Николай Свечин

Узел

© Свечин Н., текст, 2018

© Симонов В., иллюстрации, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Пролог

Вечером 3 сентября 1907 года Лыков и Азвестопуло вышли из пригородного поезда на платформе Чесменская Московско-Курской железной дороги. Дачный сезон заканчивался, пассажиров почти не было. Сыщики направлялись к концу дебаркадера, когда их перехватил унтер-офицер жандармской железнодорожной полиции.

– Здравия желаю, господа. Куда путь держим? Готов подсказать, ежели что надо.

– Ничего не надо, мы сами, – попытался отмахнуться Сергей.

Но жандарм не уходил. Он пристально смотрел на путников, потом спросил:

– Вы чего здесь забыли? Я баловства не допущу.

Лыкову пришлось вынуть полицейский билет. Увидев чин и должность, служивый взял под козырек.

– Мы ищем одного мазурика, – вполголоса объяснил коллежский советник. – Есть сведения, что он может прятаться у смотрителя переезда Затулкина. Что про него скажешь?

– Очень даже запросто, – ответил жандарм. – Дурного поведения человек. Вас проводить?

– А еще поезда сегодня будут?

– Через час последний.

– Тогда останься здесь, кто-то должен нести охрану. Мы правильно идем? Назад около версты?

– Так точно, ваше высокоблагородие. Будка Затулкина у пересечения с Перервинским трактом. Поменее версты; там еще фонарь горит.

Сыщики спустились на путь и зашагали по шпалам обратно к Москве. Было темно, со стороны Сукина болота несло тиной и чем-то еще.

– Дерьмом откуда-то попахивает, – сказал Азвестопуло, принюхавшись.

– Вдоль Перервинского шоссе идет главная труба городской канализации, – пояснил помощнику Лыков.

– Куда идет? – не понял Сергей.

– В поля орошения.

– А-а…

Некоторое время они шли молча, пока их не нагнал поезд. Сыщики отошли в сторону. Поезд медленно тянулся мимо них и вдруг остановился. Лязгнула дверь товарного вагона, высунулся невидимый в темноте человек.

– Принимай, нехристи!

Что-то тяжелое вылетело наружу, чуть не зацепив титулярного советника. Паровоз рыкнул и тронулся с места. Когда последний вагон прополз мимо сыщиков, хвостовой кондуктор с него крикнул:

– У, ворье!

– Что все это значит? – спросил Азвестопуло у шефа, когда огни поезда удалились.

– Пойдем-ка отсюда, пока нас не поймали, – вместо ответа сказал Лыков.

Но уйти они не успели: из темноты появились полдюжины людей. Мужики обступили сыщиков, и главный спросил:

– Вы че тут делаете, дурни еловые?

– Да мимо шли, – ответил Лыков. – Нельзя, что ли?

– Нельзя, – ответил атаман со злостью. – Считай, что пришли уже. Амба.

Наступила зловещая тишина. Бандиты сделали шаг вперед, но тут заговорил Алексей Николаевич:

– Ты кого стращаешь, сосунок? На чертолом хочешь облапиться?[1] Пупок сначала зашей.

Главный, услышав знакомые слова, сделал остальным знак: погоди. Всмотрелся в Лыкова и спросил:

– Ты кто?

Тот небрежно бросил:

– Своя своих не познаши, дубинородные. Сюда смотри!

Он нагнулся, взялся за железнодорожный костыль, покряхтел и рывком выдернул его из шпалы.

– А теперь брысь!

Бандиты мигом расступились, и сыщики продолжили путь.

– Так что это было? – вернулся к своему вопросу титулярный советник, когда они удалились шагов на сто.

– Сбросили кипу хлопка, а эти ребята его сейчас подберут, – пояснил шеф.

– Кипа – это такая шапка у евреев!

– А еще спрессованная хлопковая масса. Я в Ташкенте видел, как его пакуют.

– Едва она меня не задавила, – хмыкнул Сергей. – То-то бы посмеялись.

– Тихо. Видишь свет от фонаря? Это переезд.

Сыщики спустились с насыпи. Вскоре они оказались возле будки смотрителя. В окне горел свет, но занавеска была плотно задернута.

– Постучать и вызвать? – предложил грек.

– И кем назовешься? Почтальоном с телеграммой? – язвительно спросил коллежский советник.

– А дорогу спросить. Иду, мол, в Николо-Угрешский монастырь. Правильно али как?

– Хм. Ну попробуй. А я спрячусь.

Так они и сделали. Лыков вынул браунинг, поставил на боевой взвод и убрался за угол. Азвестопуло же постучал в окно и запричитал гнусаво:

– Дяденька, а дяденька!

Занавеска отдернулась, и в окне показалось хмурое лицо смотрителя.

– Чего еще тут за рыло?

– А нету ли водицы? Пересохло оченно в утробе, а до Угреши еще идтить да идтить…

– Из речки попьешь. Пошел прочь!

– Спасибо на добром слове, раб божий.

Помощник перебежал к шефу и сказал:

– Видел на столе два стакана.

– Значит, Комоха там.

Он-то и нужен был сыщикам. Известный налетчик Флегонт Тюхтяев по кличке Комоха подозревался в убийстве станового пристава Дмитровского уезда Винтергальтера. Уездная полиция не сумела найти преступника. Сыскная полиция градоначальства попробовала, но тоже не нашла. Губернатор, флигель-адъютант Джунковский, обратился за помощью в МВД. Столыпин приказал из-под земли достать убийцу…

– Что делать будем? – возбужденным голосом спросил Азвестопуло. – Вы постойте здесь, а я сбегаю за жандармом. Втроем веселее.

– А они как раз пойдут на прорыв? Если один полезет в дверь, а второй в окно, я не услежу. Ты вот что…

Но их спор был неожиданно прерван. Видимо, появление ночного прохожего насторожило Комоху, и он решил осмотреться. Стукнул ставень, кто-то высунулся наружу, увидел сыщиков и без раздумий открыл огонь. Лыков с Азвестопуло едва успели отскочить в темноту и укрыться.

Далее случилось то, чего и боялся коллежский советник. Один из преступников распахнул дверь и начал высматривать чужаков. А второй с противоположной стороны дома попытался выбраться в окно. Питерцы выстрелами тут же загнали их обратно. Бандиты озадачились и стали совещаться, сыщики – тоже.

Лыков крикнул:

– Эй, Затулкин! Ты-то куда полез, дурак? Комохе виселица светит, я его понимаю, неохота. А ты? Вооруженное сопротивление полиции. Тоже в петлю захотел? Сдавайся.

Бандиты переговорили, и сторож подозрительно быстро ответил:

– Сдаюсь! Не стреляйте!

– Кинь пушку в окно и выходи с поднятыми руками.

Затулкин выбросил револьвер.

– Приготовься, это ловушка, – предупредил помощника Лыков. – Комоха всегда ходит с двумя «наганами», он отдаст второй напарнику.

Так и оказалось. Сторож вышел наружу, сделал три шага – и выхватил оружие. Но больше ничего не успел: Лыков продырявил ему плечо. Следом за ним в дверь вылетел Тюхтяев, пальнул раз-другой и упал со стоном на землю – Азвестопуло прострелил ему ногу.

Минуту спустя Алексей Николаевич перетягивал налетчику бедро его же ремнем и ругал помощника:

– Сколько раз говорил, чтоб не в ногу! Теперь с ним хлопот полон рот, иначе помрет от потери крови. Вот смотри, как я: в плечо – и чисто.

– Да уж… После Ростова нам до пенсии всех живьем брать придется… – с досадой отозвался Азвестопуло.

Перевязав арестованных, полицейские зашли в сторожку.

– Ого! – поразился Лыков. – Богато нынче живут смотрители переездов!

Вся будка оказалась заставлена коробками с папиросами. Среди них были и дорогие сорта.

– Это все железная дорога, – вздохнул коллежский советник. – То тебя чуть кипой хлопка не убило, теперь вот табак. Когда только это прекратится? Куда смотрит московская сыскная?

Азвестопуло, курящий по пачке в день, молча набивал себе карманы.

– Эй, слуга закона! Беги на шоссе, тут до городских боен две с половиной версты. С ворованным табаком быстро домчишь. Пусть пришлют доктора или хотя бы фельдшера. А я их покараулю.

За окном требовательно загудел паровоз – проехал очередной состав, из которого опять что-то выбросили.

– Сходи, погляди, что там.

Грек подскочил, наклонился над коробкой.

– Ого. Чур мое! Спрячьте это от обыска, Алексей Николаич. Хоть в кусты, а я утром потихоньку заберу.

– Да что в коробке?

– Папиросы «Грация» фабрики Богданова. Высший сорт!

Глава 1

Московский беглец

Два месяца спустя коллежский советник Лыков явился в приемную к Столыпину. Там уже сидели директор Департамента полиции Трусевич и коллежский асессор Лебедев, чиновник особых поручений. Был восьмой час вечера, посетители разошлись. Остался только секретарь, да в углу примостился фельдъегерь, ждал, когда премьер-министр подпишет исходящие бумаги. В ноябре темнело рано, и питерцы начинали хандрить. Включили электрическое освещение, и сразу стало уютнее. За окном шумел дождь, по Фонтанке тянулись огни – это плыли баржи с дровами.

Звякнул телефон. Секретарь снял отводную трубку, выслушал и почтительно сообщил Трусевичу:

– Стефанов вышел от Макарова и сейчас будет здесь.

Директор Департамента полиции коротко кивнул и нахмурился еще более. Макаров был товарищ министра внутренних дел, занимающийся полицейскими вопросами. А кто такой Стефанов? Алексей Николаевич знал одного, но тот служил в Московской сыскной полиции в чине коллежского секретаря. Ему не по рангу ходить по таким кабинетам…

Тут открылась дверь, и вошел тот самый Стефанов, которого Алексей Николаевич только что отверг. Гость сделал общий поклон, потом отдельно приветствовал директора департамента. И лишь после этого подошел к своим знакомцам. Лебедев до перевода в Петербург пять лет прослужил начальником МСП[2]. Это он в свое время взял способного околоточного надзирателя из наружной полиции в сыскную. А Лыков, знавший наперечет чуть не весь ее личный состав, особенно симпатизировал именно Стефанову. Он и протянул первый руку:

– Добрый вечер, Василий Степанович. Какими судьбами?

Стефанов покосился на директора, словно ожидал от него помощи. Трусевич пояснил:

– Разговор у Столыпина будет посвящен тем безобразиям, которые творятся сейчас в Москве. И о которых подал сигнал господин коллежский секретарь.

Подал сигнал? Лыков перевел взгляд на Лебедева. Его приятель скривился:

– Именно так, Алексей Николаевич. Я, когда уезжал сюда, оставил дела в порядке. А Мойсеенко, судя по всему, их развалил. И не просто развалил! Там черт-те что творится… До меня доходили слухи, которым я, признаться, не верил. Но приехал Василий Степанович и рассказал такое, что я сразу же пошел к Максимилиану Ивановичу. А тот к Столыпину. Надо что-то делать!

Надворный советник Мойсеенко три года назад сменил Лебедева на должности главного московского сыщика. Алексей Николаевич и его знал очень хорошо, оттого и недолюбливал. По его мнению, лучшей заменой был бы тот же Стефанов. Но он не вышел чином, и место отдали другому. Однако что такого натворил Дмитрий Петрович, что подвиги его удостоились внимания самого премьера?

Наконец всех позвали к Столыпину.

Совещание проходило в малом зале дворца Кочубея на Фонтанке, 16. Столыпин помимо должности премьер-министра сохранил за собой еще и пост министра внутренних дел. И на этом основании имел право на министерскую квартиру, размещавшуюся в бывшем графском дворце. В разное время тут жили и Горемыкин, и Дурново, однако Петр Аркадьевич селиться не захотел. Он жил на Елагином острове, но совещания часто проводил здесь, что вполне устраивало Департамент полиции. Ходить недалеко – только из южного департаментского корпуса перебраться в западный министерский.

Столыпин, усталый и чем-то недовольный, молча по старшинству подал руку вошедшим. Кивнул, все сели, и премьер сразу обратился к москвичу:

– Это правда, что вы сообщили Макарову?

– Так точно, ваше превосходительство.

– Тогда расскажите все еще раз, чтобы мы послушали. И как можно подробнее.

– Слушаюсь.

Стефанов откашлялся; было видно, что он сильно волнуется.

– Значит, придется сначала рассказать мне о себе, ваше превосходительство. Кто я и что, а также как попал в это колесо.

– Начинайте и не волнуйтесь, – доброжелательно подбодрил москвича Столыпин. – Если вы говорите правду, коронная власть защитит вас в любом случае.

– Благодарю. Значит, вот как теперь в Москве обстоят дела…

Стефанов вдохнул, будто собирался прыгнуть в полынью, и начал:

– Я поступил в московскую наружную полицию в тысяча восемьсот девяностом году. Начал с письмоводителя по вольному найму, а через четыре года вырос в околоточные надзиратели. Имею за свою службу сорок благодарностей и шесть наград, включая двое часов с цепочкой, а также подарок от президента Северо-Американских Соединенных Штатов. В девятьсот третьем году господин Лебедев меня выделил и взял на службу к себе, в сыскную полицию. Сразу чиновником для поручений. А фактически я исполнял обязанности его помощника.

– Почему фактически? – обратился Столыпин к коллежскому асессору.

Лебедев пояснил:

– Должности помощника тогда в штате МСП не существовало, она появилась лишь в прошлом году, после моего ухода. Но я подтверждаю, что Василий Степанович был моей правой рукой.

Москвич продолжил:

– С переводом в сыскную жизнь моя сильно усложнилась. Дела были самые разные, в том числе и опасные. Господин Лебедев застал лишь часть дознаний, наиболее громкие начались после его отъезда. Но многому свидетелем оказался господин Лыков…

– Что скажете, Алексей Николаевич? – оживился Столыпин.

– Так и есть, Петр Аркадьевич, – ответил коллежский советник. – Мы со Стефановым вместе ловили банду головорезов во главе с Федюниным – они грабили церкви и убивали при этом сторожей. Потом шайку Галеева, убившую лавочника Лаврентьева и его дворника. При аресте банды Рыжова оба попали под огонь, рядом ранило агента. А Василий Степанович и ухом не повел, храбро пошел на пули.

В повадке Столыпина что-то изменилось. Лебедева он видел второй раз в жизни и к его словам отнесся равнодушно. А Лыкова премьер знал и уважал. Свидетельство Алексея Николаевича значило для него много.

– Продолжайте, Василий Степанович, – сказал он, давая понять таким обращением, что теперь более доверяет словам докладчика.

– Слушаюсь. Так вот. После отъезда Василия Ивановича его место занял Войлошников.

– Тот, которого боевики расстреляли на глазах у семьи? – вспомнил сановник. – В декабре пятого года.

– Он самый. Тогда в Москве творилось невообразимое. Шло вооруженное восстание, правительство сохранило власть лишь внутри Садового кольца. Кровь лилась рекой. Войлошников не успел вывезти семью из Пресни, и к нему на квартиру пришли… Александра Ивановича сгубили фотокарточки разыскиваемых преступников, которые он хранил дома. Преступники-то были уголовные, но дружинники не разобрались, решили, что Войлошников – начальник охранного отделения, а не сыскной полиции. Вывели во двор и кончили… Вот. Старшими в отделении остались мы с Мойсеенко. Все разбежались, попрятались. Лишь я один ходил на службу и пытался что-то делать. В итоге явились и ко мне. – Стефанов запнулся, потом продолжил: – Хорошо, родственники в последний момент увезли моих. За четверть часа до налета. А у меня жена больная и пятеро детей! Слава богу, они спаслись. Но квартиру разграбили и подожгли. Все имущество сгорело, ничего не осталось. Гол как сокол. Ну да ладно, это только вещи; главное, что сами уцелели.

– А Мойсеенко? – впервые вступил в разговор директор Департамента полиции.

– Мойсеенко переехал в Малый Гнездниковский, – ответил Василий Степанович. – Там охрана, жандармы с казаками, он и переждал.

– А служба?

– Службу Дмитрий Петрович забросил. И другим приказал сидеть тихо, чтобы не привлекать внимания боевиков.

– Почему же начальником сыскной полиции вместо погибшего не назначили Стефанова? – раздраженно спросил Трусевич у Лебедева. – Один рискует головой ради долга, а второй сидит в кустах. И в результате получает должность!

– Мойсеенко тогда уже был надворным советником, – начал оправдываться Лебедев. – И университет закончил. А Стефанов из сельских учителей и в чине коллежского секретаря.

Столыпина же заинтересовало другое:

– Ваша служба в трудное время была как-то отмечена правительством?

– Так точно, ваше превосходительство, – ответил москвич. – На Пасху получил орден Святого Станислава третьей степени.

– А денежную награду? Хотя бы на возмещение погибшего имущества.

– Никак нет.

Трусевич обратился к премьер-министру:

– Еще не поздно разобраться с поведением надворного советника Мойсеенко во время декабрьских событий. Бездеятельность можно доказать.

Лыков не выдержал и перебил начальника:

– Максимилиан Иванович, так можно далеко зайти. В девятьсот пятом все мы выглядели не авантажно. Чего теперь после драки кулаками махать?

– Ну вы-то не из тех, кто сидел в кустах, – возразил действительный статский советник. – Вы-то известный храбрец.

– Храбрец? – нахмурился сыщик. – Уж не тогда ли я им был, когда у меня на глазах абреки застрелили поручика Абазадзе? На дороге из Тифлиса в Гомбары. Даже револьвер не вынул, стоял и дрожал, смотрел, как убивают смелого и достойного человека. Пальцем не пошевелил![3]

В кабинете повисло тягостное молчание. Все вспомнили недавние кровавые годы, и похоже, каждый знал за собой слабину. Столыпин покосился на Трусевича, тот состроил гримасу: мол, потом расскажу…

Премьер-министр велел коллежскому секретарю продолжать.

– Кто как себя вел в страшном пятом годе, действительно лучше не вспоминать, – согласился докладчик. – И в шестом тоже. Сейчас ноябрь тысяча девятьсот седьмого, вроде бы стало полегче. А нашего брата полицейского все равно каждый день убивают. Той России, которая была до бунта, больше нет. И не знаю, вернется ли она когда-нибудь. Раньше, если в Москве городового пальцем тронут, уж вся полиция на подмогу бежит. Хороший служивый мог разогнать драку одним внушением. А теперь… – Стефанов вздохнул и, как бы очнувшись, продолжил: – История, которую я хочу рассказать, началась именно тогда. Если помните, осенью накануне московского восстания была объявлена железнодорожная забастовка. И случился там паралич. Чугунные дороги у государства – будто вены у человека: как закупорка, так хоть ложись и помирай. Это и произошло. Чугунка встала, деловая жизнь прекратилась. А на московском узле скопилось огромное количество товара. Многие пути идут через наш город, вот и попали грузохозяева в оборот. Все пребывали в оцепенении, охраны никакой; приходи и бери что хочешь. Они и стали брать.

– Кто «они»? – уточнил Трусевич.

– Воры, ваше превосходительство. Рука об руку с железнодорожными служащими, конечно.

– Хм. А полиция?

– Об том и речь, ваше превосходительство. Общая полиция кражами не занимается, а сыскная устранилась.

– Это почему же? – насупился премьер.

– А Мойсеенко не велел. И до сих пор запрещает. Говорит: дороги за раскрытие краж не платят, вот и нечего стараться.

Столыпин покраснел и оглядел собравшихся с видом крайнего возмущения:

– Не может быть. Такого просто не может быть!

– Увы, может, – возразил Трусевич. – Я получал сигналы и направил в МСП два отношения. Обращал в них внимание начальника сыскной полиции, что хищения на московском узле достигли гигантских размеров.

– А что Мойсеенко?

– Пальцем о палец не ударил.

– Как же вы такое стерпели, Максимилиан Иваныч? Почему не дали ход? Сообщили бы градоначальнику.

– А что толку? Рейнбот полностью его покрывает.

Генерал-майор Рейнбот был московским градоначальником и непосредственным шефом Мойсеенко. В столице о его управлении Москвой давно уже ходили нелицеприятные слухи.

Стефанов дал сановникам высказаться, а затем продолжил:

– Наконец тревогу подняла судебная власть. Изволите ли знать, за первую половину девятьсот шестого года следователи завели три сотни дел о кражах на чугунке. Я говорил с прокурором Окружного суда Арнольдом. Тот вызвал меня как хорошо известного ему по предыдущим делам специалиста и сказал… Признаться, я сначала ушам своим не поверил. Арнольд сказал, что ни в одном из этих трехсот дел нет и следа деятельности сыскной полиции!

Столыпин молча стиснул и разжал кулаки.

– Сам-то он, ваш Арнольд, что-нибудь пробовал сделать? – желчно осведомился Трусевич. – Эти судейские всегда норовят сесть на шею полиции и проехаться. А он не такой?

Коллежский секретарь пожал плечами:

– Когда мне понадобилась защита от собственного начальства, только Владимир Федорович мне и помог. Я же теперь в отставке… будто бы по домашним обстоятельствам. На самом деле Рейнбот меня выкинул со службы в двадцать четыре часа.

– Почему? – грозно свел брови Столыпин.

– Слишком старался исполнять свой долг, – с достоинством ответил москвич.

– Я с самого начала просил подробностей.

– Извольте, ваше превосходительство, сейчас будут. В мае этого года начальник сыскной полиции не смог-таки отвертеться от Арнольда. И вынужден был через силу открыть первое дознание по железнодорожным хищениям. Поручил его мне, и я сразу рьяно взялся за дело. Скажу без похвальбы, я сыщик опытный, и преступный мир Москвы меня боится не зря. За несколько месяцев я открыл весь механизм хищений и произвел первые аресты. В частности, попался и некий торговец Зыбин. Он держит лавку москательного товара в Котяшкиной деревне. На самом деле Зыбин – крупный барыга, он организует покражи с товарных станций и далее продает ворованное посредникам. И вот взял я этого негодяя и начал допрос. При этом присутствовал младший помощник делопроизводителя МСП коллежский регистратор Соллогуб…

– Степан Николаевич? – перебил докладчика Лыков.

– Он самый.

– Опытный человек, давно в полиции.

– Опытный, – не без сарказма подтвердил Стефанов. – Вы слушайте, что дальше было. Начал барыга поддаваться, потому как улики я подобрал, взял с поличным и склоняю к признанию. Зыбин говорит вроде нехотя, но все интереснее и интереснее. Фамилии и адреса уже начал сообщать. Сам при этом косится на Соллогуба, а у того глаза бегают, как будто он не в своей тарелке. Что такое? В ум не возьму. Тут вдруг Зыбин мне и заявляет: чего-де вы меня об воровстве спрашиваете, вы спросите у Степана Николаевича, он все тонкости лучше меня знает! Поскольку соучастник.

– Так прямо и бухнул? – не поверил Столыпин. – Про сыскного чиновника, и в его присутствии?

– Слово в слово, ваше превосходительство. Да вы хоть у самого Зыбина спросите.

– Дела… – Премьер мрачнел на глазах.

– Что дальше было? – влез Трусевич. – Как Соллогуб отнесся?

– А он молча встал и вышел вон. Как потом выяснилось, Степа явился прямо к Мойсеенко и все тому рассказал. Какая у нас с барыгой беседа ладится. А Дмитрий Петрович, не медля, значит, ни минуты, пошел прямиком к Рейнботу. И только я закончил допрос и отправил Зыбина в камеру, меня вызывают срочно к градоначальнику. Сразу же я почуял неладное. Никогда до этого в одиночку к генералу не ходил, бывал много раз на совещаниях, но всегда с участием Мойсеенко. А тут одного, да на самый верх. С чего бы это? Хорошего ничего не ждал. И не ошибся. – Стефанов перевел дух и продолжил: – Господин градоначальник, как я вошел к нему в кабинет, тут же принялся орать. Ежели дикий рев его перевести на человеческий язык, сказал он следующее. Пиши, говорит, прошение об отставке. А иначе выгоню сам по третьему пункту[4] и вышлю прочь из Москвы. И чтобы бумагу сочинил прямо сейчас, у меня на глазах. Вот… Я осмелился поинтересоваться, чем так не угодил его превосходительству. В форме… – Отставник смутился. Было видно, что вспоминать о разговоре с градоначальником ему крайне неприятно. – В форме, прямо скажу, хамской, генерал мне заявил: ты все по службе сообщаешь прокурорским, выносишь сор из избы, что нетерпимо. Я пробовал оправдаться – куда там. Видать, Дмитрий Петрович здорово его обработал. Рейнбот меня слушать не стал, а рычал только одно: пиши бумагу и убирайся, чтобы ноги твоей больше не было в московской полиции. А иначе вообще под суд пойдешь, мы с Мойсеенко повод придумаем. Что мне оставалось? Сочинил прошение и вышел, как оплеванный. Обидно мне очень было. Семнадцать лет беспорочной службы, сорок благодарностей от начальства, даже от североамериканского президента есть, а вот теперь стал неугоден. Эх…

– Что дальше произошло? – сочувственно спросил премьер-министр.

– Дальше я пошел к прокурору, уже упомянутому мною Арнольду. Лицо горит, мысли путаются… Что делать, куда жаловаться? Чинишко мелкий, а тут генерал-майор и московский градоначальник в пух и прах изодрал. Где я и где он? Рассказал все Арнольду, как меня за слишком рьяную службу на улицу выкинули. Владимир Федорович сказал: здесь я тебе помочь не смогу, меня самого из-за столкновений с Рейнботом переводят в Варшаву. Езжай в столицу, ищи правды там. А я всегда подтвержу, что ты служил честно. И приехал я сюда. По старой памяти пришел к Василию Ивановичу Лебедеву, а он отвел меня к его превосходительству господину директору Департамента полиции… Прошу у высшей власти защиты. – Последнюю фразу Стефанов сказал через силу и замолчал.

– А что стало с Зыбиным? – невпопад осведомился Лыков.

– Что? А… Отпустили в тот же день.

– А протокол допроса, другие бумаги по дознанию?

– У меня их отобрали. Но много черновиков я сохранил.

– Вот и хорошо.

Алексей Николаевич покосился на Столыпина, тот перехватил его взгляд и сказал:

– Этой истории уже неделя. Она внове только для вас. Я, как узнал о ней от Максимилиана Иваныча, дал ему команду взять дело на контроль. Сейчас он доложит.

– Слушаюсь, Петр Аркадьевич, – вытянулся на стуле Трусевич. – Я во исполнение вашего распоряжения тотчас же послал в Москву чиновника особых поручений Дьяченко для официальной ревизии МСП.

– А почему не Лыкова?

– Лыков в то время дознавал убийство полицмейстера Семипалатинска и еще не вернулся из командировки.

– Жаль, но пусть будет так. Дьяченко сообщил что-нибудь интересное?

– Точно так, Петр Аркадьевич. Он едва начал ревизию, а там нарушений уже вагон. Пропадают вещественные доказательства, бегут арестанты из сыскной тюрьмы, агенты вымогают у потерпевших взятки. А если те денег им не дают, то и дознания не проводят. Все, что рассказывал господин Стефанов, подтверждается. И это только начало.

– Ага! – Глаза у премьера сверкнули. – Но что с кражами на московском железнодорожном узле?

– Там своя специфика, Петр Аркадьевич. Стефанова выгнали, и все его дознания Мойсеенко прекратил. Более того, когда он узнал, что Василий Степанович частным образом продолжает помогать прокурору Арнольду, то открыл против него преследование. Нам точно известно, что Мойсеенко подкупил двух воров, чтобы те дали против Стефанова ложные показания. Будто бы тот брал с них мзду. А надзиратель Штраних демонстративно требовал денег с потерпевших, представляясь им Василием Степановичем.

– Вот скотина! Но мы вас в обиду не дадим, господин коллежский секретарь. И на коронной службе восстановим. Но поступим хитро, чтобы раньше времени гусей не дразнить, – сказал Столыпин.

Все притихли. Петр Аркадьевич обвел присутствующих твердым взглядом и сообщил:

– Дни Анатолия Анатольевича Рейнбота как московского градоначальника сочтены.

Стефанов ахнул. Премьер дал подчиненным осознать новость, после чего продолжил:

– По моему докладу Его Величество распорядился направить в Москву сенаторскую ревизию под началом тайного советника Гарина. Это будет официальное расследование, что там Рейнбот и его люди натворили. По итогам, думаю, генерал пойдет под суд. Но меня беспокоят железнодорожные хищения. Я получил письмо от фон Мекка, председателя правления Московско-Казанской дороги. Он сообщает чудовищные цифры: за два года с московских станций похищено грузов более чем на десять миллионов рублей!

Подчиненные приняли известие по-разному. Трусевич крякнул, Лебедев возмутился, Лыков с сомнением покачал головой. Лишь отставной коллежский секретарь не удивился.

– Пора положить этому конец, – продолжил Столыпин. – Мы договорились с фон Мекком, что он финансирует деятельность специальной комиссии. Ее название: комиссия по прекращению железнодорожных краж. Руководит ею коллежский советник Лыков. Комиссии будет предоставлено право самостоятельно вести дознание и в его рамках давать поручения лицам гражданской исполнительной власти. По согласованию с генерал-губернатором разрешаю вам вызывать даже воинские команды. Вы, Лыков, наш главный козырь, с вас и спрос.

– Слушаюсь. А какими силами я могу располагать в самой комиссии? Понадобятся люди для поручений, негласная агентура, филеры наружного наблюдения, письмоводители… А деньги на расходы?

– Сами решите на месте. Даю вам широкие полномочия, а Максимилиан Иванович будет с вами в тесной связи. Деньги на расходы возьмите из секретного фонда Департамента полиции. Далее. Лыков руководит комиссией, но упор делает на негласные формы дознания, в которых он большой специалист. А господин Стефанов станет в комиссии официальным лицом. Он сегодня же получит место в канцелярии петербургского градоначальства, тем же чином. Но жить и трудиться будет в Москве. Вы, Василий Степанович, поступаете на содержание Московско-Казанской дороги, временно, на срок работы комиссии. Шестьсот рублей в месяц жалованья, и еще пятьсот – на служебные надобности. Без отчета. Полагаю, этого достаточно? Как у министра. Глядишь, это возместит хотя бы часть ваших имущественных потерь.

Коллежский секретарь вскочил:

– Так точно! Благодарю, ваше превосходительство.

– Учитывая, что московская полиция прогнила насквозь, помогать вам двоим будет не она, а железнодорожная жандармерия. Туда зараза еще не проникла. Жандармы обеспечат силовое прикрытие и доступ к дорожной сети. Приказываю начать дознание немедленно. Господа!

Теперь поднялись и остальные. Премьер-министр обвел всех тяжелым взглядом:

– На кону стоит здоровье наших железных дорог. А значит, и всей экономики России. Требую навести порядок к Пасхе. Лыков, Стефанов, выезжайте в Москву. Документы, полномочия, деньги – все получите завтра, и сразу в путь. Трусевич – на вас поддержка комиссии из Петербурга. Для этого, повторюсь, всегда можете рассчитывать на меня. Лебедев, от вас требую обеспечить поддержку в городе. Используйте прежние связи, возможности, личные отношения, что сохранились по старой должности. Не могли сразу все чины МСП с вашим отъездом превратиться во взяточников. Найдите здоровые силы, пусть помогут Лыкову со Стефановым. Господа, все свободны.

Чиновники гурьбой вышли в приемную. Трусевич зычно скомандовал:

– Идем ко мне, будем сочинять бумаги про ваши полномочия. Чаем напою, а вот закусок не обещаю.

– У Алексея Николаевича баранки есть, – выдал друга Лебедев.

– Во! – обрадовался действительный статский советник. – Кладите, любезнейший, на алтарь, иначе работа не заладится.

Глава 2

Первые шаги

Спустя два дня Лыков со Стефановым прибыли в Москву. Василий Степанович сразу поселился на квартире, которую выделило ему правление Московско-Казанской дороги. Питерец решил жить отдельно и отправился выбирать гостиницу.

Он уже подходил к бирже извозчиков, когда за его спиной вдруг раздалось досадливое:

– Етишкин арбалет!

Лыков опешил. Во всем мире так выражался только покойный Благово! Но Павла Афанасьевича давно уже нет на свете. Коллежский советник обернулся и увидел Фороскова, своего бывшего подчиненного в Нижегородской сыскной полиции. После отъезда Благово с Лыковым в Петербург Форосков вышел в отставку. Он помогал страховым компаниям бороться с ворами и мошенниками. Приятели не виделись почти двадцать лет. Бывший сыщик стоял у автомата по продаже перронных билетов и оттирал с рукава мел. Вид у него был непритязательный: шапка потертая, башлыка нет, из-под распахнутого ворота пальто виднелась несвежая рубашка.

– Петр Зосимович, ты ли это?

Форосков всмотрелся – и ахнул:

– Алексей Николаевич! Вот так встреча… – Он растерялся и, казалось, был сильно смущен.

«Что такое?» – подумал Лыков.

– Петр, какая удача! Поехали со мной, вспрыснем, поговорим. Или ты занят сейчас?

Бывший сыщик весь съежился:

– Я, видите ли, того… при должности. Зазываю приезжих в гостиницу…

– Очень хорошо, я как раз ищу, где поселиться. Вези к себе.

– Алексей Николаевич, вам там не понравится. Номера наши не то чтобы очень первосортные.

– Пустяки. Как они называются?

– Барашкова, на Большой Бронной.

– А ты за меня комиссионные получишь?

Форосков горько усмехнулся:

– Рупь-целковый бросят.

– Поехали, а там и поговорим.

Они сели в извозчика и велели доставить их в номера Барашкова. Лыков помолчал, потом спросил в лоб:

– Что случилось, Петр Зосимович? Такая служба раньше была не для тебя.

– То раньше, – вздохнул Форосков. – Сейчас так.

– А причина? Ты же служил в страховой компании.

– Было дело. Уже не служу.

– Ну-ка поясни.

Бывший сыщик оглянулся на извозчика и понизил голос:

– У компании начали возникать большие убытки, раз за разом. Воруют и воруют, черти.

– Погоди-погоди. На железной дороге воруют? – догадался вдруг Лыков.

– А где же еще? Тут, Алексей Николаич, такое творится! Беззаконие, а полиция глаза отводит. О чем только власть думает? На миллионы ведь тащат, ей-богу, на миллионы! Разбойники захватили Москву и сосут, сосут. Кто противится, тому несдобровать. Вот и я попал. Начальство рвет и мечет, велели мне положить хищениям конец. Людей не дали, денег тоже, дали только приказ. Пошел я в Новую Деревню, куда самые дорогие грузы утекали. Так теперь Андроновка называется. В ней товарная станция Московско-Курской дороги, где наибольшие покражи. Пришел, быстро разобрался. Все ведь понятно, ребята даже не скрываются, тащат нагло каждую ночь, а бывает, что и днем. Вызнал я, кто ворует, кто помогает, кто берет краденый товар. А потом мне стукнули по голове.

– Сильно стукнули?

– Едва не помер. Четыре месяца в больнице пролежал, последние деньги на лечение ушли. Из страховой компании я уволился, теперь сижу тише воды ниже травы. Приезжих в нашу дыру заманиваю… Потихоньку спиваюсь. Вот такие дела, Алексей Николаич, ежели честно.

– Понятно, Петр Зосимович. Странно только, как это ты мне попался в первый же миг по приезде сюда.

– А чего странного? Случай.

– Случай, но особый. Во-первых, отвечаю на твой вопрос, о чем думает власть. Меня прислал сюда сам Столыпин, чтобы положить разбоям на железке конец. Создана специальная комиссия, я ее начальник. Буду заниматься выжиганием заразы. Хочешь со мной поучаствовать?

Форосков смотрел на бывшего начальника и не знал что сказать.

– Ну? Решай. Если случай нас свел, так, может, это знак? И за разбитую голову отплатишь.

– А что я должен буду делать?

– Мне помогать. Но тайно.

– В «демоны» записаться на старости лет?

– «Демона» внедряют в банду, там риск слишком велик, такого я тебе не пожелаю. Ты станешь негласным сотрудником. Поместим тебя в околопреступную среду, будешь наблюдать. Человек ты опытный, учить не надо.

– А из номеров Барашкова, стало быть, мне уйти?

– Да. Служба, как я понял, тебя и не кормит, и не радует – черт бы с ней. Закончим с железкой – что-нибудь придумаем.

Форосков размышлял недолго. Он сдернул с головы шапку и хлопнул ею о борт экипажа:

– А, однова помирать! Так лучше с вами, чем с этими. Извозчик, вези нас в другое место.

– Это в какое же? – повернулся к седокам бородач.

– Сначала в трактир, где получше, – ответил ему Лыков. – Соскучился я по московским харчам.

– А где получше, барин?

– Я у Крынкина никогда не был, – влез Форосков. – А все хвалят.

– Да, валяй к Крынкину на Воробьевы горы, – поддержал коллежский советник.

Возница обрадовался и лихо развернул пролетку:

– Вот сразу видать, что хорошие господа. Н-но, милая!

Ресторан Крынкина был знаменит не только кухней, но и уникальным местоположением. Он располагался на огромном балконе, приделанном к склону горы. С балкона открывался красивейший вид на всю Москву, от Новодевичьего монастыря до Сокольников. По случаю осени большая терраса уже была накрыта тентом. Лыков по-хозяйски занял лучший отдельный кабинет, велел позвать знаменитого Серго. Явился повар-кавказец.

– Слушаю, дорогой. Чего ты хочешь?

– Накорми нас, Серго, настоящими хинкалами, да шашлыков изготовь повкуснее.

– Все будет, батоно. Пока пейте-закусывайте, лобио у нас сегодня – вах! Пальцы откусишь. Ну, я пошел делать?

– Да, вели там подать пышкинских огурчиков и раков ваших знаменитых. Мы ждем!

Серго с достоинством поклонился и ушел исполнять заказ.

– Вы тут не в первый раз, видать, – заметил Форосков. – С поваром на короткой ноге.

– А, – отмахнулся Алексей Николаевич, – у него таких, как я, приятелей – тысяча. Он нас по именам-то не помнит, не то что… Но давай поговорим о тебе. Так ты согласен?

– Хорошо бы поподробнее, Алексей Николаич. Жизнь у меня сейчас такая сволочная, что я, конечно, согласен. Но хочется знать, на что.

Лыков принялся рассказывать:

– Терпение у власти действительно кончилось. Начинают копать под самого Рейнбота.

– Давно пора! Ежели его не убрать, то все останется, как прежде.

– Столыпин это понимает. Государь уже назначил сенаторскую ревизию, она скоро приедет сюда. От Анатолия Анатольича перья полетят. Но нас с тобой это касается лишь отчасти. Наше дело – кражи на московском железнодорожном узле. Расскажи о том, что знаешь. Правда там все настолько запущено?

– Правда. Все товарные станции, что имеются в Москве, заняли преступники. Служащие, сукины дети, и есть первые воры!

– Какие служащие? Мелочь или?..

– Я с начальством дела не имел, так что не знаю. А весовщики, сторожа, даже самый последний крючник – все тащат себе в карман. Причем третий год уже. Начали с декабрьского восстания, и до сей поры никак не остановятся.

– Хм. А кто атаманит? Ведь над крючником или весовщиком стоит заправила?

– Конечно. Имеются крупные скупщики, которые сбывают похищенное. Их и надо истребить в первую голову.

– А в сыскную полицию ты не обращался?

– Когда начальство приказало мне извести воровство, я пошел в Малый Гнездниковский. Поговорил там с двумя ребятами: так, мол, и так, помогите, откройте дознание. Они сразу сказали, что если денег им не дать, то никакой помощи от сыскных не жди. Выложу пятьдесят рублей вперед – тогда ударят палец о палец. Но без гарантий.

Лыков грубо выругался, потом спросил:

– Что решили твои бонзы?

– Бонзы сказали: мы тебе за что деньги платим? Чтобы еще сыщиков кормить? А ты тогда на кой? Иди и лови, больше с такими глупостями не лезь.

– А потом тебе дали по голове…

– Да, потом мне дали по голове.

– Как фамилии тех ребят из Гнездниковского?

– Один был помощник делопроизводителя Соллогуб, а второй – надзиратель Рагин. Оба жулики похлеще уголовных.

Бывшие сослуживцы просидели в ресторане часа три. Потом на моторной лодке переправились через реку, поймали извозчика и велели везти их на Домниковскую улицу в гостиницу «Неаполь». Там и поселились в соседних номерах. Алексей Николаевич заставил Фороскова подписать соглашение о сотрудничестве, как негласного агента Департамента полиции. Выдал ему сто рублей подъемных и велел вживаться в роль. А сам поехал на важную встречу – к фон Мекку.

Магнат принял гостя радушно:

– Здравствуйте, Алексей Николаевич. Очень рад. Позвольте представиться: Николай Карлович. Надворный советник.

Сыщик хмыкнул:

– А в железнодорожной табели о рангах вы кто? Действительный, тайный?

– Вроде того, – поддержал шутку Мекк.

Он понравился Лыкову: живой, доброжелательный, умный. Хозяин сразу перевел разговор в деловое русло:

– Рад, что правительство наконец заметило, что у нас творится. Мы, Московско-Казанская дорога, больше других заинтересованы в наведении порядка. И готовы за это платить. Я общался с господином Стефановым и высокого мнения о его способностях. Обещаю поддержку, не только рублем, но и связями, советами, людьми. Ваша роль в дознании, простите, будет какая? Столыпин нечетко заявил, что вы будете руководить комиссией от Департамента полиции. Так? Почему прислали человека из Петербурга? Это из-за Рейнбота с Мойсеенко?

– Да, – ответил коллежский советник. – Местная сыскная стухла, на нее надежды никакой. Нужен человек, не зависимый от градоначальства. Этим человеком стану я. А еще те люди, которых удастся привлечь на свою сторону – я имею в виду москвичей. Никакой варяг без вас не справится, какие бы бумаги ни лежали у него в кармане.

– Как будет работать комиссия? С чего вы начнете?

– С совещания, – усмехнулся Алексей Николаевич. – У вас в кабинете, лучше побыстрее. Например, сегодня вечером. Стефанов сделает доклад: что он открыл, как обстоят дела на железке. Послушаем и наметим план действий.

– Кто еще будет присутствовать?

– Помимо нас троих нужен кто-то от железнодорожной жандармской полиции, он войдет в комиссию.

– Вы хотите, чтобы я подобрал подходящую кандидатуру?

– Да, Николай Карлович. Вы знаете кадры, вам виднее. Согласуйте с начальством, и пусть этот человек тоже вечером приходит. Нам с ним придется бок о бок воевать, воры без боя не сдадутся. И возможности ОКЖ[5] понадобятся не раз.

Они договорились увидеться в этом же кабинете в девять часов вечера, и Лыков ушел. Согласно правилам, коллежский советник должен был представиться генерал-губернатору и градоначальнику. Приехал из столицы с поручением от самого премьер-министра, должен уведомить об этом власти и заручиться их поддержкой… Но градоначальник был одной из мишеней, и сыщик решил его игнорировать. Он отправился на Тверскую площадь к генерал-лейтенанту Гершельману. Тот командовал войсками округа и одновременно был московским генерал-губернатором, сменив на этом посту адмирала Дубасова.

Сыщик был в Первопрестольной во время восстания и видел Дубасова в деле. Градоначальник Медем испугался и заперся на квартире, даже к окнам боялся подходить. Полицейские, глядя на него, тоже смутились. Выручил Москву адмирал. Твердый, спокойный, заранее уже простившийся с жизнью старик подавил бунт с минимальными для тех обстоятельств репрессиями. После чего пережил два покушения, в одном ему раздробило ногу, а во втором контузило. Он похоронил адъютанта, сам чудом выжил и был направлен государем на покой в Государственный совет…

В 1906 году Медема заменили Рейнботом, а Дубасова Гершельманом. Сначала общество приняло последнего хорошо: боевой генерал, был ранен в Русско-турецкой войне, а в японскую отличился под Мукденом. Но затем Алексей Николаевич слышал разговоры, что как администратор Гершельман являет собой весьма малую величину. Приличный человек, но слишком военный, чтобы тащить и округ, и генерал-губернаторство. Вот и дал много власти Рейнботу.

Разговор о поручении Столыпина был генералу неприятен. Поэтому он уделил командированному ровно три минуты. Обещал необходимую поддержку – и тут же стал коситься на часы: мол, ступай, некогда мне. Лыков откланялся и ушел.

Вечером в кабинете фон Мекка на Рязанской улице состоялось совещание. Кроме самого хозяина и Стефанова присутствовал еще один человек. Среднего роста, слегка полноватый, со спокойным взглядом, он был одет в жандармский мундир.

– Позвольте представиться: помощник начальника Московского ЖПУЖД[6] подполковник Запасов. Включен в вашу комиссию от управления.

– Рад познакомиться. Я Алексей Николаевич, а вы?

– Дмитрий Иннокентьевич.

– Будем вместе служить. Вам объяснили цели нашей комиссии?

– В общих чертах, – ответил подполковник, оценивающе разглядывая Лыкова. – Вы ведь не специалист в железных дорогах?

– Нет. Зато вы специалист. Да и Николай Карлович в случае чего поможет.

Фон Мекк тут же вынырнул из-за плеча жандарма:

– Дмитрий Иннокентьевич, да вы что? Сам Столыпин наконец-то занялся нашей бедой. Надо пользоваться случаем.

– Да я не против, чем смогу – помогу, – согласился Запасов. – Но объясните толком, господа, в чем нужна наша помощь. А то такая телеграмма пришла из Петербурга, что хоть бросай остальную службу, только вашей комиссией и занимайся.

– А вот сейчас нам Василий Степанович сделает доклад, сразу все станет ясно, – доброжелательно ответил Лыков.

Жандарм ему понравился: знает себе цену и не готов лететь сломя голову по первому окрику начальства.

Члены комиссии уселись в кресла, Стефанов разложил перед собой бумаги, нацепил на нос очки.

– Ну, тронулись?

Глава 3

Особенности московского разбоя

– Я начну, господа, с описания московского железнодорожного узла. Местным это не нужно, они и так все знают. Но Алексею Николаевичу полезно. Заодно буду указывать, где у каждой дороги станции, откуда производят грабежи.

– Сделайте одолжение, – кивнул Лыков.

– В городе сходятся восемь дорог. Самая старая, понятно, Николаевская. Ее товарная станция находится на Каланчевской площади. Далее идет Московско-Казанская, где председателем правления Николай Карлович и в помещении которой мы сейчас сидим. У нее две товарные станции. Главная, Москва-Рязанская, находится в Гавриковом переулке. А еще есть Москва-Вторая, где тоже располагают грузы. По-другому она называется Митьковская. И там, и там воруют сильно…

Фон Мекк буркнул себе под нос крепкое словцо.

Стефанов помолчал, давая магнату выговориться. Ничего не дождался и продолжил:

– Затем идет Московско-Курская, Нижегородская и Муромская дорога, третья по оборотам. У нее тоже две товарные станции: одна Рогожская, в Новой Деревне, а вторая поблизости от нее, именуется Нижегородской, при ней еще депо. Эти две станции, скажу так, самые безобразные. Там любого сажай в тюрьму, и не ошибешься… – Это три крупнейших дороги, – переведя дух, продолжил докладчик. – Есть несколько поменьше: Московско-Брестская, Московско-Виндавско-Рыбинская, Московско-Киево-Воронежская и Рязанско-Уральская. У последней станция на Даниловской улице. Самая, кстати, удобная для отсылки товаров на юго-восток, на кавказские дороги, на Сызрано-Вяземскую и прочие. Поэтому там воруют особенно много, и надо обязательно ей уделить внимание.

– А остальные, что вы назвали, совсем мелкие? – поинтересовался Лыков.

– У этих на троих две станции: в Большом Дорогомилове, повозле моста, и на Мещанской улице близ Крестовских башен. В сумме обороты тоже выходят приличные, но предлагаю оставить их на сладкое. Ежели мы прищучим большое жулье, мелкое само разбежится.

– Василий Степанович, вы говорили, что дорог восемь, – дотошно продолжил расспросы питерец. – А я насчитал с ваших слов семь. Кого забыли?

– Московско-Ярославско-Архангельскую, – пояснил москвич. – Ее сейчас переименовывают в Общество Северных железных дорог. Станция у них на Красносельской улице. Предлагаю поступить с ней так же: оставить на ужо. Иначе сил не хватит. Надорвемся.

– Какие обороты по перевалке дает сейчас московский узел?

Стефанов покосился на фон Мекка. Тот ответил:

– Так сразу я вам не скажу. Надо запросить порайонный комитет.

– Что еще за зверь?

– Московский порайонный комитет по регулированию массовых перевозок грузов по железным дорогам. Это регулирующий орган, от Министерства путей сообщения.

– Черт с ними, – смилостивился Лыков. – Обойдемся без лишней статистики. А вот сколько украдено, хотя бы примерно, хотелось бы знать. Петр Аркадьевич говорил про десять миллионов рублей, если считать с девятьсот пятого года. Ссылался на вас.

– Я ошибался, – хмуро ответил магнат. – Только наша дорога лишилась грузов на шесть миллионов. Общая цифра потерь, по моим оценкам, много выше той, что я сообщил Столыпину. Где-то миллионов семнадцать. А точно никто не знает.

Алексей Николаевич молча посмотрел в потолок. Что тут скажешь? Цифра потрясла его. Действительно, проблема национального масштаба! Отчего же так долго на нее не обращали внимания? Кто такие Рейнбот с Мойсеенко, чтобы обречь страну на подобные испытания?

– Однако, – выдавил Запасов. – А вы уверены, Николай Карлович? Ведь это же колоссальные убытки! Люди теряют деньги и молчат? По нашему управлению мы не получали особых сигналов.

– Там сложная система взаимоотношений, – стал оправдываться фон Мекк. – Многие убытки выглядят как недостачи, а не как следствие грабежей. Потом часть потерь отправителей покрывают страховые компании. Наконец если даже убытки повесили на дорогу, но она казенная… Сами понимаете: казенное, значит, ничье. Заплатят и молчат.

– Куда же смотрят начальники дорог? – возмутился жандарм. – Ну и что, если казенное? Это же народные средства.

Надворный советник молча глядел на подполковника, словно хотел сказать: а сам не понимаешь, куда они смотрят?

– Питерец вмешался:

– Эмоциями делу не поможешь. Московско-Казанская дорога частная, там есть хозяева. А тоже теряет миллионы. Давайте дослушаем Василия Степановича. Как совершаются кражи и грабежи? Кто главные преступники?

Стефанов глянул в заготовленный текст доклада:

– Способов несколько. Самый легкий и притом действенный – это тащить товары через дыру в заборе.

– Через дыру? – удивился Лыков. – Так просто?

– Да.

– Но почему ее не заколотят?

– Потому что рядом тотчас же появится другая.

– А можно подробнее?

– Можно. Выглядит все так. Начиная с девятьсот пятого года вокруг каждой из товарных станций барыги скупили дома. Дома эти особенные, в них проживают артели крючников, которые станцию и обслуживают. Официально как рабочие по перевалке грузов, но на самом деле все они воры.

– И крючники, и воры в одном лице?

– Точно так. Эти лихие ребята живут при станции, спят, едят, баб нанимают от хозяина. Артель как артель. Но воровская. Ночью они заходят на станцию – у всех же есть пропуска. И тащат что плохо лежит. Через дыру в заборе, о которой я уже говорил. С той стороны уже стоят ломовые извозчики. Грузы тут же доставляются к держателю артели, и там их когда переделывают, чтобы товар было не узнать, а когда и не прячут вовсе. Прямо так и отдают покражу.

– Куда?

– Перекупщикам, конечно, – тоном знатока ответил коллежский советник.

– Вот-вот. Перекупщики уж заранее знают, что и в каком количестве за ночь стащили. И рано поутру приезжают к дому барыги со своими возами. Ежели явиться туда в этот момент, то вы подивитесь, насколько все отлажено. Телеги чинно подходят к воротам согласно очереди, товары грузят не таясь, никто не скрывается.

– А дальше что происходит с теми товарами? – живо поинтересовался фон Мекк.

– Дальше все катится по проторенной дорожке, – ответил Стефанов. – Перекупщики лишь промежуточное звено. Их задача – раздробить товар. У каждого имеется свой круг проверенных покупателей, которые пульнут краденое еще дальше. Вплоть до конечного потребителя.

– А что воруют чаще всего? – уточнил Лыков.

– Мануфактуру. Самый ходовой в Москве товар. Ткани в штуках и отрезах, да и готовым платьем не брезгуют. Многое отсылают в провинцию, вплоть до Урала и Сибири. Дешево же! Дешевле, чем купить у производителя. Вот наши купцы и оскоромились. Но не только наши. Уходит и в Лодзь. Там нашьют на платье свою этикетку, и оно обратно к нам вернется. Вы в магазине купите и не догадаетесь, что ворованное.

– Так. А еще что?

– Хлопка много тащат, что едет сюда из Туркестана. Вокруг Москвы десятки складов особого рода. Там хлопок моют, сушат и сортируют. Заново уминают в кипы и опять же толкают в Лодзь. Но в покражу идет все, что можно выгодно продать. А бывает, что вывозят прямо в ворота, мимо сторожей. Вот, извольте.

Коллежский секретарь зашуршал бумажками:

– Я взял для образца несколько своих прежних дознаний. Сами бумаги у меня отобрали, когда выгнали, но черновики остались. Тут все говорит само за себя. Вот, к примеру, дело от шестого марта прошлого года. Со станции Москва-Товарная Нижегородской дороги украли десять мест, или двести восемьдесят восемь кусков мануфактуры общим весом сорок шесть пудов. Отправитель – Товарищество Ивана Гарелина с сыновьями, из Иваново-Вознесенска. Стоимость товара – две тысячи семьсот пятьдесят рублей. Получатель – харьковский торговец. Вместе с той мануфактурой пропало еще два места шелкового товара, весом девять пудов и пять фунтов, по цене четыре тысячи рублей, отправитель – московский купец Седякин. Куда делось столько груза? Я выяснил следующее. Началось все на станции Кусково во время сортировки товара. Весовщик этой станции, некто Полухин, взял и уничтожил документы на мануфактуру, на означенные десять мест. И послал ее в Москву-Товарную. Там мануфактура, естественно, оказалась бесхозной. Бумаги-то тю-тю. Явился тот самый Полухин, покалякал с кем надо. И с согласия здешних весовщиков, Попова и Бокшеева, весь товар выдали артельщику Рябушеву. Понятное дело, за мзду.

– Кто такой этот Рябушев? – оживился подполковник. – Фамилия знакомая.

– Артельщик городской станции московских казенных железных дорог и большая бестия. Так вот, взял Рябушев краденое и увез его средь бела дня со станции.

– И как он забрал без документов пятьдесят пудов? – заерзал в кресле фон Мекк.

– Артельщик имел законное поручение забрать десять мест миткаля. Переправил десять на двадцать и спокойно вывез мимо сторожей.

– Эх-ма…

– Вы слушайте, господа, что дальше было. Рябушев доставил груз на Таганскую площадь, в дом торговца фруктами Алюлина. Тот был лишь посредник, себе ничего не взял, а направил артельщика к своему приятелю по фамилии Мякотин. Тот Мякотин содержит мастерскую готового белья на Сретенке. Он и купил весь товар оптом, заплатив за него тысячу рублей. Дальше все просто: ткань пошла в дело.

– А шелк куда делся? – вспомнил Запасов. – Из него наволочки не сошьешь.

– Шелк Рябушев продал торговцу мануфактурой Расторгуеву, у того магазин в Каретном ряду. И поныне там, вполне процветает. В партии было двадцать четыре куска материи «сюра» – дорогая штука! – и еще четыреста девяносто пять платков. Расторгуев тем же днем разбросал весь похищенный товар по своим людям. Часть взял Кулюшкин из магазина на Второй Тверской-Ямской, часть – держатель шапочной мастерской Сатылкин, а остальное забрал торговец остатками в Ветошном ряду некий Иванов.

– Это что, все наши купцы – воры? – растерялся жандарм. – Хапнули заведомо краденое, даже не поморщившись?

– Так выгодно же, вдвое дешевле, чем если честно покупать. Кто тут устоит?

– В этом и беда, – взволнованно заговорил фон Мекк. – Воры сами по себе были бы не так опасны, если бы общество не потакало им. А оно потакает! Чуть не каждый соблазнится, ежели дешевле. И что делать? Купят, спрячут, перешьют-перекрасят, а полиции слова никто не скажет.

Лыков вернул разговор в деловое русло:

– Василий Степанович, что стало с теми, кого вы поймали?

– Прежде скажу, кого я еще прихватил в той истории, – ответил коллежский секретарь. – В деле мелькнул один прощелыга, Прохор Елисеев. Он был посредник при Рябушеве, специалист по краденому. Когда я сделал у него в доме обыск, то нашел граммофон и полсотни пластинок. Знакомый товар! Его похитили у фирмы Кенца, что на Мясницкой. Фирма послала груз в Нижний Новгород, на ярмарку. А по вскрытии на месте оказалось, что из десяти посланных граммофонов доехали только четыре. Из ста пластинок осталась половина. А две тысячи граммофонных иголок, весьма дорогих, пропали полностью. Вместо похищенного воры сунули в ящики кирпичи.

– Специалист оказался не узкий, а широкий, – констатировал питерец. – И мануфактуру брал, и шелковые платки, и даже иголки к граммофонам. Так что с ними со всеми стало? Вы взяли их с поличным. Суд был или нет?

Стефанов махнул рукой:

– Какой суд? В Москве так не принято. Когда меня выгнали, воры откупились и вышли на свободу. И сейчас как ни в чем не бывало занимаются тем же промыслом.

– М-да… – пробурчал подполковник. – А давайте их жахнем!

– Доберемся, Дмитрий Иннокентьевич, – заверил его Лыков. – Все они у господина Стефанова в синодик записаны. Но продолжайте, Василий Степанович. Какие еще способы краж изобрели мазурики? Про дыру в заборе мы поняли. А прямиком в ворота только с поддельными бумагами можно краденое вывезти?

– Сторожа подкуплены все, – сообщил докладчик. – А те, кто отказался, уже убиты.

– Как убиты? – поразился Лыков.

– Да так, убиты. Трех человек зарезали в нынешнем девятьсот седьмом году, и еще один пропал без вести. Все честные уволились, не дожидаясь беды. Остались лишь продажные.

– И у нас на Казанской дороге тоже? – не поверил фон Мекк.

– И у вас, Николай Карлович, – сказал Стефанов.

– Да я их сей же час заменю!

– Пожалейте людей. Сей же час их и зарежут, при первом противодействии. Надо ломать систему. Все продумать, подготовить и лишь потом нанести удар. На это уйдет время. Покуда будем наблюдать, искать связи, цепочки, по которым уходит товар, регистрировать всю эту публику.

Слова Стефанова прозвучали убедительно, с ним нельзя было не согласиться. Но магнату было жалко убытков, и он начал возражать:

– Но ведь каждый день несет новые потери. Тысячи теряем! Может, хоть как-то прикрыть дыру? Гаечки подвернуть, пропуска новые наладить, замки на складах поменять?

– Вы начните это делать, – вмешался Лыков. – Запретить вам никто не может. Ну а мы будем готовить удар.

На том и согласились.

Докладчик продолжил:

– Алексей Николаевич прав, вся эта сволочь у меня давно записана. Имена главных скупщиков известны. Красавин, Васильев, Членов, Игнатьев, Тешнин, Сибион, Балашов, Городецкий, Любавский, ну и десятка два помельче.

– Это те, чьи дома стоят возле станций, а в них живут особые крючники?

– Часть вроде как в стороне, держат магазины на лучших улицах, это Членов и Любавский. Некоторые, как Сибион, посредники, зато очень крупные. А остальные да, живут возле станций. И ведут себя нагло. Если, к примеру, нужный им вагон по каким-то причинам отогнали от забора вглубь, они совершенно спокойно заезжают туда на телегах. Громят вагон, затем тащат добычу к «своей» дыре и переваливают на ту сторону. А на вагон вешают поддельную пломбу, и он уходит прочь полупустой. Каждую ночь так, у жуликов это называется «выходить на биржу».

– Способов хищений много, – после паузы продолжил Стефанов. – Например, если товар сыпучий – зерно или сахарный песок, – то просверливают полвагона и ссыпают его в мешки. Пломбы целы, а товар похищен. Так поступают, например, у Николая Карловича в Гавриковом переулке. Ведь Москва-Рязанская – главная хлебная станция страны. Там переваливают в огромном количестве все восемь зерновых хлебов[7]. Или есть кража «из-под лапки». Лапкой называют загнутый конец той рельсы, по которой ходят ролики вагонной двери. Конец отгибают фомкой, дверь сдвигают без повреждения пломбы, хищничают, а потом ставят лапку на прежнее место.

Алексей Николаевич покосился на собеседников. И Запасов, и фон Мекк слушали уволенного сыщика раскрыв рот, притом что оба всю жизнь прослужили на железной дороге.

– Воры стараются там, где можно, замаскировать свое преступление, – продолжил Стефанов. – Если пломба не сломана, тогда в пункте прибытия составят акт не о краже, а о недостаче. Вину за нее повесят на грузохозяина, а кражи как будто и не было. Поэтому делают так. Пломбу вскрывают, берут, что нужно. Потом специальным шилом расправляют края свинчатки и заново сдавливают ее щипцами. Под щипцы кладут резину, чтобы не смять старые цифры и буквы. Дальше подвесили ее на вагон – и ходу. Кроме того, бывает, что кражи совершаются при участии складских сторожей. Места товара вывозят со станции, а на дороге кладут несколько штук, что подешевле. После этого сторожа поднимают тревогу и начинают будто бы преследовать воров. Даже стреляют в воздух! Брошенные места собирают под видом отбитого товара и предъявляют начальству: вот, кое-что удалось вернуть… А сами, конечно, в доле.

– На нашей дороге тоже такое случалось? – опять спросил фон Мекк.

– Случалось, и не раз.

– Возмутительно!

Алексей Николаевич дал магнату отвести душу, а потом сказал:

– Василий Степанович, с ворами понятно. И хорошо, что личности главных деятелей вам известны. Ударим по голове, одной ночью всех возьмем. А как с грабителями? Там тоже для вас нет тайн?

– Мир грабителей иной, – осторожно ответил московский сыщик. – Если воры с перекупщиками давно уже страх потеряли и не стесняются, то у бандитов по-другому.

– То есть тайны есть?

– Конечно. Там непроницаемые недра. Кое-что я знаю, но в общих чертах.

– Расскажите, что знаете.

Стефанов задумался. Было видно, что он не боится, нет. Но понимает цену и своего слова, и своей ошибки.

– Нападения на поезда случаются везде, – начал он издалека. – Россия никак не отойдет от морока революции.

– Бог с ней, с Россией, давайте про Москву.

– Про Москву… Извольте. Самый опасный участок – это Ново-Андроновский, что в Четвертом отделении. Старинное бандитское село Андроновка теперь переименовали в Новую Деревню, но лучше от этого не стало. Там всегда был буйный народ. А когда у них построили железную дорогу, то они приняли это как сигнал. Мол, бери и владей. Собирай дань с угодий.

– Часто собирают?

– Постоянно. Самая опасная банда там. Серега Хрипатый и Ленька Хотьковский ужас наводят на всех. Звери, даже хуже зверей. Кровь пролить им как квасу выпить.

– И полиция это терпит? – усомнился питерец.

– Пытаются что-то сделать, да трудно совладать. Вся округа помогает, там у них смычка. В каждой семье кто-нибудь или сидит в тюрьме, или высланный. Полиция – как в осажденной крепости. А в самой банде тридцать человек! Голову срежут любому.

– Ясно. Следующий кто на очереди?

– Следующее гиблое место – это Лефортовская часть. Под ударом опять ваши станции, Николай Карлович. В Третьем участке станция Сортировочная, а в Первом – Гавриков переулок. Ужас что творится… Бандиты узнают от кондукторов, в каких вагонах самые ценные грузы. И садятся на поезд. Иногда даже надевают форму. В заранее подготовленных местах вскрывают двери, выбрасывают товары наружу, а потом навешивают фальшивые пломбы. Щипцы у них для этого при себе, но и револьверы тоже. По команде паровоз замедляет ход, ребята степенно соскакивают, подбирают выброшенное и на телегах увозят скупщикам. Если кто им мешает, того безжалостно казнят. Кондуктора поэтому не препятствуют, а, наоборот, помогают. И жив останешься, и деньгу заработаешь… А на станции Перово с бандитами в доле даже жандармы!

Лыков вспомнил, как два месяца назад наблюдал похожее возле Чесменской платформы. А Запасов молча черкнул что-то в своей книжке, но комментировать не стал.

