Татьяна Александровна Алюшина

Сердце просит счастья

© Алюшина Т., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Мира и не заметила, как он внезапно появился перед ней, словно выскочил из-за угла или материализовался из ниоткуда. Никого вроде не было на ее пути, когда она стремительно и целенаправленно шла к дверям, и на тебе: раз – и стоит совсем маленький человечек, и такой весь серьезный, решительный, строго насупив бровки, ну прямо недовольный Гном Гномыч.

– Мне надо пописать, – заявил он обиженно, словно попеняв ей за недосмотр и дурное обращение, и добавил: – Прямо сейчас. Быстро-быстро.

– То есть объяснять, откуда ты взялся и кто такой, некогда? – уточнила Мира.

– Нет, – насупился еще больше мальчонка, поджав губки.

– Если очень быстро, тогда, наверное, лучше тебя понести? – предложила она.

Гном задумался на пару мгновений, видимо, прикидывая варианты, степень своего терпения и позволительно ли его нести незнакомому человеку, и с тем же серьезным сосредоточенным видом кивнул и протянул ей ручки.

– Ну, давай, – вздохнула Мира и, толкнув локтем подальше за спину свою большую сумку, висевшую на плече, наклонилась и подхватила ребенка на руки.

Разумеется, в их туалетных комнатах имелись и детские унитазы и сиденьица для них, и даже горшки, все-таки они кукольный театр, и основной их зрительный контингент составляют именно дети.

Но стоило ей опустить ребенка возле унитаза, он все так же недовольно-насупленно отодвинул ее руки, решительно заявив:

– Я сам, – и растолковал для полной ясности: – Я уже большой мальчик.

– Без вопросов! – вскинула она руками, соглашаясь с ним. – Я тебя там подожду, зови, если помощь понадобится.

И вышла из кабинки.

В туалетной комнате, кроме них, в данный момент никого не было, и немудрено: спектакль давным-давно закончился, зрители отшумели и разошлись, а персонал, кроме контролерш зала, в основном пользовался служебными туалетами. Мира прошла к умывальникам, наклонилась поближе к зеркалу и порассматривала наливающийся цветом небольшой синячок у себя на лбу.

«Нет, ну надо же было снова долбануть себя этим башмаком!»

Из кабинки донеслось какое-то сосредоточенное сопение и возня, словно недовольный еж копошился в листве, потеряв заветное яблоко.

«Или гном», – подумала она и усмехнулась своим мыслям.

– Ты как там, большой мальчик? – громко спросила Мира. – Помощь нужна?

В тишине ее голос прозвучал неожиданно звонко и гулко.

– Надо пимпу нажать, – ответил мальчонка, распахивая дверцу кабинки.

– Нажмем обязательно! А как же, – пообещала Мира.

На пимпу она нажала, но штанишки на нем ей все же пришлось немного поправить, что он безропотно выдержал.

– Руки мыть? – поинтересовалась она у него.

– Да, – отчего-то тяжко вздохнул ребенок и кивнул.

Для того чтобы деткам было удобно пользоваться умывальником, вдоль стенки стояли в ряд специальные пластмассовые табуретки в виде усеченных конусов разной веселой расцветки. Придвинув одну из них, Мира поставила на него парня, пустила воду, помогла ему накачать из баллончика мыльного раствора в ладошки и отошла надергать салфеток из аппарата.

Мальчишка долго, старательно намыливал ручки и столь же старательно и усердно мыл их под струей воды.

Совершенно ясно, что ему просто доставлял удовольствие сам процесс полоскания под водой.

– По-моему, все уже замечательно чисто отмылось, – предположила она.

– Да, – с серьезной рожицей рассмотрев свои мокрые ладошки, согласился Гном.

Она помогла ему вытереть ручки и, выбросив использованные салфетки в урну, развернула к себе и спросила:

– Так, а теперь ответь-ка мне, серьезный мальчик, ты чей?

А он посмотрел на нее… Нет, не так! Совсем не так!

Он поднял свое личико и посмотрел прямо ей в глаза своими большущими синими-синими глазищами, и в этот момент с Мирой случилось что-то очень странное – в районе солнечного сплетения что-то сжалось, дыхание перехватило, сердце заколотилось, а внутри разлилась такая… такая… как благодать, что ли… до слез, до спазма в горле.

Длилась эта странность всего несколько стремительных мгновений, но произвела на Миру ошеломляюще сильное впечатление.

Она смотрела в эти синие глазенки, казавшиеся ей отчего-то удивительно знакомыми, родными, и переживала настоящее потрясение, что-то сродни необычайному откровению.

Что это с ней? Она даже головой тряхнула, стараясь освободиться от наваждения, и пришла в себя.

– Я папин, – вернул ее в действительность голос малыша. – И бабушкин. – Он подумал и с сомнением добавил: – И мамин еще тоже.

– Ну, хорошо, – выдохнула Мира и, не удержавшись, погладила малыша по головке и улыбнулась. – Папин и бабушкин. А звать-то тебя как?

– Звать меня Петя, – громким, четким голосом отрапортовал пацан. – Фамилия моя Барташов.

Фамилию свою он произносил по слогам, тщательно рыча и грассируя на букве «р» и продолжительно шипя на букве «ш», явно повторяя заученный урок, и у него неплохо получалось, но выглядело это до того уморительно, что Мира едва удержала расползающуюся улыбку, плотно поджав губы, чтобы не обидеть парня.

– Мне три года, – продолжал докладывать мальчонка. Теперь он растопырил пальчики, помогая второй рукой удержать мизинчик и большой вместе, чтобы показать именно три нужных. Получилось. Парень довольно кивнул и добавил: – И еще полгода.

– Отлично, – оценила все его старания Мира. – Молодец. – И представилась: – А меня зовут Мира Олеговна. Но можно просто Мира.

– Миррра, – расстарался он, порычав на букве «р», и заулыбался. – Это как Мир-р-р?

– Как Мир, – подтвердила, усмехнувшись, она, весело потормошила ему коротенький чубчик, после чего сразу же причесала его пальцами назад и спросила: – А скажи-ка мне, Петя Барташов, с кем ты сюда пришел и где они сейчас? Ты потерялся?

– Нет. – Ребенок завертел головой. – Я не терялся. – И снова глянул на нее своими синими-синими глазищами и перешел на доверительный тон: – Я пришел с бабушкой Ларисой. Мы смотрели всяких кукол, как они там живут. Сказку про царевича… Он вот такой… – Он показывал что-то непонятное руками. – В красном таком, красивом, – провел он ладошками по рубашечке на груди. – И шапка такая. Еще там волк был, он на нем ездил…

– Ну, ладно, – мягко остановила его воспоминания Мира, прекрасно зная, что это может затянуться надолго. – А после царевича с волком, когда сказка закончилась, вы с бабушкой куда пошли?

– Туда, – широким жестом в непонятном направлении махнул мальчонка. – В очередь за вещами.

– В гардероб, – догадалась Мира.

– Да, – подумав, согласился он.

– Получили вещи? – все выстраивала она последовательность его действий после спектакля, направляя рассказ ребенка в нужное русло.

– Нет, – снова активно закрутил тот головой, замолчал и отчего-то испуганно посмотрел на нее.

– Почему? – как можно мягче спросила девушка, почувствовав этот его неожиданный испуг.

– Бабушка вдруг так… – Он сложил ладошки замочком и прижал к груди, словно защищаясь от грянувшей напасти. – «Ой, ой» сказала. И мы из очереди вышли на скамейку.

– Та-а-ак, – протянула Мира, уже начиная подозревать, что случилось. И максимально осторожно и доброжелательно принялась расспрашивать дальше, придав голосу самые теплые и успокаивающие интонации, на какие была способна. – Вы сели на скамейку у стенки и бабушке стало плохо?

– Да, – кивнул ребенок и заспешил рассказать, помогая себе активной жестикуляцией: – Бабушке больно было, и она вот так, – он показал как, – за бочок схватилась. К нам тетечка подошла, бабушку спрашивала, что у нее болит. Потом еще всякие тетечки пришли. А бабушка мне сказала, чтобы я вот здесь стоял возле скамеечки и ни-ку-да, – произнес он по слогам с особым нажимом, – не отходил и ничего не боялся. Я стоял, но все равно боялся. Потом бабушка заснула. И пришли другие люди в таких синих штуках, – он провел ручками по груди и ножкам, стараясь показать синюю форму медиков. – Бабушку положили в какое-то одеяло с ручками и куда-то унесли. А я стоял и ждал. Потом посидел немножко, а потом писать захотел.

– Понятно, – выдохнула Мира.

Охренеть!

Сегодня в театре случилось происшествие, наделавшее шуму и суеты, – какой-то женщине стало плохо, она потеряла сознание, вызвали «Скорую помощь», и ее увезли в больницу. Про происшествие Мира слышала, да что она, весь театр непродолжительно погудел об этом, охали, ахали, мимолетно посочувствовали и забыли. Но отчего-то никто не вспомнил о ребенке и не предположил, что женщина была не одна, а с каким-то малышом. А ведь это совершенно очевидно.

Почему? А что, неужели старушка пришла в театр кукол одна – посмотреть утренний спектакль? Так, что ли? Ну есть несколько таких бабулек, которые приходят на определенные спектакли по льготным дням без билетов, но их все сотрудники знают в лицо и их всего-то три или четыре, да и ходят они всегда одной компанией и на вечерние или дневные спектакли.

И что, получается, никто не обратил внимания на то, что стоит у стенки маленький ребенок? Как это может быть? А их контролерши? Они же проверяют зал и холл и все помещения после спектакля и закрытия дверей?

Как так-то?

– И ты там все это время стоял? – спросила она недоверчиво у парня.

– Нет, – задрожал у него вдруг подбородочек. – Постоял немножко и сел. – И он посмотрел на нее несчастными глазами, в которых стремительно наливались слезы. – Бабушка меня, наверное, потому и не нашла, что я сел. И еще, наверное, заснул, – повинился он.

– Ну, что ты, что ты, малыш, – заторопилась успокаивать его Мира и вытерла с щечки покатившуюся из глаза слезинку. – Ты ни в чем не виноват, маленький, – и, не выдержав, подхватила его на руки.

И прижала к себе, и почувствовала нечто удивительное, ошеломляющее – такое теплое поразительное чувство невероятной нежности, счастья и полноты бытия.

Она стояла, прижимала к себе ребенка, успокаивая, тихонько гладила его по спинке, ощущала его горячее сопение на своей шее и переживала настоящее душевное потрясение.

Да что такое-то с ней сегодня происходит?

Что случилось-то, в самом деле? Что, молчавший до сих пор материнский инстинкт пробудился? Это что вообще такое, я вас спрашиваю?

Ладно, разберемся, не до этого сейчас, решила Мира.

– Ты есть хочешь, малыш? – чуть отклонившись, чтобы видеть его личико, спросила она.

– Хочу, – вздохнул он и пожаловался: – Даже урчит в животике.

– Это мы сейчас исправим, – бодро пообещала Мира ему. – Только сначала в гардероб все-таки сходим. Помнишь, какие вещи вы там оставили?

– Да, – оживился мальчуган, перестал ее обнимать и выпрямился. – Моя курточка и рюкзачок. И бабушкин плащ.

Ну, правильно – на дворе май и еще пока прохладно, да и дождливо несколько дней подряд. Курточка и плащ самое то, что надо по такой погоде.

– Вот и отлично! – похвалила его Мира. – Пойдем выручать ваши вещи.

– Пойдем выручать, – согласился парень и снова, как водится, активно кивнул и вдруг спросил: – А бабушка когда за мной придет?

– Давай так, – предложила план действий Мира, поставив его на пол, и присела на корточки перед ним. – Заберем вещи, пойдем в буфет поедим и тогда все разузнаем про твою бабушку. Договорились?

Как и следовало ожидать, он старательно кивнул, соглашаясь с ее предложением, и взял ее за руку.

– Здравствуйте, Галина Николаевна! – поздоровалась Мира с гардеробщицей и, подхватив Петю под мышки, посадила его на деревянную стойку гардероба.

Всех работников театра, вплоть до вечно меняющихся уборщиц и перманентно пьяного слесаря механического цеха Михеича, Мира знала по именам, фамилиям, а также была в курсе их жизненных перипетий. Ну, уж так вот как-то получалось.

– Значит, история у нас такая, – принялась разъяснять она гардеробщице. – Вы же знаете про женщину, которой стало плохо и ее увезла «Скорая».

– А как же! – радостно подхватила разговор на яркую злободневную тему гардеробщица и поделилась информацией: – Говорят, у нее что-то с почками случилось. Приступ.

– Угу, – продолжила Мира. – А вот этот замечательный мальчик, – указала она на Петеньку, – ее внук, которого почему-то никто не заметил.

– Да ты что-о-о! – ошеломленно всплеснула ладонями Галина Николаевна, выпучив глаза, и сразу же возмутилась, зачастив вопросами: – Да как же так? Как его могли девочки не заметить-то? Не может такого быть! Никак не может быть! И он что, даже не плакал? Не подошел ни к кому?

– А вот такой у нас смелый мальчик, – похвалила Мира ребенка и погладила по голове. – Не заплакал и не испугался. Стоял там, где велела ему бабушка, пока в туалет не захотел. Вот такой молодец.

– Да, молодец, – покивала, соглашаясь, женщина и поулыбалась малышу. – И что теперь? Надо Виктор Палычу сообщить, это ж какой непорядок. И как это его не заметили?

– Вот вы Виктор Палычу и сигнализируйте, – согласилась с инициативой Мира. – А у нас с Петенькой другие дела есть. Галин Николавна, у вас невостребованные вещи должны иметься в наличии: детский рюкзак, курточка и плащ женский.

– Есть. Есть, а как же! – засуетилась та, доставая из-под гардеробной стойки сложенные стопочкой вещи. – Только надо же получение официально оформить, чтоб претензий никаких потом не возникло. Составить акт передачи под роспись.

– Да не будем мы ничего оформлять, – отмахнулась Мира и кивком указала на ребенка: – Вон у нас один из хозяев. Петенька, посмотри: это ваши с бабушкой вещи?

– Да, – подтвердил Петенька, кивнув, и потянул к себе за лямку зеленый маленький рюкзачок. – Это мой.

– Ладно, – решила Мира. – Галина Николаевна, вы тут известите начальство, а мы в буфет. Надеюсь, девочки найдут что-нибудь, чем можно накормить нашего героя.

«Герой» уплетал за обе щеки жареный кабачок с рыбной котлеткой из личных запасов сердобольных буфетчиц, поохавших над потерянным малышом, закусывал теплым хачапури, запивал все это дело вкуснейшим смородиновым морсом и, позабыв обо всех своих напастях, в данный момент был абсолютно доволен жизнью.

Не в пример разволновавшемуся директору театра Виктору Павловичу Наумову, который таки понервничал, узнав о происшествии, и прибежал в буфет. Повздыхал печально, в задумчивости погладив ребенка по голове, задал непродуктивные вопросы из разряда: «Как же так получилось-то?», дал невнятное указание: «Ну, вы тут, Мирочка, позанимайтесь…» – покрутил рукой, видимо, придумывая, чем именно ей надлежит заняться с ребенком, и, так и не определившись окончательно с вариантами, махнул рукой и убежал в свой кабинет обзванивать станции «Скорой помощи» и больницы, чтобы выяснить, куда доставили бабушку мальчика Петеньки.

Мира же решила пойти иным путем и, потягивая такой же, как у мальчика, смородиновый морс из высокого стакана, начала выяснять:

– Петенька, а с кем ты живешь?

Петенька оторвал взгляд от зажатого в ладошке хачапури, которым рассматривал на предмет, где бы поудобней и побольше укусить, посмотрел на Миру, прожевал, проглотил то, что уже было во рту, и только тогда ответил.

– Я живу с бабушкой Лаисой, – проигнорировал он грассирующую «р». – И еще с Костатиной. – Петя положил пирог на тарелку, взял двумя ручками стакан, сделал большой глоток, вернул его на стол, вытер рот тыльной стороной ладошки и, вздохнув, продолжил: – И еще с папой, но он по выходным приезжает, – на этом слове таки довольно четко произнес «р».

Молодец. Настырный и упертый пацан, но заметно устал.

– А мама? – продолжала расспрашивать Мира.

– Мама с нами не живет. Она в другом месте. Папа возил меня к ней на самолете и на машине. Или она приезжает. Но не сейчас.

Да, совершенно точно устал мальчишка! А тут поел, перестал бояться, расслабился совсем и спать хочет – вон уже сонно моргает.

– Понятно, – поддержала его Мира и заторопилась с вопросами: – А скажи, Петенька, в твоем рюкзачке телефон есть?

– Есть, – кивнул он и, очевидно повторяя за кем-то из взрослых, произнес особым наставительным тоном: – Детям вредно пользоваться такими телефонами и играть в гажиты (это сложное слово он не мог верно выговорить). – И телевизор тоже вредно. Я смотрю мультики после дневного сна. – Подумал и честно признался: – Ну, иногда и утром.

Слушая подробные пояснения ребенка, Мира сняла со спинки стула рюкзачок, открыла его, поискала внутри и достала телефон – не айфон, без наворотов, но с большими удобными кнопками клавиатуры, специально для стариков и детей.

– Папа говорит, что это на всякий случай, – увидев телефон в ее руке, продолжил пояснять Петенька. – Если я потеряюсь, – и махнул ручкой. – Или еще чего.

– Будем считать, что «потеряюсь», «или еще чего» как раз и наступило, – улыбнулась ему Мира и распорядилась: – Доедай, а то остынет.

Телефон был полностью заряжен, кто-то явно за этим следил, как наверняка и за тем, чтобы на его счету лежало достаточно средств. Пароля не было. В списке контактов высветилось всего четыре абонента: папа, бабушка Лариса, Ия Константиновна и мама. Именно в таком порядке. Папа вызывался цифрой «1».

Из чего, путем несложных логических размышлений, вытекал вывод о главенстве в этой семье абонента под номером «один».

– Как зовут твоего папу? – спросила Мира, нажимая эту самую единичку.

– Андрей, – четко отрапортовал Петенька, отодвигая от себя почти пустую тарелку.

– А как его отчество? – слушая тишину в трубке, выясняла она. Отчего-то гудка вызова долго не было.

– Я не знаю, – пожал плечами ребенок.

И тут пошел первый гудок. На втором трубку сняли, и, видимо, папа Андрей с неопределенным пока отчеством взволнованно, но явно стараясь сдерживаться, чтобы не напугать малыша, все же почти прокричал:

– Петюша, ты где, малыш?

– С Петенькой все в порядке! – поспешила Мира успокоить взволнованного отца. – Он жив, здоров и в безопасности.

– Вы кто? – потребовал тот немедленного ответа, и его голос мгновенно стал напряженным и холодным.

– Андрей… извините, как вас по отчеству?

– Алексеевич, – с досадой и нетерпением представился тот. – Где Петя? Что с ним?

– Значит, Андрей Алексеевич, у нас тут такая ситуация, – спокойно приступила к объяснениям Мира: – Петиной бабушке стало плохо прямо у нас в театре после представления. Вас, скорее всего, об этом уже известили.

– Да. Мне звонили из больницы и сообщили, что мама в тяжелом состоянии и ее срочно готовят к операции, но не сказали, где Петька. О ребенке, как выяснилось, вообще никто ничего не знает! – раздраженным, нетерпеливым тоном объяснил взволнованный отец.

– Ваш Петенька очень послушный мальчик, – мягко говорила Мира. – Бабушка велела ему стоять возле скамейки, на которой лежала, когда ей стало плохо в холле нашего театра, никуда не убегать и не бояться. Вот он и стоял, а потом устал стоять и сел и, видимо, заснул и прислонился к бортику скамейки, поэтому его долго никто не замечал. Сейчас он находится все еще в здании театра. Мы его успокоили, в туалет сводили, накормили, и он в полном порядке. Только слегка напуган и очень устал.

– Дайте ему трубку, – потребовал Андрей Алексеевич.

Мира протянула трубку ребенку.

– Папа хочет с тобой поговорить.

Мальчонка свел бровки, приняв очень деловой вид, и приложил трубку к уху:

– Привет, это я! – порадовал он родителя и спросил: – Ты где? Ты за мной едешь?

Послушал, что ему говорит отец, и ответил, привычно кивнув:

– Да, хорошо. – Послушал еще и попрощался: – Пока. – И протянул телефон Мире: – Папа сказал вам отдать.

– Слушаю вас, Андрей Алексеевич.

– Как вас зовут? – совсем иным, потускневшим тоном спросил он.

– Мира Олеговна, – представилась девушка.

Встала из-за стола и отошла в сторону, чтобы Петенька, с удовольствием допивавший морс, не слышал их разговора. На всякий случай. Мало ли что можно ждать от его отца? Вдруг ругаться примется или хамить обвинительно.

Но он не сделал ни того, ни другого, а искренне, по-человечески, совсем как-то умученно, почти пожаловался:

– Мира Олеговна, у меня сегодня все по закону упавшего бутерброда: непростая ситуация на работе, а тут с мамой беда случилась, и Петька потерялся, к тому же выяснилось, что наша помощница по хозяйству свалилась с каким-то диким гриппом с температурой под сорок. А я в данный момент нахожусь в двухстах километрах от Москвы. Сейчас я обзвоню друзей и родственников, и кто-нибудь непременно подъедет и заберет Петьку, но до этого вы могли бы еще побыть с мальчиком?

– Давайте так, – убрав все обволакивающие, успокаивающие модуляции голоса, сказала Мира, мгновенно приняв решение. – Вы же понимаете, что ребенок испугался и сильно устал. Ему необходимо поспать, успокоиться и почувствовать себя в полной безопасности. Вы собираетесь сегодня приехать в Москву?

– Конечно, – отозвался мужчина, слегка удивившись вопросу.

А что удивляться? Люди разные бывают, и сыновья тоже разные, а уж отцы и подавно. Кому и мама в больнице, и пропавший сын – не стресс, а ерунда, не стоящая беспокойства.

– Тогда не надо никого обзванивать, – озвучила она свое предложение. – Мы с Петенькой сейчас пойдем ко мне домой, это совсем недалеко от театра. Он поспит, я его накормлю после сна, потом займу какими-нибудь играми, а вы вечером приедете и заберете сына.

Он молчал. Не ответил сразу. Размышлял о чем-то.

– Давайте я подумаю и перезвоню вам минут через десять-пятнадцать, – не предложил, а скорее распорядился Андрей Алексеевич и уточнил с нажимом: – На ваш телефон.

– Давайте, – улыбнувшись про себя, согласилась Мира и продиктовала номер своего смартфона.

«Ну, правильно», – подумала она, взглянув на Петю, который был занят тем, что рассматривал остатки морса в стакане, и отошла к окну.

А почему он должен сразу же соглашаться с ее предложением помощи? Мало ли что там за тетка разговаривает с ним по телефону сына? Может, мошенница какая, или шантажистка, или еще чего пуще? И вообще все, что он знает о своем ребенке, это только с ее слов.

Если бы она была на месте этого папаши, то сейчас звонила бы в дирекцию театра и выясняла, все ли обстоит именно так, как рассказала ему неведомая барышня, и существует ли эта барышня в реальности, и на самом ли деле она в данную минуту сидит с его ребенком в театральном буфете?

Тут зазвонил ее смартфон. Быстро он, подивилась Мира, увидев неизвестный номер на экране, и десяти минут не прошло.

– Мира Олеговна, – раздался голос отца Петеньки. – Без обид, но я дозвонился до вашего директора, и он мне подтвердил все, что вы рассказали, – слышно было, как он хмыкнул, – и дал вам весьма лестную характеристику, я бы сказал, даже восторженную.

– Не обращайте внимания, – улыбнулась Мира. – Виктора Павловича нашего частенько заносит.

– Мира Олеговна, я с благодарностью приму ваше предложение. Только когда именно приеду, не могу сказать определенно. Скорее всего поздно, – подумал и уточнил: – Совсем поздно.

– Ничего, – уверила его Мира и, сообщив свой адрес, принялась выяснять, что ест ребенок, есть ли у него запрещенные продукты, и распорядок его дня.

Вроде все обсудили и обо всем договорились.

А когда распрощались, Мира обнаружила, что Петенька совсем засыпает прямо за столом.

– Э-э нет, – попыталась разбудить она его, присев перед малышом на корточки. – Подожди, дружочек, не спи. Нам надо дойти до дома.

Но Петька уже не реагировал на ее тормошения – глазки еще как-то пытался открыть, но бесполезно.

– Все, спит парень, – раздалось у нее за спиной.

Николай. Вот только его не хватало! Вот же…!

Не поднимаясь с колен, Мира с досадой опустила голову вниз. Вот ведь… она же специально сбежала через холл к центральном дверям, чтобы не сталкиваться с ним на служебном выходе. И не дошла, остановленная мальчиком Петей Барташовым, сильно хотевшим писать.

Ох, Коля, Коля… Ты же вроде уехал домой, что ж тебя принесло-то?

А он, словно прочитав ее мысли, радостно так объяснил, подав ей руку и галантно помогая подняться:

– Я уже два квартала проехал, когда позвонила Валькина и рассказала, что ты мальчика нашла и теперь с ним возишься. Вот вернулся.

Ну, разумеется, Валькина, кто ж еще! Наипервейшая и самая ярая сплетница театра, с упоением собирающая любую информацию обо всех коллегах, смакуя ее, домысливая, раздувая и преувеличивая до размера великого скандала.

Ну как она могла не позвонить Николаю! Ведь всем известно, что Ростошин тайно и совершенно безнадежно сохнет по Андреевой, а та его любовь игнорирует, и это такая вечно горячая, свеженькая тема для всяких домыслов и сплетен… А тут целая история стряслась! Андреева нашла мальчика!

– Я тебе помогу с парнем, – заглянул ей Коля в глаза.

О-хо-хо, эти его взгляды!

– Ну, помоги, – согласилась Мира. – Раз уж ты вернулся, довези нас ко мне домой.

– Почему к тебе? – подняв ребенка на руки, удивленно посмотрел он на нее.

– Коль, – стараясь так уж явно не демонстрировать свое раздражение, оборвала его Мира, – давай без лишних вопросов.

Без лишних вопросов он все же согласился. Довез на машине Миру с Петькой прямо к подъезду ее дома, перенес спящего мальчонку в квартиру и помог раздеть, а потом облачить в майку Миры.

И даже остался ненадолго с малышом, пока девушка на его машине ездила на рынок за продуктами.

А потом она его выставила.

Не жестко, но без вариантов к обсуждению – все, бывай, и хлоп дверь перед носом.

Она не знала и не понимала пока, что делать с его большой и безнадежной любовью и куда деваться от этого его полного надежды, по-собачьи преданного взгляда.

Николай Ростошин пришел служить артистом-кукольником в их театр два месяца назад и сразу же придумал себе влюбиться в артистку Миру Андрееву. А влюбившись, тут же ей признался в силе своих чувств и предложил все, что только возможно, – от руки и сердца до жилплощади и любви до гроба.

А она отказалась.

Теперь вот он смотрит. И вздыхает, и терпит ее раздражительность в свой адрес, и готов всегда во всем помочь, подставить плечо, исполнять капризы, предугадывать желания, делать сюрпризы и подарки. И главное – ждать ее ответного чувства! Так и сказал во время очередного выяснения отношений: «Я буду ждать твоего ответного чувства столько, сколько понадобится».

Да какого там чувства! Ей ничего не надо.

Ну, вот не надо, что с этим поделаешь! Не надо, и всё. От него не надо.

И она бегает от Ростошина, от этой его любви и от этого его взгляда преданного щенка, которого почему-то выбросили на улицу, а он все никак не может поверить, что выбросили – не может же так быть на самом деле, чтобы хозяин, такой замечательный, вдруг перестал быть его человеком! Не может. И он сидит на пороге у закрытой перед ним навсегда двери, переминается от нетерпения толстыми щенячьими лапами и каждый раз заглядывает вопросительно и преданно в глаза человеку, когда тот выходит из дома.

А человек безжалостно отшвыривает его ногой с дороги.

И Мира порой чувствовала себя этим самым гнусным человечишкой, так обидевшим преданного щенка, и маялась ощущением вины, но дать Коле ничего не могла.

Ничего. И это такая засада.

Последний месяц Мира, уставшая от гнетущего чувства маеты душевной, от невозможности ничем ответить влюбленному мужчине, вела тайные переговоры с двумя другими кукольными театрами, собираясь уходить, вернее, сбегать от Коли с его взглядами и его удушающей любовью.

Она зашла в спальню, встала у кровати и долго смотрела на спящего Петьку. Он спал на спине, раскинув в стороны руки и мило, по-младенчески, сопел.

Мальчик. Этот удивительный мальчик.

Что же такое с ней случилось?

Мира прислушалась к своим ощущениям – никуда ничего не делось, – вот как пробило ее там, в театральном туалете, так и осталось, и все теплилась в ней поразительная нежность к этому ребенку. Она развернулась и тихо вышла из комнаты.

Случаются такие моменты в жизни, когда неприятности наваливаются на человека.

Утром Андрей вернулся из командировки, сразу же поехал на завод и, что называется, «с корабля на бал» – рабочие нахреначили в электрике изготовляемого агрегата! По дурости, по разгильдяйству и недосмотру!

Вот… нецензурные всем им, на хрен, пожелания в извращенной форме!

Барташов, редко когда позволявший себе проявлять недовольство работой подчиненных криком и в грубой форме, на этот раз проорался от души. Матом не стал поносить, сдержался-таки, но нелестных характеристик раздал щедро, заодно пообещав соответствующее воздаяние по делам каждому.

Слово свое он всегда держал, об этом знали все в большом коллективе, поэтому пробрало идиотов нерадивых до потрохов.

Досталось от него и начальникам цехов, и инженерной группе, после чего все с большим энтузиазмом ринулись исправлять ошибки и срочным порядком спасать изделие.

Ну, и ему, разумеется, отвесило начальство отдельных люлей, напомнив про сроки, госзаказ и контроль на самом высшем уровне.

И все завертелось – только вроде разгребли с инженерной группой: выявили масштаб повреждений, выработали план исправлений и приступили к экстренной ликвидации, просчитали, что и как теперь по срокам получается, и тут позвонила мама.

Верней, не так: на дисплее телефона высветился мамин номер, но вместо мамы он услышал мужской голос:

– Здравствуйте, меня зовут Антон Викторович Сорокин, я дежурный хирург приемного отделения Первой градской больницы. К нам поступила пациентка Лариса Максимовна Барташова. Вы в ее телефоне обозначены как сын. Это так?

– Да, я ее сын, – подтвердил Андрей. – Что с ней?

– Предварительный диагноз: острая почечная колика, вероятней всего, начался процесс выхода почечного камня. От болевого шока она потеряла сознание, и «Скорая» доставила ее к нам из театра кукол. Сейчас ее готовят к операции, но необходимо, чтобы подъехал кто-то из ближайших родственников. Нужно ответить на ряд вопросов и привезти ее документы. Как вас зовут?

– Андрей Алексеевич.

– Андрей Алексеевич, вы сможете приехать?

– Только вечером. Я нахожусь не в Москве, – сообщил Барташов, быстро прикидывая в уме, как распределить дела, кому что перепоручить, чтобы вырваться.

– Тогда вечером, – сказал врач. – Но Ларисе Максимовне требуется срочная операция, а поскольку она без сознания, надо бы ваше разрешение.

– Делайте, раз требуется, – разрешил Барташов и спросил, внутренне замирая: – Как ее состояние? Как она вообще?

– Состояние тяжелое, – честно признался доктор. – Но не критическое. Надо смотреть, что покажет операция. Приезжайте.

– Обязательно.

Доктор по-деловому четко перечислил, какие необходимо привезти документы и вещи для больной, продиктовал адрес, объяснил, как удобней подъехать. Андрей торопливо записывал за ним в ежедневник, и вдруг его как шибануло током:

– Подождите, а Петя где?

– Какой Петя? – недоуменно переспросил доктор.

– Вы сказали, что ее привезли из театра? – уточнил Андрей.

– Да, из театра кукол.

– Но она там была с внуком, с моим сыном Петей, – и уточнил зачем-то: – С маленьким мальчиком трех лет. Если ее привезли, то где ребенок?

– Не знаю, – растерялся медик. – Никакого мальчика не было. Больную доставили одну, без сопровождения.

– Как так? Тогда где ребенок?

От испуга у Барташова в груди ёкнуло сердце.

– Не знаю, Андрей Алексеевич, – искренне посочувствовал ему врач и быстро предложил: – Давайте я вам дам телефоны того отделения «Скорой помощи», откуда выезжала бригада. И телефон самого врача «Скорой». Наверняка они знают, что с мальчиком.

– Да, давайте.

Но в «Скорой» не знали. То есть никто ничего не знал про мальчика вообще и никакого ребенка не видел!

Охренеть! И где Петька? Что с ним?

Барташову пришлось так внутренне рыкнуть на себя, чтобы загнать подальше всякую панику, что стало больно сжатым с силой челюстям. На скулах заиграли желваки.

Спокойно! Спокойно, он его найдет! Не может маленький ребенок просто так пропасть куда-то!

Андрей рявкнул секретаршу, забыв воспользоваться селектором, но настолько громко-требовательно, что она и через дверь услышала и прибежала.

– Дина, найди мне какие только можно телефоны театра кукол, который рядом с моим домом в Москве! Понятия не имею, как он называется и на какой улице расположен, но найди немедленно!

– Что случилось, Андрей Алексеевич? – напряженно, но достаточно ровным тоном спросила секретарь.

Вообще-то Дине Наумовне, его верному секретарю, было лет сорок пять, и он практически никогда не позволял себе фамильярности в ее адрес, глубоко уважая и ценя ее за профессионализм и преданность. Но бывали разные ситуации. Иногда очень хреновые. Иногда совсем хреновые.

Очень редко, но бывало, он срывался, как мальчишка, и мог показать это только ей. И только ей позволял это видеть.

– У мамы острый почечный приступ, она в больнице, и ее собираются оперировать. А Петька пропал.

– Из театра? – уточнила она деловым тоном, мгновенно оценив ситуацию.

– Да, Дина Наумовна, – уже взял себя в руки Барташов и чуть улыбнулся ей, как бы извиняясь за ненамеренную резкость и грубость. – Давайте параллельно искать и звонить.

– А вы позвонили вашей домработнице?

– Кх… – крякнул он от досады на себя. – Точно, Дина Наумовна! Это я туплю с перепугу. Может, он с ней и я рано тут панику развел.

Но оказалось, Ия Константиновна лежит больная дома с высоченной температурой, и Барташов вновь ощутил холодок страха. Расстраивать и без того больную женщину он не стал, сказал, что просто до мамы не мог дозвониться, и на всякий случай решил набрать ее. Отмазался как-то.

А в театр, чтоб его, никак невозможно было дозвониться! Тут уж он позволил себе от души выматериться – не удержался.

Нет, ну на самом деле, какого, как говорится, хрена! Директорский телефон постоянно занят, словно там специально трубку сняли, никакие иные телефоны вообще не отвечают, а на кассовом номере автоответчик предлагает приятным женским голосом забронировать билеты на любой спектакль.

Да твою ж дивизию!

И тут запиликал его айфон, на экране которого высветился номер Петькиного телефона.

– Дина! – вскочив с кресла, призывно крикнул Андрей, успев заметить через распахнутую дверь в приемную, как та сорвалась с места. И сразу же ответил, стараясь контролировать голос, чтобы не испугать сына:

– Петюша, ты где, малыш?

И поднял вверх указательный палец, призывая влетевшую в кабинет Дину Наумовну к тишине и особому вниманию.

Но вместо Петеньки ему ответила какая-то женщина удивительным, совершенно необыкновенным, успокаивающим, словно обволакивающим голосом – глубоким, низким, эротичным и в то же время каким-то материнским, теплым. Таким, что он сразу успокоился, особенно когда услышал голос сына по телефону.

Успокоился, но все же не до такой степени, чтобы не перепроверить слова этой дамочки со странным и каким-то экзотическим именем Мира, так подходящим к ее необыкновенному, волнующему голосу.

– Набираю директора! – без слов поняла его верная секретарша, уже нажимая повтор на своем служебном смартфоне.

И почему-то именно она дозвонилась тому слишком занятому и недоступному директору. Директор успокоил Барташова, посочувствовал ему и рассказал, что произошло, и даже где-то повинился. А напоследок превознес Миру до небес, дав подчиненной самые хвалебные характеристики.

Так. Ладно. Андрей позволил себе ненадолго расслабиться и перевести дух.

С Петькой вопрос временно решен, сын, судя, по всему, в полной безопасности, под присмотром и в надежных руках. Но надо срочно ехать в Москву.

– Что там в цеху? – крикнул Андрей в распахнутую дверь кабинета.

Сегодня у них прямо как на фронте, усмехнулся он про себя.

– Горлов звонил, сказал, что снова стопорнулись! – с большим сочувствием прокричала Дина Наумовна в ответ.

Ну, вот и «поехал» он в столицу называется – ругнулся Барташов про себя.

В Москву они с водителем на служебной машине выехали только после четырех дня. Трассу пролетели без проблем и «пособирали» все вечерние пробки в центре столицы.

Сначала заехали домой, где Андрей взял все перечисленные медиком документы, потом кое-как наскоро собрал вещи, сверяясь со списком, сунув в пакет мамино нижнее белье, полотенце, умывальные принадлежности и даже какие-то кремы. Банного халата не было, поскольку дома халатов мама принципиально не носила, и Андрей поставил себе в смартфоне голосовую отметку, что надо бы не забыть купить этот предмет гардероба для больницы.

Ну, вроде все, если что и забыл, то потом разберется.

Маму прооперировали, перевезли в реанимационный блок, и она уже пришла в себя после наркоза, но пока плохо понимала, где находится, но Андрея к ней категорически не пустили. Уставший доктор, который проводил операцию, подробно объяснил Барташову, что произошло с Ларисой Максимовной, и как прошла сама операция, и что конкретно они сделали, дал неплохой прогноз.

– Как же так, доктор? – задал Андрей не дававший ему все это время покоя вопрос. – Она же очень здоровая женщина. Стройная, зарядку по утрам делает, гуляет много, питается правильно уже много лет: ни жареного, ни маринованного, ни соленого, алкоголь вообще не пьет. И вдруг такое с почками?

– У нее всю жизнь была врожденная патология и деформация почки, о которой она не знала и не подозревала. А с годами из-за этой патологии росло и воспаление, и скопление камней, – и философски напомнил: – Никто ни от чего не застрахован в жизни. И у очень здоровых людей случаются страшные болезни.

После больницы Барташов поехал… к Ие Константиновне. Позвонил, расспросил строго, вызывала ли она врача и что тот назначил. Потом заехал в аптеку и в магазин.

В квартиру она его не пустила, говорила из-за дверей:

– Андрей Алексеевич, спасибо вам огромное за заботу! Что бы я без вас делала! – чуть не плакала женщина. – Только я дверь открывать не буду, у меня вирус, не дай бог вы заразитесь, а потом и Петенька. Вы оставьте пакеты у дверей и идите, а я заберу.

«Так, – сказал себе Андрей, плюхнувшись на заднее сиденье машины, – вот теперь точно пора за Петькой». И он назвал водителю адрес.

– А не поздно, Андрей Алексеевич? – посмотрел тот с сомнением на него в зеркало заднего вида.

– А сколько у нас времени? – спросил Барташов с озабоченным видом.

– Так начало двенадцатого.

– М-м-да, – протянул он задумчиво, – припозднились мы как-то. – И распорядился: – Поехали. Петюшу все равно надо забирать.

Он откинул голову на подголовник спинки, прикрыл глаза и потер ладонью лицо. Устал. Как-то незаметно сильно устал и вымотался сегодня, держался, держался, пока дела делал и решения принимал, а тут вдруг отпустил себя. Надо потерпеть еще немного, мобилизовать силы и потерпеть. Немного осталось.

Барташов смотрел за стекло рассеянным взглядом и думал: что это может быть за женщина, которая обладает таким голосом? Да еще с таким именем.

Молодая, это точно, но роскошная, без сомнения.

Такая… статная, фигуристая – талия, бедра и наверняка с классным бюстом. Ну, а как еще при таком-то бархатном грудном тембре?

Разумеется, хороший бюст присутствует. Упругая троечка, не меньше.

Красивая обязательно, ну, пусть даже не красивая, но интересная, уникальная и цену себе знает, наверняка. И умная. Вон как она, практически сразу, с первых же произнесенных слов, его успокоила этим своим колдовским голосом, как убаюкала, словно уверила, что все в полном порядке и все уже уладилось.

Так Барташов, мысленно посмеиваясь над самим собой, нарисовал в воображении некий образ этой загадочной девушки, и эти фантазии даже умудрились как-то пробиться через тупую усталость, вызывая мужской интерес.

А почему нет? Он в данный момент свободен, и женщины у него давно не было. Когда они там с Катей расстались? Он посчитал – месяц уже!

Ну, ничего себе! А он как-то упустил тот момент, что целый месяц.

Барташов немного хорохорился и слегка нервничал, когда позвонил в дверь незнакомки с фантастическим именем Мира… а когда она открыла, как-то сразу расстроился, словно обманулся в своих ожиданиях.

А он и обманулся.

И от чувства досады на самого себя за все эти глупые фантазии, которые зачем-то насочинял, от разочарования, он стоял и рассматривал ее самым неприкрытым образом.

Не красивая. Ни разу!

Никакой изысканности и уж тем более роскоши и шика, которые он так ждал…

А тут! Пигалица какая-то! Невысокая, наверное, и до метра шестидесяти недотягивает, худая, мальчишеская фигура. Какой там бюст! Нет, грудь у нее все же присутствует, но небольшая, правда, угадывалась ее прекрасная форма. Но размер явно подвел.

Вообще-то не уродина, бесспорно очаровательная, типаж вечной девочки, жизненное амплуа – эдакий очаровательный, в чем-то беспомощный, трогательный ребенок.

Абсолютно не его типаж. Вот совершенно. Ни разу! Девушки, усиленно косящие под незрелых малолеток, мелкие и субтильные до истощения, никогда не интересовали Бартошова.

А у этой личико сердечком в обрамлении русых, кучерявых локонов стильной стрижки до плеч с такими прядками разной длины. Острый подбородочек, по-детски припухлые губки, маленький носик и большие, выразительные, темно-синие глаза, внешними уголками опущенные вниз, как у трагических актрис немого кино прошлого столетия.

Вообще зашибись! Детский сад какой-то. Впрочем… Ого!

Барташов чуть не покраснел, столкнувшись с ее прямым ироничным взглядом, никак не монтирующимся со всем этим ее беззащитно-детским, трогательным обликом, и только тогда осознал, что уже достаточно долго и беззастенчиво ее рассматривает, а девушка сразу же поняла все его мысли и это его почти неприкрытое разочарование ее внешностью.

Вот все поняла и едва заметно улыбалась.

А ведь ее глаза похожи на Петькины, вдруг удивился Андрей!

Ну, точно. Надо же!

И эта схожесть ее глаз с глазами его сына примирила его и с ней, и с глупейшей ситуацией, в которую он сам себя невольно загнал, и со всеми его несбывшимися ожиданиями.

– Проходите, Андрей Алексеевич, – пригласила девушка, давая ему дорогу, и предупредила: – Петенька уже спит. Но, думаю, вы об этом догадались.

– Вы как-то совсем иначе звучали по телефону, – будто даже упрекнул он ее, проходя в прихожую.

– Это моя работа, – улыбнулась девушка, закрывая за ним дверь.

– Вы психолог МЧС или успокаиваете буйных больных в неврологической клинике? – не очень удачно, от досады на самого себя, пошутил Барташов.

– Нет, – продолжала улыбаться девушка. – Я актриса театра кукол. А голос – это мой инструмент. – И пригласила еще раз: – Проходите. Вы, наверное, хотите проверить, как там Петя?

– А как Петя? – посмотрел он на нее.

– Конечно, сильно испугался, когда с бабушкой случилась беда и ее увезли, а он остался один. Но вроде мне удалось его отвлечь и успокоить, по крайней мере после того, как поспал днем, он не выглядел испуганным и вел себя, как обычные дети.

Она возилась на кухне, когда услышала, как Петенька, проснувшись, позвал бабушку, и побежала в спальню, чтобы малыш не успел испугаться, спросонок не сообразив, где находится.

– Привет! – радостно улыбалась она ему.

Он сидел на кровати такой замечательно розовый ото сна, в самой маленькой футболке, что она смогла отыскать в своем гардеробе, разумеется, оказавшейся для него большой и длинной, она даже спустилась с плечика аж до локтя.

– А где бабушка? – озабоченно спросил ребенок.

– Бабушка в больнице, ты же помнишь? – сев на кровать, пересадила его к себе на колени Мира и погладила по голове. – Сейчас врачи бабушке помогают, и скоро она снова будет с тобой. А пока мы тебя переоденем и пойдем съедим что-нибудь вкусненькое с теплым компотом. Хочешь?

– Хочу, – отчего-то тяжело вздохнул Петька и традиционно сильно кивнул в подтверждение своих слов.

На вкусненькое к компоту пошла морковная зраза с грибами, которую он уплел с большим аппетитом, так она ему понравилась, и компот весь выпил. А потом Петька вытер тыльной стороной ладошки рот и потребовал разрешенный ему час мультиков после дневного сна.

Получил, как и положено.

Пока он спал, Мира продумала, чем занять и заинтересовать ребенка, поэтому после просмотра мультиков в соответствии с ее планом они отправились гулять в небольшой сквер недалеко от дома, в котором имелась неплохая детская площадка.

Вот где ребенок выплеснул всю накопившуюся и не растраченную за день энергию, да с таким энтузиазмом, что Мира и не ожидала.

Мгновенно перезнакомившись с другими детками на площадке, Петя и еще трое мальчишек сразу же скорешились и принялись мотаться по всей площадке с радостными криками, догоняя друг друга, лазая по всем горкам и лестницам, соревнуясь и играя в какие-то только им ведомые игры.

Словом, физической нагрузки парень добрал с лихвой.

Вернувшись домой, они перекусили, условно «вместе» вымыли и убрали посуду, и Мира стала учить Петьку делать самые простенькие оригами из цветной бумаги, а из тех фигурок, которые у них получились, они разыграли целый спектакль с принцем, принцессой, со злодеями и даже каким-то «спецназом», который придумал Петюша.

После «театральных» страстей Мира затеяла готовить «правильные» пирожки с разной начинкой: картошкой и грибами и с капустой в бездрожжевом тесте из настоящей свежемолотой муки, которую покупала у одних продвинутых в здоровом питании парней на рынке. Петька вертелся рядом, задавал кучу вопросов под руку, «помогал» перемешивать начинку, «снимая» пробу. Потребовал участия в лепке и, стоя на перевернутом пластмассовом ведре у стола, укутанный в цветастый передник до подбородка, увлеченно собирал доверенные ему пирожки, старательно защипывая края, высунув от усердия язычок.

И потом все прибегал на кухню, садился на корточки и заглядывал в окошко духового шкафа, пока пирожки пеклись.

И ел их за ужином и все повторял с серьезным видом, явно копируя кого-то из своих родных:

– Какая вкуснота!

Он говорил без умолку, задавал кучу вопросов, рассказывал про бабушку, папу и загадочную Костатину, всего пару раз упомянув вскользь маму. Облазил всю квартиру, проверил, потрогал и попробовал на прочность все заинтересовавшие его предметы и вещи. И к вечеру так умаялся, что, стоило Мире только начать рассказывать ему сказку, которую она придумывала на ходу, практически сразу заснул у нее на руках.

Переодев парня все в ту же футболку, в которой он спал днем, она уложила малыша с одной стороны на своей большущей кровати, устроив на краю что-то вроде баррикады из подушек, на всякий случай, чтобы не свалился во сне.

И отправилась в кухню попить чаю и отдохнуть.

Вообще-то умотал! Честно. Укатал просто. А если учесть, что у нее сегодня и утро было не сказать чтобы спокойное, и спектакль она отыграла, да еще по лбу засадила себе в очередной раз башмаком куклы.

Они с этой куклой друг другу сразу не понравились, не сошлись характерами. Так бывает. Куклы они же как люди: у каждой свой характер, свой темперамент, хоть верьте, хоть не верьте.

М-м-да, что-то с этим надо делать, определенно она уж в третий раз от нее получает: то башмаком, то головой кукольной ударяется. Кстати, тоже один из поводов поменять театр.

Завалиться бы спать рядом с Петькой, помечтала Мира и вздохнула: нет, придется дождаться его папеньку.

Обещались приехать.

Мира усмехнулась. Наверняка этот папенька нафантазировал себе прекрасную паву, услышав ее грудной, низкий, обволакивающий голос по телефону. Сто пудов!

Это всегда срабатывает. Всегда. А потому, что люди живут в плену собственных жестких и довольно примитивных стереотипов и предсказуемо реагируют на обстоятельства.

Речевой аппарат Миры был совершенно уникальным, и каких только чудес не могла вытворять она своим голосом, с удовольствием пользуясь этим в рабочих и в личных целях.

И еще ни разу не было так, чтобы мужчины любого возраста, от пубертатных прыщавых, задиристых подростков до глубоких дедулек, не купились бы на эти бархатные тона сексуальной дивы, предаваясь своим мужским фантазиям, когда она разговаривала таким вот эротичным тембром.

Интересно будет посмотреть, как отреагирует этот правильный отец на ее внешность, так не совпадающую с ее голосом.

Она хмыкнула, представив себе приблизительно эту картину, и решила усилить эффект, для чего прошла в ванную и смыла с лица пусть и легкий, но все же макияж. Пусть будет натюрель.

Натюрель, похоже, папеньке Петруши не понравился. Определенно.

Выражение лица у него сделалось настолько разочарованным, когда он пристально с ног до головы рассматривал ее, что в какой-то момент Мире подумалось, что он не удержится и отчитает ее за грубый обман. Но папенька сдержался.

А Мире пришлось поджать губки, чтобы открыто не рассмеяться над его негодованием, и она рассматривала его столь же долго, пристально и внимательно, как и он ее.

Чуть выше среднего роста, спортивная, подтянутая фигура и достаточно обыкновенное лицо. Нет, интересный мужчина, и даже привлекательный, без сомнения, но ничего выдающегося – серые глаза, правильные черты лица, подбородок, правда, такой… волевой, и сжатые губы выдают в нем человека с сильным характером. Вообще-то непростой характер в этом мужчине чувствовался сразу, с первого взгляда, от него исходила некая особая энергия.

«Да и бог с ним, – решила Мира, – что его разглядывать: мужчина и мужчина, с характером там, без характера, мое-то какое дело».

Он шагнул в прихожую, от неловкости и раздражения не очень удачно пошутил, и в этот момент Мира увидела и поняла, что он совершенно замучен. Вымотавшийся, уставший мужик, который держится на ногах только силой воли, зная, что его заботы на сегодняшний день еще не закончились и надо как-то продержаться до их полного завершения.

Барташова к спящему сыну Мира не повела, а посмотрев, как он, зажмурив глаза, с силой потер рукой лицо, строго спросила:

– Вы ужинали, Андрей Алексеевич?

– А? Что? Эм-м-м, нет, не ужинал. И по-моему, и не обедал.

– Давайте я вас накормлю.

– Нет, – отказался он задумчиво, доставая смартфон из кармана пиджака и глядя на экран. – Поздно уже совсем, а нам еще ехать.

– Да и наплевать, что поздно, – отмахнулась Мира. – Вы совершенно замученный, да еще и голодный. Без ужина я вас не отпущу. Идемте, я покажу, где помыть руки.

И Барташов сдался. Сразу и без намека на сопротивление.

Он ел и чувствовал, как по телу разливается приятное живительное тепло, как человек, долго пробиравшийся к жилью через дикий мороз и сугробы и наконец попавший в теплый дом.

