Варвара Клюева

Новое слово в пчеловодстве

Всё позади – бездушные апартаменты санатория, вынужденное общение, навязанный распорядок, чужой устав, многочасовое путешествие в машине, оборудованной, точно барокамера… Мытарства закончились. Он снова дома, в привычном мирке – обжитом, безопасном, уютном, удобном, подогнанном под него, точно костюм, сшитый мастером своего дела. Осталось потерпеть до конца дня, пережить нашествие родственников, неудержимых в своем рвении поздравить "дорогого Юрочку" с тридцатилетним юбилеем, и получить, наконец, самые желанные, самые долгожданные подарки – покой, уединение, свободу.

Юрий усмехнулся. Похоже, на его "чердаке" царит изрядный хаос, если он всерьез принимает свое пожизненное заключение за свободу, а тюрьму, в которой просидел почти восемнадцать лет – за уютное безопасное убежище. Впрочем, известно, что узники, проведшие в заточении большую часть жизни, к свободе не приспособлены. Оказавшись за тюремными воротами, они либо умирают, либо совершают новое преступление и возвращаются в камеру. А их камеры не идут ни в какое сравнение с роскошным узилищем Юрия.

Интересно, а как выкручиваются его менее благополучные товарищи по несчастью – аллергики, чьим отцам не удалось наворова… заработать сотню-другую миллионов и свить для своих нежизнеспособных птенцов благоустроенные гнезда, защищенные от всех напастей? Так и существуют – захлебываясь слезами и соплями, опухая, расчесывая кожу до кровавых болячек, задыхаясь? Или кончают жизнь самоубийством? Или в конце концов приноравливаются к условиям и побеждают болезнь?

В любом случае, им наверняка не приходится в день своего рождения урезать аппетиты матери, выклянчивающей деньги на очередного альфонса, выслушивать от тетки беззастенчивые похвалы своим несуществующим достоинствам, наслаждаться гениальной игрой кузины-виолончелистки, вкушать диетические тортики без масла, муки, молока, сахара и яиц, изобретенные профессиональным кондитером и – по совместительству – единокровной сестрицей.

От воспоминания о последнем "именинном тортике" Юрия передернуло. Пришлось напомнить себе, что у него – спасибо Пьеру! – есть способ облегчить свою участь на сегодняшний вечер.

Общение с Пьером, пожалуй, единственная радость, которую приносят ежегодные поездки в чертов санаторий. Несмотря на тяжелую форму аллергии, никогда не унывающий бельгиец то и дело экспериментирует над собственным организмом, изыскивая доступные ему формы удовольствия. Он-то и обнаружил чудесный спрей, мгновенно снимающий отек в горле, которым аллергик-Пьер расплачивался за выкуривание "косячка". Счастье его было так заразительно, что осторожный Юрий рискнул испытать сочетание "косячок" +спрей на себе. Результаты опыта его вполне удовлетворили. Конечно, злоупотреблять травкой ни в коем случае нельзя, но от одной сигаретки, выкуренной раз в месяц, вред не так уж велик.

Юрий достал из тумбочки у кровати шкатулку для запонок, которую приспособил под сигаретницу, и даже принес из кабинета ключ от нее, но, подумав, убрал и то, и другое в тумбочку. Уже почти три, и, хотя гости приглашены на четыре, с матери, которая не любит клянчить деньги в присутствии родственников, станется приехать пораньше. Не хватало еще, чтобы она учуяла травку и наехала на Светку! Светка, при всей своей невозмутимости, все-таки медсестра и отвечает за состояние его здоровья. Не приведи бог, начнет читать ему нотации и ломиться в дверь всякий раз, когда он решит уединиться. Нет, с "косячком" лучше подождать до вечера. Вот разъедутся гости, тогда он и вознаградит себя за все муки сегодняшнего дня. А пока можно посмотреть, нет ли от Пьера письма с подтверждением, что деньги пришли.

Мысль о совместном проекте, который они затеяли с бельгийцем, мгновенно подняла Юрию настроение. Ай да умница Пьер! Изобрести схему законного (ну, почти законного) наркобизнеса – это вам не шутка. По самым скромным расчетам, прибыль должна составить не меньше ста процентов.

