Анна Витальевна Литвинова, Сергей Витальевич Литвинов

Сон в новогоднюю ночь

За минуту до нового года

Новый год для меня теперь пуст.

И новогодней елки я больше никогда не увижу. Могу лишь вспоминать их — все, что были в моей жизни. Скромнягу с елочного базара, искрящиеся серебром кремлевские державные деревья, крошечную, не больше сигаретной пачки, искусственную елочку… Она была у меня давно, еще в школе. Уже в начале декабря я вытаскивала ее с антресолей и ставила на письменный стол. То и дело отрывалась от уроков, поглядывала на деревце и улыбалась. Тому, что приближается Новый год, а значит, и каникулы.

Но теперь мне остались одни воспоминания. И запахи. Аромат хвои наполнит легкие, елочные иголки защекочут руку… Я могу на ощупь определить размер елки и форму. И даже сказать, что в этом году она удалась на славу — стройная, свеженькая, почти под потолок. Но все это — словно салат без заправки, яхта без парусов, машина без двигателя. Потому что я никогда не увижу, какими цветами мерцает елочная гирлянда. И как в ее свете хвоя кажется то насыщенно-зеленой, то седой, будто борода Деда Мороза…

Я всеми силами стараюсь смириться и не роптать. Все равно ведь ничего не поделаешь. Но до чего же обидно не участвовать в новогодней суете, а лишь слышать о ней. И не видеть — не только елки, но и нового платья, и даже собственного лица в зеркале…

* * *

Загадай она любое другое желание — и Павел бы костьми лег, чтобы его исполнить. О чем обычно грезят двадцатилетние девушки? Новое платье, колечко с бриллиантом, заграничное путешествие?

Но Ангелине все это было не нужно.

Ангелинка, его мечта, его радость — и его боль…

Павлик влюбился в нее, кажется, еще в первом классе. Что за девчонка! Светленькая, зеленоглазая, стройная. Да еще и умница настоящая. Училась, правда, обычно — зато как рисовала! Пара минут, два-три штриха — и портрет готов. Сходство изумительное. К тому же всегда старалась, чтобы своим рисунком не обидеть. У нее даже противная химичка получалась симпатичной. Несмотря на свой нос крючком и огромную бородавку.

Геля вообще была доброй. Павел в их классе почти изгоем считался — очкарик, тихоня, драться не умел и жил в коммуналке. Но Гелечка всегда ему и улыбнется, и волосы в шутку взъерошит, и провожать себя позволяла, хотя над ней и посмеивались: зачем, мол, водишься с каким-то слизнем?

И Павлик так и не понял — она привечала его потому, что знала? Знала всегда, что годом раньше, годом позже, но неизбежно ослепнет? И просто готовила его как запасной для себя аэродром?

Или все-таки он ей нравился? Хотя бы немного, пусть как друг?…

Но в любом случае: не потеряй Ангелина зрение, их пути разошлись бы навсегда. Она упорхнула бы в яркую, насыщенную жизнь, наполненную вернисажами, перформансами и прочими светскими мероприятиями. А он только бы следил за ее успехами. Издалека, как и положено скромному труженику офиса, безнадежно влюбленному в звезду.

Но только стать звездой Ангелине не удалось.

* * *

И опять пробили куранты. И дом, одновременно с гимном, взорвался криками «ура», во дворе загрохали петарды. А я все повторяла и повторяла, про себя, конечно, свое единственное желание. Растворилась в нем… И даже вздрогнула, когда почувствовала на руке тепло Павлушкиной ладони. Боже мой, опять Павлик. Человек, которого я когда-то терпела из одной жалости. И кто теперь оказался моим единственным собеседником.

— С Новым годом, Паш, — с трудом оторвалась я от своих мыслей.

Получилось сухо, но Павлушка давно уже привык, что с ним я не церемонюсь. Не играю в героиню. Не притворяюсь ни счастливой, ни сильной. Чему мне радоваться? Это у других сегодня праздник, а у меня очередной беспросветный, темный день. День — как ночь.

— Ты опять… загадала это? — тихо спросил Павлуха. — Чтобы поправиться?…

— Нет, — усмехнулась я. — Я хочу колье из бриллиантов.

И кожей, всем телом почувствовала его неуверенную улыбку. И услышала недоуменное:

— Правда?…

Никогда он меня не поймет.

— Господи, нет, конечно, — вздохнула я. — За каким дьяволом мне бриллианты, если я все равно их не увижу?

Сейчас Пашка, конечно, станет меня утешать. Говорить все эти пустые слова: что жизнь пока не кончена. И я могу наслаждаться многим: обществом друзей, хорошей музыкой, вкусной едой…

Но Павлик (неужели он тоже загадал желание — стать мудрей?) неожиданно произнес:

— Послушай, Геля… Ты знаешь, кто такой Петр Мухин?

— Понятия не имею, — буркнула я.

— Да ты что? — возмутился Паша. — Это ж известный олигарх! Половину московских заправок под контролем держит! Да еще и не женат — за ним все московские красотки охотятся! И даже Наоми Кемпбелл. И эта, как ее… Кина Танделаки… Ну, ты и темная…

— Темная — это да, — вздохнула я.

И опять прямо физически почувствовала, как несчастный парень покраснел. И зачем, интересно, я его мучаю?… Ну, слово выбрал неудачное — а по, сути-то, Пашка прав. Я действительно темная. Не только в плане зрения — во всех смыслах. Хотя времени и полно, телевизор я почти не включаю, радио не слушаю. Ну, неинтересна мне светская хроника! Сама я бы за олигархом поохотилась, а собирать чужие сплетни не хочу.

— Ладно, Павлуша, не страдай, — миролюбиво произнесла я. — Так к чему ты про Мухина речь завел?

— Я… я, понимаешь, не хотел тебе говорить, пока все точно не решится… но сегодня ведь Новый год. А ты расстроенная совсем…

— Ну?

— Короче, еще в декабре я прочитал, что у Мухина, помимо прочих фирм, есть свой фонд благотворительный. Серьезный такой: с офисом, куча людей в штате. Оплачивают операции, в том числе и за границей. Рассматривают все обращения. И помогают, заметь, не только детям.

Мое предвкушающее настроение испарилось бесследно.

— Ох, Павлик, опять двадцать пять, — пробормотала я. — Я тебе тысячу раз уже говорила: эти благотворители — они только за верные случаи берутся. Если какая-нибудь тетя Клава без операции стопроцентно умрет. А мне-то с какого перепуга помогать? У меня ж не рак. А жизни слепота никак не угрожает.

— Не тарахти, — перебил меня Паша.

— Чего-чего?

— Встречался я уже с Мухиным. С самим лично.

— Ты?!

— А что, ничего сложного. Он всех принимает, если по записи и документы на руках. А я ж ксерокопии с твоих справок давно поснимал… И фотографию твою ему показал.

Паша сделал паузу. Ох, можно и не видеть, но чувствовать, как мальчик сейчас просто лопается от гордости.

— И что… сказал Мухин? — Мой голос, кажется, дрогнул.

— Что ты очень красивая, — тихо произнес Паша. — И что ему тебя искренне жаль. И он обязательно постарается помочь… При первой возможности.

— Благодарим за обращение в наш фонд, однако в настоящий момент ваша просьба не может быть удовлетворена, — горько произнесла я.

— И еще Мухин просил, — спокойно продолжал Павлик, — чтоб ему этот твой немецкий профессор написал. Ну, про перспективы, как проходит операция и сколько она стоит…

— А, считай, он тебя послал, — отмахнулась я.

Фонды — они помогают только тем, кому помочь можно. А мой диагноз — пигментный ретинит — считается приговором. Возьми любой справочник, спроси даже самого продвинутого профессора и получишь ответ: ретинит — неизлечимое наследственное заболевание, в настоящее время ни терапевтическим, ни хирургическим методам лечения не поддается.

Встречаются, конечно, и шарлатаны — всех уровней и мастей, — кто самонадеянно берется исцелить. И я к некоторым из таких ходила, а верный Павлик безропотно оплачивал консультации. Но только даже мне, с моим не самым огромным жизненным опытом, хватило ума, чтоб понять: не исправишь органическое поражение зрения никакой лекарственной травой. И уж тем более не помогут магические заклинания.

И только единственному человеку — профессору Штайну из Мюнхенской экспериментальной клиники — я поверила. Хотя тот, в отличие от магов с целителями, громких обещаний не давал. В первом же письме (мне читал его Павлик) написал, что на собственные глаза я рассчитывать уже не могу. Никак. Единственное, что возможно, — имплантировать ретинальный протез. Микрочип, воспринимающий свет и передающий информацию нервным волокнам. Однако метод этот — абсолютно неопробованный, клинические испытания только в самом начале. И еще крайне дорогостоящий. Под миллион евро…

И я долго надеялась, что мне удастся раздобыть этот злосчастный миллион. Однако редкие из оставшихся друзей только сочувственно повздыхали, но никто и рублем не помог (да и откуда у моих ровесников деньги?). На мое письмо в Минздрав даже ответа не пришло. Да и от бесчисленных фондов толку оказалось мало. С порога, конечно, не посылали, притворялись, что сочувствуют, только ни один из них ничего путного не предложил. Даже на обследование поехать. Они ведь, хоть и благотворители, а деньги считают четко. Куда проще (и эффектнее в плане пиара) спасти за сто тысяч евро жизнь умирающему ребенку, чем возвращать за сумасшедшие деньги зрение мне. Как сказала очередная чиновница: «В России — слепых сотни тысяч. И никто не жалуется».

И этот олигарх — он тоже, конечно, ничего не сделает.

… А Павлик все что-то говорит и говорит.

— Так я напишу этому твоему профессору? Попрошу его связаться с Мухиным?

— Ох, Паш, да делай ты, что хочешь, — вздохнула я.

Приятно, когда тебе пытаются помочь — пусть и такие никчемные люди, как Пашка. Только ничего у него не получится. Зря я надеялась, что желание, загаданное под бой курантов, исполнится.

* * *

Новогодние каникулы прошли скучно — как, впрочем, и вся моя теперешняя жизнь. Сплошная череда пустых дней, когда просыпаешься, завтракаешь, а уже к полудню начинаешь ждать вечера. Того момента, когда тебя наконец сморит спасительный сон… Может быть, кто-то из моих собратьев по несчастью и умеет заполнять свое незрячее время, но лично я совершенно потерялась. Ведь все, что я когда-то любила — рисовать, готовить, рассматривать модные фасоны в журналах и магазинах, кататься на лыжах, строить мужчинам глазки, наконец, — теперь оказалось недоступно… Только и остается, что часами валяться в кровати, слушать музыку и, когда настроение становится совсем уж паршивым, рисовать. По памяти. Карандашом. Я не знала, что у меня получается — но рисовала все равно.

А в первый рабочий день (для меня столь же пустой, как и каникулы) случилось нежданное. Ровно в девять утра загремел телефон. Голос в трубке был женским. Незнакомым и очень деловым:

— Ангелина Аркадьевна? Вас беспокоят из Фонда Мухина. Скажите, у вас есть загранпаспорт?

— Д-да… — растерянно пробормотала я.

— Отлично, — равнодушным голосом откликнулась женщина. — Тогда мы вас оформляем на ближайшую возможную дату. Приготовьте две фотографии три на четыре и сегодня в течение дня ждите курьера — он отвезет документы на визу.

А сразу после позвонил ликующий Пашка:

— Ну, я же говорил тебе, что добью их?!

И уже через неделю я вылетала в Германию. Не верила в удачу до последнего момента. Даже когда привезли документы и верный Павлик перечел мне их все, до строчки, — и приглашение от немецкого профессора, и оплаченную платежку на пребывание в клинике, и гарантийное письмо, что фонд Мухина обязуется оплатить все дополнительные медицинские процедуры, буде они потребуются… И пока чемодан собирала, опять же с Пашкиной помощью, тоже казалось, что все происходящее — розыгрыш. И даже когда такси несло меня в международный аэропорт, я по-прежнему думала: все происходит не со мной…

Павлик меня проводить, к сожалению, не смог, и в бестолковом, переполненном новыми для меня запахами и звуками Шереметьеве я совершенно потерялась. Это только в цивилизованной Европе инвалиду не дают пропасть. А у нас — толкали да шипели, что я под ногами путаюсь. Совершенно идиотская ситуация: что регистрация идет — знаю, и на каких стойках — тоже, а вот как их найти, не имею ни малейшего понятия. Спасибо, какая-то тетка, в которую я своим чемоданом врезалась, пожалела, обняла, заахала: «Да ты что ж, бедненькая, неужели совсем ничего не видишь?» Проводила до рейса на Мюнхен, самолично дотащила мой чемодан, да еще и на самолетных див напустилась: что, мол, свою пассажирку на произвол судьбы бросили? Регистраторша же за стойкой (я не видела — чувствовала) только плечами пожала. Буркнула: «А мы ее пасти не обязаны. У нас для инвалидов льгот нету».

Впрочем, оказалось, что льготы есть — только не для инвалидов, а для пассажиров бизнес-класса (фонд Мухина не поскупился). Как увидели регистраторши мой билет, сразу и проводник нашелся, и в зал какой-то особый меня проводили — ждать, пока не объявят посадку (по контрасту с остальными помещениями аэропорта, пахло здесь сладко — хорошими духами и свежей выпечкой). Я даже, как в старые, счастливые времена, в дьюти-фри заглянула и на ощупь нашла на прилавке бутылочку любимого «Бейлиса». Производители ликера дальновидными людьми оказались — позаботились и о нас, незрячих. Оснастили бутыль выпуклым, легко узнаваемым пальцами узором…

А в Германии все совсем хорошо пошло. Представитель клиники меня уже в самолетной «трубе» встретил, стоял рядом с пограничником. В обход всех очередей провел на паспортный контроль, получил мой багаж, помог забраться в совершенно бесшумный, плавного хода, лимузин… И в клинике меня принимали, будто в дорогом отеле — только приветственного коктейля не хватало (впрочем, вместо него поднесли травяной чай).

Диагностика тоже, не сравнить с российскими больницами, прошла быстро и безболезненно. У нас-то — каждое утро обход, и дай бог по одному исследованию в день проводят, а начиная с обеда, лежи, бездельничай. Тут же у меня все время, с утра и до ночи, расписано было. Словно в прежние наполненные событиями времена, когда я из школы обычной мчалась в художественную и вечно торопилась… И организовано у буржуев все четко: таблички на кабинетах — на уровне плеча и шрифтом Брайля, а чуть-чуть растеряешься — тут же подскочат, доведут, подскажут.

Даже жаль стало, когда на третий день сообщили: ваш profile готов, завтра в восемь — консультация профессора. Того самого знаменитого Штайна, кто один во всем мире осмелился бросить вызов моей неизлечимой болезни.

Профессор оказался не по-немецки медлительным и каким-то совсем не европейским. От него даже пахло, словно в нашенском осеннем лесу: грибами и прелью. И вопросы он задавал вовсе не те, которых я ждала. Ни слова про мою болезнь — вдруг стал выпытывать, есть ли родители, в какой я живу квартире, да нет ли у меня родственников в Германии, хотя бы дальних. Я удивлялась, но отвечала. Что мамы не стало в прошлом году, а папы — и вовсе никогда не было. Что квартирка, по московским меркам, несерьезная, максимум тысяч за сто евро можно продать, и никаких немецких корней у нашей семьи, конечно же, не имеется…

Маститый доктор, я чувствовала, с каждым моим новым откровением все больше и больше мрачнел. А потом вдруг неожиданно и хлестко бросил:

— Скажите, фрейлейн Ангелина, кто будет оплачивать ваше лечение?

— Ну… — смешалась я. — Фонд Мухина, наверно…

— Речь идет о сумме в миллион евро, — жестко сказал врач. — Вы уверены, что они согласятся?

— Не знаю, — вздохнула я. — Но обследование они ведь оплатили…

— Это двадцать тысяч евро. Не сравнивайте. — По легкому колыханию воздуха я почувствовала, что профессор дернул плечом. Или сердито покрутил головой (я со своим относительно недолгим стажем незрячести еще не научилась разбирать такие тонкости).

А потом его голос вдруг потеплел. И зазвучала теперь в нем вовсе не немецкая страсть к подсчету денег, но какая-то очень русская, беспросветная тоска:

— Я был бы счастлив помочь вам, Ангелина. И обещаю употребить все свои силы и навыки, чтобы вас исцелить. Только вот с оплатой… Ох, если бы у вас в роду нашлась троюродная, какая угодно, немецкая бабка! Мы могли бы попробовать получить от нашего правительства хотя бы частичное финансовое покрытие…

— Нет у меня никакой бабки, — угрюмо буркнула я. И совсем уж бестактно добавила: — Только прадед мой… с вами на Курской дуге воевал.

— Ладно, Ангелина, — устало вздохнул профессор. — Я напишу свое заключение. Что вам — с определенной долей вероятности — можно помочь. Будем надеяться, этот ваш фонд вас не оставит. — И совсем тихо добавил: — По крайней мере, я буду молиться за это.

— А я, — вырвалось у меня, — когда поправлюсь, обязательно попробую вас нарисовать. Мне почему-то кажется: у вас очень необычное лицо… Такое… многоликое. Иногда доброе, совсем домашнее. А в операционной — конечно, совсем другое. Жесткое, даже злое. И глаза у вас синие. Я угадала?

— Нет, — усмехнулся он.

— Значит, вы просто обязаны меня вылечить, — парировала я. — Чтоб я могла не гадать, а увидеть своими глазами.

В конце концов, Мухин, как заверяет вездесущий «Форбс», давно миллиардер. И, коли уж он взялся мне помогать, неужели я не вымолю у него этого несчастного миллиона?…

* * *

Можно было просто ждать и надеяться на фонд, на профессора Штайна, на верного Павлика. Но я выбрала иной путь. Не пассивный, но деятельный. Решила не полагаться на чью-то милость, а бороться за свое счастье сама. Я всегда поступала так раньше, до своей злосчастной болезни.

Добиться аудиенции у Мухина действительно оказалось мне по силам — и уже через две недели после возвращения из Германии я, ужасно волнуясь, отправилась на встречу с великим человеком. Выглядела я… не знаю как. Наверно, неплохо. По крайней мере, Пашка меня всегда в этом уверял: «Ты чуть поправилась, но тебе это даже к лицу. И вид отдохнувший, потому что наконец высыпаешься». Ну а оделась я в любимый костюм, который когда-то выбирала еще сама, своими глазами. И на каблуки влезла, будем надеяться, на пути к монаршему офису мне не встретится какой-нибудь предательской выбоины в асфальте.

Секретарша даже спросила недоверчиво:

— Это вы, что ли, слепая?…

— Да. Вы очень любезны, — как можно небрежнее откликнулась я (хотя сердце заколотилось от обиды).

— У вас десять минут, — не смутилась нахалка. — Голос не повышать, не рыдать, к Петру Михайловичу ближе чем на два метра не приближаться.

— Спасибо. Вы просто прирожденный… сотрудник благотворительного фонда, — снова уколола я.

Неужели и Мухин окажет мне столь же холодный прием?!

Однако тот был и приятен, и мил. Сочувственно выслушал мою проникновенную речь, долго расспрашивал про немецкую клинику, про Штайна и про его методы лечения. А на прощание совершенно определенно сказал:

— Если вам действительно можно помочь, Ангелина, я это сделаю. Обещаю.

И в этот момент вечный, окружающий меня мрак на секунду рассеялся. И мне показалось, что я вижу — не самого Мухина, конечно, но пятно света в том месте, откуда доносился его голос… Это был явно знак свыше: все у меня получится. И я очень скоро смогу увидеть и олигарха, и весь мир.

Я вылетела из начальственного кабинета, словно на крыльях. Вернулась домой и стала ждать. Сколько времени, интересно, займет неизбежная офисная возня, согласования, перевод денег?… Я надеялась, что за неделю все будет готово, хотя Пашка, куда более включенный в современную жизнь, уверял, что подобного рода бумаги оформляются минимум месяц.

— Ты, главное, не звони им. Не надоедай, — инструктировал меня он. И цитировал классика: — Сами предложат, и сами все дадут.

И я терпеливо ждала, хотя с каждым днем это становилось все труднее и труднее. Тем более, что и профессор Штайн волновался. Звонил, спрашивал, удалось ли мне раздобыть денег. «Все будет», — заверяла я. Однако от Мухина так и не поступало никаких вестей. А когда я, не выдержав, набрала номер фонда сама, там еще и удивились: «Ангелина? Какая Ангелина?…» А потом долго шуршали бумажками и равнодушно ответили, что мой вопрос «находится в стадии проработки».

И этот непонятный и совсем не обнадеживающий ответ вверг меня в состояние глубочайшей депрессии. Я и раньше-то не жила — считала часы от ночи и до ночи, единственного времени суток, когда я могла хоть что-то видеть, пусть всего лишь в своих снах. А сейчас и вовсе впала в какой-то анабиоз. Вызвала участкового врача, наврала ей про бессонницу и выклянчила рецепт на снотворное. Пила перед сном сразу по две таблетки и постоянно существовала в полудреме. А карандашные рисунки, моя оставшаяся со старых времен забава, стали, я чувствовала, совсем иными, чем раньше. Прежде-то я старалась рисовать так, что людям приятно было узнавать себя на портретах, а теперь наоборот — старалась уколоть побольнее. Я не могла изобразить ни профессора Штайна, ни Мухина, ни его противную секретаршу (ведь я не знала, как они выглядят) — зато тех, кого помнила (и особенно Пашку), выставляла в самом нелицеприятном виде. Изображала его то мерзким карликом, то опустившимся алкашом. Потом наброски, конечно, прятала, но зло, что я выплескивала в своих карикатурах, так просто не уходило.

Мы с Павлом стали постоянно ссориться. Я упрекала верного друга, что он дал мне надежду. Заставил поверить, что мне помогут, — и обманул. Хотя в минуты просветления я понимала, что бедный Павлик абсолютно ни в чем не виноват… Сделал и делает все, что в его силах. Но, знаете, сложно держать себя в руках, когда целыми днями одна, в темноте. И свет с каждым днем от тебя все дальше и дальше… Тем более что и профессор Штайн в нашем последнем разговоре сказал, что время работает против нас. И чем дольше я буду в темноте, тем меньше шансов, что зрение удастся восстановить.

И однажды, в один особенно тяжкий для меня вечер, мы с Павлом разругались окончательно. И все из-за того, что он, покорно выслушав мои ежедневные претензии, вдруг не стал меня утешать, но требовательным поцелуем впился в мои губы…

Это меня просто взбесило. Хотя с чего бы? Ежу понятно, что Павлуха возится со мной отнюдь не из жалости. Он всегда был в меня влюблен и, конечно, надеялся, что однажды, особенно в своем нынешнем жалком состоянии, я уступлю его натиску. Вот и решил, бедняга, что сегодня подходящий день для решающей атаки. И просчитался. Я, измученная тщетным ожиданием и одуревшая от снотворного, устроила ему дикий скандал. Наговорила немало гадостей. А в качестве апофеоза — извлекла из ящика стола папку с набросками последних дней и швырнула их ему в лицо. Пусть полюбуется на себя. Мерзкого, ничтожного, но абсолютно узнаваемого, в этом я не сомневалась.

И Пашка, святой человек, мне ни единого слова упрека не сказал. Просто покорно пошел прочь. И только уже на пороге тихо вымолвил:

— Наверно, Геля, мы с тобой больше никогда не увидимся. Но знай: я всегда буду тебя помнить. Всегда.

А я только выкрикнула истерически:

— Да пошел ты!

И захлопнула за ним дверь.

… А через пару дней мне позвонили из клиники профессора Штайна. Сообщили, что деньги, весь требуемый миллион, уже на их счете. И велели прилететь как можно быстрее и обязательно сообщить им номер рейса.

* * *

Я вернулась в Москву осенью, промозглым октябрьским днем.

— Погода в столице… м-мм… нормальная, — сообщил перед посадкой пилот. — Плюс восемь градусов, идет дождь.

Пассажиры горестно заохали. Сосед по креслу выкрикнул:

— Разворачиваемся!

И только я улыбнулась.

Ну и подумаешь: осенняя хлябь. Зато краски под дождем играют особенно ярко. И капельки воды, дрожащие на голых деревьях, серебрятся миллионами искр…

Для меня теперь не было разницы, какая за окном погода. И все остальные, огорчительные для большинства людей вещи тоже не волновали. Ну и подумаешь, что денег в кошельке вряд ли хватит даже на такси, и что работы никакой нет, и что дома меня никто не ждет. Я все равно была самым счастливым человеком в этом самолете. И во всем аэропорту. И в целом мире. Потому что профессор Штайн сдержал свое слово. И я — теперь видела. Видела все, и даже в новых красках. Когда-то считала, например, что опавшая листва грязно-бурая. И только сейчас поняла, насколько она красива: желто-красная, с вкраплениями черного, и будто циркулем очерченной шоколадной каймой. Руки так и чесались поскорее вернуться домой, схватить мольберт, и — в ближайший парк. Рисовать. И пусть меня потом упрекнут, что мои работы совсем не реалистичны, а похожи на яркий лубок.

Жаль было лишь одного — что верный Павлик (которого я в своем новом настроении готова была и целовать, и обхаживать) на мои звонки, еще из Германии, так и не откликнулся. Неужели настолько обиделся, что даже номер мобильника сменил?

Впрочем, найдем. Найдем и Павлика. А главное, конечно, нужно при первой же возможности встретиться с моим спасителем, Петром Мухиным. Благородным, щедрым, мудрым. И броситься ему в ноги. И сказать, что он теперь абсолютно чист перед Господом Богом. Пусть даже не думает переживать, что кого-то — как и все люди, конечно — когда-то предавал и обманывал. Теперь — за одну меня — ему прямая дорога в рай, в самое тепленькое местечко. В этом я, побывавшая за гранью и вернувшаяся оттуда, абсолютно не сомневалась.

И явиться перед Мухиным мне хотелось эффектно. Не просто попросить о встрече в кабинете Фонда, но встретиться будто бы случайно. И ошеломить, переполнить его своим здоровьем и своим счастьем.

Только с олигархами на улице не столкнешься. И домой к ним вот так, запросто, не придешь. И на тусовку, где они бывают, влегкую не проникнешь. А если и проберешься — как пробить заслон из неизбежных очаровательных и хищных спутниц? Я еще, пока в Германии была, про Мухина много прочитала. Действительно: и молод, и хорош собой. И смазливых спутниц-моделек, естественно, меняет чуть не каждый месяц.

Только модели те, пусть и красивы, а всего лишь рабочий материал. Как фруктовые муляжи, которыми нас мучили в художественной школе. Красок много, а души нет. И потому я не сомневалась: меня, тоже красивую, но уже умеющую свое счастье ценить, а главное, преподнести, олигарх обязательно выделит из толпы…

… Я подстерегла его спустя неделю после своего возвращения. Особо не мудрила — выяснила, в каком ресторане Мухин обычно обедает, и явилась туда. Метрдотель скептически оглядел мой скромный, четырехлетней давности, наряд и допустил в роскошную едальню очень неохотно, словно бы сомневаясь. Но я не смутилась. Капризным тоном потребовала:

— Кофе, фруктовый салат и «Die Welt», если есть.

И своим заказом окончательно завоевала право пребывать в святая святых. Меня проводили к уютному, у окна, столику, и я, небрежно поклевывая салат (тридцать евро за порцию, только подумать!), уткнулась в немецкую газету. Делала вид, что читаю, а сама не сводила глаз с Тверского бульвара, где перед ресторанным входом то и дело тормозили лимузины один другого круче.

Мухина доставили, по столичным меркам, стандартно — на «шестисотом» «мерсе» (следом затормозил джип с охраной). Сопровождал его скромненький мужичок — судя по угодливым манерам, отнюдь не равный, а кто-то вроде секретаря. Что ж, очень хорошо, что не дама. Хотя я была настолько уверена в своих чарах, что и с Наоми Кемпбелл была готова сегодня сразиться.

Я дала великому человеку откушать суп (мужчина перед важным разговором должен быть не голоден, но и не слишком сыт) и уверенной походкой приблизилась к его столику. Олигархи — они, конечно, люди пресыщенные, и красивые девушки для них, что опавшая листва, устилающая бульвар. Но неужели же его оставят равнодушным моя юность, фигура, россыпь светлых волос и вновь обретенный, магический взгляд? Неужели он меня не вспомнит, в конце-то концов?… Ведь мы с ним, пусть почти год назад, но общались. Целых десять, отведенных его расписанием, минут.

И я не ошиблась: едва олигарх меня заметил, в его глазах промелькнуло узнавание. И замечание своего секретарчика («Девушка, мы заняты!») он пресек небрежным взмахом руки. А когда я, широко улыбаясь, произнесла: «Петр Михайлович, вы меня помните? Я — Ангелина», бизнесмен даже слегка покраснел. И неуверенно произнес:

— Подождите… Вы — та самая? Художница, с которой мы встречались в Фонде?

— У вас прекрасная память, — кивнула я.

А дальше все пошло как-то совсем против моих планов. Потому что он скривил губы в скептической усмешке и проговорил:

— Значит, ваша болезнь оказалась не такой уж и неизлечимой?…

— Ну, да… Мне сделали операцию… — пробормотала я. — Собственное зрение восстановить не смогли, но поставили микрочип…

— Я помню, помню. Совершенно невероятная история. Сколько вы хотели на лечение — кажется, миллион?

— Получилось даже чуть больше, — кивнула я, — все документы у меня, кстати, с собой…

— Неплохой размах, — одобрительно хмыкнул бизнесмен. Переглянулся с секретарем и хмуро спросил: — Ну, а сейчас-то что вам надо?

Ох, совсем не так я представляла нашу с ним встречу…

— Да просто хотела сказать спасибо, — пробормотала я.

— Спасибо — за что? — непонимающе уставился он на меня.

И только в этот момент я начала наконец догадываться.

— Петр Михайлович, — пробормотала я. — Вы хотите сказать, что не оплачивали мое лечение?

— Милая девушка, — устало произнес он. — Я и так на вас достаточно денег потерял. Те, что выделил вам якобы на обследование…

Меня бросило в краску:

— Вы считаете меня мошенницей?

Он усмехнулся:

— И не самой ловкой к тому же. Хоть бы легенду поинтересней придумали, право слово! А то фантастика какая-то, микрочипы… И, главное: именно миллион. Ни больше ни меньше. Даю вам совет на будущее: лучше клянчить, для пущего правдоподобия, не столь круглую сумму…

Что оставалось делать? Оправдываться? Спорить? Доказывать, что я не обманщица?… Глупо. И я просто отвернулась от олигарха. Швырнула на свой столик две тысячные купюры. И пулей кинулась вон из роскошного ресторана.

* * *

Обстановка Пашкиной коммуналки — особенно по контрасту с помпезным заведением, где я только что побывала, — выглядела особенно жалко. Клочья обоев, свисавшие со стен, серые от табачного дыма потолки, ворох грязного белья на кровати… И Пашкин брат, встретивший меня на пороге, — неужели он даже младше Мухина? А выглядит будто все уже повидавший и давно уставший бороться старик. И пахнет от него мерзкой смесью перегара и давно не мытого тела…

И меня он, конечно же, не узнал, хотя когда-то, еще в школьные годы, приходил к нам на школьные «огоньки», и мы даже с ним танцевали. Но ничего напоминать ему я не стала. И даже не поздоровалась — сразу потребовала:

— Где Павел?

— Павел, опять Павел… — тоскливо пробормотал мужик. И хмуро добавил: — Ты — сто сороковая.

— Что?…

— Или сто сорок первая — кто о нем спрашивает, — хмыкнул алкаш. — За последний год. — И рявкнул: — Устал я уже вам всем твердить: не знаю я, где Пашка! И знать о нем не хочу! И к его делам отношения не имею!

— А что вы так — о родном брате-то? — упрекнула я.

— Г… нюк он, а не брат! Так меня подставил!

— Послушай, Миха (из подсознания услужливо выплыло имя нелюбезного Пашкиного родственника), — произнесла я. — Ты разве меня не узнал? Я — Ангелина. Мы с твоим братом в одном классе учились…

— Ты — Гелька? — недоверчиво перебил он. — Но Пашка вроде говорил, что ты слепая?

— Была слепая, а теперь прозрела, — нетерпеливо отмахнулась я. — Говори быстро: что с Павлухой?!

— Чего — правда, не знаешь, что ли? Все ж каналы только об этом и кричали! И целая передача у Малахова была, я на ней тоже присутствовал…

— Я уезжала из страны почти на год, вернулась только сейчас. Ну, что случилось?

— Так братан… он же, это… обменник грабанул. На трех вокзалах, возле универмага, знаешь? Туда все ездили, потому что курс лучший в Москве. Так что он чертову кучу денег взял… — В голосе пьяницы прозвучала откровенная зависть.

Я еле удержалась от нервного смешка.

— Павлушка-то? Грабанул обменник?!

— А все тоже сначала ржали, — вздохнул Михаил. — Думали, что ошибка какая-то. Потом оказалось: действительно, он. Камера его засняла. Ну, тогда решили: возьмут его, в тот же день. А Пашка-то, тихоня тихоней, только всех обманул. И деньги прибрал, и смотаться умудрился. Сидит небось теперь где-нибудь на Кайманах. Коктейли хлещет.

— А много… в этом обменнике денег было? — тихо спросила я.

— Говорят, миллион, — вздохнул Миха. — Целый миллион евро. Представляешь, какие деньжищи?

* * *

Нельзя сказать, что Павел скучал по зиме. По солнечным дням, когда искрится снег, а на лицах девушек полыхает румянец. Иногда бывало, конечно. Но только в России куда чаще сплошная хмарь, и вот ее он до сих пор вспоминал с внутренней дрожью. Разве сравнишь с местным климатом, когда всегда тепло и солнце сияет триста двадцать дней в году?

И по Москве Пашка не ностальгировал, и по своей жалкой квартирке — тоже. И брата вспоминал все реже и реже. А что о нем думать? Наверно, совсем уже Мишка спился… И только про Гелю помнил всегда. И с удивлением понимал, что ему куда дороже не хохотушка и покорительница мужских сердец, а совсем другая Ангелина. Та, что перемещалась по квартире на ощупь. И робко сияла своей беспомощной и потерянной улыбкой…

Он слышал, что у нее снова все хорошо. Но хотел ли ее увидеть? Павел не знал. Ведь теперь Гелька снова на коне. И стала еще прекраснее, чем была до болезни. А он — как был тюфяком, так им и остался. И даже тропический загар к нему не пристает — вечно ходит красный…

Жизнь, постоянно на нервах, Павла изрядно измотала. Он ведь совсем не супермен. А что дерзкое ограбление ему удалось — так это повезло просто. Многие факторы совпали. Кассирше и в голову не пришло, что от скромного парня может исходить опасность — бронированную дверь даже не захлопнула. А охранник как раз ужинать отправился (Павел специально выжидал, когда тот уйдет). И денег в обменнике оказалось достаточно — не зря он искал, чтобы тот обязательно находился в проходном месте, и меняли в нем по хорошему курсу, то есть клиентов много, а инкассация, в целях экономии, всего раз в день…

И сбежать из России Павел сумел — благо липовые документы подготовил заранее. И благополучно вывез украденные деньги. Миллион, пятисотенными да сотками, в небольшой сумке уместился. Специально полетел из столицы прямо в Мюнхен, лично сделал взнос (анонимный, конечно) в кассу клиники Штайна.

И даже здесь, на Кубе, он почти легально. Въехал в страну по документам польского студента, учится в универе, подрабатывает в прокате аквалангов. Давно освоил испанский, прижился, даже полюбил местную жизнь — бедную, но чертовски веселую. Народ на Кубе классный — в какой бы еще стране люди получали по карточкам полкило мяса в месяц, но при этом постоянно улыбались?

Но червячок все равно точил. Постоянно. Его ищут. Его могут узнать. И это уже навсегда, до самой смерти.

Что Россию он больше никогда не увидит — это пусть. Но ведь и здесь могут достать. В любой момент. И где угодно. В универе, на пляже, на работе, в его прокатной конторе… Ох, были б у него деньги — он давно бы перебрался с Кубы куда-нибудь еще. Чем чаще меняешь место жительства — тем безопаснее. Но только украденные деньги все ушли на лечение Ангелины. А местной зарплаты едва хватало на еду, что уж говорить о билетах на самолет и новом, в целях безопасности, паспорте…

И еще, несмотря на царящее кругом веселье, Павлу было здесь очень одиноко. Друзей он не завел, горячие кубинские девчонки скрашивать досуг польскому студенту-скромнику как-то не рвались. И ходить, кроме пляжа, было некуда. Не в демонстрациях же участвовать вместе с политически подкованными кубинцами?…

И потому, когда их городок заклеили объявлениями, что в клубе состоится вернисаж российских картин, Павел решил: он обязательно сходит. Хотя бы какая-то иллюзия светской жизни. И шаткий мостик в его прошлое, в котором, что уж говорить, было немало хорошего.

Неосторожно, конечно. Существует крошечный шанс, что картины привезет в их Карденас какой-нибудь русский. И этот русский будет находиться в выставочном зале. И увидит его, и узнает в нем человека, чьи портреты наверняка до сих пор показывают по российскому телевидению с пометкой «особо опасный преступник»…

Однако Павел все равно решил рискнуть.

И еще только входя в зал, сразу заволновался. Потому что толстая кубинка, проверявшая билеты, посмотрела на него очень и очень внимательно. Словно бы узнавая… Но, если он сейчас вдруг повернется и уйдет, это будет выглядеть лишь подозрительней.

И Павел приветливо улыбнулся женщине. Пробормотал «Ola». И вместе с толпой кубинцев прошел в зал. Нет, показалось, конечно. Никто его тут не узнает. А пришел он не зря — сердце сразу забилось воспоминаниями и сладкой тоской…

За окном, как и обычно, сияло солнце, неподалеку бархатно шумел океан, а здесь он сразу же в новогоднюю атмосферу окунулся. Зал украшен мишурой, в углу — искусственная елка, увешанная игрушками и ватными клочьями, которые, видимо, имитируют нападавший снег. Ну, да, у них же в России сейчас неизбежные зимние празднования. Выставка тоже соответственно называется: «ЗАСНЕЖЕННОЕ РОЖДЕСТВО».

Паша медленно брел по залу. Останавливался у некоторых картин. Вот — до чего знакомо! — дорожки Измайловского парка. Сколько раз они бродили по ним с уже больной, неуверенно шагающей Гелей… А вот Тверская, вся в сиянье огней, и тротуары (художник явно наврал) присыпаны свежим, чистейшим снежком. А здесь лыжники, весело мчащиеся сквозь лес. Интересно, Ангелина теперь катается на лыжах? Она когда-то любила…

И вдруг Павел замер.

В следующем зальчике с огромной картины смотрел он сам.

То есть не совсем он, конечно. Не он — а каким бы Павел мог стать. Мускулистый. И никаких очков. И лицо загорелое, без единого прыщика. И мудрый взгляд серых глаз… Не мужчина — мечта. Художники, они ведь колдуны. Могут изобразить тебя мерзким троллем, а могут — и Джеймсом Бондом. Но при этом на картине все равно будешь ты.

Павел перевел взгляд на подпись к картине и прочитал:

Автор: АНГЕЛИНА ВОЛКОВА. Название: ПАШКА, МОЯ ЛЮБОВЬ.

И на душе потеплело. Он все-таки заставил Ангелину себя полюбить. И неважно, какую он заплатил за это цену.

Авторы благодарят доктора медицинских наук, профессора Э. Н. Эскину за помощь в работе над рассказом.

Ремейк нового года

Цены не было б этим газетам — если бы они правду писали.

Так думала старлей Варя Кононова, молодая сотрудница комиссии — самой, пожалуй, засекреченной спецслужбы страны, занимающейся всем необычным, выходящим за рамки обыденных представлений: от паранормальных явлений до возможных контактов с иными цивилизациями[1].

Еженедельный просмотр открытой печати был ее обязанностью — не слишком увлекательной и совершенно, по правде говоря, нерезультативной. На памяти Вари имелось всего несколько случаев, когда по сообщениям газет начинали разработку, — однако всякий раз выяснялось, что журналисты либо врали все, от начала до конца, либо основывались на негодных источниках: черпали информацию от психически ненормальных или таких же патологических лгунов, как и сами. Но… Хочешь ты или не хочешь, полезным считаешь или вредным то, что тебе приходится делать, а в военизированных организациях, от пожарной охраны до разведки, поставлено так: раз имеется приказ — ты обязан его выполнить. Варя, воспитанная в университетской вольнице, не раз уже нарывалась, особенно попервоначалу, на жесткие проработки и даже взыскания, когда пыталась начальственные команды не то чтобы не выполнять, а хотя бы даже обсуждать. Теперь — зареклась.

Но, несмотря на определенную твердолобость и косность, царящую в комиссии, Кононовой все равно, порой к собственному удивлению, нравилось служить в ней. И потому, что перед ней время от времени жизнь и начальство ставили труднейшие и необыкновенные задачи (и ей удавалось их выполнять). И оттого, что начальником ее был умнейший, образованнейший человек — полковник Петренко, с которым у Вари сложились почти (насколько позволяла субординация) дружеские отношения. А кроме того, в числе немногих избранных она оказалась допущена к главным государственным секретам и даже удостоилась (через три года беспорочной службы) осмотреть потрясающие артефакты, которые содержались в спецхране под зданием комиссии на глубине около двухсот метров. И то, что ей рассказали о Посещении, равно как о многих других поистине потрясающих событиях, произошедших в мировой истории, вдохновляло ее на дальнейшие поиски. Ведь если чудо произошло хотя бы единожды, значит, имеется определенная вероятность, что оно случится и во второй, и в третий раз.

Но… Но сколько же в Вариной службе было рутины! Сколько же ей приходилось перелопачивать, единого факта ради, тонн словесной и цифровой руды!

Вот и сейчас, в хмурый зимний денек 19 декабря, с трудом подавляя зевоту, старший лейтенант Кононова взялась за свой ежепятничный крест — начала просматривать сообщения открытой российской печати.

Она листала газеты, шерстила Сеть и не находила ровным счетом ничего интересного. Все, что на первый взгляд казалось сенсацией, Варя отметала почти мгновенно. Сплошная лажа, враки, параноидальный бред.

Однако… Когда девушка просматривала очередную общероссийскую бульварщину под названием «Икс-пресс», она взглянула на скромную заметку — и звякнул невидимый звоночек… Варвара отложила таблоид в сторону. А потом, через полчаса, пришлось поместить рядом другое издание — на сей раз санкт-петербургскую газетку «Канал неведомого». И, наконец, на глаза попался листок «Королевские вести» с очень похожим сообщением. В животе сладко заныло… Возникло предчувствие удачи, настоящего Дела, без которого Варя сидела уже много месяцев и по которому, честно сказать, весьма соскучилась.

Девушка осторожно разложила три таблоида рядом. Если только газеты не переписывают одна другую… Если только это не централизованная информация, поступившая по каналам какого-нибудь агентства «Чудо-пресс», поставляющего своим подписчикам враки и выдумки… Варвара еще раз пробежала все три сообщения, одно за другим, и по отдельным, почти неуловимым признакам — разный стиль, подлинные (похоже) места действия и фамилии потерпевших — Кононова почувствовала: нет, заметки написаны не одной рукой, вряд ли организованы из единого центра, друг с другом не связаны — и в то же время ох как перекликаются между собой. До жути!

Варя подхватила газеты и помчалась к полковнику Петренко. Пусть лучше он костерит ее, что она сеет ненужную панику, чем они упустят время — возможно, в данной ситуации драгоценное.

* * *

Полковник Петренко пребывал в настроении благодушном. Возможно, сказывалось приближение Нового года; возможно, он предвкушал прием в Кремле по случаю профессионального праздника, на который он сегодня, впервые в жизни, был приглашен.

Однако, глянув на выросшую в дверях кабинета подчиненную, полковник понял: что-то случилось, Варя опять что-то нарыла. Он, не теряя времени, нацепил на нос очки для чтения, которыми с недавних пор начал пользоваться, и протянул руку к газетам:

— Давай!

Первой в стопке оказалась общероссийская «Икс-пресс», открытая на нужной странице. Искомую заметку девушка пометила маркером. Петренко взял листок и с чувством прочитал заголовок:

МУЖ ИЗВЕСТНОЙ ПРОДЮСЕРШИ ВЫПРЫГНУЛ С СЕДЬМОГО ЭТАЖА

Саркастически хмыкнул и с выражением начал читать заметку:

— «Вчера ночью жители элитного дома, что на улице Плющиха в Москве, были разбужены шумом падающего тела…» — Оторвался, покачал головой: — Лихо закручено! — Затем начал искать в газете выходные данные.

— Газета вчерашняя, — подсказала Варя, научившаяся за годы службы понимать начальство не то что с полуслова, но и с полужеста.

— Значит, все произошло третьего дня? — глянул поверх очков полковник.

— Да, — пожала плечами Кононова, — если они, конечно, не врут…

Под «ними» она разумела журналистов. Петренко охотно подхватил:

— А «они», как известно, врут всегда или почти всегда.

— Ну, некоторые не врут, — без особой уверенности возразила Варя.

— Значит, брешут, — безапелляционно отозвался полковник и погрузился в чтение, проборматывая наиболее важные моменты статьи: — «Антон Рутков, муж известной музыкальной продюсерши Наины Рутковой, выпал из окна своей квартиры на улице Плющиха примерно в половине четвертого утра. Когда подоспели случайные прохожие, „Скорую“ вызывать не пришлось: мужчина был уже мертв… Милиция сообщила о случившемся жене. Последние годы Рутковы жили отдельно, но не разводились формально. Госпожа Руткова не скрывала внебрачные связи, прославившись, в частности, романом со своим подопечным, 21-летним певцом Иоанном. Как рассказали нам жители дома, в котором в последнее время проживал ее супруг, господин Рутков существовал на средства жены, которая выделяла ему ежемесячное содержание, и вел паразитический образ жизни. Тридцатидевятилетний Антон Рутков нигде не работал. В последнее время он увлекся компьютером и сутками напролет либо играл в игры, либо торчал в Интернете…» Пассаж про компьютеры подчеркнула ты? — вдруг спросил Петренко у подчиненной.

— Я, кто ж еще? — отозвалась девушка.

Полковник кивнул и продолжил:

— «… Когда милиция вызвала госпожу Руткову, та срочно примчалась на место происшествия. С ее помощью правоохранители открыли стальную дверь и осмотрели квартиру господина Руткова. Ничего подозрительного найдено не было, если не считать включенного компьютера. Как об основной версии, милиция заявила о самоубийстве Руткова. Однако в квартире никакой записки или других улик, объясняющих, почему он вдруг решил свести счеты с жизнью, обнаружено не было…» И здесь про включенный компьютер снова подчеркнула ты? — обратился полковник к Варе.

— Я.

— А зачем?

— А вы прочитайте другой материал. — Кононова протянула Петренко вторую газету.

— «Королевские вести», — почтительно продекламировал название печатного органа полковник. — Это что, новости из Букингемского дворца?

— Не «королевские», — улыбнулась Варя, — а «королевские», по названию города в Подмосковье. Там на третьей странице.

Вторую заметку полковник читал уже про себя, без шуточек: верный признак того, что информация, доставленная подчиненной, его заинтересовала. Впрочем, Кононова с ее феноменальной памятью, натренированной еще в физматшколе и потом на факультете ВМК в МГУ, помнила статью почти дословно:

«Страшную находку обнаружили недавно жители дома номер 2/22 по улице Циолковского. Некоторые из них, живущие на последних этажах, вдруг стали ощущать резкий, неприятный запах. Вскоре выяснилось, что миазмы исходят из-за двери квартиры, находящейся в пентхаусе. В этом великолепном шестикомнатном жилье, занимавшем весь этаж, последние два года в одиночестве жил 23-летний Александр Б. Родители Александра погибли в автокатастрофе, а так как оба они занимались бизнесом, то и наследство Александру досталось поистине роскошное, в виде многокомнатного пентхауса в нашем городе, дачи и трех автомобилей бизнес-класса. Однако богатство не пошло юноше впрок. Автомобили и дачу он продал, а на вырученные средства стал вести весьма разудалую жизнь. Обитатели дома не раз и не два жаловались на настоящие оргии, происходящие в пентхаусе, который занимал Александр. Потом, правда (возможно, помогли увещевания милиции), разгул прекратился. Поговаривали также, что „богатый наследник“ женился. Во всяком случае, несколько раз его видели во дворе в компании весьма эффектной брюнетки. Однако в последние дни девушка в обиталище молодого человека явно не появлялась. Когда милиция вскрыла роскошную квартиру, запах стал поистине нестерпимым, а в петле обнаружился труп молодого человека с явными признаками разложения. По предварительной оценке экспертов, тело провисело за закрытыми дверями не менее десяти дней. Тем не менее эксперты считают, что говорить о насильственной смерти оснований нет: произошло банальное самоубийство. Любопытно отметить, что все то время, что труп разлагался в пустой квартире, там продолжали работать телевизор и компьютер».

— Ты обратила внимание, — оторвался от чтения полковник, — с каким смаком наши газетенки повествуют о трагических событиях? Им прямо-таки доставляет удовольствие выписывать гадости! Некрофилы натуральные!

Петренко в сердцах отшвырнул «Королевско-королевский вестник».

— А вы обратили внимание, Сергей Иванович, — осторожно спросила Варя, — на совпадающие детали?

— Самоубийство и включенный компьютер? Естественно! Ну, и что из этого следует?

— А вы еще почитайте. Девушка подала начальнику третий листок, совсем уж непотребного вида — на первой его странице в аляповатом коллаже сплелись блондинка с ножом (с ножа и ее удлиненно-вампирских зубов капала кровь), зеленый инопланетянин и расхристанный труп.

Петренко брезгливо повертел газетенку в руках.

— Что там, опять суицид?

— Да.

— И снова при включенном компьютере?

— Именно.

— Когда дело происходило? — нахмурился полковник. — Где? Кто жертва?

— Когда — в нынешнем месяце, точнее не сообщают. Где — в вашем любимом городе Питере, на канале Грибоедова, прошу заметить. Квартира опять-таки, судя по адресу и описанию, роскошная. Жертва — снова молодой человек, точный возраст не указан, тоже проживал в одиночестве (родители — дипломаты, работают в Африке). И вновь, как вы верно предположили, включенный компьютер…

— Только не надо мне говорить о «вэ-шестьсот шестьдесят шесть», — с нескрываемым сарказмом промолвил Петренко.

«Вирус V-666» был уткой, придуманной газетчиками еще в девяностые годы двадцатого века, и комиссии тогда пришлось потрудиться, чтобы выявить, кто первым запустил в обиход этот бред, а также дезавуировать негативное влияние слуха на массовое сознание. А страшилка, которая в то время охотно тиражировалась журналюгами, заключалась в следующем: появился, дескать, компьютерный вирус-убийца. В вирусе, мол, ровно 666 байт, и воздействует он непосредственно на психику того человека, в чей компьютер попадает. На просторах СНГ от V-666, — без зазрения совести врали писаки, — уже умерло то ли сорок шесть, то ли шестьдесят шесть человек, подпадших под зловредное вирусное излучение через экран собственной ЭВМ…

— И про «двадцать пятый кадр» вам не рассказывать? — с усмешкой, в тон начальнику, поинтересовалась девушка.

— И слова такого не вздумай произносить!

На примере одной из самых удачных мистификаций двадцатого века теперь учили молодых сотрудников — а работа по проверке данного факта явилась одним из первых дел комиссии, созданной Хрущевым. Бред про «двадцать пятый кадр» опровергли и наши, и американцы, причем многократно: исследования показали, что он на деле никакого воздействия на людей не оказывал. Больше того: сам Джеймс Вайкери, «изобретатель» двадцать пятого кадра, через пять лет после своего «открытия» заявил, что результаты эксперимента он сфабриковал (это, однако, не помешало ему продать свою методику доверчивым рекламным агентствам и стать богаче на несколько миллионов долларов). И все же до сих пор предприимчивые молодчики впаривали негодную методологию «двадцать пятого кадра» доверчивым студентам, желающим враз выучить все науки, и не менее доверчивым политикам, пытающимся вмиг поправить свой пошатнувшийся рейтинг…

— В компьютерах вообще никакого «двадцать пятого кадра» нет, изображение строится на других принципах, — на всякий случай пояснила старший лейтенант Кононова, по образованию программист, по призванию хакер.

— Да знаю, знаю, — отмахнулся полковник. — Что ж тогда ты этими писульками заинтересовалась?

— Совпадения странные, — пояснила Варя. — Не ровен час, кто-то из журналюг заметит, раздует вселенский шум — надо обеспечить легенду. И потом: а вдруг, товарищ полковник, появилось что-то? — с оттенком мечтательности проговорила Варя.

— Да, вот именно… а вдруг… — пробормотал полковник.

Он-то знал, что разработка способов дистанционного воздействия на психику и интеллект (в том числе и через компьютер, конечно) идет и в наших засекреченных лабораториях, и в научных центрах вероятного противника. Пока, если судить по тем сведениям, что до него доводились в ежемесячных совсекретных бюллетенях, никто: ни наши, ни американцы, ни китайцы, ни израильтяне — ощутимых результатов в данной области не достиг. Но действительно: а вдруг? Вдруг у кого-то получилось? Вдруг вирус, воздействующий через компьютер на оператора, наконец создан? И по неосторожности или злому умыслу вырвался из засекреченных лабораторий на свободу? Или его (что еще хуже) сотворил гений — маньяк-одиночка? И начал использовать в собственных корыстных целях?

Петренко откинулся на спинку кожаного начальственного кресла и смежил веки. А после минутного раздумья промолвил:

— Проверь, Варя.

— Хорошо, — кивнула девушка.

— За тобой никаких «хвостов» не висит?

— Никак нет, товарищ полковник.

— Тогда набросай план расследования и оформляй командировку в Питер. В Москве и Королеве поработаешь без командировочных. Хорошо бы к Новому году уложиться.

— Слушаюсь, товарищ полковник. Готова приступить хоть завтра.

— Завтра — суббота.

— Какая разница?

Петренко хотел было спросить, а когда Варя думает рождественские подарки покупать, да вовремя прикусил язычок.

В этом году один за другим умерли Варины родители: сперва отец, генерал в отставке, а вскоре, в одночасье, и мама. Девушка, единственная дочка в семье, нежно любила обоих и теперь очень тосковала. А парня у нее то ли не было, то ли она его не афишировала… И жила она, некстати вспомнил полковник, примерно в тех же условиях, что и трое погибших: в роскошной генеральской (пятикомнатной, кажется) квартире на Новослободской.

Совсем одна.

* * *

Была ли Варя влюблена в своего начальника?

Полковник Петренко, умный, немногословный, красивый, похожий на слегка постаревшего Андрея Болконского (каким она себе литературного героя представляла), конечно, занимал ее мысли. Он был прекрасным командиром и товарищем, но если она и была в него влюблена, то совсем чуть-чуть. Во-первых, Варя являлась правильной девушкой (и даже чересчур правильной, как она сама о себе начинала подумывать), чтобы заводить романы на службе. А во-вторых, полковник слишком уж трепетно относился к своим «девочкам», как он называл жену и дочку. Покушаться на их общее счастье было бы просто неприлично.

Беда заключалась в том, что у Вари сейчас вообще не было никого. Потенциальных поклонников отпугивали, как она сама анализировала, ее ум, прямота, да и почти кустодиевские красота и сила. Редко кто из мужчин с самого начала и добровольно согласится на заведомо подчиненную роль, поэтому слишком много у девушки было хороших друзей-партнеров — по совместным автопутешествиям, тренировкам, походам на байдарках — и слишком мало любовников, а еще меньше возлюбленных. И наступающий Новый год она опять собиралась встречать не в романтическом путешествии или хотя бы шампанским с кем-то тет-а-тет, а в старой, еще студенческой, компании на даче у приятеля. Подружки, конечно, обещали привести для нее нового ухажера, но девушка изначально не питала никаких надежд и заранее предчувствовала очередную пустышку.

Поэтому когда она увидела капитана Федосова… На следующий день, в субботу, двадцатого декабря, Варвара поехала на Плющиху поговорить с участковым того района, где жил (и скончался) муж своей знаменитой жены Антон Рутков. И когда она зашла в его кабинет и капитан с улыбкой поднялся ей навстречу, в груди у Вари екнуло, сердце дало мгновенный сбой и сладко потеплело внизу живота. Капитан Борис Федосов был высоченным, широкоплечим — настоящая косая сажень! — а рукопожатие его мощной длани оказалось бережным — он словно погладил ее ладонь. И глаза его при виде девушки загорелись, уста залучились улыбкой…

Варя представилась, села в предложенное кресло и даже начала задавать вопросы о покойном Руткове, но мысли ее — в кои-то веки! — витали совсем не вокруг работы. Федосов ее поразил. Околдовал. Пленил. Убил. Не было больше бесстрастного компетентного специалиста Варвары Кононовой. Осталась одна лишь женщина. И как ни старалась Варя смотреть в сторону, взгляд ее то и дело спотыкался о роскошные, сочные губы капитана… о его небрежную челку… сильные плечи… И в голове билось: «Нравлюсь ли я ему? А если нравлюсь — не слабак ли он, не трус ли? Последует ли продолжение? Пригласит ли он меня куда-нибудь? И не потеряю ли я „очки“, если приглашу его сама — куда-нибудь в совершенно невинное место, скажем, сыграть партию в теннис? Или можно наврать, что не хватает партнера для боулинга…»

Но капитан Федосов о Вариных терзаниях, кажется, и не подозревал.

— А что это соседей заинтересовало какое-то банальное самоубийство? Да еще в собственный праздник? — с улыбкой поинтересовался он. Место работы Вари, естественно, являлось легендированным: никто в целом свете, кроме узкого круга высшего руководства страны, не должен был знать даже о самом существовании комиссии, поэтому сейчас (как, впрочем, почти всегда) девушка выступала под прикрытием: согласно документам, ее звание — старший лейтенант ФСБ.

— А я водку не пью, вот и решила поработать, — бесхитростно улыбнулась в ответ Варвара. И чтобы пресечь дальнейшие расспросы о том, почему чекистов заинтересовала обычная бытовуха, переспросила: — А вы уверены, что Рутков покончил с собой?

