на устах, ибо это Он дарует нам исцеление.

Как вас встречают там, куда вы приходите проповедовать?

Апостолы самого Иисуса Назарянина подвергались гонениям. И мне пришлось пострадать, а то как же. Но у меня есть изречение: «Опыт учит жить». Не раз я приходил в селение и не мог найти, куда бросить горемычные мои кости. Все двери закрывались предо мной. При виде моего скромного одеяния хозяева гостиниц думали, что я побираюсь Христа ради. Хотя многие не приемлют меня из-за того, что их идеи отличны от моих. А отдельные неразумные даже сдирали с меня двойную плату. Притом что рядом стояла табличка с ценами Туристического совета. А еще нос воротят, что у них не спроси, и отвечают, будто короли какие. Что бы с ними сталось, спрашиваю я, без путников? Многие ведь только и живут, что доходами с гостиницы. Не понимают эти христиане, что мы — ничто в этом мире и с каждым днем становимся все мельче.

Наверное, грустно Божьему посланнику переносить такие унижения.

Все мы несем крест по жизни, брат. У кого-то крест тяжелее, у кого-то — легче. В моем случае не все так плохо. Часто, сталкиваясь с подобными трудностями, я получал великодушную помощь Корпуса карабинеров и ночевал под кровом их казарм. Я бесконечно благодарен тем, кто служит в этих славных подразделениях. Ни католические священники, ни пасторы-евангелисты, которые заявляют, что представляют Бога на Земле, не проявляли такой щедрости по отношению ко мне.

Вы считаете, что ваша жизнь — крестный путь?

С искренним удивлением я не раз задавался вопросом: как Господь даровал мне выносливость, чтобы вытерпеть столько трудностей? Я настрадался, прошел тысячи километров. Унижения от тех, что позабыли о любви к ближнему, жгли меня огнем. Но меня всегда спасало воспоминание о моей матери. Оно освещало меня небесным лучом. Моя любовь к ней такова, что ради испытания воли я задумывался, а не продолжить ли служение и после истечения срока в двадцать лет?

Вы святой?

Истинно говорю вам, брат, как ребенок обязан стать взрослым, христианин обязан стремиться стать святым. Хотя должен заметить, что в этом мире гипсовые святые могущественнее святых из плоти и крови.

Поговорим об изобретениях. К этой теме вы часто обращаетесь в проповедях. Вы утверждали, что некоторые последние изобретения вредят христианам.

Не все изобретения вредны. По моему разумению, изобретения, направленные на прогресс Человечества, хороши, а изобретатель достоин восхищения. Но изобретатели не должны думать, будто могут все. Равным образом неприемлемы те изобретения, что разрушают или убивают, ибо они не навеяны Владыкой Доброй Мудрости. Я восхищаюсь самолетами, телеграфом, телефоном и еще многими вещами, которые производят на заводах и фабриках. Всего не перечислишь. Но более всего меня поражает радио. С помощью этого чудесного изобретения люди могут передавать во все пределы мира чистые голоса и слова. Плохо только, что некоторые обожествляют изобретения. Хотя не так уж они и не правы. Даже я, бывает, чувствую желание осенить себя крестным знамением при виде поезда, пересекающего равнину, или преклонить колени перед неописуемой красой горящей электрической лампочки.

А что вы думаете о кинематографе? Вам нравятся фильмы?

Отец Предвечный даровал мне возможность проповедовать на радиоволнах, и я не теряю веры в то, что однажды исполнится моя мечта сняться в фильме, а еще записать пластинки для распространения моего учения. Мы ведь часто смотрим фильмы без всякого наставительного или образовательного содержания и слушаем бессмысленные пластинки. Людям довольно знать, что они видят или слышат знаменитостей.

Что бы вы хотели сказать христианам, которые прочтут это интервью?

Не теряйте веру, ибо вера — начало всякого блага. Даже если современное человечество с этим не согласно, без веры мы слепы, глухи и немы, без веры мы — ничтожество, подземелье без света, часы без стрелок. Пользуясь случаем, хочу сказать братьям рабочим из Вошки, чтобы положились на Отца Предвечного. Он поможет им разрешить спор, в который они сейчас втянуты. Ваш покорный слуга имел честь знать Луиса Эмилио Рекабаррена, храбреца, который первым взъярил массы и потребовал справедливости для пролетариата. Наемный рабочий в пампе жил в постоянном унижении. Его считали за раба. Даже если он снимал шляпу, хозяева его не слышали. Он был лишен прав.

Городские жители и понятия не имеют, какой борьбы этим людям стоило то, что сегодня записано в трудовых законах. Каких жертв, крови и смертей.

Не поделитесь новыми изречениями или мыслями, Учитель?

Прямота — ключ к любой дружбе.

Честность — золотой чертог.

Птицы небесные счастливее миллионеров, даром что спят стоя и одеты лишь в перья.

И вот еще одно, которое Отец Предвечный открыл мне давеча, когда я облегчался посреди пампы: «Чтобы не впадать в гордыню, человеку иногда полезно оглянуться и посмотреть на собственное говно».

24

Двадцать шестого декабря, в пятницу, ровно в полдень Христос из Эльки выпрыгнул из поезда на ходу у Креста Изгнанных Душ. Машинист, вывесившись из окошка, сбросил скорость и дал три свистка в честь необычайной фемины. Кочегар выделывал смертельно опасные кульбиты на боковых перилах паровоза и махал даме шапкой. Пассажиры прилипли к окнам с восточной стороны, стремясь как следует разглядеть святую шлюху и бронзовое ложе в песках пампы.

Христос из Эльки, севший на поезд в Пампа-Уньон, соскочил с задней площадки первого вагона, скатился вниз по насыпи и поднялся на ноги. Придерживая под мышкой бумажный пакет, полный новых брошюр, он долго рассматривал причудливый лагерь блудницы, устроенный прямо в пустоте. Раскаленное солнце слепило так, что он поначалу не мог поверить глазам. «Библейская женщина», — повторил он про себя. За спиной стучали колеса уходящего поезда, и пассажиры весело выкрикивали имя проститутки. Она, занятая очередным прихожанином, только выпростала руку из складок ширмы и помахала красным шелковым платком.

Состав из семи выгонов, дымя, продолжал путь к городу Калама. Христос из Эльки заметил кучку мужчин возле часовенки за путями, в чахлой тени рожкового дерева. Разодетые в воскресные костюмы и шляпы — любой выходной, пусть даже вынужденный, для рабочих в пампе равнялся воскресенью, — они ожидали очереди взойти на ложе Магалены Меркадо. Прислушивались, не звякал ли колокол, курили и толковали о последних событиях, касающихся забастовки, которая, впрочем, никуда не продвигалась. Примирения не предвиделось, по крайней мере, до Нового года. Сеньор управляющий ни в какую не желал уступить требованиям из списка, но и трудящиеся не шли на попятный. «Сдюжим, товарищи», — подбадривали друг друга собравшиеся.

Рядом с проплешиной грунтовой дороги посреди дрожащих от зноя песков стоял драндулет дона Мануэля, еще два наемных автомобиля — наверное, из Пампа-Уньон или Сьерра-Горда, а у путей — дрезина на вьючной тяге. К Магалене Меркадо потянулись не только бастующие вошкинцы — на «Форде» дона Мануэля они доставляли ей воду, уголь и съестное, — но и прихожане с других приисков неподалеку, привлеченные шумихой вокруг благочестивой шлюхи. Пришлым она, разумеется, кредита не давала и в гроссбух ничего не записывала — платили на месте звонкой монетой.

Покуда сестра Магалена управлялась с очередью голодных самцов, Христос из Эльки поднялся на холм и стал ждать. Некоторые рабочие из Вошки и так уже смотрели на него волками и бухтели, мол, этот помешанный засранец в женских тряпках, который хотел увезти Магиту, один виноват в ее изгнании.

Сидя на вершине холма в позе лотоса и мирно ковыряя в носу, он обозревал всеохватную округлость горизонта. Солнце под прямым углом било в голову.

До ушей Христа долетал лишь мягкий свист поднимавшегося в пампе ветра да каждый шесть-семь минут — звон колокола, призывающий следующего в очереди. Магалена Меркадо умела быстро разбираться с делами.