Это было так невероятно вкусно, что Барташов, позабыв о всяких манерах, уплетал какой-то вкуснейший капустный суп, наверное щи, но особенные, закусывал необыкновенными, изумительными пирожками, мычал от удовольствия и боролся с желанием склониться и жадно, торопливо доесть все поскорей, прикрыв тарелку рукой, а потом попросить добавки.

Просить не пришлось. Даже намекать. Девушка с удивительным странным именем Мира молча взяла опустевшую тарелку, налила в нее еще порцию щей из большой кастрюли и поставила перед ним на стол.

Он благодарно кивнул и уже более спокойно, смакуя каждую ложку, покручивая от удовольствия головой, приступил ко второй порции.

Мира сидела напротив за столом, смотрела, как он ест, потягивала для проформы компот, чтобы не смущать гостя таким уж пристальным вниманием, и так от души, чисто по-бабски жалела мужика.

Она вспомнила, как он сказал ей по телефону, что у него сегодня день перевернутого бутерброда: на работе какой-то аврал, и беда с мамой приключилась, и Петька потерялся, а сам он находится где-то далеко от Москвы.

– Андрей Алексеевич, – вдруг нарушила затянувшееся молчание девушка. – Зачем вам куда-то ехать? Вы выглядите так, будто очень устали, а завтра наверняка вам утром надо в больницу к маме ехать. Да и Петьку сейчас тревожить не хочется, переодевать и куда-то там тащить среди ночи.

Он перестал есть, поднял голову, оторвав взгляд от тарелки, и посмотрел на нее.

– Есть замечательный диван в гостиной, – сообщила Мира. – На самом деле очень уютный и удобный. На нем просто чудесно высыпаешься. Запасная зубная щетка найдется, и даже бритвенные принадлежности и свежий мужской халат. У меня частенько брат остается ночевать, а то и живет по нескольку дней, так что найдем во что вам переодеться, чтобы было уютно и комфортно.

Он не сразу ответил. Смотрел на нее задумчиво, что-то решая и прикидывая в голове, а решив, сказал:

– Не надо халат и принадлежности, – и неожиданно улыбнулся. – Меня водитель в машине ждет.

– Ну-у, – протянула Мира, задумавшись. – Пристроим и водителя. У меня есть надувной матрац. Хорошая вещь на экстренный случай. На нем тоже вполне удобно спать.

Барташов быстро доел остатки щей, с чувством некой досады, что они все же закончились, отодвинул от себя тарелку и откинулся на спинку стула.

– Спасибо вам, Мира. Было невероятно вкусно. Вы меня просто спасли. Оказалось, что я ужасно голоден. Закрутился и забыл про еду. – И вдруг спросил: – А что я ел? В том смысле, – он покрутил пальцем над тарелкой, – это что было?

– Это рыбные щи. Такой вот позабытый славянский рецепт. А пирожки мы лепили вместе с Петрушей. Вам одно из его произведений досталось.

– Офигительно вкусно, – искренне похвалил мужчина и поблагодарил еще раз: – Спасибо. Огромное. За все.

– Спать останетесь? – настойчиво спросила Мира.

– Останусь, – кивнул Барташов. – Поел и чувствую, что эвакуацию Петьки домой могу не осилить. Вообще шевелиться сил нет. – И пожаловался: – Расслабился я как-то тут у вас окончательно.

– Тогда надо позвать водителя, и мы быстро все устроим.

– Водителя позвать надо, – согласился Андрей Алексеевич и, достав смартфон из кармана, набирая номер, пояснил Мире: – Но оставлять мы его не будем. Ему есть к кому поехать ночевать, и не очень далеко отсюда. – Витя, – обратился он к ответившему водителю. – Принеси мою сумку из багажника. Давай. – Он положил телефон на стол и пояснил: – Я сегодня утром прилетел из Челябинска, из командировки. И сумка с вещами так и болтается весь день в машине.

Он заснул практически сразу.

Пока Мира стелила ему на диване, Барташов немного постоял возле сына, разглядывая его, потом быстро умылся и переоделся в легкий спортивный костюм.

– Я оставлю дверь в спальню открытой. – Мира видела, что он уже практически не понимает, что она говорит, вырубаясь прямо на ходу. – Если вдруг Петя проснется, чтобы он мог вас увидеть. Или…

– Угу, – кивнул гость.

– Все. Спокойной вам ночи … – сказала ему Мира тем самым, колдовским голосом, просто так, из шалости.

Он даже не встрепенулся. Спал.

Андрей проснулся совсем рано. У него имелась одна странная особенность организма – безошибочно определять время неким внутренним таймером. Еще не открыв глаза и не пробудившись окончательно, он уже совершенно четко знал, который час.

Расхождения с реальным временем варьировались от пяти минут до пятнадцати, не больше.

Сейчас было полшестого утра. И чего он поднялся в такую рань? Устал зверски накануне, спать бы и спать в удовольствие, тем более что диван оказался и на самом деле очень удобным, главное, широким настолько, что не приходилось упираться локтем в его спинку.

Андрей перевернулся на бок, поерзал, пристраиваясь поудобней, и попытался снова заснуть.

Не-а! Не-а, провались оно все пропадом!

Барташов резким движением откинул край одеяла на спинку дивана и сел, опустив босые ноги на пол.

Вот ведь засада! И чего, спрашивается, не спится?

Он встал, стараясь ступать как можно тише, прошел в кухню, решив попить воды, и обнаружил куда более привлекательную альтернативу простой воде – в центре круглого обеденного стола стоял высокий стеклянный графин с компотом, явно специально приготовленным хозяйкой для желающих утолить жажду, и три кружки возле него.

Мысленно поблагодарив девушку Миру, он налил себе полкружки. Отпил пару глотков, постоял, бездумно посмотрев за окно на улицу, и, прихватив кружку с компотом, пошел в спальню проверить сына.

Андрей застыл в дверном проеме, смотрел на кровать и чувствовал, как к горлу подступает ком от внезапно накативших эмоций.

Они спали, обнявшись, его сын и эта странная девушка Мира.

Не совсем так – Петька лежал на боку, головой на ее руке, одну свою ручку положив ей на бок, а она обнимала его двумя руками за спинку, словно прикрывала и защищала. И было им уютно и хорошо, и это сразу было понятно.

У Барташова болезненно сжалось сердце.

Он вдруг отчетливо понял, что его маленького сынка никто и никогда не обнимал вот так во сне, охраняя и оберегая его, и ни с кем и никогда его малыш не спал в одной кровати.

Кроме одного-единственного случая, когда они заснули с ним вдвоем.

Петьке было года два, когда он подхватил какой-то тяжелый вирус, поднялась высокая температура, и он, малыш, даже не плакал, а словно скулил тихонько от боли, от того, что ему так плохо.

И Барташов все носил и носил его на руках, укачивая, поглаживая по спинке, и шептал бессмысленно-успокоительные слова, и с тревогой заглядывал в полыхающее жаром личико сына.

К утру они оба так умаялись, что заснули на диване – отец положил его себе на живот, даже во сне продолжая поглаживать по спинке. А когда проснулись, температура у малыша спала, и он сразу же пошел на поправку.

Нет, Петенька был любимым ребенком и балуемым в нормальных пределах, иногда и сверх всяких пределов, и обцелованным, и обласканным, все с этим в их семье было в порядке. Но вот…

Андрей не помнил, чтобы Элка, мать Петюши, хоть когда-то вот так спала бы в обнимку с сыном. Она вообще не проявляла особой нежности и редко обнимала-целовала Петеньку.

По правде-то сказать, мать из Элки вышла никакущая.

Нет, она, безусловно, любила сына, без всяких сомнений, но когда, родив, столкнулась с бытовой стороной материнства, то пришла в шок – все эти бесконечные кормления, бессонные ночи, соски-пеленки-распашонки и детский плач…

Начались истерики, нервные срывы, и на помощь дочке в их квартире экстренно поселилась ее мама, а Барташов нанял еще и няньку.

И на какое-то время ему показалось, что все наладилось и нормализовалось.

Ан нет – три месяца Элла покормила ребенка грудью и взбунтовалась. «Я больше не могу, – нервно объясняла она Андрею, – это каждодневное дежавю: одно и то же, одно и то же день за днем по режиму ребенка, словно в петлю времени попала. Я так не могу! Я не хочу терять квалификацию, мне работа моя ночами снится!»

– Какая, на хрен, квалификация у малоизвестного репортера третьего эшелона? – раздражался в ответ Барташов.

– Вот именно! – орала ему в ответ Элка. – Потому и третьесортного, что я сижу тут, в этом захолустье, с ребенком, вместо того чтобы работать и расти как специалист.

И поставила его перед фактом, что уже созвонилась со своим начальством и послезавтра выходит на работу. А приезжать к сыну и мужу сюда, за двести пятьдесят километров от Москвы, она собирается по выходным. А с Петенькой останутся мама и няня.

– Да пошла ты на хрен! – в сердцах вспылил Андрей, хлопнул дверью и ушел на работу.

И не разговаривал с ней, и не спал вместе до самого ее отъезда.

С тещей у Барташова сразу не заладилось, та вдруг принялась его пилить, высказывая сомнения в его состоятельности как мужа, раз жена-красавица от него сбежала, начала наставлять и командовать, стоило Элке уехать.

И принялась вдруг устраивать их с Петей жизнь по ее усмотрению и шуровать в квартире так, как ей хотелось. А вскорости и вовсе заявила, что заберет Петеньку к себе, мол, Андрею он не нужен и даже мешает.

Тещу он шуганул со всей строгостью и выставил за дверь, отправив руководить мужем и огородом. И вызвал свою маму.

Лариса Максимовна, бросив мужа одного, экстренно выехала на помощь сыну.

Продержались таким порядком полгода. Андрей тогда очень много работал, буквально пропадая на заводе, на предприятии был один из самых непростых моментов. Элка приезжала все реже, а в один из очередных приездов заявила, что ей предложили работать спецкором в Европе на полгода и она дала согласие.

Глаза у нее горели, вся она была такая нетерпеливая, возбужденная, все никак не могла усидеть на месте, подскакивала, ходила взад-вперед перед мужем, устроившимся на диване, размахивала руками, рассказывая, какие перспективы карьерного роста открываются перед ней. Грезила собственной авторской программой на федеральном канале.

И клятвенно заверяла, что будет прилетать-приезжать к нему и сыну при любой возможности.

Возможностей приезжать у нее было до фига, но прилетала она всего три раза за последующие три месяца.

Через две недели после ее последнего приезда Барташов переспал с одной интересной дамой. А на следующий день после этого пошел и подал на развод.

– Ну, ладно, – грустно вздохнула Элла по телефону, когда он сообщил ей о своем решении. – Давай разведемся, – и бесхитростно призналась: – Тем более у меня тут роман наметился. Он хороший парень, француз, но с итальянскими корнями по папиной линии. – И пояснила факт своей измены: – Ты же понимаешь, женщине нельзя без мужчины.

Нормально! А что, она считала, что мужчине без женщины можно? В данном конкретном случае Барташову? Или не считала? Ну, о чем-то же она думала, пропадая месяцами вдали от мужа. Или не думала?

А бог ее знает.

Теперь-то он отдавал себе отчет, что совершенно не знал своей жены.

Они поженились семь лет назад, когда завод, на котором работал, вернее, собирался работать Барташов, еще только строился.

Масштабное стратегическое предприятие федерального значения возводилось, что называется, с нуля, и в его строительстве принимали участие люди, которых уже назначенный президентом директор предприятия подбирал на должности будущих специалистов, основного костяка.

В том числе и его, Андрея Барташова, взял в штат Игорь Олегович Богомолов, давний и близкий друг отца, переманив с военного завода, на котором Андрей работал уже несколько лет после окончания института, пообещав интересную работу и серьезную перспективу развития.

Все это – и интересная работа, и перспектива были впереди, а тогда все вкалывали на стройке предприятия.

Вот туда-то, на стройку, и повадились ездить журналисты и телевизионщики разного уровня – от столичных до местных. Одной из журналисток как раз таки местного кабельного телевидения и была Эллочка Волкова, девушка весьма упорная и пробивная во всем, что касалось ее работы.

К высшему руководству кабельный канал не допустили, не тот масштаб, а сбагрили настырную барышню на Барташова – отделайся, мол, как-нибудь.

Как-нибудь он не стал, а дал толковое, содержательное интервью и в тот же день переспал с бодрой журналисткой. И как-то так у них все быстро закрутилось. Ему она нравилась – барышня совершенно в его вкусе: высокая, чуть ниже его, не худышка, а стройная плотненькая блондинка с бюстом-троечкой. Он был влюблен, хотел ее и посмеивался над ее искрящим энтузиазмом и горячим желанием пробиться в ряды ведущих журналистов страны.

Они поженились через четыре месяца, на что не последнее влияние оказал тот факт, что Андрей был коренным москвичом и там, в Москве, жили его родители. Элка и не скрывала своего расчета и откровенно рассказывала Барташову о своих планах перебраться в Москву и сделать там небывалую карьеру, с которой он ей обязательно поможет.

И по глупости и недальновидности Барташов снисходительно посмеивался над этими ее фантазиями и напоминал, что работает здесь, можно сказать, в ее родном губернском городе, и в Москву в ближайшие годы не собирается возвращаться.

– Да ерунда, как-нибудь устроимся, – отмахивалась Элка.

И в общем-то, они устроились. Совсем не так, как хотелось Андрею, но все же. Элка таки мотанула в столицу, уговорив мужа всячески посодействовать, подключить связи, и все же попала на вожделенное телевидение в Останкино. Сначала на региональный канал, но посредством своей пробивной настойчивости скоро оказалась на ведущем федеральном. Для начала восьмой шестеренкой в девятом колесе, но упорство и целеустремленность сделали свое дело.

Виделись супруги исключительно по выходным, не всегда совпадавшим, но Элла приезжала к мужу при любой мало-мальской возможности. Всегда.

А через три года она забеременела. Случайно. Совсем не хотела и не планировала, очарованная строительством карьеры. А тут вдруг…

А Барташов так и вовсе как-то о детях не задумывался. Но рожать ей или нет, это даже не обсуждалось. Элка до последнего все моталась из области в Москву и назад, Андрей ей для этого нанял водителя и выделил машину. Рабочую, а куда деваться.

И осела она возле мужа только на девятом месяце, перед самыми родами, ну а дальше…

Элла вышла за своего полуфранцуза-полуитальянца, отдать ей сына не просила, и Барташов подозревал, что даже и не думала об этом. Но Петьку она любила, скучала по нему и стала настойчиво уговаривать Андрея отсылать сына к ней на какое-то время, но он категорически отказал.

– Я не запрещаю тебе с ним встречаться, Эл, – объяснял Барташов свою позицию. – Сколько угодно и когда угодно, но только здесь. Находи работу в России, хоть временную, или просто приезжай и бери сына хоть на все это время. Но в Европу он не поедет. Про их ювенальную политику я очень хорошо осведомлен. Алексей с Ленкой вон до сих пор не могут ребенка забрать у датчан, никакие суды тем не указ. Съездили поработать семьей по контракту.

– Здесь, во Франции, не так, – уверяла Элка Андрея.

– Нет, Элла, – ответил он так, что дальнейшие споры становились совершенно бессмысленными.

Она приезжала в Россию и вместе с мужем, и одна, а Барташов про себя грустно посмеивался – приезжала гораздо чаще, чем тогда, когда была за ним замужем. Ну, а Петька все так же жил с бабушкой и няней.

После развода Андрея Лариса Максимовна решила забрать Петю в Москву.

– Отец там один живет вот уж второй год, а я здесь. Ты на своей работе пропадаешь, сына и так не видишь: уходишь – он спит, приходишь – он спит, а выходные ты на женщин тратишь. И это правильно. Ты молодой мужчина, тебе нужен, прости за прямоту, нормальный, регулярный секс. А домой ты девушку привести не можешь, у тебя тут мама с ребенком и нянька сидят. Нет, Андрюша, так не пойдет. Давай мы в Москву, а ты каждые выходные и праздники к нам, будь любезен, обязательно приезжай. Так ты хоть с сыном видеться будешь и время проводить.

Он подумал, все взвесил и согласился.

Так теперь и живет на два города.

Барташов сообразил, что за воспоминаниями не только давно допил компот и чашку за собой помыл, но даже успел вернуться в гостиную, улечься на диван, и все это на автомате, и кажется, понемногу засыпает.

Ну и хорошо. Поспать-то надо бы еще.

Мира проснулась оттого, что рядом зашевелился Петька.

– Привет, – прошептал мальчуган заговорщицким голоском и положил ладошку на ее щеку.

– Привет, – прошептала она в ответ тем же тоном. – Как спалось?

– Хорошо спалось! – не удержавшись, вдруг рассмеялся малыш.

В его утренней жизни все было хорошо, и глазки его радостно сверкали.

– Слезть сам с кровати сможешь? – спросила, напустив загадочности, Мира.

Петька подполз к краю кровати, посмотрел вниз, оценивая предстоящий спуск, и уверил:

– Смогу.

– Ну, тогда иди, посмотри сюрприз в гостиной на диване.

– Сюрпри-и-из… – с удивлением и восхищением протянул он.

И Петька закопошился, торопясь за загадочным сюрпризом: шустренько перевернулся на живот и начал сползать вниз, через пару мгновений он уже зашлепал босыми ножками по полу.

Вскоре из гостиной донесся его звонкий голосок, полный чистой бесконечной радости и абсолютного детского счастья:

– Папа! Папочка приехал! Ура!

Мира услышала непонятное ворчание, какое-то копошение и сонный голос Андрея Алексеевича.

– Привет, сынок! – и тут же неожиданное оханье, видать, резвый сынок засадил папане в какое-то особо чувствительное место рукой или ногой. – Ох, Петька, ты меня сейчас угробишь!

– Картинка с выставки, – прокомментировала Мира. – «Утро в семье».

Потянулась всем телом и подбодрила себя словами:

– Вставай, Мира Олеговна, надо гостей кормить.

Коротко поздоровавшись, Андрей Алексеевич поспешил отвести сына в туалет, а после повел умываться в ванную комнату, где они долго возились, бултыхаясь в воде, разговаривали о чем-то, и то и дело оттуда доносился смех Барташова, явно получавшего удовольствие от общения с сыном.

Мира в ожидании своей очереди в ванную приготовила завтрак: что-то разогреваться поставила, что-то печься, заварила чай. И, как только отец с сыном освободили ванную комнату, она заскочила туда, сообщив на бегу:

– Сейчас будем завтракать. Я быстро.

На завтрак она предложила мужчинам, успевшим за время ее отсутствия сложить стопочкой белье на диване и одеться, тыквенную запеканку с ягодами, теплый ореховый рулет, морс, чай и кофе для Барташова-старшего.

– Слушайте, Мира, – удивлялся тот, уминая второй кусок рулета. – Это потрясающе вкусно. Такое все необыкновенное!

– Мне нравится находить интересные рецепты и осваивать необычные и давно забытые старинные блюда. В русле, так сказать, здорового и сбалансированного питания. Хобби такое.

– Очень здорово. И кофе вы варите великолепный, – от души нахваливал гость.

– Вкусненько-вкусненько! – с чувством поддержал отца сынок, доедая свою тыквенную запеканку.

А когда они закончили завтрак, Петька выканючил у отца разрешение на внеплановые мультики и убежал к телевизору, а Барташов попросил у хозяйки повторить кофе.

– Мира, – обратился он к ней с просьбой, когда она поставила перед ним чашку с дымящимся напитком и села напротив. – Я, конечно, понимаю, что это уже слишком, но вы могли бы нам еще помочь?

– Побыть сегодня с Петей? – догадалась девушка.

– Да, – кивнул Барташов и объяснил: – Мне надо сейчас в больницу к маме. Петьку, понятное дело, я с собой не возьму, через несколько дней, когда ее в обычную палату переведут, тогда можно. А после мне необходимо срочно ехать на работу.

– За двести километров от Москвы? – уточнила Мира, вспомнив, что он ей тогда сказал при первом их разговоре.

– За двести пятьдесят, – внес он поправку и сделал пару осторожных глотков из чашки.

– А что у вас за работа, Андрей Алексеевич? – полюбопытствовала Мира.

– Вы что-нибудь знаете про тяжелую промышленность?

– Абсолютно не моя тема, – усмехнулась Мира.

– Ну, так я и предполагал, – улыбнулся Барташов в ответ. – Я работаю на новом современном заводе, входящем в ряд крупнейших заводов федерального назначения. Мы выпускаем турбины разного объема, тоннажа и производственного предназначения как для нужд страны, так и на экспорт.

– Круто, – оценила Мира. – А вы там…

– А я там главный инженер, – закончил он ее предложение.

– Однако, – покивала она уважительно и вдруг спросила: – А сколько вам лет, Андрей Алексеевич?

– Тридцать восемь.

– То есть вам тридцать восемь лет, вы главный инженер здоровенного завода какого-нибудь стратегического назначения, и у вас в подчинении… а сколько у вас в подчинении? – с любопытством уточнила Мира.

– Несколько тысяч человек, – ровным тоном ответил Барташов.

– … несколько тысяч человек, – повторила она и помолчала, разглядывая его. – Вы выглядите старше. Не старее, а старше.

– Я знаю, – чуть улыбнулся он краешком губ и спросил в свою очередь: – А сколько лет вам, Мира?

– Тридцать два, – легко ответила девушка без глупой жеманности.

– Вы выглядите моложе, – оценил он, усмехнувшись.

– Я знаю, – ответила она, в свою очередь возвращая ему его реплику, и улыбнулась.

– Намного моложе, – уточнил Барташов.

А она не поблагодарила за приятный комплимент, что непременно сделала бы любая другая женщина на ее месте.

– Вам повезло, – вместо этого резко сменила Мира тему. – У меня сегодня выходной. Но надо спросить у Пети, захочет ли он со мной оставаться.

– Петя! Сынок! – позвал Барташов. – Беги сюда!

Петька тут же примотал, как быстренький, любопытный бельчонок.

– Что? – спросил он живо, посмотрев сначала на отца, потом переведя взгляд на Миру.

– Петюша, – развернулся к нему Барташов. – Мне надо навестить бабушку в больнице и ехать на работу. А Ия Константиновна заболела гриппом. Я могу отвезти тебя к тете Вере. – Он пояснил для Миры: – Это мамина подруга. – Но, если хочешь, можешь остаться с тетей Мирой и провести день с ней, мы договорились.

– Я с Мирой, с Мирой! – обрадовался вдруг малыш и полез к девушке обниматься.

Мира подхватила его на руки и усадила на колени, несколько оторопев от такого неожиданного для нее, горячего энтузиазма ребенка.

– Я с Мирой, папа! – обнял ее за шею мальчонка, умоляюще глядя на отца. – Она самая лучшая! Я ее люблю!

– Ну и хорошо, – постановил Барташов, в свою очередь подивившись столь неожиданной любви сына, и спросил, скорее автоматически, по своей привычке к руководству: – Может, выработаем какой-нибудь план проведения сегодняшнего дня?

– У меня есть предложение. – Чмокнув неугомонного Петьку в щеку, Мира поставила его на пол. – Погода замечательная, и я бы предложила поход в зоопарк. Как вы на это смотрите?

– В настоящий зоопарк? – У Петьки даже глаза расширились.

– В настоящий, – подтвердила Мира и поправилась: – Если папа разрешит.

– А чего бы папе и не разрешить?

– Ну, вот и прекрасно, – резюмировала Мира. – Потом возвращаемся домой, обед и дневной сон. После сна положенные ребенку мультики, а потом пойдем на нашу детскую площадку. – И пояснила Барташову: – Мы вчера гуляли на этой площадке, и Петя познакомился с мальчиками, с которыми они такое там устроили, что стонали, наверное, жители всех окрестных домов. В общем, дали жару застойному болоту тихого московского центра. Это было здорово. Как, Петь, смотришь на то, чтобы с новыми друзьями позажигать?

– Смотрю хорошо! – тут же отрапортовал пацан.

– После прогулки вернемся, перекусим и съездим в одну лавку старинных предметов, мне кое-что надо там посмотреть. Купим заодно какую-нибудь интересную сказку, там у них целая куча старинных и уникальных современных книг, и почитаем перед сном. Как вам такой план, мужчины?

– Это очень, очень, очень замечательный план! – обрадовался Петя и потребовал: – Идем в зоопарк!

Заботливый отец план одобрил, выделил на это дело пачку денег, без счета достав их из портмоне и выложив на стол, и резко переключился на свои рабочие дела, начав уже куда-то звонить, отдавать распоряжения начальственным тоном, выслушивать отчеты, пока Мира с Петькой собирались.

А вскоре подъехал водитель на машине, и Барташов, коротко, но искренне поблагодарив Миру еще раз и пообещав приехать за сыном вечером, отбыл на свою важную работу.

В зоопарке Петька пропал для остального мира.

Глазенки его горели от восхищения, он надолго зависал у каждого вольера, вопил от восторга, делясь со всеми переполнявшими его эмоциями, тыкал пальчиком и посматривал на Миру, призывая ту разделить с ним этот необыкновенный восторг. Они купили специальный корм для обезьян, и оттащить пацана от их вольера было просто невозможно.

Под конец он был так переполнен впечатлениями, что заснул в одно мгновение, как только они сели на заднее сиденье такси, которое вызвала Мира.

Пришлось ей нести ребенка домой, и она с удивлением обнаружила, что вообще-то мальчик тяжеленький. Не младенец.

После дневного Петькиного сна и мультиков Мира решила, что на площадку они не пойдут – вполне достаточно на сегодня с ребенка активной физической нагрузки, носился-то он по зоопарку, как заведенный. И они спокойно на метро поехали на Никольскую, в нужную Мире лавку.

Эта не совсем обычная антикварная лавка, продающая некий микс из старинных и современных оригинальных предметов, была не на самой Никольской, а чуть глубже, во дворах.

Владела этой лавкой семейная пара ее приятелей-художников, которые сами по себе были люди немного странноватые и где-то даже не от мира сего, под стать своему маленькому бизнесу, но настолько интересные, объездившие весь мир и знавшие бесчисленное множество легенд, сказаний, ритуалов разных народов.

Три дня назад Костя, тот самый владелец, позвонил и, напустив туману, сказал, что привез удивительную старинную куклу для балагана, и предлагал ей зайти посмотреть.

Куклу Мира изучала с профессиональной заинтересованностью, а вот Петька…

Сегодня у ребенка сложился прямо-таки сказочный во всех отношениях день, и стоило ему переступить порог лавки, как он задохнулся от восторга и, округлив глазки, начал озираться по сторонам, раскрыв рот.

А тут еще подоспела и Маргарита, жена Кости, которую вполне можно было принять за волшебницу, в ее весьма оригинальном наряде из каких-то кусков неровно сшитой ткани, ленточек, карманов и висючек и, взяв Петюшу за ручку, повела показывать ребенку всяческие чудеса: старинные игрушки, музыкальные шкатулки и сказочные расписные книги.

– Рита, – напутствовала их Мира, – ты нам с Петей книгу какую-нибудь подбери сказочную.

– О… – сказала Маргарита особым волшебным тоном, обращаясь к мальчику. – У меня есть одна очень сказочная книга. Хочешь посмотреть?

– Хочу… – шепотом протянул совершенно зачарованный Петька и кивнул по своей любимой привычке.

– Ну, все, эти двое заняты надолго, – констатировала Мира и повернулась к Косте: – Ну, показывай свою куклу.

Кукла оказалась перуанской, довольно тяжелой, сделанной для проведения определенных обрядов. Она была жестко насажена на деревянную раму для удобства, чтобы ее можно было по нескольку раз проносить по кругу во время чтения заклинаний. Мира таких уже встречала.

Она не просто интересовалась историей мирового кукольного искусства, стараясь изучить кукол разных народов, а была довольно глубоко погружена в эту тему и считалась неплохим специалистом в данной области, в определенных, понятное дело, кругах. Но ни одной куклы никогда не держала дома, как не хранила и никаких игрушек, безделушек в виде животных или тех же кукол – ни одного предмета, хотя бы отдаленно напоминавшего живое существо, именно в силу глубоких знаний предмета.

Она порекомендовала Косте одного коллекционера, который наверняка заинтересуется его новым приобретением, тут же позвонила ему и свела напрямую с Константином, дав свою экспертную оценку экземпляру.

Они с Петрушей купили у ребят прекрасную книгу сказок с иллюстрациями в стиле Васнецова и отправились домой.

Дома, после ужина, убрав на кухне, Мира громко заявила:

– Все! Не хочу читать, не хочу играть! Хочу валяться и отдыхать!

И упала на кровать, закинув ноги на спинку.

– И я не хочу играть, хочу валяться! – подхватил Петька и плюхнулся рядом с ней.

Попробовал было закинуть так же, как она, ноги на кроватную спинку, да просчитался с расстоянием, не дотянулся. Тогда он шустро так и смешно попкой, попкой по кровати придвинулся поближе и с третьей попытки таки пристроил ножки, подражая Мире.

– Давай болтать, – предложила она ребенку.

– Давай! – согласился пацаненок.

– Расскажи, ты в детский сад ходишь?

– Хожу, – попытался кивнуть Петька. – Меня бабушка и Костатина водят. Там у меня друзья.

И он принялся рассказывать про детсадовских друзей и про игры, в которые они там играют, и закончил:

– Только я не на весь длинный день хожу. После сна меня забирают, и я смотрю мультики дома и уже с бабушкой живу.

– Хорошо тебе, – позавидовала пареньку Мира.

– Хорошо, – согласился Петька.

– А с папой ты часто видишься?

– Папа по выходным всегда-всегда приезжает, – размахивал ручонками малыш. – И мы с ним играем вместе. Или ездим на машине в дома разные за город.

– В какие дома? На дачи, что ли?

– Да. Дачи. К дяде Леше с тетей Леной, у них есть детки, только Васи сейчас нет. И к дяде Кириллу, там есть Вика с Толей, и мы все там играем.

– А еще куда ездите с папой и чем занимаетесь?

– Мы летали на самолете. Один раз, – размахивал он ручонками. – Далеко. И я смотрел в окно. Там внизу была земля.

– Да, это здорово. Я тоже люблю смотреть. А окно в самолете называется иллюминатор. Один раз летали?

– Один раз. Туда. – Он махнул рукой. – К маме.

– Ты часто с мамой встречаешься?

– Мы тогда встречались, но были с папой. Он с нами был. А мама приезжала потом, и я у нее ночевал и с ней был. А потом еще был с ней. – И у него вдруг резко поменялось настроение: насупился, свел бровки, словно вспомнил о чем-то неприятном, и как будто закрылся.

– Эй, – осторожно позвала его Мира, сняла ноги со спинки и повернулась к нему на бок. – Ты чего, малыш?

– Я не люблю с мамой, – вдруг доверительным шепотом признался ребенок.

– Почему? – тоже шепотом спросила Мира.

– Я все время что-то не то делаю, и она ругается на меня, потому что я бестолковый. И кричит.

– Ты что, – придвинулась она к малышу поближе и начала тихонько поглаживать его по грудке, успокаивая, – пугаешься, когда она кричит?

Он тревожно посмотрел на нее и кивнул.

– Ты ее боишься?

Он снова кивнул. А Мира постаралась поскорей переключить внимание малыша с болезненной темы.

– Мама где-то далеко, а ты с бабушкой и папой. И они тебя никому не отдадут. Никогда. Ты же знаешь. И любят тебя, такого замечательного мальчика. И ты вовсе не бестолковый, а очень даже толковый, смелый и умный. – И бодрым тоном предложила: – А идем-ка компотику попьем, да с рулетиком, а?

– Идем, с рулетиком! – обрадовался Петька.

И компот они испили с рулетиком, и порисовали немного, и книжку почитали, под которую Петька уже начал клевать носом.

И именно тогда зазвонил смартфон Миры. Объявился отец замечательного мальчика Пети.

– Мира, добрый вечер, – начал Барташов деловым тоном.

– Добрый, Андрей Алексеевич, – поздоровалась она ответно.

– Как вы там?

– Да хорошо, – посмотрела она на засыпающего ребенка. – Петька вон собирается спать, умаялся за день.

– Нет-нет, вы его разбудите, пожалуйста, – поспешил попросить Барташов. – Сейчас за ним приедут мои близкие друзья Алексей и Лена и заберут его к себе. У меня никак не получается вырваться.

– Ничего. Думаю, он не обидится, – поняла девушка.

– Они вот прямо сейчас подъедут. И, Мира, мы вам бесконечно признательны и благодарны за помощь. Сколько…

– Давайте без дешевой пошлости, Андрей Алексеевич, – перебила его Мира.

– Да давайте-то давайте, – вздохнул он в трубку. – В общем-то, я так и думал, но спросить должен был. Вы понимаете?

– Я понимаю. Без проблем, – заверила его Мира и услышала звонок в дверь. – А вот и ваши друзья приехали.

– Спасибо вам еще раз, Мира, огромное.

– Обращайтесь, – усмехнулась она. – Прощайте, Андрей Алексеевич.

– До свидания, – поправил он.

Петька таки заснул, да так глубоко, что не почувствовал, как Мира передает его с рук на руки другу Барташова. Не забыла она отдать и оставшиеся после их небольших трат деньги.

На следующий день Мира все думала о мальчике Пете, вспоминала его, непроизвольно улыбаясь этим воспоминаниям, и повторяла, как заклинание:

«Это чужие люди, чужая семья со своими проблемами и трудностями и со своей жизнью. И это замечательный, но чужой мальчик».

Собственно, так оно и есть на самом деле. И глубоко погружаться в чьи-то проблемы даже мысленно Мира не собиралась. И, кстати, у мальчика Пети все в полном порядке: он окружен заботой и вниманием. И у него есть по-настоящему любящий отец, не номинально и на расстоянии, а реально присутствующий в жизни сына.

Да, папеньку его она тоже вспоминала. Главный инженер – надо же! И даже не поленилась поискать информацию в Интернете. Ни в одной соцсети господин Барташов не значился, по крайней мере, под своим именем-фамилией. Может, он и имел свою страничку под каким-нибудь ником, но вот почему-то Мира была уверена, что нет. Игнорирует он эту систему общения. Зато, изучив информацию о его предприятии, Мира нашла фотографию Барташова на официальном сайте завода, а также статью, где он рассказывал о родном предприятии и планах его развития, и сжатую, коротенькую информацию о его пути к нынешней должности.

Так что у этого ребенка все в порядке, вон у него какой выдающийся отец. Вот и прекрасно. Жизнь этих людей ее вот точно не касается.

Так повторяла она себе, но почему-то на следующий день у нее поселилась странная уверенность, что кто-нибудь из взрослых даст Петеньке телефон позвонить. И все ждала этого звонка, мысленно поругивая себя за глупое ожидание.

И все же…

Он не позвонил. Никто не позвонил. Ни на следующий день, ни через день, ни через неделю.

Что лишь подтвердило: чужие люди, чужая семья, и их жизнь ее никоим образом не касается.

А вскоре за своими собственными делами и заботами мальчик Петенька с его папашей и их делами как-то отодвинулся на задний план.

Забыть этого мальчика Мира уже не смогла бы ни при каких обстоятельствах – слишком сильными были те новые чувства, которые этот ребенок в ней вызвал. Словно их навсегда связало невидимой, но крепкой нитью.

Случился очередной трудный разговор с Колей, закончившийся новым раздражающим приступом вины у Миры, оба театра, с которыми она вела переговоры о переходе, дав предварительное согласие, отложили окончательное решение на начало сезона.

А тут еще подоспели как всегда суматошные, суетливые гастрольные сборы. И Мира, повздыхав, отправилась в гастрольный тур в составе труппы, в которую в том числе входил и Коля Ростошин.

Те еще будут гастроли, отчетливо понимала она.

«Господи. Как хорошо-то, а! – думала разомлевшая Мира. – Вот так бы лежать и лежать на пляже, и никаких проблем!»

Наплававшись в теплом море, она дремала, развалившись на шезлонге в тени навеса, и мечтала о далеком отпуске.

В этом курортном городе их театр находился уже третий день. Сегодня выпал долгожданный выходной, потом будет еще напряженный рабочий день с утренним и дневным спектаклями, и они поедут дальше по плану гастрольного тура.

Народ почему-то решил отправиться на какую-то замысловатую экскурсию и за подарками-сувенирами, а Мира наотрез отказалась от этой ерунды, решив провести день на пляже.

Нет, ну а как? Приехать на крутой курорт, в летний сезон, и тащиться на какую-то экскурсию, вместо того чтобы поплавать вволю и поваляться на пляже в единственный законный выходной.

Не-е, «этот Ленин не для нас», как говорится в том анекдоте. Мира сразу решила отколоться от коллектива, но предусмотрительно никого не посвятила в свои планы, а откровенно сбежала совсем еще ранним утром из гостиницы, тщательно конспирируясь, надеясь, что ни страдающий любовным слабоумием Коля, ни какой другой член их труппы ее не найдет на этом огромном, тянущемся на километры вдоль моря пляже.

И вот уже несколько часов нежилась в тенечке и плавала в море, заплывая за буйки, раскидывая руки и ноги и бултыхаясь на волнах, отдаваясь на волю течения.

Хорошо! Хо-ро-шо! Вот кайф! Кра-со-та!

Лежать бы так и лежать и не двигаться. Только пить хочется, да и есть тоже, если честно.

Она перевернулась с живота на спину, порассматривала людей из-под широких полей своей шляпы и таки решила, что надо дойти уже до какого-нибудь кафе.

Проходя мимо очередного ряда столиков на постаменте открытой веранды, за ограждением с цветочными кашпо, она вдруг увидела знакомое лицо. Ну, точно! Это же папа мальчика Пети Барташова!

Точно он.

И не сомневаясь ни секунды, Мира решительно направилась в кафе.

– Здравствуйте, Андрей Алексеевич, – добродушно поздоровалась она, подойдя к нему сзади.

Мужчина резковато обернулся, скорее всего от неожиданности, но сразу же ее узнал и открыто, приветливо улыбнулся в ответ.

– Здравствуйте, Мира! – поприветствовал он, поднявшись с места, и предложил: – Присаживайтесь.

Мира кивнула, благодаря за приглашение, и села за столик, непроизвольно успев, чисто по-женски, оценить его фигуру и загар. Все очень достойно и даже более того – и фигура, и загар, и дорогие плавки-шорты.

– Вы здесь отдыхаете? – первой спросила она.

– Да вот отпуск неожиданный на недельку перепал, – кивнул господин Барташов. – Что-нибудь выпьете?

– Я бы выпила чего-нибудь холодного, сока или безалкогольный коктейль, например, – согласилась Мира.

Барташов призывно махнул рукой официанту, маячившему где-то у дверей кафе.

– Как там Петенька? – спросила Мира.

– Петя хорошо, – улыбнулся по-доброму Барташов. – Все вас вспоминает. Просится в гости.

– А мама ваша как? Выздоровела?

– Мама выздоровела. Сейчас в полном порядке.

– Вы тут с семьей? С Петенькой? – спросила Мира и поглядела вокруг, выискивая взглядом ребенка где-нибудь поблизости.

У нее от предвкушения возможной встречи с малышом сделалось тепло и радостно на душе.

– Нет, – ответил Андрей Алексеевич. – Петя сейчас с мамой. Она с мужем приехала работать в Москву на несколько месяцев, и сын это время поживет с ними.

– Как с мамой! – охнула Мира.

У нее что-то оборвалось внутри от этой новости. Ей неожиданно и совершенно реально на какое-то мгновение сделалось плохо.

– А в чем дело, я не понял? – удивился Барташов.

– Ну, как же так, с мамой! – чуть не плача, негодовала Мира. – Он же ее боится!

– Кого? – откровенно обалдел Андрей. – Эллу?

– Я понятия не имею! – расстроилась Мира. – Наверное, Эллу, если так зовут его мать!

– А что тут происходит? – вдруг возникло, как ниоткуда, крутое женское бедро прекрасной формы. – С кем ты тут беседуешь, дорогой?

И Мира подняла взгляд от этого самого гладкого загорелого бедра и, запрокинув голову, посмотрела в лицо блондинки.

– Это любимая подруга моего сына, – торопливо пояснил Андрей, наклоняясь вперед, чтобы видеть Миру.

– А-а-а, – пренебрежительно протянула блондинка. – Няня. Понятно.

И, переступив ногами, как породистая лошадь, развернулась спиной к Мире, встав между ней и мужчиной так, словно загораживала Барташова от девушки.

– Дорогуля, – промурлыкала она и, заметив подошедшего официанта, резко сменила тон на командный: – Принесите мне «Мохито»! – И снова по-кошачьи мурлыкнула Барташову: – Ты знаешь, я там нашла совершенно прекрасную вещицу…

Мира встала и вышла из кафе. Молча.

Ей была глубоко безразлична эта отшлифованная загаром баба и, по большому счету, безразличен этот Барташов. Она так ужасно, так невероятно расстроилась из-за Петьки, мгновенно представив себе так отчетливо и ярко, как он боится, маленький, сжимается весь, когда над ним нависает и, отчитывая за какую-то тупую фигню, кричит на него родная мать.

Так ужасно расстроилась. Да какое там расстроилась! Она просто в ауте была от такой новости!

Шла куда-то, не понимая, куда бредет, и чуть не плакала от переживания и бессильной досады, чувствуя какую-то тупую, ноющую боль в сердце. И пыталась говорить себе, что это ее не касается, что это чужая семья и их семейные дела, но…

Кто-то с силой ухватил ее за предплечье и развернул к себе лицом.

– Мира, подождите! – потребовал жестким тоном Барташов. – Что вы там такое сказали про то, что Петька боится матери? Откуда вы это взяли?

Ей хотелось его ударить. Вот размахнуться как следует и треснуть от души! Отдыхает он тут на пляже с бабищами, а Петюша там… Она смотрела на него, как на врага какого, но сумела справиться с собой, превозмогла свои неожиданные эмоции и объяснила:

– Он сказал, что не любит оставаться с мамой, – ответила Мира, стараясь сдерживаться, чтобы не наговорить грубостей, – потому что с ней он все не так делает и она его ругает за то, что он такой бестолковый, и кричит на него. А он боится, когда она кричит. – И отчитала, не удержалась все-таки: – Вы его отец, разве вы не знаете, чего, кого и почему боится ваш ребенок?

– Я знаю! – рявкнул Барташов на нее. – Я все знаю про своего ребенка! И мне он ни разу не говорил, что боится матери!

– А что он вам говорил? – тоже повысила голос Мира. – Радовался сильно, когда вы его к маме отправляли? Прыгал от счастья и нетерпения? Кричал: «ура! Я к маме поеду!»? Или просил остаться дома? Вы его-то спрашивали, хочет он к ней или нет? Вы вообще когда-нибудь с ним о его матери разговаривали? – И, окончательно разойдясь негодованием, душившим ее, потребовала: – Пустите меня! – и попыталась вырвать свою руку.

Он не пустил. Побуравил ее взглядом, всматриваясь в ее лицо, и вдруг высказался:

– Вы придумали всё. Специально, – ровным, без крика и надрыва голосом заявил Барташов. – Непостижимым образом Петька сильно привязался к вам всего за пару проведенных вместе дней и скучает. А вам показалось, что у вас с ним сложились какие-то особые отношения, вот вы его и приревновали к матери и наговариваете на нее.

– Да пошел ты! – резко выдернув руку из захвата, с чувством послала Мира его подальше. – Петьку только ужасно жалко! Ужасно! Как представлю… А ты, блин… – но удержалась на грани рвущейся грубости, ограничившись уничижительным презрением, – …«дорогуля»!

Развернулась и пошла от него подальше.

С пляжа она ушла сразу.

Какой там теперь отдых и нега курортная!

Мира не могла найти себе места. От тревоги за малыша и бессилия мысли ее метались, подкидывая ее богатому творческому воображению варианты спасания Петьки один краше другого.

Позвонить этому Барташову и «докторским» тоном что-то там наплести, вызнав телефон его мамы, например, что-нибудь про перепутанные документы. А у этой его мамы каким-нибудь другим голосом вызнать адрес этой Эллы. Полететь прямо сейчас и как-то вытащить у мамаши дурной Петьку…

И Мира с раздражением трясла головой, стараясь избавиться от этого бреда, и напоминала себе, что у ребенка есть любящие родители. И папаша этот хоть и идиот, но все-таки по-настоящему любит сына и заботится о нем, и не дурак же он конченый, в конце-то концов, может, хотя бы проверит, как дела у ребенка. И спросит у самого Петьки.

Гоняла эти мысли в голове, крутила. Как заезженную пластинку, постоянно напоминая себе, что это не ее дело и совершенно ее не касается, что у этих людей своя семья и свои дела, никак не относящиеся к ней и ее жизни.

И спрашивала себя в тысячный раз: мог Петька насочинять про такое? И отвечала ту же тысячу раз – ну, конечно, мог, это же ребенок, мало ли какие у него фантазии. И все прокручивала в голове тот их разговор с малышом и понимала, чувствовала сердцем, что он говорил ей правду.

Эта неожиданная неделя отпуска выпала совершенно случайно. Андрея вызвал к себе Богомолов и порадовал:

– Вот что, Андрей, я тут подписывал отпускные графики и посмотрел, что твой отпуск стоит на сентябрь. А у нас в сентябре Форум в Сочи. Давай-ка так: недельку дам тебе сейчас, а одну неделю от отпуска поработаешь со мной в Сочи. Тем более там будет научная конференция по нашему профилю, а вечерочком можно и покурорствовать после работы. Кстати, заодно можно и защиту твою тогда же устроить?

– Да какая защита? – отмахнулся устало Барташов.

– А такая, – надавил голосом Игорь Олегович. – Давно пора и назрело. Ты ее когда еще написал? Года два назад?

– Ну, написал, – вяло подтвердил Андрей. – Так интересно же было: на основе внедрения новых технологий.

На самом деле, когда разворачивали и налаживали производство, прилетела целая научная группа из Москвы, которая внедряла те самые инновации, о которых так много говорят. И работали они в сотрудничестве с ним, с главным инженером. Андрей тогда настолько увлекся научными внедрениями, что и сам предложил несколько новаторских идей, которые улучшали и дополняли проект. И руководитель научной группы прямо-таки настоял, чтобы он все это официально оформил как открытие и дал полное описание, что и вылилось в некое подобие кандидатской диссертации.

И тот же руководитель настоял пройти и сдать все необходимые минимумы и требования для сдачи диссертации. Сам, лично взявшись ее курировать как научный руководитель.

На кураже и горячем интересе Барташов и не заметил, как написал целый научный труд, с обоснованиями, графиками, выкладками и результатами исследований. Но на этом все и закончилось – какая защита? Вы о чем? Начались такие рабочие будни по пуску предприятия, что они всем коллективом спали часа по три в сутки несколько месяцев подряд.

А потом и вовсе не до нее стало. Да и вообще… Иногда, когда приезжает научная группа для тестирования и внедрения чего-то нового на завод, все напоминают ему, да какое там… за делами-то насущными.

– Так написал же и все положенные минимумы сдал и предварительные защиты, – давил авторитетом генеральный. – Давай-давай, нечего это дело задвигать. И тебе хорошо, и предприятию для престижа не помешает. А с научниками на защиту я договорюсь, да они и сами рады будут, – и уже спросил, скорее в качестве уважения, а не совета: – Ну как, согласен с таким раскладом?

– А у меня есть варианты? – усмехнулся Барташов.

– Есть, – улыбнулся довольно Богомолов. – Вообще остаться без этой отпускной недели.

– Без недели не хочу, – вздохнув тягостно, решил отказаться от предложенного выбора Андрей.

– Вот и договорились, – постановил генеральный, подписывая приказ.

Получилась даже не неделя, а, считай, десять дней: уже в пятницу утром Барташов подписал необходимые документы, оформил отпуск и отбыл до следующего понедельника.

Сразу же после разговора с Богомоловым он позвонил Илоне.

– На курорт слетать на недельку не хочешь?

– На Мальдивы, Сейшелы или в Ниццу? – промурлыкала та.

– Это с другими дядечками, – усмехнулся Андрей. – Со мной на Кавказ.

– Ну, Андрюша, дорогуля, – изобразила девушка обиду, надув губки. Он точно знал, что надув, даже представлял, как она сейчас изогнулась эротично на кровати или диване, прогнула спинку и уложила эти свои полные губки. – Зачем ты так говоришь и обижаешь меня. Не нужны мне никакие другие дядечки, ты же знаешь. Я тебя люблю.

– Люблю – это хорошо, – признал Барташов и переспросил: – Ну и как насчет Кавказа?

– Когда? – деловым тоном осведомилась девушка.

И он усмехнулся про себя – все, спинку не гнем, губки не надуваем: по-деловому четко прикидываем, что с собой взять, что можно получить в этой поездке и в какой гостинице подороже снять номер.

– Думаю, завтра. Сейчас билеты закажу.

– Бизнес-класс, – напомнила строго Илона.

С Илоной он познакомился месяц назад на масштабном мероприятии – съезде промышленников России. По большому счету, для человека непосвященного, довольно скучном деловом собрании, на котором обсуждались сугубо технические, деловые и профессиональные проблемы и проекты, заключались договоры, разрабатывались дорожные карты и так далее.

Девушка Илона работала на этом масштабном съезде одним из администраторов-распределителей. А если честно, скорее украшением этого собрания деловых мужчин в строгих костюмах, как и несколько других девушек-администраторов.

Нет, что-то они все-таки там делали, эти барышни, и даже администрировали и исполняли какие-то обязанности, но не суть.

Девушка Илона была настолько в его вкусе и так привлекательна, что, глядя на нее, Барташов чуть не облизывался, как пресловутый кот на любимый деликатес. Лакомая – подходило ей определение.

Высокая, под стать ему, фигуристая, ничего лишнего, но сбитенькая, налитая такая, крутые бедра, талия, высокая полная грудь, достойного размера, легкий загар и блондинистые длинные волосы дополняли картину.

И в постели она была столь же прекрасна, как и на ублажающий все его мужские рецепторы вид.

Словом, так хороша, что наличие глубокого ума было бы уже перебором и особо не интересовало Барташова. И с этим пунктом у нее обстояло все идеально – девушка была разумненькой ровно в той мере, которая не напрягает мужчин и не вредит самой барышне.

К морю они улетели на следующий день. Бизнес-классом, разумеется.

И отдых у Андрея сложился вот именно такой, как ему хотелось и мечталось, как мечтается любому человеку о том самом несбыточном и таком далеком, и от этого еще более привлекательном отпуске в особо тяжелые и сложные рабочие моменты.

В его случае: как мечтается молодому, здоровому и холостому мужчине.

Ленивый, пляжный, с приятной расслабляющей дремой на шезлонге, с легким детективчиком, читаемым без особого напряга и интереса, с заплывом в море, с вкусной южной кухней, с долгими, горячими от секса ночами с потрясающей блондинкой и снова ленивыми утрами…

Так он и сибаритствовал четыре дня, в полном релаксе, а на пятый его деятельной, энергичной натуре, не привыкшей к тупому отдыху, стало скучно и тоскливо.

Он предложил Илоне прогуляться по городу или выехать в горы на природу, куда-нибудь повыше, где нет такой удушающей жары, и посидеть в уютном кафе возле речки. Ну, хоть какая-то перемена действия.

– Ну, дорогуля, – закапризничала Илона. – Мне надо на пляж. Я хочу золотистый загар, а загораю я в тени, ты же знаешь, на солнце прямом вредно для кожи. А в тени его непросто получить: надо лежать и лежать.

– Ладно, – отпустил он ее добывать нужный колер загара. – Иди на пляж. Я пройдусь по городу и к обеду подъеду к тебе.

Он прогулялся, критикуя себя за столь необдуманное решение, – жара все же донимала, как ей и положено, а ехать в горы одному было не в кайф, да и затянулась бы такая поездка до вечера.

В общем, не сильно довольный Барташов, купив кое-какие сувениры и подарки для родных, вернулся на пляж к Илоне, заплыл в море, остужаясь в морской воде после того, как нажарился в душном городе. Повалялся немного на шезлонге, обсыхая, и отправился в кафе, поняв, что серьезно проголодался, да и выпил бы чего-нибудь холодненького.