— Патологоанатом — лучший диагност, — развел руками Федосов. — А судмедэксперты своего заключения еще не выдали, поэтому отказ о возбуждении дела за отсутствием состава преступления еще, насколько я знаю, не оформляли. Но, по-моему, никаких оснований возбуждать дело и нет. Судите сами, Варя: на трупе следов насилия, не связанных с падением с высоты, не обнаружено. Тело лежало на животе — характерная поза для самоубийц. Да и квартира закрыта, никаких следов пребывания посторонних в помещении не обнаружено. Нет здесь темы, чтоб дело возбуждать. А у вас что, имеются другие данные?

Варя, изо всех сил пытавшаяся обрести свойственное ей всегдашнее хладнокровие, сделала вывод о Федосове: «Умен. Хитер. Знает себе цену». Она отдала должное незаметным попыткам капитана все-таки выведать, с чего вдруг смежники заинтересовались гибелью Руткова. Но пояснять ничего не стала (хотя наготове имелась, конечно, сочиненная легенда), ответила вопросом:

— В гибели Руткова есть у его супруги интерес?

— Разумеется. Но у нее стопроцентное алиби: весь вечер и ночь она провела на телевидении. Шел прямой эфир с участием ее подопечного… Этого, ну, сладкоголосого певца…

— Иоанна… — подсказала Варя. — Но, может, Руткова мужу своему угрожала, давила на него, издевалась? Не лично, а на расстоянии, например, звонила… Или письма электронные писала?

— Вы же знаете: доказать доведение до самоубийства очень сложно. А что, у соседей есть в этом интерес?

— Никакого интереса обвинить госпожу Руткову у нас нет, — жестко ответила Варя. — А вот, скажем, компьютер покойного вы изучали?

— Лично я — нет. Но опер из следственной бригады просмотрел, что там. Компьютер ведь был включен в момент происшествия.

— В электронный почтовый ящик покойного заглядывали?

— Насколько я знаю, нет. Из Сети покойный перед своим последним полетом вышел. Пароля у нас, естественно, не имеется.

«А мне пароль не нужен, — подумала Варя. — И еще чрезвычайно интересно, на какие сайты Рутков перед гибелью заходил. Мне бы только до его компа добраться…»

— Пойдемте, посмотрим квартиру Руткова, — без особой надежды на успех предложила девушка.

— Как? — усмехнулся коллега. — Жилье закрыто, дверь стальная, тем более ордера у вас, как я понимаю, нет.

— А телефон госпожи Рутковой у вас имеется?

— Конечно.

— Я запишу.

«По делу наш разговор с участковым подходит к концу, — мелькнуло у Вари. — А что насчет не по делу? Неужели он не понял, не допер, что нравится мне? Или понял — но не решается? Или, — больно кольнуло в грудь, — я его совсем не впечатлила? И он и не собирается никуда меня звать?»

Записав номер супруги погибшего, девушка проговорила:

— Что ж, тогда у меня к вам все. — Но помедлила, вставать из кресла не спешила.

— Хорошо, — кивнул Федосов и поднялся — проводить ее.

«Вот ведь чурбан бесчувственный!» — вздохнула Варя про себя.

Придется ей тоже вставать.

Капитан обогнул стол и протянул девушке руку.

— Спасибо за помощь, — сухо проговорила она.

По логике, нужно было улыбнуться. Загадочно облизнуть губы. Вроде как случайно коснуться его плеча… Но Варя стояла недвижимо — а сердце ее разрывалось на части.

— Приятно было познакомиться, — молвил участковый, снова нежно обнимая ее кисть своей лапищей.

А потом случилось неожиданное: он за руку притянул Варю к себе. Другая рука вдруг легла ей на талию и притиснула. Его глаза оказались совсем рядом, чуть выше уровня ее глаз. Они смеялись.

— Что вы делаете? — ошеломленно пробормотала девушка.

— А я влюбился в тебя, — нагло прошептал Федосов и попытался поцеловать в губы.

Варя дернулась и вырвалась из его объятий.

Капитан не стал повторять приступ. Стоял на том же месте с безвольно опущенными руками.

— Я не могу так сразу! — то ли прошептала, то ли выкрикнула Варя. И залилась краской, поняв, что своей фразой с головой себя выдала.

— Ох, девчонки-девчонки… — вздохнул Федосов. — Зачем вам эта постепенность? Ну, хорошо: буду ждать тебя сегодня в девять вечера в боулинге «Шарики-ролики».

— Вы мне одолжение делаете? — прищурилась Варя.

— Свидание назначаю, — спокойно парировал капитан. — Я же говорю: влюбился в тебя.

— А если я сегодня вечером занята?

— Постарайся освободиться, — проговорил мужчина.

И было в его взгляде что-то такое… заставлявшее безоговорочно исполнить приказ…

— Ровно в девять, — повторил Федосов. — Дорожку я закажу.

— Я, конечно, постараюсь, — пробормотала Варя, — но ничего тебе не обещаю.

Двойной облом

Когда Варя вышла из кабинета участкового на свежий воздух, лицо ее горело. Печальные снежинки не спеша падали на серый асфальт. Их было мало, они были не уверены в своих силах. Земля стояла голой, настоящего снега не предвиделось. Варвара несколько раз, пытаясь успокоиться, глубоко вдохнула сырой, насыщенный углекислотой столичный воздух. Через несколько минут ей наконец удалось привести чувства и нервы в порядок и переключиться на расследование.

Предстоял разговор с вдовой Руткова — разговор в любом случае непростой.

Дозвонившись продюсерше на мобильник, Варя представилась:

— Вас беспокоит дознаватель, капитан милиции Варвара Конева.

Милицейские «корочки» с оперативным псевдонимом «Конева» являлись еще одним прикрытием Варвары. Порой совершенно не нужно, чтобы подозреваемые знали, что ими интересуется ФСБ.

— Что вы хотели? — резко бросила вдова.

Варя решила играть в открытую.

— Мне нужно осмотреть квартиру вашего покойного мужа.

— Зачем?

— Мы должны решить, возбуждать ли уголовное дело по факту гибели гражданина Руткова. Чтобы написать отказ в возбуждении дела, я должна быть уверена, что ему никто… м-м-м… не помогал прыгнуть.

Варя загадала: если Руткова ни в чем не виновна, она должна пойти навстречу. Впрочем, какие уж тут особенные загадывания? Обычная психология. Никто не хочет, ни невиновный, ни тем паче тот, кто в смерти замешан, чтобы открыли уголовное дело по факту гибели близкого человека. А Варя натурально шантажировала вдову: покажешь квартиру — закроем дело, нет — пеняй на себя.

Однако та сухо ответствовала:

— А у вас есть ордер на обыск?

— Нет, — не стала лукавить Кононова. — Я надеюсь на ваше добровольное сотрудничество.

— Боюсь, что у меня нет для вас времени. И в ближайшие две недели не будет.

— В таком случае я возбуждаю по факту гибели вашего мужа уголовное дело, — еще раз надавила Варя.

— Ваше право.

Девушке показалось, что ледяной голос Рутковой все ж таки дрогнул. Значит, ей настолько не хочется пускать милицию в жилье супруга, что она готова даже на расследование согласиться, лишь бы избежать осмотра квартиры — или хотя бы отсрочить его.

— Раз мы откроем дело, — продолжила Варвара, — будет и ордер на обыск. И вам к тому же придется являться к нам на допросы.

Но и третья попытка убедить вдову показать квартиру по-хорошему успехом не увенчалась.

— Что ж, если будет повестка, тогда и поговорим, — до невозможности сухо откликнулась Руткова.

Положив трубку после разговора с продюсершей, Варя подумала: «Держу пари, она виновна. Но как она могла убить собственного мужа, если у нее самой был прямой эфир? И в квартире — никого посторонних не было?»

Впрочем, перед Кононовой, как сотрудницей комиссии, не стояла задача непременно изобличать Руткову. Пока ей требовалось просто покопаться в компьютере покойного. Ну и что делать?

За несанкционированный обыск по головке никого не гладят. Если, конечно, начальству вдруг становится известно, что сотрудник к подобному причастен. Но Варя надеялась, что, во-первых, сумеет проникнуть в квартиру Руткова незаметно, а во-вторых, Петренко, даже если до него дойдет информация, взыскание Варе точно объявлять не станет. Что не дозволено быку (милиционерам и даже фээсбэшникам), дозволено Юпитеру (то есть комиссии).

Пробраться в подъезд мимо консьержа для подготовленного человека (каковым, разумеется, была Варя) труда не составляет. Потом, конечно, пришлось повозиться со стальной дверью в квартиру Руткова, но специнструмент не подвел. Осадок на душе, правда, оставался — Варя не любила действовать незаконными методами. Но еще неприятнее стало после того, как она тщательно обследовала все три комнаты, где проживал убитый, и никакого компьютера там не обнаружила. Хотя незапыленный прямоугольник на полу, где раньше стоял системный блок, имелся и более светлый кусок обоев позади него — тоже.

Когда Варя выскользнула из квартиры Руткова, она уверилась в обоих своих интуитивных предположениях: во-первых, в преступлении замешана вдова; а во-вторых, компьютер сыграл в нем особую, если не ключевую, роль.

Планируя сегодняшний день, Варя думала, что, если у нее останется время после изучения обстоятельств самоубийства Руткова, она сразу рванет в Королев — осматриваться там, где погиб второй фигурант. Но, когда вышла из дома самоубийцы, подумала: «Какого черта? Я что, автомат? Боевая машина? У меня сегодня вечером, между прочим, свидание!»

При мысли о нежно-сильных руках Бориса Федосова сладко заныло сердце. И почему-то появилось предощущение если не счастья, то, по крайней мере, удачи.

На первых порах предчувствие ее не обмануло: несмотря на то, что Новый год на носу и все мастерицы красоты завалены работой, оказалось, что у Вариной маникюрши, пользовавшей еще ее покойную маму, как раз сейчас случайно появилось «окошко». А в салоне к тому же выяснилось, что и косметологиня может ее принять. После процедур у Вари хватило времени заехать домой, чтобы переодеться.

Поэтому к боулингу «Шарики-ролики» Варя подходила во всеоружии, гордая и довольная собой.

Огромный и обаятельный участковый ждал Варю в баре.

Он заказал ей «Мохито» — «для разминки». Чувственно и нагло оглядел ее с головы до ног: блузка, какой бы просторной ни была, не скрывала ни большую грудь, ни мощные плечи, ни красивые руки, — и присвистнул:

— А ты хороша!

Варя оставила комплимент без ответа.

— Сейчас выпиваем по коктейльчику — и на дорожку, — распорядился капитан.

Девушка поняла: красавец-мент любит доминировать. Наверное, это характер, да и род занятий играют свою роль. Беда заключалась в том, что Варя не любила подчиняться.

— На вашем месте, — заметила девушка, отхлебнув «Мохито», — я не торопилась бы закрывать дело о самоубийстве Руткова.

— Как выпьем, говорим о работе, да? — нагловато усмехнулся Федосов, но все-таки переспросил: — А почему все же такое внимание к бедному самоубийце?

Варя знала: милиционеры и прокурорские работники не могут оставить без внимания мнение «старших братьев» из ФСБ.

— Я разговаривала с вдовой, и она явно нервничает. А еще, по информации из наших специсточников, нам известно, — она, конечно, не стала признаваться в своем проникновении в жилище погибшего, — что из квартиры самоубийцы пропал компьютер. Скорее всего, его вывезла вдова. Спрашивается, зачем? И почему столь спешно?

— Улики косвенные, — возразил Федосов. — О-о-очень даже косвенные!

«Вот так у нас с ним всю дорогу и будет, — подумала Варя, — сколько бы она, эта дорога, ни заняла, пусть даже один сегодняшний вечер: постоянное соревнование, дуэль. Что ж, пока мне такое положение скорее нравится. Чуть не впервые — герой мне достался по силам».

— Но их нельзя не учитывать, правда? — надавила она. — И хотя бы допросить Руткову стоит, как ты думаешь?

Вопросы Варя специально поставила в такой форме, что на них мог быть один ответ: да. Однако капитан с ней, может, внутренне и согласился, но промолчал. И девушке пришлось добавить:

— А когда вдову станут допрашивать, пусть ей зададут, между делом, вопросы о компьютере покойного. Куда он делся? И какой, кстати, у Антона Руткова был электронный адрес?

— Ну, раз ты настаиваешь — поможем в твоем лице славным соседям, — кивнул капитан. — Тем более нынче ваш профессиональный праздник. Но ты на поддавки по такому случаю не надейся. Пошли, наша дорожка — пятая.

— Минутку… — Варя достала лейкопластырь и обернула три пальца на правой руке, спасая свежий маникюр.

— О, как у тебя все серьезно! — слегка насмешливо воскликнул мужчина. — Да ты, наверно, чемпион!

— Пока еще нет, — пробормотала Варя.

Первые же броски показали, что Федосов, впрочем, как и Варя, играет безыскусно. Не было в их арсенале крученых ударов, да и точность порой оставляла желать лучшего. Однако силушкой бог не обидел обоих, и когда самый тяжелый, «шестнадцатый», шар врезается на скорости тридцать километров в строй кеглей — те разлетаются, даже если попадаешь не совсем точно. И уже в первой, пристрелочной, партии оба сделали по куче «страйков», выбили каждый больше ста пятидесяти очков, и за их спинами стали собираться официанты, обслуга, да и игроки с других дорожек то и дело глядели на двух гигантов, раз за разом сметавших кегли с поля.

— Во дают! — заслышала Варя уважительный голос хрупкого паренька, соседа по дорожке. — Прям битва титаников!

А девушку захватил азарт борьбы. Она уже не думала — как частенько забывала думать и раньше при общении с молодыми людьми — о кокетстве, флирте, жеманности. Она стала сама собой: женщиной, нацеленной на выигрыш, на успех — любой ценой. Только один раз, когда Варя добила практически невозможный «спэар» и вырвала концовку партии, радостно вскинув затем вверх руки, Федосов вполне по-дружески обнял ее и поцеловал, от этого все тело девушки словно окутало наэлектризованное поле любви.

Оба уступать не хотели, и за три часа игры счет по партиям оказался равным: четыре — четыре. И Варя, в кураже, в азарте настаивала:

— Давай еще одну, на победителя!

— Лучше оставим до следующего раза, — рассудительно молвил Борис, — хотя бы для того, чтобы был повод встретиться.

Они оделись в гардеробе и сели в машину Федосова — «Форд», довольно неновый. Капитан завел мотор, включил печку и, словно об обыденном деле, спросил:

— Ну, к тебе или ко мне?

И Варю мгновенно обдало холодом. Вопрос был, конечно, вполне естественный и логичный. И любая другая, обычная, женщина ответила бы на него притворным гневом, кокетливым смехом, лукавым взглядом… Варвара же на полном серьезе отрезала:

— Ни к кому! Если подбросишь меня до дома — буду тебе признательна. Если нет — поймаю такси.

Не готова она была так быстро впустить его в свое сердце, в свое тело, в свою душу!

Федосов, может, и обиделся, но виду не показал. Довез как миленький до дома, и они обменялись номерами мобильников. Капитан помог Варе выйти из машины и поцеловал ручку. И сказал, что позвонит.

* * *

Неизвестно, из каких соображений к названию платформы Подлипки Ярославской железной дороги добавили определение «Дачные». Сто лет здесь уже никаких дач не водилось. Может, подумала Варвара, наименование было одной из составных частей легенды прикрытия нашего космического проекта — который, как известно, творился именно здесь, в обстановке строжайшей секретности.

В утренней воскресной электричке было полно лыжников — несмотря на захудалую зиму, в лесах снег все ж таки нападал. Однако ехали туристы дальше — в Монино или, на худой конец, в Валентиновку.

А Подлипки, хоть и Дачные, выглядели явным городом. По подземному переходу сновали люди. Старушка, очень древняя и морщинистая, разложила на асфальте на клееночке нехитрую галантерею: спички, туалетную бумагу, салфетки, мыло. Варя дала ей двадцать рублей — просто так, старушка просияла: «Спасибо, дочка!»

В серых пятиэтажках светились окна. Улица вывела Кононову (вчера она пробила адрес по «гугловской» карте) к новейшему, щегольскому, дому, снисходительно возвышающемуся над округой, словно юная девушка-модель, по недоразумению попавшая в толпу простых работниц.

Варя обошла дом по периметру. Пентхаусы под крышей казались нежилыми.

Здешнего участкового на месте не оказалось (еще бы, воскресенье!), к тому же и мобильник его молчал. В отделении милиции не нашлось оперов, выезжавших на недавнее происшествие, а уголовное дело по факту самоубийства здесь возбуждать не стали — слишком уж очевидным оказался суицид. Пришлось оставлять ментам свои визитки («ФСБ, старший оперуполномоченный Варвара Кононова» — значилось в них) и просить, чтобы участковый и опера ей по возможности срочно позвонили. Единственным, что ей толком удалось разузнать в милиции, были имя самоубийцы — Александр Барсуков — и его полный адрес.

Варя вернулась к дому на улице Циолковского. Ей очень хотелось как можно быстрей проверить свои подозрения. И — а что оставалось делать! — она второй раз за уикенд незаконно проникла в чужое жилище.

Квартира Александра Барсукова оказалась воистину роскошной, полной новомодной техники: здесь и домашний кинотеатр, и хай-энд-проигрыватель, и навороченная кофеварка, и даже измельчитель мусора и дистанционно управляемые жалюзи. Кроме того, юный хозяин явно страдал нарциссизмом: во всех шести комнатах имелись его фотографии, а в спальне так даже написанный маслом портрет: смазливый, явно себялюбивый, хитрый и капризный мальчик с длинными белокурыми волосами. Может, душа Вари очерствела, но ей отчего-то не было его жалко.

Девушка последовательно обошла все шесть комнат, коридор и кухню. И убедилась — хозяин явно фанател от бытовой техники. Однако нигде в квартире не обнаружилось компьютера. Ни стационарного, ни ноутбука — никакого. Впрочем, чего-то подобного Кононова как раз и ожидала.

Вопрос: кто похитил его из квартиры Барсукова? И кто унес комп из квартиры Руткова? Ясно одно: компьютеры не могли испариться по воле особенного виртуального вируса. Или в результате какого-то другого чуда. В их исчезновении явно замешаны вполне земные силы. А значит, получалось, что комиссии, по большому счету, расследовать здесь нечего.

Но загадка-то оставалась. И отсутствие обоих компов наводило на мысль о сокрытии улик преступления. Или даже, точнее, — на сокрытие орудия преступления. Но как с помощью компьютера можно принудить человека к суициду? Неужто действительно кто-то создал особую программу, запустил в ЭВМ несчастных убийственный вирус? Кто? Почему? И как он достиг успеха? Вот эти вопросы комиссию как раз интересовали.

Чтобы путешествие в подмосковный город Королев не оказалось совсем уж малорезультативным, Варя занялась нудной, достойной милицейского опера работой: отправилась в поквартирный обход, и тут снова ей пригодились милицейские «корочки». Однако соседи с нижних этажей, как один, рассказывали о пьянках-гулянках в квартире лоботряса Барсукова, об ужасном запахе, доносившемся с его этажа в течение нескольких дней (перед тем, как был найден труп). Но никто не мог указать, с кем конкретно дружил покойный и кто бывал в его квартире, а главное — с какой такой девушкой, вроде даже женой, его видели в последнее время. Никто из соседей не переписывался с покойным по Сети, никто не знал его имейла.

В поисках виртуальных следов Барсукова девушка зашла даже в местное интернет-кафе, но и там никто ничего не ведал о самоубийце.

Уже стемнело, когда Варя — практически несолоно хлебавши — отправилась на электричку. День прошел, можно сказать, впустую. «И правильно, — ехидненько прокомментировал ее внутренний голос, — по воскресеньям нужно не за виртуальными призраками гоняться, а отдыхать. Или в крайнем случае хлопотать по хозяйству».

Однако когда девушка вышла на Ярославском вокзале, она вместо того, чтобы последовать совету внутреннего голоса и заняться собой и (или) домашними хлопотами, перешла на Ленинградский вокзал и купила билет до Питера на сегодняшний ночной поезд.

«Хм, в последнее время я часто стала совершать импульсивные поступки, — с неудовольствием подумала она. — Что-то, вероятно, со мной не так… Может, оттого, что по родителям скучаю? И Борис, как назло, не звонит…»

* * *

В купе, предназначенное для женщин (на железной дороге появилось такое новшество), Варя пришла первой. Скинула дубленку, шапку, устроилась — и тут накатило… Вспомнились папа и мама, и как они впервые, все вместе, ездили в Питер. Ехали втроем в одном купе, и им никого не подселили, и папа был весел, много шутил и даже разрешил дочурке отхлебнуть пива, а потом они полночи с мамой вели шепотом задушевные разговоры, и за окном, как и нынче, была зима, и летели мимо станционные огни… Варе даже показалось — вдруг сейчас откроется дверь, и войдут мама с отцом, дышащие морозом, родные, веселые… Слезы навернулись Варе на глаза. Тут как раз первая попутчица явилась — холеная бизнес-леди с презрительно поджатыми губами, и девушка не выдержала, убежала в туалет. Ей не хотелось, чтобы кто-то увидел ее слезы, да еще бы и утешать начал…

Когда Кононова умылась и привела себя в порядок, Ленинградский вокзал уплыл в сторону, и застучали колеса. Слава богу, в туалет никто не ломился, все привыкли, что на стоянках пользоваться им нельзя.

Девушка вернулась в купе и, избегая дорожных знакомств и разговоров, забилась на верхнюю полку. Но все равно было ужасно жалко себя и хотелось плакать. И оттого, что мамы с папой больше нет с нею и никогда не будет… И потому, что дело «самоубийц с компьютером» никак не вытанцовывалось… И потому, что проклятый капитан Федосов ей так и не позвонил…

* * *

В Питере было теплее, чем в Белокаменной: на вокзальном термометре всего-то минус один. Но из-за ледяного ветра, что гулял по проспектам и дул практически отовсюду, казалось в десять раз холоднее. Поэтому Варя сочла за благо нырнуть в троллейбус «десятку»: она еще со времен той поездки с мамой-папой помнила, что этот маршрут проходит через весь Невский.

За немытыми и запотевшими окнами троллейбуса скорее угадывались, чем были видны, красоты Северной Пальмиры: Аничков мост с конями, дворец Белосельских, крутой и радостный изгиб так и не замерзшей, зябкой Фонтанки… В саду близ памятника Екатерине светилась елка. У Гостиного сновали люди.

Варя вышла из троллейбуса. Отворачивая нос от ветра, пересекла Невский, а потом — опять неожиданно для себя! — вдруг зашла в Казанский собор. Зашла — и помолилась Богоматери: не о деле, не о службе, не о Борисе и даже не о покойных родителях, а просто о том, чтобы все было хорошо.

И непонятно, то ли помогла молитва, то ли светлая полоса сменила черную, но в Питере Варваре все стало удаваться как по маслу.

Для начала ее очень радушно встретили в местной милиции. Опера в кабинете, куда ее направил дежурный, не выказали никакой неприязни ни по поводу того, что она — чекистка, ни из-за того, что она — москвичка. Усадили пить чай, стали рассказывать о происшествии на канале Грибоедова. Оба тоже оказались старлеями, обоих звали Максимами (один — Шадрин, другой — Бароев), оба даже моложе Вари и — на полголовы ее ниже. Впрочем, мужское начало так и кипело в парнях, прорываясь в слегка неуклюжей галантности и рискованных шуточках. И Варя мимолетно подумала: не потому ли она пошла служить, что в среде силовиков еще остались чуть ли не последние в стране настоящие мужчины — на фоне прочих хлюпиков и нытиков?

Два Макса рассказали Варе, что уголовное дело по факту самоубийства двадцатилетнего Артема Веретенникова, студента университета, все-таки возбудили (первое из трех, подумала девушка). Однако дело открыли не потому, что сами обстоятельства его смерти вызывали вопросы. Нет, суицид казался, что называется, некриминальным: студент наглотался снотворного, улегся в ванну, а когда от таблеток потерял сознание, захлебнулся. Экспертиза не обнаружила на теле покойного никаких следов насилия или борьбы. К тому же он оставил собственноручную записку. Варе продемонстрировали ее фотокопию: «Мама, папа, мои родные, простите меня и прощайте! В моей смерти можно винить только меня самого». Расследование начали потому, что отец Веретенникова был дипломатом, недавно назначенным послом в одну из африканских стран, и имел выходы на Смольный и на Белый дом. Но главной причиной была другая: как оказалось, в квартире, где жил студент, хранилась небольшая, но чрезвычайно ценная коллекция картин русского авангарда. Веретенников-дед, известный искусствовед, в свое время составил свое собрание буквально за гроши, теперь же оно стоило миллионы. Долларов, разумеется. Так вот коллекция — в нее входили и Кандинский, и Ларионов с Гончаровой, всего шесть полотен, — исчезла.

Потрясенная Варя воскликнула:

— И родители оставили пацана-студента одного в квартире с дорогущими картинами!

Э, не так все просто, объяснили оперативники. Самое ценное на время отсутствия родителей было на всякий случай уложено в домашний сейф. Правда, Артем знал его код, но, во-первых, неподалеку проживала бабушка парня, которая навещала его чуть ли не каждый день, а во-вторых, мальчик он был очень положительный: ни гулянок, ни подозрительных знакомств.

— Порой с тихими домашними мальчиками происходят самые большие неприятности, — заметила Варя. И ее новые знакомцы-опера поспешили с ней согласиться.

О том, что сам парень как-то замешан в краже, продолжали рассказ милиционеры, свидетельствует тот факт, что не тронуты ни замки в квартире, ни замок сейфа, где хранились полотна. Жилье было на милицейской охране — но сигнализация не срабатывала, и на окнах нет следов взлома. Словом, пацан, несчастный этот Артем, получается, сам впустил злоумышленника(ов) в квартиру и сам отдал ему (им) картины.

— Вы, конечно, отрабатываете связи убитого, — не вопросительно, а утвердительно заметила Варя. Никаких в том сомнений не могло и быть.

Естественно, оба Макса их отрабатывали. Но ровным счетом ничего пока, увы, не нарыли. Юноша был человеком замкнутым, «ботаником», почти отличником, и, казалось, ничто, кроме наук, Артема не интересовало. Единственный его друг, такой же, как он, студент-отличник, абсолютно вне подозрений. Самое ужасное преступление, на которое способен тот дружбан, как ехидненько заметил один из оперов, — это задолжать книги в университетскую библиотеку.

— А девушки? — заметила Кононова.

— Вот! — воскликнул второй опер. — Совершенно центрально замечено!

Да, подтвердил первый Макс, появилась в жизни Артема в последнее время женщина. И, возможно, бывала в его квартире, но… Такое впечатление, что он ее ото всех скрывал. Во всяком случае, ни бабушка, ни его ближайший друг девушку ни разу не видели, не разговаривали с ней. Даже не знали о ее существовании! Видели только соседи — невзначай, мельком, со спины. Помнят только, что высокая и, кажется, брюнетка. Субъективный портрет не составишь.

— А вы работали с компьютером погибшего? — задала Варя ключевой для себя вопрос.

Опера переглянулись.

— Просматривали файлы, — заметил один.

Кононова чуть не подпрыгнула на месте с радостным криком: «Так комп не пропал!» — но сдержалась и продолжила слушать милиционеров.

— Ничего криминального в компьютере Веретенникова не оказалось, — подтвердил второй. — Обычный набор: игрушки, рефераты, фотки, научные книги… Ну и порнушка. Так ведь какой подросток нынче без порнушки!

— А почтовый ящик вы смотрели?

Милиционеры переглянулись снова.

— Как бы мы его посмотрели? — вытаращился один. — Он же запаролен!

Варвара отставила чай и решительно встала.

— Пойдемте.

— Куда?

— Я должна поработать с компьютером парня. Прямо сейчас, пока не поздно.

Видимо, голос девушки прозвучал настолько решительно, что оба милиционера тоже немедленно поднялись.

Вход со взломом

В иных обстоятельствах Варя, и сама не обделенная жильем, все равно, наверное, позавидовала бы квартире Веретенниковых: тихое место с видом на канал Грибоедова, по-дореволюционному высоченные потолки, десятилетиями налаженный быт: напольные часы с боем, абажур с кистями, сервант красного дерева. Всюду картины в золоченых рамах — не такие, видимо, ценные, как похищенные, но вполне достойные… Только сейчас на серванте возвышался огромный фотопортрет с черным бантом на боку: застенчивый мальчик с милой улыбкой…

Их встретила мать: она выглядела как сомнамбула и почему-то все улыбалась тонкими губами.

— Я не могу уделить вам много времени, — светски предупредила она гостей, — папа слег, мне надо везти ему передачу.

— Нам бы только посмотреть компьютер Артема, — поспешил один из Максов.

— Пойдемте. Конечно, Тема был бы ужасно недоволен, если б узнал, что вы рылись в его файлах, но теперь… — Губы женщины задрожали. — Темы уже нет, — с трудом выговорила она, и по щекам заструились слезы, — поэтому он, наверное, не рассердится… Ах, извините! — Она прижала руку к глазам и выбежала из комнаты.

Горе матери пробрало даже обоих Максов. Варя, прикусив губу, чтобы самой не расплакаться, принялась осматривать комнату парня. Там снова был его портрет, и опять с крепом на углу, а кроме того, шарф и плакат «Зенита», плакаты Курта Кобейна, Джимми Хендрикса и группы «Рэд хот чили пепперз». На застланной кровати сидел истрепанный плюшевый мишка. У окна — компьютер с большим экраном.

Варя села к нему. Оба опера застыли за ее спиной. «Или здесь побывал другой преступник, — подумала она, — или он почему-то не смог унести с собой системный блок… Ну, да, у него же руки были заняты картинами… Впрочем, это только догадки…» Пока Варя размышляла, ее пальцы порхали по клавиатуре. Удивилась — похоже, все файлы хозяина сохранились в неприкосновенности. Впрочем, с ними она будет разбираться позже.

Девушка достала из дорожной сумки и подключила к компьютеру Артема внешний жесткий диск. Набрала команду «скопировать все». Информации оказалось не слишком много, не больше пятнадцати гигабайт. Пока она скачивалась, Варвара вышла в Сеть. Появилась приглашающая плашка хозяйского почтового ящика: никаких закидонов, простое а-veretennikov@ yandex.ru. Программа предложила ввести пароль. И Варя, не столько ради дела — она могла бы заняться этим потом, в спокойной обстановке, — сколько для того, чтобы произвести впечатление на питерских оперов, вытащила из сумки свой карманный комп, подсоединила его к хозяйскому и запустила программу-дешифратор. Впрочем, ей и самой не терпелось просмотреть содержимое почтового ящика Артема… Через три минуты все было кончено. Дешифратор подобрал пароль, и она вошла в ящик бедного самоубийцы. Девушка почувствовала, как за ее спиной два опера, два Макса, уважительно переглянулись.

Однако… Почтовый ящик юноши оказался пуст. Ни единого послания: ни во «входящих», ни в «отправленных», ни в «черновиках». Кто-то уничтожил всю переписку Артема.

— Это меняет только одно, — пробормотала Варя.

— Что именно? — спросил один из Максов.

— Удлиняет мой рабочий день, — лихо заметила девушка, и форсу в ее фразе было примерно пополам с правдой.

* * *

Варвара распрощалась с операми у подъезда.

Разумеется, она обещала, что все значимые данные, какие добудет, немедля переправит им. Естественно, и сама получила заверения, что Максы будут держать ее в курсе расследования и делиться результатами. А сейчас Кононова искала только тихое кафе — желательно с вай-фай-интернетом, — чтобы предаться своему самому любимому (если говорить о службе) занятию: добывать информацию из чужих компьютеров и Сети.

В Северной столице разыгралась поземка: мелкая, резкая, злая. Порывистый ветер кусал за нос, подбородок и щеки. Ни единого человека не видно было на тротуарах вдоль канала, только изредка проскакивали машины мимо. Натянув шапку пониже, а шарф — повыше, Варя добрела до Гороховой. Здесь с общепитом стало веселее, однако наклеек на дверях с вожделенным «вай-фаем» не наблюдалось. И вот наконец такое кафе — чистенькое, в модном экологическом стиле, видать, недавно открытое. И ни единого посетителя внутри.

Варвара немедленно заказала у стойки чайник чая, салат и карточку доступа в Сеть. Уселась на один из стерильно белых диванов. Здесь ей никто не помешает, если только не будут докучать явно не обремененные заботами официантки. Девушка разложила на столе свою аппаратуру: компьютер и внешний диск. Принесли чай и салат.

Крепкий, горячий, сладкий чай прогнал из тела холод, а из головы усталость после ночи в поезде. Варя вошла в Сеть.

После тщательного осмотра вычищенного почтового ящика Артема Веретенникова стало ясно, что уничтожали корреспонденцию извне. Явно какой-то умник-хакер, вломившийся в него так же, как и Кононова, без спроса.

— Ну-ка, посмотрим, кто ты таков… — пробормотала девушка, пытаясь вычислить место, откуда произошло вторжение.

Следы были запутаны. Они гнали ее от одного сервера к другому. Кононовой явно противостоял если не профессионал, то весьма искушенный любитель.

И вот наконец виртуальный адрес мерзавца, опроставшего ящик бедного Артема, был найден. Варвара немедленно запустила программу, определяющую по сетевому адресу физическое местоположение человека.

— Что? — оторвалась она от компьютера и непонимающе уставилась на выросшую рядом официантку. Та во второй раз участливо переспросила:

— Вы совсем не покушали салат. Вам не понравилось?

— Все просто супер! — бросила девушка. — Только не надо больше меня отвлекать, ладно?

Официантка обиженно удалилась. Кононова почти не заметила ее, она предвкушала свою первую маленькую победу, но… Программа-определитель физического адреса высветила явно издевательское: Каймановы острова, город Че-Гевара-град, проспект Ленина, дом 13, квартира 13.

— Ах ты, маленький засранец! — выругалась девушка. Почему-то она не сомневалась — наверное, по низкой пробы шутке с адресом, — что ей противостоял засранец, и именно маленький. — Ну, что ж, — пробормотала она, — мы, как говаривал вышеупомянутый Ленин, пойдем другим путем…

Как известно, полностью уничтожить информацию в компьютере невозможно — если только ты разобьешь жесткий диск на мелкие кусочки или расплавишь его в раскаленном металле. «Но и то еще не факт!» — как восклицал в этом месте своей лекции читавший Варе курс информационной безопасности профессор Зимин. Впрочем, Зимин, конечно, шутил — даже подготовленному человеку восстановить затертые файлы не всегда удается. Но не Варе Кононовой — с ее образованием, опытом и, что греха таить, благодаря почти неограниченным возможностям комиссии. Чего-чего, а новейшего программного обеспечения и кодов доступа к почтовым серверам у спецслужб хватает.

Поэтому через полчаса работы — чай остыл, салат так и остался нетронутым, официантки перестали обращать внимание на большую румяную деваху, неотрывно глядящую в комп, — Варвара восстановила для начала самое последнее электронное письмо, полученное несчастным Артемом. К нему прилагался видеофайл — небольшой, всего около шести мегабайт.

Письмо дошло до адресата в воскресенье, седьмого декабря, в двадцать один час сорок минут.

Тело мальчика нашли, рассказали оперативники, утром восьмого декабря. Жильцы снизу обнаружили протечку, стали звонить в дверь, никто не открывал, связались с бабушкой Артема, она пришла с ключами, и…

По заключению судмедэкспертов, смерть Веретенникова произошла около ноля часов в ночь с седьмого на восьмое. А до этого, как рассказали Варе питерские опера, он с десяти до одиннадцати вечера все пытался дозвониться — и с домашнего телефона, и с мобильного — до какого-то «левого» сотового номера, зарегистрированного на пенсионерку из Гатчины. Всего звонков насчитали шестнадцать. Парень явно был в отчаянии, но он не позвонил ни бабушке, ни родителям в их далекое посольство, ни своему близкому питерскому другу. Он упорно набирал и набирал один и тот же номер — который ему не отвечал.

Итак… Варя постаралась рассуждать хладнокровно. Значит, он получил письмо, прочел, посмотрел видео, потом начал названивать, не дозвонился и, отчаявшись, напился снотворного и лег в горячую ванну умирать.

*** С внутренней дрожью и неожиданной гадливостью Варя открыла последнее полученное Артемом письмо. И, несмотря на то, что она была подготовлена, примерно представляла, что ей предстоит прочесть, текст больно ударил ей по глазам — словно обжигающим кипятком плеснули. Девушка старалась не впускать в себя текст, читать по диагонали, но все равно ей становилось плохо. Ей, постороннему человеку! Что ж тогда говорить о том несмышленыше, кому послание было адресовано.

«Дорогой Артем!

Пришла пора сказать тебе правду. Горькую, но, увы…

Я не люблю тебя. И никогда не любила.

Ты глупец, бедняк, варвар. И мне никогда не было с тобой хорошо. Нигде: ни в жизни, ни в постели. Ты — ноль, деревяшка, полное ничтожество!

И не было у меня никакого мужа, от которого я, влюбившись в тебя, должна была скрываться. Только такой пень и осел, как ты, мог поверить в столь развесистую лажу. Я врала тебе, во всем врала — так было надо. Мне — надо.

Как ты понимаешь, картин своих ты больше никогда назад не получишь. И не увидишь.

Прощай навсегда!

Не любящая тебя и никогда не любившая

Н.

А если ты совсем отупел и до тебя не доходят человеческие слова — можешь посмотреть картинку. Ведь ты, мальчик, любишь забавные картинки!»

Ощущая боль и ужас, Варя бесчувственной рукой, чтобы только побыстрей покончить с этим, запустила приложенный к письму видеофайл.

Там, как она и догадывалась, была порнуха. Самого мерзкого толка, снятая любительской видеокамерой. На пленке были двое. Женщина, довольно молодая, но, на взгляд Вари, очень так себе — брюнетка с чувственными губами и длинноватым носом. Она, совершенно голая, оседлала обнаженного молодого человека — красавчика-блондина — и фальшивым голосом покряхтывала: «Да!.. Так!.. Еще!.. Хорошо!..» Груди ее тряслись, а глаза были широко открыты и, словно издеваясь, бесстыже смотрели прямо в камеру.

Боковым зрением Варя заметила, что официантки, тосковавшие у стойки, переглянулись, и одна из них украдкой повертела пальцем у виска. Кононова вспыхнула и убрала звук. Она бы остановила пленку вообще, если бы не… Если бы не ощущение, что где-то она уже видела и второго участника порнофильма, и интерьер, в котором снималось действо. И тут до нее дошло: да ведь длинноволосый парень — не кто иной, как Александр Барсуков, самоубийца из подмосковного города Королева! И «кино» снималось, похоже, в его спальне в пентхаусе дома на улице Циолковского!

И тут, словно по заказу, грянул телефонный звонок.

* * *

Варвара остановила видео и взяла трубку.

— Это Аркадий Минаев звонéт, — доложили ей.

— Кто? — не поняла девушка.

— Минаев я, лейтенант, участковый из Королева, — раздельно и снисходительно, словно Варя была тупоголовой блондинкой, пояснил голос. — Вы тут вчера нашим самоубивцем интересовались…

— Да-да, — отрывисто сказала девушка. — А у вас что, есть для меня какие-то сведения?

— Ну, например, — с чувством собственного превосходства молвил участковый, — известна ли вам информация, что гражданин Барсуков был женат?

— Что?! — вскричала Варя.

— Ну да, — степенно продолжил лейтенант, которому оказалась приятной столь непосредственная реакция «фээсбэшницы». — Он два месяца назад поженился с одной особой и прописал ее на собственной жилплощади. Других у гражданина Барсукова наследников, получается, нет, поэтому по всем законам через шесть месяцев квартирка его достанется в полное и безоговорочное владение ей, жене. То есть теперь уже, извиняюсь, вдове. — Участковый хихикнул. — А у нас, конечно, не совсем Москва, но его апартáменты, я думаю, лимончика на три зеленых потянут…

— Имя! — вскричала девушка. — Как ее зовут?

— Записать есть чем?

— Есть, есть, говорите!

— Анастасия Ивановна Зараева, одна тысяча девятьсот восьмидесятого года рождения, уроженка города Кургана. Успеваете?

Варя азартно вбивала данные в компьютер.

— Да, да, успеваю!

— Номер, серия паспорта требуются?

— Да, да!

А когда Кононова записала все установочные данные и устало откинулась на спинку диванчика белой кожи, к ней подскочила официантка. Хотя посетительницей Варя оказалась единственной, кажется, девчатам она надоела, и те не чаяли выпроводить ее на мороз.

— Желаете еще что-нибудь? — спросила девушка.

— Да, — выдохнула Варя. — Желаю. Принеси-ка мне водки, сразу сто граммов.

И почему-то вдруг вспомнила, как говаривал здесь, в Питере, ее отец: «Ленинград — коварный город (папа по привычке именовал Северную столицу ее старым именем), здесь сама природа подталкивает тебя выпить. Да и страсти тут вечно кипят нешуточные…»

«Да, папа, ты прав, — мысленно ответила ему дочка. — Ты прав, мой дорогой папочка, прав, как всегда…»

Но не успела Варя выпить заказанную водку, не успела даже официантка принести ей рюмку, раздался еще один звонок. Ровно в тот момент, когда она о нем совершенно забыла, ей позвонил участковый Борис Федосов.

— Варя? Куда ты пропала?

Сил не было с ним пикироваться, и девушка устало бросила:

— Я в командировке.

— Когда вернешься?

Делать в Питере ей, пожалуй, больше нечего, расследование пора переносить в Москву, и Кононова сказала:

— Возможно, сегодня вечером.

— Я тебя встречу.

— Не надо. Я сама еще не знаю, когда приеду.

— А наш дознаватель все-таки допросил вдову Руткову, — сообщил капитан Федосов.

— И что?

— Ты права: она очень дергается даже при упоминании слова «компьютер».

— Пусть в следующий раз при ней назовут фамилию: Зараева. Анастасия Зараева. Запомнил? И ее фотку предъявят — я ее тебе подброшу.

— Да, хорошо, я записал: Зараева… Я хочу видеть тебя.

— В ближайшее время вряд ли получится. Ужасно много дел.

— Жаль.

— Мне тоже.

Голос девушки звучал ровно. После чудовищного предательства, свидетелем которого Варя только что невольно стала, трудно было поверить в любовь и искренность.

— Ну, тогда звони, как освободишься, — заметил явно недовольным голосом Борис.

— Конечно.

После того как Варя положила трубку, она немедленно забронировала себе по Интернету билет на вечерний сидячий экспресс.

Ночью можно будет спокойно выспаться в своей постели, а завтра как можно раньше прийти на работу, чтобы плотно заняться гражданкой Зараевой.

* * *

Назавтра Варя приехала на службу рано даже для себя: без четверти семь. Постовой прапорщик на входе посмотрел на нее с удивлением — вся Москва готовится к Новому году, гуляет «корпоративки», а эта трудоголичка…

Весь день старший лейтенант Кононова посвятила тому, что в открытых, полуоткрытых и совершенно закрытых источниках черпала информацию об уроженке города Кургана Анастасии Зараевой и ее семье. А вечером, когда все ушли, а глаза резало от восемнадцатичасовой непрерывной работы за монитором, Варя пробила (ей показалось, что в тот момент ее пальцы по клавиатуре летали как-то крадучись) по доступным ей базам данных капитана Бориса Федосова. Участковому оказалось тридцать два, три года как разведен, детей нет, проживает в одиночестве, квартира в районе Марьина. Его не разрабатывало ни УСБ, ни ФСБ, и он не числился в базах сотрудников, заподозренных в связях с оргпреступностью или в коррупции.

Не то чтобы Кононова в своем новом ухажере сомневалась, но все равно отлегло от сердца. «Наверное, у меня начинается профессиональная деформация личности», — усмехнулась Варя про себя. А уж что она злоупотребила служебным положением в собственных интересах — даже бритому ежику ясно. Но ей хотелось хоть какой-то компенсации за целый день, проведенный в виртуальном обществе Зараевой. То общество оказалось куда как неприятным…

А наутро следующего дня, двадцать четвертого декабря, Варя пришла к полковнику Петренко с докладом. Она старалась уложиться в пять минут — начальник не терпел долгих рассусоливаний. Но за каждой минутой доклада стояли, без преувеличения, мегабайты проштудированной ею и тщательно перепроверенной информации.

— Анастасия Зараева, восьмидесятого года рождения, прибыла в Москву из города Кургана. Трижды пыталась поступать на психфак МГУ. Дважды проваливалась, в промежутках работала санитаркой в психиатрической клинике, в компании, распространяющей таймшеры, и секретаршей в агентстве по подбору персонала. На третий год поступила на платное отделение. В ходе учебы особо интересовалась гипнозом, нейролингвистическим программированием, другими методами внушения. После окончания вуза работала в частных клиниках. В прошлом году организовала собственное индивидуальное предприятие, получила лицензию на медицинскую деятельность. У Зараевой имеется брат Леонид, на четыре года ее младше, отчислен с четвертого курса Бауманского за неуспеваемость. Судя по всему, умелый хакер. В прошлом году разрабатывался отделом «К» ГУВД Москвы по делу о мошенничестве с кредитными картами. Доказательной базы тогда против него собрать не удалось.

Петренко слушал заинтересованно. Кононова разложила перед ним на столе фотографии Анастасии и Леонида Зараевых и продолжила:

— По моим предположениям, преступники действовали следующим образом. Зараева регулярно просматривала Интернет. Анализировала, базируясь на своем психологическом образовании и опыте работы, те тексты, что пишут посетители форумов и авторы блогов. Среди них она отбирала людей с шизоидной акцентуацией личности — а значит, в принципе склонных к суициду. Когда жертвы были намечены, в дело вступал братец. Он сканировал их компьютеры, взламывал пароли доступа к почтовым ящикам и читал всю переписку и, кроме того, определял их физические адреса. Благодаря изучению личной почты жертв и данных в «левых» персональных базах преступники из числа потенциальных самоубийц отбирали тех, на ком они могли поживиться: богатых и одиноких. Такими оказались, в частности, Александр Барсуков с его шестикомнатной квартирой и Артем Веретенников с коллекцией картин. Информацию о будущих жертвах преступники изучали всю. Они знали их привычки, слабости — полный психологический портрет. Когда конкретные жертвы были намечены, кончалась виртуальная фаза, Леонид отступал на второй план, и на сцену, уже в реале, выходила его сестрица Анастасия. Она знакомилась с молодыми людьми, влюбляла их в себя, очаровывала, используя психотехники влияния, которыми, похоже, владеет в совершенстве. И в итоге очень быстро добивалась чего хотела: Барсуков на ней женился и прописал в своей квартире, Веретенников своими руками отдал преступнице коллекцию дорогих картин… После этого поклонники становились не нужны, и, чтобы избавиться от них, Зараева меняла свое отношение к ним на сто восемьдесят градусов, с любви на ненависть, и, опять-таки с помощью психотехник, доводила парней до самоубийства…

— А дело Руткова? — спросил полковник. Он всегда задавал вопросы не в бровь, а в глаз. — Оно к Зараевым каким боком?

Однако у Варвары был заготовлен ответ:

— Я проследила точки пересечения Зараевой и Рутковой. Они в одно и то же время посещали — более года! — один спортклуб. Там, вероятно, познакомились и подружились, а в итоге Зараева получила от продюсерши заказ на устранение ее мужа. Она, я полагаю, устроила заказное самоубийство. Подобного в уголовной практике, по-моему, еще не было!

— А куда исчезали компьютеры?

— Преступники заметали следы. Леонид ведь точно знал, что умелый белый хакер, вроде меня, сможет выйти на них. Поэтому из квартиры Барсукова комп унесла его свежеиспеченная вдова Зараева. А из обиталища Руткова вытащила системный блок жена-продюсерша. И только к компьютеру Веретенникова они не подобрались, Леонид затирал информацию дистанционно, опять войдя в почтовый ящик Артема. Таким образом они в итоге и попались.

— Все равно доказательств у тебя мало. Или даже нет вовсе.

— Доказывать — не наше дело.

— Правильно мыслишь. Поэтому передавай материалы по принадлежности — в милицию, прокуратуру, следственный комитет — и переключайся на свои собственные дела. Ты хорошо поработала, Варя.

— Сомневаюсь, чтобы кто-то из смежников сумел собрать против Зараевых доказательную базу. Да и что инкриминировать братцу с сестрицей? Доведение до самоубийства? Это максимум — до пяти лет лишения свободы. Легко отделаются эти гады!

— А кража картин?

— Зараева будет упирать на то, что мальчик сам их ей подарил.

— Хорошо, Варя, куда ты клонишь? — устало спросил Петренко.

— У меня вот какие соображения…

Когда девушка закончила свой рассказ, полковник решительно заявил:

— Такие твои действия я санкционировать не могу.

— Тогда запретите. Приказом.

— Скажи: зачем тебе рисковать?

— Какой там риск! — с бравадой воскликнула Кононова. — Все будет предусмотрено!

— Зачем, Варя? — переспросил полковник, устало потирая лицо.

— Затем, Сергей Александрович, что я мерзавку Зараеву буквально ненавижу. И хочу отомстить за того несчастного мальчика из Петербурга и его семью.

— Только ли? — поднял бровь полковник.

А Варя тихо добавила:

— И за себя тоже. За то, что я теперь в людей не верю.

Петренко только махнул рукой:

— Ты этого не говорила, а я этого не слышал.

* * *

Ни в каких базах данных — ни полулегальных, продающихся на Горбушке, ни даже в совершенно секретных МВД и ФСБ — Кононова не значилась как сотрудник органов. Просто работница ООО «Ритм-21», программист, волею судьбы оказавшаяся прописанной одна в пятикомнатной квартире на Новослободской. Так что с бытовой стороны к ее сути преступники не подберутся…

В тот же день, двадцать четвертого, она почистила — да так, чтобы даже следов от многих файлов и писем не осталось, свой домашний компьютер. Варя понимала: если парочка злодеев клюнет, они первым делом просканируют ее компьютер. Ничего, связанного со службой, в нем и без того не содержалось, однако пришлось выкинуть все оптимистическое, радостное, победное. А еще девушка сфабриковала пару писем от собственного имени, отправленных якобы пару месяцев назад нескольким известным антикварам. В первой депеше она интересовалась, за сколько можно продать награды отца-генерала, в том числе орден Ленина и боевого Красного Знамени. В другом — спрашивала о цене изумрудного ожерелья (фото драгоценности прилагалось). Ордена были настоящие, отцовские, а ожерельем ее снабдили друзья из столичного угро — украшение числилось в конфискате и стоило не меньше полумиллиона долларов.

Затем Варя разместила на сайте, который регулярно посещал при жизни Артем Веретенников, пять сообщений. Первое из них, путем нехитрой манипуляции, датировала концом ноября, последнее пометила сегодняшним числом. В своих постах она демонстрировала — причем по нарастающей — симптомы тяжелой депрессии. В последнем сообщении Варя писала:

«Скоро Новый год, все суетятся, радуются, а у меня наступающий праздник вызывает только страх и отвращение. Дата меняется, а жизнь, увы, нет. Еще один одинокий праздник… Не случайно именно первое января — лидер по количеству самоубийств. Наверное, уйду из жизни и я. Мне больше нечего делать в нашем мире. Ни парня, ни любви, ни привязанности. И даже кошку завести неохота и лень. И вы, мои дорогие папочка и мамочка, так далеко от меня, уже ничем не сможете помочь… Ну, ничего, скоро я приду к вам… Скоро мы опять будем вместе…»

Теперь оставалось только ждать.

* * *

Той же ночью девушка получила отклик. Некто под ником «Белоснежка» писал:

«Такое бывает, поверь мне. Тоска приходит и уходит. Что-то подобное случалось и со мной. Но мне помогли выйти из этого состояния. И научили, как помогать другим. Все вернулось: счастье, радость, солнце, любовь. Поверь, вкус к жизни возвратится и к тебе. Я могла бы тебе помочь».

Варя, тщательно заметая собственный след, прошла по виртуальному пространству весь путь, по которому двигалось письмо «Белоснежки». Физический адрес отправителя оказался знакомым: «Каймановы острова, Че-Гевара-град…»

Преступники клюнули. Возможно, они спешили, чтобы жертва не ушла из жизни раньше, чем успеет принести им профит.

Варя откликнулась на послание «Белоснежки» сразу же — ничего удивительного, что одинокий, страдающий депрессией человек ночь напролет просиживает за компьютером. Она написала:

«Как ты можешь мне помочь?»

И опять реакция преступницы не заставила себя ждать:

«Ты живешь в Москве?»

«Да», — отстучала Кононова.

Теперь диалог происходил практически в режиме реального времени.

«Мы могли бы встретиться», — осторожненько, чтобы не спугнуть жертву, предложила «Белоснежка»-Зараева.

«А это удобно?» — засомневалась Варя.

«Вполне. Мне будет приятно помочь тебе».

«Беда в том, что у меня проблема с деньгами…»

Нельзя соглашаться сразу, понимала Варя. Для людей вообще характерна недоверчивость, а те, кто в депрессии, недоверчивы втройне. Интересный диалог происходит, с усмешкой подумала она, каждый боится спугнуть другого.

«Феи обычно помогают бесплатно», — ответила Зараева и поставила «смайлик».

«Ну, если я тебя не обременю…»

«Ты доставишь мне удовольствие тем, что позволишь себе помочь».

И они описали друг другу, как выглядят. «Точно, придет сама Зараева, никаких посредников, никакого его братца-хакера!» — обрадовалась Варя. Договорились встретиться назавтра в девять вечера у метро «Новослободская». «Правильно, — отметила про себя Кононова, — никаких кафе, по легенде, у меня проблемы с деньгами, так что сразу будет повод пригласить новую знакомую к себе домой. А она заглотнула наживку удивительно легко. То ли и вправду спешит, то ли убийство уже стало ее пристрастием — и ей требуются все новые и новые жертвы».

* * *

Всю дорогу на свидание Варя входила в образ: глаза потухшие, волосы встрепанные, голова опущена, взгляд в пол, на плечах — словно неподъемная тяжесть. И еще — ни грана косметики и сапоги нечищеные (для человека, находящегося в депрессии, характерно пренебрежение к своему внешнему виду). Она пришла первой и словно бы случайно заняла (как учили) место, с которого просматривались все подходы. Кононова волновалась, и то было не обычное предстартовое волнение спортсмена, а напряжение перед смертельной схваткой. Напряжение, перемешанное с ненавистью.

Зараеву она увидела издалека. Окликать и подходить не стала («Выбьюсь из образа!» — удержала Варя себя) — надо, чтобы та сама узнала и приблизилась. Преступница тоже тщательно поработала над своим имиджем: ничего кричащего или вызывающего, светло-серые тона, все тщательно отутюжено. Образцовый психотерапевт.

Вот она осмотрелась. Заметила Варю. Подошла.

Поздоровалась. Голос звучал бархатисто и участливо:

— Вы — Варя? А я Настя.

Протянула руку — ладонь оказалась теплой, мягкой, тоже какой-то участливой.

«Она очень талантливый человек, — вдруг оценила преступницу Кононова, — и могла бы лечить, консультировать, приносить людям пользу. И зарабатывать, между прочим, неплохо. Но она решила своим талантом — убивать. Почему, зачем?»

— Приятно с вами познакомиться, — безжизненным тоном ответила Варя. (Она волновалась: «Сумею ли я убедительно сыграть человека в депрессии? Не расколет ли меня профессионал? А она ведь действительно профессионал!»)

Зараева отступила на шаг, осмотрела девушку с ног до головы.

— Да вы так хороши собой! — воскликнула она. — Просто красотка!

Кононова в ответ только грустно улыбнулась. А про себя подумала: «Теперь у нас с ней одна и та же задача: оказаться у меня дома. Но и она боится меня спугнуть, и я ее. Что ж, я ей помогать не буду. Пусть действует сама».

— Может, зайдем куда-нибудь? — непринужденно предложила преступница.

— У меня денег нет, — глухим голосом призналась Варя.

— Ну, тогда не стану смущать вас своей благотворительностью, — улыбнулась новая знакомая. — Может, просто погуляем?

— Холодно. Сыро. Промозгло… — пожаловалась Кононова.

— А хотите, поедем ко мне? — лучезарно предложила Зараева. — Это близко.

Люди в депрессии боятся новых мест. Варино лицо исказилось. Она почти простонала:

— Нет, не хочу никуда… Пойдемте лучше домой. Здесь ко мне действительно рядом. Пять минут пешком.

В тот момент преступница не смогла скрыть блеснувшее в глазах торжество.

* * *

— Пошли в гостиную, — предложила Варя.

— Ой, какая у тебя шикарная квартира! — восторгалась Зараева. По дороге девушки незаметно перешли на «ты». — Какие высокие потолки! И комнаты огромные!

— Только, извини, неубрано, даже запущено, — не выходя из депрессивного образа, посетовала Кононова.

— Все прекрасно, идеальная чистота и порядок, — возразила гостья.

— И угостить нечем. Только чай с сушками. Я плохая хозяйка.

— Не надо угощений! У меня для тебя есть кое-что получше.

Зараева торжественно вытащила из сумки отпечатанный на плотной бумаге листок.

— Знаешь, что это? — лучезарно вопросила она. — Приглашение на бал. Сегодня, в самом лучшем клубе города. Начало в двенадцать. И я приглашаю на него тебя. Ты там будешь настоящей королевой!

— Но как я пойду… — пробормотала Варя. — Я так ужасно выгляжу. Лицо серое… А руки — вообще кошмар.

Она в отчаянии посмотрела на коротко обрезанные ноготки (жаль, но недавно сделанным шикарным маникюром пришлось пожертвовать).

— Мы тебя подготовим! Я помогу!

— Я уродина.

— Не говори так. У тебя великолепные данные, а я сделаю тебя настоящей красавицей! И мейк-ап будет, и все прочее. У меня хорошо получается. И, знаешь, у меня предложение: давай начнем праздник прямо сейчас.

— Как?