Через некоторое время, вероятно, из-за особенно громкого удара колокола он очнулся от созерцательного морока (он любил говорить, что внезапно приходит в себя после размышлений, если ему «ангел отвешивает подзатыльничек»). Удивленно огляделся. Словно только что открыл пустыню с ее бесконечной сиростью. В дрожащей голубизне ощутил себя потерпевшим кораблекрушение — только море кругом испаряется, возгоняется и пропадает, проглоченное горячими песками.

Он бросил взгляд на лагерь Магалены.

Все еще не веря собственным глазам.

Припомнил самые диковинные происшествия за десятилетие кочевой пророческой жизни и утвердился в мысли, что наблюдаемое им сейчас с большим отрывом превосходит все странности, какие довелось видеть: вот он посреди самой печальной в мире пустыни сидит на макушке холма и ждет, когда его подарит добрым словом проститутка-святоша, пока череда мужиков по звуку колокола имеет ее один за другим.

Он обратил взор к сгрудившимся у креста под рожковым деревом и вдруг сообразил, что находится на самой подходящей высоте для поучения. Сейчас он проникнет в их души, донесет советы и здравые помыслы на благо Человечества. Холм как две капли воды напоминал тот, что выбрал Спаситель для своей бессмертной проповеди. Он пал на колени и стал молиться, Отче Предвечный, Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, Святый Заступник, Свет Мира, дай мне сил, дай духа, дай мудрости посеять семя здесь, в этой окаянной иссохшей пустоши. Поднялся, глубоко вдохнул, раскинул руки, точно крылья, и, к изумлению рабочих, вглядывавшихся в него из-под ладоней — «ты гляди-ка, землячок, опять летать удумал, ошалелый», — принялся, словно опаленный живительной искрой, громко выкликать слово учения, имеющий уши да слышит, имеющий внималку, чтобы внимать, да внемлет, имеющий сердце да восчувствует, ибо сие есть слово святое, истинное, Божие.

Магалена Меркадо закончила работу к ночи.

Последний прихожанин, косолапый и крепко сбитый коротышка с прииска Анита, поправляя подтяжки, бегом взобрался на дрезину, где его, выкрикивая непристойности, дожидались товарищи. Только тогда Христос из Эльки решился сойти с холма и приблизиться к крохотному лагерю.

— Добрый вечер, сестра, будьте благословенны.

Она поклонилась и ответила:

— Вечер добрый, Учитель.

Его появление, похоже, не удивило ее.

Поздоровавшись, Христос из Эльки без дальнейших проволочек попросил разрешения остаться с ней у Креста Изгнанных Душ.

Магалена Меркадо отвечала, пампа — общая, Учитель, если он желает жить под покровом небес, так тому и быть, глядишь, и селение новое образуется. И добавила без всякой насмешки:

— Как назовем, Учитель? Содомом или Гоморрой?

Христос из Эльки смотрел на нее и молчал.

Эта женщина приводит его в смятение, словно змея-искусительница.

Он уронил на землю пакет и отправился помогать дону Анонимо. Тот недавно возвратился из похода по пустыне и теперь рубил куски угля. Вдвоем они разожгли жаровню, поставили чайник и уселись ждать.

— Вода не закипает, если на нее смотреть, — с упреком сказал Христос из Эльки, увидав, что старик с неумолчным безумным свистом вглядывается в чайник.

Стемнело.

Выкатилась луна, огромная, словно фаянсовый таз, и пампа обернулась фантасмагорией. Все кругом словно ожило и зазмеилось. Друзья, сидящие вокруг огня, зачарованные сиянием окрест, напоминали первых поселенцев на планете-сомнамбуле.

— Уголь больно искрит, — вдруг произнес, ни к кому не обращаясь, дон Анонимо, по-прежнему не отрывавший взгляда от жаровни.

Магалена Меркадо собралась заварить чаю, но передумала, состроила лукавую гримаску и заметила, что ночь прямо-таки просит кофейку с «огоньком».

— Как вы на это смотрите, Учитель?

— Зубу на пользу пойдет, — согласился Христос из Эльки. — Хотя я уж и не чувствую его почти.

Магалена Меркадо откупорила бутылку и плеснула горькой в чашки себе и проповеднику. Она рассказала, что сегодня с поезда на полном ходу, зажав в руке незачехленную трубу, спрыгнул рыжий трубач, желавший насладиться ее обществом. У музыканта на шее красовалась бабочка в горошек; смотрел он грустно, как смотрят призраки, и все норовил везде, где только мог, нацарапать: «Голондрина». На прощание он подарил ей бутылку горькой и ушел по шпалам.

— За новое селение в пустыне! — весело провозгласила она.

Христос из Эльки удивился, почему она не подлила огонька дону Анонимо.

— Ему от горькой худо, — пояснила Магалена Меркадо.

Однако когда, покончив за разговорами с кофе, они, сами того не замечая, стали прихлебывать прямо из бутылки, Христос из Эльки углядел в глазах умалишенного безмолвную мольбу.

— Глоточек ни одному христианину не повредит, — как бы про себя заметил он.

Магалена Меркадо сдалась и протянула бутылку старику. Дон Анонимо, словно голодный младенец, припал к горлышку. Глаза его засверкали.

Они оделили его горькой и на следующем круге.

После третьего глотка старик замер, будто окаменел. Только чудно мерцавшие в свете луны глаза оставались живыми. Так он просидел некоторое время, потом не без труда поднялся с камня, молча взял свои вещички и убрел к часовенке, позабыв про собутыльников. Там развернул тюфяк и улегся спать.

Оставшись наедине с Магаленой Меркадо, Христос из Эльки смущенно признался, что горькая возмущает в нем беса так, что сладу нет, куда сильнее вина. По правде говоря, сестра Магалена, разоткровенничался он, даже не возмущает, а воспламеняет, вздыбливает, вздымает.

— Что, если нынче вы позволите мне испробовать вашу кровать? Ради всего святого, сестрица! — выговорил Христос из Эльки заплетающимся языком.

Магалена Меркадо помолчала.

Потом, как всякая женщина, умело играющая на порывах самца, она предупредила, что попросит кое-что взамен любви «от всего сердца и без жеманства». Так он, помнится, предпочитает?

Все что угодно, сестрица, выдохнул он.

Не мог бы он сначала научить ее той прекрасной молитве, что читал у нее дома в Вошке, когда ночевал на скамейке? Помните, Учитель?

Вот такая у нее особая нижайшая просьба.

В эту минуту проповедник, лишь бы оказаться с ней в постели, обучил бы ее хоть перечислению всех трижды четырнадцати родов библейских от Авраама до Иисуса из Назарета. На древнееврейском наречии, если потребуется!

За три раза, что он повторил молитву, Магалена Меркадо заучила ее наизусть. С прилежанием первоклассницы прочла вслух без единой запинки.

А потом поднялась с камня, чтобы исполнить обещанное.

Спиртное, казалось, совершенно не оказало на нее действия. Грациозно, будто танцуя, она укрыла лик Святой Девы синим бархатом и уменьшила огонь в карбидной лампе. И начала раздеваться. Преображенная лунным светом, она излучала нездешнюю красоту и виделась Христу из Эльки ночным миражом.

Магалена Меркадо раздевалась с продуманной, умелой, мучительной медлительностью, не переставая шептать только что выученную молитву:

— Святый Боже, Святый Бессмертный, Святый Крепкий, Святый Заступник, избави нас от всякой скверны… — и она скинула платье из лиловой тафты —…Слово Божие, Слово Извечное, Слово Спасительное, избави нас, Иисусе, от всякой боли… — и сняла шелковую нижнюю юбку —…Если не дано мне любить — дай мне не ненавидеть… — избавилась от лифчика —…если не дано мне творить добро — дай мне не творить зла… — вынырнула из пунцовых панталончиков —…и лучезарной Твоею благодатью осени, Господи, наш путь, — словно знамя похоти, вывесила их на спинке бронзовой кровати —…Вовеки да будет так. Аминь, — и ударила в колокол. Как будто принимала очередного прихожанина.

Он хотел было задрать подол.

Но она велела разоблачиться целиком.