– Первый участок опасен даже в дневное время, – продолжил Стефанов. – На Николаевской улице бандиты нападают на поезда с оружием в руках. Случаются настоящие бои между ними и охраной. Атаман там – знаменитый Савостьянов по кличке Савоська. А есаулом у него Митька Бакалейников, который лично убил, по слухам, двадцать шесть человек. Все его боятся, как огня… Он неугодных вяжет и насильно вливает в рот хлористого цинку, которым шпалы пропитывают. Мучительная смерть… Дислокация у банды где-то в Сокольничьих улицах, с Восьмой по Двенадцатую, а точнее не узнать. Ну и третье бандитское укрытие – это Котяшкина деревня. Там с одной стороны – пути Николаевской дороги, а с другой – Ярославско-Архангельской…

– Погодите-ка, – остановил докладчика Лыков. – Котяшкина деревня в другом месте. Возле Миусской площади, между Оружейной, Долгоруковской и Четвертой Тверской-Ямской улицами. Старинный разбойничий притон.

– В Москве, Алексей Николаевич, сейчас два притона с таким названием. Та Котяшкина, о которой я говорю, расположена в Алексеевском участке, вокруг станции Николаевка Митьковской соединительной ветки. Место много хуже, чем у Миусской площади. Как и в Андроновке, здесь тоже, почитай, каждый второй или вор, или жулик. А краденое принимают в каждом первом доме! Честного человека днем с огнем не найдешь. От полиции там приставлен околоточный надзиратель Цыбин. Богатый человек, давно уже куплен ворами и чуть ли не верховодит одной из банд. Вот такой у нас в городе пасьянс.

Стефанов прервался хлебнуть чаю. Алексей Николаевич резюмировал:

– Значит, криминальные места – это товарные станции и скупщики краденого вокруг них. А еще три бандитские местности: Новая Деревня, Сокольничьи улицы и окрестности Николаевки. Так?

– Да.

– Начнем с воров. Фамилии пристанодержателей нам известны, приемы краж тоже. Как поступим?

– Окружить эти поганые дома, сделать там повальный обыск, – предложил фон Мекк. – Они, как я понял Василия Степановича, набиты похищенным. Вот и доказательства. Вы арестуете владельцев, артели крючников сами после этого разбегутся. Я заколочу дыры в заборах и сменю весовщиков и сторожей.

Запасов покачал головой:

– Прийти и арестовать на основании результатов обыска? Замучаемся доказывать, что товар, сваленный во дворе, краденый.

– Отчего? Они не смогут предоставить документы на него.

– И что? Скажет нам барыга, что купил по дешевке с рук, а бумаги оформлять не стал. Адвокатов наймет. Те нас и умоют…

– А вы что предлагаете? – рассердился фон Мекк. – Наблюдать еще год?

– Брать, но с поличным. Ребята зайдут на станцию, возьмут товар, начнут его через дыру в заборе наружу переправлять. Тут мы. Сразу всех и возьмем на краже. Крючники хозяина так просто не сдадут, вор вора всегда покроет. Они от него деньги получают. А тут улики, сговор – все, что нужно прокурору.

Но Лыков возразил:

– Мелко копнем. Ну, возьмем мы крючников и их хозяев, барыг, так сказать, первого порядка. А их друзья-перекупщики? А третий ряд? Нет, хватать – так сразу всю сеть.

Фон Мекк еще долго возражал, он требовал прекратить хищения немедленно. С большим трудом сыщикам удалось убедить его в своей правоте.

– Понадобится силовое прикрытие, – напомнил Лыков, когда спор закончился. – Сыскную полицию привлекать нельзя, она первая нас и продаст, предупредит воров. Дмитрий Иннокентьевич, вся надежда на вас. Дадите жандармов?

– Железнодорожная полиция немногочисленна, – ответил подполковник. – Но в Москве стоит жандармский дивизион. Оттуда и возьмем людей, сколько понадобится.

– Отлично. Теперь вы, Василий Степанович. Ведь не все сыщики продались?

– Есть и честные, – подтвердил коллежский секретарь.

– Найдете пять-шесть человек из состава МСП, которые нам помогут?

– И больше найду, если потребуется. Моей правой рукой в железнодорожном дознании был надзиратель Бишовец. Опытный, смелый. Он, правда, вынужден был уволиться после моей отставки. Сожрали его люди Мойсеенко. Хорошо бы вернуть его на службу, а?

– Для начала привлечем в комиссию по вольному найму, – ответил Лыков. – А когда сменим начальство МСП и начнем чистку рядов, примем Бишовца обратно. Еще люди есть? Которые не уволились, а пока служат?

Василий Степанович стал загибать пальцы:

– Гревцов, Баронин, Урусов, Фролов, Ксаверьев, Лагунов, Улупов, да вот Бишовец. Восемь человек, в ком я уверен. Эти сохранили порядочность. Был еще чиновник особых поручений Кельдебин, честный и знающий. Но Рейнбот его недавно выгнал, таким же манером, как и меня.

– Пусть порядочные нам помогут. Жандармские вахмистры дознания не проведут, обыск не сделают, они только для устрашения.

– Но как сыщики нам помогут, Алексей Николаевич? Для этого им понадобится поручение от Мойсеенко. А вы сами только что сказали, что он продаст нашу облаву.

– Поручение им дам я, в рамках своих полномочий.

– Через голову Мойсеенко?

– Именно.

– Дмитрию Петровичу сильно это не понравится.

– Я на него плевать хотел.

– Он побежит к Рейнботу.

– И на него наплевать!

– Но он пока еще градоначальник. Мы нарушим все правила.

– На моей бумаге подпись премьер-министра. Там сказано, что я вправе давать указания местным властям, и они обязательны к исполнению.

– Да, но давать их вы должны тем же самым Рейнботу и Мойсеенко. А не их подчиненным напрямую.

Питерец терпеливо принялся объяснять:

– Будет скандал, ну и пусть. Чем мы рискуем?

– Головами тех порядочных сыщиков, которых призовем на помощь. Мойсеенко им не простит. Выгонят, как меня, а у них жены и дети.

– Не успеет. И потом, я ему скажу несколько слов, и Дмитрий Петрович не решится начать войну.

Стефанов скептически покачал головой. Лыков продолжил:

– Многое еще будет зависеть от результатов нашей облавы. Надо ударить разом, в одну ночь накрыть всех воров и барыг. Арестуем сотни людей, это будет большое и трудное дело. Но зато как оно представит московское начальство? Приехавшие из Петербурга вскрыли такой нарыв. А местные терпели его годами. После такого кто посмеет обвинить ваших честных сыщиков?

– Ну-ну… Так что я должен сделать?

– Поговорить с теми, кому доверяете, приватно. Скажите им так: ничего не бойтесь, нынешнего начальства скоро не будет. А новому вы предъявите свою помощь комиссии Лыкова. Надо показать, что вы не молчали, не сидели сложа руки.

– То есть я могу обещать им защиту?

– Не только защиту, Василий Степанович. Вспомните разговор со Столыпиным. Он ясно дал понять, что дни Рейнбота на должности столичного[8] градоначальника сочтены. Значит, и Мойсеенко тоже. Как минимум его выгонят за бездействие, следствием которого стал такой разгул преступности. А может, и до суда дело дойдет. Московскую сыскную полицию ожидает большая чистка. И те, кто сейчас поможет нам с вами, могут рассчитывать на место в обновленной МСП.

– Теперь понятно. Сколько нам понадобится людей?

– А сколько их вообще? Вам ведь год назад существенно расширили штаты.

– Так точно. Было двенадцать надзирателей, а стало сразу шестьдесят. И должность помощника ввели. Еще добавили двух чиновников для поручений, делопроизводителя с двумя помощниками, архивариуса, фотографа, четырех служителей и пятнадцать городовых. Даже фельдшер есть теперь при сыскной полиции.

– Вот скотина, – выругался питерец, имея в виду Мойсеенко. – Ему штаты впятеро увеличили, служи не хочу. А он всю службу и развалил.

После этого перешли к разработке конкретных планов. Решили установить наблюдение на самых крупных станциях. И затем провести одновременно несколько массовых арестов.

Стефанову окончательно поручили распропагандировать честных сыщиков. Они должны были руководить действиями жандармов и оформить все необходимые бумаги по итогам задержаний.

Запасов отвечал за силовое прикрытие. Особо оговорили, что цели операции пока нельзя раскрывать даже жандармскому начальству. Мало ли что? Пусть генералы будут готовы выделить сто пятьдесят сабель[9] по заявке Лыкова. А куда их направить, решит сам коллежский советник.

Фон Мекк взял на себя подготовку к реформам на железных дорогах. Из пяти станций, на которых планировали провести секретную операцию, две принадлежали Московско-Казанской дороге. Николай Карлович должен был по результатам облавы выявить слабые места в организации. И предложить меры по ее улучшению, которые будут приняты по всей отрасли.

Операцию наметили провести через неделю, в ночь с 12 на 13 ноября. Все детали надлежало сохранять в полной тайне.

Глава 4

Рейнботовщина

Странная комиссия из трех человек начала свою деятельность. Быстро выяснилось, что Стефанов очень болен. Большую часть дня сыщику приходилось проводить в постели. Квартира, которую ему подыскал фон Мекк, располагалась в Ольгинском переулке. Под окнами проходили рельсы передаточной ветви Курской железной дороги. Там день и ночь свистели паровозы, громыхали на стыках составы. Зато Лыкову с Домниковской было рукой подать до убежища Василия Степановича. Да и предстоящее поле боя близко. Сразу за полотном раскинулась огромная товарная станция Николаевской железной дороги, за ней чуть поменьше – Ярославско-Архангельской, а правее – обе товарные станции Московско-Казанской дороги. Четыре из пяти главных грузовых ворот столицы находились напротив друг друга, в пределах треугольника Второго Мещанского участка и прилегающих улиц. Пятая станция, на которую нацелилась комиссия, располагалась в Новой Деревне и принадлежала Московско-Курской дороге.

Несколько дней на квартиру к коллежскому секретарю тайно от начальства ходили сыщики. Из Петербурга приехал Василий Иванович Лебедев, поселился в квартире Стефанова и пробыл там безвылазно двое суток. Он помогал уговорить надзирателей. Авторитет бывшего начальника, а теперь важного столичного чиновника, сделал свое дело.

Лыков участвовал в некоторых таких беседах. Ему очень понравился отставной надзиратель Бишовец. Владимир Ерофеевич быстро согласился помочь комиссии. Он рассказал питерцу много интересного о нравах, царящих в московской полиции. Ржавчина разъела не только ее: градоначальник Рейнбот взял на службу несколько явных мошенников и доверил им важные должности. И не просто так, от неумения отличить честного от непорядочного. Эти новые в городе люди быстро переделали все под себя и развратили кадр, бессовестно пользуясь служебным положением. У Лыкова волосы встали дыбом, когда он узнал о нынешних порядках в Первопрестольной…

Правой рукой градоначальника являлся его помощник полковник Короткий. Говорили, что он вынужден был оставить строевую службу из-за чрезмерной тучности. Бог бы с ней, с тучностью, но нравственностью полковник также не вышел. На пару с шефом он создал систему поборов и ежемесячно объезжал данников, собирая с них деньги. Рейнбот учредил фонд своего имени, будто бы для помощи вдовам и сиротам полицейских, погибших на службе. Хорошее дело! Вот только отчетов того фонда никто не видел. Средства в него направляли в первую очередь те, кто заискивал перед полицией. Например, если клуб хотел держать банк в запрещенные законом азартные игры[10], то ему достаточно было сделать взнос в фонд Рейнбота – и разрешение получено. Раз в месяц заглянет Владимир Аполлонович Короткий, сунет в портфель пачку купюр, и играй себе спокойно дальше. Или у тебя публичный дом. Власти решили убрать их за пределы Садового кольца. Но если пожертвовать в фонд круглую сумму, то полиция твой бордель сразу переставала замечать. Так, например, вышло с самым роскошным бардаком в Соболевском переулке. Владел им прожженный мерзавец Стоецкий. Полиция приказала дом закрыть. Хозяин собрал соседей – Баркова и Голованова, тоже славных мазуриков, взял с них пятнадцать тысяч рублей и поднес Короткому. Все три публичных дома трудились на славу и по сию пору, в обход запретов.

Полковник не просто собирал «грязные» деньги, он еще и отдавал их в рост таким же темным людям. Бишовец рассказал об Артистическом клубе. Там известные одесские жулики Макареско и Молдавцев открыли игру. Деньги на ее обустройство они взяли взаймы у знаменитого шулера Егора Харитоновича Денисова по кличке Ломоносов. Короткий узнал об этом и предложил одесситам перекредитоваться у него. Платите, мол, за ссуду тридцать процентов в месяц и крутите ее, сколько хотите. Ребята кинули Ломоносова и прикрылись Рейнботом. Держали банк, раздевали простаков и бед не знали. Так же поступил Немецкий клуб: он вполне официально каждый месяц отсылал в фонд Рейнбота круглую сумму «на приют». А за разрешение открыть на Сретенке электрический театр его хозяин Хазов заплатил десять тысяч. Подобных историй было множество, все о них знали и молчали.

В конце концов Короткий обокрал собственного начальника. Взял деньги у шулеров, а Рейнботу не отдал. И тот уволил тучного полковника. Но опасаясь мести с его стороны – а Короткому было что рассказать, – лично просил Столыпина не привлекать Владимира Аполлоновича к суду…

Часть поборов шла градоначальнику через его личного сапожника! Звали этого весьма влиятельного в Москве человека Иосиф Григорьевич Стволов. Если вам нужно то, чего другим нельзя, суньте деньги сапожнику, и он решит ваш вопрос.

Очень вольно обращался Рейнбот и с казенными суммами. После кровавых событий декабря пятого года штат городовых в Москве увеличили сразу на шестьдесят процентов, околоточных – вполовину. Образовали четыре новых участка, создали конную полицию, расширили аппарат управления. Однако новый градоначальник не стал брать дополнительных людей. Старые служаки надрывались, дежуря по две смены в сутки, зато от незанятых вакансий создавалась экономия. Такое было и раньше. Но прежние начальники сэкономленные деньги выдавали тем же городовым в качестве наградных. Это мотивировало их исправно нести службу, и жалкие оклады полиции удавалось чуть-чуть увеличить. Рейнбот же нагло клал разницу в карман. А на руководящие должности назначал лишь тех офицеров и чиновников, что приносили взятки.

Бишовец не был голословным, он показал Лыкову отчетность. По новым штатам в московской полиции городовых высшего разряда полагалось 851, а по факту имелось лишь 215. Сразу экономия 250 000 рублей! Городовых второго разряда тоже разрешено было иметь 841, а их 452. Еще 150 000 остались не истрачены. Околоточных надзирателей по штату 480, а по факту – 330. И так куда ни глянь. В результате «сохранялись» огромные суммы, которые градоначальник безотчетно тратил непонятно на что. Когда же выяснилось, что в полиции не хватает револьверов, ружейных ремней и прорезиненных накидок, свободные деньги уже оказались израсходованы. Тогда Рейнбот выписал всем приставам наградные, заставил расписаться в их получении, а деньги забрал – на покупку револьверов. Но куда же ушли сэкономленные ранее средства? И почему нельзя было на них купить все необходимое?

Вторым видным мерзавцем при Рейнботе выступал подполковник Комендантов. Сослуживец Анатолия Анатольевича по Финляндии, бывший ротмистр ОКЖ возглавил в Москве полицейский резерв. С градоначальником он был на «ты». Казалось бы, служба как служба. Готовь новых городовых, обучай их тонкостям полицейского ремесла, а чины и жалованье идут. Но Комендантов решил стать предпринимателем. Он получил от Рейнбота право самостоятельно закупать для резерва провиант, фураж, обмундирование – и сразу же качество всего резко ухудшилось. Этого подполковнику показалось мало, и он взял подряд на снабжение московской полиции дровами. До него дрова поставляли испытанные подрядчики, и люди не мерзли. Вдруг топливо вздорожало чуть не вдвое. Да еще и снабжали им казармы неполной саженью. Комендантов не постеснялся обворовать и без того нищих городовых, с трудом сводивших концы с концами на копеечное жалованье.

Еще Бишовец рассказал про градоначальника совершенно дикую историю. На него было совершено покушение. Генерал шел по Тверской улице, когда в него бросили бомбу. По удачному стечению обстоятельств она прокатилась у градоначальника между ног, свалилась в водосток и там разорвалась, не причинив никому вреда. Тогда террорист стал палить в Рейнбота из револьвера. Однако охрана уже спохватилась, и боевика быстро обезвредили. Генерал подошел к нему, вынул свой револьвер и в упор выстрелил террористу в голову. Безоружному человеку, которого крепко держали охранники…

Глядя на такие безобразия, распустился и Мойсеенко. Московская сыскная полиция при Лебедеве была на хорошем счету. И вдруг начала стремительно развращаться. Начальник – похоже, что намеренно – уничтожил систему учета вещественных доказательств. Книгу регистрации упразднили, и надзиратели брали, что хотели, нигде не расписываясь. Особенно часто так поступали с ценными вещами, например серебряными часами или портсигарами.

Еще Дмитрий Петрович запретил подчиненным заниматься дознанием железнодорожных краж. Под тем предлогом, что дороги не хотят платить полиции за поиск похищенного. Однако Бишовец был убежден, что это лишь отговорка. Вокруг Мойсеенко сплотилась группа его прихлебателей во главе с помощником начальника МСП Дещинским. В группу входили уже известный Лыкову Соллогуб, делопроизводитель Лелюхин, чиновник особых поручений Ботин, надзиратели Риске, Рагин, братья Кайнихины и ряд других. Именно эти люди покровительствовали железнодорожным ворам. Они приходили к скупщикам поутру, обнаруживали свежие покражи, составляли протоколы – и клали их в стол. Барыги платили взятки и продолжали хищничать дальше. Часть денег явно шла наверх, к Мойсеенко и, возможно, Рейнботу. Начальник МСП получал вместе с квартирными и столовыми четыре тысячи рублей в год. А тратил не меньше трех тысяч в месяц. Непонятно, с каких барышей он завел богатый выезд, не вылезал с ипподрома, где постоянно спускал колоссальные суммы. Играл на бирже, и тоже неудачно. То и дело кутил в ресторанах, покупал жене меха и драгоценности.

Владимир Ерофеевич рассказал про своего бывшего начальника еще одну невероятную историю. В июне прошлого года в Москве был ограблен артельщик Максимов. Ладно хоть не убили… И однажды артельщик вдруг встретил на улице человека, который его обчистил. Причем на Тверской, чуть не у дверей сыскной полиции. Он схватил негодяя и сдал на руки городовым. При обыске у бандита нашли золотые часы с цепочкой и 654 рубля денег – значительная сумма. Фамилия бандита была Лукин, и за свои подвиги он угодил на виселицу. Так Мойсеенко присвоил себе деньги и часы казненного! Или, например, надзиратель Фиников случайно выяснил, что крестьянин Николай Романов нашел на улице крупный бриллиант. Он отобрал камень и передал Мойсеенко. Тот взял, а объявление в газете о находке давать запретил. Так и осталась лежать вещь большой ценности на квартире у начальника сыскной полиции.

Кроме того, он регулярно «выигрывал» в определенных клубах по несколько тысяч – это была замаскированная взятка. Однако этих денег проходимцу не хватало, и он создал систему поборов с крупных мошенников. Тут-то в Москве и начался разгул преступности. Особенно участились железнодорожные кражи. Безнаказанность-то полная, воруй смело, только делись с сыскными. Шайка Жуковых-Шестакова пользовалась особым покровительством того же Соллогуба, он часто бывал у них дома и пьянствовал с ворами.

Или история с притоном на Большой Дмитровке. Его держали отставной мичман Оленин, содержатель публичных домов Макареско, шулер князь Урусов, нечистый на руку поверенный Баженов и два беглых арестанта, спокойно жившие в Москве под чужими фамилиями. Раз в месяц они платили полиции пять тысяч рублей и в ус не дули. В притоне обыгрывали простаков на большие суммы, а иных спаивали и обворовывали. Кое-кто даже пропал бесследно; Бишовец подозревал, что это были убийства.

Владимир Ерофеевич стал заниматься железнодорожными кражами, когда их поручили Стефанову. Следователь Двадцать восьмого участка Бухман завел около трехсот дел, а Мойсеенко не провел по ним ни одного дознания. Точно так же он игнорировал, например, жалобы комитета Московской скотопромышленной и мясной биржи. Тот требовал прекратить кражи мясных продуктов. С городских боен мясо развозили по лавкам, но в пути оно пропадало. Торговцы несли огромные убытки, страховые компании отказывались страховать закупки. Сыскная полиция не сделала ровным счетом ничего. Прокурор Арнольд с огромным трудом заставил наконец Мойсеенко открыть одно дознание о кражах на Московско-Казанской дороге. На свою беду, тот поручил дело Стефанову, который в три месяца его и распутал. Арестовал с поличным и воров, и скупщиков, нашел похищенные товары. В итоге сыщика вынудили подать в отставку «по домашним обстоятельствам», а воры вышли на свободу. Бишовец, когда его начальника выгнали, понял, что ему служить тоже не дадут. Он оставил должность и теперь искал, куда устроиться. Предложение помочь комиссии Лыкова пришлось ему по душе.

В результате переговоров Стефанова со своими бывшими сослуживцами помочь ему согласились все восемь порядочных. Это были опытные люди, толковые сыскные надзиратели. Их всех воротило от устоявшихся порядков. С такой поддержкой комиссия могла начать действовать.

Надзиратели сообщили немало интересного о положении дел в Москве. Ревизия Дьяченко, посланная Департаментом полиции, была лишь первой ласточкой. Кроме того, ее поддержал генерал-губернатор Гершельман. До него дошли сведения, что Рейнбот нацелился на его кресло. И герой сражения под Мукденом дал еще одно сражение – зарвавшемуся градоначальнику. Дьяченко быстро вскрыл ряд злоупотреблений, и в развитие его ревизии в город прибыл чин повыше – тайный советник Затончковский. Встревоженный Рейнбот приказал установить за ним слежку! За членом Совета министра внутренних дел в третьем классе. И теперь сыщики, вместо того чтобы ловить жуликов, водили по улицам столичных ревизоров…

Лыков тем временем не сидел без дела. Он зачастил в Московское охранное отделение, что помещалось в соседнем с сыскной полицией подъезде. В МОО недавно сменился руководитель. Прежний, полковник Климович, пошел на повышение и стал помощником градоначальника. Алексей Николаевич знал и ценил полковника. Опытный разыскной офицер, умный человек, он был на голову выше Рейнбота по деловым качествам. Но вел себя так, что никто об этом не догадывался. Вместо себя Климович оставил подполковника фон Коттена, с которым Лыков быстро нашел общий язык.

Фон Коттен пользовался доверием градоначальника, тот его продвигал и поощрял. Но хитрый немец уже понял, куда ветер дует. Когда питерец попросил у него поддержки в борьбе с железнодорожными кражами, подполковник смекнул: откажешь – тут же об этом узнает Столыпин. Согласишься – узнает Рейнбот. Поэтому жандарм и сыщик сошлись на том, что поддержка будет негласной. Фон Коттен выделил в помощь Лыкову старшего филера Подэрия. А тот сам выбирал, кого из подчиненных направить выслеживать железную дорогу.

Сначала Подэрий сходил в разведку лично. Загримировался под машиниста и обошел железнодорожные угодья, раскинувшиеся во Втором Мещанском участке. По форме они представляли собой равнобедренный треугольник. Вершина его располагалась внизу, на Каланчевской площади. Левый угол упирался в Крестовскую заставу, а правый – в Покровскую слободу. Основание поджимало Сокольники с юга. Внутри треугольника громыхало и пыхтело, сновали сотни паровозов, гнавшие тысячи вагонов. Вокруг толкался тот особый люд, что собирается вокруг железных дорог: крючники, торговые агенты, комиссионеры, страховщики, служащие в черных шинелях, чиновники в тужурках, жандармы, ломовые извозчики, артельщики с пачками накладных, купцы-мукомолы и их доверенные, весовщики, товарные кассиры, смотрители, сторожа, поддежурные… Люди бегали, как муравьи. Запах огромных денег витал в воздухе и словно бы подталкивал их, заставлял носиться еще быстрее. У непривычного человека сразу начинала болеть голова: светопреставление, да и только.

Старший филер ходил там целый день. Чтобы не примелькаться, он дважды сменил наружность в закрытой карете охранки с гримерным депо внутри; карета была спрятана на Огородной улице. Подэрий обошел все четыре станции изнутри и снаружи. Вечером он доложил фон Коттену и Лыкову:

– Так что, ваши высокоблагородия, наглость и впрямь неслыханная. Дыры в заборах, хоть корову проводи. А где-то дыры забиты, но так, что доски можно сдвинуть. Целые тропинки протоптаны и колеи наезжены! Вот притоны скупщиков обнаружить труднее. Как их отличишь? Дом как дом. Однако есть некоторые приметы…

Старший филер хитро посмотрел на начальство: мол, сообразите или как? Сыщик поддержал его и стал рассуждать вслух:

– Там должен быть большой крытый двор, а еще казарма или флигель для артели крючников.

– Ага. А еще?

Подполковник тоже включился в игру:

– Подходы к дому нужны. Ведь утром туда съезжаются посредники и вывозят ночную добычу.

– Так-так… А еще?

– Конюшня с водопойкой? – предположил Лыков.

– Годится. Ну а главная примета какая?

Подполковник с коллежским советником развели руками.

– Самое важное, что есть у всех барыг, – это каменные кладовые во дворе, – пояснил филер. – Большие и наполовину врыты в землю. На случай пожара.

– Чтобы товар уцелел, – сообразили начальники.

– Именно так. Подобные кладовые имеются во многих московских дворах, но они небольшие. Там держат свои ценные вещи жильцы. А тут склады целые! Лабазы. И собаки злые-презлые.

– Сколько таких подозрительных домов ты насчитал? – спросил фон Коттен.

– До десяти, ваше высокоблагородие.

– Но это лишь твои подозрения. Как их проверить?

– Утром пройтись и поглядеть, куда съезжаются ломовики за товаром, – предложил Лыков.

– Чужаки появятся ни свет ни заря? – хором воспротивились охранники. – Сразу бросятся в глаза.

– Это смотря как себя повести. Если напротив ворот встанет городовой при шашке да начнет что-то записывать, тогда, конечно. А если праздношатай гуляет до винной лавки, так что в том особенного?

– То есть вы предлагаете послать туда переодетых агентов? – уточнил начальник отделения.

– Да. Трех-четырех самых толковых. Настолько толковых, что один раз прошлись и все запомнили. Они обойдут каждый свой участок. Утро, народ толпой валит на службу… Кто их заметит?

– Есть у нас такие, Василий Григорьевич? – спросил фон Коттен у старшего филера.

Тот с достоинством ответил:

– У нас все такие.

– Подберешь Алексею Николаевичу?

– А то!

Тут же по карте охранники разбили железнодорожный треугольник на участки, пометили, где какая товарная станция и где возле них близко стоят жилые строения. Получилось семь участков: на Переведеновке, в Сокольничьих улицах, на Старослободской и Рыбинской, в Пантелеевском проезде и на Переяславской, вокруг Каланчевской площади, по Ольховской улице и в квартале Грязной-Леснорядской-Николаевской.

Алексей Николаевич предложил охранникам дополнить своих филеров теми сыщиками, которых распропагандировал Стефанов. Но их лица могли уже примелькаться в преступной среде. И Подэрий придумал лучше. Сыщики пришли в отделение и подробно рассказали, какие домохозяева замечены в скупке краденого. При этом вскрылись новые важные подробности. Например, надзиратель Гревцов объявил о своих подозрениях в отношении Тринадцатого саперного батальона. Его казармы находились между Покровской общиной сестер милосердия и детской Владимирской больницей. Вход на охраняемую территорию посторонним был заказан. А негласная агентура намекала, что часть похищенных с товарных станций грузов прятали там. Этим занимались фельдфебели, вступившие в стачку с ворами.

В результате филеры МОО три утра подряд патрулировали подозрительные кварталы. При этом люди менялись, и менялась их маскировка. Лыков не удержался и тоже разок прогулялся по Ольховской улице. Двор скупщика он увидел сразу. Да и как было его не заметить! Домина в два этажа стоял на углу с Красносельской. В воротах давка: пустые возы въезжают, груженые выезжают, народу, как в церкви. Внутри сыщик разглядел те самые каменные клети, на которые обратил внимание Подэрий. Окружные провиантские склады, а не лабаз торговца готовым платьем…

Алексей Николаевич привлек к слежке и Фороскова. Пусть отрабатывает казенное жалованье. Сначала он хотел послать его в Новую Деревню, но потом передумал. Именно там Петру разбили голову за излишнее любопытство. Поэтому бывший сыщик отправился в другую деревню, Котяшкину.

В последние месяцы, сломленный постоянными неудачами, Петр Зосимович начал выпивать. Предложение Лыкова вернуло его к нормальной жизни. Но мешки под глазами и неуловимое впечатление пропащего человека остались. Форосков отрастил двухдневную щетину, оделся подобающе и отправился в криминальную слободу. Он обошел пивные, сунулся в несколько лавок, разговорился с местными обитателями. Гибнущий человек искал работу. Он клялся, что теперь не пьет, что расшибется в лепешку для ради хорошего хозяина, и паспорт у него есть, и руки-ноги на месте. Только где тот хозяин, которому требуется работник? Для важного разговора новичок не пожалел даже полтинника, угостил ребят пивом и внимательно выслушал советы.

Советов пропащему человеку дали много. Все места в округе были связаны с железной дорогой. Сначала предложили идти в крючники, в одну из трех котяшкинских артелей. А когда узнали, что соискатель грамотный, стали звать на товарную станцию. Можно весовщиком, можно сторожем. Но лучше всего агентом передачи грузов. На вопрос почему, знающие люди причмокивали и закатывали глаза: мед, а не служба! Две сотни в месяц можно загребать, ежели получить протекцию. А как именно, это тебе там разъяснят.

Форосков переводил разговор обратно на ремесло крючника. Протекции у него нет, а грузы таскать много ума не надо. Ему отвечали так же туманно: для места крючника тоже нужна протекция. Кого попало не берут. Как так, удивлялся соискатель. Рядовая работа, тяжелая. Недотепе пояснили: при чугунке все по знакомству, даже в крючники не попасть без рекомендаций. А кто их дает и сколько это стоит? Тут разговор обычно прекращался. Люди допивали дармовое пиво, хлопали Фороскова по плечу и уходили.

И все-таки кое-что освед сумел узнать. Три местных артели жили в домах мелких котяшкинских торговцев. Вот только дома у тех оказались совсем не мелкие. Новенький сунулся сначала в мелкооптовый склад Желтополова. Но тот с ним и разговаривать не стал, сразу выгнал. Неугомонный соискатель явился в лавку Абалдуева. Хозяин был более доброжелателен. Он уделил Фороскову несколько минут. Сказал, что сейчас места у него нет, но к зиме может появиться. А когда узнал, что человек грамотный и обучен счету, заинтересовался им всерьез. Сперва Абалдуев ненадолго отлучился во внутренние комнаты. Когда вернулся, принялся расспрашивать, где Петр служил прежде, может ли предоставить рекомендательные письма, почему оказался без должности и сколько дней у него длится запой.

Вдруг открылась дверь, и вошел околоточный надзиратель. Он с порога потребовал у незнакомца документы, переписал их, оглядел Фороскова с ног до головы и удалился. Тот вернулся к начатому разговору и спросил у хозяина: неужели для места крючника требуются рекомендательные письма? Абалдуев пояснил, что грамотный человек нужен ему для другого. На товарной станции Виндавской дороги есть вакансия перевесовщика. Страховые компании часто требуют перевешивать дорогие грузы, чтобы не войти в лишние расходы. Тут Петр сознался, что ранее служил у страховщиков, но его попросили уйти – слишком зашибал за ворот. Барыга обрадовался: ты-то мне и нужен. Договоримся, ежели обещаешь лопать с умом. Только сначала мы об тебе справку наведем, ты погуляй недельку и возвращайся.

В результате своего обхода агент сделал важные выводы. Все три артели крючников, что квартировали в Котяшкиной деревне, занимались воровством. Петру попались возы, которые те крючники грузили у своих хозяев. Там были кули дорогой ситной муки, кипы хлопка, медь в штыках. Для хозяина мелочной лавки товар нетипический. Если это заметил он с первого взгляда, как же не замечает околоточный?

Когда Форосков доложил Лыкову о своих наблюдениях, тот встревожился. Цыбин – так звали надзирателя, в чей околоток входила Котяшкина деревня. Стефанов сказал, что он состоит у воров на довольствии. И проверять Петра Цыбин станет, используя служебные возможности. Ладно, если он запросит адресный стол. Там ответят, где человек живет и где он жил раньше. А если околоточный пойдет в сыскную полицию? И там Соллогуб с Рагиным вспомнят, что Форосков приходил к ним от страховщиков и требовал прекратить кражи на железке. Похоже, надо ускорить облаву.

Вечером триумвират собрался в очередной раз. Стефанов доложил новые сведения, Лыков добавил про Котяшкину деревню. Подполковник Запасов оживился:

– Берем всех оптом! С поличным, теплыми.

Секретная операция приближалась к своему апогею. Но у Мекка опять сдали нервы, и он потребовал схватить воров немедленно. Каждую ночь тащат, сколько еще такое терпеть? Сыщики с трудом отбили его напор. Да, можно оцепить выявленные дворы барыг хоть завтра. После ночного грабежа они будут забиты крадеными товарами. Десять-пятнадцать человек угодят в тюрьму, система хищений даст сбой. Но останутся посредники и их клиенты. Ведь барыги держат грузы до утра, а затем быстро раскидывают их между перекупщиками. Те тоже спешат избавиться от опасных улик. И в тот же день либо на следующий реализуют добычу перекупщикам второй очереди. Возможно, есть и третья. В конце концов товары окажутся у конечного покупателя, где-нибудь в Рыбинске или Братском Остроге. Люди, приученные по дешевке покупать краденое, – главный двигатель системы. Если убрать первый ряд барыг, на их место быстро придут другие. Нужно вырвать зло с корнем. А значит, следует выявить и арестовать хотя бы крупнейших скупщиков. Если барыг полтора-два десятка, то этих уже больше сотни. Ударив по ним, полиция прекратит железнодорожное хищничество надолго.

Запасов встал на сторону сыщиков, и это решило спор. Вообще он оказался толковым человеком, умел слушать других. Кроме того, подполковник хорошо знал чугунку и ладил с тамошним людом. Самостоятельный, вдумчивый – Лыков нечасто встречал в корпусе жандармов таких офицеров. В результате триумвират решил отложить утреннюю облаву на несколько дней.

Как проследить за сотнями ломовиков, куда какой груз они развозят? Алексей Николаевич снова отправился в охранное отделение. Фон Коттен выслушал сыщика и пошел на беспрецедентный шаг: выделил коллежскому советнику на сутки почти всех филеров. Девяносто человек приняли участие в операции. Восемь сыщиков МСП присоединились к ним. В итоге стали известны адреса главных скупщиков. Решили их тоже арестовать, причем в один день с барыгами.

Началась подготовка к облаве. Но действия комиссии Лыкова не остались без внимания московских властей. Однажды утром Стефанов телефонировал Алексею Николаевичу и попросил его срочно прийти. Сказал, что к нему явились два надзирателя МСП и хотят доставить его к Мойсеенко; возможна утечка важных сведений, и это накануне операции, которая готовится втайне от градоначальства.

Лыков помчался в Ольгинский переулок. Вошел в квартиру к Василию Степановичу и увидел там двух мужчин недружелюбной наружности.

– Я коллежский советник Лыков, чиновник особых поручений Департамента полиции. Вот мой билет. А вы кто такие?

Незнакомцы предъявили документы. Один оказался надзирателем МСП второго разряда Рагиным, другой – надзирателем первого разряда Риске.

– Вам чего здесь нужно?

– Имеем приказ начальника отделения надворного советника Мойсеенко немедля доставить этого человека к нему.

– Зачем?

– Ведет подозрительную деятельность.

– Коллежский секретарь Стефанов находится на коронной службе и выполняет секретное поручение.

– А что за поручение? – развязно поинтересовался Рагин.

– Это тебе, дураку, знать не положено, – отрезал питерец. – Ступайте отсюда, чтобы больше я вас тут не видел.

– Как же мы можем не выполнить приказание начальника? – возмутился Рагин.

Но Лыков уже осерчал. Ведь именно этот человек вымогал взятку у Петра Зосимовича. Он прихвостень Мойсеенко, а тот может Василия Степановича и в тюрьму упечь. Допустить этого было никак нельзя. Поэтому Лыков церемониться не стал: просто взял обоих надзирателей за грудки и выкинул на лестницу. Те вскочили, попытались спорить, но противиться полковнику из столицы не решились.

– Еще раз тут встречу – в муку изотру. Пошли вон!

– Но что же мы скажем господину надворному советнику?

– Чтобы не совался, иначе хуже будет.

Сыскные ушли, обескураженные. Но Стефанов был сильно обеспокоен.

– Они вернутся с городовыми и арестуют меня. Мишка Рагин при Мойсеенко на правах камер-лакея, он даже с его женой ходит по магазинам, покупки таскает… Черт, Мойсеенко прознал про нашу комиссию. Теперь в покое не оставит.

– Облава намечена на завтрашнее утро, – стал успокаивать его питерец. – Она даст такие результаты, что никому не поздоровится.

– Ну и что? Маховик проворачивается медленно, сами знаете. Мойсеенко при должности, у него все права. Рейнбот его поддержит.

– Вы сегодня открывайте дверь только своим.

– Боюсь, Алексей Николаевич. Вдруг выломают? Явятся с постановлением, оформленным надлежащим образом – как я им не открою? Это же сопротивление властям.

В результате Лыков отвез своего сотрудника к Запасову и поселил там. Дмитрий Иннокентьевич проживал на служебной квартире в здании Московского ЖПУЖД на Пречистенке. Четыре комнаты окнами во двор, часовой у входа… Подполковник охотно принял Стефанова под свою защиту. До облавы оставались еще сутки.

Лыков вернулся в гостинцу и стал ждать. Он понимал, что его тоже в покое не оставят, и надо объясниться. Вскоре в номер постучали, и вошел городовой:

– Ваше высокоблагородие! Господин начальник сыскной полиции просит вас прибыть к нему. Срочно!

– Скажи господину Мойсеенко, что мне недосуг.

– Как так? – опешил служивый.

– А вот так. Дел много, не до него сейчас.

– Так и передать?

– Слово в слово. Добавь еще, что мое начальство в Петербурге сидит, здесь я никому не подчиняюсь, пусть не лезет.

Растерянный городовой удалился, но через час явился другой.

– Ваше высокоблагородие! Вас срочно вызывают его превосходительство московский градоначальник!

– Передай ему, что я занят и загляну как-нибудь на днях. Когда посвободнее буду.

– А… как же так? Хозяин Москвы зовет, это самое…

– Ступай, братец, не надоедай мне.

– Так, значит, и передать?

– Слово в слово.

Парень вышел, и тут же вошел Климович, помощник Рейнбота.

– Здравствуйте, Алексей Николаевич.

– Здравствуйте, Евгений Константинович. Вы что, под дверью дожидались?

– А что оставалось делать? – усмехнулся полковник. – Анатолий Анатольевич велел доставить вас любым способом.

– Да ну его к черту! Не пойду.

Климович сел без приглашения, согнал с лица улыбку:

– Алексей Николаевич, что происходит? Почему вы отказываетесь встретиться и с Мойсеенко, и даже с самим Рейнботом? У вас есть на это… особые причины?

– Вам скажу, Евгений Константинович, поскольку лично вас уважаю. Да, причины есть. Я прибыл сюда с секретным поручением…

– Секретным от градоначальника?

– …по приказу самого Столыпина. Вот мои полномочия. – Он протянул открытый лист, подписанный премьер-министром.

Климович прочитал вслух:

– Коллежский советник Лыков командирован в Москву и Московскую губернию с особым поручением… Всем исполнительным чиновникам надлежит беспрекословно выполнять его распоряжения, производимые в рамках ведущегося им дознания… Поясните, Алексей Николаевич, что все-таки за особое поручение? Вы ведь занимаетесь кражами на московском железнодорожном узле?

Лыков понял, что фон Коттен проговорился бывшему начальнику. Нужно было менять тактику:

– Как же вы допустили такое, Евгений Константинович? Хищения приняли эпидемический характер, счет убыткам идет на миллионы. И где? Не в Сибири или на Кавказе, а в Москве!

Полковник начал оправдываться:

– Но что я мог сделать? Помощником градоначальника я совсем недавно. А до того, вы же знаете, командовал охранным отделением. Политический сыск, не уголовный. Здесь так: в чужие дела не лезь.

– Вот и вы не лезьте. Скажите Рейнботу, что я приехал окончить дознание убийства станового пристава Винтергальтера. Это к компетенции градоначальника не относится.

– Он телефонирует губернатору Джунковскому и выяснит, что вы ему не представлялись.

– Я представлялся генерал-губернатору, и этого пока достаточно. Пусть спросит у Гершельмана…

– Гершельману мой шеф звонить, конечно, не осмелится. У них плохие отношения.

– Вот и славно, – усмехнулся сыщик. – И вообще, держитесь от меня подальше. То же самое рекомендуйте и шефу.

– Анатолий Анатольевич смертельно на вас обидится, а он человек мстительный.

– Плевать я на него хотел.

Климович оглянулся, словно хотел убедиться, не стоит ли сзади кто. И понизил голос:

– Так плохи его дела? Решение уже принято?

– Да.

– Простите мой вопрос, но это точно?

– Я сам слышал от Петра Аркадьевича, что государь дал согласие. Тот процесс, что вы наблюдаете, – ревизоры, моя комиссия – это звенья одной цепи. Итогом будет снятие Рейнбота, полетят и другие головы. Я сейчас действительно занимаюсь кражами на узле железных дорог. Столыпин велел их прекратить. И я прекращу. Вы лучше помогите мне, а не мешайте. Если не можете помочь, просто отойдите в сторону.

– Уф! – Жандарм потрогал голову, растерянно улыбнулся. – Уф… А я скажу так: давно пора! Надоело смотреть и молчать.

– Не молчали бы.

– В Отдельном корпусе жандармов, где я служу, доносы на начальство не поощряются. Поэтому я просил о переводе. Получил отказ.

Собеседники помолчали, потом сыщик спросил у жандарма:

– Это правда, что Рейнбот застрелил безоружного боевика, которого держали охранники?

– Говорят, что да. Сам я не видел. Многие его поступок одобрили. А что?

– По-свински как-то…

– Алексей Николаевич! Вам ли, извините, такое говорить. Вот опять ходят слухи, что в Ростове-на-Дону погибло очень много людей. Как раз когда вы там были[11].

Лыков счел за лучшее переменить тему:

– А женитьба на Морозовой?

Полковник кивнул:

– Это правда. Раструсил состояние первой жены и развелся с ней. После чего обвенчался с вдовой Саввы Морозова. Теперь Рейнбот очень богатый человек. В случае чего снимет мундир и займется спекуляциями на бирже. Денег достаточно.

– Поди и свои есть… ворованные?

Климович резко встал:

– Позвольте откланяться?

Алексей Николаевич протянул ему руку:

– Так мы договорились?

– Да. Я порекомендую градоначальнику не обращать внимания на ваши выходки. Честь имею!

Сыщик думал, что визиты к нему на этом закончатся, но ошибся. Спустя полтора часа в дверь постучали, и вошел Мойсеенко.

– Добрый вечер.

– Добрый вечер, Дмитрий Петрович. Не ждал. Проходите, садитесь.

– Спасибо. Я тут решил: если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе.

– Хм. Что вы хотите?

– Да насчет Стефанова хочу поговорить. Это лживый человек, на него заведено дело. Вы слышали? Он вымогал взятки у воров, отпускал их за деньги.

Лыков молча в упор смотрел на гостя, и тот смутился:

– Что? У меня и свидетели есть. Но вы не дали сегодня арестовать этого негодяя.

– Дмитрий Петрович, а где бриллиант?

– Какой бриллиант? – выпучил глаза надворный советник.

– Ну тот, который нашел на улице крестьянин Николай Романов. А Фиников у него отобрал и передал вам. С тех пор камень никто не видел.

Мойсеенко вспыхнул:

– Это клевета! Гнусная ложь!

– Да? А если ревизоры из Петербурга допросят и крестьянина, и надзирателя?

– Все недруги, все злые языки! Воры, которым я не давал житья, решили измазать меня грязью! Я слишком им мешаю.

– А деньги и золотые часы казненного налетчика Якова Лукина до сих пор у вас? Не стыдно? Это называется мародерство.

Главный московский сыщик стал покрываться пятнами. Но взял себя в руки и заговорил почти спокойно:

– Алексей Николаевич, что произошло между нами? Я в сыскной полиции с тысяча восемьсот девяносто пятого года. Вспомните, сколько преступлений мы раскрыли вместе. Скольких злодеев наказали. И вот теперь вы – мой противник. Почему?

– А сами не догадываетесь?

– Нет. Объясните.

Лыков вздохнул.

– Я действительно знаю вас двенадцать лет. И помню другим. Ведь вы заканчивали университет круглым сиротой, на шее которого сидели младшие братья и сестры. Давали уроки, бились, голодали, чтобы вырастить их. Потом пришли в сыскную полицию и стали ловить мазуриков. Причем хорошо ловили. Когда же ваша жизнь пошла вкривь?

– О чем вы? Если снова про бриллиант и часы повешенного, то это ложь, я уже говорил.

– Да? И ваша игра на ипподроме тоже ложь? Вы спускаете там изрядные суммы. Наведываетесь через день и покупаете три-четыре билета зараз, каждый стоит пятьдесят рублей. Это легко проверить через кассу ипподрома. Итого четыреста рублей в неделю, две тысячи в месяц. Минимум. Откуда у вас такие средства?

Мойсеенко вскочил и схватил шапку.

– Вижу, вас здорово настроили. И разговора у нас не выйдет. Так вы желаете войны?

– Если вы хоть пальцем тронете Стефанова, я займусь вами лично. К мародерам плохо отношусь, учтите. Сам двух таких расстрелял на войне, в Рионском отряде.

– Угрожаете?

– Угрожаю.

– Пока еще Анатолий Анатольевич в Москве полновластный хозяин. А я скоро стану коллежским советником, представление уже отправлено в Петербург. И Анну второй степени только что получил. Смотрите, не обожгитесь.

Лыков подошел к двери, открыл ее и кивком указал гостю: вон! Тот выбежал, и на лестнице еще долго слышался его воинственный топот.

Ну, кажись, на сегодня все. Завтра комиссия впервые громко заявит о себе. Жандармы в шутку прозвали ее железнодорожно-воровской, а Лыкова – обер-кондуктором. Смеются, но помогают всерьез. У Алексея Николаевича с голубыми мундирами были по большей части трудные отношения. Но эти, московские, ничего…

Глава 5

Облава

Работа кипела всю ночь. Особенно усердствовал судебный следователь Бухман. Два года он пытался добиться от Московской сыскной полиции содействия в прекращении краж на железке. Открыл двести восемьдесят восемь дел, а по ним – ни одного дознания… Но вот приехал из Петербурга человек с полномочиями, и все закрутилось. Бухман выписал невероятное количество постановлений о проведении обысков. А по их результатам – и арестов. Барыг первого ряда было всего полтора десятка. А вот их контрагентов сыщики и охранники насчитали две сотни. Лыков изучал список и ругался почем зря. Кого там только не было! Уважаемые торговые дома, комиссионерские конторы, лучшие магазины – все участвовали в реализации краденого. Вот почему железнодорожные хищения так процветали. Слишком многим они были выгодны, и за два года безнаказанности создалась, как говорят экономисты, разветвленная товаропроводящая сеть. Грузы на десятки тысяч рублей исчезали в один день. И оказывались потом за Уралом или на Кавказе. На них выписывали накладные! Со штемпелями и подписями, с ассигновкой банка, все честь по чести. Выкраденный ночью полупьяными крючниками товар легализовался, обрастал бумагами, и прежнего хозяина было уже не найти.

Поэтому облаву нужно было провести в одно утро, разом. Беспрецедентный ее масштаб требовал привлечения больших сил. А полицию как сыскную, так и общую, решили не звать. Но даже Московского жандармского дивизиона «железнодорожно-воровской» комиссии могло не хватить. Сам дивизион стоял в Петровских казармах. Он был двухэскадронного состава и насчитывал двадцать пять офицеров и триста нижних чинов. Люди в общем несли необременительную службу. Но в административном отношении они подчинялись градоначальнику, и каждый день он посылал их в конные и пешие наряды по городу. Жандармы стояли у обоих московских императорских театров: Большого и Малого. Они также торчали в приемных у чиновной знати – больше для форсу, чем для дела. А самые многочисленные наряды отряжались на Ходынское поле, когда там проводились скачки и рысистые бега. Еще могли заказать жандармов обыватели, для частных нужд вроде похорон или свадеб, только надо было заплатить официально в кассу дивизиона три рубля. Таким образом, около сотни человек оказывались вне операции. Лыкову пришлось наметить облаву на тот день, когда бегов не было. А театры поутру еще не открылись.

Все уже было готово, когда Алексея Николаевича вызвали на Малую Никитскую в губернское жандармское управление. Его начальник генерал-лейтенант Черкасов вдруг решил поиграть в сыщика.

– Господин коллежский советник! В порядке статьи тысяча тридцать пятой Устава уголовного судопроизводства я хочу открыть жандармские дознания по кражам на дорожном узле, – заявил он питерцу, не приглашая его сесть. – Выделяю для этого трех человек из офицерского резерва. Какие именно дела вы рекомендуете им взять?

Лыков растерялся. Этого только не хватало! Офицерским резервом назывались чины губернских жандармских управлений. Они в самом деле имели право вести дознания, но по вопросам политического сыска. Делить свое поручение с ГЖУ Алексей Николаевич не собирался. А эти ребята еще и заберут себе самый лакомый кусок, чтобы потом потребовать у Столыпина орденов. Он попытался объяснить генералу, что два ведомства будут лишь мешать друг другу. Лучше оставить все как есть.

Но Черкасов уже закусил удила. Тот факт, что дело находилось на контроле у премьер-министра, вдохновлял его. Если выгорит, победителей ждут награды. Жандарм возмутился:

– Что еще за местничество? Для облавы вы привлекаете силы моего дивизиона. А коврижки все хотите себе забрать? Не выйдет. Или делитесь, причем самым-самым, что я лично выберу. Или не получите ни одного человека.

Лыков вспыхнул:

– Вы ставите под угрозу важнейшую операцию! Я немедленно доложу о вашем шантаже господину премьер-министру.

Генерал не испугался и язвительно спросил:

– А у вас с ним прямой провод? Не рано ли начали зазнаваться в шестом-то классе?[12]

Лыков развернулся и ушел, хлопнув дверью. Как быть? По субординации следовало сообщить о заминке Трусевичу, объяснить, что дознание должно оставаться в одних руках. Алексей Николаевич знал, что тот два раза в неделю делает доклады Столыпину в присутствии товарища министра внутренних дел Макарова. Доклады начинаются в одиннадцать утра и тянутся до трех-четырех часов пополудни. Сановникам приходится даже прерываться на завтрак в семье премьера. Но очередной доклад был вчера. Ждать три дня до следующего? На это нет времени.

Слова Черкасова о прямом проводе навели сыщика на мысль. Он явился в ЖПУЖД и оттуда телефонировал сразу в приемную Совета министров. На его счастье, Столыпин оказался на месте, но он был занят. Коллежскому советнику велели ждать. Он просидел у аппарата полчаса, и наконец его соединили с премьером.

– Что у вас, Алексей Николаевич? Только быстро.

Сыщик сообщил о разговоре с начальником Московского ГЖУ и начал доказывать, что дробить дело нельзя. Но Столыпин не стал его слушать и тут же перебил:

– Черкасову сейчас поставят мозги на место, не обращайте внимания. Что еще от меня нужно?

– Хотелось бы роту солдат для силового прикрытия. Мы ударим через семь часов, по двумстам адресам разом. Жандармов не хватает, а полицию мы привлекать не хотим.

– Я попрошу генерала Гершельмана. Все?

– Последнее, Петр Аркадьевич. Следы некоторых покраж ведут в Тринадцатый саперный батальон…

– Вот дрянь!

Столыпин секунду-другую подумал, затем приказал:

– К саперам не суйтесь, туда пойдут одни жандармы. Те военные, эти почти военные – разберутся между собой. Гершельману я сообщу, пусть привлечет военную юстицию. А дело – дело останется за вами, приобщите к общему дознанию. Помните: перед правительством за все отвечаете вы.

– Слушаюсь. А…

– Объясню, сейчас же объясню тем, кто этого еще не понял. Все!

Столыпин положил трубку. Повеселевший сыщик заглянул к начальнику ЖПУЖД генерал-майору Красовскому. Там уже сидел Запасов. Жандармы встретили питерца словами:

– Караул, Алексей Николаевич! Только что телефонировал Черкасов и сказал, что дивизиона нам не видать. Что делать будем?

– Ждать.

– А чего ждать? До облавы осталось всего ничего, а людей нет. Может, армию как-то привлечь? Идемте все вместе к генерал-губернатору.

– Спокойно, господа. Я только что говорил в телефон с премьер-министром, тот обещал все уладить.

«Чугунки»[13] уставились на питерца: не шутит ли он? Коллежский советник – и вдруг телефонирует самому премьер-министру. А еще гофмейстеру, члену Государственного совета и министру внутренних дел. Ходили слухи, что на Рождество государь пожалует своего визиря в статс-секретари, редчайшее звание в империи. Тогда к нему на козе не подъедешь. Но Лыков пояснил:

– Петр Аркадьевич подтвердил, что перед правительством за прекращение хищений на московском узле отвечаю я. Единолично. И Черкасову это сейчас растолкуют. Еще я попросил военной силы в помощь жандармам. Обещал. Насчет саперного батальона велел самому, как штафирке, туда не соваться, а пустить вас.

Генерал скосил глаза на подчиненного: можно ли этому верить?

Запасов бодрым голосом сказал:

– Не выпить ли нам чаю? Глядишь, пока пьем, что-то и наладится.

Дмитрий Иннокентьевич оказался прав. Когда они допивали по второму стакану, позвонили с Малой Никитской. И очень вежливо осведомились, не здесь ли господин Лыков. Когда узнали, что здесь, попросили никуда не уходить, а дождаться посланца.

Через четверть часа в кабинет начальника ЖПУЖД вошел бравый офицер и объявил:

– Дивизионный адъютант Московского жандармского ротмистр Терпелевский. Командирован в распоряжение коллежского советника Лыкова.

– Не желаете ли чаю?

– Охотно.

За чаем Терпелевский сообщил, что весь дивизион к услугам питерца. Ждут только приказа.

– Сколько сабель вы сможете выставить завтра к шести часам утра?

Ротмистр ответил:

– За минусом восьмидесяти шести остается двести четырнадцать.

Лыков нахмурился:

– Мало. А что значит за минусом? Куда делись восемьдесят шесть человек?

– Ну, как вам сказать…

– Конкретно, вот как.

– Наряды, господин Лыков. Туда-сюда – как обычно.

– Отмените их на это утро.

– Как отменить? – опешил Терпелевский. – Градоначальник велел.

– Вы какой приказ получили сейчас от генерал-лейтенанта Черкасова?

– Оказать полное содействие.

– Вот и окажите. Мне потребуются все чины дивизиона. До полудня, но все.

– Я должен донести ваше требование до командира.

– Валяйте, только быстро. Уже темнеет, скоро ночь, воры выйдут на дело. За ними следят, и к восьми утра у меня на руках будут адреса. Тогда все в бой!

Терпелевский не успел ничего сказать, как в кабинет вошел еще один офицер, на этот раз пехотинец. Он представился:

– Командир Второй роты Седьмого гренадерского Самогитского генерал-адъютанта графа Тотлебена полка капитан Значко-Яворский. Командирован приказом полкового командира в распоряжение господина Лыкова вместе с ротой.

– У меня появилась мысль, – сказал Терпелевский. – Предлагаю наряды завтра утром никуда не высылать по причине неопределенности в распоряжениях высшего начальства.

– Это в каком смысле? – насторожился генерал-майор Красовский.

– А в том, что непонятно, чей приказ поступил первым: чиновника особых поручений Лыкова или градоначальника Рейнбота.

– Лыкова, конечно, – возмутился Запасов. – Еще утром все было согласовано с вашим командиром. А Рейнбот когда прислал перечень нарядов?

– К полудню.

– Вот! А чрезвычайные полномочия Лыкова? Имеются такие у градоначальника?

Ротмистр пожал плечами:

– Откуда мне знать?

– Я знаю: не имеется. Видите, даже гренадеры подчинены коллежскому советнику.

– Скажите, если наряды не высылать, то в моем распоряжении окажутся все триста сабель дивизиона? – подхватил питерец.

– Почти, – ответил Терпелевский. – Двенадцать человек ежедневно во внутреннем карауле. Знамя, денежный ящик, оружейная комната…

– На этих я и не претендую, разумеется. Денежный ящик надо охранять, вдруг сопрут… Ну, мы определились? Обойдемся теперь без церемоний?

На том и порешили. После достигнутого согласия началось распределение сил. Сорок нижних чинов смогли выделить «чугунки», без малого триста – конные жандармы, и сто восемьдесят штыков привел капитан Значко-Яворский. Пятьсот человек! Все эти люди до последнего не знали, куда их направят. Сидели и ждали в казармах, держа оружие наготове. Им дали поспать половину ночи, а в пять утра уже подняли и напоили чаем.

Пока солдаты дрыхли, охранники и сыщики работали. С наступлением темноты они разошлись по своим позициям. Филеры незаметно проследили за артелями крючников, ворами-одиночками и жульем из числа железнодорожной обслуги. При этом выявили еще несколько расхитителей, ранее не известных. Самые опытные направились в Андроновку и Котяшкину деревню. Среди станционных пакгаузов спрятаться легко, а вот попробуй наблюдать за жуликами, когда они у себя дома. И каждый чужак вызывает у них подозрения: не шпион ли? Инцидентов избежать не удалось. В Андроновке порезали филера Жегалкина: ударили кончиком ножа, выставленным на два пальца, и велели больше тут не появляться. А в Котяшкиной двум топтунам пришлось убегать от крючников, когда те заметили хвост. Еще помяли сыскного надзирателя Урусова. Выслеживая воров, тот смело полез в дыру в заборе товарной станции Митьково. А на той стороне оказался уголовный караул. Полицейского приняли с душой: угостили тумаками и отобрали деньги и часы. Хорошо, Урусов был без сыскной карточки и отговорился любопытством.

Стефанов тоже не усидел дома. Несмотря на плохое самочувствие, он оделся тяговиком[14] и лично отправился выслеживать воров. Взял себе самое трудное – товарную станцию Николаевской дороги. Она была вся на виду, проходы между пакгаузами широкие и хорошо освещены. Но опытный сыщик справился и даже вычислил нового барыгу в Балканском переулке.

Лыков давно уже решил, что и он в эту опасную ночь проверит себя. Не заплыл ли жирком коллежский советник? Алексей Николаевич надел черную фуражку с желтой выпушкой[15] и явился в Гавриков переулок в третьем часу ночи. И был поражен.

Станция Москва-Рязанская Казанской железной дороги считалась самой большой в России хлебной биржей. Здесь оборачивались миллионы пудов хлебных продуктов. Работа после сбора урожая кипела круглосуточно. Рядом грохотали вальцовые мельницы, перетирали зерно в муку. Составы сновали беспрерывно, кто куда чего вывозил или завозил – понять постороннему человеку было решительно невозможно. Сыщик шлялся между пакгаузами и думал: что я тут делаю? Только подозрение вызову у ночных комиссионеров. Но уходить несолоно хлебавши не хотелось, и он продолжал обход. Его поразило полное отсутствие контроля. Место завалено ценными грузами, всюду штабеля кулей с ситной мукой, а еще ячмень, хлопок, рис, коробки вермишели… И ни одного караульщика. С трудом Алексей Николаевич обнаружил сторожа с трещоткой. Тот сидел на пороге склада, беспардонно смолил цигарку[16] и дул четушку[17] прямо из горлышка. Мимо него суровые дядьки бандитской наружности катили к забору вагон с подломанной дверью. Лыков хотел проследить ребят, но на него так посмотрели, что он счел за лучшее отстать. Наблюдал издалека, потом подошел к забору в другом месте, подтянулся на руках и заглянул. Артель из восьми человек споро таскала кули из вагона в широкую щель. Снаружи стояли два ломовика. За четверть часа их нагрузили доверху, извозчики уехали, а мужики вновь отправились к пакгаузам.

Лыков перепрыгнул на ту сторону и оказался посреди Новой Переведеновки. Охваченный азартом, он пошел за возами: глядишь, откроется еще не выявленный скупщик – это будет его вклад в операцию. Но ломовики привели Алексея Николаевича прямо к воротам саперных казарм. Возы скрылись за ними. Часовые на входе пропустили их беспрепятственно. Лыков крался вдоль ограды, надеясь отыскать проход: ему хотелось знать, куда спрячут покражу. Но саперы оказались людьми предусмотрительными. Сыщику пришлось снова подтягиваться на руках. Ага! Он разглядел в дальнем конце двора, выходящем в Попов переулок, низкий лабаз. Туда и подъехали ломовики. Удовлетворенный увиденным, Алексей Николаевич отправился на Пречистенку. Там в здании ЖПУЖД располагался штаб операции. Пора было заканчивать с ребячеством и браться за дело.

В шесть утра во дворы к барыгам начали съезжаться возы. Привычно нагрузились, никого не опасаясь, и разъехались по заказчикам. Топтуны отправились за ними. Пока все шло по плану. Лыков и Стефанов сидели в кабинете Запасова и принимали телефонные звонки. Сам подполковник взял своих сорок молодцов и отправился в наиболее опасное место – Андроновку. К девяти часам все ломовики разгрузили товар. Выехать за ворота им не дали – ворвались гренадеры с жандармами. Командовали ими филеры МОО и надзиратели МСП. Обыски начались одновременно по всей Москве. Ломовиков записывали, брали показания и отпускали. А хозяев заведений, купивших заведомо краденный товар, под конвоем отправляли в седьмой корпус Петровских казарм, где квартировал жандармский дивизион. Каретный ряд оказался забит экипажами, а людей все привозили и привозили. Из сада «Эрмитаж» прибежала обслуга, смотреть на необычное зрелище. Когда счет арестованным перевалил за полтысячи, командир дивизиона взмолился: мест больше нет! Летние бараки, склады, гауптвахта, помещения для запасных, конюшни и даже баня были переполнены арестованными.

Дело обошлось малой кровью. Только в Андроновке крючники взялись за ножи. Одному из «чугунков» порезали бок, второму оцарапали шею. Пришлось стрелять в воздух, чтобы унять буянов. А в остальном облава прошла без происшествий.

Глава 6

Дознание

Все свободные следователи Окружного суда были вызваны в Петровские казармы и приступили к процедурным действиям. Открывали дела, допрашивали арестованных, оформляли протоколы по итогам обысков, а Бухман едва успевал за ними подписывать. Сыскных надзирателей как самых знающих рвали на части. Но что могли сделать восемь человек? В конце концов генерал-губернатор приказал градоначальнику подключить к дознанию всю сыскную полицию. Рейнбот пытался сказать Гершельману, что он давно бы подключил, да его не зовут, но генерал-лейтенант объяснил генерал-майору: у вас в МСП непорядок, оттого и не зовут. А сейчас ноги в руки и помогайте Лыкову. А тот потом решит, кого оставить на службе, а кого турнуть.

Пришли люди Мойсеенко, еще пятьдесят человек, и тоже занялись дознанием. Но незримая черта уже пролегла между ними и людьми Стефанова. Восемь чистых наблюдали за нечистыми, чтобы не потакали арестованным, не прятали улики и не подсказывали, как отвечать на допросах.

Лыков позволил себе удовольствие. Он взялся лично допросить несколько человек, а в помощники выбрал коллежского регистратора Соллогуба. На первый допрос Алексей Николаевич вызвал того самого Зыбина, которого летом арестовал Василий Степанович.

– Ну, давай рассказывай.

– О чем, ваше высокоблагородие?

– Как воровал и как сыскная полиция тебе в этом помогала. Помнишь? Стефанову изложил, теперь я хочу послушать.

Однако коллежского советника ждало разочарование. Лавочник не собирался откровенничать насчет своих связей с полицией. Он заявил:

– Что вы меня поймали с поличным, это я признаю. Да, скупал краденое у крючников, грешен. Но про сыскных ничего не знаю.

– А Стефанову говорил другое.

– Не помню.

– Очную ставку с ним хочешь?