— Ты сейчас пойдешь и переоденешься. Наденешь свое самое лучше вечернее платье. И лучшие туфли — на самом высоком каблуке. И лучшие украшения.

«Вот он, момент истины, — подумала Варя. — Она хочет увидеть ожерелье. А что еще она может с меня взять? Ведь не успеет же прописаться в моей квартире!»

— Платье? Украшения? — непонимающе проговорила Кононова.

— Да! От того, как ты выглядишь, зависит половина успеха. Ты почувствуешь себя победительницей.

— Ну, что ж… — Варя нехотя встала. — Если ты настаиваешь…

Она отправилась в свою спальню. Не спешила (для депрессии характерны постоянные сомнения, колебания, неуверенность в себе). Надела действительно свое самое красивое платье с глубоким декольте, вечерние туфли на двенадцатисантиметровом каблуке, застегнула на шее то самое ожерелье. Оглядела себя в зеркало: выглядит великолепно. Плечи и декольте такие, что ни один мужик не устоит, провалится туда взглядом!

Но она старательно притушила перед зеркалом победительный блеск в глазах. Появилась на пороге гостиной робкая, неуверенная, оглаживающая себя руками.

— Какая ты! Исключительная, сногсшибательная! — ахнула Зараева. А глаза на одно мгновение алчно вспыхнули при виде ожерелья. — Ты затмишь всех: и сегодня, и всегда! Надо выпить за тебя.

На журнальном столике стояла маленькая бутылочка «Моет и Шандон» — предусмотрительная гостья принесла ее с собой. И успела достать из серванта Варины бокалы, разлить в них шампанское.

«Хм, что-то новенькое, — подумала Кононова, — в прежних сценариях подобного не было. Давай, думай быстро: зачем шампанское? Она хочет меня отравить? Или оглушить каким-нибудь снадобьем, чтобы действовать прямо сейчас, наверняка?»

— Но я не пью… — робко проговорила Варя.

— Когда шампанское разлито, его надо выпить, — категорически заявила гостья. — Я дипломированный врач и говорю тебе: в данной ситуации — лучшее лекарство.

— Слушай, я не могу без закуски, — неуверенно молвила Варвара. Господи, только бы она клюнула! — Может, принесешь? У меня в холодильнике шоколадка завалялась. Я не доковыляю на таких каблучищах, разучилась.

Зараева вскочила и отправилась на кухню. Она, кажется, потеряла бдительность — потому что уже, похоже, не сомневалась в своей победе.

Когда женщина исчезла из комнаты, Варя быстро поменяла бокалы местами.

Гостья вернулась с шоколадкой, положила на стол.

— Ну, за твое преображение и за твой успех! — провозгласила она. — Пьем до дна!

Девушки чокнулись. Зараева украдкой глянула на часы. Хозяйке дома ничего не оставалось делать, как выпить. Шампанское вроде оказалось с нормальным вкусом, но Варя не слишком часто в своей жизни пила настоящее французское, чтобы утверждать с уверенностью.

— А теперь, — жизнеутверждающе воскликнула гостья, — мы займемся твоим макияжем. Где у тебя самое большое зеркало?

Она подхватила свою необъятную сумку, и девушки прошли в спальню. Зараева усадила Варю на вертящийся стульчик перед маминым трюмо.

— Ох, что-то мне в голову ударило, — пожаловалась Кононова слегка заплетающимся языком.

«Что, интересно, было в том бокале? И какой реакции она от меня ждет? Неужели она хотела меня банально отравить? Нет, не похоже, убийцы не меняют свой почерк… Наверное, подмешала в шипучку какой-то препарат, подавляющий волю…»

Зараева встала у нее за спиной, положила руки на голые плечи. Варя видела ее в зеркале, возвышающуюся над собой. На секунду стало страшно.

— Ты так хороша… Ты так красива… — приговаривала черноглазая, чернобровая гостья. — Ты уверена в себе… Ты великолепна…

Снова украдкой глянула на циферблат — и вдруг резким движением развернула вертящийся табурет на сто восемьдесят градусов, наклонилась к Варе и схватила ее обеими руками за щеки. «Кажется, она решила, что ее снадобье начало на меня действовать. Надо подыграть ей: сделать взгляд совсем безвольным».

Хищные глаза Зараевой оказались на расстоянии полуметра. Они впивались в мозг.

— Ты — несчастна! — вдруг проговорила она непререкаемым тоном. — Ты несчастна сейчас и будешь несчастна всегда!

— Что ты такое говоришь… — пролепетала Варя.

— Ты слишком много ошибок сделала в своей жалкой, никчемной жизни! — продолжала преступница. — Рядом с тобой — никого нет. Ты одинока, и так и будешь одинока, если не найдешь в себе силы покончить со всем сейчас. Все люди, которых ты любила, ушли от тебя. Ушли и мама с папой. А почему? Ты, ты во всем виновата! Ты недостаточно их любила! Ты могла бы спасти отца от сердечного приступа, если бы начала действовать вовремя! Ты могла бы спасти мать — если после смерти отца проявляла бы о ней больше заботы, повезла бы ее отдыхать! Ты… ты не заслужила жить! — выкрикнула она.

— Да, да… — растерянно проговорила Варвара.

Глаза девушки наполнились слезами — совсем не наигранными. Даже ее — знающую, зачем и с какой целью Зараева произносит столь ужасные фразы, убийственные слова преступницы травили, жгли, язвили, обжигали. Что же тогда говорить о неподготовленных, несчастных, замороченных людях!

— Тебе пора уйти из этого мира! — непререкаемо скомандовала Зараева. Затем заговорила мягко: — Все, довольно, одним шагом ты прекратишь свою боль, свои страдания. Всего лишь миг — и наступит вечность. Счастливое отдохновение от всех мук.

— Я должна? — прохныкала Варя. Просительно заглянула в глаза преступницы. И заметила в них перемену. Только что они были режущими, будто черные лазеры, — и вот уже поплыли, стали терять фокусировку. Препарат, растворенный в шампанском, кажется, начинал действовать.

Однако руки преступницы, словно невзначай, расстегнули ожерелье, обвивавшее шею девушки.

— Иди… Ступай к окну… Я помогу тебе… — Голос Зараевой зазвучал не столь уверенно, как прежде.

Варя встала во весь свой рост и совершенно неожиданно для преступницы весело засмеялась.

— Что с тобой? — невольно вырвалось у гостьи испуганное.

— Со мной — все хорошо. А вот с тобой — плохо. Ты хотела, чтобы я выпрыгнула из окна? Как муж продюсерши Рутков? А сама не хочешь попробовать?

В глазах Зараевой мелькнул ужас. Но Варя продолжала:

— Я все про тебя знаю. И про Александра Барсукова, которого ты заставила повеситься — ради квартиры в Королеве. И про несчастного Артема Веретенникова из Питера. А сейчас… Сейчас ты, между прочим, покушалась на жизнь сотрудника правоохранительных органов! Поэтому тебе светит пожизненное — слышишь, пожизненное!

Зараева, отравленная своим же препаратом, стояла, покачиваясь, держа в одной опущенной руке уже ненужное ожерелье.

— Зачем тебе жить? — воскликнула Варя. — Весь свой век провести в тюрьме? Стареть там и в конце концов сдохнуть? Лучше тебе умереть сейчас. Красиво умереть! Иди к балкону, иди! Всего один шаг — и ты будешь избавлена от всех дальнейших страданий!

— Нет!!! — неожиданно очнувшись, выкрикнула Зараева.

Она вдруг выхватила из своей сумки скальпель и ринулась на Варю. Девушка, хоть и не ожидала нападения, приемом самбо все-таки успела отбить руку с ножом. Скальпель полетел под кровать, а Зараева, отброшенная Вариным ударом, тяжело опустилась на колени, закрыла лицо руками и зарыдала.

В комнату вошли капитан Федосов и еще двое оперативников.

— Вы, гражданка Зараева, задержаны, — объявил Борис, наклонился, отнял руки преступницы от лица и защелкнул на них наручники.

— Не забудь взять ее бокал на экспертизу, — устало посоветовала Варя. — Надо узнать, что она подмешала в шампанское. Хотела отравить меня, а траванулась сама.

— То-то я смотрю, — усмехнулся Федосов, — что она такая на все согласная. Я уж думал, грешным делом, ты ее так напугала. А оказывается, она сама себя…

И Варя еще раз уверилась, что их соперничество с Борисом будет продолжаться и дальше. Но ей хотелось длить и длить это состязание…

* * *

Прошло несколько дней, и снова была та же квартира, и капитан Федосов в ней, и то же платье, и те же туфли на высоченных каблуках на хозяйке. Только вот ожерелья, послужившего главной приманкой для преступницы, на шее Вари не было. И, слава богу, не было в квартире ни Зараевой, ни кого-то еще. Зато было предощущение праздника.

Федосов заехал за Варей, а она спросила: «Ну, как я тебе?» — и ловко прокрутилась перед ним на каблуках. И тут же вместо ответа оказалась в его объятиях. Его руки нетерпеливо спускали с ее плеч бретельки, а нежные губы целовали шею.

— Пусти, ты помнешь мне прическу! — отбивалась со смехом Варя.

— До головы не дотр-ронусь! — прорычал Борис.

— И макияж испортишь!

Вместо ответа капитан легко подхватил ее на руки и понес в спальню.

Очень мало кто, честно признаться, носил Варю на руках — не те у нее стати! — и забытое ощущение оказалось восхитительным, чертовски упоительным. Федосов бережно опустил девушку на кровать. «Подумать только, — мелькнуло у нее, — не будь этой гадины Зараевой, мы бы с ним никогда не встретились…»

Борис нежно приник к ее губам, и все мысли кончились, Варю затопила волна удовольствия…

Нагадали убийство

Римке в последнее время везло на убийства. То ли она их сама своим неугомонным характером притягивала, то ли место работы — детективное агентство Паши Синичкина — сказывалось… Но обо всем по порядку.

Новогодние каникулы рыжекудрая секретарша проводила дома, в родном городе. Бой курантов, как в семье было заведено исстари, встретила с родителями. Прочие выходные проводила с друзьями и подружками, благо их на родине осталось ох как немало. Ходили на лыжах в близлежащих лесах, в кафешках часами просиживали, в баньке парились. На Святки Римму и еще четырех подружек пригласила к себе в загородную избушку Эля Черногрядская.

— Гадать будем! — возбужденно предложила она. — Как раз самое подходящее время для гадания, от Рождества до Крещения… Крещенская вода с нас потом все грехи смоет!

— Тебе-то зачем, Элька, гадать! — усмехнулась в ответ Римма. — У тебя муж уже есть.

— А ты думаешь, раз муж есть — значит, жизнь кончена? — парировала подруга. — И гадать больше не на кого? И желать нечего?

Девушки, старые знакомые, отправились на свой гадательный девичник вшестером. В загородный домик их отвез муж Эли Черногрядской — Иван. Разместились все в его машине — пусть стареньком и праворульном, но «Лендровере». И даже в багажник на крыше ухитрились уместить пять пар лыж — все, за исключением Римки, завтра собирались кататься.

«Лендровер» надсадно гудел, карабкаясь в гору. Домик Черногрядских располагался на высоте метров пятисот над уровнем моря. С вьющейся петлями дороги открывался чудный вид на их родной город, что располагался у подножия горы, в котловине. Иномарка старательно месила снег. На изрядно занесенном зимнике навстречу им не встретилось ни единой машины. А с неба продолжали сыпаться белые хлопья.

— Эдак я вас и забрать отсюда не смогу, — озабоченно промолвил Иван.

— Ничего, — хихикнула Эля, — до весны мы тут и без тебя проживем. Припасов хватит.

Иван Черногрядский высадил девушек у заснеженного крыльца избушки. Он даже не помог им сгрузить с крыши лыжи — не выходя из машины, уехал. От глазастой Римки не укрылось, что перспектива провести вечер в городе в одиночестве Элиного мужа явно вдохновляла. А его молодая жена, в свою очередь, вздохнула с видимым облегчением, когда супруг скрылся с глаз долой.

Для начала девочки растопили печь. Когда дрова занялись и в охотничьем домике стало ощутимо теплее, взялись за еду. Каждая из них захватила на пикник свое коронное блюдо. Римка порадовала подружек всегдашними крутонами из семги. Элька испекла пирожки с капустой. Маня по кличке Масяня представила на суд традиционный оливье с нетрадиционными наполнителями — красной икрой и раковыми шейками. Света Курочкина, оправдывая свою фамилию, выступила с цыплятами табака с изумительной хрустящей корочкой. Инга Щеколдина подошла к делу основательно и выкатила огромное блюдо холодца. И, наконец, Алена Тихорецкая, завзятая вегетарианка, порадовала собравшихся фруктовым салатом.

После обеда, сдобренного, чего греха таить, парой бутылочек горячительного, девушки приступили к гаданию. За окном стремительно темнело. Сперва отдали дань традиционным предсказаниям — на картах. В тот вечер карты явно благоволили подружкам. Ни одной они не сулили ни пустых хлопот, ни казенного дома. Дальняя дорога выпала только Римке — которой и без того завтра надобно было возвращаться в Москву. Зато в конце странствия ее ждал бубновый король, коим в итоге и должно было успокоиться сердце. «Уж не Пашка ли Синичкин наконец проснется?» — подумалось девушке.

Затем гадали на воске. Расплавленные нити опять рисовали всем благостные узоры: свадебную фату, ребеночка, гоночный автомобиль, пальмы…

Потом хозяйка предложила для разрядки погадать на книге. Подружки встретили Элину идею хохотом и восторгами. Гадать на книжках их научила еще в девятом классе крутая литераторша Ольга Олеговна. Со временем этот обряд прижился. За годы святочной практики подруги перепробовали множество разнообразнейших книг, от «Горя от ума» до «Комментария к Уголовному кодексу», однако установили, что самые смешные результаты дает гений Пушкин. К тому же — если предсказания не забывались, а тщательно записывались — выяснилось, что Александр Сергеевич еще и среди других авторов (не говоря уже о картах и воске) — самый проницательный. Спросила у него, к примеру, в прошлом январе Масяня, долго ли ее престарелый кот Шиллинг еще протянет. Томик «Онегина», открытый наугад, немедленно выдал ответ:

…И днем и вечером одна…

И что вы думаете? К середине апреля котик ушел на свиданку на ближайшие крыши — и не вернулся. Бедная Маня и в самом деле одна осталась.

Но ладно бы только про четвероногих! Солнце русской поэзии обычно и про парней все точно угадывало, и про работу и учебу — поэтому за нечеловеческую проницательность книжное гадание они любили. К примеру, когда Черногрядская спросила на Святки три года назад, выйдет ли она замуж, дивный гений ответил ей:

…Расстался с музами, женился…

И точно: тем же летом Элька выскочила замуж за Ивана Черногрядского.

Притом никто не вспомнил, что процитированный стих Пушкина имеет продолжение:

…В деревне, счастлив и рогат,

Носил бы стеганый халат…

А это продолжение, судачили, для Эльки весьма актуально, потому как красавец Черногрядский ни единой юбки, поговаривали, не пропускал.

Однако Элька, несмотря на поразительную проницательность первого поэта России, веры в него не теряла. Итак, она достала с полки затрепанный томик «Евгения Онегина».

— Ну-с, барышни, — провозгласила она. — Кто первый? Задавайте гению вопросы.

Открыть гадание вызвалась Римка.

— Скажи, о дорогой дух Александра Сергеича, — вопросила она, воздевши очи горе, — может быть, я и вправду влюблюсь в своего начальника, Пашку Синичкина?

— Давай, говори! — в азарте воскликнула Эля. — Страница, строчка?

— Пятьдесят третья страница, четвертая строка снизу, — Римма выдохнула первые цифры своего телефона. Хозяйка зашуршала листами. Девчонки затаили дыхание. Эля нашла нужную страницу, усмехнулась и зачитала вслух:

…Привычка свыше нам дана:

замена счастию она…

Все захихикали.

— Вот так, Риммочка, — прокомментировала бойкая Масяня, — ничего у тебя с твоим очаровашкой, детективным боссом не выйдет!.. А ну-ка, мне нагадай, встречу ли я молодого-красивого-богатого?… Тридцать первая страница, десятая снизу!

Хозяйка послушно перелистала страницы и прочла:

…с ней обретут уста мои язык Петрарки и любви…

— О! — засмеялись все наперебой. — Масяня за иностранца выйдет!..

— По-итальянски говорить научится!..

— Он ей сонеты будет читать!..

— На гондоле возить!

— А ну, мне давай! — вдохновленная успехом подруги, воскликнула вегетарианка Алена Тихорецкая. — Да не про парней!.. Скажи мне, дух Александра Сергеича, как у меня с деньгами в этом году будет? Надоело копейки считать!.. Девятая страница, вторая строчка снизу!

Пушкин откликнулся на зов Алены следующим стихом:

Всевышней волею Зевеса

Наследник всех своих родных…

Все захохотали, а Алена всерьез рассудила:

— Может, и впрямь мой питерский дядюшка преставится? Он у меня богатенький…

Засим гадали и Светке Курочкиной, и Инге Щеколдиной — но у них вышло нечто невразумительное. Может, потому, что Курочкина возжелала узнать, купит ли ей папаня пусть подержанную, но иномарку, а Инга — поступит ли она наконец в аспирантуру.

— Нечего умничать! — закричали на них девчонки.

— Пушкин в своем девятнадцатом веке и слов-то таких не слышал: иномарка, аспирантура!..

— Будьте проще, и гений к вам потянется!

Кукушка на часах с маятником прокуковала восемь раз. За окном продолжалась настоящая метель. Снежинки торкались в окно и падали ниц.

— Ну, давайте-ка, пусть Пушкин теперь мне всю правду скажет! — воскликнула хозяйка. — Что у меня с моим мужем будет, Ванечкой Черногрядским! — И сама же себе загадала страницу и строчку: — Сто сорок четвертая, четырнадцатая сверху!

Начала листать потрепанный томик, открыла нужное место. Вчиталась — и побледнела. Вчиталась — и едва не отшвырнула книгу в сторону.

— Что там? — спросила чуткая Римка.

— Да чепуха, вранье, — отмахнулась мгновенно расстроившаяся Эля.

— Нет, скажи! — закричали девчонки наперебой.

— Так нечестно!..

— Сама про нас все узнала, а мы?

Черногрядская нахмурилась, но все ж таки открыла «Онегина». Через силу прочла:

…под грудь он был навылет ранен;

дымясь, из раны кровь текла…

На последнем слове ее голос сорвался. В избушке воцарилась тишина. Света Курочкина неуверенно протянула:

— Да чепуха это все! Вранье!

— Надо ему позвонить! — встревоженно воскликнула Эля.

Вытащила из своей сумочки мобильник, накинула на плечи дубленку и выскочила из избы в метель. Девушки переглянулись, но ничего не сказали. Кукушка прокуковала четверть девятого.

Через две минуты Черногрядская вернулась. Она выглядела еще озабоченней. Сказала:

— Ванька не отвечает. Длинные гудки проходят, но трубку он не берет…

— Ну, мало ли… — неуверенно проговорила Курочкина. — Спать лег человек… Или хоккей смотрит…

— Мне надо вернуться в город, — безапелляционно молвила Эля. — Сердце теперь не на месте.

— Как вернуться? — воскликнула Римка. — Пятнадцать километров пути. Автобусы уже не ходят, и ни одной попутки в такую погоду не будет.

— Вот и хорошо, что не будет, — упрямо сказала Черногрядская. — Проблем меньше, приставать шоферня не станет.

— А если заблудишься? — вопросила Инга. — Темнота, метель!

— Да ладно! — отмахнулась Элька. — Я здесь двадцать пять лет по окрестностям хожу, каждую кочку знаю!

— Ну, тогда и мы с тобой пойдем, — произнесла Масяня, однако голос ее звучал неуверенно. Ни ей, ни кому бы то ни было еще явно не хотелось выбираться на холод и шлепать пятнадцать километров пешком до города.

— И думать забудьте! — прикрикнула на подруг беспокойная жена. — Через два, много через три часа дойду до города. Убежусь, что с Ванькой все в порядке, и он меня назад отвезет. Почаевничайте тут пока без меня.

И Эля, не успели девушки ее задержать, выскочила за дверь. Римка, самая шустрая, кинулась за ней. Выбежала на крыльцо — но спина упрямой подружки уже исчезла за мутной пеленой метели…

… А через три часа, в начале двенадцатого ночи, рыдающая Черногрядская позвонила девчонкам и сказала, что только что добралась до дому и обнаружила своего мужа Ивана убитым. А еще через три часа — девушки сразу снялись и отправились в город — они пришли в дом убитого и услышали, как судебно-медицинский эксперт говорит одному из оперативников: «Смерть Черногрядского наступила от восьми до девяти часов вечера, ни в коем случае не позже половины десятого…»

* * *

Возвратившись в Москву в первый рабочий день нового года, Римка рассказала своему начальнику, частному детективу Паше Синичкину, о святочном происшествии.

— Конечно, — сказала она, завершая повествование, — моя подруга Элька оказалась главным, если не единственным подозреваемым. У нее и мотив был (у какой жены нет причины своего супруга убить?!). Тем более что тот ей, все говорили, изменял. И гадала нам на «Онегине» именно она, и книжка ей принадлежала. И как раз она назвала роковую страницу и строчку.

— Значит, она запросто могла все подстроить… — глубокомысленно заметил Синичкин. — И Пушкин не случайно ей выдал страшное предсказание…

— Да, — закричала Римка, — но!.. Загвоздка-то заключалась в следующем. Как Черногрядская могла покончить с мужем, если судмедэксперт сказал, что он был убит в девять вечера, максимум в половине десятого — а Эля ушла из нашей сторожки в половине девятого? И метель тогда занесла дороги, ни одной машины не было… А пройти по сугробам пятнадцать километров — как минимум три часа нужно…

— Может, у твоей Эли был сообщник, который убил Ивана? Или хотя бы подвез ее на каком-нибудь вездеходе к месту убийства? — заметил Павел.

— Я тоже сначала так подумала, — кивнула Римка. — Но если был сообщник, зачем Эльке вообще понадобилось срываться в город? Сидела бы с нами, свое алиби подтверждала… Нет, сообщник — слишком простое и не объясняющее все факты толкование… И тут… — Она сделала интригующую паузу. — Тут я как раз вспомнила один роман Агаты Кристи. Он назывался «Загадка Ситтафорда». Там была похожая ситуация: люди проводили спиритический сеанс, и дух вдруг сказал присутствующим, что убили их соседа… Помнишь?

— А я не читал, — с блистательной небрежностью откликнулся Синичкин.

— Тогда я тебе тем более расскажу, — с оттенком мстительности молвила помощница, — когда разгадку знаешь, удовольствия от детектива уже не получишь… Так вот, в романе бабушки Агаты от дома, где происходил спиритический сеанс, до того места, где жил убитый, было часа три ходу, и так же, как в нашем случае, метель мела, машины проехать не могли… Один из тех, кто гадал, обеспокоился и пошел навещать соседа… И тоже на него никто подумать не мог, что это он убил. Не мог он успеть. Ведь судмедэксперт установил: замочили человека максимум через полчаса, когда тот из особняка вышел… Но у злодея, оказывается, были припасены неподалеку лыжи, а имение (как и в нашем случае) находилось на горе, и жертва (как и у нас) проживала в долине… Убийца встал на лыжи и довольно быстро — под горку-то! — добрался до места преступления… А девушка по имени Эмили Трефусис, ведущая по своей инициативе следствие, об этом догадалась и убийцу изобличила…

— А ты? — остро глянул на секретаршу Паша. — Ты, Римка, убийцу изобличила?

— Почти, — кивнула девушка. — Я к Эльке пришла и сказала, что все знаю. И чтобы она лучше сама в милицию с повинной явилась.

— Послушалась она тебя?

— Послушалась, — кивнула Римма. — Теперь ее судить будут. Жалко, конечно… Но в деле есть смягчающие обстоятельства: муж, оказывается, не просто ей изменял, а еще и бил ее, и об этом все Элькины подружки на суде скажут, я тоже поеду…

— Все равно твоей Черногрядской светит сто пятая, часть первая. От шести до пятнадцати… — вздохнул Синичкин.

— Давай, Паша, не будем о грустном… Теперь ты видишь: преступники книжки стали читать. И методами, описанными в детективах, пользуются. Пора и тебе что-нибудь, кроме «Советского спорта», прочесть. Хотя бы ту же Кристи…

Синичкин пренебрежительно махнул рукой:

— Враки все это. Твоя Элька книжек начиталась, намудрила — поэтому ее и разоблачили. А дала бы мужу скалкой по башке, может, и обошлось бы: аффект, то-се…

— Ученье — вот чума; ученость — вот причина, — усмехнулась Римма.

— Опять ты со своим Пушкиным, — поморщился Синичкин.

— Это не Пушкин, а Грибоедов!

— Тем более, — припечатал твердолобый Павел.

Смерть на вечеринке

На подобных вечеринках Диме Полуянову еще не приходилось бывать — хотя журналистская судьба забрасывала его и на миллиардерские тусовки в Куршевеле, и в пивные таежные поселки. Однако нынче молодой человек впервые шел на «корпоратив» не в качестве репортера, а как приглашенная звезда. Издательство «Фобос» проводило новогоднюю вечеринку в ресторане «Изба рыбака». Полуянову прислали именное приглашение.

Журналист воспринял его как дополнительную компенсацию за каторжный труд литератора. Ведь в нынешнем году он наконец-то внял советам друзей и сподобился живописать свои многочисленные приключения в документальном романе. Писательская тусовка, равно как и высокий тираж, и неслабый гонорар, явились неоспоримыми свидетельствами успеха романа и его автора.

Издатели гуляли на широкую ногу. В огромном зале накрыли пару десятков столов, рассчитанных на восемь персон каждый. Сияли белоснежные скатерти. Свет отражался от сверкавшего хрусталя. Влажно поблескивала черная икра. Распорядители, все как один с рациями и наушниками, подвели Диму к его столику.

Полуянов уселся, когда прочие гости уже собрались. Журналист за свою многолетнюю карьеру в совершенстве овладел важным навыком: появляться на любом мероприятии позже всех — но при этом никогда не опаздывать к его началу. Он развернул льняную салфетку и раскланялся со своими соседями.

Даже не будучи представлен, Полуянов знал всех своих сотрапезников и в лицо, и по именам. За его столиком оказались люди, прославившиеся в различных областях культуры, сподобившиеся (как и он) написать книги.

Во главе стола восседал Антон Хмелев — лихой телеведущий с ранней сединой, автор скандальной автобиографии «Брюнетки, блондинки, рыжие», в которой он открытым текстом живописал свои романы с множеством известных женщин.

Напротив телевизионщика сидела дама, что не поддалась его чарам, — актриса Ирина Манирова. Видимо, протокольный отдел издательства схалтурил — потому что о неприязни Манировой и Хмелева знали многие. В своей книге телевизионщик дал актрисе самую уничижительную характеристику. Та в долгу не осталась и в многочисленных интервью недвусмысленно намекала, что Хмелев просто мстит ей за то, что она отказалась разделить с ним ложе. И вот теперь Манирова сидела, поджав губы, прямая, как шомпол, и, похоже, раздумывала, а не покинуть ли ей благородное собрание в знак протеста против столь нежеланного соседства.

Положение попытался спасти Илья Понарин — один из тех, с кем Полуянов был знаком лично. Понарин, очень толстый молодой человек со щеками, возлежавшими на плечах, служил пиар-директором издательства «Фобос». Хитрый, умный и циничный, он действовал мытьем и катаньем, грубо льстил журналистам и выкручивал им руки — и все для того, чтобы проталкивать в газеты, телеящик и на радио заметки, восхваляющие его компанию.

— Давайте, господа, выпьем за «пэ-зэ-дэ»! — Пиарщик вскочил. — То есть за присутствующих здесь дам! Мужчин попрошу встать. За вас, дорогая, великолепная и несравненная Ирочка, блистательная актриса и очаровательный человек!

Манирова ответила Илье благосклонным взглядом. Однако тост не слишком понравился двум другим дамам, что присутствовали за столом. Недавно повесившая коньки на гвоздь и взявшаяся за перо Наташа Безруцкая, олимпийская медалистка и трехкратная чемпионка мира, с кислой миной поблагодарила Илюшу и холодно кивнула актрисе. От пиарщика не укрылось ее настроение, и он расширил свой тост:

— Я также хочу выпить за несравненную Наташу, великую фигуристку и прекрасную девушку. — И он склонился перед Безруцкой в глубоком поклоне.

Несмотря на то что третья дама, сидевшая за столом, не проявила никаких признаков недовольства, Илья не обошел вниманием и ее.

— Я поднимаю свой бокал за редкий сплав ума и красоты, замечательную Веронику Нилову, которая дала подробнейшие и вывереннейшие инструкции всем женщинам Москвы, России и планеты, как обращаться со столь несовершенным механизмом, как мужчины!

Вероника Нилова, дама под сорок (выглядевшая, впрочем, на тридцать), доктор психологических наук и автор бестселлера «Как заарканить мужчину своей мечты и владеть им безраздельно», мягко улыбнулась толстяку Илюше и звучно произнесла: «Спасибо».

Пиарщик извивался ужом, пытаясь всем угодить, и Полуянов подумал, что тот, кто ведал рассадкой гостей (а это, без дураков, высокое искусство!), допустил еще как минимум две ошибки. Телеведущего Хмелева следовало изолировать не только от актрисы Манировой, но и от двух других женщин. Дело в том, что (журналист знал это доподлинно) во время прошлогодних съемок программы «Ледяные звезды» Хмелев выступал в паре именно с фигуристкой Безруцкой. И, хотя они вылетели уже в третьем туре, Дима знал о нежных отношениях, установившихся между партнерами. Однако вскорости Хмелев, ветреный настолько, что мог дать фору самому Полуянову, бросил спортсменку. Фигуристка измены, похоже, не простила — она и сейчас время от времени одаривала ведущего злобными косяками.

Психологиня тоже вряд ли была счастлива от соседства с телевизионщиком. На своем ток-шоу тот, пригласив Нилову поговорить о мужских изменах, вдруг обрушил все оружие своего сарказма (которым он владел отменно) именно на нее. Он стал выпытывать, сколько раз доктор психологии сама была замужем (выяснилось, что трижды), сколько она имела любовников и удавалось ли ей их ублажать. Психолог, новичок на экране, поплыла, растерялась, стала оправдываться… Словом, Хмелев выставил ее на посмешище перед всей страной. Сейчас Нилова ничем не выдавала своего отношения к ведущему. Она улыбалась одинаково мило всем присутствующим за столом, в том числе и Хмелеву, однако Дима не сомневался, что в душе и она точит нож на своего обидчика.

И, наконец, последним, седьмым гостем за столом оказался знаменитейший режиссер, наполовину мосфильмовец, наполовину голливудец Роберт Поляновский, прославившийся скандальными мемуарами «Тысяча и одна ночь». Загорелый, сверкающий искусственными зубами Поляновский, подобно Хмелеву, описал в автобиографии все свои романы, коих у него набралось за восьмидесятилетнюю жизнь (видимо, кинематографист отличался скрупулезностью) ровно тысячу и один. Впрочем, в откровенной книжке режиссера досталось не только дамам, но и мужчинам. Чуть ли не всем светским львам Поляновский дал уничижительные характеристики. К примеру, о своем сегодняшнем сотрапезнике Хмелеве режиссер отозвался как о «самозванце с большой дороги».

Ведущий, кстати, в долгу не остался и пустил по Москве шутку: Поляновский, дескать, после успеха «Тысячи и одной ночи» готовит сиквел своей биографии под названием «Четыре танкиста и собака» (намек то ли на зоофилию, то ли мужеложество, которым, видит бог, старый сатир на самом деле не был подвержен). Разумеется, хмелевская шутка дурного толка дошла и до режиссера, и тот, говорят, долго скрипел вставными зубами.

И, наконец, последнее, восьмое место за столом оказалось пустым. Оно располагалось как раз рядом с телеведущим. С другой стороны от пустого стула уселся Дима — так, чтобы оказаться рядом с психологиней и напротив фигуристки. Обе показались ему достаточно красивыми, разумными и циничными женщинами для того, чтобы затеять с ними флирт, который, глядишь, перерастет во что-то большее (но малообременительное). Верная и любящая девушка Надежда порой казалась журналисту слишком пресной.

На счастье собравшихся, издатели не стали мучить их речами. Никаких подведений итогов года и здравиц руководству. Директор «Фобоса» вышел, произнес лапидарно: «Всех вас с Новым годом!» — и сразу же на сцену выскочила группа «Аморальный случай» и грохнула вживую свой хит «Дельфины не летают». Молоденькие редакторши, художницы, пиарщицы завизжали от восторга и бросились танцевать. У сцены немедленно сбилась веселая куча-мала.

Никто из солидных людей, сидящих за Диминым столом, плясать не пошел. Громкая музыка беседе не способствовала, поэтому все стали молча налегать на выпивку и закуски. Пили и ели кто в лес, кто по дрова: режиссер Поляновский вкушал икру, запивая ее почему-то виски. Пиарщик Илья предпочитал водку и закусывал салями. Психологиня Нилова смело глушила коньяк, заедая сыром. Манирова прикладывалась к шабли и устрицам. Фигуристка Безруцкая блюла то ли рождественский пост, то ли собственную фигуру: щипала виноград из вазы, разделывала на тарелке банан. Недалеко от нее ушел и Хмелев: жевал салатные листы, попивал минералку. И только Полуянов (всегда любивший поесть, но счастливо не полневший) налегал на весь провиант, что выкатили щедрые издатели: и на сыры, и на салями, и на устрицы, и на фрукты.

Ансамбль грохнул вторую забойную композицию: «Вечер красит черным цветом». И тут к столику подскочили три веселые девчушки из числа технического персонала. Все три буквально вцепились в Хмелева, вытащили ведущего из-за стола и поволокли танцевать. Тот слабо сопротивлялся. Дима вдруг почувствовал укол ревности: слава богу, конечно, что девочки проигнорировали и мастодонта Поляновского, и жирного пиарщика Илью, — но они и на Полуянова, веселого, красивого, внимания не обратили. Подавай им знаменитого телеведущего!

Полуянов подвинулся поближе к Илье Понарину и саркастично проговорил, имея в виду ведущего: «Какой успех он имеет!»

— Да! — прокричал в ответ пиарщик. — Стоит ему куда-то прийти без жены, как без добычи он не уходит.

— А Хмелев женат? — поразился журналист — даже он, весьма осведомленный о личной жизни доморощенных знаменитостей, о сем факте не ведал. Музыка гремела так громко, что можно было разговаривать в полный голос, не таясь чужих ушей.

— Еще как женат! — проорал Илья. — Уже семь месяцев, первый критический срок. Ленка страшно бесится на Хмелева за то, что он такой бабник. И ревнует.

— Это ее место за столом пустует?

— Вестимо! Точно знаю: Хмелевым посылали приглашение на два лица.

— А почему ваш отдел протокола посадил его именно сюда? Они что, не знают, что все, кто сидит за нашим столом, его ненавидят.

— Почему? Я к нему нейтрально отношусь. Да и ты вроде тоже.

— А Манирова? Поляновский? Нилова? Безруцкая? Все на Хмелева зуб точат.

— А где прикажешь его размещать? Кто на него, скажи, зуб НЕ точит? К писательницам его не посадишь — всех успел оскорбить. То же самое и с фантастами, и с поэтами — Антон всем насолил, всех уязвил. Только те юные девчушки, с которыми он пляшет, им и восхищаются. Но его же за стол с корректорами не посадишь — не по чину.

«И правда, — задумался журналист, — Хмелев чуть ли не всех успел против себя восстановить и настроить. Режет в своей передаче правду-матку прямо в глаза, за словом в карман не лезет…»

Дима почувствовал приятную сытость и, утолив первичную потребность — голод, задумался об одной из вторичных, а именно — о сексе. Он отвернулся от пиарщика, наклонился к своей соседке психологине и прошептал:

— Я нуждаюсь в срочной психиатрической помощи.

— А что с вами? — принимая игру, с улыбкой спросила та.

— Меня свела с ума одна девушка.

— В таком случае, — без обиняков промолвила Нилова, — вы обратились по адресу.

— Вот как? Вы не хотите знать кто?

— А я догадываюсь.

— М-м… Тогда потанцуем?

— Охотно.

Помогая даме выбраться из-за стола, Полуянов заметил, что пиарщик приглашает фигуристку, а актриса льнет к режиссеру. «Ну, машинка завертелась…» — мимоходом подумал он.

В процессе танца Дима наклонился к Ниловой поближе, щекотал дыханием ушки, сыпал остротами и комплиментами, однако и свой столик из виду не терял. В частности, он заметил, что режиссер с актрисой после третьего тура вернулись — видать, восьмидесятилетнему Поляновскому потребовался отдых. Однако актриса уселась не на свой стул, а на место Хмелева. Режиссер пристроился рядом с ней, шептал что-то ей в ушко. Они сидели к танцующим спиной, но Полуянов готов был поклясться, что рука киноклассика сейчас совершает вояж по ногам и бедрам звезды.

«Аморальный случай», отыграв оплаченные сорок минут, улизнул со сцены. Разгоряченные партнеры вернулись к столу. Возвратился и телеведущий, слегка расхристанный, помятый, но довольный. Дима ревниво заметил, что одна из девчонок без зазрения совести обнажила перед ним плечо, и Хмелев оставил на нем автограф.

Официанты подали горячее — телячьи медальоны с цветной капустой. И тут один из них неловко задел подносом плечо телезвезды. Ведущий немедленно вскипел. «Осторожно, ты, придурок!» — проорал он с такой силой, что на него стали оглядываться даже с дальних столиков. Официант побагровел. Ему бы извиниться, но он в ответ пробурчал нечто непочтительное.

— Как звать?! — обрушился на него Хмелев. — А ну-ка, живо, пригласи ко мне менеджера!

Половой пробормотал: «Меня зовут Вася Сырцов» — и исчез. Довольно быстро явился менеджер. Телезвездун высказал свои претензии, менеджер в ответ низко поклонился и заверил, что обидевший столь почетного гостя официант немедленно будет уволен. Хмелев хорохорился под взглядами сотрапезников. Ему самому, похоже, казалось, что они им восхищены. На деле же Дима прочитал на лицах присутствующих брезгливость по отношению к склочнику.

Наконец инцидент был исчерпан, менеджер отошел. Телевизионщик с видом человека, исполнившего свой долг, налил себе полный стакан минералки и единым махом осушил его. Наполнил второй — и вдруг поднялся и воздел его.

— Уважаемые господа и прелестные дамы, — проговорил он, обращаясь к сотрапезникам хорошо поставленным голосом, — да, я знаю — у меня несносный характер. Многие меня терпеть не могут, но в эти прекрасные предновогодние дни, во время рождественского поста, я хотел бы попросить у всех у вас прощения. Знаю, я многим досаждаю, но… Простите меня, мои дорогие. — Хмелев прижал руку к груди, и глаза его блеснули послушной слезой. — Простите меня, ради Христа!

Сотрапезники невольно переглянулись: слишком уж неожиданно прозвучало покаяние.

— Бог простит, — хмуро бросил режиссер.

— И вы меня простите, Тошенька, — звучно ответствовала психологиня.

Фигуристка ничего не сказала, только зло усмехнулась, отвернулась и свой бокал не подняла.

— А что ж ты, Антон, налил себе минералку? — ехидно поинтересовалась Манирова. — Мы же пьем, я так понимаю, за дружбу? А за крепкую дружбу и выпить надо чего-нибудь крепкого.

— Не могу, Ирочка, никак не могу, — снова прижал руку к сердцу Хмелев. — Сильно простыл — не поверишь где: в Новой Зеландии. Теперь антибиотики глотаю. Надо в форму поскорей войти, сама знаешь — скоро елки. Чесать придется без выходных.

— А что ж ты, раз простыл, с девчонками пляшешь, весь взмыленный? — не унималась актриса. — Гляди, просквозит, — усмешливо добавила она. — Так и до гриппера недалеко.

— Типун тебе на язык! — фамильярно воскликнул Хмелев. — И не мечтай: ко мне сейчас ни одна зараза не пристанет. Надежно защищен! — Он вдруг вытащил из кармана флакон с таблетками и сунул его прямо под нос Манировой. — Вот, видала, что написано: «Антибиотик нового поколения. Запрещено употребление совместно с алкоголем». Вот, теперь смотри: я достаю и пью. — И ведущий демонстративно вытащил из пузырька таблетку, проглотил, запил минералкой. С улыбкой обвел всех взглядом и добавил: — Поэтому у меня насчет крепких напитков полное алиби. Считайте, что эти колеса — сейчас мой, типа, коньяк, и я его пью за ваше здоровье. И за ваше — мне! — прощение.

Манирова еще секунду поколебалась, но потом все-таки чокнулась с ведущим своим бокалом, полным шабли.

— Спасибо тебе, Ира, — лучезарно глядя на нее, молвил Хмелев и с чувством выполненного долга принялся за салат.

А тут и музыка снова заиграла. На сцену выбежала девическая группа «Пенки» с опасно длинными ногами и огромными декольте. Откуда-то сверху на танцующих и жующих посыпалось конфетти. Психологиня Нилова сжала под столом коленку Полуянова и прошептала: «Пойдем танцевать». Журналист, слегка растроганный извинениями телевизионщика, подумал: «Какая-то прямо святочная история получается…»

Изрядно захмелевший народ отправился плясать. За столом осталась только фигуристка Безруцкая. Топчась в обнимку с психологиней, Дима видел, как официанты разносят чай и кофе. Как ни странно, тот, что обидел телеведущего, отстранен от работы не был и тоже таскал подносы…

… А после девичьего концерта, едва сотрапезники вернулись за стол, Хмелев вдруг захрипел и схватился руками за горло. Глаза телеведущего вылезли из орбит. Лицо покраснело, он согнулся в три погибели, затем дернулся и… И — упал со стула замертво…

Газета «Молодежные вести», № 1 (24037)

от 11 января 2009 года.

ТАЙНА СМЕРТИ НА ВЕЧЕРИНКЕ

Автор — Дмитрий Полуянов

«…Все мы бросились к отравленному. Он сполз со стула и лежал навзничь. Судорога исказила его лицо. Популярнейший телеведущий Антон Хмелев не дышал.

Вероника Нилова, известный психотерапевт и врач, наклонилась над ним и пощупала пульс на шее. „Вызывайте „Скорую“… — велела она. — И милицию…“ В толпе ахнули. Кто-то заплакал. „Его отравили“, — вглядевшись в лицо убитого, веско заявила Нилова. По толпе гостей пронесся гул изумления. А я почему-то не удивился. С самого начала вечеринки я в глубине души думал, что она добром не кончится — и пострадает, несмотря на все свои покаянные речи, именно знаменитый телеведущий. Но… Кто и почему его отравил?

В ту минуту я решил, что не только могу, но и должен ответить на этот вопрос. В конце концов, я провел весь вечер бок о бок с жертвой за одним столом и видел едва ли не все, что Антон ел, пил, делал… Я вышел из толпы, окружившей тело, и стал припоминать…

Что ж, практически у каждого человека, сидевшего за нашим столом, был мотив для того, чтобы убить Хмелева. Очень многие считали себя им обиженными: и актриса Манирова, и режиссер Поляновский, и фигуристка Безруцкая, и даже психотерапевт Нилова. И еще он в ходе вечера ухитрился крупно повздорить с официантом. Да, согласитесь, МОТИВ отравить ведущего имел далеко не один человек. Однако у кого была ВОЗМОЖНОСТЬ это сделать?

Режиссер Поляновский и актриса Манирова во время танцев сидели непосредственно на месте Хмелева и могли подсыпать ему яд. Официант, обиженный им, мог подать телевизионщику отравленный кофе. Да и любой из гостей во время танцев имел возможность незаметно подложить Хмелеву отраву.

Но… Было и существенное „но“. Я припомнил еду, что подавалась на банкете. В нее довольно трудно (если не невозможно!) подмешать яд. Какие закуски стояли на столе? Икра, устрицы, салат, фрукты, сыры, салями. На второе подали медальоны с цветной капустой… Но Хмелев ел только зеленый салат, брал его с общего блюда, тогда бы все отравились… Но, может, отраву подмешали в питье?… Однако Хмелев весь вечер пил одну только минералку — вкус яда она не скроет — и даже объяснил почему: он был простужен и принимал антибиотики…

И вот тут я подумал: таблетки! Телевизионщик выпил пилюлю у всех на глазах… Может быть, яд находился в таблетках?… Как раз те полчаса, что прошли между их приемом и гибелью звезды, потребовались на то, чтобы смертельное лекарство растворилось в желудке… К тому же надо учесть: вряд ли кто-то из приглашенных знал заранее, с кем он окажется за столом в тот вечер. А ведь яд любому из присутствующих требовалось для начала где-то достать, потом захватить с собой на банкет… Согласитесь, вряд ли подобное снадобье может случайно заваляться в женской сумочке или мужском кармане…

Может быть, ведущий, сам того не подозревая, собственноручно принес яд на „корпоративку“? Обычно ведь никто не афиширует (тем более перед малознакомыми людьми на новогодней вечеринке), что принимает те или иные таблетки. Стало быть, никто заранее не мог ожидать, что Хмелев, будучи по складу характера актером и демонстративной личностью, выпьет пилюли у всех на глазах. А если… Если бы он, как это обычно бывает, проглотил их втихаря? Тогда никто из присутствующих на банкете не догадался бы, каким образом отрава попала в его организм…

Значит… Выходит, что присутствующие за столом не виноваты?… Стало быть, Хмелеву просто подменили таблетки?… Подменили… Но кто это мог сделать? Наверняка кто-то из тех, кто был хорошо осведомлен о его болезни… Кто-то, кто прекрасно знал, что на вечеринке окажется много недругов Хмелева… Тот, кто благоразумно обеспечил себе алиби, не появившись на банкете…

И тут я вспомнил, что рассказывал мне за столом пиар-директор издательства Илья Понарин. Он поведал, что молодая жена Хмелева по имени Елена страшно его ревнует. И потому даже не пожелала прийти с супругом на банкет. Может быть, именно она подсунула во флакончик с мужниными пилюлями ядовитое зелье?…

Когда приехала оперативная группа, оказалось, что в нее входит мой старый знакомый, подполковник Ковалев. Он узнал меня, и я сразу же поделился с ним своими подозрениями. Подполковник воспринял мои слова всерьез. И мы вместе с ним и двумя милиционерами немедленно выехали на домашний адрес телеведущего.

Хмелев проживал в небольшом особнячке близ метро „Бауманская“, занимая с супругой весь второй этаж. Когда мы с милицией поднялись, выяснилось, что дверь в квартиру телевизионщика не заперта. Оперативники достали пистолеты. Мы осторожно вошли…

На диване, откинувшись на спину, лежала супруга Хмелева — Елена. Она не дышала. Ее черты были искажены той же самой мучительной судорогой, что и лицо ее несчастного мужа. Включенный телевизор как раз транслировал — видимо, не первый раз — сообщение о смерти ведущего. На журнальном столе лежала записка:

МИЛЫЙ! ПРОСТИ МЕНЯ! ПРОСТИТЕ МЕНЯ ВСЕ! Я НЕ МОГУ БОЛЬШЕ! У МЕНЯ НЕТ СИЛ ТЕРПЕТЬ И НИЧЕГО НЕ ДЕЛАТЬ! ПРОСТИТЕ И ПРОЩАЙТЕ!

Итак, прекрасная звездная любовь завершилась ужасной двойной трагедией. Елена Хмелева в очередном припадке ревности отравила своего звездного мужа, а вскоре в ужасе от того, что сотворила, не выдержав мук раскаяния и угрызений совести, отравилась сама…»

Леди Идеал

— Они сказали, что не приедут, — девушка гневно отшвырнула телефонную трубку.

За окном раздавались взрывы петард и гомерический смех. В открытую форточку весело врывались снежинки. До Нового года оставался час.

— Как не приедут? Почему?

— Все машины на вызовах. А у тебя, сказали, случай не критический. Велели на такси ехать.

— Гады! Вот гады!

«Джингл бэллз, джингл бэллз», — веселились люди за окном. С детской горки с хохотом скатывались подростки, малышня висла на родителях и срочно требовала Деда Мороза, в небо рвались пробки от шампанского. Новый год наступал. Такси вряд ли проберется по улицам, запруженным людьми. Да и денег у нее ни копейки.

Девушка бессильно прилегла на кровать. До чего же больно! Бороться больше не было сил. Хотелось просто лечь — и под праздничные песни за окном умереть. Молодой, в одиночестве, бесславно.

Но умереть ей не дали.

— Ты чего разлеглась? — возмутилась подруга. — А ну, вставай! Пошли!

— Ку… да? — с трудом вымолвила она.

Говорить получалось с трудом, перед глазами летали желтые мушки, похожие на бенгальские огни.

— В любую больницу, — последовал ответ. — Тебя обязаны взять. Даже без полиса.

За окном продолжали веселиться. «Милка! Ты опять куришь?!» — возмущенно кричал мужчина. Девушка в ответ хихикала: «Так последнюю в этом году, Вась…»

Все в нетерпении ждали очередного чуда, очередных нуля часов первого января, чтобы начать новую жизнь, и пусть новый год принесет исполнение всех желаний.

А она почти не сомневалась, что оставшиеся до праздничной полуночи пятьдесят минут просто не переживет.

* * *

Лучший способ снять стресс — это сходить к косметологу. Не в обычную, конечно, парикмахерскую, где радио поет шансон и почему-то пахнет сосисками, а в дорогой салон. Здесь реанимируют после чего угодно. Отдельный кабинет, мягкая кушетка, точечный массаж, вкусно пахнущие маски, спокойная музыка, предупредительный мастер… Помогает стопроцентно.

Вот и Таня Садовникова отправилась в салон спасаться от стресса. Приехала туда в самом паршивом настроении. Пока оставляла гардеробщице шубку, пока администратор подавала ей кофе, девушка жалела, что у нее нет пистолета. На самом деле не расслабляться сейчас хотелось, а вернуться в офис. Выхватить оружие — и всадить десяток пуль в ненавистное лицо. В нее. В предательницу. В Польку Вершинину…

Но потом Таня улеглась на массажный стол. Вверила плечи нежным и сильным рукам мастера — косметолог всегда начинала процедуру с массажа спины. И злость начала как-то утихать, гаснуть. А уж когда пальцы мастерицы запорхали по лицу, снимая напряжение, разглаживая морщинки, Таня и вовсе подумала: «Ну, подумаешь, подвели. Сейчас время такое. Всех подставляют. Переживем».

Когда сеанс релаксации подошел к концу, Садовникова уже снова улыбалась и думала: как, оказывается, женщинам мало надо. Мужики, чтобы стресс снять, и водку пьют, и на машине гоняют с безумной скоростью, и в казино состояния спускают. А девушке, чтобы привести себя в норму, достаточно просто сходить к хорошему косметологу. Ну и потом в магазин, за обновкой. Скажем, за теми туфельками от «Феррагамо», на которые Таня давно положила глаз.

— Вам стало лучше, Татьяна Валерьевна? — заботливо спросила косметолог, пока клиентка одевалась.

— Спасибо. Как заново родилась. — Садовникова сунула мастерице изрядные чаевые.

Попрощалась. Вышла в холл. И тут же поняла, что все старания косметолога пошли прахом. Потому что скрыться от проблемы не удалось. Навстречу шагала она. Ее враг. Полина Вершинина. Ну да, как Таня могла забыть? Полька ведь тоже ходит в этот салон, один из лучших в Москве.

Лицо Татьяны закаменело. А Полина лишь снисходительно улыбнулась. Небрежно, с осознанием собственного превосходства, проворковала:

— Добрый вечер!

И двинула в косметический кабинет. Второе совпадение! Полина, оказывается, не просто в одно время с Таней в салоне оказалась, но и пришла к тому же косметологу. И теперь волшебные пальцы мастерицы будут касаться и ее плеч, разглаживать, холить ненавистное лицо.

Садовникову передернуло. Пусть ее ощущения иррациональны, но в этот салон и к этому мастеру она больше не придет. Никогда.

Таня бессильно опустилась в глубокое кресло. К ней тут же кинулась администраторша:

— Татьяна Валерьевна, желаете кофе? Или минералочки? А еще, если хотите, сейчас Лизочка свободна, новая маникюрша… — Администраторша метнула пристальный взгляд на Танины ногти, убежденно произнесла: — Френч на вашу длину будет идеально…

«Да пошла ты со своим френчем!» — едва не вырвалось у Татьяны.

Бежать. И больше сюда ни ногой.

Но то-то Полька обрадуется — что удалось выжить ее и отсюда.

«А вот фиг ей».

И Таня улыбнулась администраторше:

— Да. Я, пожалуй, сделаю французский маникюр.

— Тогда подождите буквально минуточку! — обрадовалась та. — Лиза сейчас все подготовит, а я вам пока кофейку организую, вот свежие журнальчики, пульт от телевизора, радио, чтоб вам не скучно…

— Мне не скучно, — оборвала ее Татьяна. — Я жду кофе.

Администраторша послушно скрылась в помещении кухни, и Таня на какой-то момент осталась в холле одна. Пытаясь абстрагироваться от своей ярости, посмотрела по сторонам. Все-таки до чего красиво здесь! Кожаные диваны, стильные стеклянные столики, на них — свежие цветы и аккуратная елочка — дань только что прошедшему Новому году. Слева от входа стойка администратора, сейчас пустая. И никаких кресел на виду у всех, как часто бывает в обычных парикмахерских. Здесь, в дорогом салоне, обязательна приватность. Только холл был общим, а остальные помещения изолированными: у каждого парикмахера свой кабинет, свои владения и у косметолога, и у маникюрши Лизы, и у массажиста Генриха, и у Джека, специалиста по тату с пирсингом.

Смотреть журналы не хотелось. Телевизор и радио интересовали еще меньше. Таня встала. Прошлась по холлу. Зачем-то подошла к двери, за которой скрылась ненавистная Полина. Там было тихо, лишь музыка играла еле слышно: расслабляется, красавица, с чистой совестью косметические блага вкушает… Распахнуть бы сейчас дверь и размазать мерзавку по массажному столу. Фу, что за ерунда в голову лезет.

Таня отступила от двери и вдруг услышала:

— Вы чего-то хотели?

Из кабинета вышла косметолог. Заметила, видно, сквозь дверь матового стекла Танин силуэт. До чего нехорошо получилось!..

— Нет-нет, — виновато улыбнулась Садовникова. — Я просто прогуливаюсь. Из угла в угол.

— А я, пока клиентка с маской, пойду чайку выпью, — доверительно произнесла косметолог.

И скрылась в кухне. Сейчас встретит там администраторшу, начнут болтать, и кофе придется ждать до мамонтовых костей.

Таня в раздражении вернулась на диванчик. Зачем только она согласилась остаться на маникюр? Надо было бежать из салона. За туфельками. А еще лучше — за водкой. Или в казино. Или погонять с бешеной скоростью на машине. Снять стресс по-мужски. Потому что от женских способов, массажей да косметологов, эффект оказался совсем кратковременным, и сейчас Таня уже вновь кипела от злости.

Девушка не знала, что только что совершила роковую ошибку. Надо было действительно уйти из салона. Немедленно после появления в нем Полины. И уж ни в коем случае не оставаться в огромном холле одной.

Двумя месяцами ранее

То везет, то нет — так у всех. А у творческого человека особенно. Таня Садовникова работала в рекламе всю сознательную жизнь и как никто знала: когда вступаешь в счастливую полосу, удается буквально все. Тендеры выигрываешь, заказчики довольны, подчиненные не подводят. Но только за удачным периодом всегда следует спад. И чем крупнее успех, тем мощнее потом шарахают неудачи.

Сама Татьяна к подобной полосатости жизни относилась спокойно. А вот объяснить ситуацию начальству было куда сложнее. Брюс Маккаген, их шеф, белозубый американец, проблем и неудач не переносил в принципе. Выигранный тендер воспринимал как должное, а коли заполучить заказчика не удавалось, расстраивался, словно ребенок. Хотя должен бы понимать, что за любой крупный заказ в рекламе борется, как минимум, пять агентств. Каждое разрабатывает концепцию, снимает деморолик. Вероятность выигрыша — в лучшем случае один к пяти. И если в прошлом месяце ты приволокла шесть тендеров подряд, то дальше столько же и проиграешь, это как минимум.

Самое мудрое, что можно сделать, — просто тихонечко переждать полосу неудач. Только пережидать — это очень по-русски, а американцы действуют по-другому.

И однажды утром, в разгар Таниной «черной полосы», шеф вызвал ее в свой кабинет и жизнерадостно бухнул:

— Вот, девочки, познакомьтесь. Татьяна Садовникова — Полина Вершинина.

Таня без особого интереса взглянула на эффектную, одетую с иголочки особу.

А Маккаген широко улыбнулся и совсем уж счастливым голосом добавил:

— Полина будет вас, Татьяна, спасать.

Таня едва не поперхнулась:

— Будет делать — что?

— Спасать, — повторил босс. И гордо, будто о собственных заслугах рассказывал, представил: — Полина в рекламе не так давно, но уже успела себя зарекомендовать. Она талантливый эккаунт, у нее также есть опыт раскрутки агентств с нуля…

«Была бы реально талантливой — я бы о ней уже давно знала», — мелькнуло у Садовниковой.

Босс же тем временем продолжал:

— А еще Полина исключительно успешно справляется с любыми кризисными ситуациями.

— А где у нас кризис? — подняла бровь Садовникова.

— В вашей работе, Танечка, в вашей работе, — горестно вздохнул шеф. — Вы ведь за последний месяц ни одного тендера не выиграли.

— Зато в прошлом — шесть подряд, — пожала плечами Татьяна.

Но получилось неудачно, потому что Маккаген тут же вскричал:

— Вот именно! Я и хочу разобраться: что вы делаете не так? Почему вам раньше везло, а сейчас преследуют неудачи? В этом нам с вами и поможет госпожа Вершинина.

— А госпожа Вершинина… — Таня намеренно обращалась не к новой знакомой, а исключительно к шефу, — кто вообще такая? Может быть, она доктор наук в области рекламы? Или дипломированный психолог? Или у нее МВА в области антикризисного управления? И сколько, кстати, тендеров выиграла она сама?