Илона подремывала и идти с ним отказалась, пообещав присоединиться к нему попозже.

Барташов изучал меню, когда кто-то подошел к нему со спины и поздоровался:

– Здравствуйте, Андрей Алексеевич.

Он развернулся, слегка напрягшись, и тут же расслабился, сразу узнав девушку Миру. И отчего-то обрадовался ей. Вот на самом деле, искренне обрадовался.

Андрей приветствовал ее, галантно отодвигал девушке стул, приглашая за столик, и непроизвольно, на здоровых мужских инстинктах, успел рассмотреть ее всю достаточно подробно.

Оказалось, у нее есть фигурка. И тело – что увиделось ему при первой встрече мальчишеским, скрываемым за одеждой свободного кроя, – в купальнике открылось во всей красе: точеные длинные ноги, высокая талия, красивая линия бедер, правда, все мини, в его представлении, хотя она и не совсем малышка, наверное, где-то метр шестьдесят будет или чуть меньше. А ее небольшая грудь была поистине великолепной, совершенной формы, как у Венеры Милосской, и не нуждалась ни в какой поддержке или пуш-апе в лифчике, и прикрывалась купальником лишь из скромности.

Хотя с его, мужской, точки зрения такую красоту надо бы демонстрировать.

Снова никакого макияжа на лице, локоны волос разной длины, от воды потемневшие и завивавшиеся в более крутые кучеряшки, несколько появившихся от солнца веснушек, голубые глазищи – ну, девчонка девчонкой, если бы не этот ее ироничный взгляд кое-чего повидавшего и знающего эту жизнь человека.

Они обменивались светскими фразами, когда неожиданно он уловил в ней резкую перемену и увидел, как она изменилась в лице и мгновенно расстроилась, просто как-то очень сильно и сразу распереживалась.

Барташов сначала ничего не понял – вроде разговор шел о том, что Петька с мамой, и эта Мира вдруг заявляет, что сын боится своей матери.

Он ринулся выяснить, о чем она говорит, но тут между ними встала Илона, нарисовавшаяся в самый неподходящий момент.

– Дорогуля… – протянула она.

И Барташов, мысленно застонав, чуть скривился от этого дурацкого обращения к нему и от того, как она не вовремя появилась.

«Няньку» великолепная Илона демонстративно оттерла своим крутым бедром, презрительно игнорируя, переключая все его внимание на себя, и что-то там принялась рассказывать.

– Подожди, – недовольно перебил он ее. – Мне надо поговорить… – и осекся.

Миры не было.

Ни за столиком. Ни в кафе. Куда она делась-то? Не понял Барташов.

И ринулся из кафе искать, догонять.

– Андрей! – возмутилась капризно Илона. – Ты куда?

Бредущую неторопливо девушку он заметил среди людей на пляжной набережной, метрах в двадцати. Догнал, развернул к себе и потребовал объяснений.

А она объяснила. При этом так глядя на него, что он подумал, что она его сейчас ударит – вот реально: размахнется и заедет по физиономии.

Андрей не поверил. Да ладно! Петька бы ему сказал, что не хочет жить с мамой! И пожаловался бы непременно, если бы ему с ней было плохо.

Или не сказал бы?

От негодования и злости на эту Миру, с ее выдумками, он ей нагрубил. А она его послала и так глянула своими глазищами, словно все же ударила.

И ушла – негодующая, расстроенная. И вся ее миниатюрная фигурка просто излучала этот ее посыл и презрение к нему.

Вот прямо…

Да пошла ты! В свою очередь, завелся Барташов – несла тут не пойми что, вылезла со своими наговорами и фантазиями идиотскими.

Актрисуля. Кукольница.

Отдых был безнадежно испорчен – ни о чем другом, кроме слов этой Миры, Андрей уже не мог думать. Кое-как пообедал, не чувствуя вкуса того, что ест, и невпопад отвечая на вопросы недоумевающей Илоны, а потом и вовсе собрался и ушел с пляжа.

Но, будучи человеком действия, умеющим принимать непростые решения, привыкшим брать на себя и нести постоянную ответственность за людей и дело, долго находиться в размышлениях Барташов не мог, да и не собирался. Принял быстрое решение, позвонил, заказал билет на ближайший рейс на Москву и спешным порядком начал собирать вещи.

– Что значит улетаю? – возмутилась Илона. – А я?

– А ты оставайся, гостиница оплачена до воскресенья, обратный билет есть. Отдыхай, загорай. Ты же хотела золотистый загар.

– Андрей, – вдруг сделалась жесткой и холодной Илона. – Я не та девушка, которую можно вот так бросить одну где-то на курорте. Подожди! – вдруг осенило ее. – Это что, из-за той няньки, что была с тобой в кафе? – И сама себе ответила: – Ну, точно! Ты после разговора с ней переменился сразу, да еще и догонять ее бросился, а теперь и улетать собрался.

– Она не нянька, – отговаривался торопливо Барташов, проверяя, все ли собрал. – И она тут ни при чем. Это мои семейные проблемы.

– Если ты улетишь, то я с тобой расстанусь, – выдвинула девушка ультиматум. – Меня еще никогда не бросали из-за какой-то невзрачной няньки.

– Она не нянька, – подхватив сумку с вещами, повторил Барташов. – И я тебя не бросаю.

– Зато я тебя бросаю, – оповестила его Илона.

Андрей кивнул, подтверждая, что услышал ее декларацию о намерениях, и протянул ей банковскую карточку:

– На, это на отдых.

Карточку она взяла. Про расставание больше не высказывалась, губки надула и пожелала счастливого пути.

Весь полет он думал и размышлял над словами этой Миры, чтоб ей… хорошо жилось. Вот же угораздило на свою голову с ней столкнуться!

Он с досадой вспоминал, как Петька первые дни после общения с девушкой все просился к Мире в гости или хотя бы позвонить, а когда ему объясняли, что тетя Мира занята, она работает, он настаивал:

– Тогда пусть приедет к нам или пошли к ней в театр, кукол смотреть.

И ему снова объясняли про занятость чужой тети и про то, что у нее свои дела и ей не до мальчика Пети. А он расстраивался и не верил им всем.

«Правильно делал, что не верил, – подумал Барташов. – Вон она как в лице переменилась, ей аж плохо стало, когда я про Петьку у матери ей сказал. Есть ей до него дело. Непонятно только, с каких петухов и какое».

Размышляя, он постарался точно, в деталях воспроизвести в памяти, как сын отреагировал, когда ему сообщили, что он будет жить с мамой, и как это происходило.

А происходило это в присутствии Элки и ее мужа.

– Петенька, – протягивала она к сыну руки. – Поживешь со мной и дядей Бернардом. Я так по тебе соскучилась.

– А с папой и бабушкой? – не спешил ребенок в ее распахнутые объятия и смотрел вопросительно на отца.

– А с папой и бабушкой вы будете видеться по выходным. Мы же никуда не уезжаем и будем жить в Москве. А еще к нам приедет бабушка Лиза, – порадовала она сына грядущей встречей со второй бабушкой, ее мамой.

– Ну что ты, Петюша? – подбадривал его Андрей. – Вы с мамой давно не виделись, она по тебе соскучилась.

– А можно с тобой? – спрашивал малыш и заглядывал просяще отцу в глаза.

– Ты же знаешь, у папы много работы, – ответила вместо него Элла. – А все вместе мы не можем жить.

– А с бабушкой? – не отлипал ребенок от отцовской ноги, на которую навалился всем тельцем.

– И с бабушкой вместе не получится, – начинала нервничать Элка.

Кое-как Петьку уговорили, дядя Бернард пролепетал там что-то ободряющее на французском, поулыбался, погладил пасынка по головке и протянул ребенку подарок. А Барташов тогда отнес нежелание Петьки идти к матери на счет того, что они давно не виделись и он попросту отвык от нее.

Вообще-то рано делать выводы, может, так оно все и есть на самом деле, и Петруша на самом деле отвык от матери за долгую разлуку, мало ли что там эта странная Мира наговорила.

Он вызвал такси и прямо из аэропорта поехал по адресу квартиры, которую снимала Элка с мужем.

В просторном и светлом подъезде работало две видеокамеры и сидела зоркая консьержка. Андрея она хорошо помнила, он лично привез сюда Петю, тогда они еще поздоровались с консьержкой, и Барташов представился ей и представил сына, объяснив обстоятельства.

Женщина ему приветливо поулыбалась, проинформировав:

– Дома. Они все дома. – И поинтересовалась: – Сообщить о вашем приходе?

– Нет-нет, – поспешил отказаться от услуги Андрей. – Я сюрпризом.

Он поднял руку, чтобы позвонить в дверь, и вдруг услышал громкий, отчитывающий, недовольный крик Эллы:

– Сколько можно повторять, чтобы ты не разбрасывал игрушки?! Это так трудно запомнить?! Что ты на меня смотришь, бестолочь?! Складывай давай в коробку! Да не в эту! – вдруг закричала она еще громче. – В ту, что в твоей комнате!!

У Барташова что-то там переключилось в голове и побелела картинка перед глазами, он утопил кнопку дверного звонка и не отпускал, сжимая зубы до хруста желваков на скулах, пока ему не открыли.

– Ты что, с ума сошел? – распахнув дверь, отчитала его Элка. – Что ты звонишь так?

Он шагнул через порог, ничего не говоря, сдвинул ее с дороги с максимальной осторожностью, тщательно контролируя свои движения, чтобы не отшвырнуть ее подальше, и прошагал в гостиную-студию, совмещенную с кухней.

На полу, на большом ковре сидел Петька и копошился с игрушками, стараясь ухватить в руки сразу несколько, чтобы унести, но у него не очень-то получалось, и то одна, то другая все выпадали на ковер.

– Петя, – осипшим горлом позвал сына Андрей.

Малыш вскинул голову, глазки его расширились от неожиданной радости, и в них отразилось такое, что Барташов подумал, что у него сейчас остановится сердце – с радостью и надеждой смотрел на него его сын.

– Папочка! – кинул он все игрушки, подскочил и побежал навстречу к отцу. – Папочка! – от радости кричал Петька.

И вдруг, не добежав пару шажочков, замер, остановленный какой-то страшной мыслью, отразившейся настороженностью на его личике, сложил ладошки замочком, словно защищаясь, и спросил, подрагивая подбородочком, стараясь не заплакать:

– Ты пришел в гости? Навестить меня?

– Иди ко мне, – прохрипел Барташов, протягивая к нему руки.

Говорить не мог, ком стоял в горле, наворачивая слезы на глаза.

Петька рванул вперед, в надежные отцовские руки, которые подхватили его, прижали к груди, и малыш обхватил его руками-ногами, уткнувшись в изгиб шеи личиком.

– Папочка, – прошептал он.

– Все, Петюша, – сказал Барташов сыну. – Едем домой.

– Правда? – отстранившись, посмотрел недоверчиво Петька в лицо отца, у которого от этого его взгляда сердце сжалось и с новой силой перехватило горло.

– Правда, правда, – уверил он малыша.

– Почему домой? – возмутилась вставшая на его пути Элла. – Ты что, его забираешь? Мы же договорились.

– Отойди, Элла, от греха подальше, – просипел жестко Барташов.

– Да что такое? В чем дело-то? – недоумевала бывшая жена.

– Ты на самом деле не понимаешь? – офигел от такой простоты Андрей. – Какого хрена ты орала на ребенка?

– Да подумаешь, покричала, что тут такого, – откровенно ничего не понимала она. – Ребенка с детства надо приучать к порядку. А вы его с мамой твоей разбаловали совершенно. Его же надо воспитывать.

– Так, – отрезал таким голосом Барташов, что Элка заметно струхнула и моргнула от испуга. – Отошла. А то зашибу.

И, не выпуская Петьку из объятий, прижимая к себе, ничего больше не говоря, он протопал широкими шагами на выход и прошел в лифт, все еще стоявший на этаже после его приезда.

И так и держал сына на руках всю дорогу до дома. Говорить ни о чем не мог, лишь один раз однозначно ответил, когда сынок спросил:

– А мы больше к маме не поедем?

– Нет, – хрипнул он горлом.

– Ладно, – кивнул довольный Петька.

– Бабуля!!! – заорал истошно Петька, когда Лариса Максимовна открыла им двери, и кинулся к ней, обхватив за ноги.

– Петенька? – поразилась Лариса Максимовна и, склонившись, погладила внука по спинке и голове.

– Я так рад тебя видеть, бабушка! – поделился Петька своей великой радостью.

Лариса Максимовна присела на корточки, а он обнял ее крепко-крепко за шею и прижался.

– Я тоже очень, очень рада тебя видеть, внучок, – прижала она его к себе. Поднялась с корточек и посмотрела на сына, закрывшего дверь и бросившего свою дорожную сумку на банкетку. – Андрей, что случилось? Что-то с Эллой? Ты же вроде на курорте должен быть.

– Петя, иди помой руки, – распорядился отец.

– Вы хотите посекретничать? – понял смышленый сынок.

Но спрашивал весело, без боязни, абсолютно уверенный, что в его жизни все плохое уже кончилось и теперь будет окончательно хорошо и даже прекрасно!

– Взрослые разговоры, – добавил строгости отец.

– Иди, Петюнечка, на кухню. Там Ия Константиновна собралась твои любимые печеньки печь. Как чувствовала, что ты вернешься сегодня.

– Ура! – закричал счастливо Петька. – Печеньки!

Лариса Максимовна проводила внука нежной улыбкой – соскучилась. И проследовала за сыном в гостиную.

– Что случилось, Андрей?

– Да, что случилось! – взревел раздраженным медведем тот. – Она на него орет, понимаешь! Орет во все горло, представляешь? Прямо стоит над ним и орет! И обзывает бестолочью!

– О господи! – приложила руку к сердцу Лариса Максимовна.

– Бабушка, бабушка! – влетел в комнату Петька, у которого от радости его счастливого бытия не было никакого предела фонтанирующей энергии. – Костатина сказала за смородиной идти в ларек! Будет нам компот к печенькам!

– Значит, пойдем, – попыталась успокоить возбужденного внука спокойным голосом бабушка.

– Петюша, погоди, – вмешался Андрей в их диалог. – Иди сюда, – сев на диван, похлопал он рядом с собой ладонью.

Петька немного насторожился, но послушно залез и уселся рядом с отцом.

– Скажи мне, сынок, мама часто на тебя кричала? – как можно мягче спросил Андрей.

Петька ничего не сказал, но кивнул с большим усердием.

– Сильно кричала?

– Не всегда, как сегодня. Иногда сильно-сильно.

– То есть сегодня было еще не сильно? – уточнил отец.

Петька снова кивнул. Лариса Максимовна тяжело задышала и снова приложила руку к сердцу.

– А ты пугался? – стараясь говорить спокойно и мягко, продолжал спрашивать Андрей.

– Да-а, – отчего-то прошептал Петька и заторопился оправдаться: – Я у нее все не так делаю ловко, как дома. И там нельзя просто так разбрасывать игрушки и мусорить нельзя, а я мусорю. И крошки делаю, – и вздохнул старичком. – Вот она и кричит, потому что я забываю не делать.

– Она тебя когда-нибудь ударяла? Шлепала? – с замиранием сердца задал следующий вопрос Барташов.

– Не-а, – энергично повертел головой из стороны в сторону ребенок. – Не шлепала. Кричала только. Но иногда так сильно-сильно кричала, что мне очень страшно делалось.

– Почему ты нам с бабушкой не сказал?

– Потому что мама сказала, что нельзя рассказывать. Потому что рассказывают ябеды. А ябеды – это плохие люди. И если я расскажу тебе или бабушке, она меня в следующий раз в угол поставит, – и вздохнул тягостно. – А я в углу совсем не хотел стоять.

Барташов встал и молча вышел из комнаты.

Отправив Ию Константиновну с внуком в ларек за смородиной, Лариса Максимовна нашла сына в детской комнате Петруши. Он стоял у окна, засунув сжатые кулаки в карманы брюк, и смотрел за стекло. Она подошла, встала рядом и положила руку ему на плечо, успокаивая.

– Похоже, мы с тобой идиоты, мама! – сдерживая рвущийся гнев, сжимал он зубы, так что желваки ходили ходуном. – Раз мы решили, что Элка с чего-то вдруг стала неожиданно хорошей матерью.

Он повернулся к маме лицом.

– Он ее раздражает, и она все так же не понимает, как с ним управляться и что вообще надо делать с ребенком. Она решила, что орать на него – это нормальное воспитание! Ты представляешь! Ты приблизительно представляешь, что с ним стало бы? С его психикой? Она бы его затюкала, больным сделала бы! А мы, на хрен, так бы ничего и не знали, и он бы жил с ней все эти месяцы, если бы не эта Мира!

– Подожди, – остановила его мама. – Какая Мира? Та самая Мира?

– Та самая, – успокоился немного Барташов.

– А она при чем?

– Да, собственно, ни при чем. Я ее встретил сегодня днем на пляже, она спросила, как Петька, я сказал, он с мамой живет, а она вдруг так ужасно расстроилась и говорит: как у мамы? Он же ее боится.

– А с ней, значит, Петенька поделился своими страхами, – протянула Лариса Максимовна задумчиво.

– Вот именно! – снова завелся Барташов.

– Андрей, – остудила его мама. – Ты хоть понимаешь, как много эта девушка для нас сделала?

– Да понимаю я, – произнес он с досадой и от неудобных чувств прошелся пятерней по волосам.

– Надо ее как-то отблагодарить по-человечески. И Петька так рвется к ней, так все про эту Миру вспоминает. Может, пригласим ее к нам, устроим какой-нибудь праздник?

– Она сейчас с театром на гастролях и все лето будет в них находиться. К тому же, – замялся он слегка. – Я, понимаешь, не поверил ей и наговорил всякого, – потер он растерянно бровь пальцем.

– Да ты что? – всплеснула руками мама. – А она?

– А она послала меня подальше, – усмехнулся Барташов.

– И правильно сделала, – твердо заявила Лариса Максимовна.

Измученная переживаниями за Петьку, Мира завалилась пораньше в кровать. Не подавала голоса и не открывала на настойчивый стук коллег в дверь ее номера и призывы присоединиться к ним на вечерней прогулке. И Коле даже дверь не открыла, когда он пришел справиться о ее самочувствии.

На хрен! Все с баржи!

Она никого не хотела видеть и слышать – только спать. Уснуть, а утром все как-нибудь образуется.

Было около одиннадцати вечера, когда у нее зазвонил смартфон. Она посмотрела – вызывал «Барташов А.А.», чей номер она почему-то так и не удалила из своих контактов, еще тогда, два с лишним месяца назад, когда его друзья забрали спящего Петьку.

Телефон она отложила и отвечать не стала.

А о чем с ним говорить? Что он ей скажет? Наедет, обругает? Да и какая разница. Телефон замолчал. А через полминуты пропиликал сигнал, сообщая, что пришло СМС. Она снова взяла, посмотрела.

Сообщение прислал абонент «Барташов А.А.»:

«Петя вернулся домой. Он со мной и бабушкой. Спасибо. Простите за грубость».

– Прощаю, – недовольно проворчала она вслух.

Выключила совсем телефон, легла и сразу же заснула.

На следующее утро гастрольная жизнь-дорога Миры и ее театра потекла дальше. Про Петю она вспоминала часто, каждый день, вспомнит что-то мимолетно, с теплотой и радостью, что у мальчика все в порядке.

И все ворчала, уговаривала себя, что надо бы вообще перестать думать про мальчика, мало ли каких странностей не случается в жизни – ну, произвел этот ребенок на нее сильное впечатление, вызвал-пробудил небывалые чувства – всякое бывает. Что ей до него? Ничего ведь. А отец его – жесткий, малоприятный тип, привыкший командовать и подчинять.

В августе у Миры состоялся отпуск. Она поехала ненадолго к родным в Екатеринбург, а оттуда вместе с младшей сестрой улетела на самый крутой и дорогой курорт в Турции, к морю, откровенно сбегая от всех своих проблем, от коллег, которые так надоели ей в гастрольном туре, что не видела бы их всю оставшуюся жизнь. Особенно если учесть, что она не пьет, а коллектив с большим усердием и удовольствием принимал разной степени крепости алкогольные напитки, отрываясь в этом курортном гастрольном туре, и каждый раз активно старался привлечь и ее в свои пьяные посиделки, и главное – свести с Колей.

Да уж, еще и Коля с его любовью и навязчивой заботой! Это вообще отдельная тема! За эти несколько месяцев, проведенных вместе, она перестала его жалеть напрочь, а себя обвинять в черствости.

Все! На фиг! Она права, а он дурак бесхарактерный! Точка.

Пусть хоть устрадается весь до чего угодно! Хоть до смерти!

Новый театральный сезон начался для Миры с небольшого скандала. Вернее, даже не со скандала, а некоего противостояния трех директоров кукольных театров, в которое она их непроизвольно втянула.

Оба руководителя театров, с которыми Мира вела переговоры о переходе, еще до начала сезона дали свое согласие и принялись довольно активно и настойчиво ее «окучивать» на предмет перехода к ним, обещая очень многое, и повышение зарплаты в том числе.

Прекрасное явление культурной жизни, называемое театром, в большинстве своем является террариумом единомышленников, достаточно жестко конкурирующих между собой, завидующих, сплетничающих, подставляющих коллег, откровенно оговаривающих друг друга, радующихся провалам соратников и так далее, так далее.

Не везде. Нет. И не всегда. Есть совершенно уникальные труппы спаянных, как одна семья, артистов и режиссеров, делающих театр и на самом деле чем-то возвышенным и несущим духовную составляющую, собственно для чего он и был придуман как явление.

И таких театров и трупп немало, но в большинстве…

Вот в их театре сложился некий симбиоз: в какой-то части как семья, а по большей части все же виварий. В котором неизвестный, сильно разговорчивый змий донес Наумову, директору театра, что актриса Андреева тайно собирается бежать и уже ведет переговоры.

Виктор Палыч осерчал, вызвал к себе актрису Андрееву, погрохотал над ней разносом и поинтересовался с надрывом:

– Почему?

…она его предает? И Мира откровенно выдала все про Колю, который достал ее до совершенной невозможности своими чувствами, про новую куклу, с которой не сработалась и которая пролупасила ее совершенно предательски все гастроли. И прямым текстом уведомила, что конкуренты предлагают ей более высокий статус и соответственно ставку.

– Все решу! – пообещал ей Наумов.

И таки переиграл конкурентов. У него состоялся долгий разговор с Колей за закрытыми дверьми, в результате которого артист Ростошин покинул театр, перейдя в другую труппу, Мире повысили ставку и артистическую классификацию, куклу передали другому артисту, а ей взамен дали сразу две роли в новом спектакле и две другие куклы, сохранив за ней участие и во всех остальных постановках.

На этом страсти поутихли, и Мира, облегченно вздохнув, вошла в новый театральный сезон.

Вообще-то, если быть объективной, Мира не считала себя такой уж талантливой и замечательной артисткой и кукольницей. Но бороться за актрису Андрееву всем кукольным театрам страны и не только страны был боо-о-ольшой резон, это точно.

Вот из-за того самого уникального голоса, которым она могла творить что угодно.

Вот что угодно!

На гастролях произошел один неприятный, можно сказать, скандальный случай в Геленджике. После вечернего «взрослого» сатирического спектакля местные начальники пригласили всю труппу на гостеприимное застолье в известное кафе за городом. Да красота просто – столы на открытой веранде с видом на горы и лес, речка течет рядом и бесподобная кухня.

Гуляли всю ночь, с длинными тостами, братанием и всяким прочим пьяным ураганом. Столичные артисты наклюкались так, что не то что лыка не вязали – ходить, говорить и даже шипеть не могли.

А утром детский спектакль, на минуточку.

Болели все, даже обычно ответственный и строгий гастрольный директор, ни один артист не мог подняться с кровати, а кто еще и не ложился, обнимая унитаз.

Вообще-то это грандиозный конфуз, срыв гастролей и бешеные штрафы театру.

Мира, единственный человек из труппы, который не принимал участия в этих посиделках… отыграла весь спектакль одна, с помощью рабочих сцены и мастера кукол, которые взялись отработать кукловодами под ее руководством.

За всех персонажей и всех актеров. Их голосами. Одна.

Виктор Палыч поклонился ей в ножки. И заплатил тройной оклад.

Был резон за нее бороться. Как и весомый резон коллегам ненавидеть Миру Андрееву и злостно завидовать.

Впрочем, на то, как к ней кто относится, Мира не обращала никакого внимания, попросту игнорировала. Ни в какие группировки никогда не вступала, ни с кем, ни против кого не дружила. Зато почему-то ее обожал весь рабочий персонал театра, начиная с главного художника и заканчивая уборщицей.

А ей нравилось с ними общаться, слушать их истории, помогать и выручать, если требовалось – что-то эти люди ей давали такое, чего она не смогла бы описать, да и понять не могла: что-то такое, что потом Мира использовала в своей работе, добавляя в образы персонажей, как кукольных, так и тех, которых озвучивала.

В общем, Мира входила в новый ритм работы, который уже много лет не ограничивался театром, а в большей степени это были студии звукозаписи на телевидении и радио. Озвучивание мультфильмов и кино, запись аудиокниг, радиопостановок, с недавних пор дубляж иностранных фильмов.

В последних числах сентября, отыграв второй спектакль за день, Мира устало рухнула в кресло в актерской комнате и, прикрыв глаза, откинула голову на спинку – что-то совсем умаялась.

– Тебе там иззвонились, – специфичным, подначивающим тоном сообщила Валькина и, не удержав в себе информацию, расширила сообщение: – Какой-то «Барташов А.А.». Всем-то ты нужна, у всех-то нарасхват, да, Мирочка?

– Ну, что ж ты не ответила какому-то Барташову А. А.? – усмехнулась Мира.

– Я не отвечаю на чужие звонки, – пожала плечиком Валькина, изобразив возмущение.

– А что так? – подивилась Мира. – Можно узнать много нового.

Протянула руку и взяла телефон с туалетного столика. Да, действительно звонил Барташов А. А. Целых три раза. Иззвонился, как выразилась вездесущая Валькина.

«Может, что-то с Петей?» – ударила ее первая мысль, но, подумав, Мира рассудила, что вряд ли. Даже если с ним что-то случится, с какого перепугу его родные будут ставить ее в известность об этом происшествии.

Не будут. А зачем? Кто она ему и им? Вот именно.

Телефон зазвонил у нее в руке, прерывая размышления, которым она предавалась, игнорируя все это время что-то говорившую фоном Валькину.

На экране обозначился номер добивавшегося с ней общения абонента. Она смотрела на экран и решала, ответить или нет…

– Да, – ответила все же.

– Здравствуйте, Мира.

– Здравствуйте. – Она быстро глянула на коллегу, переставшую тут же говорить и с горячим интересом навострившую уши, и не стала называть абонента по имени, встала и вышла за дверь.

– Вы извините за мою настойчивость, но у меня есть оправдательные обстоятельства, – произнес господин Барташов.

У Миры сердце пропустило удар.

– Что-то случилось с Петей? – затаила она дыхание.

– С Петей все хорошо и даже более того, – заверил ее абонент Барташов А. А. – Но именно из-за него я вас и тревожу.

Мира прошла по коридору, вышла через служебный вход на улицу и ждала, что он скажет, не задавая вопросов, предоставляя ему объяснять ту самую свою настойчивость. И из-за этого ее молчания в разговоре возникла неловкая заминка.

– Дело в том, – быстро сориентировался Андрей Алексеевич, – что у Пети послезавтра день рождения, и мы бы хотели пригласить вас. Петька вас часто вспоминает, Мира, и в гости к вам просится. Мы с мамой подумали, что ваш приход будет для него самым большим подарком. – Помолчал и спросил: – Придете?

Мира не ответила, запрокинула голову, подставив лицо под нежный сентябрьский луч, глубоко вздохнула и постояла так, щурясь от солнца.

Барташов не торопил. Ждал ее решения.

– Я приду, – опустив голову, ответила Мира. – Скажите, где и когда.

Поняв, что сама все же не справится, Мира набрала номер Барташова.

Он ответил практически сразу:

– Да, Мира?

– Андрей Алексеевич, я подъехала на такси, но мне нужна ваша помощь в переноске груза.

– Иду, – коротко ответил он и отключился.

А Мира начала выбираться из машины, что было не самым простым делом.

Она договорилась поменяться с другим актером на спектакль, который должна была играть, и перенесла запись на телевидении, чтобы попасть на день рождения Пети. Она сразу же решила, что́ ему подарит, но придумала еще и торт.

Не только для ребенка и его гостей, но и для себя. Однажды соорудив этот торт по найденному в интернете рецепту, усовершенствовав его своими дополнениями и некоторой переменой ингредиентов, попробовав, Мира решила, что это величайшее искушение в ее жизни и дар богов, так это было вкусно.

Сегодня, чтобы его соорудить, ей пришлось встать в шесть утра, но дело того стоило – вот он, красавец! На большом круглом жостовском подносе, в семь слоев, украшенный сверху фруктами в медовой глазури и… неподъемный для нее. Вернее, поднять-то она его поднимет, но нести уже не сможет, в машину, например, они транспортировали это кондитерское произведение вместе с таксистом.

– Здравствуйте. И что у вас за багаж такой загадочный? – подошел к ней Барташов.

– Вот, – указала Мира через распахнутую дверь на заднее сиденье.

– Однако, – оценил размеры десерта Андрей Алексеевич и полез в машину доставать торт.

Барташов, разумеется, справился и все ждал, что она начнет суетиться вокруг и давать советы под руку, но девушка не сделала ни того, ни другого.

– Здравствуйте, – сказала вдруг, когда они зашли в лифт. – Я, кажется, забыла поздороваться.

Он усмехнулся.

– А Петя знает о моем приезде? – помолчав, спросила девушка.

И Андрей понял, что она волнуется. Серьезно так волнуется, словно на свидание важное идет, и удивился про себя этому ее волнению.

– Нет, мы ему не сказали, решили сюрприз устроить.

– Сюрприз, это, наверное, хорошо, – произнесла она рассеянно, явно думая о чем-то другом.

Дверь в квартиру была распахнута, и Андрей пригласил девушку, скорее, номинально:

– Проходите.

Их встречали. Интересная, довольно стройная возрастная женщина, чем-то неуловимым схожая с Барташовым, из чего Мира сделала вывод, что это и есть его мама, а сзади нее стояла еще одна женщина, с приятным, располагающим добрым лицом, помоложе первой. Наверное, та самая Костатина, чуть улыбнулась губами Мира, вспомнив, как смешно произносит это Петя.

– Боже! – всплеснула руками первая дама. – Это что за красота такая?

– Это торт, – объяснила Мира. – Его всем можно, даже тем, кто на какой-нибудь диете. В нем только фрукты, ягоды, кокосовое молоко, совсем немного свежесмолотой муки, мед и грецкие орехи. – И поздоровалась: – Здравствуйте.

– Вы Мира, – улыбнулась доброжелательно женщина. – Я Лариса Максимовна. Та самая бабушка Пети, которую увезли из вашего театра в больницу. А это, – она сделала шаг в сторону, представляя вторую даму, – Ия Константиновна, наша помощница и член нашей семьи. – И распорядилась: – Андрюша, что ты его держишь, неси скорей в кухню, а то уронишь.

– Не уроню, я его крепко держу, – ответил Барташов.

Мира нервничала. Понимала, что это глупость несусветная нервничать в ожидании встречи с маленьким ребенком, и все одергивала себя мысленно. Она старалась как-то отвлечься и мило улыбалась, знакомясь с родными малыша, но невольно прислушивалась к долетавшим из глубины квартиры детским громким голосам и смеху.

Последний раз она видела мальчика Петю почти четыре месяца назад. Не факт, что он ее помнит и так уж и ждет: детская память коротка, в череде каждодневных событий и великих открытий жизни.

– Я думаю, надо позвать Петюшу, – нарушила несколько затянувшуюся паузу Лариса Максимовна.

– Я схожу, – вызвалась тут же Ия Константиновна.

Мира перевела дыхание.

– Петенька! – не дойдя до комнаты, позвала домработница. – Иди сюда. Тут к тебе кто-то пришел.

– Кто? – услышала Мира знакомый голосок.

И он выскочил из комнаты в коридор, ведущий в прихожую. На мгновение Петька замер, и на его личике отразилась череда быстро сменяющихся чувств: удивление и узнавание, и вдруг такая неподдельная, великая радость, от которой у него расширились глазки.

– Мира-а-а!!! – завопил Петька и кинулся бежать к ней. – Мирочка!! – орал он от избытка переживаний.

Она опустилась на одно колено, открыла ему объятия, поймала с разбегу, прижала к себе и поднялась с ним на руках, а он обхватил ее ручками-ножками и крепко-крепко прижался.

И с ней снова случилось и повторилось нечто удивительное – Мира почувствовала как удар то неповторимое чувство, что испытала, обняв этого ребенка первый раз там, в театре. И на какое-то мгновение Миру затопило нежностью и чем-то гораздо более сильным, глубинным, истинным. Она передохнула и втянула его запах – запах младенца, сладостей и, наверное, счастья.

И справилась с собой.

– Мира! Мира! Мирочка!! – верещал от счастья мальчонка, прижимаясь к ней.

– Петя! Петя! Петечка!! – рассмеявшись, ответила она ему тем же тоном.

Он рывком отклонился, рассматривая ее, взял ладошками за лицо и счастливо прокричал:

– Ты пришла! Ура! Ко мне на день рождения!

– Я пришла! – повторила Мира, смеясь. – Ура! К тебе! – и спросила, улыбаясь: – Целоваться будем?

– Обязательно! – заливался пацан смехом чистейшей радости.

И поцеловал ее в щеку липкими горячими губами. Мира, смеясь, расцеловала его в обе щечки.

– Ты пришла! – повторил Петька и, видимо устав от слишком бурных эмоций, вздохнул и постановил спокойным тоном: – Какое счастье.

Мира, расхохоталась и, чмокнув его в носик, оторвалась от лицезрения Петьки, перевела взгляд на родственников именинника и как-то запнулась. Барташов, вернувшийся из кухни, его мама и Костатина словно застыли с обескураженными лицами, наблюдая эту историческую встречу именинника с чужой ему теткой.

– Ну, что мы стоим? – спохватилась вдруг хозяйка, словно очнувшись, и поспешила пригласить: – Мира, проходите, у нас там детское застолье под присмотром взрослых. Сейчас как раз подарки вручаем.

Мира опустила Петьку на пол.

– Идем! – ухватил он тут же ее за руку. – У меня там друзья пришли и папины тоже.

– Ну, идем, – согласилась девушка.

И все двинулись в гостиную, где гремел праздник.

С появлением Миры не самое, кстати, простое и банальное проведение дня рождения, а весьма продуманное, со сценарием и с приглашенным специально аниматором, с множеством запланированных игр и сюрпризов, превратилось в какую-то фантастическую сказочную феерию, в которую тут же были вовлечены не только дети, но и все присутствовавшие взрослые.

Мира, быстренько пробежав сценарий праздника, который взяла у ведущего, внесла свои коррективы и перехватила инициативу, в том смысле, что все это интересно, конечно, ребята, но делать мы будем так…

И вот уже квартира превратилась в сказочные джунгли, виновник торжества стал героическим Маугли, гости и хозяева получили свои роли, а аниматор, как человек нанятый, а потому чужой, которого не жалко, получил единственную отрицательную роль злого Шерхана.

Отец именинника стал гордым Акеллой, все дети стаей обезьян, один папа, вытянувшись на диване с бокалом в руке, изображал питона Каа, кто-то стал Балу, кто-то Багирой, кто-то медлительным жирафом, одна мамочка, сев на угол диванной спинки и поджав ноги, стала птицей, Лариса Максимовна гордой антилопой, а Ия Константиновна снимала весь этот балаган на видеокамеру, ну а Мира руководила и направляла действие.

И понеслось…

Маугли с Акеллой бились с Шерханом, обезьянки воровали фрукты, везде лазили, скакали и верещали, болея «за наших». Балу ревел, Каа шипел, Багира изгибалась и мяукала, а птичка…

Вот с птичкой постоянно возникали трудности.

Мира поспевала везде – режиссировала и вела действие, направляла, подсказывала реплики, порой сама их произносила разными голосами, издавала звуки джунглей и экзотических животных. Петька в непроходящем восторге кричал:

– Бабушка, жуй траву, ты же антилопа!

Птица, сидевшая «в ветвях», настолько увлекалась просмотром разворачивающегося «внизу» действия, что постоянно забывала о своей роли, и сначала только Мира напоминала ей, а потом все кричали хором:

– Птица: чирик-чирик!

Та спохватывалась, начинала активно махать руками и громко старательно чирикать.

И взрослые ухохатывались так, что теряли дыхание, складываясь пополам, и утирали слезы.

Джунгли жили…

После окончания импровизированного спектакля празднество спонтанно выплеснулось в сквер у дома, где начались активные соревновательные игры за призы, и проигравшие исполняли какой-нибудь номер, и им за старания тоже вручали подарки.

Участвовали гости и хозяева, и даже присоединившиеся к ним другие, гулявшие дети, и все получали от своего участия небывалое удовольствие. Нанятый аниматор, позабыв о своей работе, хохотал и носился вместе со всеми и победил в забеге в мешках, которое входило в его план проведения мероприятия, за что получил призовой банан.

А когда все вернулись домой, был торт. Не заказанный специально Барташовым в известной кондитерской кулинарный шедевр, а не менее красивый торт-десерт и тоже шедевр Миры, с четырьмя свечками в центре.

Детки, для которых сегодня в честь праздника отменили дневной сон, наотмечались, напрыгались-набегались, наголосились и ухайдакались до такой степени, что, слопав торт в один момент, начали засыпать прямо за столом один за другим.

– Мира, не спешите уходить, – попросил Барташов, перенося заснувшего Петьку в его комнату на кровать. – Я гостей провожу, и мы хоть чаю спокойно попьем и попробуем ваш торт. Мама предусмотрительно припрятала несколько кусков.

– Хорошо, – подумав, согласилась девушка, отчетливо осознавая, что не просто чайку попить ее приглашает папаша Барташов, а желает поговорить о чем-то.

«Ну, поговори», – решила про себя Мира.

После той их встречи на пляже она хоть и простила его за обвинительный выпад в ее адрес, прекрасно понимая, чем он был вызван, но стала относиться к этому человеку с прохладной настороженностью и ничего не могла с собой поделать.

Гости быстренько разобрали своих спящих деток и разъехались, долго и сердечно благодаря Миру перед отбытием за незабываемое веселье. Ия Константиновна и Лариса Максимовна с помощью еще одной нанятой на сегодняшний день помощницы по хозяйству убирали последствия буйного празднования.

А Мира ждала неизбежного разговора на небольшом открытом балкончике, облокотившись на перила, неспешно озирая окрестности.

– Я хотел извиниться за то, что наговорил вам тогда, – сказал у нее за спиной Барташов тихим, прочувствованным тоном.

– Я ответила вам резкостью, – не повернулась к нему Мира. – Но извиняться за это не буду.

– Будем считать, что квиты? – предложил мир Барташов.

«Ну, будем», – вяло подумала про себя Мира, понимая, что ее отношение к нему вряд ли изменится.

Он ей не очень нравился, и в его присутствии она непроизвольно напрягалась. Не меняя позы, она повернула голову и посмотрела на мужчину краем глаза.

– Почему не было Петиной мамы? – спросила Мира. – И почему у нее с сыном сложились такие отношения?

Барташов подошел, встал рядом. Постоял, помолчал, облокотился, как и она, на перила и принялся рассказывать про Эллу.

Он ничего не скрывал, спокойным и ровным тоном рассказав, как познакомился с будущей женой и при каких обстоятельствах они поженились, про ее неистребимое стремление к карьерному росту, как у них родился Петька и как и почему они развелись.

– Она абсолютно искренне не понимала, что наносит непоправимый вред Петьке, когда так ненормально орет на него. Ей просто казалось, что это один из способов воспитания, – заканчивал Андрей свой рассказ. – Мы вместе с ней сходили на прием к детскому психологу, и тот объяснил Элле, что яростный крик является, по сути, насилием взрослого над ребенком и разрушает его психику, и имеет очень негативные последствия для него. Элла согласилась пройти несколько приемов у психолога. Встречаться с Петькой она будет, она его мать и любит сына, но мы договорились, что первое время их встречи будут проходить в присутствии кого-нибудь из нас, меня или мамы. Для того чтобы Петька чувствовал себя защищенным. Со временем он забудет о ее криках, и они смогут нормально общаться.

– Идемте чай пить, – произнесла у них за спинами Лариса Максимовна, которая тихо стояла некоторое время и слушала окончание рассказа сына. – Мы уже всё убрали, Юлю отпустили и накрыли в кухне стол.

– Мирочка! – восторженно обратилась к ней Лариса Максимовна, когда они расселись вчетвером за столом и Ия Константиновна разлила всем по чашкам душистый чай. – Огромное вам спасибо за сегодняшний праздник! Получилось нечто совершенно потрясающее. Фантастическое. Я не помню, когда я так много смеялась и получала такое невероятное удовольствие. А уж как дети веселились! Да все!

– Присоединяюсь! – подхватил Барташов.

– У вас так замечательно получается с детишками, – продолжила его мама.

– Да и со взрослыми, – вставила домработница.

– Да, да, и со взрослыми. Не удивительно, что наш Петечка в вас просто влюблен.

– Я бы сказал, – не разделил оптимизма матери Барташов, – он как-то слишком сильно влюблен и привязан. Это удивляет.

– Я думаю, – поделилась Мира своими выводами, – это из-за тех обстоятельств, при которых мы встретились. Он совершенно необыкновенный мальчик. Представляете: испугался ужасно, остался один, и не только бабушка куда-то делась, но и все взрослые. От испуга даже заснул на какое-то короткое время. И ведь не плакал и в истерику не впал. – И она улыбнулась воспоминаниям. – А встал передо мной, прямо «как лист перед травой», бровки насупил и серьезно так заявляет: «Мне надо пописать».

И она подробно рассказала про их встречу и про весь тот день, что они провели вдвоем. И про следующий.

– Наверное, я стала для него в тот момент воплощением чего-то надежного и доброго, защиты в непонятной, пугающей ситуации. Ну и еще, мы с ним очень здорово проводили время. Получился праздник для ребенка. Вот по совокупности этих обстоятельств я и стала для него человеком, с которым хорошо и весело.

– Наверняка, – согласилась с ней Лариса Максимовна. – Но как бы то ни было, я хочу вас поблагодарить от всего сердца за его спасение. Как представлю себе, что он там один остался… не могу, сразу слезы наворачиваются.

– Ну, все, мам, – остановил ее Андрей, – все в прошлом. И благодаря Мире Петя не пострадал.

– У вас какой-то совсем чудесный голос, – обратилась к ней Ия Константиновна. – Уж что вы им сегодня вытворяли! Прямо диво какое-то! На все голоса, на все голоса, – восторгалась она. – И зверей так по-настоящему изображали. Точно диво-дивное.

– Да, Мирочка, – отвлеклась от печальных воспоминаний Лариса Максимовна. – Это что-то совершенно потрясающее, ваш голос. Чудо какое-то. Это у вас врожденное?

– Нет, – не сразу ответила Мира, решая, откровенничать или нет, и все же ответила.

Делиться подробностями и посвящать этих, по сути, чужих ей людей в свои личные, пусть и забытые, проблемы Мира не собиралась, но кое-что все же объяснила.

– Когда мне было четырнадцать лет, я пережила нервное потрясение. Шок был настолько сильным, что у меня пропал голос. Совсем. Я не разговаривала полгода. Меня протащили по всем, каким только возможно, специалистам. Но диагноз был один: связки в порядке, это последствия психологической травмы. Покой, занятия с психологом, смена обстановки. Заниматься с психологом я категорически отказалась, от покоя мне становилось только хуже, и мама отправила меня к отцу в Екатеринбург. У папы есть вторая дочь, Сонечка. Ей тогда было три годика. И с ней и еще несколькими детками случилась трагедия: у автомобиля отказали тормоза, и он на огромной скорости въехал на детскую площадку, где играли ребятишки. Пострадало несколько детей, в том числе и моя сестра. И когда я увидела ее в больнице, мне так захотелось хоть чем-то отвлечь ее от страданий и боли и помочь, что я заговорила. Сначала больше сипела, но папа меня тут же отвел к специалисту, и уже через неделю я свободно разговаривала и устраивала для деток в палате целые представления. Тогда же выяснилось несколько обстоятельств: открылась эта моя уникальная способность к звукоизвлечению и голосовому подражанию, что явилось необратимой мутацией голосовых связок вследствие стресса, и обнаружилось, что я обладаю неплохими актерскими способностями.

– А как ваша сестра? – спросил Андрей.

– Полностью выздоровела и восстановилась. Сейчас умница и красавица двадцати годов, – тепло улыбнулась Мира.

– А что за потрясение-то такое ужасное? – полюбопытствовала Ия Константиновна.

– Сильное, – с серьезным видом уверила Мира и звонко рассмеялась.

– Ия, ну что ты? – попеняла той хозяйка.

– Ничего страшного, – сказала Мира и решила, что ей пора покинуть этот дом. – Спасибо за праздник, я, наверное, пойду.

– Что вы, Мирочка, – расстроилась искренне Лариса Максимовна. – Посидите с нами еще. Вы такой интересный собеседник. И Петя расстроится, что вы ушли.

– Подозреваю, что Петя проспит до утра, – тепло улыбнулась ей Мира и предложила: – Вы приводите его в нам в театр. У нас две новые постановки. Позвоните заранее, я вам контрамарки вынесу, а потом вместе где-нибудь посидим, перекусим и погуляем, если будет время.

– Да что вы, какие контрамарки, – махнула рукой бабушка Петьки. – Мы купим билеты, а вам позвоним обязательно.

– Вот и договорились, – улыбалась всем Мира. – Я пойду. У меня завтра рано утром запись на телевидении, а потом спектакль.

Все поднялись из-за стола и отправились ее провожать.

– Вы с вашим голосом наверняка нарасхват? – интересовалась Лариса Максимовна.

– Есть такое, – усмехнулась Мира. – В озвучивании большей части мультиков, которые смотрит Петя, я принимала участие.

– Это, наверное, так интересно? – с горячим интересом предположила Ия Константиновна.

– Не самая легкая, кропотливая работа. Иногда очень нудная, – посмеялась над ее энтузиазмом Мира. – Ну, все, – вздохнула она, подхватив свою сумочку с консоли у зеркала, останавливаясь у входной двери. – Спасибо за приглашение. Рада была познакомиться.

– Это вам огромное спасибо, Мирочка! – ответила энергично хозяйка дома. – Вы нам такой незабываемый праздник устроили и столько радости доставили! Воспоминания на всю жизнь останутся. Я так рада, что мы наконец познакомились. Очень рада.

– Я тоже рада познакомиться с вами. Всего доброго, – тепло попрощалась Мира.

– Я провожу, – уведомил Барташов, распахивая перед ней дверь.

Лариса Максимовна и Ия Константиновна все что-то говорили на прощанье, махали руками, улыбались, желали много хорошего, провожая гостью.

– Я там Петеньке в подарок принесла особые игрушки, развивающие логику, старинные головоломки, – вспомнила Мира, когда они опускались в лифте. – Вы ему скажите, что это от дяди Кости и тети Риты из сказочного магазина. Он знает.

– Вот у сына уже своя, неизвестная отцу жизнь, – наигранно вздохнул Барташов, – и неизвестные ему друзья.

– Привыкайте, – сказала Мира.

Далеко провожать ее он не стал, предложил вызвать такси, она отказалась, поблагодарил еще раз у подъезда, пожелал наилучшего, что положено в таких случаях, откланялся, и они распрощались.

Мира решила пройтись немного, тем более что практически сразу за домом Барташовых, через дорогу, начинался парк. Она не любила вспоминать тот момент жизни, о котором вскользь рассказала Петькиным родным, и старалась не доставать его из памяти и не тревожить вообще.

Столько лет прошло, она давно справилась с последствиями и физически, и психологически, но… Случаются с человеком ситуации и моменты, которые оставляют в его душе, памяти и во всей его жизни неизгладимый след, отпечатываясь, как тавром.

Мира медленно брела по аллее, золотившейся всеми оттенками осенних листьев, и невольно поддавалась нахлынувшим воспоминаниям, мысленно погружаясь в те события.

Олег Павлович Андреев был военным и служил в Приморском крае. Мама Миры Марьяна Константиновна вышла замуж за бравого старшего лейтенанта в восемнадцать лет и уже через год родила дочь.

Время было переломное – заканчивалась одна эпоха, начиналась другая, и все это происходило, как водится, в муках и революционном беспределе.

Когда Мире было шесть лет, отец уволился в запас из армии по ранению, которое получил в перестрелке с настоящей бандой. Эту банду его подразделение кинули ликвидировать в помощь милиции.

Уйдя в запас, Олег Павлович вместе с двумя своими друзьями открыли частную фирму, которая занималась поставками морепродуктов. Маленькая Мира, естественно, не знала, чем именно занимается ее папа, ей достаточно было того, что у нее теперь были самые лучшие игрушки, самая красивая одежда и много вкусностей, какие она только ни пожелает.

Но все это продолжалось недолго.

Однажды ночью Миру разбудили громкие голоса, перепуганная насмерть мама пришла в ее комнату, закутала дочь в одеяло, под которым та спала, и куда-то понесла, ничего не объясняя.

Потом они долго ехали в машине и приехали в какой-то старый, некрасивый деревянный дом.

И в этом доме они прожили несколько месяцев с мамой и еще одной женщиной. Там не было водопровода, постоянно отключалось электричество, на кухне пахло газом из подтравливающего баллона, белье на постелях оставалось влажным и серым, как его ни старались сушить.

И было постоянно холодно и сыро. Этот холод, сырость и затхлый запах заброшенного человеческого жилья и плесени Мира запомнила навсегда, как запах страха и глухой безнадежности.

А потом в дом ворвались какие-то мужчины, связали маму и тетю Галю, нашли под кроватью прятавшуюся там Миру и вытащили. Поставили перед привязанной к стулу мамой, что-то кричали и трясли девочку, от чего у нее сделалось больно в голове, и от страшного испуга она не понимала, что они говорят. Но тут заскочили еще какие-то другие дядьки и с ними папа, и все начали кричать очень громко, а Мира с привязанной к стулу мамой оказались на полу.

Потом что-то билось вокруг, рушилось и бабахало, было очень громко и очень, очень страшно. И стихло в один момент.

Папа развязал маму, взял Миру на руки, они втроем сели в машину и уехали.

Мира смотрела в окно машины на пролетающие мимо деревья и думала: как хорошо, что они сейчас вернутся в их теплую, уютную квартиру, к ее игрушкам, к прежней хорошей жизни, в которой есть телевизор, всякие вкусности и нет никакой, все съедающей и проникающей даже в кожу и в мысли сырости.

Но они не вернулись в квартиру и не взяли никаких вещей из дома, а сразу поехали в аэропорт, сели втроем в самолет и улетели в город Москву.

Много лет спустя Мира узнала, что это был обычный для того времени бандитский наезд на фирму отца и его друзей, и их бы непременно всех убили, хоть папа и спрятал семью, как ему казалось, надежно. Помогли отцовские боевые товарищи, с которыми он раньше служил, проследили за бандитами, вычислили всю их бригаду и ликвидировали.

Только бригад тех было в те времена не перечесть, и там, где исчезала одна, тут же на ее месте появлялась другая.

Олег Павлович, пройдя по краю гибели, реально понимал, что ему тут покоя не дадут, продал свою долю в бизнесе и увез семью в Москву.

Он купил шикарную квартиру в тихом центре, Миру определили в хорошую школу, Марьяна Константиновна, окончив курсы бухгалтеров, устроилась работать в солидную фирму, а Олег Павлович занялся новым проектом и новым бизнесом.