Не зная, куда себя девать, будто неопытный юнец, Христос из Эльки стянул тунику. В присутствии образа Святой Девы ему становилось неловко, словно на него сурово смотрела матушка. К тому же он не мог взять в толк, как после такой уймы прихожан у этой поразительной женщины оставались силы. И майку с черным трусами пусть тоже снимет, они способны убить самую безудержную страсть, скомандовала Магалена Меркадо. Он в смятении повиновался. Никогда ему не приходилось оставаться голым под открытым небом. Она совершила над ним необходимое омовение теплой водой из чайника (изгнание изгнанием, пампа пампой, а гигиена превыше всего) и только тогда позволила взойти на ложе.

Христос из Эльки взобрался на высокую бронзовую кровать, вознося хвалу Всевышнему, ведь так давно, — он уж и не помнил когда, Боже Праведный, — ему не доводилось вступать в союз с такой молодой, такой прелестной, такой мудрой в плотских делах женщиной голым, как оно и положено, и на кровати с простынями и одеялом. Чаще всего ему приходилось выпускать пар наскоро у обочины сельской дороги, под мостом или на каменистом и пустынном морском берегу; непременно — в одежде, с задранной туникой и спущенными трусами, и доставались ему по большей части тетехи-служанки, от которых несло мыльной водой, или невзрачные богомолки с рыхлыми телесами, всеми порами издающие душок расплавленных свечей (он тоже не сказать чтобы благоухал туберозами, но амбре бродячего пророка его поклонницы вдыхали, как «запах святости» истинного избранника Божьего). Как же давно, Святый Отче, его уши не слыхали скрипения пружинного матраса, его нос не вдыхал такого сладостного и грешного аромата, как нещадно давно его руки не ласкали такой нежной кожи, как у той, что сейчас стонет, визжит, воет, словно одержимая, в его объятиях, обвивается вокруг его просиявших костей, точно полевая змейка, царапает его, кусает, целует, высасывает соки до умопомрачения и разжигает такой пожар в его нутре, что он не знает, то ли горит заживо на пороге ада, то ли подбирается к самому царствию небесному, и вдруг начинает понимать, почему прихожане, словно тощие коты у дверей пульперии, выстраиваются в очередь за любовью святой шлюхи или продажной праведницы, вот она кто, чертовка, Боже Благословенный: самая святая их всех шлюх, самая шлюховатая из всех святых, святая шлюха, шлюха-святая, и семи минут не прошло, а она уже довела его до смертельного головокружительного смерча, полыхающего вихря, раздирающего внутренности, и он задыхается от наслаждения, теряет сознание от наслаждения, умирает от наслаждения, да, Отче, Царю Небесный, Свет Дивный над Миром, помилуй раба Твоего в сей благословенный и сладостный час его преставления, аминь.

Откинувшись на подушки в полуобмороке, побледневший от утомления Христос из Эльки встретился глазами с доном Анонимо, который просунул голову в складки ширмы и таращился, похотливо пуская слюни. Когда он изумленно осведомился, какого лешего вам тут надо, брат Анонимо, старый безумец, словно одержимый целым легионом бесов, уставился на Магалену Меркадо, заорал во все горло: «Одолжи подсвечник, поблядушка!» — сорвался с места и бросился бежать к холму, «моей горке для Нагорной проповеди», как ее уже мысленно называл Христос из Эльки.

Спотыкаясь и подымаясь, совершенно голый старик несся вверх по склону так, что только пятки сверкали, иногда падал на четвереньки, иногда полз ящерицей, непрерывно выкрикивал ругательства и все повторял:

— Одолжи подсвечник, поблядушка!

25

В последующие дни два события нарушили обыденный ход жизни у Креста Изгнанных Душ. Во-первых, воздвижение на вершине холма еще одного огромного креста, который Христос из Эльки при помощи дона Анонимо соорудил из шпал. Во-вторых, таинственное исчезновение старика.

В понедельник, 29 декабря, дон Анонимо, как обычно, ушел в пампу с совком и метлой за плечом и больше не вернулся. Проповедник и блудница всю ночь прождали его у костра, а наутро отправились искать по окрестностям, но без толку. Многие приходившие вошкинцы, подтвердив, что и на прииске старик не объявлялся, помогали в поисках. Все было напрасно, безумца словно поглотила пампа.

Магалена Меркадо день-деньской взбегала на холм, обозревала пустыню — иногда в свисте ветра ей слышался мотивчик дона Анонимо — и у каждого клиента, откуда бы тот ни явился, справлялась, не видал ли он случайно человечка с совком и метлой.

— Да, сеньор, нос у него крючком.

— Да, да, сударь, одет в цветастый жилет.

Почти все знали, о ком идет речь, но никто в последнее время не встречал его. Даже прибывавшие поездом не приносили никаких известий о судьбе дона Анонимо.

Меж тем, завелся новый обычай: поначалу поезд просто притормаживал у перекрестка, и всякий раз два-три пассажира спрыгивали и присоединялись к томившимся у часовенки; потом машинист стал совсем останавливать состав на минуту во избежание несчастных случаев с сигавшими из вагонов мужчинами (кроме того, так он мог получше рассмотреть невообразимую греховодницу, облаченную лишь в прозрачную сорочку, и на том успокаивался, раз уж не имел возможности воспользоваться ее услугами). После этого падкие до утех с Магаленой Меркадо начали сходить с западной стороны поезда, чтобы не становиться мишенью для шуточек прочих пассажиров, которые неизменно толпились у окон с восточного бока и дивились чокнутой шалаве и ее бронзовой кровати посреди пустыни.

И хотя большую часть прихожан по-прежнему составляли рабочие из Вошки, располагавшие кредитом, на перекресток повадились приезжать и мужики из Пампа-Уньон (некоторые гуляки брали такси, чтобы добраться до места), и забойщики с прииска Филомена, и станочники из Персеверансии, и служащие из Арауканы и Курико, ближайших к Кресту Изгнанных Душ. Нужда гнала их отовсюду, и они прибывали на поезде, на дрезинах, на запряженных мулами телегах, на велосипедах, словом, на любых попавшихся средствах передвижения или на своих двоих по безжизненным равнинам пустыни. Иногда с ближайших приисков сбегали целые бригады и прогуливали рабочий день в очереди под рожковым деревом. Из Сьерра-Горда явился как-то одноглазый хрыч. Этот, пока ждал, выиграл все партии в шашки, в домино и в бриску[32], — томившиеся под рожковым деревом завели обычай развлекаться азартными играми, словно в кабаке или профсоюзном клубе.

До исчезновения дона Анонимо в лагере все шло чин чинарем. Первым поднимался старик. Он рубил шпалы на дрова, разводил огонь, кипятил воду, прибирался, завтракал (Магалена Меркадо неизменно поспевала с яичницей-болтуньей), выпивал кружку чаю, уходил мести пампу и возвращался только на закате, усталый и голодный, как волк. После происшествия с горькой он сделался еще чуднее и молчаливее, чем раньше. Иногда забывал даже свистеть, замолкал и подолгу вглядывался в пустоту.

Магалена Меркадо теперь целый день расхаживала в прозрачной сорочке и одевалась только под вечер, обслужив последнего прихожанина и вымывшись по частям. После завтрака она кормила Симфорозу, вытирала пыль с алтаря, поправляла одеяния Святой Девы, заново расставляла цветы и зажигала свечи.

И начинала готовиться к приему немногочисленных утренних посетителей. Основной наплыв случался после сиесты.

Для защиты от смертоносного полуденного солнца она соорудила навес из одеял и мешков из-под муки над столом и скамейками. Там и готовила скудный обед из того немногого, что приносили верные вошкинцы. «Кончатся припасы — съедим Симфорозу, и дело с концом», — шутила она и с нежностью посматривала на привязанную к скамье несушку, которая клевала черствые крошки, переступала с места на место, топорщила гребешок и застывала на одной лапе, совсем как Магалена, когда девочкой играла в классики на тротуаре у дома в родном селении и, зажав в кулачке кусок мела и поджав ногу, любовалась крестом над колокольней.