– Теперь я, кажется, вспомнил. Ну, сказал сгоряча. Хотел, значит, господина Соллогуба оболгать. Сам не знаю, как получилось. Теперь готов извиниться. Прощенья просим, Степан Николаич. Спьяну, не иначе…

Помощник делопроизводителя важно ответил:

– Я на вас зла не держу и прощаю. Нас, сыщиков, часто измазать норовят, мы привычные.

Лыков понял, что тут ловить нечего. Люди Мойсеенко заметили маневры его комиссии и успели подготовиться: барыг предупредили, и они теперь станут молчать. Так и оказалось. Алексей Николаевич к вечеру прочел допросы десятка самых отъявленных скупщиков. А некоторых трясли у него на глазах. Взятые с поличным, они не сильно отпирались. Бесполезно, только разозлишь прокурора и получишь больший срок. Лучше сыграть раскаяние. Но о стачке с МСП никто говорить не захотел.

Еще Лыков заметил, как московские жулики относятся к Стефанову. Если кто-то начинал вдруг юлить или запираться, приходил коллежский секретарь и садился напротив. Арестованный сразу сдавался! Причем все говорили почти одними и теми же словами:

– Ну, ежели так, то ладно. Стефанова не обманешь, он нашего брата насквозь видит.

И начинали давать показания.

Лыкову запомнился допрос купца Любавского. Седой благообразный еврей владел фирмой по продаже ниток и пряжи. Его магазин на Кузнецком мосту охотно посещали модницы. А при обыске в подвалах этого магазина обнаружили четыреста кип хлопка! Как только уместились?

Любавский принялся рассказывать елейным голосом:

– Грехопадение мое началось в декабре пятого года. Если помните, случились тогда на железных дорогах забастовки. И привели они к полному хаосу. Движение поездов остановилось, и вся жизнь замерла. А на товарных станциях Москвы скопилось видимо-невидимо ценностей. Привезли их сюда, а вывезти не могут. Дороги стоят, да-с. Бери не хочу! Власти как таковой нет. Восстание, городовых убивают, сыщики попрятались в Гнездниковском и боятся выходить на улицу. Ну и случилось то, что должно было случиться. Стали, конечно, брать.

– А кто стал? Имена, адреса.

– Да все кому не лень! Но в первую очередь, конечно, железнодорожные агенты. Они сами пришли ко мне и сказали: Мойша Янкелевич, там добра на целые тысячи, вам не надо по дешевке? Я подумал и сказал: надо. Иначе все равно пропадет, сгниет, испортится под снегом. Уж лучше пусть служит людям, подумал я. И согласился принять небольшое количество товара.

– Насколько небольшое? – уточнил Лыков.

– Ах, разве я теперь вспомню? Два года прошло. А я человек старый, память хуже и хуже. У меня и справка есть от доктора, что умственная деятельность ослаблена и все такое.

– Пусть вы забыли первый свой грех, – согласился питерец. – Но события, которые описали, давно закончились. В стране снова порядок, экономика на подъеме. А вы продолжаете скупать краденое. Откуда у вас четыреста кип хлопка?

– Бес попутал, как говорят в таких случаях мои русские контрагенты, – вздохнул Любавский. – Привыкаешь брать что-то намного дешевле, чем если бы купил в честной коммерции. Очень трудно отвыкнуть, видите ли. Да разве я такой один?

– А кто еще? Назовите имена.

– Ой, это я так, к слову. Я говорил вам, что имею справку от доктора об умственной деятельности? Все забываю. Наверное, скоро умру…

– Неужели за два года охрана материальных ценностей на железной дороге так и не наладилась?

Барыга хмыкнул:

– Об этом лучше спросить тех, кто получает по ночной квитанции. Я лишь покупатель, сам вагоны не ломал. Надеюсь, суд учтет это. Не знаете, кстати, что мне будет за мои… так сказать?..

– Поедете строить Кругобайкальскую железную дорогу, – жестко ответил Лыков. – Там очень нужны рабочие руки.

– В моем возрасте и с моим здоровьем? Фи. Вы изволите шутить.

И отказался отвечать на дальнейшие вопросы, сославшись на плохое самочувствие.

Дознание шло полным ходом. И воры с барыгами постепенно начали сдавать. Этому способствовало решение Лыкова изолировать арестованных от продажных сыщиков. В МСП имелась собственная, так называемая сыскная тюрьма. Если бы таких, как Любавский, посадили туда, сговор был бы неминуем. Но Алексей Николаевич предвидел это. Он поехал к генерал-лейтенанту Иллюстрову, председателю Московского военно-окружного суда. Они были знакомы по прежним делам, и военный юрист обрадовался сыщику.

– Алексей Николаевич! Вот злодей. Опять вы нам удружили с Тринадцатым саперным батальоном, – с деланой строгостью начал он.

– А пусть не воруют.

– Э-хе-хе… Люди всегда будут брать чужое, вы же понимаете.

– Понимаю, Иоакинф Иванович. Как там идет следствие?

Преступления саперов выделили в особое производство, которое вели военные следователи.

Генерал рассказал, что главные виновники уже определены, участники и зачинщики тоже. Сейчас выявляют остальных фигурантов дела: сообщников, подговорщиков[18], пособников, попустителей и укрывателей. Фельдфебелям, которые руководили преступлениями, светит каторга третьей степени[19]. Улики налицо: помимо свежеукраденной муки, на мобилизационных складах батальона нашли шелк-сырец, польский рафинад и даже ящик экстрадинамита. Причем вместе с пистонами и фитилями. Судя по маркировке, взрывчатку отправили на Средне-Сибирскую дорогу. А оказалась она в Первопрестольной. Зачем динамит понадобился саперам? Если для продажи террористам (а это первое, что приходит на ум), то попавшимся несдобровать.

Лыков выслушал генерала, дал свои соображения, а потом попросил о содействии. В результате облавы, организованной его комиссией, было арестовано двести сорок два человека. Сажать их некуда, потому что во всех московских тюрьмах налажена арестантская почта. И воры сговорятся с людьми Мойсеенко, как затянуть дознание. Камеры временного содержания при полицейских частях тем более нельзя использовать: есть подозрение, что общая полиция тоже покрывала воров. Нет ли места у военных? На три-четыре месяца, примерно до Пасхи.

Иллюстров насупился. Впустить в военные узилища сотни чужих арестантов! А как их кормить, охранять, лечить? Военная тюрьма на Кадетском плацу забита под завязку. Есть еще гарнизонная гауптвахта и многочисленные полковые. Да, там имеются свободные места. Трудные времена прошли, и теперь не то, что было в девятьсот пятом году, когда арестованных сажали друг другу на голову. И все же столько человек сразу…

– Едем к командующему, – сказал председатель. И они отправились к Гершельману.

Тот сначала заартачился. Тогда Лыков вынул свой открытый лист и обратился к Сергею Константиновичу уже как к генерал-губернатору, по линии МВД. Это помогло. Гершельман предложил Иллюстрову:

– А поместите их на Ходынском поле, в летних бараках.

– Замерзнут, – ответил тот. – Скоро декабрь.

– И черт с ними, пусть не воруют!

– Негуманно. Петербург узнает – скандал будет, – возразил Иллюстров.

Два генерал-лейтенанта долго пререкались насчет гуманности, пока не влез коллежский советник. Он напомнил, что при Николаевских казармах есть два теплых балагана, куда временно помещают новобранцев гренадерской артиллерийской бригады. Призыв уже завершен, новеньких рассовали по батареям, и в балаганах сейчас хранят квашеную капусту и овощи. Может, поместить туда и арестантов по железнодорожному делу?

На том и порешили. В результате подследственные переехали на Ходынку. Их допрашивали, многих до суда отпускали под подписку и постепенно довели число арестантов до шестидесяти самых опасных. Акт дознания толстел на глазах.

Параллельно с работой «железнодорожно-воровской» комиссии развивалось дело о злоупотреблениях в градоначальстве. Уровень его все повышался. Начал его чиновник Департамента полиции Дьяченко, продолжил член Совета МВД Затончковский, и раскопали они такое, что государь назначил сенаторскую ревизию. Возглавил ее сенатор Гарин, и все поняли, что Рейнботу теперь конец.

Гарин привез с собой действительного статского советника Хлебникова, старшего чиновника ревизии и главного ее вдохновителя. Хлебников вцепился в кадр градоначальства мертвой хваткой. Он вызывал к себе москвичей и требовал показаний на четырех человек: Рейнбота, его бывшего помощника Короткого, начальника полицейского резерва Комендантова и главного сыщика Мойсеенко. Все окружение Анатолия Анатольевича оказалось под лупой. Люди поняли, что в Москве что-то меняется, перестали бояться и начали рассказывать правду. Вскрылись безобразные вещи. Запахло не просто скандалом и отставками, запахло тюрьмой для тех, кто два года развращал город.

11 декабря Рейнбот подал рапорт государю и был отчислен от должности. Через день такой же рапорт подал Мойсеенко: он жаловался на глазную болезнь. Дмитрия Петровича произвели в следующий чин коллежского советника и отпустили на лечение. Должность начальника Московской сыскной полиции временно занял губернский секретарь Воеводин, переведенный туда из охранного отделения. Для Соллогуба и ему подобных наступили трудные времена: их через день вызывали на допросы.

Рейнботу вменяли в вину подлоги по службе. Оказалось, что его махинации с неполными штатами дали общую экономию на колоссальную сумму – два с половиной миллиона рублей. Причем большая часть ее неизвестно куда делась… Генерала обвиняли также в превышении власти и в вымогательстве. Директора клубов поведали, как они «жертвовали» в фонд Рейнбота на помощь вдовам полицейских. Но найти облагодетельствованных вдов так и не удалось. В столе бывшего градоначальника обнаружили семнадцать тысяч рублей без оправдательных документов. Рейнбот заявил, что это те самые пожертвования, только их не успели актировать.

При таком градоначальнике развратилась вся полиция. Генерал приблизил к себе известных взяточников, полицмейстера Третьего отделения[20] полковника Трутнева и его помощника Леандрова. И те быстро научили Короткого брать деньги с клубов за разрешение азартных игр. Жертвами поборов стали также хозяева торговых заведений и владельцы ассенизационных обозов. Недовольных высылали из Москвы в административном порядке. Участковые приставы не остались в стороне. Они передавали взятки наверх через посредство того же полковника Короткого. А потом компенсировали расходы, взимая деньги с обывателей. В московскую полицию вновь вернулось уже почти изгнанное из нее мздоимство. Подполковник Комендантов обирал поставщиков, заставляя платить за право снабжать московскую полицию. А финансовая часть канцелярии градоначальства оказалась в крайне запущенном состоянии.

Но больше всего преступлений обнаружили за Мойсеенко. Его собственные подчиненные начали вспоминать один случай за другим. Например, Стефанов рассказал, как начальник приказал ему разыскать и арестовать скрывшегося надзирателя МСП Николая Огарева. Василий Степанович быстро его нашел, но тот попытался откупиться. Предложил взять пять тысяч и уйти подобру-поздорову. Коллежский секретарь отказался, и тогда Огарев объяснил ему, что поставлен самим Мойсеенко сборщиком податей с воров. Полиция их покрывает и за это имеет долю. Стефанов не поверил, арестовал беглеца и доставил в Малый Гнездниковский. Дмитрий Петрович потолковал с задержанным и приказал его отпустить. И на следующий день купил роскошный выезд ровнехонько за пять тысяч… Потом выяснилось, что Огарев – известный вор-хипесник. А стал сыщиком!

Тогда Стефанов подчинился. Но вскоре он взял с поличным скупщика краденого Членова, и шайку воров при нем. Улики были налицо. Однако Мойсеенко опять потребовал отпустить всех на свободу. На этот раз сыщик отказался это сделать. И вскоре его отправили в отставку, хоть и по другому поводу. Он продолжил частным образом помогать прокурору Арнольду. Узнав об этом, оборотни попытались очернить Василия Степановича. Его даже обвинили в убийстве! Бывшего сыщика спасло алиби. Затем Мойсеенко подкупил жулика Струевича, чтобы тот обвинил Стефанова во взяточничестве. Только сенаторская ревизия восстановила честное имя сыщика.

Скандальная история всплыла с польскими сутенерами. Они обосновались в Москве на лучших улицах. Местные «коты» решили прогнать чужаков. Но вмешалась сыскная полиция и… стала высылать русских из города, расчищая место для панов. Надзиратели Риске, Штраних, Кноль и Габоев собирали по два рубля в день с каждого сутенера. Варшавские платили аккуратнее и одержали верх в борьбе за столицу.

Надзиратели рассказали о знаменитом ресторане «Прогресс», где с подачи Мойсеенко творились непотребства. Тем же отличались и номера «Волга», которые содержал известный аферист Чумаков. Начальник сыскной полиции часто гулял в этих заведениях. Еще он любил посещать Спортивный клуб, где пьянствовал со своим приятелем Давидом Коганом. Этот Коган выступал посредником при получении взяток и передавал их потом «другу Мите».

В сентябре из сыскной тюрьмы сбежал каторжник Христофоров по кличке Ванька Булка. Очень подозрительный был побег… Каторжник пошел в уборную умываться, надзиратели Рагин и Риске остались снаружи. Ванька сделал свое дело и перебрался из нужника в измерительную комнату. Городовые пропустили его, видя, что парень без конвоя. А в комнате окна оказались без решеток, и каторжник улизнул. Оба ротозея не понесли за это никакого наказания. В то же время близкий к Стефанову надзиратель Баронин за побег мелкого воришки был понижен в разряде.

Побег из сыскной полиции – это еще цветочки. Одному из арестованных, приведенных в Малый Гнездниковский, прямо там передали револьвер. Хорошо, конвойные обнаружили это при обыске, а иначе быть беде.

Потерпевшие обыватели ненавидели сыщиков и дружно дали на них показания. Надзиратели говорили им без стеснения: если хочешь, чтобы мы искали твою пропажу, сначала заплати. Многие дела, даже грабежи и убийства, игнорировались Мойсеенко. Нападение на Лукояновскую обитель, ограбление Общества взаимного кредита, убийство Реша остались без полноценного дознания. Выяснились показатели раскрываемости преступлений. У Филиппова в Петербургской сыскной полиции – 44,3 процента, а у Мойсеенко в Москве – 7,8 процента. Меньше в шесть раз! А его – в коллежские советники…

Подтвердились слухи о том, что надзиратели присваивали вещественные доказательства, теряли протоколы, намеренно медленно вели дела, арестовывали людей без достаточных оснований. Сыщики забирали вещи «по сомнению в принадлежности», и они пропадали потом в их карманах. Книгу учета вещдоков в МСП вовсе перестали вести. Ценности валялись где попало, без ярлыков и документов, многие исчезли. Книга учета арестантов оказалась не сшита и не пронумерована, это была пачка отдельных листов. Подозреваемых сажали за решетку без постановления следователя, по прихоти самих сыщиков. К ним применяли меры физического воздействия. Надзиратели Попов и Людин били даже женщин. В столах, шкафах, на квартирах слуг правопорядка нашлись целые свертки документов, брошенных, забытых, не приобщенных к актам дознаний. Учет преступлений был развален. Даже музей полиции, созданный Василием Ивановичем Лебедевым, оказался разграблен.

Две особы женского пола мелькали в рассказах свидетелей. Одну звали Раиса Филицына, она была воровкой и сидела в сыскной тюрьме, откуда ее водили на допросы к начальнику. Вскоре воровка стала называть Мойсеенко Митей, под стать другу Когану. Уходила из тюрьмы она, когда хотела, а потом возвращалась обратно. То ли Дмитрий Петрович ее завербовал в осведомители, то ли вступил с ней в связь.

Второй была Анна Штерн. Тоже молодая и красивая, она торговала на своей квартире коврами, фарфором и другими дорогими вещицами. И всем открыто рассказывала, что ей покровительствует сам начальник сыскной полиции. Окружающие считали ее негласным агентом, но охотно покупали заведомо краденное.

Когда Стефанов начал дознавать хищения на железной дороге, очень скоро он столкнулся с противодействием. Мойсеенко и его прихвостни всячески мешали делу. Василий Степанович вызывал свидетелей, а тех гнали прочь из полиции. Он требовал от делопроизводителя МСП Лелюхина справки, а тот при всех в хамской форме отказывал. Помощник Мойсеенко Дещинский перехватывал письма, адресованные Стефанову. А близких к нему надзирателей выживал со службы, преследуя придирками. Однажды к коллежскому секретарю явился писец Первого участка Лефортовской части, чтобы рассказать о покровительстве полиции железнодорожным ворам. Дещинский обругал его, выгнал вон и запретил здесь показываться.

Стефанов не унимался и все ближе подходил к главным преступникам. В конце концов барыги дали Мойсеенко тридцать тысяч рублей, чтобы тот уволил неподкупного сыщика. И Стефанов вылетел со службы.

Подтвердились слухи о бесконечной игре Мойсеенко на скачках, о «выигрышах»-взятках в клубах, о пьянках, которые оплачивали шулера и сутенеры. Вокруг надворного советника вились несколько комиссионеров: Романов, Авербург, тот же Коган. Про них все знали, что эти люди жили исключительно посредничеством, продавая краденое. За связь с ворами отвечали также любимчики надворного советника: Соллогуб, Ботнев, Риске, братья Кайнихины. В результате некоторые шайки полиция ни разу не задерживала, хотя те хищничали у нее на глазах.

Выяснились и махинации Мойсеенко с казенными суммами. Так, он ежегодно получал из Департамента полиции пятнадцать тысяч так называемых разыскных, в полное безотчетное распоряжение. Эти деньги предназначались для поощрения негласной агентуры. Никаких документов о том, что деньги дошли до агентов, найти не удалось. Кроме того, начальник МСП растрачивал и те средства, по которым должен был давать отчеты. В частности, разъездные и деньги на покупку проездных билетов. Сыщики приобретали билеты для служебных поездок на свое скромное жалованье. А в ведомости расписывались, что получили за них компенсацию.

Окончательную точку в разложении МСП поставили два свежих эпизода. Дознание, которое теперь Стефанов вел вместе с Лыковым, выявило ключевую роль в железнодорожных кражах купца Членова. Того самого, которого коллежский секретарь однажды уже арестовал, а Мойсеенко отпустил. Членов имел магазин на Ильинке, через который проходили похищенные товары в колоссальных объемах. В руках купца сходились важнейшие нити. Он лично носил взятки в Малый Гнездниковский переулок. Когда прокурор Арнольд готовил материалы для суда, к нему явился сам Мойсеенко и предложил вывести Членова из дела за круглую сумму. Прокурору стало ясно, что бывший надворный, а теперь коллежский советник покрывал воров с чугунки. Что он не просто взяточник, но и покровитель и даже соучастник преступной банды, грабившей железные дороги. А возможно, и ее руководитель.

Второй эпизод оказался еще убийственнее. Один из воровских заправил, некто Шестаков, мужчина уже в возрасте, жил с гимназисткой из Лебедяни Ольгой Зарубиной. Он увез девушку в Москву из отчего дома, соблазнив посулами о богатой и веселой жизни. Когда та поняла, куда попала, то начала записывать в дневник разговоры жуликов. А услышала Зарубина много интересного, в том числе о покровительстве сыскной полиции, с указанием фамилий и сумм. Дневник после обыска попал к Лыкову, и тот передал его Арнольду.

Глава 7

Бандиты

Внезапная и масштабная облава наделала шуму в Первопрестольной. В один день за решетку попали главные скупщики и посредники. Торговцев помельче быстро выпустили, наказав больше не покупать краденое. Иначе пришлось бы пересажать весь цвет торговой Москвы… И без того позора не оберешься. Знаменитые торговые дома, лучшие комиссионные конторы оказались замешаны в железнодорожных кражах. Все оскоромились! Так силен был соблазн.

Зато торжествовали московские промышленники. Ведь это их товары воровали и перепродавали жулики. Дело выявило конфликт между торговым и промышленным капиталом. Одни тащат воз, а другие снимают сливки. Да еще и поощряют преступников.

Так или иначе, но кражи на товарных станциях московского железнодорожного узла резко пошли на убыль. Уцелевшая мелкота на время присмирела, а потом если и вернулась к кражам, то уже тихонько, не наглея. Фон Мекк собрал у себя совещание начальников дорог. На нем выступил Стефанов и рассказал бонзам, как их обворовывали. Были разработаны меры по усилению охраны, улучшению условий хранения грузов, начались и кадровые перестановки.

Но вдруг случилось чрезвычайное происшествие. В семь часов вечера в середине Николаевской улицы напали на поезд Московско-Казанской железной дороги. В нем везли особо ценные вещи: серебро в слитках, швейные машинки и большую партию каракуля. Грабители вскочили на подножки, захватили паровоз и заставили прислугу остановить состав. Одного охранника, который оказал сопротивление, зарезали на месте, остальные сдались. Налетчики чистили поезд сорок минут, не особо торопясь. Брали, что хотели, и явно были осведомлены о характере груза. Тяжелые слитки погрузили на телеги, причем все серебро не убралось и часть пришлось оставить. Пока они возились, обер-кондуктор решился на отчаянный поступок. Он вылез с другой стороны состава с переносным телефоном, включил его в розетку на телеграфном столбе[21] и попытался дозвониться до полиции. Но не успел. Бандиты заметили это и застрелили его в спину.

Результат – два трупа и похищенный груз стоимостью девятнадцать тысяч рублей. Лыков был уязвлен. Его «железнодорожно-воровская» комиссия увлеклась борьбой с ворами и забыла про бандитов. А те выждали немного после облавы, поняли, что теперь не до них, и нанесли удар.

Опять собрались вместе Стефанов, Лыков и Запасов.

– Что делать будем? – мрачно спросил коллежский советник. – Люди погибли.

– Сыскную можно уже привлечь? – спросил у Стефанова жандарм.

Тот ответил:

– Можно, но не в полную силу. Только тех, кто вместе с нами ловил ворье. Восемь штыков всего, а в остальных я не уверен.

– Да, придется делать чистку, – подхватил Лыков.

– Чистка займет время, а нам надо действовать сейчас, – напористо возразил Дмитрий Иннокентьевич. – Восемь сыщиков – это много. А в качестве вооруженной силы возьмем моих сорок молодцов. Нужно дать бандитам сдачи, и как можно быстрее.

– Не о сдаче надо думать, – поправил жандарма питерец, – а о мерах противодействия. Как мы с ворами разобрались? Поставили наблюдение, выследили, подготовились – и раз! Так же надо и с бандитами.

Лыков с Запасовым, не сговариваясь, посмотрели на коллежского секретаря. Тот рассердился:

– Чего? Опять хотите на моем горбу в рай въехать? Воров я вам открыл. А про гайменников материалу в сто раз меньше. Давайте помогайте, вместе будем ловить, нечего на одного меня надеяться.

– Помогайте… – пробормотал подполковник. – Это не ко мне. У железнодорожной жандармерии власть только в полосе отчуждения. Агентуры сроду не было, ее приказали завести всего месяц назад, еще ничего не успели. А тут агентура нужна.

– У меня ее тоже нет, – в сердцах ответил Стефанов. – Главные банды селятся за пределами городской черты. Марьину рощу, Новую Деревню, Черкизово, Хохловку, Кожухово, Благушу, Шелепиху, Алексеевское-Богородское включили в состав Москвы лишь в прошлом году. И я тоже не успел там завести осведов. Потом, трудно это, почти невозможно. Люди живут бок о бок, как в деревнях. Все на виду, все про всех знают. Нового человека не поселишь, а местные друг за дружку горой. Предателя убьют без жалости.

Алексей Николаевич примирительно сказал:

– Надо заводить там свои глаза и уши.

– Как? Научите, раз вы такой умный!

Лыков не стал отвечать в том же тоне, а продолжил спокойно:

– У нас сейчас собрано в одном месте шестьдесят арестантов. Нужно наладить внутрикамерное осведомление. Воры не могут не знать бандитов. Кто-нибудь да проболтается. Это раз.

Его собеседники встрепенулись – дельное соображение.

Питерец продолжил:

– Кое-кого из скупщиков надо выпустить, предварительно завербовав. Станут нашими агентами, иначе поедут на каторгу. Это два. И следует ориентировать городскую агентуру МСП. Не все банды прячутся за городом. Есть четыре притона в Арженовке, есть Хитровка, есть Сережкина крепость во Втором Обыденском переулке, Рогожинская крепость в Нижнем Лесном, Покровская на краю Хапиловки. И другие имеются по Москве темные места. Тут, Василий Степанович, вам и вашим честным сыщикам карты в руки.

– Согласен, – кивнул коллежский секретарь. – Но особое внимание надо по-прежнему уделить трем местностям. Я вам о них уже говорил, помните? Это Новая Деревня. Там банда Леньки Хотьковского. Далее Сокольничьи улицы, владения атамана Савоськи. И «немецкий участок».

– Что еще за немецкий участок? – удивились собеседники. – Нет такого в Москве.

– А вот есть! Мы так промеж себя называем Ново-Андроновский, что в Четвертом отделении. Из-за его кадра. Судите сами: пристав Севенард, старший помощник – Шульц, младший – Штумф, а письмоводителю фамилия Эртель.

– Александр Николаевич Севенард по корням француз, – возразил Лыков. – И человек приличный, разве что слишком вспыльчивый. А русские немцы часто не хуже нас.

– Ну пусть не хуже, – махнул рукой коллежский секретарь. – Но помощи от этих колбасников мы не дождемся. Если сыскную полицию еще можно почистить относительно быстро, то с общей дело плохо. Откуда вдруг взяться тысячам новых людей? Нет таких. Придется иметь дело с теми, кто есть. И медленно-медленно реформировать. На это уйдут годы.

– Согласен, – подхватил Лыков. – Люди везде одинаковы, а Рейнбот с присными сильно развратили кадр. Конечно, чтобы вернуть прежний дух московской полиции, что был при Трепове и Лебедеве, понадобится время. Но нам надо действовать сейчас. Что вы предлагаете?

– Я согласен с вашими предложениями.

– Ну и хорошо. А я привлеку к дознанию одного человека. Фамилия ему Форосков, я вас знакомил, помните? Он пока без дела. Пусть начнет обнюхивать Сокольники.

– Почему не Новую Деревню?

– Туда Петру Зосимовичу нельзя, ему там голову проломили. Могут вспомнить.

Сыщики начали действовать, и спешно. Двойное убийство попало во все сводки, нечего ждать, когда начальство даст тебе пинка. Лыков вызвал к себе Фороскова и огорошил:

– Петр Зосимович, придется тебе сесть в тюрьму.

– За дело или просто так? Может, мне зарезать кого-нибудь?

– Я серьезно. Мы укупорили всех железнодорожных воров в два балагана при Николаевских казармах. Нужно подслушать их разговоры.

– Наседкой стать в мои-то годы? Несолидно, Алексей Николаич.

– Это будет лишь началом уголовной карьеры. Вырастим из тебя почтенного барыгу, своего человека среди воров и бандитов. Забыл, что ты дал подписку? Или уже передумал, хочешь снова на вокзале клиентов подбирать?

– Барыгой согласен, это ремесло славное, – повеселел бывший сыщик. – А в тюрьму-то за что?

– Давай вместе думать. Пойдешь под своим настоящим именем, так безопаснее. Легавые у тебя что-то нашли. Украденное с чугунки. И, не разбираясь, закатали в балаган ко всем остальным. Ну, какие есть мысли?

– А если мануфактуру? Но как она ко мне попала? Надо, чтобы кто-то из настоящих барыг подтвердил. Иначе, сами понимаете, подозрительно. Свалился неизвестно кто, и с краденым товаром. Если не сам воровал, значит, купил. У кого? Где? Почем? Что хотел с этим товаром сделать? Чем занимался до того?

Вопросы были правильные. Лыков задумался, потом произнес:

– В конце концов мы хотим поселить тебя в Сокольниках. Место, кстати, опасное. Где-то там прячется банда Савоськи, беглого каторжника Савостьянова. Вчера они ограбили поезд и убили двух человек.

Он покосился на осведомителя – как тот отнесется к такой перспективе? Петр радости не проявил, но и на попятный не пошел.

– В первый раз, что ли? Все лучше, чем спиваться в вонючих номерах.

– Тогда я продолжу, – обрадовался коллежский советник. – Ты прав, просто так в Сокольники не придешь. Да и никуда не придешь, нет таких мест. Мы попробуем завербовать тамошнего блатер-каина, настоящего, патентованного. Будешь при нем для начала на побегушках. Он и рекомендует тебя остальным. Ты иди пока, жди команды. Я все подготовлю. Денег дать?

– Пока не за что, Алексей Николаевич. Подъемные вручили и хватит. За вылазку на железку четвертной дали – не помните?

– Помню. Ты тот четвертной отработал, скупщика открыл.

Но Форосков от денег отказался и ушел вживаться в роль мазурика. А Лыков внимательно изучил списки арестованных и остановился на мещанине Канахистове. Тот держал ломовой извоз на Второй Боевской улице. При подготовке к облаве был выслежен как барыга. Оказалось, что он не только возил чужую покражу, но и покупал ее. А сбывал в деревнях Тульской губернии, откуда был родом. Еще Канахистов держал подпольную кассу ссуд, в которую принимал от уголовных грязные заклады. То, что нужно.

Сыщик вызвал извозопромышленника на допрос и начал вежливо:

– Ну что, Гаврила Матвеевич, не надоело еще в тюрьме париться?

– Надоело, ваше высокоблагородие, – ответил тот, окидывая чиновника оценивающим взглядом.

– Что так смотрите? Пытаетесь понять, сколько денег мне предложить за свободу?

– Так мы… Понятное дело, нужно бы того…

– Чего «того»?

– Дела стоят, а убытки бегом бегут, вот чего.

– Давай сразу к главному. Хочешь выйти отсюда?

– Конечно, хочу. – Глаза у Канахистова стали как щелки. – А что для этого сделать надо?

– Завербоваться в сыскную полицию негласным осведомителем.

– Так я и думал, – разочарованно сказал ломовик. – Эх, что за жизнь! Как вы не понимаете, ваше высокоблагородие? Ведь узнают – зарежут к чертям!

– А если не узнают?

– Узнают. Вы же доносить заставите. Там не дураки сидят, в конце концов и догадаются.

– Значит, не согласен?

– Нет. Жизнь дороже.

– И ты, Гаврила Матвеич, решил растянуть мучения?

– Какие еще мучения? – насторожился арестованный.

– Ну, каторга не сахар, да еще такая длинная, какую тебе приговорят.

– Постойте-постойте. А сколько мне приговорят? Я сам не воровал, замки не ломал, а только купил краденое. Да и то один-единый раз. Какая же за это каторга?

Лыков протянул Канахистову толстый том:

– Прочти вот это место вслух.

– А чего это за книжка?

– Уложение о наказаниях уголовных и исправительных, в редакции тысяча девятьсот третьего года.

Барыга уткнулся в текст и зачитал:

«Статья девятьсот двадцать восьмая. Тот, кто принимал от шайки заведомо похищенное, или укрывал шайку как пристанодержатель, наказывается как член самой шайки». Это как же понять?

– А чего тут сложного? Ты сам не воровал, замки не ломал. А получишь столько же, сколько и те, которые ломали. Согласно закону.

– Хм. А они сколько огребут?

– Ежели со взломом запоров и преград, да еще если среди них окажутся рецидивисты… Тогда каторга до пятнадцати лет.

Извозопромышленник был поражен:

– Как пятнадцать лет?! Да за что? Я ж только купил один разок. Не можно за это пятнадцать лет! Где же справедливость?

– Гаврила, я не шучу и не пугаю. Вот статья, смотри сам. Я вообще тебе добра хочу, жалко дурака. Купил один раз, а теперь сгниешь на каторге. Там сейчас знаешь как? Хуже, чем было на Сахалине. Средне-Сибирскую железную дорогу сделали облегченной. Торопились очень к войне с японцами. А теперь решено ее усилить. Намучались: подъемы и спуски крутые, много вагонов прицепить нельзя. По семь вагонов всего, больше не выходит. Горы там, понимаешь? Правительство приказало выровнять и усилить насыпь. Но людей там нет, Сибирь малонаселенная, рабочей силы не хватает. Будут арестантов привлекать. А их, сам знаешь, кто пожалеет? Помер Максим, и хрен с ним.

Но ломовик не слушал его, а только причитал. Тогда сыщик стукнул по столу кулаком:

– Заткнись! Сам виноват. Ты как хотел? Два года воруете, на миллионы растащили, и за это ничего не будет?

– А?

– Иди в камеру и думай. Посоветуйся там с народом. С тобой рядом такие знатоки сидят, что любого адвоката переплюнут. Справься у них, не вру ли я. А потом поговорим.

Канахистов ушел, громко возмущаясь. Алексей Николаевич еще раз проверил списки арестованных. Лучше Гаврилы никого не было. Если барыга уже решился пойти на сотрудничество, вряд ли он будет в камере задавать лишние вопросы. Там каждый сам за себя, все подозревают друг друга в доносительстве.

Коллежский советник не ошибся. Уже через пять минут конвой доложил ему, что арестованный просит о разговоре.

– Ваше высокоблагородие, я согласный, – бухнул Канахистов.

– Ну и хорошо. Бери перо и пиши.

Лыков продиктовал ему соглашение о сотрудничестве.

– Теперь о деле. Нас интересует в первую очередь банда Савоськи.

Извозопромышленник поежился:

– Так я и знал…

– Что скажешь про них?

– Есть такие, но лично я их никогда не видал. Осторожные.

– И дел не имел, не покупал ничего?

– Бог миловал. С ними боязно дела иметь…

– Много человек в банде?

– Не могу знать, ваше высокоблагородие.

– Если мы тебя отпустим, надо будет узнать. Понимаешь это?

– Эх… Понимаю.

– Еще вот что. К вам в камеру приведут завтра одного человека. Скажешь, что твой покупатель, взял у тебя штуку краденой бязи.

– А… пошто? Бязь-то я в Тулу посылаю, все это знают.

– Скажешь, что знакомый. Раньше он служил в страховой фирме, ходил к тебе страховать. Зовут Форосков Петр Зосимович. Теперь он не при делах, из-за пьянства выгнали, ты пожалел и дал штуку для коммерции.

– Ага…

– Дал и тем самым подвел человека. Мы его с бязью поймали и теперь ведем дознание. Присоединили к вашей куче, по одному делу пойдете.

Барыга кивнул; было видно, что он сразу понял замысел сыщика.

– Ты подтвердишь личность Фороскова перед камерой, и про бязь тоже подтвердишь. И вообще, присмотрись к нему. Петр Зосимович – парень толковый, грамотный. Как вернешься домой, продолжишь ведь ссудную кассу держать?

– Ну… Ежели надо…

– Надо, – строго подтвердил коллежский советник.

– Тогда продолжу.

– Вот. А у тебя извозное дело, хлопот полон рот. Помощник потребуется. Петр Зосимович и станет тебе тем помощником по кассе.

– Понятно… А как все-таки вы меня освободите? Все в каторгу пойдут, а я домой?

– Правильно рассуждаешь. Вижу, я насчет тебя, Гаврила Матвеевич, не ошибся. Ты знаешь, что умные осведомители до ста лет живут? А ты умный.

– Как до ста лет?

– Да вот так. Уголовные их считают своими и не трогают. И полиция тоже бережет, зря не таскает. Выдать осведа – ни-ни. Тогда придется нового заводить, а это дорого и хлопотно. Мы ведь тебе еще и платить будем.

– Копейки-то? – ухмыльнулся барыга. – Дайте лучше заработать, сквозь пальцы на мои плутни смотрите и можете ничего не платить.

Было видно, что он начал уже обдумывать новое свое положение и искать в нем преимущества.

– А пристав будет знать, что я вашенский?

– Нет. Только сыскная полиция. Тебя будет вести свой собственный надзиратель. Еще начальник отделения будет знать, и больше никто.

– Мойсеенков, что ли? Вот жулик хуже меня во сто раз!

– Мойсеенко уже нет. Придет новый человек, честный. Всех сыщиков переворошат, проверят, большую часть выгонят, и наберут новых. Проверять буду лично я, чиновник особых поручений Департамента полиции коллежский советник Лыков.

Барыга вытянулся, как солдат перед ротным командиром.

– Так что, Гаврила Матвеевич, выбор ты сделал правильный. Он всю твою дальнейшую жизнь определит. Дружи с нами и не прогадаешь. Теперь насчет Фороскова. Я вас сейчас познакомлю, чтобы ты завтра сразу его узнал как своего. Чаю пока не хочешь?

– Можно. А то в балагане пойло, а не чай, я к такому не привык. Пока Форосков ваш идет, объясните, что вы для меня придумали. Как я стану белый, когда вокруг все черные?

– Да очень просто. Скажешь, что откупился. Когда станут спрашивать, сколько дал и кому именно, наводи тень на плетень. Мол, человек тот опасается, велел никому не говорить. А если пристанут с ножом к горлу, то скажи так… – Лыков глянул в статейные списки арестованного. – Ты ведь Дряпловской волости Одоевского уезда?

– Так точно.

– Есть сыскной надзиратель Баронин, зовут Пантелеймон Максимович. Он тоже Тульской губернии, из соседнего с тобой Алексина. Чистку Баронин пройдет, он человек надежный. Вот Пантелеймон Максимович и подсобил земляку. Понял?

– Так точно. Значит, в крайности я могу Баронина назвать?

– Да.

– А сколько я ему заплатил? – дотошно уточнил барыга.

Лыков только радовался этим вопросам: тот сам сочинял себе правдоподобную легенду, значит, не ошибется в деталях.

– Тысячу триста рублей. Поднимешь столько?

– Ежели частями, то подниму. Только вы мне его тоже покажите, чтобы я земляка в наружность знал.

Наконец сыщик с извозопромышленником обо всем договорились. Лыков по очереди вызвал Фороскова с Барониным, познакомил их с новым осведом. Операция по внедрению Петра в преступную среду началась.

Но уже на другой день случилось то, чего никто не ждал.

Алексей Николаевич сидел у себя в номере и записывал в книжку свои размышления. Было три часа дня. Скоро ему предстояло опять ехать в Николаевские казармы, колоть арестованных. По закону, сыскная полиция не имела права вести допросы, это обязан был делать следователь. Лишь в исключительных случаях, например, когда свидетель находился при смерти и мог вот-вот помереть, сыщикам полагалось снять с него форменный допрос. Однако на практике было не так. Полиция сплошь и рядом подменяла следователей, а те потом проверяли и оформляли полученные сыщиками доказательства. Лыков половину жизни провел в допросах и на очных ставках.

Вдруг в дверь постучали. Вошел коридорный и сказал, что Лыкова срочно зовут к телефону. Он спустился вниз, взял трубку и услышал взволнованный голос Стефанова:

– Алексей Николаевич! Может, я схожу с ума, но… страшно.

– Что случилось?

– В арке моего дома стоит какой-то человек. Уже полчаса, и не уходит. Подозрительно… Чего он там потерял?

После облавы сыщик вернулся к себе на прежнюю квартиру, рассудив, что теперь ему некого бояться. Неужели ошибся? Лыков сказал:

– Заприте дверь на все замки и никому не открывайте. Я сейчас приду.

Коллежский советник поднялся к себе, быстро оделся, сунул в кобуру «браунинг» и побежал на квартиру Стефанова. Благо до нее было пять минут ходу. Приблизившись, Лыков на всякий случай переложил пистолет в карман пальто, предварительно поставив его на боевой взвод. Это его и спасло.

Едва он свернул за угол, как увидел рослого мужчину в бекеше. Тот стоял возле арки и курил. Алексей Николаевич двинулся к нему, но тот вдруг бросил окурок, рванул из кармана револьвер и выстрелил в сыщика. Видать, догадался, что это полицейский, и тянуть не стал. Лыков успел выхватить «браунинг», и в результате они пальнули друг в друга одновременно.

Лыков почувствовал удар, но почему-то в спину. «Черт, там второй, он зашел мне в тыл, подумал питерец».

Удар был такой силы, что коллежский советник упал на колени и чуть не потерял сознание от боли. А его противник повалился навзничь, дернул ногой и затих.

Превозмогая боль, сыщик вскочил, развернулся – и никого не увидел. Второй выстрелил в спину и убежал? Не сразу он догадался, что пуля бандита ударилась в фонарный столб и рикошетом угодила ему между лопаток. Питерец немного успокоился, приблизился к лежащему и нагнулся над ним, не убирая пистолета. В груди бандита, там, где сердце, дымилось отверстие. Лыков убил его наповал. Кто же это такой?

Алексей Николаевич быстро обыскал убитого и нашел целый арсенал: еще один револьвер, кистень, а в сапоге – нож.

Тут раздался топот, и из арки выбежал Стефанов с «наганом» в руке.

– А? Что случилось?

– Вы оказались правы, Василий Степанович: по вашу душу приходил.

Увидев трофеи, коллежский секретарь побледнел:

– Вот сволочи! Они меня выследили.

– Безусловно. Надо поставить караул у ваших дверей.

– А может, лучше сменить квартиру?

– Уж больно она удобная, – возразил Лыков. – Жалко отсюда съезжать. Потом, новое убежище тоже могут выследить. Лучше как следует охранять это.

Москвич вгляделся в питерца: румянец на щеках, глаза горят.

– Можно подумать, что вам все это нравится… – пробормотал он недоуменно.

– Как это может нравиться? Это я со страху. Думал, конец мне: всадили заряд в спину. А еще поживем…

Коллежский советник вынул свисток и дал сигнал «ко мне»: два длинных свистка, два коротких и снова два длинных. Ему отозвались, и с перекрестка прибежал седоусый городовой. Он узнал Стефанова (того, кажется, знала вся Москва) и откозырял ему:

– Здравия желаю, ваше благородие! Звали?

– Коллежский советник Лыков застрелил бандита, который хотел меня убить.

Городовой приветствовал питерца с еще большим почтением.

– Стань возле него и никого не подпускай, – приказал Лыков. – А мы сейчас телефонируем в участок и в сыскную, пусть пришлют труповозку.

– Есть!

Через полчаса в покойницкой Шереметьевской больницы сыщики разглядывали убитого. Из-за их спин с любопытством смотрел пристав Третьего участка Мещанской части штабс-капитан Богдзевич. Вдруг хлопнула дверь, и появился тяжело дышащий Запасов.

– Василий Степанович, Алексей Николаевич! Я как только узнал, сразу сюда. Как вы? Как это произошло?

Лыкову в эту минуту обрабатывали синяк на спине, а санитар выковыривал из пальто сплющенную пулю.

– Вот, Дмитрий Иннокентьевич, – сказал он. – Ударило так, что я чуть не помер с перепугу. А оказался рикошет всего-навсего.

– Ничего себе всего-навсего! – возразил жандарм. – У меня товарищ так погиб в Праге[22] в прошлом году. Прямо среди бела дня, на вокзале. Пуля угодила в стену, отлетела – и ему в висок. Через сутки умер. Хороший был товарищ…

Их перебил Стефанов. Он перевернул покойника на живот и воскликнул:

– Не может быть!

– Знакомый ваш, Василий Степанович? – обрадовался Запасов. – Идентифицировали?

– Со всей определенностью, – подтвердил тот. – Татуировка приметная: черт играет на тальянке. Знаете, кого вы застрелили, Алексей Николаич? Самого Митьку Бакалейникова, есаула из банды Савоськи. Помните, я рассказывал? Который лично убил двадцать шесть человек.

Все расступились и посмотрели на Лыкова по-особенному. Наконец подполковник сказал одобрительно:

– Ну вы даете, Алексей Николаевич. Это самый опасный в Москве бандит. Был.

– А теперь остывает, и ловить его не надо, – затараторил пристав. – На моем участке зверствовал, стервец. Представляете – хлористым цинком людей травил! Тех, кто не давал с чугунки воровать. Схватят беднягу, свяжут и яду ему в рот нальют. Мы три трупа таких нашли, доктор вскрыл – а внутри у них цинк, которым шпалы пропитывают от гниения. Как я за Бакалейниковым охотился, сколько раз засады делал… Спасибо вам от меня особо. – Помолчал и добавил: – А все-таки жаль, что не я сам.

Питерец усмехнулся про себя, а вслух заявил:

– Похоже, целили в Василия Степановича. За тот разгром, который он учинил железнодорожным ворам. Надо поставить караул у его дверей.

– Я распоряжусь, – разом сказали пристав и жандарм.

Они начали спорить, и победил жандарм.

Но приключения этой ночи пока не закончились. Сыщики сидели в кабинете Запасова и сводили воедино показания барыг. Была уже половина второго, страшно хотелось спать. Еще четверть часа, и можно было идти по домам. Неожиданно вошел подполковник и, не говоря ни слова, начал рыться в своем столе. Вынул оттуда коробку патронов к «нагану», сунул в карман. Потом удивленно посмотрел на полицейских и воскликнул:

– А вы чего сидите? Ишь, орлы!

– Почему нам не сидеть?

– Вооруженный налет на товарную станцию Казанской дороги. Ну-ка живо все за мной!

Втроем они запрыгнули в авто и на полной скорости помчались к станции. Пол-Москвы пролетели в пять минут. Машина повелительно трубила клаксоном. Когда вырулили на Ольховскую, услышали вдалеке выстрелы.

Гавриков переулок был освещен единственным фонарем. Под ним сидел городовой и стонал, держась за живот; рядом растекалось пятно крови. Двое служивых хлопотали над ним, пытаясь перевязать. Увидев начальство, один из них махнул рукой за спину:

– Быстрее туда, ваши благородия! Там Деримедведь один бьется, ухайдакают они его!

Сыщики с жандармом побежали на станцию, следом поспевал шофер.

– Что за медведь? – спросил Лыков у Запасова.

– Это мой вахмистр, фамилия Деримедведь. Лучший в управлении! Не дай бог, его убьют. Поднажмем!

Они прибежали вовремя. Корпусный детина, тщательно выцеливая, стрелял по наступающим на него бандитам. Один уже лежал, второй с руганью отползал за штабель. Но бандитов было десятка полтора. Если бы не подмога, дела храброго вахмистра были бы плохи. Когда из-за его спины выбежали четверо и открыли пальбу, налетчики сразу дрогнули.

– Тикай! – раздалось из темноты.

Бандиты кинулись наутек. Лыков наподдал за ними. Несмотря на болезнь, Стефанов, тяжело дыша, старался не отставать. А пухлый подполковник рванул с удивительной для его комплекции скоростью и обогнал всех. На бегу он выстрелом в спину свалил одного громилу, дал подножку другому и уселся на него верхом.

– А ну лежать!

Стефанов тоже схватил кого-то за рукав, и Алексей Николаевич остался один. Он бежал в глубь станции, огибая длинный пакгауз. Впереди раздавался громкий топот – противник покидал поле боя. Сыщику хотелось остановиться и дождаться подкрепления, но было неловко: его приятели уже с пленными, а он без.

Внезапно из-за угла на него налетел круглый, как колобок, мужик с ножом. Едва успев увернуться, питерец сбил его выстрелом в упор. Остановился и пустил еще два-три заряда в убегавших, но, кажется, не попал. Или все-таки попал?

Он продолжил погоню и вскоре нагнал одного. Тот ковылял, раненный в ляжку, и все оглядывался через плечо.

Сыщик остановился в пяти шагах от налетчика и навел «браунинг».

– Эй! Я сдаюсь! – крикнул тот и бросил на землю свой револьвер.

Алексей Николаевич чуть не выстрелил сгоряча. Но вспомнил, как после возвращения из Ростова Трусевич долго его песочил и взял с него слово, что самосуды прекратятся.

Тут появился Деримедведь и начал вязать пленного. Еще через минуту станцию заполонили полицейские с жандармами, их откуда-то набежало очень много. К воротам, выходящим в Гавриков переулок, стали стаскивать убитых и приводить задержанных. Пошел туда и Лыков. Он волочил за ногу мертвого «колобка», а вахмистр толкал в спину раненого бандита:

– Иди, мерехлюндия!

Возле ворот Алексей Николаевич первым делом спросил у городовых:

– Тут один наш лежал под фонарем, его в живот ранили. Где он?

– Увезли в больницу.

– Тяжело?

– Изрядно. Крови много вытекло, вон кака лужа.

Подскочил, пританцовывая, Дмитрий Иннокентьевич.

– Вот это да! – гаркнул он. – Прямо Бородинская битва. Вы как, целы? Много нарубили?

– Одного.

– А я двоих. Ну, второго живьем. А где Василий Степанович?

– Здесь я, – крикнул снаружи коллежский секретарь. – Задержанных оформляю.

– Вы целы? Много взяли?

– Я цел. Мы с вами взяли каждый по штуке, Деримедведь еще одного привел.

– Это их высокоблагородие поймали, – возразил вахмистр, указывая на Лыкова. – Я только спутывал. Он, кстати, раненый, как бы кровью не истек. К доктору бы надо его.

Оказалось, что каждый из комиссии захватил по налетчику. И четверых уложили наповал, это с учетом попаданий Деримедведя. Тот вел себя так, словно бы его жизнь и не висела только что на волоске. Обошел пакгаузы, выявил сломанные замки, доложил начальству, а теперь стоял в сторонке и спокойно курил. Вот молодец, побольше бы таких.

Примчался начальник станции Свешников, которого Алексей Николаевич допрашивал позавчера, и стал причитать. Запасов рявкнул и на него:

– Прекратить скулеж! Выясните, что украли, и доложите.

– Я не вам подчиняюсь, а управляющему, – обиженно ответил Свешников. – И докладывать ничего не обязан.

Но тут появился фон Мекк и строго оборвал начальника станции:

– А я вам приказываю выполнить распоряжение господина подполковника. И вообще, господа, большое спасибо вам от нашей дороги. Сначала воров отвадили, а сейчас еще и разбойников. Я телеграфирую премьер-министру, буду просить для вас поощрения.

Лыков вернулся к себе только под утро и проспал до полудня. Когда он снова появился на Пречистенке, Запасов со Стефановым уже были там и допрашивали арестованных. Приятеля они встретили насмешками:

– Ну и дрыхнуть! Если бы так бандитов ловил, давно бы всех повывели.

– Чем я хуже вас? – отбился коллежский советник. – Каждый взял по штуке, повторяя выражение Василия Степановича. Ну, что говорят ребята? Чьи они?

– Не Савоськи и не Хотьковского, – сообщил Стефанов. – Какой-то новый атаман объявился на чугунке. Кличка ему Зебря, а бивуак стоит в Калошиной деревне.

– Так едем туда!

– Уже поехали.

– Без меня?

Тут Запасов возмущенно сказал:

– А что, без вас нельзя, что ли? Вы, Алексей Николаич, честь знайте. Скромнее надо быть. Вчера два раза под пулями оказались.

– Так ведь и вы тоже.

– Я один раз, и то впервые за год. Хоть кости размял, молодость вспомнил.

– Пришлось в прежние годы повоевать?

– Да, в Маньчжурии. Сначала с ихэтуанями[23], потом с хунхузами. И в Москве в девятьсот пятом довелось бегать под свинцовым дождиком. Боевики неделю атаковали вокзал Николаевской дороги, едва-едва мы отбились. А сейчас видите, как заплыл?

К вечеру пришла телеграмма от Столыпина. Премьер-министр выражал благодарность членам комиссии и выражал уверенность, что та доведет начатое дело до конца.

Глава 8

Лукоморье

После этого несколько дней прошли в обычных хлопотах. Лыков засунул Фороскова в Николаевские казармы. На быстрый успех он не надеялся. Петру надо было стать своим в чужой среде. Выйти на волю, поселиться у Канахистова, примелькаться в Сокольниках. Познакомиться с ворами, принимать у них заклады. Войти в доверие к обитателям криминальной слободы. Только тогда от него перестанут таить уголовные сплетни. До Рождества сыщик не ждал тут особых успехов и ошибся. Очень скоро Петр Зосимович попросил о встрече.

Коллежский советник увиделся с ним в доме призрения братьев Боевых. Окна главного корпуса выходили на ломовой извоз Канахистова. В отдельную палату богадельни под чужим именем поселили надзирателя Баронина. Он приходил через день, в условленные часы. Это было сделано на всякий случай – для быстрой связи с осведомителем.

Форосков бегло рассказал, как он прописался в арестантской среде. Гаврила Матвеевич отнесся к поручению сыщиков творчески. Он не только дал Петру аттестацию, но и взял под свое крыло. Выяснилось, что ломовик – заметная фигура среди скупщиков и имеет там значительный вес. В результате братия, которую законопатили в балаганы Николаевских казарм, перестала бояться новенького. При нем говорили безбоязненно на любые темы. А тут еще купец Членов вспомнил, как Форосков приходил к нему от страховой компании. Петру дали за это кличку Страховщик и приняли в артель, куда в складчину сдавали съестное. Все вокруг сидели по одному делу – о железнодорожных кражах. Об этом в основном и шли разговоры: кого как допрашивают, что удалось доказать, а что нет, чем закончится заваруха… Иногда проскакивали интересные детали.

Сыщики одного за другим отпускали второстепенных фигурантов, тех, кто просто позарился на дешевизну. Если сажать в каземат всех, то город опустеет, заявил Стефанов. И покупателей второго-третьего ряда выгоняли взашей, попутно вербуя некоторых из них в осведомители.

Форосков тоже через несколько дней оказался на свободе, вместе со своим новым патроном. Канахистов, как и договаривались, поручил ему кассу ссуд и даже поселил у себя во флигеле. Потихоньку Петр осваивался, заводил знакомства. Но на встречу с Лыковым он попросился не по сокольническим делам, а из-за того, что успел подслушать в балаганах.

– Не знаю, правильно ли я вас побеспокоил, – начал он, – однако лучше проверить.

– Говори. Тут мелочей нет.

– Я как бывший сыщик так же подумал, – улыбнулся агент. – Дело вот в чем: когда сидели мы в Николаевских казармах, много разговоров было о том, кто как воровал. Вроде бы все на одну колодку, а у каждого тем не менее свои приемы. Навроде клуба получилось: народ делился опытом, судил-рядил…

– Ну-ну…

– И вот время от времени стал я слышать одну и ту же фразу. Про Лукоморье.

– Про Лукоморье? – удивился питерец.

– Ага.

– И что говорили? В каком смысле?

– Смысл я понял не сразу, а когда сообразил, то и решил, что надо вам обязательно рассказать. Из разговоров следовало, что Лукоморье – это такое место, где можно продать любой краденый товар.

– Хм. А ты не спросил у своего работодателя, что за место?

– Спросил, однако ответа не получил.

– Скрывает Гаврила?

Форосков кивнул:

– Скрывает, и я его понимаю. Не все мы за ним знаем. А Лукоморье может вывести полицию на такие темные дела, что Гавриле Матвеевичу каторги не миновать. Вот он и помалкивает.

– Плохо, коли так, – констатировал сыщик. – Выходит, он тебе помогать не станет?

– Где-то поможет, но не во всем. Там, где в жертву пойдут другие, Канахистов их легко сдаст. А где его собственные дела, там будет скрытничать. Ну, хоть какая-то польза.

– Лукоморье, Лукоморье… – Алексей Николаевич взял Памятную книжку за 1907 год и стал ее листать. – Гостиница? Трактир? Клуб? Нет тут ничего похожего. Но ты правильно сделал, что рассказал. Я спрошу у Стефанова, он знает всю криминальную Москву. Вдруг догадается, где находится это самое Лукоморье? Ну, теперь иди. Помни, что твоя главная цель – банда Савоськи, и не отвлекайся на воров.

Василий Степанович не обманул ожиданий питерца. Когда он услышал о загадочном месте, куда можно сдать любой товар, то очень заинтересовался.

– Да-да, это воровская биржа. Я знал, что она существует, но так и не смог найти. Ею и воры пользуются, и бандиты, и сами железнодорожные служащие. Но все молчат, никто мне не проговорился.

– Форосков кое-что сумел подслушать, – сообщил Алексей Николаевич. – Такое место действительно есть, и дельцы называют его Лукоморьем.

– Вот как? И что это значит?

– Не вы у меня, а я у вас спрашиваю, как у знатока.

Стефанов задумался:

– Так-так… Клуба такого в городе нет. Номера? Трактирное заведение? Тоже не помню. – Вдруг он хлопнул себя по лбу: – Ах вот оно что!

– Василий Степанович, не томите душу.

– Живет в Хапиловке такой мутный человек, скупщик и пристанодержатель. Зовут его – Лука Морев. Ну, сообразили?

– Черт! Точно! – обрадовался коллежский советник. – А хозяйство его называют Лукоморьем. Ловко. Ну, пощупаем субчика. Может он являться маклером воровской биржи?

– Дайте подумать. Я арестовывал его дважды, в девятьсот третьем и девятьсот пятом. Оба раза пришлось отпустить за отсутствием доказательств. Он хитрый, а еще имеет лапу наверху.

– Ну а по внешним признакам подходит? Не сделаешь же биржу, если у тебя только домик в три окна.

– Признаки там интересные. – Василий Степанович даже потер руки от возбуждения. – За Измайловской земской больницей, на берегу Серебрянки, Морев построил целый складской городок. А записал его на чужое имя.

– Подставной владелец?

– Да, бывший военный лекарь, спивается потихоньку.

– Вы были там с обыском?

– Один раз. Впечатляет, скажу я вам. Большое хозяйство, окружено высоким забором, а внутри сторожа с собаками.

– И как это удается скрывать? – удивился Лыков.

– Да Лука и не скрывает. Фирма называется «Хапиловская контора по транспортировке кладей». Пьющий лекарь там будто бы хозяин, а Морев – директор-распорядитель.

– Что дал обыск?

– Ничего, – огорошил питерца москвич. – Каждый наличный товар оказался с документами. Квитанции, счета, талоны к ассигновкам – комар носа не подточит. Так мы и ушли ни с чем. А товару было чуть не на сто тысяч.

– Не помните, что именно там хранилось?

Стефанов напряг память:

– Кокс, хлопок, металлические изделия, мануфактура, даже литографический камень был. Большой ассортимент.

Алексей Николаевич заметил:

– Значит, Лука держит особую бухгалтерию для фабрикации фальшивых бумаг.

– Наверняка.

– Эти-то бухгалтера нам и нужны. Возьмем их за пищик, тогда Лукоморье пропало вместе с хозяином.

– А как мы их возьмем? – усомнился коллежский секретарь. – Бланки, штемпели, подписи от настоящих не отличить. Криминалистика еще не умеет распознавать подделки.

Лыков задумался, потом сказал:

– Люди там такие же, как и везде. Значит, их можно подловить: или на мошенничестве, или на прошлых грехах, или на капиталах, законность которых они не смогут доказать.

– Сначала их надо установить.

– Я не говорю, что будет легко, – согласился питерец. – Но по силам. Неужели не справимся? Хапиловка не Андроновка, там и наблюдение можно поставить.

Теперь задумался Стефанов:

– Если аккуратно, да новых осведомителей привлечь… Бухгалтерия у него наверняка сидит внутри. Два-три человека, опытных, еще один обязательно должен быть гравер. Но, даже если они прячутся за высоким забором, когда-то они должны выходить. В трактир по вечерам или в баню в субботу.

– И еще соображение, Василий Степанович. Ворам мы острастку дали, теперь на узле они долго не появятся. Сами железнодорожники продолжат хищничать, пока начальство их не заменит. И остается кто?

– Бандиты.

– Правильно. Эти ничего другого, кроме как грабить, не умеют. И на них у полиции управы пока нет. Их не выследишь, как артели крючников. По вашим собственным словам, непроницаемые недра. Однако у этих хорошо законспирированных людей есть слабое место…

– Конечно. Это сбыт.

– Он самый. Украсть – только полдела. Надо еще продать добычу. Куда пойдут с ней бандиты? В Лукоморье.

Москвич понял питерца сразу:

– Значит, наладив наблюдение в Хапиловке, мы узнаем клиентов черной биржи. А они сейчас все разбойники, поскольку воры сидят в Николаевских казармах. Легко сказать, да трудно сделать… – помолчав, вздохнул Стефанов. – Сыскная полиция деморализована, вот-вот разгонят ее чуть не целиком. Есть всего восемь человек, которых рвут на части. Большой город вытягивает из них последние силы. А тут круглосуточное наблюдение на неопределенный срок. Где взять людей на это?

Стефанов целый день беседовал со своими бывшими сослуживцами. Пособники Мойсеенко его не интересовали. Их всего дюжина, на каждого уже заведено дело, отставка этих людей лишь вопрос времени. А в МСП шестьдесят надзирателей. Правда, многие из них только числятся как уголовные сыщики, а прикомандированы к охранному отделению. Но почему не забрать их оттуда на время? И дополнить теми, кто готов служить честно. Ведь большая часть людей – так всегда и бывает – не белые и не черные, не герои и не злодеи. Они ведут себя сообразно обстоятельствам.

В кабинете начальника МСП состоялось совещание. Присутствовали Стефанов, Лыков, а еще Воеводин. Сам чиновник охранки, он временно командовал сыскной частью. И считал дни, когда ему разрешат вернуться обратно.

Открыл совещание Лыков и огорошил москвичей новостью:

– Принято решение о новом начальнике МСП. Григорий Васильевич, кончится скоро ваша каторга.

– Кто? Кто придет? – загалдели москвичи.

– Надворный советник Кошко.

– Не знаем такого.

Лыков пояснил:

– Это помощник начальника ПСП Филиппова. А прежде заведовал рижским сыскным отделением.

– Рижским? Тем самым?

Московичи насторожились. В дни восстания рижская полиция отличилась: применяли пытки в тюрьме, это дошло до газетчиков. Были даже запросы в Государственную думу. Рижан обвиняли в зверском обращении с арестованными. И вот человек оттуда приедет в Первопрестольную. Вдруг он захочет завести здесь свои порядки?

Питерец запротестовал:

– Нет-нет, не подумайте! Я знаю Аркадия Францевича пять лет, мы познакомились еще в Лифляндии. К истории с пытками он отношения не имеет. И вообще человек штучный.

– А кто градоначальником станет? – хитро прищурился Воеводин.

– Рассматривают две кандидатуры: Климовича и Андрианова.

– Лучше Климовича, он город знает.

– Я бы и сам выбрал его, – вздохнул Лыков. – Но Евгений Константинович только полковник. Придется его в генералы производить, а кто на это пойдет? Если он полковник без году неделя…

– А кто такой Андрианов? – продолжили расспросы местные.

– Человек бесцветный, зато генерал. Служит судьей Петербургского военно-окружного суда. А до того год состоял у вас в Московском суде. Вспомнили?

– Юрист, стало быть? Ну-ну.

Когда собеседники успокоились, Алексей Николаевич сказал исполняющему обязанности:

– Григорий Васильевич, нам нужны люди. Давайте сейчас подумаем, кого из сыскных надзирателей можно оставить в кадре. У вас есть уже прикидки?

– Есть, – ответил Воеводин. – А Василий Степанович мне поможет. Итак… – Он надел очки, взял список: – Братья Кайнихины пусть идут вон! И Ботнев Гаврила со Степой Соллогубом тоже.

– Первые в части негодяи, – подтвердил Стефанов.

– Далее. Марковкин, Кноль, Габоев – опять на выход. Согласны?

– Жулики, гнать их поганой метлой.

– Дальше. Роговского можно было бы еще испытать, но он подал рапорт. Переводится в околоточные надзиратели.

– Ну и черт с ним, – так же неприязненно прокомментировал коллежский секретарь.

– Так, это были нечистые. Я уж не говорю про Риске, Рагина и прочую шваль. Теперь чистые. Бояру, конечно, замены нет, стол приводов остается за ним. Также, на мой взгляд, могут продолжить службу следующие лица: Оппель, Федоров, Елоев, оба Никитиных – Василий и Федор, Королев и Филаретов. Насчет Финикова и Дубельта я бы еще подумал.

– Оставить обоих, – высказался Стефанов и пояснил: – Не забывайте, что большинство надзирателей пришли всего год назад, когда увеличили штаты. А прежних, опытных, раз-два и обчелся. Фиников с Дубельтом из их числа. И люди… приспособленцы, конечно, но не мерзавцы. Такими не разбрасываются, особенно сейчас.

В конце концов начальники поладили. К восьми проверенным добавилось еще девять человек, а это уже костяк. Сыщики повторили прием и поселили двух надзирателей, Финикова и Оппеля, в Измайловской земской больнице. Им выделили комнатку окнами на склады, дали морские бинокли и велели осторожно вести наблюдение. Для персонала придумали легенду, что это богатенькие симулянты, которым нужно отмазаться от воинской повинности.

Надзиратели сидели неделю и записывали все, что видели. Приходилось маскироваться, чтобы остаться незамеченными. По ночам юркий Фиников прохаживался вдоль забора, подслушивал и подсматривал. Он быстро нашел общий язык со сторожами, угощал их папиросами, а по вечерам звал в палату. Там на пару с Оппелем они подпаивали караульщиков и ловко их расспрашивали. Роль бездельников, прячущихся от армии, так удалась сыщикам, что к ним даже явился околоточный. И потребовал взятку за то, что оставит в тайне их мошенничество. Ему посоветовали идти к черту. Докторам давно заплачено, и они напишут нужные бумажки. Служивый удалился ни с чем, крайне расстроенный.