Не то чтобы Юрия интересовали деньги. Но возможность показать фигу призраку покойного папеньки, который при жизни имел обыкновение сокрушаться о никчемности сына, неспособного себя прокормить, выглядела чрезвычайно привлекательной. Не говоря уже о возможности посмеяться над ханжами, объявившими марихуану (которая, как известно, намного безвреднее табака) вне закона.

Схема, придуманная Пьером, была до гениального проста. Купить ферму в Голландии, засеять ее коноплей (которая в Нидерландах, как известно, разрешена), устроить там же пасеку, а потом продавать по всему миру конопляный мед под маркой особо целебного (для маскировки можно и другие травы посадить, а конопля, кстати, действительно обладает целебными свойствами). Легко себе представить, каким спросом будет пользоваться такой мед.

И повеселевший Юрий, насвистывая бодрый мотивчик, пошел проверять почту.

* * *

Гостей удалось выпроводить только в девять. По большому счету, вечер прошел почти пристойно. Мать в кои-то веки удержалась от крика и упреков, медоточивость тетки не выходила за рамки приличия, кузина, несмотря на настойчивые уговоры своей маменьки, наотрез отказалась усладить слух юбиляра игрой на виолончели. И даже неизбежный сестрицын тортик на этот раз оказался не так уж плох. Но Юрий все равно чувствовал себя так, словно на нем весь вечер пахали.

Убедившись, что Светка, отбивая хлеб у горничной, которая должна прийти только завтра, начала собирать со стола посуду, он удалился к себе, запер все двери, прилег на кровать, потянулся к заветной тумбочке. И только тогда услышал этот невероятный звук.

Зрелище, открывшееся его глазам, повергло Юрия в шок. На несколько секунд его парализовало. А потом дом огласился истошным криком.

* * *

– Это не ты говорил мне, что не любишь Агату Кристи, потому что всегда угадываешь убийцу на середине романа? – осведомился Михалыч, разливая водку по стаканам.

– Ну, я, – осторожно признался Игорь, подозревая, что сосед по даче (и следователь по профессии) приготовил ему ловушку, чтобы примерно наказать за невинное желание прихвастнуть.

– Тогда тебя-то мне и нужно, – подтвердил Михалыч его подозрения. – У нас в Курортном районе укокошили парня, который жил совершенным затворником. Из дома этот анахорет выбирался раз в году – по весне – и только затем, чтобы запереться в финской клинике где-то за Полярным кругом. Богатенький буратино и законченный бедолага. Богатенький, потому что покойный папаша оставил ему хренову тучу миллионов, а бедолага – потому как при желании мог бы работать живым пособием для аллергологов. Жил, что твоя орхидея под стеклянным колпаком. Доступ в дом имели три с половиной человека прислуги, и только раз в году, тринадцатого июня – в день рождения парня – его навещали родственники. Вот в такой-то день бедолагу и прикончили.

– Думаешь, родственники? – заинтересовался Игорь. – И много их?

– Четверо. Мамаша юбиляра… Я, кстати, сказал, что парню стукнуло тридцать? М-да… Итак, мамаша, ее сестра – а покойному, стало быть, тетка, – дочь тетки и неофициальная сестра убитого.

– Как так – неофициальная? – не понял Игорь.

– А вот так. Папаша нашего парня – большая шишка при советской власти – нагулял ребенка вне брака и документально отцовство не оформил. Но денег на жизнь дочке подбрасывал, да и по завещанию какую-то мелочь оставил. Вот сынок и принимал сестру в компании с другими родственниками – к их вящему восторгу, надо думать. Колоритная семейка, что и говорить! – Михалыч, обозначая тост, приветственно поднял стакан и мигом его опустошил. – Я чего только не повидал на следовательской работе, и то впечатлился. Мать – воплощенная скорбь по погибшему сыну – при жизни навещала его раз в году. И не то чтобы он запрещал ей приезжать. Просто ради этих визитов ей приходилось на пару дней отказываться от косметики и парфюмерии, а это, как ты понимаешь, абсолютно немыслимо для женщины пятидесяти четырех лет, которая живет с тридцатишестилетним любовником. Она бы и вообще воздержалась от посещений больного сына, да вот беда – негодник ограничивал ее расходы жалким миллионом евротугриков в год, и обсуждать с мамашей ее жестокую финансовую нужду по телефону отказывался категорически.