Христос из Эльки проводил время за чтением Библии и молитвами Предвечному Отцу на вершине холма в тени креста, который установил в том самом месте, где изгнал бесов из дона Анонимо. Последний сам пособил ему сколотить распятие из двух шпал, валявшихся у часовенки, на следующее утро после экзорцизмов. Проповедник втащил шпалы на холм, как Иисус вознес крест на Голгофу. Скрепил ржавой проволокой и сбил железнодорожными костылями, которые дон Анонимо в изобилии находил у путей. Костыли пришлось заколачивать камнем. Затем все втроем они подняли крест, получившийся выше двух метров, и посадили в небольшой котлован, выкопанный доном Анонимо. Холм из горки Нагорной проповеди превратился в Голгофу. В сумерках на фоне кровавого горизонта сходство с иерусалимской горой бросалось в глаза.

В часы, когда под рожковым деревом собиралось больше всего народу, Христос из Эльки громко проповедовал с вершины. Словно снедаемый ревностью влюбленный (каждый удар колокола отдавался у него в печенках), он предостерегал от похоти и сластолюбия, грехов, которых следует, братья мои, особо опасаться, ибо из-за них ангелы огнем и серой истребили Содом и Гоморру. Рисуя жуткие картины, он как бы мимоходом умудрялся подпустить в речь парочку практических советов и рецептов домашних снадобий из лекарственных трав для профилактики и лечения болезней, передаваемых общественным путем, к примеру гонореи, всем известного, братья, бича холостяков пампы. Для исцеления от этой заразы — тут он сменял тон с апокалиптического на медицинский — надобно вскипятить в двух литрах воды смесь хрустальной травы, метелок кукурузы, корня спаржи, пинго-пинго и пичи и выпивать чашку отвара перед каждой трапезой. Это дает превосходные результаты. Всякий должен знать, что пичи — а ведь в рецепте полно и других полезных составляющих — одна из самых целебных чилийских травок, еще индейцы лечили ею сифилис. Однако помните, братья, что все эти полезные снадобья нужно потреблять с верой и предварительной молитвой Отцу Предвечному, ведь это Он, в конечном итоге, посылает нам здоровье и благополучие в этом мире. В заключение он обрушивал на собравшихся поток поговорок и здравых помыслов на благо Человечества и подчеркивал, что предпочтительнее, братья, бороться с недугами, передаваемыми духовным путем, ибо они Всевышнему противнее всего.

По вечерам за чаем или боливийским кофе без сахара — или пока она величаво вычесывала вшей костяным гребнем — они вели долгие разговоры о божественном. Христос из Эльки, взволнованный мельтешением звезд, гроздями свисавших прямо над головой, разглагольствовал, мешая библейские стихи и научные теории, о сотворении вселенной, чем завораживал Магалену Меркадо и Дурачка-с-Помелом, кажется, тоже — оба впитывали его слова в почтительном молчании. Главная мысль Христа заключалась в том, что сотворить тьму и преисподнюю, вероятно, было так же трудно и важно, как свет и небеса.

В полночь, произнеся привычную молитву и благословив Магалену Меркадо, Христос из Эльки со своим бумажным пакетом удалялся под рожковое дерево к старику, который ложился раньше. Блудница пускала его в постель только на время, как любого другого прихожанина. Если он не хочет ночевать у часовенки, сказала она после их первого раза, может примоститься под боком у Симфорозы. Но только не у нее в кровати.

— Я просто не смогу всю ночь спать рядом со святым, — отрезала она.

К тому же после случая с доном Анонимо она допускала до себя Христа, только когда старик уходил подметать пампу. И, само собой, оба следили, чтобы тот ненароком опять не притронулся к спиртному. «Горькая — вот его демон», — провозгласил Христос из Эльки, свершая изгнание бесов.

Когда дон Анонимо в чем мать родила взялся с криками и бранью бегать по округе, Христос из Эльки по просьбе Магалены Меркадо бросился за ним вдогонку, сам едва прикрытый плащом из лиловой тафты, и на вершине холма поймал. Дон Анонимо фыркал, как раненый жеребенок, пускал слюну, извивался на песке и ни на секунду не прекращал сучить ногами и вопить как резаный. Проповедник хотел укрыть его плащом и успокоить добрыми словами и помыслами на благо Человечества, но старик, которого била лихорадка, ничего не слышал. Он отбрыкивался, ругался и плевался. За безвыходностью положения Христос из Эльки заранее попросил у Бога прощения и обезвредил бесноватого борцовским захватом, заломив ему руку за спину и уложив лицом в песок. Для надежности придавил коленом.

Над братом Анонимо следовало свершить помазание.

Высокое небо ночной пустыни как нельзя лучше подходило для обращения ко Всевышнему. Христос из Эльки возложил свободную руку на чело старика, поднял глаза горе и с громкой молитвой помазал его во имя Отца Предвечного, Бога Всемогущего, Владетеля Воинств, Ты имеешь силу против всякого порождения зла, всякого демона и нечистого духа, вошедшего в тело сына Твоего Анонимо, а ведь тело — также священный храм, где бесам нет места. Посему, облеченный властью, данной мне Духом Святым, во имя Иисуса Назарянина, повелеваю Сатане немедленно покинуть этого сына Божия.

Случившееся потом достойно было многих свидетельств. По слову проповедника сила Всемогущего Господа Отца явилась во всем великолепии, и безумный старец, словно внезапно согретый животворным лучом, положил голову Христу на плечо и тут же уснул. Христос поднял его на руки, отнес к часовенке и уложил на тюфяк из кукурузных листьев, где он свернулся, словно малое дитя.

Несколько дней назад этот несчастный спас его от намеревавшихся отобедать его плотью стервятников. Теперь же он вмешательством Святого Духа вырвал его из когтей нечистого.

На третий день после волнительных событий Магалена Меркадо в страхе проснулась среди ночи. Ей приснился кошмар. Он встала, разбудила Христа из Эльки и, плача, рассказала сон: они мирно пьют чай у костра, как вдруг налетают сторожевые во главе с Криворотым и начинают палить по ним из карабинов, ни дать ни взять орда индейцев из фильма про Дикий Запад, нападающая на поселенцев. Сторожевые разорили и подожгли лагерь, а потом ускакали, стреляя в воздух и гортанно улюлюкая. Самое странное во сне было то, что всадники не возвратились дорогой на Вошку, откуда явились, а вдруг начали подыматься в воздух и под оглушительные громовые раскаты и зловещие вспышки молний галопом затерялись в черноте неба.

— Словно Всадники Апокалипсиса, — серьезно заметил Христос из Эльки.

И тогда она, продолжала Магалена Меркадо, смертельно раненная, смогла приподняться и увидела, что рядом лежит дон Анонимо, которому метлу и совок вбили прямо в грудь (а его свист, видом словно тоненькая прозрачная змейка, свернувшись, покоится подле хозяина). Потом она обращает взор к холму и видит на фоне звезд силуэт его, Христа, умирающего, распятого на кресте из шпал, подвешенного, будто бычья туша, прибитого ржавыми костылями. Ее сковывает ужас. Она с плачем ползет на холм, чтобы снять его с креста, и тут понимает, что распятый на самом деле… на самом деле — вовсе не он, Учитель.

— А кто же, сестра?

— Симфороза! — всхлипнула Магалена Меркадо. — Ее зарезали и распяли за крылышки!

На следующую ночь уже Христос из Эльки не мог уснуть. В голове гремели голоса и проносились, словно эпизоды фильмов, отблески божественных видений. С новой силой они волшебно мерцали у него перед глазами.

Он встал и взошел на холм.

Сел, прижал руки к вискам и стал наблюдать за созвездиями. Ночь, чистая и нежная, дышала тайной, и он бы оставался так до конца времен, если бы не пришла босая Магалена Меркадо в прозрачной сорочке и не села рядом. Она долго смотрела на него молча, а потом участливо спросила:

— У вас голова болит, Учитель?

И Христос из Эльки, не отрывая ладоней от висков, а взора — от небосклона, торжественно ответил:

— У меня болит вселенная.

26

Тридцать первого декабря, три дня спустя после пропажи дона Анонимо, клиентов к Магалене Меркадо пришло мало. Утром вообще никого, в после обеда всего человек пять заняли место под рожковым деревом.