Ушлые ребята вошли в роль. Они дерзко нарушали режим, пели по вечерам в палате непристойные песни, щипали за филейные части сестер милосердия. Все, как полагается в таких случаях. И получили блестящие результаты.

Во-первых, однажды Фиников увидел трех толстячков, которые гуськом прошли мимо него с узелками и вениками. Приятель-караульщик пояснил, что это бухгалтеры. Они живут у Луки Фомича в отдельном флигеле, из которого никогда не выходят. Только по субботам им разрешают наведаться в баню, а потом в трактир.

Во-вторых, тот же караульщик, хлебнув однажды вечером водки больше обычного, сомлел. И проговорился, что следующей ночью они ждут большого прихода товара. Банда Хрипатого-Хотьковского готовит налет на станцию в Митьково. Туда завезли дорогой опоек[24], есть чем поживиться.

Сергей Базякин по кличке Хрипатый и Леонид Забалдуев по кличке Хотьковский были известные бандиты. Стояли они в Новой Деревне, куда без батальона пехоты лучше не соваться. А тут вся банда идет на вылазку. Это был удобный случай расправиться с ней. И сыщики решили, что пора заканчивать спектакль.

Следующей ночью Лыков в тужурке железнодорожного сторожа стоял у ворот, что со стороны Новой Алексеевской. Он был напряжен, но старался не подавать виду. Для полноты образа сыщик прополоскал горло водкой и теперь жалел, что не выпил ее…

В ворота пролез крепкий малый, руки он держал в карманах. Увидев новое лицо, парень растерялся:

– Эта… А где Прошка?

– Допился твой Прошка, – сердито ответил Лыков. – Под слабосильный[25] паровоз попал. Сотрясение ребер.

– Когда попал?

– Два часа назад. Теперь вот меня дернули не в очередь, язви его в душу анафема!

– А… Он тебе ничего не передавал?

Лыков молча протянул руку. Детина что-то сунул ему в ладонь и негромко свистнул. Алексей Николаевич повернулся и двинул вдоль забора. В ворота зашли сразу человек двадцать, с тремя подводами. Коллежский советник развернул бумажку: пятерка. Ну-ну…

Оставив одного человека у ворот, бандиты направились к пакгаузам. Дав им удалиться, питерец подошел к стремщику.

– Закурить будет?

– Свои надо…

Бандит не договорил: от сильного удара в переносицу он полетел кубарем. Из темноты выскочили Ксаверьев с Бишовцем, подхватили тело и уволокли прочь.

Теперь оставалось ждать. У складов расположилась засада. Возглавлял ее подполковник Запасов, а в помощники он взял вахмистра Деримедведя. Ворота прикрывали сыщики; вместе с Лыковым их было шестеро. Ну? Что там так тихо?

Залп грянул неожиданно, и сразу началась густая стрельба.

– Приготовились! – скомандовал коллежский советник.

Топот ног нарастал, на них бежала целая толпа. Когда бегущие приблизились, полицейские открыли прицельный огонь. Тут же упало несколько человек. Бандиты заметались, закричали, как зайцы. Но самые смелые ответили из револьверов и продолжили атаку. Они напирали тараном. Почему их так много? Неужели жандармы никого не подстрелили?

Лыков понимал, что ворота не удержать, если дать слабину. Хотелось отскочить, уйти с дороги бандитов, но тогда засада насмарку. Он усилием воли заставил себя остаться на позиции. Свалил одного, затем, почти в упор, второго. Рядом палили и другие сыщики. Кто-то, кажется, сдрейфил и метнулся за угол. Но прорваться хотьковским не дали. У ворот началась куча– мала, и через минуту все было кончено.

Лыков расстрелял обойму, в исступлении схватил одного противника за горло и начал охаживать по голове пустым «браунингом». Сыщика обуяла дикая злость вперемешку со страхом, такое случалось с ним давным-давно, еще на Русско-турецкой войне. Тут его руку перехватили, и Стефанов сказал будничным голосом:

– Хватит, Алексей Николаич. Успокойтесь. Никто не ушел.

Лыков бросил пленного, и тот повалился без чувств. Питерец огляделся, с трудом приходя в себя. Всюду лежали тела. Сыщики по одному приводили задержанных и ставили их на колени вдоль забора. Откуда-то выскочил возбужденный Запасов:

– Все целы?

– Вроде все, – ответил Бишовец, на вид тоже ошарашенный.

Алексей Николаевич закричал на подполковника сиплым голосом:

– Откуда их столько? Вы спали там, что ли? Зашли двадцать человек, а обратно летели чуть не тридцать!

– Так и есть. Банда разделилась, другая часть проникла с Митьковской, – объяснил Дмитрий Иннокентьевич. – Много их, чертей! У нас одного тяжело ранили, а Деримедведю шинель в трех местах прострелили.

На этих словах появился вахмистр. Он был в одном мундире, а в руках держал продырявленную шинель и бранился:

– Вот мерехлюндия! Придется в штопку отдавать.

С ним пришли железнодорожные жандармы и привели пятерых пленных. Их добавили к остальным, получилось двенадцать человек! Восьмерых убили сыщики, и примерно столько же – «чугунки». Другие разбежались. Искать их ночью на огромной станции было бессмысленно. Да и дело сделано: нападение отбито, банда разгромлена.

Среди убитых опознали Леньку Хотьковского. Серега Хрипатый исчез. Уже утром полиция устроила в Новой Деревне повальный обыск и нашла притон, в котором пряталась банда. Обнаружили ящик револьверов, кассу с тремя тысячами рублей, а во дворе – свежеразрытую землю. Копнули и извлекли труп мужчины с ножевыми ранениями. Из бежавших со станции не задержали никого. Похоже, они рванули прочь из города. Банда, несколько лет наводившая ужас на Москву, перестала существовать.

Глава 9

Загадки черной биржи

А коллежский советник ранним утром в тот же день участвовал в разгроме Лукоморья. Сыщики ворвались внезапно. Помогли «симулянты» Фиников и Оппель, которые сняли часовых, по-приятельски открывших им ворота. В первую очередь были арестованы бухгалтеры, обитавшие в особом флигеле. Их взяли спящими. В комнате все столы были завалены штемпелями, фирменными бланками, прейскурантами, накладными со следами исправлений. Лыкова поразила техническая оснащенность фабрики подделок. На столах красовались две пишущие машинки – американская «ундервуд» и немецкая «мигнон». Рядом стоял арифмометр Однера. У сыщика в Нефедьевке управляющий Титус по старинке гонял на счетах костяшки, а тут…

Сам Лука Фомич Морев изображал невинность, но его слушать не стали: оприходовали в одиночку губернской тюрьмы в Малых Каменщиках.

Алексей Николаевич с интересом осмотрел вместительные склады черной биржи. Чего там только не хранилось! Вероятно, часть товаров имела законное происхождение. Ведь были же у «Хапиловской конторы по транспортировке кладей» и легальные клиенты. Полиции предстояло разобраться со всем этим.

Внимание сыщика привлекли тщательно укупоренные большие ящики. На них было выжжено: «Акционерное общество русских аккумуляторных заводов «Тюдор». Рядом высился штабель тары побольше, с надписью «Товарищество аппретуры В.А. Дислена». Аккумуляторы, скорее всего, были автомобильные: товар дорогой и неликвидный. А зачем Луке аппретура? Это же стригальные и ворсовальные машины, их просто так не продашь.

Много интересного оказалось на складах. Бензин из Грозного, латунь и алюминий, сафьяновые кожи, ростовские папиросы. Нашлись и каракуль со швейными машинками, захваченные недавно бандой Савоськи на Николаевской улице. Не было только серебра в слитках, самой ценной части добычи.

В дальнем сарае обнаружили большую партию китайского чая. Законный товар или тоже краденый? О хищениях чая Стефанов никогда не говорил. Как, впрочем, и о хищениях стригальных машин и аккумуляторов. Василий Степанович руководил обыском в Новой Деревне, и расспросить его сейчас Лыков не мог. Но ассортимент товаров в Лукоморье вызывал много вопросов.

Немного поспав, в одиннадцать утра коллежский советник уже допрашивал арестованных ночью хотьковских. Ребят сильно помяли, вид у них был неказистый. Алексей Николаевич надеялся кого-нибудь разговорить, чтобы узнать про серебро. Первые двое признаваться отказались и назвались явно вымышленными именами. Третий объявил, что его зовут Федор Седачев, он коренной андроновец. Работал слесарем в насекальном цехе, затем «помазком» в паровозном депо Курско-Нижегородской дороги, но ушел оттуда в бандиты полтора года назад.

– Почему ушел? Легкой жизни захотелось?

– Ага. Вы, ваше высокоблагородие, хоть знаете, кто такой «помазок»?

– Нет. Расскажи.

Седачев оживился:

– Так называют слесарей, которые смазывают паровозные двигатели. С утра до вечера ты весь в этой дряни. И сам пахнешь, как паровик, – керосином и олеонафтом.

– Олеонафтом?

– Это смазочное масло, его из кавказской нефти делают. Жалованья за такую работу дают двадцать рублей в месяц.

– Ну и что? – нахмурился сыщик. – В Москве столько получают городовые. Да еще платят из них за квартиру. А ты в своем доме живешь – неужели не хватало?

Налетчик стал горячиться:

– Разве можно за такой ад столь мало платить? Ведь я год после увольнения вонял. Год!

Он понюхал свой рукав и ругнулся.

– Вот и сейчас еще кажется мне, что олеонафт из меня не вышел. Вся банда смеялась. А у Хотьковского я за один разбой больше получал, чем в депо за месяц. Ну?

– Что «ну»? – в тон бандиту ответил Лыков. – Значит, в бандиты ты перевелся из экономических соображений?

– Чего?

– Ну, от трудной жизни?

– А то как же! Не пустили меня в машинисты, вот и сломали судьбу. Машинисты, ваше высокоблагородие, по две тыщи в год загребают. С внеокладными, конечно.[26] Им даже квартирные дают. Ходят во всем чистом – короли! А меня не пустили.

– Почему?

– Да это… – Арестованный смутился. – Я мастеру в ухо дал. По пьяной лавочке, так вышло, не хотел я.

– Ладно, Федор. Ясно, что ты жертва проклятого деспотического режима…

– Чего?

– Ну, все кругом виноваты в тяжелой твоей жизни, кроме тебя самого.

– Так и есть! – обрадовался Седачев. – Вот вы сразу меня поняли.

– Скажи, а чей труп мы откопали во дворе? Доктор сказал, что этого человека зарезали неделю назад примерно.

– А, это начальник тракции[27] с Виндавской железки.

– Хм. А за что вы его?

– Тугарин Змей приказал, мы исполнили.

– Тугарин Змей? – насторожился сыщик. – Кто это?

– Да есть такой. Я и сам толком не знаю. Но вроде как над железными дорогами он главный.

– В каком смысле? Он начальник дорог?

Парень прыснул:

– Нет же! Он бандит, как и мы. Только главный.

– «Иван»?

Седачев задумался:

– «Иванов» в одной нашей хевре двое было: Серега Хрипатый да Ленька Хотьковский. Нет, повыше берите.

– Но кто выше «ивана»? – удивился Лыков. – «Иван Иваныч»? Я уж двадцать лет про таких не слышал.

«Иваном Ивановичем» раньше называли королей преступного мира, которым подчинялись все банды в городе. Но титул этот уже давно вышел из обихода.

– Подумать надо, – добросовестно стал рассуждать арестованный. – Серега с Ленькой такие люди были – оторви да брось. Никому не подчинялись. Атаманы первый сорт: и в тюрьме сидели, и с каторги бежали.

– А Тугарин Змей им приказал, и они подчинились?

– В хевре так говорили. Опять же, он наводку давал. В каком вагоне что лежит, когда и куда груз отправят, как его сторожат.

– На какой дороге, на Московско-Казанской?

Тут бандит удивил сыщика:

– Нет. Тугарин Змей про все дороги знал.

– Про все?

– Так точно, про все. Их ведь у нас восемь?

– Восемь, – подтвердил Лыков.

– Я и говорю! Мы и Ярославско-Архангельскую грабили, и Брестскую, и Виндавскую. Про Николаевскую или там Казанскую и говорить нечего: как у себя дома хозяйничали.

Алексей Николаевич весьма заинтересовался новым фигурантом. Наводчик? Нет, тут другой масштаб. Он дает команду убить крупного железнодорожного чиновника, и гордые андроновские «иваны» выполняют приказ. Следовало подробнее выяснить про загадочного Змея. Но Седачев ничего больше сказать не смог, он был рядовой бандит.

– За что хоть прикололи начальника тракции?

– Не моего ума дело, ваше высокоблагородие.

Тогда Лыков заговорил о другом:

– Скажи, а чай вы тоже громили?

– А то как же! Любимый наш товар после табака. Он же дорогой, а весит мало.

– Много брали?

– Да вестимо.

– А еще мы тут на черной бирже аккумуляторы нашли и аппретурные машины. Не ваши?

Бандит растерялся:

– Я, ваше высокоблагородие, и слов-то таких не знаю.

Алексей Николаевич вернул арестованного в камеру и пошел искать Стефанова. Оказалось, что тот опять в постели у себя на квартире. Ночные перестрелки подорвали его и без того шаткое здоровье. Лыков поехал на Ольгинскую.

– Василий Степанович, – начал он с порога, – а кто такой Тугарин Змей?

Москвич опешил:

– Где вы про него услышали?

Лыков рассказал. Коллежский секретарь почесал лысеющую голову:

– Очень интересно. Про все дороги знает? Где что ценное лежит, когда вывозить станут. Как это возможно? Дороги сами-то про себя этого не знают, там путаница не приведи господь. Бардак творится на русских железных дорогах. И обмениваются сведениями друг с дружкой они крайне неохотно. Каждый сам за себя. А тут вдруг кто-то располагает полными данными. Восемь чугунок сходятся в Первопрестольной, и он видит их насквозь. Раньше такого за Ефимом Вавиловичем не водилось.

– Так он вам известен? – обрадовался питерец.

– Есть такой человек, и по калибру подходит. Он считался «иваном» еще в тысяча восемьсот девяносто пятом году. И тогда уже специализировался на железнодорожных грабежах. Но порядку в стране тогда было не в пример больше, и его поймали. Зовут Тугаринов Ефим Вавилович.

– И где он сейчас?

– Я в то время служил простым околоточным. Краем только участвовал в дознании. Поэтому знаю немного, – пояснил Стефанов. – Но в девятьсот первом году Тугаринова приговорили к бессрочной каторге и услали на Сахалин. А когда началась война и туда пришли японцы, я слышал, что он исчез.

– Странно. Каторжных сразу эвакуировали на материк. Часть осталась воевать, из них сформировали команды. Но то были поселенцы, а не каторжане.

– Война, вторжение… Что там творилось, мы с вами не знаем. Начальство потом отрапортовало, что вывезли всех. А на самом деле как было? То-то.

Лыков согласился. Сыщики договорились, что обратника[28] надо взять на особый контроль. Расспросить о нем всех арестованных по делу о железнодорожных кражах – и воров, и бандитов. Нацелить агентуру. Запросить Главное тюремное управление, что там случилось на Сахалине. Разыскать в судебном архиве дело Тугаринова, найти его родню, подельников, укрывателей и скупщиков. Ведь десять лет назад он куда-то девал награбленное. Всю эту работу Василий Степанович взял на себя.

Затем Лыков рассказал о Лукоморье. Что обнаружил там запасы чая, судя по всему краденого. А чаеторговцы почему-то молчат. Кроме того, нашлись аккумуляторы и ворсовально-стригальные станки, товар неликвидный и дорогой. Откуда они взялись? Это законные операции «Хапиловской конторы по транспортировке кладей»? Или добыча не вскрытых еще бандитских налетов? Следовало расспросить поставщиков, куда и кому они послали эти грузы. Найти концы их на товарных станциях. Отыскать покупателей, страховщиков, артельщиков по доставке. Эту часть дознания Алексей Николаевич взял на себя. Договорились, что питерцу станет помогать заведующий столом розыска Гревцов, опытный сыщик, хорошо знающий город. Как и Стефанов, он происходил из крестьян, но с двумя классами образования смог сдать экзамен на классный чин. Упорный!

Затем коллежский советник заговорил о других находках в Лукоморье. Как только он сказал, что нашлись швейные машинки и каракуль, а серебра нигде нет, Стефанов сразу перебил начальника:

– Я знаю, где его искать.

– Где?

– В Теплых рядах, в Николаевской линии есть магазин торгового дома «Захарова И.В. сыновья». Торгуют ювелирными украшениями и просто золотом и серебром в слитках.

– Ну и что? Или они не честные купцы, а?..

– Честные, по крайней мере с виду. Папаша их, Иван Васильевич, был вполне порядочный, наследники – Сергей и Василий – тоже ни в чем таком не замечены. Работают в основном церковную утварь. Но у них в Большом Строченовом переулке имеется ювелирная фабрика. И я получал сигналы, что там не все чисто.

– Приказчики мухлюют за спиной хозяев?

– Да. Иван Васильич сам за всем приглядывал, баловства не допускал. Но старик помер десять лет назад, а дело с тех пор разрослось. Сыновья фабрику поручили исполнительному директору. Вот он нас и интересует. Фамилия его Зазодзинский, зовут Болеслав Теодорович.

– Поляк?

– Первосортный.

– Откуда вы все знаете, Василий Степанович? – искренне восхитился Лыков. – Мало ли в Москве ювелирных фабрик?

– Поехали к Бухману, нужно постановление на обыск.

Судебный следователь выслушал коллежского секретаря и без проволочек подписал необходимые бумаги. Сыщики явились в Большой Строченов переулок и перерыли всю фабрику. Благо она оказалась небольшой. Директор изошел злостью, таскался за сыскными по пятам и критиковал каждый их шаг. Однако ничего подозрительного найти не удалось. Слитки серебра на складе имелись, но и вес, и производитель на них значились иные.

Пока шел обыск, Лыков увидел, что один из мастеров пристально на него смотрит. Он едва заметно кивнул и вышел на двор. Через минуту человек появился возле него, вынул папиросу и попросил огня. Коллежский советник, сам не куривший, всегда носил с собой коробок спичек. Мало ли что? Он протянул коробок, мастер прикурил, вернул спички и тихо сказал:

– Не там ищете, надо в Яковлевском исправительном приюте.

Лыков тут же отошел в сторону. Он стоял на дворе, ждал, когда кончится бессмысленный обыск. Наконец надзиратели во главе со Стефановым вышли за ворота. Их со злорадным видом выпроваживал поляк.

– Будете знать, как подозревать честных людей! – сказал он полицейским на прощание.

Сердитый Василий Степанович залез в пролетку. Лыков подсел к нему и сообщил о словах мастера. Москвич еще больше нахмурился:

– Он имел в виду приют для нищих девочек?

– Не знаю. Сказал – Яковлевский.

– Понятно. Полное его название – Яковлевский ремесленный исправительный приют для нищих девочек. Находится на станции Болшево Ярославской дороги.

– И что?

– А то, Алексей Николаевич, что на самом деле это публичный дом, в котором богатые извращенцы склоняют к разврату малолетних. Едем опять к следователю.

Бухман снова выслушал сыщика и спросил:

– Это точно, что там бордель?

– Точно.

– А почему вы мне раньше о нем не рассказывали?

– Александр Павлович. Если я буду вам докладывать все, что знаю дурного о Москве, у вас ушами кровь пойдет.

Следователь покраснел, но упрямо возразил:

– Такие вещи я обязан знать. Это же совращение несовершеннолетних! Самое бессовестное преступление, хуже грабежей и убийств! Вы там только серебро будете искать? Нельзя ли разорить и сам притон?

Василий Степанович стал объяснять:

– Держат его поляки. Главным у них Годынский-Цвирко, директор-распорядитель Генерального общества французской ваксы.

– При чем тут вакса?

– Она для прикрытия. Не может же Годынский давать визитные карточки с надписью «сутенер». А сам Яковлевский приют паны используют уже давно. Место уединенное, не в Москве, а на окраине. Туда попадают девочки, которые нищенствуют на улице. Их обрабатывают, сулят деньги. Кто отказывается, тех не заставляют. А ведь в большом городе всегда есть извращенцы, которым нравятся именно дети. Удовольствие дорогое, так что обороты у панов изрядные.

– Вы знали и молчали, – упрекнул Бухман сыщика.

Тот вспылил:

– А что я мог сделать? Если им покровительствовал Мойсеенко. Службы лишиться? Так я ее и лишился, если помните.

– Хорошо, я не прав, прошу меня извинить. Но сейчас-то можно уничтожить лавочку?

Сыщик ответил уже другим тоном:

– Сам об этом давно мечтаю. Думаю, время пришло. Однако необходима внезапность. Поедете с нами, Александр Павлович? Увидите все своими глазами.

Но Бухман отказался, сославшись на дела. Выписал постановление и пожелал на этот раз успеха.

Сыщикам повезло. Благодаря опыту Стефанова они ворвались в притон внезапно и застали там клиентов. Две девочки – одной на вид было лет одиннадцать, а второй не больше девяти – оказались в компании взрослых мужчин. Все были голые, на столах стояли бутылки с вином.

Видавшие виды сыщики не смогли сдержаться и начали избивать всех подряд – и посетителей, и обслугу. Начальники не стали им препятствовать.

Вскоре обнаружилось и серебро. Слитки лежали в дровяном сарае, маркировка на них совпадала с той, что была на похищенных.

Когда находки доставили в главный корпус, Лыков вывел из толпы задержанных лощеного поляка. Втолкнул его в комнату смотрителя, где уже сидел Стефанов.

– Годынский-Цвирко?

– Да. Я…

Питерец без замаха ударил сутенера по ухоженной физиономии.

– Ой! Я подам жалобу в прокурорский надзор!

Тут подскочил Стефанов и добавил пану от себя.

– Ой! Ой!

– Посмотри на эти чушки, скотина, – грозно заявил Лыков. – Это твой смертный приговор.

– Какой еще смертный приговор? Я их впервые вижу, скажите сначала, что это такое.

Сыщики заранее распределили между собой роли. Поэтому Стефанов начал:

– Врать и отпираться бесполезно.

– Вы все так говорите! Меня арестовали, когда я пил вино с девочками. Вот за это и судите. Я даже сподни[29] не снял!

– Пан Зазодзинский уже выдал тебя с потрохами, дурак. Это он сообщил нам про слитки.

– Не знаю никакого Зазодзинского, – продолжал упорствовать Годынский.

– Зато он тебя хорошо знает. А про смертный приговор господин коллежский советник не шутил. Серебро это похищено с Николаевской железной дороги… Казенной! Соображаешь?

Тут сыщик слукавил: ограбленный поезд принадлежал частной дороге фон Мекка. Но требовалось как следует напугать пана.

– Так вот, – подхватил Алексей Николаевич. – При налете был застрелен обер-кондуктор Гайдамович. Государственный служащий при исполнении обязанностей. Он пытался предупредить полицию, и бандиты убили его в спину.

– Ну и что? Я здесь при чем? Я торгую ваксой, ну еще и девочками, пусть.

– Ты взял слитки на хранение, идиот. А Москва все еще находится на положении усиленной охраны. Забыл про это? Те, кто грабил поезд, совершили преступление, которое карается виселицей.

Пан побледнел:

– Ничего не понимаю. Почему виселицей?

– Сказал же: убийство государственного служащего в местности, находящейся на положении усиленной охраны. Всем причастным грозит смертная казнь.

– А я-то как с ними связан?

Лыков вынул карманное издание Уложения о наказаниях и дал поляку прочитать ту же самую статью, которой он пугал Канахистова.

– Ну, теперь понял? Тот, кто принимал заведомо краденное, наказывается как член шайки. В твоем случае петлей.

На Годынского-Цвирко цитата произвела должное впечатление. Он разинул рот, перечитал статью еще раз, потом посмотрел на выходные данные – не подделали ли сыщики книгу. Получалось, что они правы.

Пан затравленно огляделся и уставился на питерца:

– Скажите, ваша фамилия Лыков?

– Да.

– То правда, что сам Столыпин приказал вам очистить Москву?

Сыщик показал Годынскому свой открытый лист. Тот увидел подпись премьер-министра и окончательно смешался. Алексей Николаевич добавил:

– На словах он велел пленных не брать.

– Пленных… Вы и не берете! На станциях Казанской дороги два подряд ограбления пресечены полицией. Счет убитым револьверцам[30] идет на десятки. Я… Как это по-русски? Влип?

– По самую эспаньолку.

Поляк машинально дернул себя за бородку, подумал и сказал:

– Если я отдам вам Савоську, это облегчит мою участь?

– Обязательно, – уверил его Алексей Николаевич. – Где и когда вы встречаетесь?

– Откуда вы знаете, что мы должны встретиться? То правда. Завтра в полночь Савоська придет ко мне за деньгами. Я продал слитки и получил за них оплату.

– Кому продали? – тут же встрял Стефанов.

– Варшавским ювелирам, – перевел на него взгляд Годынский-Цвирко. – Я назову все фамилии, только не надо петли.

– Где назначена ваша встреча с атаманом? – опять заговорил Лыков.

– В номерах «Ницца» у Никитских ворот.

– Завтра в полночь в «Ницце», – повторил коллежский советник. – Ну что же. Это дает вам шанс уцелеть. Прокурор непременно учтет. Но если обманули, пеняйте на себя.

– Клянусь Маткой Боской Ченстоховской!

– Сдать Савоську недостаточно, – грозно свел брови Василий Степанович. – Мы так и так взяли бы его со дня на день. Теперь расскажите, как вы платили московской полиции за покровительство. Я имею в виду проституцию. Кому, когда, сколько. Лично Мойсеенко давали или как?

Пан тут же стал признаваться. Оказалось, что деньги он вручал Соллогубу. Пару раз взял Дещинский. Но передавали ли они эти суммы начальнику МСП, сутенеру было неизвестно.

Полиция начала готовить засаду. Взять самого Савоську! Убийца-рецидивист, его подвигов хватит на два смертных приговора. Такому терять нечего, он будет биться до последнего. Лыков подумал-подумал и решил лично возглавить арестную команду.

Атаман оказался осторожным и сначала подослал своего человека. Рябой парень постучал в номер к поляку, приоткрыл дверь, сунул голову и сказал:

– Ну?

– Что еще за ну? – возмутился Годынский-Цвирко. Он был весь на нервах, и это бросалось в глаза.

– Все тихо?

– Слушай, хлоп! Я с такими говорить не привык. Где твой маршалок? Я буду с ним говорить, не с тобой.

– А ты че такой дерганый?

Парень почуял неладное и продолжал разглядывать сутенера. Но тот наконец взял себя в руки:

– Полиция была в приюте, в Болшево, помнишь?

– И че?

– Ниче! Рейнбота нет, Мойсеенко нет. Все плохо. Я едва откупился. Скажи Савоське, что я уезжаю из Москвы. Пусть забирает деньги, и мы в расчете.

Рябой смотрел на поляка некоторое время, потом, не прощаясь, удалился. Лыков стоял за шкафом и думал: придет главарь или нет? Что ему скажет разведчик?

Прошло десять томительных минут. Сыщики застыли, боясь пошевелиться. Наконец в коридоре послышались шаги, и вошел человек.

– Вацлав, что еще за новости? Говорят, ты хочешь уехать?

– Хочу. Все в Москве скурвилось. Возьми деньги, там, на бюро, и простимся.

Атаман сделал три шага и оказался у Лыкова на мушке. Алексей Николаевич чуть не выстрелил. Столько крови на этой мрази! Но опять вспомнил свое обещание Трусевичу. Эх… Он бесшумно приблизился и врезал Савоське сверху кулаком левее темечка. Тот повалился как сноп.

– Я так боялся… – прошептал поляк, глядя на распластавшееся тело. – Он сейчас встанет, Савоська очень сильный. Зовите скорее… Как это по-русски? Подмогу.

Из-за ширмы появились Гревцов с Ксаверьевым и начали связывать Савоську; тот был без сознания. Сыщики извлекли из его карманов револьвер и нож. Лыков взял «ивана» за ремень и вытащил в коридор. Голова арестованного волочилась по полу. Лыков спустился на первый этаж, нарочно пересчитав его затылком все ступени. Внизу сидел рябой парень, он был уже в наручниках. Баста!

Ликвидация за три дня двух известных банд наделала переполоху в преступной среде. Осведомители сообщили: уголовные в панике. Прошел слух, что в город приехал из столицы сыщик, фамилия ему Лыков. У сыщика приказ от самого царя перебить всех, кто грабит чугунку. Из заметных фигур на свободе остался только Иван Вшивкин, который обирал станцию Рязанско-Уральской дороги в Даниловке. Вшивкин срочно бежал в родную деревню в Каширском уезде.

Однако Лыков не собирался никого отпускать. Атаман грабил дорогу? Грабил. Пусть теперь ответит. Сыщик выехал в Каширу. Он выпросил себе у Запасова в помощники Деримедведя. Можно было, конечно, телеграфировать исправнику и поручить задержание ему. Но полиция на местах не всегда на уровне. Благово говорил своему ученику: хочешь, чтобы было хорошо, – сделай сам.

Атаман был родом из села Каменка Спас-Журавенской волости. Приезжие взяли урядника и отправились в дом Вшивкина средь бела дня. Куда он денется? Верхом, что ли, ускачет? Кругом поля, далеко не уйдет. Главарь тоже это понимал. Наслушавшись рассказов о том, что Лыков пленных не берет, он выбросил оружие в окно и вышел с поднятыми руками:

– Не стреляйте, я сдаюсь!

Коллежский советник был доволен, а Деримедведь – нет.

– Что за народ пошел, – возмущался вахмистр. – Сразу руки в гору, никакой амбиции. Вот мы, бывало…

– Что бывало? – заинтересовался Лыков. – Ты до службы в жандармах бандитом, что ли, был?

– Нет, какой из меня бандит, – смутился вахмистр. – Я так…

– Да? А что у тебя за присказка странная – мерехлюндия?

– Слово нравится.

– Ты хоть знаешь, что оно означает?

Жандарм покосился на начальство:

– Кислое настроение?

– Правильно. Навроде ипохондрии.

– Вот тоже хорошее слово, – обрадовался Деримедведь. И тут же подтолкнул арестованного в спину: – Шевели ногами, ипохондрия!

В результате в руках у полиции оказались два главаря и множество рядовых бандитов. А еще куча воров в Николаевских казармах! На железке тишина, народ ходит чуть не строевым шагом, за последнюю неделю ни одной кражи. Можно дописывать акт дознания и возвращаться в Петербург. В Москве скоро появится новое начальство, в том числе и в сыскной полиции. Кошко доведет дело до конца, можно не сомневаться.

Словно в подтверждение мыслей Алексея Николаевича Мойсеенко вернул бриллиант доверенному крестьянина Романова, который нашел камень. Новые ветры дули в Москве, сметая старую труху.

Лыков получил телеграмму от директора Департамента полиции. Тот требовал закругляться: в Петербурге дел полно. Конечно, он был прав. Единственное, что беспокоило Лыкова, – это ящики с чаем в Лукоморье. Почему чаеторговцы молчат? А еще эти аккумуляторы со станками. Быстренько разберусь с ними и уеду, решил сыщик. Он соскучился по Ольге, по Павлуке. Сын собрался жениться, а папаша застрял в командировке. Домой, скоро домой…

Ах да! Еще надо поймать Тугарина Змея. Тогда на дорогах точно станет спокойно. Ишь, нашелся «Иван Иванович». Последним таким был Лобов, король уголовного Санкт-Петербурга. Но с тех пор прошло двадцать пять лет. «Иванов» в России меньше не стало. Эту поганую породу, штаб-офицеров фартовой табели о рангах, сыщик ненавидел. Надо изловить змеюку, сделать подарок Аркадию Францевичу Кошко: бери тепленького на память о Лыкове!

Глава 10

Разговор с фон Мекком

Легко сказать – изловить Тугарина Змея. А как? Сначала требовалось понять, может ли один человек, да еще не служащий на чугунке, знать все о ее оборотах. Лыков понял, что ему нужны профессиональные сведения. Недолго думая, он телефонировал фон Мекку и напросился на лекцию по железнодорожному делу.

Магнат пригласил его домой. Он жил в скромном двухэтажном особняке на Пречистенке, там же и работал, а на Рязанскую улицу в правление приезжал не каждый день. Кабинет хозяина поразил сыщика. На стене висела огромная карта всех железных дорог России. По углам под стеклянными колпаками стояли модели паровозов. И кипы бумаг громоздились на письменном столе, аккуратно разложенные по темам.

– Николай Карлович, это правда, что вы начали свою карьеру с кочегара?

– Правда, Алексей Николаевич. Когда я решил пойти в дело отца, то начал изучать его с низов. Пошуровал уголек в топку, да… Трудное дело, скажу вам. После меня повысили до помощника машиниста, а там уж и до машиниста.

– Что, и поезда водили? – уточнил Лыков.

– Водил. Когда командуешь паровиком, а за тобой тысячи пудов железа и сотни людей, это такое чувство… Да-а… А закончил ознакомление с делом в должности начальника станции. Когда меня позвали в исполнительные директора, я уж многое понимал.

– Очень хорошо, – констатировал сыщик. – Тогда просветите и меня.

Фон Мекк внимательно глянул на собеседника:

– Что именно вас интересует?

– Механизм перевозок. Как груз попадает на дорогу? Кто за него отвечает на разных стадиях? Где чья ответственность, кто платит за убытки? Какие документы отражают движение материальных ценностей? Какие служащие знают о ценностях? Для начала вот это.

– Любой железнодорожный агент знает о грузах или может узнать.

– Объясните сперва, кто такие эти агенты. У нас в сыскной так называют лишь вольнонаемных сотрудников. Хотя обыватели и журналисты огульно именуют агентами всех служащих полиции, что формально неправильно. Есть еще секретные агенты, то есть доносители. А у вас кто?

– Железнодорожными агентами называют всех служащих дороги, от начальника станции до последнего смазича, – пояснил фон Мекк. – Это официальный термин.

– И что, каждый, даже смазич, может узнать о грузах на дороге?

– Конечно, если служит на товарной станции. Путевой обходчик – нет, а он – да. Трудно ли подсмотреть, какой груз крючники затаскивают в вагон? Шел мимо и увидал, не надо даже усилий прилагать.

Лыков возразил:

– Подглядеть мимоходом сумеет всякий, кто шляется по станции, но это обрывочные сведения. А полные где взять? Кто знает обо всех грузах?

– Приемкой и отправкой товаров занимаются коммерческие агенты дороги. На каждой есть своя собственная коммерческая служба.

– Да, но такой агент тоже знает не все, а лишь про свой товар. А кто самый, как модно сейчас говорить, информированный?

– Начальник станции и товарный кассир, – тут же ответил фон Мекк. – Эти двое ведут полный учет поступающих и отправляемых кладей.

– А как все выглядит в последовательности? Как груз впервые попадает на железную дорогу?

– Через станционные ворота, – усмехнулся Николай Карлович. – Или приезжает на поезде со станции отправления.

– Давайте о том, что въехал в ваши ворота, – подхватил сыщик. – Кто его привез, где сложил, как передал на вашу ответственность и какие бумаги это отразили?

– Привез грузоотправитель…

– А это кто? Заводчик-мануфактурист?

– Нет, комиссионер. Наши предприятия, которые сделали ситец или миткаль, сами в Сибирь или на Кавказ его не продают. Для этого существуют торговые дома или посредники-комиссионеры. Вот они, купив готовый товар, к примеру, на Реутовской мануфактуре, привозят его ко мне на станцию Москва-Товарная-Вторая.

– Ага. Ломовики въехали в ворота, и что дальше?

– Дальше грузоотправитель ищет моего агента и оговаривает с ним условия отправки. На российских дорогах есть два вида грузов: малой скорости и большой.

Лыков взялся за карандаш:

– Когда я был в отставке и торговал лесом, то знал разницу. Но теперь уже забыл. Напомните, пожалуйста, суть.

Фон Мекк объяснил:

– Грузы малой скорости отправляются со станции в течение двух суток со времени поступления. Плюс даются сутки, чтобы они проехали каждые сто двадцать верст расстояния до пункта назначения. Еще сутки отведены на каждый переход вагона с одной дороги на другую. Естественно, тариф за такую перевозку будет ниже. А грузы большой скорости должны быть отправлены со станции на следующий день после прибытия и в сутки проделывать двести пятьдесят верст. Тариф для них выше примерно вдвое.

– И так на самом деле?

– Нет, конечно, – нахмурился председатель правления. – В действительности есть очередь к отправке, и иногда вагон приходится ждать неделю и больше.

– Очередь можно ускорить? Например, заплатив сверх тарифа?

– Запрещено законом. Все грузы отправляются в том порядке, в каком прибыли на станцию.

– Значит, они лежат на платформах и в пакгаузах, дожидаясь своего часа, – констатировал сыщик, черкая в блокноте. – Где именно?

– На каждой товарной станции есть две платформы: для грузов малой и большой скорости. Поскольку тарифы разные, учет на них строгий и раздельный.

– Но они лежат на виду, прикрытые рогожей?

– Да, все товары мы штабелируем.

– А что тогда хранится в пакгаузах? – не унимался коллежский советник.

– Товары, которые портятся от нахождения под открытым небом. Или те, чья очередь наступит еще не скоро.

– Вернемся к тому моменту, когда в ваши ворота въехал ломовой извозчик. Два агента встретились и договорились: ситец должен быть доставлен в Саратов как груз малой скорости. Что происходит дальше?

– Дальше, – продолжил фон Мекк, – они вместе идут к товарному кассиру и оформляют сделку. Грузоотправитель сдает груз и получает взамен накладную. В ней указаны количество товара, его характер и цена. Наш агент подтверждает, что именно это и привезено на станцию. Товарный кассир выдает грузовладельцу дубликат накладной и ставит на него штемпель с указанием даты. С этой минуты груз официально поступает на дорогу, и она несет ответственность и за его доставку, и за его сохранность.

– Вот! – обрадовался питерец. – А ночью пришли крючники и утащили его через дыру в заборе. И вам платить.

Фон Мекк сдержанно усмехнулся:

– В некоторых случаях нет.

– Это отчего же? Груз вы приняли, он лежит на вашей площадке…

– Согласно общему уставу российских железных дорог, они не платят за утрату или порчу груза в четырех случаях. Первый – он потерян по вине самого грузохозяина. Второй – он погиб по причине отсутствия или недостаточности упаковки. Третий – когда убыток возник из-за свойств самого груза, имеется в виду внутренняя порча, усушка, раструска… И четвертый – под действием непреодолимой силы.

– Это ураган с землетрясением? – уточнил Лыков.

– И ураган тоже. Но еще любая другая превосходящая сила, которую дорога не может одолеть. Например, всеобщая железнодорожная забастовка в октябре тысяча девятьсот пятого года.

– Как? – удивился сыщик. – Безобразия уже стали у нас непреодолимой силой?

– Смотря какие безобразия. Если те, что все мы наблюдали в пятом году… По их результатам год спустя Правительствующий Сенат дал разъяснения. Цитирую по памяти: «Явления общественной жизни, препятствующие правильному ее течению, могут быть подведены под понятие непреодолимой силы наравне с явлениями стихийных сил природы». Правда, дорога должна доказать в суде, что сделала все возможное, что относится к обязанностям исправного возчика, но этого оказалось недостаточно.

– И вы доказываете?

– Разумеется. Дирекция каждой дороги держит в штате поверенных по судебным делам. И не одного. У Московско-Курской их, к примеру, пятеро, да еще с помощниками. У нас трое. И без дела они не сидят.

– Так. Ну это, слава богу, в прошлом, – обдумал услышанное Алексей Николаевич. – А кражи? За них вы несете ответственность?

– Конечно. Но тут есть хитрость. Вы знаете, что по перевозке грузов прямого сообщения наши дороги состоят в установленном законом товарищеском отношении? И груз, сданный на одну из них, обязывает по возникающим из его принятия отношениям все другие дороги?

– Не понял, – растерялся питерец. – Можете пояснить? Что такое перевозки прямого сообщения?

– Это когда в доставке груза участвуют несколько дорог, а не одна.

– А товарищеские отношения как понять?

Николай Карлович терпеливо спросил:

– Ну, что такое товарищество, вы знаете?

– В общих чертах. Есть простое, есть полное, но в обоих случаях суть одна. Товарищи отвечают по его обязательствам всем своим имуществом, движимым и недвижимым.

– Правильно. Вот так же и у дорог. Если даже груз пропал на моей дороге, то в денежном возмещении участвуют все другие. Как совокупные должники.

– Но вы в первую очередь?

– Конечно, – согласился фон Мекк. – С меня начнут. Но если денег у Московско-Казанской дороги не достанет, то сбросятся всем железнодорожным миром. Это называется круговая ответственность.

– Ловко устроились, – заметил сыщик. – Что, и платят за вас?

– Дороги находятся между собой в тесной взаимосвязи. Грузы переезжают от одной к другой. Я постоянно за кого-то плачу, и за меня тоже то и дело возмещают убытки. Общий котел, иначе нельзя.

– Получается, что вам вообще безразлично, пропадают у вас грузы или нет, – жестко констатировал Лыков. – Ваши промахи оплатят все дороги сообща.

Николай Карлович возразил:

– Мне лично не все равно. Ведь наша дорога частная! И мы возмещаем из своих кровных. Но частных дорог в России все меньше и меньше. Правительство не первый год выкупает их в казну, уже две трети собрало в своих руках. А директорам казенных дорог, тут вы правы, на убытки наплевать. Их задача – перевозить военные грузы, если случится война. А пока мир, можно спать… И еще…

Фон Мекк вздохнул и продолжил:

– Если быть честным, мы не любим платить по претензиям и стараемся любыми средствами этого избежать. Исковая давность на железной дороге – всего один год, в виде изъятия из общих правил[31]. Вот наши юристы и тянут время, как могут. Претендатель[32] подает нам жалобу, а мы ни бе, ни ме, ни кукареку. Запрашиваем у него дополнительные бумаги или просто волыним.

– Тогда он идет в суд.

– Разумеется. Но и там дело буксует. Учет налажен плохо, станционные книги ведутся с нарушениями, сам черт ногу сломит, не то что судья. Процессы тянутся годами, иногда потерпевшему легче махнуть на нас рукой и смириться с убытками. Вот этим черным делом и занимаются все железнодорожные поверенные.

– Хорошо, – продолжил сыщик более миролюбивым тоном. – Если за кражу с вас взять нельзя, на ком повисают убытки? На грузохозяине?

– На грузоотправителе. Владелец груза, если это серьезный субъект делового оборота, сам на станцию не ездит. Он нанимает транспортную контору. Та отвечает и за доставку, и за сохранность.

– Ага. Если товар похищен, контора погибла, так выходит?

Фон Мекк снова сдержанно усмехнулся:

– Не всегда. Если контора серьезная, то страхует доставку.

– И тогда убытки падают на страховую компанию!

– Тут тоже есть тонкости. Дело в том, что страхование доставки в России мало развито. Замечали? Большая часть обществ предлагает страхование или имущества от огня, или жизни и здоровья. На практике защитой перевозок занимаются всего восемь компаний. Морские перевозки страхуются все, к этому нас приучил Ллойд. А вот железнодорожные – частично. Только крупные конторы по транспортировке кладей страхуют операцию. И на том рынке тоже действует круговая порука, но в других, нежели у нас, формах. А именно – через перестраховку. Все восемь обществ перекрестно участвуют в обязательствах друг друга, так безопасней. В случае чего все скинутся и заплатят.

– И ответственность опять получается размазанной, – завершил сыщик.

– Увы, так.

– Железные дороги размазали через товарищество, страховые компании – через перестраховку. Кто тот, который платит из своего кармана? Для кого кражи на дорогах – сущее наказание?

– Для мелких комиссионеров, – пояснил магнат. – А еще для банков.

– Ну-ка!

– Небольшие комиссионеры стараются обойтись без страховки, в целях экономии. Но, в силу размера, собственных денег у них нет. И они занимают их в банке. Товар при этом банк записывает в залог, в обеспечение кредита.

– Понятно, продолжайте.

– Если груз пропал и с нас стребовать не удастся, комиссионер погибает. Он не сможет реализовать товар и погасить кредит. Вот главная жертва железнодорожных краж.

Николай Карлович перевел дух и продолжил:

– Их-то в первую очередь и жалко… Но что я могу поделать? Еще страдает банк. Он не получает обратно свои деньги. И залог не может продать, поскольку тот исчез. Вот на пару с комиссионером и мучаются. Большая часть обращений, что получаю я как председатель правления, исходят от них.

Лыков подумал-подумал и заявил:

– Этим и объясняется, что тишь да гладь на дорогах. Кражи идут два года, похищено ценностей на гигантскую сумму. А большие, влиятельные игроки в ус не дуют. Мелкие рыбешки кричат, а сомам да щукам все равно.

– Так и есть.

– Но ведь банки – не маленькие комиссионеры, они давно должны в трубу трубить!

– Они, собственно, и подняли шум, – пояснил фон Мекк. – Я стал получать от банков много писем с требованиями усилить охрану грузов. Заинтересовался, запросил статистику. А затем написал своим коллегам на другие дороги. Оказалось, что лишь на Владикавказской дела обстоят более-менее благополучно, а на всех других то же самое, что и у нас.

– А почему кавказцам так везет? – удивился Лыков.

– Думаю, потому, что главные акционеры Владикавказской железной дороги – великие князья. И воры боятся их слишком беспокоить. Полиция тут же прибежит. А нас, значит, можно обворовывать! – Фон Мекк стукнул кулаком по столу, но быстро успокоился и продолжил: – Изучив статистику, я пришел в ужас и написал Столыпину. Тут как раз совпало, что в Петербург приехал Стефанов. Изгнанный из Москвы именно за попытку прекратить железнодорожные кражи. Коллежский секретарь, третий чин с конца – кто бы его стал там слушать? Но у Петра Аркадьевича на столе лежало мое письмо. В результате мы с вами сейчас беседуем…

– Да, давайте дальше, – спохватился сыщик. – Вот груз. Если его вытащили через дыру в заборе, все ясно. Претензия, долгий суд, и может быть, когда-нибудь потерпевший получит с вас часть убытков. А если обчистили поезд, уже вышедший со станции?

– Если пломба сорвана, то это разбой. Пускай разбирается жандармская полиция, ищет виновных. А если цела, то тут вина грузоотправителя.

– Какими документами сопровождается груз?

– Про накладную и копию с нее я вам уже сказал, – напомнил фон Мекк. – Накладная подшивается в приходную книгу. Далее клиент оплачивает доставку. Бухгалтерия получает ассигновку из банка и сообщает об этом товарному кассиру. Тот помечает в станционной книге сборов, что услуга оплачена. Затем подходит очередь груза на отправку. Например, сорок мест мануфактуры едут в тот же Саратов. Крючники помещают их в так называемый НТВ, нормальный товарный вагон. Вы видите их постоянно и знаете по надписи «сорок человек, восемь лошадей». Грузоподъемность вагона – двенадцать с половиной тонн, это примерно семьсот шестьдесят пудов. Коммерческий агент дороги сообщает кассиру, что товар погружен. Тот ставит штемпель и на своей накладной, и на дубликате; в штемпеле указано время нагрузки. Кому кассир вручает оригинал?

– Агенту, – предположил коллежский советник.

– Нет. Обер-кондуктору.

– А это кто, собственно говоря? Начальник поезда?

– Да, самый главный в составе, главнее даже машиниста. Помимо того что он свистит в свисток, обер-кондуктор еще и отвечает за доставку ценностей до места назначения. У него в сумке лежит грузовая раздаточная ведомость. Там указаны все помещенные в состав грузы. Против каждой станции на пути следования помечено число сдаваемых на ней перечней или дорожных ведомостей. И соответствующее число товарных мест и вагонов. Раздаточная ведомость остается все время в поезде, и агенты станции назначения расписываются в ней о получении грузов и документов к ним. Так груз оказывается в нужном месте.

Лыков записал названия документов, поднялся и поблагодарил хозяина. Теперь ему было ясно, где искать концы. Сыщик хотел уже откланяться, но фон Мекк сказал:

– А теперь моя очередь спрашивать, Алексей Николаевич.

– Да, конечно. – Лыков снова сел. – Вас интересует ход дознания?

– Нет.

Голос у магната был такой, что питерец сразу насторожился:

– Но тогда что же?

– Видите ли… Вы человек осведомленный. В том числе и о тех вещах, которые мне никогда не узнать. – Николай Карлович помялся, затем продолжил: – Я всегда занят, у меня большое дело. И большая семья. Пятеро детей! И всех надо обеспечить. Я никогда не вмешиваюсь в политику, никогда. Но имею же право знать…

– Что знать? – не понял сыщик.

– Куда мы идем. К чему готовиться.

Алексей Николаевич догадался:

– Вас волнует будущее империи?

– Именно! При всем своем богатстве и значении в деловых кругах я лишь обыватель. Сообщите мне, прошу вас, ваши соображения. Как вам кажется, что нас всех ждет в ближайшие несколько лет? Только честно.

Лыков задумался. Сказать этому человеку правду? И тем лишить его покоя? Но тот требует именно честного ответа. И он решился:

– У меня очень плохие ожидания, Николай Карлович. Боюсь, что нынешнее общество обречено.

Фон Мекк поразился:

– Даже так?

– Вы же хотели услышать честный ответ?

– Конечно, другой мне не нужен. Но можно подробнее?

– Как угодно. Вспомните недавние события, бунт пятого года. Мы едва уцелели.

– Но власть сумела сохранить порядок! – воскликнул фон Мекк.

– Сумела. С огромным трудом и ценой больших жертв. Второй раз может не получиться. В мире дела идут в сторону улучшения. В Италии и Германии за последние двадцать пять лет число убийств упало вдвое. В Австрии даже больше. А у нас в России? Выросло вдесятеро!

– Второй раз может не получиться, – задумчиво повторил слова сыщика магнат. – А когда вы ждете второго раза?

– Ну, не завтра. Несколько лет у нас еще есть. Но когда начнется война…

– А она начнется?

– Увы, – серьезно ответил коллежский советник. – У меня друзья военные, и оба сына служат по секретной части. Битва народов не за горами. Есть два союза, они должны сцепиться. Нашим дуракам-дипломатам зачем-то нужны проливы. А еще банда славянских государств на Балканах в подчинении. Те спят и видят, как бы перерезать друг дружку, а мы подбрасываем щепки в этот костер.

– Ну пусть война, – согласился магнат. – И что? Неужели мы ее не выиграем? Немцы нас победят и оккупируют? Это же невозможно, глупо!

– Нет же, черт с немцами. Злейший наш враг – это мы сами. Общество недовольно, оно хочет реформ. Проще говоря, оно требует от государя настоящей власти. А тот никогда не отдаст ее добровольно.

– Государь учредил думу.

– Дума лишь декорация, главные полномочия по-прежнему у царя. И у бюрократии. А силы, нацеленные на разрушение монархии, объединяются. Когда наша армия начнет терпеть поражения…

– Но почему?

– Потому что немцы очень сильны, а мы к войне не готовы. Давно подмечено: Россия всегда к ней не готова. Так вот, когда армия начнет трещать по швам, авторитет монархии тоже станет расползаться. А те, кого мы с таким трудом загнали обратно в щели, полезут в атаку. Боюсь, в этот раз у них получится. Помните, как несчастная японская кампания подорвала дух общества? То было далеко, за одиннадцать тысяч верст. Поэтому только и устояла империя. А когда война придет в западные губернии? Поляки восстанут, финляндцы тоже. Кавказ, Лифляндия, Туркестан – пороховые бочки.

Лыков покачал головой и добавил в сердцах:

– А уровень власть предержащих все ниже! Когда сойдутся сильные противники и слабые властители – что будет?

– Вы считаете Столыпина слабым? – удивился фон Мекк.

– Петр Аркадьевич не вечен на своем посту. А его сильный характер как раз и делает смену премьера неизбежной.

– Я правильно вас понял? – понизил голос председатель правления. – У Столыпина нелады с Его Величеством?

Лыков и сам был не рад, что сказал это. Но уж коли начал… Он ответил более развернуто:

– Наш государь не может долго терпеть возле себя сильных людей. Сначала они нужны, а как только опасность спадает – им дают пинка под зад. Так было и с Дурново, и с Витте, а даже с гибким, как резина, Горемыкиным. Столыпин тоже не удержится. Тем более многие считают, что революция подавлена и можно дальше жить, ничего не меняя.

– И что же делать нам, обывателям? Особенно тем, у кого много детей?

Сыщик продолжил, словно не заметил вопроса:

– Власть деградирует. Слышали про Распутина?

– Какие-то неопределенные сплетни. Но то, что слышал, печально, соглашусь.

– А как вам то, что творится в Москве? Раньше такое было невозможно, а теперь реальность.

– Опять соглашусь, Алексей Николаевич. Трепов, конечно, был держиморда, но хуже Рейнбота уже некуда. И все же ответьте на мой вопрос: что делать?

– Лично я принял меры, – сообщил Лыков. – У моих сыновей лесное имение в Костромской губернии. Большое, дает порядочный доход. Даже и мне перепадает. Так вот, все заработанные средства я обращаю в золото и вывожу во Францию. И свою долю, и сыновей. Уже второй год.

Фон Мекк расстроился:

– Ах я дурак!

– В чем дело?

– Да тоже ведь принял меры. А именно – продал после пятого года свои южные имения. Но вырученные деньги вложил в покупку доходных домов здесь, в Москве. По-вашему, я совершил ошибку?

– Если честно, то да. На мой взгляд, это ошибка. Когда начнется тут заваруха, вы доходный дом во Францию не перенесете.

– Черт, черт…

– Я вообще, Николай Карлович, начинаю думать об отставке. Дай бог, дожить до шестидесяти лет, и тогда подам прошение. Хватит. Уеду в Париж, к дочери, внучек нянчить.

– Это когда же будет? – уточнил магнат.

– Шестнадцатого августа тысяча девятьсот семнадцатого года.

– Хм… Ладно доходные дома, а куда я дену свою железную дорогу? Ее в Европу тоже не перенесешь.

– Покупайте золото и депонируйте его в иностранных банках.

– Но не в германских?

– Там отберут.

Мекк поблагодарил сыщика за честный разговор, и они расстались. Интересно, воспользуется ли богатей полученным советом? А Лыков уже думал о другом. До отставки еще далеко, надо продолжать дознание.

Глава 11

Московские атаманы, хлопок… и прочие дела

Итак, в руках у сыщиков оказались два главаря. Савоське за его подвиги виселицы было не избежать. Он это знал и вряд ли стал бы говорить; терять ему нечего. Более перспективным выглядел допрос Вшивкина. Тому светила каторга, значит, открывались возможности для сделки. И коллежский советник отправился в Малые Каменщики.

Атаман чуть ли не обрадовался сыщику:

– Здравия желаю, ваше высокоблагородие!

– Чего такой веселый?

– Дык живой же. Могли шлепнуть при аресте, как других, а не шлепнули. Спасибочки!

– И петли не ждешь?

«Иван» сразу посерел:

– А что, разве полагается? Или стращаете?

– Вроде каторгу видать, а виселицу пока нет.

– Уф…

– Я тут выбирал между тобой и Савоськой, – начал разговор сыщик. – Кого первым допрашивать. И выбрал тебя.

Вшивкин слушал, глядя исподлобья.

– Савоське мне нечего предложить, разве что какое мыло дать, когда начнут веревку мылить – хвойное или дегтярное. Он человек конченый, за кровавые свои дела. И поделом. Вот с тобой другой разговор. Я не прокурор, но много уже народу отправил в рудники. Тебе светит от пятнадцати лет до бессрочной, как суд решит. Но есть выбор.

– Капорником[33] предлагаете стать? – усмехнулся бандит. – Не пойдет. Я…

Коллежский советник сделал жест рукой: молчи и слушай.

– Каторга теперь разная бывает. Можно ехать в Сибирь строить железную дорогу. А можно в централе отсидеться. Слыхал про такие?

– Говорили что-то, да не помню толком… – пробормотал арестант.

– Сахалин теперь у японцев, каторга там закрылась. А вас, оглоедов, меньше не становится. Правительство решило выстроить в европейской части страны центральные каторжные тюрьмы. Их будет всего восемь, работы идут полным ходом. Пока ты под следствием, глядишь, уже и подготовят тебе местечко. Могут в Шлиссельбурге…

Вшивкин машинально поежился.

– …а могут и тут, в Москве. Если я этого захочу.

– Неужто в самой Москве? – поразился арестант.

– В Бутырках отделили половину площадей. Камеры уже отремонтировали, я заходил, смотрел – красота! После обеда на два часа койки будут опускать для отдыха. Санатория, а не каземат. И главное, каторжных работ в Первопрестольной не предусмотрено. Нету тут ни рудников свинцовых, ни туннельного строительства. Станешь в картишки дуться с утра до вечера да шпанкой помыкать. Ну что, интересно?

– Сомнительно… А что я за такое счастье должен буду сделать?

– Выдать Тугарина Змея.

Вшивкин нахмурился:

– Да разве так можно? Он «иван», и я «иван».

Но Лыков не стал церемониться. Он прищурился, поглядел на бандита, как на пропащего, и протянул:

– Не хочешь? Сам себя спасти не хочешь?

– На измену не пойду, – упрямо ответил Вшивкин.

– Ну как знаешь. В Шлиссельбургской каторжной тюрьме есть корпус, который называется «Зверинец». Там в камерах даже окон нет. Выбирай: туда тебя законопатить, или желаешь костыли на сибирской чугунке забивать?

Бандит мрачно молчал.

– Ах так? Пошел к псам! Без тебя поймаю змеюку.

Сыщик поднялся, открыл дверь и крикнул:

– Конвой! Увести дурака.

– Погодите, ваше высокоблагородие! – воскликнул арестант. – Я согласный.

Алексей Николаевич снова сел:

– Ну?

– Но обещайте, что нашего разговора никому не перескажете и на бумаге ничего не останется.

– Это можно, – сказал Лыков, отодвигая протокол допроса.

– Только где Змей живет, никому не известно…

– Зачем же ты мне тогда?..

– Я ниточку дам.

– Всего-то? – рассердился коллежский советник. – Схитрить решил? Это тебе дорого обойдется.

Вшивкин выдохнул и сказал жалким голосом:

– Не хитрю я. Про Тугарина Змея никто вам не скажет больше меня. Потому, он хитрый.

Алексей Николаевич некоторое время разглядывал бандита, словно решал, отправить его в камеру или еще послушать. Потом милостиво хлопнул ладонью по столу:

– Говори.

– Тугаринов, ваше высокоблагородие, живет по трем паспортам. Случись нужда, и четвертый достанет. Облавой его не найти, приметы он изменил. Но оставил себе привычку…

– Какую? – оживился сыщик.

– Не привычку даже, а слабину. Баба у него была, еще до каторги, до побега. Ребятенка ему родила. Сын уродился хилый, ноги не ходят, в коляске мать его катает. Уж около десяти годов ему. Так-то парнишка сообразительный: книжки читает, парсуны рисует. На богомаза мечтает выучиться.

– Как фамилия бабы, где она живет?

Вшивкин развел руками:

– Того не знаю. Но всё ниточка. Много ли в Москве таких паралитиков?

– И Тугаринов к ним ходит, как к семье?

– Ходит, мальчонку не бросает. Деньгами помогает, и вообще… Отношения там. У нас, блатных, так не принято. Чудно, ваше высокоблагородие. Он был уже «иван», когда я только в шпанку записался. Авторитетный человек! Каторгой заправлял. А вот, вишь, отношения…

– Хорошо, как ниточка годится. Поищем паралитика десяти годов. Валяй дальше про авторитетного человека. Это правда, что он много о железных дорогах знает?

– Правда. Куда какой товар нагрузили, в какой бурт сложили, когда вывозить станут – все доподлинно ему известно.

– Он тебе наводку давал?

– Ага. Брал пятую часть, но это того стоило. Ведь Змей еще и караульщиков подговаривал, и сыскных отводил.

– Каким образом?

Бандит развел руками:

– Мне не докладывал. Думается, делился с кем надо, и смотрели потому на мои дела сквозь пальцы. Два года лафа длилась, чуял я, что пора завязывать, да жадность подвела. А правда, ваше высокоблагородие, что вам сам царь приказал порядок на чугунке навести?

– Нет, неправда. Столыпин меня сюда послал.

– Давно пора было, – убежденно заявил атаман. – А то страх потеряли. Я…

Но Лыков его перебил:

– Откуда ты про бабу с мальчишкой узнал? Он тебе рассказал?

– Что вы! Такое у нас ни-ни. Товарищ у меня был, Вася Упасигосподь, налетчик с Арженовки. Он с Тугариновым по одному делу шел, по железнодорожному, еще в том веке было. Вот он видал, как баба к нему на свидание приходила. А потом, когда Змей с Сахалина бежал и в Москву вернулся, она была уже с ребятенком. Вася и жилье подыскал, куда семья переехала.

– Вот как! – заинтересовался коллежский советник. – По какому адресу жилье?

– Не знаю, ей-богу, не сказал мне Вася, а я и не любопытствовал.

– Где сейчас твой Упасигосподь?

– Там. – Бандит ткнул пальцем в потолок. – Зарезали на Петровках, а остов в печке сожгли, на газовом заводе. Слам не поделили и зарезали.

– Ладно. А что, Тугарин Змей про все дороги знает, или только про ту, на которой ты хищничал?

– Ефим Вавилович – мужчина серьезный, – уважительно произнес атаман. – Про Рязанско-Уральскую чугунку досконально, про другие не скажу.

– Ты сам выбирал, что пограбить, или он указывал?

– Самое ценное, конечно, он указывал. Но когда мы заходили, заодно что-нибудь еще прихватывали. Однажды только обмишурились. Взяли сорок мешков сахарного песку. А Тугаринов как узнал, очень рассердился. Запомните, говорит, ироды, что песок брать нельзя. И велел обратно отнести.

– И что?

– Отнесли следующей же ночью и на прежнее место положили.

– А не помнишь, чьей фабрикации был песок?

– Бродского.

Это была любопытная деталь. Почему сахарный песок попал под запрет для воров? Вшивкин не сумел это объяснить, он сам не знал причины. Сахар его банда грабила, и кусковый, и рафинад. А песок нельзя. Следовало понять почему. Возможно, тут еще одна ниточка.

Под конец беседы Лыков выложил на стол сигналитические фотокарточки Тугаринова, взятые им из полицейской картотеки.

– Вот, смотри. Одна фас, другая в правый профиль, как полагается. Узнаешь?

– Как же! Ефим Вавилович, только он сейчас старше.

– Ты сказал, Змей внешность изменил. Что именно? Покажи на карточках.

– Усы и бороду он теперь носит. Купеческого вида борода, густая и с проседью. Я когда в первый раз увидал – не узнал.

– Как ты от него наводку получал и как отдавал потом его долю?

Бандит смешно наморщил лоб – честно старался услужить сыщику:

– Дык… Раза два-три лично общалися, а остальные разы через барыгу хапиловского, Луку Морева.

– А куда краденое сбывал?

– По всякому было. Когда тому же Мореву, когда Членову, а однажды пятьдесят ящиков чаю отдал Оське Стволову, рейнботовскому сапожнику.

– Напиши в камере всех барыг, с которыми имел дело.

– Слушаюсь.

– Последний вопрос, и пойдешь отдыхать. Скажи мне: что за человек Тугаринов?

– Это в каком смысле, ваше высокоблагородие?

– Он главный заправила железнодорожных краж? По уму, по характеру – похож Змей на организатора всего этого предприятия?

Атаман опять наморщил лоб:

– Ну вы спросили… Я откудова знаю?

– Скажи собственное мнение.

Вшивкин стал рассуждать вслух:

– Воли Ефиму Вавиловичу не занимать, на троих хватит. Он знаете как с Сахалина сбежал? Там в самом узком месте пролива море зимой замерзает, и можно по льду на материк перейти…

– Знаю, семь верст всего от одного берега до другого.

– Точно так. И власти потому выставляют пост – солдат двадцать с ружьями. Тугаринов собрал ватагу из таких же беглых, они на этот пост напали ночью и вырезали подчистую. Потом за ними гнались до самого Николаевска, всех поймали, кроме одного Змея. Тот схоронился в стланике, четыре дня таился, не пил, не ел, нужду лежа справлял. Солдаты сильно озлились, если бы нашли, прикололи бы штыками на месте. Чуть не по голове его ходили. А он все лежал, дышал через раз.