В их бизнесе все на виду, все громкие имена известны, а эта унылая особа, как подозревала Татьяна, слоган от заголовка не отличит — несмотря на все лестные аттестации шефа.

И тут в разговор влезла сама незваная гостья.

Мягко, будто с дебильным ребенком разговаривает, обратилась к Садовниковой:

— Юпитер, ты сердишься. Значит, ты не прав. — И спокойно добавила: — Вы не волнуйтесь. Я буду вести себя чрезвычайно корректно и ни в коем случае не стану посягать на вашу свободу.

— … Но во всех следующих ваших тендерах, — с готовностью подхватил шеф, — Полина будет принимать самое непосредственное участие. Она должна быть в курсе всего. Брифа[2], вариантов концепций…

— Спасибо, я поняла, — невежливо перебила Татьяна. — Только мне няньки не нужны, и с вашей Полиной я работать не буду. Заявление об уходе с какого числа писать?

Совсем обнаглел америкашка. Он ее что, за стажерку держит? За девочку?! Забыл, кто Каннского льва его агентству принес?!

И снова влезла Полина. И снова заговорила снисходительным тоном — прямо школу напоминает, когда ее классная журила:

— Да на что же вы обижаетесь, Танечка? Ваши права ведь никто не ущемляет, на вашей зарплате мое присутствие никак не скажется. В команде стажеры есть? Есть. Вот и считайте меня одним из них.

— Стажеры у меня за кофе бегают, — усмехнулась Татьяна. — А ваша Полина (она по-прежнему обращалась к шефу) явно командовать привыкла. Будет указывать: снимать будем на Бали, там теплее, а вот здесь лучше написать не «зеленый», а «салатный»…

И тут же нарвалась на мягкое Полинино:

— Таня, а вы всегда сразу идете на конфронтацию? И в отношениях с заказчиками — тоже?

— О да, да! — ответил за нее шеф. — Татьяна у нас Овен, огненный знак, шум, гром! Если что не по ней — так сразу и приложит!

— Давайте так. Вы про меня поговорите без меня, — отрезала Садовникова. И сообщила Брюсу: — А заявление об уходе я через секретаря передам.

… Однако уйти из «Ясперса» оказалось не так просто. Маккаген — хоть и прямолинейный дурак, а быстро понял, что ценного сотрудника, каковым являлась Татьяна, ему терять не с руки. И завертелось: «Да мы вас не отпустим, да все будет хорошо…» И даже зарплату прибавил, на весьма ощутимую сумму. Явно берегут, раз добавляют денег во время черной полосы.

Но Таня все равно была тверда: нянек она не потерпит и из агентства уйдет. Тем более что навела о Полине справки и выяснила: действительно, за той не случилось никаких особых заслуг. Прежде служила эккаунтом в паре никому не известных рекламных агентств. Ни из какого особого кризиса их не выводила. И чем обольстила зубра Маккагена — решительно непонятно. То ли технологии НЛП, то ли просто отдалась. А шеф ее теперь спасительницей мира представляет.

Однако перед тем как уволиться, Татьяна решила посоветоваться с отчимом, любимым толстяком Валерием Петровичем.

Таня выложила ему все, вплоть до того, что пожаловалась: «Полина с собой даже секретаршу привела. Такую же, как она, унылую особу».

У самой Татьяны личной секретарши не было, и, значит, по всем статьям выходило, что у выскочки Вершининой статус выше.

Однако отчим ее гнева не разделил. Подумал, пожевал губами, подымил вонючим «Опалом». А потом вдруг и выдал:

— Будешь злиться, конечно, Танюшка… но твой шеф прав.

— Что?! — опешила девушка.

— Ты действительно порох, огонь. Тебе ограничитель скорости нужен. Вдруг эта Полина как раз им и окажется? Попробуй, может, действительно сработаетесь? К тому же, говоришь, тебе и зарплату прибавили. Подумай сама: если б не ценили, деньжат бы не подкинули…

И Татьяна смирилась.

Первое время Полина раздражала ее ужасно. Всем. И своим вечно идеальным, отутюженным видом — даже после многих переговоров, в конце рабочего дня. И ногти у нее никогда не ломались, и лак с них не слезал. И голос вечно беспечный, нежный — такое впечатление, будто она живет в собственном тихом особняке, а не в жесткой столице. Да и вообще вся такая правильная, аж скулы сводит. Никогда ни единого жаргонного словечка. Не пьет, не курит. Успешный муж, построенная по ипотеке квартира, талантливый сын — Полина как-то сообщила, что ребенку всего шесть лет, а он уже свободно по-английски разговаривает…

Но в творческую кухню Вершинина, как и обещала, особенно не лезла. На мозговых штурмах, что проводила Танина группа, сидела тихонько, только наблюдала, прислушивалась. И если что-то подсказывала Садовниковой, делала это корректно. Всегда с глазу на глаз, в самой мягкой, чуть не просительной форме. Хоть и обидно было признавать, но иногда ее советы имели смысл. Например, однажды Полина сказала:

— Таня, вы слишком хороши, и в этом ваша проблема.

И, взмахом руки отметая все возможные возражения, продолжила:

— Ваша реклама — она красивая, правильная, смелая… Она гениальная. А нашему народу нужно что попроще.

Таня и сама иногда думала, что многие неудачи связаны с тем, что заказчики до ее полета мысли просто не доросли. Они, косные люди, привыкли, что средства для здоровых зубов должны обязательно рекламировать красотки с ослепительными улыбками. И когда Садовникова показывала деморолик, где за тюбик зубной пасты берется огромный Годзилла, просто пугались.

Поэтому однажды Татьяна решила прислушаться к совету Полины. В агентство как раз поступил заказ на рекламу новой серии декоративной косметики. Косметика была дешевая, из тех, что только студентки да продавщицы покупают. И Таня, работая над концепцией, изо всех сил пыталась не срываться в заоблачные выси. Никакой утонченности, загадок, намеков, ускользающей красоты. Все просто и в лоб. Зубодробительное название: «Леди Идеал». Плоские, повторенные тысячу раз до нее, ходы: заурядной внешности девушка и прекрасные юноши-боги, падающие к ее ногам всякий раз после использования означенной девушкой пресловутой косметический серии…

Всю первичную концепцию Татьяна разработала сама. Корпела больше недели, и в рабочее время, и вечерами, и все выходные за компьютером просидела — шлифовала детали. Закончила только к вечеру понедельника. Ближе к концу рабочего дня перечитала: примитивно до жути, но заказчик, похоже, будет в восторге. Права Полина: как раз его уровень.

Что ж, завтра можно будет показать концепцию остальным. Таня сладко потянулась и уже собралась выключить компьютер, когда в ее кабинет пожаловала Вершинина. Сейчас, когда они почти два месяца проработали в одной упряжке, Таня стала относиться к ней лучше. И чаю налила, и концепцию показала, с удовольствием выслушав восторженные похвалы.

… А едва приехала домой, свалилась. Живот крутило так, что впору на стенку лезть, и температура под тридцать девять. На следующий день пришлось остаться дома и вызвать участкового. Врачиха заявила, что у Тани типичный кишечный грипп, и дала больничный на целую неделю.

— Вы что, какой грипп? — возмутилась Татьяна. — У меня работа! Мне завтра, кровь из носу, надо в офисе быть.

— Нужно быть — будь, — пожала плечами докторица. — Только имей в виду, что кишечный грипп заразен. Весь твой офис поляжет.

Выводить из строя коллег не хотелось, и Таня послушалась, осталась дома. С удовольствием валялась в постели, пила медовые чаи, перечитывала любимых «Унесенных ветром».

А когда вышла на работу, сразу же узнала: концепция косметической линии «Леди Идеал» с восторгом принята заказчиком. Только ее автором считается вовсе не Татьяна Садовникова. Концепцию продумала, разработала и презентовала, оказывается… Полина Вершинина!

У Тани в груди будто огненный шар взорвался. Но она быстро взяла себя в руки, решив: доказать, что Полина воровка, будет легче легкого.

Однако ничего не вышло. Ведь о самой идее Таня никому, кроме Полины, не рассказывала. А текст концепции из ее компьютера таинственным образом исчез. Можно было бы экспертизу авторства заказать — только Полина тоже оказалась не дура. Переписала концепцию своими словами… Таня попыталась Маккагену пожаловаться, но тот и слушать не стал, замахал руками:

— Можно подумать, Таня, я вашей руки не знаю. У вас ведь всегда… красота, образы, высокие мысли. А тут все просто, все напрямик. Тут явно поработал человек другого склада ума.

Да еще и болезнь крайне некстати пришлась — время оказалось упущено. Таня, впрочем, теперь не сомневалась, что никакой это был не кишечный грипп. Наверняка предусмотрительная Полина ей что-то в чай подсыпала.

И в сухом остатке вышло: триумфатор Вершинина теперь окончательно воцарилась в агентстве. Ее, вместе с личной секретаршей, переселили в начальственный пентхаус, выделили отдельный кабинет с приемной. А за ней, за Татьяной, потянулся противный шлейф — репутация неудачницы…

Немногие оставшиеся друзья, конечно же, верили Татьяне и сочувствовали ей. Но те, кто не знал подоплеки, не сомневались, что Садовникова злится на Полину вовсе не за плагиат, а потому, что у той концепции получаются успешнее.

… И вот сейчас Таня изо всех сил боролась с депрессией и никак не могла решить: стоит ли ей уйти после всего случившегося из «Ясперса» или будет разумнее остаться и вновь завоевать себе имя.

С Полиной она, естественно, теперь не здоровалась. И ненавидела ее от всей души. И — в мыслях, конечно, — много раз вызывала на голову воровки самые страшные кары.

… И сейчас, покуда ей делали французский маникюр, Таня прямо-таки физически чувствовала Полинино присутствие за стенкой, и это было ужасно неприятно.

… А когда новая маникюрша Лиза сделала ей массаж кистей и предложила опустить руки в ароматно пахнущие ванночки, тихую музыку, игравшую в салоне, вдруг разорвал крик:

— Она мертвая! Мертвая!

* * *

«Вот так и становятся алкоголиками».

Таня валялась на диване и уже битый час боролась с искушением налить себе еще. Пятьдесят граммов коньяку, конечно, ерунда, но ведь это далеко не первая порция. Сразу, как приехала домой — после милиции, изнурительного допроса, несправедливых обвинений, — махнула рюмку. А потом взгляд случайно упал на подписку о невыезде, видневшуюся из сумки, — и сразу захотелось выпить еще. А уж когда позвонил отчим и преувеличенно бодрым голосом заверил, что никаких доказательств у милицейских нет, нужно держать себя в руках и ни в коем случае не предпринимать никаких неразумных шагов, Таня и вовсе заревела в голос. И едва положила трубку — тут же налила себе очередные пятьдесят…

Ситуация действительно складывалась хуже некуда.

Полина Вершинина была убита двумя ударами ножа. Преступник оказался точен — оба из них задели сердце и оказались смертельными. Умерла Полина мгновенно и, скорее всего, даже не успела почувствовать боли. И не поняла, что умирает. Она ведь была настроена на релакс. Удобно вытянулась на кушетке, лицо закрыто пластифицирующей маской, ухо ласкают голоса птиц из магнитофона. Никого видеть она не могла — на глазах лежали ватные диски. Но и когда кто-то вошел в кабинет, Полина вряд ли испугалась. Она не сомневалась, что пришла косметолог — та ведь предупредила клиентку, что ненадолго отойдет выпить чайку и скоро вернется. И когда с Полины скинули покрывало — тоже не забеспокоилась. Ждала, видно, что ей сейчас точечный массаж сделают, шейного отдела. А получила — два удара в сердце.

А дальше убийца накрыл ее покрывалом и удалился. Оружие бросил здесь же, на кушетке, под покрывалом, у Полины в ногах. Отпечатков на ноже не обнаружилось. Никаких ворсинок, обрывков ткани, волос эксперты тоже не нашли. И пока что следствие располагало лишь показаниями косметолога. Та утверждала, что перед тем, как она ушла в кухню пить чай, клиентка была на сто процентов жива. Имелись также показания администратора: женщина сообщила, что тоже находилась в кухне, а в холле салона (только оттуда и имеется доступ в косметический кабинет) в какой-то момент оставалась одна Татьяна. И каждый — по крайней мере, в рекламном агентстве, где трудилась Садовникова, — знал, что та ненавидит Полину Вершинину…

«Не волнуйся, Татьяна, — успокаивал отчим. — У нас презумпция невиновности. На одних косвенных уликах, без орудия убийства, да еще и без твоего признания, обвинение не построишь».

Пусть не построишь — все равно страшно. И на душе гадко. И дико обидно, что проклятая Полина, даже мертвая, продолжает портить ей жизнь…

Таня поднялась с дивана и все-таки налила себе еще одну рюмку. Хоть всегда и презирала подобный способ снятия стресса… — Но что теперь оставалось делать? Не в косметический же салон идти! Уже побывала. Больше не хочется.

Девушка взглянула на часы: половина третьего ночи. В салон она пришла в шесть, сразу после работы. Мертвую Полину обнаружили в начале восьмого. Дальше последовали: милиция, допрос, спешный приезд Валерочки, отчим кому-то звонил, кипятился… наконец ее выпустили. Валерий Петрович пытался уговорить падчерицу переночевать у него — Таня решительно отказалась. К маме тоже не поехала.

А сейчас, в пустой квартире, накачивается коньяком. И, напрочь позабыв, что о мертвых либо хорошо, либо ничего, продолжает проклинать Полину.

Таня вновь плеснула себе янтарной жидкости. Махом выпила. Презрев правило никогда не курить в квартире, задымила… И в этот момент в дверь позвонили. Времени — Садовникова автоматически взглянула на часы — два тридцать пять ночи. Девушка вздрогнула. Но все же прошла в прихожую, строго спросила:

— Кто?

И в изумлении услышала:

— Таня! Пожалуйста, открой! Это Анаит.

— Анаит?

Таня едва вспомнила, кто это.

Анаит Айрапетян, молодая, приятная армянка. Совсем недавно она работала в салоне мастером маникюра. Таня с ней вроде бы даже дружила. Хотя нет, не дружила, конечно. По деловому этикету персоналу не положено дружить с клиентами. Тут другое слово… Татьяна Анаитке сочувствовала. Та рассказала ей однажды свою историю. Родилась в Ереване, в бедной семье. Мама не работала, отец на одном месте долго не задерживался, постоянно скакал из одной фирмы в другую. А едва дочь пошла в школу, вдруг объявил: нашел, мол, хорошее место, платить будут много. Только надо перебраться из родной Армении… в Узбекистан. Мама уезжать не хотела: что, говорила, мы будем делать в чужой стране? Но муж и слушать не стал. Семейство Айрапетян переехало в Коканд. Отец действительно зарабатывал неплохо — купили квартиру, машину, путешествовали… Но, хотя и худо-бедно выучили язык, своими стать так и не смогли.

А когда Анаит заканчивала местный пединститут, родители погибли в автокатастрофе. Она осталась в чужом краю, без поддержки, без денег. Устроилась на работу — но людям интеллигентных профессий в Узбекистане платили копейки. Да еще и местные кавалеры одинокой девушке проходу не давали. Вот и решила, как многие, податься за лучшей долей в Москву и каким-то чудом умудрилась устроиться в пафосный салон красоты.

На фоне уверенных в себе парикмахеров, лауреатов всяческих конкурсов, и администраторши, свободно владеющей двумя иностранными языками, Анаит смотрелась белой вороной. Видно было, что Москва ее страшит, а увешанные бриллиантами клиентки салона и вовсе вводят в ступор. Айрапетян все время выглядела так, будто поверить не может в свое счастье: что ей позволено не только приблизиться к роскошным дамочкам, но и коснуться высочайших особ, подправить им форму ногтей, обрезать кутикулу…

Впрочем, народ к новой маникюрше шел неохотно. Иных снобов фамилия смущала, кого-то — молодость, а та же Полина, например, заявляла, что ее глаза Анаит раздражают: «Как у овцы, которую на заклание ведут».

А вот Таня всегда записывалась именно к Айрапетян. Не назло Вершининой, конечно, а совсем из других соображений. Во-первых, жалела девчонку. Знала, что взяли ее всего лишь на испытательный срок и на условиях абсолютно кабальных: клиентов привлекать самой, а восемьдесят процентов заработка (против обычных сорока) отдавать «за место и материалы». Ну и, главное, конечно, что работала та идеально. Ни разу не порезала, не ущипнула. А что глаза все время виноватые и обращается к тебе с придыханием — у каждого свои недостатки.

… Но проработала в салоне Айрапетян совсем недолго. А потом что-то случилось, и она то ли сама ушла, то ли уволили. Таня попыталась узнать подробности, но администратор лишь плечами пожала:

— Не в курсе, Татьяна Валерьевна. Но нового мастера мы уже взяли. Зовут Лиза, фамилия, к счастью, Иванова и, между прочим, лауреат всероссийского конкурса. На какое время вас записать?

И Таня, конечно, назвала время — и стала ходить к абсолютной москвичке, уверенной в себе, сверкающей дежурной улыбкой Лизе. Вечно испуганную Анаитку, правда, иногда вспоминала. И даже задавалась вопросом: как сложилась ее судьба во враждебном для нее городе? Но, конечно, никакого участия в ее жизни принимать не собиралась. И встречи с ней не искала. Не до того. А тут вдруг: является в твой дом, глубокой ночью. Совсем не те у них были отношения. И свой адрес Таня ей никогда не давала. Они даже телефонами не обменивались…

Но не выгонять же.

Таня распахнула дверь. Анаит выглядела особенно жалко — и без того была невысокого росточка, а сейчас совсем уж скукожилась, и карие глаза, всегда глядевшие виновато, теперь смотрели просто умоляюще, и голосок дрожал, и завела с первых же слов:

— Татьяна Валерьевна, мне так неудобно…

А у Садовниковой вдруг мелькнуло: «Зато будет с кем выпить!»

Впрочем, она тут же устыдилась своих алкоголических мыслей и велела гостье:

— Проходи. Чай будешь?

— Что вы, Таня! — совсем засмущалась та. — Я к вам посреди ночи вваливаюсь, а вы мне чай предлагаете…

По-русски Анаит говорила вполне чисто, легкий, бархатный акцент лишь придавал ее речи особый шарм. Взгляд был приветливым, хотя и заискивающим. И вообще, вполне симпатичная девчонка. Но тем не менее — тут ее никто не ждал.

Таня все же налила гостье чаю, коньяк убрала на верхнюю полку кухонного шкафчика. И произнесла:

— Анаит, ты меня, конечно, извини. Но откуда ты мой адрес узнала?

Та совсем уж закраснелась, нервно затеребила ладошки (хоть и мастер маникюра, а у самой ноготки коротко стрижены и безо всякого лака):

— Таня, мне так стыдно… Я… я ваш адрес из регистрационной книги переписала, еще давно…

Обычно у клиентов адресов не спрашивают, но в том салоне обожали рассылать письма — про эксклюзивные предложения да про сезоны скидок. А иногда, что весьма приятно, к посланиям прикладывали пробники косметики. Поэтому Татьяна оставила свой адрес в регистрационной книге. Правда, вовсе не для того, чтобы его переписывали с какими-то непонятными целями сотрудники салона.

Признание маникюрши неприятно резануло Таню, и она хмуро спросила:

— А зачем тебе мой адрес?

Девушка покаянно произнесла:

— Я виновата, я знаю. Но вы просто однажды сказали, что в рекламе работаете. А я ведь мечтаю копирайтером стать. Я филологический факультет закончила, у нас в Коканде. Могу и по-армянски, и по-узбекски писать, вот! А здесь, в Москве, по-русски тренируюсь, каждый день. Уже кое-что получается. Вот и думала вам свое резюме послать… Вдруг бы вы заинтересовались.

— Вообще-то в Москве резюме давно по электронной почте рассылают, — буркнула Татьяна.

То, что кто-то (пусть и милая девочка) запросто узнал ее адрес и посреди ночи явился в гости, продолжало напрягать.

— Я знаю, — Анаит умоляюще взглянула на нее. — Но только у меня ведь все равно компьютера нет.

«А интернет-кафе на что?»

Впрочем, задавать этот вопрос Татьяна не стала. Зачем дальше третировать несчастное создание? Да и явилась девушка сейчас явно не по поводу работы.

— А чего ты пришла-то? — поинтересовалась Садовникова. — Резюме, что ли, притащила? В половине третьего ночи?

Получилось грубо, но кто сказал, что с незваными гостями, особенно явившимися на исходе ночи, нужно быть вежливой?

Но провинциалов хамством не смутишь. По крайней мере, Анаит не обиделась. Спокойно ответила:

— Нет, не резюме. Тут другое…

Вскинула на Татьяну свои огромные, вечно виноватые глазищи и прошептала:

— Я по поводу Полины.

У Тани аж горло пересохло. Она с трудом выдавила:

— А… при чем здесь Полина?

И Анаит горячо, явно выплескивая давно накопившееся, заговорила:

— А при том, что я ее тоже ненавижу! Сама бы, своими руками, на куски изрезала!

«Ерунда какая-то, — мелькнуло у Татьяны. — Она меня провоцирует, что ли?»

Но послушать-то в любом случае будет интересно.

И тогда Таня достала из посудного шкафчика только что припрятанную бутылку коньяка. Две рюмки. Плеснула в каждую граммов по пятьдесят. И произнесла:

— Ты меня заинтриговала. Давай рассказывай.

* * *

Когда Анаит три года назад приехала в Москву, начинать ей пришлось с рынка. Кто ж в офис возьмет — без гражданства и с дипломом Кокандского пединститута? А на рынке было тяжко: приходилось по двенадцать часов, в любую погоду стоять за прилавком. Ее палаточка, хотя и крытая, в жару накалялась хуже адова пекла, а в холода никакие обогреватели не спасали. Плюс частенько бывали недостачи — со словами Анаит всегда управлялась лихо, а вот с математикой не особенно дружила. Плюс хозяин со своими вечными домогательствами… И, главное, перспектив никаких. На то, что удастся устроиться по специальности в Москве, Анаит даже надеяться не смела. Кому здесь нужны рекламщики, которые по-русски пишут с ошибками?

— Можно со временем, лет через пять, палатку выкупить и на себя работать, — мечтали товарки.

Анаит же от подобных планов сразу становилось скучно. Но если она и не рекламщик, и не торгаш, то кто? И тогда Айрапетян вспомнила, как девчонками играли в парикмахерскую. Подружки всегда брали на себя роль косметологов или сооружали друг у дружки на голове фантастические прически. Она же мечтала делать маникюр. И — на детском, конечно, уровне — у нее получалось совсем неплохо. Да и сейчас ее собственные ногти, несмотря на физическую работу, выглядят, будто она каждую неделю в салон ходит. И соседки по квартире (снимали «двушку» на четверых) постоянно у нее просят маникюр сделать…

Анаит стала узнавать и выяснила: закончить соответствующие курсы стоит не так уж дорого, с трех зарплат можно скопить. (Другие-то девчонки большую часть денег домой высылали, а ей содержать некого, родители погибли, детей не нажила.) Вот и решилась. Выбрала курсы, приступила к занятиям, очень старалась, сразу же попала в число лучших, а когда закончила — тут же в парикмахерскую взяли. Конечно, в обычную, в спальном районе, но — в Москве! Нормальная, вполне престижная работа, разве сравнишь с грязным рынком?! Анаит хвалили, быстро появились свои клиенты, записываться к ней надо было за неделю, и как-то одна из дамочек предложила: не хочешь, мол, перебраться в крутой салон, у меня там подружка директор? Самый центр, мастера сплошь лауреаты, и клиенты не чета здешним: богатые тетки на «мерсах». Ну, и стоимость маникюра (а значит, и зарплата) выше в добрый десяток раз. Тут бы любая согласилась — что уж говорить о вчерашней рыночной торговке Анаит Айрапетян.

На деле, правда, все оказалось не столь радужно. Гарантированных зарплат в их профессии нет, все мастера маникюра сейчас работают за проценты. Сколько маникюров-педикюров сделал — столько и получил. А завоевать клиента в дорогом салоне оказалось куда сложнее, чем в рядовой, на окраине столицы, парикмахерской. Да и хозяйка львиную долю доходов забирала себе — вроде как за то, что Анаит занимала элитное место.

Но девушка все равно была счастлива. Потому что теперь работала в двух шагах от Кремля, общалась с узнаваемыми людьми — добрая половина посетительниц салона постоянно мелькала в телевизоре. И хоть предупреждали ее, что элитные клиенты капризны и злопамятны, но и среди них (кивок в сторону Татьяны) попадались нормальные. И поговорят по-человечески, и чаевые хорошие оставят, и к накладкам, неизбежным в любой работе, отнесутся снисходительно.

Встречались, конечно, и полные самодурши. Одна, например, — депутатская жена — обращалась к ней исключительно: «Эй ты, армяшка!» Другая опаздывала на час, а потом метала громы и молнии, что ее не обслуживают немедленно по прибытии. Но унизительная работа на рынке научила Анаит гибкости (нищие бабульки, что отоваривались в ее палатке, еще и не такие скандалы поднимали), и она со всеми гоношистыми дамочками как-то ладила.

И с Полиной Вершининой вроде бы тоже. По крайней мере, во время маникюра они всегда любезно беседовали. Но когда клиентка уходила — на первый взгляд всем довольная (и чаевые оставила, и на прощание даже улыбнулась), — Анаит могла вызвать хозяйка и спросить:

— Ты почему людей ждать заставляешь?

— Как ждать? Кого?

И выяснялось, что Полина нажаловалась: приехала, мол, как назначено, к шести, а Анаит ее только в десять минут седьмого на маникюр позвала.

Или как-то Вершинина сама начала расспрашивать: откуда ты, Анаит, где училась, есть ли муж, дети, а потом та же хозяйка ее отчитывает — чтобы не грузила клиента своими проблемами.

Анаит уже Полину и секунда в секунду за маникюрный стол сажает, и, пока работает, слова не вымолвит — но клиентка все равно в претензии. Мимоходом жалуется администратору:

«Что у вас за маникюрша! Вечно молчит и волком смотрит…»

Уже и отказаться от Полины пробовала, пусть к другому мастеру ходит, но той, похоже, нравилось ее изводить. Будто специально всегда записывалась именно к Анаит. И почти каждый раз устраивала ей какую-нибудь пакость. Всегда исподтишка.

А с месяц назад (глаза Айрапетян наполнились слезами) и вовсе разразилась катастрофа.

Полина явилась на очередной маникюр сильно не в духе. И, ввиду плохого настроения, принялась жалить в открытую. Сначала обругала, что щипчики не стерилизованы (хотя те только что из автоклава). Потом не понравилось, какую Анаит форму ее ногтям придает (на самом деле, всегда одну и ту же, квадратную, как сама Полина и просила). Анаит расстроилась, разнервничалась — и, когда срезала кутикулу (Полина всегда просила делать не очень модный сейчас обрезной маникюр), поранила клиентке палец. Первый раз, кстати, в своей карьере. Даже в детстве, когда с девчонками в парикмахерскую играли, она никогда никого не резала. А тут получилось так неудачно, глубоко, сразу кровь хлынула.

Полина, конечно, скандал закатила страшнейший, хозяйка в сердцах Анаит едва не уволила: «Вечно с тобой, Айрапетян, какие-то проблемы!» Хотя проблемы скорее с Полиной, с ее дурной головой — однако подобная мысль владелице салона даже в голову не пришла… Над кровоточащим пальцем клиентки охали, промывали перекисью, мазали йодом, а когда подраненная дама уходила восвояси, Анаит за ней бежала, напоминала, что нужно обязательно промыть ранку еще раз, тем же вечером. И по новой нанести йод, поменять лейкопластырь…

Однако через два дня Полина явилась в салон с пылающими то ли от температуры, то ли от гнева щеками. Оказалось, палец у нее начал нарывать. Ну, тут совсем уж невообразимое началось, таких воплей Анаит даже на рынке не слышала:

— Элитный салон! Бешеные деньги берете! Посмотрите, что наделали!

Конечно, Анаит тут же уволили. А через неделю в ее домишко (теперь Айрапетян снимала частный домик в умирающей деревеньке вдоль Владимирского тракта) явился курьер. И вручил официальную бумагу. Отправителем была Полина. Она требовала с нее пятьсот семьдесят долларов за лечение (копии чеков из медицинских учреждений прилагались). И еще пятьсот — за моральный ущерб.

— Ну, что же за тварь! — не удержалась Татьяна.

А Анаит только вздохнула и продолжила:

— Будто чувствовала, что это — все деньги, которые у меня есть. Я их почти два года копила…

— Да с какой стати ты должна была их отдавать? — возмутилась Садовникова.

— Полина сказала, что иначе в суд подаст. И дело выиграет. И тогда мне куда больше платить придется, — грустно произнесла девушка.

— По-моему, чистой воды блеф. Совсем не факт, что она выиграла бы, — возразила Татьяна. — А уж насчет морального ущерба вообще зря надеялась. В наших судах его почти не присуждают. А если и назначат выплатить, то тысячу рублей максимум.

— Я знаю, — склонила голову Айрапетян. — Но только… в судах ведь люди сидят. Ваши. Москвичи. (На последнем слове ее голос предательски дрогнул.) А я — нацменка, как вы говорите: «Понаехали тут…» У меня не то что гражданства — даже регистрации нет. Ну, и как ты думаешь, в чью пользу суд решение примет?

— Как же тебя в салон без регистрации взяли? — изумилась Татьяна.

— Хозяйка сказала, на ее страх и риск, — вновь вздохнула девушка.

Впрочем, мелькнуло у Татьяны, хозяйка за свой риск получала немало — четыре пятых заработка сотрудницы.

— Короче, ты решила, что проще будет деньги отдать, — подвела итог Садовникова.

— Да, — кивнула Анаит.

— И что же — отдала?

— Почти, — вздохнула собеседница.

* * *

Ни домой, ни в офис Полина ее не позвала, велела привезти деньги в салон к восьми вечера, когда она освободится после косметических процедур. Девушке возвращаться туда, где радужные надежды сменились полным крахом, хотелось меньше всего. Но только кого волновало, чего хочет Анаит Айрапетян?

Да и, по большому счету, уговаривала себя она, что страшного? Хозяйка, правда, сказала, чтоб бывшая сотрудница к салону и на километр не приближалась. Но явно ведь: угрозу произнесла в сердцах. Да и бывает начальница здесь только в первой половине дня, а сейчас вечер. Остальные же коллеги относились к Анаит пусть несколько снисходительно, но в целом неплохо. Татуировщик Джек даже уважительно именовал «самой дипломированной в мире маникюршей». С администраторшей тоже почти приятельствовали. Та, хоть и коренная россиянка, и двумя языками владеет, с родным-то не дружила. Частенько у нее срывались всякие «ехай» или «ложить». А уж когда приходилось рекламные листовки о спецпредложениях писать, то и вовсе терялась. Анаит, ежедневно тренировавшаяся писать по-русски, ей помогала, поэтому та относилась к ней со снисходительной благодарностью. А с уборщицей, веселой хохлушкой Ульянкой, они вообще почти дружили.

В общем, вполне можно даже кофе, по старой памяти, на служебной кухоньке выпить.

Однако едва Анаит вошла в салон (сумку жег конверт с тощей пачечкой долларов — всеми ее сбережениями), как увидела Татьяну Садовникову. Та была одной из ее самых любимых клиенток. Понимающая, доброжелательная, приветливая. Когда Анаит уволили, она даже (конечно, совсем в глубине души) надеялась, что Татьяна ей позвонит. Посочувствует и скажет, допустим, что лучшего мастера в своей жизни не встречала. И станет ездить к ней, любимой маникюрше, куда угодно, хоть в окраинную парикмахерскую, хоть домой.

… Но, конечно, то были лишь мечты. Татьяна, похоже, даже не поинтересовалась, за что Анаит уволили. И не вспоминала о ней. И в тот момент, когда Айрапетян оказалась на пороге салона, Садовникова как раз направлялась в ее бывший кабинет. На маникюр. К другому мастеру, взятому на ее место.

* * *

— Я понимаю, конечно, Тань, что ты здесь совсем ни при чем, — горячо говорила Анаит, — но мне вдруг так обидно стало! Эта ваша Москва, молох, перемолола меня и выплюнула. А у вас, столичных жителей, все идет по-прежнему. Успешно. Блестяще. Гламурно.

… И такая была в ее словах горечь, что Татьяна поневоле почувствовала себя виноватой. Хотя упрекнуть ее было вроде бы не в чем: она действительно не обязана интересоваться судьбой уволенной маникюрши. И уж тем более уходить ради нее из приятного во всех отношениях (кроме Полины, конечно!) салона.

Анаит продолжала:

— В общем, совсем мне после этого расхотелось внутрь идти. И я решила: подожду Полину на улице. Мы договорились на восемь, я приехала в семь пятнадцать — думала, пока с девчонками на кухне посижу… Но даже если бы Полина задержалась на своих процедурах — ждать не так и долго. На улице оттепель, не холодно, да и было мне чем заняться. Я как раз по пути «Работу и зарплату» купила. Вот и устроилась на лавочке против входа. Просматривала вакансии, подчеркивала те, для которых не нужна прописка, и то и дело поглядывала на дверь в салон… Однако прошел целый час, а Полина так и не появилась. Я совершенно не удивилась. Вполне в ее духе, да и в духе многих клиентов — прийти к косметологу, а потом остаться еще и на мелирование или, допустим, на массаж. Только уж больно холодно на улице торчать… Я ждала, ждала, а потом вдруг менты приехали, и я испугалась. Убежала. А совсем уже вечером, в половине одиннадцатого, позвонила Ульянке, ну, уборщице нашей. Она мне все и рассказала. И про то, что Полину убили, и что тебя, — Анаит сочувственно взглянула на Таню, — в ее смерти обвиняют.

— Подожди-подожди! — перебила Айрапетян Татьяна. — Ты говоришь, что пришла в салон как раз в тот момент, когда я заходила на маникюр, верно?

— Да, — кивнула Анаит. — Ты меня просто не успела увидеть, потому что в кабинет уже почти зашла. Но я тебя узнала…

— Но в тот момент, когда я заходила на маникюр, — задумчиво произнесла Татьяна, — Полина точно была жива. А дальше ты… — Садовникова запнулась.

— А дальше я, как и сказала, ждала Полину на улице, — твердо произнесла Анаит. — А могла и зайти незамеченной в кабинет косметолога и ее убить. Ты на это намекаешь?

— Я просто интересуюсь, может ли кто-нибудь подтвердить твои слова, — пожала плечами Садовникова.

— Никто не может. И алиби у меня нет. Я, как и ты, оказалась там в самое неподходящее время. Администратор тоже против меня может свидетельствовать. Она ведь видела, как я заглянула в салон. Мы даже поздоровались, она сказала, чтоб я заходила, а я ответила, что лучше на улице подожду. Поэтому согласна с тобой, все очень подозрительно. В холле ведь в тот момент вообще никого не было. Ты ушла на маникюр, администратор пила кофе на кухне. Я вполне могла бы снова войти в салон и прикончить Полину. — Айрапетян вновь тяжело вздохнула и добавила: — По крайней мере, меня в этом подозревают.

— Откуда ты знаешь?

— А чего тут знать? — пожала плечами та. — Я в тот вечер еще долго по Москве бродила. У меня, знаешь, как странно? Вроде и не люблю этот ваш город, а когда на душе плохо, суета, огни, блеск вроде и успокаивают… В общем, вернулась на свои выселки на последней маршрутке, в половине первого. А прямо перед домом — милицейская машина стоит. К счастью, я ее издалека увидела, и темно было, меня не заметили… Ну, тогда я на попутку — и обратно. В Москву.

Таня взглянула на часы. Ну да, Анаит как раз должно было хватить времени. Добраться из своего загорода на частнике до ее квартиры. Она перевела взгляд на девушку. Поправила:

— Однако, прошу заметить, ты сейчас приехала не просто в Москву, не куда-то, а именно ко мне. Могу я узнать — с какой стати?

Получилось жестко, но Татьяна действительно не понимала. Да, она действительно всегда сочувствовала печальной, запуганной Анаит Айрапетян. Но не до такой же степени, чтобы принимать ту глубокой ночью у себя дома. И уж тем более Таня не готова была скрывать ее от милиции.

А Анаит еще и усугубила. Пробормотала:

— Ну, я, знаешь, как думала? Вроде, нас обеих в убийстве обвиняют. В том, чего мы не совершали. Получается, мы подруги по несчастью.

Таня молчала. Лично ей подобная подруга была абсолютно не нужна.

Анаит закончила свою мысль:

— Ведь у вас, в Москве, всё связи решают. Я здесь вообще никто, а у тебя, ты однажды сама сказала, отчим — большой человек. Полковник ФСБ.

Садовникова мысленно обругала себя самыми последними словами. Ну что же у нее за характер такой! Совсем язык за зубами держать не может! Нашла перед кем хвастаться! Перед маникюршей! Вот и получай теперь.

— Ты, Анаит, забываешь одну вещь, — задумчиво произнесла Татьяна. — Это ведь мой отчим, и помогать он будет — мне. А ты-то здесь каким боком?

Совсем грубо вышло, но с этими провинциалами, похоже, иначе нельзя.

Ожидала в ответ слез или по меньшей мере мольбы, однако Анаит осталась спокойной, на удивление. Пожала плечами и с достоинством произнесла:

— А я и не прошу, чтобы мне помогали. Просто у меня информация есть по убийству… Как вы, москвичи, говорите, абсолютный эксклюзив. И, чтобы ею распорядиться, нужен ум. И осторожность. И возможности немалые. Вот я и вспомнила про твоего отчима. А заодно, решила, и тебе помогу…

— И сколько ты хочешь за свою информацию? — подняла бровь Татьяна.

— Ты не поняла, — покачала головой Анаит и отчего-то взглянула на Садовникову с сожалением. — Я вовсе не собираюсь эту информацию продавать. Я просто хотела отдать ее в руки… серьезным и доброжелательным людям. Доброжелательным, в том числе по отношению ко мне.

— Интересный ты человек, Анаит! — попыталась разрядить обстановку Садовникова.

— И чем же? — улыбнулась в ответ Айрапетян.

— Ну, хотя бы тем, что маникюрши так не говорят.

— А я по основной профессии не маникюрша, а филолог, — напомнила девушка. — У меня образование высшее. — И быстро сориентировалась: — Поэтому… Насчет моей информации… Если она поможет, ты меня, вместо платы, в свое агентство возьмешь. Хотя бы волонтером, без зарплаты.

На бесплатное волонтерство в наше меркантильное время желающих почти нет, поэтому Татьяна с легкостью пообещала:

— Договорились. Ну, выкладывай свой эксклюзив.

— Сейчас.

Анаит вышла в коридор, где оставила сумочку. Внесла ее в кухню. Расстегнула молнию — и триумфально выложила на стол целлофановый пакет. В нем лежало что-то грязно-бурое. Таня потянулась открыть.

— Нет-нет, ни в коем случае! — остановила ее Анаит.

Танина рука замерла. А Анаит попросила:

— Слушай, а можно еще коньячку?

«Да ты вполне освоилась в моей квартире!» — досадливо подумала Садовникова. Однако коньяку налила.

* * *

На самом деле, пока Анаит ждала на улице Полину, случилось еще кое-что.

Салон красоты располагался совсем рядом с метро «Третьяковская», во дворе дома, в выведенной из жилого фонда квартире с отдельным входом. Место, конечно, модное, почти рядом с Кремлем, однако домишко весь облупленный. А лавочка, на которой коротала время Анаит, и вовсе дико неудобная, колченогая. Анаит честно пыталась искать вакансии в «Работе и зарплате», но сидеть было жестко, сразу же затекла спина, да и все-таки зима на улице, прохладно. Поэтому она то и дело вставала размяться, прогуливалась по двору.

Девушка как раз отошла метров на десять от входа, когда услышала: дверь салона хлопнула. Анаит обернулась на звук: неужели Полина? Однако то была совершенно незнакомая женщина. И из салона она не выходила, а, наоборот, входила внутрь. Причем появилась не с улицы, откуда все, а из глубины двора. «Клиентка, наверно, — мелькнуло у Анаит. — Поставила машину где-то во дворах, оттуда и идет. В Москве ведь с парковкой проблемы…»

Анаит обрадовалась. Хотя и понимала, что встреча с Полиной неизбежна, но интуитивно хотела ее оттянуть. Проводила незнакомку глазами и вновь уткнулась в журнал вакансий. Но просидела над ним от силы десять минут, когда дверь салона вновь хлопнула. Вот интересно, отметила Анаит: та же высокая худая женщина. Но когда это клиентки заходили в салон всего лишь на несколько минут? И почему у незнакомки такое перевернутое лицо и губы трясутся?… И по двору женщина кинулась чуть не бегом.

Повинуясь какому-то инстинкту, Анаит поспешила за ней. Дамочка действительно спешила к своей машине. То был несолидный, по меркам серьезных людей, «Гетц». Анаит проводила смешной автомобильчик взглядом, зачем-то запомнила номер… а потом увидела кое-что еще. Рядом с местом, где только что стояла машина, валялось что-то красное.

Анаит приблизилась к предмету, подняла — и вздрогнула. Это была обычная одноразовая салфетка. Только пропитанная кровью.

Анаит опешила, инстинктивно отшвырнула страшную находку… И в этот момент услышала вой милицейских сирен.

К салону на полной скорости подлетела машина с мигалкой. Из нее выскочили люди в форме…

Анаит вновь подняла салфетку — и бросилась прочь.

* * *

… Имелось у Татьяны огромное искушение: самой найти женщину, о которой рассказала Анаит. Явно отыскать будет легко: пробить по гаишной базе данные «Гетца», узнать адрес, нагрянуть домой, продемонстрировать злополучную салфетку, пригрозить… Но девушка вспомнила слово, данное отчиму («Сидеть тихо, никуда не лезть!»), и от искушения удержалась.

К тому же, несмотря на складный рассказ Анаит, Таня не до конца верила маникюрше. Ведь вполне могло быть, что Полину убила именно она, а загадочную женщину на «Гетце» выдумала, чтобы отвести от себя подозрения.

Однако, когда на следующий день отчим пригласил Таню на обед, он сказал:

— И эту девочку, Анаит, с собой приводи.

Из чего Таня сделала вывод, что маникюрша, скорее всего, невиновна.

И вот теперь обе сидели в крошечной квартирке отчима. Только что был съеден борщ, и баварские колбаски в горчичном соусе, и яблочный штрудель. (Анаит, хотя и худышка, кушала больше всех — видно, на питании экономила, а тут кормили бесплатно.)

А едва покончили с едой, Валерий Петрович закурил неизменный «Опал» и произнес:

— Я нашел вашу даму. Это сестра Полины. Ее зовут Яна.

Анаит ахнула, прикрыла рот ладошкой. Таня пробормотала:

— Сестра? Но у Полины не было никакой сестры… По крайней мере, она про нее никогда не говорила.

Полковник Ходасевич кивнул:

— А это потому, что они не общались. За последние десять лет даже не созванивались ни разу. И только недавно…

* * *

… Яна возненавидела Полинку сразу, едва та появилась. Самой Яне тогда было три года, ну а сестрицу только что привезли из роддома. В честь маминого возвращения устроили праздник, к родителям пришли гости, все пили шампанское, ели торт и без конца фотографировали розовый сверток. Яна же выждала, покуда восторги вокруг новорожденной несколько поутихнут. Убедилась, что крошка крепко спит в детской. И попыталась выбросить пищащий «подарочек» из кроватки. А вовремя подоспевшая мама (самая любимая! раньше на Яну никогда даже не кричавшая!) дико рассердилась и отшлепала старшую дочку…

И с тех пор ее жизнь разительно изменилась. Прежде ведь именно она, Яна, была самой умной, самой красивой. Теперь же на тот пьедестал, где раньше царила старшая дочь, возвели младшую сестренку. Ею постоянно восторгались: ах, Полиночка улыбнулась, ой, какой Полиночка замечательный пузырь пустила да как Полиночка смешно губками шлепает. Яне же постоянно внушали, что она теперь старшая, должна подавать пример, кушать сама, одеваться сама, не плакать, не капризничать. Но только как не капризничать — ведь все прежние детские страхи в один день никуда не денутся. Как боялась Янка бабы-яги и теней за ночным окном, так и по-прежнему боится. Да еще и новые опасения прибавились: что мама с папой заберут свою ненаглядную Полину и уедут далеко-далеко. А ее, Яну, оставят одну в квартире. А что, вполне могут. Полинка — она ведь такая идеальная, не то что старшая сестра. Родители постоянно, Яна подслушивала, про младшую говорили: «Золотая девочка! Засыпает легко, не капризничает, не плачет. А кушает как хорошо! Не то, что Янка в ее возрасте…»

И Яне от таких слов хотелось выкинуть Полину не то что из кроватки, а прямо из окна. Однако приходилось притворяться. Яна добросовестно выполняла мамины просьбы: учила сестричку садиться на горшок, разглядывать картинки в книжке, собирать пирамидку. Катала ее в коляске и даже рассказывала сказки на ночь. И все время, каждую минуту, надеялась, что сейчас, вот сейчас, мама подойдет не к Полине, а к ней. Обнимет. Приласкает. Скажет «спасибо».

Мама, конечно, ласкала ее. И у постели сидела, когда Яна болела, и подарки на день рождения покупала хорошие. Но больше любила — Полину, и ошибиться здесь было невозможно.

Еще, как назло, в сестрице как-то счастливо гены сложились. И характер оказался спокойный, никогда никаких проблем не создавала. Да еще и куча талантов. Отдали на хореографию — буквально через месяц Полина уже танцует сольные партии. И в музыкалке всегда отчетные концерты закрывала, что только самым лучшим ученикам поручали. И в школе — почти сплошные «пятерки». Никакого сравнения со старшей сестрой. У Яны-то, как у всех обычных людей, есть успехи, но и проблем немало. То удача, все хвалят: на соревнованиях по акробатике второе место по району заняла. А через неделю баловались с девчонками, лазили по брусьям и нечаянно одну из юных спортсменок столкнули. Та упала, сломала руку, перелом оказался сложный, родители подняли скандал… и Яну, главную зачинщицу баловства, из секции выгнали. Несмотря на все спортивные заслуги. Да и в школе у нее только по любимому рисованию пятерки были, а остальные предметы еле на четверочки вытягивала.

«Полина — наша гордость», — не скрывали родители.

А она, Яна, — так, второй сорт.

И, едва закончив школу, Яна поспешила уйти из дома. Благо, у приятеля еще по детской изостудии родители уехали по контракту за границу, он обретался один в квартире, и ему требовалась, как он говорил, хозяйка. И пусть хозяйничать в огромной, постоянно кишащей гостями квартире было совсем непросто, да и денег вечно не было, — зато больше никто не приводил в пример идеальную Полину.

Янина жизнь и дальше шла, будто американские горки. То крутейший подъем — персональная выставка, журналисты, восторженные отзывы на центральных телеканалах в прайм-тайм. А то вдруг творческий кризис, когда и не рисуется, и не живется… Друг детства давно женился, из огромной квартиры Яну попросил, но ей и в голову не пришло вернуться домой. Знакомых, к счастью, много, и если собственное жилье есть не у всех, то мансарды-мастерские — почти у каждого. А Яна для себя решила твердо: лучше уж на раскладушке, на холодном чердаке, чем в теплой домашней постели — но в тени сестрицыной славы.

Тем более что родители и не пытались вернуть ее. Позванивали, небольшими деньгами снабжали — на этом забота и заканчивалась. Но даже при таком шапочном общении до Яны доходили отголоски Полининых успехов: та окончила школу, разумеется, с золотой медалью. Блестяще, с одними пятерками, поступила в институт. На четвертом курсе (как и положено приличным девочкам) вышла замуж — разумеется, за такого же, как и сама, перспективного юношу. А едва защитив диплом, собралась рожать. Все по графику, все, как у людей. Аж слушать тошно. Янка, хоть и на три года старше, о замужестве и тем более о детях даже не думала. Зачем такая обуза? Вот когда-нибудь, когда ее картины потрясут мир и она дико прославится, — тогда можно будет.

Однако слава обрушиваться на нее не спешила. Какие-то работы хвалили, некоторые — успешно продавались. Но к тридцати годам только и добилась, что торгаши на Крымском валу стабильно покупали картины, однако больше пятисот баксов за полотно не давали. А в месяц одинаковых, какие на рынке в моде, работ нарисуешь от силы пару, да и то, если кураж есть. Так что денег всегда был лишь прожиточный минимум: не умереть с голоду, нормально выглядеть, ездить на простецкой машинке да покупать хорошие кисти с красками. А вот приобрести собственное жилье — извините.

И потому Яна пришла просто в дикий восторг, когда вдруг выяснилось: совсем дальняя родственница (ее девочки и видели от силы пару раз) завещала им, сестрам, квартиру. Крошечную, «однушку» — но зато в самом центре, на Кропоткинской, как раз возле всех художнических тусовок.

Полина с мужем к тому времени уже купили по ипотеке добротную «трешку», и потому Яна очень надеялась, что нежданное наследство отойдет ей одной. Даже позвонила младшей сестрице и униженно попросила:

— Полин… А можно, я пока в этой квартире поживу?

— Ее, между прочим, сдавать можно, — отрезала сестра. — За немалые деньги.

— Я понимаю, что можно, — вздохнула Яна. — Но мне ведь жить негде.

— Да ладно, негде! Возвращайся к родителям, — хмыкнула та.

Как будто не понимает, что Яне, с ее образом жизни, сигаретами, красным вином и иногда «травкой» совершенно нечего делать в добропорядочной родительской квартире.

Но все же сестра милостиво разрешила — пользуйся пока что. И Яна с восторгом принялась обживать новое жилище — первое свое собственное! Влезла в долги, сделала очень красивый, авангардный ремонт. Заплатила немалые деньги, чтобы протянуть в квартиру телефон (хоть и самый центр, а телефонной линии здесь прежде не было). Впервые почувствовала вкус к оседлой и гармоничной, без вечных гостей и бардака, жизни. Даже в ее картинах с появлением новой квартиры прибавилось упорядоченности и строгости.

Но на днях ей позвонила Полина. И огорошила:

— Все, конец твоей вольнице. Я риелтора наняла. Завтра твою квартиру смотреть придут.

— Кто придет? Зачем? — не поняла сестра.

— Ну, как — кто? — терпеливо объяснила та. — Покупатель. Мы с мужем надумали дачей обзаводиться. Нам деньги нужны. Моей половины, за эту квартиру, как раз должно хватить.

— Но…

— Послушай, Яна, — саркастически произнесла сестра. — Эта квартира принадлежит в равной степени тебе — и мне. Ты пожила в свое удовольствие — и будет. Все должно быть по-честному. Впрочем, если не хочешь продавать — отдай мне мою половину ее цены. Риелтор сказал, это будет…

… И Полина назвала такую сумму, что старшей сестре оставалось лишь ахнуть. Подобных денег ей не раздобыть никогда — даже если она вдруг продаст все свои картины. И все задумки по поводу будущих картин. И все свои мозги вообще.

* * *

— Итак, Полина была в своем праве, и квартиру на «Кропоткинской» продали, — закончил свой рассказ полковник. — Это случилось две недели назад. А в тот день, когда вы, Анаит, — вежливый кивок, — Яну видели, она должна была передать своей сестре ключи. Но…

— Вместо этого — она ее убила! — выкрикнула Татьяна.

Полковник еле уловимо усмехнулся:

— Возможно. Однако Яна в убийстве не призналась. Она стоит на своем: что пришла, как и договаривались с Полиной, в салон. Зашла в кабинет косметолога. Швырнула ключи на стол и наговорила сестре немало нелицеприятных вещей. И, лишь выплеснув все, задумалась: а почему Полина молчит? Неужели такая особая издевка? Сорвала с нее покрывало. И обнаружила, что грудь сестры в крови и та мертва. Отсюда, — быстрый взгляд на Анаит, — взялись и окровавленная салфетка, и нервная, как вы видели, походка. Однако Яна утверждает: она не убивала, — она появилась в кабинете после убийства.

— И ты ей веришь? — скривила губы Татьяна.

Полковник спокойно ответил:

— Ей сложно поверить. Ведь в вашем салоне, в холле, оказывается, имелась видеокамера. Правда, записи почему-то просмотрели не сразу, а только сегодня утром. И они неопровержимо свидетельствуют: после того, как косметолог ушла пить чай, Яна была единственной, кто заходил в кабинет. Единственной. — Он выразительно взглянул на падчерицу.

«Значит, все обвинения с меня сняты», — мелькнуло у Татьяны.

Но радости все равно не было. Она никогда не видела Полинину сестру Яну, но отчего-то заочно жалела ее. И с трудом верила, что творческий человек, художница, может стать убийцей, причем пойти на такое страшное преступление всего лишь из-за квартиры. Как пошло!

Да и еще что-то ее тревожило. Щемило. Жало.

Наверно, то, что вина старшей сестры слишком уж бросалась в глаза. Та и в кабинет косметолога зашла — под прицелом камер. И окровавленную салфетку выбросила всего в квартале от места убийства…

Татьяна задумалась. Полковник молча курил, сизый дым кольцами поднимался к потолку. Анаит переводила взгляд с толстяка на Таню, с Тани на толстяка, — но благоразумно молчала.

Садовникова же неуверенно произнесла:

— Слушай… А тебе не кажется странным, что как-то слишком гладко получается? Яна будто специально сделала все, чтобы ее нашли. Зачем?

— Тебе кажется странным только это? — цепко взглянул на нее полковник.

— Нет, — задумчиво сказала Таня. — Скорее другое. Что все — все мы! — оказались в салоне ровно в то время, когда Полину убили. Смотри: я пришла — и столкнулась с ней. И Анаит она велела прийти именно в салон. И сестру туда же позвала. И при этом мы все три имели основания ее ненавидеть. И дружно оказались на месте ее убийства. Неужели случайно?

Ходасевич широко улыбнулся и произнес, обращаясь к падчерице:

— Правильно мыслишь.

А Таня, вдохновленная его поддержкой, забормотала:

— Значит, так… На самом деле, я в тот день к косметологу идти не собиралась. Но мне позвонила Валентина, секретарша Полины (с ней мы в нормальных отношениях, она в тот же салон ходит), и сказала, что время пропадает, а со следующей недели мастер в отпуск уходит, и потом к ней месяц не попадешь, а у меня как раз настроение было на нуле, вот я и решила себя побаловать…

И Таня обратилась к Анаит:

— Слушай, а тебе кто велел в салон прийти, принести деньги? Полина?

— Нет, не Полина, — растерянно пробормотала маникюрша. — Мне звонила ее секретарь Валентина Георгиевна. — Татьяна переглянулась с полковником. — И сказала, что сегодня у меня последний шанс, чтобы решить дело миром. А иначе завтра Полина в суд подает.

Таня взглянула на отчима, протянула:

— Интере-есно… А как бы узнать, кто Полинину сестру в тот день в салон пригласил?

— Я это узнал, — усмехнулся полковник. — Ей тоже назначила день, час и место Валентина, Полинин личный секретарь.

* * *

«Ты не хотела его — вот и получи», — пульсировало в мозгу.

Она действительно не хотела этого ребенка, и Бог ее наказал.

Все объективно, объяснимо, и ты решительно ни в чем не виновата. Любая бы задумалась: ни квартиры, ни прописки, ни работы, ни мужа… Умные в такой ситуации от беременности избавляются сразу. А Валя все на что-то надеялась. Что как-то наладится, что, раз уж дал Бог зайчика, даст и лужайку. Или что Миха, отец малыша, одумается…

Но чуда не случилось. Она так и осталась совсем одна. Без денег. Без перспектив. Без прописки. Без медицинского полиса. И сейчас, когда подступал Новый год, а за окнами без устали рвались петарды, к ней даже «Скорая» отказывалась ехать. А шапочная знакомая, на которую Валя свалилась со своими проблемами, откровенно злилась. Той хотелось шампанского, праздника, она быстро устала от благотворительности, ее совсем не интересовали чужая кровь и боль. И чужой ребенок.

Она помогла Валентине накинуть пальтишко и потащила ее сквозь хмельную уличную толпу прочь. Куда угодно. Лишь бы уйти подальше от собственной квартиры с уютно мерцающей елкой.

— Отведи меня… до любого роддома, — хрипела Валя.

Боль скручивала пополам, перед глазами метались желтые всполохи, взрывы петард нестерпимо отдавались в измученном теле.

— А я знаю, где тут роддомы? — растерянно бормотала подруга.

— Ну, или брось меня. Уходи. Будь что будет. — Валентине уже действительно было все равно. Лечь в пушистый, щедро припорошивший улицы снежок и просто умереть.

— Нет, подожди… Точно! Я вспомнила! Западный медицинский центр, отсюда в квартале!..

Валя, хотя и чувствовала себя почти мертвой, нашла силы улыбнуться:

— Ты… смеешься? Это ведь коммерческая фирма! А меня даже в обычные больницы без полиса не берут!

— Обязаны взять! — отрезала подруга. — Там тоже врачи. Они все клятву Гиппократа давали!

Подхватила изнемогающую Валентину под руку и с новыми силами поволокла по праздничной улице. Валю шатало, прохожие с любопытством смотрели им вслед. Какой-то парнишка весело прокомментировал: «Девчонки уже набрались!»

Охранник в Западном медицинском центре оказался соотечественником. Он даже на порог их не пустил:

— Вы что, спятили? У нас здесь только по контрактам!

Но, по счастью, шумом на крыльце заинтересовался дежурный врач. Едва взглянув на смертельно бледную Валентину, рявкнул на охранника:

— Ты что, совсем варвар? Носилки!..

А уже через десять минут Валя проваливалась в забытье. И, отдаваясь на волю спасительных волн наркоза, слышала, как где-то в ординаторской телевизор транслирует триумфальный бой курантов.

… В себя она пришла уже первого января.

Крошечная, очень чистая палата, в окно рвется веселый солнечный свет, и почти никакой боли, лишь слегка потягивало живот. И еще очень тихо кругом.