Солнце начало сползать за горизонт. Уже давно в последний раз отзвонил колокол. Магалена Меркадо и Христос из Эльки оживленно спорили, нужно ли зарезать Симфорозу для новогоднего ужина (проповедник был за, блудница — категорически против), и тут вдали показался драндулет дона Мануэля. Черная точка постепенно выросла. Судя по облаку пыли, автомобиль мчался со скоростью не меньше сорока километров в час. По мере приближения стало видно, что оголтело сигналящий «Форд» до отказа забит рабочими. К изумлению Магалены Меркадо и неудовольствию Христа из Эльки (который и так уже набычился из-за того, что жаркого из курицы на Новый год не предвиделось), куча холостых шахтеров, явно на кочерге, высыпала из кузова. Почти все потрясали пивными бутылками и радостно кричали, что со стачкой, чтоб ее совсем, наконец разобрались.

— Завтра с утречка на работу, землячок! — хрипло орали они, сгребали в объятия и кружили в воздухе свою щедрую давалочку, а на Христа из Эльки смотрели со смешанным чувством неприязни и почтения. Хотя кое-кто потешался, отвешивая ему набожные поклоны. Магалена Меркадо только теперь поняла, почему днем к ней не явился ни один вошкинец — все были на собрании по поводу окончания стачки, радостно подтвердили они. И все же недовольных хватало. Некоторые выбрасывали вверх кулаки и кляли шайку сволочей и прохвостов, профсоюзных вожаков, которые не постеснялись продать стачку с потрохами: сколько мы боролись, сколько страдали, сколько языками чесали — а получили вшивые три с половиной процента прибавки, только и всего!

— Надо, надо, земляки, — твердили они, потрясая бутылками, — достать динамит и взорвать к чертям этот сраный завод вместе с гринго и со всем правлением!

Те, кто был настроен более мирно, в ответ перечисляли всякие мелкие уступки, которых удалось добиться: половину билета на юг для отпускных рабочих теперь будет оплачивать компания; в Антофагасте наймут доктора, чтобы раз в неделю приезжал принимать в медпункте; в гостиных дома у трудящихся настелют деревянные полы, а в гости к жителям прииска — доселе невиданное достижение свободы в пампе — сможет приезжать кто угодно, и ему не надо будет записываться в правлении.

— И то хлеб, землячки, — увещевали они заплетающимися от пива языками.

— Это, мать их, основные права! — гремели в ответ недовольные. — Их и в список-то незачем было включать.

И они в сердцах метали бутылки в камни. Одно неприемлемое обстоятельство возмущало всех без исключения: блудливый толстяк из пульперии как ни в чем не бывало остается на должности, несмотря на свидетельства стольких поруганных женщин. Увольнения добиться не удалось. Сукин сын заделался дружком управляющего и тем самым на веки вечные застолбил место начальника лавки. С другой стороны, все без исключения ликовали из-за удачного исхода противостояния по двум особым пунктам: во-первых, они получат новогоднюю премию в честь окончания распри; во-вторых — и это как раз и подвигло их набиться в «Форд» дона Мануэля и прикатить к Кресту Изгнанных Душ, — решился вопрос с проживанием Магалены Меркадо на прииске. Да, черт их дери, они отвоевали это право, добавленное к списку требований в последнюю минуту! Без помощи мерзавца падре, который переметнулся на сторону врага! Прекрасная Магита может возвращаться в Вошку, когда пожелает, в упоении вопили рабочие и плясали хороводом вокруг своей потаскушки-монашки.

— Хотите — прямо сейчас вас отвезу, дорогая! — прокричал дон Мануэль из кабины и подкрепил предложение двумя долгими гудками.

Много позже выяснилось, что Магалену изволили пустить обратно, потому что супруга сеньора управляющего так и не приехала из Англии, как обещалась, и неизвестно было, когда приедет. Если приедет вообще. Кроме того, прииск из-за проститутки, обосновавшейся с кроватью посреди пустыни, снискал дурную славу. Поэтому гринго самолично, без всякого давления со стороны профсоюзников, заявил на последнем собрании, когда подписывали новый договор, что, дабы доказать уважение и доброе расположение к рабочим, он разрешает этой даме, у которой, говорят, имеется образ Святой Девы Кармельской, вернуться на прииск, занять дом, который ранее занимала, и приступить к обязанностям, которые ранее исполняла. Несмотря на яростные возражения падре Сигфридо и лицемерную собачью покорность начальника сторожевых, сошедшихся на почве ненависти к проститутке. Но Магалена Меркадо не захотела возвращаться немедленно. Она не теряла надежды, что дон Анонимо найдется, и потому на всякий случай решила остаться на Новый год в пампе.

Однако, разубедив ее (дон Анонимо, скорее всего, явится в Вошку, привлеченный фейерверками, шумом петард и сполохами шутих, которые устраивали в полночь на щебневом отвале), рабочие весело взялись перетаскивать вещи в кузов. Как и при изгнании, Магалена попросила не разбирать кровать и не позволила никому коснуться Святой Девы. Она сама сняла Ее с алтаря и подняла в машину. Нагруженный автомобиль тем не менее отказался заводиться. Сколько бы дон Мануэль и все остальные, потея, ни крутили ручку, все без толку. Ругаясь на чем свет стоит, дон Мануэль поднял капот. Насупленно изучил каждую деталь двигателя и сообщил столпившимся рядом станочникам и забойщикам, которые ни черта не разбирались в машинах, что гикнулся карбюратор.

— Разве только сходить домой за запчастью.

Когда он в компании нескольких рабочих зашагал по грунтовой дороге к селению, с севера показался селитряной состав. Все сгрудились на путях и стали махать руками. Некоторые в шутку кидались наземь и прикладывались шеей к рельсам. Взбешенный машинист остановил поезд и, узнав о неприятностях, согласился подбросить дона Мануэля до прииска.

— Но только его одного, — сказал он.

Однако невзирая на брань машиниста и попытки кочегара спихнуть их вниз, все приехавшие рабочие решили вернуться в Вошку и штурмом взяли паровоз со всех сторон.

Черный паровоз стал похож на дерево, увешанное обезьянами, которые оглушительно вопили и хохотали. Христос из Эльки по просьбе Магалены Меркадо развел огонь и поставил чайник. Сама она в ожидании возвращения дона Мануэля вынула необходимую утварь из кузова и заварила чай. Они уселись на свои любимые камни и заговорили о жизни. Магалена Меркадо рассказала, как в детстве мечтала стать святой, но допустила роковую ошибку, поведав об этой мечте падре Сигфридо. Ага, точно, вошкинскому приходскому священнику. Толстый извращенец, сущий дьявол с того самого дня стал внушать ей, мол, чтобы достичь святости, дочь моя, нужно делать ему так и этак и позволять ему делать ей так и этак, чего только он не вытворял со мной и не заставлял вытворять меня с моих четырех или пяти лет, за все годы работы ни разу ни один, даже самый похабный прихожанин не позволял себе такого, даже гринго Джонсону, который искупал свое бессилие в постели теми еще гадостями, далеко было до низостей падре, омрачивших ее детство. Поэтому-то, Учитель, она поклялась Святой Деве не оставлять его в покое до конца дней, где бы он ни был, куда бы ни отправился, я явлюсь туда и стану напоминать о его мерзости. А также заботиться, чтобы страшное сомнение — вдруг она его дочь, — подобно черной крысе, изъедало его нутро.

— Такой у меня крест, Учитель.

Растроганный Христос из Эльки отвечал, что был бы счастлив унять боль ее сердца, но, к несчастью, сестра, сам Господь не в силах изменить прошлое. И в приступе сентиментальной откровенности рассказал то, чего не рассказывал никому за десять лет служения и хранил в глубинах души, надеясь однажды описать в книгах. Описал видения в долине Эльки, чудесные беседы с Отцом Небесным, Иисусом и Девой Марией. Тот день, когда Отец Предвечный наказал ему пасти овец Его. «Ты — соль земли», — сказал Он. И поведал про астральные путешествия. Магалена Меркадо не знала, что такое астральные путешествия.

— Это духовные раздвоения, — пояснил Христос из Эльки. Глаза его горели от возбуждения.