– Это она сама тебе рассказала? – недоверчиво спросил Игорь.

– Ну, щас! Нет, ее зефирно-мармеладная сестренка пооткровенничала. Вся из себя такая возвышенно-воздушная дамочка… – Михалыч вдруг заговорил противным писклявым голосом. – Просто не способная думать обо всех этих гадких людских пороках – тщеславии, сребролюбии и тяге к плотским утехам.

Игорь ухмыльнулся.

– Уж она-то, конечно, приезжала просто поздравить племянника и никогда не просила у него денег.

– Для себя – никогда! Только для юного дарования – доченьки-музыкантши, которую непременно затрут и затопчут, если не поддержать ее гений материально.

– А что сказала сама музыкантша?

– Ничего. Девица крайне неразговорчива. Классический тип некрасивого угрюмого подростка, из которого клещами слова не вытянешь.

– А сестрица-бастард?

– Сестрица, пожалуй, единственная сносная тетка в этой компании. Толстая добродушная баба тридцати с гаком. Производит впечатление бесхитростной дуры, а на самом деле – кто ее знает…

– Примериваешь костюмчик убийцы на нее?

– Примериваю. Если брать мотив и возможность, она и виолончелистка – самые многообещающие кандидатуры. А вообще-то, я этот костюмчик на всех пятерых прикидывал. Пятая – медсестра, которая жила при нашем аллергике постоянно. Она, да четверо гостей – все мои подозреваемые. Никто другой это убийство совершить не мог.

– А как же прислуга, охрана? Только не говори мне, что богатенький буратино сам себе стирал, готовил, а от воров запирался на английский замок.

– Не буду. Но богатенький буратино, в силу особенностей характера и заболевания, не имел с прислугой никаких контактов. Охранники сидели в своей будочке у ворот и в дом – ни ногой. Уборщица, наводя в доме порядок, исполняла сложный танец, чтобы, не приведи бог, не столкнуться с хозяином. Да и вообще ее в тот день не было, она накануне убиралась. Кухарка Панину… Черт! Не надо бы упоминать его имени… Ну да ладно. Убитого звали Юрий Панин. Так вот, кухарка ему не требовалась, поскольку ел парень только специальную бурду из баночек от какой-то фирмы диетпитания.

– А как же гости, медсестра?

– Сестра питалась полуфабрикатами, заказывала себе месячный запас через интернет-магазин. А для гостей раз в год еду привозили из ресторана. Но этой штуки там точно не было, я сам видел в записи, как охранник принимал судки.

– Какой штуки?!

– Ах, да! Я же еще не рассказал тебе, каким экзотическим способом убрали Панина. Значит, так. К девяти вечера гости разъехались, медсестра взялась убирать со стола, а Панин ушел к себе отдыхать. Через несколько минут Киселева – это фамилия сестры – услыхала крик, и практически одновременно сработал ее приемник. Панин носил на запястье приборчик, который отслеживал его пульс и подавал сигнал, если тот выходил за рамки допустимой нормы. Приемник ловил сигнал, начинал верещать, и Киселева мчалась к пациенту.

– Остроумно, – оценил Игорь.

– Угу. Короче, услышав крик и сигнал, медсестра бросилась к хозяйскому кабинету. Дверь оказалась заперта – как и дверь смежной с кабинетом спальни. Тогда Киселева побежала в свою комнату, примыкающую к спальне Панина и имеющую с ней общую дверь-купе, которая не запиралась в принципе. Но Панин заклинил ее изнутри, сунув ножницы между роликом и рельсом. Киселева дергала дверь, звала парня, требовала, чтобы он открыл, но Панин не реагировал, хотя она слышала его вскрики, а позже – стоны. Потом прибежал охранник, которого сестра вызвала по селектору, они вместе выбили дверь… И заорали сами. Спальня кишмя кишела разозленными пчелами. Летали по всей комнате и просто тучей вились над прикроватной тумбой. Доблестный охранник в панике бросился было наутек, но Киселева остановила его и потребовала, чтобы он помог ей вытащить Панина, который упал без сознания на пороге кабинета. К тому времени, как медсестра с охранником добрались до него, парень уже был мертв.