Вот в этом самом бизнесе он и встретил другую женщину, которую почему-то полюбил больше мамы, – Наташу. И родители Миры развелись.

В принципе, достаточно спокойно и, можно даже сказать, по-дружески.

После той деревни, пережитого нападения и отстрела банды что-то разладилось в отношениях родителей, и вернуть то светлое и радостное, что было в их семье и скрепляло их троих все годы, оказалось уже невозможно.

Отец оставил бывшей жене с дочерью квартиру, обещал помогать деньгами и уехал вместе со второй женой в Екатеринбург, куда и перевел свой новый бизнес.

Маму такой расклад более чем устраивал, она неплохо сама зарабатывала, вскоре заняв должность главного бухгалтера, и отец присылал ежемесячно довольно приличную сумму на дочь и на их жизнь в целом, всегда помогал им при любой возникающей надобности и проблеме. Да и с мамой они остались в хороших отношениях.

А вскоре мама встретила мужчину, за которого и вышла замуж.

Михаил Александрович был… почему был? Есть и сейчас. Он хороший человек, настоящий мужчина и любит маму Миры. Да и к Мире относился очень правильно – в меру строго и требовательно, в меру нежно и очень заботливо.

Живи и радуйся! Сплошная красота и пастораль – у всех новые семьи, у папы с Наташей дочь родилась, и мама с дядь Мишей ждали ребенка.

Красота!

Но практически сразу после дня рождения, когда ей исполнилось тринадцать лет, девочку Миру как подменили. До тринадцати она все была миниатюрной малышкой, этот ангельский взгляд больших темно-синих глаз, вьющиеся кучеряшки, личико сердечком. К ней и в семье-то так и обращались:

– Ребенок, иди обедать… ребенок, то… ребенок, сё.

Не доставляла родителям хлопот, прилично училась, была приветливой, смешливой девочкой, обладала хорошим чувством юмора и вдруг… Как-то очень быстро, всего за пару месяцев она кардинально изменилась.

Вытянулась, подросла, перестав быть совсем уж малышкой, и взбунтовалась на всю мощь переходного подросткового возраста.

И такое понеслось…

Началось с того, что она перекрасила свои светлые волосы в жгуче-черные и выпрямляла их каждое утро специальным утюжком для волос, и наносила макияж, как оголтелый «гот», превращая лицо в полотно абстрактной жуткой картины, «подсела» на тяжелый рок, который врубала на всю мощь стереосистемы, и орала, подпевая солистам.

Родители резко стали в восприятии Миры идиотами, которые ее не понимают, перестав быть авторитетами, и переместились по шкале ценностей на роль чуть ли не врагов, дальние бабушки-дедушки вообще старые маразматики, отживающие свой век. В родном доме все для Миры было враждебно, и все родные, с ее точки зрения, хотели только одного – сделать ее жизнь невыносимой, наказать, унизить, подчеркнуть, какая она никчемная уродина и насколько всех раздражает и всем мешает жить.

Она ведь точно знала, что никому из них не нужна – у них у всех есть другие семьи, другие жены-мужья, другие дети и другое счастье, которое будет неизменным и без нее.

И они все там друг друга любят, а она лишняя!

И она бунтовала! Протест стал ее сутью существования в семье и в социуме.

Разругалась со всеми подругами и друзьями и прибилась к какой-то подростковой еще не банде, но небольшой группировке, которая тиранила всю школу и район. В которую, кстати, входили дети весьма обеспеченных и наделенных властью родителей.

Костяк этой группировки составляли трое человек: двое парней лет по пятнадцать и девчонка четырнадцати годов, такие безбашенные, нигилисты в жестком подростковом неприятии социума, которые не знали никаких берегов, не признавали никаких авторитетов и были напрочь лишены какого-либо сострадания к ближнему.

Они собирались на заброшенной стройке, на пятом этаже, где оборудовали некое подобие штаба, пили, курили, баловались травкой и некоторые уже занимались любовью.

Мира начала курить и практически не скрывала этого, переругиваясь с матерью и отчимом, когда те обнаруживали сигареты у нее в карманах или улавливали запах табачного дыма от ее волос и одежды. Однажды несколько девчонок собрались дома у одной из ее новых подруг, пользуясь тем, что родители уехали на дачу, и решили попробовать алкогольный ликер.

Поскольку Мире, в силу ее субтильного телосложения, надо было гораздо меньше других, она и опьянела первой, а выпили детки немало. Ей стало так плохо, что она просто захлебывалась от рвоты и теряла сознание. Хорошо, одна из девчонок, испугавшись, что Мирка сейчас помрет, позвонила ее маме. Спасать Миру примчался дядь Миша – отчим. К тому моменту интоксикация началась и у трех остальных девчонок, и он вызвал сразу несколько «Скорых», и всех срочно доставили в реанимацию.

Там, в больнице, на какое-то время вернулась прежняя Мира и плакала, обнимая маму, жалуясь, как любой ребенок:

– Мамочка, мне так плохо. Не бросай меня, мамочка, – и зарекалась больше никогда-никогда…

Конечно, мать не бросила, хоть и родила недавно и кормила грудью сынишку, но сидела с дочкой в больнице и делала все, что могла.

Вылечили, обошлось без последствий для здоровья.

И началось все по новой!

Через три месяца с тем же успехом те же девчонки, на сей раз уже в компании с мальчиками, попробовали виски. Снова попали в больницу, чуть на тот свет не отправились, но выводов не сделали.

Какие выводы, вы чего?

Миру несло какое-то ненормальное, безумное саморазрушение, она сама не понимала, откуда у нее в голове берутся эти мысли, почему ее душит обида и гнев и что она творит и главное – зачем.

Учеба летела в тартарары, прошлые друзья, хобби, привязанности смывало этим разрушительным, безумным потоком. Она курила, материлась, пила и пиво, и крепкий алкоголь, и травку покуривала, слава богу, до «колес» и тяжелых наркотиков не дошло, дралась жестоко, как ободранная дворовая кошка.

И воровала. Или, как они выражались, «разводила всяких лохов» под радостное ликование ее новой боевой компании. Смывала макияж, переодевалась во что-то простенькое и луп-луп своими синющими глазками – придумывала какую-нибудь душераздирающую историю со слезой и легко выманивала деньги. И немалые деньги: пара-тройка прохожих в центре Москвы в день вполне обеспечивали всю их компанию сигаретами и пивом, а то и чем подороже и покрепче.

Мира не дошла только до двух, самых последних вещей – не подсела на наркотики и не стала спать со всеми подряд, что легко, бездумно и по-животному тупо уже давно делали все девчонки в их компании.

И не по каким-то там идейным соображениям или из скромности и желания себя сохранить не пошла по рукам малолетка Мира – нет. Не состоявшемуся до сих пор половому акту поспособствовали два обстоятельства. Первое: как бы Мира ни подросла и ни округлилась в правильных местах, она все еще оставалась маленькой, худенькой и субтильной, по сравнению с достаточно крупными, созревшими раньше времени девицами их компании, и все еще напоминала ребенка и была просто сексуально непривлекательна.

А вот со вторым все непросто.

Мире было уже четырнадцать, и она больше года как неслась на всех парах в пропасть, гробя себя и свою жизнь разнообразными способами, когда у них на пятом этаже появились парни постарше. Вот эти уже были конченые отморозки и бандиты.

Только появившись, они в пару мгновений подмяли под себя верхушку их группировки, поимели всех девчонок, кроме Миры, и установили свое господство. Когда дело дошло до Миры, главарь задумчиво посмотрел на Миру и распорядился:

– Ты, малая, иди сюда.

Она поняла, для чего он ее зовет, и покрутила отрицательно головой, глядя ему в глаза.

– Сюда, я сказал, – повторил тот особым голосом, и у него сделались совершенно страшными глаза.

– Нет, – ответила Мира, не чувствуя страха, лишь какую-то смертельную лихость, от которой холодило под сердцем – Не хочу.

– Ты что мне стелешь, …? – обозвал он ее грязным словом на блатной фене и искренне удивился. – Покалечу же.

– И от этого я сразу стану тебя любить и уважать? – спросила Мира и кивнула подбородком на перегородку, из-за которой доносились звуки скотского совокупления. – Я так не хочу.

– Поимею, покалечу и закопаю, – ровным, почти ленивым тоном пообещал он.

– И не будешь достоин даже моей ненависти, – не выходя из состояния какого-то отрешенного бесстрашия, ровным тоном ответила Мира.

Что с ней в тот момент происходило? Она искала смерти? Это был совершенно невменяемый отморозок, уже конченый бандит, и пререкаться с ним было равносильно подвигу. Или в силу возраста не понимала, что смерть и физические истязания – это реально?

Он пробуравил ее тяжелым взглядом и вдруг осклабился подобием улыбки.

– Уважаю. Молодец, малая. – И повернувшись, громко объявил всем: – Моя девчонка. Тронет кто или обидит, порешу.

Подошел к ней, ухватил лапищей за подбородок, заглянул в глаза и предупредил:

– Ухаживать стану, подарки дарить, защищать от всех и всего. Моей будешь.

А на следующий день всю эту малолетнюю бригаду задержала милиция во время грабежа с убийством. Из КПЗ этот урка прислал, как у них называется, «маляву», в которой напомнил всем статус, обозначенный им для Миры, и что будет, если ее обидят, добавив, что на воле есть кому за этим проследить.

Это укрепило авторитет девочки Миры в криминальном сообществе, и теперь ее не просто не домогались мальчишки, но и боялись.

Родители Миры, надо сказать, все это время не бездействовали и не сидели сложа руки, ожидая, когда дочь перебесится, они предпринимали все возможные меры для спасения ребенка. Были и беседы с психологами, и с психотерапевтами, и попытки вырвать ее из этой компании, и перевод в другую школу. Приезжал отец и пытался с ней разговаривать и вразумлять. Подключали учителей, врачей, милицию.

Бесполезно.

Она сбегала из квартиры, когда ее сажали под домашний арест, сходила на следующей станции из поезда, когда ее отсылали к отцу из столицы, врала, изворачивалась, придумывала такие достоверные истории, что покупались даже те, кто уже не раз пострадал из-за ее вранья.

И длилось бы это еще неизвестно сколько, и при той стремительной скорости саморазрушения, которую она достигла, точно угробила бы себя безвозвратно и исковеркала бы себе всю жизнь.

Если бы, как водится, не случай.

В том же здании, где они устроили свой штаб, но на первом этаже обитали бомжи, ушлые и хитрые. Они сторонились компании этих отмороженных деток и старались в конфликты не вступать. А на втором повадились зависать наркоманы, даже лежку себе устроили: накидали каких-то матрацев и одеял, воду бутылями натаскали. Но тоже «деток» с пятого этажа опасались и на прямое столкновение не нарывались.

Однажды они, как бывало, сидели всей компанией, курили-пили, обсуждали свои дела, когда внезапно раздался страшный, нечеловеческий, крик, такой дикий, что все замерли с перепугу. Они вскочили с мест и бросились по лестнице вниз, на звук, доносившийся со второго этажа, а добежав, остолбенели, увидев ужасную картину.

Одна из наркоманок, постоянно ошивавшаяся здесь, молодая совсем и все еще довольно красивая девчонка, катаясь по полу, билась в страшных судорогах и орала жутким, смертельно истошным воплем.

– Атас! – гаркнул один из их парней. – Валим отсюда, сейчас кто-нибудь ментов вызовет.

– Да и хрен ли ментам этот гадюшник наркоманский, – возразил второй. – Че им сюда тащиться.

– Валим, я сказал! – распорядился старший.

И все рванули из здания, подальше от жуткой картины…

А Мира осталась.

Она не могла убежать, не могла! Потому что извивающаяся на полу наркоманка в какой-то момент поймала ее взгляд и смотрела прямо ей в глаза. И такой жуткой, адской боли, страха и безысходности, которые были в том взгляде, Мира даже представить не могла.

Тело ее выгибалось в ужасных судорогах, ноги и руки выкручивались настолько неестественно, что трещали кости, она билась головой об пол, корчилась, изо рта шла пена. Она была вся исцарапана о бетон и орала дико, надсадно, так нечеловечески, что эти звуки буром ввинчивались в сознание.

И не отрывала взгляда от Миры! Смотрела ей прямо в мозг через глаза, проникая в сознание, словно гипнотизировала. И Мира видела тот момент, когда в нее вошла смерть, скрючив, изломав в последней, самой ужасной судороге. Она реально видела этот момент!!

А после обрушилась тишина.

Мира не могла пошевелиться, не могла сдвинуться: все стояла на том же месте и смотрела в эти уже мертвые, стекленеющие глаза, все продолжавшие смотреть в нее, в ее душу.

От жути того, что она увидела и пережила в эти минуты, что-то помутилось у нее в сознании и на какой-то момент ей показалось, что она смотрит на себя саму, что, изломанная, залитая кровью, перед ней лежит не незнакомая девушка, а она сама.

А потом пришли бомжи. Двое. Приползли, как настырные, но осторожные крысы. И деловито раздели умершую девушку, и принялись копаться в ее вещах и проверять матрасы. И один вдруг двинулся к застывшей в шоке Мире. И так же деловито, не произнося ни слова, ни звука начал раздевать ее и толкать к матрасу у стены.

А она все смотрела и смотрела на ту наркоманку, не выходя из ступора, и опомнилась только когда почувствовала, как кто-то больно сжал ее грудь.

И не смогла закричать!

Мира открывала рот, напрягалась всем телом, мычала, хрипела и не могла издать ни звука.

Она начала неистово отбиваться, осознав, что пропадает на этом грязном матрасе, кусалась, царапалась, хрипела, билась за жизнь неистово, остервенело.

Бомжи не успели сотворить с ней самого страшного, кто-то откинул с девчонки уже навалившегося, подмявшего ее под себя бомжа, и она смогла вздохнуть полной грудью и закашлялась. В абсолютной уверенности, что это вернулись за ней ее друзья, она почувствовала опустошающую волну облегчения и все кашляла, кашляла. Но это оказались не они, а такой же бомж. Третий.

Никто за ней не вернулся.

– Сдурел, Гусявый! – проорал тот. – Это же девка Севки-танка, он ее своей объявил! Ты что, хочешь нас всех под ножи подвести?!

И они стали ужасно ругаться, и как-то в момент матерная ругань переросла в драку.

Мира трясущимися руками отыскала все свои вещи, кое-как натянула и поправила на себе одежки и боком, по стеночке стала пробираться к выходу, пока трое бомжей бились насмерть.

Она выбралась со стройки и побежала домой.

Рыдала, что-то мычала, не в состоянии произнести ни слова, рвалась что-то объяснить, рассказать перепугавшейся маме и рухнула в обморок.

С этой минуты раз и навсегда Миру будто отвернуло от подросткового противостояния и гибельного разрушения самой себя.

Напрочь. Но она перестала разговаривать. Тоже напрочь.

Полгода! Полгода ужаса и кошмара.

Доктора, обследования, различные клиники, даже в Европу ее вывозил папа – бесполезно. Вердикт один: физических повреждений и патологий не выявлено, сплошная психосоматика как следствие шока. И рекомендации: занятия с психологом, тишина-покой, смена обстановки.

Родители посовещались и отправили Миру жить к отцу. Но в тот момент, когда она ехала в поезде к папе в Екатеринбург, с маленькой трехлетней Сонечкой случилась беда – та треклятая машина. И Мира, убегая от одной беды, приехала и ухнула в более страшную.

Она, приехав в больницу прямо с поезда, вместе с отцом и Наташей сидела под операционным блоком и с замиранием сердца ждала новостей.

А когда ей разрешили навестить сестренку, Мира вошла в палату и увидела Сонечку, такую маленькую, беззащитную, с ножками на растяжке, с ручкой в гипсе, смотрящую на нее взглядом, полным боли и смирения перед этой нескончаемой болью, и с какой-то не поддающейся пониманию мудростью. С Мирой что-то случилось, что-то переменилось в ней, в ее душе, в разуме, в химии жизни.

Ее мир словно перевернулся, разбудив нечто сильное, дремавшее раньше, не востребованное до поры. И она четко осознала, что не сможет жить, если не сделает все возможное, чтобы хоть ненадолго ушла из взгляда ее маленькой сестренки эта убийственная боль и старческая мудрость смирения и появилась в нем радость и детская беззаботность.

И она замычала, силясь что-то произнести, – у нее получилось нечто корявое, сиплое, но получилось!

И папа сразу же отвел Миру в лоротделение в этой же больнице, откуда и началось возвращение ей умения говорить.

Мира быстро восстановила голосовые способности и разговорные навыки и вот уже разыгрывала для маленькой Сонечки и ее соседей по палате целые небывалые представления. Сначала сама, бенефисом, а потом и с помощью кукол и подручных средств в виде реквизита, которые придумывала и сооружала сама.

Детки смеялись, радовались, хлопали в ладоши и требовали еще, и сами принимали участие в ее постановках, на время игры забывая о своей боли, об уколах, перевязках, процедурах и врачах.

Гораздо позже Мира узнала, что именно случилось с той наркоманкой – банальная на самом деле история для людей, находящихся в этой гибельной зависимости, и для того времени: торговец наркотиками подсунул той какую-то химическую отраву вместо героина.

Сева-танк где-то через год прислал домой к маме с дядь Мишей каких-то своих друзей передать Мире привет от «жениха». Мама испугалась страшно, но сообразила и сказала им, что дочь потеряла голос, перестав говорить, ее отправили лечиться в Европу и она осталась там жить и возвращаться в Россию не намерена.

Вроде как отстали, но через двенадцать лет сам Сева-танк вышел из тюрьмы и зашел к «невесте», напомнить о себе. Пока он ломился в дверь, оповещая весь подъезд о своих правах на Миру, дядь Миша вызвал наряд милиции, которые очень оперативно примчались, скрутили Севу и доходчиво объяснили ему новые реалии страны и какой именно номер у него теперь в ее реестре.

А бывшая компания Миры – кто загнулся от наркоты, кто разбился на спорткаре, подаренном крутым богатым папой, кто сидит на долгих сроках в колонии строгого режима, кого убили, некоторые из бывших подруг сгинули в пьянке и дешевой проституции. Всего двое осталось в живых. Пропали все.

Размышляя над той трагедией, Мира поняла, что провидение, или некий Высший разум, или сам Господь, специально привели ее к этой девушке и показали страшную реальность ее возможного будущего, куда она мчалась со всей силой и мощью литерного поезда, разрушая свою жизнь.

И пусть не от наркоты, так от алкоголя, при том стремительном разрушении своей личности, она вот так же когда-нибудь по-скотски, в грязи, крови и испражнениях сдохнет. Молодой и симпатичной. Без вариантов.

Только ей некому будет смотреть в глаза, как той наркоманке.

Так что не понятно: беда ли с ней тогда приключилась или великая благость? И все, что она творила, и все, что пережила, стало для Миры великим жизненным опытом, много чему научившим, показавшим, как есть, изнанку жизни и подарившим, как награду за понятый и правильно усвоенный урок, дар в виде уникального голоса и открывшейся мудрости.

Мира осталась в Екатеринбурге в папиной семье. Сонечка быстро шла на поправку, а Мира нашла в себе силы попросить прощения у родных за те горести, которые причинила за полтора года, и четко определилась, кем хочет стать в будущем. Правда, пришлось очень много заниматься, каторжно наверстывая школьную программу, которую катастрофически запустила, для чего папа нанял целый отряд репетиторов.

Жизнь переменилась таким странным образом, практически в один момент, перековав весь негативный, разрушительный опыт, приобретенный ею, во что-то созидательное: в знания, в понимание своего места в жизни, в способность мыслить, размышлять, подвергать сомнению, докапываться до истины, в умение видеть мир не в одной плоскости, а воспринимать объемно, во всем его многообразии.

Мира вздохнула глубоко, освобождаясь от воспоминаний, и выдохнула. Ого, сколько она прошагала-то, погрузившись в прошлое.

Ну его – было и было, что вспоминать и тревожить. Завтра вон запись аж в шесть утра – вот это засада так засада, а она тут про давно минувшее печалится.

Андрей не мог заснуть. Все ворочался, уговаривал себя, что надо отдыхать, думал о завтрашнем непростом дне, но сон не шел. Вспоминался детский праздник, и, вызывая улыбку, всплывали в памяти самые смешные, яркие моменты и эпизоды.

Он встал, прошел в кухню, включил ночной светильник, взял кружку, налил воды.

Эта Мира.

Сегодня она была в стильном платье, на каблуках, с салонной прической и с нанесенным очень умелым, еле заметным макияжем.

И была такая симпатичная, интересная, даже привлекательная. Не для его вкуса, а в общем и целом, так сказать: в мужском понимании привлекательная.

Наблюдая ее встречу с Петькой, Барташов сильно озадачился, в некотором роде даже испытал что-то вроде легкого шока. Он никак не ожидал, да и представить себе не мог, что его ребенок настолько привязан к какой-то совершенно чужой и малознакомой женщине. А она к нему.

Он видел выражение лица этой Миры, когда та прижала Петьку к себе, как закрыла глаза на несколько мгновений, переживая сильные эмоции. Он еще тогда подумал: «Так бы Элка его прижимала и любила». И сам поразился этой своей мысли.

Но совершенно очевидно было одно: эти двое испытывают друг к другу странную, не поддающуюся никакой логике и объяснениям сильную эмоциональную и душевную привязанность.

Казалось бы, это невозможно, но приходилось признать, что эта их привязанность – неоспоримый факт.

И Барташова признание этого факта несколько напрягло и заставило серьезно задуматься: а так ли это хорошо? И чем для Петьки обернется такая дружба? Вот выйдет эта Мира замуж, или уедет куда, или перестанет с ним общаться по каким-то иным причинам и мотивам, а ребенок будет страдать, переживать и печалиться? Так, что ли?

Нет, его ребенок страдать и переживать не будет! Хватит с него мамы с ее криком ненормальным.

Но что делать сейчас с этой Петькиной привязанностью, Барташов еще не решил.

Мира. Мира.

И имя такое странное. Он посмотрел в интернете – древнеславянское, обозначает «мир» и «лад». Ей идет вообще-то: коротко, емко и немного загадочно.

Надо честно признать: она очень интересная девушка и на самом деле довольно загадочная. Что у нее там, например, за нервное потрясение такое случилось, следствием которого потом стала мутация голоса?

Что такое она пережила?

И эта ее отстраненность.

Она приняла его извинения и предложенное им примирение, но была вежливо холодна с Барташовым, явно дистанцируясь, и держалась совсем не так, как при первом их знакомстве. Тогда она была гостеприимной хозяйкой, мудрой женщиной, искренне сочувствовавшей человеку, попавшему в трудные обстоятельства, и чистосердечно предложила помощь. Улыбчивой, ироничной и доброжелательной.

Ему было легко и как-то очень свободно и приятно с ней общаться. На самом деле приятно. И… наверное, светло, спокойно и весело, что ли.

А теперь она держит дистанцию и холодит на расстоянии.

И Барташов вдруг осознал, что его это по-настоящему задевает и он так не хочет. Ему нравилось, как было раньше, он ей даже доверял, что вообще выходило за рамки возможных допущений.

– Значит, вернем, как было прежде, – постановил он.

Тем более что требовалось четко понять и разобраться: что это за девушка на самом деле и нужно ли ее допускать так близко к сыну.

Андрей поставил чашку на столешницу и отправился спать.

Коля зачастил с напоминаниями о себе.

Он звонил, рассказывал про новый театр, про коллектив и их правила существования. Писал ей в соцсетях и «лайкал» любой пост Миры, даже проходной и тупой, и любую фотку лайкал, и отправлял послания в стиле: «люблю-жду-навеки твой». Иногда поджидал ее с букетом после работы на телевидении и вез домой, покупал какие-то деликатесы и доставал для нее экологически чистые фрукты-овощи, зная, как она их любит.

Мира вздыхала, принимала его знаки внимания и ухаживания, но неизменно закрывала перед ним дверь.

Вот и в пятницу вечером он позвонил и стал настойчиво приглашать пойти в субботу вдвоем в кино, а после в ресторан, да не простой, а новый, суперизвестный, пользующийся повышенным спросом. Уговаривал, канючил, обещал при встрече не касаться темы его безответных чувств.

– Я не знаю, что у меня завтра, – слабо отбивалась от его штурма Мира. – Может, работа, мне редактор только утром сообщит.

– Ну, после работы, – настаивал влюбленный Коля.

– Я не знаю, насколько это затянется, – ничего не обещала Мира.

Почему она его не посылала? Жестко, без вариантов и однозначно?

Во-первых, потому что уже пробовала, хватало движущей силы такого «посыла» максимум на неделю, потом робко, по чуть-чуть: «Привет-привет, как живешь…» – Коля восстанавливал общение, и в итоге все возвращалось на круги своя. Хорошо хоть, теперь не приходилось работать вместе, она бы с ума сошла, наверное, от его постоянного присутствия.

Во-вторых, и по-честному, как на духу: Ростошин был мужчиной-то видным, не абы каким задрипанным: высоким-стройным, спортивным, внешне привлекательным. Когда они ходили куда-нибудь вдвоем, многие женщины и девушки смотрели на него с большим интересом и часто откровенно заигрывали, раздавая авансы. И, в общем-то, Коля сам по себе интересный человек и неплохой друг. Ну, переклинило мужика на девушке, и что теперь? Всякое бывает в жизни и такое тоже, пройдет рано или поздно.

А при том, что в данный момент у Миры не было мужчины и каких-то сердечных привязанностей, посылать его очень уж далеко она не торопилась и честно себе в этом признавалась. Но и до тела своего и в свою жизнь не допускала.

Женщины. Что с них возьмешь? Своя логика поступков.

– В общем, не знаю… – устала препираться Мира, – завтра посмотрим, – и резко попрощалась: – Пока.

И нажала отбой. Но трубка тут же запиликала вызовом у нее в руке.

Ого! Барташов А.А…

– Да, – ответила Мира нейтральным тоном.

– Добрый вечер, Мира Олеговна, – поздоровался он веселым голосом.

– Добрый, Андрей Алексеевич, – отозвалась она приветствием.

– Вы знаете, Мира, Петька нас тут всех извел: требует встречи с вами и говорит, что соскучился. Вот я и подумал: давайте завтра встретимся втроем. Вы не против?

– Да я с Петенькой всегда рада встретиться, – смягчила тон Мира. – Только у меня, скорее всего, будет утром запись на телевидении.

– И во сколько вы освободитесь?

– Думаю, часа в четыре.

– Вот и замечательно. Тогда мы за вами подъедем на машине, заберем и пойдем куда-нибудь пообедаем, а потом погуляем.

– Хорошо, – недолго посомневавшись, все же согласилась Мира.

Они договорились о деталях и вежливо распрощались.

Собственно, она понимала, что дело не совсем в Петьке, вернее, в нем в первую очередь, но еще и его заботливый отец желает выяснить что-то для себя.

Наверняка, загадочную природу такой неожиданной привязанности сына к чужой тетке? А может, и еще что-то. По крайней мере, Миру бы такая сила чувств ее ребенка к малознакомому человеку очень бы сильно насторожила.

Она не то чтобы все еще держала обиду на этого Барташова, нет – Мира прекрасно понимала, почему он ей тогда на пляже наговорил грубостей и обвинил в ревности – он нормальный мужик, который любит своего сына и старается его защитить от любых возможных угроз и проблем. Это понятно.

Но что-то он задел в ней такое, такое… непонятное пока ей самой, что вызвало в ее душе легкую неприязнь и желание держаться от него на расстоянии.

Что именно? Надо спокойно садиться, копаться в себе, разбираться и давать честный ответ. А лень, устала, и не хочется этого психологического самокопания с туманной перспективой результата.

И так хорошо. Что ей этот господин Барташов? А ничего.

– Коля пролетает со своим свиданием, – улыбнулась Мира, произнеся это вслух.

– Мира!! Мирочка, моя!! – кинулся ей навстречу Петька, когда она подходила к их машине.

– Петя!! Петенька!! – вторила она ему, иронично, подхватив на руки и прижав к себе.

Привычно уже испытав волну нежности и чего-то более сильного, как волна изнутри.

– Папа сказал, мы сегодня с тобой будем гулять!! – сообщил малыш, от восторга сияя глазами.

– Будем! – улыбалась ему Мира, расцеловала в щечки и поставила на землю.

– Здравствуйте, Мира, – подошел к ним Барташов.

– Здравствуйте, Андрей Алексеевич, – сдержанно улыбнулась она мужчине.

– Давайте просто Андрей, – предложил тот. – Алексеевича мне и на работе хватает.

– Давайте, – легко согласилась девушка и бодро поинтересовалась: – Ну что, у вас есть какая-нибудь программа?

– Сначала обедать, – озвучил намеченный план Барташов. – Тут недалеко есть один хороший ресторанчик с очень приличной кухней.

– Тогда обедать? – посмотрела Мира на Петьку. – А там и обсудим дальнейшие планы?

– Обедать! – по привычке активно кивнул радостный пацан. – И обсудим!

В ресторане выяснилось, что проголодались все трое, поэтому первые минуты были заняты едой и коротким обменом впечатлений от подаваемых блюд. Утолив голод, принялись обсуждать, куда пойти дальше, где бы было интересно и увлекательно малышу.

– Я знаю один детский развлекательный центр недалеко от нашего театра и почти рядом с моим домом, – вспомнила Мира. – Я слышала о нем только хорошие отзывы. У них множество каких-то соревновательных игр и занятий. Бывает так, что родители, проводя день рождения своих чад, сначала привозят деток к нам на спектакль, а потом отвозят в этот самый центр. Или наоборот: сначала туда, потом к нам. Так сказать: комплексная программа. Поедем, разведаем? – улыбалась она Петеньке.

– Разведаем!! – подняв от радости ручки вверх, громко согласился ребенок.

С детским центром они, как выяснилось, несколько погорячились – покою Мире и Барташову там не перепало никакого. Петька потребовал, чтобы они все вместе принимали участие во всевозможных соревнованиях и играх: ползали с ним по мини-скалодрому, бегали по загадочным лабиринтам, соревновались с другими родителями, пели песни хором – и в иной череде заданий.

И так укатал их, что на очередном развлекательном этапе Барташов с Мирой честно и безоговорочно капитулировали:

– Знаешь, Петя, – задумчиво рассматривая огромную черепаху, в которую предлагалось залезть и, просунув ноги в специальные отверстия, бежать, соревнуясь с другими семьями, призналась Мира, – черепаху я, пожалуй, не осилю.

– Мирочка-а-а, – ныл, уговаривая, Петька. – Мы быстро-быстро побежим и всех победим!

– Петя, – пришел Мире на помощь Андрей. – Я видел гораздо более интересую игру вот там, – и махнул куда-то неопределенно рукой.

– Какую? – тут же загорелся любопытством Петька.

– Идем, покажу.

Игру нашли для маленьких деток под руководством двух ведущих. Не такую активную, как все, что выпало Мире с Барташовым «перенести» до этого, но занявшую шустрого парня надолго. К тому же там было много других деток, с которыми Петьке было интересно.

– Вон кафе, – кивком головы указал Андрей, – оттуда Петьку будет хорошо видно. Идемте, посидим, хоть отдохнем. Честно говоря, он меня совершенно умотал.

– Очень энергичный мальчик, – посмеялась Мира.

– А как так получилось, что вы стали актрисой? – «открыв» дружескую беседу, полюбопытствовал Барташов, когда они сели за столик и официант принес им чайничек чая и какие-то легкие десерты.

– Да как-то само собой, – помахала рукой Петьке Мира и повернулась к нему. – Когда я устраивала для сестры и деток, лежавших вместе с ней в палате, представления всякие, тогда и поняла, что у меня есть определенные актерские способности.

Она объявила о своем желании стать актрисой семье, и папа сразу же устроил ее на театральные подготовительные курсы, на которых выяснилось два факта. Первый – способности у девочки таки имеются, и весьма крепкие, и талант к ним прилагается. А вот второй факт оказался куда как неприятным при таких способностях – у Миры обнаружился страх зрительного зала.

Такой себе серьезный страх.

Причем, что интересно, когда она выступала перед родными, знакомыми и друзьями – все было нормально и никаких треморов нервных и зажимов ненормальных, сколько бы этих знакомых и близких ни набилось в том зале. Но стоило ей выйти на сцену, когда в зале сидели незнакомые люди, простые зрители, у нее случался дикий ступор и она не могла произнести ни слова.

Поэтому, посовещавшись с родными, выбрали для Миры кукольное отделение института, потому что за ширмой человека не видно, а ему не видно зрителей, если он не захочет.

Надо сказать, что Екатеринбургский государственный институт, куда собралась все же поступать Мира, пользуется законным уважением и высочайшим рейтингом среди театральных вузов страны и дает очень серьезную актерскую школу.

На первый тур прослушивания девочка Мира пришла в короткой юбочке в складку, в какой-то незамысловатой блузочке, с простецкой прической и без макияжа. Дите дитем, лет четырнадцати, не больше.

Смело встав перед приемной комиссией, Мира решительно выдохнула и принялась читать с большим проникновенным чувством и артистизмом стихи Маяковского… мощным, низким, насыщенным мужским баритоном.

Преподаватели за длинным столом начали смеяться со второй произнесенной ею строчки, и под конец стихотворения они уже буквально валялись на столах, утирая текущие от хохота слезы.

– А что… – крутил головой, вытирая слезы с глаз большим тряпичным платком, председатель комиссии, не в силах нормально говорить. – Что ты еще… – захохотал он, но превозмог себя, – … подготовила, девочка?

– Басню Крылова, – уведомила добросовестная абитуриентка.

Что еще? Да, она подготовилась серьезно, как подобает – в репертуаре, который она намеревалась предложить комиссии, имелся обширный выбор – песни и пляски, и еще стихи, и проза, конечно же, – а как же, подготовилась!

– Ну, давай Крылова, – немного успокоившись, разрешил преподаватель.

Она и дала! Каждого зверя его голосом, с характерными звуками, присущими тому или иному животному, и назидательный текст от автора старческим мужским голосом.

Преподаватели сразу же залились слезами, без предварительного разогрева, пропустив начальную стадию веселым подсмеиванием, переходящим в громкий хохот, а потом уже…

– Все! – потребовал главный приемщик талантов вуза. – Все! Хватит! – И где-то даже взмолился: – Больше не надо ничего читать! – Но, не удержавшись, все же полюбопытствовал: – А что ты приготовила из прозы?

– Монолог Настасьи Филипповны из «Идиота», – отрапортовала Мира.

– А-а-а-а, не могу… – буквально простонала бессильно одна из преподавательниц и, уронив голову на сложенные на столе ладони, затряслась всем телом, заходясь в истерическом смехе до остановки дыхания.

– Все! – взревел от хохота председатель комиссии и замахал на Миру двумя руками, в одной из которых был зажат платок, как белый флаг сдачи в плен, и стер новую порцию слез со своих щек. – Иди, девочка! Иди! Сил моих больше нет! Нельзя же так!

– В каком смысле идти? – осторожно принялась выяснять абитуриентка Андреева. – В смысле совсем идти? Я не прошла?

– Иди в том смысле, чтобы я тебя не видел в ближайшее время! – трясся он от смеха и зашелся новым приступом, обратившись к коллегам. – На-на… – хохотал, утирая еще одну выкатившуюся слезу, он, – …стасью …Фи-фи-липповну. – И замахал руками на Миру: – Иди! Иди уже! А то мы тут помрем все!

– Поняла, – убитым голосом произнесла Мира.

Развернулась и побрела, совершенно потерянная, к выходу.

– И больше никуда не ходи! – распорядился он ей в спину. – Мы тебя берем!

– Как берете? – обернулась резко девочка Мира, чувствуя, как заколотилось сердце от надежды.

– Безоговорочно.

Миру зачислили на первый курс без всяких вступительных экзаменов. Вообще без всяких, даже общеобразовательных. Тем более что девочка с таким дарованием поступала на кукольное отделение и собиралась стать артисткой театра кукол, а там голос – одно из самых важных составляющих.

И все последующие годы ее обучения ректор, которым оказался тот самый председатель приемной комиссии, каждый раз встречаясь с Мирой в коридорах института, начинал безудержно расплываться в улыбке.

А уж после ее знаменитого этюда, сталкиваясь с ней, сразу же принимался похохатывать и крутить довольно головой.

Да, про известный на весь институт этюд.

На первом курсе на занятиях по актерскому мастерству их руководитель дал задание придумать и отыграть короткий индивидуальный номер каждому студенту группы.

Ну, ребята подобрались сплошь талантливые, креативные, придумывали такие фантастические номера, что только держись – фонтанировали идеями и талантами. Вообще-то классно получилось практически у каждого.

Но выступление Миры…

Она была последней. Преподаватель уже явно устал от затянувшегося показа. Одногруппники, отыграв свои номера, сидели в зале и нервничали, ожидая оценок, которые должны были огласить вместе с разборами выступлений, после последнего номера, и всем не терпелось поскорей уйти.

И тут на сцену вышла Мира.

В школьной форме восьмидесятых годов: закрытое коричневое платье с длинным рукавом, с подолом до середины бедра, в белом фартучке поверх него, в белых гольфиках, один из которых съехал по голени, собравшись гармошкой на щиколотке, в детских туфельках. На голове два высоких хвоста, перевязанные белыми бантами, и никакого макияжа.

Она тащила с собой самую большую, какую только смогла найти во всем институте, гитару, чуть ли не с себя ростом.

Подойдя к микрофону, объявила звонким девчоночьим голосом пламенной пионерки:

– Выступает Мира Андреева! Старинный русский романс «Отцвели хризантемы».

Уселась на стоявший у микрофона стул, практически потерявшись за этой огромной гитарой, из-за которой торчала только ее голова в пышных белых бантах, хмуря брови, сосредоточенно подстроила лады на грифе, после чего сделала нужное, «вдохновенное» лицо, настраиваясь на лиризм произведения, и затянула прокуренно-пропитым низким сиплым голосом прожженной шалавы с воровской малины:

– В том саду, где мы с вами в-с-т-ретились… – старательно, с особым чувством, прикрывая глаза, с нажимом выговаривала буквы в последнем слове.

– …Ваш любимый кус х-хр-ризантем расцвел. И в гр-руди моей расцвело тогда, – на следующем слове она совсем уж расстаралась, выговаривая и растягивая каждую букву, – …ч-у-в-с-т-в-о первой, нежной л-ю-ю-бви.

Несколько мгновений из зала не доносилось никаких звуков, отчего казалось, что никто вообще никак не реагирует на ее выступление, и вдруг эта напряженная шоковая тишина неожиданно и резко раскололась дружным неудержимым гоготом.

Их руководитель обливался слезами, плечи его тряслись в приступе гомерического хохота, один из студентов и вовсе обессиленно сполз с кресла на пол, задыхаясь от смеха. Народ стонал, плакал, рыдал, заваливаясь боком на ручки кресел и складываясь пополам от бессилия, и хохотал до колик и икоты.

Мира допела. Поднялась со стула, поклонилась, изобразив лицом юношеское рвение, посверкивая пионерским взглядом, и удалилась со сцены, волоча за собой гитару, оставив зрителей в клиническом состоянии полного бессилия перед удушающим хохотом.

Все!

Потом этот номер стал одним из ведущих в их студенческих капустниках, как, впрочем, и все другие номера, которые готовила и показывала Мира.

– Вот так и училась, – улыбнувшись воспоминаниям, закончила она.

– Ох, – покрутил бессильно головой Барташов, который отсмеялся всласть, тем более она ему тут же по ходу напела, как звучал тот романс в ее исполнении, тем же голосом пропитой марухи. – Хотел бы я на это посмотреть.

– У меня есть запись. Может, когда-нибудь при случае покажу.

– Обязательно, – потребовал он и закрепил: – Все, обещали!

– Да у нас много ярких студенческих номеров и выступлений было, бывали и гораздо более интересные, всех и не упомнишь.

– Еще более? – веселился Барташов и спросил: – А как в Москву перебрались?

– Так я же из Москвы. Меня к отцу отправили, когда голос потеряла, сменить обстановку. Там и поступила. Поселилась в общежитии. Папа был против, но я настояла. Так вышло очень удобно, мы же пропадали в институте, иногда даже оставались там ночевать, влюблены были в свою учебу. А когда закончила, поняла, что соскучилась по Москве и хочу домой. К тому же нас приезжали прослушивать руководители трупп, и я получила сразу несколько предложений из столичных театров. Мама с отчимом решили выделить мне отдельную квартиру и перевезли к себе бабушку, маму отчима. Поэтому я выбрала театр, который находится ближе всего к моему дому.

– Наверное, это тяжело кукол носить во время спектаклей? – искренне интересуясь, расспрашивал Андрей. – Да еще на вытянутых руках. А вы, уж извините, не производите впечатления сильной девушки.

– Это обманчивое впечатление. Сразу видно, что в кукольном театре вы ни разу не были. Кукольные театральные представления бывают разные. Так называемые перчаточные – это когда кукла надевается на руку, как перчатка; ростовые – это на вытянутых руках; и марионеточные – это на нитках. В нашем театре представлены все три варианта, я работаю с двумя, перчаточными и ростовыми. Вот с последними бывает трудновато, – интригующе улыбнулась она, выдержала небольшую паузу и легко рассмеялась. – У нас есть помощники при работе с куклами. А наши мужчины-артисты вообще парни накачанные. Многие красивые, фактурные мужчины, им бы героев играть на сцене и в кино. А за ширмой там другое, там кукольная пластика, кукольный голос. Это мне проще, это моя стихия, к тому же у меня страх зрительного зала, а за ширмой мне комфортно, – и она резко перевела дыхание, переключила тон голоса с повествовательного на расспрашивающий. – Ну, а вы, Андрей, как стали главным инженером такого крупного предприятия?

– Самым банальным образом, – улыбнулся Барташов. – По блату.

– А ничего там не грозит стратегически значимому производству страны, если главный инженер завода работает по блату? – приподняв иронично бровку, спросила Мира.

– Ну, кое-что я все-таки умею, не совсем уж и блатной товарищ, – усмехнулся Андрей.

И отчего-то легко и просто, без каких-либо душевных неудобств, принялся ей рассказывать.

В общем-то, ничего выдающегося в биографии Андрея Алексеевича Барташова и не числилось, профессию выбрал, что называется, идя по стопам отца.

Алексей Матвеевич был инженером и работал ведущим специалистом на крупном предприятии. К инженерной работе у отца с младенчества имелось врожденное дарование и стремление, помноженное на талант изобретателя, причем во всех сферах жизни, как в профессиональной, так и в обычной, житейской, бытовой.

Сколько себя помнил Андрей, отец постоянно что-то мастерил, придумывал и прилаживал в хозяйстве, что существенно облегчало мамину работу по дому и качественно улучшало их жизнь.

Так, например, он изобрел и сделал сам мощный, удобный и хваткий погружной миксер еще в те времена, когда никто в стране и слыхом не слыхивал, что это за штука такая, а мама уже с удовольствием и сноровисто пользовалась, на зависть всем подругам.

Модернизировал тяжелую, громоздкую стиральную машинку, превратив ее в удобнейший агрегат, который сам менял воду и отжимал белье. И таких вот изобретений, превосходивших по качеству и эксплуатационным характеристикам все промышленные аппараты и механизмы, Алексей Матвеевич придумал, собрал и наладил множество.

И, разумеется, маленький сынок постоянно вертелся возле него, ужасно любопытствуя и задавая кучу вопросов. Таким вот простым образом выявилась и у Андрея наследственная тяга к механике и инженерии.

В школе он учился замечательно, точные науки ему давались легко и просто, да и по гуманитарным он, стараниями мамы, не отставал.

Поступил в институт после школы, учился в охотку, с интересом, стал негласным лидером всего курса, был он подростком с характером, не сказать, что самым простым – упертым, целеустремленным, с врожденными лидерскими качествами и четким внутренним стержнем.

К окончанию института встал непростой вопрос о трудоустройстве, заработке и дальнейшей профессиональной жизни в целом. В стране только за двухтысячный перевалило. Что у нас там с производствами и востребованностью технических, инженерных кадров? Вот именно.

И пошел бы Андрей Алексеевич как пить дать трудиться в каком-нибудь холдинге менеджером. И, скорее всего, при его-то характере и целеустремленности доработался бы до топ-менеджера высшего звена, а то, может, и больше.

Но все это было настолько не его и так далеко от его устремлений, желаний и талантов, что Андрей был готов идти куда угодно, хоть старшим механиком в ремонтные мастерские или банальным автослесарем, лишь бы по специальности.

Но, как говорят в Одессе: «Ви ищете работу? Таки есть их у нас».

У Алексея Матвеевича имелись три закадычных друга, с которыми он дружил с первого курса института, и были они ближе, чем родные братья. И что неудивительно, каждый из них сделал весьма приличную карьеру в жизни.

Вот один из его друзей, Юрий Николаевич, и предложил Андрею пойти работать на завод, где он служил заместителем директора, в научно-экспериментальный цех инженером.

А работал Юрий Николаевич на заводе, входящем в состав только-только начавшего возрождаться, буквально из пепла, военно-промышленного комплекса страны.

Так Андрей оказался засекреченным и сильно востребованным специалистом. И отработал на том предприятии восемь лет, сделав несколько открытий и неплохую карьеру.

А через восемь лет его позвал к себе второй друг отца, Игорь Олегович Богомолов, лично порекомендовав его кандидатуру правительству, когда набирал штат специалистов на новый, строящийся завод.

Вот так Барташов и оказался на этом заводе. Начинали они с коллективом работу еще на стадии строительства, и ему, как будущему главному инженеру, пришлось самому проверять и контролировать каждую гайку на устанавливаемом оборудовании.

– Вообще, мы тогда не спали практически, – делился он с Мирой. – Монтаж велся беспрерывно, в три смены, а мы проверяли каждую мелочь, вплоть до калибровки шурупов крепления, – и вдруг задорно, по-мальчишески улыбнулся. – Но мне так интересно было, сам не ожидал, что новое дело настолько захватит, пробудит такой азарт испытать, попробовать, освоить эту махину. Сейчас-то уже привык, давно перестал поражаться, но, как ни странно, мне все еще интересно.

– Это здорово, когда так нравится дело, которым занимаешься, – разделила с ним радость творчества Мира. – И это большое везение, найти это самое свое дело.

– Так что, – на выдохе изменил Андрей повествовательный тон на бодрую концовку, – ничего выдающегося в моей биографии нет. И никаких потрясений и жизненных перипетий я не проходил. Работал и работал себе, хоть и по блату, – усмехнулся вдруг. – Похвастаюсь: тут на днях кандидатскую защитил.

– Да-а? – с уважением протянула Мира. – Это респект. И как вы совместили науку и работу?

– Неожиданно как-то получилось. Увлекся одной идеей, на этапе монтирования и налаживания оборудования, занялся ею вплотную, сделал расчеты, описание, провел стендовые испытания, а с нами работали ученые, настояли на оформлении разработки. Я сделал и забыл, отложил, так генеральный настоял в приказном порядке сдать все положенные минимумы и защититься. – И нахмурился на секунду, словно тень по лицу прошлась. – Только вот, к великому сожалению, отец умер два года назад, не дожил. Он всегда гордился моими достижениями, даже самыми незначительными, еще с детского сада, когда я на дерево влез, спасая соседскую кошку. Он вообще был такой, знаете, настоящий отец, умел и знал, когда и как правильные слова сказать сыну, как поддержать.

– Болел? – посочувствовала Мира.

– В том-то и дело, что нет. Умер в секунду, схватился за сердце, и всё – тромб, – вздохнул горестно Барташов, сам не понимая, отчего вдруг доверительность такую проявил по отношению к этой девушке. – Совсем молодой и здоровый мужчина.

– Соболезную, – искренне, от сердца произнесла она.

– Благодарю, – кивнул Андрей, сетуя на себя за то, что вдруг, непонятно с чего, так разоткровенничался, – это было слишком неожиданно. Слишком.

– Чего вы тут сидите?!! – прокричал подскочивший к ним Петька, спасая отца родного от нахлынувшей искренности.

Он был весь взмыленный, как маленький конек после галопа, перевозбужденный, щечки его алели, глаза сверкали.

– О-о, – протянул Барташов, быстро подхватив сынка, усадив к себе на колени и ощупывая. – Да ты вспотел весь, Петька.

– И чего, что вспотел?! – фонтанировал энергией ребенок, шустренько подхватил чашку отца и жадно допил из нее чай.

– Есть хочешь? – спросил ребенка отец.

– Хочу! – звонко отрапортовал Петька.

– Сейчас закажем что-нибудь…

– А может, не надо заказывать, – остановила Андрея Мира. – Мой дом совсем рядом. А я вчера пирог испекла с капустой и грибами, и компот есть, и картофельные зразы тоже с грибами.

– Хочу картофельные зразы!! – заголосил радостно Петька, подскакивая на коленях у отца.

– Похоже, что мы согласны, – усмехнулся Барташов.

– Тогда вперед, – призвала их к движению Мира.

Петька заснул, не доев пирог, кусок которого так и держал в одной ручке, другой обнимая стакан с компотом, стоявший перед ним, когда его головка бессильно опустилась на стол.

– Готов, боец, – усмехнулся Андрей и посмотрел на Миру, спросив с сомнением: – Ну, что, мы поедем, наверное?

– Давайте его уложим в мою кровать, – предложила Мира. – Пусть там поспит пока. А вы, никуда не спеша, спокойно посидите, отдохнете и поужинаете.

– С удовольствием, – согласился с таким планом Барташов и пожаловался: – «Никуда не спеша» это вы даже представить себе не можете, с каким удовольствием.

Уложив Петьку, они, не сговариваясь, постояли, глядя на мирно спящего малыша, такого замечательного и милого в своем младенческом сне, тихо вышли из комнаты и вернулись в кухню.

Мира разогрела порцию зраз и кусок пирога, заварила свежий чай и выставила все это на стол.

Сели. И теперь уже спокойно, только сейчас ощутив в полной мере, насколько умаялись за суматошный день, без суеты и торопливости, где-то даже лениво, они ужинали и беседовали.

– Вы такие молодцы, что укладываете Петеньку рано спать, – похвалила Мира.

– Да это все мама. Она же всю жизнь проработала преподавателем русского языка и литературы, еще той, старой школы и закалки. Она считает, что разрешать детям бодрствовать и играть до ночи – это преступление, за которое родителей следовало бы наказывать.

– Как и давать им электронные приборы и гаджеты? – улыбнулась Мира.

– А это вообще запрет запретов, – хмыкнул Барташов.

– Мне кажется, это неоднозначная проблема, – высказала свою точку зрения Мира. – Никуда ведь не деться, дети живут в современном мире и в его реалиях, значит, им придется его осваивать. Хотя это все очень спорно и до конца не изучено.

– Вот именно. Мама считает, что пофиг на современность, детский разум настолько гибок, что освоит он всю эту фигню мгновенно, а потому и незачем с раннего детства обучать малышей и забивать мусором их головы. К тому же, скажем, к Петькиным семи годам будет новое поколение гаджетов, с новыми инновациями и наворотами. Гораздо более упрощенными для пользования, и зачем тогда ему осваивать сегодняшние модели.

– И вы с этой теорией согласны?

– Я на распутье, – усмехнулся Барташов. – Но поскольку воспитывает его и занимается им мама, то предоставляю ей в этом деле карт-бланш. Тем более, если судить по мне, у нее это неплохо получается. – И перевел «стрелки» на девушку: – У вас ведь тоже, Мира, как я успел заметить, с детьми очень здорово выходит общаться, вы с ними замечательно ладите.

– Я? – удивилась Мира и позволила себе признание: – Вот уж нет. Я абсолютно уверена, что они умнее меня и заняты только тем, что проверяют, насколько можно «продавить» эту тетку в манипулировании ею. И не только меня, а любого взрослого. Поэтому я стараюсь держаться от детей на расстоянии, с куколками перед ними поиграла, и хватит.