По ночам, пока он спал, его дух покидал земное тело и летал в пространстве куда ему вздумается — само собой, чтобы творить добро: исцелять больных, утешать умирающих, защищать убогих, подбадривать тех несчастных, что в отчаянии, на грани самоубийства не находят, где бы уцепиться за жизнь. Когда он возвращался из таких полетов, дух, по его ощущениям, проникал обратно в тело, словно масло — в промокашку. Магалена Меркадо восхищенно слушала. Этот человек — истинный святой. Пусть многие и считают его пометанным Если уж проституция, может статься, — своего рода святость, кто поручится, что безумие — не святость? Дон Анонимо всегда казался ей сбившимся с пути святым. Она помолчала, в который раз попросила Святую Деву вернуть дона Анонимо («Кто знает, может, мы его, хулигана этакого, застанем в поселке», — утешил ее Христос из Эльки) и рассказала, как однажды вечером у нее дома в Вошке старик, по-собачьи свернувшийся на тюфяке, пока она пила чай за столом, подозвал ее, положил голову ей на колени и поведал, как ему жилось в Доме Бесноватых. Он говорил словно во сне, тихим ровным голосом без всякого выражения, иногда невнятно. Она уловила, что санитары сажали пациентов на цепь или скручивали смирительными рубашками в глухих карцерах; иногда, чтобы утихомирить, прикладывали им пиявок, поили бронебойным слабительным, заставляли курить опий или гашиш, но чаще всего просто избивали палками, хлестали ремнями и обливали ледяной водой. Или сажали в колодки. А бывало, провинившихся тихих подселяли к буйно помешанным. Женщин наказывали в отдельных палатах. Рассказав все это и еще много чего чудовищного, что Магалена толком не поняла, он уснул, как младенец. Она долго сидела в остолбенении, потому что никогда прежде не слышала от него таких ужасов.

Через час на грунтовой дороге показался огонек. Это катил на велосипеде дон Мануэль.

В руке он держал карбидную лампу.

С новой запчастью мотор завелся с первого раза. Довольные, они расселись в автомобиле. Магалена Меркадо заняла место в кабине рядом с доном Мануэлем. Христос из Эльки вскарабкался в кузов. Как только тронулись, послышалось кудахтанье. Христос из Эльки спрыгнул и прокричал дону Мануэлю, чтобы остановился. На земле они обнаружили мертвую Симфорозу, задавленную задним колесом. Никто не заметил, что курочка пристроилась спать под покрышкой. Жалобный крик прорезал ширь пампы. Пришлось отряхнуть птичий трупик, долго-долго утешать Магалену Меркадо — она качала курицу на коленях, рыдала и сморкалась, — убеждать ее — особенно настаивал дон Мануэль, которому нужно было в полночь быть на прииске, — что лучше, Магита, схоронить Симфорозу во дворике ее дома в Вошке, а не на холме, у подножия креста из шпал, — но в конце концов они выдвинулись-таки в путь. На сей раз Христос из Эльки тоже уместился в кабине и, прижимая к себе Магалену Меркадо, старался успокоить ее. До Нового года оставалось меньше часа. «Форд» фыркал и подскакивал на кочках, грозя вот-вот развалиться, а Магалена Меркадо гладила еще теплое тельце Симфорозы и словно чужим голосом сетовала, что давешний сон ее сбылся.

— Помните, Учитель?

Христос из Эльки облокотился на окошко и, глядя с трепетом на звезды, пробормотал, что знаки Господни так запросто не истолкуешь, сестра.

— Дон Анонимо пропал без вести, Симфороза погибла, а я умираю от горя, — твердила она в слезах всю дорогу до прииска.

У окраины Вошки их встречала целая толпа. Рабочие, вернувшиеся паровозом, раструбили, что благочестивая шлюха вновь едет к ним, и все приисковые холостяки как один вышли ей навстречу. До полуночи оставались считаные минуты. Вдруг толчею вокруг автомобиля разогнал Криворотый с конвоем сторожевых верхом и при карабинах. Он остановил машину и приказал лицам, находившимся в кабине, покинуть ее. Нарочитая задиристость говорила о том, что он, как и подчиненные, сильно навеселе. Целясь в вышедших, он сообщил, что по приказу господина управляющего только дон Мануэль и женщина могут войти на прииск. И Дурачок-с-Помелом, если он вдруг объявился.

— А торговцу людьми, так называемому Христу, ходу нет!

— Правильно, правильно! — взревела толпа. — Он, юбочник, только и мечтает, как бы заграбастать нашу Магиту!

— Нету ходу! Нету ходу!

Магалена Меркадо повернулась к Христу из Эльки. Ей очень жаль, Учитель, но ничего не поделаешь. Она обязана остаться в Вошке и дальше исполнять обет уличения падре. Кроме того, узнав, какие, оказывается, у него бывали видения, раздвоения и беседы с Богом и Святой Девой, она более не чувствует себя достойной сопровождать его в евангельском служении. Тем более делить с ним ложе. Да кто она такая, чтобы осмелиться даже заглянуть в глаза человеку невероятной святости?

Там, в окружении мужиков, сгоравших от нетерпения сопроводить Магиту до дому и поносивших Христа, они и простились навсегда. Садясь в кабину, Магалена Меркадо передала ему Симфорозу и попросила, раз уж он снова там окажется, предать курочку земле под крестом на холме. Ласково поцеловала его в лоб и захлопнула дверцу. Наступила полночь. В сопровождении свиты холостяков, которые чествовали ее, будто Королеву Весны, Магалена Меркадо въехала на прииск. Освещенный вспышками шутих со щебневого отвала и бумажными фонариками, поднимавшимися в воздух, сигналящий автомобиль под взрывы петард и адский вой заводской сирены, которую в честь праздника включили вместо пяти утра в двенадцать ночи, медленно катил по улицам.

— С Новым годом! — кричали все вокруг.

Не успел «Форд» скрыться за поворотом, как Криворотый с конвоем подгарцевали к Христу из Эльки. Скоро, предупредил начальник сторожевых, пока народ празднует, они отправятся в патруль по окрестностям и не желают обнаружить его. Чтобы и духу его скунсового здесь не было.

— Увижу — пристрелю, как собаку! — пригрозил он.

И они ускакали следом за автомобилем. Христос из Эльки остался один. С бумажным пакетом в одной руке и трупом курицы в другой он ошеломленно огляделся. Шкворчащие шутихи на вершине отвала напоминали огненных ангелов.

Ночь превратилась в фантасмагорию.

Чувство сирости размягчило его кости. Такую же сирость он ощутил четырнадцать лет назад памятным днем на руднике Потрерильос, прочтя телеграмму о смерти его святой матушки. Сейчас он словно лишился ее во второй раз.