Ошеломленный Игорь не сразу нашел, что сказать.

– Ни фига себе, зверство какое! – выдавил он наконец. – Неужели гуманнее убить не могли?

– И не говори! – яростно поддержал его Михалыч. – Доберусь до убийцы, непременно уроню ей на ногу что-нибудь тяжелое. Эти твари всю следственную группу мне перекусали. Нам-то с танатологом всего по парочке укусов досталось. А криминалиста, который чертову тумбу должен был на предмет отпечатков и прочего осмотреть, едва до смерти не зажалили. Пришлось везти в больницу, а потом – среди ночи! – разыскивать пчеловода, чтобы этих бестий утихомирил.

– Нашли?

– Нашли. Мужик здорово нам помог. А заодно рассказал, как эту подлость можно было осуществить технически. Оказывается, в начале-середине июня пчелы часто покидают ульи и сбиваются в рой. Как-то это связано с окончанием весеннего цветения. Сбиваются в кучу и повисают гроздью где-нибудь на дереве. А пасечники стряхивают их в роевню. Этой такой ящик-ловушка, вроде сита – круглого или квадратного, площадью около пятнадцати квадратных дециметров и высотой около двух. Когда пчелы оказываются внутри, роевню закрывают и транспортируют рой к новому улью. Так вот, наша убийца раздобыла где-то такую роевню с пчелами, пронесла тайком в спальню Панина и устроила из его прикроватной тумбы улей.

– Что, засунула туда сито?

– Да нет же! Говорю – устроила улей. Вынула из задней стенки тумбы пластмассовые заглушки, чтобы организовать вентиляцию, поставила пару рамок с сушью…

– А это что за зверь?

– Пустые соты, отстроенные пчелами. Если их не поставить, пчелы, скорее всего, улетят в другое место. Короче, убийца постаралась сделать так, чтобы пчелы начали эту тумбу обживать, и только потом пересадила туда рой из ловушки.

– Пересадила? – ужаснулся Игорь. – Но они же должны были ее искусать!

– Нет, Игорек. Роевые пчелы не жалят. У них зобики забиты медом, который они берут с собой, вылетая из улья. Убийца для того и поставила в тумбу рамки с сотами, чтобы пчелы сложили туда свои запасы и вернулись в нормальное обороноспособное состояние. И, судя по тому, что они устроили, когда Панин полез в свою тумбочку, ее расчеты оправдались. Какова дьяволица, а?

– Да-а… – Игорь потянулся к стакану, но тот почему-то оказался пуст. А он и не заметил, как они с Михалычем "уговорили" бутылку. – Схожу-ка я за добавкой. У меня еще две беленькие припасены, на рыбалку берег…

– Вот и оставь на рыбалку! – отрезал Михалыч. – Ты мне сегодня трезвый нужен. Кто будет детективную загадку решать?

– Ты что, серьезно?

– Серьезнее некуда. Я уже ночами спать перестал, голову ломаючи. Надо мной все следственное управление будет потешаться, если я эту заразу не выведу на чистую воду. Понимаешь, ведь совершенно точно известно, что убийца – одна из пяти дамочек. Я их всех уже по два раза допрашивал – и ничего. Опозорюсь ведь, если не прищучу мерзавку!

Игорь хотел было повиниться, что слегка преувеличил свои дедуктивные таланты, но глянул на мрачную физиономию Михалыча и смекнул, что сейчас не самое подходящее время для исповеди. Нужно хотя бы попытаться решить задачку.

– А почему все-таки ты так уверен, что убийца – одна из них? Разве не мог тот же охранник незаметно пробраться в дом?

– Исключено. Весь периметр дома просматривается видеокамерами. Записи мы изучили вдоль и поперек. В день убийства в дом входили только эти пять баб. А раньше рой принести не могли. Мужичок-пчеловод уверяет, что пчелы обязательно себя обнаружили бы.

Игорь задумался.

– Значит так, – сказал он после долгой паузы. – Не знаю, что там у тебя с мотивами, но реальная возможность, по-моему, была только у медсестры. Остальные бывали в доме раз в год, а она там жила, знала привычки хозяина, могла заранее присмотреть мебель под улей, заблокировать дверь между комнатами, потянуть с оказанием помощи.