– И как же спасся?

– Да на счастье Ефима Вавиловича, война с японцем началась, и всем стало не до него.

– Это тебе кто рассказал? Он сам?

– Нет, Вася-покойник. Он много мне историй про Тугарина сообщил, уважал его шибко. Я-то с ним вместе не сидел, из одной плошки баланду не хлебал.

– И какой ты делаешь вывод? – спросил в лоб коллежский советник.

– Такой, что может Ефим Вавилович быть в том деле набольшим, – ответил бандит. – Деловики его высоко ставят. Башка! И воля при нем, а в нашем деле воля нужна больше головы.

– Я тут одного налетчика допрашивал из банды Хотьковского. Молодой парень, но уже пропащий. Он считает Тугарина Змея выше обычных «иванов», будто бы тот даже «Иван Иваныч». Что ты на это скажешь?

Вшивкин развел руками:

– «Иван Иванычей» давно уж нет. Измельчал народ. В Москве нас всегда было много, самый подходящий город. Таких, как я, обычных «иванов», человек до тридцати наберется. Может, и больше. И Ефим Вавилович из нас самый уважаемый, это правда. Он два года обирал чугунку, как хотел. Много добра мы оттуда утащили, некоторые озолотились, и лишь сейчас у вас руки дошли порядок навести. Большая задумка, денежная. Показывает калибр Тугарина Змея, соглашусь. Мы ведь все при нем состояли: и я, и Савоська, и Зебря, и Пашка Каин, и Хотьковский с Хрипатым. Но…

Лыков насторожился: неужели он сейчас услышит что-то важное?

– Но ходили слухи, что напарник есть у Змея, который ему в железнодорожном деле помогает. Может, даже и командует.

– Тугариным командует?

– Так точно. А кличка ему Князь.

Сыщик вцепился в атамана, но ничего больше про загадочного напарника выяснить не смог. Он вернул Вшивкина в камеру. Тот еще раз попросил держать его признание в тайне ото всех. Иначе могут и прирезать… Поскольку сведения о личной жизни Тугаринова «иван» узнал от покойного приятеля, вычислить его как источник было невозможно.

Алексей Николаевич забрал все бумаги, которые отыскались в Лукоморье. История с сахарным песком его очень заинтересовала. В России была сильная сахарная промышленность. И не только на юге. В самой Первопрестольной имелись три завода: Гепнера в Хамовниках, Даниловский за Трехпрудной заставой и Московский на Серебрянической набережной. Южные сахарные магнаты – Терещенко, Харитоненко – слыли едва ли не самыми богатыми людьми в стране. Но все они специализировались именно на сахаре. А королем песка считался Лев Бродский. Другие его тоже фабриковали, но скорее как побочный продукт. А у Бродского песок был основным. После смерти своего брата Лазаря он стал председателем правления Александровского общества сахарных заводов – крупнейшего производителя в России. Почему именно его товар было велено не трогать бандитам? Самое простое объяснение – что Бродский откупается. В полицию не обратился, а счел за лучшее платить. Тогда он не признается сыщику в этой сделке, даже если приехать в Киев и спросить его в лоб. И как узнать правду?

Лыкова связывала с Киевом неприятная история. В последний год прошлого века он дознавал там одно дело и едва не погиб. Причем от рук своих коллег-полицейских, которые в сговоре с бандитами творили в городе страшные вещи[34]. Сыщику пришлось бежать из Киева под охраной армии. Тогда в ходе дознания он познакомился с другим богатейшим киевским предпринимателем Марголиным. Алексей Николаевич оказал ему услугу, открыв миллионщику махинации банкира Меринга с его собственностью. Вдруг Марголин об этом помнит? Если приехать в Киев и упросить его вывести Бродского на откровенный разговор? Авось сыщик-бандит Асланов уже забыл свои угрозы и не захочет убивать Лыкова…

Алексей Николаевич обдумывал эту идею и разбирал бумаги. Оказалось, что на черной бирже скопилось товаров на полмиллиона рублей! Чего там только не было. Например, три ящика телеграфных изоляторов работы петербургского фарфорового завода братьев Корниловых. А еще медь в штыках и электролитическая, большое количество хлопка, шелка-сырца, дорогих юфтевых кож, горы мануфактуры, мыло, эмалированная посуда… Нашли даже цибики с персидскими коконовыми отбросами[35]. Стояло несколько бочек дешевой красной икры, подкрашенной черной краской. Это было новое для Москвы мошенничество: кетовую икру покупали по цене тридцать копеек за фунт, красили под зернистую и продавали уже по рублю восемьдесят копеек. Особняком хранился алкоголь. Рядом с вином собственных садов имения «Артек» сыновей Первушина нашли огромное количество водки. Причем на обратной стороне этикета отсутствовала печать с номером казенного винного склада, с которого был отпущен товар. Получалось, что водку расхищали прямо оттуда. И она каким-то неведомым путем попадала в Лукоморье…

Особо заинтересовали коллежского советника многочисленные бланки и штемпели, обнаруженные в бухгалтерии. Он вызвал по очереди трех арестованных толстячков. Ребята оказались прожженные, на испуг не брались и никого не выдали. Пришлось Лыкову разбираться самому. Он изучил штемпели и выяснил, что больше всего было представлено транспортных контор. Восточное общество товарных складов и транспортирования товаров с выдачей ссуд располагалось за Покровской заставой в деревне Хохловка. Сыщик поехал туда, показал директору-распорядителю якобы его собственные печати. Бедняга сначала опешил, а потом стал кричать:

– Вот теперь я понимаю, откуда все эти неустойки!

Оказалось, что под именем его фирмы какие-то мошенники уже давно перевозят грузы, а счета с железной дороги приходят ему.

То же самое вскрылось в Российском обществе страхования и транспортирования кладей, Российском обществе транспорта, у Пейсица, Длугача, Кухтерина с сыновьями, Самоделкина и других грузоотправителей.

Вторыми по числу подделок шли бланки и штемпели торговцев хлопком. Здесь обнаружилась другая картина. В распоряжении сыщика оказалось полдюжины черновиков. Продавцы все как один просили у банков, железных дорог и прядильных мануфактур за некое товарищество «Оборот». Или нужно было отправить его груз за счет просителя, или тот выступал перед банком поручителем. Все это сильно смахивало на мошенничество. «Оборот», судя по адресу на бланке, располагался на Никольской улице. Алексей Николаевич послал туда Гревцова. Тот выяснил, что контора съехала три дня назад неизвестно куда. А солидное было предприятие! Целый год там кипела жизнь: курьеры, доверенные, стряпчие, комиссионеры так и ломились в двери.

Лыков задумался. Поставщики хлопка были серьезные. Особенно выделялись Товарищество для торговли и промышленности в Персии и Средней Азии, а также Московское торгово-промышленное товарищество. Куда пойти за справкой? Он посоветовался со Стефановым. Тот рекомендовал третий вариант – обратиться к Варенцову. Николай Александрович – один из лучших специалистов по Туркестану, и при этом человек безукоризненно порядочный. Он двадцать лет прослужил в Московском товариществе и лишь недавно перешел в промышленность, возглавив Большую Кинешемскую мануфактуру. Про закупку хлопка этот человек знал все. А уйдя из торговых операций, он сделался более объективным.

Коллежский советник телефонировал мануфактуристу. Тот, как услышал фамилию звонящего, сразу согласился на встречу. Они увиделись в здании Московского торгового банка на углу Ильинки и Юшкова переулка. Варенцов пояснил:

– Банк создал мой тесть, коммерции советник Найденов. И он же учредил при банке товарищество для торговли со Средней Азией. Я много времени провел здесь, когда закупал хлопок и каракуль. Тогда Туркестан был терра инкогнита для московских купцов. Пришлось поездить, да… Мой кабинет был на втором этаже.

– Перейдя в заводчики, вы сохранили знакомства в торгово-закупочном деле? – уточнил на всякий случай сыщик.

– Разумеется. Без них нельзя. Так что вас интересует? Поставки в Москву хлопка?

– Да. Много ли его доходит до вас, промышленников, нечестными путями?

Варенцов усмехнулся:

– Вас направили сюда, чтобы вы прекратили кражи на московском железнодорожном узле, верно?

– Это так.

– Сам государь послал?

Теперь усмехнулся коллежский советник:

– Второй раз слышу такой вопрос. Первым его задал атаман бандитской шайки, что сидит сейчас в тюрьме. Отвечу вам то же, что и ему: нет, меня послал премьер-министр.

– Ну хоть так! – в сердцах сказал промышленник. – А то ведь жутко смотреть, что творится.

– Расскажите подробнее, – попросил Лыков. – Что именно творится?

Николай Александрович начал излагать:

– Видите ли, я двадцать лет возил сюда хлопковое волокно. И на ощупь могу определить, где чей товар. Он очень различается у разных поставщиков, в первую очередь чистотой.

– Что, пачкается в пути?

– Нет же, чистотой самого волокна. Ведь там орешки, окатыши, частицы коробочки. Приходится обрабатывать его на специальных хлопкоочистительных фабриках. Когда я служил в Московском торгово-промышленном товариществе, мы создали в Туркестане шесть таких фабрик. И возили сюда самый чистый хлопок. У торгового дома «Брежнев и Фомин» две такие фабрики, но качество очистки низкое. У Мирзы Ассанова сырье перебирают вручную тамошние поденщики, и получается еще хуже. У Руперти три фабрики и качество почти как у нас, а у братьев Тер-Микиртичевых вровень с нами.

– Зачем вы мне это рассказываете?

– Затем, что это было раньше, – пояснил Варенцов. – Теперь я промышленник и сам закупаю сырье у торговых домов. Но еще не забыл прежние навыки. И могу по-прежнему отличить волокно Московского товарищества от Персидско-Среднеазиатского или от того же Руперти. А покупаю я его у нового агента на рынке, товарищества «Оборот». Там на треть дешевле, вот и приходится иметь дело с ним.

– С «Оборотом» что-то не так?

– Они продают не свой хлопок! – почти выкрикнул Варенцов. – Не свой, я же вижу!

– А чей?

– В прошлом месяце это было волокно Шишко и Ваганова. До этого привезли от братьев Тер-Микиртичевых, а еще раньше – братьев Туманьянц и Товарищества для торговли и промышленности в Персии и Средней Азии.

– Но по бумагам владелец товара именно «Оборот»?

– Да.

– Николай Александрович, ответьте честно на мой вопрос. Вы наверняка встречались с директорами «Оборота». Спросили, откуда у них чужой хлопок?

Варенцов смутился:

– Да, я знаком с директором-распорядителем Вавойским и директором по комиссионной торговле хлопком и шелком Кошеваровым.

– И?

– Много раз хотел спросить, но так и не решился, – сознался мануфактурист.

– Почему?

– Сам не знаю. Не то чтобы боюсь, хотя… Ясно же, что тут не посредничество, а воровство в огромных размерах. И потом… Роль моя переменилась. Я теперь промышленник, а не торговец. Чем дешевле сырье, тем мне выгоднее. Что, отказаться иметь дело с «Оборотом» и покупать у законных владельцев намного дороже? Помилуйте! Мои же пайщики меня на вилы подымут. А поляки? Вся Лодзь второй год работает на ворованном сырье. Кинешемская мануфактура не сможет с ними конкурировать, если станет играть в честность. Цены на бирже упали! Представляете масштаб хищений? Жулики обрушили биржевые цены больше чем на рубль. В прошлом году ферганский хлопок стоил четырнадцать рублей шестьдесят восемь копеек за пуд. А в этом – уже тринадцать рублей пятьдесят четыре копейки. Каково? Почти на восемь процентов упала цена.

– А как же настоящие владельцы хлопка? – задал резонный вопрос сыщик. – Им залезли в карман и уже долго там шарят. Они-то почему молчат? Все эти Руперти, Микиртичевы, Шишко?

– И писали, и ходили, да без толку.

– Куда ходили?

– Здесь в Москве – к Рейнботу и Мойсеенко, а в Петербурге – к министру путей сообщения Шауфусу.

– Но вот правительство наконец-то отреагировало, прислало меня, – напомнил собеседнику Лыков. – Приняты энергичные меры. Кражи на дорогах московского узла почти полностью прекращены, а вооруженные ограбления совсем исчезли.

Варенцов посмотрел на сыщика, как на малахольного, и сказал:

– Я вижу, вы меня не поняли.

– Что именно я не понял?

– Ну как же. Чтобы уронить биржевые цены на хлопок, нужно красть не кипами, а вагонами. Возможно, даже и целыми поездами.

В комнате повисло молчание. Алексей Николаевич обдумывал услышанное. Неужели он ошибся? Нет, не может быть. Огромные обороты хищений вскрыты с его участием. Заправилы сидят под стражей, над ними готовится суд. Все рапортуют, что кражи прекратились.

– Николай Александрович. – Питерец решил проверить одну мысль. – Я тут выяснил, что кражи сахара проходили избирательно. Например, бандитам запретили воровать песок производства Александровского общества сахарных заводов.

– Кто запретил? – удивился мануфактурист.

– Мы это сейчас выясняем. Похоже, что есть некий руководящий центр, который управлял бандами, как маэстро дирижирует оркестром.

– Александровские заводы – это те, где хозяин Бродский?

– Да. Я допускаю, что они откупаются, поэтому их и не щиплют, – продолжил Лыков. – И вот вопрос к вам. А в хлопковой торговле есть такие неприкасаемые? Поставщики сырья, которое вы покупаете именно у них. И оно не водится у загадочного товарищества, неведомо откуда взявшегося.

Варнецов ответил сразу же:

– Странно, что это не пришло мне в голову раньше.

– Значит, есть такие?

– Есть, Алексей Николаевич. Теперь я вижу, что… Пожалуй, это единственное правдоподобное объяснение. В Москве среди прочих хлопковых торговцев имеется фирма наследников Ивана Треумова. Вот их товар я никогда не получал от Вавойского с Кошеваровым.

– То есть они торгуют своим товаром от собственного имени?

– Да. И в «Обороте» его нет.

Лыков воскликнул:

– Но тогда ребята должны разориться! У других, а именно у «Оборота» сырье дешевле.

– Пока еще никто из поставщиков хлопка по миру не пошел, – возразил Варенцов. – Вы опять не понимаете масштаб. Только в одной Московской губернии сорок две мануфактуры. Им сырья нужно видимо-невидимо. Никто не может закрыть всю потребность рынка в одиночку. Поэтому мы купим сначала у того, у кого дешевле. А затем доберем у остальных. Москва потребляет в год более семи миллионов пудов ферганского хлопка, спроса хватит на всех.

– И наследники Треумова останутся в выгоде?

– Конечно. Они упустят часть выручки, поскольку их цена выше. Но когда кончится дешевое волокно, у них тоже все склады подчистят, ни кипы не оставят.

– И у других, обворованных, тоже? Они еще и поэтому не сильно нервничают?

Варенцов кивнул:

– Хлопковое дело огромно. Ведь есть еще американское сырье. И такие объемы позволяют терпеть. Ну, нагрели Альфреда Александровича Руперти на сто тысяч. Неприятно, конечно. Однако не смертельно.

– Но вы настаиваете, что волокно крадут вагонами? Мы схватили крючников, которые именно вагоны и расхищали на товарных станциях. Каждую ночь громили, без устали. В подвалах магазина Любавского найдено четыреста кип хлопка без документов.

Варенцов хмыкнул:

– Ну и что? Вы хоть знаете, сколько пудов в кипе хлопка? Восемь. Ваш Любавский упер три тысячи двести пудов. Моя фабрика переработает это количество за три дня.

– А сколько в год потребляют волокна русские промышленники в целом?

– Только ферганского более двадцати одного миллиона пудов.

У Лыкова глаза полезли на лоб:

– Николай Александрович, сколько же его надо украсть, чтобы понизить биржевую цену на восемь процентов?!

– А я вам что говорю? – обрадовался мануфактурщик. – Какие еще крючники? Тут, милейший, другие люди банкуют. Не вашим любавским чета, а иного масштаба.

Коллежский советник поблагодарил консультанта и ушел, сильно озадаченный. Из сыскной полиции он телефонировал фон Мекку и спросил:

– Николай Карлович, а можно украсть целый вагон груза? Или того больше – поезд.

– Что за ерунду вы спрашиваете? – рассердился магнат. – Вагоны, как и паровики, – главный капитал железных дорог. Мы на них деньги зарабатываем. Пропажа вагона – чрезвычайное происшествие, его ищут всем миром. Да и вообще, как он может пропасть? Его нагрузили и прицепили к поезду. У обер-кондуктора оригинал накладной. Там указано все, даже время подачи вагона под нагрузку и время возвращения назад, на станцию отправления. На станции назначения груз принимает получатель с дубликатом той же накладной. Опять ставят штемпели с датой выгрузки. Все, вагон пустой. Это отмечается сразу в двух станционных книгах: книге прибытия и в книге подачи вагонов.

– А что дальше с ним происходит?

– Идет под новую нагрузку. За простой кому-то придется платить!

– Но ведь вагонов тысячи, – пытался спорить сыщик. – Они едут в разные концы страны, и к вам каждый отдельно взятый вагон может не возвращаться месяцами. Как же вы его отследите?

– По телеграфу, по накладным и по станционным книгам.

– Это реально?

– Я же вам рассказывал, как на железных дорогах налажен учет. У обер-кондуктора записаны все едущие ценности. На каждой станции он согласно раздаточной ведомости делает выгрузку. Факт выгрузки отмечается в той же ведомости за подписью грузополучателя. Если отметки нет, то бухгалтерия сразу поднимет тревогу. Обер-кондуктор просто не сдаст ведомость товарному кассиру, тот ее не примет.

– А если бухгалтерия или кассир проморгают факт пропажи груза?

– Тогда его заметит ревизия. Все дороги держат в штате не только грамотных бухгалтеров, но и ревизоров. А еще есть министерство со своими инспекторами! Потом, повторюсь, вагоны на дороге на вес золота, их вечно не хватает. Пропажа даже одного из них влечет за собой служебное расследование. Мы следим за каждым: нагрузка-выгрузка, пробег, оборачиваемость. А вы говорите – поезд… Ребяческий лепет!

Несколько успокоенный, Алексей Николаевич сообщил свои открытия Воеводину и Стефанову. Есть ниточка, которая может вывести на Тугарина Змея. У него, оказывается, в Москве проживает семья. Пусть не венчанная, но жена, и при ней сын, которого приходится возить в коляске. Сын любит рисовать, хочет стать богомазом. Приметы достаточные, чтобы найти этих людей в миллионном городе. Воеводин согласился и дал команду МСП начать поиски женщины и «змееныша».

Далее Лыков сообщил о разговоре с Варенцовым. Тот преувеличивает размер хищений хлопка, но подтверждает, что им торгует хитрое товарищество «Оборот». Хорошо бы проверить его бухгалтерию, да вот беда: контора с Никольской съехала. Зато есть фирма наследников И.А. Треумова, чей хлопок почему-то не воруют… Может, их спросить в лоб, пусть объяснят причину?

Стефанов высказал сомнения. Если торговцы откупаются, вряд ли они сообщат об этом полиции. Только спугнем тех, кому они платят. Лучше действовать негласно. Тот же Гревцов – большой специалист по мошенничествам. Пусть он и поищет концы.

Так и решили. Вызвали Гревцова, дали ему поручение. Надзиратель спросил:

– А что надо-то?

– Хорошо бы мне полистать их расходные книги, – пояснил Алексей Николаевич.

– Книги? Эх-ма… Ну, попробую…

Закончив с первоочередными делами, Лыков поехал в «Неаполь». Он вышел на Садовом кольце, решив немного прогуляться. Был четвертый час, на город надвигались декабрьские сумерки. Сыщик подходил к дверям гостиницы, когда заметил у входа пролетку с поднятым верхом. Вдруг оттуда высунулся человек, в руке у него был револьвер. Алексей Николаевич рыбкой нырнул в сторону и покатился по мостовой. Бах! Бах! Бах! Он переваливался с боку на бок, охая и холодея от страха. Дворник почистил снег основательно, и пули высекали из заиндевелых булыжников искры. Черт, когда же у него кончатся патроны? Бах! Бах! Вот кольнуло в руку, вот по спине потекла теплая струйка крови, а негодяй все стрелял и стрелял. Наконец щелкнул боек в пустом барабане, раздался крик «гони!», и экипаж умчался прочь.

Питерец с трудом сел, потрогал руку. Кажется, вскользь… Голова гудела, словно там играл орган. Бока ныли, саднил локоть, но в целом он легко отделался… Подбежали прохожие, помогли подняться и повели пострадавшего в номера. Быстро явился доктор, что держал врачебный кабинет напротив. Он осмотрел сыщика, смазал чуть не всего йодом и прописал двухдневный покой. Сказал весело:

– Считайте, заново родились! Четыре дырки в платье, и ни одной в теле, только царапины. Везунчик! Где так ловко кувыркаться научились? Я случайно в этот момент смотрел в окно и все видел. Стрелок никак не мог попасть, хоть и с пяти шагов.

– Жить очень хотелось, – пояснил Лыков.

Через полчаса в номер набились Стефанов, Запасов, Воеводин и даже следователь Бухман. Все кричали, что надо переехать в здание градоначальства, приставить к сыщику охрану, телеграфировать Столыпину и так далее. Голова разболелась еще сильнее, и Алексей Николаевич попросил гостей уйти. К нему все-таки приставили вахмистра Деримедведя. Спокойный, немногословный и весь какой-то надежный, тот ухаживал за питерцем, как за ребенком. Вместе они провели сутки. Вахмистр носил больному пиво из буфета, свежие газеты, горячие бублики. И никого не пускал в номер, даже собственное начальство. Лыков наконец узнал, как его зовут – Андрей Зиновьевич. За сутки сыщик и жандарм сдружились.

Два дня коллежский советник, конечно, не вылежал. Через двадцать четыре часа он приехал в Малый Гнездниковский, его поддерживал Деримедведь. Гревцов сделал доклад, который сводился к тому, что требуется червонец. За эту сумму артельщик, убиравшийся в конторе наследников Треумова, готов был вечером впустить сыщиков.

Лыков вынул из кошелька красненькую и вручил надзирателю:

– Когда сумеете?

– Хоть завтра. Часов в семь там уж нет никого.

Весь день питерец, охая и держась за бока, просидел в сыскной полиции, перебирал бумаги. Из Петербурга телефонировал директор департамента, спросил, когда Алексей Николаевич приедет. В департаменте готовилось важное дело – расширение штатов. Еще Благово двадцать лет назад начал проектировать новое делопроизводство, которое взяло бы на себя управление всеми сыскными отделениями империи. Он задумывал своего рода общероссийский уголовный сыск. Но министры финансов все эти годы тормозили проект. Вот и сейчас Коковцов вел себя словно часовой при денежном ящике. Свою задачу, как и предшественники, он видел лишь в сохранении казны, стратегические задачи были недоступны его чиновничьему уму. Но недавняя революция все же напугала власть, и Столыпин пробил реформирование МВД. Готовилось создание сыскных отделений во всех крупных городах. А новое делопроизводство должно было их направлять.

В самом конце разговора Трусевич вскользь спросил, как здоровье. Услышал, что в порядке, и положил трубку. Доложили…

Следующим вечером два сыщика с предосторожностями вошли в контору хлопкоторговцев. Она помещалась в Ивановском переулке, в доме церкви Святого Владимира. Три больших комнаты на втором этаже, добротная мебель, ковры на полу, в витрине – образцы хлопка и шелка-сырца. Артельщик, кудрявый болтливый парень, сразу затараторил:

– Пусто, пусто, заходите, заходите.

– Где у них расходные книги? – строго спросил Лыков.

– Вон тама, вон тама.

Но только Алексей Николаевич уселся за конторку, на лестнице послышались грузные шаги.

– Хозяин вернулся! – в ужасе прошептал артельщик.

– В уборную, скорее! – потянул начальство за рукав надзиратель.

Но Лыков молча направился в дальнюю комнату и забрался там под письменный стол, жестом приказав Гревцову сделать то же самое.

Прошло пять очень неприятных минут. Неожиданно вернувшийся директор протопал в нужник и затих там. Наконец зашумела сливаемая вода, и через какое-то время хлопнула дверь. А затем раздался голос кудрявого:

– Эй! Выходите, выходите.

Гревцов с перекошенным лицом пытался улыбнуться:

– Ну и ну. Представляете: вошел бы он в уборную, а там мы сидим.

– Вот смеху-то было бы, – в тон ему ответил питерец.

– А почему вы меня не послушали и спрятались в комнатах, а не в уборной?

– Потому что подумал: он в нужник и намылился. Иначе зачем возвращаться?

Надзиратель и артельщик поглядели на коллежского советника с нескрываемым восхищением. А тот уже сел листать бухгалтерские отчеты.

Лыков с Гревцовым изучали бумаги два часа. Все это время кудрявый прибирался, мыл пепельницы, поливал фикусы и вообще без дела не сидел. Болтун, а трудолюбивый, одобрил питерец. Наконец он спросил надзирателя:

– Иван Николаевич, а что такое контора по взиманию переборов с железных дорог?

– Их две в Москве, – ответил тот. – Одна Ванды Подгурской, а вторая Данилы Архиповича Степанова. Занимаются тем, что возвращают грузоотправителям излишне взысканные с них железной дорогой деньги. У вас какая?

– Подгурской. Хм. Вроде бы нужное дело… А подозрительно.

– Что подозрительно, Алексей Николаевич?

– Каждый месяц фирма Треумова платит им десять тысяч рублей.

Надзиратель задумался и осторожно предположил:

– По договору, должно быть. За обслуживание. Но сумма велика, что-то тут не так.

– Никакого прихода от Ванды Подгурской нет, никакие переборы она им не возвращает. За что тогда ей десять тысяч?

Гревцов молча почесал затылок, а Лыков повеселел:

– Кажется, мы нашли, кого искали.

– Вымогатели?

– Весьма вероятно. Надо Ванду негласно проверить. Очень-очень аккуратно. Сумеете, Иван Николаевич?

– Постараюсь. Но снова деньги понадобятся, вот как здесь.

– Сколько?

Надзиратель стал размышлять:

– Ванда Игнациевна женщина тертая, чужих около себя не держит. К ней через артельщика не подберешься. Разрешите подумать, как лучше сделать. Сразу не скажу.

– Думайте. Правильно, что не торопитесь. Я на Рождество уеду в Петербург, вернусь в первых числах и тогда жду от вас новостей. Из разыскного кредита в вашем распоряжении прямо завтра будет двести рублей. Если окажется мало, обратитесь к Воеводину. Я оставлю Григорию Васильевичу тысячу.

Глава 12

В Петербурге и Киеве

Лыков собрался в столицу, отчитаться перед начальством и ускорить реформу Департамента полиции. Все-таки именно он стоял у ее истоков много лет назад. Вернее, разрабатывать проект начал Павел Афанасьевич Благово. Алексей Николаевич, как законный наследник, продолжил. Шесть министров финансов последовательно зарубили идею. Понадобилась буча пятого года, повлекшая за собой гибель множества полицейских, чтобы сдвинуть проект с места.

Перед отъездом Лыкова сыщики собрались на совещание. Стефанов погряз в дознании железнодорожных краж и докладывал именно о них. Под арестом находятся шестьдесят самых опасных, включая скупщиков. Всего по делу привлекается двести человек. Сыщики и следователи выясняют их связи, собирают доказательства. На это у них уйдет минимум полгода.

Воеводин сообщил о положении в МСП. Люди Мойсеенко все еще при должностях, и это сильно мешает службе. По-прежнему обыватели жалуются: что за сыскная полиция, которая ничего не может сыскать? В большом городе никогда не затихает потаенная жизнь. Воры и бандиты отпусков не берут. Вот вчера опять было совершено преступление. В квартиру домовладелицы Пономаревой по Уланской улице ворвались пятеро налетчиков. Дворнику Медведеву пробили кинжалом грудь, а двум пожилым женщинам, Екатерине Пономаревой и Марии Марковой, порезали лица. Ввиду поднятой тревоги злодеи не успели ничего похитить и скрылись. Дворник в больнице в тяжелом состоянии. Дознание идет вяло. Люди деморализованы, кто-то ждет увольнения, кто-то нового начальства…

Завершал совещание Лыков. Насчет людей Мойсеенко – это лишь вопрос времени. Сенаторская комиссия долго запрягает, зато потом быстро поедет. Всех нечистых-замаранных выкинут, наберут новых, и тогда станет легче. Надо довести дознание о московском узле до конца. Он, Лыков, займется вновь открывшимися обстоятельствами. Похоже, арестованы не все ключевые фигуранты дела. Возможно, имело место вымогательство. Покушение на коллежского советника показывает, что он на правильном пути. Уцелевшие бандиты пытаются остановить сыщика. Тугарин Змей на свободе, денег у него видимо-невидимо. Сильный противник, с ним придется повозиться. Пока он не взят, дело не закончено. Все это Лыков доложит Трусевичу, а возможно, и Столыпину. И вернется после праздников, чтобы продолжить дознание.

Пожав москвичам руки, Алексей Николаевич под охраной Деримедведя отправился на вокзал. До Петербурга ехать одиннадцать часов. Все это время сыщик был настороже, купе не покидал, не ходил в станционные буфеты и даже газеты покупал через проводника. Он взял билет в первый класс, где в купе имелись туалет и умывальник, а «браунинг» из чемодана переложил в кобуру. Но никто на него не напал.

Сутки коллежский советник наслаждался домашним уютом. Ольга Дмитриевна не знала, как еще ублажить супруга. Вечером пришел Брюшкин, привел с собой невесту. Павлука созрел для женитьбы, уже было дано объявление о помолвке. Свадьбу решили сыграть на Красную Горку, в первое воскресенье после Пасхи. Элла Мордвинова нравилась будущему свекру все больше и больше, лучшей снохи и желать было нельзя. У Алексея Николаевича сердце ныло за второго сына. Как там Николка, туркестанский житель? Найдет ли он себе жену среди памирских гор?

29 декабря Лыков явился к Столыпину. Их снова было трое. Сияющий Трусевич торжественно поднес премьер-министру папку с законопроектом. Лебедев стоял смущенный и косился на друга. Алексей Николаевич уже знал почему – доброхоты успели сообщить…

Столыпин подписал законопроект «Об организации сыскной части» и показал свой автограф сыщикам со словами:

– Ну как, довольны?

Законопроект предполагал создание восьмидесяти девяти отделений. Из них три – в Киеве, Харькове и Тифлисе – были первого разряда, четырнадцать – второго, пятьдесят девять – третьего, и четыре самых маленьких относились к четвертому разряду. Между собой разряды различались численностью и размерами содержания. Как всегда, Министерство финансов урезало жалованье до минимума… Ранее созданные отделения: в Петербурге, Москве, Варшаве, Севастополе, Одессе, Ростове-на-Дону, Баку, Лодзи и Риге – должны были стать внеразрядными. Это давало полицмейстерам возможность менять численность и финансирование частей для пользы дела.

В рамках реформы в Департаменте полиции появлялось новое Восьмое делопроизводство, для управления сыскными отделениями на местах. Другими его задачами были: связь с иностранными полициями по общеуголовным вопросам, составление правил по сыскной части и заведывание школой инструкторов.

Дальше премьер затронул на ту самую щекотливую тему, из-за которой смущался Лебедев.

– Алексей Николаевич, – обратился к сыщику Столыпин. – Я знаю, что вы много труда вложили в этот документ. И полагаю, себя видели во главе нового делопроизводства.

Лыков молча пожал плечами. Столыпин выждал немного и продолжил:

– К сожалению, и моему, и Максимилиана Ивановича, это оказалось невозможно. Государь выбрал коллежского асессора Лебедева. Тот пять лет руководил Московской сыскной полицией, второй в России по численности и значимости. Василий Иванович имеет большой практический опыт в управлении частью. Это дает ему преимущество перед вами. Вы, как следует из вашего формуляра, служили лишь помощником начальника в Нижнем Новгороде, и было это чуть не тридцать лет назад.

Столыпин перевел дух и посмотрел сыщику прямо в глаза. Сам он сохранял равнодушие. На своей высокой должности Петр Аркадьевич много раз решал судьбы людей, и уже привык делать это без переживаний.

– Мы можем предложить вам должность старшего помощника делопроизводителя, – продолжил разговор Трусевич. – Но вы коллежский советник, а господин Лебедев коллежский асессор. Удобно ли будет для вас такое положение?

Лыков сидел и думал. Он знал, что его не назначат делопроизводителем. Тащил-тащил на себе эту реформу и действительно видел себя во главе новой структуры. Объяснение Столыпина представлялось ему неубедительным. Подумаешь, расширение численности Департамента полиции на девять человек. И кто будет ими руководить, решать министру внутренних дел, а не самодержцу – тот подмахнет указ не глядя. Причина была в другом. Год назад Алексей Николаевич вызвал недовольство государыни, когда не смог отыскать похищенную икону Казанской Божией Матери. А как было найти, если с момента кражи прошло столько времени! И Столыпин как опытный царедворец не решился двинуть опального чиновника, чтобы не навлечь на себя хотя бы малейшее неудовольствие Ее Величества. А ее злопамятность была хорошо известна. То, что царская семья не забыла промашку Лыкова, он почувствовал на себе. Петр Аркадьевич вписал в проект рождественского Высочайшего приказа по гражданскому ведомству за 1906 год производство Лыкова в чин статского советника. Но государь вычеркнул его фамилию.

Сановники глядели на Алексея Николаевича и ждали ответа. Тот сказал:

– Я предпочитаю остаться в должности чиновника особых поручений. А помогать Василию Ивановичу в меру моих скромных сил почту за честь в любых обстоятельствах.

Трусевич облегченно выдохнул, а Столыпин уже говорил о другом:

– Доложите, что происходит в Москве.

– Там работа идет полным ходом, мы вышли на завершающую стадию. Главные заправилы отправятся на каторгу, а те, на ком кровь, – на виселицу. Во второй половине следующего года можно будет открывать процесс.

– А что Рейнбот и этот… как его?

– Мойсеенко?

– Да. Их убрали, я знаю. Они тоже пойдут под суд?

– Петр Аркадьевич, я ими не занимаюсь, об этом лучше спросить у сенатора Гарина. Но то, что знаю, производит удручающее впечатление. Правительство слишком долго оставляло Москву без внимания.

Это прозвучало как косвенный упрек Столыпину, и тот резко парировал:

– Страна большая, если помните! И революцию только-только потушили.

Трусевич укоризненно посмотрел на подчиненного и подчеркнуто холодно спросил:

– Насколько необходимо сейчас ваше присутствие в Москве? Тут тоже полно дел.

– Считаю дознание незавершенным. Вскрылись новые обстоятельства.

– Какие? Давайте подробнее.

– На свободе остается главарь всего воровского предприятия Тугаринов. Беглый каторжник, авторитетный среди преступников человек, с большими организаторскими способностями. Видимо, связан со служащими чугунки, поскольку досконально знал все о грузах на дорогах. И наводил на них банды. Мы взяли исполнителей, а кукловод ускользнул. Скорее всего, именно он дал приказ избавиться от меня. Значит, я иду по правильному пути и представляю для него опасность.

– Скоро в Москву приедет Кошко, займет должность. Вот пусть он и ловит этого кукловода.

– У него в городе и без того будет много дел, – возразил коллежский советник. – Сначала нужно разогнать старых сыскарей и набрать новых. А тут открытое дознание, надо лишь довести его до конца. И есть еще обстоятельство.

– Какое? – нехотя спросил Столыпин. Всем своим видом он показывал: шли бы вы отсюда, без меня разберетесь, кому куда ехать.

– Ряд промышленников Москвы считает, что хищения имеют много больший масштаб, чем мы думали. Особенно по хлопку.

– Что значит много больший? Мало им того, что вы открыли?

– Мало, Петр Аркадьевич. Будто бы хлопок крадут вагонами, а это можно сделать только в пути. То есть замешаны железнодорожные служащие в больших чинах, не весовщики или крючники. Это предположение, и, на мой взгляд, неправдоподобное. Но его надо проверить.

– Я всегда знал, что Шауфус не на месте, – буркнул Столыпин. – Какой из него министр? Он слишком долго служил по частным дорогам, потерял государственное чутье.

Он встал, все последовали его примеру.

– Возвращайтесь в Москву и доведите дело до конца.

– Слушаюсь.

– Насчет железнодорожников в больших чинах держите лично меня в курсе.

– Слушаюсь.

– Максимилиан Иванович, останьтесь. А вы, господа, свободны.

Сыщики вышли в приемную, и Лебедев сразу сказал:

– Нам надо объясниться. Я…

– Василий Иванович! Твоей вины ни в чем нет, я знаю. Давай сходим вечером к Донону и зальем эту историю водкой. А помогать тебе я действительно всегда рад. Хорошо, что в департаменте появился настоящий сыщик-практик. Я ведь помню историю с ремонтом помещений Московской сыскной полиции.

В тысяча девятьсот третьем году Лебедева, исправляющего должность, сделали наконец полноценным начальником МСП. Он сразу поднял вопрос о переделке помещений в Малом Гнездниковском переулке. Комнаты там были расположены очень неудобно, в кабинет первого лица просители шли на виду у всех. Регистрационное бюро и стол приводов сидели вместе, сыскная тюрьма не вмещала арестантов, фотолаборатория отсутствовала. Лебедев написал несколько рапортов, и на все ему дали отказ. На Рождество он получил хорошие наградные и… сделал на них ремонт. Истратив собственные средства. Притом что жил исключительно жалованьем.

Вечером два приятеля сходили в ресторан Донона, где и назюзюкались. Ольга Дмитриевна даже устроила мужу выволочку, хоть и беззлобную.

Дальше был Новый год. Лыков с Оконишниковой провели его в доме Таубе. Туда же пришли жених с невестой, получилось весело и душевно. Отдохнув день от пьянства, коллежский советник телеграфировал в Киев Красовскому: в городе ли Марголин? Получил быстрый ответ, что в городе, взял билет и покатил на юг.

Николай Александрович Красовский был сыщиком киевской полиции, который в 1900 году единственный помогал Лыкову вопреки воле начальства. Тогда всем в отделении заправлял коллежский регистратор Асланов. Будучи в столь ничтожном чине он тайно руководил преступным миром города. А когда командированный из столицы это вскрыл, Асланов едва не отправил Алексея Николаевича на тот свет. С тех пор Лыков избегал поездок в Киев. Теперь ему требовалось наведаться туда, желательно всего на один день. Выяснить, что нужно, и благополучно убраться восвояси.

Красовский встретил питерца на вокзале и сразу отвез к себе домой. Там гостя радостно встретила супруга сыщика Ангелина Васильевна, урожденная Выверцева. Семь лет назад она смело пришла в номер к Лыкову и попросила убедить Красовского жениться на ней. Более чем необычная просьба… Выпила шампанского, сыграла на гитаре, чтобы отвести глаза коридорной прислуге. Они договорились не рассказывать Николаю Александровичу об этом визите. И теперь Лыков лишь украдкой подмигнул Ангелине Васильевне. Он видел, что живут супруги душа в душу – и слава богу. По дому бегали двое сыновей, играли в казаки-разбойники и весело галдели.

– Что творится у вас в отделении? – первым делом спросил коллежский советник у коллеги.

– Ничего хорошего, – ответил тот. – Начальник вожжи отпустил, все идет вразнос.

– А кто теперь начальник?

– Надворный советник Рудый. Вроде бы хорошо начал, но эта революция, черт ее дери! Знаете, сколько у нас народу уволилось? При штате двадцать три человека ушли двадцать восемь. Еще двоих убили, и одного изувечили до полусмерти. Вот такие дела.

– А как поживает мой приятель Асланов?

Надзиратель невесело улыбнулся:

– Рудого вот-вот выкинут, и Спиридон – первый кандидат на должность.

Семь лет назад, в спешке покидая Киев, Лыков не решился рассказать Красовскому все, что узнал про Спиридона Асланова. Для его же блага. Вот и теперь он лишь пожал плечами:

– Опытный человек, пусть растет…

Киевлянин внимательно посмотрел на питерца. Умный и чуткий, он сразу уловил недосказанность. Но спросил о другом:

– Что у вас за дело к Марголину?

– Хочу, чтобы он свел меня со Львом Бродским.

– А-а… Он может. Только вам надо поторопиться. Сейчас все наши богачи здесь, в городе. Но Бродский, например, скоро уедет в Монте-Карло.

– Капиталы рулетить?

– Именно. Сколько он денег туда перевозил – страсть. Весь Киев смеется. И не надоедает человеку…

Алексей Николаевич решил не терять время и телефонировал Марголину. Благо Красовский, женившись, переехал из непрестижной Татарки в респектабельный дом на Кирилловской улице, и в квартире даже был телефон. Лыков попросил соединить его с Давидом Симховичем.

– Как вас представить? – спросил безукоризненно вежливый секретарь.

– Лыков, чиновник особых поручений Департамента полиции.

Миллионщик, видимо, слушал в отводную трубку, поскольку сразу же вклинился в разговор:

– Алексей Николаевич, какая радость для меня! Вы у нас в городе?

– Да, только что приехал.

– Приглашаю вас вечером отужинать со мной. У меня есть что рассказать. Я ваш должник и…

– Давид Симхович, а можно не ждать вечера? У меня к вам просьба, не терпящая отлагательств.

– Тогда отобедаем. Приезжайте прямо сейчас в ресторан гостиницы «Континенталь».

Через полчаса сыщик снимал пальто в гардеробе ресторана. К нему подбежал страхолюдный детина с маленькой головой на плечах циркового атлета:

– Вашество, уж как мы рады!

И отобрал у сыщика шапку. Это был камердинер и одновременно телохранитель Марголина Савелий Драпогузов.

– Привет, Савелий. Вижу, есть еще силенка у ребенка?

Сыщик шутя взял детину за ремень, поднял на вершок и понес в ресторан. Тот лишь ойкал и хлопал глазами.

Перед столом Марголина он поставил камердинера на пол и протянул киевлянину руку:

– Спасибо, что приняли так быстро.

– Я же ваш должник, – ответил миллионщик. – Как рассказали вы мне про аферу Меринга, я сразу принял меры. Театр Соловцова остался у Бродского, не удалось мне его отбить. А вот эта гостиница теперь моя. Спасибо за сигнал!

– Тогда попрошу вас об ответной услуге, Давид Симхович.

Они сели за накрытый стол, и Марголин кивнул:

– Начинайте.

– Мне надо как можно скорее увидеться с Львом Израилевичем Бродским. Еще нужно, чтобы он честно ответил на мой вопрос.

– Хм… Вопрос, поди, неприятный?

– Увы.

Марголин задумался.

– Встречу я вам устрою. И прямо сегодня, потому как завтра Лева укатит в свой любимый Монте-Карло. А вот сделать так, чтобы он честно ответил на вопрос, боюсь, не сумею. Мы с ним конкуренты, с чего бы ему мне потакать?

– Пусть так, наладьте встречу. Буду вам весьма признателен.

В результате через три часа Лыков входил в здание правления Александровского общества на Бибиковском бульваре. Его принял приземистый, коротко стриженный мужчина с лицом жизнелюба.

– Проходите, присаживайтесь. Чаю, может быть? Или коньяку? Насчет последнего составлю вам компанию, я в это время всегда потребляю рюмочку.

– Охотно, господин Бродский. И чаю можно, и коньяку.

– Для вас Лев Израилевич.

– Тогда я Алексей Николаевич.

Они сели за стол и начали разглядывать друг друга. Потом махнули по рюмке «рено», взяли стаканы с чаем, и сахарозаводчик сказал:

– Давайте сразу быка за рога. Давид сказал, что вопрос неприятный, но какой именно, он не знает.

– Хорошо. Сколько вы платите за то, чтобы железнодорожные воры не трогали ваш песок? И кому именно?

На лице Бродского дернулся мускул, и он быстро ответил:

– Никому я не плачу, о чем вы?

– Я прошу вас ответить честно.

– А если не отвечу?

– Тогда я немедленно телеграфирую Столыпину, и он прикажет аннулировать ваш заграничный паспорт, – пригрозил сыщик. – Зимовать будете не в Монте-Карло, а в Киеве.

– Это шутка, полагаю?

– Вовсе нет.

Лыков вынул открытый лист и дал прочитать Бродскому. Тот желчно произнес:

– Ко мне он не относится, только к исполнительным чиновникам!

– Разумеется. Так и скажите жандармам, когда они развернут вас в Вержболово[36].

– И вы играючи связываетесь с самим Столыпиным?

– Это легко, когда выполняешь его личное поручение.

Миллионщик задумался:

– Давид аттестовал вас как человека серьезного. С которым лучше дружить, а не враждовать. Хм, хм…

– Чего вам бояться, Лев Израилевич? Признайтесь, сколько вы отстегиваете Ванде Подгурской, и разговору конец.

У Бродского снова дернулась щека:

– Вы и фамилию знаете… Ну что ж, ладно.

Он уперся локтями в стол, положил подбородок на кулаки и начал:

– Это случилось прошлой весной. Я послал сахар-песок в Пруссию, а он пропал в пути.

– Сколько НТВ было сахара? – блеснул знанием терминологии сыщик.

– Восемь вагонов, шесть тысяч пудов.

– Где именно пропал груз?

– А черт его разберет! Из Киева выехал, а в Москву не прибыл.

– И как вы на это отреагировали?

– Плохо! – рявкнул миллионщик. – Это же песок. Русские его не любят, зато любят немцы. И вагоны направлялись за границу. Я, конечно, послал следом за пропавшим составом другой. Но все равно сорвал поставку и заплатил неустойку. Дело, господин чиновник особых поручений, вовсе не в деньгах. Я в рулетку просаживаю зараз больше, чем понес убытков из-за этой кражи. Но я испортил себе репутацию! Понимаете? С немцами так не пройдет, это не русские. Второй раз сорвешь поставку, и больше с тобой никогда не станут иметь дело. И тут мне написали, что если я не заплачу, то будет второй раз. А также третий, четвертый, и так до тех пор, пока не поумнею.

– Вы решили откупиться.

– Конечно! На вас, на полицию, надежды никакой.

– А вы обратились к нам?

– Нет, разумеется. Я ведь еще и товарищ председателя Всероссийского общества сахарозаводчиков. И в этом качестве имею доступ к важным сведениям.

– Что же это за сведения?

– А насчет производства сахара и его дальнейшей судьбы. Вы знаете, сколько в прошлом году все железные дороги перевезли этого дорогого товара?

– Нет, – сказал сыщик. – Любопытно. И сколько же?

– Семьдесят шесть миллионов пудов.

– Ого!

Бродский еще сильнее рассердился:

– А сколько из них украли в пути?

Алексей Николаевич молча ждал продолжения.

– Примерно семьсот тысяч пудов! Это же грабеж средь бела дня. А власти и в ус не дуют!

– Откуда у вас такие цифры?

– Сам подсчитал, когда переговорил с Харитоненко, Терещенко, Добрым, Бабушкиным, Гепнером, Шениовским и вашим приятелем Марголиным. Знаете, что оказалось? Что у всех воруют и бороться с этим бесполезно. Но другие поставляют сахар русским покупателям и более-менее приноровились. Чуть накинули цену, пустили часть в обход акциза… А с немцами так нельзя.

– Забыл спросить, что вам ответили отправители? И где пропал ваш песок, на какой дороге?

– На Юго-Западной. А ответить им было нечего, лишь руками развели.

– Но вы же взыскали с них стоимость пропажи?

– И ее, и пени, и штрафы, все до копейки.

– Юго-Западная дорога заплатила, а расследование она потом провела?

– Я спрашивал ее директора Немешаева, не отыскались ли мои восемь вагонов. Клавдий Семенович ответил по секрету, что как сквозь землю провалились и никто на дороге не может понять, как такое возможно.

– Хорошо, вернемся к вам. Сколько вы перечислили Ванде?

– Двадцать тысяч. И плачу с тех пор регулярно, каждый месяц.

– Больше вас не обкрадывали?

– Нет, они держат слово.

– С кем именно вы договаривались? – продолжил расспросы сыщик.

– Ко мне приехал человек от них. И мы очень детально все обсудили.

– Этот? – Лыков выложил на стол сигналитические карточки Тугаринова.

Сахарный король рассмотрел их с любопытством и спросил:

– Кто это?

– Беглый каторжник. В уголовных кругах большой авторитет. Он заправляет всеми грабежами на московском железнодорожном узле.

Тут Бродский удивил питерца:

– Нет, что вы! Конечно, это не он. Такие люди ко мне на пушечный выстрел не подойдут, это не их уровень. Приезжал совсем другой человек, весьма непростой.

– Как он представился?

– Иваном Ивановичем, разумеется, – ухмыльнулся киевлянин.

– А как выглядел Иван Иваныч?

– Он был в наклеенной бороде и синих очках.

– Где же вы встречались при таком маскараде?

– Здесь, в этом кабинете.

Лыков попросил описать те приметы мошенника, которые тот не смог спрятать. Бродский честно попытался:

– Он моложе вас, лет сорока – сорока пяти. Ростом повыше меня. Голос убедительный. Лоб высокий, уши… Не помню, какие уши. Нос как нос, без особых отличий.

– Что главное бросилось вам в глаза?

– Главное? Иван Иванович вызывал страх.

– Страх? – удивился питерец. – Он запугивал, угрожал?

– Ни то и ни другое. Человек приехал договариваться, он был вежлив и пытался найти компромисс. В его понимании, конечно. Однако сразу было ясно, что если я откажусь принять их условия, то мне несдобровать.

– Не стали бы они убивать вас, – раздраженно возразил сыщик.

– А я не знаю. От этого с наклеенной бородой можно было ожидать чего угодно. Не дай бог, поссориться с таким. Поверьте, я чувствую людей. В молодости я часто имел дело с уголовными. Тут на юге от них никуда не деться. Тоже приходилось договариваться, иногда сталкивать лбами, ну, как-то уживаться. Но Иван Иванович не такой. В нем чувствовался масштаб настоящего злодея. Он согнул меня в дугу. Меня, очень богатого, властного и не терпящего препятствий человека. Ненавижу, когда идут против моей воли! В порошок сотру, характер у меня кошмарный. А тут посмотрел я в синие очки гостя, послушал его вежливый голос – и согласился платить. Вот так.

Собеседники помолчали, выпили еще по рюмке коньяку. Бродский нервничал, воспоминания о загадочном пришлеце удручали его.

– Как вы собираетесь искать вымогателя? – спросил он у сыщика. – Через Ванду Подгурскую?

– Он наверняка предусмотрел этот вариант, – ответил тот. – Если вымогатель так серьезен, как вы описали.

– И тогда что?

– Есть беглый каторжник, чье фото я показывал. Это его партнер. Видимо, он отвечает за связи с уголовными, за силовые акции. По отрывочным сведениям, руководит каторжником главарь по кличке Князь. Как, подходит это прозвище вашему страшному человеку?

– Князь? Пожалуй, да. В нем есть внутренний аристократизм, как пишут пошлые литераторы. Даже не аристократизм… Не могу подобрать нужного слова. Скорее, избранность, исключительность. Чувствуется масштабность зла, которое он носит в себе.

Лыков допил чай, отодвинул пустой стакан:

– Вы все рассказали, Лев Израилевич? Вам же лучше, если я его отыщу. Перестанете платить и бояться. Помогите мне.

Сахарозаводчик смотрел в угол, лицо его скривилось. Потом он сказал:

– Не верю я, что вы его поймаете. А рассказал все, ничего не утаил. В Монте-Карло хочу. Могу ехать? Не завернут меня в Вержболово?

Коллежский советник поднялся:

– Езжайте. И сделайте очередной платеж. Посылайте деньги до тех пор, пока не получите от меня телеграмму, что все кончилось.

– Спасибо за честный совет.

– Взамен вот что. Мы закроем контору по взиманию переборов с железных дорог Ванды Подгурской. Довольно скоро закроем. Или она сама сбежит, как товарищество «Оборот»…

– Какой еще «Оборот»? – не понял Бродский.

– Фирма, которая торговала ворованным хлопком.

– Те тоже вымогали?

– И крали, и вымогали. Видимо, бандиты создали сеть таких кормушек, сейчас мы их по одной выявляем и ликвидируем. Так вот. Если Иван Иванович сообщит вам, что теперь надо платить по новому адресу, немедленно сообщите мне в Департамент полиции.

– Договорились. А что еще воруют в таких масштабах, вы выяснили? Кроме сахара и хлопка.

– Выясняем. На подозрении чай, медь, кожи, табак.

– Значит, там картель?

– Какой картель? – насторожился сыщик.

– Это сговор на рынке. Есть так называемая нормировка – картель сахарозаводчиков. Не слышали?

– Что-то писали в газетах, но я не разбирался.

– Мы сообща определяем объемы производства сахара и квоты между участниками на внутреннем рынке. Чтобы цена не падала ниже допустимой. А все, что сверху, продаем за границу. Нормировка поддерживается правительством.

– Но в чем польза власти от вашего картеля?

– Ну как же. Сейчас сахар-рафинад, к примеру, стоит пять рублей и четыре копейки за пуд. Из них рубль двадцать – это акциз. Если товар подешевеет, то и доходы казны упадут. Поэтому платит за все русский народ. Вот мужик и экономит, много сладкого не ест. В Лондоне наш сахар идет всего по два рубля за пуд. Оттого душевое потребление сахара в Англии в девять раз выше, чем в России.

Лыков лишь сокрушенно покачал головой. Бродский заключил:

– А у вас, выходит, воровской картель.

– Верно подмечено. А еще где есть картели?

Но миллионер отмахнулся:

– Черт его знает. Ну, прощайте. Пора в Монте-Карло собираться.

Сыщик был доволен, что так быстро покончил с делами. Бродский раскололся и сообщил много интересного. Самое главное – мануфактурист Варенцов оказался прав. Кражи на дорогах приняли масштаб, много более значительный, нежели чем думали сыщики. И воровали не крючники через дыру в заборе, как считал Стефанов. Эти ребята были для отвода глаз. Вот новость! За ней стоило ехать в Киев. Теперь оставалось лишь благополучно выбраться из него. Асланов за давностью лет наверняка забыл уже про питерского сыщика. Да и времени у него не было – Лыков обернулся за день. Но на всякий случай он решил сесть в первый же поезд до Москвы.

У сыщика был служебный билет формы номер один. Он давал ему право бесплатного проезда в любых поездах во всех типах вагонов. Но его ждала неудача. Ни курьерских, ни скорых, ни даже почтовых[37] поездов в ближайшее время не предвиделось. У платформы стоял под парами товарно-пассажирский состав с единственным синим вагоном, и мест в нем не оказалось. Пришлось брать билет в желтый[38]. Когда проводник повел сыщика искать подходящее купе[39], на них налетел щеголеватый нервный господин.

– Позвольте, милостивый государь! У вас лицо смелого человека. Могу я попросить вас об одолжении?

– Что случилось?

– Вы, простите, где служите?

– В Департаменте полиции, а что?

– Вот это мне и нужно! – чуть не закричал нервный господин. Он вручил проводнику синенькую и сказал: – Больше никого к нам не подсаживай.

Заинтригованный сыщик прошел в купе. Там незнакомец объяснился:

– Позвольте представиться: Венециан Самойлович Дайцельман. Доверенный Товарищества Богородской фабрики Федора Елагина сыновей. Видите ли, я везу с собой крупную сумму денег. И очень опасаюсь.

– Вам нужен надежный попутчик?

– Именно так. Сам я, признаться, робкого десятка. А по вам сразу видать, что от вас пули отскакивают. Могу я попросить об одолжении? Вдвоем спокойнее, тем более с таким соседом, как вы.

И Лыков согласился. Его устраивало, что попутчик из мануфактуристов – вдруг расскажет что-нибудь интересное про кражи хлопка? Между тем Дайцельман развернул бурную деятельность по созданию оборонительных рубежей.

Купе в русских поездах не закрывались изнутри. Железнодорожная администрация выступала категорически против этого. В 1900 году некий Малышев совершил серию ограблений, его жертвами становились одинокие женщины, путешествующие в купе первого класса. Ночью он проникал внутрь, одурманивал несчастных с помощью химического вещества, а потом грабил. В двух случаях женщины проснулись и были жестоко убиты. Развернулась кампания в прессе: люди требовали завести в купе внутренние запоры. Но даже гибель пассажирок не помогла, все осталось как было. Поэтому Дайцельман ремнем привязал ручку двери к верхней полке. Лишь после этого он вынул баул и выдохнул:

– Уф… В буфетный вагон не пойдем, опасно. Закусим здесь.

У доверенного с собой оказались балык, колбаса, сыр, две бутылки портвейна и даже копченые стремижки в консервной банке. Лыков выставил бутылку грузинского коньяка и хурму. Начался пир горой. Вдруг попутчик вскочил и спросил с набитым ртом:

– А у вас есть при себе револьвер?

Алексей Николаевич откинул полу пиджака и показал кобуру с «браунингом».

– Очень хорошо.

В итоге пассажиры порядком набрались. Лыков стал расспрашивать про хлопковые поставки, но Богородская фабрика выпускала сукно и закупала для этого шерсть. Сыщик попытался выяснить, нет ли и там таких же покраж, как с хлопком, но Дайцельман ничего связного сообщить уже не мог и скоро уснул. Алексей Николаевич подумал-подумал и присоединился к нему.

Он проснулся ночью от того, что понадобилось в уборную. Как быть? Ручка двери была притянута к полке. Снять ремень? И оставить робкого соседа одного? Будить сладко спавшего Венециана Самойловича не хотелось. Но тот вез большие деньги, мало ли что… Лыков пытался растолкать доверенного, однако смесь коньяка с портвейном была необорима.

Делать нечего, сыщик оделся и двинулся в конец вагона. Когда он уже подходил к уборной, вдруг открылась дверь тамбура, и навстречу ему вышел мужчина. Вид у него был столь подозрительный, что Лыков не стал раздумывать. Повинуясь интуиции, перед самым носом незнакомца он со словами «я первый!» шмыгнул в туалет и заперся там. Прислушался: снаружи доносилось недовольное ворчание.

Как поступить? Незнакомец, скорее всего, случайный попутчик. Вышел в тамбур покурить, а тут Лыков. Алексею Николаевичу не хотелось выставлять себя в смешном свете. Но еще меньше ему хотелось умереть. Ведь стреляли же в него неделю назад. Тугарин Змей чувствовал, что сыщик представляет для него большую опасность. Вдруг это подосланный убийца? Или Асланов узнал про гостя и подсуетился.

Лыков справил нужду, дернул ручку смыва и, пока шумела вода, быстро вынул «браунинг» и дослал патрон в патронник. Затем щелкнул запором и толкнул дверь ногой. А сам встал за косяк.

Снаружи раздались один за другим три выстрела, пули впились в стену. Лыков дважды ответил на звук, не высовываясь. Последовал крик и грохот падающего тела. Коллежский советник прыгнул в коридор и ногой выбил из руки неизвестного «наган». Тот лежал на полу и хрипел, из ран в груди лилась кровь.

– Кто тебя послал? – приставил ему ко лбу пистолет сыщик. – Ну? Тугаринов или Асланов?

Но убийца уже отходил. Он посмотрел вокруг мутным взором, хотел что-то сказать, но булькнул горлом и умер.

Тут прибежал Дайцельман в розовом исподнем, увидел сцену и закричал:

– Он пришел за мной! Я знал, я знал!

Коридор быстро наполнился одетыми и полураздетыми людьми, явились проводник с обер-кондуктором, какой-то доктор и два офицера с саблями. Все тараторили и требовали объяснений.

Лыков предъявил обер-кондуктору свой полицейский билет и приказал известить жандармов на ближайшей узловой станции. С первого же полустанка отбили телеграмму, и в Брянске сыщика уже встречали.

Труп сняли с поезда и провели его бертильонаж. В карманах нашли самобрейку[40] и горсть патронов, а еще кожаную удавку. Отыскался и паспорт на имя московского мещанина Ивана Ченцова. Он числился в полицейской картотеке. Ченцова два года назад арестовывали по подозрению в участии в декабрьском вооруженном восстании в Москве. Но отпустили «в сильном подозрении». Странно, что боевика не выслали из города, как других, и он спокойно остался жить в Первопрестольной.

Глава 13

Дверь в соседнюю комнату

В результате всех этих событий Лыков прибыл в Москву с опозданием. Он отдохнул в своем старом номере в «Неаполе», вымылся, выспался и постепенно успокоился. Ну, едва не убили. В первый раз, что ли? Оставался небольшой шанс, что Ченцов – просто бандит, грабивший людей в поездах, и на Лыкова налетел случайно. Если же это не случайность, значит, Тугарин Змей отслеживает все перемещения сыщика. Тогда дело плохо.

На следующее утро в Малом Гнездниковском собралось совещание. Присутствовали члены «железнодорожно-воровской» комиссии Стефанов и Запасов, а еще фон Мекк. Лыков позвал магната, чтобы ознакомить его со своими открытиями.

Он сделал доклад об этих новых обстоятельствах и заключил его так:

– Теперь ясно, господа, что мы словно бы открыли дверь в соседнюю комнату. И она оказалась намного больше той, где мы до сих пор шарили. Масштаб хищений превосходит все наши догадки. Страшные атаманы с их бандами, крючники с перекупщиками, многочисленные посредники – только ширма. Их специально держали для прикрытия главных операций. Воруют вагонами и поездами, а валят на этих босяков. Мы купились, выследили их, посадили в тюрьму и готовим процесс. И не подозревали, что нам подсунули фартовую публику нарочно, для отвода глаз. Заправилы на свободе. Я не удивлюсь, если окажется, что они тащат как и прежде, пользуясь нашим заблуждением. Николай Карлович!

– Ой! – очнулся железнодорожный магнат. На нем не было лица.

Сыщик безжалостно продолжил:

– Вы убеждали меня, что такое невозможно. Ребяческий лепет, все записано, учтено, бухгалтерия увидит, обер-кондуктор не сможет сдать свою ведомость… Оказывается, сдает и в ус не дует. Как это ему сходит с рук?

Фон Мекк был растерян и смотрел на собравшихся в поисках поддержки. Ему на помощь пришел Запасов:

– Алексей Николаевич, вы торопитесь с выводами. Ну, случай с Бродским. Единичный. Остальное не доказано. Его разговоры с другими сахарозаводчиками? Поверьте мне, там люди зубастые, акулы, а не люди. Укради у них копейку – сразу поднимут шум. А что-то мы шума и не наблюдаем. Молчат обворованные миллионеры, которые к любому министру дверь ногой открывают. Вы действительно верите в это? Лично я – не верю.

– А рассказ Варенцова? А расходные книги наследников Треумова? Варенцов сказал то же, что и Бродский: воруют вагонами, если не поездами.

– И однако все молчат? – ухмыльнулся подполковник. – Разве так бывает у миллионщиков? Вы, верно, мало с ними знались. Я давеча искал несессер Николая Рябушинского, сына покойного Павла Михайловича. Раззява его где-то оставил, а мы всем управлением бегали… Из-за дрянного чемодана такой крик поднял! И вы уверяете, что они теряют сотни тысяч и помалкивают? Нет, что-то тут не так.

Слова жандарма были убедительны. Фон Мекк приободрился, да и Стефанов расправил плечи. А то выходило, что он гонялся за мелкотой, как бобик за каучуковым мячиком. Однако Лыков повторил свой вопрос:

– Николай Карлович, что надо сделать, чтобы украсть с чугунки восемь вагонов? И остаться безнаказанным.

Магнат уже взял себя в руки и ответил спокойно и рассудительно:

– Признаюсь, вы ввергли меня в полный ужас. Не верю по-прежнему, что такое возможно. Но теоретически это могло быть. При соблюдении двух условий.

– Валяйте теоретически.

– Первое условие: груз должен быть прямого сообщения. То есть он следует не по одной дороге, а меняет ее в пути следования на другую и тем более на третью. Тогда контролировать сложнее, мы не заметили, они просмотрели, у семи нянек дитя без глазу.

– Понял. А второе условие? – спросил Лыков.

– В сговоре должны быть товарные кассиры разных станций. Как минимум трех: той, откуда отправили, той, куда отправили, и той, где груз исчез.

Все молчали, обдумывая услышанное, потом Запасов возразил:

– Но тогда и обер-кондуктор должен быть в доле. Он не даст отцепить вагон в Твери, если у него в грузовой раздаточной ведомости указан Тобольск.

– А товарный кассир написал в ней Тверь, – парировал магнат.

– Значит, нужен заговор товарных кассиров? – спросил Лыков. – Вы мне тогда говорили, что начальник станции тоже знает, что куда едет.

– Знает, но со слов того же кассира.

– М-да… Вы как своих подбирали?

Фон Мекк поморщился:

– Я, извините, председатель правления. Нету у меня времени подбирать кассиров. Хотя сейчас, слушая вас, думаю, что зря от этого устранился…

– У вашей дороги две грузовые станции в Москве, и соответственно два кассира. Кто они?