27

Некогда Христос из Эльки, а теперь вновь Доминго Сарате Вега, одетый, как самый обычный гражданин — черный костюм, белая рубашка, фетровая шляпа, — все еще вспоминал иногда ту ночь в окрестностях Вошки. За двадцать два года проповедования по дорогам родины с ним не случалось ничего столь же таинственного. Отец Небесный свидетель. Никогда он не чувствовал себя более несчастным и одиноким, чем когда удалялся от прииска под покровом ночи. Позади оставались гул праздника, музыка, петарды и женщина его мечты, библейская блудница, облегчившая ненадолго бремя его крестного пути. Если бы она пошла с ним, он продлил бы поход не на два года, как в итоге получилось, а до последнего вздоха на земле. Однако не было на то воли Всевышнего, говорил он себе в ту ночь, широко шагая вдоль железной дороги в свете звезд и слушая скрип своих сандалий по соляной поверхности. Бог дал, Бог и взял; хвала Господу! — воскликнул он, и голос разлетелся по всей неизмеримой пампе. Он остановился послушать тишину. Тишина была чистой… глубокой… космической. «Бог — это тишина», — подумалось ему. Дух его преисполнился радости от нежданного откровения, и он бодро потрусил дальше вдоль изгиба железной дороги, не подозревая, что горести и разочарования этой ночи еще не закончились и Отец Предвечный приберег для него новое испытание. До рассвета было еще далеко. Когда впереди показался Крест Изгнанных Душ, он вдруг споткнулся обо что-то, что сначала принял за труп животного. Это было безжизненное тело дона Анонимо. Старик лежал лицом к звездам, как ветеран Тихоокеанской войны с совком и лопатой вместо оружия. Хотя окоченение исказило его черты, Христос из Эльки позвал его по имени и постарался оживить сначала человеческими средствами, а потом — плача и взывая к небесам, но напрасно. Он сел рядом с мертвецом и, грустно ковыряя в носу, свершал поминальное бдение, пока не начала заниматься заря. Потом похоронил по христианскому обряду (совком вырыл могилу поглубже, чтобы до покойного не добрались стервятники и не раскопали одичавшие псы). И отправился дальше. С бумажным пакетом под мышкой, решительным шагом вечного странника он пересек рассвет, добрался до полудня, просочился сквозь миражи, пришел к горизонту и добрел до других дней, других месяцев, других лет (с той ночи он никогда не оглядывался назад, боясь, что дьявол следует за ним по пятам в обличье курицы); он шел и проповедовал, преодолевая с верой и упорством последние годы служения, трудные годы, когда слава его начала гаснуть, словно свет лампы, а трепет, который его появление вызывало в начале крестного пути, совсем сошел на нет. У окраин деревень его уже не ждали толпы, жаждавшие благой вести, как во времена, когда даже самые уважаемые граждане — и среди них знаменитые поэты и писатели — спешили видеть его (он всегда будет помнить день, когда сама Габриэла Мистраль[33] пришла послушать его на площадь в Ла-Серене. Ее сопровождали расфуфыренные лебезящие местные шишки. Узнав ее в толпе, он принялся нараспев читать в ее честь одно стихотворение из книги «Отчаяние». Потом, как всякий начинающий поэт, сообщил, что тоже пишет, и поделился с ней строками, вдохновленными любовью к матушке. Божественная Габриэла снисходительно выслушала и под конец сказала про рифму что-то, чего он не понял. Он на всю жизнь запомнил ее строгий серый костюм, оставлявший, как и его туника, впечатление власяницы, и ауру святости, исходившую от поэтессы). К нему больше не являлись всевозможные болезные и не молили о чуде исцеления — не приводили даже детишек снять сглаз или припугнуть букой, чтобы не отказывались есть суп. Разве что какой-нибудь безнадежный тихий сифилитик или гуляка с запавшими глазами, чья хворь легко лечилась травяным чаем или горячей острой похлебкой. Апостолов стало не найти; набожные старушки уже не угощали его чаем, и лишь считаные верующие преклоняли перед ним колени и целовали руку. Люди перестали в него верить. Его не приглашали с речами в профсоюзы, общества взаимопомощи и клубы пожарных, не брали интервью на радио, а газеты не печатали снимков его бородатой физиономии. Чудной бродяжка по имени Чарли Чаплин сделался знаменитее проповедника. Сбивчивая белиберда болвана по кличке Кантинфлас[34], вовсе не смешная, привлекала больше слушателей, чем его проповеди, основанные на Священном Писании. Нищие духом предпочитали ему любого завалящего исполнителя болеро. Человеческое одерживало победу над божественным. И все же, несмотря ни на что, семя, посеянное за эти двадцать два года, дало ростки в сердцах многих из нас, тех, кто, не следуя за ним, твердо верил, что в нем Бог Сын исполнил обещание второго пришествия. Он вернулся к нам, а мы, вечно чем-то занятые, не поверили ему, высмеяли его безумный вид, заключили в сумасшедший дом за то, что он желал простить прегрешения наши, как за два тысячелетия до этого. Но с тех пор все изменилось, мир совершил кувырок, и вера в святые поступки настолько охладела, что никто уж и «Отче наш» не знает. Нас ослепили новые изобретения, заменившие божественные чудеса, — им мы дивились, перед ними простирались ниц в благоговении. Как он неоднократно пророчествовал, современные изобретения подменили Антихриста, о котором предупреждало Писание. Они застили нам разум так, что мы предпочитали сидеть и слушать дурацкие рекламные объявления по радио или плясать под похабные мотивчики граммофонных пластинок, а не внимать его живительным проповедям, предпочитали набиваться в вонючие кинозалы и глазеть, как злобные бандиты и мафиози с пугающей легкостью убивают друг дружку (почти всегда по вине блондинистой стервы с великолепными грудями), а не лицезреть его истинные чудеса исцеления и обращения. Радио, пластинки, кино стали нашими золотыми тельцами, а ведущие, певцы и актеры — нашими идолами, тотемами, божками, которым мы угодливо поклонялись и хлопались в обморок при виде их, словно при сиятельном появлении Пречистой Девы. В своей глупости мы дошли до того, что начали подражать их манере одеваться, разговаривать, оттопыривать мизинец, и за этими хлопотами погрязли в грехе, Екклезиастова «суета сует» овладела нами. Всякий норовил вести себя как «петух, который думал, что солнце по утрам встает только, чтобы его кукареканье послушать», — так говорил он в проповедях, и эти слова казались нам банальными, ибо мы позабыли, что в свое первое пришествие он также говорил притчами, простыми историями про блудных сыновей, работников виноградника, бедных вдов, понятными даже малым детям. Поэтому мы и пренебрегали им и считали за нищего — кто знает, может, и сам Бог покинул его на произвол судьбы, и он остался на Земле, будто астронавт, забытый на враждебной планете, — и в конце концов злополучный Христос, которого никто уже не слушал, был вынужден снять тунику, выбросить страннические сандалии и зажил, как любой мирянин. Одни говорили, что он пробавляется услугами, о которых дает объявления в газетах: «Помощь в сентиментальных вопросах и любых поручениях». Другие — что изготовляет гитары, по вечерам бродит из дома в дом и продает их, но покупают лишь те, кто узнает в нем легендарного Христа из Эльки. А третьи хитро замечали, что он, хоть и поселился в деревянном домишке в скромном квартале Кинта-Нормаль, отнюдь не бедствует, а зарабатывает книжками, которые начал писать еще в годы странствий. В книжках он вспоминает о годах бродячего служения — Меня не поняла и четвертая часть моих соотечественников, но однажды — и, возможно, этот день уже близок — они вспомнят и перевернут страницы, на которых описывается моя жизнь, и проповедник не останется забыт и неведом людям — и последних земных днях, проведенных в обществе двух милосердных Магдалин, которые были с ним до конца, поклонялись и служили ему — включая омовение ног, — словно самому Христу-Искупителю. И к тому же — лукаво усмехались хитрецы — делали это от всего сердца и без жеманства.

28

Застыв на окраине Вошки, Христос из Эльки не знал, куда податься. Драндулет дона Мануэля давно исчез вместе с блудницей и праздничной суматохой. А ему, словно сироте в ночной пустыне, некуда и не к кому идти.

А тут еще нелепая дохлая курица.

С нею под мышкой он чувствовал себя по-дурацки.

Он присел на корточки, положил курицу не землю и раскрыл пошире бумажный пакет, намереваясь засунуть ее внутрь. Отсветы костров, венчавших щебневой отвал, придавали всему вокруг призрачный вид. Так или иначе, следует исполнить наказ сестры Магалены и схоронить Симфорозу под крестом из шпал на холме у железной дороги. Он обещал. Когда он запихнул трупик в пакет поверх Библии в твердой обложке, курица вдруг встрепенулась и захлопала крыльями. Христос из Эльки подпрыгнул от изумления. Но успел ухватить курицу за крыло.

Невероятно.

Неужели она воскресла, соприкоснувшись с Библией? Неужели свершилось чудо? Великая вера в Господа подсказывала, что так оно и есть: это истинное чудо, еще одно доказательство безграничной силы Всемогущего. Священное Писание сообщило птице электрический разряд — нечто подобное происходило с Ковчегом Завета, судя по 2-му стиху 10-й главы Книги Левит, — и она воскресла.

Так говорила вера.

Но здравый смысл возражал: может, все это время курица просто находилась в обмороке. Может, по обыкновению своего племени, она разрыла ямку под колесом, и проехавший по ней грузовик лишь слегка вдавил ее в песок. Сколько раз он видел, как курицы со свернутыми шеями мечутся кругами! Здравый смысл не молчал, но что, если Отец Небесный и вправду…? Вдруг он понял, что попусту тратит время на бессмысленные догадки. Симфороза жива, и сестра Магалена будет счастлива узнать об этом. Ухватив курицу за лапы, он бросился бежать в ту сторону, где исчез из виду автомобиль, но в первом же переулке из темноты выступил конный сторожевой и преградил ему путь с карабином наперевес.

— Куда собрался, святоша вшивый?