Валя попыталась вскочить, голова закружилась, она застонала, в палату тут же вошел врач. Лицо у него было усталое, а глаза красные.

— Что? Что со мной? — потребовала она. — Я родила?

— Вам сделали кесарево сечение, — склонил голову доктор. — Все прошло хорошо.

Валя просветленно взглянула на него:

— А… где малыш?

И глаза доктора тут же метнулись к переносице.

— А малыш… вашего сына мы, к сожалению, спасти не смогли. Множественные пороки развития… несовместимые с жизнью…

И белый снег за окном тут же взорвался ярко-багровым пламенем.

Это Бог ее наказал. За то, что она не хотела этого маленького человечка.

* * *

Валентина Георгиевна Майко работала на Полину уже третий год. Сначала устроилась к ней секретарем в маленькое рекламное агентство, потом Полину позвали в структуру посерьезней, а дальше и вовсе в престижный «Ясперс» — и верная секретарша всюду следовала за патронессой.

Иных точек соприкосновения, кроме совместной работы, у женщин не было. И познакомились они, судя по всему, лишь на собеседовании, когда Полина решала, брать Валентину на работу или не брать. Взяла — и, похоже, не прогадала, потому что женщины понимали друг друга с полуслова. Валентина Георгиевна планировала все встречи Полины, печатала ее документы, готовила проекты договоров и частенько давала ценные советы. По всему выходило: они просто начальник — и подчиненная, а за рамками офиса почти не общаются. Семьями не дружат (да и нет у Валентины Георгиевны никакой семьи), по кафешкам, как часто подруги делают, вместе не расхаживают.

Зацепиться было не за что. До тех пор, пока Валерий Петрович не пробил на всякий случай обеих по базам данных пациентов московских клиник. И компьютер очень быстро выдал совпадение: шесть лет назад обе в одно и то же время находились в Западном медицинском центре. Полина Вершинина родила здесь сына. А ребенок Валентины умер во время родов.

* * *

Валерий Петрович, Татьяна и Анаит находились в квартире секретарши. Жилье, явно съемное, оказалось совсем неухоженным, пахло пылью и сигаретным дымом.

Валентина, кажется, их ждала. Дверь открыла после первого же звонка, и в ее взгляде почему-то промелькнуло облегчение. Она вежливо пригласила гостей пройти в гостиную и, пока те рассаживались, еле слышно пробормотала:

— Ну, вот и все.

Женское чутье подсказало Тане: секретарша признается. Она даже рада, что наконец пришло время признаться, сбросить бремя с плеч. И та, не дожидаясь вопросов, заговорила:

— Что вы хотите узнать?

«Зачем ты нас всех в салон созвала? — едва не вырвалось у Татьяны. — Анаитку, Яну, меня?!»

Однако девушка решила промолчать. Ходасевич же задумчиво произнес:

— Мы хотим узнать о том, что случилось в Западном медицинском центре. Шесть лет назад. Вы ведь именно за это мстите Полине, верно?

Таня восхитилась: отчиму удалось так уверенно сказать, будто он и правда был в курсе.

И блеф сработал. Потому что Валентина Георгиевна повесила голову и пробормотала:

— Кто вам сказал?…

И, не дожидаясь ответа, тихо добавила:

— Хотя, какая разница… Я надеюсь только на одно. Что вы поймете, за что я так ненавидела Полину…

Валентина нервно затянулась сигаретой и задумчиво произнесла:

— Мой сын умер при родах. А как вы думаете, каково это — когда твой ребенок умирает?

Вопрос явно был риторическим, гости молчали, а женщина горячо продолжила:

— И совсем неважно, нужен был тебе этот ребенок или нет… Я на тот момент абсолютно нищей была: ни кола ни двора. Казалось бы, даже на руку. Забудь — и живи новой жизнью. Ищи работу, ищи мужа, заводи с ним новых детей… Но только мне каждую ночь снился мой погибший сын. — Она затушила сигарету и тут же закурила новую. Судорожно сглотнула: — Я ведь заставила их. Они мне его показали. Такой крошечный, беззащитный. И беленький, словно ангелочек. Лежит, ручки разбросал, будто уснул…

Она сделала три затяжки подряд, с отвращением затушила сигарету, вскочила, нервно прошлась по комнате. Бессильно опустилась на диван.

— Я ничего не могла с собой поделать. Я вбила себе в голову, я не сомневалась: я виновата в смерти моего ребенка. Он умер лишь потому, считала я, что я его не хотела, боялась, что он свяжет меня по рукам и ногам. И это чувство вины осталось со мной навсегда. Вся моя дальнейшая жизнь, успехи, радости — все теперь было не по-настоящему. Потому что я помнила, всегда помнила ту новогоднюю ночь. И детские глазки, которые закрылись… Потому что я не хотела, чтобы они смотрели на свет!

Валентина всхлипнула, закрыла лицо руками, помолчала. А когда заговорила снова, ее голос был сух:

— Но только никого не интересовало, что происходит в моей душе, и надо было жить дальше. Я изо всех сил старалась забыть о своей вине, о смерти сына. Нагрузить себя как можно больше. Чтобы только не думать об этом. Две работы, языковые курсы, курсы секретарей, а еще раз в неделю волонтером в больнице, где лежали детки-отказники. Я ухаживала за ними, улыбалась им, укачивала, играла… А когда ловила их робкие улыбки в ответ, каждый раз надеялась, что мой погибший малыш меня простил. Время шло, боль притупилась. Я устроилась секретарем в крупную компанию, сняла квартиру, пошла учиться в автошколу. А однажды, когда в очередной раз возилась с малышами в детской больнице, — ее голос снова дрогнул, — ко мне подошла одна из сестричек. И сказала, что ей нужно со мной серьезно поговорить. «Пойдем покурим», — предложила я. «Нет, не здесь!» — испугалась та. Я дождалась конца ее дежурства, мы вместе вышли из больницы, и она мне сказала, сказала… — на глазах Валентины выступили слезы, — что мой сын, оказывается, жив!

— Как? — выдохнула Татьяна.

И даже бесстрастный Валерий Петрович не удержался — судорожно сглотнул.

— Он жив, абсолютно здоров и уже, оказывается, пошел в детский сад, — сухим голосом повторила Валентина.

— Ничего не понимаю… — пробормотала Таня.

А Валентина жестко добавила:

— Только его мамой считаюсь вовсе не я. А Полина Алексеевна Вершинина.

… И дальше жизнь Валентины снова изменилась.

И снова она не знала, как ей жить дальше.

Медсестричка, что выдала ей врачебную тайну, клялась: она все знает совершенно точно. В ту новогоднюю ночь в Западном медицинском центре дежурили две бригады. В каждой врач, акушерка и медсестра. Их команда, незадолго до боя курантов, приняла роды у пациентки Вершининой. Все прошло крайне неудачно, ребенок родился в асфиксии, с тройным обвитием пуповины. Они пытались реанимировать малыша, но тщетно. И именно ей, медсестричке, выпала тяжкая обязанность сказать Полине, что спасти ребенка не удалось.

«Но уже когда я шла в палату, — рассказывала медсестра, — меня вдруг нагоняет доктор. И говорит: „Отбой!“ Я, конечно, ничего не понимаю: „Как? Почему?“ Они, может, и хотели скрыть — но как, я ведь полностью в теме. Вот и признались. Что сразу после Нового года вторая бригада сделала кесарево бесплатной пациентке, какой-то тетке с улицы. Чуть не бомжихе, но ведь когда с сильными схватками, то отказать даже коммерческий центр не имеет права… И ребенок той не нужен абсолютно, а Полина рыдает, говорит, что не может уйти из роддома без ребенка, а ее муж, разумеется, готов компенсировать все расходы».

— Тебя просто купили! — ахнула тогда Валя.

— Купили, — не стала спорить медсестра. — Но я заходила в твою палату. Разговаривала с тобой, ставила тебе какой-то укол. Я бы тебе сказала, я очень хотела тебе сказать. Но ты, мне показалось, совсем и не переживала. Рассказывала, что новую жизнь решила начать, на курсы секретарей пойдешь… А Полина так радовалась сыну, так его обнимала, так ласкала! И тогда я решила, что все справедливо. А сейчас… — медсестричка вздохнула. — В общем, ушла я из этого медицинского центра. Устроилась сюда, в больницу. И тебя, когда ты волонтером пришла, сразу узнала. Давно за тобой наблюдаю, вижу, какая у тебя боль в глазах. Только теперь поняла, что не имела я тогда права их покрывать. Но что сделано — то сделано. Я тебе все рассказала, просто камень с души. А ты теперь поступай, как хочешь. Решишь судиться с Полиной, забрать ребенка себе — я готова все подтвердить.

И перед Валей встал выбор. Потребовать экспертизы ДНК, затеять громкий процесс, отобрать ребенка, огорошить, что его родители — не родные. Это будет по меньшей мере жестоко. Тем более что мужа у нее по-прежнему нет, и на работе она пропадает сутками — стоит ли вырывать мальчика из привычной обстановки, селить в съемную квартиру (своей не было и пока не предвиделось), бросать на попечение равнодушных нянь?

Она решила в любом случае не спешить. Сначала познакомиться с Полиной, присмотреться к ней. Понять, что та за человек. И, если вдруг она окажется достойной матерью, может быть, действительно все забыть. Оставить у нее своего сына. А самой только издали наблюдать за ним. И убеждаться, что у ее кровиночки все хорошо.

— Тут моя профессия очень на руку оказалась, — рассказывала Валентина. — Хорошие секретари — они ведь на вес золота. А у меня к тому времени уже квалификация была высочайшая. Печатаю — триста ударов в минуту, свободный английский, да и общаться я всегда умела. Полина на тот момент работала исполнительным директором в небольшом рекламном агентстве. Секретаря они не искали, но я все равно решила рискнуть. Отправила свое резюме, зарплату попросила смешную. Они клюнули, пригласили на собеседование, а на нем я уж все сделала, чтобы понравиться Полине. Меня взяли в штат — и с тех пор с Полиной мы не расставались. Я, без преувеличения, ее правой рукой стала. И в доме бывала, они меня изредка приглашали. И каких только сил мне стоило не прижимать ее — моего! — сына к груди, а всего лишь играть с ним в машинки… Очень скоро я поняла, что за человек Полина. На первый взгляд — мягкий, сладкий, добрый, понимающий. С ней уютно, ей хочется доверять. Но, едва ты расслабишься, она тут же ударит тебя из-за угла… Полина ведь долго ко мне присматривалась, а когда решила, что может на меня положиться, уже ничего не скрывала, ни одной своей подлости. Я и про то знаю, как она тебя, Таня, подставила. И твою, Анаит, историю. И как она со своей сестрой обошлась… И до этого много всего было… Вот и накипело, наконец. И я решила — отомстить Полине за себя. И за всех тех, кого она в своей жизни уничтожила.

— Ничего себе: отомстить! Скорее нас всех подставить! — гневно выкрикнула Татьяна.

— Да, — не стала отпираться Валентина, — со стороны выглядит, что я вас подставила. Но я надеялась, что в милиции в конце концов разберутся…

— Ни на что ты не надеялась, — презрительно бросила Татьяна. — Ты просто себя из-под подозрения выводила.

Валентина Георгиевна с вызовом взглянула на Садовникову и произнесла:

— В любом случае оправдываться перед тобой я не буду.

— Конечно, ты нас подставила! — повторила Татьяна. — Специально так подстроила, что мы, все три, во время убийства в салоне оказались!

— Хочешь — считай так. Но подумай: я ведь Полину не просто убила. Я ее — уничтожила. Вместе со всей ее распрекраснейшей репутацией. Теперь все знают, что она была за человек, только об этом и говорят. В «Ясперс» из милиции приходили, твоими, Таня, мотивами интересовались, подробно расспрашивали про ту Полинину подставу. И про то, как она деньги у тебя, Анаит, вымогала — последние деньги! — тоже теперь все известно. И как Полина сестру из дома вышвырнула, люди опять же знают. Поэтому нет больше замечательного человека и специалиста Полины Вершининой, а есть… Есть просто сволочь. Мертвая, правда.

— Спасибо, конечно, Валя, за твою справедливость, — пробормотала Татьяна, — но только меня, твоими стараниями, едва в убийстве не обвинили. И Анаит — тоже. И Яну.

И натолкнулась на царственное:

— Я приношу тебе свои извинения. Врать не буду: мне действительно хотелось остаться вне подозрений. Кому охота в тюрьму? Но раз уж не вышло — скрываться я не собираюсь. Пожалуйста. Звоните. Вызывайте милицию. Рассказывайте. Я, чего хотела, добилась. Полина — мертва. И главное — от ее репутации остались одни лохмотья.

— А сын? — тихо произнесла Таня.

— А что сын… — горько вздохнула женщина. — Останется с отцом.

— Расскажите, как вам удалось незамеченной проникнуть в кабинет косметолога? — бросил отчим. — Ведь на видеопленке вас не было…

— На видеопленке того дня, когда произошло убийство, — нет, — усмехнулась секретарша. — Потому что я специально взяла отгул — и пришла в салон накануне. К Генриху, на массаж, на последнее возможное время, на двадцать один час. Уже почти никого не было, ни клиентов, ни мастеров, администраторша тоже домой собиралась, поэтому ничего не стоило незамеченной пробраться в кабинет косметолога. А к нему, вы, наверно, не знаете, еще одна комнатка примыкает, крошечная, в ней коробки и всякий хлам, никто туда и не заходит никогда. Я провела в ней не самые, конечно, счастливые сутки в жизни — но дело того стоило. А уж когда я поняла, что мой план полностью получился, меня и вовсе такой восторг охватил!.. Я ведь все очень точно рассчитала. Убила Полину буквально за две минуты до того, как в кабинет ее сестра вошла. И слышала, как Яна ее проклинает… — Женщина едва ли не с гордостью взглянула на гостей. — Не зря секретарем работаю, умею планировать.

Таню передернуло. Ходасевич же спокойно спросил:

— Как вошли в комнату — я понял. А как вам удалось выйти?

— Еще проще, — усмехнулась Валентина Георгиевна. — В каморке, где я пряталась, есть окошко. Вполне нормальных размеров. И выходит оно в глухой тупик. Так что я с удовольствием послушала, как Яна осыпает свою сестру проклятиями… А потом — спокойно покинула салон.

Таня и Валерий Петрович молчали. У Тани в голове билось: «А ведь мне совсем плевать на Полину! А вот эту женщину я понимаю…»

И тут вдруг Анаит тихонько произнесла:

— Валентина Георгиевна… А что вы Полине перед смертью сказали? Вы объяснили, за что ее убиваете?

— Да, — кивнула секретарша. — Я сказала ей, что знаю: она украла чужого ребенка. А Полина ответила: ты, мол, меня не шантажируй. Все равно ничего не докажешь. Ну, я и не стала доказывать. Просто размахнулась — и ударила.

Секретарша закурила новую сигарету и с вызовом обратилась к своим гостям:

— Ну, так чего мы ждем? Я во всем призналась. Звоните. Вызывайте ментов.

— Я этого делать не буду, — пожала плечами Таня.

— И я не буду, — согласилась Анаит.

А Валерий Петрович лишь еле уловимо дернул плечом и произнес:

— Мы не смеем вас судить, Валентина. Мы просто — как та медсестра в роддоме — пока что промолчим. А что будет дальше — дело вашей совести. Мужчине я в таком случае протянул бы пистолет с одним патроном.

Волны мести

— Купи свинины. Тридцать килограммов. Парной. Нужна очень быстро. Действуй.

Ну и задачка: под самый-то Новый год. В магазинах сейчас полный дурдом — даже в самых навороченных супермаркетах толпы народа, и продавцы хамят вполне в духе сельпо. Утром Лесю уже грозились уволить — из-за того, что ей хлеба с отрубями купить не удалось, с обычным ржаным вернулась. А уж мясо — тем более парное, да под вечер, она точно нигде не найдет.

Так что только и оставалось сесть в машину и попросить шофера:

— На водохранилище меня отвези.

Водитель, чудик Владик, — как и она сама, не москвич, поэтому сочувствовать пока не разучился, — спросил тревожно:

— К проруби, что ли, послали? Рыбу ловить?!

— В прорубь, — кивнула Леся. — Только не ловить. Сама утопиться хочу. От такой-то жизни…

Впрочем, Лесю сразу предупредили: на легкую жизнь в особняке Кремневых можно не рассчитывать.

— Хоть и обидно, деточка, а примирись сразу, — сказала ей тогда пожилая менеджерша из агентства по трудоустройству. — Твои амбиции, знания и планы на жизнь там никого интересовать не будут. В университет собираешься? А потом — свою фирму открыть?! Забудь, ласточка. Держи свои мечты при себе, а лучше вообще их из головы выброси… И на работе помни одно: они — баре. Ты — прислуга. И задача твоя — выполнять буржуйские прихоти. Четко, полно и по первому свистку. А не то — мигом вышвырнут.

М-да уж, тухловатая перспективка. Но иных вариантов у нее не было.

Леся тогда только что провалилась в университет. Что грустно, студбилет престижного вуза был совсем рядом, почти подмигивал — единственного балла не хватило. Когда пошла на апелляцию, ее даже не поняли:

— А что вы, девушка, так переживаете?

К нам обычно с двойками приходят. А у вac две четверки, пятерка и тройка. Вполне достойный результат. Спокойно поступаете на контрактной основе, а после первого курса, бог даст, и на бесплатное переведетесь.

И поди объясни беспроблемным московским профессорам, что контрактное отделение (целых пять тысяч долларов за год!) — это только для всяких столичных штучек с богатыми предками не проблема. А для нее, как и для мамы, терапевта из городской поликлиники славного города Томска, такая сумма абсолютно неподъемна. Мамочка, правда, предложила поменять их «хрущобу»-«двушку» на комнату в коммуналке с доплатой, — чтоб только дочка в милом сердцу универе училась, но Леся отказалась. Категорически.

— Ерунда, мам. Не суетись. Ничего страшного не случилось. Прокантуюсь годик в Москве, похожу на курсы, деньжат подкоплю. Ну а следующим летом опять поступать буду. И клянусь тебе: в этот раз все получится.

Хвала мамуле: причитать, что дочка одна в чужом городе, она не стала. И обижать Лесю подозрениями, что та в столице на панель отправится (из их класса девчонок пять по такому пути пошли), — тоже. Об одном попросила:

— Ты только постарайся хорошую работу себе найти. Чтоб сильно не нервничать, а еще — чтобы жилье и стол предоставляли. Сама ведь знаешь: с твоим гастритом сухомятничать нельзя. И высыпаться обязательно нужно.

Леся от такого совета, признаться, про себя хмыкнула. Можно подумать, в жесткой столице подобных тепленьких мест — сто штук на выбор. Вообще-то ей пока только на рынке стоять предлагали — по двенадцать часов в день торговать китайскими шмотками. Ну, или в юридической консультации курьером — за двести долларов, при том, что только за чахлую общагу по сотне в месяц нужно отстегивать.

Поневоле задумаешься: может, правда в девицы по вызову податься? Тем более оказалось: за подготовительные курсы при универе тоже платить надо — и очень немало… Но уж больно картина сюрная (это от слова сюрреализм — Леся подслушала, так в любимом универе студенты выражаются) получалась: она, в пеньюаре и вульгарном черном белье, в перерыве между клиентами сидит на кровати-сексодроме и повторяет спряжения английских глаголов…

Поэтому, когда вдруг свалилось место младшей горничной — и не где-нибудь, а в особняке крупного бизнесмена Кремнева (полный пансион, семьсот долларов в месяц, один выходной в неделю), — Леся едва рок-н-ролл не станцевала. Прямо перед столом менеджерши по трудоустройству.

Впрочем, от плясок удалось удержаться, но радостных ноток в голосе (а также провинциальной — как насмехались абитуриентки-москвички — глупой восторженности) Леся скрыть не смогла. Пылко откликнулась:

— Йес, то есть да! Конечно, я согласна!

— Что ж… — задумчиво протянула тетенька, которая восторга соискательницы явно не разделяла. — Возможно, вы, Леся, и правы…

Почему-то вздохнула и протянула девушке солидную пачку анкет и опросников. А потом стала объяснять специфику работы.

Смысл долгой речи оказался таким: она, Леся, идет в барский дом «прислугой за все». Или другая формулировка — «девицей на побегушках». Ну и совсем грубо: «Последней шестеркой». И начальником ей будет далеко не сам бизнесмен Кремнев и даже не его супруга, а некая Таисия Андреевна. Старшая экономка особняка и, как следовало из осторожных намеков сотрудницы агентства, натуральная церберша.

— Женщина она, скажем так, не без странностей, — рассказывала Лесе менеджер. — Я ее хорошо знаю: уже третью помощницу за год ей отправляю… Таисия эта — очень сухая, очень требовательная. Лени, панибратства, беспомощности категорически не приемлет. Сама работает сутками — и от тебя того же требовать будет. И еще — только, Леся, строго между нами — с внешностью у Таисии Андреевны, мягко сказать, не очень… Поэтому красоток она на дух не выносит. Вы, к счастью (Леся насупилась), на фотомодель не тянете. Но все равно: будьте осторожны. Никакой косметики, волосы — под косынку, юбку — ниже колена. Все понятно?

«Понятно. Глаза долу, ни пикнуть, пахать без продыху и выглядеть крокодилом», — быстро пронеслось у Леси в мыслях. Но вслух она благоразумно сказала:

— А что, по-моему, все нормально. Я ведь пока не доросла условия диктовать…

И полетели будни.

Первые дни Лесе, правда, показались лучше самых суперских праздников. Такой шок был, когда в кремневский особняк первый раз попала! Все думала: сон ей снится… Раньше-то, когда фильмы по телевизору смотрела, не сомневалась: подобная роскошь, с фонтанами, мрамором, фресками, хрусталем, блещущим золотом паркетом, только в Голливуде бывает. И то достигается путем сложных комбинированных съемок. Кто подумать мог, что ближнее Подмосковье американской фабрике грез сто очков вперед даст.

Три этажа и сорок семь венецианских окон в золоченых оправах. Восемь ванных комнат и бассейн (не очень большой, всего двадцать метров, зато с минеральной водой, которая из самого Израиля поставлялась). А чего стоили газоны и клумбы с такими экзотическими растениями, что сразу стало жалко, что она не на биологический факультет готовится! Вольер, где разгуливали надменные павлины! Гараж на семь, одна другой краше, автомашин!..

Да и хозяин, Владимир Борисович Кремнев, оказался, против ожиданий, вполне нормальным дядькой. Ничего демонического — почти обычный, только очень усталый и с жесткими глазами мужик. Даже снисходил, чтоб здороваться, — имени Лесиного, правда, так и не запомнил.

Жена хозяина была похуже. Придира. Голос скрипучий, шаги сторожкие. И вид еще более измученный, чем у супруга (но только тот на работе устает, а хозяйка — на бесконечных подтяжках-массажах). Дети, мальчишки-близнецы, по счастью, большей частью обретались в Англии — обучались джентльменству и хорошим манерам. Умудрялись, правда, и из своего Альбиона вредить. Например, глубокой ночью звонили на Лесин мобильник и со зловещим придыханием шептали: «Этто я, ттвоя сммерть…»

Ну а самой колоритной фигурой, как и предупреждали в агентстве, оказалась непосредственная начальница. Таисия-громовержец. «Вот уж кто смерть так смерть», — иногда думала Леся.

Возраста домоправительницы, собственно, не определить. Лицо удивительно гладкое. Ни морщин, ни мимики. Говорит одними губами, об улыбке — и речи нет. Маска, в общем. Одни глаза — холодные, проницательные бусинки — в этом лице живые. Смотрит на тебя — и так страшно… Будто напротив удава стоишь, который в любую секунду может наброситься. К тому же еще и кончик языка у Таисии, как заметила Леся, слегка раздваивался. В общем, настоящая змеюка. Так и хочется глубокими ночами (скорее даже к утру — раньше начальница отправляться в постель не дозволяла) раскинуться на простынях и трактат сочинять. Под условным названием «Сто и один способ умертвить Главную Экономку».

А ведь она, Леся, по сути своей не злая. Это ж как надо ее довести, чтобы она кому-то смерти пожелала! Но Таисии допечь Лесю удалось. Любой день возьми — и обнаружишь ярчайший пример. Вот, например, вчера: Леся три часа без продыху оттирала от патины старинный подсвечник. Пальцы стерла до крови, глаза от медной пыли заслезились, зато красота получилась неописуемая! Блеск, шик, раритет! А Таисия подсвечник шварк — и в пыль. И скрипит:

— Безобразно. Переделать. Немедленно.

А сегодня, двадцать девятого декабря, двадцать ноль-ноль, когда Таисии вдруг свинины приспичило?! Ну что стоило предупредить хотя бы вчера, чтобы Леся, в свою очередь, поставщиков озадачила?… Старшая экономка сама ведь прекрасно знает — в Москве под Новый год только с водкой да дешевыми колбасами перебоев нет. А дорогие, качественные продукты нужно заранее заказывать.

— … Короче, за свининой меня послали. За парной. Нужно тридцать кило, — просветила Леся шофера.

— Е-мое! — темпераментно откликнулся Владик.

— Видно, шашлык затевают.

— Ну, тогда точно: пушное животное к тебе пришло, Леська. То бишь писец, — покачал головой водитель.

— Вот и я говорю: только в прорубь… — согласилась Леся.

— Не нужно в прорубь. Мне без тебя скучно будет, — серьезно сказал шофер.

— А может, хозяину в ноги броситься?… Сказать все, как есть. Объяснить, что нереально это, — задумчиво произнесла девушка. — Он вроде нормальный мужик, поймет… Ну, не знаю я, где эту свинину брать, не знаю!!!

— Хозяина по ерунде дергать нельзя, — вздохнул Владик. — Тем более если Таисия ему уже шашлык посулила…

— А раз посулила, пусть сама мясо и достает! Черт! Черт! — Леся безжалостно залепила автомобильному подлокотнику пару пощечин.

Владик поморщился — не терпел, когда кто-то машины, его любимые игрушки, обижал. Но промолчал. И робко предложил:

— Ну? Куда едем? В Москву?

И Леся глубоко вздохнула и приказала:

— Нет. Езжай в Осташково. Там, кажется, свиноферма была.

— Бесполезно, — покачал головой водитель. — Времени восемь вечера. Они давно закрылись.

— Пусть бесполезно, — отчаянно буркнула она. — Но сам же понимаешь: без мяса я вернуться не могу.

И устало прикрыла глаза — ну и жизнь у нее! Ну и счастливые предновогодние денечки!..

… А когда пару часов спустя Леся гордо приволокла в кухню сумку-холодильник, полную, как и заказывали, парной свинины, Таисия на ее добычу даже и не взглянула. И уж тем более не стала выслушивать драматичную сагу о приключениях на свиноферме. Равнодушно велела:

— Поставь в холодильник. Хотя нет — отдай охране. Пусть шашлык себе сделают.

— Как??! — вырвалось у Леси.

И это после того, как она у сторожа чуть не в ногах валялась, чтобы тот признался, где директор свинофермы живет?… А перед директором, пьяным и наглым, едва канкан не плясала, чтоб тот забойщика вызвонил и велел емy свинью зарезать и разделать?!

— Ты здесь не затем, чтоб задавать мне вопросы, — пригвоздила Таисия. И велела: — Избавься от мяса и немедленно звони в авиакассы. Мы с тобой летим в Сочи, рейс не позднее трех утра, билеты пусть доставят немедленно.

— Куда мы летим?… — опешила Леся.

— Девочка, ты начинаешь меня раздражать, — выплюнула начальница. Но все-таки снизошла, объяснила: — Планы на Новый год изменились. Хозяин с хозяйкой будут праздновать в Сочи, прием на шестнадцать персон, наша с тобой задача его организовать. — Повернулась к Лесе спиной и уже на ходу добавила: — Мне возьмешь бизнес-класс, себе — обычный.

— О господи, — простонала младшая горничная.

В отчаянии пнула сумку-холодильник с никому теперь (охрана, ясное дело, не в счет) не нужным мясом. И пошла к телефону — интересно, есть ли такие авиакомпании, что присылают курьеров двадцать девятого декабря, поздним вечером, да еще и за город?… Наверное, нет. Но только доставать билеты все равно придется…

… А той же ледяной ночью они с Таисией уже прилетели в Сочи. Леся в знаменитом городе прежде не бывала, но слышала про него, конечно, немало. Про пальмы, особняки, тенистые аллеи, красавцев спасателей с городских пляжей… Однако сейчас красавцами здесь и не пахло — на зиму, видно, в спячку ушли. Сотрудники в аэропорту хмурые, таксист и вовсе — цедил сквозь зубы и косился, что обидно, не только на страшилище Таисию, но и на саму Лесю. В общем, обстановка самая неприветливая. «И как, интересно, в таких условиях праздничный банкет устраивать? В незнакомом городе? За полтора оставшихся дня?!»

На молчаливый Лесин вопрос ответила Таисия. Процедила сквозь зубы:

— Предупреждаю: дел будет много. Так что имей в виду: спать, по крайней мере до первого января, не придется.

И обрисовала план действий: праздник будет иметь место в съемном особняке (пятьсот квадратных метров, пляж, рокарий и сад).

— По контракту к особняку прилагаются две уборщицы, официантка, поставщик продуктов и повар, — просветила Лесю начальница. — Но ты же понимаешь: все они местные, — словечко прозвучало с нескрываемым презрением, — так что доверять им нельзя. Тем более что гости к Владимиру Борисовичу приедут серьезные.

— Партнеры по бизнесу? — с умным видом уточнила Леся. Вопрос, как немедленно продемонстрировала начальница, получился неудачным. По крайней мере Таисия тут же скривилась и назидательно заявила:

— Бизнес, деточка, на Новый год не ведут. И деловых партнеров на семейный праздник не приглашают. Состав другой. — И она начала перечислять столь известных персон (артистов, певцов, светских дам и политиков), что у таксиста с каждым новым именем — Леся в зеркальце заднего вида подсматривала — челюсть отпадала.

«Ух, вот я автографов наберу! — порадовалась Леся. — И вообще, наверное, весело будет!..»

Младшая горничная пока не знала, до какой степени она ошибается.

* * *

Сказочный особняк с видом на море Лесю не впечатлил.

Хотя кругом и росли пальмы, но больше ничего южного, теплого, в доме не было. Скорее он походил на поместье какого-нибудь сурового кельта: выложенные камнем стены, надменные арочные окна, нервный бег флюгера на крыше из черной черепицы. Соседство с долгожданным морем и вовсе выглядело зловеще — особняк, словно гнездо гигантской ласточки, прилепился на краю скалы, а метрах в сорока ниже, сразу же за узенькой полоской каменистого пляжа, яростно шумели волны — ледяные, свинцовые, в рваном кружеве пены.

«Вот будет история, если кто-то из гостей перепьет… и вниз свалится, — покачала головой Леся. — Высота-то — примерно как двенадцатиэтажный дом. И ограждение — совсем несолидное…»

… Гостей, как и предрекала Таисия, на банкет явилось ровно шестнадцать — отказаться от бала у Кремнева (как и от бала у Сатаны в известной книге) никто не посмел.

Так что Леся, на обочине бесконечной гонки («подмети подъездную дорожку… подай в гостиную фрукты… вынеси на ледник еще один ящик шампанского»), то и дело натыкалась на знакомые по телеэкрану физиономии.

Вот известный пародист (светский, томный, безупречный костюм, многодолларовый галстук) притулился у окна, задумчиво смотрит на море, и лицо настолько возвышенное, что Леся даже в восхищении приостановилась. Впрочем, любовалась красавцем недолго — ровно до того момента, как тому потребовалось прочистить нос. Носовым платком VIP-персона решила не пользоваться — проделала манипуляцию точно в кадку с магнолией, которой Леся все утро полировала листья.

Не лучше оказалась и известная певица. По телику знай поет про «чистую любовь» да «хрустальные поцелуи», а в интервью — обожает разоряться про женскую гордость и про возвышенные чувства. А тут, в особняке, что творит?! С кем только уже не обжималась! И у скандального депутата на шее висела, и на коленках у знаменитого автора детективных романов, роскошного пышноусого красавца, восседала… И даже с самим хозяином целовалась — причем остальная публика, включая жену Кремнева (вот странные эти буржуи!), вела себя, будто так и надо: во все глаза наблюдала за поцелуем, громко хлопала и заключала пари — дотянет ли парочка до минуты.

«Эх, жаль, что я не в журналисты готовлюсь, — посетовала Леся. — А то такой бы репортажик можно было состряпать!»

Впрочем, чем ближе подбирался Новый год, тем больше ей становилось все равно — так с бесконечной беготней замоталась. Актер — жутко известный, его фотки у всех одноклассниц над кроватями висели, — случайно столкнулся с ней в дверях и бархатным голосом попросил «пардон». Ну и что? Режиссер — как положено богеме, в свитере грубой вязки и с трубкой в зубах — помог вынести на террасу поднос с коктейлями, а по пути плел, что у нее «интересный типаж» и «безграничные перспективы»? Подумаешь… Когда ты на ногах почти двое суток да еще и под неусыпным оком Таисии — уже не до известных лиц. Не до их бархатных улыбок и изысканных комплиментов.

Леся с грустью вспоминала, как встречала Новый год раньше, еще когда жила в Томске, с мамой. Как делила тридцать первое декабря на вехи. От неизбежной «Иронии судьбы» до вечернего концерта, от концерта до выступления президента. От боя курантов до эротических клипов, которые всегда выползали на экраны в районе четырех утра… И она еще смела жалеть, что такой, предсказуемый и чинный, Новый год — это скучно! Эх, сегодня бы ей так поскучать! Сейчас, когда праздник разделен совсем на другие вехи — от аперитива до горячего. От десерта до барских плясок. Ну, и еще об одном нужно постоянно заботиться: когда на кого-то из высоких гостей нападает охота заорать: «С Новым годом!», под рукой у него должен обязательно оказаться бокал с шампанским, и разве легко за этим уследить?!

… К четырем утра первого января, когда по телику, Леся краем глаза заметила, запустили эротику, а гости устроили хоровое пение в зимнем саду, она уже начала натыкаться на мебель и засыпать даже с подносом хрустальных бокалов в руках. Тогда Таисия наконец позволила младшей горничной пойти к себе.

— Отдыхай до десяти, а после — изволь быть в гостиной. И всем, кто пожелает, чтобы горячий кофе подала.

Леся почему-то ждала, что начальница ее поблагодарит за лихо исполненную адову работу. Или хотя бы с Новым годом поздравит. Но, конечно, не дождалась.

— Все, иди, — отвернулась от нее Таисия.

— Хорошо, — грустно откликнулась младшая горничная. — Кстати, с праздником вас!

— Что-что? — удивленно обернулась к ней церберша.

— С праздником. С Новым годом, — выдержала ее взгляд Леся.

— А, ты об этом, — равнодушно откликнулась шефиня.

И удалилась — надменная, прямая, без единой доброй эмоции.

А Леся, перед тем как отправиться в вожделенную спальню, все же потратила десять минут «на праздник». Умыкнула из кухни бокал, полный «Дом Периньона», и вышла в сад. Миновала рокарий, пальмовую аллею, остановилась на обрыве. По глоточку смаковала шампанское, наблюдала, как пенится далеко внизу море… Думала, что этот Новый год вышел самым необычным и тяжелым в ее жизни и о том, как хорошо, что он наконец кончился…

* * *

Леся проснулась, когда чья-то рука — даже сквозь дрему чувствовалось, насколько она ухоженная и мягкая, — коснулась ее плеча, а женский голос, смутно знакомый, прошептал: «Вставай! Вставай, пожалуйста!..» И еще — на нее пахнуло спиртным. Очень сильно.

Она открыла глаза, застонала — такое ощущение, будто в мозги свинцом плеснули, — и снова смежила веки. Впрочем, успела заметить, что на улице еще темно, — значит, подаренные Таисией шесть часов сна точно не истекли.

«А если так — хоть трава не расти! Дальше спать буду!!!»

И Леся, не раскрывая глаз, пробормотала:

— Уйдите… прошу вас!

— Хорошо, — покорно отозвался голос.

По полу, удаляясь, зацокали каблучки, а Леся в изумлении распахнула глаза и увидела, что в ее клетушку, оказывается, изволила пожаловать сама хозяйка. Изможденная диетами, пластикой и «Дом Периньоном» мадам Кремнева собственной персоной.

Сна тут же как не бывало — Леся рывком вскочила с постели, бросилась вслед, крикнула:

— Наталья Николаевна! Стойте! Подождите! Что случилось? Я могу вам чем-то помочь?

Хозяйка послушно приостановилась, опять пахнула на нее перегаром, переспросила:

— Помочь?… Да нет, ты мне не нужна.

Ее плечи сутуло сникли, и она вновь поцокала в направлении двери.

«А фиг ли приперлась тогда, разбудила?! — подумала Леся. — Вот уж заколебали: хозяева, блин, жизни. Буржуи прибабахнутые!»

Она позволила хозяйке покинуть комнату, взглянула на часы (всего-то без десяти семь утра) и попыталась снова уснуть. Но Морфей, видно, ошарашенный тем, что в келью домработницы снизошла сама хозяйка, возвращаться не захотел. Только и оставалось — ворочаться в жесткой (слугам-то иных не полагается) постели и гадать, что за ерунда с мадам Кремневой стряслась. Раньше ведь в служебные помещения сроду не заходила. А уж сутулые плечи вкупе с покорным голосом — для хозяйки и вовсе нонсенс, это ж как надо было в новогоднюю ночь перепить!

«Может, уволиться? — в который уж раз за бесконечные так называемые „праздничные“ дни подумала Леся. — А что? Уволюсь прямо завтра и к маме домой улечу!.. Новый год праздновать будем!»

Мысль казалась сладостной. Леся продолжала ворочаться в неудобной постели и смаковала идею, лелеяла, холила…

Откуда-то издалека, с хозяйской территории, раздавалась музыка. В саду шумели пальмы. Билось о прибрежные камни море.

И вдруг Леся услышала душераздирающий, отчаянный крик.

Кричали с улицы, из сада. Голос был женский, очень громкий, хорошо поставленный. Кажется, то вопила Певица.

— Вот ведь чертовы алкаши, — пробормотала Леся. — Точно: перепилась элита…

— Он мертвый! Мертвый! Мертвый! — повторял женский голос.

* * *

Тело Владимира Борисовича Кремнева обнаружили внизу, на узкой полоске пляжа.

В половине седьмого новогоднего утра Пародист с Певицей, утомленные плясками и шампанским, отправились прогуляться. Чинный променад по саду и рокарию парочку почему-то не вдохновил — решили спуститься «поближе к стихии», на пляж.

Лестница, искусно прорубленная в скале и оснащенная перилами, находилась в восточном крыле сада и не освещалась. Не освещался и пляж — но Пародист и Певица, пусть оба и сильно нетрезвые, а фонарик с собой захватить догадались. Впрочем, пользовались им, только пока спускались по отвесной лестнице, а когда оказались внизу, тут же выключили. Почему — не скрывали: они немедленно начали целоваться.

Впрочем, целоваться стоя парочке показалось неинтересным — гораздо веселее было облизывать друг дружку на ходу, постоянно рискуя навернуться на острых камнях. И в какой-то момент они все же споткнулись. Упали. Расхохотались, потому что получилось совсем не больно. И включили фонарик — решили рассмотреть, что же помешало «целовательному пути». Ну и увидели: причудливо изогнутое тело хозяина с лужей крови, натекшей под головой…

Ступор длился недолго — буквально спустя минуту парочка уже взлетела по крутой лестнице наверх, в сад. Тогда Леся и услышала отчаянные крики, которые издавала Певица.

… Милиция подъехала поздно, аж к девяти утра, — тоже ведь Новый год у людей, — и констатировала: хозяин убит. Единственный ножевой удар в область сердца оказался смертельным. Ну а потом тело, судя по всему, перекинули через несолидный, всего-то метровый, забор, отделявший территорию особняка от территории стихии, и швырнули вниз, на пляж, на острые камни.

Свидетелей убийства, разумеется, не нашлось — как и желающих в нем признаться.

* * *

Прошло два дня, вовсю буйствовал новый год, бесконечно дул ледяной, несусветный по силе ветер (Лесе объяснили, что он называется норд-остом), а убийцу хозяина так и не нашли. Подозреваемых, правда, было много — подписку о невыезде вручили доброй половине гостей. Но ни единого ареста так и не последовало. Как презрительно сказала Таисия: «Наши знаменитости местным властям глаза застили. Разве ж они решатся на кого-то из таких звезд ножку поднять?»

Леся — она обожала, когда начальница вдруг не очередное поручение выдавала, а говорила «по-человечески», — тут же потребовала:

— А вы, Таисия Андреевна, как считаете: кто убийца?

Старшая экономка нахмурилась, видно, колебалась: приструнить младшую горничную или все же ответить? Наконец решила снизойти, отрезала:

— Полагаю, убить мог любой из шестнадцати гостей. Но мое мнение к делу не относится.

«Вот как, — пронеслось у Леси, — кто-то, полагаешь, из гостей? И только? А жена, Наталья Николаевна, получается, вне подозрений?»

Леся прекрасно помнила, как хозяйка, непривычно забитая и покорная, непонятно зачем заходила в ее комнату. За двадцать минут до того, как поместье сотряс отчаянный крик Певицы.

Однако, когда Лесю вызывали на допрос, она об этом происшествии умолчала. Не потому, что боялась «дать неправильные показания» и потерять теплое местечко, — на самом деле от этой работы ее уже тошнит. Ей просто показалось, что местные милиционеры (подавленные роскошью особняка, бриллиантами хозяйки и авторитетом звездных гостей) этой информацией и распорядиться-то толком не сумеют. Начнут на Кремневу тупо «давить», запугивать, добиваться признания, не понимая, что ее (вот уж женщина с говорящей фамилией!) подобными примитивными приемчиками не проймешь. Поэтому и хозяйка на свободе останется, и она, Леся, только почем зря себе серьезного врага наживет.

Вот если бы у нее более веские доказательства были — виновности, хотя бы чьей-то!.. Загадка ведь — интереснейшая. Вполне в духе классических детективов и уголовных дел из учебников по юриспруденции — новогодняя ночь, хозяин, хозяйка, шестнадцать гостей и пять человек персонала (они с Таисией плюс трое местных, тоже оставшиеся обслуживать барский праздник). Посторонние на территории оказаться, скорее всего, не могли — в отличие от хилого ограждения, выходящего на море, внешний забор высок, на воротах — сложная система электронных замков, да и камеры, установленные на входе и по периметру ограды, услужливо демонстрировали: незваных гостей на празднике у Кремневых не было. Значит, убил кто-то из присутствующих. Но кто? Кто до такой степени смелый? Кто не побоялся, что в сад — а убийство, как свидетельствовали следы крови на дорожке, произошло именно там — в любой момент выглянет кто-то из подгулявших гостей? Кто не испугался, что Кремнев, сильный и еще совсем не старый мужик, окажет сопротивление или как минимум закричит?

«Бесстрашный человек, — думала про убийцу Леся. — И сильный: в хозяине-то нашем добрых сто килограммов было. Поди такую тушу через забор, хоть и метровый, перекинь… И все же очень странно, что ни единого свидетеля не нашлось… Но, может, они все-таки есть? И молчат — как и я молчу о том, что хозяйка ко мне в комнату заходила?… Эх, как бы узнать!..»

И Леся, пока еще не все гости разъехались, прилагала к этому все силы. Будто случайно оказывалась под дверью, за которой беседовали Пародист с Певицей. Пряталась в саду, пытаясь подслушать, о чем говорят Режиссер с Актером. Осмелилась заглянуть в компьютер Автора детективных романов. Покопалась в личных бумагах хозяйки. И даже с Таисии на всякий случай не спускала глаз.

Однако ничего выдающегося разведать ей так и не удалось, и сыщицкий Лесин азарт потихоньку начал угасать, как вдруг (это было четвертого января) ее срочно вызвала старшая экономка. И озадачила удивительным поручением.

Оказалось, что Наталья Николаевна, хозяйка — убитая горем или, наоборот, упоенная собственной безнаказанной наглостью, — решила выплатить вознаграждение. Тому, кто поможет найти преступника. Вознаграждение было абсолютно сумасшедшим: сто тысяч долларов. Леся таких денег и представить не могла — это ж не в Московский универ, а в любую Сорбонну с Йелем можно поехать. И мамочку из унылой «хрущобы» переселить. И норку себе купить — даже получше той, в которой щеголяет задавака Певица. И…

«Деньги будут выплачены немедленно по предоставлении фактов, убедительно указывающих на истинного преступника», — гласил составленный хозяйкой текст. Лесе следовало его, во-первых, разместить на правах рекламы в трех местных газетах. Во-вторых, развесить в виде плаката на прилегающей к особняку территории. И, в-третьих, разослать письмом всем шестнадцати уже разъехавшимся звездным гостям.

«Ну, и, в-четвертых, — думала Леся, еще и еще раз перечитывая текст и смакуя восхитительную цифру 100 000, — мне нужно раскрыть это дело самой. А что — слабо? Чем я хуже ментов — особенно местных, которые хозяев моих сверхбогами считают? А я ведь, между прочим, на юридический собираюсь! И не сомневаюсь, что юрист из меня получится что надо. Ну же, детка, давай, не все тебе посуду мыть и шампанское подавать! Шевели мозгой! Начнем от печки. Qui pro? Кому? Кому была выгодна смерть Кремнева?»

* * *

Пятнадцать лет назад Эвелина, для друзей — Эва (не путать со старорежимным именем Ева), собиралась замуж, и ей это очень нравилось. Нравилось не уже быть замужней, то есть при кухне, ворчне и капризах законного супруга, а только собираться. Часами выбирать себе платье — по каталогу или в салонах. Искать самые тонкие в городе чулки. Подбирать макияж. Ловить завистливые взгляды холостых подружек. Ну и, конечно, «тестировать» рестораны — этим они вдвоем с Мишутиком, будущим мужем, занимались. «Нужно ведь банкет, чтоб все упали, так? — рассуждал жених. — Так что давай уж подберем самое зашибенное местечко. Заранее».

Эвочка, конечно, с ним соглашалась. Ходить по кабакам — то есть, пардон, их тестировать — было интересно. Да и встречали их с Мишутиком везде, будто самых наидорогущих гостей (а попробовали бы иначе — в городе каждая собака знает, что за Мишенькой всюду джип с охраной ездит, и ребята в том джипе с пушками). Кормили тоже славно — если форель, так только что из озера, а если шашлык, то, бывало, и барана показывали, которого они через час есть будут, да с самыми свежими травами, помидорчиками, ледяной водочкой… Неудивительно, что официантки, особенно смазливенькие, на Эву голодными волчицами косились.

А кто спорит: Мишутик — партия завидная. Все при нем. Денежки, бизнес, авторитет, да и выглядит настоящим джигитом — копна смоляных волос, берущий за душу взгляд, сильные, уверенные руки…

— Везет тебе, Эвка! — в один голос пели подруги.

Одна мама вздыхала:

— А мне твой Мишутик не нравится. То ли дело Вовочка был. Не красавец, конечно, и не богач. Зато умник какой, все время с книжками и в институте учится. И добрый.

«Ага, добрый, — усмехалась про себя Эва. — Знала бы ты, какой он скандал устроил. Когда узнал, что я за другого замуж выхожу».

Вспоминать, как бесновался Вовочка — кричал, что покончит с собой, и называл ее предательницей, — было даже приятно. Одно беспокоило: когда экс-поклонник понял, что все его красноречивые доводы меркнут в сравнении с «Мерседесом» и лопатником конкурента Мишутика, он пообещал:

— Ну, смотри, Эвка. Дело, конечно, твое. Только как бы ты кровавыми слезами не умылась! Как бы не пожалела!..

— А чего мне жалеть? — жестоко усмехнулась она. — Ты, Вовочка, парень, конечно, что надо. Но с Мишутиком, извини, тебя не сравнить.

И ушла, и больше отвергнутого Володю не видела, но червячок страха, увы, остался. Изводил, нервировал, точил… И слова Вовчика о том, что она «пожалеет», не забывались.

Однако свадьба с Мишутиком близилась, уже и ресторан выбрали, и платье Эва купила, и туфли, и к стилисту на шесть утра в день регистрации записалась, и даже подсмотрела, какое кольцо ей жених купил, а Вовчик все сидел в тине и никаких неприятностей не доставлял.

Ну, а счастливым днем — тем самым, который у нее в паспорте проштампуют и на всю жизнь увековечат, — Эва проснулась, хоть и в страшную рань, в пять часов, а без будильника. Не позавтракав, выскочила на балкон. Долго любовалась первыми проблесками рассвета, бескрайним небом, далекими, едва на горизонте, горами. И улыбалась, вспоминая, как вчера Мишутик пообещал, что после свадьбы каждый день ей будет кофе в постель подавать. Интересно, наврал или нет? Впрочем, это она узнает очень скоро — уже через сутки. И Эва весело побежала на кухню — варить свою последнюю «девическую» чашечку кофе… Позавтракала, умылась, пригладила волосы, впрыгнула в платье — еще не в свадебное, в обычное — и бросилась вон из квартиры. Чтобы в салон, к стилисту, не опоздать.

Но дошла Эва только до выхода из подъезда.

* * *

Сочинский вестник, 7 июня 198* года

Телетайп новостей

Страшная трагедия произошла сегодня на проспекте Новаторов. Эвелина Р-ва вышла из дома в половине шестого утра. Она спешила к стилисту, чтобы сделать праздничную прическу и макияж, — а в десять часов у девушки должна была состояться свадьба с Михаилом Т-ным, известным в нашем городе бизнесменом.

Едва Эвелина вышла из подъезда, как увидела, что ей наперерез бросается человек, — и через секунду почувствовала нестерпимую боль. На крик девушки выскочили соседи и обнаружили, что она сидит на траве, закрывает руками лицо и повторяет: «Вовчик! Это был Вовчик!!!» Приехавшая «Скорая помощь» диагностировала ожоги кислотой третьей-четвертой степени тяжести. Эвелина помещена в отделение реанимации, поисками Владимира К-ва — именно он, по словам пострадавшей, выплеснул ей в лицо содержимое банки с кислотой — занимается милиция. Свадьба отложена на неопределенный срок.

* * *

Леся подкараулила Таисию на веранде.

Старшая экономка — как обычно, прямая, бесстрастная и ледяная — смаковала утренний кофе. За натертыми (ох как же тяжело было полировать!) стеклами разгорался новый день, из-за гор робко выглядывало солнце.

— Доброе утро, Таисия Андреевна, — весело поздоровалась Леся.

Экономка вскинула на девушку мрачный взгляд. На приветствие, разумеется, не ответила. Буркнула:

— Иди в кухню. Я сейчас подойду.

— Да ну ее, эту кухню! — усмехнулась Леся. И без приглашения плюхнулась в соседнее кресло. — Там душно. Давайте лучше здесь посидим. Поболтаем.

— Что-о? — вылупилась на нее пораженная экономка. Не ожидала, видно, демарша, привыкла уже за полгода своего безоговорочного террора, что Леся себя тише воды ниже травы ведет.

— Ну, что вы как неживая. Нет бы улыбнуться, кофейку мне предложить, круассанчик… — продолжала веселиться младшая горничная.

— Вон, — тихо приказала Таисия.

Леся в своем кресле не шевельнулась. Улыбнулась еще шире — и закончила фразу:

— А еще — сто штук баксов отсыпать… — И, понизив голос, произнесла: — Я ведь все про вас знаю… Эвелина Петровна.

— Повтори, — велела начальница.

— Повторяю, — вздохнула Леся. — Я все поняла. И выяснила. Что на самом деле — никакая вы не Таисия. И не Андреевна. Вас зовут Эвелина, Эвелина Петровна Русанова. И Владимира Кремнева, нашего хозяина, убили вы. За то, что он, в свою очередь, много лет назад искалечил вам жизнь. Выплеснул в лицо кислоту — в тот день, когда вы должны были выйти замуж за другого. Вы давно решили ему отомстить. Для того и на работу сюда устроились. И вот случай представился. Убийство в новогоднюю ночь, очень романтично…

— Как ты догадалась? — тихо спросила экономка.

«О, как просто! — пронеслось у Леси. — Она даже не отпирается!»

И Леся призналась:

— Да, в общем-то, случайно. Во-первых, рискнула к хозяйке подойти. К Наталье Николаевне. И спросила ее, зачем она первого января в мою комнату приходила. За полчаса до того, как тело хозяина нашли…

— Она заходила в новогоднюю ночь? К тебе?! — удивилась Таисия. Нет, не Таисия, а Эвелина.

— Да. Хозяйка прямо в комнату ко мне приперлась, когда я спала. Пьянющая была вусмерть и чего хотела — непонятно. Тогда я ее спросонья, можно сказать, послала — и она покорно ушла. А сейчас я набралась наглости и спросила хозяйку: зачем она ко мне приходила? И она сказала, что искала вас. Очень долго искала, по всему дому. И никак не могла найти. Но это ведь странно — раз вы меня услали спать, значит, сами-то должны быть с гостями! Вот тут я вас и заподозрила.

— И что дальше? — остро взглянула на нее старшая экономка.

— А дальше… дальше я вспомнила, как Пародист рассказывал, что вы в четыре с хвостиком ночи им абсент подали. В больших бокалах. Хотя никто об этом не просил. Ну, они и налакировались — так, что с ног попадали, почти все. А зачем вам было их спаивать? Сами же меня наставляли, что задача хорошей экономки — чтобы гость ни в коем случае не надрался, а выпил точно свою меру… И еще: вы ведь женщина сильная. Я сама видела, как вы одна мешок с сахаром однажды подняли. Без проблем. А это, извините, целых пятьдесят килограммов. Так что, значит, и хозяина через забор перебросить могли без труда.

— Это все, конечно, не доказательства, — вздохнула начальница, — но…

— Ну, а потом я в Интернет полезла, — перебила ее Леся. — Про хозяина нашего нашла там статей и всякой информации — миллион. Вот я и попыталась его связи установить — со всеми из шестнадцати гостей. И с вами.

— И что же?

— Ничего, — вздохнула Леся. — Никаких разногласий, конфликтов, романов, имущественных претензий. Ни с кем из присутствующих. Так что только и оставалось — «чернуху» из любой оперы на Кремнева поискать. Вот я и выкопала — эту старую историю с девочкой Эвой. Хозяина нашего тогда ведь едва не посадили. Пока он не доказал, что все утро убийства провел в другом городе. Шесть свидетелей, железное алиби. А Эве, то есть, простите, вам — он в то утро на нервной почве померещился…

— С чего ты взяла, что я — это она? — нетерпеливо выкрикнула Таисия.

— Да очень просто. Во-первых, у вас лицо какое-то мертвое, без мимики — явно пластическая операция была, и не одна. Во-вторых, характер несносный: видно, что в жизни тяжко пришлось. А в-третьих… — Леся смутилась, — вы, хотя свой чемодан и запираете, а однажды за ним не уследили. Ну, и сами понимаете: мы, младший персонал, — народ любопытный. Я и вырезки из газет нашла, и много еще чего любопытного…

— Понятно, — протянула Таисия, она же Эва. И спокойно спросила: — Значит, ты хочешь получить награду? Сто тысяч долларов?

— Хочу, — кивнула девушка.

— У меня, как ты понимаешь, таких денег нет, — пожала плечами экономка. — И что? Что ты будешь делать дальше?

Леся выдержала паузу. Не спеша налила себе кофе. Откинулась в кресле. Старшая экономка — ох, как же это было необычно! — ее не одергивала, молний не метала. Наоборот: смотрела вопросительно и жалобно.

— Так что? — повторила Таисия. — Выдашь милиции? Мне идти вещи собирать?

— Ох, как же вы меня за эти полгода извели, — тихо сказала Леся. — Как я вас ненавидела. Сколько раз смерти вам желала…

— Что ж, теперь есть шанс расквитаться, — пожала плечами церберша.

— И расквитаюсь, — заверила Леся. — Значит, так: только посмей еще раз на меня вякнуть. Или рожу покривить. Или мораль прочесть. Придушу. Как цыпленка. Поняла?… А теперь, — она сделала еще один глоток кофе и снова перешла на вежливый тон и «вы»: — Можете отправляться в кухню. Начинайте мыть посуду. Когда я закончу завтракать — может быть, присоединюсь к вам.

И Таисия — вот восхитительное зрелище! — ей повиновалась. Послушно побрела в кухню — несчастная, уничтоженная, слабая. Леся смотрела ей в спину со смесью презрения и застарелой обиды.

«Может быть, все же выдать ее? Получить сто тысяч? Отомстить — за все издевательства и придирки? И справедливость восстановить — она убийца, а убийц надо карать»?

Искушение было велико, Леся даже с кресла встала — идти с оглушительной новостью к вдове Кремнева. Да вдруг представила юную, примерно в ее возрасте, Таисию-Эвелину. Красивую, беспечную, полную радужных надежд… И Кремнева — тоже молодого, но, не в пример девушке, уже расчетливого и подлого. Который перечеркнул все ее счастливые планы. Растоптал. Искалечил. Уничтожил.

«Да я б на месте Таисии и ждать так долго не стала, — подумала Леся. — Еще б раньше такую сволочь грохнула…»

Так что нет. Выдавать старшую экономку никак нельзя. Подлость будет — похуже кремневской. А сто тысяч… Что ж. Придется пока обойтись без них.

«Нюхом чую: не последние это в моей жизни деньги, — улыбнулась про себя Леся. — Если уж я сейчас, когда мне всего восемнадцать и образования — одна школа, смогла убийцу вычислить?! А что будет тогда, когда юридический закончу? Да я лучшим следователем в Москве стану! Или еще лучше — свое детективное агентство открою. Назову его, скажем, „Мисс Леся Марпл“… И продолжу раскрывать убийства — но уже за оглушительные гонорары!»

Леся снова улыбнулась. Девушка больше не сомневалась: в младших горничных она точно не задержится. Ну а Таисия-Эвелина… Бог eй судья.

Мороз по двойному тарифу

— Мамочка! У нас на Рождество концерт, и меня выбрали Снегурочкой! Из всех девчонок в классе!

Дочкины глаза сияли.