– Дай бог памяти… На Рязанской Изгарышев, дворянин. На Митьковской – Лампеко.

– Какие о них отзывы? – продолжил расспросы Лыков.

– Наверняка хорошие. Были бы плохие – их бы давно уволили.

Питерец обратился к Стефанову:

– Василий Степанович, надо взять их в проследку. И дворянина, и мещанина. Неделю поводить, посмотреть, с кем они общаются. Вдруг выведут на Тугарина Змея?

– Поводим, – ответил сыщик. – А только насчет Змея есть ниточка получше. Мы ведь нашли его семейство. И жену, и сына.

– Да вы что! И молчите. Как это удалось? Меня не было всего неделю.

– Обошли всех докторов, которые лечат паралитиков, расспросили. Ну и…

– А точно они?

– Они, – уверенно подтвердил Стефанов. – Швенцерова Вера Анисимовна, тридцати шести годов, замужем не была. Содержит одиннадцатилетнего сына Федора, расслабленного на ноги от рождения. Когда Тугаринов попался, она ходила к нему на свидания, носила передачи. На каторгу ехать за ним собиралась! Но тут появился сын-калека, и никуда она не поехала. Живут на Лаврентьевской улице в собственном доме. Никаким промыслом баба не занимается, но нужды при этом не испытывает. Более того, даже сама помогает родне. Хотя наследства не получала и сроду не работала.

– Собственный дом… – повторил Лыков. – Значит, наблюдение подвести невозможно?

– Не выйдет. В доме они живут вчетвером, есть еще дворник и кухарка, муж с женой. Кажись, любят и жалеют они парнишку, души в нем не чают. Такие на сотрудничество с полицией не пойдут.

– Что еще?

– Дом куплен в пятом году за восемь тысяч рублей. Как раз когда Тугаринов, по всем догадкам, появился в Москве. Ясно, что это его были деньги. И сейчас он помогает семье.

– Установить наблюдение со стороны получится? Покажите на карте, где именно живет Швенцерова.

– Вот здесь, сразу за Лаврентьевским мостом, на правом берегу Хапиловки.

– То есть дом стоит как пупырь, на виду у всех? Как же Тугаринов туда наведывается?

– Через сады, Алексей Николаевич. Строение сдвинуто с красной линии, окружено садом, и у соседей вокруг такие же сады. Наоборот, очень удобно. Шмыг в калитку со стороны Яузы – никто и не заметит.

– А если к соседям жильца поместить?

– Подумать надо. Боязно спугнуть. Местность там сами знаете какая. Чужому доверия нет. Что, прикажете агенту по ночам возле задней калитки прогуливаться? Сразу его Тугаринов и зарежет.

– А ночью как раз и налететь, – предложил Запасов. – Вдруг он в доме окажется?

Но сыщики не одобрили: ударим по пустому месту и выдадим, что раскрыли убежище. Тогда «ивана» туда уже не заманишь.

Лыков задумался:

– Связь с бабой Змей, скорее всего, поддерживает через прислугу. Кухарка ходит на рынок, там ей можно и слово сказать, и записку сунуть, и деньги вручить.

– Предлагаете следить за кухаркой? – спросил Запасов.

– Прислуга! – Коллежский советник хлопнул ладонью по столу. – Слабое место всегда прислуга. Кем дворник был прежде?

– Вроде отставной жандарм, – неуверенно ответил Стефанов. И покосился на Запасова.

Тот приободрился:

– Из наших? Фамилию скажите, я посмотрю в делах. Где служил, с кем, когда вышел в отставку. Может, дружка ему найдем?

– Такого, чтобы в гости зашел и бутылочку с собой принес, – подхватил Лыков. – Ему бы только в дом попасть. Вдруг догадку какую вынесет? А еще лучше, чтобы дружок в постояльцы напросился. А?

– Погодите-погодите, – замахал руками Дмитрий Иннокентьевич. – Дай вам, сыщикам, волю, так потом и не удержишь. Прикажете моему человеку кухарку соблазнить и место дворника занять, так, что ли?

Все фыркнули – это было бы неплохо! Но подполковник прав, действовать надо аккуратно и без спешки.

Стефанов послал человека в картотеку узнать фамилию дворника[41]. Комиссия пока обсудила другие вопросы. Лыков спросил, удалось ли проверить контору Ванды Подгурской. Из надзирательской вызвали Гревцова, и тот доложил:

– Контора по взиманию переборов с железных дорог Ванды Подгурской учреждена в тысяча девятьсот четвертом году. Служит в ней всего три человека, включая саму Ванду Игнациевну. Мы получали сигналы, что дела она ведет нечисто. Однако до скандала никогда не доходило. Я вспомнил, что раз пришел к нам в сыскную купец, жаловался, что Подгурская взяла у него тысячу рублей. Обещала взамен добиться льготного тарифа на Николаевской железной дороге. Купец тот посылает грузы в Финляндию, решил, знать, словчить. Да нарвался на другую ловчилу. Мы ей телефонировали, Ванда явилась. Тогда я ее и увидал в первый раз.

– И как она вам? – спросил Запасов.

– Умная. Хитрая.

– Чем кончилось с купцом? – поинтересовался питерец.

– Показали мы хозяйке жалобу. Она пообещала, что все уладит, и ушла.

– И что?

– Надо полагать, уладила. Потому как купец к нам больше не приходил.

– Не зарезали же они его из-за тысячи рублей, – желчно прокомментировал Дмитрий Иннокентьевич. Но Стефанов возразил:

– Мы не знаем.

– Но за такие суммы не убивают!

– И за меньшее на моей памяти жизни лишали.

Тут вмешался Лыков:

– Да, конечно, бандиты иной раз режут и за рубль. Они ведь потом смотрят, что в карманах у жертвы, а не заранее. Но контора по взиманию переборов – это другое. Ее создали, надо полагать, для больших дел. Умные люди кумекали. И рисковать из-за тысячи они не будут. Скорее всего, жалобщику вернули деньги. Василий Степанович, а вы сталкивались с госпожой Подгурской? Например, когда дознавали железнодорожные кражи.

– Мелькала она несколько раз, но все неявно. Прицепиться было не к чему.

– В каких делах мелькала?

– Когда грузы пропадали, часто оказывалось, что обчистили клиентов Подгурской. Те сообщали ей в контору сведения: объем груза, пункт доставки, какой тариф выставила им железная дорога. Потом раз! – и нечего пересылать, все утащили.

– Думаете, она передавала данные грабителям? Наводчица? – уточнил Лыков.

– Весьма вероятно. Но это лишь догадка. Любой имеющий отношение к транспортировке грузов мог быть наводчиком.

– Иван Николаевич, продолжайте, – снова дал слово Гревцову питерец. – Что выяснили в этот раз?

Надзиратель вынул из кармана густо исписанный лист бумаги и заглянул в него:

– Контора держит текущий счет в Московском торговом банке. Мне удалось посмотреть движение по счету.

– Молодец! – не удержался Алексей Николаевич.

Гревцов приободрился и продолжил:

– Есть клиенты, которые регулярно, раз в месяц, платят Ванде. Вот как наследники Треумова. Самый большой платеж идет от Александровского общества сахарных заводов – двадцать тысяч рублей!

– Это мы уже знаем. Кто еще в списке?

– Знаете? – расстроился надзиратель. – Ну вот…

– Так кто еще платит?

– По пятнадцать тысяч – Российское транспортное и страховое общество и Товарищество чайной торговли «Братья К. и С. Поповы».

– Давно хочу проверить этот чай, – вставил Лыков, – да все руки не доходят. Значит, братья Поповы откупаются?

– Похоже на то, – согласился Гревцов. – Десять тысяч платят только наследники Треумова. Восемь тысяч гонит экспедиторская контора «Книп и Вернер», и пять тысяч – Анонимное общество прядилен коконового отброса.

– Мы нашли коконовые отбросы на складе Луки Морева, – вспомнил Стефанов.

– Видимо, украли у тех, кто не платит Ванде, – предположил фон Мекк. – Однако сколько же Подгурская собирает в сумме за месяц?

– Я подсчитал, – ответил Гревцов. – Семьдесят три тысячи.

– Вот это обороты! – ахнул железнодорожник. – Я из кожи вон лезу, чтобы столько заработать. А этой Ванде денежки сами в карман текут.

– Николай Карлович, – перебил его Лыков, – вы несправедливы к нашим противникам. Они создали сложный и очень эффективный механизм. На это ушло время, силы, фантазия. Много человек его обслуживает, он же требует расходов. Бандиты, воры, наводчики… Полицию подкармливать…

Все еще некоторое время пообсуждали преступный механизм, потом коллежский советник спросил надзирателя:

– Куда деваются эти средства, удалось выяснить?

– Да, Алексей Николаевич. Двадцать пятого числа каждого месяца Подгурская в сопровождении охранника приезжает в банк и снимает со счета семьдесят тысяч рублей. Отвозит их в контору, где, надо полагать, прячет в несгораемый шкап.

– А оттуда их забирает главарь, – подхватил Лыков. – Личность, известная нам под кличкой Князь.

– Да… Поглядеть бы хоть одним глазком на этого Князя… – проворчал Запасов.

– Для этого его надо сначала выследить. Вот и попробуем. Двадцать пятого декабря был неприсутственный день. Полагаю, они сняли деньги раньше. И уже передали их главарю, мы не успели проследить. Придется ждать двадцать пятого января. За это время нужно обеспечить скрытый надзор за Подгурской и ее работниками. Кто они, кстати?

– Один, понятное дело, бухгалтер, – доложил Гревцов. – Фамилия Лилеев. Ничем особым не примечателен. Второй – мастер на все руки, вроде артельщика при конторе. Он кучер, возит хозяйку. Он же охранник, когда та снимает деньги. И еще он убирается, ставит кофейник, принимает платье у клиентов. Зовут Иван Красноложкин.

– К нему хорошо присмотрелись? Подвести наблюдение можно?

– Ваня на вид простодыр. Однако Ванда ему неплохо платит. Навряд ли он согласится продать такую хозяйку за сыщицкие копейки.

Алексей Николаевич подумал-подумал и приказал:

– Соберите мне все сведения на этого Красноложкина. Где родился, как попал в Москву, отбывал ли воинскую повинность. И подтвердите тождественность личности.

– Даже так? – удивились Гревцов со Стефановым.

А фон Мекк спросил:

– Господа, объясните мне. Что вас так поразило?

– И мне тоже, – потребовал жандарм.

Василий Степанович дал необходимые разъяснения:

– Подтверждение тождественности личности делается так: мы опрашиваем известных полиции благонадежных людей.

– Каких людей?

– Тех, кто знал этого человека смолоду. Например, вырос с ним в одной деревне или служил в одной роте. И они дают его словесный портрет. Если есть сильные различия, которые нельзя объяснить возрастными изменениями, значит, он не тот, за кого себя выдает, – сказал московский сыщик и обратился к питерцу: – Зачем такие сложности? Ведь на подтверждение тождественности уйдут недели. Простой кучер или артельщик. И тратить на него столько сил?

– Я только что сказал: слабое место – это всегда прислуга. Василий Степанович, вы же опытный человек. Пощупаем как следует Красноложкина и, если найдем слабину, выйдем на Подгурскую. А значит, и на Князя.

В результате Гревцову поручили проверить сразу двух простолюдинов – и дворника Швенцеровой, и артельщика Подгурской. Еще Лыков предложил взять под наблюдение всех товарных кассиров на московском узле. Таких было одиннадцать человек. Могут они составить заговор? На этот вопрос сыщика фон Мекк ответил:

– Если они сговорились, то мы долго концов не найдем.

– То есть эти люди могут создать хаос на московском узле?

– Запросто. И не только на нем. Ведь отсюда идут поезда во все части страны. Если есть, как вы говорите, механизм, и его цель – масштабные хищения, то в бумагах на грузы создают искусственную путаницу. И тогда страшно представить последствия… Как мне самому это в голову не пришло? Сегодня же назначу внеочередную ревизию!

– Ни в коем случае, – предостерег фон Мекка Лыков. – Спугнете.

– Что же мне, сидеть сложа руки? – вспыхнул председатель правления.

– Пока да. Мы скажем вам, когда можно будет.

На это нашлось возражение у Запасова:

– Так всю Россию растащат, пока мы кассиров выслеживаем. Николай Карлович, а если сделать негласную ревизию? Исподволь, чтобы подозреваемые не догадались?

– Это будет медленно, однако вполне возможно.

– Вот и начните негласно. Когда мы со своей стороны продвинемся, у вас уже будут результаты.

Фон Мекк согласился с таким вариантом и несколько успокоился. Но теперь разволновался Стефанов. Его по-прежнему не устраивала лыковская версия, что воры и бандиты потрошили Москву, лишь чтобы отвести подозрения от заправил. Тогда выходило, что он накрыл мелкую шушеру. И не заметил главного. Коллежский секретарь подверг критике выводы питерца:

– Вот вы сейчас заставляете нас следить за кассирами. Для чего? Неужели вы всерьез верите в историю с их сговором?

– Даже Николай Карлович говорит, что такое возможно, – ответил Лыков.

– Вы его запутали, вот он и сказал. Кассиры товарных станций получают хорошее жалованье. Это такое место, за которое всегда драка. И вот человек, прошедший отбор, выдержавший испытательный срок, начинает подделывать грузовые документы. Помилуйте, с чего вдруг! Он отправил вагон не туда, куда следует. И сопроводил липовой квитанцией. На которой, кстати, стоит его подпись, поскольку обер-кондуктор не примет у него раздаточную ведомость с чужой подписью. Да это завтра же станет известно. Вагон не пришел на станцию назначения. Коммерческий агент мигом поднимет шум, станет телеграфировать на станцию отправления, влезет страховая компания, грузоприниматель, транспортная контора, ревизор, бухгалтерия… Даже если подделку удастся выдать за ошибку, такого неумелого кассира тут же уволят. Один раз украдет – и окажется на улице с волчьим билетом. Поскольку все будут знать, за что человека лишили должности. И вы всерьез предлагаете нам поверить в это?

– Василий Степанович, если моя гипотеза столь глупа, ответьте на вопрос: как еще можно украсть состав из восьми вагонов?

– В декабре девятьсот пятого года еще и не то случалось.

– А теперь нет?

– А теперь нет. Фон Мекк давно бы заметил и забил тревогу. А Николай Карлович лишь сейчас встревожился, после ваших, извините, фантазий.

– Куда же тогда в прошлом году делся сахар-песок Бродского? И за что почтенные фирмы платят огромные деньги Ванде Подгурской?

– Да кто их знает? Может, за дело? И она им действительно возвращает переборы с железных дорог?

– Ага! – взъелся коллежский советник. – Дороги перебирают и перебирают каждый месяц. С тупым упрямством. А она их ловит и деньги возвращает, ловит и возвращает. Тоже каждый месяц. Так, что семьдесят три тысячи комиссии получает за труды. Это сколько же надо вернуть переборов, чтобы ежемесячно зарабатывать такие деньги?

Стефанов озадаченно молчал. А Лыков добавил:

– Вы, когда посылали меня к Варенцову, что о нем сказали? Умный, опытный и порядочный. Именно Николай Александрович первый заявил: воруют вагонами! А вы, сыщики, поймали артель крючников и рады. Я ему тогда не поверил. Но разговор с Бродским подтвердил правоту Варенцова. Объяснение лишь одно: механизм и правда существует. А упрямые и недоверчивые люди, как вы, не допускающие такой мысли, как раз и позволяют ему успешно работать.

Алексей Николаевич перевел дух и продолжил:

– Чтобы развеять ваши сомнения, давайте поступим так. МВД официально запросит Всероссийское общество сахарозаводчиков о потерях сахара при транспортировке. То же самое сделаем в отношении крупнейших поставщиков хлопка, шерсти, меди и, может быть, чая. Согласны?

– Согласен, – кивнул Стефанов. И добавил упрямо: – Пока не получу от них признаний, что их два года грабят, а они молчат, – не поверю.

– Договорились, – констатировал Лыков. – Но покуда пишем письма и получаем на них ответы, мы продолжаем делать свое дело. Берем кассиров под наблюдение. Ищем подходы к дому возле Лаврентьевского моста. И подтверждаем тождественность личности господина Красноложкина. Это, кстати, ваша задача.

– Да ерунда все это, как вы не поймете? Я…

Коллежский советник оборвал коллежского секретаря:

– Меня не интересует ваша точка зрения. Это приказ. Осмелитесь не выполнить – вылетите со службы в два счета. И уже навсегда. Понятно?

– Да.

– Идите и выполняйте. О результатах будете докладывать мне каждые сутки.

Стефанов встал и с выражением крайнего оскорбления на лице направился к двери. Коллежский советник сказал ему в спину:

– И еще. Найдите директоров товарищества «Оборот» и пригласите их ко мне на беседу.

Василий Степанович от души хлопнул дверью. Гревцов выждал немного, не дождался новых приказаний и тоже ушел. Подполковник Запасов укоризненно сказал:

– Зря вы его так. Человек заслуженный, жизнью рисковал.

– И вы рисковали, и даже я. Да не по одному разу. А упрямство – вещь дурная, надо сразу отучать, а то делу вред.

Но и Запасов, и фон Мекк разделяли сомнения Василия Степановича. Магнат сказал:

– Что-то я погорячился с ревизией. Прав Стефанов: товарные кассиры тут ни при чем.

– Даже так? – с издевкой спросил Лыков.

– Так и никак иначе, – отрезал фон Мекк. – Кто захочет в петлю лезть? С хорошей должности.

– Не только петлей, но даже тюрьмой пока что не пахнет. Вы замучаетесь предъявлять обвинения в злом умысле, любой судья спишет все на халатность. Если как следует запутать документы на груз, тридцать лет будут разбираться и ничего не докажут. И ребята останутся слегка запятнанными, но очень богатыми. Купят домик на окраине и будут жить-поживать. А соседи скажут: не пойман – не вор!

Глава 14

Приключения китайского чая

Получив выволочку от Лыкова, Стефанов пошел на обострение конфликта. Он телефонировал в Петербург своему бывшему начальнику Лебедеву и пожаловался на коллежского советника. Мол, тот уводит дознание в сторону, приписывает к нему новые фантастические главы. Видимо, хочет раздуть дело, чтобы заслужить отличие. Стефанов просил довести его сведения до Трусевича. Надо или отозвать слишком ретивого служаку, или хотя бы приструнить.

Василий Иванович хорошо знал обоих сыщиков. Он оказался в затруднительном положении. С одной стороны, Лыков опытный и порядочный, он ради отличия ничего приписывать не станет. С другой – Стефанов знает преступную Москву как никто другой. Ему тоже опыта не занимать. Два медведя не помещались в одной берлоге. И Лебедев на другой же день после телефонного разговора приехал в Первопрестольную.

Сначала коллежский асессор побеседовал с «медведями» по одиночке, а потом усадил за стол переговоров, взяв на себя роль арбитра. Сыщики повторили свои аргументы и снова не сошлись в их оценке. Особенно Стефанова возмущала почему-то метафора Алексея Николаевича про дверь в соседнюю комнату.

– Какая еще там комната? – чуть не кричал он. – Вот наше добро! Бери и работай, доводи дело до суда. Хлопот полон рот с тем, что мы вскрыли. Сотни человек проходят по делу. А меня хотят уверить, что это все отвлекающие маневры. Есть какие-то неведомые силы, которые два года воруют составами, а никто этого отчего-то не замечает. Бред!

Лыков был сдержан. Он и раньше уважал Василия Степановича, а совместное дознание лишь укрепило его уважение. Больной, дерганый, половину времени вынужденный проводить в постели, тот не жалел себя. Лез под пули, лично арестовывал вооруженных бандитов, на допросах ловко доводил их до признания. Порядочный и безукоризненно честный профессионал. Тем нелепее выглядел их конфликт. У Стефанова шоры на глазах, он из-за деревьев не видит леса. Но не хочет в этом признаться. Как быть?

Лебедев предложил разделить дознание на два. То, что уже начато, ведет Василий Степанович. Там многое достигнуто, но предстоит еще большой объем процессуальных действий. Дай бог управиться до лета и передать дело в суд. А Лыков открывает новое дознание в связи с дополнительно открывшимися обстоятельствами. Пусть заходит в свою комнату и шарит там. Увидим, что из этого получится.

Такое предложение устроило всех. Стефанов привык смотреть на Василия Ивановича как на начальника. А Лыков – как на друга. Питерец и москвич извинились друг перед другом, пожали руки. Они отправились втроем в ресторан «Самарканд», что в Петровском парке. И на второй бутылке водки помирились окончательно.

На следующий день, проводив Василия Ивановича на вокзал, коллежский советник засел в номере и стал чертить стрелки и кружочки. Он делал так всегда, если дознание попадалось запутанное. Это помогало внести ясность. Итак, что мы имеем?

Кто-то умный и очень осведомленный в части железнодорожных перевозок создал огромное преступное сообщество. Будем называть его, согласно подсказке Бродского, картелем. Во главе стоит некий Князь. Кто он? По всем прикидкам, человек должен быть с железной дороги. И не товарный кассир, а крупный чин, с самого верха. Он выявил уязвимые места транспортировки грузов, их учета, сопровождения и наладил механизм хищений. Без стрельбы и поножовщины, в тиши кабинетов. Ловко. С таким умом быть ему не меньше как начальником дороги! Вот среди них и надо искать. В Москве сходятся восемь дорог, некоторые имеют дирекцию в других городах, а здесь сидит какой-нибудь наместник. Но все равно он тут главный, и нужно поместить его под лупу. Николай Карлович вне подозрений, это ясно. Но остальные семь железнодорожных князьков должны быть тщательно – и негласно – изучены. Живут ли они сообразно получаемого жалованья или шикуют сверх меры? Имеют ли долги, дорогие слабости вроде карт и ипподрома? С кем общаются? Нет ли пятен в их прошлом?

Затем собственно бандиты. Стефанов делает важное дело, спору нет. Лыков погорячился, обидел его зазря, когда сказал, что этих ребят главари завели для отвода глаз полиции. И воры, и бандиты всерьез орудовали два года и украли товаров на астрономические суммы. Просто это было началом картеля. Князь с окружением скопили на них первоначальный капитал и набили руку. А потом незаметно создали в тени громкого воровского дела тихое, в разы превосходящее его по объему. Но связующие нити остались, и они там, в дознании Стефанова. Тугарин Змей общался и с атаманами шаек, и с крупнейшими перекупщиками. Остались следы в документах, протоптанные тропы, счета в банках. Василий Степанович может их не заметить, он не верит в идею с «соседней комнатой». Надо ему помочь, но так, чтобы не обидеть. Боевики никуда не делись. Они нужны картелю, например, чтобы прикончить Лыкова. За силовое сопровождение в организации отвечает Змей. Не все головорезы сидят в следственной тюрьме. Хорошо бы их тоже поймать, пока они не взялись за коллежского советника как следует.

Далее. Стефанов прав еще в одном: почему все так тихо, если масштаб хищений столь огромен? Думается, жертвы не молчат, они жалуются, пишут, скандалят, требуют вернуть деньги. Но их жалобы и крики где-то застревают. И это «где-то» нужно найти. Скорее всего, там сидят сообщники, задача которых – тормозить наведение порядка на дорогах. Найдешь человека, который не пускает жалобы дальше себя, – вот тебе и подозреваемый. В Москве такими сообщниками являлись Мойсеенко и Рейнбот. А на самих дорогах? А в Петербурге? Столицу надо поручить Азвестопуло. Он как раз вернулся из свадебного путешествия по Италии, пускай потрудится.

Где Сергею искать в первую очередь? Есть два департамента железнодорожных дел: один в Министерстве финансов, другой, главный – в Министерстве путей сообщения. Финансисты в первую очередь занимаются тарифами. Еще от них зависит развитие сети. Многие чугунки в России до сих пор однопутные. И если доходность их превысит девять тысяч рублей с версты в год, такую дорогу заставят тянуть второй путь. Еще в Министерстве финансов занимаются выкупом частных дорог в казну, гарантированием их займов, кредитованием и тому подобными делами. Это интересно, но для картеля малополезно. А вот в Министерстве путей сообщения им человек нужен, и не столоначальник, а повыше. Ведь именно туда сходятся все жалобы и претензии обворованных купцов. Где-то им поставили шлагбаум, и бумаги копятся, копятся… Вся идея с картелем изначально должна была предполагать, что однажды ему придет конец. Кражи вскроются, будет огромный скандал, полетят головы. На скамью подсудимых сядут мелкие сошки, заранее подобранные на роль жертв. А заправилы убегут с капиталами.

Так, вроде все логично. Вот только список лиц, подлежащих проверке, растет. Одиннадцать товарных кассиров, дворник с неизвестной пока фамилией, кучер Красноложкин, директора «Оборота» (последние, видимо, в бегах). А теперь еще и семь железнодорожных генералов. Московская сыскная полиция с этим не справится. Чистка рядов еще не произошла, Соллогубу с Рагиным такое не поручишь. Надо снова идти в охранное отделение, просить подполковника фон Коттена, чтобы выделил своих филеров.

Далее. Как быть с Вандой Подгурской? Если Лыкова в поезде пытался убить человек из картеля, значит, его поездка в Киев была отслежена. Сыщик не заметил за собой хвоста, хотя проверялся постоянно. Опытные ребята работали… Они засекли, что он встречался с Бродским. И Подгурская знает, что находится под наблюдением. Она должна найти другой способ передать очередные семьдесят тысяч хозяевам дела. Следить за ней, конечно, надо, но обольщаться нельзя. Лыков решил, что пора вызвать ее на беседу. Ее и кучера. Вдруг что-то удастся вытрясти?

Теперь Тугарин Змей. Если о загадочном Князе ничего не известно, то этот персонаж полиции хорошо знаком. Он изменил внешность, живет по чужому паспорту, но провалиться под землю не может. Дела требуют от «ивана» постоянного участия. Надо контролировать процесс, иначе неизбежны сбои. И деньги начнут прилипать к рукам мелких исполнителей. Бандит должен лично объезжать угодья, толкать, направлять, забирать комиссию. Тут-то он и может попасть в поле зрения сыщиков. Ну и остается дом на Лаврентьевской улице, куда любящий отец и муж регулярно захаживает через заднюю калитку.

Запасов обещал подыскать дворнику Швенцеровой сослуживца по жандармскому корпусу. А МСП – копнуть прошлое дядьки. Теперь, когда Стефанов отошел от дела, всем придется заниматься Лыкову. Нужен, срочно нужен Азвестопуло. Пусть быстро прощупает железнодорожных начальников в Петербурге, и бегом сюда, на подмогу.

Размышления сыщика прервал стук в дверь. Вошел коридорный и сообщил:

– Ваше высокоблагородие, к вам китайцы пришли.

– Какие китайцы?

– Не могу знать. Косоглазые.

– И чего?

– Целая толпа явилась, и просят вас спуститься к ним в буфет.

– Скажи, сейчас приду.

Коллежский советник убрал бумаги и отправился вниз. Что еще за китайцы? Может, чаеторговцы прослышали о его поручении и сейчас вывалят ему ворох жалоб?

Внизу действительно ждала целая компания людей азиатской наружности. Все они были одеты по-европейски, что придавало им несколько комичный вид. Вперед шагнул самый представительный из китайцев и сказал, хоть и с сильным акцентом, но вполне правильно:

– Здравствуйте, господин Лыков. Мы благодарны вам, что вы согласились поговорить. Позвольте пригласить вас в буфет?

– Позволю. Кто вы и с чем пришли?

Визитеров оказалось семеро. Они чинно расселись за табльдотом. Главный представился сам и назвал остальных:

– Меня зовут Джо-Хун-О. А это Кон-Ха-Шен, Сю-Фа-Юн, Та-Чуань-Юй, Тин-Тай-Хен, Ту-Чен-Юй и Фа-Юань-Чо.

– Я не запомню! – воскликнул сыщик.

– И не надо. Мы представители главных чайных домов Поднебесной империи в Москве. Мои земляки уполномочили меня общаться с полицейской властью. Вы готовы, господин Лыков, вести дела со мной? И в моем лице с остальными.

– Да, конечно.

Уполномоченный сообщил о согласии питерца своим спутникам, и те одобрительно закивали.

– Что у вас за дело ко мне?

Джо-Хун-О наклонился через стол к сыщику и доверительно спросил:

– Правду говорят, что сам царь, да продлятся его годы бесконечно, послал вас сюда? Чтобы навести порядок на железных дорогах.

– Нет, неправда. Меня послал Столыпин.

– Это даже лучше, – обрадовался китаец. – Есть мудрая русская поговорка: до царя далеко. До Столыпина ближе. А то мы уже устали писать во все… как это? Ин-стан-ци-и.

– О чем писать? О краже вашего чая в пути следования?

Уполномоченный что-то сказал остальным, и они загалдели, как стая сорок. Через минуту чаеторговцы успокоились, и Джо-Хун-О продолжил:

– Вы правильно нас поняли. Значит ли это, что ваше… э-э… дознание? да, дознание, обратит наконец внимание властей на наши беды?

– Значит. Я сам давно хотел выяснить, как обстоит ситуация с вашим товаром, да все руки не доходили. Хлопок и сахар воровали у русских купцов, и поэтому мы начали с них. Говорите. Обещаю вам от имени Министерства внутренних дел полную поддержку законных торговых интересов.

– Очень хорошо!

Китаец помолчал, подыскивая слова, потом продолжил:

– Мы, здесь сидящие, обеспечиваем поставку в вашу империю настоящего китайского чая. Кроме нас этим занимаются и русские чаеторговцы, мы честно конкурируем. Связи Китая с Россией насчитывают уже столетия. Но последний год наш товар все чаще и чаще не доезжает до Москвы.

– Минуту! Его воруют здесь или он пропадает в пути?

– Бывает и так, и так. Сейчас чаще пропадает в пути.

– Вы обращались к властям?

– Да, – ответил Джо-Хун-О. – Я приходил к Мойсеенко, просил защиты.

– Он потребовал денег за это?

– Конечно. Я лично передал ему две с половиной тысячи рублей.

– И что?

– Мойсеенко ничего не сделал. Как это у вас? Палец в палец не ударил. Мы ждали три месяца и пошли к Рейнботу. Толку и здесь не было.

– Мойсеенко отстранен от должности, – сообщил Лыков. – Его, скорее всего, ждет суд. Вы будете выдвигать обвинение?

На лице китайца мелькнула брезгливая гримаса.

– Нет. Он бесчестный человек. Но мы живем в чужой стране, нам не нужны скандалы. А нужна хорошая торговля. Так часто бывает, что приходится нести убытки. Мы списали эти затраты на убытки. И долго молчали, потом писали, жаловались… Но устали терять прибыль из-за воровства. Когда крали десятками ящиков из подломанного вагона, мы терпели. Но когда начали тащить уже целыми вагонами… Просим вас навести наконец порядок. Мы готовы платить опять, назовите вашу цену.

Лыков отмахнулся и сказал:

– Меня послал премьер-министр не для того, чтобы обирать потерпевших. Поймать воров – обязанность властей. Мы и так уже перед вами виноваты.

– Хорошо, – важно кивнул уполномоченный. – Это слова государственного человека. Но если вам лично что-то понадобится, только скажите. Можете не волноваться: мои товарищи плохо понимают по-русски. Свидетелей, считайте, нет. Мы всегда договоримся.

Алексей Николаевич по глазам «товарищей» видел, что они все прекрасно понимают, поэтому сказал:

– Мне от вас понадобятся сведения. Как именно пропадает товар, какие сорта и объемы чая, как преступники подменяют документы…

Но Джо-Хун-О невежливо остановил сыщика жестом.

– Что? – не понял тот.

– Мы нашли воров сами.

– Как?

– Наняли отставного агента сыскной полиции, и за пятьсот рублей он все выяснил.

– Частный сыск в России запрещен законом, – возразил коллежский советник.

– Да, мы знаем. Но от государственного нет никакого толка. Мы приняли меры.

– Говорите! – потребовал заинтригованный Лыков.

– В Москве есть место, где наш чай расфасовы-вают. Клеят другой этикет и отпускают продавцам. Те продают, как свой товар.

– Что это за место?

Джо-Хун-О заговорщески огляделся по сторонам и сказал шепотом:

– Фабрика электрической развески чаев торгового дома Перлова и Казакова, Каланчевская улица, дом двадцать три.

– Что, краденый чай обрабатывают там? У почтенных торговцев?

– Перлов с Казаковым об том не знают. Мошен-ничают управляющие.

Лыков подумал и спросил с сомнением:

– Ваши сведения точны? А то мы ворвемся туда с облавой да и обмишуримся…

– Господин Лыков. Вон сидит почтенный Кон-Ха-Шен. У него только что пропало двести мест чая высшего сорта «ю-чен-юань-нумы». Червонец за фунт, между прочим! Сегодня ночью его будут перефасо-вывать в доме двадцать три. Если вы придете туда с вашими людьми, то… как это?

– Поймаете с поличным, – вдруг подсказал Кон-Ха-Шен.

– Да, так.

Сыщика охватило возбуждение. Если китайцы правы, метафора про соседнюю комнату превратится в факт. То-то Стефанов удивится… Алексей Николаевич отпустил чаеторговцев, велев им быть этой ночью наготове. Оказалось, что все они сидят в одном месте, в доме Швецова на Софийской набережной. Фабрика электрической развески чаев (интересно, что это значит?) располагалась в двух шагах от номеров «Неаполь», на углу Каланчевской и Большой Спасской. Очень удобное место для того, чтобы прятать краденый товар: железнодорожный треугольник находился напротив. Всюду сновали огромные телеги ломовиков, доверху наваленные грузами, затеряться было легко.

В восемь часов вечера Лыков телефонировал подполковнику Запасову. Тот ужинал у себя на квартире и собирался винтить с приятелями. Услышав, что надо явиться в сыскное с револьвером, он лишь спросил:

– Деримедведя с собой брать?

– Обязательно. И еще человек десять.

Затем Алексей Николаевич отправился на квартиру к Бухману. Безотказный следователь поехал с сыщиком в свой рабочий кабинет, оформил ордер на обыск и вручил питерцу. Оставалось лишь собрать в Малом Гнездниковском арестную команду.

За час до полуночи пятеро сыщиков и дюжина жандармов окружили фабрику. У входа никого не было, дверь оказалась заперта изнутри, в окнах горел свет. Как быть? Лыков с Деримедведем подкрались, пригибаясь под окнами, к самой двери, ощупали ее. Ого! Толстая и обита железной полосой. Засов, не иначе, вершковый. Полотно распахивается наружу, и, если начать его ломать, оторвешь ручку, но так и не откроешь.

Сыщики обошли здание и подкрались к задней двери. Там стояли двое мужчин, курили и матерились. Алексей Николаевич подошел вразвалку и спросил:

– Тут китайцы не проходили?

– Какие еще китайцы? – спросил один, долговязый, полупьяненький.

– Ну, эти! Сунь-Вынь-Дай и На-Вот-Влоб.

На этих словах сыщик схватил курильщиков за плечи и сильно стукнул лбами. Те повалились на руки подбежавших надзирателей. Арестная команда, ощерившись револьверами, ворвалась внутрь фабрики, и началось…

В конце длинного коридора стоял мужик и, хищно скалясь, целился в сыщиков из револьвера. Раз! Пуля чиркнула Лыкова по верху барейки. Из-за его плеча выскочил Деримедведь и попытался закрыть Алексея Николаевича собой. Тот не поддавался и оттирал вахмистра за спину. Пока они пихались, бандит снова выстрелил. Осечка! Преступник бросил на пол револьвер и кинулся в боковую дверь.

Полицейские пустились следом и оказались в большом, ярко освещенном цехе. Посредине стояли какие-то аппараты – видимо, чаеразвесочные. Десяток рабочих, завидя облаву, заорали благим матом и бросились врассыпную. Лыков крикнул:

– Замри! Руки вверх!

Мастеровые послушались и подняли руки. Но в дальнем конце цеха суетились совсем другие персонажи. Оттуда полетели в сыщиков пули. Алексей Николаевич хотел ответить, но мешали рабочие. Пришлось идти грудью на приступ. Вот на пути оказался рыжий парень с «браунингом». Увидев страшное лицо сыщика, он отбросил оружие, словно оно жгло ему ладони. Упал на колени и закричал:

– Сдаюсь, на мне крови нет!

Лыков пробежал мимо. Трое бандитов спешили по крутой лестнице наверх. Вахмистр с коллежским советником, опять пихаясь, полезли следом. Питерец оказался сильнее и вырвался вперед. Снова в него выстрелили, и снова не попали. Деримедведь вдруг вскрикнул.

– Андрей Зиновьевич, ты цел? – обернулся Лыков. Вахмистр потер плечо, там торчали нитки, и воскликнул:

– Мухоблуды, опять шинель порвали! Что же это такое, Алексей Николаевич? Сколько можно?!

Они загнали бандитов на третий этаж, где те и заперлись. Как быть? Жандарм сильно приложился кулаком об дверь, так, что та загудела.

– Слышь, ты, ипохондрия! Сдавайся, пока вас не шлепнули.

Лыков едва успел оттолкнуть Деримедведя за косяк. Изнутри начали стрелять, только щепки летели от дверного полотна.

– Ух ты! – развеселился вахмистр и ответил. Но вскоре пальба затихла. Положение запершихся громил было безвыходное. Полицейские пытались им это объяснить, уговаривали сдаться, но те упорствовали. Видать, знали, что им не миновать виселицы.

Началась муторная осада. Лыков сверху видел, что явились все семеро китайцев. Они разошлись по цеху и стали отыскивать свои ящики. Уполномоченный радостно махал руками и звал питерца спуститься. Но тот пока не мог.

Из ГЖУ привезли пуленепробиваемый панцирь офицерского образца. Когда-то у Алексея Николаевича был такой же, даже лучше – подарок Буффало. Но он давно сломался, и сыновья надевали его, когда подростками играли в рыцари. Сыщик примерил этот – тесноват в плечах. Тогда из управления доставили броневой щиток с прорезью для глаз и ручкой изнутри, за которую его можно было держать. Коллежский советник согнулся вдвое, прикрылся щитком, подошел к двери и сказал грозно:

– Последний раз предлагаю! Или спишу сейчас, сукиных детей, в расход.

Бандиты опять выстрелили. Пуля со звоном отлетела от брони.

– Ну? Слышите? Ничего у вас не выйдет.

– Ладно, мы открываем! – раздалось из-за двери. Алексей Николаевич не поверил, сменил обойму и изготовился к стрельбе. И точно: как только дверь распахнулась, оттуда вновь полетел свинец. Тут уж полицейские не выдержали и ответили плотным огнем. Когда все кончилось, оказалось, что два бандита убиты наповал, а третий тяжело ранен в живот и умирает.

Лишь после этого Лыков смог спуститься вниз. Там его встретил торжествующий Джо-Хун-О:

– Ну, что я говорил? Все двести ящиков Кон-Ха-Шена здесь, и моих триста, и Ту-Чен-Юя, и Тин-Тай-Хена. Видите, половина комнаты заставлена? Это наш товар.

Откуда-то появился следователь Бухман с ненужным уже «наганом» в руках. Он ахнул, увидав штабеля чая:

– Вот это да!

Китайцы тут же вручили ему один ящик. Досталось и сыскной полиции, и железнодорожным жандармам. Самый дорогой сорт преподнесли Лыкову.

– Алексей Николаевич! – раздалось сзади.

Питерец обернулся. Сконфуженный Стефанов показал ему стопку накладных.

– Вот… Вы были правы. Чай прямо в дорожной укупорке, тут не меньше вагона. Отправлен из Одессы. А московских штемпелей о прибытии нет.

Лыков молча протянул ему руку, Василий Степанович пожал ее, и больше они к этому вопросу не возвращались.

Глава 15

Тугарин Змей

Штурм чаеразвесочной фабрики подтолкнул картель к действиям. Утром на другом конце города начался сильный пожар. В Живодерной слободке загорелся неведомо кому принадлежавший склад. Огромный столб черного дыма закрыл полнеба. Знающие люди говорили, что так горит хлопок. По улочкам слободы текли сахарные реки. Местные кололи сладкий поток лопатами, грузили в тазы и растаскивали по домам. Пожарные команды трех частей едва потушили пламя. Быстро выяснилось, что это был поджог. Сыщики поняли: картель заметает следы. Бандиты уничтожили вторую грузовую площадку, не дожидаясь, пока ее обнаружит полиция.

Красные от стыда Перлов с Казаковым сидели у Воеводина и давали показания. Нет, они ничего не знали! Надо спросить с управляющего. Управляющий по фамилии Авранек быстро раскололся. На взгляд Алексея Николаевича, подозрительно быстро. Да, он по ночам приказывал рабочим расфасовывать ворованный чай. А попробуй откажись, когда тебе дуло к голове приставили. Кто приставил? Бандиты. Поименно Авранек их не знал, но самого страшного все называли Ефим Вавилович. Почему в полицию не обратился? Они угрожали убить семью.

Лыков стал допрашивать рыжего парня, единственного из охранников, сдавшегося живым. Тот оказался из Андроновки, сосед налетчика Седачева, пойманного в облаве на железной дороге. Звали рыжего Пашка Абливанцев.

– Ты сказал, что крови на тебе нет, – начал допрос коллежский советник. – Не врешь? Мы ведь выясним. Лучше скажи правду, это зачтется на суде.

– Нету, святой истинный крест, – побожился Пашка. – Не успел, бог уберег.

– Что же ты в бандиты пошел, если такой богобоязненный?

– А куда еще идти, ваше высокоблагородие? – Парень запел ту же песню, что прежде его земляк. – Нищеброды мы, голытьба. Работал я в починочном заводе, что на Покровской заставе, вагоны чинил. Руку поранил, меня и выгнали. Куда деваться?

– Конечно, некуда, кроме как людей убивать, – оборвал его сыщик. – Ты дело говори, а скулить нечего. Кто те трое, что не сдались?

– Вовка, Степка и Шурка.

– Фамилии у них есть? Или хоть клички?

– Я только-только прибился, потому не знаю. Шурка был за главного. Мы фабрику караулили, когда там по ночам краденый чай развешивали. Электричеством, пра! Я завсегда там терся, интересно было смотреть.

– Тугаринова видел?

– Два раза. Так он ушел за полчаса, как вы явились!

– Как выглядит Тугаринов?

– Мужик такой… властный. Глянет – будто огнем ожгет. Все его боялись.

– Ты мне наружность его опиши. Подробно.

– Обыденная наружность. Шапка на нем хорошая, барашковая. Видно, что мужчина при деньгах.

Так прошел весь допрос. Лыков выгнал бесполезного свидетеля. Он приказал сыщикам проверить измерительные антропометрические карточки, и по ним опознали Шурку и Вовку. Это оказались бандиты-рецидивисты в розыске. Шурка, он же Александр Балчужников, проходил еще по делу печально знаменитой в 1903 году «Каиновой шайки». Ее атаман Савченко выдавал себя за богатого землевладельца и размещал в газетах объявления о найме служащих. От кандидатов он требовал залог в пятьсот рублей. Люди приходили в контору, оставляли залог и выезжали к месту службы. Под видом лакеев у Савченко жили убийцы. Они подстерегали жертву в поезде или в гостинице… Балчужников был одним из исполнителей, попался, но в смутном девятьсот пятом сумел сбежать из следственной тюрьмы. Кадры у загадочного картеля были что надо.

Алексей Николаевич распорядился вызвать к нему на беседу госпожу Подгурскую. Явилась дама лет сорока пяти, следящая за собой, накрашенная и надушенная. Сначала она держалась по-деловому. Дороги так и норовят обжулить своих клиентов. За все дерут втридорога: за взвешивание, за хранение грузов, за простой вагонов… Человека несведущего легко запутать и вынудить платить лишнее, а она помогает экономить на перевозке. Когда сыщик начал задавать неудобные вопросы, женщина спокойно заявила:

– Если это допрос, то пусть его ведет следователь. А с вами, господин сыскной агент, я вообще не хочу разговаривать.

Пришлось вызвать Бухмана, но Александр Николаевич не справился с полькой. Та лишь смеялась над попытками в чем-то ее уличить.

– Почему ваши клиенты посылали вам на счет такие суммы? – спросил следователь.

– Ах, это все плата за мою любовь.

– Поясните.

– Вы что, маленький? Я женщина интересная. Мужчины при виде меня теряют голову. Грех этим не воспользоваться.

– А мы сейчас вызовем Льва Израилевича Бродского и спросим у него, так ли это.

– Ха! Думаете, он приедет к вам из Монте-Карло?

– Ну, – смутился Бухман, – тогда кого-нибудь поближе. Наследников Треумова, например.

– Вызывайте.

Явился зять покойного купца, некто Евтенов, и заявил, что никаких претензий к Ванде Подгурской он не имеет. А деньги платит за взимание с железных дорог чудовищных переборов.

Коллежский советник отпустил польку и вызвал ее кучера. Тот появился уже к вечеру. В комнату вошел мужичонка с простым лицом, осмотрелся с опаской и сказал:

– Вот он я.

– Кто ты?

– А Красноложкин.

Лыков бросил взгляд на подготовленную выписку и решил быть с гостем поласковей:

– Садись, Иван Автономович. Чай будешь?

– Благодарствуйте. – Красноложкин мял в руках засаленный треух. – Мне бы лошадку покормить. Надолго тута у вас?

– Это как разговор пойдет. Откуда ты родом, напомни.

– Троицкого уезда Кундравинской волости село Ваняты, ваше высокоблагородие.

– Троицкий уезд – это в Оренбургской губернии, что ли?

– Так точно.

– В армейской службе был? Отвечаешь по-военному.

– Так что нет, ваше высокоблагородие. Сё ремя так привыкши.

– Что? – не понял коллежский советник.

– Сё ремя, – озадаченно повторил допрашиваемый.

– А! Все время!

– Я так и сказамши. О чем бишь мы?

– Что ты воинскую службу не проходил.

– Да. Мамку с тятькой молоньей убило, когда я еще мальчонкой был. Сеструху растил, освобождение дали.

– Как в Москве оказался?

– А это, сестра-то выросла и в прислуги сюда подалась. И меня, слышь, вызвала. Пристроила вот к Ванде Игнатовне. По объявлению.

– Расскажи мне про Ванду. Что ты делаешь в конторе?

На лице простака мелькнула самодовольная улыбка:

– Я там, ваше высокоблагородие, самый нужный человек! – Он стал загибать грязные пальцы: – Я и кучер, и конюх, и сторож, и чаю подать, и польты принять, и…

Красноложкин задумался:

– Че еще-то? А, посыльным везде хожу. А иной раз, если Ванда Игнатовна дозволит, езжу.

– Не обижает она тебя?

– Никогда, спаси ее господь. Вот славная женщина, добрая. Каждый месяц, как двадцать пятое число, рублевину мне дает. Сверху жалованья! Или вот, смотрите, ваше высокоблагородие…

Он повернулся к сыщику правой щекой:

– Видите, ухо у меня порвато? Лошадь откусила второй год как. Злая попалась, страсть. Бился я, бился, без толку. И укусила. Так Ванда Игнатовна и доктора наняла, и другую кобылу приказала купить. Вот. А ту я татарам свел, на колбасу. А не кусайся!

– Что у вас двадцать пятого числа делается? – пошел на хитрость сыщик. – Отчего тебе хозяйка именно в этот день рубль вручает?

– Да мы с ней в банк ездим, деньги сымать.

– Какие деньги?

– Выручку, какие же еще?

– И много сымаете?

– Я, понятное дело, не считал, – ответил кучер, – но пачки толстые.

– И куда их Ванда потом девает?

– В контору ложит.

– А потом что с деньгами происходит? – настаивал Лыков.

– Потом? Так и лежат в конторе, надо думать.

– И как они там помещаются?

Красноложкин озадаченно почесал затылок. Видно было, что такой вопрос не приходил ему на ум.

– А… Эта…

– Ну? Толстые пачки, каждый месяц Ванда их из банка забирает и кладет в несгораемый шкаф. А потом куда они деваются? Шкаф же не каучуковый, лопнет.

– Не могу знать, ваше высокоблагородие.

– Может, она их потом в другой банк отвозит? – предположил Алексей Николаевич. Но кучер только рассмеялся:

– Как же она это без меня отвезет? На извозчике, что ли? Нет, барин, так у нас в конторе не делается. Денежки беречь нужно. Вдруг злой человек нападет?

– Хорошо, зайдем с другого конца. Кто к вам ходит? Может пани Ванда кому-то отдавать эти средства?

Красноложкин задумался всерьез и думал он долго. Сыщик не торопил его. Наконец мужик сказал:

– Думаю, барин, что может отдавать. Люди к нам ходят все солидные, они с «чугункой» дела имеют. А «чугунка» – жулик! Так и норовит переплату начислить. А Ванда Игнатовна все дороги знает, хитрым манером пролезет и, значит, стало быть, людям экономию принесет. Да… За это ей и платят. А деньги она может, к примеру, в рост отдавать. Так ведь?

– Ну, может.

– Вот! И я догадался! – обрадовался кучер. – Того… кобылу мне пора кормить…

Лыков вдоволь наговорился в этот день с простаками, и ему это надоело. Он вернулся в номера, пообедал в буфете. У доктора, что жил через дорогу, имелся энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. Сыщик зашел, попросил дать ему том со словом «картель». Что хоть оно означает?

Эскулап выдал ему двадцать восьмой том, а сам занялся очередным пациентом. Статья про картель оказалась огромной, на шести страницах. Написал ее какой-то заумный человек по фамилии Струве. Там подробно рассказывалось о всяческих картелях (не путать с синдикатами и трестами!). Опыт Америки и Германии сыщик пролистнул и сразу перешел к России. Выяснилось, что самый значительный из русских картелей есть тот самый сговор сахарозаводчиков, который именуется нормировкой. Из 224 заводов в него входят 212. Цель – удерживать цену на продукцию на том уровне, который устраивает промышленников. Еще есть керосиновый, а также картель фабрикантов гвоздей и проволок, но последний самый закрытый, о нем Струве было ничего не известно…

Получалось, что аналогия Бродского не совсем точна. Но в целом что-то общее у воровской организации с картелем действительно есть. Тот же сговор разных участников с целью обеспечить свои интересы. Ну, пусть тогда будет картель…

Из всех возможных вариантов перспективнее всего выглядела засада в доме Швенцеровой. Но как туда попасть? Дмитрий Иннокентьевич перерыл весь архив, но без толку. Дворник Веры Анисимовны носил фамилию Великохатько и правда служил в Московском жандармском дивизионе. Но двадцать пять лет назад! Из его бывших сослуживцев в городе никого не нашли. И он, и его жена вели закрытую жизнь, подобраться к ним сыщикам не удалось. К самой Швенцеровой – тем более.

Лыков вызвал на встречу Фороскова. Встреча происходила на конспиративной квартире в доме Соколова на Большой Бронной. Сыщик снял ее после того, как понял, что картель может за ним следить. Встречаться в «Неаполе» было небезопасно, а из дома Соколова целых четыре выхода…

Форосков пришел в новом пальто, волосы уложены на пробор, нафиксатуренные кончики усов загнуты вверх.

– Вид у тебя преуспевающий, Петр Зосимович.

– Иначе нельзя, я теперь завидный жених.

– Ну-ка поясни, – заинтересовался коллежский советник.

– У Канахистова племянница на выданье. Толстая – не обхватить. Дают за нее восемьсот рублей и место в лавке отца, чтобы торговлишку открыть.

– И ты соглашаешься?

– Пока держусь, Алексей Николаевич. Некогда, мол, надо сначала коммерцию наладить. Вся Котяшкина деревня теперь ко мне ходит. Три-четыре банды заклады несут, так, по мелочи.

– А ты?

– Я принимаю и отношу в ломбарды. Получаю там залоговые билеты и продаю ростовщикам. Налетчикам выходит половина стоимости, и они довольны. Мне достается двадцать процентов – жить можно.

– И пить перестал, я вижу?

– Некогда! Кручусь как белка в колесе.

Форосков похихикал, потом сказал серьезно:

– Что от меня требуется, Алексей Николаевич? А то надоело уже на эти рожи глядеть. Я как полк запасной руки – в бой хочу.

– Считай, что дождался. Мы поселили тебя в Котяшкиной деревне, чтобы найти банду Савоськи. А он вдруг сам попался, без твоей помощи. Теперь нам интересен один дом на Лаврентьевской улице.

– Это возле Введенской площади? Далековато… Как же я туда проникну?

– Наизнанку вывернись, а проникни. Там живет любовница Тугарина Змея, главного в картеле по силовым акциям.

И Алексей Николаевич рассказал Фороскову то, что знал сам.

– Видишь, как закрутилось все? – завершил он свой рассказ. – Они начали заметать следы. Второй склад сожгли, товарищество «Оборот» закрыли, Ванда предупреждена, и к ней теперь на кривой козе не подъедешь. А Швенцерова – наш козырь. Никто не знает, что налетчик, упаси господь, разболтал о ней перед смертью. Можно ловить Тугаринова, как рыбу на крючок. Вот только как узнать, когда Змей там бывает?

Форосков задумался:

– Лаврентьевская улица… Там ведь поблизости фабрика Товарищества шелковой мануфактуры? А через реку – исправительная тюрьма. Так?

– Так. Но что с того, Петр Зосимович?

– А вот что. У Канахистова остались непроданные коконы. Ворованные, конечно… Бенгальские и ломбардские, ценная штука!

– Как же мы их при обыске не нашли? – удивился коллежский советник.

– А Гаврила их у тестя прячет, на Стромынке. Там товару тысяч на семь, жалко куш терять. Но Гаврила боится их продавать. Ему теперь как осведу надо на это у сыщиков разрешения просить. Тут-то они и узнают про коконы. Может и еще что-то выплыть, чего он опасается.

– Ну. Нам с этого какая выгода?

– Стромынка, тюрьма, шелковая фабрика – все близко друг от друга. И Лаврентьевская улица там же неподалеку. Я сделаю аферизм. Предложу Канахистову продать коконы на фабрику. Семь тыщ-де выручу, шесть тебе, а одну мне, за труды. Думаю, он согласится.

– Не факт, – возразил Лыков. – Он должен тебя опасаться, что ты его сыскной полиции выдашь. Какие тебе коконы после этого?

Форосков улыбнулся:

– Я среди Гаврилы Матвеевича пропаганду развел. Жизнь свою всю ему рассказал.

– Прямо всю?

– Как есть, до двенадцатого колена. Он считает, что я жулик. Попался легавым, пришлось расписку дать, но в душе остался жулик. Так что рука руку моет. И договорились мы с хозяином, что не всякий гешефт будем полиции рассказывать. Вот после этого он и начал за меня свою племянницу сватать!

– По-прежнему не понимаю, как шелковые коконы помогут тебе выйти на Швенцерову. Или хотя бы на дворника.

– Слушайте, если я с коконами Гаврилы Матвеевича совершу аферизм, он меня окончательно зауважает, – с деловым видом заявил Форосков. – Потому как сам мошенник первый сорт. А заодно эта махинация сделает мне респект среди местных. Ибо в Хапиловке и вокруг нее жуликам самые почет и уважение.

– Что за афера, поясни.

– Я возьму у Гаврилы червяков якобы на реализацию. Но обману Канахистова. Отдам их на ткацкую фабрику от своего имени как давальческое сырье, получу через месяц готовый шелк и продам с тройной выгодой. Гаврила свои шесть тысяч получит. А я вместо тысячи комиссионных выгоню десять. Ну, восемь. Ловко?

– Да, но…

– Как это выведет меня на дворника? Надо, чтобы мой гешефт сделался известен всей округе. Для этого я найму грузчиков в исправительной тюрьме. Там охотно отпускают арестантов с маленькими сроками на заработки. Отберу тех, кого взяли из Котяшкиной деревни, заодно повышу свой авторитет в Матросской Тишине. Далее арестанты отвозят сырье на фабрику. Там я делаю ход козырем: сырье давальческое, вот вам плата за обработку, возьму готовый шелк.

– А фабрикант откажется, – предположил Лыков.

– Ни в коем разе. Сырья сейчас в Москве не хватает, я наводил справку. Фабриканту людей занять надо, он и согласится. И вот, когда все будет оговорено, я пойду по Лаврентьевской улице и стану проситься на постой. Примерно на месяц, пока мои коконы обрабатывают. Каждый день придется на фабрику ходить, смотреть, чтобы эти ироды меня самого не обокрали. И зайду в том числе и в дом у моста.

– Да-а… – уважительно сказал сыщик. – Мне такое и в голову бы не пришло.

– Представляете, Алексей Николаевич, что получится? Я обжулю самого Канахистова. Прославлюсь на всю округу как выдающийся аферист. Мне после этого заклады со всей Москвы понесут… И заодно выполню ваше поручение.

– Да еще десять тысяч зашибешь, – подначил агента Лыков. – Или восемь.

– Чего не сделаешь для пользы дела? – ответил тот и ушел, довольный собой.

Вечером коллежский советник обдумал план товарища. С одной стороны, как-то уж слишком сложно. Столько действий, шума, помпы, для того лишь, чтобы спросить дворника, не сдадут ли ему комнатку на месяц. С другой – вся округа будет знать, что этот мужчина с закрученными усами – жулик каких свет не видел. Никто не заподозрит, что он пришел по заданию сыскной полиции. И на будущее полезно: Петр окончательно легализуется, станет самостоятельной фигурой среди темного люда. Таким доверия больше.

Пусть попробует, заключил Алексей Николаевич. Но и сам он решил без дела не сидеть. Уж больно хитрый дом выбрал Тугаринов для своего семейства. Весь квартал позади него, от Яузы до Второго Генерального переулка, занимали сады. Владения стояли тесно, связанные между собой калитками, и постороннему человеку туда было не попасть. Полицейской засаде тем более. Если же ворваться с улицы, Змей метнется в заднюю дверь, и ищи-свищи… В то же время – зима, снегу там намело по пояс. В нем были протоптаны тропинки, которые можно заранее перекрыть. А голые сады днем просматривались насквозь. Надо пойти изучить все самому.

Однако поход на Лаврентьевскую улицу пришлось отложить. Питерец решил сначала заняться адресной конторой. Этот вид услуг появился в Москве недавно. Фирмы предлагали компаниям, ведущим большую деловую переписку, снабжать их готовыми адресами. Их печатали на машинке и вырезали ярлык, который потом наклеивался на письмо или посылку. Точность адресов гарантировалась возвратом почтовых расходов. Когда полиция арестовала бухгалтерию Лукоморья, коллежский советник видел такие ярлыки. У него возникла мысль. Если отыскать адресную контору, работавшую с жуликами, то можно получить перечень их корреспондентов. Покупатели ворованных грузов все окажутся в этом списке! И не только они, но и не выявленные пока тайные участники картеля. Алексей Николаевич изложил мысль Стефанову, и тот ее одобрил. После облавы на чаеразвесочной фабрике отношение москвича к питерцу изменилось. Лыков оказался прав. Он не ордена добивался, а круто изменил ход дознания, направив его в нужную сторону. Василий Степанович признал это. Теперь все предложения старшего товарища он принимал на веру.

Кроме того, Стефанов немного успокоился. Он остался главным в своей части дознания. Готовил дело для передачи в суд и продолжал получать от железной дороги фантастическое содержание, да к тому же имел казенную квартиру. Василий Степанович приоделся, стал пользоваться одеколоном, а в галстуке теперь носил золотую булавку. Буржуй, а не сыщик!

Весь день коллежский советник просидел в Гнездниковском переулке, разбирая списки из адресной конторы. Там было несколько сот адресов как компаний, так и людей. Кто из них связан с картелем? Алексей Николаевич отобрал наиболее подозрительных. Владелец ломбарда в Виннице. Комиссионер-гешефтер в Одессе. Грозно-Московское торгово-промышленное товарищество – зачем оно Луке Мореву? Продавать через них ворованный бензин? А владелец лавки бумажных концов и суконных обрезков в Саратове? Прятать концы?

Вечером под охраной верного Деримедведя Алексей Николаевич вернулся в «Неаполь». Он велел вахмистру утром отдыхать, а в номера явиться к обеду.

Сыщик встал затемно, открыл гримировальное депо, привезенное из дому. Долго и тщательно гримировался, разглядывая себя и так и сяк. Ошибка могла стоить ему жизни. Лыков создавал свой любимый типаж старика – георгиевского кавалера. Крест он надевал всегда собственный. В последнее время прицеплял еще медаль «За покорение ханства Кокандского». При необходимости сыщик мог рассказать все перипетии этого похода, назвать имена начальников, перечислить ротных командиров «своего» батальона. Не так давно, в Семипалатинске, ему пришлось это сделать в бандитском притоне, и ничего, поверили…

С рассветом на левой стороне Генеральной улицы появился старичок в ношеном полушубке, теплых бурках и с палкой в руках. На полушубке сверкали крест и медаль. Дедушка медленно ковылял от дома к дому, стучал в ворота и разговаривал с дворниками. Те неизменно вызывали жильцов, которые все без исключения давали ветерану кто копейку, а кто и алтын. Простой народ уважает старость. Седая опрятная борода, морщинистые руки, вежливая речь просителя располагали к нему. И в кружке звенело все громче.

Вскоре Лыков увидел приметную процессию. Со стороны Преображенской на Генеральную вывернул караван ломовиков. Возы сопровождали арестанты исправительной тюрьмы в рабочих куртках. Их караулил сонный надзиратель. На последнем возу сидел Форосков и по-хозяйски приглядывал за грузом. Караван свернул в ворота шелкоткацкой фабрики. Проезжая мимо старика, Петр ловко соскочил на ходу и демонстративно, с форсом, бросил ему в кружку серебряный четвертак.

– Знай мою доброту!

– Благодарствуйте, – поклонился ветеран и двинулся дальше.

Так он шел долго, не пропуская ни одного дома. И в конце концов оказался перед жилищем Швенцеровой. Третье владение от моста, напротив суконной фабрики братьев Носовых. Самого дома было не видно из-за высокого забора.

Старик деликатно постучал в калитку. Тут же вышел дворник, мужик лет пятидесяти. Наружность у Великохатько была суровая. Но обнаружив дедушку с наградами, он смягчился и пустил его на двор.

Лыков увидел новый деревянный, на каменном фундаменте дом в пять окон. За ним располагались службы: баня, дровник, летняя кухня. Еще дальше тянулся к Яузе сад.

– Кто там, Иона? – раздался женский голос, и из дома высунулась замотанная в платок женщина. На вид ей было меньше сорока, лицо строгое и напряженное.

– Георгиевский кавалер пришел, подаяние просит.

– А! Ну-ну, божеское дело…

Женщина скрылась в доме и скоро вышла на двор в простом платье под шалью и домашних туфлях. Сунула ветерану целый полтинник и ласково улыбнулась.

– Храни тебя господь, добрая душа, – ответил Лыков стариковским голосом. – Дай многие лета родителям, буде они живы, и здоровья деткам, буде их бог послал.

Сказал, а у самого скулы свело от стыда. Его тут приветили, а он шпионит за семьей, где ребенок – калека. Швенцерова, как назло, посмотрела ему в глаза и ответила:

– Спасибо, дедушка, да не послал твой господь моему сыну здоровые ноженьки. Не ходит он.

Старик молча перекрестился и обернулся к дворнику:

– А можно мне через вашу калиточку к реке выйти? Внук там у меня налимов караулит. Обещал подарить штуку. А вокруг идти ох как далёко…

Действительно, напротив исправительной тюрьмы вся Яуза была утыкана кольями – у налима шел жор.

Великохатько бросил вопросительный взгляд на хозяйку. И в этот миг сыщик понял, что сегодня в доме ждут гостя. Швенцерова колебалась несколько секунд, потом сказала:

– Проводи дедушку, нечего ему зря ноги бить. Только ворота сначала запри.

Дворник повел сыщика через двор, потом через огромный сад и выпустил в узкий проход между домами второго порядка. Все было почищено, снег сложен в аккуратные кучи. Алексей Николаевич успел внимательно осмотреться. То, что нужно знать для выставления засады, он увидел. Очень удачно получилось. Если бы еще не чувство стыда перед доверившимися ему людьми…

На Яузе пришлось доиграть спектакль до конца. На льду были разложены длинные ряды рыбы. Налимов морозили, чтобы, когда повезут на базар, они не слиплись между собой. У костра сидели мужики, караулили добычу. Они подарили кавалеру толстого налима и даже налили чарку водки. Он доковылял до трамвая и с трудом поднялся в вагон.

Через час коллежский советник Лыков сидел у себя в номере и напряженно размышлял. Что если ему показалось? Нет, непохоже. И Великохатько вышел на улицу сразу же, как в ворота стукнули. И Швенцерова немедленно высунулась, когда услышала голоса во дворе. А потом, когда старик попросил дозволения пройти через их калитку, они оба засомневались. Пускать ли туда чужого человека в такой день? Но доброта взяла верх.