Михалыч смерил его скептическим взглядом.

– Думаешь, я всего этого не понимаю? Да вот закавыка: у медички не было возможности раздобыть эту штуку и притащить ее в дом. Она неотлучно находилась при Панине. Одиннадцать месяцев в году. Не шлялась по магазинам, не бегала на свиданки, не посещала врачей и парикмахеров. Вообще не отлучалась из дома, понимаешь? Только когда сопровождала Панина в санаторий, а потом уезжала в отпуск. Отпуск, кстати, она всегда проводит в N – с братом-инвалидом, которого мать привозит в реабилитационный центр на ежегодный курс лечебных процедур.

– И что, при брате она тоже находится неотлучно? Или мать иногда все-таки ее подменяет?

– Не знаю, не выяснял. Зачем, если этот злосчастный рой слетел не позднее двенадцатого июня? Двенадцатого Киселева весь день провела в машине с Паниным; шофер, который вез их из Финляндии, это подтвердил. Пару раз выходила – в туалет, перекусить, туда-сюда – но выходила налегке и возвращалась так же. А уж после того, как они добрались, ей и вовсе было не вырваться.

– Слушай, а чего это она пашет, как рабыня? Почему Панин не нанял вторую медсестру ей на смену?

– Да раньше так и было: сестрички дежурили по сменам. Неделю одна, неделю – другая. Но напарницы Киселевой менялись, как перчатки; одни сбегали сами, других выставлял Панин. В конце концов, он предложил Киселевой эксклюзивный контракт, и она согласилась. Ей деньги нужны – лечение и содержание брата обходятся дорого. И это, кстати, еще один довод в ее пользу. Неизвестно, посчастливится ли ей найти такого же щедрого работодателя. А по завещанию ей ничего от Панина не достанется.

– А кому достанется?

– Четырем остальным подозреваемым. Сорок процентов сестре, сорок – кузине и по десять – тетке и матери.

– Поэтому ты и считаешь сестру и кузину Панина самыми многообещающими кандидатурами?

– И поэтому, и потому, что они-то как раз могли протащить в дом роевню. Девчонка привезла виолончель – или футляр от нее. Самого инструмента никто не видел, потому что играть она, несмотря на уговоры матери, отказалась. На основании того, что Юрий-де не любит музыку.

– А чего ж тогда инструмент волокла?

– По настоянию матери. Так, во всяком случае, они говорят. А на самом деле вполне могли оставить инструмент дома, а в футляр поместить роевню.

– Да ну… Как бы девчонка организовала улей? Потащилась бы с футляром в хозяйскую спальню?

– Легко! Футляр стоял в гостиной, а гости с хозяином сидели на веранде. Время от времени дамы по разным нуждам отлучались – на кухню, в ванную, поговорить по телефону, поплавать в бассейне у дома. Панин же с веранды никуда не выходил.

– Ладно, с девчонкой и ее маменькой все ясно. А что сестра Панина?

– Сестрица приехала с тортиком собственного сочинения. Тортик – небольшой такой блин, сантиметров двадцати в диаметре и не больше трех в высоту. А коробка, в которой он приехал, размерами как раз годится под роевню. По словам сестрицы, большая коробка ей понадобилась, чтобы обложить форму с тортом сухим льдом. Лед, как ты понимаешь, испарился. Видеть его никто не видел, потому как распаковывалась сестрица на кухне в гордом одиночестве. Коробку она, между прочим, увезла. Сказала, что не хочет оставлять за собой мусор.

– Так. А мамаша Панина?

– Мамаша подарила юбиляру два здоровых дорогущих чемодана. Один открыла и продемонстрировала всем присутствующим, другой оставила стоять в той же гостиной. Но Панину я как раз готов исключить. Уехала-то она без чемоданов. А роевни ни в доме, ни на участке нет, мы там все прочесали. Кроме того, маменькина доля наследства слишком мала. Живой сыночек ей за пять лет такую сумму отстёгивал.

Игорь поразмышлял, чего бы спросить еще, и не нашел.