— Как замечательно, милая!

Катя обняла дочь, нежно пригладила ее светлые — настоящая Снегурочка! — волосы.

— Только мне нужен костюм. Самый красивый. С блестками!

— Ну, конечно, он у тебя будет, — твердо сказала Катя.

Сердце засаднило. Ох, опять траты…

Подбежал сынишка. Он едва начал говорить — но про Деда Мороза уже прекрасно знал.

— А ты какой подарок хочешь? — спросила его Катя.

— Папу, — твердо сказал сын.

Катя только вздохнула.

— Нельзя? — огорчился малыш. — Ну тогда — грузовик. Только самый-самый большой.

— Я обязательно передам Деду Морозу, — пообещала Катя.

— Только пусть он к нам сам приходит! — захлопала в ладошки дочь. — С мешком подарков. Хорошо?

… Приближался Новый год. Их первый Новый год без папы.

Он ушел совсем недавно. Бросил их. Променял на новую семью. «На тех, кто принадлежит к моему кругу» — так сказал он на прощание.

И теперь у него совсем другая, куда более сытая и беспроблемная жизнь.

Бывший Катин муж еще с института стремился к успеху. Потому она его и выбрала. Самоуверенного, амбициозного, решительного. А обычный, безответно в нее влюбленный Мишка получил отставку и после института — исчез, потерялся и даже на встречи выпускников не приходил…

И вот сейчас она осталась одна. С двумя детьми и смешной зарплатой школьной учительницы. А совсем близко — Новый год, к праздничному столу нужны икра и утка, фаршированная яблоками, и детям — подарки.

На следующий день Катя поехала в центр решать невыполнимую задачу — как купить все, если в кошельке нет почти ничего. Город жил веселой предпраздничной суетой. Бесконечные елки, мишура, радостный блеск в глазах молодых девчонок — какое платье купить для новогодней ночи? Где и с кем ее встретить?…

Катя в сравнении с ними чувствовала себя усталой и старой. Какие могут быть наряды, если она на самое необходимое еле-еле наскребла…

И, когда уже возвращалась домой, на одном из красивых, украшенных иллюминацией домов вдруг увидела вывеску: «ОФИС ДЕДА МОРОЗА». Массивные двери и мраморная лестница пугали — но Катя все-таки вошла внутрь. Вдруг остатков ее сбережений хватит, чтобы заказать для детишек настоящего Санта-Клауса? С бородой, посохом и мешком, откуда он извлечет ее немудрящие подарки?

— Слушаю вас, — кривя губы, обратилась к ней надменная секретарша.

Мгновенно, в один взгляд, оценила и ее старенькую дубленку, и нахлебавшиеся зимней слякоти сапоги.

— Мне бы пригласить Деда Мороза… Для детей… — робко произнесла Катя.

— Вот прайс-лист. Ознакомьтесь, — секретарша презрительно швырнула на стойку отпечатанные на плотной бумаге расценки.

И Кате чуть дурно не стало — да здесь один визит Дедушки дороже всех ее подарков раз в пять!

— Спасибо. Я подумаю, — Катя сунула прайс-лист в свою обтрепанную сумочку.

— Думайте, — ехидно кивнула секретарша. — Только имейте в виду: за два дня до Нового года расценки удваиваются.

— Придется, наверно, мне быть Дедом Морозом самой… — пробормотала Катя, покидая негостеприимный офис. — Самой. Все — самой…

Она не заметила, каким пораженным и сочувственным взглядом ее провожают из окна.

… И вот наступил Новый год. Утка, купленная на дешевом рынке, оказалась жестковатой, шампанское — чересчур сладким, дочкин Снегурочкин наряд — слишком скромным, а грузовик для сына — маленьким. Но все равно их крошечной, но дружной семье было весело. Точнее, Катя старалась веселить детей, придумывала им игры, пела песни — а сама изо всех сил скрывала черную, всепоглощающую тоску на душе.

И так теперь будет всегда? Она и затейница, и хозяйка, и мать?

А к часу ночи в дверь позвонили.

— Дед Мороз! — радостно закричал сын.

«Соседка. Я у нее тысячу до Нового года занимала», — мелькнуло у Кати.

Дочка распахнула дверь и пискнула:

— Ой…

На пороге и правда стоял Дед Мороз. Но совсем непохожий на тех поддатых, плохо пахнущих Дедов, что приходили в их школу и к соседским детишкам. У этого и борода была окладистой, и шапка роскошной, и шуба с натуральным мехом, и пахло от него лесом и свежим морозцем…

— Здра-авствуйте, ребята! — нараспев произнес он.

И вывалил перед растерявшимися детьми мешок подарков — где оказался и роскошный наряд Снегурочки, и огромный, вызывающе красный грузовик, и конфеты, и книги, и еще множество милых, но недоступных Кате вещей.

Дети с восторгом кинулись разбирать подарки. А Катя — строго обратилась к незнакомцу:

— Извините, но я не смогу все это оплатить.

— Тсс… — Дед Мороз приложил палец к губам. — Не надо, чтобы дети слышали.

Поманил Катю за собой в кухню, скинул свою роскошную шапку, отцепил бороду — и впился в ее губы жарким, совсем не снежным поцелуем.

— Мишка… — отцеловавшись, пробормотала Катя.

Ее отставленный еще в институте поклонник.

— Но откуда ты про нас узнал?!

— Ты приходила ко мне в офис, — усмехнулся он.

— Я к тебе? В офис?!

— Ну да. Офис Деда Мороза на Тверской. Это моя фирма. Я увидел, как ты выходишь, бросился за тобой… но ты была такая расстроенная… ничего не замечала. И я просто шел за тобой до самого дома, узнал, в какой квартире ты живешь, а твоя соседка рассказала мне, о каких подарках мечтают твои дети, зря ты, что ли, соль у нее занимала… — Он вновь обнял ее, прижал к себе, зарылся лицом в волосы: — Господи, Катя!.. Я нашел тебя! Нашел! — И вдруг, неожиданно: — Выйдешь за меня? Станешь моей Снегурочкой?

Ответить Катя не успела — на кухню прибежала дочь. Недоуменно взглянула на растрепанного, без бороды и шапки, Деда Мороза и строго сказала:

— Но Снегурочка — это ведь я, правда, мама?!

— Правда, правда! — засмеялась Катя.

А Мишке, Деду Морозу, шепнула:

— Пойдем пока что есть утку. И шампанского выпьем.

Мафия бессмертна

… И тут раздался настоящий выстрел…

… К четырем утра гости уселись играть в «мафию».

Новогоднее возбуждение тихо сошло на нет. Уже выпили весь «Моэт и Шандон», раздали подарки (Тане достался неслабый «Уотерман» с золотым пером), пробудили окрестный лес грохотом фейерверков и даже прошлись в подобии хоровода вокруг высаженной рядом с особняком серебристой ели (она была украшена золочеными шарами).

Татьяна Садовникова впервые встречала Новый год в этой компании. Она вообще не терпела новорусские понты, начиная от «брабусов» и кончая отдыхом на Сардинии. Ярмарки тщеславия ей хватало на работе — среди заказчиков ее собственного рекламного агентства. Но тут… Бывший однокурсник Борька Цесарский (по кличке Цезарь Борджиа) вдруг вынырнул из недр старой записной книжки и уж так упрашивал, так умолял Садовникову почтить в новогодье «его скромную избушку», что Таня скрепя сердце согласилась. Тем паче никаких более достойных предложений ей по поводу новогодней вечеринки не поступило. Да и сердце ее было временно свободно, а Цезарь Борджиа усиленно намекал, что специально для Татьяны пригласил (как он выразился) «великолепный экземпляр человеческой породы».

«Великолепный экземпляр» оказался редкостным и удивительно скучным красавцем. Звали его Денис Карпытин, и он уже к двум часам ночи успел надоесть Татьяне своим идеальным профилем и безукоризненными суждениями: «Современная женщина при правильной организации жизни и труда может эффективно сочетать работу в офисе с деторождением… В том, что женщина должна кормить мужчину обедом и ужином, проявляются не пережитки домостроя, а архетипические символы, служащие укреплению современной семьи…»

С самого начала новогодней вечеринки стало очевидно, что Цезарь-Цесарский пригласил Таню, конечно, не ради ее сватанья с Карпытиным. Не мог он всерьез думать, что скучный Денис хоть малейшим образом заинтересует блистательную Садовникову. На самом деле Борьке-Борджиа, провинциалу, вчерашнему сибиряку, некогда чудом поступившему на столичный психфак, хотелось похвастаться перед однокурсницей материальным выражением своих очевидных успехов.

А Цесарскому удалось к тридцати годам достичь едва ли не большего, чем всем прочим однокурсникам, вместе взятым. Цезарь организовал и возглавил свою частную клинику, где лечили психотерапией и психоанализом, гештальттерапией, психодрамой, йогой и еще бог знает чем, но непременно модным. Среди Борькиных клиентов состояли сплошь миллионеры, их жены, любовницы и собачки.

Борджиа вел свою передачу на телевидении; кроме клиники, он также имел обширнейшую приватную клиентуру из депутатов, министров, звезд кино и телевидения (словом, тех, кто при слове «клиника» начинает нервно вздрагивать и озираться)… Следствием карьерных успехов Цезаря стал загородный особняк в три этажа, яхта на соседнем водохранилище и жена-актриса.

Новогодье вылилось в смотр достижений борджиевского хозяйства. «Здесь у меня музыкальная комната… Аппаратура „хай-энд“… „Вай-фай“ система действует по всему дому, можно подключиться к Интернету по выделенной высокоскоростной линии хоть из туалета… Здесь, под картиной, — сейф, где я храню личное оружие, охотничье и для самообороны… Хотите посмотреть? Нет?… Ну, тогда пойдемте дальше… Видите, тут тренажерный зал… А здесь бани — не одна баня, а именно бани, потому что в арсенале имеются русская, финская, турецкая и даже японская… А теперь пойдемте в бассейн…»

Ужин, поданный на тарелках от Версаче, вкушали позолоченными приборами (о чем Цезарь Борджиа не преминул оповестить собравшихся). Люстра из венецианского стекла была выбрана на острове Мурано — самолично супругой Ангелиной, куда она специально для того летала. Портьеры сшиты по эскизам Готье.

Об этом сообщила собравшимся Ангелина Цесарская (она же Геля). Геля щеголяла в излишнем, на вкус Тани, количестве бриллиантов, дерзко мешая «Картье», «Шопар» и «Ролекс». Из того, что ее лицо показалось знакомым, Татьяна (вообще-то, редко включавшая телевизор) заключила, что борджиевская жена — актриса все-таки известная.

Несмотря на изысканные яства — суп в кастрюльке, натурально, прибыл из Парижа, а возраст коньяков превышал как минимум четверть века — вечеринка получилась скучноватой. Борджиа хвастался, Танин кавалер Карпытин с важным видом изрекал прописные истины, да и прочие гости веселья не добавляли.

Тем паче, что прочих было раз-два и обчелся. Присутствовал еще некто Гриша Семужкин — Борджиа уверял, что тот учился на психфаке вместе с ними, но Таня, хоть убей, никак не могла его вспомнить. Семужкина сопровождала столь же блеклая жена по имени Ирина. Нынче чета Семужкиных трудилась вместе с Борджиа: он — его верным замом, а она — главным бухгалтером клиники. Невзирая на неофициальность обстановки, парочка коллег по работе проявляла к хозяину плохо скрываемое раболепие. Они наперебой провозглашали тосты в честь мудрейшего и очаровательного Цесарского. Сначала Борджиа таял от удовольствия, а потом ему даже неудобно, кажется, стало перед Татьяной, и он постарался заткнуть фонтан льстивого красноречия.

Прислуживала за столом одна только тетя Вера, приезжая с Украины. Борджиа не преминул с извиняющимися нотками заметить, что Вера вообще-то не кухарка, а уборщица, но он — вот демократ! — отпустил в честь Нового года всех прочих слуг.

Вечер совсем бы угас, если бы в пятом часу утра хозяин не предложил поиграть в «мафию». Когда-то, лет десять назад, «мафией» они обычно завершали полуголодные студенческие вечеринки. Ох, какие страсти тогда кипели! Сколько шума было и хохоту!.. Правила игры все сотрапезники знали. Пригласили — чтоб было интересней, а также из присущего Борджиа демократизма — поиграть и тетю Веру.

Хозяин раздал карты — каждому по одной. Тане досталась червовая семерка. Значит, в предстоящей партии она — никто: статист, простой человек, «честная шестерка». Девушка попыталась по выражениям лиц понять, кому пришли тузы черной масти — и, стало быть, досталась роль мафии. И кому выпал червовый король — тот становился главным борцом за справедливость, «комиссаром Катаньи». Однако лица игроков остались непроницаемыми: шутка ли, компания за столом собралась серьезная. Борька и Гриша Семужкин — выпускники психфака. Плюс жена Семужкина — бухгалтер, а Геля — актриса… Вся эта публика хотя бы в силу профессии лицом умеет владеть. Их так просто не расколешь. Да и прислугу тетю Веру, похоже, голыми руками не возьмешь: она сидит важная, словно изваяние.

После первого круга обсуждения определили жертву. Таня плела интриги, проявила красноречие и добилась, чтобы ею стал хозяин. Никакой задней мысли в том, чтобы «убить» Цесарского, у Садовниковой не было, да и уверенности никакой, что тому выпал туз черной масти. Просто надо же с кого-то начинать… Вот она и решила грохнуть его, чтоб не слишком задавался.

Оправдывался, что он не «мафия», Борджиа вяло. Довольно быстро сдался и открыл свою карту. Оказалось, они не угадали — у него была семерка червей. Как и Тане, ему выпала роль статиста.

Итак, в игре оставалось теперь шесть человек: кроме Татьяны, чета Семужкиных, Денис, актриса Цесарская и тетя Вера. И двое из них были «мафиози», а один — блистательный «комиссар». Что ж, будет интересно определить, кто есть кто… Садовникова предвкушала игру — хоть что-то будет яркое на тоскливом вечере…

Теперь роль ведущего перешла к хозяину.

— Наступила ночь… — хорошо поставленным голосом провещал Борджиа. — Все закрыли глаза!.. Двое из вас, кто представляет мафию, не открывая глаз, прицеливаются в свою жертву и… стреляют!..

И тут…

Тут произошло нечто потрясающее.

В комнате прогремел настоящий выстрел!

А едва успело стихнуть от него эхо, отразившееся от высоких стен особняка, — раздался шум падения тела!

Таня в ужасе распахнула глаза.

Прямо перед ней, на столе, валялся настоящий пистолет. Ощутимо пахло порохом.

А на полу, опрокинув стул, навзничь лежал хозяин дома — Борька Борджиа. На его груди расплывалось красное пятно…

Геля, жена, вскочила с места и в ужасе завопила.

Лица обоих Семужкиных покрыла смертельная бледность.

Танин кавалер Карпытин выпучил глаза в безмолвном удивлении. Прислуга Вера, не отрываясь, с исказившимся лицом, смотрела на труп.

Геля бросилась к мужу. «Боря! Боренька!» — прокричала она, падая на колени. Затем стала искать пульс у него на шее, прильнула ухом ко рту, прислушиваясь к дыханию. Все гости сгрудились вокруг несчастного. От неожиданности и ужаса никто не мог вымолвить и слова. Наконец Геля поднялась и глухо пробормотала: «Он мертв!»

Карпытин воскликнул:

— Надо вызвать милицию, «Скорую»!

Как и все прочие его реплики, этот возглас оказался не чем иным, как трюизмом.

— Зачем милицию… — с безнадежным испугом вдруг прошептала тетя Вера.

Однако Геля не дала ей закончить. Она вдруг, словно бешеная тигрица, бросилась на Семужкина.

— Это ты! — завопила она. — Это ты, я знаю! Ты убил его!

Семужкин отшатнулся, однако актриса по-мужицки схватила его за лацканы пиджака и принялась трясти, крича:

— Ты! Ты его убил! Ты!

Тот не отвечал, и голова его подрагивала от гневных толчков Цесарской. А она продолжала, распаляясь:

— Ты завидовал ему! Ты всю жизнь старался превзойти его и не мог! Кишка тонка! Ты, ты ненавидел его!..

Несчастный Семужкин даже не пытался защититься, лишь бормотал:

— Гелечка, ну что ты!.. Что ты такое говоришь!..

А она орала:

— Да! Да! Тебе надоело вечно быть вторым! Это — ты! Ты всю жизнь мечтал, что приберешь к рукам Борину клинику! Убийца!..

Тут на защиту несчастного мужа бросилась его дотоле безответная жена — Ирина. С непонятно откуда взявшейся силой она прямо-таки отшвырнула Гелю от супруга.

— А ну молчать! — прикрикнула Семужкина на актрису. — Хватит сцен! Молчи лучше, Гелька!

Актриса воззрилась на Семужкину со смесью гнева и изумления.

— Ты — мне?! Ты говоришь это — мне?!

— Да, тебе! Все знают, что ты ненавидела своего мужа!..

Актриса прошипела:

— «Все»? Кто это «все»?!

Но Семужкина не ответила на прямой вопрос и продолжала бросать в лицо Ангелине гневные обвинения:

— Ты любила не Борю, а его деньги! Ты хотела его смерти, чтобы все досталось тебе!.. Все — и дом, и клиника!.. Ты давно мечтала убить его!

Геля пришла в себя и с исказившимся лицом проговорила:

— Да?! Уж не сваливаешь ли ты, Ирочка, с больной головы на здоровую?!

— О чем ты?!

В глазах бухгалтерши полыхнул тщательно скрываемый ужас. А актриса продолжала:

— А я о том, что это ты, Семужкина, могла убить моего мужа! Думаешь, он мне не успел рассказать? А он — успел! И о тайном аудите, который он заказал. И о том, что открыла проверка: какие суммы ты проносишь мимо кассы и кладешь себе в карман! Ты воровка! Ты регулярно обкрадывала нас с Боренькой!..

— Ты…

Семужкина аж задохнулась. Кровь прилила к ее в лицу.

И тут раздался здравый голос — он принадлежал, естественно, Денису Карпытину.

— Постойте, господа. К чему эти доморощенные разборки? Давайте успокоимся и наконец позвоним в милицию. Она во всем разберется.

Супруга Борджиа словно ждала этой реплики. Она, войдя в раж, перекинулась на дотоле молчаливого Карпытина:

— А ты вообще молчи!.. Я-то знаю историю твоего знакомства с Борисом. Вы не простые друзья-приятели. Ты здесь потому, что Боренька тебя лечил. И если б не лечил, ты б уже давно не здесь сидел, в обществе приличных людей, а где-нибудь в Кащенко! Ты что, не понял? Ты ведь тоже под подозрением! Сколько было в истории медицины случаев, что пациенты убивали своего психиатра?! Что щелкнуло сегодня у тебя в голове? А?! Не повторил ли и ты их подвиг?!

Карпытин залился густой краской.

«Ну и ну, — подумала Таня, — хорошенького же кавалера хотел подсунуть мне Борджиа! То-то я чувствовала, что с великолепным Карпытиным что-то не так…»

— По-моему, ты забыла, — через силу усмехнулся смертельно бледный Семужкин, обращаясь к вдове, — для полного комплекта обвинить тетю Веру, а также Татьяну.

Жена Борджиа обвела обеих женщин безумным взглядом.

— Мысль хорошая! Они ведь тоже могли.

Неразделенная любовь, ревность ко мне, зависть… Да у них у обеих тоже, если разобраться, полным-полно мотивов!

— С меня хватит! — решительно отмахнулась от вздорного обвинения Татьяна. — Я звоню в милицию.

Она взяла трубку стационарного телефона. Гудка не было.

Таня несколько раз нажала на рычаг. Бесполезно.

Тогда она вытащила из сумочки мобильный. На дисплее значилось: «Нет доступной сети».

— Кто даст мне свой сотовый?! — нахмурилась Садовникова.

Семужкин покорно полез в карман. Его брови поползли вверх.

— Хм, и у меня тоже нету Сети…

— И у меня… — пробормотал Карпытин, вглядываясь в свой мобильник. Таня обвела гостей оценивающим взором. Все растерянно молчали. Садовникова вдруг почувствовала себя хозяйкой положения.

— В таком случае, — потребовала Татьяна, — скажите, кому принадлежит пистолет?

— Это оружие моего мужа, — пробормотала вдова.

— Где оно хранилось? — повелительно спросила Таня.

— У него в сейфе на втором этаже, в спальне.

— Где хранились ключи от сейфа?

— Не было никаких ключей! Он открывается кодовым замком.

— Кто знал код?

— Никто, — сказала жена Борджиа. — Только сам Боря…

Татьяна перевела требовательный взгляд на прислугу.

— Я тоже не знала кода! — затрясла головой тетя Вера.

— Ну что ж, — проговорила Таня и подошла ближе к трупу, — тогда мне, кажется, все ясно…

…— Приемлемо, — пыхнул своей сигарой Валерий Петрович.

Таня примчалась к полковнику резерва ФСБ Ходасевичу первого января с самого утра, не успев даже как следует выспаться. Все равно она запланировала в этот день подарить отчиму подарок — замечательный хьюмидор (сигарный ящик), наполненный настоящими «гаванами». А теперь появился еще один повод — рассказать о своем новом приключении. Однако при этом она не помощи у Валерия Петровича собиралась — как у них повелось — попросить, а, напротив, поведать о проведенном расследовании. Первом, прошу заметить, полностью самостоятельном — и увенчавшимся абсолютным успехом.

— Могу восстановить ход своих тогдашних мыслей над телом убитого Борьки, — рассказывала Таня. — Сначала я подумала: кто согласно правилам игры должен во время выстрела «мафии» сидеть с открытыми глазами? И обязан все видеть? Ответ: ведущий. То есть в данном случае сам Цесарский. В этот момент у меня первые подозрения… Значит, подумала я, он все видел. И как убийца достал пистолет, и как целился в него, как стрелял… И он даже не вскрикнул? Не проронил вообще ни единого слова?…

— Весьма логично, — пробормотал полковник.

А воодушевленная его скупой похвалой Таня продолжала:

— Потом второе — его жена, Геля, конечно, хорошая актриса, но с обвинениями в адрес всех и вся, причем непосредственно над трупом мужа, она, кажется, малость переигрывала… Насколько я разбираюсь в психологии, человек в ситуации личной катастрофы прежде всего испытывает шок. Потом приходит боль, а гнев и злоба — на убийц или на судьбу — уже гораздо позже. А в данном случае все произошло наоборот и оттого выглядело несколько искусственным…

— Что ж, — промолвил благодушный отчим, — в наблюдательности и знании психологии тебе, Танюшка, не откажешь.

— Мерси… Нечасто ты, Валерочка, говоришь мне комплименты… Надеюсь, они мной заслужены… Потом я подумала про пистолет. Домашние — то есть и Геля, и тетя Вера — сказали мне, что он хранился в сейфе Цесарского, и никто, кроме него, не знал кода… Еще одна улика против Борьки…

— Так, так… — подбодрил падчерицу полковник.

— А потом — телефоны. Ну, перерезать телефонный провод у стационарного аппарата мог кто угодно… А вот почему не работали все без исключения сотовые? Почему они независимо от оператора вдруг выпали после убийства из зоны действия Сети? Все это неспроста, решила я. И поставить «глушилку», выводящую из строя все мобильники, находящиеся в доме, мог только хозяин…

— Или его жена, — заметил Ходасевич.

— Да, но в чем смысл подобной операции? Не иначе: как можно дольше скрывать происходящее… А зачем? — спросила я себя…

— Да ты прямо сложившийся сыщик, — с долей иронии (впрочем, совсем необидной) проговорил Валерий Петрович. — Хочешь, я тебя порекомендую в помощницы Паше Синичкину?

Татьяна отрезала:

— Нет, спасибо, Валерочка, у меня есть собственная хорошая работа. И высокооплачиваемая. А преступлениями мы с тобой лучше займемся в свободное от основной службы время… Ты еще не устал от моего рассказа?

— Нет-нет, все очень поучительно.

— Так вот, главное: я вспомнила, как ты учил меня — искать, не кому выгодно (а о том, кому выгодна смерть Цезаря Борджиа, женщины, в основном Геля, наговорили с три короба), а кто мог это сделать. И по всему выходило, что убить Цесарского мог только сам Цесарский… У него были открыты глаза в момент выстрела, он знал код сейфа, где хранилось оружие, он мог отключить стационарный телефон и поставить «глушилку» для мобильников… И тогда я подошла к «трупу» и… И как двину его ногой!..

Полковник усмехнулся:

— А если б то было самоубийство?

— Ну, во-первых, для начала я все-таки наклонилась и попробовала на вкус «кровь» на его рубашке. То был совершенно явный кетчуп!.. Не мог такой человек, как Борька, покончить жизнь самоубийством. Да еще в тот момент, когда он на самой вершине. Когда у него и дом полная чаша, и своя клиника, и жена-красавица. Только что он хвастал передо мной своими успехами, перья распушал! И вдруг — суицид?… Никогда не поверю!..

— И ты решила, что все случившееся — инсценировка?

— Ну конечно! Не случайно жена Цесарского — актриса, а сам он — психолог, руководитель клиники. Каждый настоящий психолог — сам себе режиссер. У психологов ведь даже отдельное направление есть — «психодрама» называется, когда с клиентами-пациентами разные сценки разыгрывают… К тому же Цесарский в работе всевозможные йоговские практики пользовал… Поэтому ему мертвым прикинуться, дыхание застопорить — как нечего делать!..

— Зачем же он перед вами-то такое представление устроил? Он-то как свой поступок объяснил?

— Лучше бы ты спросил, как он взвыл, когда я его ногой по ребрам звезданула!

— Ничего не сломала уважаемому профессору?

— Нет, но заорал он, как поросенок. А тут и супруга его не выдержала, начала колоться, хохотать как безумная…

Таня улыбнулась, вспоминая картину, коей закончилась новогодняя ночь. Валерий Петрович тоже улыбнулся.

— А объяснил он свою выходку, — сказала Таня, — следующим образом. «Я, — говорит, — пародировала она внушительный говор психолога, — увидел, что вы заскучали, и мы с Гелей сговорились вас разыграть, повеселить. Это просто шутка…» Но, я думаю, тут дело в другом. Цесарский привык манипулировать и управлять людьми. Это у него такая профессиональная деформация. К тому же ему хотелось, чтобы каждый из нас проявил свою суть. Ему своя собственная «смерть» понадобилась, чтобы посмотреть: как Ирина Семужкина станет реагировать на обвинения в воровстве; как ее муж будет оправдываться, что не желал смерти своему патрону; как прислуга тетя Вера, нелегальная мигрантка с Украины, милиции испугается… Хотелось ему, наверное, посмотреть и на меня: как я, человек для него практически новый, поведу себя в экстремальной обстановке…

— Ну и как, — улыбнулся Ходасевич, — проверил он тебя?

— Да уж!.. «Тебе, Татьяна, — сказал Борджиа, — я за самообладание и логику готов поставить высший балл. Хочешь, — говорит, — приходи ко мне в клинику работать, дам тебе отдельное направление и сто пятьдесят тысяч зарплаты…»

— Ну а ты?

— Да нет, ну что ты, Валерочка! Конечно, я отказалась. Не дай бог, мне связываться с таким шарлатаном и скоморохом!..

— Ну и правильно, — сказал отчим, откладывая сигару в пепельницу. — Ты у меня, Татьяна, мудра не по годам… Пошли на кухню, я специально для тебя приготовил праздничный обед… Индейка в апельсиновом соусе, жареные бананы… И играть мы с тобой ни во что не будем… Просто станем разговаривать и вкушать прекрасные яства…

Сердцем на восток

Алексей Данилов, художник двадцати двух лет от роду, подъехал к клубу на собственном «Фольксвагене»-«жуке». И автомобиль, примерно вдвое старше Алексея, и сам художник являли собой самое живописное зрелище.

Машина была расписана всеми цветами радуги, так что напоминала клубок перьев жар-птицы. Прежний хозяин уверял, что некогда на автомобиле ездил Джордж Харрисон. Врал, конечно. Но от этого Данилов любил и холил своего «жучка» не меньше.

Художник захлопнул дверцу автомобиля. Сам он выглядел сегодня вечером даже более прикольно, чем «жучок». Нынче Данилов щеголял в серебристом плаще с красным подбоем и в серебристого же цвета штанах. На голове его красовалась маска из папье-маше: точь-в-точь добрый инопланетянин, как их представляют создатели голливудских фильмов, — большие глаза, высокий зеленый лоб, милая улыбка. Маска была выполнена с большим искусством (над ее созданием художник проработал весь прошлый уик-энд), так что случайный наблюдатель, увидевший Данилова, непременно бы воскликнул: «Вот он! Вот он, настоящий, подлинный инопланетный гость! Где же агенты Малдер и Скалли? Где Академия наук?!»

В отличие от «жучка», который носил свое радужное оперение постоянно, Данилов надел маску, равно как и плащ с серебристыми штанами, сегодня первый (и, наверное, последний) раз в жизни. В будни ему приходилось одеваться в водолазки и строгие брюки. Заокеанские хозяева его дизайнерской фирмы ни за что не позволили бы своим сотрудникам посещать присутствие в серебристых плащах с красным подбоем — даже таким талантливым и высокооплачиваемым, как Данилов. Спасибо хоть галстуки не заставляли носить.

Сегодня, субботним вечером, художник вырядился в инопланетянина на карнавал по случаю Хеллоуина. На балу обещали конкурс костюмов, и Данилов заранее предвкушал, как трехлитровая бутыль мартини, что сулили в качестве первого приза, оттягивает ему руку.

В самом радужном настроении Данилов поспешил к клубу. Осенняя прохладная ночь охватила его. Водители-«бомбилы», коротавшие досуг у своих тачек в ожидании клиентов, с изумлением воззрились на него. При виде инопланетянина они, казалось, потеряли дар речи.

— Эй, парень, да на тебе лица нет! — наконец весело выкрикнул один из шоферюг.

— Может, тебе похмелиться надо? — участливо спросил другой.

И все весело заржали.

— Н-га пуэн-га бенго гело пуэн-го, — гортанно проговорил Алексей на разработанном им инопланетном наречии, что, разумеется, означало: «Приветствую вас, жители планеты Земля!»

— Вась, кажись, он тебя обложил, — весело предположил один из водителей, и они снова расхохотались.

Художник сделал группе «бомбил» непонимающе-приветственный жест и поспешил ко входу.

У входа его уже ждал друг-«пират». Дима нацепил черную повязку на глаз, голову укутал красной банданой, мощный торс прикрыл тельняшкой. На плече его сидел попугай — не настоящий, разумеется, а плюшевый, из отдела мягкой игрушки. Натуральная шкиперская бородка удачно дополняла пиратский костюм.

— Н-га пуэн-га, Д’ъима! — приветствовал компаньона Данилов.

«Пират» внимательно рассмотрел его одеяние и с оттенком зависти проговорил:

— А ты хорош, сто якорей мне в глотку!

Вместе они вошли в клуб. С гостей в карнавальных костюмах входной платы не брали, и, несмотря на то, что друзья не испытывали по жизни особых материальных затруднений, эта халява их порадовала. Вместе они поднялись по крутой лесенке в зал. Данилов расправил волосы рукой.

В зале уже изо всей мочи грохотала музыка. Она звучала так громко, что пол вибрировал под ногами. Казалось, будто полутемные стены то расширяются, то сужаются в такт с биениями басовых звуков. Публики имелось изрядно. Большинство танцевало. Кое-кто сидел в полутьме за столиками. Данилов с удовольствием заметил, что не одна пара девичьих глаз обратила на него свое внимание, достаточно благосклонное.

Метрдотель проводил их к заказанному столику. Уселись. Данилов бегло осмотрел толпу. Масок имелось больше, чем он ожидал, но никакая не шла в сравнение с его. Все те же черти, змеи, Дракулы, Фредди Крюгеры, цыганки, Зорро, негритянки и Кармен.

К их столику подошла официантка. Перекрикивая музыку, в самое ее ушко друзья сделали заказ. «Пират» попросил джин с тоником, Данилов — воды со льдом. Данилов принципиально не принимал ничего искусственно взбадривающего. Никаких сигарет, травы, таблеток, марок. Может, только пару легких коктейлей за вечер. Организм должен уметь веселиться и расслабляться самостоятельно. Для этого есть музыка, движение и девушки.

Да, девушки… В глобальном смысле план сегодняшнего вечера был очевиден. «Пират» с «инопланетянином» его даже не обсуждали. Итак: сперва они расслабляются и танцуют, подыскивая и проверяя — на глаз, на запах, а если получится, на ощупь и на вкус — кандидаток. Потом пикируют на отобранных. Охмуряют. Остаток ночи проводят в квартире Данилова — по счастью, двухкомнатной.

Данилов даже представить себе не мог, каким драматическим исключением из обыденного времяпрепровождения окажется его сегодняшняя ночь.

…Ее он приметил почти сразу. Она была в костюме восточной женщины, дщери гарема. Однако одеяние являло собой компромисс между суровыми нравами Востока и свободой европейского найт-клуба. Животик открыт, словно у турецкой танцовщицы. Руки оголены, ноги соблазнительно скрыты под легкими полупрозрачными шальварами. На оголенных запястьях и лодыжках — браслеты. Лицо задрапировано паранджой. Оставлена только щелка для глаз. Глаза, насколько можно заметить, лукавые, смешливые, черные. Движения рук в танце неповторимо плавны и изящны.

Возле нее на танцполе уже увивались двое каких-то хлыщей. Данилов, верный своему принципу: если действовать, то действовать не медля и не раздумывая, — единым духом допил ледяную воду и устремился по танцполу, рассекая танцующих, к восточной незнакомке. Как раз окончилась одна мелодия, двое хлыщей взяли тайм-аут, и Данилов оказался лицом к лицу с девушкой.

Глаза ее встретили его благосклонно. Загремела музыка — сто сорок ударов в минуту. Данилов сделал несколько па, не отрываясь глядя девушке в глаза. Она не отвела взгляда, ответила ему двумя движениями, полными изящества.

Все громче музыка, все яростней ритм… Они ничего не говорят друг другу — да и мудрено услышать хоть слово в этаком грохоте. Они танцуют друг против друга. Движения незнакомки, как и положено, быстры, однако странным образом исполнены восточной неги. Данилов тоже танцор не промах. Он импровизирует нечто инопланетное. Двигаясь перед девушкой, Алексей по-прежнему не отрываясь смотрит ей в глаза. Незнакомка столь же пристально и даже, как кажется художнику, призывно глядит на него своими лучащимися глазами в щелочку паранджи. Их взгляды похожи на детскую гляделку, на скрещивающиеся клинки, на поединок лазеров. В них больше эротики, чем в ином объятии.

В таком же положении, один напротив другого, они импровизируют еще один танец. Данилову жарко под его маской. От пота солоны губы. Взгляд девушки, и движения, и завораживающий ритм — все это действует на него гипнотически: на секунду ему кажется, что он впадает в транс. Только глаза напротив, мельканье обнаженных рук, всполохи огней, ритм, сдавливающий уши… Мерно подпрыгивающая толпа… Трое-четверо заводил-танцоров на сцене… Данилов видит это как в полусне…

Музыка наконец стихает, но диск-жокей тут же ставит новую мелодию. Данилов по первым же аккордам слышит, что это старинная и прекрасная «Hotel „California“», и он делает шаг к восточной незнакомке, нагибает в легком поклоне голову, приглашая ее на медленный танец. Она кладет ему руки на плечи. Они оказываются удивительно близко — ближе, чем можно было представить еще минуту назад. Даже странно в первый момент, что он уже не видит ее глаз. Его ладонь ложится ей на спину. Спина ее влажна от пота, и это возбуждающе, трогательно и щемяще.

Теперь они столь близки, что могут поговорить в грохоте музыки. Данилов знает, как многое зависит от первой фразы, поэтому он тщательно обдумывает ее. Произносит так близко, что его губы почти касаются ее ушка: «Я с планеты Б’Гхор. Мы там размножаемся почкованием». Она искренне смеется и утыкается в его плечо. Он, кажется, оправдал ее ожидания.

Данилов ведет партнершу. Она доверчиво-послушна его рукам. Из-за ее плеча он мельком оглядывает зал. Друг-«пират», кажется, тоже не промахнулся: он танцует с дивчиной в украинском национальном костюме, с лентами в волосах. Ее необъятный бюст горячо вздымается у самой пиратовой бороды. Заметив взгляд Данилова, «пират» за ее спиной поднимает вверх палец: все, мол, пучком, идет по плану. Данилов прикрывает глаза. Сейчас, рядом с незнакомкой, этот жест «пирата» представляется ему чересчур циничным.

— Но знаете ли вы, — продолжает Данилов, развивая свой успех, над ушком незнакомки, — что на нашей планете Б’Гхор умеют любить. В сердцах каждого бгхорянина живет легенда о прекрасной девушке с далекой Голубой планеты. Она прячет свое лицо под вуалью…

Девушка смеется, отклоняя голову от его шепота. В зале совсем притушили свет, а щемящая, волнующая мелодия все длится, длится…

«Боже, что за чушь я несу», — думает Данилов и продолжает говорить и говорить прямо в ее маленькое розовое ушко:

— … И каждый, каждый взрослый бхгорянин мечтает достичь Голубой планеты и оказаться в ее объятиях. И тогда он может произнести Самые Главные Слова, и это будет означать для него наступление Великого Блаженства…

Она уже не смеется, но улыбается, он чувствует это. От нее веет незнакомыми восточными, но легкими духами. Данилов бережно сжимает ее талию, и ему кажется, что он никогда еще не дотрагивался до талии, более нежной и сладострастной. В зале совсем гасят свет, и они оказываются в полной темноте. Песня уже подходит к концу.

— Что же это за слова? — впервые слышит Данилов åå голос — он оказывается кокетливым и серебристым, и вопрос звучит в самый подходящий момент.

— О, эти слова, — отвечает Данилов, его губы касаются ее ушка, — звучат как «Н’га нъюну нъю!», что по-бгхорянски означает: «Я люблю тебя!»

Музыка кончается, над залом зависает странно звучащая, ослепляющая и оглушающая тишина. Он по-прежнему держит ее в своих объятиях. Она чуть отступает, высвобождаясь. И тут происходит неожиданное. В полной темноте — он чувствует происходящее по легчайшему дуновению от ее движений — она откидывает свою паранджу и целует его в губы. Он отвечает ей. Она вырывается и ускользает.

Данилов стоит оглушенный. В его жизни бывали разные поцелуи. Страстные, фальшивые, холодные, завлекающие, мелкие, старательные, ученические, упрямые, уступающие, съедающие, по-матерински нежные… Но такого еще не было ни разу. Это был поцелуй человека, понимающего и принимающего тебя. Всего, без остатка. И если получасом раньше, когда Данилов подходил к девушке, он чувствовал себя, словно охотник, вскидывающий ружье, а еще через пятнадцать минут, глядя в глаза незнакомки, подозревал, что влюбляется, то теперь он, кажется, впервые в жизни понимает, что он… что он ее… что он ее в самом деле… в самом деле любит…

И тут на сцене вдруг что-то магниево блеснуло, ослепительно грохнуло. Зажегся ярчайший, нестерпимый свет. Данилов невольно зажмурил глаза. Где-то в вышине раздался усиленный репродуктором бой часов. Бум! бум! бум!.. Пробило двенадцать ударов. Данилов проморгался. Девушки рядом с ним не было. Толпа танцующих стояла неподвижно, глядя на блистающую сцену. Данилов беспомощно озирался. Незнакомки не видно. А на залитую светом сцену выбежал вертлявый, узкоплечий хлыщик. Схватил микрофон.

— Добрый вам вечер, добрейший вечерок, милостивые государи и государыни, — скороговоркой проговорил конферансье, — бон суар, дорогие товарки и товарищи, дамы и господа, ледис энд джентльменс!

Приветствуя сам себя, конферансье вскинул руку. В зале раздалось несколько жидких хлопков. Данилов продолжал оглядывать зал. «Пират», глядящий на сцену уже в обнимку с «хохлушкой», сделал ему приветственный жест. Данилов не ответил.

Незнакомки нигде не было видно.

— Сейчас мы приступаем, — развратным голоском продолжил конферансье, — к самой волнительной, кульминационной ноте вечера. Наши условные часы пробили условную полночь — и что это означает? А это, господа и товарищи, означает, что пора сорвать все и всяческие маски и обнажить друг перед другом свою сущность!.. Хорошо сказал, да? — спросил у зала ведущий, напрашиваясь на овацию (редкий аплодисман был ему ответом). Ничуть не смущаясь, хлыщ продолжил: — Наше высокоуважаемое жюри, в составе которого Валентин Юдашкин, Юбер Живанши, Ив Сен-Лоран и Коко Шанель… (многозначительная пауза)… не присутствовали! Тем не менее наше многомудрое жюри подвело итоги творческого состязания среди вас, мои дорогие друзья!.. Итак! Третье место и ма-аленькую бутыль шампанского от клуба и от наших дорогих спонсоров получает… получает Пират! Прошу на сцену!

Пират — Дима оставил свою «хохлушку» и стал пробираться к сцене. Более-менее горячие хлопки приветствовали его. Данилов перестал озираться. «Ну, мало ли куда она делась, — успокоенно подумал он. — Придет». Он не верил, что его внезапная любовь может вот так исчезнуть, оставив его посреди зала с горящим поцелуем на губах.

— Второе место и бутыль ша-ампанского побольше, — продолжал нести чушь конферансье, — получает… получает… вот уже сейчас получит… Инопланетянин!

Взоры обратились к Данилову. Раздались хлопки. Он прошел сквозь любопытную толпу к сцене.

Конферансье одарил его влажным рукопожатием и литровой бутылкой мартини. Данилов сорвал с себя маску. Ему похлопали. Со сцены он оглядел весь зал, все столики. Åå по-прежнему нигде не было.

— И, наконец, пер-р-рвое место! — продолжил за его спиной вертлявый хлыщ (Данилов возвращался со сцены, сжимая никому не нужную бутыль). — Его получает Дитя Востока, Дочь гарема!..

Раздались аплодисменты. К сцене никто не шел. Народ принялся оглядываться. Нет, никто не пробирался на подиум.

— Где Дочь Востока, Дитя гарема? — призывно спросил конферансье. Ни малейшего шевеления в зале. — Эй, Гюльчатай!.. Зухра, Лейла! — в третий раз позвал вертлявый со сцены.

— А Саид не нужен? — выкрикнул кто-то из толпы. В окружении шутника засмеялись.

Незнакомка не находилась.

— Ну что же, дамы и господа, милостивые государи и государыни, наверное, наша гостья с Востока отошла, чтобы поправить… поправить свою паранджу. Она непременно вернется, и мы обяз-зательно вручим ей эту чудесную трехлитровую бутыль от нашего сегодняшнего спонсора! Да-да, будем уверены, что Гюльчатай еще откроет свое личико!.. А сейчас — сейчас перед вами выступает группа «Ногу свело»!!! — Толпа взвыла. — И я передаю свой микрофон лидеру группы Максиму Покр-р-ровскому!

«Вау!» — взревела толпа. Девушки запрыгали и захлопали.

Данилов вернулся к своему столику.

Дима-«пират», без банданы, попугая и наглазной повязки, сидел уже рядом с «хохлушкой». Его призовое шампанское было откупорено. Данилов со вздохом поставил на столик свой подарок.

— Познакомься! — прокричал приятель, пытаясь перекрыть первые аккорды группы. — Это Оксана!

«Хохлушка» протянула Данилову ладонь лодочкой.

— А где твоя? — бесцеремонно прокричал «пират», Данилов пожал плечами.

— Мальчики, танцевать! — капризно проговорила Оксана, встала и потянула Диму за руку. Тот покорно пошел. Данилов остался сидеть.

Прошло еще десять минут. Пятнадцать… Полчаса… Незнакомка не появлялась. И вдруг Данилов с внезапной отчетливостью понял, что она не придет. И когда он подумал об этом, полутемный зал показался ему еще темнее. Стены будто приблизились, потолок начал опускаться прямо на него. Данилов вскочил и бросился вон.

Толпа бесновалась и подпрыгивала, вздымая вверх руки. «Рамам-ба хара мам-бу-ру!» — хрипел со сцены Покровский. Зал хором подпевал. Одна из танцорш, словно в экстазе, трясла головой.

Данилов осмотрел все закутки клуба. За барной стойкой сидели совсем чужие люди. В единственном туалете, одновременно и мужском и женском, никого не было. «Да что я творю?» — с досадой подумал Данилов. Но он все-таки сбежал по ступенькам вниз. У раздевалки тусовались посторонние личности. Юный гардеробщик читал Гессе.

— Скажи, — нетерпеливо постучал по стойке Данилов. Юноша поднял от книги затуманенный взор. — Тут не одевалась такая девушка — восточная, в шальварах и парандже? — Сердце его замерло в ожидании ответа.

— Одевалась, — равнодушно кивнул гардеробщик.

— Давно?!

— Да с полчаса назад.

Данилов бросился к шкафоподобным охранникам у входа. Задал тот же вопрос. Затаив дыхание, ждал ответа, уже зная его.

— Ушла, — безразлично подтвердил охранник.

— Куда? С кем?

— Ну, это уж я не знаю, — насмешливо бросил шкафообразный.

«Может, она ждет меня на улице?» — мелькнула у Данилова безумная мысль. Он выскочил наружу. Конечно, ее там не было. Холодная, пустынная ночь, люминесцентные огни — и больше никого.

— Боже! Черт! Фак! Шит! Гадство! — проорал Данилов и, словно обиженный маленький мальчик, затопал ногами.

Возвращаться в клуб казалось немыслимым. Ночь, танцы, карнавал, суббота — все это потеряло для него всяческое значение. Он пнул банку из-под спрайта — ее звук далеко разнесся по спящей Москве — и направился к своему автомобилю. Уже заведя мотор, он вспомнил, что забыл на столике свою призовую бутылку шампанского. «Ну и бог с ней! — злобно подумал Данилов, выруливая от тротуара. — Пусть Пират пьет!»

… Как ни странно, белый свет следующего дня вовсе не успокоил Данилова. То, что случилось вчера, не представлялось ему ничего не значащей тенью, как он втайне надеялся и как вспоминаются иногда ночные приключения. Он по-прежнему словно чувствовал в руках талию незнакомки. Ее грациозные движения плыли перед его глазами. Его губы ощущали ее поцелуй, казалось, еще ярче и мучительней, чем ночью.

Новая мысль пришла Данилову в голову. Не успев толком выпить кофе, он бросился из своей холостяцки запущенной квартирки обратно в клуб.

Днем в воскресенье заведение выглядело более чем пустынным. Охрана равнодушна, гардероб закрыт, бармен принимает товар, давешний конферансье за столиком в углу хлебает щи. Ко всем живым существам Данилов подступал с вопросами. Что за девушка? Видели ли ее здесь раньше? Не знакомая ли она кого (раз уж получила первый приз)? Может, кто-нибудь хоть что-то знает о ней? И от всех он получал ответы — искренние, он видел это, любовь обострила его зрение и интуицию: никто ничего о ней не знает, никогда нигде раньше не видел.

Данилов остался во мраке клуба на весь день (шло воскресенье). Пил кофе, кока-колу, съел бифштекс, заказал бутылку минеральной… Он наблюдал, как к вечеру клуб оживает, приходят первые посетители, потихоньку разогревают себя и зал диск-жокеи… Ко всем служащим заведения Данилов приставал с расспросами про девушку. Его принимали за сыщика, а скорее за сумасшедшего. Но никто ничего про незнакомку не ведал. Всякий раз, когда в зал входил новый посетитель, сердце у Данилова вздрагивало. И всякий раз то была не она. Бесплодно просидел он в «****» до двух часов ночи и потащился домой, донельзя расстроенный и разбитый. Его уже не радовала ни осенняя прохлада, ни красавец «жучок», ни обычно вдохновляющий его пустынный московский ночной пейзаж…

… Назавтра был рабочий день, и Данилов явился в присутствие на сорок минут позже срока, разбитый и равнодушный ко всему. Вскоре приехали на переговоры заказчики. Данилов потащился в переговорную комнату. Директор всегда просил его присутствовать на обсуждениях. Бывало, что он выдавал шефу кардинальную идею сразу после того, как заказчики уходили. За это его в фирме и ценили. Но нынче был не его день. В ответ на приветствия гостей Данилов не шутил, как всегда, а лишь вяло улыбался. Рецепционистка-секретарша принесла всем кофе. Данилов равнодушно выслушивал требования заказчиков. Те — как желают всегда и все на свете заказчики — хотели, чтобы их буклеты и плакаты, стенды и макеты рекламных объявлений выглядели: а) красивыми, б) стильными, в) не такими, как у других, г) лучше, чем у «Пепси», «Нескафе», «Липтона» и всех других фирм, вместе взятых.

— Ну, такими, — пощелкал в воздухе пальцами заказчик, толстый армянин, — чтоб ты, как их увидел, сразу б захотел купить!.. Можете девок нарисовать, даже голых.

— Как у «Пирелли»? — выскочил директор.

— Не знаю, как там у Пирелли-шмирелли, но таких, чтоб их сразу купить захотелось!

Через два часа бесплодной болтовни и жизнерадостных директорских уверений в том, что они сделают все так хорошо, что просто пальчики оближешь, Данилов наконец-то смог уединиться в своем закутке. Позвонил на ресепшн, заказал себе еще кофе. Рецепционистка-секретарша принесла, игриво улыбнулась художнику, но, не дождавшись даже «спасибо», надула губки и упорхнула к себе.

Перед внутренним взором Данилова парила фигурка незнакомки, двигались ее руки, пылали ее глаза. Губы до сих пор помнили вкус ее поцелуя. Данилов со вздохом включил компьютер. Работать не хотелось. Он достал из стола бумагу, взял карандаш. Посмотрел бессмысленно в окно. Рука его сама стала набрасывать абрис незнакомки. Изгиб ее руки. Она в танце. Крупно: ее глаза.

Зашел Дима-«пират».

— А! — жизнерадостно закричал он, увидев рисунки. — Все бабы, все бабы! А «хохлушка» — прелесть! — «Пират» почмокал. — А куда ты делся? Мне пришлось ее на дачу в Малаховку тащить!.. Что, Гюльчатай свою искал? — Он заржал, кивнув на рисунки. — Ну и как, нашел?

Данилов молча покачал головой. «Пират» снисходительно похлопал его по плечу:

— Давай-давай, тренируйся!

Заглянул в даниловский закут и директор. Кивнув на рисунки, сухо спросил:

— Это что?

— Это?… — Данилов покраснел. — Это эскизы к новому заказу.

— А ну дай глянуть. — Посмотрел, хмыкнул: — А что, может быть, и так… Но лучше давай-ка подумай о моделях. Кого пригласим, как и кто их будет снимать…

Директор ушел, но Данилов задумался совсем не о моделях и не о том, кто их станет фотографировать. «Кто она? И как мне ее искать? — мучительно размышлял Данилов. — Что я о ней знаю?… Разрез глаз?… Изгиб руки? Тембр голоса, сказавшего одну-единственную фразу? Вкус поцелуя — одного-единственного поцелуя?»

… Весь вечер после работы и половину ночи Данилов провел в клубе «****». Это была единственная зацепка, единственная ниточка. «Если она побывала там однажды, — думал он, — то знает сюда дорогу. И, значит, рано или поздно придет».

В тот вечер она не пришла.

А назавтра все повторилось. Он клевал носом на работе, поглощал в бесчисленных количествах кофе, который уставали таскать ему секретарши, через силу пытался работать, а к вечеру опять помчался в клуб.

И опять ее там не было.

Как не было ни послезавтра, ни два дня спустя, затем в клубе был выходной, и Данилов наконец отоспался. Он возлагал особые надежды на уик-энд, но ни в пятницу, ни в субботу, ни в воскресенье ее опять не было.

«Что ж я так тупо ее выслеживаю! — вдруг подумал он, бреясь утром в понедельник. (Зеркало в ванной отражало изможденный лик, горящие глаза, ввалившиеся щеки.) — Я же творческий человек! Отчего бы мне не применить детективные способности? Метод Эркюля Пуаро. Или, допустим, Ломброзо. Или учение доктора Фрейда?… Не знаю, что уж там писал по поводу маскарадов венский ненормальный психоаналитик, но разве в карнавальном костюме не отражается личность хозяина? В том, что именно он хочет скрыть своим костюмом, а что подчеркнуть?… Взять, к примеру, меня. Если вдуматься: почему я переоделся тогда не кем-то другим, а именно инопланетянином?… А?… Да потому, что, буду откровенен перед самим собой, считаю, что я совсем не такой, как прочие люди; я иной, инакий. Иначе мыслящий, иначе чувствующий — совершенно особенный! Вот она — правда. Вот почему ты выбрал именно этот костюм!.. А Дима — отчего он оделся пиратом? Да оттого, что он пиратом себя видит. Именно таким хочет быть: агрессивным, напористым, раз-раз — и взял на абордаж!.. Ну, а тогда зададимся вопросом: почему она избрала для себя паранджу? Зачем играла в восточную женщину?… — Данилов залез в ванну, включил горячую воду. Впервые после встречи в клубе у него забрезжила надежда, и он даже начал вслух декламировать: — „Кто она: царевна? Дочь полей? Княжна?…“ — Врубил ледяную воду, от контраста перехватило дыхание. — Может, — подумал он, когда пустил теплую и пришел в себя, — она восточная женщина? Армянка, азербайджанка, персиянка? Фу, тогда получается все плоско!.. Неинтересно. И у нее совсем иной, не восточный разрез глаз… А может, она своей паранджой хотела подчеркнуть, что она — одна из?… Одна из гарема… Ну, то есть, что она — одна из команды, из коллектива, из большой и дружной семьи… Нет. Насколько я знаю женщин, ни одна никогда не считает себя одной из… Для них хуже нет оскорбления, чем сказать: „Ты похожа на NN“ — пусть эта NN хоть Мэрилин Монро… Тогда почему она выбрала паранджу?… Может, она хотела сказать своим нарядом, что бессловесна и покорна?… Но зачем же она тогда, черт возьми, от меня убежала?!»

Нет, ничего у него не вырисовывалось. Он вышел из ванной и в одном полотенце на бедрах прошелся по квартирке. Ничего не получалось. Ни тупо сидеть в исходной точке — клубе «****», ни придумывать на основании карнавального наряда незнакомки ее психологический портрет… Психологический портрет… Портрет…

И тут его осенило. Ведь он художник — значит, он должен написать ее! Написать!

… Все следующие десять дней Данилов посвятил тому, что работал над портретом незнакомки. Он рисовал ее такой, какой ее помнил. Десять вечеров кряду после службы, а также все выходные он запирался дома, отключал телефон, питался сплошной пиццей — и работал, работал… Впервые за полтора последних года он пользовался не компьютером, а писал на холсте. Набрасывал эскизы… Он изображал ее такой, как запомнил: паранджа, прорезь для глаз, летящий изгиб руки… Наконец на одиннадцатые сутки он добился, чего хотел: девушка на портрете была неотличима от оригинала. Единственное, чего он боялся: что его память приукрасила ее.

Пока он самозабвенно работал, пошли и улеглись снега. У «жучка» сел аккумулятор. Данилов стал ездить на работу в метро. Оказалось, там ходит очень много девушек, и он напряженно всматривался в них. Дважды его сердце давало перебои: ему казалось, что это она. Он бежал следом, бесцеремонно хватал за руку, разворачивал, вглядывался… Разочарованно отступал, убегал, не извинившись…

Он попросил своего приятеля по училищу выставить портрет девушки на вернисаже у парка Горького. Продавцы на вернисаже жались под крышами деревянных павильончиков, пили много чая и водки. В павильоны задувала поземка. Покупателей было мало — в основном иностранцы. У них особым спросом пользовались матрешки и ушанки.

Знакомый посмеялся, но портрет незнакомки выставил. К изображению Данилов приложил объявление. Эту листовку он набрал на лазерном принтере в формате А2:

ПОРТРЕТ НЕ ПРОДАЕТСЯ!

РАЗЫСКИВАЕТСЯ!

WANTED!

Тот, кто узнал на этом портрете свою знакомую

(или тем более себя), —

пожалуйста, позвоните по телефону…

ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ ГАРАНТИРУЕТСЯ!

ВОПРОС ЖИЗНИ И СМЕРТИ!

HELP! ПОМОГИТЕ!

Прошло еще четыре недели. Заказчик-армянин отверг первый вариант макетов, предложенных Даниловым.

Алексей купил новый аккумулятор, поставил зимнюю резину и снова стал ездить на «жучке». Еще четырежды он побывал в клубе «****» и раза три посетил другие клубы. На объявление с портретом откликались только шутники (или шутницы — последние, звоня ему, возможно, имели в виду нечто большее, чем просто розыгрыш). Пират с сожалением наблюдал за Даниловым и пытался знакомить его с «безотказными (по его словам) телками». Данилову это было неинтересно до отвращения. Рецепционистки-секретарши наперебой говорили Данилову, как он осунулся и похудел.

Подходило католическое Рождество. Все ждали Нового года. Народ сметал в магазинах подарки. Данилову было некому и нечего дарить — разве что духи маме. С двадцать пятого декабря по седьмое января в фирме, где он работал, объявили каникулы. Пират зазывал в Словакию кататься на лыжах. Данилов решил, что лучше поедет на старую родительскую дачу: будет топить русскую печь, в одиночестве спать, читать и писать.

На двадцать четвертое декабря в конторе наметили традиционную вечеринку. В этот раз она должна была пройти, в целях корпоративной экономии, не в ресторане, а прямо на рабочих местах. В шесть часов собрались в переговорной комнате. Столы блистали икрой, шампанским, рыбой, маслинами и апельсинами. Собрались всей фирмой: два содиректора — с русской и французской стороны, дизайнеры, «мэна’геры» (как в шутку называли здесь менеджеров по работе с клиентами), компьютерщики, курьеры, все четверо секретарш-рецепционисток. Данилов был хмур и бледен. Только сейчас он вдруг с безнадежностью понял, что поиски его ни к чему не приведут. Он впервые задумался о том, что ему надо забыть незнакомку. Ее поцелуй на его устах звучал уже слабым дуновением, словно давно забытый запах духов.