Сыщик решил дождаться сообщения от Фороскова. Тот собирался попроситься в дом на постой. На месяц, пока ему ткут шелк. Если догадка Лыкова верна, осведа выставят взашей.

Вечером Алексей Николаевич с соблюдением всех мер предосторожности отправился на конспиративную квартиру. В одиннадцать часов ночи туда без стука прошмыгнул Петр.

– Ну? – нетерпеливо спросил хозяин.

– Там он, – уверенно сказал Форосков. – Меня даже во двор не пустили, дворник сразу отказал. Он стоит перед воротами, как часовой на карауле. А в доме свет горит.

– Я навестил их днем, у меня сложилось впечатление, что Змея ждут, но он еще не пришел.

– Вы были днем? – удивился Петр. – Зачем?

– Хотел посмотреть своими глазами, где засаду ставить.

– Как же вы вошли?

– С палочкой. Помнишь георгиевского кавалера, которому ты четвертак поднес?

– Вот это да! Вам только с Ермоловой играть… Но все равно плохо, что за один день сразу двое чужих явились. Боюсь, уйдет он, на всякий случай поостережется.

Опасение было верное, и Лыков стал торопиться. Фороскову было велено идти к себе, продолжить махинации с шелком и ждать команды на новые подвиги. А коллежский советник отправился в Малый Гнездниковский. Опять повторилась история с телефоном Запасову. На этот раз подполковник не спрашивал, брать ли с собой Деримедведя…

Как и ожидал Лыков, Стефанов стал возражать. Какая еще засада? Так дела не делаются. Засаду надо готовить загодя, люди должны изучить местность. Тугарин Змей вооружен, терять ему нечего.

Из-за его колебаний полицейские едва не опоздали. Когда Лыков выбил плечом калитку в сад, перед ним оказался мужчина в треухе и с баулом под мышкой. Летом он перепрыгнул бы через забор и скрылся в кустах. Но зимой не побежишь. Бандит выхватил револьвер и нацелил его в лоб коллежскому советнику. Деримедведь запыхтел и снова бросился загораживать Алексея Николаевича. Но до крови дело не дошло. Тугаринов не решился стрелять, имея за спиной жену с больным ребенком. С руганью он швырнул «наган» в снег:

– Ваша взяла, гады!

«Ивана» заковали в наручники, привели в дом и поставили под лампу. Лыков зашел следом и с удивлением увидел перед собой… Ивана Красноложкина.

Глава 16

Снова Тугаринов

Алексей Николаевич был сильно раздосадован. Не узнать беглого, хотя его фотокарточки лежат в столе! Так ловко тот прикинулся простодыром. Сё ремя… А фокус с разорванным ухом? Бандит знал, что арестантов фотографируют в профиль справа. И что система идентификации, разработанная, кстати, Лебедевым, построена на разновидностях правой ушной раковины. Он нарочно изувечил себе ухо. И сам показал его на допросе, не дожидаясь, пока Лыков это заметит. За свою службу коллежский советник впервые встретил такое самообладание.

Обыск в доме проходил под душераздирающие крики. Мальчишка-инвалид с испуганными васильковыми глазами умолял:

– Не трогайте тятю! Он хороший!

Его мать была белее мела и в конце концов повалилась без чувств. Дворник с кухаркой смотрели на полицию с ненавистью. Долго не могли найти понятых. Люди узнавали, что будут обыскивать дом, где живет любимец всей улицы – парализованный ребенок, и отказывались.

Питерец не выдержал и сбежал с Лаврентьевской. На душе было погано: он вспоминал доброе лицо Швенцеровой, когда она подала ему полтинник. Зато сыщики поймали Тугарина Змея, и это окупало все.

Арестованного отправили в губернскую тюрьму. Утром коллежский советник пришел в сыскную часть и узнал, что обыск дал результаты. В вещах самой Веры Швенцеровой ничего особенного не нашли. А вот в комнатах прислуги отыскали вкладные билеты в банки на общую сумму пятьдесят тысяч рублей. Видимо, «иван» прятал следы, записывая деньги на других людей. Каким же уверенным надо быть в этих людях… Чета Великохатько оправдала его доверие и отказалась отвечать на вопросы.

Поразмыслив и выпив дареного китайского чая, Алексей Николаевич несколько успокоился. Ну, шпионил он вчера. Для пользы дела, не просто так. Отобрал деньги у маленького калеки, которые для него скопил отец? Но на этих деньгах кровь. Пора было взять себя в руки и заняться делом. Сыщик поехал в Таганскую тюрьму и велел доставить к нему на допрос арестованного ночью обратника.

К его удивлению, помощник смотрителя сообщил, что это невозможно. Сразу по прибытии в камеру заключенный стал кидаться на людей, кричать, заговариваться, а затем бросился с разбега на угол печи и разбил себе голову в кровь. Явился врач и засвидетельствовал приступ безумия. Согласно инструкции, больного отвезли в Штатный переулок. Там находился Центральный полицейский приемный покой для душевнобольных.

Лыков опешил:

– Как вы могли? Это же симуляция! Тугаринов сбежит из вашего покоя.

Помощник смотрителя снисходительно улыбнулся:

– Зря изволите беспокоиться. Он еле дышит. Я сам его отправлял – может, и кончился уже ваш подопечный, так был плох.

Сыщик схватился за телефон и разыскал заведующего покоем доктора медицины Бернштейна. Назвался и сказал, с трудом сдерживая волнение:

– Доктор, вы не представляете, насколько этот человек опасен. Срочно приставьте к нему усиленный караул. Я сейчас приеду с жандармами и заберу у вас этого симулянта.

Однако заведующий встал на дыбы.

– Милостивый государь, – гневно прошипел он, – я врач, приват-доцент университета и коллежский советник. Мы с вами состоим в одинаковом чине! Как вы смеете так со мной разговаривать?!

Почему-то доктора особенно оскорбило, что человек в одном с ним чине дает указания. Лыков пытался объяснить, что дорога каждая минута, опасный арестант готовит побег. Но Бернштейн и тут вступил в пререкания:

– Вы и по медицинской части намерены руководить мною? Мною, который уже пятнадцать лет пользует несчастных, рискуя ежеминутно жизнью?

Алексей Николаевич плюнул, взял пару сыскных городовых[42] из дежурной смены и на авто отправился в Штатный переулок. Когда он вошел в здание, то понял, что опоздал… Навстречу ему спешил Бернштейн, в очках, с ученой челкой на голове. Доктор с ходу принялся мямлить:

– Это какой-то невиданный случай! Мы были настороже… Но кто же мог ожидать…

– Я мог ожидать. И пытался предупредить вас об этом. Что вы мне ответили? Напомнить?

– Но вы говорили в таком тоне! Я опытный врач, ежеминутно рискую жизнью…

Лыков понял, что с этим идиотом спорить бесполезно. Он спросил:

– Скажите только одно: он никого не убил?

– Двоих. Санитара и городового у черного хода.

Питерцу захотелось взять приват-доцента за челку и приложить башкой о стену. Он постоял немного, унял злобную дрожь в руках, повернулся и вышел вон.

Итак, все насмарку. Тугаринов на свободе, и теперь поймать его будет намного сложнее. Вчера Лыков, стоя под дулом «нагана», уже простился с жизнью. Но «иван» оказался умнее: сдался без боя и немедленно бежал. Сильный характер и быстрый ум, с таким придется повозиться.

Но надо было что-то делать. Алексей Николаевич вернулся в МСП. Там все уже знали о происшествии. Воеводин собирался сдавать дела сменщику, он все меньше занимался уголовным сыском. Стефанов официально числился в петербургском градоначальстве и не мог приказывать москвичам. Лыкову пришлось взять все в свои руки.

Он приказал привести к нему Ванду Подгурскую под конвоем. Та пришла и попыталась сначала возмущаться. Питерец резко оборвал ее:

– Молчать!

Ошарашенная пани аж присела.

– Молчать и слушать. Твой подельник бежал из лечебницы, убив при этом двух человек. Спрашиваю только один раз: как нам его найти? Тугаринов пойдет на виселицу, поимка его – вопрос времени. Но могут погибнуть еще люди. И вот смотри…

Лыков перекрестился на икону в углу и сказал:

– Богом клянусь! Если соврешь, законопачу тебя в самый адский угол. Улики подделаю, свидетелей подговорю. И сгинешь, тварь, на каторге. Ну?

Ванда помертвела. Думала она недолго.

– Я знала, что Ефим от вас убежит. И потому боялась признаваться. Все скажу, все, что знаю. Но вы должны обеспечить мою безопасность.

– В женском корпусе губернской тюрьмы одиночных камер нет. Сядешь в общую, где двенадцать человек. На людях тебя не зарежут.

– Хорошо. А можно посадить вместе со мной и Веру? Вдвоем надежнее.

– Какую Веру? – не понял коллежский советник.

– Швенцерову.

– Ее мы оставили на свободе.

– Ясно. Думаете, он туда опять придет?

– Нет, конечно, хотя засаду поставим. Просто она мать ребенка-калеки, как же мы ее в тюрьму? Да и не за что.

– А я сейчас расскажу, за что! Там тоже на каторгу хватит.

Лыков подумал и ответил:

– В следующий раз расскажешь. Сейчас нам надо поймать Тугарина Змея. Говори, где он может прятаться. Ну?

Подгурская назвала несколько адресов и сообщила, на какие фамилии «иван» запасся паспортами. Это было уже кое-что. Закончив с первым вопросом, Алексей Николаевич приказал:

– Теперь про Князя. Он ведь у вас главный?

– Да.

– Кто этот человек?

Полька вздохнула, помялась, а потом крикнула истерично:

– Что, я одна должна за всех отдуваться? Пся крев! Записывайте, пан следячий.

Ванда сообщила, что главой всего воровского предприятия является директор Московско-Виндавско-Рыбинской железной дороги, инженер путей сообщения Конрад Эдуардович Зборомирский. Опытный, умный, занимает высокую должность. Никто и подумать не мог, что такой человек руководит бандами громил. Зборомирский каким-то путем вышел на Тугаринова, и они договорились. «Иван» занимался лихими ребятами, главная задача которых была отвлекать полицию от основных махинаций. Поляк благодаря своим связям в железнодорожном мире узнавал о ценных грузах. Мелочь эта парочка отдавала крючникам и бандитам, а что получше забирала себе. Как именно пропадали в пути целые вагоны, Подгурская якобы не знала, это был секрет Зборомирского. Сама Ванда была лишь винтиком, через нее шли деньги, получаемые от вымогательства. Женщина забирала себе за труды три тысячи, а остальные отвозила на Сретенку, в дом страхового общества «Россия». Там располагались дирекция дороги и служебная квартира директора.

На первый взгляд Подгурская говорила совершенно искренне. Она боялась мести со стороны картеля и прямо просилась в тюрьму. Однако Лыков до конца ей не поверил. Обжегся раз, и хватит. Он до сих пор не мог себе простить, что так обманулся с Красноложкиным. И сыщик принял меры.

Он лично отвез польку к следователю, а потом в исправительную тюрьму, где приказал поместить ее в общую камеру. Затем зашел в комнатку старшей надзирательницы и плотно закрыл за собой дверь. Тетка могучего сложения, с угрюмым лицом встретила гостя настороженно. Алексей Николаевич сначала показал ей свой полицейский билет. Потом открытый лист за подписью Столыпина. И в самом конце – пять радужных бумажек. При виде денег надзирательница осоловела.

– Тут пятьсот рублей из секретных фондов Департамента полиции, – пояснил коллежский советник. – Они будут ваши, и никто об этом не узнает, ни начальство, ни муж…

– Я не замужем, – тут же уточнила тетка.

– Тем лучше, все вам достанется.

– Чего надо-то?

– Перехватывать переписку новенькой из третьей камеры, Ванды Подгурской. И сообщать мне.

– Какая может быть переписка? У нас не забалуешь, я лично смотрю!

– Вот и хорошо, значит, мимо вас не пройдет.

Сыщик выложил одну бумажку на стол.

– Это аванс. Остальные получите, когда заработаете.

Старшая надзирательница колебалась.

– А точно никто не узнает?

– Зачем мне вас подводить? А завтра опять можете понадобиться. Что, мне новую искать?

Тетка смахнула банкнот в карман форменного платья, записала телефон сыщика в номерах «Неаполь», и он ушел.

Теперь пора было браться за Князя.

Однако тут вышла заминка. Алексей Николаевич созвал совещание в рабочем кабинете фон Мекка на Рязанской улице. Сошлись, как всегда, четверо. И питерец огорошил всех, назвав подлинное имя загадочного Князя. Стефанов принял новость на веру, а вот фон Мекк и Запасов возмутились. Николай Карлович заявил категорически:

– Этого не может быть!

– Аргументируйте.

– Проще простого. Для этого нужно знать характер Конрада Эдуардовича так, как знаю его я.

– Вы факты приведите, пожалуйста.

– Факт тот, что он порядочный человек. И не способен на те мерзости, которые вы ему приписываете.

Лыков скептически усмехнулся:

– Кто на что способен, особенно из-за больших денег, еще надо посмотреть.

– У Зборомирского на дороге образцовый порядок, там меньше всего хищений.

– Старая уловка: где живешь – не воруй.

– У него огромный авторитет в отрасли, о чем говорит даже его прозвище среди железнодорожников – Туз.

– Распространенная уголовная кличка, – парировал сыщик. – Я знаю как минимум семь человек под таким прозвищем.

Фон Мекк выдохся, но в атаку бросился Запасов:

– Я тоже хорошо знаю Конрада Эдуардовича. И тоже не могу поверить в ваше обвинение.

– Господа, но давайте уже оперировать фактами!

– Давайте. Из фактов у вас лишь слова мошенницы. А что, если это оговор? Для того чтобы отвести подозрение от настоящего главаря?

– Вполне допускаю, – охотно согласился питерец. – Там люди хитрые. Достаточно вспомнить, как поддельный Красноложкин обвел меня вокруг пальца.

– Вот видите! А вы сразу давай чернить Зборомирского. Сперва проверим его подноготную, а потом и решим, правду Ванда говорит или нет.

Пришлось срочно вызывать на Рязанскую улицу Гревцова. Именно ему было поручено негласно собрать сведения о железнодорожных королях. Гревцов пришел с толстой пачкой бумаг. Алексей Николаевич едва дал ему сесть и огорошил:

– Начните со Зборомирского.

– Который от Виндавской дороги?

– А что, другой какой есть?

– Нету другого.

– Иван Николаевич, тогда не тяните время. Нашлось на него что-то подозрительное?

Гревцов расправил усы и солидно начал:

– Сведения о Зборомирском самые что ни на есть положительные…

Фон Мекк с Запасовым хмыкнули. Надзиратель недовольно покосился на них и продолжил:

– Это с первого взгляду ежели судить.

– А со второго? – вызывающе спросил Дмитрий Иннокентьевич.

– Тут, господин подполковник, возникают вопросы.

– Давайте вызовем Конрада Эдуардовича сюда и зададим их ему в глаза!

– Не получится, – так же солидно возразил надзиратель.

– Это почему?

– А он уехал за границу.

– Когда? – хором спросили начальники.

– Четыре дня назад. И деньги все снял со счетов.

Магнат с жандармом обменялись красноречивыми взглядами, и фон Мекк заявил:

– А я все равно не верю. Его отъезд ничего не доказывает. Могла быть служебная командировка.

– Нет, это частная надобность, – уточнил Гревцов. – Дирекция сама в недоумении. Заграничный паспорт он выправил еще осенью, но никому ничего про поездку в Германию не сообщил. Исчез без предупреждения, слова не сказав. На дороге паника: к ним ревизор из Министерства путей сообщения приехал, а директор неизвестно где.

– Да… – протянул Запасов. – Такая безответственность! Не похоже на Конрада Эдуардовича. Давайте дальше разбираться.

Машина сыска закрутилась с удвоенной скоростью. Лыков телеграфировал и в Вержболово, и в Волочиск. Выяснилось, что ни германскую, ни австрийскую границы беглый директор не проезжал. Не на пузе же он перебрался за рубеж?

Сыщики явились в отделение Санкт-Петербургского международного банка, где Зборомирский хранил свои накопления. Выяснилось, что перед самым отъездом он пришел в банк, чем-то сильно взволнованный. И приказал выдать ему восемьдесят тысяч рублей, причем золотом. Оставил тринадцать тысяч с копейками, а основные сбережения забрал.

Все встало на свои места, когда провели обыск в кабинете пропавшего директора. Один из ящиков стола оказался набит грузовыми раздаточными ведомостями с двадцати различных дорог. Важнейшие отчетные документы были похищены!

Лыков долго думал, идти ли ему на обыск квартиры беглеца. Не шли из головы сцены, что он наблюдал на Лаврентьевской улице. Но служба есть служба, надо было идти.

Обыск длился долго и не дал ничего. Но тягостных впечатлений и тут хватило. Жена Зборомирского, красивая молодая женщина, никак не могла поверить в происходящее. Установив, что питерец главный, она отвела его в свой будуар и стала рассказывать, какой замечательный человек ее муж. Как все его уважают, и подчиненные, и коллеги. Как хорошо Конрад ведет свое дело. И что он необыкновенно душевный, отзывчивый, порядочный… Сыщик слушал вполуха, не желая травмировать бедную женщину. Вдруг она сказала:

– Бубновый Туз всегда мне говорил: будь вежлива со всеми, не зазнавайся оттого что твой муж – директор.

– А почему бубновый? – встрепенулся Алексей Николаевич.

Дама смутилась:

– Это прозвище Конрада в семье и в очень узком кругу друзей.

– Но отчего так? – настаивал питерец.

Супруга покраснела и выдавила:

– У него на спине… ну, почти на спине… родимое пятно. В форме ромба. Он смеется, что это туз бубен.

– А на дороге вашего мужа называют просто Туз.

– Конечно, – всплеснула руками женщина, – они же родимое пятно там… не видели. А Туз оттого что он первый. Всегда и во всем.

Лыков удалился на улицу и стал бродить вокруг дома. Родимое пятно в форме ромба… Ведь он совсем недавно слышал о таком. Точнее, читал. И хорошо помнил где.

Алексей Николаевич остановил проезжавшего мимо извозчика и приказал гнать в Малый Гнездниковский переулок. В пятом отделе управления сыскной полиции вели альбом неопознанных трупов. Сыщик регулярно изучал такие альбомы, это была многолетняя привычка. Он быстро нашел нужную фотокарточку. Так и есть!

Тело обнаружили три дня назад, случайно. Мальчишки катались на лыжах возле Гефсиманского скита под Сергиевым Посадом. Они проезжали мимо Корбушинского пруда, заметили прорубь и решили поглядеть, видно ли в воде рыбу. А разглядели такое, что сразу побежали к родителям. Отец одного из ребятишек сходил и убедился, что на дне лежит что-то похожее на человеческое тело. Он обратился к уряднику. Служивый отмахнулся и велел не беспокоить начальство глупостями. Мужик не унялся и пошел к становому. Полиция прибыла на пруд, когда прорубь уже подернулась льдом. Тот же упорный крестьянин взломал ее, и в результате из воды достали обезглавленный труп. Неизвестный мужчина средних лет, ухоженный, видно, что из благородных. Обнаружилась и особая примета: родимое пятно ромбовидной формы на левой ягодице…

В Сергиев Посад выслали полицейскую труповозку. Вечером Лыкову сообщили: жена Зборомирского опознала тело мужа.

Осталось загадкой, как преступники убедили директора снять со счета в банке почти все деньги. Видимо, посулили хороший гешефт, заманили в ловушку и убили.

Дознание описало круг и вернулось в исходную точку. Тугаринов сбежал, личность Князя по-прежнему не установлена. Но Алексей Николаевич не унывал, он ждал звонка из тюрьмы. И дождался.

Рано утром ему телефонировала старшая надзирательница и сказала, что нужно приехать. И кое-что с собой прихватить. Коллежский советник сунул в бумажник четыре сотенных билета и отправился на Таганку. Они заперлись в кабинетике, тетка протянула ему клочок бумаги. Там измененным почерком было написано: «Сказала про инженера. Теперь твоя очередь. Вытащи меня отсюда».

– Ну и что? – спросил сыщик. – Как мне этим распорядиться?

– Запишите адрес, по которому я должна доставить записку.

Алексей Николаевич вынул «регуляр»[43] и блокнот.

– Столешников переулок, меблированные комнаты «Ливерпуль», Климу Севастьяновичу Калабухову.

Вручив тетке честно заработанные ею деньги, питерец помчался в МСП. Опять туда приехали Стефанов и Запасов, опять начали готовить арест. Столешников – место людное, не приведи господь Тугаринов начнет стрелять. У сыщиков в «Ливерпуле» был на связи человек. Его вызвали и велели установить личность Калабухова. Тот рассказал: мужчина средних лет, длинноволосый, вежливый. Поселился второго дня, из номера выходит редко, ведет большую переписку. Не иначе, комиссионер.

– Длинные волосы – это парик, чтобы рваное ухо прикрыть, – догадался питерец. – Наш Змеюка. Не спугнуть бы его, господа.

Брать «ивана» решили в три часа утра. Вдруг проспит? Однако замысел не удался. Тугаринов не спал. И когда услышал возню у двери, начал стрелять. Городовой второго разряда Винтовкин получил пулю в грудь и умер почти сразу, еще одного служивого тяжело ранило в бедро. Полицейские стали было палить в ответ, но изнутри вновь бабахнуло, после чего наступила тишина. Когда вошли в номер, негодяй лежал с револьвером в руке. Он выстрелил себе в рот, пуля разнесла затылок.

«Иван» ушел на тот свет и унес с собой все секреты. Как теперь искать Князя? Лыков сидел в кабинете начальника сыскной и думал. Тут питерцу сообщили, что его хочет видеть какая-то женщина.

Он вышел – и на него сразу бросились. Мелькнуло яростное лицо Швенцеровой. Она попыталась ткнуть питерца ножом в живот. Тот машинально отбил удар и кинулся обратно в кабинет. Фурия ворвалась следом и принялась гонять коллежского советника вокруг стола. Тот все не мог изловчиться и получил два или три укола в спину. Наконец он свалил под ноги женщине стул, та оступилась, и сыщик вырвал у нее нож. Прибежали надзиратели и окончательно обезвредили вдову. Она билась в истерике и кричала:

– Ненавижу тебя! Все равно зарежу!

Кое-как бабу успокоили и усадили на диван. Лыкову перевязали порезанную спину, благо раны были неопасные, и он уселся напротив Швенцеровой.

– Я не буду выдвигать против вас обвинения. Идите домой и больше не делайте глупостей.

Вдова посмотрела на питерца с ненавистью и ответила:

– Пусть на каторгу, но я тебя, ирода, так и так убью.

– А сына на кого оставишь?

В глазах женщины появилось что-то осознанное.

– На прислуге, они его любят.

– Опомнись. Он отца лишился, а теперь еще и мать потеряет?

Швенцерова долго сидела, не говоря ни слова. Потом глухо, с тоской произнесла:

– Как теперь жить? Для кого?

– А Федор? Калека без родителей, куда он денется?

– Эх… Свет в окошке ты мне загасил.

– Твой муж был бандит, он убивал людей.

– А ты не убивал?

– Только таких, как он. Еще на войне.

– Плевала я на тех людей! Он супруг мне был, любимый, богом данный!

Лыков рассердился:

– Еще раз такое скажешь – и отправлю на каторгу за покушение на полицейского чиновника. А Федька помрет без надзора! На людей она плевала… Тугаринов, когда бежал из приюта, задушил санитара и городового. И в номерах одного застрелил. У них тоже жены и дети были!

Но по глазам Швенцеровой было видно: она не понимает, что ей говорят. Сыщик махнул рукой и велел отпустить ее на все четыре стороны.

Выпив дареного чаю, на этот раз с ромом, Алексей Николаевич постепенно пришел в себя. Не зарезали и ладно! Сыскные посмеялись, глядя, как питерский чиновник с автографом самого Столыпина в кармане бегал вокруг стола. А за ним гонялась разъяренная баба. Три раза в спину ткнула, бешеная… И ладони порезала до крови. Ну, пускай повеселятся.

В этот день коллежский советник больше делами не занимался. Купил билет в театр «Эрмитаж» на комедию «Жизнь человека – наизнанку». Фарс в трех действиях с танцами и пением пародировал модную пьесу Леонида Андреева. Лыков слушал рассеянно, в перерыве ушел в буфет и в зал не вернулся. После трех рюмок взял в гардеробе шинель и отправился пешком по Садовому кольцу к себе на Домниковскую. Было морозно, дул ветерок, качались фонари – хорошо… Дурные мысли из головы улетучились, и сыщик принялся рассуждать. Пора сходить в охранное отделение. Его агентура тоже изучала товарных кассиров и начальников дорог. Неужели ничего не разнюхали?

Наутро он так и поступил. Фон Коттен уже откуда-то знал о вчерашнем происшествии. И вежливо осведомился, сильно ли питерцу повредили тыловые части, пока он отступал, прикрываясь арьергардами… Сыщик и охранник посмеялись, хотя зубоскалить было не о чем. Могла ведь и кишки выпустить! Поговорив о том о сем, Алексей Николаевич спросил наконец и о деле. Подполковник вызвал разыскного офицера ротмистра Киндякова и старшего филера Подэрия. Те увели сыщика в отдельный кабинет и принялись рассказывать.

Первым докладывал Киндяков. Он ориентировал агентуру на изучение образа жизни дорожных генералов. Выяснилось, что все они, кроме Мекка и покойного Зборомирского, весьма подозрительны. Живут не по средствам. На дорогах у них бардак, и, похоже, директоров это устраивает. Инженер путей сообщения Лабзин, начальник Московско-Курской дороги, нечистоплотен в делах. Берет взятки с подчиненных, живет с чужой женой, неудачно играет в карты. Начальник Московско-Брестской, генерал-майор Мец, давно уже рамолик, а его держат на ответственной должности. Директор Ярославско-Архангельской линии Даккварт выстроил три доходных дома на имя жены. И все в таком духе.

– Так кто из них может быть замешан в хищениях? – спросил коллежский советник.

– Да любой, – ответил ротмистр.

– От такого доклада, извините, толку никакого.

– Времени было мало, больше не успели, – развел руками жандарм. Питерец отпустил его. Оставшись вдвоем с Подэрием, сыщик сказал доверительно:

– Василий Григорьевич, бонза ушел, давайте о деле говорить. Кто из директоров на самом деле подозрительный?

– Лабзин, – коротко ответил старший филер.

– А прочие?

– Обычные люди, с обычными слабостями.

– Но три дома Даккварта как объяснить?

– Там не дома, а домишки. Внизу лавка, наверху квартира. Выстроил он их в полосе отчуждения, поэтому получилось дешево. Лес, кирпич украл с материального склада. Сдает внаем своим же служащим, жилье им оплачивает дорога, Даккварт кладет эти деньги себе в карман.

– Понятно все с вашим ротмистром. А вы чем порадуете?

Старший филер усмехнулся и выложил страничку с докладом.

– Начну с самого интересного, хорошо?

– Уже заинтриговали!

– Оказывается, Алексей Николаевич, девять из одиннадцати товарных кассиров, которых мне поручили проследить, общаются между собой.

– Ну и что? – не понял сыщик. – Служба у них такая. Грузы ходят с дороги на дорогу, вот кассиры и…

– Да они вне службы общаются.

– Не может быть!

– Установлено со всей достоверностью. Раз в две недели все девять собираются в каком-нибудь ресторане, где есть отдельные кабинеты. При этом пытаются запутать следы, проверяют, нет ли слежки. А каждый первый четверг месяца у них официальная пьянка, дозволенная начальством. Будто бы для укрепления товарищества.

– Где? Опять в ресторане?

Подэрий поднял указательный палец:

– Нет. Для этого кассиры собираются в буфете Железнодорожного клуба. Это на углу Тверской улицы и Камергерского переулка, в доме Толмачева. Мы установили, что у них там устроен секретный почтовый ящик, как у революционеров. Младший гардеробщик клуба принимает и передает записки, а еще грузовые и денежные документы.

– Так. Очень интересно! А кто те два кассира, которые не входят в компанию?

– Оба с Московско-Казанской дороги.

– От фон Мекка! – обрадовался Лыков. – Это хорошо.

– Да ничего хорошего нет, Алексей Николаич, – осадил коллежского советника старший филер. – Я, как узнал, что два человека чистые, подумал: на самом деле или только хотят казаться? И лично взял их в проследку. Один, который с Гаврикова переулка, и правда порядочный. Никуда не шляется, живет скромно, верующий человек. Староста церкви Покрова в Красном Селе. А второй, кассир с Митькова, жулик похуже прочих. Жалованья получает восемьдесят рублей в месяц, а владеет чулочной фабрикой, держит каретный извоз и трактир. И все под чужими именами. Ледовничество Кренцина, которое по всей Москве лед продает, – тоже его. Откуда у простого кассира такие средства?

– Только если ворует, – согласился Алексей Николаевич и уточнил: – Но с теми девятерыми он не в стачке?

– Нет, один мастрячит.

– Василий Григорьевич, – просительно начал Лыков, – вот вы упомянули про младшего гардеробщика в Железнодорожном клубе.

– Который почтальоном при кассирах служит?

– Да. А нельзя ли его завербовать? Чтобы читать их переписку.

Подэрий довольно улыбнулся и извлек из внутреннего кармана еще несколько листков:

– Да уж завербовали. Неделю, как он отдает нашему человеку всю почту. Тот, понятное дело, копирует и возвращает. А если попадаются деловые бумаги, чаще всего на грузы, то филер привозит их сюда, а мы фотографируем и потом вертаем гардеробщику.

– Голубчик! – вскричал Алексей Николаевич. – Это они? Те записки? Я могу их посмотреть?

– Для того я их и принес, ваше высокоблагородие. Вот тут извольте расписаться, что получили. Господин подполковник распорядился изготовить для вас копии.

– Ай да Михаил Фридрихович, ай да умница, – похвалил фон Коттена сыщик. – Да и вы молодцом, и ваши люди. Все будет отмечено в рапорте премьер-министру.

Он схватил бумаги и ушел в номера, чтобы изучить их в тишине.

Грузовые документы Алексей Николаевич просмотрел мельком. Снова сахар-рафинад, готовое платье, шведские куртки, бензин из Грозного, карболинеум[44], папиросы фабрики Асланиди, несколько партий хлопка, в том числе одна – американского… В банковских ассигновках часто мелькал торговый дом «Георгий Скумбуридис и братья Кундурис», и еще чаще – агентурная контора Лонгина Приятелева.

Коллежский советник отправился за справками к коллежскому секретарю, большому знатоку преступной Москвы.

– Василий Степанович, а кто такие Скумбуридис и Кундурисы?

– Греки, губками торгуют.

– Честные торговцы или как?

Стефанов почуял неладное и ответил вопросом на вопрос:

– Вы их на чем-то поймали?

– Не я, а охранное отделение.

И питерец показал москвичу бумаги от Подэрия.

– Ну вот, попались голубчики, – обрадовался Стефанов. – Давно я за ними грех знал, да вот доказать не мог.

– И чем грешат эти посейдоны?

– Продажа губок – только прикрытие. А занимаются они тем, что «отстирывают» ворам крупную добычу.

– Так-так… – оживился питерец. – Я разорил одну такую «постирочную» в Тифлисе несколько лет назад. А у вас в Первопрестольной, стало быть, своя? И как ребята это проделывают?

– У Георгия Скумбуридиса дядя – известный в Греции банкир. Он работает с русскими процентными бумагами, держит маклера на бирже. И потихоньку вбрасывает в чистые биржевые деньги «грязные» воровские. Но доказать это невозможно, умные люди работают.

– А братья Кундурисы?

– Эти собирают заказы. После недавней смуты клиенты пошли косяком, словно селедка на нерест. Сейчас вроде поутихло, но правды никто не знает.

– Думаете, они теперь картель обслуживают? Масса записок им адресована.

– У картеля, как вы его называете, обороты большие. Кроме Кундурисов, никто такие суммы не «отстирает».

Лыков сказал:

– Пора придавить ребятишек.

– Как же вы это сделаете?

– В Москву приехал еще один посейдон. Но это по большому секрету, только вам, Василий Степанович.

– Ну и что?

– А то, что он мой помощник, титулярный советник Азвестопуло. Помните, я упоминал о Сергее Маноловиче? Он вечером явится на Большую Бронную, отчитаться. Я приказал проверить начальство из МПС. Сдается мне, там сидит один из заправил картеля. Иначе они не смогли бы так долго сохранять наружное благополучие в отрасли.

– Хорошо. Вот он отчитается. А дальше? – вежливо уточнил москвич. – Как ваш Азвестопуло проникнет к торговцам губками? Они прожженные, опытные. Не один год мы пытались эту устрицу открыть, да не тут-то было.

– Сергей откроет, – туманно пообещал коллежский советник и удалился.

Вечером к нему на конспиративную квартиру действительно явился гость.

– Добрый вечер, Алексей Николаевич!

– Проходи, молодожен. Не устал отдыхать?

– А что, увлекательное занятие, – рассмеялся Азвестопуло. – Но, как говорится, делу время, потехе час. Прибыл в распоряжение начальства.

– Начни с моего поручения. Узнал, кто в МПС покрывает воров?

– Один человек подходит по всем приметам. Товарищ министра тайный советник Бавастро Александр Францевич. На Рождество орден Белого орла получил!

– Почему именно он?

– Сами судите, Алексей Николаевич. Жалобы потерпевших о железнодорожных кражах поступают к Бавастро. Он обязан на них реагировать. Назначать внеочередные ревизии, наказывать виновных, требовать усиления контроля. Ничего этого не происходит.

– Вообще ничего?

– Мертвое молчание, как пишут в пьесах.

– В пьесах пишут «мертвая тишина», – возразил Лыков. – Но такого не может быть. Шум давно дошел бы до верха. Подумаешь, товарищ министра. Украли на астрономические суммы, люди уже не могут терпеть, они перешагнут через любого! Тогда ему головы не сносить.

– То же самое два года проделывали Рейнбот и Мойсеенко, – напомнил Сергей. – И что? Вот увидите – выйдут сухими из воды. В России люди в больших чинах неприкасаемы. Посмотрите на Небогатова со Стесселем. Первого вот-вот отпустят из тюрьмы, хотя первоначально приговорили к расстрелу за сдачу эскадры японцам. А второго до сих пор не осудили за капитуляцию Порт-Артура, все доказательства собирают… Или возьмите историю товарища министра внутренних дел Гурко. Замешался в мутную сделку с хлебом, и как его за это наказали? Отставили от должности и запретили на три года государственную службу. И то ходят слухи, что скоро царь его помилует…

Они немного поспорили насчет судебных перспектив в деле Рейнбота, потом Азвестопуло выложил убийственный факт:

– Я попросил нашего человека в МПС показать мне кабинет Бавастро. В отсутствие хозяина, конечно. И залез кавалеру Белого орла в стол. Там хранится папка с серебряным обрезом, доверху наполненная теми самыми жалобами. Грустное зрелище, скажу я вам. Их даже не десятки, а сотни. Телеграммы, письма, рапорты подчиненных. На многих резолюции министра: принять меры, срочно разобраться… Так и лежат под спудом.

– Ты пытался копнуть глубже? Вклады в банках, паи в акционерных обществах?

– Не успел, вы приказали срочно ехать сюда.

Алексей Николаевич вздохнул:

– Ты нужен мне здесь. С Бавастро разберемся позже. Столыпин недоволен Шауфусом, его скоро турнут с должности. Явится новый министр и, как полагается, начнет с ревизии дел своего предшественника. Тут мы покажем папку с серебряным обрезом… А теперь слушай внимательно. Когда ты последний раз изображал Серегу Сапера?

– Прошлым летом в Ростове.

– Легенда жива? Мы ведь ее законсервировали?

– Там все в порядке, можно раскрыть в любой момент, – уверенно заявил титулярный советник.

Это была фальшивая личность – грек-налетчик, умевший обращаться с разрывными снарядами. Департамент полиции придумал ее для Азвестопуло год назад, когда надо было внедрить «демона» в одесскую уголовную среду. Сергей выступал под своим именем, часть биографии тоже была подлинной. Вычислить такого агента особенно трудно. Азвестопуло получил кличку Серега Сапер, под которой стал известен в преступных кругах нескольких южных городов. После операции в Ростове[45] легенда не использовалась. Теперь Лыков решил ее реанимировать.

– Смотри, что здесь происходит, – начал он и подробно изложил ход дознания железнодорожных краж. – Вроде бы всех главных злодеев арестовали, кое-кого и перебили. Но вдруг обнаружилось, что это были мелкие фигуры. А настоящих заправил обнаружить труднее. Они через дыру в заборе не полезут… Нашли одного, да упустили и потом не сумели взять живьем. А если бы и сумели, вряд ли он стал бы давать показания – не такой был человек. Теперь следят за товарными кассирами, которые составили настоящий заговор. Они создают путаницу в документах и воруют грузы вагонами, если не поездами. От них отходят ниточки в разные стороны; какая-то может вывести на главаря. Кличка ему Князь, и он должен быть связан с железной дорогой. Вот все, что пока известно. Теперь же в деле появились еще и греки…

Услышав фамилию Скумбуридис, Сергей оживился:

– Слыхал я про его лавочку в Мариуполе. Хвалили там дядю, говорили, что чистодел.

– А в Одессе?

– Там, Алексей Николаевич, своих «постирочных» хватает.

– И как думаешь подобраться к единоверцам?

– Телеграмму пошлю.

– Что за телеграмма? Рассказывай подробно, не ломайся.

– Да я и не ломаюсь, – тряхнул кудрявой головой титулярный советник. – Есть такой человек в Москве, дед Афанас, фамилия Челибидаки. Старый грек, из блатных на пенсии. Я с ним пару раз общался как Серега Сапер. Платил старику за наводки. Он же всех знает, и все знают его. Если нужно паспорт купить, или добычу сбросить, или напарника хорошего найти, греки идут к нему.

– А полиция как такое терпит?

Азвестопуло лишь пожал плечами:

– Об этом спросите у Мойсеенко.

– Ладно, черт с ним. Ты хочешь попросить дедушку свести тебя со Скумбуридисом? А не грубо?

– Вполне правдоподобно. Скажу ему, что добыл облигаций на сорок тысяч, хочу их в деньги обернуть. Для каковой цели днями прибуду в Москву.

Алексей Николаевич задумался.

– Хм… А где ты эти облигации возьмешь?

– Вы дадите.

– Сергей! А я-то их как добуду?

– Из своих займете на время. В первый раз, что ли?

Лыков сначала рассердился: опять частными капиталами рисковать для казенного дела! Но потом решил, что так будет быстрее. Пока с начальством согласуешь, семь лет пройдет, все жулики разбегутся…

– Смотри только, головой мне за бумаги отвечаешь!

– Не дрейфите, Алексей Николаевич, – ухмыльнулся титулярный советник. – Хоть на время сделаюсь богач, как вы.

– А если старик тебя в другую «постирочную» отправит?

– Разве только сначала. Схожу, поторгуюсь, потом вернусь к деду Афанасу. Условия, мол, неподходящие, давай следующего. Вот в Мариуполе Папаяниди хвалил Георгия Скумбуридиса – хочу с ним столковаться.

Лыков план утвердил, и в результате они оба уехали в Петербург. Добирались, конечно, разными поездами. В столице еще раз обговорили действия Сергея. Тот должен познакомиться с греческой «постирочной», войти в доверие к ее держателям и – самое важное – понять связи торговцев губками с Князем. Деньги – это та ниточка, которая выведет на первых лиц. Хлопок и сахар – только начало цепочки, сами по себе они преступникам не нужны. А когда краденые ценности превращаются в денежные знаки, тогда на первый план выходят главари. Тут их и надо брать.

Глава 17

Похождения Азвестопуло в Москве

В полдень в контору торгового дома «Георгий Скумбуридис и братья Кундурис» вошел посетитель. Он бросил на стул толстый кожаный портфель и зябко похлопал рука об руку:

– Ох и холодно же у вас в Москве!

– По какому делу изволили пожаловать? – вежливо поинтересовался конторщик.

– Я к Георгию Михайловичу.

– Он вас ждет? Вы договаривались?

– А как же!

Посетитель повесил шубу на крючок, водрузил сверху дорогую бобровую шапку, подышал на пальцы. Все это он проделывал не спеша, с повадками человека, знающего себе цену. Затем извлек из кармана визитную карту и протянул конторщику:

– Вот, передайте хозяину. Скажите, я тот, о ком Афанас Пантелеймонович телефонировал.

Конторщик уже все понял и отправился к шефу. Тот принял гостя немедленно.

– Здравствуйте, почтеннейший… как вас?

Скумбуридис взглянул на карточку и прочитал:

– Иона Ионович Эвморфопуло, товарищ директора-распорядителя фабрики по изготовлению фарфоровых венков, Мариуполь, улица Никольская, собственный дом. Такой молодой, а уже дом собственный. Стало быть, фарфоровые венки пользуются спросом?

Товарищ директора холодно ответил:

– Перейдем к делу, некогда болтать по пустякам.

– Да-да, конечно. Значит, у вас на сорок тысяч?

– На сорок три.

– А что за бумаги? Они в том портфеле? Дозвольте взглянуть.

Эвморфопуло вынул толстую пачку и протянул хозяину. Скумбуридис просмотрел облигации как-то уж чересчур бегло и вернул гостю. Тот недоуменно спросил:

– Что не так?

– Нет, все в порядке. Хорошие бумаги: железные дороги, государственные займы…

– Ну, вы будете менять? Сообщите ваш лаж.

Хозяин конторы помялся, затем решился:

– Лаж я возьму самый маленький, пять процентов. Готов даже совсем от него отказаться и заплатить две тысячи сверху. Если вы согласитесь выполнить мою просьбу.

– А какого рода просьба?

– Скажите, Иона Ионович, вы ведь Серега Сапер и есть?

– Ну?

Скумбуридис перешел на греческий:

– Я прошу вас проехать ко мне домой, здесь говорить неудобно.

Озадаченный гость взялся за портфель:

– Знаете, мне это не нравится. Я пришел заключить сделку. Есть тарифы, я понимаю. Домой к вам ехать зачем? У вас в конторе денег нет, что ли?

– Сергей Манолович… Вы позволите мне так вас называть? Не на людях, а наедине. Мы, греки, должны помогать друг другу в трудных ситуациях…

– Да скажите уже, в чем дело! – начал нервничать посетитель.

– Я повторно прошу удостоить меня чести и посетить мое жилище. Вы в любом случае будете в выигрыше. Даже если откажете мне в просьбе, с которой я обращусь.

– Ну и ну… Черт с вами, Георгий Михайлович. Заинтриговали. Едем.

Через минуту они уже садились в легкие санки. Скумбуридис правил, его гость крепко прижимал к груди портфель. Они проехали на Царскую улицу, замыкающую Бутырскую слободу с севера. Недалеко от Митрофановской церкви стоял двухэтажный дом. Хозяин сам открыл ворота, завел санки во двор и тщательно запер засов изнутри. Потом повел гостя внутрь. В доме было тепло, пахло свежеиспеченным хлебом и ладаном.

– Вы один живете? – удивился «демон».

– Пришлось на время отослать прислугу, – уклончиво ответил торговец губками.

Они сели в гостиной за большой стол, накрытый несвежей скатертью. Хозяин вынул из горки початую бутылку метаксы и две немытые рюмки.

– Даже не знаю, как начать… Давайте выпьем.

Они махнули без закуски, и Скумбуридис заговорил:

– Повторю, если вы откажетесь, то уговор останется в силе. Минимальный лаж, всего пять процентов… за то, что согласились приехать сюда и выслушать. А если поможете, то лаж нулевой и две тысячи сверху. Расчет немедленный.

– Что надо сделать?

– Вам приходилось убивать людей?

– Вот оно что! Вам надо от кого-то избавиться? Георгий Михайлович, вы ошиблись адресом, я не наемный убийца. Давайте поменяем облигации, и я пойду.

– Сергей Манолович! Выслушайте меня до конца, пожалуйста!

Скумбуридис налил еще по рюмке и жадно выпил свою.

– У меня в подвале сидят два человека. Давно, уже больше недели. Их велено убить. А палачей все не присылают и не присылают. Я несколько раз напоминал, но без толку. А эти двое… Они что-то почувствовали. Я боюсь к ним заходить, держу под замком, а еду передаю в окошко. Живу тут один, сам топлю печку, выношу помои… Так дальше продолжаться не может.

Азвестопуло спросил:

– Кто велел их убить и за что?

– Ах, долго рассказывать. Если покороче, то это торговцы хлопком. Они входили в нашу организацию. Вы слышали, возможно, про кражи на железных дорогах?

– Только то, что их стало очень много.

– Вот! Эти двое продавали краденый хлопок. Полиция узнала, пришлось им прятаться.

– Но полиция, говорят, покрывала эти кражи?

– Да, Сергей Манолович, так и было до последнего времени. Однако власти спохватились. Я, дурак, затянул до последнего. Надо было бежать на юг, а еще лучше в Грецию. Теперь сюда прислали какого-то Лыкова, и от организации лишь клочья летят! Все моя жадность…

– Так бегите сейчас! Вы чистодел, я о вас еще в Мариуполе слышал от Папаяниди. До вас долго не доберутся, а может, и вовсе никогда.

– Вот избавите меня от тех двоих, и я смогу бежать, – прошептал Скумбуридис.

– Вернемся назад. Их велено убрать как опасных свидетелей?

– Да. Весь сбыт хлопка, шелка и кож замыкался на них. Это директора товарищества «Оборот» Кошеваров и Вавойский. Огромные деньги прокручивали! В Лодзь, Петербург, Московскую губернию…

– Кто приказал их убрать?

Торговец губками зажмурился. Посидел так немного и выдавил:

– Самый главный в деле. По кличке Князь.

– А вы не можете послать его куда подальше?

– Чтобы он и меня убил?! Нет. Князь страшный, очень страшный человек. И окружен уголовниками, которые по его указке порежут на куски любого.

– Так пусть эти ребята и прикончат ваших пленников.

– Да! Я лишь об этом и прошу Князя! Но случилось непредвиденное. Главный боевик застрелился. Лыков поймал его, но он сбежал. Так Лыков опять его поймал! И тот пустил себе пулю в лоб… А теперь Князь требует от меня, чтобы я сам покончил с теми двумя несчастными. Порвалась какая-то связь, он не может быстро отыскать палачей, нужно время. Убить должен я, торговец-чистодел! Боже мой! Даже не знаю, как это делается. Как воткнуть нож в человека и ждать, пока он умрет? Я не смогу! Но когда я попытался объяснить атаману, тот рассердился и пригрозил, что следующий на очереди буду я. Голубчик! Выручите меня. Убейте этих, в подвале. Я доложу, что приказ выполнен, Князь и подобреет.

– А если протянуть еще день-два? Ваш атаман пришлет наконец умельцев.

– Которые казнят и меня вместе с ними? Спасибо за такой совет!

– Георгий Михайлович, вы хоть понимаете, что предлагаете мне? Убить двоих безоружных.

– Но ведь вы Серега Сапер. Вам не впервой. Одним больше, одним меньше – какая разница?

– Разница есть. Я, конечно, налетчик. И кровь приходилось пускать. Но при других обстоятельствах. Знаете, когда идешь на дело, будь готов ко всему. И медлить там некогда. А тут… Я спущусь в подвал, а они будут на меня смотреть, как бараны на бойне? Сами сказали, что люди уже догадались.

– Голубчик, Сергей Манолович, выручайте. Пять тысяч дам, а не две. И нулевой лаж.

– Пять? – заинтересовался Азвестопуло.

– Да, пять, и расчет немедленно. Только спуститесь в подвал и сделайте так, чтобы больше не было этой проблемы.

Налетчик вынул «наган», откинул барабан – полный. Подумал и сказал:

– Неохота. Вот как неохота! Это против моих правил.

– Пять тысяч плюс экономия на лаже. Любой другой взял бы с вас пятнадцать процентов от суммы. Это еще шесть с половиной тысяч без пятидесяти рублей. Получается одиннадцать с лишком. За то, чтобы убить двух неудачников, которых все равно не сегодня завтра зарежут.

Глаза у Азвестопуло потемнели, он поднялся.

– Где подвал? Давай ключи.

– Пожалуйста. Вон вход в кухню, а там сбоку дверь с маленьким окошком. Вниз десять ступеней. Они могут напасть на вас, будьте осторожны.

– Буду. А ты иди погуляй четверть часа, потом приходи.

Скумбуридис метнулся в шинельную, напялил шубу, схватил шапку и убежал.

Сергей подошел к двери, прислушался. Тихо… Он не таясь снял замок, крикнул вниз:

– Я иду!

Из сумрака послышался шорох. Как только «демон» спустился вниз, на него набросились двое. Но он был к этому готов: одного свалил подножкой, а второго оттолкнул. Выхватил револьвер и приказал:

– Замри.

В подвале было холодно и пахло ретирадой. При свете керосиновой лампы Сергей разглядел двух мужчин одинаково субтильного сложения. Один сразу упал на колени и заголосил:

– Не убивайте! Ради Христа, не убивайте, я заплачу, сколько скажете!

Второй оборвал его:

– Уймись, Феофилакт, не мечи бисер. Все одно он тебя застрелит. Лучше помолись напоследок.

Затем обратился к «демону»:

– Вас Згонников прислал? Мы ждали-ждали… Скорее бы все кончилось.

– А!!! – заревел первый, вскочил и опять кинулся в атаку. Но получил затрещину и отлетел к своему напарнику.

– Стреляй! Стреляй, не томи душу, сволочь!

– Заткнитесь оба, – велел сыщик.

Директора уставились в дуло револьвера. Одновременно, как по команде, они принялись креститься.

– Князь велел вас убить, это верно. Однако полагаю, вы еще поживете.

– Сколько? – сразу спросил Феофилакт.

– Нисколько. Вам повезло – я чиновник сыскной полиции. Сейчас мы все трое выйдем, прихватим с собой Георгия Скумбуридиса и поедем в Малый Гнездниковский переулок. Там вы расскажете все, что знаете. И о хищениях, и о том, куда товар сбывали. И про Згонникова. Или мне уйти? И дверь обратно запереть? Думайте быстрее, а то ребята Князя в любой момент могут пожаловать.

На хлопкоторговцев словно напал столбняк. Они смотрели то друг на друга, то на взявшегося неизвестно откуда незнакомца и никак не могли решиться.

– Если вы из полиции, то не можете нас бросить, – угрюмо пробормотал второй.

– Почему?

– Нашим жизням угрожает опасность. Я Иван Вавойский, а это мой товарищ Феофилакт Кошеваров. Нас хотят убить бандиты.

– Когда вы наживались на кражах, то полицию не звали.

– Верно, – смутился пленник. – Но… А как же ваш служебный долг? Соображения человеколюбия, наконец?

– Тьфу! – рассердился «демон». – Вот всегда вы так, жулье. Как красть безнаказанно, то бога нет. А как попали в оборот, и про долг мой вспоминаете, и про человеколюбие. Не стыдно, дядя?

Оба директора молчали, не смея оправдываться.

– Ладно, – смягчился Азвестопуло. – Я вас вытащу. Но помните, взамен требую признания. Князь вас списал. Нежели и после этого будете мерзавца выгораживать?

– Согласны, только быстрее уведите нас из этого подвала.

Все поднялись наверх, хлопкоторговцы были сами не свои. Они озирались, боясь, что из-за угла выскочат бандиты. Сыщик тоже был настороже. Он хотел вернуться в гостиную за портфелем, но услышал голоса. Кто-то зло выговаривал Скумбуридису:

– Ты кого в дом впустил, дурак?

– Илларион Ефремович! Я писал-писал: пришлите людей. А вы все не присылали…

– Пришлось уехать на неделю. Я велел тебе самому их прикончить. Почему не исполнил?

– Не могу, духу не хватает… Палачей бы, а?

– Вот палачи, сейчас они все сделают. Где твой сапер?

– В подвал пошел.

– Пров, Матюха! Ступайте в кухню и приведите мне этого. Только осторожно, у него «наган».

Азвестопуло повернулся к директорам:

– Тс-с! Не успели. Тикаем через черный ход. За мной, если жить охота!

Те буквально тряслись от страха, но послушно двинулись за титулярным советником. Троица выскользнула на двор, стараясь не шуметь. Посреди двора стоял детина в полушубке, крытом черным сукном, и смолил папиросу. Он покосился на смуглявого незнакомца. Тот кивнул на дверь:

– Иди, тебя Илларион Ефремович зовет.

А сам с равнодушным видом направился к воротам. Неужели эти двое замешкаются? Но нет, они семенили следом. На улице обнаружился шарабан на зимнем ходу, запряженный парой в дышло. Вожжи были наброшены на отбойник. Азвестопуло снял их, сел за кучера, хлопкоторговцы залезли внутрь. Тут из ворот к ним побежали двое. Сергей всадил первому пулю в плечо, а второму в ногу. Лыков после Ростова велел по возможности никого не убивать, и титулярный советник стрелял аккуратно, не наповал. Лошади рванули с места в карьер. Шарабан вылетел на рельсы Виндавской дороги, его занесло, седоки едва не вывалились. «Демон» с трудом укротил напуганных лошадей. Он проехал немного вперед, затем через Дмитровское шоссе вернулся в Бутырский участок и погнал в управление.

Через полчаса полицейские ворвались в дом на Царской улице. В гостиной лежал Скумбуридис. Ему вонзили финку в сердце по самую рукоять.

Азвестопуло первым делом пробежался по комнатам. Портфель с лыковскими облигациями на сорок три тысячи рублей валялся под кухонным столом. Сергей дрожащими руками раскрыл его. Вроде все на месте… Тут подбежал помощник пристава и схватился за портфель:

– Что тут у вас? Немедленно приобщите к описи.

– Еще чего! Это реквизит Департамента полиции, я за него расписку давал.

– Ничего не знаю. Приобщите, у нас в участке с этим строго, господин пристав спуску не дает.

Как назло появился и пристав:

– Что у вас в портфеле? Где вы его нашли?

– Не нашел, а явился с ним сюда, – начал объяснять титулярный советник. – Это департаментский реквизит, мы проводим секретную операцию.

– А чем докажете? Вдруг это собственность убитого? Ну-ка откройте.

Сергей открыл, не выпуская портфеля из рук.

– Вот, смотрите. Здесь поддельные облигации на сорок тысяч рублей. Зарезанный Скумбуридис был связан с уголовными, он обменивал их добычу на «чистые» деньги, а себе брал процент. Вы знали об этом?

– Ну…

– Знали и допускали?

– Но…

– Так заносим в протокол или нет?

Пристав махнул рукой и убежал, за ним, бранясь, удалился и помощник. Когда на место происшествия приехал Лыков, титулярный советник сидел в гостиной, не выпуская «реквизит» из рук.

– Ты цел? – кинулся Алексей Николаевич к Сергею.

– Цел. А торговца губками зарезали. Я ранил двоих, когда прорывался.

– Это их кровь во дворе?

– Да. Раненых бандиты забрали с собой.

– Как так получилось? Тебя узнали?

«Демон» шагнул к дверям:

– Едемте быстрее в Бутырский участок, расскажу по дороге. Кажется, у нас есть два свидетеля.

Глава 18

Разгром картеля

Вавойский с Кошеваровым сдержали свое обещание. Когда их привезли в сыскную полицию, они тут же дали признательные показания. Директора товарищества «Оборот» оказались людьми осведомленными. Они нарисовали картину таких хищений, что в Москве вновь прошли массовые аресты.

Первым был схвачен директор Курской дороги действительный статский советник Лабзин. А затем началось… На Курской за решетку также угодили смотритель выгрузного двора, смотритель погрузного двора, кассир товаров большой скорости и оба агента по передаче грузов. На Николаевской – начальник товарной станции, заведующий товарным отделением и начальник коммерческого отдела. Ярославско-Архангельская дорога лишилась смотрителя товарного движения и всех товарных кассиров с помощниками в обоих отделениях: «Отправление» и «Прибытие и выдача». На Рязанско-Уральской чугунке взяли бухгалтера с правами заместителя заведующего и смотрителя керосиново-нефтяных складов. И это было только начало…

Выяснилось, что вся система отправки, доставки и учета грузов на дорогах московского узла стала жертвой мошенничества. Фон Мекк впал в ступор. Сначала он ходил и хлопотал за арестованных, никак не мог поверить в происходящее. Лыков дал ему почитать протоколы допросов. Николай Карлович все равно не поверил и лично встретился с некоторыми из них. Вдруг там самооговор? Из следственного корпуса он вышел красный, как рак. Вдвоем с питерцем магнат отправился в ближайшую кухмистерскую и потребовал водки. Николай Карлович был сам не свой. Наконец он сказал:

– Единственное, что радует – среди них нет ни одного настоящего железнодорожника.

– В каком смысле? – не понял сыщик.

– Да они все торгаши, купцы от чугунки. Настоящие путейцы не такие, они труженики. Я горжусь тем, что к ним принадлежу. Обратите внимание: когда по улице идет человек в черной шинели, люди смотрят на него по-особому. Они понимают, что тот облечен большой ответственностью. Ему доверяют здоровье и даже жизнь. А случись война? Без нас как армия станет воевать?

– Отрасль ваша важная, – согласился Лыков. – Даже содержание это отражает. На службу просто так не попадешь, только если путевым рабочим.

– Вы не до конца понимаете, – все так же взволнованно продолжил фон Мекк. – Железные дороги – это локомотив всей экономики. Знаете, сколько чугуна уходит на изготовление паровоза? Шесть тысяч пудов. На товарный вагон – триста шестьдесят, на пассажирский – полторы тысячи с лишним. Добавьте эксплуатационные расходы металла на содержание и ремонт путей: четыреста пудов чугуна на версту в год. Осознаете? Мы – главный покупатель металла. И главный двигатель металлургической промышленности. В девятьсот седьмом дороги потребили шестьдесят пять миллионов пудов чугуна! А сколько грузов они перевезли? Не знаете? Я вам отвечу: пять миллиардов двести миллионов пудов! А вы говорите…

Лыков ничего плохого про железные дороги не говорил, но возражать не стал. Такая преданность своему делу вызывала лишь уважение. Магнат продолжил:

– Я, когда был кочегаром, понюхал угольной пыли. И кочегар не только лопатой машет. Бывало, вернешься из поездки и, вместо того чтобы домой идти, несколько часов моешь юбку паровоза. С мылом и щелочью!

– Юбку?

– Так называется кожух, который защищает нижнюю часть машины. Ты должен сдать его следующей смене чистым. А машинисты? В их руках человеческие жизни! Нет, большинство моих коллег – люди порядочные. И тем обиднее видеть сейчас такое…

Арестованные кассиры рассказали, как были организованы хищения. Лыков ошибался, полагая, что грузы исчезали в пути. Нет, их крали в самой Москве. При этом вагоны никуда не пропадали, иначе дороги первыми подняли бы тревогу. Пропадали грузы. Обычно те, которые прибывали в Москву издалека. Отправитель за тысячи верст, объясняется со станцией назначения по телеграфу – много ли так выяснишь? В лучшем случае здесь есть доверенный[46], которого можно долго гонять по кабинетам. Учет на дорогах оказался в немыслимо запущенном состоянии. Конечно, им пренебрегали сознательно, но бардак достиг чудовищных размеров. Сыщики изъяли тысячи квитанций, сданных в бухгалтерии безо всяких штемпелей. Выяснить по ним судьбу пропавших грузов было невозможно. То же самое и с грузовыми раздаточными ведомостями. Другие важные документы – книга весовщиков, книга прибытия-отбытия и книга подачи вагонов – на всех восьми дорогах представляли собой просто набор нескрепленных листов. Точно так же, как книга учета арестантов у Мойсеенко… Ставка была сделана на взаимные махинации. Когда нет ни внутреннего учета, ни встречного, следов уже не найти. Что самое удивительное, коммерческие и юридические службы дорог такое положение дел устраивало! Это позволяло им отбивать наскоки претендателей и тянуть до истечения искового срока. Поэтому бардак в учете не только не наказывался, но даже молчаливо одобрялся.

Далее. Жулики старались обирать крупных грузохозяев. Маленькие комиссионеры ждали свой единственный вагон как манну небесную. Они торчали на станциях, следили за продвижением товара по телеграфу. У таких украдешь немного, а хлопот не оберешься. А Московское торгово-промышленное товарищество, которое гнало хлопок из Ферганы эшелонами, на единичные пропажи смотрело сквозь пальцы. А даже если и начало бы оно свое частное дознание? Правление дороги тянет волынку. Сыскная полиция отмахивается. МПС в лице товарища министра молча складывает жалобы в ящик стола.

Иногда доставалось и малым грузохозяевам – если их товар приглянулся Князю. Он заранее искал покупателей. И давал команду украсть, уже зная, куда отправить добытое.

Большинство хищений приписывали ворам или разбойникам. Крючники подломают вагон и утащат из него часть груза, например десять кип хлопка. Агенты картеля тут же спрячут то, что осталось, и еще пару вагонов в придачу. Потом сообщают получателю: не успели разгрузить, а тут снова воры, когда же это кончится, пишите в полицию, мы устали штрафы платить…

Для самых настырных искателей возмещения придумали особый прием. Товарный кассир ставил на оригинале приехавшей накладной штемпель с датой. А рядом мастера из Лукоморья рисовали поддельную отметку в получении груза. Круг смыкался. Обворованный кричал, что это мошенничество, подпись не его, на дубликате накладной таких отметок нету… Его отсылали в Малый Гнездниковский – иди ищи правду там.

С транзитными грузами большой скорости поступали еще изощреннее. Первым делом мошенники переводили их в грузы малой скорости. Те, в свою очередь, делились на срочные и очередные. Срочные должны быть нагружены и вывезены в течение двух суток с момента поступления на станцию. А вот очередные грузы – изгои на железных дорогах. Их отправка велась без каких-либо обязательных сроков, главное – соблюсти очередь. Кассиры загоняли в этот раздел самые дорогие клади и прятали их на некоторое время.

Например, вагон с хлопком прибыл с Оренбург-Ташкентской дороги на товарную станцию Московско-Курской дороги, что в Новой Деревне. Отправитель – Московское торгово-промышленное товарищество, получатель – товарищество Вологодской мануфактуры. Кассир станции сразу же изъял у обер-кондуктора оригинал накладной со штемпелями отправки. В грузовой распределительной ведомости он честно сделал об этом отметку, но пересылать вагон транзитом в Вологду не стал. Вместо этого кассир подделал документы, переведя хлопок в очередные грузы малой скорости. Затем в Лукоморье сфабриковали новую накладную. Из нее следовало, что грузохозяин хлопка – товарищество «Оборот», а пункт назначения – Петербург. Вагон загнали на станцию Лефортово Окружной дороги. Отстояв там пару дней, он переехал на товарную станцию Николаевской дороги, где следы его окончательно затерялись. Затем хлопок перегрузили в другой вагон и послали на сортировочную горку Николаевской дороги, с новой накладной от «Оборота». Получателем сырья теперь выступал паровой механический хлопкоочистительный и белильный завод Новицкого, что на Выборгской стороне. Цена товара была на треть ниже рыночной. Питерцы прекрасно понимали, что покупают краденое, но жадность брала верх.

Сортировочный парк Николаевской дороги был ключевым местом махинаций. Все девять кассиров, что входили в картель, именно туда посылали вагоны с подложными документами. В парке их формировали и отправляли новым покупателям. Эти вагоны не ломали крючники, и на них не нападали в пути бандиты.

Разумеется, участниками и свидетелями огромной аферы являлось множество людей. Маневровые машинисты, начальники станций, коммерческие агенты, весовщики – все они или помогали, или молчали. Сунут малодушному машинисту «красненькую», он сформирует состав и распишется, где укажут. Тех, кто противился, переводили на худшие должности или вообще выгоняли с дороги. Самых непокорных убивали головорезы Тугарина Змея.

Картель создал сеть отраслевых компаний, которыми дирижировала агентурная контора Лонгина Приятелева. Кассиры вели собственный учет. Торговый дом «Георгий Скумбуридис и братья Кундурис» отмывал их деньги. Доход кассиров составлял меньшую часть добычи, основные обороты контролировал Приятелев. Его контора готовила ежемесячные отчеты и посылала Князю. По итогам квартала главари собирались на совещание. Там обязательно присутствовал товарищ министра тайный советник Бавастро. Другим членом ареопага кассиры назвали Лабзина. Директором-распорядителем преступного общества выступал Князь. Начальник товарной станции Николаевской дороги утверждал, что однажды присутствовал на совещании: его чехвостили за снижение оборотов! И среди атаманов сидел неприметный человек, который все время молчал. Прочие относились к нему с особым почтением… Но других подтверждений полиция не нашла. К заявлению жулика следовало относиться осторожно. Кассир из Рогожи утверждал, что тоже ходил на ежеквартальный отчет и видел там Мойсеенко с Рейнботом! И стоял на своем.