– А как же Петька? – сильно подивился такому признанию Барташов.

– Петя-я… – задумчиво протянула Мира. – Это совсем другое.

– Что? – посмотрел он на нее внимательным, изучающим взглядом.

– Не знаю, – глядя Андрею в глаза, призналась Мира. – Сама не знаю.

– Объясните, что вы чувствуете. – Он смотрел на нее внимательно, став в момент сосредоточенным, настороженным.

– Это трудно, Андрей Алексеевич, – снова обратилась к нему с отчеством Мира. – Я и себе-то этого объяснить не могу, а уж другим… И, честно говоря… а, да ладно, – резко выскочила она из той зыбкой, неожиданно возникшей между ними атмосферы откровенности.

И закрылась. Он это не просто увидел, а прямо-таки почувствовал, как будто что-то захлопнулось, закрылось у нее внутри. И противостоял ее отступлению:

– Вы на меня все еще обижаетесь за то, что я тогда наговорил вам на пляже, Мира? – осторожно, проникновенно понизив голос, спросил он.

Она молчала. Молчала и смотрела на него в упор, что-то непростое решая про себя. Барташов не торопил, ждал, неосознанно затаив дыхание, чувствуя каким-то наитием странную важность этого момента, словно они подошли к чему-то значимому, переломному.

И смотрел на нее, смотрел.

И уловил, ощутил, когда она решилась…

– Нет, – чуть вздохнув, ответила девушка, не отводя глаз от его прямого взгляда. – Я не держу на вас обиды. Мне думается, что в чем-то вы были правы, и это задевает меня сильнее, чем я могла бы представить. Наверное, да, в какой-то мере я ревную Петю к его матери. Мне непонятна природа моего отношения к Петеньке и тех сильных чувств, что я испытываю к этому ребенку. Он для меня… – она покрутила рукой, подбирая определение – …родная душа, что ли. Это что-то… – она снова запнулась и постучала себя пальцами по груди у сердца, – …очень глубокое, сильное, личное. Я не понимаю, как это произошло и почему так, и это меня до сих пор обескураживает и, наверное, немного пугает.

– Меня тоже пугает, – признался Андрей тихо, отчего-то севшим голосом. – Эта ваша с ним ненормальная привязанность. Хотя бы потому, что так не бывает…

Они смотрели друг другу в глаза, и в следующий миг произошло нечто поразительное, нелогичное, даже, наверное, невозможное, потому что так не бывает, а если и бывает, то бог знает где и с кем! Но что-то неизвестное, мощное и властное происходило между ними сейчас.

Словно мера откровенности, которую позволила себе Мира, распахнула перед ними некую незримую дверь, и они вместе, перешагнув ее порог, попали в иное пространство, в котором открылась им истина чистая, не замутненная ничем, никакими условностями, обманными представлениями, правилами и просто человеческими глупостями и зашоренностью собственных иллюзий и представлений.

И в свете этой открывшейся истины они внезапно почувствовали поразительное, небывалое единение друг с другом, как нечто естественное и единственно правильное – единение душами и телами. Это не было той самой банальной «проскочившей искрой» притяжения, которую принято упоминать, не было любовью с первого взгляда, не было животным притяжением и не было безумной страстью и взрывом химических реакций в теле – это было мгновение какого-то запредельного чувствования друг друга, откровения, распознавания на каком-то ином уровне абсолютной душевной открытости, постижения всей полноты жизни, вселенной каждого из них.

Абсолютное узнавание на всех уровнях. И один вздох.

Их не швырнуло в объятия друг друга, они не слились в долгом поцелуе, их не кинуло в лишающую разума страсть… Для них это все происходило по-другому, на ином чувственном и духовном уровне.

Они смотрели друг другу в глаза, как во вселенные погружались – он в ее, она в его, которые, как оказалось, пересекаются и сливаются в одну.

И ясно понимали, что вот здесь и сейчас их жизнь переменилась безвозвратно, наделив их знанием об этом странном единении и удивительном совпадении их жизней, судеб и душ.

И уже ничего и никогда не будет, как прежде.

Смотрели в глаза…

И со всем этим объемом нового, вошедшего в их сознание, надо было что-то делать… Немедленно, прямо сейчас!

– Надо Петьку отвезти домой… – просипел Андрей севшим от силы переживаемых эмоций и духовного потрясения голосом.

– Надо, – прошептала Мира.

И оба услышали то, что он не произнес вслух, – «отвезти и вернуться».

Барташов быстро встал из-за стола, прошел в спальню, подхватил сына на руки. Мира, собрав вещи ребенка и ключи от машины, открыла перед Андреем дверь квартиры и пошла вперед, отпирать машину, помогая устраивать спящего Петьку на заднем сиденье.

Они остановились возле водительской дверцы, смотрели друг на друга так же, как там, в квартире, продолжая все погружаться и погружаться в новый, распахнувшийся перед ними мир, и снова молчали, немного прибитые силой и мощью этого удивительного откровения.

– Я быстро, – пообещал Барташов, разбив наконец это их молчание.

Мира кивнула и отошла. Он сел за руль, завел мотор, опустил стекло, снова посмотрел на нее долгим взглядом и начал выруливать с парковки.

Мира стояла в кухне у окна, смотрела в ночь и ждала его возвращения.

Оставив дверь незапертой, стояла и ждала.

Час. Два. Три.

Она была уверена, что Андрей не попал ни в какую аварию и с ним ничего не случилось, что они с Петькой благополучно доехали домой.

И ждала.

Через три с половиной часа Мира заперла дверь на замок и легла в кровать, положив рядом с собой на подушку смартфон, чего никогда не делала, всегда оставляя его в прихожей на ночь и выключая звук.

Утром первой ясной и четкой мыслью Миры Андреевой было понимание того, что Андрей Барташов не приедет.

Ни сегодня, ни завтра. Никогда.

Она встала и начала собираться на работу.

Мир не остановился и не рухнул, жизнь не оборвалась и продолжала свое обыденное течение.

Просто, в который раз за свою жизнь, Мира стала другой этим утром.

Уложив сына, Барташов застыл у окна в своей комнате и, засунув кулаки в карманы брюк, смотрел в ночь, точно зная, что где-то там вот так же стоит сейчас у окна Мира и смотрит в эту же темноту.

И ждет его.

Весь сегодняшний день, проведенный с ней, стал для Барташова настоящим, огромным потрясением.

Он открыл для себя необыкновенную девушку Миру, которую не знал и проглядел при всех предыдущих встречах. Он наблюдал за ней, когда она смеялась и шутила, когда хмурилась, вспоминая что-то неприятное. Смотрел и ощущал рецепторами всей своей чувственности и поражался глубине и многомерности этой женщины.

Он хохотал вместе с ней, когда они лазали по скалодрому, а потом старались победить другие семьи в соревнованиях и играх, в которые затягивал их Петька. Он заглядывал в ее темно-синие глаза, так похожие на глаза его сына, и чувствовал, что доверяет ей так, как не доверял никому в своей жизни. И дивился этому невероятно, не понимая себя и поражаясь самому себе.

В какие-то минуты, пусть мимолетно, но Андрей чувствовал себя с ней, как с самым близким другом, а потом вдруг ощущения менялись, и она становилась ему непонятна, недосягаема и загадочна. Она была то бесенком, веселящимся подростком, то мудрой женщиной, то Петькиной подружкой, то таинственной, интригующей личностью.

И что самое поразительное – она не играла! Вот ни разу!

Она была естественна и проста в своем поведении, в каждом проявлении своих чувств и реакций и ничего не пыталась изобразить, не играла никаких ролей.

И это подкупало.

Барташов, конечно, присматривался к ней чисто по-мужски, задавая себе вопрос про половое влечение, и мысленно оценивал – ничего, привлекательная, временами даже очень, но в общем и среднем все так же не его типаж в сфере сексуальных предпочтений.

Но, без сомнения, эта Мира весьма эротически интересная девочка.

К тому же для ограничения возможных сексуальных фантазий и легкого флирта рядом находился естественный «тормоз» – Петька.

Барташову нравилось легко болтать с девушкой, ему ужасно импонировала ее ироничность, она оказалась интересным, умным и очень глубоким собеседником, и ему доставлял удовольствие сам разговор.

Когда они ехали из детского центра, он все поглядывал в зеркало на заднее сиденье, где устроились Мира с Петькой, и непроизвольно улыбался всю дорогу.

Мира предложила Петьке выучить небольшую французскую песенку, переведенную на русский язык, про важный и гордый Пирог, раз уж они едут есть пирог. И Петька повторял за ней текст, особенно стараясь произносить грассирующую «р» и шипящую «ш», и попадать в лад, а когда ошибался, запрокидывал голову, весело хохотал и кидался к девушке, обнимал за шею, и целовал в щеку, и прижимался, а она что-то весело шептала ему на ушко.

И Барташов, в который уже раз, задавался вопросом, что это за любовь у них такая странная, и до сих пор не определился и не знал, как к этому относиться.

А потом случилось это откровение, после которого все изменилось, словно она взяла его за руку и перевела в другое измерение, в котором они находились вроде бы и порознь, но на самом деле были одним целым.

Вот же… Он не смог бы объяснить. Да никто бы не мог – это невозможно постичь, не то что объяснить.

Но то, что Андрей испытал, потрясло его и безвозвратно переменило все в нем как в личности и как в мужчине. Такого чувственного, до восторженного замирания сердца, влечения к женщине, не просто физического, а как бы сразу душевного и духовного узнавания и телесной тяги, он не испытывал никогда и ни к кому. И даже представить не мог, что возможно испытывать столь мощные чувства.

Находясь все еще там, в том измерении, куда они вошли вдвоем, он спешил отвезти Петьку и всеми своими устремлениями рвался, торопился вернуться к ней и прижать к себе, вдохнуть ее запах, почувствовать ее всю, по-настоящему, погрузиться с головой и безвозвратно в мир под названием Мира…

И опомнился, когда его, со спящим сыном на руках, встретила мама, открыв дверь.

– Ну, вы загулялись, – улыбаясь, сказала она, пропуская Андрея вперед, – заигрались совсем.

И Барташова словно переключило от этих ее слов. Как стукнуло что-то в голове.

Он помог маме переодеть и уложить Петеньку, выключил верхний свет и зажег небольшой ночничок, подошел к окну и посмотрел за стекло.

Да, это мама очень верно заметила: «Заигрались они».

Барташов никогда по-настоящему не любил женщину. Увлекался, влюблялся, бывало, сильно желал, но глубокого чувства не испытывал никогда, даже срывающей все ограничения жгучей страсти не случалось в его жизни. Легко вступал в отношения, легко расставался и заводил новые.

Не испытывал мук ревности и тяжелых переживаний расставания, к тому же его не бросила ни одна женщина, если не считать Элку с ее маниакальным стремлением построения карьеры.

И, по всей видимости, теперь расплачивается именно за это.

Но то, что сейчас с ним произошло, рушило все прежние представления. Барташов, рациональный человек, привыкший апеллировать точными расчетами, наукой, цифрами, прагматик и практик, даже не пытался отрицать того, что испытывал, и подвергать сомнениям – настолько это было настоящим, реальным и мощным.

Но он испугался.

Он вдруг понял, что, если «шагнет» сейчас в ту невидимую дверь, что открылась перед ними с Мирой, позволит себе всё целиком, без уверток и страха, позволит этим чувствам окончательно войти в его жизнь и завладеть им и поддастся тому мощному духовному и физическому притяжению – возврата назад не будет.

И когда все это рухнет, не выдержав натиска обычной жизни и каждодневного быта, он разрушится как личность и будет погребен под обломками. И оттуда не выберется уже никогда.

А еще есть Петька, который тоже пострадает от последствий этого разрушения.

Барташов стоял сейчас на краю обрыва, и перед ним открывался неведомый, великолепный мир, обещавший сказочное преображение и чувства, которые он не испытывал никогда – целый космос.

Он всматривался в бездну, переливающуюся звездами неведомой, прекрасной вселенной, а бездна всматривалась в него.

И он отшатнулся. Отступил назад.

Испугавшись.

Когда-то одна мудрая женщина сказала: «Любовь требует мужества». Только сейчас Барташов понял, что она имела в виду.

И не нашел в себе этого мужества.

Через неделю после проведенного совместного дня с сыном и отцом Барташовыми и побега последнего, в следующую субботу, после утренней записи на студии, дневного спектакля и двух важных встреч, умотанная до предела Мира возвращалась домой, чувствуя свинцовую тяжесть.

У подъезда на скамейке сидел Коля, а возле него лежал красавец букет крупных ярко-алых роз. Тяжко вздохнув, Мира устало опустилась рядом с ним на скамейку и смотрела куда-то вперед, в пожухлые, поредевшие кусты сирени.

Посидели. Помолчали.

– Я знаю, ты считаешь меня придурком, – заговорил тихо Ростошин, не глядя на девушку, а тоже куда-то вперед, на увядающие осенние листья. – Да я и сам себя им считаю. Ни за одной теткой никогда не бегал. Да еще чтобы так… как дрыщ последний, унижаюсь, достаю со своей любовью. Знаю, что надо мной весь наш театр потешался, а уж что наши в Сетях про меня выкладывают… – Он помолчал. – Я же не идиот клинический, Мира, я все понимаю. – Он взял букет со скамейки и сунул ей в руки: – Вот. Возьми, – и вздохнул тяжело, – заканчивать с этим надо.

«Все равно, – подумала она отстраненно. – Теперь все равно».

– Рынок уже закрыт, – буднично-уставшим тоном заметила Мира.

– И что? – не понял Ростошин, повернул голову и посмотрел на нее.

– Поехали в магазин.

– Зачем? – недоумевал Коля.

– Продукты купим, холодильник пустой, – объяснила тем же тоном Мира, продолжая смотреть на некрасивый сиреневый куст.

И подумала странной, отвлеченной мыслью:

«Почему кусты сирени так некрасиво переживают осень? Словно болеют и усыхают, а не торжественно опадают. Почему бывают такие растения, которые осенью становятся как короли с королевами, и такие, которые некрасиво, уродливо стареют?»

– Ты не поняла? – переспросил Коля. – Я вообще-то попрощаться пришел.

– Я ужасно голодная. А ты? – повернулась и посмотрела она на него.

– Не знаю, – растерянно протянул Ростошин с сомнением. – Я на нервах.

– Значит, голодный, – решила за него Мира и тяжело поднялась со скамейки. – Потом попрощаешься, Коля. Давай сначала поужинаем.

Они поужинали, и Коля остался у нее.

Посреди ночи, когда, обессиленный и счастливый, Ростошин заснул, как провалился в беспамятство, Мира поднялась с кровати и пошла в кухню.

Она снова стояла у окна и смотрела за стекло в вечно гудящий, никогда не спящий город, подсвеченный мириадами огней, как огромной елочной гирляндой.

«Вот и все, – думалось ей. – Вот и все».

На следующий день Коля перевез к ней свои вещи, и, не сговариваясь и ничего не обсуждая, они стали жить вместе.

Ростошин был хорошим любовником, внимательным и заботливым в бытовых и житейских мелочах, и с его водворением в ее пространство, Мира честно признавалась, жизнь намного улучшилась, как-то упорядочилась и стала гораздо более комфортной.

Она просто жила. Вот так, как выпало и получилось. Жила.

Ее сознание и разум словно раздвоились: одна часть Миры пребывала в том поразительном чувственном пространстве, которое они открыли с Барташовым, и все еще удерживала силу, мощь и красоту этих чувств.

Другая же ее часть двигалась, жила, существовала и что-то испытывала в самом обычном, бытовом и каждодневном режиме, растеряв где-то по пути свою привычную склонность к юмору и радости жизни.

У Коли же, наоборот, с переездом к любимой началась просто-таки полоса везения и небывалого фарта. Ну, первое понятно – он все же дождался свою Миру и осуществления своей любви, но и дела поперли.

Коля за последние три года уже несколько раз участвовал в проходных, эпизодических ролях в кино, а тут прошел кастинг и пробы, и его утвердили в сериал, который снимал весьма достойный режиссер, на одну из ведущих ролей второго плана. На весьма объемную, интересную и крепкую роль.

Это вполне можно было назвать качественным прорывом.

Мира служила в театре и работала на студиях звукозаписи, занималась еще и своим увлечением, которое постепенно перерастало в один из источников дохода и грозило отнимать все больше времени. И ей все чаще приходилось подумывать о переформатировании своего рабочего и жизненного графика с большим упором именно на это увлечение. Которое, к слову сказать, было сейчас для нее хоть малой, но единственной отдушиной.

Но театр бросать ей пока не хотелось.

С другой стороны – ловила она себя на мысли – это хорошо, что она постоянно занята службой, работой и делами, да так, что теперь и выходных-то практически не стало. Хорошо.

Коля был счастлив, доволен, полон оптимизма и любви, он словно летал, а Мира… Мира работала. И на этом все.

Как-то, глубокой ночью, после секса Коля вдруг настолько расчувствовался, что его пробило на признания и откровения и понесло делиться с ней своими чувствами и мыслями.

– Ты такая нежная, добрая, чистая, – поглаживая ее, произносил он особым тихим восторженным тоном. – У тебя есть поразительное, уникальное качество, которого нет в наше время ни у кого: это какая-то беззащитность и непорочность, что ли. Когда я на тебя смотрю, я понимаю, что весь цинизм и вся грязь нашего мира не пристают к тебе. В тебе сохранилась такая искренняя, неизжитая детскость.

– Да, есть такой момент, – иронично хмыкнула Мира. – Внешность у меня – мечта криминала. Идеальная для воровки на доверии и крутой мошенницы.

– А еще почему-то ты любишь на себя наговаривать, критиковать и вообще относишься к себе с иронией, – не сдавался Коля, мягко пожурив ее интонацией.

– Нет, ты вот это все сейчас всерьез излагаешь? – повернулась и посмотрела на него с большим сомнением Мира.

– Разумеется, – убежденно стоял на своем влюбленный мужчина. – Вот смотри, в нашем театре, хоть сто раз детском и кукольном, интриги как в любом взрослом и академическом. Все друг друга подставляют, интригуют, сплетничают, и только ты одна существуешь вне всего этого. Ты как из другого мира. Ни к каким группировкам, дружащим друг против друга, ты не примыкаешь, сплетни игнорируешь напрочь, даже на всякое дерьмо в Сетях не реагируешь, перед начальством не прогибаешься и не лебезишь. И ни про одного человека никогда не сказала ни одного плохого слова. Народ наш актерский чего только про тебя не выдумывал и не предполагал, а уж нес такое и всякое. Но когда поняли, что тебе все это глубоко пофиг и тебя весь этот бред и наговоры даже не задевают – отстали. Решили, что блаженная какая-то или у нее крутой покровитель имеется, вот и по фигу ей все: работает и ничего не боится. А я сразу понял, что это просто твоя истинная суть – к тебе грязь не прилипает, потому что ты чистая внутри.

– Серьезно? – саркастически переспросила Мира. – Вот взял и такое про меня понял? – и рассмеялась. – Да мне на самом деле по фиг, понимаешь? – и раздосадованно убрала от себя его руку. – Я не настолько держусь за место в театре и вообще за работу. Это трудно понять актерам, которые стремятся куда-то прорваться, выстрелить, стать известным и ведущим. А я не рвусь, меня вполне устраивает то, что есть. Разве ты этого не понимаешь? С моей внешностью можно прекрасно играть в ТЮЗе, но у меня боязнь зрительного зала, с которой я, откровенно говоря, не собираюсь бороться, хотя мне настойчиво это предлагают. В кино я снялась несколько раз, ты знаешь. Мне понравились такая работа и такой формат, но прямо вот убиваться и давиться за роли, таскаться по всем возможным кастингам и из себя выпрыгивать, чтобы засветиться, я не собираюсь, мне это не интересно и даже стыдно как-то так унижаться. Может, я какая-то странная актриса, а может, и вовсе не актриса.

– Вот все, что ты сейчас сказала, лишь характеризует и подчеркивает твою душевную и духовную чистоту, – уперто стоял на своем Николай.

– О господи! – Вздохнув тяжко, Мира поднялась повыше, оперлась спиной об изголовье, села на кровати, посмотрела с большой иронией на Колю и начала повествовать: – Когда мне было тринадцать лет, я курила, пила крепкий алкоголь, баловалась травкой, материлась, слушала тяжелый рок, принимала участие в драках и избиениях, вполне реально могла и убить, входила в детскую криминальную группировку и была совершенно безбашенной девицей.

Она не рассказала ему про смерть той наркоманки и нападение бомжей, про потерю голоса и как восстанавливалась после того чудовищного разрушения. Лишь дала ему немного информации про свой детский разрушительный нигилизм в самом его реактивном проявлении.

– Это только подтверждает мои слова, – выслушав ее, твердо произнес Ростошин. – Ты смогла преодолеть тяжелый этап своей жизни и вышла из него такой же чистой.

– Коля, Коля, – тяжко вздохнула Мира, наклонилась поближе, положила ладошку ему на щеку и заглянула в глаза. – Ты находишься в каких-то иллюзиях и фантазиях и зачем-то выдумал себе меня такой чистенькой, беззащитной няшечкой, какой я никогда не была. – Она всмотрелась ему в глаза и довольно холодно объяснила: – Я злая, кусачая и язвительная комариха, а не миленькая кукла в кудряшках. Ты что-то перепутал, Коля.

– Мне нравятся мои иллюзии и фантазии, – не отведя глаз от ее цепкого взгляда, шепотом ответил он, улыбнувшись.

– Тогда не плачь, когда придется с ними расстаться, – предупредила она его со всей серьезностью.

– Я тебя люблю, – ответил он ей.

Такая теперь у Миры выстраивалась жизнь.

Как ни поразительно, но Барташов не запретил встречи сына с Мирой.

Она не могла быть ни благодарна за это, ни удивляться, ни пытаться понять, чем он руководствовался, разрешая их с малышом общение – Мира теперь все принимала таким, как выпадало и складывалось, и жила в предлагаемых обстоятельствах. И все. Ничего более.

Ни на что другое ее душевных сил не хватало. А о Барташове она старалась совсем не думать.

Иногда у нее даже получалось.

То, что они могли встречаться и видеться с Петькой, Мира воспринимала как дарованное чудо, и каждый раз, когда она подхватывала малыша и прижимала к себе, необыкновенная, мощная волна уже знакомого чувства захлестывала ее.

Три раза его приводили на спектакли, дважды Ия Константиновна, один раз Лариса Максимовна, а потом они шли втроем куда-нибудь гулять в парк на аттракционы, в тот же детский центр, но уже не поддавались на Петькины провокации и участие принимали в его играх избирательно и понемногу. Обязательно заходили в какое-нибудь кафе перекусить.

Однажды Мира с Петькой и Костатиной ходили втроем в цирк, а после традиционно гуляли. Пару раз в свои выходные Мира, по договоренности с Ларисой Максимовной, забирала Петьку на день и проводила с ним время.

Но никогда ни Мира, ни обе женщины не упоминали в разговоре Барташова. Лишь Петька иногда в своей чистой детской непосредственности принимался что-то рассказывать о любимом папе. Мира не останавливала, но и втягивать себя в обсуждение и разговоры про героического отца не давала, переключая ребенка на иные темы.

Коля этой ее привязанности к чужому и весьма благополучному мальчику не понимал, но свои мысли, недоумения и комментарии держал при себе, не вмешиваясь в эти странные отношения.

Их быт с Ростошиным довольно быстро устоялся и вошел в определенные рамки и привычки. Коля понравился маме с дядь Мишей, и они с удовольствием общались с ним. И с Никитой, младшим братом Миры, Коля тоже сразу поладил и нашел точки взаимного интереса.

Как-то незаметно и исподволь накатил декабрь с его суетливой подготовкой к Новому году. Самая жаркая пора для артистов, особенно артистов детских театров – елки, концерты, корпоративы, новогодние спектакли – кутерьма, прорва работы и беготня.

Мире хотелось куда-нибудь уехать от этой суеты и авральных переработок, кормящих потом артистов полгода, и она подумывала рвануть в Италию, и лучше всего в одиночестве. Да толку от этих мечтаний, все равно никуда не уедет – обязательства, контракты, договоры. Только звукозаписей стало в два раза больше, не говоря о дополнительных выступлениях труппы и концертах.

А про первое января думать не хотелось – хоть беги! Как представишь!

Так повелось, что несколько лет подряд Миру, как человека непьющего и ответственного, ставили на утренний спектакль первого января – все остальные актеры, занятые в этом спектакле, были почти святыми мучениками.

Вы себе реально можете представить мужчин-актеров, играющих спектакль первого января в десять – десять! – часов утра по детской сказке «Зайка-зазнайка»? Зайка, блин, зазнайка!

Справляясь с действительностью и происходящим весьма условно, мужики-страдальцы, распределенные на этот спектакль руководством, самое большее, на что были способны, – это тупо держать своих кукол над ширмой.

Так вот встали, как вросли в землю, куклу наверх и стоим, как герои!!

Куклы никаких движений руками-ногами-головами не производят и за ширму не уходят, когда полагается по сценарию, лишь покачиваются в разных направлениях, в зависимости от устойчивости держащих их актеров.

А Мира, управляя своей куклой, играет спектакль за всех персонажей сразу, и одновременно изо всех сил старается не засмеяться в полный голос, наблюдая, как мужики стоя задремывают, болтая своими куклами из сторону в сторону, и резко вскидываются, когда она их пинает, не давая упасть, и ошарашенно выпучивают глаза, наблюдая за тем, как Мира носится между ними и читает текст на разные голоса.

Еще то удовольствие. Но картинка зашибись!

«Зайка-зазнайка», одним словом.

И Мире, разучившейся в последнее время веселиться и иронизировать, всего этого так не хотелось, до тошноты и спазма в горле!

Вообще ничего не хотелось.

Но дни шли, приближая главный праздник в году, работы все прибавлялось и прибавлялось с каждым днем, и деваться от нее было некуда, и убежать никакой возможности.

В середине декабря она как-то пришла домой часам к одиннадцати вечера, еле переставляя гудящие от усталости ноги, зашла в квартиру и плюхнулась на банкетку в прихожей.

– Устала? – посочувствовал Коля заботливым тоном.

Он сегодня освободился раньше и что-то готовил для Миры вкусное, возился в кухне и вышел встречать в веселеньком хозяйственном фартучке, одетом поверх домашней одежды.

Его так расстроило ее состояние, что он прижал ее голову к груди, погладил по волосам, присел перед ней на корточки и принялся снимать с нее сапоги.

Мира смотрела на его опущенную голову, на то, как он, стянув с одной ноги сапог, отставил его в сторону и взялся за второй, приговаривая что-то успокоительное и сочувствующее:

– Ты моя маленькая, устала совсем. Заработалась. – Он стянул с нее второй сапог. – Сейчас мы тебя разденем, усадим на диван и вкусно…

– Ничего у нас не получится, Коля, – глядя в его макушку с небольшим, торчащим, непослушным вихром в центре закручивающейся спирали, перебила Мира, произнеся свое постановление глухим, тяжелым тоном.

Он замер, держась двумя руками за ее голень.

– Я тебя не люблю, – закончила она оглашать приговор.

Коля медленно опустился на пол, вытянул одну ногу, вторую согнул в колене и посмотрел ей в глаза.

Прямым, серьезным взглядом без самообмана.

– Тебе надо было тогда уйти, – устало покачала головой Мира.

Поднялась, переступила через его ноги и прошла в кухню.

Коля ушел. Почти сразу. Он не предпринимал попыток с ней поговорить и что-то выяснять – все было понятно без ненужного сотрясения воздуха. Покидал какие-то вещи в сумку, бросил ключи на тумбочку в прихожей и ушел.

А Мира, сидя в гостиной на диване, ела приготовленную Колей в духовке рыбу под каким-то особенным соусом, запивала лимонадом и смотрела старую новогоднюю кинокомедию.

И громко, от души хохотала над шутками и хохмами в фильме.

Новый год Мира встречала с родными, притащившись к маме с дядь Мишей домой часам к одиннадцати вечера после отыгранных трех спектаклей и небольшого корпоративчика в гримерных. Дома было хорошо – тепло, уютно, вкусно, и Никита привел девушку знакомить с родней. С девушкой Мира познакомилась, поела и завалилась спать через полчаса после того, как пробили куранты, оповещая о пришествии в страну Нового года.

Утром первого января ровно в десять она играла спектакль.

Не «Зайку-зазнайку», а «Морозко», но тоже не рахат-лукум.

Мире нестерпимо мечталось уехать из Москвы куда-нибудь подальше, лучше всего в любимую ею Италию.

У нее так устала, так замучилась душа, да и физически уже никаких сил не оставалось после предновогоднего аврала, и хотелось только одиночества, красоты и тишины. Много тишины и много одиночества.

Стремясь к этой, засевшей шилом в сознании, мечте, Мира неприкрытым и наглым шантажом, пообещав, что вообще на фиг к такой-то маме уйдет из театра, – выбила-таки из Виктор Палыча краткосрочный отпуск на десять дней в счет не востребованных ею каких-то отгулов.

И уже мысленно улетела и выключила телефон, и спала в номере ее любимой средневековой гостиницы на настоящей перине – вот прямо закрывала глаза и видела, как отсыпается в большой кровати, с замысловатой кованой спинкой изголовья.

Но… Было еще одно мероприятие, на котором ей надлежало присутствовать и отстоять обязательным порядком. Хотя бы в день открытия.

Международная выставка, посвященная истории искусства изготовления кукол и всему, что с ним связано. Уникальная и совершенно необыкновенная выставка, проходившая под эгидой международного культурного фонда, а также при участии в ней частных коллекционеров.

На выставку Мира шла с Костей и Маргаритой, теми самыми друзьями-художниками, хозяевами так полюбившейся Петьке лавочки.

Вообще с друзьями у Миры дела обстояли не очень.

Нет, они были, но все больше просто друзья-приятели, хорошие знакомцы, и всё, а вот с близкими, теми, которые становятся родными на всю жизнь, не сложилось.

Так вот получилось, не по умыслу и от хмурости и замкнутости характера, а по судьбе. В том самом своем подростковом бунте Мира растеряла всех друзей детства, порвав все связи, – кто сам отвернулся, отшатнувшись в ужасе от того, какой она стала, кого она оттолкнула от себя, а тех, кто был в их группировке, друзьями уж точно не назовешь, да и нормальными людьми – с большой натяжкой.

Так что, уезжая из Москвы к папе в Екатеринбург, за спиной Мира оставляла выжженное поле каких бы то ни было дружеских отношений и привязанностей.

В Екатеринбурге, в институте, это да! Там они все были как одна семья, вся их группа – единомышленники, братья и сестры, дышавшие и жившие одними устремлениями и целями. Креативные, шумные, талантливые.

Они все были как родня – близкие и настоящие… пока учились.

Жизнь – странная штука, со своими странными закидонами, вот ведь дружили до сердца, друг за друга жизнь готовы были положить, а закончили учебу, разлетелись по стране кто куда, не виделись и не общались близко, только коротенько в соцсетях перебрасывались новостями, и всё. И вроде как друзья-друзья, но уже не такие близкие, а то и вовсе сильно далекие друг другу.

Из курса Миры в Москве, помимо нее, осело еще трое ребят – два парня и Галка. Мужики остались в профессии и вот уж почти десять лет пытались пробиться на серьезные театральные подмостки и в кино, но пока не очень получалось. А Галка сразу же ушла из актерства и театра.

Поработала цветочницей и как-то быстро выскочила замуж за нормального парня, предпринимателя средней руки. Теперь живет в Подмосковье в своем доме с мужем и тремя детьми мал мала меньше, с тремя собаками, кошками и курами для полного комплекта.

Вот с Галкой Мира иногда встречается. Ездит к ним за город не без удовольствия – хорошо там, простор, красота, что летом, что зимой.

Иногда Мире даже удается вытащить подругу в Москву, заманив какой-нибудь выставкой или интересной культурной программой.

Но, честно говоря, никакой былой душевной близости между ними уже не было – любимый муж, дети, заботы – все у Галки было направлено туда, в семью. Это нормально. И все же они дружили, как могли. Нынче вот Галку вытащить не удалось – они всей семьей улетели в отпуск.

Впрочем, может, и к лучшему. То, что было сейчас важным и больным для Миры, подруге она рассказать не смогла бы, да и никому другому.

Слишком личное, слишком интимное и слишком сказочное, что ли, не из грубых реалий. Впрочем, душе было больно по-настоящему, но никому рассказывать и делиться своими болями Мира не собиралась.

Выставка была шикарной, и Мира, с тщанием и пристрастием рассматривая экспонаты и здороваясь со знакомыми, испытывала настоящее удовольствие и немного гордилась тем, что имеет отношение к этой красоте и к самой выставке.

– Здравствуйте, Мирочка! – шел ей навстречу, распахнув объятия, куратор выставки Лев Аркадьевич, импозантный мужчина лет за шестьдесят, носивший несколько гротескную и пафосную фамилию Шанхайский, ужасно ею гордившийся и частенько вскользь упоминавший достойных предков в каких-то навороченных званиях.

– Какая выставка-то, а! – сведя распахнутые руки до рукопожатия, гордясь, похвалился он и, захватив обе ее ладошки, довольно крепко пожал.

– Совершенно потрясающая! – ответила за Миру Рита в восхищенных тонах. – А картины! Как вы сумели сделать такую уникальную подборку полотен с куклами?

– Это наши секреты, – напустил загадочности Лев Аркадьевич, повернувшись к Рите, – скажу только, что пришлось много потрудиться и провести тяжелейшие переговоры с огромным количеством людей.

Это было в его характере – преподносить все свои заслуги в преувеличенных, хвалебных тонах. Но надо отметить, если Шанхайский за что и брался, то делал все и всегда на самом высшем уровне и действительно великолепно.

– Вы же знакомы с моими друзьями? – спросила Мира.

– Да, мы знакомы, – улыбнулся Шанхайский. – Я частенько захожу в их лавочку.

– Лев Аркадьевич наш любимый покупатель, консультант и клиент, – отвечая взаимной улыбкой, подтвердила Рита.

– А как вы смогли привезти валлийских кукол? – с большим любопытством спросил Костя. – Насколько я знаю, их не разрешают вывозить в другие страны? И даже города?

– Да смогли вот, – откровенно похвастался Шанхайский, но тут же поделился «лаврами»: – Во многом благодаря Мирочке. Это она на переговорах произнесла пламенную речь, ошарашив нас всех какой-то загадочной теорией о том, что куклы разных стран и народов должны общаться между собой, тогда они якобы заряжаются энергией жизни, и что-то там еще всякое, чуть ли не мистическое.

– Но надо же было что-то срочно придумать, – рассмеялась Мира.

– Не знаю… – с сомнением протянул Шанхайский, – очень уж это как-то… мистика и выдумки.

– Но ведь сработало! – посмеивалась девушка.

– Как ни странно, да, – развел он удивленно руками.

– Куклы потрясающие, – восхищался Костя. – И не только валлийские. Все удивительные, уникальные, глаз не оторвать.

– А вот представители спонсоров, – заметив кого-то в довольно плотной толпе зрителей, махнул приветственно рукой Шанхайский и, подхватив Миру под локоток, потащил за собой. – Идемте, я вас представлю.

– Да зачем? – не поняла Мира.

– Для дела, – твердо произнес Лев Аркадьевич и извинился перед ребятами: – Я украду вашу подругу ненадолго. А вы смотрите, смотрите, наша выставка стоит особого, тщательного внимания и изучения.

Постоянно здороваясь направо и налево, Лев Аркадьевич довольно шустро продвигался вперед, таща за собой Миру.

Мира откровенно посмеивалась этому их лавированию между тел, но поспевала как могла, посматривая по сторонам на экспонаты, на людей, так же изредка здороваясь с кем-то из знакомых, встретившихся по пути, как в один миг их движение остановилось.

– Добрый день, – остановился Шанхайский.

– Здравствуйте, – услышала Мира знакомый голос, и мир перестал двигаться, замерев, и существовать, куда-то ухнув.

Ей казалось, что она медленно-медленно, через уплотнившийся до состояния крутого киселя воздух, поворачивает голову и встречается глазами с глазами Андрея Алексеевича Барташова.

– По-о-зво-о-льте пре-е-едста-а-в-и-ить, – слышались ей очень замедленные, растянутые слова, как на потерявшей скорость старинной пластинке граммофона, которые произносил будто издалека Шанхайский.

Она смотрела в серые глаза Барташова, а в висках ускорившаяся кровь стучала набатом. И вдруг, сродни хлопку, что-то щелкнуло у нее в мозгу, и мир вернулся в обычное течение времени.

– … Миру Олеговну Андрееву, – закончил фразу Шанхайский, официально представляя ее гостям – ведущего специалиста в области истории кукол.

– Очень приятно, – прошелестел рядом женский голос. – А как можно стать специалистом по куклам? Мне ужасно любопытно.

Мира заставила себя оторвать взгляд от серых глаз и повернуть голову, увидев интересную молодую женщину. Достаточно высокую, статную, породистую, всю такую изысканную. Одежда, макияж, скромная, но очень дорогая укладка темно-русых волос – все в ней подчеркивало высокий статус этой особы.

– Мира Олеговна изучает историю изготовления кукол много лет, еще со студенческой скамьи, она прошла курс обучения в Итальянской Академии искусств, по данной специализации. Занимается европейской куклой и куклами славянских народов. И, поверьте мне, обладает уникальными знаниями в этой области, – распалялся хвалебной речью Лев Аркадьевич и повторился: – Поистине уникальными. Редкий специалист.

– Какая многогранная личность, – произнес с сарказмом Барташов.

Мира медленно повернула голову на его голос, снова скрестившись с ним взглядами.

– Мира Олеговна сделала очень много для того, чтобы эта выставка вообще состоялась. И, поверьте мне, такое событие в мире искусства происходит впервые. Впрочем, вам об этом все известно. – И он переключился на гостей. – Мирочка, позволь тебе представить: Ольга Матвеевна Миронова, представитель Союза Промышленников России, наш ангел-покровитель. И Андрей Алексеевич Барташов, один из тех самых промышленников России, – без уточнений, весьма туманно обозначил он регалии гостей.

– Это, наверное, невероятно интересно: история создания кукол? – дружелюбно и по-настоящему заинтересованно спросила, улыбнувшись, Ольга Матвеевна.

– Это определенно захватывает, – как-то умудрилась ответить Мира, проявив ответную любезность.

– Ну, потом поговорим! – чутко уловив непонятно откуда взявшееся напряжение, стал спасать ситуацию Лев Аркадьевич и, предложив даме руку, сложив в локте, увлек за собой представительницу чего-то там, воспользовавшуюся его любезностью. – Идемте, Ольга Матвеевна, я покажу вам самые выдающиеся и уникальные экспонаты. Это надо смотреть! – заговаривал он женщину.

– Андрей? – обернулась та, позвав замешкавшегося Барташова.

– Иду, – кивнул тот, не отрывая взгляда от лица Миры.

Они стояли и смотрели друг на друга.

Вот так стояли и смотрели. Закрытые, как забралом от разрывающих все внутри эмоций, застывшие, окаменевшие два лица – только живые взгляды в перекрестье.

Мира сделала шаг… второй… третий и, миновав Барташова, застывшего статуей, пошла к выходу. Она покинула выставочный зал, получила шубку в гардеробе и, на бегу, торопливо надевая, выскочила из здания. И только тут, на улице, вдохнула полной грудью морозный колючий воздух и остановилась.

Она не чувствовала холода в распахнутой шубе и с неприкрытой головой, она сейчас вообще не чувствовала ничего – только то, что билось, кричало, горело у нее внутри.

Мира достала смартфон и вызвала такси.

Она вошла в дом, скинула шубу и куда-то сунула ее и теплую шаль, что держала в руках, не глядя, туда же, в неизвестность, уронила сумку, стянула сапоги уже по дороге в комнату один за другим, теряя их в черноте неосвещенной квартиры. И, наконец, добралась до гостиной.

И остановилась посреди комнаты, прислушиваясь к себе.

Постояла так и вдруг заспешила – включила бра на стене, торшер у дивана и, сделав полный круг по комнате, снова застыла в центре.

Входная дверь на площадку оставалась приоткрытой, и оттуда тянуло морозным сквознячком по ногам, а Мира стояла и ждала, не обращая на это внимания…

Дверь скрипнула и закрылась, щелкнул, запираясь, замок, послышались шаги по коридору. Андрей остановился на пороге гостиной на пару мгновений, как у последней черты перед шагом в неизвестность, и двинулся вперед, и встал напротив нее.

Совсем близко.

Это было сильнее их. Сильней любой их воли, разума, железных доводов рассудка и предрассудков, сильнее любых страхов, правил и желаний. И нежеланий.

Оно властвовало над ними, над их душами и телами.

И не имело никакого отношения к страсти.

Мира вздохнула, и Андрей сделал последние полшага, разделявшие их, положил ладонь ей на затылок, чуть запрокинул ее голову, наклонился и вгляделся в глаза. Совсем близко.

А потом медленно прижал к себе и обнял, а она подняла руки и обхватила его за спину. Стояли так, обнявшись и прижимаясь друг к другу. Это оказалось так по-новому для него, так по-особенному, то, что она не большая, не вровень с ним, и вся сразу очутилась в его объятиях.

Целиком.

И так с ходу идеально приладилось ее тело к его телу, словно она специально была создана, выточена природой для его рук и его форм. И только сейчас Андрей почувствовал, какое это удивительное ощущение, когда твоя женщина вся в твоих руках.

Он снова положил ладонь ей на затылок, осторожно отодвинул ее голову, наклонился и поцеловал.

Их первый поцелуй. Как пили из волшебного источника.

Мира отстранилась, судорожно всхлипнула от слишком сильных ощущений, накрывших ее, и уткнулась лбом ему в грудь.

Андрей аккуратно отстранил ее от себя, подержал за локти, будто сомневаясь, стоит ли отпускать, но отпустил все же и одним спешным движением снял куртку, кинул куда-то в сторону, туда же полетел шарф, а за ним пиджак и галстук, стянутый нервным рывком с шеи.

Упираясь носками в задники, неотрывно вглядываясь в лицо Миры, снял с ног туфли и шагнул, вернулся к ней. А она взяла его за руку и подвела к дивану, развернулась и, ухватив за подол, поднимая вверх, снимала с себя платье. Он помог.

Они не спешили, не срывали бездумно и торопливо друг с друга одежду, не рвались вперед, сгорая от страсти, нет – все по-другому происходило с ними!

Раздевались медленно, разглядывали с восторгом каждый вновь открываемый участок тела, дотрагивались, гладили друг друга и шли дальше. А когда оказались обнаженными, какое-то затянувшееся мгновение стояли напротив и впитывали в себя эту познаваемую наготу друг друга, как великий дар, как великое произведение чувственной красоты.

Андрей протянул руку, и Мира вложила в нее свою ладошку, он подхватил ее на руки и уложил на диван. Постоял совсем немного, глядя на нее сверху, встал на диван одним коленом, склонился и провел по ее телу рукой от груди вниз, до трепетного живота, опустился и лег сверху нее, и сразу вошел.

Никаких предварительных ласк и прелюдии, никаких затяжных поцелуев и жаркого шепота – это все было не нужно сейчас и глупо, и искусственно. Им не требовалось возбуждать друг друга, готовить и распалять. То, что они чувствовали и переживали, было выше и мощнее простого и привычного сексуального поведения.

Он вошел в нее сразу, до самого конца, до свода, и по их телам одновременно прокатилась первая яркая волна, подхватившая и понесшая их вперед.

Он входил в нее и неотрывно смотрел ей в глаза, и в самый последний момент, когда Мира поднялась на вершину и достигла своего оргазма, он поцеловал ее, поймав губами ее крик освобождения, устремляясь за ней, достигнув и своей вершины.

И в этот поразительный миг, словно невидимой вольтовой дугой по их телам пробежал мощный разряд какой-то энергии, как по замкнутой цепи – через Андрея и их соединенные в поцелуе губы, он прошел сквозь Миру и снова через Андрея, пробив его, выстрелил куда-то вверх…

И это было настолько сильно, что их выкинуло на какой-то совсем иной, недоступный, чувственный уровень.

Они так и лежали, соединенные, обнимаясь и прижимаясь телами – потрясенные, опустошенные…

Через ухнувшее куда-то время Андрей перекатился с бессильно распластанной Миры на край дивана и сел, опустив ноги на пол, чувствуя, как все тело сотрясает мелкой дрожью, вызванной полной потерей сил и пережитых мощных чувств.

Он отдал все, до самого дна, что имел, этой единственной девушке и хотел бы отдать еще больше. И она перелила, отдала ему все, что имела – до дна.

И тут прозаично и буднично, игнорируя весь только что пережитый ими возвышенный оргазм на двоих, потрясший и тела, и души, у Барташова заурчало в желудке.

– Голоден? – перекатившись на бок и подперев голову рукой, спросила с улыбкой Мира.

– Накормишь? – улыбнулся он ей, нежно погладил по голове, наклонился и поцеловал в щеку.

– Обязательно, – пообещала Мира.

Она поднялась с дивана не самым элегантным образом, чувствуя легкое потряхивание и слабость во всем теле, и куда-то ушла, но быстро вернулась, накинув на себя шелковый халатик, и протянула Андрею легкий хлопковый банный халат, пахнущий свежестью.

– Вот, чистый. Тебе почти по размеру. Это Никиты, моего братика. Не помню, говорила ли я тебе, что он иногда у меня тут зависает, частенько на несколько дней, и вещей своих натаскал полшкафа.

– Говорила, – кивнул Андрей, облачаясь в халат, и, притянув Миру к себе, благодарно поцеловал коротеньким поцелуем.

– Ну, что, пойдем, посмотрим, чем можно тебя накормить?

Выяснилось, что много чем можно было накормить оголодавшего мужика. Нашлись рыбные котлеты и бурый рис к ним, приправленный каким-то замысловатым соусом. Пока эта красота разогревалась, Мира быстро нарезала овощной салатик. Предлагалась в ассортименте еще и рыбная тройная уха, но от нее Барташов благоразумно отказался, понимая, что не осилит.

– Значит, – справившись с поздним ужином, взялся он за чаек и спросил с большим интересом, – специалист по истории кукол? Причем, как утверждает Лев Аркадьевич, а я склонен ему верить: уникальный, известный и признанный авторитет?

– Да, – просто подтвердила, пожав плечами, Мира.

– И почему ты об этом никогда не упоминала? – поинтересовался он.

– Не представилось случая, – повторила она жест плечами.

– А что еще я о тебе не знаю?

– Многое, – усмехнулась Мира и напомнила: – Как и я о тебе. Мы же не были друзьями и не поддерживали близкого знакомства.

– Да, – согласился Андрей, сделал пару глотков чая и спросил: – И как так у тебя с куклами получилось?

– Да банально. В институте проходили краткий курс по истории кукол, а мне стало так интересно, откуда вообще это пошло, где и как зародилось, кто придумал. Интересно, как появилась в мире моя будущая профессия. И я обратилась к преподавателю, ведущему этот курс, он мне посоветовал литературу, источники. И меня это дело увлекло настолько, что все каникулы я проводила в поездках по стране с одной этнографической группой, изучая историю русской и славянской куклы. После института год где-то проработала в театре и приехала как-то к папе на день рождения Сонечки. Подарила ей интересную куклу и как начала рассказывать про свое увлечение, так остановиться не могла. Папа послушал, послушал и предложил поучиться, раз меня так увлекает этот предмет, и выказал готовность оплатить мою учебу. А я согласилась и выбрала Итальянскую Академию искусств. Проучилась там два года, объездила всю Европу. Но Италию люблю больше всех западных стран. Вернулась домой, в свой театр, и поняла, что знаний все равно не хватает. Хочется еще. Интересно же. Сначала ходила в «Ленинку», искала материал по теме, а потом подумала: а что я тыкаюсь сама? Надо найти специалистов. И поступила на заочное отделение в университет на искусствоведческое отделение. И потихоньку, как-то незаметно его и окончила. Вот и все. Продолжаю много ездить по нашей стране и за рубеж, принимаю участие во всяких научных мероприятиях, ищу интересные экземпляры для разных коллекционеров, делаю оценку. – И вздохнула: – Но всего этого последнее время становится слишком много, трудно совмещать со службой в театре и другой работой.

– То есть ты знаешь итальянский язык?

– Это отдельная история, – усмехнулась Мира и подлила себе в чашку чаю. – Приехала я, значит, учиться, а с языком полный швах: английский ужасный, так, еле-еле, кое-где и со словарем, из других языков владею хорошо только русским матерным. А тут вся учеба в основном на итальянском и для иностранных студентов на английском. Такая была засада. Я к языкам вообще не очень расположена. Пришлось мне лекции слушать вместо одного раза по два-три. Поставила себе редактор-переводчик в компьютере и через него слушала лекции в аудитории, бо́льшую часть не успевая и не догоняя, а вместе с этим писала ее на диктофон. Вечером все гулять, а я в халупушку свою, что снимала в мансарде старого здания, и лекцию переводить со словарем. На незнакомом слове останавливаю запись, нахожу по словарю и дальше слушаю. Месяца через четыре по-английски уже прилично понимала и кое-как на разговорно-бытовом итальянском лопотала. И такая девушка самонадеянная, решила: а почему бы мне не попробовать курс на итальянском слушать таким же макаром, как на английском. Ну и… Мозг просто закипал: они говорят быстро, не всегда с четкой артикуляцией, эмоционально. Но ничего, я девочка упертая, через полгода понимала практически все и говорила. Хоть и коряво.

– Крутая ты, девушка Мира, – хмыкнул иронично Барташов. – На все-то горазда – и актриса, и золотой чудо-голос России, и искусствовед-кукольник.

– Не без этого, – рассмеялась Мира и спросила, в свою очередь: – Ну, а ты, Андрей Алексеевич, главный инженер ого-гошного завода, что в Москве делаешь в новогодние-то каникулы? Почему не в Альпах каких крутеньких? Тебе по статусу Куршавель положен.

– Я не занимаюсь горными лыжами. Меня этот вид спорта не увлекает, – пояснил Барташов, потягивая чаек. – Предпочитаю ходовые лыжи. Еще из зимних развлечений баню и моржевание. А из спорта: гоняю в футбол, когда нахожу для этого время. Мы от завода сделали неплохое поле, и у нас есть своя команда служащих.

– Ну не в Альпах, бог с ними, с горами, но остальной бомонд на моря двинул? – расспрашивала Мира с интересом.

– Так я невыездной товарищ, – иронично посмотрел он на нее. – Я много лет проработал на военку и являюсь носителем государственных секретов. Да и сейчас у нас на производстве много что проходит под грифом гостайны. Так что за кордон могу ездить только в составе официальных правительственных делегаций, – допил чай, поставил на стол чашку и продолжил: – Я еще и поэтому отказался отпускать Петьку к матери в Европу, зная, что, случись что с ним там, я и приехать не смогу, – и переключился на более оптимистичный тон. – Мне нравится ездить по нашей стране. Есть совершенно поразительные места, нехоженые. И красот у нас множество. Да и отдых на любой вкус и кошелек.

– Это точно, – поддержала его Мира.

И рассказала про одно из самых запоминающихся своих путешествий, а Андрей вспомнил про какое-то свое. Увлеклись неожиданно, обменивались впечатлениями от тех мест, которые произвели большое впечатление на каждого.

– А у тебя, – переключилась Мира на другую тему, – прямая, правильная жизнь, как по писаному: школа-институт-карьера? Без виражей?

– В общем и целом именно так. Я тебе рассказывал, пошел по стопам отца, и мне всегда это было интересно, призвание, можно сказать. Так и иду.

– И что, никаких там закидонов, шагов влево, вправо, подростковых бунтов и драк? – приподняв брови, с удивлением уточнила она.

– Бунтов и драк-то хватало. Но это не мешало мне хорошо учиться и топать к намеченной цели.

– Про плохого мальчика поподробней! – попросила Мира заинтересованно.