Откупорили шампанское. Директор с французской стороны произнес тост. Выпили. Ему ответил российский содиректор. Данилов впервые в жизни пил шампанское наравне со всеми. В голове с непривычки зашумело. «Пусть идет все к черту, — с мрачной решимостью подумал он. — Напьюсь!» После третьего тоста в комнате стало угарно. Разряженные сослуживцы заговорили наперебой. Стол подвергся разграблению. Данилов не принимал участия в общем разговоре. Он взял бутылку, подпер стену и молча подливал самому себе шампанского. Ему вспомнилась та бутылка, что он выиграл два месяца назад в клубе «****». «К черту, к черту, к черту! — злобно говорил он сам себе. — Забыть, забыть, пора забыть!» После четвертого или пятого бокала сослуживцы показались ему вдруг необыкновенно милыми. «Вот, к примеру, Пират. Пижон, конечно, и нахал, но, в сущности, хороший парень; между прочим, добрый и ранимый… А вот девушки-секретарши: принарядились все к празднику, наслаждаются обществом и мужским вниманием, — как они хороши! Может, приударить за кем-то? Что я в самом деле живу анахоретом? Гоняюсь за призраком? Жизнь-то продолжается… А одна из них — как ее, Люда? Лена? — очень даже ничего… И чем-то похожа на Незнакомку… Улыбается… И на меня глазами посверкивает… Может, за ней мне и приударить?…»

— У меня есть тост! — вдруг прокричал, перекрывая шум, из своего угла Данилов. Все замолчали и удивленно воззрились на него — на всех совместных мероприятиях из Данилова и слова нельзя было вытянуть.

Чувствуя обращенные на него взгляды, Данилов подошел к столу, развязно налил себе в бокал водки, воздел его над головой и хмельным голосом проговорил:

— За вас! За вас, м-мои дорогие! Я вас всех люблю!

Все засмеялись и зааплодировали. Эффект был таким, словно бы заговорила Джоконда. Данилов залпом хлопнул водку. Народ взялся хлопать еще пуще.

Довольный произведенным эффектом, Данилов отошел в свой уголок. Вскоре в голове его помутилось. «Да я никак пьян», — с изумлением подумал он. Розовые огни расплывались в его мозгу.

Вдруг он почувствовал на своем локте цепкую руку. Это был «пират».

— Пойдем, — потянул он его.

— К-куда? — Губы не слушались, и ноги не слушались, и в голове клубился блаженный туман. Как приятно было впервые за два месяца забыть о незнакомке, клубе, парандже… О поцелуе, о портрете…

«Пират» повлек его куда-то. Данилов безропотно подчинялся. Они прошли мимо тихих полусонных столов офиса. Данилов ощущал блаженное примирение с чужой волей.

«Пират» завел его в кабинет босса. Усадил Данилова на скользкий кожаный диван.

— Давай поспи, — пробурчал он и мягко уложил Данилова.

— Нельзя… я пойду… со всеми… — пробормотал Данилов.

— Спать! — прикрикнул «Пират» и вышел из кабинета. Данилов силился встать — и не мог. Комната сделала оборот вокруг него. Раз. Другой. Он почувствовал тошноту, но через секунду уснул. Просто провалился в черную яму.

… Сон его оказался блаженным. Ему снился поцелуй. Это был тот самый поцелуй, которым одарила его незнакомка в клубе, — не холодный, не страстный, не игривый, не уступающий, но понимающий, принимающий, любящий… Тот поцелуй, что могла дать ему всего одна женщина во всем мире. Он почувствовал, что просыпается, и изо всех сил пытался продлить сон, потому что понимал, что наяву незнакомка и ее губы растают без следа.

Как ни не хотел этого Данилов, он все-таки проснулся. Он не понимал, что с ним и где он находится. Все вокруг было темно. Алексей лежал, одетый, навзничь. У его изголовья сидела девушка. Прохладная ее рука лежала на его горячем лбу. Это был не сон.

Она молча наклонилась и еще раз поцеловала его. И это тоже не было сном. Опять тот самый поцелуй. Тот самый, что он ощутил тогда во мраке клуба, тот самый, что он искал все эти долгие недели, тот самый, что только что снился ему. Это походило на блаженство.

Через минуту — а может, через век — она оторвалась от него.

— Кто ты? — испуганно, не веря в свое счастье, пробормотал он.

— Я — она, — весело проговорила девушка. Это был тот самый голос, голос с серебряными колокольчиками.

— Как… Как ты нашла меня?… — прошептал он, привставая на своем кожаном ложе.

— Я всегда была здесь, — со смехом ответила она.

«Здесь… здесь…» — отозвался в нем ее смех. И вдруг он все понял. Истина ослепила его. Она — одна из тех, кого он не замечал, кто молча таскал ему кофе, кого он видел в офисе каждый день…

— Боже… — выдохнул он. Потом крепко схватил ее запястье. — Я тебя никуда не отпущу!

— Будем надеяться, что теперь — нет, — легко и весело отозвалась она. И добавила лукаво: — Раз уж ты так долго искал…

Спасти олигарха

Банька на участке — вот романтика! Гости от нее без ума. Жгучий пар, пахучие веники, за крошечными оконцами — ярко-белый, не чета городскому, снег. В тесном предбаннике пьют ледяное пиво, задыхаются в парилке, прыгают голышом в сугроб… «Ах, Ниночка, как тут чудесно! Какая же ты счастливая!»

Только и остается кисло улыбаться и бормотать: «А вы приезжайте почаще… Мне для вас пара не жалко!»

Баня для городских гостей — это особый колорит. Как шапки-ушанки для иностранцев. А деревенский дом с жарко протопленной печью — вообще символ России. Гостям, бледным от московского смога, кажется, что здесь, в Веретенниках, и есть настоящая жизнь. Свежий воздух, могучие ели, следы зайцев и лис на снегу… Кто ни приедет, обязательно воскликнет: «Да у вас тут как в сказке!» (А особое умиление у столичных жителей вызывают бабули, что бредут к колодцу с ведрами на архаичном коромысле.)

Нине не жаль: пусть гости восхищаются. И пусть никогда не узнают, каково это: жить в деревенском доме без удобств. Когда на улице — хлесткий минус, а в кране — ледяная вода. Туалет во дворе, помыться-постирать — только в бане, асфальта нет, телефон — один на всю деревню… В общем, колорит.

От столицы до Веретенников — всего двадцать два километра, а жизнь тут — словно на другой планете. В Москве — иллюминация, меха и супермаркеты, а в Веретенниках — два фонаря, ватники и сельпо. В столице — кого только не встретишь, целая панорама характеров. Юные милашки на «БМВ», «голубенькие» пареньки в узких джинсах, жесткие бизнес-леди, стильные рокеры в кожанках и еще миллион самых разных типажей. В Веретенниках роли незыблемы: если мужчина — то должен вполсилы работать и напиваться дешевой водкой, если баба — вести хозяйство и выть на свою горькую долю. А молодежь бежит от Веретенников как черт от ладана. Кто в институт поступает и сбегает в общагу, кто московских мужей-жен ловит, кто снимает в столице квартиру и пашет как бешеный, чтоб заработать хоть на какое жилье.

Нина тоже не сомневалась: она уедет из Веретенников. Она молода, талантлива и красива, и в деревнях такие люди не остаются. Но если у Нининых одномерных одноклассниц мечта-воробей: почитают за счастье, когда удается поступить в Текстильный институт и подцепить москвича с однокомнатной квартиркой в Капотне, то у Нины — мечта-сокол. Учиться — так в МГУ, работать — как минимум в крупной корпорации, а жить — в центре столицы или в загородном особняке.

— Аппетиты безразмерны и потому нереальны, — сказала школьная учительница, с которой Нина поделилась своими планами.

— Увидите, — пожала плечами Нина.

— Сбавь, Ниночка, запросы. Обломает тебя жизнь… — пророчила училка.

— Увидите, — повторила Нина.

И в июле, когда закончились вступительные экзамены в МГУ, прибежала к учительнице — похудевшая, бледная, с красными от бессонных ночей глазами, но с цветами и гордой вестью: «Я поступила!»

А на третьем курсе, когда английский с немецким были доведены до совершенства, в зачетке улыбались сплошные пятерки, а научно-исследовательские работы стабильно побеждали на межвузовских конкурсах, Нина снова докладывала учительнице:

— Я устроилась на работу. В крупную корпорацию, как и хотела. Пока — только ассистентом, и зарплата средненькая, и на «вечерку» переводиться придется. Но зато какие перспективы!..

И добрая учительница радовалась вместе с Ниной и желала ей удачи в дальнейшем покорении Москвы и мира, но по-прежнему советовала умерить аппетиты — чтоб не было, как она говорила, горьких разочарований…

Но аппетиты, как ни старалась учительница, у Нины остались прежними. И поэтому, решив вопросы с учебой и с работой, она целенаправленно взялась за поиски мужа с квартирой в центре (а лучше, конечно, с особняком).

Но добиться успеха вихрем, с наскока, не вышло. Нет, на пути, конечно, попадались достойные кандидаты, однако хорошая жилплощадь имелась только у стариков, а выходить за них замуж Нине совсем не хотелось. Молодые же симпатяги, кто тоже владел личными квартирами, жили в редкостных дырах вроде пресловутой Капотни или отличались неоправданным гонором. Полагали, что за столичную прописку ты всю жизнь обязана голос не повышать, обед подносить и благодарить как минимум по три раза на дню.

Такие условия Нину никак не устраивали, и поэтому она решила не спешить. «Или найду себе принца — если придется выслушивать попреки, так хоть за особняк, а не за девять метров жилплощади, или такую карьеру сделаю, что сама на особняк заработаю». А пока жила в Веретенниках, и коллеги, столичные жители, ей даже завидовали, ведь ни у кого не было такой баньки и такого чистого, сладкого воздуха…

На то, что приходится вставать в пять утра и полчаса идти через лес к автобусу, а белье сдавать в прачечную, а потом волочь домой на своем горбу, Нина никому не жаловалась. Зато рассказывала, как весной она ходит за подснежниками (экологической милиции в Веретенниках нет, можно сколько угодно рвать), летом — за полевыми цветами и темной от спелости малиной, а осенью — за грибами.

А зимой — вообще красота, настоящий фитнес-зал по месту прописки.

Зимой можно кататься на лыжах. Мчишься по лесу, пьянеешь от сладкого морозного воздуха, любуешься на ели под снежными шапками и на красные пальтишки снегирей.

К тому же, когда часами гуляешь по лесу, одновременно убиваешь двух зайцев. Во-первых, цвет лица улучшается безо всяких косметологов. А во-вторых, легко думается. То свежее решение по важному проекту придет, то новая идейка…

… Лыжных маршрутов у Нины было два. Первый она называла «эстетическим» — это когда просто воссоединяешься с природой. Например, доходишь до лисьей поляны, затаиваешься и ждешь. Если стоять против ветра и не сопеть — обязательно увидишь одну, а то и парочку остромордых лисичек. Или можно в березняк пойти — непременно натолкнешься на зайцев. Или выехать на водохранилище и постоять рядом с зимними рыбаками, посмотреть, как плещутся в полынье печальные селедки.

А второй маршрут назывался «овражным».

Идею «овражного маршрута», сам того не желая, ей подкинул отец.

Как-то батя подвыпил и начал клясть «проклятых буржуев» из соседнего с Веретенниками коттеджного поселка:

— Чтоб им всем сдохнуть, этим «новым русским»! Повадились, гниды, на своих снегоходах гонять! Несутся, не разбирая дороги, на мордах маски, как у спецназа, воняют хуже «КамАЗов»!

— А тебе-то что? Пусть гоняют, — пожала плечами Нина.

В отличие от отца ее «новые русские» на снегоходах совсем не раздражали. Катаются — так и пусть. Нина, когда состоится в жизни и разбогатеет, тоже себе снегоход купит.

— Я знаешь что придумал? — Отец подлил себе самогонки. — Я как-нибудь в выходные в овраг поеду.

— Какой овраг? — не поняла она.

— Да там, где река в водохранилище впадает, знаешь?

— Знаю, а зачем туда ехать-то?

— А вот я тебе объясню. Там у этих буржуев любимое место. Склоны крутые, а они несутся на полной скорости, нервы себе щекочут. И вот помяни мое слово: не сегодня завтра какой-нибудь точно там навернется, шею себе сломает.

— И что? — Нина по-прежнему не понимала.

— Как что? Он кувыркнется, отрубится, а я у него карманы проверю. Эти олигархи — они знаешь сколько зеленых тугриков с собой таскают?! Даже на снегоходах!

— Ну, ты, батя, даешь! — возмутилась Нина. — Это же мародерство! И вообще подло!

— Подло, когда мне государство зарплату полгода не платит, — отрезал отец.

А мама, слышавшая разговор, успокаивающе погладила Нину по руке, шепнула:

— Не бери в голову, доча. Это он так, болтает спьяну…

И действительно: на следующий день отец протрезвел и про свои мародерские планы даже не вспомнил. Зато в овраг стала ездить Нина.

Отец не соврал: «новые русские» это место действительно любили. И Нина, укрывшись за могучей сосной, чуть не каждый выходной наблюдала, как снежные машины с бесстрашным ревом карабкаются по крутому откосу, а потом быстрее пули несутся вниз. Несколько раз видела, как снегоходы опасно кренились, выбирались в последнюю долю секунды… У нее замирало сердце, но ездоки всякий раз в своих седлах удерживались и радостными кликами приветствовали завершение опасного приключения.

Она так привыкла к триумфальным проездам «буржуев», что, когда однажды авария все-таки случилась, даже растерялась. Встала столбом и растерянно смотрела, как снегоход спотыкается о снежный бугор… кренится, идет юзом… а седок, неловко взмахнув руками, валится, крепко стукнувшись оземь…

И только когда рев двигателя смолк, а раненый застонал, Нина вышла из ступора и бросилась к нему.

— Эй, ты жив? — затеребила его она.

Раненый с видимым усилием сфокусировал на ней взгляд.

«Совсем молодой, а глаза уже жесткие, рот волевой. Настоящий олигарх», — оценила Нина. И решила на всякий случай перейти на «вы». Повторила:

— С вами все в порядке?

Олигарх помотал башкой: кажется, приложился он крепко.

— В порядке? Хрен его знает… Сейчас пойму.

Он осторожно пошевелил сначала руками, потом попытался встать на ноги — и тут же рухнул в снег. Спокойно констатировал:

— Раз шевелюсь — позвоночник цел. А копыто, похоже, надломил. Ничего, доктора починят. Как тебя звать?

— Нина, — коротко представилась она. — А вас?

— Максом. И можно на «ты», — милостиво разрешил «новый русский» и продолжал допрос: — Ты здесь зачем?

— Катаюсь на лыжах.

— На лыжах? — Он тупо посмотрел на ее старенькие «Калевала». — А что, эти деревяшки могут скользить?

— Дело не в инвентаре, а в мастерстве, — пожала плечами Нина.

— Значит, мастерица… Что ж, хорошо, что ты тут. Поможешь. Посмотри, агрегат мой цел?

Нина послушно, в два скольжения, докатилась до снегохода. Крикнула:

— С виду цел. Только двигатель заглох.

— Слава яйцам! — жизнеутверждающе воскликнул Макс. — Тогда заводись и подъезжай ко мне. Я попробую загрузиться. Отвезешь меня домой.

Повелительный тон был Нине не внове. Ею и папаша пытался командовать, и начальник курса, когда она к первой паре опаздывала. Уже привыкла — на отца не обращать внимания, а с начальником курса — говорить по-человечески, чтобы понял и вошел в положение. А этот снегоходчик ей кто, чтобы тут командовать?

— А в Москву тебя не отвезти? — с усмешкой спросила она.

— В Москву? Зачем? — не понял пострадавший.

— Значит, в Москву не надо. А в твой поселок мне не по пути.

Нина отвернулась и сделала вид, что готова оттолкнуться палками и унестись прочь.

— Эй, эй, постой! — заволновался «новый русский». — А как же я?

— Звони своей охране, — пожала плечами Нина. — И им командуй: отвези туда, отвези сюда…

— Ну ладно, Нин, что ты?! — Макс чутко уловил ее настроение. — Я ведь стукнулся, в голове помутилось, формулирую нечетко, надо же понимать, да и телефона у меня с собой нет, специально не брал, чтобы хоть в выходной не доставали… Могу я попросить, чтобы ты довезла меня до коттеджа?

— Ну вот, другое дело, — похвалила она. — Что ж, могу и довезти. Только я водить не умею.

— А это не машина, тут все просто, — заверил сразу повеселевший Макс. — Садись на сиденье, поворачивай ключик, легонько придавливай газ…

Нина отстегнула лыжи, устроилась на кожаном сиденье, повернула ключ. Взревел мотор, в панике прыснули в стороны вороны. (Верно говорят, что они падаль чуют — едва «новый русский» со своего снегохода слетел, как тут же целая стая собралась.) Снегоход рванул с места, будто его кнутом хлестнули, едва раненого не переехал.

— Эй, осторожно! — завопил тот.

Но Нина уже и сама разобралась в нехитрой машинке, притормозила, довернула руль и остановилась точно рядом с раненым бойцом.

— Ну, вставай, гонщик, «Скорая помощь» приехала!

Олигарх — молодцы они все-таки, эти богачи, даже в самых сложных жизненных ситуациях не теряются! — маслено улыбнулся:

— Эх, если б на «Скорой помощи» такие красотки работали! Каждый день бы вызывал!

Но Нина в ответ на двусмысленный комплимент нахмурилась, и Макс развивать тему не стал. Оперся на руку, стал подниматься… видно, больно ему. На лбу испарина выступила, губы кусает, но, молодец, ни слез, ни нытья.

«Видел бы ты, как папаша вчера орал, когда молоток себе на ногу уронил!» — покачала головой Нина. И великодушно предложила:

— Опирайся на меня. Помогу.

Макс отказываться не стал: оперся. Одной рукой за плечо обхватил, а второй за грудь держится: вроде бы случайно схватился за первое попавшееся место.

Нина поступила так: сначала забросила раненого на сиденье, а потом со всего маху приложила по цеплючей грабле.

— За что? — он притворился, что удивлен.

— А чтоб ручонки не распускал, — буркнула Нина. — Тут у нас не эротический фильм, и я тебе не медсестра.

— С характером девка, — констатировал раненый. И самоуверенно прибавил: — Что ж, тем интересней. Ну, поехали?

— Ты мне не нукай, — охолонила его Нина. — А лыжи мои куда девать? Они сюда не поместятся.

— Это разве лыжи? — Олигарх покосился на потрескавшиеся деревяшки и фыркнул: — Брось тут, я тебе завтра нормальные куплю. Как плату за спасение.

— Я смотрю, ты крутой, — констатировала Нина. — Все купить можешь…

— Претензию понял, — моментально среагировал олигарх. — Тогда скажу так: подарю тебе лыжи как плату за доставку. За, так сказать, таксомоторные услуги. Такая формулировка пойдет?

— Пойдет, — буркнула Нина и подумала: «Да, достойный экземпляр. Если не женат, с ним можно поработать».

* * *

Раньше Нина видела коттеджи только со стороны и сейчас с интересом оглядывала огромный двор.

— Ну, как? — небрежно поинтересовался Макс.

Нина сдержанно ответила:

— Забавно…

Хотя, конечно, коттедж ее впечатлил. Неужели здесь живет один Макс? (Тот уже сообщил, что одинок, «гол как сокол», несчастен и неухожен.)

Дом — площадью метров пятьсот, во дворе — беседка из белого мрамора, огромная альпийская горка и фонтан, все дорогое, красивое. Даже собачья конура — и та кирпичная. Только собака несерьезная — на Нину, постороннего человека, даже не гавкнула.

«Да, я бы хотела здесь жить, — подумала Нина. — Только собаку бы заменила — какой же это охранник, если она не лает?»

— Тебе тут нравится? — продолжал пытать ее Макс.

— Даже не знаю. Странное ощущение… как в тюрьме.

— Почему же в тюрьме? — обиделся Макс. — Из-за того, что решетки на окнах?

— Да нет… Просто такое чувство… Будто весь мир — где-то далеко, а мы — на краю света…

— Ты смотри, как красиво говорить умеет, — хмыкнул Макс. — Но край света — это ж разве тюрьма? Наоборот — рай, покой…

— Ладно, не будем спорить о терминах, — оборвала его Нина. — Где снегоход оставить?

— Прямо, — он ткнул в стену дома.

— Не поняла…

Макс щелкнул брелоком, и стена, как в сказке про Али-Бабу, разъехалась. Гаражные ворота, значит, такие. Круто. Мало того, что радиоуправляемые, вдобавок — в тот же цвет, что и дом. А пол в гараже заботливо усыпан снегом. Чтобы, значит, снегоходовы полозья о бетон зря не терлись.

— И правда — как в раю, — оценила Нина.

Но лучше б этого не говорила: Макс снова полез обниматься, жарко задышал в ухо, предложил:

— Тогда приглашаю тебя в рай. Оставайся!

— Нет, — отрезала Нина, сбрасывая его руки. — Я ухожу.

Останешься так сразу, «на сегодня», а назавтра уже забудут, не пригласят.

Макс настаивать не стал. Тут же сменил пластинку, сопеть в ухо перестал, заканючил голосом капризного мальчишки:

— А как я в дом поднимусь? У меня ведь нога сломана!

— Лифта, что ли, нет? — хмыкнула Нина.

— Не, лифта нет, — вздохнул Макс. И серьезно добавил: — Архитектор сказал, проектом не предусмотрено.

— А ты что, собирался поставить? — улыбнулась Нина.

— Были мысли. Чтоб совсем уж все как у людей.

— Интересные тебя посещают мысли… — фыркнула Нина.

Она помогла Максу слезть со снегохода. Позволила обхватить себя за плечи. Дотащила до холла, поместила в глубокое кресло возле пылающего камина.

— Уф-ф, красота… — Макс взялся тянуть ноги к огню, неловко повернулся и тут же скривился от боли: — Вот гадство!

— Надо к врачу ехать, — сказала Нина.

— Ага, — Макс кивнул.

Он пошарил по подлокотнику кресла, нажал какую-то кнопку.

— Слушаю, Максим Константинович, — тут же откликнулось кресло веселым мужским баском.

Нина вздрогнула.

— Позвони костолому, пусть подъедет, — приказал Макс.

— А что… — Кресло, видно, хотело разузнать, что случилось, но Макс снова нажал на кнопку, и голос умолк.

Тут уж сложно было сдержаться.

— Ну у тебя и сервис! — восхитилась Нина.

— А, ерунда! — отмахнулся Макс. — Живем как можем.

Нина еле удержалась, чтобы не рассмеяться. Да, интересный экземпляр этот олигарх! Похож на мальчишку, который полгода клянчил у родителей игрушечную машинку, а теперь делает вид, что у него таких машинок — целый автопарк…

— Вот что, Нинок, — продолжал между тем Макс. — Раз ты у меня оставаться не хочешь, хотя бы свой адрес оставь.

— Письма писать будешь?

— Нет. Лыжи тебе пришлю, как обещал.

— Веретенники, дом семнадцать.

— А улица? — не понял Макс.

— Без них обходимся. Зачем? В деревне всего сорок домов.

— У нас в поселке столько же, но улицы есть. Специально собрание проводили и называли. Я знаешь чего добился? Чтобы моя улица моим именем называлась. Так что Макс Костяков теперь живет на аллее Костякова! Классно?

— Не знаю, — пожала плечами Нина. — Я бы предпочла, чтобы моей фамилией что-нибудь другое назвали. Какой-нибудь завод. Или фонд.

— А у меня завод тоже есть, — расплылся Макс. — «Фармацевтическая фабрика Костякова». Слышала про такую?

— Нет. Но ты расскажи! — подбодрила Нина.

— Тебе это интересно? — не поверил Макс.

— Про твой завод — да, — тепло улыбнулась она. — К тому же я на экономическом факультете учусь, так что твой опыт мне пригодится.

И тут Макс даже про свою больную ногу забыл. Битый час с удовольствием повествовал, как он, бедный, но смелый и умный парень, раскручивал «с нуля» обанкротившееся предприятие, а Нина восхищенно кивала и думала: «Да, он, конечно, привирает и приукрашивает. Но молод, неглуп, живет в особняке… Такого человека можно и полюбить».

* * *

Следующим вечером, когда Нина, уставшая после работы, двух лекций и одного семинара, дремала на печи, в комнату ворвался папаня — возбужденный, счастливый, с горящими глазами. Заорал:

— Нинка! «Мерседес» «шестисотый» приехал! Говорят, что к тебе!

Нина стряхнула дремоту: значит, Макс не забыл, лыжи прислал.

— Ко мне? Так приглашай, пусть заходят.

Она спешно кинулась к зеркалу, кое-как причесалась, нацепила на лицо приветливую улыбку, выскочила во двор…

Оказалось, что Макс явился к ней лично.

Нина с интересом наблюдала, как шофер распахнул дверцу, на снег ступила нога в ботиночке тонкой кожи, с переднего сиденья вывалилась туша охранника, он передал Максу цветы, водитель открыл дверную створку и вынул из машины яркую упаковку с лыжами…

Отец с матерью стояли на крылечке, разинув рты, а Нина улыбнулась Максу и прокомментировала:

— Такого зрелища Веретенники еще не видывали.

— Я, Нина, как говорят у нас в народе, за базар отвечаю, — гордо откликнулся Макс. — Обещал лыжи — и вот привез.

— Спасибо. А как твоя нога? Уже ходишь?

— Бегаю, — беспечно отмахнулся Макс. — Это не перелом был, а вывих. Костолом приехал и в две секунды вправил. Слушай, а у тебя тут мило! — Он с интересом оглядел покосившийся домик, заботливо укутанные парники, приветливую старенькую беседку.

— Если нравится — проходи. Напою чаем. — Нина взглянула ему в глаза.

— Пройду, — согласился Макс.

И осторожно — явно боится, что гнилые доски провалятся! — ступил на шаткое крылечко.

* * *

Вот так у них и начался роман. Для Макса — очередное приключение, на этот раз «с прекрасной селянкой», а для Нины — путь к третьей ее мечте. К собственному особняку.

Мама Нинины шансы оценивала невысоко. Горестно подпирала щеку и говорила: «Зря ты это затеяла, Ниночка. Сердце подсказывает: не женится он на тебе!»

А отец, наоборот, хорохорился: «Это на Нинке-то моей? На первой красавице? Да не женится?!»

«Поматросит и бросит, — предрекала мать. — Погуляет с ней — да исчезнет».

«Ха, исчезнет! — возражал отец. — Будет Нинка в коттедже жить и слугами командовать».

Нину их причитания раздражали.

— Да что вы завелись! — увещевала она родителей. — Получится с ним — так поженимся, а не получится — не пропаду. Профессия у меня есть, работа тоже. И свет клином на этом Максе не сошелся.

Хотя на самом деле, конечно, очень хотелось прибрать Макса к рукам. Такие Максы — с особняком, фармацевтической фабрикой, да еще и неженатые — на дороге не валяются…

Но как заставить его жениться?

Влюбить так, чтобы жить без тебя не смог? Невозможно. Такие люди безоглядно, чтоб предложить сгоряча руку, сердце и кошелек, влюбляться не умеют.

Организовать ребеночка? Тоже не повод для женитьбы. В лучшем случае денег даст, а в худшем — вообще открестится… Остается одно: стать ему незаменимой помощницей и советчицей. Вселять в него оптимизм и веру в собственные силы. Подбадривать. Утешать. Развлекать. Иногда подсмеиваться, чтобы не зазнавался. И терпеливо сносить и претензии, и дурное настроение, и придирки… Это же она пока будет терпеть. До поры до времени.

По такой программе Нина и начала действовать.

Как ни уставала, всегда хорошо выглядела и улыбалась. Если Макс был чем-то расстроен — тонко улавливала его настроение и давала выговориться. Постоянно повторяла, что он у нее самый умный, и обстоятельно, со ссылками на его же победы и достижения, это доказывала.

И как минимум раз в час говорила:

— Мне с тобой так хорошо!

Ей и правда иногда было хорошо — и с Максом, и в той атмосфере, которая ее теперь окружала. Кому не понравится проводить время за вкусной едой, тонкими винами и изысканными развлечениями?

Правда, для Макса она оставалась всего лишь красивой кошечкой, несмотря на все свои научные достижения и свободные английский с немецким. Такой же кошечкой, как его любимица — русская голубая с кучей дипломов, медалей и скверным характером, только говорящей. Но кошка, даже если она с дипломом, — всего лишь домашний питомец. Есть у хозяина время и настроение — он с ней возится и чешет за ухом. А коли занят или не в духе — можно и пнуть, зло свое на ней сорвать.

Сколько раз случалось: договариваются вместе пойти на премьеру. Нина отпрашивается с работы, мчится в салон красоты, наводит лоск, предвкушает… А в половине седьмого вместо занятий ждет Макса у театра, красивая и радостная. И вдруг — телефонный звонок, и Макс без тени вины говорит:

— Слушай, киска, сегодня ничего не получится. У меня переговоры затянулись…

И ведь не догадывается прислать к театру шофера с билетами, чтобы хоть Нина-то на премьеру сходила… Но никаких упреков, Нина знает, Макс не приемлет. Ведь он богач, он непогрешим. Так что остается только подавить вздох разочарования и спокойно сказать:

— Конечно, Макс, я понимаю. Сходим в другой раз…

А потом нажать на отбой и изо всех сил сдерживаться, чтобы из глаз не брызнули слезы. И утешать себя: «Ну, ничего. Ничего. Я потерплю… У меня все будет. И очень скоро».

Ведь ей же хочется поселиться в особняке, где много воздуха, света, камин, зимний сад с видом на водохранилище… Хочется ставить цветы в антикварные вазы, смотреть телевизоры с огромными экранами и ходить по белейшим коврам. Есть икру и устрицы, пить «Дом Периньон». И скоро — очень скоро! — у нее тоже все это будет!

Максова прислуга чувствовала, что у хозяина с Ниной серьезно, и потому смотрела на нее волком, Нина случайно подслушала, как кухарка зло жаловалась экономке: «Голь ведь перекатная, село, а мы ей — подай-принеси!»

Но прислуга — бог бы с ней, ее мнение никого не интересует. А вот Максовы родственники… Они Нину, разумеется, приняли в штыки. Мамаша — хлипенькая старушка в бриллиантах — хотя бы сдерживалась и просто презрительно поджимала малокровные губки. А сестра — квинтэссенция утонченности, кладезь яда, рафинированная садистка — откровенно оскорбляла.

Нина никогда не забудет, как Макс впервые привел ее в гости к своим родным.

Максова сестра встретила их на пороге — манто белой норки, бриллианты на пальцах, домашние туфли с каблуками сантиметров в восемь. Вместо приветствия — едкая реплика:

— Очередная пассия… Типаж — крестьянский, номер — семьсот четырнадцатый. И говноступки знатные. Не забудьте, милочка, разуться, когда в дом будете проходить.

Нина вопросительно взглянула на Макса: честно говоря, ожидала, что он ее защитит, одернет грубиянку… Но тот только хмыкнул, а сестрица резко крутанулась на каблуках и исчезла за дверью.

— Твоя сестра всех так встречает? — холодно спросила Нина.

— Нет. Только моих подружек, — беспечно улыбнулся Макс.

— И как твои подружки к этому относятся? — еще более ледяным тоном спросила Нина.

Он пожал плечами:

— Терпят. А что им еще остается? Девчонок много, а сестра у меня одна.

«Сволочь ты, Макс», — подумала Нина.

Больше всего хотелось залепить ему пощечину и уйти. Но разве после такого он ей когда-нибудь позвонит? И потому пришлось терпеть и ледяную мамашу, и сволочную сестру… «Ничего, грымзы, — утешала себя Нина. — Женится на мне Макс — я вас быстро к ногтю прижму!»

… Еще хуже, чем мама с сестрой, Нину принял начальник Максовой охраны. Поначалу просто косо посматривал, а как понял, что она не из тех, кто на одну ночь, перешел к решительным действиям. Как-то вечером, когда Макс расслаблялся в джакузи, а Нина сидела на террасе и лихорадочно готовилась к зачету по макроэкономике, начальник охраны явился к ней с разговором. Без спросу вошел, без разрешения сел, нагло развернул ее кресло так, чтобы самому оставаться в тени, а ей в глаза бил свет. И заявил:

— Ну, что ж, девушка из Веретенников. Давайте поговорим.

И вместо разговора разразился монологом. Про то, что он знает про нее все. И о том, что отец — алкоголик, и что мать — без образования, даже школы не закончила. А их домик в Веретенниках скоро конфискуют, потому что папаня брал под его залог кредит на покупку «Нивы», «Ниву» разбил, а кредит погасить не смог…

— Я ничего этого не скрываю, — прервала его Нина. — И что дальше?

— То, что Макс твои проблемы решать не собирается.

— Лично у меня никаких проблем нет, — отрезала она. — И у Макса я ничего не прошу. У вас все?

— Нет, — он достал из внутреннего кармана конверт. — Копию я передал Максу. У тебя есть что сказать в свое оправдание?

Нина конверт взяла, распечатала… и озадаченно уставилась на собственную фотографию. У нее такой нет, это точно. Интересно, где ее сняли? И кто?

Она присмотрелась повнимательней и воскликнула:

— Так это ж меня… у дяди Миши, в хозяйственном магазине, щелкнули! Ну и что дальше? Что-то я не поняла…

Начальник охраны молчал, и тогда Нина снова заглянула в конверт и вытащила из него листок бумаги. С недоумением прочитала: «Крысид-гель представляет собой концентрат в виде геля серого цвета без запаха. Действующее вещество 1-нафтилтиомочевина…»

Отбросила бумажку, повторила:

— Я не понимаю, что это значит?

— Я бы тоже хотел знать, что это значит, — холодно ответил начальник охраны. — Потрудись, пожалуйста, объясниться.

— Нет уж! — взорвалась Нина. — Объясняться я буду не с тобой, а с Максом!

Подхватила конверт, бросилась в цокольный этаж, фурией влетела в комнату отдыха, где в джакузи подремывал Макс. Заорала так, что тот от неожиданности чуть не захлебнулся:

— Ты что, Макс, совсем шизофреник? Зачем ты велел за мной следить?!

Честно говоря, она ожидала, что Макс удивится и скажет, что он за ней следить не приказывал. Что это личная инициатива начальника охраны. Или, если и правда приказал следить, хотя бы смутится и извинится, что лезет в ее частную жизнь. Однако Макс не удивился и не смутился. Холодно ответил:

— Я не понимаю, что тебя удивляет. Я не простой человек, и это обычный порядок. Все мои контакты тщательно проверяют.

— Какая гадость! — вырвалось у Нины.

— Обычные меры предосторожности, — пожал плечами Макс.

Он даже из джакузи не вылез. По-прежнему расслаблялся в ванной, щелкал пальцами по пенным пузырькам, а Нина нависала над ним, бледная от беспомощного гнева.

— Кстати, раз уж мы коснулись этой темы… — твердо сказал Макс. — Меня тоже удивили эти фотографии. Зачем ты ходила в хозяйственный магазин и покупала яд?

Нина еле сдерживала слезы:

— А потому, Макс, что, как верно сказал твой начальник охраны, я живу в убогом деревенском домике. А в деревенских домах — не в таких, как твой, а в обычных — водятся крысы. Если ты забыл, то это такие зверьки, серого цвета, с длинными хвостами, жутко противные. И их нужно травить, потому что иначе они сгрызут и полы, и все, что в погребе. А погреб, если ты не помнишь, — Нина чувствовала, что уже близка к истерике, — это такое место, где хранятся продукты у тех несчастных, кто не может купить себе большой холодильник с морозильной камерой…

Она не договорила, бросилась вон из комнаты отдыха, взбежала на террасу, зарыдала… А отплакавшись, запихала в сумку так и не выученные учебники по макроэкономике и бросилась к выходу. Все, хватит с нее. Не нужно ей никакого олигарха. И особняка не нужно, и его долбаной роскоши тоже.

Макс ее не остановил.

А на следующий день, рано утром, прислал в Веретенники шофера.

Тот, не разуваясь, прошел по свежевымытым полам и протянул Нине конверт. Она разорвала его с нервным смехом: ну, где ее еще сфотографировали?

Но на этот раз из конверта выпали ключи и какая-то бумага.

«Пежо-307», — прочитала Нина. — «Двигатель номер… кузов номер…»

— Что это? — недоуменно спросила Нина.

— Подарок, — шофер с нескрываемой неприязнью смотрел то на нее, то на убогую обстановку в комнате.

— Передай Максу, чтобы… — начала Нина.

Она хотела сказать: «Чтобы засунул это „Пежо“ себе в задницу», но осеклась. Секунду подумала, улыбнулась и повторила:

— Передай Максу… большое спасибо.

… И опять все пошло по-старому. Снова дорогие рестораны, но Макс, хоть и сидит с Ниной, занят не ею, а бизнесом: каждые пять минут звонит мобильник, каждые полчаса к столику подходят знакомые, и с каждым он что-то обсуждает, а Нина рассеянно ковыряется вилкой в дорогих закусках… И ужасные воскресные обеды с его сестрой и мамой, и очередной скандал с начальником охраны — у Макса из сейфа пропала тысяча долларов, он велел разобраться, а кого в первую очередь подозревать? Конечно, Нину из убогих Веретенников…

В общем, как-то неправильно жизнь стала складываться.

Нина даже сходила к учительнице. И впервые с тех пор, как окончила школу, не хвасталась успехами, а жаловалась:

— Похоже, неправильную я выбрала мечту. И если такой ценой, жить в особняке я уже не хочу…

А учительница твердо сказала:

— Значит, уходи, Ниночка. Ты не такой человек, чтобы о тебя ноги вытирали.

И тогда Нина решилась.

На следующий же вечер, когда Макс в очередной раз вывел ее в ресторан и, вместо того чтобы общаться с ней, болтал по телефону с партнерами по бизнесу, она дождалась, пока он закончит очередной разговор, и твердо сказала:

— Знаешь, Макс, все. Я от тебя ухожу.

— Подожди, Нина, мне надо перезвонить, — отмахнулся Макс. Озабоченно затыкал в клавиши, приказал кому-то «ждать сырье хоть до утра», положил трубку, переспросил: — Так что ты сказала?

— Я сказала, что мне надоело. И я ухожу, — твердо повторила Нина.

— Куда ты уходишь? Мы же еще не доели? — с очаровательной непринужденностью спросил Макс.

— Не прикидывайся, — отрезала Нина. — Я ухожу ОТ ТЕБЯ. Все. Аллес. Прошла любовь, завяли помидоры.

— Ах, вот как, — дернул плечом Макс. — Уходишь, значит. Что, я тебя больше не устраиваю? Или мой дом разонравился? Слишком маленький? В твоих Веретенниках лучше?

— Не надо запрещенных приемов, Макс, — поморщилась Нина. — Ты прекрасно все понимаешь. Ты знаешь, что мне нравится и с тобой, и в твоем доме. Но мне надоело, что ты обращаешься со мной, как с последней шавкой. Мне надоело терпеть твою гадостную сестрицу, и твою мамочку, и этого урода-охранника. Мне надоело, что ты держишь меня на седьмых ролях. И я поняла… поняла, что… что мне действительно гораздо лучше дома, в Веретенниках. Хотя бы потому, что там я сама себе хозяйка. И не должна улыбаться, если мне плохо.

— А сейчас тебе плохо? — вдруг спросил Макс.

— Плохо, — отрубила Нина и улыбнулась. — Но улыбаюсь я при этом в последний раз. Все, я пошла. «Пежо», разумеется, верну.

Она встала.

— Сядь, — приказал Макс.

Нина осталась стоять и спокойно сказала:

— Ты, кажется, не понял, Макс. Ты больше не имеешь права мне приказывать.

— Пожалуйста, сядь, — повторил он. — У меня к тебе предложение. Ты выйдешь за меня замуж?

— Замуж? — остолбенело повторила Нина и села.

Что, значит, так? Именно так и сбываются мечты?

— Ты серьезно, Макс? — тихо спросила Нина.

— Абсолютно. Я решил, что мы поженимся в следующую субботу, в загсе. Чтобы не ждать месяц, я договорюсь. Прием будет в «Пушкине», в свадебное путешествие поедем на Сейшелы, брачный контракт уже готов, работать после свадьбы будешь в моей корпорации. Вроде все. Есть возражения? — Он вопросительно взглянул на нее.

Значит, все… Она своего добилась. Она будет женой олигарха и станет с полным правом жить в особняке, и носить красивые платья, и ездить на дорогих машинах. И ходить на те приемы, куда муж скажет, и ездить туда, куда он решит, и работать там, где он захочет. И не иметь права на собственное мнение, на плохое настроение и даже на крошечную личную, не связанную с Максом жизнь.

— Ну, где твое «да»? Я жду, — поторопил Макс.

И тогда Нина улыбнулась и произнесла одно слово — вкуснее-слаще этого слова она еще не произносила никогда:

— Нет.

А потом, наслаждаясь, смакуя, закричала на весь ресторан:

— Нет, нет, нет!

И в этот момент счастливее бедной девушки из Веретенников, кажется, не было никого во всем ресторане, и во всей сытой, благополучной столице, и во всей такой разной и очень большой стране.

Визит молодой дамы

Римка, моя верная секретарша, сослужила детективному агентству «Павел» дурную службу. Вроде бы из самых добрых побуждений. Она начиталась книг по маркетингу и настояла дать в газету нашу рекламу. Чтоб, значит, увеличить число клиентов — и, соответственно, повысить объемы моих гонораров.

Скоро она о своем рацпредложении пожалела. С начала того дня, как вышло рекламное объявление, Римке пришлось отбиваться от психов в разной степени синильности. Одна шизанутая бабка требовала разыскать кота, исчезнувшего бесследно три года назад. Вторая — выследить зятя, который регулярно ворует песок из сахарницы и уносит его полюбовнице. Третий звонивший просил утихомирить соседа: тот облучал его через стену психогенным лазером.

Римка так устала от олигофренов, что первого же вроде бы нормального абонента соединила прямиком со мной.

Звонила женщина.

— С кем я говорю? — нервно спросила она. «Кажется, — подумал я, — Римка поспешила перевести звонок на меня».

— Частный детектив Павел Синичкин. К вашим услугам.

— Мне необходимо проследить за одним человеком.

— Вы в курсе, что мои услуги дорого стоят? — Прошедшее утро с его звонками никак не располагало к любезности.

— «Дорого» — это как?

— Двести долларов в день. Плюс компенсация моих расходов.

— Такие суммы меня не пугают, — высокомерно молвила женщина.

— Что ж, тогда приезжайте, — заявил я и продиктовал адрес.

Мы договорились с дамой на три часа дня.

А когда я, положив трубку, в предвкушении гонорара потер руки, Римка выглянула из своего закутка и победительно сказала: «Я ведь говорила вам, Павел Сергеич: реклама — двигатель торговли!»

* * *

По внешнему виду дамы, явившейся к нам в агентство в три часа, было очевидно: двухсотдолларовый ежедневный гонорар ее не испугает. В ушах — внушительные бриллианты. Пара бриллиантовых перстней на пальцах. На шее — алмазное колье. Словом, дама выглядела как ходячая реклама концерна «Де Бирс» (если, конечно, допустить, что ювелирный монополист выберет лицом компании столь мощную и мужиковатую особу).

— Частный детектив — это вы, — утвердительно бросила она.

— Так точно. — Я смиренно согнул голову.

— Я сегодня уезжаю на гастроли. Петербург, Выборг, Рига, Таллин… — Она сделала паузу и повела плечами. Видно, проверяла, узнал ли я ее. Я и в самом деле, кажется, видел даму в паре телефильмов (во второстепенных ролях), однако никакой реакции по этому поводу не высказал. Тогда она метнула на меня укоризненный взгляд и отчетливо, по-сценически, проговорила:

— Я прошу вас в мое отсутствие проследить за моим мужем.

— У вас есть подозрения на его счет? — Я поднял бровь.

— Есть! — бухнула она. — Мало того, что я его, хорька, вытащила из грязи. Мало того, что я тяну на себе весь дом. Так он еще, сволочь, вздумал мне изменять!

Глядя на ее гневно сжатые кулаки, я понял, что, если подозрения дамы подтвердятся, ее муженьку мало не покажется.

— Вам нужны документальные доказательства факта измены? — поинтересовался я.

— А зачем я вас, спрашивается, нанимаю?

— Тогда я попрошу сообщить все данные на вашего мужа: фамилия, имя… Адрес, место работы, номер машины… И две тысячи долларов задатка.

— Не вопрос, — молвила дама и вытащила из объемистого ридикюля пачку долларов, перетянутых резинкой.

* * *

Назавтра я сидел в своей «восьмерке» с бээмвэшным движком и затененными стеклами на обочине в коттеджном поселке Вельяминово. В четырех заборах от меня находились внушительные владения моей клиентши. Госпожа Рожнова сегодня утром укатила в гастрольное турне. Ее супруг, Павел Николаевич Рожнов, по образованию театровед, а ныне безработный, остался на моем попечении.

Из-за высоченного забора выглядывал только третий этаж их особняка. Его окна искрились в зимнем солнце.

Солнце уже перевалило за полдень, а я изрядно промерз внутри «восьмерки», когда ворота владений Рожновых наконец распахнулись. Из них выехал автомобиль Рожнова: джип «Тойота Лендкрузер». Ворота автоматически закрылись.

Джип важно покатил по главной улице поселка. Я неспешно поехал за ним.

Рожнов вырулил на шоссе и направился в сторону Москвы. Столица сияла невдалеке миллионами своих золочено-зимних окон.

* * *

Спустя полтора часа езды (по запруженности московские улицы превосходили нынче все мыслимое) мы с Рожновым достигли центра. Он остановил свой джип на платной стоянке на Тверской, близ Пушкинской площади. Небрежно протянул через окно купюру парковщику. Мотор не выключал — чего-то ждал. Мне тоже пришлось раскошелиться на стоянку — ничего, расходы оплатит мадам Рожнова.

Спустя минут двадцать к рожновскому джипу подошла блондинка. Улыбнулась ему. Рожнов открыл водительскую дверцу и вывалился с высокой подножки. Он оказался бородатым мужиком в мешковатой, но, видимо, дорогой курточке и в затененных очках.

Мне стало ясно, отчего он связался с блондинкой. Она являла собой полную противоположность мадам Рожновой. Миниатюрная, юная, с тонкими чертами лица, длинными натурального цвета волосами. Она поцеловала Рожнова в губы. Поцелуй их совсем не походил на приветствие товарищей по работе или старых друзей. То был нетерпеливо-радостный поцелуй любовников. Я успел запечатлеть его фотокамерой «Никон» с телеобъективом.

Рожнов закрыл машину, и парочка направилась, взявшись за ручки, вверх по Тверской. Я еще пару раз заснял эту идиллию со спины и последовал за ними.

Возлюбленные вошли в галерею «Актер». Я — тоже. В мраморно-фонтанных галереях я на пару минут потерял их из виду. Однако вскоре они обнаружились: в тот момент, когда садились за отдаленный столик в кофейне. Я плюхнулся вдали от них и заказал себе эспрессо.

Они просидели в кофейне без малого час. О чем говорили, я не слышал, однако они часто и бурно смеялись. Мне удалось еще раза три запечатлеть их на сверхчувствительной пленке «Кодак 800». На первом кадре блондинка держала лапу Рожнова в своих ручках, на втором они целовались, потянувшись через столик, а на третьем — влюбленно глазели друг на друга.

Рожнов покончил с пуншем, его дама — с капучино и пирожным «Венский лес», и они наконец вывалились на улицу. На дворе уже смеркалось.

Мой объект подсадил даму в джип, сам взгромоздился рядом. Они покатили вверх по Тверской. Я выехал следом, стараясь не терять их угловатое авто из виду.

Напрягаться в пробке мне пришлось недолго. Рожнов свернул на Лесную улицу.

Вскоре они заруливали в один из тихих дворов. Рискуя упустить их, я бросил свою «восьмерку» на улице.

Вбежал в подворотню за ними, затем во двор и успел увидеть, как парочка входит в угловой подъезд. Я рванул вслед. Вошел в полутемный подъезд и услышал, как уходит вверх панцирный лифт.

По продолжительности лифтового гула (и по его щелчкам на каждом этаже) я определил, что парочка заехала куда-то под самую крышу. Затем с верхотуры подъезда до меня донесся звонкий женский голос и мелодичный смех. Парочка была так беспечна, так недальновидна! Им и в голову не могло прийти, что на них уже нацелился карающий архангел — в лице рожновской супруги. И я — в виде десницы его…

Пешком я поднялся на последний, шестой, этаж. Я совсем не запыхался. Я тренированный человек. И я делал свою работу. Работу, на которую меня наняли. И за которую платили деньги. Поэтому мысли о ее чистоте я оставил на потом. До пенсии.

Лифт находился на шестом этаже. Оперативное чутье меня не обмануло: парочка действительно была где-то здесь. На лестничной площадке располагались всего две квартиры. За одной из дверей было тихо. За другой — играла музыка и раздавался переливчатый девичий смех. Дедуктивный метод подсказал мне, что именно там расслабляются мсье Рожнов с миниатюрной любовницей. Интересно, что она в нем, очевидном альфонсе, нашла?

Мне представился шанс выяснить это.

Крутая лесенка вела с площадки на чердак. Я влез по ней. Толкнул дверцу. Она оказалась не заперта. Жители подъезда удивительно беспечны, подумал я, влезая внутрь темного пыльного помещения.

Без труда я обнаружил на чердаке слуховое окно. Прямо подо мной, отделенные лишь потолочным перекрытием, резвились мусью Рожнов с худенькой любовницей. Я достал из сумки походный набор частного детектива: миниатюрный микрофон МАЗ с приемником и мини-диктофоном.

Приемник я поставил на грязную балку, зачем-то обмотанную тряпьем. Мини-микрофон на длинном шнуре стал опускать в слуховое отверстие.

Когда микрофон достиг, по моему разумению, нужного помещения, я включил приемник.

— О, мой милый… — простонал томный голос на весь чердак.

Дальнейшие чмоканья, покряхтывания, постанывания, хлюпанья, бормотания, взвизги и выкрики не оставили сомнений в том, чем занималась внизу подо мной влюбленная пара. Я записал процесс до самого конца — до утомленных вздохов, хлопанья пробки и бульканья вина в бокалах.

А затем они вдруг начали снова — и я, кажется, понял, что нашла в господине Рожнове его молоденькая любовница. Однако я счел, что моя заказчица в принципе удовлетворится записью единичного акта, и спешно покинул чердак.

* * *

Госпожа Рожнова прибыла ко мне в кабинет через две недели. Бриллиантовый свет, озарявший ее лицо и плотную фигуру, казалось, стал еще ярче.

Я приказал Римке принести кофе и выложил перед заказчицей отчет. К нему прилагались улики: конверт с парой десятков фотографий и диктофонная запись.

С плохо скрываемой брезгливостью мадам просмотрела отчет. Затем взялась за фотографии. Глянула бегло. Ее лицо исказила гримаса.

— Какие вы все свиньи… — пробормотала она. Кажется, она имела в виду весь мужской род. Совершенно безосновательно.

Она резко встала и отодвинула нетронутый кофе.

— Я вам еще что-нибудь должна?

— Благодарю вас, нет.

Рожнова вытащила компрометирующую кассету из моего диктофона и сунула ее в сумку. Следом отправила и улики-фотографии.

И, не прощаясь, вышла из моего кабинета.

* * *

Я думал, что больше никогда не увижу ее. Однако я ошибался. Еще через четыре дня она позвонила мне снова. Голос ее дрожал от слез.

— Па-аша, — прорыдала мадам Рожнова в трубку, — помогите мне на-айти его…

— Кого? — машинально переспросил я.

— Му-ужа…

— Он ушел от вас?

— Он и-и-исчез…

— А что случилось? Расскажите по порядку. Спокойно.

— Я… я уличила его… — проговорила она, прерываясь на всхлипы и высмаркивания. — Я бросила перед ним эти грязные фото… А он… Он только засмеялся, сказал: «Ну, вот и хорошо, что ты все знаешь»… И у-ушел… И вот уже четыре дня, как его нет… Нигде нет… И ее, этой маленькой сучки, тоже ни-и-и-где не-ет…

— Но вы же сами этого хотели?

— Нет! — отчаянно выкрикнула она. — Я не этого хотела! Я хотела его испугать! Показать, что я все знаю, — и все!.. А он — он! Он меня бро-осил!..

— Ну, что же, — молвил я, — приезжайте ко мне. Поговорим. Надеюсь, вы понимаете, что поиск вашего мужа — это уже другая и непростая работа? И за нее полагается платить отдельно?

— Да-да, конечно, понимаю, — торопливо пробормотала мадам Рожнова. — Так когда вам удобно меня принять?

— Через три часа.

Я взял себе времени с запасом, чтобы успеть как следует подготовиться к ее приходу.

* * *

Госпожа Рожнова явилась ровно через три часа. Глаза ее были заплаканы, а бриллиантового блеска поубавилось.

— Садитесь, — кивнул я. Она послушно уселась в кресло для посетителей. — Скажите, когда, вы говорите, исчез ваш муж?

— Четыре дня назад.

— А вы не пробовали обращаться в милицию?

— Милиция! — горько усмехнулась она. — Что она может, эта наша милиция!

— Напрасно вы так о милиции, — укоризненно сказал мой друг старший оперуполномоченный Саня Перепелкин. Он вышел из Римкиного закутка. За ним следовал сержант с автоматом наперевес.

Моя клиентка вскочила.

— Вот ордер на ваш арест, гражданка Рожнова. — Саня буднично достал из кармана бумагу. — А вот ордер на обыск вашего дома. — Старший опер достал другую. — Или, может, вы сами расскажете, как вы избавились от тела убиенного вами мужа?

* * *

Спустя неделю Саня получил благодарность по службе и премию из «подкожного» фонда в размере пяти сотен рублей. Как честный человек, на эти деньги он пригласил меня в пивную.

За третьей кружкой седьмой «Балтики» он спросил меня:

— Когда ты догадался?

— В первый же день, когда стал следить за ним. Вернее — не за ним, а за ней.

— А вот расскажи: как ты догадался?

— Оперативное чутье, — усмехнулся я. — Внимание к деталям. Плюс знание психологии полов.

— Тоже мне Ниро Вульф, — ухмыльнулся Саня. — Подумаешь: баба переоделась мужиком…

— Ну, не скажи, — возразил я. — Во-первых, она действительно хорошая актриса. Плюс — мужиковата. Так что, когда она находилась в образе собственного мужа, изобличить ее было невозможно. Ну, точнее, — скромно добавил я, — невозможно любому, кроме меня. Походка, жесты, манера держаться — все в ней было мужское. Не говоря, конечно, об одежде. А знаешь, что ее выдало?

— Ну, и что?

— Тот момент, когда она, мадам Рожнова, вместе со своей любовницей-блондинкой, садилась за столик в кафе.

— Садилась?

— Да, именно садилась… Знаешь, что она в тот момент сделала? Точнее — íå сделала? Она не поддернула брюки.

— Подумаешь! И я не поддергиваю брюки, когда сажусь. И ты тоже не поддергиваешь.

— Потому что мы с тобой вечно ходим в джинсах. А на нем — точнее, на ней! — были брюки со стрелочкой. Со свеженькой-свеженькой, наглаженной-наглаженной…

— Подумаешь, улика! — буркнул Саня. — Может, он — то есть она — просто неряха…

— Но я, на самом деле, стал догадываться еще раньше.

— И когда же?

— Еще по дороге. Когда она вела машину. Если ты замечал, у большинства женщин за рулем — на какой из мужских джипов их ни посади — своя, особенная повадка. Своя манера езды. Они на дороге одновременно как бы и высокомерны, и кокетливы, и опасливы. Вот и моя клиентка: натуральную мужскую походку она сумела подделать, а вот «машинную» походку — ни фига.

— Спорно все это.

— Да? А кто, кроме женщины, станет на каждом втором светофоре заглядывать в зеркало заднего вида: как, мол, я выгляжу?… А она, будучи за рулем в мужском образе, поступала именно так… Поэтому, когда я ехал за ней и за блондинкой на Лесную, я уже догадывался обо всем. Ну, или почти обо всем.

— Ах, — ухмыльнулся старший опер, — прозорливый ты наш… Ниро Вульф с Арчи Гудвином в одном флаконе… Но если ты так сразу обо всем догадался, то почему ты, Паша, сразу не позвонил? Например, мне? Или просто — в милицию?

— А с какой стати? В чем бы мы ее обвинили? В чем заключалось ее преступление? Что она переоделась в мужчину? Что она трахалась с женщиной? Так ведь лесбийскую любовь даже старый Уголовный кодекс не запрещал… А может, они вместе с этой блондинкой эти самые, — экс-ги-би-ци-онисты? — Последнее слово я произнес по складам. Все-таки мы пили по четвертой поллитре пива. — Может, — продолжил я, — они, эти две бабы, Рожнова с блондинкой, просто особенный кайф ловили от того, что я за ними подсматривал да подслушивал?

— Ф-фу, — сморщился Саня.

— А чего? — пожал я плечами. — Ну и пусть себе балдеют, если им нравится и они готовы за это деньги платить… К тому же, знаешь, Саня, в тот момент она была моей клиенткой. А я своих клиентов не выдаю. Если, конечно, нет достаточных оснований в том, что они совершают или замышляют преступление.

— Но в конце концов ты все-таки позвонил в нашу краснознаменную милицию…

— Да, когда клиентка заявила, что ее муж исчез. Вот тут мне все стало очевидно. Значит, она эту историю со слежкой — слежкой за самой собой! — устроила не из-за собственной развращенности, а чтобы обеспечить мотив. Мотив, из-за которого якобы исчез ее муж. Она, дескать, с помощью частного детектива выследила его похождения. Затем она, мол, сделала ему предъяву в виде снимков и аудиокассеты, а тот обиделся, хлопнул дверью и испарился. Ушел и ушел… Сам знаешь, как у нас пропавших ищут.

— Но она с этим визитом к тебе сама себя перемудрила.