– Я же не видел ни места преступления, ни подозреваемых, – сказал он тоскливо.

– Подозреваемых я тебе хоть сейчас могу показать: сделал себе кино из записей с видеокамеры. – Михалыч удалился в комнату и через пару минут вернулся на кухню с включенным ноутбуком. – Любуйся. Это утро. Киселева вышла развесить белье после стирки. Видишь, возвращается с пустым тазом…

– А что это у нее сбоку болтается?

– Саквояж с медикаментами. Постоянно таскала за собой, потому что однажды уборщица его куда-то переложила, а у Панина тем временем случился астматический приступ. Чуть не задохся, пока чемодан искали.

– А почему он такой пухлый?

– Из-за кислородной подушки. А если ты про роевню подумал, то зря: она туда не влезает. Проверяли. Так… Это уже день. Мамашка прикатила. Чемоданы тащит ее шофер, он в дом не вхож, будет ждать в машине.

– Неужто этой крале за пятьдесят?

– Пятьдесят четыре. Ты что, про косметическую хирургию никогда не слыхал? О, вот и кузина с маменькой.

– Ого! Ну и бандура! Интересно, тяжелая? Кстати, а сколько весит роевня с пчелами?

– Килограмма четыре-пять. Примерно столько же, сколько виолончель… А вот и сестрица пожаловала. Оцени коробочку. Это сколько тортиков туда можно напихать!

– Да уж! Ишь, как раскраснелась толстушка. А сухой лед – тяжелый?

– Тяжелее обыкновенного раза в полтора. Это снова медсестра, решила с книжкой позагорать. Возвращается… Тетка с дочерью пошли к бассейну. А вот и сестрица следом – тоже в бассейн. Матушка всех повыгоняла, чтобы с сыном наедине потолковать. Ну вот, все трое возвращаются…

Игорь всматривался в лица входящих в дом женщин, и ни на одном не находил признаков волнения, тревоги или напряжения. Ни у одной не бегали глаза, не дрожали руки. Никто не походил на убийцу.

От напряженных умственных усилий у него загудела голова. Но, сколько ни перебирал он в уме сведения, сообщенные Михалычем, указания на убийцу найти не мог. Интересно, как на его месте выкручивался бы Эркюль Пуаро?

Всплывший в памяти образ маленького великого сыщика неожиданно навел его на мысль.

– Слушай, Михалыч, а чего-нибудь странного вы там не находили? Чего-нибудь такого… необъяснимого.

– Странного? – Михалыч задумчиво потеребил ухо. – Ну, разве что кострище в саду. То есть садом это назвать нельзя, там одни хвойные деревья растут. Тоже странно, но объяснимо. Хвоя не цветет, а аллергики…

– Так что там с кострищем? – нетерпеливо перебил его Игорь.

– Никто не признался, что жег костер. Ни охранники, ни прислуга, ни гости. А кострище свежее. В лаборатории дали заключение, что жгли хвою и газеты.

– Хвою и газеты? – растерянно переспросил Игорь. – И больше ничего?

Сосед покачал головой.

"Ну, и что это тебе дает, гений?" – ехидно поинтересовался внутренний голос.

В ответ Игорь мысленно развел руками. Костер, на котором жгли хвою и газеты, не укладывался в рамки истории с пчелами-убийцами. Другое дело, если бы сожгли исчезнувшую роевню, но газеты… Должно быть, пацаны развлекались, тайком пробравшись на участок. Хотя владения аллергика-миллионера наверняка охраняют так, что муха не пролетит. С другой стороны, "пролетел" же мимо охраны целый пчелиный рой. В роевне…

– Михалыч, а из чего эти роевни делают?

– Промышленные – из сетки и фанеры. Самодельные – по разному. Из бересты, липовой коры, бука. Хотя сетка – непременный атрибут.

Игорь "повис". Мысли разбежались, оставив в голове одни мельтешащие образы. Мальчишки, лезущие через забор с колючей проволокой, полыхающие газеты, елово-сосновый парк, медсестра, загорающая в обнимку с саквояжем, тортик, сиротливо приткнувшийся в углу огромной коробки, тощая виолончелистка с упитанным футляром, пасечники, обдирающие березу для самодельной роевни… Самодельной…

И вдруг, откуда ни возьмись, на горизонте забрезжила разгадка.