– Да ничего особенного, простое мужское становление во дворе и коллективе ровесников и парней постарше. У меня же школьные годы в основном в девяностые проходили. Дом в центре, рядом два крутых кабака открыли, район и сам по себе исторически бандитский, а тут такое началось. А мы, пацаны, на все это смотрели: малиновые пиджаки, обвес голдья, «бээмвухи», пушки на ремнях, крутые ребята. Несколько раз в перестрелки реальные попадали, даже слышали, как пули свистят у головы. Братки-то эти без башки палили почем зря, где приспичит. Ну и нас коснулась бандитская романтика. Поперли в спортсекции единоборствами заниматься, тогда это в самом тренде было, ну и дрались, как зверьки, чуть не насмерть с пацанами из другого района или конкурирующих дворовых компаний, с борзыми в школе и около нее. А я еще и из-за девчонки одной. Она красотка наша школьная была, с норовом, а папаша у нее из приватизаторов народного добра, резко ставший богатеем. Ко мне она снизошла и вроде как принимала мои ухаживания, но из-за нее мне приходилось чуть ли не каждый день махаться. Получал тогда по полной, иногда еле домой приползал весь в кровавой юшке, – он покрутил головой, посмеиваясь и вспоминая особо яркие эпизоды. Мама в панику, давай плакать, а отец спрашивал: «Только тебе досталось или и им навалять успел?» Успел, говорю, не хуже моего сопли размазывают. Он маме: не причитай, Лара, у парня мужское становление идет. А мама все боялась, что плохо кончится это мужское становление. Обошлось. Но дрался я тогда постоянно, причем всерьез. Послал я эту красавицу месяца через три, тем более дальше поцелуев она двигаться отказывалась. Но и без ее почитателей оказалось, что желающих биться за авторитет хватало. Школу бойцовскую суровую прошел. А в институт поступил – уже не до подростковых разборок стало.

– А дальше, значит, приличная жизнь началась?

– В общем и целом да. Но пару раз помахаться всерьез пришлось, когда на завод приехал работать после института. Завод на Урале, градообразующее предприятие, население в основном суровый рабочий народ, а тут такой московский гоголь нарисовался, к которому сразу же девки местные со своим интересом побежали. Пришлось пару раз серьезно побиться с группой товарищей. Пригодилась дворовая школа выживания. Но быстро отстали, предприятие-то режимное, закрытое, там свои правила и законы, служба безопасности зачинщикам предупреждение вынесла, а это потеря работы. Да и мне на вид поставили, пришлось с ребятками договариваться как-то по-другому.

– Но девушки от этого бегать за тобой не перестали? – усмехнулась Мира.

– А чего бы им переставать? – поддержал Андрей ее настроение и, в свою очередь, поинтересовался: – Я вот хотел спросить, что за беда с тобой приключилась тогда в детстве, что привела к потере голоса и его мутации? – И тут же смягчил вопрос: – Или тебе трудно об этом говорить?

– Ну-у, – призналась Мира, – воспоминание, конечно, тяжелое, но я давно справилась с последствиями, как физическими, так и психологическими, – и посмотрела на него интригующе. – Я, в отличие от тебя, не была хорошей девочкой. Вернее, была совсем нехорошей девочкой, – придвинулась к нему поближе, наклонилась и, изменив голос на низкий, эротично-порочный, уточнила: – Очень-очень плохой девочкой.

Выпрямилась, рассмеялась, увидев, как изменилось выражение его лица и… И рассказала о своем подростковом бунте и его трагическом завершении.

И когда она закончила свой рассказ, Барташов, покачав пораженно головой, подытожил услышанное:

– Значит, ты у нас была маленькой бандиткой?

– Не бандиткой и не малолетней преступницей, а трудным подростком, – внесла поправку Мира и изобразила раскаявшуюся невинность.

– Очень, видимо, трудным, – усмехнулся Барташов и констатировал: – Загадочная ты личность, Мира Олеговна. Очаровательная, таинственная девушка, – и вздохнул. – Убойная смесь.

И протянул ей руку.

И что-то сразу же изменилось вокруг них – сама атмосфера легкого, ироничного разговора словно переключилась в один миг, настраиваясь совсем на иные потоки и смыслы. Мира посмотрела Андрею в глаза и вложила свою ладонь в его ожидающую руку.

И шагнула к нему, еще в движении, сразу же, попадая в его раскрытые объятия и в его поцелуй. Прервав который он подхватил ее на руки и понес в спальню на кровать.

В этот раз они ласкали друг друга долго, нежно, познавая всеми чувствами, запоминая кончиками пальцев и горящими ладонями, губами. Подводили к самому краю, останавливались, остывали и начинали сначала.

А когда Андрей соединил их тела, медленно войдя в нее, оба задохнулись от невероятной чувствительности…

На этот раз не случилось никаких странных вольтовых дуг, проходящих через их тела, – нет… на вершине их сразу выбросило за обычный порог чувственности, как прострелило.

Они заснули практически сразу, словно не выдержали какие-то внутренние предохранители чрезмерного напряжения, вырубив эти две системы одновременно.

Проснулись перед рассветом, долго целовались и так, в поцелуе, и соединились. Это было совсем по-другому, но, видимо, они настолько настроили свои тела на одну гармонию, один высокий лад, что практически сразу достигли оргазма.

Утром Мира, чувствуя абсолютную внутреннюю благость, разлившуюся по всему телу, в каждой его клеточке, начала улыбаться еще до того, как проснулась окончательно.

Она открыла глаза, повернула голову и посмотрела на спящего рядом мужчину. Он был абсолютно расслаблен, как только может быть расслабленным человек, находясь в полной, безоговорочной безопасности и в такой же душевной и телесной благости, которую испытывала она.

Она рассматривала спящего Барташова какое-то время, преодолевая желание расцеловать его, и, соблюдая осторожность, неторопливо выбралась из кровати.

Стояла под струями душа, чувствуя радостную усталость во всем теле и легкое побаливание мышц от непривычной нагрузки, и продолжала улыбаться.

Ей никак не удавалось справиться с этой улыбкой. Ну никак!

Даже когда позвонил режиссер звукозаписи, разговаривая с ним, она все продолжала улыбаться.

Одевшись в любимый домашний балахон, Мира готовила что-то замысловатое, стоя у плиты, и все уговаривала себя перестать так уж сиять от радости – притушить хоть немного эмоции-то.

Она услышала движение за спиной – ну, и как тут перестать улыбаться? – усмехнулась про себя, чувствуя всем телом, как появился Андрей.

Но в следующую секунду, даже не поворачиваясь к нему лицом, всем своим существом, всеми настроенными на этого мужчину нервами, фибрами, совпадением на каких-то неизвестных тонких планах, она вдруг ощутила, поняла, что случилось что-то катастрофическое.

А уже в следующую секунду почувствовала, что именно изменилось…

И застыла у плиты, как окаменела, даже больно стало затвердевшей спине и сведенным как судорогой лопаткам.

– Мне пора, – произнес Барташов пустым, лишенным эмоций голосом.

Мира осторожно, преодолевая что-то в себе, положила на тарелочку деревянную лопатку, которую держала в руке, выключила газовую горелку под сковородой и медленно повернулась к нему.

Глубоко вздохнула и выдохнула, глядя на него.

Это был совсем другой Андрей. Другой человек – не тот, с которым они растворились друг в друге, поднявшись куда-то высоко над телами. Он выглядел как человек, переживающий горе, но силой воли справляющийся со своими эмоциями и потерями.

– Почему? – выдавила она из себя вопрос.

– Я женился, Мира, – плоским, как пустой белый лист, голосом произнес Барташов.

Она смотрела ему в глаза, и странная, отвлеченная мысль промелькнула у нее в голове:

«Смотреть вот так: глаза в глаза, видимо, наш излюбленный способ общаться. Почему-то мы постоянно смотрим друг другу в лицо».

Стояла вот так, молчала и смотрела на него.

– «Это безбожно», – произнесла Мира, наконец, – сказала Лариса Дмитриевна Паратову в аналогичной ситуации, когда тот утром после соблазнения сообщил ей о своей женитьбе, – и повторила: – «Это безбожно».

– Я тебя не соблазнял, – напомнил Барташов, поиграв желваками на скулах.

– Нет, – согласилась мертвым голосом Мира. – Не соблазнял. И я тебя не соблазняла.

– Да, – согласился он. – Не соблазняла.

– Это та женщина, что была на выставке? – спросила Мира, на самом деле равнодушно.

– Да, – подтвердил Андрей. – Ольга.

– Изысканная, – дала Мира характеристику пустым голосом. – Стильная. Под твой имидж хорошо. И к культуре тебя приобщает.

– Да, – подтвердил Барташов все тем же глухим тоном белого листа. – Я пойду.

И не сдвинулся с места. Мира качнулась и, как накануне на выставке, прошла мимо него, застывшего в дверях, по коридору в гостиную. Она постояла в центре комнаты, словно забыв, зачем пришла, вдруг сорвалась и сделала бессмысленный круг по гостиной, снова вернувшись в центр. И тут заметила возле кресла его куртку, а сверху нее шарф.

Подняла, прижала к себе на мгновение, резко выдохнула и пошла в прихожую, где Барташов уже отпер и распахнул входную дверь, и шагнул за порог, забыв обо всем, торопясь покончить скорее с этой мукой.

Мира протянула ему куртку с шарфом, посмотрела еще раз в его глаза и, улыбнувшись с трагичной иронией, отпустила из своей жизни.

– Беги, – напутствовала она.

Он взял протянутую куртку, посмотрел на нее больным взглядом, кивнул и почти побежал, словно последовал ее напутствию, спускаясь по лестнице вниз.

Мира захлопнула дверь, старательно заперла замок до упора, на все обороты, развернулась, как оловянный солдатик, ведомый чьей-то рукой, прошагала в спальню, рухнула на живот на кровать, уткнула лицо в подушку и дико, утробно, страшно, на одной ноте закричала:

– А-а-а-а-а!!!

Она орала до хрипа, до ощущения, что что-то лопнуло у нее в голове и сейчас затопит горячей кровью весь мозг и она умрет.

Вот прямо сейчас умрет. И от этой мысли ей стало хорошо и спокойно. И оберегая, и спасая ее от духовного и физического надрыва, грозившего разрушением, на Миру обрушилась темнота, как ударил кто по голове, выключая сознание.

А придя в себя после обморока, Мира почти сразу погрузилась в глубокий, спасительный сон.

И проспала сутки кряду.

Той ночью, стоя у окна в Петькиной спальне, запретив себе Миру, Барташов решил, что лучшее спасение от разъедавших эмоций и чувств, это испытанное народное средство: клин, как говорится, клином…

И на следующее же утро, сидя на заднем сиденье служебной машины, несшейся по пустой трассе, увозя его из Москвы на завод, он позвонил своей близкой знакомой, боевой подруге, с которой они иногда хорошо проводили время в постели, без каких-либо ожиданий и обязательств, о чем договорились при первой же встрече.

Только секс. Достойный, добротный, к обоюдному удовольствию.

Подруга откликнулась на призыв и несколько дней не выходила из его квартиры, встречая и провожая Барташова на работу в обнаженном виде.

Не сильно помогло выбить-то клином застрявшую в голове девушку Миру, но хоть развеяло немного и переключило.

И то спасибо.

После этой подруги была другая, потом непродолжительная интрижка с новой девушкой…

Барташов решил не запрещать Петьке общаться с Мирой – пусть. Если ему нельзя и так хреново, то почему должен страдать ребенок из-за отцовских душевных переживаний и, по большому счету, трусости, как ни называй и ни приукрашивай его решение и какими весомыми доводами ни оправдывай.

Пусть хоть у Петьки будет еще один любящий человек в жизни, с которым ему так хорошо. Пусть.

А потом Андрей встретил Ольгу.

Ольга Матвеевна Миронова работала руководителем Центра связей с общественностью в Союзе Промышленников и, в частности, отвечала за распределение благотворительных средств из созданного специального Фонда.

В этом самом Фонде предлагались различные формы и способы благотворительности, одним из которых был некий список, в котором перечислялись различные культурные мероприятия, медицинские и социальные программы, из которого любой руководитель предприятия или объединения предприятий мог выбрать то, что ему нравится, и спонсировать, опять же в любой форме: хоть анонимной, хоть не очень, хоть целенаправленно рекламной, с целью повышения престижа предприятия под телевизионные камеры и при положенном пафосе.

Вот с этим самым списком Ольга Матвеевна и пришла на завод. Богомолов собрал по этому поводу совещание и предложил подчиненным обсудить предложение.

Выбрали троих больных детей, прямым персонифицированным образом переведя средства на их лечение, и одно культурное мероприятие – уникальную выставку кукол, решив попиариться на этом вложении. То есть провести открыто свое спонсорское участие.

Вот там, на заседании, разглядывая, неприкрыто и бесцеремонно, изысканную, холеную девушку, Барташов сразу же принял решение, что продолжит с ней знакомство. И прямо в приемной Богомолова, после совещания, пригласил ее в ресторан.

Красиво пригласил. Без пошлости и нахрапа.

Ольга Матвеевна, подумав недолго, согласилась поужинать, выставив ряд условий. Они засиделись за столиком, увлекшись беседой и друг другом, оказавшись теми самыми последними посетителями, ухода которых так ждет персонал.

По одному из выдвинутых ею условий, в тот вечер водитель Барташова отвез девушку в Москву на его служебном транспорте.

Встретились на следующие выходные, когда Андрей приехал к маме с сыном. Провели замечательный целомудренный уик-энд, посетив театр, несколько кафе, сходили в кино, в котором Андрей не был со студенчества, прогулялись по парку и центру Москвы. И, проводив даму до подъезда дома, Барташов решил, что женится на ней.

Полночи перебирал в уме все положительные резоны от этого решения и уговорил себя. Без особых усилий.

Все. Хватит. Нагулялся, нажился холостяком. Петьке давно пора расти в нормальной семье, с папой и мамой, а не с бабушкой, как бы та его ни любила, и ему давно пора нормальную семью.

На роль жены кандидатура Ольги, как просчитал Андрей, взвесив все плюсы-минусы, «за» и «против», подходила идеально – красивая, умная, стильная женщина высокого класса, самодостаточная и возраст подходящий: тридцать пять. К тому же из разговоров с ней он понял, что она мечтает о семейном счастье, спокойной размеренной жизни и о детях.

И, кстати, любит детей и умеет с ними ладить.

А не опасается, как некоторые… Так! Отрезано! Забыли!

Не вспоминаем и не думаем!

М-да. Миру Барташов вспоминал каждый день, хоть и запрещал себе эту слабость. Она как больной зуб не давала ему покоя, как гвоздь, торчащий в подошве, – ныло, это ныло внутри, подстерегая, выстреливая воспоминаниями в неподходящие моменты, изводя.

Ничего. Он был уверен – забудется со временем и потускнеет.

Обязательно.

Еще и поэтому, сделав предложение Ольге, получив ее согласие, он обговорил с ней свои ожидания и получил подтверждение, что их взгляды на семью и устремления в этом плане совпадают полностью, и поторапливал со свадьбой, уверенный, что вот заживут они все вместе с сыном, и образ Миры потускнеет и быстрей сотрется из его воспоминаний. Да и из Петькиных заодно.

Ольга согласилась на небольшую, скромную, но недешевую церемонию, как женщина, знающая себе цену.

Ларисе Максимовне будущая невестка не понравилась с первого взгляда.

– Тебе же с ней не по подиуму ходить, Андрюша, и не в светских раутах демонстрировать. Неживая какая-то, холодная, как ваза расписная. А тебе жена нужна для жизни, а не для любования. Не олигарх же, слава богу, – сетовала она. – А из этой Ольги какая жена? Ни два, ни полтора к другим, себя только холит да лелеет.

Высказалась в таком духе однажды и больше никаких оценок невесте не давала. Держала свое мнение при себе и сына не отговаривала – твоя жизнь, взрослый мальчик.

Барташов выслушал мать, но решил – притерпятся со временем, присмотрятся друг к другу свекровь с невесткой и обвыкнутся.

И торопил, торопил свадьбу, словно боялся передумать, себя боялся.

Свадебная церемония проходила в огромном раззолоченном бальном зале роскошной исторической подмосковной графской усадьбы, на которой настояла Ольга. Присутствовали только самые близкие родственники и друзья с обеих сторон, где-то около тридцати человек.

Голос дамы, ведущей церемонию, отдавался громким эхом в полупустом зале, улетая куда-то вверх под немыслимые потолки, и Барташову все происходящее казалось нелепым фарсом из-за несоответствия вычурной роскоши, неуместной при скромной церемонии, которую он представлял себе совершенно иначе. И он еле сдерживался, чтобы не кривиться от каждого громко и пафосно произнесенного слова.

Но, похоже, Ольга чувствовала себя в этом антураже великолепно.

После банкета в ресторане, перед тем как сесть с невестой в лимузин, который должен был отвезти молодоженов в гостиницу, Барташов подошел к маме.

Петьку решили не таскать в Питер и оставили с Мирой на сутки, к их общей с малышом радости.

– Мам, – требовательным тоном обратился Андрей, – я хотел попросить тебя не говорить Мире о моей женитьбе. Не хочу посвящать в нашу жизнь постороннего человека, как бы хорошо она ни относилась к Петьке. И вообще попросил бы тебя не обсуждать с ней меня и мою личную жизнь.

– Да с чего вдруг такое недоверие? – недоумевала Лариса Максимовна.

– Я тебя попросил, – настаивал он. – Пообещай.

– Да пожалуйста, – развела руками от непонимания мама. – Что только с тобой, не пойму. Или у вас какие-то разногласия с Мирочкой возникли?

– Нет. Все нормально, – и, понимая, что грубит, пояснил примирительным тоном: – Только Петьке надо отвыкать от нее. Я теперь женат, и, согласись, это непонятно и где-то даже неприлично – присутствие какой-то другой женщины в нашей жизни, пусть хоть и в качестве Петькиного друга, когда у меня есть жена, а у ребенка мачеха, которая хочет наладить с ним близкие отношения. У нас теперь семья.

– Наверное, ты прав, – задумалась Лариса Максимовна.

Вместо свадебного путешествия они уехали на десять дней в Сочи, хоть и время для этого было неподходящим – середина ноября. Проехались по красивым, историческим местам Кавказа, получив удовольствие от поездки, невзирая на то, что она прошла не в Европе и не на Карибах.

А вот в сексе, в интимных отношениях Барташов ожидал намного большего, судя по выказываемому Ольгой горячему темпераменту и страсти до свадьбы. Оказалось, нет, не такие уж и «Золотые купола», как преподносилось на «обертке» этой конфетки, скорее уж «Мишка на Севере».

К концу свадебного путешествия к постельным играм девушка явно охладела, и в их супружеской кровати стало тускло.

А она как-то и вовсе проговорилась, что не очень-то любит секс, считает его значение в жизни сильно преувеличенным, а реализацию своей энергии и женской сущности находит в другом. Тянуло спросить: «Пардоньте-с, а как же горячая страсть, что вы выказывали до свадьбы? Или все как у современного классика: «Не так я вас любил, как вы стонали»?

И Барташов с тоской вынужден был констатировать два неоспоримых факта. Первый – что, скорее всего, станет погуливать налево, и, увы, в самое ближайшее время. И второй – что при всей его уверенности, что он неплохо разбирается в людях и вообще умный и тертый деловой перец, оказалось, что женщина легко и просто может им манипулировать, особенно если его голова занята совершенно другими делами, а сама она ему не сильно-то интересна.

Они вернулись в Москву, Андрей сразу же включился в свой режим с ненормированным графиком работы, приходил с завода, как правило, поздно, но молодую жену чаще всего дома не заставал – та вся была занята хлопотами по переезду к нему.

Вот в те дни и случился его первый «левак».

Но вскоре, к середине декабря, все как-то устаканилось и улеглось в определенные рамки. Ольга окончательно переехала и водворилась в доме в качестве жены и хозяйки, и Барташов привез Петьку, объяснив сыну:

– Петюша, тетя Оля теперь моя жена, и мы будем жить втроем.

– Здесь? – спросил малыш.

– Здесь.

– А бабушка?

– А бабушка будет в Москве. Мы станем ездить к ней в гости. – И попросил: – Сынок, нам надо попробовать так жить. Давай постараемся. Ты мне поможешь?

– Помогу, – пообещал Петька.

И кивнул в своей любимой манере.

Больше всего Андрей опасался, что ребенок начнет задавать вопросы про Миру или постоянно поминать ее имя и проситься к ней в гости, но на первых порах обошлось.

Ольга с малышом была терпелива, приветлива и дружелюбна, пыталась подружиться, но без особого рвения и огонька – так, походя, как нечто из обязанностей, которые просто должно исполнять. Но и конфликтов на первых порах между ней и Петькой не возникало.

Кстати, про обязанности – с работы она не ушла. Вернее, не полностью ушла, оставив за собой какие-то проекты и темы, которые курировала только сама.

Поэтому на Петю у нее времени не оставалось – она по нескольку раз на неделе моталась в столицу, порой не возвращаясь ночевать, и Андрей все явственней понимал, что совершил ужасную ошибку.

И порой, сидя с Ольгой за столом, за поздним ужином смотрел на нее изучающе и размышлял, как исправлять ситуацию, коль в нее по своему недомыслию вляпался.

А еще задавался вопросом, на который не находил ответа – ну, ладно он – про него все понятно: побег, при отягчающих обстоятельствах и попытка спрятаться в семье, а вот она-то на кой хер за него замуж выходила? С какого расчета?

Про любовь даже упоминать не будем, дабы не позориться.

И он с упорством краба, ползущего через дорогу к морю, подчиняясь инстинкту продолжения рода, уговаривал себя, что со временем у них все наладится и все получится так, как он и задумывал и рассчитывал.

Только почему-то уже через две недели Андрей, отправив Петеньку в Москву, навестить бабушку, не торопился забирать сынка назад, так там его и оставил.

Новый год отмечали в Подмосковье, в доме у друзей Барташова Алексея и Лены. Те наконец, спустя почти два года, сумели выдрать своего ребенка у датской ювенальной системы, пройдя через бесчисленное количество судов разного уровня, дипломатическое вмешательство двух стран и бог знает чего еще. Но так или иначе, а Вася наконец вернулся домой прямо накануне Нового года.

Это была не просто победа, это было такое счастье, что вся их семья, включая бабушек-дедушек, самого пятилетнего уже Ваську и семилетнюю сестру его Варвару, как начали рыдать в Шереметьево, когда Леша привез сына, так и не могли остановиться до сих пор.

И все не спускали с рук ребенка, передавая друг другу, словно боялись, что его снова могут забрать.

Поэтому для Андрея вопроса, где и как праздновать Новый год, не стояло вообще, когда у близких людей такое событие – поддерживать надо не только в горе, но и в большой радости.

Но такая перспектива стала не очень заманчивой для Ольги – она рассчитывала на что-то изысканное, желательно в кругу известных и влиятельных людей, на чем и попыталась настаивать, упирая на тот факт, что уже достала пригласительные для них на праздничную вечеринку в одной из самых престижных тусовок.

– Оль, – спокойно, но твердо пояснил Барташов, – ты что-то, наверное, не поняла про меня. Я человек не тусовочный и не медийный, мне это даже не рекомендуется, при той сфере деятельности, которой я занимаюсь, если учесть, что многое в ней засекречено. Я предпочитаю проводить свободное время и отдых в кругу родных и близких друзей. И мы, помнится, это обсуждали перед свадьбой.

– Я себе это иначе представляла, – ответила ему молодая жена, все же подвинувшись в своих предпочтениях.

Она вообще многое представляла себе иначе. Например, Ольга знала и понимала, что он невыездной, но что до такой степени, стало для нее открытием, особенно когда компетентные органы посоветовали ей, как жене Барташова, также воздерживаться от выезда в некоторые страны и выкатили список, в какие конкретно.

Ольга была ошарашена таким сюрпризом.

Но бог с ней, что она там ожидала и что получила – праздновали у Алексея с Леной. Замечательный получился праздник! Вот именно такой, как мечтал где-то в глубине души Андрей, как ему хотелось.

Самые близкие и любимые друзья, знакомая обстановка, куча неугомонных горластых детей, орущих на все лады, великолепное застолье, заснеженный лес рядом, простор вокруг – ширь и тихая, теплая радость на душе.

С последним возникла проблема.

Когда Андрей познакомил Ольгу с ребятами, она им не то чтобы не понравилась – нет, приняли они ее хорошо и общий язык нашли, и замечательно общались, только Лешка тогда, помнится, недоуменно спросил:

– Брат, а ты уверен, что вот именно она тебе нужна?

– У нас будет нормальная семья, – пожал плечами Андрей.

– С ней вряд ли, – высказал свои сомнения Леха, посматривая изучающе на Ольгу, о чем-то беседовавшую с Леной в тот момент. – Она женщина красивая, не спорю, но рептилия: спокойная, холодная, расчетливая. Эта еще хуже Элки твоей, та хоть горячая и искренняя была и никогда не скрывала, чего хочет и к чему стремится, – и хлопнул Андрея по плечу, усмехнувшись. – Ты бы лучше на Мире женился, ну той, что тогда Петькин день рождения в фантастику превратила. Вот это девушка, я понимаю.

– Актриса, кукольница, уникальный голос России, как достояние. И снимается в кино. Карьера в полный рост и ничего, кроме карьеры, – холодно оповестил Барташов друга.

– Ну, не знаю, – с сомнением протянул Леха. – Мне так не показалось. Очень простая в общении, открытая, коммуникабельная и с офигенным чувством юмора. Угорали же все до колик, у меня на следующий день щеки и пресс болели от смеха.

– Все, – жестко оборвал его размышления и воспоминания Барташов, – это даже не тема для обсуждения.

Весь праздник Ольга была не в настроении – ее раздражала и напрягала атмосфера открытой дружественности, простота нравов, отсутствие изысков и какой-либо утонченности – сплошной колхоз. Но, надо отдать девушке должное, она сдерживала свои эмоции и старалась как-то вписаться, только получалось не очень естественно, никак она не встраивалась в их компанию.

Ничего. Наплевать. Праздник ее настроения и несоответствия не могли испортить никому, разве только ей самой.

Они собирались сразу после Нового года ехать с другой компанией по Золотому кольцу, но выставку, которую курировала Ольга, переносили уже несколько раз, и наконец она должна была состояться в первых числах января. Что просто отменяло поездку – у Андрея работа.

Она потащила его на выставку с собой, как представителя спонсоров.

Барташов ужасно не хотел. От одного слова «куклы» все в нем начинало восставать, направляя его воображение к человеку, который ассоциировался у него с этим понятием. И Андрей всячески сопротивлялся – ныл, придумывал отговорки одна краше другой, но Ольга железно стояла на своем.

Пошли. Куда деваться, не станешь же ей объяснять. Да и себе заодно.

Когда он увидел Миру…

Когда он увидел Миру, у него остановилось сердце. Совершенно реально – раз, и остановилось на какие-то секунды, а потом грохнуло о ребра, как в пустое ведро упало, и заколотилось.

Он даже не мог бы сказать, как она выглядела и во что была одета в тот момент, – он смотрел прямо в ее глаза и понимал, что пропадает. То невидимое, необъяснимое, что связывало их, было настолько властно над всеми его глупыми трепыханиями, над попытками бежать от нее, что сопротивляться этому было бессмысленно.

Да и невозможно.

Мира ушла. Не от него – ушла с выставки, ожидая его. Это было не умозаключением Барташова, а абсолютным знанием, да потому что точно так же, как в ту ночь, когда он уехал, они снова были едины и думали, чувствовали и дышали, как одно целое.

Андрей Барташов сильно отличался от большинства современных мужчин его возраста духом, разумом, сознанием и внутренним мужественным стержнем он был на порядок выше своих ровесников.

Он умел гвозди забивать своей силой воли, когда того требовали обстоятельства, и крепиться, как свернутый в узел железный штырь.

Но у него перегорали все предохранители внутри и лопались жилы в душе, когда пришлось держать нейтрально-отстраненное выражение лица, кивать головой, не слыша и не понимая, что ему говорят, всем своим существом будучи не здесь, а там! Там – с Мирой!

Десять минут! Он выдержал десять минут – как целую жизнь! Каждую секунду он переживал с трудом, постарев на пару лет от этих усилий!

Десять минут! Все!

– Оль, мне надо уйти, – сосредоточенно и строго сообщил он жене. – Виктор тебя отвезет.

– Что-то случилось? – слегка встревожилась она. – На работе?

– Да, – ничего не объясняя, подтвердил Барташов. – Я позвоню.

Андрей не очень хорошо помнил, как отдавал распоряжение водителю, как вызывал такси и ехал, весь устремленный к ней, к Мире.

Дверь в квартиру была приоткрыта, он вошел в полумрак прихожей, запер за собой дверь и прошел туда, где горел тусклый свет.

Она ждала его, стояла посреди комнаты и ждала. И он преодолел разделявшее их расстояние и, заглянув ей в глаза, прижал к себе.

И задохнулся от накрывшего его ощущения!

Она словно идеально уложилась в его объятиях, так ладно, так правильно, так единственно верно. Вся, целиком. Все, что последовало потом, потрясло Барташова до всех имеющихся у него глубин души, духа, сознания и изменило навсегда.

Как для любого человека, особенно для мужчины, в сексе для Барташова превалировали физические ощущения, и только после накатывала душевная благость, в случае если вершина была хороша и с партнершей возникла взаимная симпатия.

Но с Мирой все произошло иначе – на первом плане были душа, чувства, эмоции, и они усиливали и добавляли небывалых оттенков физическим ощущениям. А когда через них, соединенных, проскочил поток какой-то удивительной энергии, Андрею показалось, что его душа вообще отделилась от тела.

Что это было? Как так получилось? Чем таким небывалым их наградили с Мирой?

А потом она его кормила, и они разговаривали, и было в этом их разговоре за столом столько уюта и естества, что у него что-то теплилось в груди и казалось, что он находится в единственно правильном месте своей жизни.

Следующее их соединение стало совсем другим, фантастически нежным, полным ласки и трепета, познания друг друга, и на вершине на этот раз обошлось без электрических дуг, но пережитые чувства были не менее мощные и поразительные.

Когда Андрей проснулся утром, Миры рядом не оказалось. Осталась вмятина от ее головы на подушке и ее запах, и он улыбнулся, принюхиваясь к тонкому аромату.

Потянулся всем телом до хруста в костях, довольный, одухотворенный какой-то. Ни о чем не хотелось думать, ничего планировать, хотелось позвать ее, прижать к себе и подержать так, полежать вместе, обнявшись.

Просто полежать, чтобы чувствовать ее всю рядом, в своих руках.

Он услышал, как у Миры пропел вызовом смартфон где-то в кухне и она быстро ответила.

– Да, Евгений Леонидович, – услышал Андрей ее голос. – Когда запись? Так. Пишу. Пятнадцатого…

Она повторяла числа и время, записывая за говорившим, уточняла, когда у нее спектакли, а Барташов чувствовал, как исчезает, улетучивается из его души и сознания радость, искристость жизни и улыбка счастья.

Все. Вот и все – билось у него в мозгу, отдаваясь болью.

Он сел на кровати, чувствуя себя стариком, облокотился на колени, опустил голову, пытаясь совладать с собой и собрать осколки, на которые, как ему казалось, разлетелось что-то важное внутри.

Вдохнул долгим, затяжным вдохом, задержал дыхание и выдохнул, резко встал, прошел в гостиную, собрал свои разбросанные вещи и оделся.

Она все поняла. Она поняла все до того, как он начал что-то говорить. Стоя к нему спиной, что-то готовила на плите, и вдруг эта ее тонкая спинка окаменела, и, дрогнув, лопатки выпрямились, словно она ожидала удара сзади.

Барташов и нанес этот самый удар, к которому она приготовилась.

Он не мог говорить, не мог что-то объяснять, да и пытаться не собирался, сообщил, что женат, она ответила цитатой из Островского, он смотрел в ее побелевшее лицо, окаменевшее вместе со всем ее телом, не выражавшее эмоций, и от того ставшее похожим на маску.

Потом, множество раз прокручивая в голове свой уход, Барташов не мог понять, как смог тогда отодрать себя от нее. Как смог разорвать то, что соединяло их в одно целое, и уйти.

Он не понимал, как смог уйти.

И только перед глазами всплывало постоянно воспоминание о том, как Мира приняла его отречение от нее, приняла его уход и протянула ему куртку, как будто отдала что-то самое важное.

Ее бледное лицо, застывшее неподвижной маской, и взгляд этих синих глаз и описать-то невозможно.

И как она сказала:

– Беги.

Отпуская его. Совсем. Понимая, что совсем и что это его окончательное решение.

В тот же день Барташов улетел в командировку. Сам себе ее выписал срочным порядком и улетел. Никого видеть не мог и говорить ни с кем не мог ни о чем, кроме рабочих моментов.

Через неделю вернулся, посадил в кухне за стол напротив себя Ольгу и выдвинул ей ультиматум:

– Меня не устраивает та форма семьи, которая получается у нас с тобой. Если ты хочешь сохранить наши отношения и жить вместе, у меня есть ряд обязательных условий. Первое – ты уходишь с этой твоей работы совсем и окончательно. Я не против, чтобы ты работала, но не в Москве, и чтобы имела нормированный рабочий день, и лучше не полный. Могу предложить возглавить наш заводской отдел по общественным связям, могу поспособствовать в поиске других интересных должностей в городе. Второе – Петя живет с нами, и ты стараешься стать ему пусть не матерью родной, но близким человеком, и найти с ним общий язык. Третье – у нас с тобой нормальный регулярный секс, не реже трех раз в неделю, и в нем ты участвуешь с удовольствием, а не отбываешь повинность, мне жена-страдалица не нужна. Четвертое – ты рожаешь хотя бы еще одного ребенка. И пятое – ты принимаешь мой образ жизни и его реалии, принимаешь моих друзей и родных и становишься нормальной, заботливой женой и матерью. Если тебя что-то из перечисленных пунктов не устраивает, мы разводимся как можно скорей.

– Я должна подумать, – ответила Ольга.

Казалось бы, над чем подумать? Все то же самое, ну почти то же, он изложил ей, делая предложение и обговаривая свои пожелания перед росписью.

Но, видимо, разводиться в ее планы не входило, по крайней мере в тот момент, и на следующий день Ольга уверила Барташова, что согласна на все его условия. А он проверил эту ее готовность сразу же, пригласив в постель.

И чуть не взвыл, неизвестно каким усилием удержав злые, рвущиеся слезы, когда они закончили. После того, что он пережил с Мирой, секс с Ольгой был пустым ритуальным трахом, трением тел друг об друга – без чувств, без эмоций, без души – пусто. Как самого себя предал.

А он и предал, и ему было реально больно от осознания этого. На всех уровнях – и духовном, и физическом.

Но Барташов сцепил зубы, сказал себе мысленно, что так ему, козлу, и надо. И уговорил себя, что ничего, пройдет время и он привыкнет.

Миру и все, что с ней связано, никогда не забудет, но со временем образ ее постепенно сотрется, а сильные чувства и поразительные ощущения потеряют яркость и поблекнут, как обычно и бывает в жизни.

На следующий день он перевез к себе Петьку, и Ольга оформила малыша в садик, находившийся рядом с их домом.

Все. Крепкая семейная жизнь. Долг и обязательства. Хватит ерунды.

На следующий день после их ночи с Барташовым и его ухода Мира все же улетела в свою любимую Италию. И даже поселилась в той самой старинной гостиничке, которая ей так нравилась. Но на этом, можно считать, ее путешествие и закончилось.

Большую часть времени она проводила в кровати, прокручивая в голове несчетное количество раз все их встречи и разговоры с Барташовым и, конечно же, их последнюю ночь, прощаясь с ним и оплакивая себя и их обоих.

День на пятый она все же начала выходить из гостиницы и гулять по городу. А к отъезду ей даже удалось кое-как собрать ошметки себя в какой-то непонятный ком, способный пусть и условно, но все же существовать в социуме.

Надо было учиться как-то заново жить и прилаживаться к себе новой, изменившейся после той ночи навсегда, как учится заново жить человек, перенесший тяжелую травму или инсульт, – учится снова есть, пить, говорить и ходить.

Не осознавая того и не замечая, Мира даже двигаться стала, как больной человек – экономя силы и ограничивая движения, словно боялась потревожить огромную, незаживающую рану.

А вернувшись в Москву, начала жить заново. На раз, два, три.

Раз – просыпалась утром и говорила себе:

– Надо жить дальше.

Два – садилась на кровати, спускала ноги на пол и повторяла:

– Надо жить дальше.

Три – поднималась, шла в ванную, принимала душ, заходила в кухню, останавливалась посередине, понимая, что не сможет ничего съесть, и говорила себе вслух:

– Надо жить дальше.

Даже если очень хочется подохнуть.

Что-то превратилось в пепел у нее внутри. Мира перестала смеяться, редко улыбалась, не принимала участия ни в каких посиделках, праздниках и компаниях, увиливала от семейных сборов, избегала друзей.

Но она заставляла себя жить дальше и выполняла всю свою работу – служила в театре, дублировала и читала на студии звукозаписи, заставляла себя заниматься своими любимыми куклами, есть, пить, чтобы двигаться.

Даже неожиданно снялась в кино в небольшой роли неизлечимо больной девушки, уж очень созвучной с ее внутренним состоянием, и, как утверждал режиссер, идеально попав в задуманный образ.

Она находилась в постоянном внутреннем диалоге с собой и озвучивала каждый свой шаг, уговаривая себя, как умственно отсталое дитя.

«Так, – говорила она себе, – теперь сделай это. Просто сделай, и всё. Молодец. А теперь сделай это. Подними обе руки и сделай».

Делала и двигалась дальше.

А потом не стало в ее жизни и Петеньки. Совсем.

Как-то Мира позвонила Ларисе Максимовне, хотела провести время с малышом, но та, расстроенно вздохнув, пожаловалась:

– А Петенька теперь, Мирочка, с отцом живет. Андрей женился, вот у них теперь семья. В садик у них там ходит, в Москву ко мне пока не ездит. Андрюша говорит: пусть поскорей привыкнет к новой жизни, к новому месту и к Ольге.

– А как вы? – первый раз за все время искренне заинтересованно спросила Мира.

– Да как, – всхлипнула Лариса Максимовна. – Тоже привыкаю, как Петька. Тяжело, Мирочка.

– А вы сами к ним ездите почаще, – предложила выход Мира.

– Да и то верно, – шмыгнула носом мама Андрея.

Ночь Мира не спала. Не могла. Все думала еще и про эту свою новую огромную, как космос, потерю. А к утру поняла, что Барташов прав.

Не надо ей видеться и общаться с мальчиком. Не надо оставлять этих ниточек, мостиков, лазеек, связывающих ее с Андреем через Петьку.

Тогда эта боль растянется призрачной надеждой на неизвестно сколько.

А так отболит дырой раненой, затянется тонкой коркой и будет ныть всю оставшуюся жизнь, но уже без крови и острой непереносимой боли.

И она жила дальше.

Час за часом, день за днем, неделю за неделей, месяц за месяцем.

Ни с кем не делясь своими переживаниями и своей болью. Ничего, жила.

На восьмое марта вдруг объявился Коля. С большим букетом роз, с корзиной фруктов и овощей, завалился к ней в гости. Поздравлял, был весь на подъеме, бравурил, предложил приготовить вместе, как бывало, ужин и посидеть, поговорить. Просто так, по-дружески.

И Мира согласилась. И у них получился хороший, приятный вечер – вкусный ужин, легкое вино, которое пил Коля и попробовала полбокала Мира. Ростошин с энтузиазмом рассказывал об изменениях в своей жизни, о том, что он ушел из театра кукол в полноценную антрепризу и снимается в сериалах, сразу в двух проектах, начал неплохо зарабатывать и ему очень шел успех и ужасно нравилось все, что он делал.

– Ты знаешь, – говорил он проникновенно. – Я даже благодарен тебе за то, что ты меня выгнала. Переживал ужасно, пил неделю и решил по пьяной лавочке, что надо тебе отомстить как-то. И не придумал ничего универсального, кроме избитого во все века – надо стать известным. Самым востребованным артистом, богатым и знаменитым и прийти к ней и спросить: «Ну, что, не жалеешь, что упустила такого мужика?» Если бы пил еще неделю, может, и придумал бы что-то более оригинальное. А так остановился на этой продуктивной идее и взялся за ее осуществление. Сразу же ушел из театра, доснялся тогда в той своей роли, мне прямо в тему туда все мои душевные муки легли, как под текст прямо. Классно получилось. Ты видела?

– Видела, действительно классно, – подтвердила его ожидания Мира.

– Ну, вот. А после той роли посыпались предложения, и в антрепризу пригласили, сейчас репетируем чеховские рассказы, и в сериалы меня утвердили.

– Это здорово, – произнесла без особого энтузиазма Мира.

– А у тебя, я слышал, выставка очень удачная прошла.

– Да, – похолодело у нее в момент в груди от напоминания о той самой выставке, но она смогла договорить: – Удачная.

– Давай за наш успех, – предложил он тост и поднял бокал. Чокнулись: он вином, она морсом, выпили, и Коля сообщил с воодушевлением: – А еще у меня девушка появилась. – И тут же внес уточнение: – Любить я буду тебя всю жизнь, это я уже понял, но влюбляться в других мне мое чувство к тебе не помешает.

– Коль, – посоветовала она. – Не надо влюбляться, просто люби других девушек. А ко мне у тебя все скоро пройдет.

– Не пройдет, – твердо заявил он.

– Как знаешь, – не стала спорить Мира.

Они посидели еще недолго, с полчасика, и Ростошин ушел. К той, новой девушке, влюбленность в которую монтировалась с любовью к Мире вполне себе удачно.

За восьмым марта – день за днем, день за днем, дожила как-то до майских праздников. До Дня Победы. И Мира, вместе с семьей шла в «Бессмертном полку» с портретами прадеда, прабабушки и деда.

И это был первый день, с той ночи и ухода Барташова, когда ей было светло на душе и торжественно радостно. И отпустило хоть ненадолго.

Ничего не получалось и не складывалось у Барташова, как он ни старался сложить, связать и наладить.

Ни через месяц, ни через два, к марту, Ольга свою работу так и не бросила, отговариваясь тем, что есть проекты, которые, кроме нее, никто не может довести до конца. А вот когда она уже все закончит и передаст дела преемнику… Секса с ней Барташов и сам-то не очень хотел и не рвался им заниматься с женой, так, раз, ну два в неделю, а то и вовсе неделями без интима обходились, добирал этого добра на стороне. Кстати, к большому облегчению самой Ольги.

Готовила у них в основном домработница, Ксения Павловна, как и следила за порядком, Ольга мужа и пасынка своей готовкой не баловала – иногда могла ужин какой-нибудь сладить, а на завтрак предпочитала что-то быстрое и незатейливое подавать на стол.

Да, насчет пасынка. С Петькой дела у них не заладились сразу.

Он капризничал, просился к бабушке, надувался и обижался, сидел в своей комнате и играл, отказываясь выходить в гостиную, когда взрослые были дома. Андрей пытался поговорить с ним, как-то наладить контакт:

– Ну ты чего, сынок? – пытался он докопаться до истоков такого поведения. – Что не так-то?

– Я вам ненужный тут, – дулся Петька. – Вы со мной не читаете, не играете и не занимаетесь, как бабушка. Даже Костатина со мной играет, а вы нет.

– Мы же работаем, сынок, – увещевал его Андрей.

– А когда не работаете, тоже не занимаетесь. – И вздыхал тяжело, по-взрослому: – Я не нужный тут никому. – И поднимал на отца несчастные темно-синие свои глазищи и просил: – Я к бабуле хочу. И к Мире. Им я всегда нужный.

– Ты просто не привык, Петюша, – уговаривал его Барташов. – Тебе надо больше проводить времени с тетей Олей, чтобы вы узнали друг друга получше.

– Она не хочет меня получше, – снова вздыхал Петька и отворачивался чтобы не смотреть на отца, так на него обижался. – Она занята, по телефону говорит, в компьютере работает, а играть не умеет и не хочет. И читать ей некогда.

Что происходит тут без него, пока он на работе, Барташов приблизительно догадывался, да и домработница ставила его в известность, когда он интересовался и расспрашивал.

Ольга, находясь дома, зависала в компьютере и на телефоне – работая на расстоянии, руководила подчиненными, вела проекты, а когда не руководила и не вела, погружалась в Соцсети и бесконечно разговаривала с подругами и мамой по телефону, отсылая Петьку, просившего с ним поиграть, чтобы он посмотрел телевизор и поиграл сам, «развивал самостоятельность», как она выражалась.

Барташова сносило от такого отношения к ребенку, он проводил с женой вразумляющие беседы и втолковывал, что ничего у них не получится с таким ее отношением к нему и сыну. Она кивала, соглашалась, обещала что-то, показательно гуляла с малышом в парке, водила его на аттракционы и на мультики в кинотеатр, но очень скоро все возвращалось на круги своя – Петька сам по себе в своей комнате, Ольга за компьютером или в телефоне.

Барташов уговаривал себя потерпеть, что-то придумывая про долг, откровенно недоумевая, зачем навесил на себя это ярмо. И неизбежно, по законам физики, усиление давления на предмет в определенный момент должно было превысить силу его сопротивления и спровоцировать взрыв.

Который и произошел.

Где-то в середине апреля Барташов вернулся домой в десять вечера, измочаленный до предела. Ему открыла Ольга, разговаривавшая с кем-то по телефону, быстро чмокнула мужа в щеку, не прерывая разговора, махнула рукой: мол, извини, занята, и ушла в комнату.

Плюхнувшись на кресло в прихожей, Андрей кое-как стянул с себя туфли и понял, что это он сглупил с креслом-то – вставать и выбираться из него не было никаких сил. Но встал, заставил себя, кряхтя, вытащить тело из уютного нутра и пошлепал в комнату.

Помыл руки и прошел в кухню. Открыл крышки на сковороде и кастрюле, стоявших на плите, обнаружил застывшее овощное рагу и какой-то не то бульон, не то суп жидкий непонятный, не вызывающий никакого аппетита. Распахнул холодильник и не нашел в нем ничего привлекательного, кроме куска буженины, лежавшего на самом виду. Достал и откусил прямо от большого куска – жрать хотелось, сил нет.

Решил поинтересоваться ужином у женушки и двинулся на ее голос, доносившийся из большой гостиной. И по дороге заметил, что в Петькиной комнате горит свет. Вообще-то одиннадцатый час, ему давным-давно спать пора.

Заглянул. И замер, чуть не подавившись тем куском…

Большой домашний ящик с инструментами стоял раскрытым посреди комнаты, повсюду были разбросаны клещи, пассатижи, набор сверл, молоток, несколько разных отверток, шурупы и болты. А его сынок, высунув от усердия язык, большой крестовидной отверткой раскурочивал основание настольной лампы, и что поразительно: умудрился уже снять корпус и добрался практически до клемм с оголенными проводами, каким-то образом почти содрав с них изоляцию.

Можно было бы только гордиться такими достижениями четырехлетнего ребенка и радоваться, что весь пошел в отца и деда, если бы не одно «но»…

Лампа в этот момент была включена!

Барташов боялся дышать, понимая, что любой громкий звук может напугать ребенка, он непроизвольно дернется и замкнет контакт. И если выпустит из пальцев изолированную ручку отвертки…

– Петенька, – шепотом позвал Андрей, – убери отвертку от лампы, сынок.

И Петька повернулся на голос отца всем корпусом, не выпуская инструмента из ручки, уводя таким образом отвертку от опасной близости к проводам.

– Папа! – обрадовался он. – По телевизору показывали, как чинить надо, а я хочу посмотреть, откуда тут свет берется!

Барташов в два огромных шага подскочил к сыну, схватил его на руки вместе с отверткой и его неуемным любопытством, прижал к себе и, закрыв глаза, замер посреди комнаты, переводя дыхание, чувствуя, как его колотит крупной дрожью от резкого выброса адреналина.

– Папа, – прошептал Петька и обнял его за шею, больно тыкнув острием отвертки в затылок. – Ты чего, папочка?

– Ничего, – успокаивал не его, а себя Барташов. – Ничего, сынок. Соскучился.

– Я тоже по тебе очень соскучился, папочка, – шептал Петька и вдруг отстранился и весело похвастался: – Я отвертел эти штуки на низу лампы. Вертел, вертел и отвертел!

– Молодец! – похвалил его Барташов и поцеловал в обе щечки.

Снова прижал к себе, постоял так немного, перевел дыхание, осторожно поставил сына на пол и вытащил у него из пальцев отвертку.

– Теперь давай завертим крышку назад, – предложил он. – Тебе давно пора спать. Давай ты сейчас соберешь все инструменты и уберешь их обратно в ящик, а завтра я покажу тебе, откуда берется свет в лампе. Договорились?

– Договорились, – бодро кивнул Петька головой и протянул отцу отвертку.

Барташов в минуту приладил назад изоляцию на контактах и завинтил посильней днище, а Петька с огромным любопытством наблюдал за его работой, привалившись телом к отцовскому бедру.

– Давай, Петюша, складывай инструменты, а я сейчас вернусь, – погладил сына по голове Андрей.

Он вышел из Петькиной комнаты, прикрыл за собой дверь, сильно выдохнул и оперся об дверь спиной, чувствуя предательскую дрожь в ногах от пережитого испуга. Постоял так немного, приходя в себя, перевел дыхание, оттолкнулся спиной и широкими шагами направился в гостиную.

Ольга, поджав под себя ноги, сидела на большом уютном диване и все еще разговаривала с кем-то по телефону. Барташов, стремительный, как нападающий танк, подошел, выхватил у нее из руки смартфон и с ходу шандарахнул его со всей силой об стену.

И распорядился холодным, пугающим тоном:

– Встала, собралась и пошла отсюда на хрен!

– Ты что, с ума сошел, Андрей? – возмутилась Ольга. – Ты как со мной разговариваешь? Что за тон? И зачем ты телефон разбил?

Барташов посмотрел на ее телефон и отскочившую от него крышку, валявшиеся на полу, достал свой смартфон из кармана и набрал Виктора.

– Вить, ты машину еще в гараж не загнал?

– Нет, Андрей Алексеевич. Случилось что?

– Вить, надо Ольгу Матвеевну отвезти в Москву к ней домой. Останься в Москве и утром забери и привези сюда Ларису Максимовну, а завтра начальник автопарка за мной дежурную машину пришлет.

– Отвезем, Андрей Алексеевич, – принял к исполнению распоряжение водитель. – Минут через десять подъеду.

– Давай, – закончил разговор Барташов, сунул телефон в карман и обратился к Ольге: – Собери необходимое на первое время. Завтра я закажу контейнер и отправлю твои вещи к тебе на квартиру. Все, у тебя десять минут.

– Ты можешь объяснить, что случилось? – ровным, спокойным и надменным тоном потребовала Ольга разъяснений.

– Пока ты трепалась тут по телефону, Петя чуть не погиб, – все же снизошел до объяснений Барташов.

– Как? – поразилась она, растеряв немного холодности. – Что случилось?

– Какая разница, – вдруг навалилась на Барташова усталость как-то в один момент, усилившись от стресса. – Собирайся.

– Да что случилось-то? Он что, на окно вылез? – недоумевала женщина. – Ты меня что, решил отослать в наказание? – не понимала, как реагировать, Ольга.

– У меня нет никаких сил разговаривать, – не позволил втянуть себя в выяснения Барташов. – Просто оденься и уезжай.

– У меня нет телефона, – напомнила она.

– Купишь новый, – ответил Барташов и пошел в комнату к сыну.

Она уехала, обошлось без демонстраций и высказываний. Все-таки интеллигентная женщина. Барташов позвонил домработнице и, направляемый ее указаниями по телефону, нашел в холодильнике что-то съестное и разогрел. Они поели вдвоем с сыном, вдвоем же почистили зубы, умылись, и Андрей уложил его спать.