Особенное внимание сыщики, конечно, уделили личности Князя. Его фамилия действительно оказалась Згонников. В адресной конторе числился лишь один такой, и звали его Илларион Ефремович. Православного исповедания, личный почетный гражданин, холост, проживает в меблированных комнатах «Мадрид и Лувр» на Тверской в доме Поленова. Комиссионер по меховому товару. У полиции не было никаких порочащих его сведений. Само собой, визит в номера не дал результатов. Атаман съехал заблаговременно и сменил паспорт. Найти его в миллионной Москве было трудно, если он вообще не сбежал оттуда…

Зато полиция смогла выявить активы Князя. Выяснилось, что в городе на него записано имущество стоимостью в миллион рублей! Несколько доходных домов были куплены в прошлом году. Видимо, девятьсот седьмой выдался для картеля удачным. Еще преступнику принадлежали вклады в трех банках, но он успел их снять. Згонников был так же главным акционером Голутвинской ткацкой мануфактуры среднеазиатских и внутренних изделий. Среди владений Князя обнаружился даже кабинет автокондуктивного массажа на Арбате…

Душеприказчиком главаря в финансовых вопросах был Лонгин Приятелев. Он-то как раз оказался хорошо знаком полиции, только не московской, а петербургской. Дважды находился под следствием, отсидел полтора года в исправительно-арестантском отделении и был выслан из столицы. Алексей Николаевич лично допросил мошенника. Как подобраться к Князю? Кто его приятели, подруги или собутыльники? Тот лишь посмеялся. Слабостей у Згонникова нет, близко к себе он никого не подпускает. А рассказывать о таком человеке себе дороже. Если Илларион Ефремович узнает, что его кто-то выдал, то можно сразу обращаться к Карягину[47]. Финансист категорически отказался говорить о Князе, сказав, что лучше пойдет на каторгу.

Молчали о главаре и кассиры, и смотрители амбаров. При упоминании его фамилии все словно цепенели. Наконец Лыков разговорил самого развитого из арестованных, начальника станции. Тот долго мялся, но в конце концов сообщил:

– Илларион Ефремович все вожжи держал, да. Главный управитель, и он же ревизор. Попробуй сделать что-то не так, и сразу наказание. Жуткий человек…

– Сильно запугивал?

– Он не запугивал, а сразу убивал. У меня был поддежурный, который не хотел потакать воровству. Обещал в полицию сообщить. Я к Згонникову: что делать? Тот пришел, молча выстрелил человеку в голову. Без разговоров. А тело потом бросили на пути. Они так всегда делали. Клали на рельсу головой, паровоз расплющит, и будто бы несчастный случай. На моей станции еще сторожа так положили, и на других, я слышал, казнили нескольких.

– Князь лично стрелял? – не поверил Лыков. – При свидетелях?

– Да. Тот случай я сам видел.

– Он садист, ему доставляет удовольствие убивать людей?

– Нет, что вы. Просто он считает, что так нужно для дела. И точно, после казни честных служащих все остальные помалкивали. Илларион Ефремович не убивец, а предприниматель. Говорю же: вожжи были в его руках. Все крутилось и вертелось с его благословения или пинка. Замечательный организатор! Только очень страшно с ним работать.

– Неужели все до единого боялись и молчали? Не нашлось смелого человека?

– Повторяю: людей запугали. Самый большой склад краденого был в подмосковном селе Перово. Чуть не половину села забили товарами. А когда этим заинтересовался тамошний урядник, его тут же зарезали. Ну и… Все окончательно сникли. Уж если полицейских режут и управы нет, чего ждать простым людям?

Лыков продолжил расспросы:

– Скажите, а в чем была разница между ним и Тугариновым? Вы ведь знали обоих? Они как будто дублировали друг друга?

– Разница была большая, – заявил железнодорожник. – Да, я знал обоих. Тот был просто уголовник, хоть и серьезный. Его тоже все боялись, тут они со Згонниковым схожи, это верно. Их различал масштаб. Тугаринов был при Князе наподобие адъютанта. Он отвечал за бандитизм, за связь с воровскими шайками. Стращать людишек тоже входило в его обязанности. А Згонников стоял на самом верху пирамиды. Он именно что руководил. И у него хорошо получалось, учитывая, сколько времени вы не могли раскрыть его пирамиду…

Лыков отправился в Петербург. Заодно, кстати, сдал в банк взятые на время облигации. Он просидел в картотеке Петербургской сыскной полиции два дня, но не нашел ничего полезного. Все зарегистрированные контакты Приятелева были связаны со столицей. О Згонникове нигде не было ни слова.

Коллежскому советнику пришлось решать и вопрос с помощником. Тот считал, что его легенда не пропала. Князь услышал от Скумбуридиса кличку Сапер. После чего грека зарезали. Вряд ли бандиты связали это убийство с налетчиком Азвестопуло. Тот в Москве был редким гостем, нигде не светился. На всякий случай титулярный советник навестил деда Афанаса. Рассказал, что явился по указанному адресу и угодил в чужое похмелье… Владельца «постирочной» убили чуть не у него на глазах, гость едва успел сбежать. Видимо, что-то не поделили. А могли под горячую руку и Сергея прикончить. И сейчас налетчик не знал, что делать. Облигации требовалось обратить в деньги, а кто теперь за это возьмется? Дедушка поохал-поахал и послал грека аж в Гомель.

Вторая часть дознания железнодорожных краж быстро набирала ход. Арестованные все поголовно сознались, кроме Приятелева и двух генералов. Вот только атамана не было. Директор департамента едва отпустил Лыкова обратно в Москву. Мол, москвичи должны справиться сами. Коллежского советника заждались в других местах необъятной империи. Уже февраль, а он снова просится в Первопрестольную завершить начатое. Ну, вот тебе еще пара недель. И все!

Алексей Николаевич сел в поезд и отправился в Первопрестольную. Две недели пролетят незаметно, нужно спешить. Сыщик открыл газету. В Париже двенадцать градусов мороза. Беда! Без печей, двойных рам и при дороговизне топлива многие семейства замерзли до смерти в собственных квартирах. Хорошо, что дочка привычная и рамы у них утепленные. В том же Париже арестовали Мейера Валлаха и Фанни Жантульскую, русских революционеров. Они пришли в банк разменивать русские пятисотрублевые билеты. Те самые, которые похитили в Тифлисе при ограблении кареты казначейства. Номера билетов, как оказалось, были записаны, и пособники террористов угодили за решетку. Вот это правильно…

Московские городовые преследовали убегающих бандитов на Большой Якиманке. Чтобы не отстать, вскочили на ходу в сани крестьянина Савина. Бандиты открыли ураганный огонь из револьверов. Но отважный крестьянин гнал лошадь под градом пуль, и преступники в результате были схвачены. Исправляющий должность московского градоначальника наградил храбреца пятью рублями.

В Тифлисе на вокзале арестовали дворянина Орхеникидзе с гитарой в руках. В гитаре были спрятаны фальшивые банкноты на шестьдесят тысяч рублей. Интересно, как они там поместились?

В Лиссабоне убили короля и наследного принца. Королю пуля угодила в сонную артерию, он скончался мгновенно. Принца ранили в голову и грудь, и он умер спустя несколько часов. Пострадал даже юный инфант: ему прострелили челюсть. Террористов зарубили саблями на месте.

В Асхабаде зарезан владелец кишечного завода. Наемного убийцу выписал из Баку конкурент. Да, вот вам и особенности коммерции по-азиатски…

С большим интересом сыщик прочел заметку о шпионском процессе. В Петербургском военно-окружном суде рассматривалось дело писаря Главного артиллерийского управления Викона. Он выкрал со службы две секретные книжки с расписанием расположения сухопутных войск и собирался передать их третьим лицам. Алексей Николаевич знал, что этими лицами были офицеры германского Генерального штаба. Шпиона разоблачил Фридрих Гезе, он же Буффаленок. А сведения от него доставил в Россию маршрут-агент русской разведки Павел Лыков-Нефедьев. Викона приговорили к шести годам в арестантских отделениях.

За чтением полдня пути прошло незаметно. Вернувшись в «Неаполь», Лыков переоделся и поехал на Большую Бронную, куда вызвал Фороскова. Агент по кличке Страховщик явился веселый, пахнущий коньяком и большими деньгами. Вынул из кармана пачку турецких папирос, закурил и вальяжно откинулся на спинку кресла.

– Ты чего такой сегодня? – удивился питерец.

– Коммерция идет, – ответил гость. – Продал я шелк и выручил за него семь тысяч девятьсот рублей! Представляете, Алексей Николаевич? В жизни подобных денег в руках не держал. А тут за три недели такой прибыток. В жулики, что ли, пойти?

– А что Канахистов? Как он отнесся к твоей удаче?

– Сердится, а поделать ничего не может. И потом, Гаврила сам не в убытке, продал через меня ворованный сырец.

Лыков предостерег осведа:

– Будь настороже. Вдруг он с обиды какую гадость задумает?

– А! – беззаботно отмахнулся Петр, доставая новую папиросу. – Куда денется, если его расписка о сотрудничестве у вас лежит?

Они обсудили последние новости, потом Лыков дал Фороскову новое задание. Нужно найти Князя. Если он в Москве, то рано или поздно даст о себе знать сообщникам. Далеко не все агенты картеля арестованы. Канахистов не так прост, как хотел казаться. Его вес среди уголовников значителен, связи обширны, но он не намерен делиться сведениями с полицией. Нужно присмотреться к извозопромышленнику с другой стороны. Арестованные кассиры упоминали Канахистова в числе крупных скупщиков. Только ли в свою губернию он сбывал товар? Например, Гаврила приторговывал крадеными смушками. В деревне такие не наденешь.

Форосков ушел, пообещав разузнать насчет смушек. Есть, мол, одна идея. Алексей Николаевич не стал допытываться, какая именно. Петр человек опытный, глупостей не наделает.

Сыщик выспался от души и на следующее утро явился в ЖПУЖД. Им тоже велено было завести агентуру; может, что-то выяснили насчет Князя?

Запасов встретил питерца по-дружески. Его участие в «железнодорожно-воровской» комиссии не осталось незамеченным начальством. На Пасху Дмитрия Иннокентьевича должны были произвести в полковники и назначить на самостоятельную должность. Жандарм относил это на счет рапортов Лыкова премьер-министру.

Они поговорили о поисках Згонникова, о показаниях арестованных кассиров, выпили китайского чая. Подполковник шутя побранил сыщика за то, что тот ходит по Москве без охраны. Мало ли что? Надо вернуть в конвой храброго Деримедведя. Лыков согласился без энтузиазма. Принялись искать вахмистра и нашли в наряде. Алексей Николаевич велел ему явиться завтра к девяти утра и пошел по другим адресам.

Дознание забуксовало. Арестованные уже рассказали все, что знали. Найти главаря это не помогло. Лабзин все отрицал и одну за другой писал жалобы прокурору. А Бавастро даже не отчислили от должности на время следствия. Он спокойно продолжал исполнять обязанности товарища министра путей сообщения. А на все вопросы сыщиков отвечал издевками…

Лыкова очень интересовал загадочный молчун, присутствовавший на квартальном совещании. Лишь один человек сообщил о нем, и тот не входил в руководящий центр. По словам свидетеля, незнакомец, к которому все относились с большим почтением, носил окладистую бороду. Видимо, то был грим. Вызывал ли он страх? Нет, страх всегда нагонял Князь. А этот, скорее, уважение и желание услужить.

В бездействии прошло несколько дней, и вдруг в номер к Лыкову явился сам Канахистов. Гаврила Матвеевич был чем-то взволнован. Он сказал:

– Ваше высокоблагородие! Петр Зосимович обнаружил то, чего вы просили его сыскать.

– Что именно? – попытался проверить барыгу коллежский советник.

– Он не пояснил.

– А где он сам?

– Ждет вас на квартере.

– Какой квартере?

Канахистов понизил голос до шепота:

– В меховом заведении Рогаткина-Ежикова на Большой Полянке. Петр Зосимович просил вас сей же час прийти. Послал меня сопроводить.

Это было подозрительно. Лыков продолжил расспросы:

– Чего же он сам не явился?

– Караулит бабу. Полюбовницу Князя нашел, ей-ей! Подшивальщицей служит у Ежикова, и уже созналась.

– Так вел бы ее в полицию.

Канахистов терпеливо пояснил:

– Боится она. Молодая, Князь ее полицией запугал. Петр Зосимович сказал, у вас талант с бабами толковать, вот, может, вы ее и уговорите. Как в случае с Сайкиной. А что за случай, он не сообщил.

Эта фраза разрешила сомнения Лыкова. Много лет назад в Нижнем Новгороде они с Форосковым дознавали убийство псаломщика Троицкой Верхнепосадской церкви. Дело зашло в тупик. Подозреваемый сбежал, найти его не удавалось. И тогда Алексей Николаевич убедил сообщницу злодея заманить его в засаду. Фамилия бабы была Сайкина. Опять же, Ежиковы – мехоторговцы, и Князь официально числился комиссионером по меховому товару. Тоже вроде сходится…

– Идем! – решился сыщик.

Внизу навстречу им поднялся сидевший с газетой Деримедведь.

– Андрей Зиновьевич, побудь здесь, – остановил его коллежский советник.

– А чего так? – недовольно спросил вахмистр, косясь на извозопромышленника.

– Да я там один справлюсь, меня товарищ позвал.

Жандарм сел с обиженным видом и снова взялся за газету.

Перед номерами стояли легкие двухместные санки. Канахистов укрыл начальство медвежьей полостью, сам сел за кучера, и они отправились в Замоскворечье. На душе у Лыкова непонятно от чего было неспокойно. Если они сейчас выйдут на след атамана, дело можно будет закрывать. Посмотрим, что там за баба. Бывают такие упрямые, что никаких сил не хватит переубедить…

Когда они вошли в дом, Алексей Николаевич почуял знакомый запах турецких папирос и успокоился. Значит, Петр действительно здесь. Он проследовал в комнаты и увидел Фороскова.

Тот сидел на полу, бессильно привалившись спиной к стене. Над ним с револьвером в руке нависал осанистый мужчина с властным лицом. Згонников! Вокруг толпились шесть или семь человек, на вид патентованные бандиты.

Услышав шаги, Петр повернул к Лыкову опухшее от побоев лицо и прошепелявил беззубым ртом:

– Простите, Алексей Николаич… Тряпка я…

Тут Згонников, не тратя слов попусту, выстрелил ему в голову.

Коллежский советник закричал и ринулся вперед с кулаками, забыв, что у него тоже есть оружие. Он хотел лишь одного – задушить негодяя. Но вся свора накинулась на сыщика. Град ударов обрушился ему на голову: били палками, кастетами, а один самый злобный – поленом. Лыков сначала расшвыривал бандитов, стараясь добраться до главаря. Потом на его пути оказался Канахистов, и Алексей Николаевич ухватился за барыгу. Сыщика всё били и били. Кровь заливала глаза, в ушах гремело. Он бросил Гаврилу и огрызнулся, свалив ближайшего бандита сильным ударом. В него вцепились сзади. Лыков вырвался, схватил двоих за шеи и шваркнул друг о друга. Вокруг стало не так тесно. Алексей Николаевич ободрился и опять ринулся к главарю. Но ему поставили подножку, повалили на пол и принялись пинать ногами. С трудом он смог подняться и вновь попер вперед.

– Черт, какой здоровый… – прохрипел кто-то. – Дайте ему жулика![48]

– Не убивать, я его допросить хочу! – крикнул из угла Князь.

Драка приняла зверский оборот. Лыкова лупили со всех сторон, а он из-за крови, заливавшей глаза, уже ничего не видел. Просто махал кулаками наугад и медленно продвигался к атаману. Но тут ему прилетело так, что показалось, будто у него лопнул череп. Сыщик пошатнулся, ухватился за того, кто махал поленом, и одним рывком свернул ему шею. Его снова сильно ударили, и он потерял сознание…

Алексей Николаевич пришел в себя через несколько минут. Он лежал на полу, у него шарили по карманам. Вынули «браунинг», бумажник, сорвали часы. Все тело болело, словно его переехал ломовой извозчик.

Сыщик не спешил показывать, что он в сознании, а лежал, прислушиваясь. Топали сапоги, и, словно откуда-то издали, доносились голоса.

– Ну и батырь попался! – заметил кто-то уважительно. – Чисто медведь. А на вид не скажешь. Еле-еле мы его угомонили. Ваське хребет поломал, и Канахистов едва живой.

– Илларион Ефремович, добить, что ли, каплюжника?[49] – спросил другой.

– Я тебе добью! Пусть сперва признается. У меня к нему много вопросов.

– А если не захочет?

– Первый тоже сначала не хотел, а потом передумал.

– И че делать?

– Стой и карауль. Мы сейчас вернемся.

– А если он очнется? – испугался бандит.

Но Князь лишь рассмеялся:

– Не бойся. Мы Лыкову все кости переломали, он больше не опасен.

Сыщик попробовал проверить, так ли это, и понял, что не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Жизнь медленно утекала из него…

Все ушли, кроме караульного. Черт, неужели это конец? И Петра застрелили… Алексей Николаевич попытался собраться с силами, но не сумел. Как глупо! Окончить жизнь на заплеванном полу, в плену у бандитов. Князь зароет труп, и тело сыщика даже не найдут. Прощайте, Шурочка, Николка и Павлука… Пожить бы. Пожить бы еще хоть чуть-чуть…

Вдруг раздался шорох, потом возня, следом тихий шепот:

– Побейся у меня, ипохондрия.

Деримедведь! Он не остался в гостинице, а проследил за извозопромышленником! Лыков с трудом повернул голову. Сильные руки приподняли его, и вахмистр сказал:

– Момент, Алексей Николаевич. Сейчас в санки и к доктору.

На этих словах сыщик вновь потерял сознание, и уже надолго.

Глава 19

Париж и снова Москва

Лыков лечился больше месяца. Лишь в конце марта он смог ходить, а к середине апреля был полностью здоров. Сказался огромный запас жизненных сил, доставшийся сыщику от природы. Пройдя через такую жуткую мясорубку, он вышел из нее без тяжелых последствий.

Все это время в Москве продолжались поиски Князя. Но тот как в воду канул. Питерца перевезли из Лефортовского военного госпиталя в «Неаполь», где за ним ухаживал Азвестопуло. Приехала было Ольга Дмитриевна, но Лыков отослал ее обратно: не хотел, чтобы она видела его в таком состоянии.

22 февраля приступил к своим обязанностям начальника МСП надворный советник Кошко. Все сразу же почувствовали новую руку: сыщики подтянулись, преступники приуныли.

10 апреля в Первопрестольной началось небывалой силы наводнение и продолжалось четыре дня. Вода залила Садовники, Болотный остров, Замоскворечье, Лужники, Зацепу, Дорогомилово, Даниловку. Москва-река подступила вплотную к кремлевским стенам. Брянский вокзал отрезало от города. На сахарном заводе Гепнера смыло все запасы готовой продукции на семь миллионов рублей. Брошенные обывателями квартиры ломали грабители.

В числе прочего вода вынесла на поверхность десятки трупов, которые лежали в ямах и подвалах с зимы. Особенно много всплыло у лесных складов в Хамовниках, старого бандитского укрытия. Среди тел полиция опознала Канахистова. У него оказались сломаны ребра, одно из них пробило легкое. Барыга умер после того, как поборолся с Лыковым.

Алексей Николаевич сказал Азвестопуло:

– Я не держу зла на Фороскова. Он заплатил за свою слабость наивысшую цену.

– Предатель ваш Форосков, – резко ответил титулярный советник. – Заманил в засаду. Что, скучно было в одиночку помирать?

– Петра сгубила алчность. Впервые он вдруг сделался богат и покутил несколько дней. Жалко стало прощаться с такой хорошей жизнью.

– Тьфу! Добренький вы…

– Ты не все знаешь. Много лет назад под Варнавином он спасал мою семью[50]. Я всегда буду это помнить.

В дверь постучали, и вошел фон Мекк.

– Добрый день, господа. Как здоровье, Алексей Николаевич?

Лыков молча вынул из кармана пятак, согнул его без видимых усилий и протянул магнату.

– Ну, вижу, идете на поправку. Главного злодея так и не нашли?

– Нет, – ответил Азвестопуло.

Вдруг коллежский советник возразил:

– Згонников – не главный злодей.

Его собеседники опешили. Сергей подождал немного: не объяснит ли шеф свою мысль. Лыков перехватил его взгляд и повторил:

– Не главный.

– Почему вы так решили? – с интересом спросил Николай Карлович.

– Сами рассудите. Украсть миллион и купить на все деньги московские доходные дома.

– Э-э… Не понял, поясните.

– Даже я давно уже вывожу накопления во Францию.

– Ну и что? – с обидой воскликнул магнат. – А я продал южные имения и тоже вложил деньги в дома. По-вашему, это глупо?

– Николай Карлович, вы хорошо ведете свое дело. Я вроде бы неплохо делаю свое. Но нам с вами и в голову не придет создать такой сложный механизм, какой создал господин, имени которого мы пока не знаем.

– По-прежнему не понимаю!

– Тот, кто придумал картель, – гений. Злой, но гений. И он не стал бы оставлять украденные средства в России.

– Да почему же, черт возьми?

– Предприниматель такого ума смотрит на годы вперед. И он понимает, что страну нашу ждут трудные времена. Чем все кончится, непонятно. Значит, лучше подстраховаться.

Фон Мекк напряженно слушал сыщика.

– Да, я помню, вы говорили уже об этом. Ваш пессимизм объясняется осведомленностью, верно? И вы полагаете, что неизвестный господин так же осведомлен, как и чиновник особых поручений Департамента полиции?

– Повторю: этот человек – гений. Гений не допускает подобных ошибок. Если даже у него нет фактов, есть предчувствие. Предчувствие краха империи.

– А ее ждет крах?

– Несомненно, – с горечью сказал Лыков. – Наша власть марширует в пропасть строевым шагом. И нас всех за собой тащит.

Тут заговорил Азвестопуло:

– Что следует из вашей гипотезы? Что мы ловим не того? И какие приметы у вашего гения?

– Я думаю, он до сих пор в Москве. Ему надо закончить дела. Но еще месяц-два – и он сбежит. Кассиры сообщили, что им велели сворачиваться и к маю увольняться с дороги. Купить поддельные документы и уезжать куда подальше. Картель изжил себя и должен был закрыться.

– Мы все равно нашли бы всех.

– Кассиров – может быть. А главаря навряд ли. Он намылился далеко.

– Куда? Во Францию?

– Туда, где его капиталы, – категорично заявил коллежский советник.

Магнат сосредоточенно думал, сложив руки на груди. Лыков вперил в него взгляд:

– Ну? Вы уже догадались?

– Кажется, да. Посылать большие суммы через банк сей господин не может. Ибо средства его получены преступным путем. Так?

– Так.

– Остаются два других способа. Первый – это контрабандой вывезти золото через границу…

– Чтобы контрабандисты тебя зарезали и присвоили рыжье? Глупо.

– Понял! – крикнул Сергей. – Я тоже понял.

Фон Мекк сказал осторожно:

– Давно уже поговаривают, что курьеры Министерства иностранных дел вывозят неучтенное золото в дипломатических вализах. Особая услуга для узкого круга лиц. Это дорого, но надежно.

– Так и есть, – согласился Алексей Николаевич. – Мы в департаменте давно приглядываем за ними. Даже знаем, кто из курьеров грешен. Я в девяносто восьмом году дознавал хищения с казенных золотых приисков и цапнул одного за пищик.

– Взять такого почтальона и поглядеть, куда он денет секретную часть своего багажа, – подхватил Азвестопуло. – Чур, я еду с вами! Давно хотел Париж посмотреть.

– Алексей Николаевич, а вы не ошибаетесь? – усомнился фон Мекк. – Из одного предположения, на мой взгляд спорного, сделать такой вывод. Что Згонников – подставная фигура, что есть другой главарь, настоящий, и что ловить его надо за границей.

– Князь – не подставная фигура. Просто вторая в иерархии. Не по чину ему командовать тайными советниками. Он директор-распорядитель картеля. А тот, чьего имени мы не знаем, – владелец контрольного пакета.

– Это он сидел в наклеенной бороде? – вспомнил Азвестопуло. – А другие обращались к нему как к главному?

– Он.

Титулярный советник принялся в ажитации бегать по комнате взад-вперед.

– Ну и как мы поймаем этого невидимку? – закричал он во весь голос. – Через курьера? А как узнать, когда тот в очередной раз тайно повезет через таможню золото? Обыщем, а там пусто! Сломаем дипломатические печати и ни шиша не найдем. То-то Извольский[51] обрадуется.

– Тише кричи, – цыкнул на помощника Лыков. – Но опасение твое справедливо. Такие вещи делают не в каждую поездку. Запечатанные вализы отправляют в Париж два-три раза в неделю, но в большинстве случаев там только дипломатическая почта. Может быть, лишь раз в месяц курьер сует в мешок посторонний груз. Не всегда это золото, которое надо тайно вывезти из империи. Тащат табак, вино, меха – все подакцизные товары. Бронзу перевозят! Любой мелкий служащий посольства может воспользоваться услугой курьеров, такие в МИДе порядки. Нам же надо не ошибиться и выследить именно того, кто будет переправлять империалы. И как выследить! С вокзала он отправится в посольство. Перво-наперво сдаст почту и лишь тогда сможет заняться гешефтом. Пока курьер возится с почтой, золото останется в экипаже. Значит, ему понадобится охранник. Или даже два. Покончив с официальной частью, курьер сунется в банк. Покажет доверенность, депонирует металл, возьмет вкладные расписки и потом в России отдаст их хозяину золота в обмен на комиссионные.

Азвестопуло сказал:

– Правдоподобно. Но мой вопрос остается: как узнать, за каким курьером следить? Мы же не можем вскрывать все вализы в поисках нужной нам. И еще. Ценности переправляют через границу раз в месяц, возможно, даже реже. Дело подсудное, часто рисковать нельзя. Вот мы поймаем почтальона. С империалами, тайный вывоз которых из страны запрещен. Но что если это деньги не того, кто нам нужен? Не главаря картеля, а другого. Мало ли желающих обойти закон?

– Такое вполне вероятно, – согласился Алексей Николаевич. – Но нам главное поймать. Если мы возьмем курьера с поличным, то дальше вытрясем из него все. Имена, суммы, названия банков и номера счетов. Ему некуда будет деваться. И среди тех, кого он сдаст, окажется тот, кого мы ищем.

Фон Мекк только переводил взгляд с одного сыщика на другого, стараясь уловить суть. Потом он спросил:

– Я правильно вас понял, господа? Отыскав главного, вы надеетесь через него найти и второго, а именно Князя?

– Верно, – подтвердил Лыков. – И когда я выслежу эту гадину, то нарушу слово, данное Трусевичу.

– Какое слово?

– Об этом вам лучше не знать, – отрезал питерец.

Через три дня он сидел в кабинете вице-директора Департамента полиции Зуева и пил чай.

– Неплох-неплох. Но в Москве мне китайцы другой подарили. Вот то был чай!

– Привез бы, чем хвалиться, – сморщился Нил Петрович.

– А я привез. Дома лежит. Отсыплю и тебе фунтов десять. Но не просто так.

Зуев насторожился:

– Опять за свое? Только-только из гроба вылез…

– Помнишь дело о кабинетном золоте?[52] Я тогда поймал дипломатического курьера МИДа.

– В девяносто седьмом?

– В девяносто восьмом.

Нил Петрович отодвинул стакан, внимательно поглядел на Лыкова:

– Алексей Николаевич, ты чего удумал?

– Опять мне надо залезть в тот змеюшник.

– Зачем?

– Главного по железнодорожным кражам я так и не нашел. А за ним должок. И вот какая есть мысль…

Коллежский советник изложил вице-директору свои соображения. Тот выслушал и первым делом спросил:

– Что, по-твоему, так все плохо?

– А сам не видишь?

– Алеша, что делать-то? У меня накоплений нет. Жалованья едва хватает.

Зуева в департаменте за глаза звали Крокодил Петрович. Он это знал и не обижался. Лыков как мог утешил начальника:

– Не кручинься раньше времени. Может, мы с тобой и не доживем до апокалипсиса. Лет десять у нас в запасе есть.

– Ну тогда еще куда ни шло, – повеселел вице-директор. – Помру – и дело с концом. Так чего ты хочешь?

– У того жулика из МИДа фамилия была Выражайкин. Его выгнали или в тюрьму посадили?

– Ни то и ни другое.

– Как так? – удивился сыщик. – Я же его с поличным поймал. Он три пуда россыпного песка вывез.

Зуев посмотрел поверх очков и повторил:

– Ни то и ни другое. Понятно?

– А-а, – сообразил Лыков. – Мы его завербовали?

– Точно так.

– И Выражайкин до сей поры при должности? Возит дипломатическую почту в Париж?

– Два раза в месяц, согласно графику.

– Так-так… Мне бы с ним поговорить.

– Я прикажу Васильеву устроить вам встречу.

Статский советник Васильев руководил Особым отделом Департамента полиции. Отдел заведовал в том числе и секретной агентурой.

– Еще мне потребуется съездить в Париж. И не одному, а с Азвестопуло.

Вице-директор хмыкнул:

– В Париж? Губа не дура.

– Надо, Крокодил Петрович. Ты хочешь китайского чаю или нет?

– Шантажист. Заграничные командировки назначает Трусевич, сам знаешь.

– Я рапорт подал. Но он не верит, что в Париже можно найти след. Спросит твоего мнения. Кивни тупеем – и получишь десять фунтов ханькоусского.

Зуев потер переносицу:

– Ты пообещай ему что-нибудь оттуда привезти.

– А что ему нужно? – задумался Лыков. – Коньяку? Его и здесь полно.

– Набор открыток с голыми девками. Парижские девки смазливые.

– Ты серьезно?

На это вице-директор загадочно ответил:

– Наш с тобой начальник – артистическая натура. Еще бы за картами меньше болтал, цены бы ему не было…

Действительно, увлекающийся Трусевич любил за вистом в клубе щегольнуть своей осведомленностью. И выбалтывал иной раз служебные секреты.

На следующий день Лыков в присутствии Васильева пообщался с курьером. Выражайкин обрадовался старому знакомому:

– А здорово вы меня тогда, ваше высокоблагородие! С тех пор, так сказать, наставленный на путь, служу честно.

– Совсем-совсем честно? – не поверил сыщик. Курьер вытянулся на стуле по стойке «смирно»:

– Честно в рамках дозволения начальства! Иначе ни-ни.

– Это как понять?

– У нас в Министерстве иностранных дел есть обычай. Помните, я же рассказывал… Все необандероленные вещи посылаются в вализах. И отсюда туда, и оттуда сюда, чтобы лишних денег не платить. Начальство негласно, но разрешает. Потому как поступает точно так же.

– То есть вы каждый раз везете через границу что-то незаконное?

– Точно так. Давеча, к примеру, доставил два ружья первому секретарю посольства в Париже графу Капнисту. И попробуй не исполни…

– Дела… Ну, не стану осуждать ваше начальство, мой интерес в другом. Мы ищем человека, который незаконно возит за рубеж русское монетное золото. Хотя возможны и ассигнации, но скорее золото, его менять проще.

– А куда, ваше высокоблагородие? В Берлин, Вену, Лондон?

– Полагаю, что в Париж или Лондон.

– С Лондоном трудно, – заявил Выражайкин. – Сердится английский лев. В пятом году наши жандармы подловили их посольских, меха они вывозили под печатями. Теперь британцы нам мстят, почту вскрывают, уже несколько скандалов было.

– А с Парижем как?

– Там спокойно.

– Значит, тот, кого мы ищем, отправляет деньги в Париж.

Курьер ответил не раздумывая:

– Тогда вам нужен Глеб-Кошанский.

Сыщик взялся за «регуляр»:

– Кто таков? Ваш сослуживец?

– Точно так, ваше высокоблагородие. И такой, знаете… Балуется комиссиями, ничего не боится, чертяка!

– Уверены, что он золотишко возит?

– Как пить дать. Не всякий раз, понятно. Но нет-нет да согрешит. И именно в Париж, не куда-нибудь еще.

– Хм. Что, Глеб-Кошанский это не очень и скрывает?

– Скрывать-то он готов, да как скроешь? Меж нас, курьеров, все на виду. Чужим невдомек, да мы-то видим. Но молчим. Потому как за каждым есть грешки, и рука руку моет.

– Вы только что заявили мне, что служите честно, – напомнил Лыков.

– Я особая статья, – пояснил Выражайкин. – Все знают, что прежде возил и попался, а вымолил меня у полиции тогдашний министр граф Муравьев. Потому как матушка моя была его кормилицей.

– Это легенда для посторонних, – сказал начальник Особого отдела. – Иначе как мог он остаться на службе?

– Так вот, – продолжил курьер. – Больше года меня не выпускали за границу, в качестве наказания. А потом потихоньку снова стал я выезжать. Все будто бы забылось. Графа Муравьева давно нет на этом свете, упокой господь его беспутную душу… А я вожу и вожу. Самый старый в команде, заслуженный человек. Особо секретную почту мне доверяют. Брать противозаконное я теперь не беру, все понимают почему и меня не опасаются. А так, если бы я один был чистенький, а другие вокруг грязненькие, давно бы уже сожрали.

– Понятно. Вернемся к Глеб-Кошанскому. Можете ли сообщить какие-нибудь подробности? Кого он обслуживает, сколько возит зараз, куда девает…

– Этого никто, кроме него, не знает.

– Но вы, однако, уверены, что человек грешен.

– Уверен, ваше высокоблагородие. Нет-нет да положит он в вагон лишний мешок. Да все тяжелый.

– А как этот лишний мешок оказывается в официальной почте?

Курьер пожал плечами:

– Сунешь упаковывающему чиновнику четвертной билет – он тебе хоть десять мешков опечатает не глядя.

Васильев осуждающе покачал головой, но ничего не сказал. Зато Лыков счел нужным заметить:

– Удивляюсь я, Алексей Тихонович. У вас там осведомитель, а вы такие вещи дозволяете. Давно прикрыли бы лавочку.

– Я предлагал, – ответил начальник Особого отдела. – Но тем же путем возят через границу партийную корреспонденцию кадеты. А мы ее незаметно читаем. Если нарушить, то они изобретут новый способ пересылки, останемся без сведений. Ну, передали Капнисту ружья. И черт бы с ним!

Беседа завершилась договоренностью, что Выражайкин присмотрит за Глеб-Кошанским. Тому через три дня ехать в Париж. Но будут ли у гешефтера на этот раз при себе запрещенные к перевозу вещи, заранее неизвестно. Лыков купил два билета на поезд днем раньше. И сыщики покатили в столицу мира.

Азвестопуло впервые оказался в Париже и ошалел. Принцесса Шурочка приютила папашу с помощником у себя на квартире. По комнатам бегали три девчонки. Супруг, уважаемый химик, до вечера пропадал в университете, но за ужином с удовольствием распил с гостями бутылку водки.

На следующий день сыщики встречали на Восточном вокзале международный экспресс из Петербурга. Они смешались с толпой и наблюдали с безопасного расстояния, как Глеб-Кошанский выгружал из багажного вагона дипломатический груз. Курьера встретил автомобиль российского посольства и доставил на рю Гренель, 79. Через час тот вышел на улицу с пустыми руками и, весело насвистывая, отправился гулять.

– Не в этот раз, – констатировал коллежский советник. На всякий случай они проследили за курьером. Но тот вел себя подобающе: обошел магазины, пообедал в кафе, а вечером сел в обратный поезд.

Азвестопуло был только рад. Еще несколько дней свободы! Он стал мечтать:

– Выпишу сюда Машутку, и будем втроем жуликов выслеживать. Кто знает, сколько еще придется здесь пробыть? Оформите ее вспомогательным агентом, секретные фонды все у вас в кармане.

Лыков тоже особо не грустил. Когда еще пообщаешься с внучками? Старшей уже пять лет, и дедушку она видит нечасто.

В итоге сыщики застряли в Париже. Следующий приезд Кошанского тоже был для них безрезультатным. Лишь на десятый день пришла телеграмма из департамента: «Встречайте завтра».

Курьер вышел из вагона и, вместо того чтобы дождаться, как обычно, посольского автомобиля, махнул кому-то рукой. Подошел крепкий мужчина, по виду француз. Лыков сразу разглядел в нем характерные черты отставного полицейского.

– Внимание, – сказал он Сергею, – удваиваем осторожность. Парень бывалый, как бы он нас не срисовал.

Из багажного вагона тем временем вынесли кожаный мешок, и Глеб-Кошанский передал его встречающему. Далее повторилась обычная процедура с легальной почтой. Только за посольским автомобилем ехал другой, незнакомый. Он остановился в квартале от посольства. Через час курьер освободился, сел в него, и авто покатило.

Слежка была продумана Лыковым заранее. Сам он перемещался в кабриолете, принадлежавшем заграничной агентуре Департамента полиции. Азвестопуло дублировал начальника в маленьком «Рено» частного сыскного агентства Анри Бинта. Это агентство сотрудничало с той же заграничной агентурой. В результате выяснилось, что Глеб-Кошанский привез свой мешок в отделение «Креди Лионэ». Все сошлось.

Утром следующего дня курьер пересек границу и в Вержболове был арестован. Алексей Николаевич отвел его в кабинет начальника жандармского пункта и лично обыскал. В бумажнике он обнаружил квитанцию на пополнение счета на сумму сорок пять тысяч русских золотых рублей. Имя вкладчика было ему незнакомо: какой-то мсье Густав Заальборн.

– Это что за бумажка? – грозно спросил курьера Лыков. Тот ответил с вызовом:

– Я служу по Министерству иностранных дел и связан с государственными секретами. Ваш вопрос неуместен.

– Сорок пять тысяч, что вы лично депонировали вчера в «Креди Лионэ», – это тоже государственный секрет?

– Конечно. А вы что, следили за мной? По какому праву?

Лыков показал свой билет и сказал:

– Нас интересует золото, которое вы переправляете за границу с использованием дипломатических печатей. Чем скорее сознаетесь, тем лучше для вас.

Однако Глеб-Кошанский оказался крепким орешком. Пришлось отвезти его в Петербург и посадить в одиночную камеру на Шпалерной. Лишь через два дня, когда ему были предъявлены результаты обыска на квартире, курьер сознался. Он неосторожно вел учет своих операций и указывал полученные комиссионные. Эти записи и решили исход дела.

Глеб-Кошанский признался, что регулярно перевозил через границу русское монетное золото от трех клиентов. Первым был Иван Вострокнутов, арендатор казенных Дарасунских золотых приисков близ Нерчинска. Тут все было понятно: он утаивал от властей часть намытого золота, продавал его втихую, а выручку прятал во Франции.

Вторым клиентом оказался Густав Заальборн. Полиция быстро навела о нем справки. Свой человек в окружных судах нескольких центральных губерний, он создал мошенническую схему по реализации выморочного имущества. Выяснилось, что в «Лионском кредите» у него накопительный счет, на котором лежит триста с лишним тысяч рублей. Лыков передал материалы в Петербургскую сыскную полицию. А сам занялся третьим клиентом курьера-гешефтера.

Этот был самым интересным. По словам Глеб-Кошанского, они встречались раз в квартал. И суммы там были весьма серьезные. Звали клиента Святослав Иосифович Пушнин-Бачинский. Где он жил и чем занимался, курьер не знал. Мужчина лет шестидесяти, очень скрытный, очень умный. Ну чем не глава картеля?

Лыков быстро выяснил род занятий Пушнина-Бачинского. Для этого оказалось достаточно пролистать Памятную книжку Москвы за 1907 год. Там сообщалось, что этот господин заведует пенсионной кассой общества Северных железных дорог. Так с недавнего времени стала называться Ярославско-Архангельская дорога, входившая в сферу деятельности картеля. Лыков почувствовал, что он на верном пути. Сыщик послал запрос Гартингу, руководившему заграничной агентурой Департамента полиции. Требовалось срочно выяснить размер вкладов Пушнина-Бачинского во французских банках.

Гартинг сначала заартачился. А как же банковская тайна? Что там в Петербурге думают о французской демократии? Чай, не Россия, такие интимные вещи здесь никому не раскроют. Но Алексей Николаевич уже завелся. Он убедил Трусевича, и Максимилиан Иванович дал Гартингу категорический приказ. После этого выяснилось, что с демократией во Франции все в порядке, любую тайну можно купить. Когда Лыков получил нужную ему справку, то был потрясен. Скромный заведующий пенсионной кассой хранил в парижских банках три миллиона рублей!

Коллежский советник ворвался в кабинет к директору без стука, положил ему на стол бумагу и сказал лишь одно слово:

– Попался!

Лыков с Азвестопуло вернулись в Москву. Их приезд был секретным, о нем знало лишь охранное отделение. Филеры Подэрия взяли загадочного миллионщика под усиленный контроль. И через три дня зафиксировали его встречу со Згонниковым. Тот пришел на дом к объекту и провел там больше часа. Князя хотели проследить, но он ловко избавился от хвоста в запутанных коридорах Шестовской биржевой артели.

Одновременно выяснилось, что Пушнин-Бачинский появился в Москве шесть лет назад. Это был человек без прошлого: никаких родственников, друзей, бывших сослуживцев. Якобы прежде он жил в Туркестане, но и там сведений о нем найти не удалось. Так бывает, когда живут под вымышленной фамилией.

Заведующий пенсионной кассой большую часть времени проводил дома. Судя по наведенным справкам, так было не всегда. В 1902 году, едва заняв должность, Святослав Иосифович развил бурную деятельность. Он без устали ходил по железнодорожным конторам, будто бы перенимал опыт. Пушнин-Бачинский стал своим человеком в финансовых службах, проник и к директорам. Оброс знакомствами на дорогах – а заодно, надо полагать, подсмотрел слабые стороны учета. Дальше ясно: он продумал механизм и подобрал людей. Однако голова у Бачинского варила! Создать такое и заработать миллионы… Конечно, мошеннику подфартило: как раз подоспела революция с ее забастовками и параличом на железной дороге. Но и после усмирения восстания картель трудился, не снижая оборотов. Гений!

Лыков решил, что пора брать уцелевшую верхушку. Встреча директора с вице-директором закончилась скандалом: филеры подслушали матерную ругань. Згонников требовал денег, а Бачинский отказывал. И Князь сказал с угрозой: «Жди меня завтра и подумай еще раз!»

Человек без прошлого жил на третьем этаже нового доходного дома в Газетном переулке. Прислугу он не держал, а самовар брал у коридорного. Два сыщика спрятались в пустой квартире напротив. Филеры охранки в дом не входили, остались снаружи. Перед тем как зайти в подъезд, Лыков отвел Подэрия в сторону и сказал:

– Князь товарища моего убил.

Василий Григорьевич молча кивнул.

– В случае чего, сами понимаете…

– Так точно.

Питерцы просидели в тишине около часа. Когда Князь протопал мимо них сапожищами, Лыков от напряжения вспотел. Неужели явился? И скоро все кончится?

Бачинский впустил гостя, и они с порога начали браниться. Алексей Николаевич встал под дверью, прислушался. Князь говорил:

– С твоими капиталами и не совестно отказывать? Это ведь я их тебе заработал. Я!

– Ты и себе заработал, да спустил. Зачем вложил в недвижимое? Даже массажный кабинет завел сдуру. Разве мы не говорили об этом? Не предупреждал я тебя? Побойся бога. А теперь за твою глупость мне платить? Ни за что!

– Сволочь ты. Кто по ночам не спал, концы сводил? Кто крутил-вертел всю лавочку? Я вертел. По лезвию ходил, быдло строил, огрехи подчищал. А ты все мыслишки свои мусолил за самоваром, настоящим-то делом я занимался.

– Без моих мыслишек ничего бы и не было. Сам ты думать не способен. А я мозг!

Лыков махнул рукой. Азвестопуло привел коридорного, тот постучал в дверь.

– Чаю не прикажете, Святослав Иосифыч?

Щелкнула задвижка, коллежский советник пнул дверь и ворвался в квартиру. Титулярный подталкивал его в спину. Князь сидел за ломберным столом. Он успел вскочить и сунуть руку в карман, но Лыков налетел коршуном. Ударил в голову, а обыскивал уже бесчувственное тело.

Когда Князь пришел в себя, то увидел следующую картину. Он сползал со стула, Пушнин-Бачинский вжался в спинку дивана. Посреди комнаты стояли два сыщика и недобро ухмылялись.

– Ага! – оживился коллежский советник. – Очухался. Ну, теперь поговорим. Напоследок.

– Валяй… – ответил бандит, пытаясь сесть прямо. Но в голове у него после лыковского «угощения» все смешалось, перед глазами стояли круги.

– Собственно, о чем с этим говорить? – кивнул на гостя сыщик, обращаясь к хозяину. – С вами – другое дело.

Он был взвинчен. Руки у него чесались убить обоих, питерец с трудом сдерживал себя.

– Значит, так. Князя я сейчас выкину в окно, он мне для дела не нужен.

– В окно? – попытался ухмыльнуться бандит. – Ой ли. А кто свидетелем в суде будет? На Святославика нашего улик нет, он всегда отоврется. А я такие показания на него дам, что бессрочная каторга обеспечена.

– Да? А я в ответ про тебя расскажу, – желчно подхватил Бачинский. – Ты каторгой не отделаешься, повесят, как собаку.

– Добрые приятели, сразу видно, – сказал Лыков помощнику. – Готовы закопать друг друга.

Он вдруг без лишних слов взял Князя под мышку, словно куль с мукой, и подошел с ним к окну. Посмотрел вниз и мотнул головой:

– Люди ходят. Не зашибить бы кого.

Сыщик пересек комнату и заглянул в боковое окно.

– Тут пусто, годится.

Азвестопуло не сказал ни слова. Он хорошо изучил своего начальника и знал, что сейчас произойдет. Пушнин-Бачинский скептично скривился. А Згонников только выл, так сильно Лыков сдавил ему грудную клетку.

Коллежский советник распахнул внутреннюю створку и примерился. Удар! Он приложил негодяя спиной об окно так, что внешняя рама со звоном вывалилась наружу. Бачинский вскрикнул и закрыл глаза рукой.

– Нет! Нет! – заорал Князь, тщетно пытаясь вырваться. – Не хочу, я дам признание!

Голова его была разбита, по ней обильно лилась кровь. Лыков приблизил к нему свое лицо, перекошенное злобой, и сказал:

– Это за Петра Зосимовича Фороскова.

И выбросил бандита в окно, как ненужную ветошь.

Заведующий пенсионной кассой удивительно быстро вернул себе самообладание и заявил:

– Я сообщу в прокурорский надзор. Вы сами преступник похлеще Згонникова.

– И не боится следом полететь, – повернулся коллежский советник к титулярному. – Храбрец!

– Храбрец, – согласился тот и парировал заведующему кассой: – Вам не поверят. Свидетелей нет.

– Я буду свидетель.

– Вы один, а нас двое. И потом, вдруг это вы толкнули Князя? Захотели избавиться от опасного сообщника. И филеры, и коридорный подтвердят, что вы между собой все время ругались.

Пушнин-Бачинский прикусил язык. Лыков по-хозяйски уселся напротив:

– Вот то-то. С полицией спорить себе дороже.

Тут зашел старший филер Подэрий.

– Алексей Николаевич! Мы его от мостовой отодрали, труповозку вызвали. Наша помощь еще потребуется? – Подэрий говорил равнодушно, словно речь шла о пустяке.

– Нет, Василий Григорьевич, спасибо, вы свободны. Дальше мы сами. – Лыков тоже был спокоен, разве что лицо его еще горело.

Когда старший филер вышел, сыщик внимательно рассмотрел человека, за которым охотился столько времени. Узкое лицо, седые волосы, умные холодные глаза. В наружности арестованного заметна была порода. И пожалуй, он был моложе, чем выглядел – почти ровесник Лыкову.

– Ну, скажете ваше настоящее имя?

– А чем вам это не нравится?

– Я изучил вас. Никакого прошлого. Ясно, что документы поддельные.

Пушнин-Бачинский преобразился. Он вновь сделался спокойно-ироничным, почти надменным.

– Да, я назову вам свое имя. Но в ответ на ваше признание. Как вы меня нашли? В чем я ошибся?

Алексей Николаевич объяснил.

– Удивительно! – поразился арестованный. – Вы сообразительнее, чем кажетесь. Значит, умный человек уже не держит накоплений в России?

– По-настоящему умный – да. Вы же придумали такой картель…

– Картель? – перебил сыщика собеседник. – В каком смысле?

– Ну, это я так назвал ваше предприятие. А идею подал Бродский.

– Но картель – просто сговор на рынке. К моему детищу такое слово неприменимо, оно много больше, сложнее, – неожиданно обиделся Бачинский.

– Пустое. Сговор он и есть сговор, только в вашем случае воровской. Ну, теперь ответьте на мой вопрос. Кто вы в действительности?

Держатель пенсионной кассы кивнул в сторону выбитого окна:

– Вон того человека называли Князем. А на самом деле природный, настоящий князь – это я.

– Серьезно?

– Вполне. Позвольте представиться: князь Сергей Сергеевич Мамин.

Лицо сыщика приняло озадаченное выражение.

– Мамин? Что-то знакомое, но не могу вспомнить.

– Ну, Алексей Николаевич! Я ведь тоже вас изучил. Неужели Благово ничего обо мне не рассказывал?

– Ах вот оно что! – Коллежский советник даже вскочил со стула. – Ну конечно. Тысяча восемьсот семьдесят шестой год. Конезавод в деревне Чуварлей, а в действительности прибежище конокрадов[53]. Павел Афанасьевич чуть-чуть не успел вас схватить. И всегда говорил мне потом: увидишь где большой преступный замысел, знай – там может быть князь Мамин. Его выдаст масштаб, этот человек не станет мелочиться.

Лыков перевел дух и продолжил:

– Он подозревал вас во всех крупных мошенничествах.

– Каких, например? – заинтересовался арестованный.

– Хищения при снабжении Кавказской армии в войне с турками…

– Ну, лишь чуть-чуть. Я тогда еще не встал на ноги.

– …аферы при строительстве Закаспийской железной дороги, банкротство Русско-Персидского торгового общества, крах Николаевского хлебного банка… Ну? Что из этого ваше? Цехонинские солеварни – уж к гадалке не ходи, узнаваемый стиль!

Но Мамин лишь улыбнулся и не ответил на вопрос. Вместо этого он сказал:

– Когда ваш учитель умер, мне стало легче. Боязно, когда за тобой приглядывает такой ум.

Алексей Николаевич хотел напомнить мошеннику, что рано тот расслабился – ученик завершил дело учителя. Но это прозвучало бы как бахвальство, и он сменил тему:

– А насчет железнодорожных краж будете признаваться?

– Зачем? – удивился князь. – Чтобы вам жизнь облегчить? Увольте.

Лыков понял, что ничего не добьется, но попытался еще раз:

– Они же вас сдадут с потрохами.

– Кто? Лабзин с Бавастро? Тогда я тоже дам показания, генералы это хорошо понимают. Они будут молчать. Вот увидите: ни их не посадите, ни меня. Отдуваться за всех придется кассирам.

Лыков рассердился и сказал:

– Денег, что вы наворовали, вам все равно не видать. Три миллиона! Французское правительство заискивает перед русским, нам скоро вместе воевать против Германии. Французы выдадут ваши капиталы России. Зря вы столько лет трудились в поте лица. Такой картель создали, а получится, что батрачили на казну. Не обидно?

– И на старуху бывает проруха, – хладнокровно ответил Мамин. – В бюро вы найдете заграничный паспорт. Через неделю я бы уехал, вам просто повезло. Еще этот… летун из окна. Свои деньги профурсил, на мои стал зариться. Угрожал, задерживал мой отъезд. Всё помощники, черт бы их драл! Нету настоящих людей, нету. И потом…

Он бросил быстрый взгляд на Лыкова, перевел его на Азвестопуло:

– Вы меня так и не поняли. Ничего ведь не кончилось, господа сыщики. Вам еще следить и следить за газетами. Будете, как Благово, голову ломать: опять князь Мамин банкует или кто другой?

И больше не сказал ни слова.

Эпилог

Дело о кражах на московском железнодорожном узле дошло до суда в конце 1908 года. Девять его фигурантов были повешены, шестьдесят с лишним сели в тюрьму или отправились на каторгу. Но это все были мелкие сошки. Так, угодил на виселицу андроновский налетчик Седачев, который первым рассказал Лыкову про Тугарина Змея. Он попытался совершить побег из Таганской тюрьмы. Каким-то образом арестант сумел вынуть из стены своей камеры кирпич. Когда туда вошел надзиратель, Седачев оглушил его, вытащил в коридор и попытался сбросить за перила решетки. Но его опередил другой надзиратель, прострелив арестанту ногу. На допросе налетчик сделал важное признание. Неожиданное по своей человечности. Соседи по коридору, осужденные за убийство сиделицы казенной винной лавки, не виноваты, женщину убил он. А тех надо отпустить… Невинно пострадавших освободили. Седачева вторично судил военно-окружной суд и приговорил к смерти во второй раз.

Как и предсказывал Мамин, железнодорожные генералы избежали наказания. И Лабзин, и Бавастро отделались увольнением со службы. Дело даже не дошло до суда. Следователи поняли, что собранных улик недостаточно, и не стали выдвигать обвинения.

Сам князь до процесса не дожил. Он умер в камере, врачи констатировали инсульт. Но Лыков был убежден, что Мамина убрали как опасного свидетеля. Видимо, в сообщниках у него числились люди такого уровня, что их власть распространялась и на тюрьму. Имена заправил Мамин унес с собой в могилу. Кто-то в Москве и Петербурге облегченно вздохнул…

Параллельно делу о железнодорожных кражах развивалось «дело Рейнбота». Сенаторская комиссия Гарина направила собранный материал следствию. Первыми шли три туза: сам Рейнбот, его помощник полковник Короткий и начальник полицейского резерва подполковник Комендантов. Но с последним сразу же возникли проблемы: его так и не сумели уличить. Поставщики, с которых Комендантов требовал взятки, отказались дать на него показания. Все как один! Пришлось отчислить бравого офицера в отставку без прошения и без пенсии. До суда дело и здесь не дошло.

Зато на скамью подсудимых усадили Рейнбота и Короткого. Прокурор обвинил их во множестве нарушений. Главными были обвинения по статьям 338, 341 (превышение власти) и 377, 378 (вымогательство) Уложения о наказаниях уголовных и исправительных. Превышение власти выражалось в подлогах, в распоряжении казенными кредитами и развале сыскной полиции. Вымогательство – в организации сбора «пожертвований» якобы на нужды благотворительного общества, и в сознательном попустительстве тому, что подчиненные извлекали выгоду из своего служебного положения.

Процесс привлек большое внимание прессы, а все дело получило название «рейнботовщина». Суд проходил в апреле – мае 1911 года в Екатерининском зале здания московских судебных установлений.

Рейнбот нанял умелых адвокатов, которым удалось разбить большую часть доводов следствия. Общественное мнение, как ни странно, оказалось на стороне бывшего градоначальника. Многие эпизоды обвинения были отклонены присяжными из-за показаний свидетелей. Например, вымогательства в отношении Московского артистического клуба, Московского купеческого собрания, Литературно-художественного кружка, Московско-Преображенского собрания, а также в отношении десятков частных лиц: содержателей гостиниц, ассенизационных обозов и прочих. Люди, два года платившие Рейнботу и Короткому крупные суммы, на суде стали их покрывать!

И все же оба подсудимых были признаны виновными. Оставшихся двух-трех эпизодов судьям хватило. В результате 17 мая 1911 года отставной генерал-майор А.А. Рейнбот и отставной полковник В.А. Короткий были приговорены к лишению всех особенных, лично и по состоянию присвоенных прав и преимуществ и к заключению в исправительные арестантские отделения сроком на один год.

Отбывать этот срок им не пришлось. Спустя месяц после вынесения приговора государь помиловал обоих «несчастненьких»…

Рейнбот после этого уединенно жил в подмосковных Горках – имении своей жены З.Г. Морозовой. Вновь вернула его к активной деятельности Первая мировая война. Генерал сменил немецкую фамилию на русскую и стал зваться Резвой. Он разошелся с женой и вернулся на службу, заняв должность генерала для поручений при начальнике снабжения Северо-Западного фронта. В 1916 году ему даже доверили пехотную дивизию. Конец Рейнбота-Резвого окутан тайной. По одной версии, его казнили в 1918 году большевики, по другой – он участвовал в Гражданской войне и погиб в 1920 году.

Еще большим пшиком обернулась попытка осудить подручных Мойсеенко. Большинство из них суд оправдал. Лишь несколько человек – Соллогуб, Ботнев, Дещинский – вылетели со службы или получили небольшие тюремные сроки. Некоторые даже восстановились в МСП, и разбираться с ними пришлось ее новому начальнику Кошко. Аркадий Францевич выгнал восемьдесят процентов сыщиков, служивших при его предшественнике! В новом составе сыскной части три надзирателя получали содержание от Московско-Казанской железной дороги и занимались исключительно пресечением краж на чугунке.

Отдувался за всех мошенников один Дмитрий Петрович Мойсеенко. В него следователи вцепились мертвой хваткой, но тоже не сильно преуспели. В Центральном государственном архиве Москвы, в делах градоначальства хранится заключение о направлении следствия по делу отставного коллежского советника прокурорскому надзору. Оно завершается эмоциональным эпилогом, неожиданным для канцелярской переписки: «Фемида выходит по делу Мойсеенко не в блещущем панцирном одеянии, с государственным мечом в руке, а в рубище из лоскутов, вооруженная лишь розгою для своей случайной жертвы».

В ноябре 1912 года измученный следствием бывший главный московский сыщик сошел с ума. Он был освидетельствован в окружной психиатрической лечебнице и определением окружного суда признан сумасшедшим. Дело против Мойсеенко было приостановлено судебной палатой вплоть до его выздоровления.

Это поставило Мойсеенко и его семью в крайне тяжелое материальное положение. Ему приходилось жить втроем с женой и сыном на четырнадцать рублей в месяц – содержание, полагающееся чиновнику, находящемуся под следствием и отстраненному от должности. За больного хлопотали. В частности, Рейнбот писал министру внутренних дел, просил оправдать Мойсеенко как выдающегося сотрудника. В итоге семье выдали единовременное пособие – триста рублей…

В июне 1914 года уже само МВД обратилось в Министерство юстиции с ходатайством. Оно просило прекратить дело Мойсеенко «во внимание к его тяжелому нравственному и материальному положению, а равно ввиду засвидетельствованной бывшим его начальником прошлой полезной и самоотверженной службы».

Но судебная власть не простила человека, прежде отказывавшего ей во внимании. Минюст ответил, что затрудняется повергнуть возбужденное ходатайство на монаршее воззрение из-за многочисленности служебных преступлений, вменяемых в вину Мойсеенко. Дополнительно прокурор Московской судебной палаты сообщил, что «не разделяет мнения о прошлой выдающейся служебной деятельности обвиняемого. Возникшие против него дела не дают возможности признать за Мойсеенко такие служебные качества, которые представили бы ему право на особое к нему внимание и снисхождение»…

23 апреля 1915 года супруга Дмитрия Петровича Надежда Ивановна Павлинская-Мойсеенко вновь обратилась в МВД. Она буквально умоляла власти помочь погибающему от голода семейству. Министр снова выделил разовое пособие в триста рублей. На этом следы бывшего начальника МСП теряются в истории.

Еще хуже сложилась жизнь Николая Карловича фон Мекка. Он не покинул Москву с воцарением большевиков, хотя имел такую возможность. Порядочный, опытный, он пытался служить новой власти, хотел восстановить свои любимые железные дороги. Фон Мекк был консультантом НКПС и представлял комиссариат в Госплане, он издал несколько книг об экономике железнодорожного дела. Чекисты неоднократно арестовывали его, но потом отпускали. Однако последний арест в 1928 году закончился трагически. Николая Карловича обвинили в создании вредительской группы в НКПС и в мае 1929 расстреляли.

Примечания

1

Облапиться на чертолом – схватиться насмерть (жарг.) (Здесь и далее – примеч. автора).

2

МСП – Московская сыскная полиция.

3

См. книгу «Тифлис 1904».

4

То есть без прошения, по инициативе начальства.

5

ОКЖ – Отдельный корпус жандармов.

6

ЖПУЖД – жандармско-полицейское управление железных дорог.

7

Пшеница, рожь, ячмень, кукуруза, овес, просо, гречиха, горох (горох тогда относили к зерновым хлебам).

8

Москва считалась столицей наряду с Петербургом.

9

Отдельный корпус жандармов считался кавалерийской частью.

10

Карточные игры делились на коммерческие и азартные. В коммерческих выигрыш зависел не только от случая, но и от умения игрока (например, преферанс). Они были разрешены в клубах. Запрещались азартные игры, где все зависело исключительно от везения.

11

См. книгу «Фартовый город».

12

Чин коллежского советника – шестой класс Табели о рангах.

13

«Чугунки» – прозвище железнодорожных жандармов.

14

Тяговик – паровозная прислуга.

15

Желтые выпушки были у железнодорожных телеграфистов.

16

Курение на товарных платформах было категорически запрещено.

17

Четушка (она же сороковка) – четверть штофа или 0,31 литра.

18

Подговорщик – подстрекатель.

19

Каторга сроком от 12 до 15 лет.

20

Москва в полицейском отношении была разбита на четыре отделения, которыми командовали полицмейстеры.

21

Тогда столбы телеграфной связи на железной дороге использовались для проведения связи телефонной. На них через определенное расстояние ставили телефонные розетки, чтобы обер-кондукторы могли с помощью переносных аппаратов связываться со станциями назначения.

22

Здесь: предместье Варшавы.

23

Ихэтуаньское восстание 1899–1901 годов, более известное как Боксерское.

24

Опоек – тонкая кожа, выделанная из шкур молодых телят.

25

Слабосильный – маневровый.

26

Внеокладное жалованье – премия.

27

Начальник тракции – начальник службы тяги.

28

Обратник – беглый с каторги.

29

Сподни – брюки (польск.).

30

Револьверец – бандит (польск.).

31

Общая исковая давность в России составляла 10 лет.

32

Претендатель – лицо, обращающееся с претензией.

33

Капорник – доносчик (жарг.).

34

См. книгу «Касьянов год».

35

Коконовые отбросы – наружные спутанные слои нитей с коконов шелкопрядов, или не размотавшиеся остатки этих коконов, а также верхи и оболочка. Подвергались специальной обработке, после чего перерабатывались в прядильный шелк.

36

Вержболово – пограничный пункт, через который выезжали поезда в Германию.

37

Почтовый поезд тоже являлся скорым.

38

Синий вагон – вагон первого класса, желтый – второго.

39

В то время билеты были без указания места, кроме билетов на международные экспрессы.

40

Самобрейка – опасная бритва.

41

Дворники проходили проверку на благонадежность и состояли на учете в полиции.

42

Сыскной городовой – городовой, прикомандированный к сыскной полиции.

43

«Регуляр» – популярная автоматическая пишущая ручка «ватерманс» с золотым пером модели 1900 года.

44

Карболинеум – средство, предохраняющее дерево от гниения.

45

См. книгу «Фартовый город».

46

Доверенный – представитель с правом подписи.

47

Ф.И. Карягин держал в Москве пять мастерских по изготовлению гробов.

48

Жулик – нож (жарг.).

49

Каплюжник – полицейский (жарг.).

50

См. книгу «Дело варнавинского маньяка».

51

А.П. Извольский – в 1908 году министр иностранных дел.

52

Золото с приисков, принадлежащих Кабинету Его Императорского Величества.

53

См. рассказ «Вохра» в книге «Хроники сыска».

Content

Николай Свечин
Узел

Пролог

Глава 1 Московский беглец

Глава 2 Первые шаги

Глава 3 Особенности московского разбоя

Глава 4 Рейнботовщина

Глава 5 Облава

Глава 6 Дознание

Глава 7 Бандиты

Глава 8 Лукоморье

Глава 9 Загадки черной биржи

Глава 10 Разговор с фон Мекком

Глава 11 Московские атаманы, хлопок… и прочие дела

Глава 12 В Петербурге и Киеве

Глава 13 Дверь в соседнюю комнату

Глава 14 Приключения китайского чая

Глава 15 Тугарин Змей

Глава 16 Снова Тугаринов

Глава 17 Похождения Азвестопуло в Москве

Глава 18 Разгром картеля

Глава 19 Париж и снова Москва

Эпилог

Примечания