Это был толстяк с детским лицом и усами à la Панчо Вилья, которого Криворотый со товарищи оставили в патруле, а сами отправились праздновать.

Христос из Эльки попытался объяснить, что должен вернуть сестре Магалене ее курицу. Которая, кстати, только что воскресла.

Толстяк с лошади окинул его непонимающим взглядом.

— Истинно говорю вам, именем Отца Предвечного, брат, — надрывался Христос, поднимая курицу, чтобы тот получше ее разглядел, — эта птица три минуты назад был мертва, а теперь жива.

Сторожевой разразился оглушительным надрывным хохотом и совсем зашелся. Потом вдруг посерьезнел донельзя и отвечал, само собой, он верит, дон Христос, а то как же. Он и сам пару часов назад валялся мертвым.

— То есть мертвецки пьяным! — взревел он и вновь загоготал.

Он направил на него лошадь и приказал немедленно убираться из поселка, если не хочет получить пулю.

Христос из Эльки понял, что с чертовым филистимлянином не сладишь, развернулся и пошел по грунтовой дороге в пампу.

Придется взять курицу с собой.

Метров через сто он остановился. Если коты умеют возвращаться домой из дали дальней, почему курица не может найти дом, лежащий буквально за углом? Он опустил Симфорозу на землю и погнал к прииску, раскинув руки и цокая языком, как заправский куровод.

Но курица не желала двигаться с места.

Только сонно переступала с лапы на лапу.

Смущенный Христос из Эльки присел на корточки и уставился на нее. Несколько минут он созерцал упрямицу и безутешно ковырял в носу. Курица время от времени топорщила гребешок и искоса посматривала на проповедника.

— Симфороза, возвращайся домой, — шептал он неуверенно. — Возвращайся домой, Симфороза.

Симфороза только лишь трясла гребешком.

Между тем шутихи на щебневом отвале иссякли, бумажные фонарики сгорели и попадали, а петарды смолкли.

Кругом сплошная тишина и темень.

Поковырявшись в песке, курица безразлично уселась на землю и вроде бы уснула. Христос из Эльки выждал некоторое время, медленно поднялся и, моля Отца Предвечного, чтобы она не увязалась следом за ним, на цыпочках отошел в сторону. Опасливо оглянулся и быстро зашагал прочь, в ночную пустыню.

Примечания

1

Никанор Парра (род. в 1914) — выдающийся чилийский поэт. Автор, в частности, поэтических сборников «Проповеди и наставления Христа из Эльки (1977) и «Новые проповеди и наставления Христа из Эльки» (1979). Анонсировал также книгу «Возвращение Христа из Эльки», которая, однако, не была опубликована. Здесь и далее примеч. пер.

2

Христос из Эльки (настоящее имя Доминго Сарате Вега; 1897–1971) — чилийский проповедник, мистик, писатель. Его биография описана в романе довольно точно.

3

Корридо — мексиканский песенный жанр. Расцвет корридо приходится на период Мексиканской революции (1910–1917).

4

Панчо Вилья (1878–1932) — легендарный герой Мексиканской революции.

5

Мигель Грау (1834–1879) — перуанский адмирал, герой Тихоокеанской кампании.

6

Луис Эмилио Рекабаррен (1876–1924) — видный чилийский политик, основатель революционного рабочего движения Чили.

7

Имеется в виду Бельо Сандалио, персонаж романа Э. Риверы Летельера «Фата-моргана любви с оркестром» (1998; русский перевод, 2014).

8

Незначительно искаженная цитата из Евангелия от Матфея (8, 22).

9

Приют Воздержания — наркологическое отделение крупнейшей психиатрической больницы Сантьяго-де-Чили, основанной в 1852 г. под названием «Дом Бесноватых» (ныне Психиатрический институт имени X. Горвица Барака).

10

Мапуче — самоназвание арауканов, коренного народа Чили. В настоящее время численность индейцев мапуче, проживающих в Чили и Аргентине, составляет около полутора миллиона человек.

11

Чилийские карабинеры — Корпус карабинеров, объединяющий различные силы правопорядка, был создан во время первого президентского срока Карлоса Ибаньеса дель Кампо.

12

Педро Агирре Серда (1879–1941) — президент Чили в 1938–1941 гг., сторонник либеральных взглядов.

13

Антитринитарий — представитель любого христианского течения, отрицающего догмат о Святой Троице.

14

Ранчера — род мексиканской песни; исполняется, в частности, оркестрами марьячи.

15

Тихоокеанская кампания (1879–1883) — война Чили против союза Перу и Боливии за богатые селитрой территории пустыни Атакама. Селитряные месторождения и выход к Тихому океану по Анконскому мирному договору отошли к Чили.

16

Богоматерь Кармельская (Virgen del Carmen) — образ Пресвятой Девы Марии, покровительницы кармелитов, возникший после явления Богоматери 16 июля 1251 г. святому Симону Стоку, генеральному приору ордена. Почитается во всем испаноязычном мире прежде всего как заступница моряков и военных. Считается Царицей и Покровительницей Чили. Магалена Меркадо называет свой образ Богоматери «Индианочка», поскольку поклоняется, скорее всего, Святой Деве Кармельской из Ла-Тираны. Культ последней во многом основан на легенде об инкской принцессе Ньюсте Уильяк, которая в XVI в. правила на севере Чили железной рукой, пока не влюбилась в португальского пленника-конкистадора Васко де Альмейду. Приняла мученическую смерть: в момент, когда возлюбленный крестил ее в христианскую веру, оскорбленные подданные застрелили обоих из лука.

17

Густаво Адольфо Беккер (1836–1870) — испанский поэт и прозаик, представитель романтизма.

18

Перл Уайт (1896–1938), Глория Свенсон (1899–1983) — американские актрисы немого кино.

19

«Лонжин» — марка швейцарских часов, существует с 1832 г.

20

Виктор Доминго Сильва (1882–1960) — чилийский писатель, драматург, поэт и дипломат; автор многих патриотических стихов.

21

«Песнь о мести» (иначе «Песнь о пампе») — гимн на стихи чилийского поэта-анархиста Франсиско Песоа (1885–1944).

22

Святой Мартин де Поррес (1579–1639) — перуанский монах, священник, врач. Первый американец-мулат, канонизированный Католической церковью. Изображается с метлой — символом скромности — в руках.

23

Строго говоря, в 1942 г. ча-ча-ча еще не существовало. Первое ча-ча-ча «Обманщица», написанное кубинским композитором Энрике Хоррином, появилось в 1953 г.

24

Исп. «Vereda tropical» — болеро, написанное около 1936 г. мексиканским композитором Гонсало Курьелем (1904–1958) на стихи — по одной из версий — сальвадорского поэта и певца Рикардо Кабреры Мартинеса (1921–2007). Едва ли не самая знаменитая версия исполнения принадлежит мексиканской певице Лупе Паломере.

25

Корабль дураков (исп.).

26

Легавый Ибаньес — Карлос Ибаньес дель Кампо (1877–1960) — президент Чили в 1927–1931 и 1952–1958 гг., диктатор.

27

Тани Лоайса (настоящее имя Эстанислао Лоайса Агилар; 1905–1981) — чилийский боксер, добившийся успеха в США.

28

Педро Монтт (1849–1910) — президент Чили в 1906–1910 гг. Резню в школе Санта-Мария в Икике (1907) и появление кометы Галлея (1910) на самом деле разделяют три года.

29

Хорхе Негрете (1911–1953) — певец и актер «золотого века» мексиканского кино.

30

Энкомьенда (XVI–XVIII вв.) — в колониальной Латинской Америке форма зависимости индейского населения от испанских колонизаторов, выражавшаяся в обложении налогами и повинностями.

31

Теобальд Роджери (1099–1150) — католический святой.

32

Бриска — карточная игра, для которой применяется так называемая итало-испанская колода.

33

Габриэла Мистраль (1889–1957) — чилийская поэтесса, лауреат Нобелевской премии; сборник «Отчаяние» относится к 1922 г.

34

Кантинфлас (настоящее имя Марио Фортино Альфонсо Морено Рейес; 1911–1983) — мексиканский комедийный киноактер.

Content

Эрнан Ривера Летельер
Искусство воскрешения

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Примечания