Ни читать книжки, ни сидеть рядом не понадобилось – приученный бабушкой к определенному распорядку дня, к одиннадцати вечера ребенок заснул практически мгновенно.

А Барташов дополз до своей супружеской кровати, теперь одинокой и холостой, и рухнул, как подкошенный. И, засыпая, улыбался, вспомнив, с каким усердием его ребенок, пыхтя и высунув язык, раскурочивал злополучную лампу. Инженер растет, не иначе. И как он этот ящик-то дотащил из кладовой до комнаты, он же для него неподъемный? Наверняка толкал по полу, все улыбался Андрей сообразительности и упорству своего сынка.

И куда Ольга-то смотрела, когда он с тем ящиком возился? – чуть нахмурился Барташов и в следующее мгновение облегченно подумал:

«Да пофиг теперь, куда она смотрела и что делала. Свалила из нашей жизни и слава богу!»

И первый раз за много месяцев Барташов заснул довольным и спокойным.

Их развод состоялся накануне Девятого мая, быстро и деловито, без каких бы то ни было проволочек и задержек, поскольку делить им было нечего, и за неполных шесть месяцев семейной жизни они ничего не успели совместно нажить, даже особых претензий друг к другу.

Выйдя из загса, Барташов пригласил Ольгу в кафе, посидеть, выпить кофе, отметить, так сказать символически, их развод и свободу друг от друга.

– Оль, а почему ты вышла за меня? – спросил почти по-дружески Барташов.

Она посмотрела на него долгим, задумчивым взглядом и ответила со всей искренностью:

– Мне надо было выйти замуж.

– Но почему именно за меня? – настаивал на расширенном объяснении Барташов. – Уверен на сто пудов, что я не единственный, кто предлагал тебе замужество?

– Нет, не единственный, – сделала она глоток белого вина из тонкого бокала и позволила себе откровенность. – При моем положении, должности и той карьере, которую я делаю, очень важно быть замужем. К тому же это сейчас не в тренде – оставаться одинокой деловой женщиной. Семья должна быть обязательно, это прибавляет статуса.

– Я так понимаю, что уходить с работы ты не собиралась?

– Нет, конечно, – усмехнулась она. – Я слишком долго шла к такому уровню и собираюсь дальше подниматься вверх.

– То есть тщательно выверенный расчет, я правильно понял?

– Но ведь и ты не по чистой и большой любви женился на мне, Андрей, – холодно улыбнулась Ольга. – У тебя был свой расчет, у меня свой, и наши интересы совпали на тот момент.

– Но, как выяснилось, наши расчеты не совпали, – невесело усмехнулся он. – Но почему все же я? Для твоих масштабов больше подошел бы мужик побогаче и со связями.

– Это заблуждение, – снисходительно посмотрела она на него, сделала еще один глоток вина и объяснила доходчиво и подробно: – Богатые мужчины класса VIP мне не подходят. У них так устроена психика, что любого человека, хоть чем-то зависящего от него и работающего на него, они воспринимают как обслуживающий персонал. А жена олигарха – человек зависимый априори. Ну а я слишком умна для такой роли, слишком уважаю себя и не люблю секс. Так что этот вариант не по мне. Да и не интересно. За человека медийного, известного тоже нет, отпадает – быть чьей-то тенью, вторым номером, терпеть публичные скандалы, это не мой путь. Человек науки и высокого искусства тем более не подходит: этим надо служить, становиться их нянькой и музой, я слишком себя ценю для такой роли. Мне нужен был мужчина среднего достатка с большой и ясной перспективой роста, которого я бы могла поддерживать в его карьере, направлять, помогать подниматься наверх и с которым была бы на равных. Ты подходил идеально: молодой, перспективный, с нужным характером. Я точно знаю, что в следующие пять лет ты займешь место Богомолова и станешь директором вашего завода, он тебя к этому уже готовит. Из достоверного источника мне известно, что в ближайшее время тебя назначат первым замом. Ну, а дальше зависело бы от твоих амбиций и моего правильного продвижения тебя в нужном направлении. – Она снисходительно улыбнулась уголком губ. – Женщины делают мужчин, как бы они что себе там ни думали другого. При моем умелом направлении, при моих деловых связях и административном таланте ты бы далеко пошел. Очень далеко. – И она уточнила расклад: – Молодой, перспективный управляющий, из простой интеллигентной семьи, начавший карьеру на военном производстве, дошедший за короткий срок до директора завода федерального значения всего к сорока годам. Это биография, достойная самых наивысших кресел в стране. – Снова отпила вина и посетовала: – Жаль, такой проект не состоялся.

– М-да, – согласился Андрей с ее сожалениями. – Не учла ты одного нюанса, что генеральшами становятся, помотавшись по нищим гарнизонам, пока они от лейтенантиков растут в званиях, штопая им дырявые носки и налаживая быт в офицерском общежитии.

– Ты сильно ошибаешься, – посмотрела на него со снисходительной иронией Ольга. – У тебя устаревшие представления о современных реалиях и искажена картина мира, все тебе мечтается о семье, в которой жена при муже, а он добытчик и герой. Перспективным молодым людям нужна жена, толкающая их вперед, помогающая в карьере и делах, а не бесплатная домработница, отягощенная любовью, хозяйскими делами и детьми. Они предпочитают современных деловых женщин, настоящих партнеров в жизни.

– Ну, что ж, – тяжело вздохнул Барташов, выслушав ее и показав официанту жест: «рассчитайте нас», достал портмоне из кармана, чтобы расплатиться. – Удачи тебе в поисках. Надеюсь, у тебя все получится, как ты мечтаешь, и найдется достойный кандидат на роль твоего мужа, которого ты станешь двигать вперед с большим энтузиазмом.

– Получится, – уверила его она.

Барташов глянул на счет, который очень быстро принес официант, сунул в книжку несколько купюр, поднялся и попрощался с бывшей женой:

– Прощай, Оля. Удачи тебе.

– И тебе, Андрей, – усмехнулась она.

Выйдя на улицу, подставив лицо на пару минут под лучи припекающего солнышка, он подвел печальный итог своей недолгой женитьбе:

– М-да, видимо, прогулки по граблям – мое любимое развлечение, что одна жена билась за карьеру, что вторая. Надо бы с этим как-то завязывать.

В гастрольный тур в этом году Мира ехать отказалась категорически – хоть стреляйте, хоть увольняйте – нет, и всё! Наездилась, других посылайте, артистов полная труппа, есть из кого выбирать.

К тому же театр на летний сезон не закрывался, в нем оставляли второй состав, который работал несколько спектаклей. Не каждый день, но все же работал. А на Миру навалилась такая прорва дел, что ее требовалось разгрести как-то и упорядочить за время гастролей театра.

Во-первых, это выставка. Точнее, результаты этой уникальной выставки. Начавшись в Москве в начале января, она триумфально объездила всю страну и в июне вернулась в Москву, на этот раз выставившись в Манеже.

А вот дальше начиналось самое интересное – выставка вызвала такой повышенный интерес к себе, что Министерство культуры приняло решение сделать на основе нее музейную экспозицию. Так сказать, в виде пробы, для начала на год. И теперь Лев Аркадьевич, как один из главных распорядителей выставки, был назначен куратором этого нового проекта, подыскивал помещение для музейной экспозиции и проводил переговоры с частными владельцами экспонатов.

Он администрировал вовсю, а Мира принимала участие в переговорах, а еще засела за описание каждого будущего экспоната – историю возникновения, предназначение, легенды и были, связанные с каждым экземпляром. Одним словом, титанический труд, больше похожий на научный трактат.

Но ей было в самый раз, то, что надо – побольше работы, поменьше возможности и времени думать о чем-то другом.

Ну и звукозапись. Как-то навалилось очень много озвучки сразу: один сериал иностранный, несколько мультфильмов одновременно, запись электронной книги, выступление на радио. А еще за ней осталось четыре спектакля в месяц.

Вот и носилась по всей Москве, как заведенная, а вечерами засиживалась за составлением подробного описания экспозиции. Доводила себя до полного изнеможения, в кровать вечером падала, не успевая ни о чем подумать, и спала без сновидений и дурных мыслей.

Наросла-то корочка на ране – болела, ныла не переставая, жить еще не давала, но работать, как каторжанке, уже не мешала.

– Поздравляю всех, мы закончили! – объявил по громкой связи в студии режиссер звукозаписи. – Хорошая работа. Всем, как говорится, спасибо, и все свободны.

По традиции аплодировали все – и актеры, что стояли перед микрофонами в закрытой комнате записи, и звукооператоры, и техники, и администраторы.

Все! Очередной дубляж фильма закончен. Большое дело.

Слава богу, а то Мира устала совсем, переусердствовала все-таки она с рабочим рвением.

Все улыбались, бестолково толклись в операторской, обнимались-расцеловывались, поздравляя друг друга. Кто-то очень предусмотрительный принес шампанское, вызвав громкие возгласы одобрения. Его тут же открыли, разлили по пластмассовым стаканчикам, режиссер Антон Корнеев двинул небольшую поздравительную речь, пересыпанную легкими шуточками, все чокнулись, выпили, и Мира, чтобы не выпасть из коллектива, сделала один глоток. А народ, быстренько допив шампанское, куда-то сразу заторопился, стараясь поскорей смыться по своим делам.

Ну, нормально, лето же, а они и так тут в студии, как в подземелье, отсидели с этой записью.

Мира тоже примерялась под шумок и суету слинять по-быстрому, и ей почти удалось, но в коридоре ее догнал Корнеев.

– Мира! – позвал он, выскочив за ней из студии. – Подожди.

Мира обернулась и с легким недоумением смотрела, как он торопливо подходит к ней.

– Слушай, – несколько скованно обратился он. – Я тут хотел пригласить тебя на ужин.

– Сейчас? – явно тормозила она.

– Ну да, – подтвердил он.

И тут Мира поняла, что конкретно он имеет в виду, но на всякий случай все же уточнила:

– Ты ухаживаешь, что ли, за мной? В этом смысле?

– В этом, в этом, – усмехнулся он и покрутил головой. – Ты странная девушка, Мира, вот такая, которая спрашивает, в каком смысле ее приглашает на ужин мужчина. Ну как тут не запасть и не влюбиться.

– А ты влюбился, что ли? – перепугалась она откровенно.

– Очень близок к этому. – И повторил: – Ну, так что, на ужин-то пойдем?

Мира уже вздохнула поглубже, чтобы отказать, и лихорадочно подыскивала в голове причину и способ, как бы это сделать потактичней, правдоподобней и… И вдруг, словно не она, а чей-то ироничный голос в ее голове громко произнес:

«Да ладно тебе, попробуй, сходи, вдруг что получится, не все же помирать и упахиваться до потери сознания. К тому же закон «клин вышибается клином» никто не отменял».

Она так и замерла с приоткрытым ртом, забыв выдохнуть, застигнутая этой мыслью врасплох.

– Я что, предложил что-то табушное? Типа девочкам нельзя? – не понял ее растерянности Антон.

– Нет, – торопливо ответила она и тут же поправилась: – То есть да, – и понесла какую-то чушь. – То есть нет, в смысле не табу и про девочек. А да, в том смысле, что да.

– В смысле: да, идем ужинать? – рассмеялся он.

– Да, – решительно выдохнув, подтвердила она и тут же подумала об актуальном. – Только, наверное, надо переодеться? А то я по-простому.

– Вот нет, не надо. Я тебя не отпущу, а то передумаешь. А чтобы ты не грузилась прикидом, выберем что-нибудь не пафосное.

– Ну, давай выберем, – согласилась Мира.

Когда они ехали в демократичное, но все же не самое дешевое и простецкое кафе на машине Антона, Мира все поглядывала на него сбоку, присматриваясь.

В самом деле, думала она, закон «клина» еще никто не отменял, а Корнеев на эту роль подходит практически идеально – интересный мужик, молодой, здоровый, свободный, насколько она знала, он год назад развелся и находится в постоянных выяснениях и дележах имущества с женой и бывшей тещей. Об этой его эпопее не только судачат, но и откровенно говорят на студии, какие-то там затяжные бои идут.

Он умен, талантлив, перспективен, какое-то там еще одно образование получает, тоже режиссерское, но уже игрового кино. Да и просто нормальный, симпатичный мужик, без вредных пристрастий.

Почему нет? Вот очень даже «да». У нее в памяти вдруг всплыла цитата про «отчаянные времена, требующие отчаянных мер».

И вечер у них, как ни странно, удался. Они засиделись в кафе, с удовольствием разговаривая и слушая друг друга. Он рассказывал, как стал звукорежиссером и почему пошел учиться на «игровика», как он это назвал, вспоминал какие-то веселые и курьезные рабочие моменты, расспрашивал ее про голос. Удивлялся, поражался ее объяснениям, разумеется, без лишних подробностей, восхищался и расписывал перспективы, чего можно добиться и достичь с таким уникальным речевым аппаратом и как он может помочь в этом.

Вечер прошел замечательно, и первый раз за много месяцев Мира чувствовала себя приятно и спокойно. А когда он привез ее прямо к подъезду, она вдруг подумала: а может, рискнуть и, уж коли взялась за этот самый клин, то…

И пригласила Антона к себе на чай, и оба понимали, что с возможным продолжением.

Они все же пили чай и болтали о чем-то незначительном, обсуждали нашумевший фильм и неотвратимо подошли к тому моменту, за которым следовало принимать решение – будет продолжение или нет…

И Антон поднялся со стула, протянул ей руку, она вложила свою ладонь и встала, а он, обняв ее за талию, притянул к себе и поцеловал…

«Да или нет? – произнес тот же громкий голос у Миры в голове с сомнением, как только их губы встретились. И она замерла, прислушиваясь к своим ощущениям, пытаясь понять, сможет ли пойти дальше. И через пару секунд этот странный голос заверещал недовольно:

«Не-не! Не-не-не! Нет, совсем нет! Не то, не то! Совсем не то! Все! Перестань! Брось! Фу!»

И Мира резко отшатнулась от мужчины, обложив себя мысленно нехорошими словами и этот дурацкий голос особенно.

И сразу стало ясно, что она ужасно сглупила и ошиблась – голос-то в голове заткнулся, но перед ее мысленным взглядом возникло лицо Андрея, который смотрел ей в глаза непонятным, напряженным взглядом.

– Что такое? – спросил Антон недоуменно.

– Не получается, – честно ответила Мира и отступила от него на пару шагов назад.

– Я так понимаю, страдания? – засунув руки в карманы, спросил он. – Я его любила, а он меня не очень? Что-то в этом роде?

– Что-то в этом, – беспомощно улыбнувшись, подтвердила Мира.

– Понятно, – вздохнул он, справляясь со своим возбуждением и эмоциями. – Знаешь, может, ты сейчас не поверишь, – усмехнулся Антон, – но это проходит.

– Знаю, – кивнула Мира, ей было ужасно конфузно перед ним и неловко. – Только очень хотелось бы знать, когда, – вздохнув, пожаловалась она.

– Не важно, – уверил он ее с серьезным видом. – Главное, что проходит. – И взбодрился: – Ладно, Мира, не тушуйся. Что-то такое я подозревал: ходишь все время в себя погруженная, улыбаться-смеяться вообще перестала. Думал, может, в семье что, а выходит, что у нас тут личная трагедия во весь рост.

– Извини, – искренне повинилась она.

– Давай без ненужной неловкости обойдемся, – весело распорядился он. – Нам еще работать вместе. К тому же вечер был замечательный, и все прошло не так уж плохо.

– Да, – грустно улыбнулась она. – Не так уж плохо.

– Когда заживет твоя вавка на душе, может, попробуем повторить ужин и его продолжение? – предложил Корнеев, посмеиваясь над ситуацией.

– Может, попробуем, – вяло согласилась она и поблагодарила: – Спасибо тебе, Антон.

Он, разумеется, сразу ушел, пожелав ей на прощание скорейшего выздоровления. А Мира, закрыв за ним дверь, привалилась к ней лбом и обругала себя, а заодно и Барташова.

Ему пожеланий и высказываний досталось больше.

А жизнь неумолимо двигалась дальше. Работа, и стараться поменьше думать на отвлеченные от нее темы, говорила Мира себе каждый день.

У нее выдался выходной. Ну, как выходной – весьма условный, спектакля не было и никаких дубляжей и звукозаписей, и Мира с самого утра засела за свой почти научный труд для музейной экспозиции.

Начала с дополнений, которые наметила вчера внести по славянской соломенной обрядовой кукле, и так увлеклась и погрузилась в тему, что отключилась от всего вокруг.

И не сразу услышала, как наигрывает вызовом ее смартфон, который она оставила в гостиной, перебравшись с ноутбуком в кухню, решив совместить чаепитие с работой.

Телефон все пиликал и пиликал незамысловатой механической мелодией, и Мира, тщетно надеявшаяся, что звонившему надоест ее дожидаться, с досадой оторвалась от текста и отправилась за аппаратом.

И напряглась, увидев определившийся номер мамы Барташова.

– Да? – ответила она, и сердце отчего-то заколотилось, как подорванное.

– Мирочка, – извиняющимся, растревоженным тоном обратилась к ней Лариса Максимовна. – Вы простите, что я вас беспокою, но скажите, Петенька случайно не у вас?

Сердце перестало стучать, оно вдруг бухнуло тяжело и сильно о грудную клетку и замерло, и Миру словно окатило холодной водой с ног до головы.

– Нет, – прохрипела она враз высохшим горлом и спросила: – Что случилось, Лариса Максимовна? Что с Петей?

– Пропал, – еле сдерживая слезы, ответила женщина. – Не знаем, где искать. Вот вам позвонила на всякий случай.

– Где пропал, при каких обстоятельствах? – скинув оцепенение, приказала себе внутренним окриком собраться и не дергаться Мира.

– Утром заезжал Андрей, – начала излагать факты Лариса Максимовна. – Петя пока снова со мной живет. Андрей сегодня был в министерстве, а оттуда заехал нас проведать и сына повидать. И мы с ним немного поспорили. – Она замолчала, как оборвала себя, но все же продолжила: – О вас поспорили. Дело в том, что Петечка постоянно про вас спрашивает и рвется к вам, а Андрей запрещает ему это общение. Я его понимаю, – начала она оправдывать сына. – В чем-то он прав. И вы поймите: зачем ребенку привязываться к человеку, с которым он неизбежно расстанется, и тогда это станет для него серьезной душевной травмой. Вы понимаете, Мирочка?

– Конечно, Лариса Максимовна, я все прекрасно понимаю, и Андрей Алексеевич, безусловно, прав, – заверила девушка. – Я так понимаю, спорили вы именно об этом?

– Да, – выдохнула удрученно Петькина бабушка. – Именно. Петенька, увидев отца, стал проситься встретиться с вами, а отец ему объяснил что-то, я не слышала, а потом Андрей пришел ко мне в кухню, и я стала его уговаривать разрешить вам встречаться, раз ребенок так к вам тянется. Мы поспорили, и Петя слышал нашу беседу. Обиделся на отца и разговаривать и прощаться с ним даже не стал, ушел в свою комнатку. Андрюша уехал расстроенный, а мы после дневного сна и занятий пошли на детскую площадку. Петенька же в садик пока не ходит. – Она всхлипнула, подойдя к самому тяжелому моменту повествования. – Он играл с другими детками, все было в порядке, как обычно. Я разговорилась с соседкой, отвлеклась буквально на несколько минут, смотрю, а его нет. Обежала всю площадку, всех расспросила: никто его не видел. Мы с мамами и бабушками сразу начали его серьезно искать – обшарили весь двор и все прилегающие дворы, вызвали участкового, тот организовал всех местных дворников, нашел добровольцев. Просматривают видеозаписи с подъездов вокруг детской площадки. Участковый и стал меня расспрашивать, куда мог пойти мальчик, про родственников и друзей. Я про вас и вспомнила.

– Есть какие-нибудь результаты, предположения? – Миру поколачивало нервной дрожью, но она жестко приказала себе держать сосредоточенность, не давая панике и переживаниям затопить сознание.

– Пока никаких, – заплакала Лариса Максимовна. – Написала заявление, начинают масштабный поиск. – И сорвалась, не выдержала: – Боже мой, куда он мог деться, Мира? Что с ним? Может, его увел кто…

– Так, Лариса Максимовна, – окрикнула ее громко Мира. – Сейчас нельзя поддаваться панике и слезам! Сейчас надо думать и быть собранными, чтобы найти Петьку. Вы Андрею сообщили?

– Конечно, сразу же! – всхлипнула Лариса Максимовна, но плакать перестала, взяла себя в руки. – Он едет в Москву, подключил там свои связи, и Богомолов подключился.

– Вот видите, – подбодрила Мира женщину. – Все ресурсы мобилизуются, просто так пропасть ребенок не может в Москве. Весь город простреливается видеокамерами. Его быстро найдут. Держитесь. Я сейчас приеду и подключусь к поискам.

– Да как вы подключитесь? – с сомнением спросила Лариса Максимовна.

– Добровольцем, – пояснила Мира. – Буду по дворам и улицам ходить, спрашивать, показывать фотографию, расклеивать листовки, – и в раздражении остановила себя. – Да как угодно! Ходить по дворам, кричать и звать.

– Да, да, Мирочка, – ухватилась за эту идею бабушка. – Может, он где-то спрятался, а услышит ваш голос и выйдет.

– Может, – не разделила оптимизма Мира.

Быстро переодевшись, подхватив с собой сумку, она выскочила из квартиры, одной рукой набирая вызов такси на смартфоне, другой запирая дверь, и вдруг замерла, осененная внезапной мыслью.

– Так! – громко сказала она себе и повторила: – Так! Подожди, подумай!

И она подумала пару минут. Такси все же вызвала, поменяв пункт назначения.

Мира ворвалась в служебную дверь театра, подлетев к сидевшему за столом на своем посту и увлеченному какой-то игрушкой на компьютере охраннику.

– Василь Федорыч, мальчика здесь не видели? Маленького такого? Помните, ко мне приходил с бабушкой?

– Не было, Мира, – оторвался тот от своей игры. – Никакого мальчика не было. Да и вообще народу почти не было сегодня. Артисты отыграли дневной и быстро сбежали, и все цеха за ними следом, из тех, кто работал сегодня, остался только Тарасыч, сцену закрывает, звукорежиссер, что-то там с аппаратурой делает, да уборщицы новые. И все.

– Понятно, – уже не слушая, кивнула она и побежала по коридору.

– А ты куда, Мира? – сообразил поинтересоваться он. – Случилось что?

– Ничего, – отмахнулась она. – Проверить кое-что надо.

– А-а-а, – ничего не поняв, протянул тот и вернулся к своему увлекательному занятию.

– Петя!! – влетела она в актерскую.

Пронеслась по комнате, заглянула зачем-то в углы и в шкафы, под столы и побежала дальше. Она проверяла все помещения, куда когда-то водила мальчонку, показывая ему театр, вспоминая, что больше всего его заинтересовало, когда он к ней сюда приходил.

Кукольная комната! Ну, конечно же!

Она понеслась дальше. Но загадочная комната, где содержали кукол в ящиках, специальных коробках и развешенных на стойках, самая привлекательная для любых детей, была закрыта на ключ. Мира на всякий случай постучала сильно в дверь, позвала громко Петьку, но абсолютная тишина была ей ответом.

Где? Где он может быть еще?

Мастерская! Конечно же! Какие куклы, когда есть такое!

В мастерской, которая с первого взгляда заворожила Петрушу настолько, что Мире еле удалось его оттуда вытащить, так все ему там было интересно, таинственно и увлекательно, где чинили кукол, реквизит и все на свете, вдруг обнаружился их старый мастер.

– О, Мира, – поразился он необычайно. – Ты чего здесь?

– Терентич, – ничего не объясняя, ринулась расспрашивать она. – Ты мальчика маленького не видел?

– Того, что ты приводила? Петя, кажется? – уточнил мастер.

– Да, да! Петенька, – вдруг так обрадовалась она тому, что кто-то помнит Петьку.

– Потерялся, что ли?

– Потерялся, – кивнула Мира, сдерживая слезы.

– Не видел, Мирочка. Не было тут ребенка никакого.

– Ладно, – задумалась она, прижав дрожащие пальцы к губам, изо всех сил стараясь не поддаваться панике.

– Ты у девонек наших трудовых спроси, – посоветовал старый мастер. – Не ушли, поди, еще.

– Точно. Да. Точно! – взбодрилась Мира подсказанной идеей. – Пока, Терентич.

И побежала за кулисы искать «девушек трудовых», как мастер называл уборщиц. Нашла одну в служебном туалете. Новую какую-то, лет под пятьдесят, полную и не сильно приветливую, имени ее Мира еще не знала.

– Здравствуйте, – ринулась с напором она к женщине. – Простите, не знаю, как вас зовут…

– Надя, – насторожилась женщина.

– Я Мира, актриса этого театра, вы меня знаете?

– Знаю, видела, – недоверчиво подтвердила уборщица.

– Скажите, вы не видели маленького мальчика здесь? Во время или после спектакля?

– Здесь? – удивленно уточнила женщина.

– Ну, здесь, в смысле за кулисами. В служебных помещениях, – торопливо растолковывала Мира.

– Нет, – покрутила отрицательно головой Надя.

– А вы везде уже убрали?

– Зал в смысле? – спросила та.

– Зал и вообще все помещения?

– Все, – уверила женщина и, подхватив помойное ведро, ловко опрокинула его в унитаз. – Заканчиваем, видите.

Не видит она! Не видит, что вы там заканчиваете! Она видит помойное ведро, грязную воду из которого выливают в унитаз!

– И нигде… – начала Мира.

– Нет, – звякнув ведерной ручкой, покачала головой уборщица. – Никакого ребенка нигде не было.

Мира медленно вышла из туалета, потирая от растерянности лоб рукой.

Значит, нет. Значит, она ошиблась.

И вдруг она так отчетливо, так ярко, в ужасающих подробностях представила, что могло реально случиться с Петькой – одно предположение страшней другого, что ее аж шатнуло от ужаса этих картин.

И накрыло таким отчаянным осознанием беды и непоправимого несчастья, что прострелило жутким холодом, и ноги подкосились от накатившей слабости, повело в сторону, и она вынуждена была привалиться плечом к стене, чтобы не упасть.

Как она вообще могла предположить, что он пойдет сюда?! Ну как?! Идиотка!! Он очень умный, да, смышленый малыш, но он еще совсем маленький! Маленький и беззащитный! А вокруг – огромный, беспощадный город, пожирающий не самых слабых взрослых. А тут малыш!!

Куда он мог деться?! Куда?! Что с ним?!

Господи, господи, что с ним?! Защити его…

Чувствуя, как волна черной, жуткой паники и отчаяния постепенно накрывает ее с головой, застилая весь свет и разум, грозясь потопить под собой, Мира дернулась всем телом, оттолкнулась от стены и встряхнулась, как собака.

Так нельзя!! Надо ехать туда, к ним домой и облазить все дворы, все закоулки, подвалы-чердаки, кричать, искать! Распечатать Петькино фото, составить листовки, опрашивать людей, продавцов ларьков и магазинов, да что угодно – но делать!

Он умный! Он очень умный! Он не пропадет за просто так, уговаривала и подхлестывала она себя.

Он умненький… и вдруг быстрым росчерком мелькнула у нее в голове почти неуловимая мысль.

– Умненький… – повторила задумчиво Мира.

И сорвалась с места, и понеслась куда-то через переходы, коридоры, лестницы, и выскочила в большой театральный холл, и завертелась на месте, озираясь по сторонам.

Лето, жара, не сезон, несколько ленивых спектаклей в месяц, играемые вторым составом, все в отпусках, а кому не повезло с отпуском, сачкуют по полной программе. Тем более начальство отсутствует, лишь иногда осчастливливая подчиненных своим коротким появлением.

В холле никого не было. И в гардеробе никого не было. Вообще.

Чувствуя наступление нового прилива паники, Мира, соображая, где может спрятаться ребенок, рванула к гардеробу, перемахнула через стойку одним махом, как заправская спортсменка на адреналине, и, согнувшись пополам, пробежала вдоль нее, осматривая внутренние полки и все закутки, сделала круг по гардеробу – нет! Никого нет!

Она вернулась в холл и побежала вдоль стен, проверяя под всеми скамейками, направляясь к той самой, возле которой тогда наказала стоять ему бабушка и ничего не бояться…

…он сидел на полу, привалившись головкой к ножке скамейки, и спал.

Мира уронила сумку, упала перед ним на колени и осторожно погладила его по голове дрожащей рукой.

– Петенька… – прошептала она.

И залилась слезами, они хлынули из глаз обильным, неконтролируемым потоком, как будто у нее внутри находилась какая-то труба, с которой сорвало все краны и задвижки.

– Петька, – плакала она и гладила его.

– Мира? – вдруг открыл мальчонка глазки и прошептал зачарованно: – Мирочка…

И они ринулись друг к другу одновременно и обнялись. И стояли так – она на коленях, сильно прижимая его к себе, а он, обхватив ее крепенько-крепенько, насколько мог, за шею и прижавшись головкой к ее голове.

Стояли и плакали оба.

– Ну, ты чего? – взяла первой себя в руки, как и положено взрослому, Мира, немного отодвинула малыша и заглянула ему в личико: – Сбежал?

– Сбежал, – сильно кивнул Петенька.

– Зачем? Всех напугал до смерти, – принялась она вытирать ему пальцами слезки с щечек.

– Папа сказал: незачем им видеться. Пусть Петя отвыкает от нее, – пожаловался ребенок и с обидой заявил: – А я не хочу от тебя отвыкать! Не хочу!

И снова прижался к ней, обхватив ручонками.

– Достанется нам с тобой обоим за твой побег, – усмехнулась Мира, поглаживая его по голове.

– Достанется, – тяжко вздохнув, согласился с ней Петенька.

– Давай бабушке позвоним, – поднялась она с колен и, приподняв за подмышки, посадила малыша на скамейку, достала смартфон из сумки и села рядом. – Она там плачет, испугалась ужасно, думает, что с тобой беда страшная приключилась.

– Я не знал, что она испугается, – вдруг задрожал от переживаний у Петеньки подбородочек, и на глаза снова навернулись слезы.

– Ничего, – прижала его к своему боку Мира и погладила. – Сейчас мы бабушку успокоим.

И набрала нужный номер.

– Мирочка! – перепуганно, совершенно убитым голосом отозвалась та.

– Лариса Максимовна! – заспешила с новостью Мира. – Все в порядке, я нашла Петю!

– Как?! – ахнула женщина.

– Он здесь, со мной! Сейчас я ему трубочку дам. – И протянула трубку малышу: – Поговори с бабушкой.

– Я не пропал, бабуля, я нашелся! – прокричал звонко Петька и заплакал, послушав, что ему говорит бабушка.

Мира забрала у него трубку, перебив все продолжавшую говорить женщину:

– Лариса Максимовна, это снова я. Петенька очень расстроен и плачет. Только сейчас понял, как всех напугал.

– Господи, деточка! – запричитала та. – Где ты его нашла? Как?

– У нас в театре. Как он сюда попал, я не знаю, но выясню. – И не попросила, а предупредила: – Лариса Максимовна, мы с Петей поедем сейчас ко мне домой, он очень переволновался и расстроен, его надо срочно успокоить и накормить. А вы пока приходите в себя, тоже успокойтесь, дайте там отбой всем поисковым службам. Хорошо?

– Ладно, ты, наверное, права, – согласилась бабушка Петьки с девушкой. – Мне надо взять себя в руки, успокоиться! Господи! – снова форсировала Лариса Максимовна голос. – Какое счастье, что он нашелся! Я такое уже надумала! Такое представляла! Самое страшное!

– Лариса Максимовна, – поменяв голос на самый умиротворяющий и обнадеживающий из своего арсенала, принялась успокаивать Мира. – Все в порядке, не надо вспоминать всех ужасов, что представляли. Петенька жив, здоров и в полной безопасности. Вы позвоните Андрею, сообщите новость.

– Да, да! – спохватилась женщина. – Надо же Андрюше сообщить!

– Ну, вот, – похвалила Мира. – А когда все немного успокоятся и придут в себя, созвонимся и договоримся, как лучше: либо я его привезу, либо вы сами приедете. Хорошо?

– Хорошо, Мирочка. Хорошо! – согласилась та.

На этом и закончили разговор.

– Ну, что, беглец, – уже почти весело спросила Мира. – Поедем домой лечить нервы?

– Как лечить?

– Всякими вкусностями, которые приготовим. Идет такой план?

– Идет, – кивнул он головой.

Мира поднялась со скамьи, Петька спрыгнул и крепенько взял ее за руку.

– Ну и напугал ты всех, – уже иронично, спокойным голосом попеняла она малышу, когда они пошли к двери, ведущей в служебные помещения.

– Всех, всех? – уточнил Петька.

– Всех, всех, – усмехнулась Мира.

Прежде чем готовить вкусности, они приняли душ, еще в такси договорившись, что это надо сделать обязательно. Первой по-быстрому мылась Мира, смывая уличную жару и все те ужасы и страхи, которые пережила, пока искала ребенка. А Петька в это время стоял за дверью ванной комнаты и пел вместе с ней песенку про Пирог. Из соображений безопасности – чтобы никуда не залез и ничего не успел натворить без ее присмотра. С него станется.

Потом мылся под душем Петька. Получилась целая эпопея с этим мероприятием. Посовещавшись, решили, что он уже большой мальчик и Мира его мыть не может, но и без нее оставаться он отказался категорически. Поэтому Мира сидела на маленькой скамеечке рядом с ванной, в которой полоскался за занавеской Петька, и они снова пели песенку, но уже про львенка и черепаху. И закончилось его омовение неизбежным вмешательством Миры, иначе бы он полоскался в воде до бесконечности.

Ладно. Справились с водными процедурами. Петьку одели в трусишки и самую маленькую майку Миры, а верхнюю одежду отправили в стирку, вместе с другими вещами. Причем парень сам налаживал машинку – тыкал пальчиком в нужные кнопочки, а потом, присев на корточки, долго завороженно наблюдал через стекло, как крутятся вещи в барабане.

– Ну, что, – отвлекла его от этого увлекательного занятия Мира, – пойдем вкусности готовить?

– Пойдем! – подскочив, выказал он горячее желание.

Для Пети Мира придвинула стул к столешнице, на который его и поставила, чтобы он принимал участие в лепке вареников с вишней.

– Ну, что, дружок? – показывая ему, как правильно надо закручивать край вареника, спросила Мира. – Поведай, как и почему сбежал от родни. Как добрался до театра и как вообще туда попал?

– А просто! – засмеялся Петька и хлопнул ладошками, измазанными мукой.

Просто не просто, но ума ребенку хватило на разработку и осуществление целой стратегии и тактики побега.

Петенька хорошо помнил, на какой автобусной остановке они с бабушкой садились в автобус, чтобы ехать к Мире в театр. И как идти к этой остановке, благо она находилась недалеко от их дома и переходить дорогу не требовалось, и номер автобуса помнил, вернее цифры, которые на нем нарисованы.

В автобус, когда тот подъехал, он зашел в среднюю дверь и забрался на сиденье, рядом с одинокой женщиной, четко помня, как бабушка объясняла ему, что маленькие дети одни в транспорте не ездят. Когда та тетя вышла, Петька встал рядом с другой тетей и смотрел в окно.

А еще он слушал, как объявляют остановки. И вышел на нужной ему. Дорогу от остановки до театра он тоже хорошо помнил, но, когда пришел к театру, все двери его были закрыты.

Тогда он обежал здание и подергал дверь служебного входа, она тоже оказалась заперта. Парень не отчаялся и решил попасть в помещение касс, к которым вела отдельная дверь. Но тут все большие двери центрального входа открылись и из них стали выходить люди – закончился дневной спектакль.

Петька, расталкивая выходивших, прошел внутрь, а контролерши, видимо, подумали, что мальчик убежал вперед от взрослых и теперь вернулся к родным.

Петька же решил, что подождет, когда все люди уйдут, и подойдет к какой-нибудь тете в гардеробе или к тем, которые ходят и проверяют все вокруг и дают программки, и попросит позвать Миру.

Но люди всё выходили и выходили, он устал ждать и присел на скамейку, а потом двери закрыли, и сразу никого не стало. Петька побродил по холлу, выискивая всяких теть, или на крайний случай дядь, постучал в гардероб, но никого не было, и он подумал, что надо подождать, и встал у той самой скамейки, у которой стоял прошлый раз, когда его забыли, но никаких нужных теть не было, и он испугался и устал, поэтому сел на пол и задремал.

– А потом ты меня нашла! – закончил он рассказ о своих приключениях. – И, подавшись вперед, поцеловал Миру в щечку.

– Достанется нам с тобой за побег к любимой Мире! – усмехнулась она.

– Достанется! – весело согласился Петька. – Но мы потерпим!

– Ах ты ж чудушко мое! – рассмеялась Мира, подхватила его на руки и закружила по кухне, остановилась и поставила на пол. – Все, давай вареники варить.

– Давай! – искрился радостью Петька.

У него все было замечательно! Пусть с трудностями, но он сделал то, что задумал, и все хорошо закончилось, он встретил свою Миру, и в его жизни стало все как надо!

Вареники они сварили и, выложив их на большую красивую тарелку, полили сверху сметаной и медом. Мира разлила в стаканы любимый морс, и они сели ужинать.

А когда поели и убрали после ужина, Мира отвела Петьку в гостиную, посадила перед собой на стул, а сама села напротив.

– А теперь, Петр Андреевич, – начала она строгим голосом, – давай-ка обсудим с тобой очень серьезные вопросы.

– Ну, ладно, – вздохнул, смиряясь, малыш, заранее догадываясь, что разговор будет не из радостных.

– Петенька, папа не просто так не разрешает тебе со мной видеться, не потому что он хочет сделать тебе неприятно или обидеть тебя, а, наоборот, потому что он любит тебя и заботится о тебе и хочет, чтобы ты был здоровым, радостным и не расстраивался и у тебя было все хорошо.

– У меня все не очень хорошо, когда я с тобой не встречаюсь, – возразил ей ребенок, но справедливости ради решил уточнить: – Хорошо потому, что и папа, и бабушка со мной, но не очень, потому что тебя нет.

– Петенька, просто ты меня любишь, и поэтому тебе хочется со мной встречаться и проводить вместе время. И я тебя люблю. Но у папы теперь есть жена, которая стала тебе второй мамой. И теперь у вас втроем настоящая семья. Тебе надо привыкнуть к ней, а для этого требуется проводить все время вместе. Понимаешь?

– Нет, – покрутил интенсивно головой из стороны в сторону пацан. – Тетя Оля со мной играть и заниматься не хотела. И не любила меня. Я ей мешаю. Она работает на копютере, – старательно пытался выговорить он, – и говорит по телефону.

– Значит, тетя Оля много работает, – мягко увещевала его Мира. – Но когда она не работает, она же занимается с тобой?

– Не занимается, – снова покрутил он головой из стороны в сторону. – Тетя Оля больше с нами не живет. А я опять с бабушкой живу.

– Так, – услышав новость, сбилась Мира с мягкого уговаривания дитя и повторила: – Так. Ну, хорошо, тетя Оля не живет, но у папы, наверное, есть другая тетя, которая станет тебе второй мамой и другом. Твой папа строит семью, и это правильно. У людей должна быть семья, в которой мама, папа и детки. И в этой семье нет места другим, посторонним тетям и дядям. То есть не может так быть, что есть семья, а ребенок хочет проводить все время с другой тетей. Семья – это когда все вместе: родители и дети.

– Тогда ты тоже должна быть моя семья, – подумав, сказал Петька.

– Так не получается, – улыбнулась ему Мира.

– Почему? – надул он губки.

– Потому что у вас с папой своя семья, а у меня своя.

– Это все неправильно! – расстроился ребенок и решительным жестом сложил руки на груди. – У нас есть папа, я и бабушка, а у тебя есть ты. Пусть тогда все будут вместе.

– Но взрослые не всегда могут жить вместе, потому что так хотят дети.

– Почему?

– Потому что взрослые могут жить не со всеми подряд людьми, а только с теми, с кем им хорошо и правильно живется. Вот твой папа может жить с тетей Олей. Им хорошо вместе.

– Тетя Оля с нами больше не живет, – напомнил надутый Петька.

– Значит, он найдет другую тетю, с которой ему будет хорошо жить и с которой ты подружишься, станешь ее любить, и вы будете семья.

– Не хочу я любить чужих теть! Я тебя люблю!

– Я тоже тебя люблю. Но и для взрослых важно, чтобы их любили. Понимаешь? Папе важно, чтобы он любил женщину, а эта женщина любила его, тогда они могут жить вместе и у них будет семья. Понимаешь, вот ты всеми любимый мальчик, о тебе все заботятся, балуют, обнимают и целуют. И папе важно и нужно в жизни, чтобы его любили, о нем заботились, обнимали и целовали. Тогда это будет его любимая женщина и жена и тогда он будет счастлив. И ты обязательно подружишься с его новой женой, и все у вас будет хорошо. А у меня когда-нибудь будет муж, который будет любить меня и заботиться обо мне, а я о нем. У вас своя семья, а у меня своя.

– Нет, пусть ты папу обнимаешь и заботишься, а он тебя обнимает и заботится, и будет вся наша семья, а не разная! – возражал упорно Петька, не соглашаясь ни с какими доводами.

– Так, понятно, – вздохнула Мира. – Консенсуса мы не достигнем. – И посмотрела на надутого, недовольного Петьку: – Пусть тебе папа объясняет, почему нам нельзя общаться, у него наверняка лучше получится.

– Ни у кого ничего не получится, – ворчал Петька.

– Знаешь, что, – спросила его Мира, – давай лучше рисовать?

– И почитаем! – сразу же взбодрился малыш.

– И почитаем, – махнула безнадежно рукой она.

Лариса Максимовна звонила несколько раз, все спрашивала, как Петенька, и разговаривала с ним, а тот восторженно рассказывал ей, как принимал душ и как они пели песенки и лепили вареники, а потом их ели и что он рисует…

– Лариса Максимовна, – в очередной ее звонок спросила Мира. – Вы как решили, я Петю привезу или пусть он у меня останется? А то он уже носом клюет, устал.

– Не надо везти, Мирочка, Андрюша сказал, что сам его заберет. Он скоро к вам приедет.

– Хорошо, – выдержала ровный, нейтральный тон Мира и попрощалась.

– Значит, сам скоро приедет… – повторила она задумчиво, чувствуя, как кровь прилила к щекам и застучало-застучало сердце.

Петруша засыпал, и Мира отвела его в спальню и устроила на кровати, привычно обложив подушками с краю для безопасности. Постояла рядом, посмотрела на него, спящего, чувствуя щемящую нежность и что-то огромное, глубокое, как жизнь, тихонько погладила его по голове, поцеловала и вышла из комнаты.

Вернулась в кухню, налила себе морса и села за стол, погрузившись полностью в свои размышления.

Ну, о чем, о чем? О ком!

– Значит, тетя Оля с папаней больше не живет, – произнесла Мира вслух и не удержалась от язвительности: – А что такое? Не пришлась королевишна?

Как бы она ни язвила и ни хорохорилась, но ее ощутимо потрясывало мелкой дрожью в предвкушении встречи, сердце совсем распоясалось и вытворяло, что хотело – то бухало, то морзянку отбивало, то затихало испуганно.

И она ужасно, просто ужасно нервничала… и ждала, ждала этой встречи, всем своим существом устремляясь к нему.

Андрей приехал на завод и даже поднялся в свой кабинет и приступил к работе, когда позвонила мама и сообщила о пропаже Петьки.

Первой мыслью было – да ерунда, ребенок обиделся на него, дуется, вот и спрятался где-то, ничего, скоро найдется. Но когда мама сообщила о предпринятых мерах по его розыску, Барташова словно стукнули под дых, сбив дыхание, и он какое-то время не мог дышать, чувствуя, как страх за сына затапливает его тело холодом.

Вдохнул с болью и хрипом, взял свои эмоции под жесткий контроль и, откинув все ужасы, что мгновенно нарисовало ему воображение, начал действовать. Позвонил Игорю Олеговичу, поставив в известность, Богомолов тут же подключил свои связи из конторы, а начальник их заводской службы безопасности, которому сообщил сам Богомолов о беде главного инженера, сразу же взял это дело под свой контроль и начал созваниваться с бывшими коллегами из Управления внутренних дел.

А Андрей, вызвав Виктора, поехал обратно в Москву.

Он всю дорогу вел бесконечные переговоры – ему звонили и сообщали, на каком этапе находятся розыскные мероприятия, отметались версии и предположения, да еще и рабочие моменты приходилось решать, производство никто не отменял, что бы там у кого ни случилось… И тут, прорвавшись через бесконечную занятость его телефона, дозвонилась мама и закричала в трубку:

– Он нашелся!! Андрюша, Петенька нашелся!!

– Как?! Где?! – рывком поддавшись вперед, потребовал Барташов разъяснений.

– Его нашла Мира! Он убежал к ней, в ее театр!! Но он в полном порядке! – плакала от радости мама. – Жив, здоров, не пострадал! Она забрала его к себе домой, успокоит, обиходит, накормит! Все в порядке, сынок! – все повторяла она. – Все в порядке!

– Я понял, – прохрипел Барташов и отключился.

– Останови, – попросил он Виктора.

Тот, глянув быстрым озабоченным взглядом в зеркало на начальника, свернул к обочине и остановил машину.

Андрей вышел, отошел на пару шагов в пожухлую придорожную траву и замер.

Он переживал… Он такое переживал, такое чувствовал, что ну его на хрен!

Невероятное облегчение, от которого ослабло под коленками, глаза щипало от накативших слез, а еще… еще ему хотелось придушить эту Миру от всей широты своей души за все на свете: за то, что привадила к себе Петьку, и за свою нескончаемую боль о ней, вот прямо придушил бы, ей-богу… и прижал бы к себе, сильно, и зацеловал до беспамятства…

А потом так отшить, чтобы неповадно было соваться к Петьке и в их семью. Хотя… она-то чем виновата?

Вот за это и придушил бы, что ничем!

Барташов продышался немного, усмиряя бурю в душе, сделал глубокий вдох и продолжительный выдох и собранным, решительным вернулся в машину.

– Поехали, – распорядился он.

– Куда, Андрей Алексеевич? – уточнил Виктор.

– В Москву, – указал направление Барташов.

– Привет, – открыла она ему дверь и пригласила, делая шаг в сторону. – Проходи.

Андрей переступил порог ее дома, но дальше не двинулся, остановившись в прихожей.

– Где Петя? – спросил он ровным, холодным тоном.

– Петя традиционно спит, – уведомила Мира и, закрыв за ним дверь, пригласила: – Проходи в кухню. Чаем напою.

Барташов поколебался пару секунд, но все же пошел за ней по коридору.

Мира, оставаясь невозмутимо спокойной, немного ироничной, указала ему рукой на стул и предложила:

– Есть свежий травяной чай, есть холодный морс. И вареники, мы с Петей сегодня лепили. Хочешь есть или пить? – гостеприимной, радушной хозяйкой предложила она.

– Ничего не надо, – отказался Барташов, так и оставшись стоять в дверях, и произнес устало: – Поедем мы.

Ему очень тяжело давался этот спокойный, ровный, нейтральный тон. Когда она открыла… и он увидел ее…

Он так давно ее не видел! Он так по ней скучал и запрещал себе помнить и думать о том, как скучает по ней! Запрещал себе вообще о ней думать и вспоминать! И думал, и вспоминал, и тонул в этих воспоминаниях…

Больше всего ему хотелось сейчас шагнуть вперед, заграбастать ее в объятия, прижать к себе, втянуть ее неповторимый запах, зажмуриться и замереть так, чувствуя ее всем телом, всей душой – рядом, свою!

И не отпускать.

Но он держался, как тот самый, скрученный в узел железный штырь – крепился, как мог. Надо было просто пережить, перетерпеть несколько минут и бежать от нее… подальше.

– Вы можете остаться, – предложила тихим голосом Мира.

У нее колотилось сердце настолько громко, что она боялась, что Андрей услышит этот набат. Она смотрела на него и не могла насмотреться, и в душе у нее творилось такое… Господи боже мой! Такое!

Она так давно его не видела! Так давно!

Но она держалась, держалась!

Она вообще ничего не понимала – его побега и его отречения от нее – как, зачем и почему? И эти вопросы все эти долгие месяцы мучили ее своей неразрешимостью. Она смотрела на него и не понимала, для чего все эти глупости, когда вот же – есть он и есть она и их, привычно уже, обоих накрывает поразительным, невидимым облаком единения.

Ну, зачем все это, зачем?..

Но задействовав все свои внутренние резервы, всю волю, на какую была способна, она держала спокойный нейтральный тон, приправленный легкой ироничной усмешкой.

– Мы не останемся, Мира, – устало отказался Барташов от предложения и посмотрел на нее почти неприязненно. И вдруг, резко повернувшись, закрыл дверь и шагнул вперед, подавшись к ней корпусом, и очень холодным, предупреждающим тоном произнес: – Мира, мы больше не будем встречаться и видеться. Ни мы с тобой, ни тем более Петька. Прекрати его к себе приваживать, он теперь живет со мной и ходит в садик. У нас своя жизнь.

– С новой женой? – спросила она, приподняв вопросительно брови.

– Нет, – сказал он все же правду, поиграв желваками на скулах. – Я развелся. У Ольги не сложились отношения с Петей. Но это не имеет значения.

– Снова бежишь? – невесело усмехнувшись, спросила она.

– Да! – рявкнул, как выплюнул Барташов. И остановил себя, перевел дыхание, справляясь с эмоциями. Провел резко, с силой ладонью по волосам и отступил от нее на пару шагов. – Давай не будем ничего обсуждать и усложнять. Я просто заберу сына, и мы уедем.

– Знаешь, – снова усмехнулась Мира, – а давай поусложняем и пообсуждаем. Думаю, я достойна того, чтобы ты не просто сбегал без оглядки очередной раз, а попытался объяснить мне, почему бежишь и отказываешься от меня. Ну, так, для разнообразия: не просто тупо сбежал, а поговорил напоследок.

– Мира! – как прорычал зло и бессильно Барташов. – Я дважды отказался от тебя! И оба раза чуть… чуть не сдох! И чувствовал себя последним… – запнулся он на определении, замолчал, справляясь с собой. – Не заставляй меня проходить через это еще раз!

– То есть, – завелась и уперлась Мира, решив выяснить все до конца, – если я правильно поняла, ты испытываешь ко мне сильные чувства, но, в силу каких-то непонятных мне обстоятельств, быть со мной категорически не можешь, как прямо ортодоксальный еврей с правоверной палестинкой? Тот есть я не подхожу тебе по каким-то там параметрам? Не настолько богата, нет крутых родителей и связей, или актрисы вам не по статусу? Прямо Шекспир крепчал – он ее хочет, но почему-то не может!

– Я не хочу тебя! – сорвался Барташов, шагнув к ней. – Не хочу! Это не тупое животное желание, не банальная химия полов – увидел, захотел и все встало! Я… – он сбился, постучал себя пальцами в грудь, изо всех сил сдерживая эмоции, блеснувшие предательской влагой в глазах – … я дышать без тебя не могу в полную силу! Дышать не могу! – повторил он экспрессивно.

Выдохнул, провел снова по волосам резким движением ладони, отошел от нее подальше, постоял, развернулся и в два больших шага снова вернулся к ней:

– У меня есть дело, которое я делаю, – объяснял Барташов эмоционально, с внутренней болью и надрывом, которые старался держать под контролем. – И это моя жизнь. Это мое, понимаешь? Дело, которое я делаю, для меня все вместе: работа, увлечение, азарт, талант. Оно составляет мою личность, реализацию меня как мужика, наконец! И я буду и дальше им заниматься, весь, с потрохами, и жить буду там, на заводе, в ближайшие годы. И мне нужна жена, которая станет принимать меня таким, со всей этой моей работай и заморочками, и жить со мной там. И делить со мной эту жизнь! Встречать по вечерам, жалеть, когда я приползаю с работы еле живой, варить борщи, растить детей и терпеть мой говенный характер! Но рядом! Понимаешь, рядом!