– Михалыч, – сказал он, прокашлявшись. – Я, кажется, знаю, кто это. Но доказательств у меня нет, одна голая догадка…

– Если догадка верная, доказательства я сам найду. Кто?

– Понимаешь, только одной из предполагаемых убийц имело смысл жечь газеты. Скажи, вы не находили в доме моток использованной металлической проволоки?

– Кто?!

– Сначала ответь про проволоку. Не хочу выглядеть дураком. Если проволоки нет, то моя догадка не верна. Сетку она могла изрезать и спустить в унитаз, а каркас – только

разогнуть и смотать, чтобы его не узнали.

– Ты издеваешься? – взревел Михалыч, но наткнулся на упрямый взгляд и сдался. – Была твоя проволока. В ящике кухонного стола. Теперь говори – кто?

И Игорь сказал. И объяснил про газеты. И про самодельную роевню. А потом раздухарился и высказал догадку насчет сообщника.

* * *

Михалыч позвонил через неделю.

– С пчеловодом ты промахнулся, – сообщил он. – Ну не сообразил мужик среди ночи, что ройки бывают маленькие. Сообщника Киселева нашла в N – по объявлению о продаже пасеки. Хозяин умер, а сынок предпочитает более легкие деньги. За двадцать тысяч (не наших, вестимо) он и роевню нужной формы соорудил, и пчелок доставил, и способ транспортировать их через забор изобрел.

– Какой?

– Длинная удочка с катушкой. Участок-то здоровый, на весь забор камер не напасёшься, вот сообщник в "слепом" месте роевню и переправил. Киселевой только и оставалось, что положить ее в саквояж, да сжечь газеты, которые она затолкала вместо кислородной подушки.

– Она призналась?

– А куда ей было деваться, если я сообщника расколол?

– И зачем она это сделала?

– Ради денег. У Панина был дружок по санаторию, некий Пьер Лежен, он тоже пору цветения за Полярным кругом пережидал. Так вот, этот Лежен придумал проект быстрого обогащения и предложил Панину партнерство. Договаривались они прямо при Киселевой, не подозревая, что за восемь лет бдения при аллергике она успела выучить три языка. Панин пообещал Лежену, что деньги – миллион евро – переведет по дороге домой, когда будет проезжать через Хельсинки. Киселева сообразила, что в банк хозяин отправит ее, сам-то он носа из машины не высовывал. Ну, и решила, что лучше переведет деньги на свой счет. Решила, и поехала в N, в отпуск. А там нашла типа, продающего пасеку, и купила его услуги. И молчание заодно.

– Но как она додумалась до этих пчел?

– Панин с Леженом навели на мысль. Они свой бизнес как раз на пчелах собирались делать.

– Но зачем ей столько сложностей, если она могла просто подсунуть Панину какой-нибудь аллерген, а потом вколоть не то лекарство.

– Не могла. Ее бы тут же заподозрили. Восемь лет ухаживать за аллергиком, и не знать, какие лекарства ему можно, а какие нельзя?

– Не понимаю я этого. Восемь лет жила рядом с человеком, и убила его ради денег. Зачем ей столько? Она же и так хорошо зарабатывала.

– Чего тут непонятного? Девке под сорок. Давно пора семью заводить. А она круглосуточно торчит при своем аллергике и не может уйти, потому что больше никто не станет платить ей столько, чтобы и на жизнь хватало, и на брата. А тут деньги сами в руки плывут, причем такие, что можно вообще не работать до конца жизни. И риска почти никакого. Поймать ее с роевней никто не мог. В сад она пошла, когда гости только сели за стол; вряд ли они тут же вскочили бы и побежали гулять. В спальню Панина забралась через свою комнату, кроме хозяина там никто появиться не мог, а хозяин не пришел бы раньше, чем уехали гости. Если бы не твоя блестящая догадка, что она газеты в саквояж напихала, чтобы не светиться под камерой с пустой тарой, вполне возможно, что у нее все получилось бы. Нет, какой я все-таки молодец, что вспомнил тот разговор про Агату Кристи!

2012

Content

Варвара Клюева
Новое слово в пчеловодстве