Он снова заходил по кухне, стараясь справиться с бушевавшей в нем яростью отчаяния, провел своим коронным резким жестом пятерней по волосам и снова шагнул к Мире.

– У меня есть сын, которого уже бросила мать и которому нужна нормальная семья. Не папа по выходным и не жизнь с бабушкой! Я отказался от тебя, потому что понимаю: стоит мне себе позволить тебя и эти наши отношения, я мгновенно прирасту к тебе всем, что есть во мне! Всей душой! А когда все рухнет, меня это угробит! И Петьку вместе со мной! И я годами буду выгребаться из этих обломков! Мне вот так… – он рубанул ладонью над головой, – эти бабы, рвущиеся делать карьеру! Вот так! – повторил он. – Одной Элки выше крыши! Да и Ольга, как оказалось, еще похлеще. Мне нормальная жена нужна! Нормальная! Мне и Петьке! И в первую очередь ему! А не бизнес-леди долбаная! Нет, – покрутил он головой, чуть скинув эмоциональный накал, и сделал примирительный жест ладонями. – Я понимаю деловых женщин и уважаю их желания и устремления. И даже замечательно работаю и сотрудничаю с некоторыми из них. Пожалуйста, ничего не имею против, их выбор. Только не в моей жизни и без меня. Без меня! – повторил он и снова сделал шаг к ней и заглянул Мире в глаза. – Поэтому у нас ничего не может с тобой быть и ничего не получится, Мира. Не может, – повторил он. – Ты актриса, вон даже в кино снимаешься, я смотрел, мне понравилось. И у тебя уникальный голос, звукозапись нарасхват с утра до вечера. Да еще и специалист по куклам, и тоже уникальный, – невесело усмехнулся Андрей, – и тоже ужасно востребованный. Твоя жизнь – Москва – Европа. А моя здесь! Здесь! На заводе в уездном городе. И другой не будет ближайшие годы. Все! – отрезал он, выдохшийся после сильного эмоционального объяснения, вывернувшего его наизнанку.

Отошел к окну, засунул руки в карманы брюк и смотрел ничего не видящим взглядом куда-то вдаль, справляясь с чувствами.

– Все, Мира, – повторил он, продолжая стоять к ней спиной. – Не о чем говорить. Нам больше не надо встречаться. Этот мазохизм душевный никому не нужен. И Петька больше не будет с тобой общаться. Чем быстрее он тебя забудет, тем лучше для него. – Развернулся от окна и посмотрел на нее замученным, уставшим сверх всякой меры взглядом опустошенного человека. – Иди, собери Петьку. Не тяни из меня душу.

Она посмотрела ему в глаза долгим непонятным взглядом, кивнула, принимая его решение и его объяснение, и тихо вышла из кухни.

Мира сложила в пакет Петины вещи, не став тревожить лишний раз ребенка и переодевать. Андрей, прошедший за ней в спальную, поднял сына на руки, Мира положила пакет с вещами сверху на малыша, распахнула перед Барташовым входную дверь и предложила:

– Открыть машину?

– Я с водителем, – отказался он от заботы и, не посмотрев на нее, простился: – Прощай.

– Береги себя, – вместо прощания пожелала Мира.

Вернулась в квартиру, заперла входную дверь, уперлась в нее лбом и застыла так надолго, повторяя в памяти все, что он ей сказал, вернее по большей части прокричал из сердца и души.

И улыбнулась.

Три недели, почти каждый день Барташов вспоминал тот их последний разговор. Вспоминал, как сорвался, не выдержал и, еле сдерживая зашкаливающие эмоции, объяснил ей свое решение и отречение от нее. И как на его «Прощай» она тихо попросила: «Береги себя!»

Это было хрен знает что, эти воспоминания! Такая изматывающая пытка, чтоб ей, вместе с той Мирой…

Надо в отпуск. Надо взять Петьку с мамой и поехать к морю, в Сочи или в Крым. Снять частный домик в каком-нибудь поселке, недалеко от моря, с большим участком, по которому можно шляться в одних шортах и босиком.

Ходить на море, есть фрукты, читать книжки в беседке, а лучше в гамаке, играть с Петькой, лениться и ни о чем не думать.

Вообще ни о чем. Просто жить летнюю, ленивую, беззаботную жизнь.

– Дина Наумовна! – позвал он в селектор секретаря.

А в ответ услышал эфирную тишину.

Ну, да. Ну, да. Он же давно ее отпустил. Сколько уже времени? Да, до хрена времени-то! Девять вечера!

Засиделся, заработался. Графики еще хотел посмотреть, но бог с ними, с графиками, завтра посмотрит. Или с собой взять? Дома перед сном пролистать?

Нет, ладно, завтра. Что он там перед сном насмотрит, голова уже не соображает ни фига. Да и Виктор, наверное, совсем уже закис, его ожидая.

После Петькиного побега Андрей имел серьезный разговор с мамой и сыном, в котором, как ему казалось, подробно и четко объяснил, почему они больше не будут поддерживать отношений с Мирой Олеговной.

Петька на него ужасно обиделся, плакал, разрывая отцовское сердце, но Андрей на шантаж слезами не поддался.

Все. Отрезали. Никакого общения.

И потянулись дни и недели. Июль был странный: то жарил, как в Африке, то заливал дождями. Работать никому не хотелось, всем хотелось в отпуска, в благость и летнюю жизнь, но работать было надо. И он сознательно загонял себя делами, чтобы поменьше времени оставалось на размышления на иные темы, не касающиеся производства.

Петька снова жил в Москве у бабушки, и Андрей старался ездить к ним почаще, при любой возможности. С сынком они помирились, не сразу, но недели через две после побега все же договорились как-то не обижаться друг на друга, а просто любить.

Да все пройдет. Детская психика гибкая, пройдет время, за другими занятиями, увлечениями и событиями забудется и тетя Мира, и все страдания по ней.

Войдя в лифт, Барташов совсем расслабился, сдаваясь навалившейся усталости. Вымотался он что-то сегодня до края, еле ноги передвигает.

Нет, надо завязывать с таким режимом работы, так можно и упахаться до чего нехорошего.

В квартире почему-то горел свет, пахло чем-то потрясающе вкусным, и кто-то ходил в кухне и чем-то там шуршал.

Странно. Ксения Павловна так задержалась?

Андрей сидел на банкетке в прихожей, не рискнув упасть в удобное кресло, сомневаясь, что легко и просто потом сможет заставить себя из него выкарабкаться. Скинул легкие туфли, растянув петлю галстука, стянул его через голову, бросил на столик у зеркала и уговаривал себя встать и пойти спросить домработницу, чего она задержалась и чем у нее так вкусно пахнет. И сожрать все, что она предложит.

Нормальный, умученный мужик вернулся домой с работы, лелея две мечты: пожрать и завалиться в горизонталь, сделать вид, что смотришь телевизор, и благополучно заснуть.

Или это уже три мечты?

Он поднялся с банкетки и пошел в кухню.

И словно налетел на преграду, дернувшись всем телом, и застыл, увидев Миру, стоявшую у плиты и что-то помешивающую в сковородке деревянной лопаткой.

– Что ты тут делаешь? – требовательно и зло спросил Барташов.

Она развернулась к нему лицом, ничуть не смутившись и не испугавшись его тона.

– Приготовила борщ, – спокойно сообщила она. – Кажется, это был один из основных пунктов твоей декларации о требованиях к жене.

Барташов подошел к обеденному столу и обессиленно опустился на стул, потер устало лицо и спросил пустым, замученным голосом:

– Как ты сюда попала?

– Лариса Максимовна дала мне ключи от этой квартиры.

– Ну да, я должен был догадаться, – кивнул с усилием он и совсем уж умученно-бессильно спросил:

– К чему это все? Зачем ты сюда пришла? Я же подробно объяснил, почему мы не можем быть вместе. Не надо вынуждать меня повторять это все еще раз, Мира.

– Нет-нет, – усмехнувшись, поспешила уверить она. – Повторять не надо. Я хорошо помню, ты все очень подробно изложил и весьма доходчиво растолковал. Ты только забыл сделать самое важное.

– Что? – посмотрел он на нее тяжелым взглядом сдавшегося перед обстоятельствами человека.

– Спросить меня, – чуть пожав плечами, пояснила Мира. – Ты забыл поинтересоваться, что для меня интересней и важней: карьера или жизнь с тобой.

– И что бы это изменило? – снова обессиленно провел он рукой по лицу.

– Ну, для начала ты бы узнал точный ответ, – предположила Мира. – Может, это как-то изменило бы твою решимость каждый раз пускаться наутек от меня.

– Мира, – произнес пустым, потухшим голосом Барташов. – Я чертовски устал, у меня нет сил на игры, которые ты затеяла. Я почти ничего не соображаю и не хочу вступать в споры и разговоры и что-то выяснять.

– Ничего выяснять не надо, и разговоров никаких не надо, – уверила его Мира, отложила на специальную подставку лопатку, которую все это время так и держала в руке, выключила газ под сковородкой и подошла к нему. – Если бы ты спросил, то я ответила бы тебе, что карьера никогда не была мне интересна, ни в какой сфере деятельности. Я не держусь за свою работу, я просто умею ее хорошо делать, и всё. Ты для меня важнее, главнее и интересней любой, даже самой фееричной карьеры. При любых раскладах я бы всегда выбрала тебя.

– У тебя уникальный голос, вообще-то достояние страны, – напомнил Барташов смиренным каким-то тоном. – Такими вещами не разбрасываются. И ты гениальная актриса. То, как ты умеешь направлять людей и устраивать спектакли, тоже особый дар. А еще эти куклы.

– Ну и что? – спокойно возразила Мира. – В современных реалиях, при нашем уровне электронного развития техники и связи заниматься своим делом можно где угодно. – И сообщила: – Я уволилась из театра. Перекроила графики звукозаписи и работы по озвучке. Здесь, в вашем городе, есть прекрасно оснащенная, современная студия звукозаписи, с которой я и главные продюсеры проектов, в которых я задействована, уже подписали договор о сотрудничестве. А еще у вас очень хорошее местное телевидение, и с ними мы тоже подписали контракт на возможность проведения озвучивания фильмов, при необходимости. От мелких работ я отказалась, оставив лишь крупные, значимые проекты, но большинство из них я буду делать здесь. И это всего по два-три часа, и не каждый день. Конечно, иногда мне придется ездить и в Москву, но не чаще двух-трех раз в месяц. Все-таки я действительно уникальный голос страны, и тебе придется принимать это и мириться с этим фактом. А что касается моих кукольных дел, так и того проще – бо́льшую часть работы я проделываю по интернету. Встречи, выставки, консультации, конечно, будут, ну мы вместе по выходным иногда станем ездить в Москву. Если соберусь в экспедицию, буду брать Петьку с собой и ездить по стране с ним, но это максимум две-три недели, как отпуск. Все решаемо, Андрей.

– То есть… – не мог он осмыслить как-то так сразу все, что она ему сказала: – Ты ушла из театра и переедешь в этот город и будешь работать здесь, бросив Москву?

– Зачем ее бросать? – звонко рассмеялась Мира. – Ты знаешь, что отсюда ездит современный скоростной поезд без остановок, два часа, или даже меньше, и ты в Москве, если понадобится. А мне надобиться будет редко, всеми моими делами и контрактами, договорами и, главное, стыковкой графиков работ теперь будет заниматься специальный агент, улаживая и устраивая все так, чтобы мне и моей семье было удобно.

– Ты наняла агента? – все никак не мог поверить Барташов.

– Да, – уверила Мира. – И, уверена, этот человек будет работать на совесть и лишний раз меня отсюда не дергать.

– Почему? – все никак не мог осмыслить и понять, что она ему тут наговорила.

– Потому что это Лариса Максимовна. А уж кто-кто, а она заинтересована в том, чтобы твоя семья была крепкой и при этом я могла реализоваться. Вообще-то, Барташов, мы с ней решили, что ты далеко пойдешь и тебе не мешало бы иметь рядом не клушу какую домашнюю, а женщину, что-то из себя представляющую. Лучше, если много чего представляющую из себя.

– Вы с ней все это обсуждали?

– Мы с Ларисой Максимовной много чего обсуждали, в том числе и тебя. И много о чем договорились. И хоть она всю жизнь преподавала русский язык и литературу, но женщина она энергичная, умная и деятельная и с удовольствием будет вести мои дела за зарплату, я настояла. Для нее это интересно и важно. А с юридической составляющей ей поможет мой отчим, он юрист, да и Никитка, если понадобится, он учится на отделении Европейской юриспруденции.

– Так, – покрутил раздраженно головой Барташов. – Подожди. Если я точно понял, все, что ты тут наговорила, ты утверждаешь, что бросила театр, перевела свою работу в этот город, чтобы быть со мной? – И уточнил, сурово сведя брови: – То есть ты тут пытаешься меня убедить, что из-за меня отказалась от жизни и работы в Москве?

– Из-за тебя, – кивнула Мира. – Но не только. Из-за Петьки и из-за себя, из-за нас всех. И ничего такого уж прямо важного я не бросала и ни от чего не отказывалась. Все просто. Есть такое выражение: «жизнь изысканно проста».

– У кого? – спросил Андрей.

– Да бог знает, – пожала она неопределенно плечами. – Надеюсь, теперь у нас.

Барташов напряженно всматривался в ее лицо холодным недоверчивым взглядом, словно пытался заметить в нем обман или признаки дурной шутки, и сосредоточенно думал о чем-то, сурово сведя брови.

Смотрел вот так и думал… и постепенно выражение его лица изменилось, расслабившись, в тот момент, когда он понял все до конца и до конца поверил ей.

И закрыл глаза, задержал дыхание, пересиливая себя и пытаясь справиться с эмоциями, обрушившимися на него шквалом.

И не совладал…

Опустив голову, он зажал пальцами веки в попытке удержать предательские слезы, и с силой втянул воздух носом.

Мира шагнула к нему, а Андрей, не глядя, чувствуя ее и на расстоянии, продолжая сражаться с затопившими его чувствами, протянул руку, обхватил ее за талию и прижал к себе.

– Ну, что ты? – тихо, нежно, спросила она и погладила его по голове.

Барташов снова, с силой втянув в себя воздух, обнял ее уже двумя руками и уткнулся головой ей в грудь.

Так и застыли, переживая как чудо, вновь обретенное единение, а она все гладила и гладила его по голове.

Чуть отстранилась и поцеловала в лоб.

– Хочешь борща? – задала Мира самый правильный в этот миг вопрос и расширила предложение: – Или рыбной запеканки с соусом?

Он покачал утвердительно головой, отстранился от ее груди и, третий раз шумно вздохнув, ответил:

– И борща и запеканки. И что-нибудь выпить.

– Компот или коньяк? Тебе утолить жажду или нервы подлечить? – рассмеялась Мира.

– И то и другое, – махнул Барташов рукой и попробовал пошутить: – Гулять так гулять, раз у нас тут такой драйв реальный.

– Сильно разгуляться не получится, – тихим звонким колокольчиком рассмеялась Мира. – Петька, уже даже не традиционно, а как-то легендарно, спит в своей комнате.

– Ты и его привезла? – подивился Андрей.

– Конечно, – заулыбалась Мира. – А где ж ему еще быть.

– Да, – согласился, теперь уже со всем, Барташов. – Где же еще.

До борща дело дошло только посреди ночи.

Ну, не могли же они не поцеловаться! А поцеловавшись, уже не могли остановиться. Тело к телу, душа к душе, как один лад, объединенные чем-то незримым, мощным, древним, может, протянувшимся через жизни.

А когда отдышались немного, после прекрасного соединения и вершины, которую достигли практически сразу вдвоем, лежали, смотрели в лица друг другу.

– Как так у нас с тобой получилось? – поражалась Мира, задумавшись над обстоятельствами соединения их жизней. – Ведь ты мне даже не нравился. Мне казалось, мажор какой-то на пафосе, с заявкой на исключительность. Папа которого решил соригинальничать и не пристроил сынка в МГИМО, а после на дипломатическое поприще, а инженером завода усадил. Звучит. Ты ведь весь такой ходишь гоголь гордый, на релаксе, свободный, как большинство хозяев жизни. Вот совершенно не мой тип мужчины, я таких пафосных пареньков обхожу большим кругом. Не интересно. А когда ты Петьку мамаше отдал, мне вообще хотелось тебя прибить. Расстроилась ужасно и разозлилась. Все недоумевала: как у такого папаши такой необыкновенный ребенок получился. Думала, ты просто хотел от сына отделаться.

– Ты мне тоже совершенно не понравилась. Даже интереса не вызвала при первой встрече. Не на мой вкус девушка и не мой размерчик.

– Ну да, видела я твой размерчик, – усмехнулась Мира, – дебелые сисястые блондинки.

– Ну, не дебелые как раз, – посмеивался Андрей ее критике, – а стройные.

– Кроме двух, противоположных центров тяжести, – внесла уточнение Мира.

– Кроме них, – усмехнулся, соглашаясь, он. – Но в общем и целом портрет точный. А тут какая-то пигалица, да еще задиристая, кусачая. Вся на иронии и посматривает так, по-особому: не то чтобы с презрением, но будто все про меня знает-понимает и посмеивается.

– А потом в один момент что-то случилось, – подхватила Мира и снова, поражаясь, спросила: – Как вот так? Не воспринимали друг друга, не видели по-настоящему и не нравились-то толком, и вдруг как кто-то пыльный занавес между нами отдернул и оказались самые родные?

– Да бог знает? – призадумался Андрей. – Значит, и так бывает, что в этом копаться. Спасибо, что случилось, – и внезапно изменив тон на многозначительный, протянул руку, погладил ее по изгибу бедра. – Скажем так: с некоторых пор я открыл для себя изысканную и великую красоту небольшой женской груди и поразительную прелесть миниатюрных женщин.

– Это определенно эстетический прорыв сознания, – с серьезным видом заявила Мира.

– Определенно, – подтвердил Барташов, придвинулся к ней, медленно наклонился и поцеловал ту самую небольшую грудь, изысканную и великую красоту которой открыл для себя недавно…

А когда они отдышались, после следующей своей прекрасной вершины, наступил черед борща, потому как Барташов самым прозаичным образом потребовал его немедленно накормить, иначе грозил помереть.

И ел горячий борщ, нахваливая от души, и выспрашивал у Миры подробности ее радикальной перемены жизни, и как она на это решилась, как организовала все, и как они с его мамой сговорились.

И словно плавился душой, проживая полной мерой этот момент: от того, что она рядом и, похоже, что и на самом деле навсегда, от великолепного оргазма, отголоски которого все еще чувствовал в теле и в памяти, от потрясающе вкусного борща и знания того, что его сварили именно для него, от мысли о том, что там, в своей комнате, спит Петька, и даже от мысли, что так не бывает, а у него вот есть.

И от того, что еще так много у него впереди вообще и еще сегодня ночью в частности.

А Мира посматривала на него с лукавой, все понимающей улыбкой и тоже думала о том, что у нее впереди, ведь до утра еще целая ночь.

Их ночь.

Совсем ранним утром дверь в большую хозяйскую спальню, тихо скрипнув, приоткрылась на щелочку, постояла так и приоткрылась чуть больше, и в нее просунулась голова любопытного Петьки.

Он присмотрелся к спавшим на кровати взрослым, на цыпочках вошел в комнату и остановился в ногах постели. Мира с Андреем спали глубоким сном, сраженные полным бессилием, лежа на боку лицами друг к другу.

Петька залез на кровать, прополз между ними, поверх прикрывавшего их одеяла, и подполз сначала к Мире и поцеловал ее в щеку, потом переполз к Андрею и поцеловал того.

Не дождавшись никакой ответной реакции от двух наглухо спящих людей, он поднялся на ноги и принялся прыгать на кровати, добросовестно работая будильником.

– Ура!! – кричал Петька и подпрыгивал от переполнявших его чувств. – Ура!! Мы все вместе!!

– Господи, Петя! – первым подхватился Барташов, чуть испугавшись спросонок. – Ты что орешь?

– Ура, папочка!! – верещал Петька. – Мы теперь все вместе!!

– С таким будильником это может продлиться не долго, – проворчала проснувшаяся Мира.

– Почему? – тут же спросил Петька.

– Помрем от неожиданности, – разъяснила она.

– Мы вместе! – объяснил ей Петька важность момента. Плюхнулся попкой на подушку, сложил ручки замком, прижал к груди и от души произнес с чувством: – Какое счастье!

Барташов схватил сына в охапку, расцеловал в щечки, потискал, поднял на вытянутых руках, под его развеселый смех, а опустив и прижав к себе, направил его кипучую энергию в продуктивное русло.

– Так, – наигранно строго спросил отец, – на горшок ходил?

– Я большой мальчик, – хохотал от переполняющего его счастья Петька. – Я писаю в унитаз!

– Тогда бегом в туалет, а потом будем чистить зубы!

– Не хочу зубы! – не капризничал, а просто радовался жизни сынок.

– А придется, – спустил его на пол у кровати отец и чуть подтолкнул: – Вперед! В туалет очередь, ты пока первый.

Петька веселым шустриком обежал кровать, подскочив к Мире, она его обняла, а он поцеловал ее горячими, влажными губками в щеку.

– Иди, – посоветовала она ему. – А то и на самом деле кто-нибудь тебя опередит.

– Ты никуда не уйдешь? – на всякий случай спросил он ее шепотом.

– Не уйду, – заговорщицким шепотом пообещала она ему.

Успокоенный обещанием, счастливый Петька с радостным воплем: «Я первый писать!» – умотал из комнаты.

– Придется тебе, Барташов, – сияя глазами, посмеивалась Мира, – ночью, последним, осмысленным движением натягивать на себя труселя.

– Или утром, – с намеком на их предрассветный третий заход, многозначительно усмехнулся Андрей, – а на тебя эту шелковую штучку на бретельках.

– Или утром, – поддержала внесенное уточнение Мира.

Он, обняв ее за спину, притянул к себе, заглянул в веселые, темно-синие счастливые глаза.

– Сын прав: мы вместе. Какое счастье, – повторил он слова ребенка, медленно опустил голову и поцеловал Миру.

– Я пописал!!! – от всей души переполнявшего его безмерного счастья и радости жизни сообщил на всю квартиру громким криком Петька.

Они поженились в августе, через три недели после того памятного появления Миры в квартире и жизни Барташова, изменившего все.

Церемония проходила в этом городе, были только самые близкие друзья и родственники. Ну и от завода первый зам директора, начальник службы безопасности и сам Богомолов Игорь Олегович.

С таким веселым бракосочетанием работники местного загса не сталкивались никогда. Нет, сначала все шло чинно-мирно, как и положено, торжественно и все такое – прошествовали по ковровой дорожке, как надо, встали на рушник, прониклись моментом, слегка посмеивались, тихо обмениваясь репликами друг с другом, но все в рамочках, приличненько, Мира старалась иронию свою не педалировать даже от нервов.

Но в какой-то момент Петьке надоело тихо стоять в сторонке, когда происходит что-то важное и, по непонятному недосмотру, без его участия. И, вырвавшись от бабушки, он протолкался между Мирой и отцом, всунул свою ладошку Мире в руку и, на моменте, когда брачующая дама наставительно-проникновенным тоном доносила до молодоженов мысль о важности семейных уз и продления рода, громким довольным голосом сообщил на весь зал: «Всё, я здесь!» – наглядным примером указав важной даме и всем собравшимся, что молодожены двигаются по жизни с явным опережением в пункте о продлении рода.

– Можно продолжать? – спросила Мира у него, еле сдерживая смех.

– Давайте, – разрешил Петька и кивнул головой.

Вот на этом моменте и начался цирк! Лариса Максимовна ринулась срочно исправлять свой недосмотр, забрать внука и увести в сторону, Петька сопротивлялся и искренне недоумевал, почему это его оттаскивают от отца и Миры, они же всегда вместе. О чем он громко и сообщал всем вокруг, ловко изворачиваясь от бабушкиных рук и закручивая вокруг своей оси Миру, за которую продолжал держаться.

– Я с ними! Я всегда с ними, без меня они пропадут! – объяснял ребенок, шустро уходя от очередного маневра бабули.

Гости, начав с легких улыбок и сдерживаемых смешков, уверенно двигались к неконтролируемому хохоту, особенно когда Петька, спрятавшись за платье Миры, высунул оттуда голову и сообщил:

– Бабушка, все в порядке. Нас сейчас запишут, и мы пойдем куда надо, что ты нервничаешь.

Мира хохотала, Барташов стоически боролся с улыбкой, крепко поджимая губы, Лариса Максимовна, запыхавшись от беготни, держалась за сердце, брачующая дама тряслась всем телом от сдерживаемого хохота, прикрыв лицо папкой с речью, а гости хохотали уже в голос до слез.

– Так, все! – распорядился строгий отец. – Петя, иди встань с боку от Миры и не держи ее за руку. Ты нам мешаешь.

Петя метнулся, куда сказали, и встал рядом с Мирой, как и велел отец, и отдал указание официальной даме:

– Все, жените нас, а то мы есть хотим, – вызвав очередной взрыв хохота.

Кое-как всем удалось справиться со смехом, и церемония продолжилась, и хоть вся торжественность была безвозвратно нарушена, но все же с основной задачей справились – расписали молодых.

Вот как начали они смеяться в загсе, так и продолжили все эти месяцы. Поехали в свадебное путешествие, конечно же, втроем, Петька-то был прав – они теперь всегда вместе, совместив медовый месяц с отпуском Андрея и именно так, как тому мечталось-грезилось в тяжелых рабочих буднях.

Мира нашла в интернете замечательный домик с участком в одном из поселков Крыма, недалеко от моря. Людей немного, тишина и покой и, прямо как по особому заказу Барташова – беседка с гамаком. А в виде весомого и неожиданного бонуса – великолепный панорамный вид из окон дома и из того же гамака в беседке на море и горы.

Они бултыхались и плавали в потрясающем море: теплом, приветливом и ласковом, объедались фруктами и местными вкусностями. Барташов добросовестно ленился по вечерам, покачиваясь в гамаке с книжкой, ни одной страницы из которой так и не прочитал, занятый созерцанием невероятной красоты пейзажей и принимая участие в играх Миры и Петьки, подавая реплики из гамака.

И кайфовал, как никогда в жизни!

И там же, в Крыму, у них произошли некоторые изменения в отношениях, статусе и обращении Петьки к Мире.

Малыш всё Мира, Мирочка и обнимается с ней, шепчется, целует, но они же не на частном безлюдном пляже отдыхали, а среди людей. А народ у нас особый, каждый мнит себя знатоком и специалистом жизни и норовит свои комментарии высказать непременно.

– Какой у вас мальчик симпатичный и умный, – то одна тетка заметит, то другая. – А как на маму похож!

– Я на маму не похож, – надувался Петька. – Я на Миру похож.

– А Мира разве ж не твоя мама? – сильно удивлялись дамы.

– Моя, – отвечал недовольно малыш.

– Ну, вот я и говорю: на маму похож, – радовались любопытные бабули.

Андрей объяснял сыну, что женщины не хотели ему ничего плохого сделать, просто замечают его сходство с Мирой и то, как они любят друг друга.

Когда третья по счету отдыхающая, в простоте житейской, оповестила о сходстве умного сынка с мамой, Петька начал называть Миру «мама Мира», получалось что-то вроде: «мамира». Он опробовал пару дней такой вариант, и этот ему не очень пришелся на слух и на произношение, тогда он сменил его на упрощенное «мами», но и иностранный манер его не устроил категорически.

Тогда Петя обратился к отцу родному за разъяснением. А к кому еще?

– Папа, Мира же твоя жена?

– Да, – подтвердил отец.

– Тогда она мне мама?

– Можно сказать и так.

– А как можно не сказать? – выяснял ребенок.

– У тебя есть мама Элла, которая тебя родила, и она считается твоей родной мамой, – принялся подробно и доходчиво разъяснять Барташов. – А Мира, как жена твоего папы, считается тебе мачехой. Так называют тех мам, которые не родили детей, но их воспитывают.

– А если не родили, но их сильно любят, прямо вот так, – и Петька показательно обнял себя ручками и изобразил сильную-сильную любовь, задрожав от напряжения, – они мамы?

– Они мамы, – согласился Андрей и, не удержавшись, хохотнул, глянув на Миру. – Если прямо вот так сильно, то точно мамы.

– Тогда Мира мне мама?

– Мама, – заверил его со всей серьезностью отец.

– Мира! – подскочил тут же Петька к ней. – Ты ведь теперь моя мама?

– И теперь, и всегда, – уверила она его и протянула ему персик.

– Тогда все! – подвел итог своим исследованиям довольный пацан, взял у нее персик и откусил, обливая голый живот соком и, поддерживая свое заявление жестом, оповестил, обращаясь к ней и отцу: – Запомните все вместе – ты моя мама всегдашняя.

А Мира отвернулась и стала смотреть на море, в расплывающийся от предательских слез горизонт.

С того дня Петька называл Миру только мамой и никак иначе к ней не обращался. И очень скоро и Мира с Андреем к этому обращению привыкли и сами между собой стали называть ее мамой.

Вот такой у них получился чудесный отдых и медовый месяц в одном флаконе.

В конце сентября справляли Петруше пять лет. Посовещавшись, решили провести это мероприятие в том самом детском развлекательном центре, что расположен недалеко от дома Миры в Москве.

С друзьями Андрея и их семьями Мира познакомилась в первые же выходные после переезда к Барташову, и они не просто нашли общий язык, а как-то сразу сдружились и приняли друг друга, как родных. Поэтому на дне рождения Петьки все взрослые без сомнений или пафоса принимали участие во всех играх, соревнованиях и затеях. И получали удовольствие ничуть не меньшее, чем их детки.

Стол для их компании накрыли в одном из кафе под заказ. Но многие вкусности на него приготовили Мира и Лариса Максимовна с Костатиной и жены друзей.

Получился великолепный день рождения. Петька блаженствовал и носился по всему центру с друзьями и горлопанил во всю мочь от бесконечного своего детского счастья.

А уж какой у них получился Новый год! Новогодище просто.

Настоящая фееричная зимняя сказка.

Встречали Новый год в доме Леши и Лены, и это их отмечание и проведение праздника кардинально отличалось от предыдущего, когда Андрей был здесь с Ольгой.

Даже сравнению не поддавался.

К подготовке праздника подошли дружным, сплоченным женским коллективом, тщательно подготовив все запланированные мероприятия и реквизит для них, следуя составленному Мирой сценарию. А также наготовив невероятных вкусностей на стол.

Мужчины же взяли на себя обеспечение всем необходимым и всю остальную нагрузку по подготовке, не мешая женщинам творить.

Алексей, последив взглядом за суетившимися в кухне с приготовлениями женщинами, что-то громко обсуждавшими и смеявшимися, заметил с многозначительным смешком:

– Да, Барт, смена тобой жены явно пошла нам всем на пользу. Я бы сказал, на очень большую, прямо какую-то кардинальную пользу.

– О, то ж! – хмыкнул Андрей, посматривая на жену, мелькающую в кухне, чувственным взглядом. – Третий раз алмаз, говорят умные люди.

Ничто не ограничивало бурной фантазии и кипучей энергии Миры, поэтому на Новый год ставили спектакль «Морозко», в котором роли нашлись для всех гостей, кроме отца Леши, выполнявшего важную задачу оператора и хронографа праздника.

Персонажи были самые разнообразные – задействовали всех, для чего были придуманы роли и слова для белочки с лисичками и всей лесной живности, даже щука с карасем имелись, хоть и дремали в пруду.

Общими усилиями получился шедевр. Хохотали так, что дом трясся.

Кстати, роль щуки исполняла та же дама, что в прошлый Петькин день рождения была забывчивой птичкой на ветке. В этот раз ничего практически не изменилось, кроме среды обитания ее персонажа – она все так же забывала свою реплику. Собственно, ее роль сводилась к тому, что она должна была периодически высовывать голову в зубастой щучьей пасти из картона, через дырку в тряпке, изображавшей полынью в реке, и произносить всего два слова: «Бульк», что значит она высунула голову из воды и: «Щелк!» – что обозначало ее хищную сущность.

Щука настолько увлекалась просмотром самого спектакля и игрой своих детей, что ей приходилось постоянно напоминать о ее «выходе», и вскоре все дружно орали по ходу пьесы.

– Щука!! – схлопывали руки актеры, показывая, что она должна щелкать зубами, и орали дальше: – Бульк! Щелк!

– Ой! – спохватывалась «щука», торопливо просовывала голову в «полынью» и орала следом за всеми: – Бульк!! Щелк!!

И вся «труппа» и зрители покатывались со смеху, настолько это было уморительно, дети так вообще падали на пол и трясли ногами-руками от смеха. Да и взрослые от них не отставали, заваливаясь на бок и утирая слезы.

Погода выдалась замечательная – навалило пушистого свежего снежка, морозец стоял легкий, до минус десяти, и светило солнышко – красота!

Вот уж точно – «мороз и солнце, день чудесный!» Только никто из их компании не дремал, а воспользовались сказочной погодкой, продолжив гуляние во дворе – празднично нарядили все деревья на участке и водили вокруг них хороводы, возвращались с легкого морозца в дом и играли в настольные игры, да так увлекались, что сразу же ловили азарт и никого невозможно было оторвать от столов.

А пообедав, опять вываливались всем кагалом на участок и принимались катать снеговиков. Каких только не напридумывали, целые скульптуры наваяли. Мира предложила раскрасить их красками и нарядить – загорелись идеей все: раскрашивали, хохотали, начинали спонтанную войнушку в снежки, признавали ничью и возвращались к «шедеврам», придумывали образы, и вскоре во дворе стояли снеговики и снеговички-девушки небывалой красоты, да еще и приодетые в старые вещички.

Ходили на лыжах, и взрослые и малышня, кроме самых маленьких, а вечером парились в баньке и ныряли в прорубь. Мира первый раз в жизни ныряла в ледяную воду, но ее мужчины, Андрей с Петькой, были рядом, и все обошлось, хоть она и визжала от восторженного испуга, но ей даже понравилось.

А поздним вечером, уложив детскую ораву спать, пели песни под гитару, рассказывали интересные истории и ни разу не включили телевизор за три дня, настолько были заняты.

Им всем было так хорошо, что не хотелось никуда выезжать из поселка, а так и зависнуть в той избушке на всю зиму с друзьями и родными людьми.

Но дела-дела. У Барташова своя специфика производства – завод никто не остановит на праздники.

Вернулись домой, только-только вошли в привычный ритм жизни, и тут на тебе, как ком с горы на голову – объявилась Элла.

Да еще как объявилась!

После того как Андрей забрал у нее Петьку полтора года назад, Элла прожила в Москве еще пять месяцев, участвуя в проекте телевизионного канала, на котором работала, а потом они с Бернардом вернулись в Европу.

С сыном она виделась не часто, все ее время было отдано и посвящено работе, но иногда, по выходным, они встречались.

Правда, часто в присутствии Ларисы Максимовны, но больше из соображений удобства – привезти внука, проследить за его распорядком дня, и, пока мама с сыном гуляют вдвоем где-то, бабушка общалась с Бернардом и готовила ту еду, которой питался Петя, сильно отличавшуюся от рациона его матери и отчима.

Закончив работу в стране, Элла вернулась во Францию в качестве спецкора одного из ведущих каналов, поднявшись на еще одну важную ступеньку своей лелеемой карьеры.

Иногда приезжала в Россию по рабочим делам или встретиться с родными и провести время с сыном, но достаточно редко.

За время совместной жизни Миры с Андреем она появилась всего три раза, и Петеньку возили повидаться с матерью и провести с ней время бабушка и сам Андрей.

Миру коробила каждая такая встреча, но она терпела, пыталась относиться с пониманием к ситуации и желанию Эллы общаться с сыном. Но сама Петеньку никогда не возила, предоставляя эту заботу мужу и свекрови – ни видеться, ни общаться с этой женщиной она не хотела, зная, что может и не сдержаться, и высказать этой мамаше много чего неприятного.

И вот нате вам, пришла забота, откуда не зазывали!

Руководство Эллы предложило ей вести программу в прямом эфире в прайм-тайм, на самых выгодных условиях, что поднимало ее рейтинг как профессионала на порядок, предложив подписать контракт не менее чем на год.

Бернард жить целый год в России отказался, у него имелось свое дело и своя вполне обеспеченная и сложившаяся жизнь. Но когда Эллу останавливали такие мелочи, как семейная жизнь или чьи-то интересы, на пути к ее мечте и достижениям.

Бернард остался во Франции со своей жизнью и своими делами, а она прилетела в Москву.

И как-то резко вдруг загорелась идеей стать настоящей матерью Петеньки. Позвонила Андрею и оповестила, что хотела бы забрать к себе сына, чтобы пожить вместе и наладить контакт. Для начала на месяц, ну, хотя бы недели на три, а там как пойдет у них.

Барташов поинтересовался:

– Элла, ты будешь проводить в Останкино весь день до ночи, чем в это время будет заниматься Петька?

– Ходить в садик, – сразу же ответила та. – Потом за ним присмотрит няня, а вечером я буду заниматься с сыном.

– Давай без иллюзий, – остудил ее порывы Барташов. – У тебя начинается новый проект, ежедневная программа в прямом эфире. Хорошо, если ты будешь приезжать хотя бы ночевать домой. Какой ребенок? Ты понятия не имеешь, что такое ребенок и что с ним делать.

– Я ходила к психологу, занималась и отдаю себе отчет, какая это ответственность и каких усилий требует общение с ребенком. – И напомнила: – Я его мать и имею право проводить с ним время.

– Дура ты, а не его мать, – ответил в сердцах Барташов.

А вечером, вернувшись с работы, сообщил Мире о звонке бывшей жены и ее горячем желании пожить с сыном.

Ну, Мира и завелась – сразу и без всяких оборотов и предварительной накрутки.

– Зачем? – бушевала Мира. – Вот объясни мне, зачем?

– Она давно не видела сына и хочет наладить с ним контакт, – недовольный, что непонятно за что сам попал под раздачу, объяснил Барташов.

– Да какой контакт! – не унималась, возмущаясь, Мира. – То есть потому что она вдруг приехала, скучает и решила пожить с ребенком, вот пришла ей в голову такая светлая идея, мы должны отдать Петьку этой не пойми кому! Да? – В ответах Мира не нуждалась, выплескивая свое негодование, и Андрей мудро решил не останавливать жену и со своими репликами не соваться. – То есть сорвать ребенка из садика, где у него куча друзей, забрать из секции, переломать весь его распорядок, выдернуть из привычной жизни и передать этой… – сжала она губы, сдерживаясь от грубости, – … кукушке, блин! И она с ним будет что-то там налаживать! Так я понимаю?

Андрей, подняв ладони жестом «сдаюсь» и не комментирую, повел руками.

– Ребенок живет в семье, с папой и мамой. Он спокоен и радостен, у него сложившаяся жизнь: садик, секция, друзья, развивающие занятия, правильный распорядок дня, запрет на телевидение и гаджеты, здоровое питание, и сейчас мы это все похерим, потому как Эллочке приспичило поиграть в мамочку или ей для престижу позарез надо нарисоваться прекрасной одинокой матерью? – посмотрела она возмущенно на мужа.

– Я не знаю! – быстренько снова поднял руки вверх Барташов, но справедливости ради все же напомнил: – Она его мать, любит его и имеет право на общение.

– Да пошла она в жопу со своими правами! – не удержалась от грубого слова Мира. – Мы и так делаем ей все возможные уступки: ей никто не запрещает встречаться и общаться с сыном, ее портрет висит в его комнате, и про нее никто из нас никогда не сказал ему плохого и дурного слова. Это при том, что она, при такой своей большой материнской любви, могла бы отрывать свою задницу и приезжать сюда к нам и проводить время с Петей побольше одного дня, она, видите ли, предпочитала, чтобы его возили к ней в Москву, так ей было удобней. А что удобно ему, она хоть раз поинтересовалась? Почему она не приехала ни на один его день рождения? От большой материнской любви? Она его даже по телефону не поздравила, прислала какую-то дурацкую игрушку через две недели после дня рождения! Тоже от великой материнской любви?

– Ну что ты так разволновалась? – утихомиривал ее Андрей. – Никто не собирается отдавать ей Петьку. Но по закону она мать и имеет право проводить с ним время. Я объясню ей, а если понадобится, то и ее адвокатам, что в угоду ее капризам и желаниям никто не позволит нанести вред сыну, заставив его жить с ней. Встречаться – пожалуйста и проводить время тоже.

– О! Я знаю, как она с ним проводит время! – не могла уже остановиться Мира в затопившем ее возмущении. – Она с ним сю-сю масю, «где у мишки глазки?», «машинка би-би», как с дебиловатым, отстающим в развитии или младенцем. А Петька уже читает неплохо, учится с тобой в шахматы играть, занимается танцами в секции и по твоим этим картам-гигантам все страны выучил и столицы! А еще занимается с тобой в инженерный конструктор и уже вовсю шурупы от гаек отличает и завинчивает-закручивает там что-то! А она машинки сю-сю-сю, как с собачкой подмышечной! – Она развернулась к столешнице, раздраженно попередвигала на ней предметы, явно неосознанно, снова повернулась к мужу лицом: – Я не понимаю, как так получилось, что эта женщина родила моего ребенка. Почему она родила сына, которого должна была родить я. Но она его родила, спасибо ей за это огромное. И на этом все. Она свой выбор сделала, когда бросила его грудничком и отказалась от него и семьи ради великой цели. Цели она своей достигла, вот пусть с ней теперь и живет взасос. Я считаю, что вообще пора прекратить любое общение Петьки с ней. На хрена? Мы его только этим травмируем. Что, вот что, скажи, она может ему дать, какой ценный опыт и знания? Свою великую любовь, ради которой ей даже приехать влом и посмотреть, как он живет, что ему интересно? Как это общение обогатит его жизнь и его личность?

– Ну по картам на полу она с ним вряд ли будет лазать, – решил разрядить немного напряжение Андрей.

Про карты – это отдельная тема.

Когда Барташов был в командировке в Сибири, ему презентовали две огромные карты мира, которые сделали по особым технологиям местные умельцы – одна политическая, вторая географическая. Уникальные карты, прямо произведение искусства, с нарисованными в каждой стране зверями, проживающими в ней, символами того или иного региона, с жителями в национальных одеждах, с какими-то особенностями местности.

Интересно ужасно, рассматриваешь, и оторваться невозможно.

Когда Андрей принес их домой, они так увлеклись их разглядыванием, закопавшись в этих огромных листах, что Петька, увлекшись, даже свалился с дивана.

Мира посмотрела вокруг, подумала-прикинула и распорядилась убирать мебель из гостиной.

Временно.

Раздвинули кое-что по углам, какие-то предметы вынесли в другие комнаты и прихожую с коридором и расстелили эти карты на полу.

Теперь, каждый вечер возвращаясь с работы, Андрей заставал «картину маслом», наблюдая, как Мира с Петькой лазают на четвереньках по этим картам, сначала рассматривая страну на политической карте, а после переползая и выискивая ту же страну на географической.

Он переодевался, Мира кормила его ужином, и Барташов присоединялся к семье, с удовольствием увлеченно ползая вместе с ними.

Уже через месяц Петька знал практически все страны наизусть, а вскоре стал осваивать еще и их столицы, а Барташов ворчал для порядка, как вожак стаи:

– Когда мы этот половой интернет уже уберем?

Но вскоре в доме появился инженерный конструкторский набор, и освобождение пола, как учебного полигона, отодвинулось на неизвестный срок.

Этот конструктор Барташов буквально выпросил у организаторов на выставке достижений науки и промышленности, где он демонстрировался как один из возможных побочных продуктов производства для системы развития детского творчества. Такой уникальный набор, включавший в себя уменьшенные, но вполне рабочие копии огромного количества и разнообразия инструментов, всевозможных крепежей и различных конструкций, которые требовали сборки, и даже маленькие детали моторчиков.

Конструктор Андрей заполучил, купив у устроителей, и отец с сыном теперь вечерами лазали поверх расстеленных карт и увлеченно конструировали механизмы – оторвать обоих от этого занятия было невозможно. И Мира, посмеиваясь, приносила еду в комнату, осторожно ставя ноги, чтобы не наступить на разбросанные по всему полу детали, пробиралась к журнальному столику, накрывала на нем ужин и призывала мужчин.

– Ужин в полевой стан для тружеников-механизаторов подан!

Им очень весело и интересно жилось, может, потому, что они только начали жить вместе и все было внове и обостренно-радостно чувствовалось, а может, им необычайно повезло и это навсегда, – неизвестно, но сейчас они были втроем как одно целое и чувствовали себя одним целым, и им было так хорошо от этого.

А тут эта напасть, откуда не ждали! Из, блин, городу Парижу нарисовалась!

– Нет, – закончила свое пламенное выступление Мира. – Я категорически против. И вообще, давай спросим у самого Петьки!

– Ты же знаешь, что он ответит, – пожал плечами Андрей.

– Вот именно! – подхватилась она второй волной возмущения. – Может, стоит прислушаться к ребенку и делать так, как лучше будет для него?

– Вы ругаетесь! – вбежал в кухню перепуганный и ужасно расстроенный Петька и подскочил к отцу. – Нельзя ругаться!

– Нет, нет, что ты, – поспешил успокоить его Андрей, подхватил на руки, поставил на стул перед собой и объяснил: – Мы не ругаемся, Петруша, а спорим. Это когда люди что-то объясняют друг другу о каком-то деле или явлении и у каждого из них есть своя точка зрения на предмет спора. И каждый старается доказать, что то, что он знает и думает об этом деле или явлении, – единственно правильно. Но умные спорщики прислушиваются к аргументам и других людей, – он посмотрел назидательным взглядом на Миру и снова на сынка, – и находят какой-то консенсус.

– Не надо косесус, – покрутил отрицательно головой сильно взволнованный ребенок и попросил: – Пусть у вас одно зрение будет у каждого.

– Ну, чего ты испугался, Петюш? – спросила его ласковым голосом Мира. – Подумаешь, спорим, ерунда какая.

Петька вдруг, что-то вспомнив, шустренько сполз со стула, подбежал к ней, ухватил за ладошку и посмотрел на нее, запрокинув голову вверх.

– Ты волнуешься? – спросил он растревоженно.

– Немножко, – улыбнулась ему Мира. – Скорее переживаю.

– Тебе нельзя! – серьезно заявил он.

– Почему? – не понял Барташов.

– О, кстати! – обрадовалась Мира, выставив указательный палец вверх для усиления момента. – Мне нельзя волноваться. Все! Петька никуда не едет.

– А куда мне надо ехать? – спросил малыш, перестав так уж сильно переживать и пугаться, но еще настороженно.

– Давай у него и спросим, – предложила Мира Андрею. – Поставь его снова на стул.

– Почему тебе нельзя волноваться? – поинтересовался Барташов, подхватив сына и водрузив его на стул.

– Да ерунда, – отмахнулась Мира, подошла к ребенку и спросила максимально мягким голосом: – Петенька, приехала твоя мама.

Петька посмотрел удивленно сначала на отца, потом перевел недоуменный взгляд на Миру и вдруг звонко рассмеялся. – Ты же вот она. Куда же ты приехала?

– Я-то вот она, но приехала твоя вторая… – запнулась она и посмотрела на Барташова.

– Не Мира, – вступил тот в разговор. – Приехала твоя мама Элла из Франции.

Петька смеяться перестал и посмотрел на них опасливо, ожидая какого-то подвоха.

– И она хочет провести с тобой какое-то время, – перехватила у мужа эстафету разговора Мира. – Пожить вместе с тобой в Москве у нее дома. Может, неделю, может, больше. Понимаешь?

Петька смотрел на них, и на его личике явственно проступило выражение испуга и неверия. Губки вдруг сжались, опускаясь уголками вниз, подбородочек задрожал, глаза тут же наполнились слезами. Он сложил ручки вместе, прижал к груди и спросил:

– Вы меня хотите ей отдать? – и задохнулся от такой страшной мысли. – Совсем отдать?

– Да ты что! – ринулась к нему Мира, обняла, прижала к себе, чуть отодвинулась, вытерла текущие слезки и твердым строгим голосом заявила: – Мы никому, никогда в жизни тебя не отдадим ни за что на свете! Ты наш самый любимый и самый нужный мальчик! – И улыбнулась: – Ты что, Петруша, ну как же мы тебя отдадим, мы же без тебя с папой жить не можем, такой ты нам важный и нужный сынок.

– Правда? – спросил ребенок с сомнением и кивнул головой, обиженно поджимая губки.

– Правда-правда, – уверил его отец, подхватил на руки, прижал к себе и посмотрел через плечо сына, прижавшегося к нему, на Миру.

– Убила бы эту Элку! – беззвучно, одними губами произнесла та, подкрепив свое пожелание, потрясая сжатым кулаком.

– Ну, все! – закончил весь этот балаган Барташов волевым решением, отрезав таким голосом, что спорить не рекомендовалось никому. – Хватит тут слезы и страсти разводить! – И, откинув назад голову, чтобы заглянуть в личико сына, спросил: – Петя ты с мамой Эллой хочешь пожить? Только четко и ясно отвечай.

– Нет, – четко и ясно ответил Петька, как и было велено.

– Ну, а встретиться с ней, денек провести? Погулять, пообщаться, может, в зоопарк, в театр кукол или в кино на мультики?

– Нет, – так же четко ответил пацан.

– Все! – констатировала довольным тоном Мира и развела руки в стороны, как артист, вышедший на поклоны. – Вопрос закрыт. И я не хочу его больше обсуждать.

– Не нервничай, – напомнил Петька, не вовремя проявив заботу.

– Так, – возбудился интересом Барташов. – Я не понял, у вас тут что, заговор за моей спиной? Откуда ты взял это «не волнуйся, не нервничай»?

– Тетя врач сказала, – сдал с потрохами Петька всю информацию. – Сказала: а вы, молодой человек. – И пояснил для папы: – Молодой человек это я, она меня так назвала.

– Хорошо, и дальше, – уже нервничал сам Барташов.

– Молодой человек, – продолжил добросовестно сдавать Миру сынок, – берегите маму, если хотите, чтобы у вас появился здоровый братик или сестричка. Ей нельзя волноваться и нервничать. – И пояснил: – Я подумал, что здоровый братик мне подходит, а сестричка не знаю. – И вздохнул: – Что с девчонками делать, как играть?

– Та-а-ак, – протянул обалдевший Барташов и посмотрел недовольно на Миру и уточнил для ясности у сына: – И когда тебе тетя врач это сказала?

– Вчера.

– А мне вы когда собирались сообщить про братика или сестричку? – все смотрел он недовольно на жену.

– Мама сказала, нужна совествущая обстановка, – продолжал выкладывать подробности Петя, тщательно неправильно выговорив сложное слово, и предположил: – Наверное, она еще не очень совествущая.

– А когда она будет эта совествущая? – с нажимом поинтересовался Андрей, глядя на Миру.

– Уже всё, проехали, – усмехнувшись, развела она от бессилия руками, – сынок сдал все сюрпризы без всяких обстановок. Теперь только прямой наводкой и крупным калибром – у нас будет ребенок, девочка или мальчик, не известно пока, но уже два месяца, – отрапортовала Мира. – Все. Больше тайн нет. Петька склоняется к кандидатуре мальчика, а мне кажется, что девочка тоже неплохо. А что думаешь ты, папочка?

– Папочка думает, что отшлепать вас обоих было бы неплохо! – громыхнул показательно Барташов.

И шагнул к Мире, не спуская сына с рук, обнял ее одной рукой, прижал к себе и проворчал напоследок:

– Заговоры они тут удумали за спиной у отца устраивать.

И прикрыл глаза, чтобы не выпустить предательской слезливости на свободу.

Так и стояли втроем, обнимаясь.

Content

Татьяна Александровна Алюшина
Сердце просит счастья