— Не знаю… Даже если бы ее убийство раскрыли, она с этими фото и аудиозаписями получила бы смягчающее обстоятельство. Я, дескать, узнала, что он мне изменяет, кровь моя вскипела — и я в состоянии аффекта ударила его тяжелым по голове. Так ведь она у тебя оправдывалась?

— Примерно, — сказал Саня.

— А где мужа закопала, показала?

— Показала как миленькая. В углу своего собственного участка она его зарыла. Ну, труп мы достали. Провели экспертизу. И знаешь, что оказалось? — Саня сделал интригующую паузу.

— Оказалось, что она сначала убила мужа, а уже потом заявилась ко мне, чтобы обеспечить себе мотив, — ответил я торжествующе.

— А ты откуда знаешь? — подозрительно спросил Санька.

— Элементарно, Ватсон!.. Все потому, что это в природе женщин: сначала наломать дров, а уж потом тщательно заметать следы. Во всяком случае — в природе актрис.

— Сложно сказал, — потряс головой Саня. — Но в данном случае — справедливо. Она действительно сперва убила своего мужика. А уже потом выдумала всю эту историю с визитом к тебе и слежкой. Слежкой якобы за собственным мужем. А блондинка эта с Лесной улицы — ее настоящая любовница.

— Надеюсь, это обстоятельство не присутствует в деле?

— Нет. Следователю, в общем-то, жаль мадам Рожнову. А ее связь с блондинкой — отягчающее обстоятельство.

— Ее визит ко мне — тоже отягчающее обстоятельство.

— А тебя, Паша, в деле не будет.

— Ну и слава богу! С меня причитается. Для моей репутации только не хватало, чтобы мою клиентку судили за убийство… А сколько Рожновой, кстати, светит?

— Трудно сказать, — пожал плечами Саня. — Убила она мужа в пылу, в ссоре. То есть можно трактовать, что в состоянии аффекта. И мотив-то у нее на самом деле был: она вкалывала — по тридцать спектаклей в месяц, детские утренники, реклама, в фильмах каких-то дурацких снималась… А он, муж ее, Рожнов, лежал на диване, размышлял о Станиславском, жрал и пил на ее деньги.

— Это, по-твоему, достаточный мотив для убийства? — ухмыльнулся я.

— По-моему, нет. Но судить ее будут по месту совершения преступления, то есть в Подмосковье…

— А в Подмосковье разрешен суд присяжных… — продолжил я Санину мысль.

— Точно. И ее адвокат, я думаю, обязательно потребует присяжных… Ну, а среди присяжных, как показывает практика, большинство обычно составляют женщины. И судья тоже, как правило, — женщина. А при таком раскладе догадайся с трех раз, каким будет вердикт суда?

— Значит, она напрасно затеяла всю эту игру с переодеванием…

— Ну почему же напрасно? Я вот премию получил. Да и ты, Паша, по-моему, на ней неплохо заработал. К тому же развлекся. — Он что есть силы саданул меня по плечу.

Я вспомнил хлюпающие звуки в моем диктофоне, и мы оба захохотали.

Ревность

Частный бизнес погибал. Детективное агентство (квалифицированные специалисты, индивидуальный подход!) дышало на ладан. Настроение было ни к черту.

Клиенты как сквозь землю провалились. За весь декабрь — ни одного. (Поиск кота — счастливая хозяйка заплатила сто долларов — не в счет.)

Зарплату сотрудникам я как дурак платил из собственного кармана. Оттуда же брал деньги на оплату телефона и Интернета. И с оптимизмом бывшего комсомольца надеялся, что в новом году дела пойдут порезвее.

Но в канун католического Рождества меня вызвал Гордиенко, замдиректора нашего тухлого НИИ.

Я с порога поздравил его с «наступающими» (две «кристалловские» в непрозрачном пакете). Гордиенко ловко поместил подарок под стол. А вместо «спасибо» гнусно улыбнулся и заявил:

— Я вас, Павел Сергеевич, с Новым годом не поздравляю. Потому что новости у меня совсем не праздничные. Мы посовещались и постановили: теперь наш институт проводит политику из-бав-ле-ния от мелких арендаторов. То бишь, Павел Сергеевич, от вас.

Крупным арендатором меня действительно не назвать: мы с секретаршей Римкой занимаем две крошечные смежные комнатенки — ее предбанник и мой кабинет.

Я хладнокровно спросил:

— И чем же мы вам насолили, что вы от нас из-бав-ля-етесь?

Гордиенко принялся загибать пальцы:

— Денег с вас — кот наплакал (двести долларов в кассу и сто — лично ему в карман, ежемесячно). А хлопот — не по чину. Посетители к вам ходят, коридор топчут — раз. Подчиняться стандартному графику и работать с девяти до пяти вы не желаете — два. И электричества своим компьютером жжете больше, чем весь НИИ (местные инженеры компьютерами не пользовались — работали по старинке, на кульманах).

Я вздохнул и склонил голову, признавая поражение. Придется раскошеливаться.

— Ну что ж… Давайте обсудим разумное вознаграждение… За ваши дополнительные хлопоты.

Гордиенко, нахал, отмахнулся:

— Да что с вас возьмешь? Лишние сто баксов? Говорю же, речь идет о принципиальных изменениях. Мелкие арендаторы нам не нужны. В принципе. Вот если вы готовы снять целый этаж — тогда присаживайтесь поудобней, я готов этот вопрос обсудить…

Этаж в нашем НИИ на выселках мне совершенно не нужен. А из родных комнатенок, значит, выгоняют… Ну и черт с ним, с этим убогим райончиком. Найдем что-нибудь получше. И подешевле.

— Когда нужно съехать? — пожал я плечами.

Гордиенко кровожадно улыбнулся:

— А к Новому году, к Новому году, Павел Сергеевич. Чтоб с очередным договором аренды не возиться, бумагу зря не марать.

— Ну нет. Так дела не делаются, — возмутился я. — Вы, между прочим, закон нарушаете.

— Да ну? — издевательски улыбнулся Гордиенко.

Я не сдавался:

— А вы возьмите договор аренды и прочитайте: НИИ обязан меня уведомить как минимум за три месяца. Чтобы мы могли спокойно подыскать себе новый офис.

— Хорошо. Уведомляю. Подыскивайте. Только с Нового года ваше помещение будет стоить… — Гордиенко помялся, — пятьсот плюс триста.

— В три раза дороже?

— А не нравится, — заржал Гордиенко, — как говорится, милости прошу вон! Прямо сейчас!

Очевидно, что до Нового года отыскать офис нам не светило. А временно развозить мебель по квартирам — своей и Римкиной — было попросту несолидно. «На январь остаемся», — решил я.

Выдал алчному Гордиенко восемь зеленых сотен.

И вошел в новый год не просто должником, а полным банкротом.

— Всеобщие праздники нас не касаются, — грозно сказал я Римке. — Начинаем работать с третьего января.

— А нас сюда пустят? — усомнилась секретарша.

В холле действительно висел красивый приказ: всему составу НИИ разрешили веселиться аж до старого Нового года. Правда, без сохранения содержания.

— Обязаны пустить, — нахмурился я. — Мы им такую аренду платим — вообще должны ковровую дорожку стелить.

Римка хмыкнула. На ее бесхитростной мордашке я прочитал: «Да хоть и ковер постели — все равно клиентов у тебя нету! И вряд ли они появятся — особенно третьего января…»

Но вслух она сказала:

— Хорошо, я приду.

* * *

Третьего января я был на месте в десять ноль три. Римка, как обычно, опаздывала.

Включил чайник (вода в нем осталась еще с прошлого года), опустился в кожаное кресло (эх, зачем я когда-то выбросил на него целую штуку баксов?!) и мрачно задумался.

Судя по всему, с частным бизнесом придется заканчивать. Закрывать контору, увольнять Римку и милую пожилую бухгалтершу… И рассылать резюме по крупным охранным агентствам. Снова идти под начальника, под его дурное настроение, под жесткий график… «Зато хоть зарплату регулярно будут платить», — утешал я себя. Но на душе все равно было паршиво.

Чайник закипел, щелкнул. Одновременно с этим зазвонил телефон. Я автоматически взглянул на часы: девять минут одиннадцатого. Наверняка это Римка: предупреждает, что задерживается.

Я снял трубку.

— Детективное агентство. Представьтесь, изложите суть дела.

Римка давно пыталась обучать меня «секретарской этике»: мол, по телефону надо говорить сладко-сахарно. Я же — коль приходилось самому выполнять роль секретаря — предпочитал звучать грозно. Как мой друг Вася Перепелкин из УВД.

В трубке молчали. Значит, звонит не Римка — та бы уже давно расхохоталась.

Я слегка сбавил тон:

— Детективное агентство. Чем могу вам помочь?

— Я… я хотела бы… в общем, мне нужны ваши детективные услуги, — прошелестел неуверенный женский голос.

— Какого рода?

— Что значит — какого рода? — еще больше смешалась дамочка.

Да, по телефону я разговаривать не умею.

— В чем ваша проблема?

— Ну… мне нужно проследить за мужем.

Обычно мы не вели дела с ревнивыми дамочками. Не наш профиль. Но сейчас я взглянул на бумажку, где вел учет доходов-расходов, и вздохнул:

— Приезжайте.

Клиентка явилась быстро. Уже через полчаса мне звонила вахтерша:

— Павел Сергеевич? К вам тут гостья. Только я ее без пропуска не пущу.

Еще одна новация проклятого Гордиенко: «Все арендаторы обязаны заблаговременно предоставить в администрацию НИИ списки посетителей на текущую неделю». Мои доводы о незапланированных, срочных встречах Гордиенко решительно отмел.

— Сейчас будет вам пропуск, — буркнул я и помчался на вахту.

Пропуском послужила шоколадка из Римкиных запасов.

— Режимное предприятие, — извинился я перед клиенткой.

Та скептически оглядела обшарпанное фойе и скривила губки. Ее норковая шуба и бриллианты в ушах смотрелись в нашем НИИ слегка неуместно.

Впрочем, мой кабинет с кожаным креслом, кажется, произвел на клиентку впечатление. Она удобно раскинулась на мягком гостевом стуле, внимательно разглядела мои дипломы-грамоты, для понтов развешанные по стенам. А тут и Римка явилась. Просунулась в дверь, подобострастно спросила:

— Чай, кофе? Минеральную воду?

— Эспрессо. Двойной, — надменно попросила клиентка.

— Будет исполнено, — вытянулась Римка.

А я мысленно похвалил себя, что в свое время приобрел кофеварку.

И приступил к делу:

— Ну, рассказывайте. Во-первых, как вас зовут?

— Ирэна Викторовна.

— И работаете вы…

— Господи, какая разница, где я работаю! На работе у меня все в порядке. Проблема — с моим мужем.

Проблема, по словам клиентки, состояла в следующем.

В конце ноября (время беспросветных ледяных дождей) ее муж вдруг решил вести здоровый образ жизни: «Раньше с работы придет — и на диван, а тут вдруг кроссовки купил, спортивный костюм от Таччини и говорит: перед ужином бегать буду. Каждый вечер — по пять километров».

— Муж у меня… — Ирэна Викторовна слегка замялась, — э-э, такой чудачок. У него вечно в голове идеи — одна другой хлеще. То берется китайский язык учить, то старинные автомобили реставрирует. Впрочем, хватает его всегда ненадолго. Я уже привыкла, никогда ему не перечу. Ну и тут — посмеялась и говорю: да бегай себе, мне-то что?

— А вместе бегать он вам не предлагал? — встрял я.

Ирэна Викторовна дернула плечом:

— Я хожу в фитнес-клуб. Три раза в неделю. Да и потом, ноябрь ведь! Дожди, слякоть!

Я промолчал.

— Ну, и начал он бегать. Каждый вечер, с семи до восьми. Возвращался весь мокрый, кроссовки в грязище. Сначала я думала — на два дня его хватит. Тут и снег еще выпал, похолодало… Нет, бегает. Одну неделю, другую… Похорошел, постройнел.

— Так, и в чем же проблема? — не вытерпел я.

Ирэна Викторовна вздохнула:

— Проблема в том, что сначала он усыпил мою бдительность. А теперь под видом своих пробежек ходит к любовнице!

— Почему вы так решили?

— По двум причинам. Во-первых, я не доверяю домработнице стирать дорогие вещи. А спортивный костюм у него дорогой. И раньше его приходилось стирать чуть ли не ежедневно. А тут беру и вижу: свежий! Ни грязинки, ни запаха. Хотя бегал, каждый вечер, негодяй, бегал.

Ирэна Викторовна всхлипнула. Кажется, она ждала утешений. Но утешать женщин я не умел. Потому спросил:

— А какова же вторая причина?

— Вчера я за ним проследила, — вздохнула она. — Вышла следом за ним из подъезда. И никуда он, конечно, не побежал. Не спеша дошел до соседнего дома. Зашел в подъезд. Сел в лифт. И вышел на шестом этаже.

— Откуда вы знаете, что именно на шестом? — удивился я.

Ирэна Викторовна всхлипнула:

— Я… я бежала за ним. За лифтом…

— Может, вы видели, кто отпирал ему дверь?

— Нет. Я осталась между этажами.

— Чьи-нибудь голоса слышали?

— Да нет же! — начала раздражаться она. — Я считаю, что каждым делом должен заниматься специалист. Следить, выяснять — это ведь не моя работа! Да и зачем мне браться за то, чего я не умею? Верно?

— Верно, — вздохнул я. Но все же не удержался от вопроса: — Но, может быть, вам стоило… просто спросить вашего мужа? Спросить напрямую?

Ирэна Викторовна посмотрела на меня с жалостью:

— Я никогда и никого не обвиняю. До тех пор, пока не соберу доказательств. А доказательства мне представите вы. — Она принялась загибать пальцы. — Во-первых, ее имя-фамилия. Во-вторых, адрес. Ну и желательно фотографии. Или аудиозапись. Ваша контора способна оказать такого рода услуги?

— Наша контора способна на все, — пробурчал я. — Две тысячи. Долларов. — А про себя добавил: «На аренду мне теперь точно хватит. Как, впрочем, и на зарплату».

Ирэна Викторовна не торговалась. Мне осталось только получить деньги, фотографию мужа, а также почти полный адрес любовницы: улица Металлургов, дом 40, подъезд 1. После чего я проводил Ирэну Викторовну к выходу, к шикарной «Ауди-А4», и вернулся в контору.

На рабочем столе меня ждала фотография: грустный муж. Уголки рта скорбно опущены, глаза печальные.

«К кому же ты бегаешь, а?» — спросил я и вызвал программу «Адрес Москва».

Через три минуты я уже разглядывал распечатку. Право слово, Ирэна Викторовна могла бы справиться с подобным делом и сама. Но что поделаешь, если обеспеченным людям некуда девать деньги…

На шестом этаже искомого дома располагались три квартиры. В них, соответственно, проживали:

Квартира шестнадцать. Лунченко Анастасия Михайловна, семьдесят восемь лет, Лунченко Елена Александровна, пятьдесят девять лет.

Судя по всему, мать и незамужняя (разведенная) дочь.

Квартира семнадцать. Семенюк Евгений Поликарпович, шестьдесят девять лет.

И наконец.

Квартира восемнадцать. Митькова Наталья Андреевна, двадцать шесть лет.

Несложно догадаться, куда бегает блудный муж.

Но на всякий случай — работать так работать! — я велел Римке:

— Сегодня домой пораньше не мылься. Будет сверхурочная работа.

— А сверхурочные выплаты будут? — нахально вопросила секретарша.

— Но-но, — цыкнул я. — Кто сегодня весь день в «Колобок» сражался? Вместо того чтобы с архивами разобраться?

Римка сникла. Она думает, что я из своего кабинета не слышу отвратительных звуков, которые издают монстры, пожирая несчастного Колобка.

— Ладно, поработаю, — вздохнула она. И предупредила: — Только проституткой наряжаться не буду.

Я удивился:

— А с чего ты решила?…

Римка презрительно сощурила глазки:

— Ну эта, клиентка… она же мужа заказала выслеживать. Ведь так?

— Так, так, — вздохнул я. Иногда Римма отличается удивительной сообразительностью. Или просто подслушивает под дверью.

— Ну, — триумфально продолжала секретарша, — значит, она хочет под него девку подложить! И посмотреть, что будет!

— Нет, никуда подкладывать я тебя не буду, — успокоил я. — Задача попроще. Короче. У этой дамочки действительно загулял муж. Под предлогом вечерней пробежки ходит в соседний дом. В одну из трех квартир на шестом этаже. Твоя задача — выяснить, в какую именно. К девятнадцати ноль-ноль будешь стоять у подъезда. Дождешься, пока подойдет муж. Вот его фотография…

— Какой уродец! — отреагировала Римка.

Я продолжил:

— Вместе с ним зайдешь в подъезд. Скажешь, что тебе на седьмой этаж. Он, соответственно, выйдет на шестом. Ну а ты завозись в лифте и проследи, в какую из квартир он позвонит. Ясна задача? Справишься?

— Делов-то, — фыркнула Римка.

— Ладно, не расслабляйся, — нахмурился я. — В девятнадцать тридцать, не позже, жду твоего звонка.

Римка позвонила даже раньше. Деловым тоном сообщила:

— Он пришел в шестнадцатую квартиру.

В шестнадцатую?!

— И кто же ему открыл? — спокойно спросил я.

Римка фыркнула:

— Какая-то бабка.

— Что значит — бабка? — раскипятился я. Малолетняя Римка и женщину лет тридцати готова записать в бабки.

— Ну, конкретная бабка! С морщинами, вся седая! И сыночком его назвала!

Я ошалело вернул трубку на рычаг. Кажется, дело запутывалось.

Шестнадцатая квартира. Две женщины: просто пожилая и старая. И муж Ирэны Викторовны, которого одна из бабулек называет сыночком…

На следующее утро я сделал с десяток телефонных звонков и наконец вышел на участкового, отвечавшего за сороковой дом. Участковый, судя по голосу, усталый и похмельный, ничего не имел против пива после работы.

— Пива я подвезу. Ящик! Любого, какого скажешь! — поклялся я. — Только можно информацию вперед?

Впрочем, никакой стоящей информации ментяра мне не сообщил. Старшая бабка — вдова, младшая — разведенка. На средний класс не тянут, живут плоховато. Зато тихо, без хулиганств и загулов.

— А какие-то родственники у них есть?

— Бес его знает, — вздохнул участковый. — Бывший муж вроде бы не показывается, а детей у них и не было. Ну а насчет тетек-дядек всяких — извини, не в моей компетенции.

Интересно, зачем же «моему» мужу бегать к двум разведенным теткам? Бегать, судя по всему, каждый вечер? Или Римка все-таки что-то путает?

… Ровно в семь я стоял у искомого подъезда. Задумчиво курил, ждал мужа. Тот явился в начале восьмого. Выглядел он еще печальнее, чем на фотографии. Бросил на меня рассеянный взгляд. Мы вместе вошли в лифт. Он вежливо спросил:

— Вам какой?

— Седьмой.

— Мне ниже. — Муж вдавил кнопку шестого этажа.

И действительно, на шестом вышел. Только звонил он отнюдь не в шестнадцатую квартиру, не к старушкам. И не к молодой гражданке Митьковой, не в восемнадцатую.

Муж нажал кнопку звонка средней квартиры. Той, где проживал некто Семенюк Евгений Поликарпович, 69 лет от роду.

И снова я услышал:

— Здравствуй, сынок, наконец-то! Проходи!

Дело запуталось окончательно.

* * *

Я долго бродил по ледяным улицам. Думал, прикидывал, строил предположения… Но, похоже, напрасно надеялся, что свежий воздух прояснит мне мозги. Идеи приходили самые завиральные. Муж — шпион? Наркокурьер? Или, наоборот, альтруист, безвозмездно помогающий малообеспеченным пенсионерам?

Ерунда. Все ерунда.

Поземка злобно била в лицо, ноги заледенели, душу холодили тревога и запоздалое раскаяние: эх, зря я уже поделил полученные от клиентки две тысячи долларов. Рано начал прикидывать, на что их потрачу… Похоже, раскрыть дельце будет совсем не просто. А то и вовсе не по зубам окажется. Или у меня информации пока мало?

Да, нужно побольше узнать — и о моей заказчице, и о ее муже. И о пенсионерах, к которым бегает супруг.

Я тоже хорош, болван: думал влегкую сыграть. Клиентку опросил по минимуму. Только и получил с нее — фотографию мужа да почти полный адрес любовницы, которая на самом деле вовсе и не любовница… А, ну еще свой она мне адрес сказала… Где-то, кстати, совсем рядом они живут. Интересно, где?

Повинуясь непонятному инстинкту, я прошелся по неприветливой улице Металлургов. Забрел я, к счастью, недалеко и в искомый двор вернулся быстро. Вот он, сороковой дом, где живут загадочные пенсионеры. А вот и сорок третий — жилище заказчицы. Прямо напротив сорокового.

В голове робко забрезжила разгадка… Так-так… Ирэна Викторовна, кажется, упомянула, что их квартира — ага, двадцатая. Тоже, стало быть, в первом подъезде. На седьмом этаже.

Я без труда вскрыл допотопный домофонный замок и прошел в подъезд заказчицы. И понял: ее окна — как раз напротив окон пенсионера из семнадцатой квартиры! Их разделяют всего-то метров сто двора и пара чахлых берез! А занавески, интересно, у Ирэны Викторовны задернуты?

Я скатился во двор и задрал голову. Без труда разглядел: тюль на окнах прикрыт только наполовину, а плотных портьер нет и вовсе. Даже снизу видны край массивного телика, антикварное бра, угловатый бок шкафа… Больше ничего не просматривается, но при наличии даже самого захудалого бинокля…

Перед глазами всплыла фотокарточка мужа: затравленный взгляд, вялый рот… Этот хорек что, тоже за ней следит?!

* * *

Через минуту я уже звонил в квартиру пенсионера.

— Евгений Поликарпович? — строго спросил я. И, нарушая закон, помахал перед носом пенсионера фальшивой красной книжицей: — Старший уполномоченный Синичкин. Разрешите войти?

Дед — кажется, он испугался — проблеял:

— Да-да, конечно… Проходите.

Я уверенным шагом двинулся в единственную комнату. Дед слабой грудью перегородил мне дорогу, заискивающе предложил:

— Пойдемте лучше на кухню! Чайку, коньячку…

— При исполнении, — сухо сказал я. И легко сдвинул препону в виде хрупкой фигурки деда.

Подзорная труба располагалась на самом видном месте — у единственного окна. Ее окуляр был направлен, разумеется, на дом номер сорок три.

— Так, — грозно произнес я. — А ведь это статья, дедушка! Вмешательство в частную жизнь. Срок наказания от…

Дед задрожал, запричитал, перебил меня:

— Я… я астроном! Я смотрю на звезды!

— Евгений Поликарпович, — вздохнул я, — давайте не будем усугублять ситуацию. Звезд отсюда не видно. А вот квартира Ирэны Викторовны прекрасно просматривается… Так что советую вам искренне, как друг. Чистосердечное признание — и на душе сразу станет легче.

И несчастный дед раскололся. Речь его получилась длинной и путаной. Он долго разорялся на тему, какой муж умница, и как он любит Ирэну Викторовну, и как волнуется за нее, и как ревнует…

— А она, — в словах деда сквозило неодобрение, — совсем не ценит его любовь. Насмехается над тем, что он всего лишь ученый и получает гроши… Ей нужны другие мужчины, на «Мерседесах»… Они часто привозят ее домой… Вот мы и решили — то есть ее муж решил: сначала выработать привычку бегать — каждый день, в определенное время. А потом, когда супруга к его пробежкам привыкнет, — посмотреть, чем она занимается в его отсутствие…

Плечи старика поникли.

— Ну что ж, давайте, кстати, посмотрим, — предложил я. — Заодно и проверим вашу аппаратуру.

Я без приглашения подошел к подзорной трубе.

Квартира Ирэны Викторовны просматривалась изумительно. Я еле удержался, чтоб не присвистнуть — настолько четко все было видно. И подозвал пенсионера.

— Ну-ка, Евгений Поликарпович, взгляните…

Дед сменил меня у окуляров и через пару секунд со стоном опустился на пол.

— Это она, она! — хрипло повторял он.

Я тоже прекрасно узнал свою заказчицу, Ирэну Викторовну.

Она лежала в гостиной на полу, на роскошном ковре. Под ее головой отчетливо просматривалось озерцо крови…

* * *

Мои показания обеспечили мужу как минимум «пятнашку».

Приехала опергруппа. Возглавлял ее мой приятель из ОВД Вася Перепелкин.

— Опять ты в самой гуще! — досадливо проворчал он.

— Дурачок! — ласково парировал я. — Да с моими показаниями тебе вообще ничего делать не надо!

И я рассказал Васе про визит Ирэны Викторовны. Про то, как женщину обеспокоили вечерние пробежки мужа. Про то, что она поручила мне выяснить, к кому он бегает. И про то, как я сначала зашел в тупик, а потом блистательно раскрыл это дело.

Довольный Вася только кивал.

— Складно, складно болтаешь… Одного я не понимаю. Зачем он в шестнадцатую-то квартиру ходил? Или твоя секретарша чего напутала?

Я пожал плечами:

— Нет, он правда туда ходил. Там две бабки живут. Одни, без мужчин. Семенюк утверждает, что муж помогал им карниз прибивать.

Вася тут же парировал:

— Странное занятие для снайпера.

— А он и не снайпер, — хмыкнул я. — Он дилетант. И недоумок. Очень грубо сработал. Грубее и не придумаешь.

— Так нам же оно и лучше! — хохотнул Вася. — Ладно, Синичкин. Отдыхай.

И я ушел отдыхать. Вернулся домой и тут же завалился в койку.

Когда засыпал, перед глазами проплыла печальная физиономия мужа. Глаза смотрели скорбно, уголки губ печально опущены. Казалось, он растерянно спрашивает: «Ну как вы могли?! Это не я!»

Я строго ответил видению:

— Ты, ты, голубчик. Думал наследство хватануть, а не вышло!

И провалился в сон.

Снился мне новый офис — двух тысяч, полученных от Ирэны Викторовны, хватит надолго.

… Впрочем, часть гонорара пришлось потратить на менее важные вещи.

На следующий день мне позвонил Перепелкин. Сказал в телеграфном стиле:

— Освобожусь в шесть. Без руля. Не обедал.

Отказать голодному Васе значило как минимум лишиться лицензии на детективную деятельность. И я покорно сказал:

— Пойдем в «Дрова». Там хавчик — съешь сколько влезет.

А качество хавчика Васю никогда особо не волновало.

В «Дровах» Вася выбрал самую большую тарелку. Перемешал корейскую морковку с селедкой и свиным рубцом. Тяпнул добрый стопарик, заел огурчиком, накинулся на еду. Я вяло жевал невкусные пирожки, водку хлебал по глотку и терпеливо ждал, пока Перепелкин утолит первый голод.

Ждать пришлось долго. Наконец Вася откинулся над пирогом с вязигой и сообщил:

— Не колется твой муж. И так с ним, и сяк — на своем стоит. Говорит, только следил, а убивать — это никогда, ему без нее жизни нет. Ирочка, мол, единственный свет в окошке. Всю ночь рыдал, спать людям мешал. Сокамерники ему по зубам надавали.

— Артист, — пожал я плечами.

— Семенюк тоже не колется, — продолжал Вася. — Что следили — признался. Трубу свою подзорную сдал. А про убийство молчит.

— Ну и молодец. Не хочет соучастником идти.

— А он и не соучастник. — Вася снова хватанул водочки и приступил к пирогу с вязигой. — Эксперты сказали, что стреляли, скорей всего, не с шестого, а с чердака.

— Да ну! — я аж водкой поперхнулся.

— Вот тебе и ну. — Вася налил себе еще стопку. — Проверили чердак. Картина маслом: свежие следы, открытое окно. И самая песня — винтовочка… Новенькая, чистенькая, нигде не светилась. Два выстрела. Оба в цель.

— А отпечатки?

— Обижаешь. Ни одного. Даже следов и тех не установили. Убийца, судя по всему, шел в целлофановых бахилах, какие посетителям больниц выдают.

— Значит, муж хитрей, чем казался. Вышел от Семенюка и отправился на чердак. Два выстрела — это пять минут. А Семенюк подтвердил его алиби.

— Складно, — похвалил Перепелкин. — Только тут еще соседка нарисовалась. Ну та, из шестнадцатой квартиры. Которой он карниз прибивал. Заявила, что видела в подъезде незнакомого человека. Вчера, около семи вечера. Говорит, поднимался он пешком и пытался прятать лицо. Но она его все равно хорошо разглядела. Фоторобот составили.

— Покрывает мужа, — нахмурился я. — И фантазирует.

А Вася только руками развел:

— Покрывает — не покрывает, а мы на всякий случай начали рабочие связи этой Ирэны разрабатывать. Выяснять, что у нее за бизнес, с кем ссорилась, кому дорожку перешла…

Он снова сходил к стойке и притащил себе очередную порцию резиновых пирожков. Я подозвал официантку и попросил еще водки. Девушка просияла: спиртное здесь стоило по-королевски, наверно, дороже, чем в «Метрополе».

— А завещание у нее было? — спросил я.

— Было, — кивнул Вася. — Могу процитировать: «Хочу особо подчеркнуть: единственный наследник — это мой муж. Любые претензии со стороны остальных моих родственников прошу считать неправомерными».

— А ты, значит, будешь искать врагов у нее на работе! — хмыкнул я.

— Придется, — вздохнул Перепелкин.

* * *

… Труп исполнителя нашли в Лосиноостровском парке тем же вечером. Он был убит единственным выстрелом в голову.

По приметам убитый походил на фоторобот, составленный со слов старушки из шестнадцатой квартиры.

Бабке предложили проехаться в морг. Та охотно согласилась и уверенно опознала убийцу в ряду схожих по половозрастным характеристикам тел.

Перепелкин форсировал поиски заказчика. Выяснилось, что не так давно Ирэна Викторовна «проглотила» небольшую фирмочку, а ее бывшего президента выставила вон с волчьим билетом. Президент же — сначала ему обещали место в совете директоров — принес публичную клятву мести.

Сейчас искали и его, и еще пару-тройку людей, обиженных Ирэной Викторовной.

Оказалось, что моя заказчица в средствах не стеснялась. «Кидала» партнеров по бизнесу как могла. То вставляла в договор еле видимое глазу грабительское примечание, то «крутила» чужие деньги…

— Зарабатывала, короче, мужу на новые носки, — прокомментировал Вася. И со вздохом добавил: — В общем, заказчика мы найдем. Может быть. А мужа придется выпускать.

* * *

Едва выйдя из СИЗО, муж явился ко мне в агентство. Я стыдливо прикрыл рекламные проспекты с фотографиями офисных помещений. Мелькнула трусливая мыслишка: «Может, он свои деньги хочет обратно потребовать?»

Но муж никаких претензий не высказывал.

Он грустно притулился на краешке стула, отказался от кофе и жалобно попросил:

— Пожалуйста, Павел Сергеевич… Расскажите, что она вам говорила?

Его глаза заблестели. Он извинился, извлек из кармана платок в крупную клетку, смахнул слезинки… Проговорил чуть не шепотом:

— Я любил ее! Я так ее любил! И так боялся потерять… Ведь кто я — ноль! Ученый с крошечным окладом! А она… она занималась серьезным бизнесом. И ее постоянно окружали мужчины. Много красивых, состоятельных, уверенных в себе мужчин!

— А Ирэна Викторовна вас тоже любила? — перебил его я.

— Любила? Не знаю… Я так на это надеялся. Хотел бы надеяться. Она называла меня бельчонком. Говорила, что я — ее уютный бельчонок. И очень любила, когда я перед сном ее укрывал и гладил по голове…

— Раз она ревновала вас — значит, тоже любила, — утешил его я.

— Вы думаете? — расцвел несчастный муж. — Спасибо! Спасибо вам, Павел Сергеевич!

Странно было слышать такие слова от человека, который по моей милости два дня просидел в СИЗО, получил от сокамерников по зубам и едва не пошел по статье за убийство…

Муж еще долго рассказывал мне, какой замечательной была его Ирэна. Как она вкусно готовила, «если вдруг выходило окошко в ее делах». Какие дельные советы давала, когда он рассказывал ей об интригах в родном университете. Какой была стройной, и легкой, и ясноглазой…

Я еле дождался, пока он наконец выговорится и отправится восвояси.

— Спасибо еще раз, Павел Сергеевич, — пролепетал он и, волоча ноги, побрел к входной двери.

Рядом с дверью висело зеркало. Муж мельком взглянул в него, и я перехватил его взгляд.

Скорбно опущенные уголки губ распрямились. Печаль из глаз исчезла. Теперь они сияли торжествующими искрами. А лицо кривила довольная ухмылка победителя.

Лицо мужа вопило, орало, кричало: «Я сделал это! Я победил! И теперь я богат и независим!»

Впрочем, он тут же отвернулся от зеркала. Задержался на пороге и снова обернулся ко мне: печальный, с потухшими глазами, в грошовом костюмчике — вылитый Корейко из «Золотого теленка». Грустно сказал:

— Я очень надеюсь, что милиция найдет того, кто ее заказал.

— Я тоже надеюсь, — с нажимом ответил я.

Муж не разобрал намека в моих словах.

И ушел — сутулясь и шаркая, словно настоящий подпольный миллионер.

Смерть в запертой комнате

— Когда раздался выстрел, где вы находились? — Полковник сложил ручки на животе и вперил в меня испытующий взор.

— Внизу, в гостиной.

— Все вместе?

— Да.

— Сколько вас было?

— Четверо.

— Кто да кто?

— Ну, во-первых, Лора. Дочь покойника… То есть покойного… Блондинка. На вид лет двадцати трех. Томная. Капризная. Самовлюбленная…

— Тебя пригласили ради нее, и ты сразу влюбился, — утвердительно произнес полковник.

— Валерий Петрович! — воскликнул я укоризненно.

— Ладно, оставим… Еще кто был с вами в гостиной?

— Жорик, сын покойного хозяина. По-моему, изрядный шалопай. Высокий блондин лет тридцати. Он много пил — все подливал себе виски. Неразбавленный… Или надо говорить «неразбавленное»?…

Полковник не ответил, переспросил:

— Значит, у убитого осталось двое взрослых детей?

— Трое. Есть еще один сын, Илья. Он брат-близнец Жорика.

— Вот как? — Полковник поднял на полдюйма левую бровь.

— Но Илья на вечеринке не присутствовал. Он пребывал в командировке в Петербурге.

Валерий Петрович закурил — окутал себя и меня ядовитыми клубами дыма. Он признавал только ядреный болгарский «Опал» и все мои попытки перевести его на «буржуйские» сигареты отметал. Закашлялся и спросил:

— Говорят, покойный был богат?

— Говорят. Миллиона три-четыре у него точно имелось. Долларов, конечно.

— Нам бы такие деньжищи, а, Пашуня?

— Не помешали бы.

— А кто наследник?

— Завещания, насколько я знаю, он не оставил. Жена его давно умерла. Значит, деньги пойдут детям. Плюс им же отпишут особняк. И квартиру на Большой Дмитровке… А вот его фирма… Номинально-то, конечно, его доля в компании тоже принадлежит детям… А вот фактически, как показывает практика, она, скорей всего, отойдет к его партнеру.

— Партнеру… — протянул полковник Ходасевич. — Партнеру… Он ведь, кажется, тоже присутствовал в особняке?

— Да, — вздохнул я. — И он тоже. Иван Баргузинов. Брутальный мужчина. Такой, знаете ли, крепыш-боровичок. Нос перебит в трех местах, уши приплюснуты, рожа уголовничья. Посмотришь на него — бандит бандитом. А начнет говорить — слушаешь и понимаешь: а ведь умно! Умный, черт возьми, мужик!

— Так. Значит, Баргузинов тоже был заинтересован в смерти хозяина, этот твой умник с рожей бандита… Итого подозреваемых трое?

— Трое. Плюс я.

— Тебя, Паша Синичкин, мы отметаем. У тебя нет мотива.

— Мы-то с вами, Валерий Петрович, отметаем. А вот милиция пока не отметает.

— А как ты вообще на той даче оказался? Вроде бы «новые русские» — совсем не компания для частного детектива?

— Хозяин квартиру купил в нашем подъезде. И джип свой парковал во дворе рядом с моей «восьмерочкой». Так, слово за слово, и познакомились. Потом выпили. Ну, а потом он пригласил меня в свой охотничий домик. Я и не думал, что «домик» окажется трехэтажным домом, а в нем в тот вечер вдобавок соберутся его детки плюс партнер…

— Кроме них, больше в особняке никого не было? Слуги? Садовники, гувернантки, экономки?

— Нет, — твердо сказал я, а потом поправился: — Я, во всяком случае, никого не видел. И ничьего присутствия не слышал.

Полковник загасил сигарету. Мы сидели на его кухне и накурили уже изрядно.

— Расскажи мне теперь, Пашенька, — продолжил Валерий Петрович, — по возможности очень детально, что вы делали после того, как прозвучал выстрел… Первое: все ли гости в момент выстрела находились в поле твоего зрения?

— Да. Жорик, Баргузинов и я сидели в гостиной за столом. Говорили об автомобилях… Жорик еще, помнится, сказал, что у него принцип: никогда не садиться за руль выпивши… Лора стояла у камина. Тоже прихлебывала из бокала, ворошила кочергой угли…

— И отсвет огня падал на ее прекрасное лицо… — усмешливо продолжил Валерий Петрович. — Ну, хорошо… Итак, хозяин находился наверху, в своем кабинете…

— Он сказал, что оставит нас ненадолго, ему надо просмотреть счета. А Лора, когда тот вышел, добавила, что для отца это привычка, почти обряд: каждый вечер он хотя бы полчаса работает у себя в кабинете над документами…

— Далее сверху раздался выстрел. И?…

— Лора вздрогнула, подняла голову. Спросила: «Папа?» Жорик побледнел. Чуть не выронил стакан с виски. Баргузинов вскочил.

— И вы бросились на второй этаж…

— Да. Я бежал впереди.

— Это хорошо.

— Дверь в кабинет хозяина оказалась запертой. Я спросил: «Где ключ?» Жорик сказал: «Ключа нет. Она закрыта изнутри. Там задвижка…» Мы стали стучать в дверь. Лора кричала: «Папа, папа!» Никто не отзывался…

— Вы все четверо находились вместе? У двери?

— Да.

— Хорошо. Дальше.

— Хозяин не открывал. Тогда мы решили ломать дверь. Мы с Баргузиновым — раз, два, взяли! — в несколько приемов вышибли задвижку…

— Дверь действительно была закрыта изнутри? Ты убедился?

— Да. Абсолютно точно.

— А окна?

— Тоже. Я проверил. Все окна в комнате были заперты изнутри…

— Продолжай: вы ворвались в кабинет — и что ты увидел?

— Опрокинутое кресло. Хозяина. Он лежал на полу в луже крови. В руке он сжимал пистолет. «Папа застрелился», — пробормотал Жорик… Лора закричала…

— Но беда в том, — перебил меня полковник, — что экспертиза показала: это не самоубийство. Пуля вошла в голову со стороны затылка. Вошла под таким углом, что хозяин просто физически не мог сам себя застрелить…

— Поэтому и я, и милиция в тупике. Комната-то была заперта изнутри…

— Ох уж мне эти убийства в закрытой комнате! — воскликнул Валерий Петрович. — Много же их было!.. Да вся история детектива — как литературного жанра, я имею в виду, — с них началась… Помнишь «Убийство на улице Морг» Эдгара По?… Сколько лет прошло, а авторы до сих пор нет-нет да подбрасывают нам эту запертую комнату… Внутри труп, и никто не входил, не выходил…

Валерий Петрович, бывший полковник КГБ, уже почти десять лет пребывал на пенсии: он ушел из конторы в знак протеста против реформ в девяносто первом году. Однако связей с родным ведомством не порывал и временами помогал мне с наиболее трудными расследованиями. Правда, ради этого из квартиры толстяк не выходил. Он вообще выбирался из нее только на рынок и по магазинам. Сидел дома, готовил пищу для себя, любимого, и редких (вроде меня) гостей. Читал детективы и смотрел видеофильмы-боевики. Кое-кто из наших общих знакомых поговаривал, что экс-полковник составляет для коллег с Лубянки книжные и киношные обзоры преступлений и шпионских методов, которые, как известно, прежде чем появиться в жизни, обязательно бывают описаны в детективах и боевиках.

— Да, убийство в запертой комнате… — мечтательно вздохнул Валерий Петрович. — Коренная и самая интересная проблема детектива, как писал Борхес в конце тридцатых годов… Эдгар По… Затем Гастон Леру «Тайна желтой комнаты»… А какой изящной оказывается разгадка у Джона Диксона Карра в его романе «Три гроба»! Там человека в закрытой изнутри комнате убили на самом деле не в ней, а раньше… Его ранили, он из последних сил дотащился до дома, заперся и помер… В последнее время, жаль, авторы измельчали… У Эда Макбейна, например, проблема запертой изнутри комнаты решается с помощью деревянного клина, который на самом деле вбит в дверную щель снаружи… Как плоско, как примитивно!.. Ты, кстати, проверил: ничего подобного в твоем случае не было?

— Проверил. Никаких следов, никакого клина. Защелка в самом деле была заперта изнутри.

— Да… — словно бы не услышал меня полковник. — Нет уже той фантазии, того полета… Современные авторы вообще несут околесицу, — продолжал свои литературоведческие изыскания полковник. — Эта нынешняя писательница, дамочка… Как ее… Виктория Платова, что ли… Она вообще утверждает: людей в наглухо запертой комнате убивала, оказывается… картина!.. Вообразите себе, картина!.. Полотно, видите ли, убийца покрывал ядовитыми красками — они испарялись и отравляли хозяина… Надо заметить, что, во-первых, подобных ядов в природе не существует, а во-вторых, писательница нарушает один из основополагающих принципов «конвенции детективных писателей», которую предлагала принять еще великая Агата Кристи: убийство не должно совершаться при помощи неизвестных науке ядов!.. Эх, молодость-молодость… Пойдем дальше. Другие современные авторы — как их там звать?… Соавторы, брат с сестрой… Нет, не припомню… А романчик называется претенциозно: «Звезды падают вверх». Там тоже находят труп в наглухо запертой комнате… Но в конце книги выясняется, что труп на самом деле был вовсе даже не труп, а всего-навсего инсценировка убийства… Инсценировка — ради того, чтобы поймать американского шпиона… Эк навертели!.. Каково, а?… Кстати, в твоем случае инсценировки не было?

— Никак нет. Я своими глазами видел кровь и собственноручно слушал пульс. Пульс не прощупывался.

— Впрочем, мы отвлеклись, — сказал полковник, и я вздохнул с облегчением: литературоведческие изыскания, слава богу, закончились. — Расскажи-ка мне как можно более детально, что каждый из троих подозреваемых делал сразу же после того, как вы увидели труп.

— Лоре стало плохо. Она выскочила из комнаты. Жорик пробормотал: «Пойду помогу ей» — и тоже вышел. А Баргузинов сказал, что идет звонить в милицию. И тоже вышел из комнаты. Я остался один рядом с трупом… Затем Баргузинов крикнул снизу: телефон, мол, не работает. И тут же раздался дикий крик Лоры. Она кричала откуда-то из ванной, расположенной здесь же, на втором этаже. Я бросился к ней на помощь. И в этот момент во всем доме погас свет.

— Значит, сначала крик, а потом погас свет? — уточнил полковник.

— Да… Но свет зажегся через пару минут…

— И какова была диспозиция? Кто где в этот момент находился? Поточнее, пожалуйста!

— Баргузинов находился внизу, в гостиной, возле телефона. Жорик был на втором этаже, возле распределительного щитка. Он сказал, что порой в доме выбивает пробки, но он уже все починил. А Лора пребывала в ванной. Вся заплаканная, а на лице у нее красовался фингал. Она потом сказала, что кричала оттого, что поскользнулась и ударилась о край ванны.

— А где ты находился в тот момент, когда зажегся свет? — хмурясь, спросил полковник.

— В коридоре на втором этаже. По пути к ванной.

— В коридоре… — задумчиво протянул Валерий Петрович. — Ну, а что было дальше?

— Так как телефон не работал, надо было ехать за милицией…

— Неужели ни у кого из твоих «крутых» друзей не имелось мобильника?

— Так ведь дело происходило под Киржачом, во Владимирской области, — глушь такая, что ни один мобильник не берет…

— И кто в итоге поехал за мильтонами?

— Жорик. У него у единственного была доверенность на папанин джип.

— Хм… А скажи, пожалуйста, джип стоял в гараже?

— Да.

— Гараж там расположен отдельно от дома или же находится внутри его?

— Внутри. В самом низу, под гостиной, на цокольном этаже. Туда ведет отдельная черная лестница.

— Пашуня, а ты вообще-то осматривал ту комнату, где произошло убийство?

— Конечно, осматривал.

— Что ты там видел?

— Ни камина, ни дымохода в комнате не имелось. Книжные полки. Стол. На столе — компьютер. Шкаф для одежды. Большой кожаный диван…

— А в какой момент ты осматривал комнату: до того, как погас свет, или после?

— Ну, запоры на окнах я успел посмотреть до. Они были закрыты. Все остальное я осмотрел после. Никого из посторонних в комнате, естественно, не оказалось. И, кстати, никаких не появилось следов на снегу, внизу под окном… Так что, если допустить, что имелся посторонний преступник, он все равно не мог выпрыгнуть из окна, пока не было света…

— А выяснилось, почему не работал телефон?

— Да. Потом установили, что случилась авария на линии. Обрыв проводов. В паре километров от особняка…

— Вот как? — переспросил толстяк полковник и поднял на полдюйма левую бровь. Затем он замолчал, закурил, и по его пыхтению и полуприкрытым глазам я понял, что он начал мыслительный процесс. Я украдкой взглянул на часы.

Ровно через пятнадцать секунд Валерий Петрович открыл глаза и изрек:

— Звони следователю, ведущему это дело. Пусть выписывает ордер на арест… — Полковник помедлил.

— Вы уверены? — переспросил я.

— Абсолютно, — пыхнул вонючим дымом полковник. — Картина вырисовывается следующая. Убить своего отца братья-близнецы Жорик и Илья сговорились давно. Оба шалопаи, пьяницы, игроки. Не давало им покоя батино наследство… Отец, видать, о чем-то догадывался — недаром на эту семейную встречу он пригласил тебя, частного детектива. Думал, верно, что ты его сможешь в случае чего защитить…

— Но я не успел…

— Да, преступники тебя опередили. Илья отсутствовал в особняке под видом командировки в Питер. Однако на самом деле он никуда не уехал. Сначала на расстоянии пары километров от особняка он повредил телефонную линию. Затем еще до вашего приезда проник в дом и спрятался в кабинете отца. Может быть, в шкафу. Может, за шторой или под диваном. Когда папаня по своей ежевечерней привычке поднялся наверх, Илья незаметно вышел из своего убежища и выстрелил отцу в голову. Затем вложил пистолет тому в руку. И снова скрылся в шкафу.

— Рискованно, — заметил я.

— Но ведь преступника страховал другой брат, Жорик. Когда вы ворвались в комнату и увидели труп, его главной задачей стало — увести вас из нее. И как можно скорее. Не дать тебе как следует осмотреть место преступления. Ему повезло — в том смысле, что сестра Лора почувствовала себя плохо, и у него появился отличный предлог для того, чтобы выскочить вслед за ней из комнаты… Баргузинов — бизнесмен, предприниматель, человек действия! — бросился вниз к телефону. Рядом с трупом оставался только ты. Тебя Жорик решил выманить из кабинета женским криком… — Полковник усмехнулся. — Всем вокруг видно, что ты, Паша, настоящий джентльмен. Всегда готов прийти на выручку даме. Вот Жорик в ванной и заехал Лоре по скуле. Она закричала, ты кинулся на помощь…

— Вы думаете, она была с братьями в сговоре? — перебил я.

— Наверно, нет, — поморщился Валерий Петрович. — Но не станет ведь женщина признаваться полузнакомому мужчине — тебе то есть, — что ее ударил по лицу родной брат. К тому же ты тогда потребовал бы у Жорика объяснений, а Лора, наверно, после того удара уже стала о чем-то догадываться… Но братские чувства — это святое… Поэтому тебе, постороннему, да еще сыщику, она сказала, что поскользнулась и ударилась о ванну… Ну, а дальше события развивались так…

— Я понял! — перебил я полковника. — Я все понял!.. Жорик ударил Лору, выскочил из ванной, бросился к электрощитку и отключил свет. Потом он тихонечко спустился по черной лестнице вниз, в гараж, и спрятался там — наверное, в отцовском джипе. Второй брат, убийца Илья, после того, как он замочил своего предка, а мы прибежали наверх в кабинет, скорее всего, прятался в платяном шкафу — он такой огромный, что слона спрячешь… Затем, когда все разбежались и погас свет, он, пользуясь темнотой и моим отсутствием, покинул свое убежище… В темноте Илья направился к электрощитку. Затем включил свет. Одет он был точно так же, как брат. И похож он на него как две капли воды, так что никто не заметил, что теперь с нами уже не Жорик, а Илья… А потом Илья — которого мы принимали за Жорика — вызвался поехать за милицией. Хотя Жорик только что, перед самым убийством, говорил нам, что никогда не садится за руль пьяным!.. Но Илья, в отличие от Жорика, и не был пьян!.. Он спустился вниз в гараж, сел в папанин джип и уехал. Уехал вместе со спрятавшимся в машине Жориком. Уехал не только для того, чтобы, как он говорил, вызвать милицию, но, главное, чтобы вывезти из особняка Жорика. Он высадил брата на ближайшей станции электрички, а сам вместе с ментами вернулся в особняк…

— Удовлетворительно, — пробормотал полковник. — Вот видишь, ты тоже умеешь логически мыслить. — Усмехнулся и добавил: — После того, как тебе подскажут отгадку…

Всю жизнь везет

Где-то далеко наступает утро.

А отсюда — утра не видно. О нем можно только догадываться. Наверное, небо уже посветлело, заморосило прозрачными снежинками, заколотилось в окна. Где-то там, в заповедном городе, сейчас запоют будильники, их станут ронять и накрывать подушками. Люди — сонные, им не хочется начинать новый день. Не ведают своего счастья… Ведь у них — обычное утро! С заурядной суматохой, с серым небом, с горячим кофе! «Вставай, уже поздно!» — «Нет!» — «Полвосьмого!» — «Сколько?!» И пуховые одеяла летят в сторону, ой, какие холодные тапки, надо было поставить на батарею… Скорей греться, отмокать, умываться! Или сначала кофе? Решено: пока фырчит кофеварка, нырну в ванну, и бухну в горячую воду побольше пены, и дождусь, пока от жары запотеет зеркало… и мне нервно застучат в закрытую дверь: «Вылезай! Хватит греться! Мне еще зубы чистить!» А ты нежишься в пенной воде и отвечаешь весело: «Не ворчи, лучше прыгай ко мне!»

Какая, собственно, разница, как эти люди живут… Та жизнь давно осталась в прошлом. А из этой жизни — вырваться невозможно.

— Кофе. Двойной. Без сахара.

А ехидна-крупье — почему его только тут держат, с отвратной ухмылкой, но сдает, гад, хорошо, даже три валета было с двумя десятками — завистливо вдохнет запах кофе и скажет:

— Думаешь, поможет?

Крупье — математик, да и математиком быть не нужно, чтобы посчитать, что он, сволочь, — в плюсе. А ты — в заднице. Оборвать гада: «Давай тасуй!» Крупье обиженно заткнется, зашуршит картами.

Крупье любят поболтать с игроками, им-то что, они играют не на свои. И не на последние. Шестерка, тройка, дама, туз… опять дерьмо. Еще одна шестерка. Почему я не могу отсюда уйти? А у крупье открыт король и морда наглая, и черт его поймет, что он сдал себе.

Косоглазый сосед слева — как не заглянуть в его карты? — сидит с тремя девятками и столбами фишек. Он-то пару королей легко побьет.

И два туза. И даже три восьмерки. Еще и карту меняет, гад, хочет четвертую девятку прикупить. Ворюга желтолицый, ему штуку что проиграть, что выиграть — не убудет. Ему не понять, что такие деньги мне полгода копить. Копили-копили — и скопили… Безвольная тряпка. «Убью пару часов, выиграю по мелочи!» Кажется, так планировалось?! И сначала так и получалось. А потом… Вся ночь — и вагон проигранной мелочи.

Почему все пошло не так? Ведь и выигрыш был, и карты прикупались — в масть, к парам, как угодно… Плюнуть на все. Уйти домой. А если у крупье туз с королем?

— Пожалуйста, ваш кофе.

— Да-да… хорошо.

Прикупать еще одну карту? А смысл? Удачи нет, по роже дилера видно: у него там одни короли. Два короля. Или три.

Официантка не уходит:

— Принести вам салфетки?

Какого черта она отвлекает?! Неужели им моих проигранных денег мало? Еще чаевых хотят?! Пошли вы все. Ладно. Ставлю так. Пусть будет две шестерки. Менять смысла нет, а сбрасывать жалко. Эх, забиться б сейчас в одеяло, включить тихонько «Битлов»…

— Возьмите салфетку, — настаивает официантка.

Крупье кривит рожу. Сосед справа сочувственно шелестит:

— Это всего лишь игра…

Да что с ними со всеми такое?! Или что-то не так со мной?

Крупье обиделся. От него сочувствия не дождешься. Он резким махом открывает карты и саркастически объявляет:

— Два короля. Пара шестерок проиграла.

Я — сильный человек. Я не имею права плакать!

* * *

— Валентин, ты Невезунчик! — любила говорить Ритка.

Дурацкое слово — «невезунчик» — в ее исполнении звучало звонко и весело.

Она гладила его складку, врезавшуюся меж бровями, и добавляла:

— И еще ты Хмурюнчик!

Сама Ритка все время улыбалась. На лекциях и на семинарах, в кафе и на дискотеках, в поездах, самолетах, магазинах, поликлиниках…

Валя молился на Ритину улыбку. Но красиво говорить он не умел, стихов не писал, потому бормотал банальное: «С тобой мне светлей становится…» А она в ответ хохотала: «У меня налицо явная гибефрения, а тебе нравится!»

— Гибе… что?

— Гибефрения, форма психического расстройства. Для больного характерны дурашливость, детскость, манерность…

— Замолчи, дурочка, — фыркал он.

— Ага, ага, и ты засмеялся! — радовалась она. И советовала: — Чаще смейся, Валюнчик. Больше везухи будет.

Ритка твердо верила: улыбка приносит ей удачу.

Ей и правда всегда везло. Да не просто везло, а прям-таки перло. И в масть, и в цвет, и к парам… Вот, например, вступительное сочинение в институт. Его на пятерку сроду никто не писал. И все абитуры с тем смирились — что поделаешь, факультетские традиции. Надо же на чем-то школьничков валить. А не валить — так просто убедительно доказывать, что нет у российских абитуриентов литературных знаний. Сам Валька за сочинение схватил трояк и маялся потом целый год на «вечерке». А Ритка, когда полезла смотреть результаты, — оценки привесили чуть не под потолком, ей с ее ростом пришлось громоздиться на тумбу, — от радости потеряла равновесие и свалилась. Ногу бы точно сломала, если б Валька ее не поймал. Так и познакомились: на руках у него висит Ритка и заливается хохотом, так что слезы у нее текут и мешаются с черной тушью.

— Эй, не плачь… Тебе ж в армию не уйти, — попытался утешить Валька.

— А я… я… и не плачу, — с трудом выдавила она. — Они мне «пять» поставили.

Валя немедленно опустил ее на пол, и вокруг тут же столпился табунчик студентов, смотреть на чудо-юдо, вдрызг разбившее многолетнюю традицию приемной комиссии.

— «Пять»? Тебе?! Ты вундеркинд, что ли?

Но какой там она вундеркинд — изящная, яркая, ни очков, ни длинной косички. Спинка стройненькая, как у гимнастки, и глаза ясные, без книжной мути.

Ритка улыбалась — всем и особенно Валентину.

— Никакой я не вундеркинд. Просто повезло сказочно. Когда готовилась, я этот «Конфликт в „Горе от ума“» пятнадцать раз переписывала.

Это меня преподша так натаскивала, когда учила сочинения писать. Я там каждую запятую помню! Кто ж знал, что эта тема и выпадет!

Валя скоро узнал: Ритка удачу свою холит, прихорашивает, лелеет. Заботится о ней, обрастает суевериями. Ее квартира ломилась от талисманов. Гардероб делился на «счастливую» и «несчастливую» одежду. Она щедро подавала нищим, но не всем, а только старушкам с грустными глазами. Ее обожал сосед-алкоголик: Ритка отчего-то решила, что он порой приносит ей удачу. И оттого регулярно снабжала его пустыми пивными бутылками, а если не хватало на поллитру, то добавляла деньгами.

И прикормленная удача ей благоволила. На экзаменах попадались счастливые билеты. Потерявший управление грузовик останавливался в сантиметре от ее машины. Если она опаздывала на самолет, то рейс задерживался. А когда однажды лайнер не дождался их и улетел, Ритка на полном серьезе сказала: «Ну, не судьба. Значит, он разобьется».

Валя тогда с трепетом ждал вечерних новостей. Но об авиакатастрофе не объявили. «Как же твоя удача? — скептически поинтересовался он. — Мы двести баксов на билетах потеряли». А на следующий день по телику объявили: «Рейс 2315 был захвачен террористом… Самолет вынужденно сел в Петербурге… Спецназу удалось захватить самолет… Террорист при задержании убит… Пассажиры не пострадали».

— Вот тебе и везуха!.. Разве не стоит двести долларов?!. — хохотала Ритка.

Рита и Валя не расставались все годы учебы. Солнечная Ритка и Валюнчик-Хмурюнчик.

Завистливые сокурсники не раз пытались у Валентина Ритку отбить. Но она вела себя грамотно: цветы брала, улыбалась, позволяла целовать в щеку, но и только. Но Валю все равно бесила ее популярность.

— Между прочим, Ритка, я тебя совсем не держу, — предупреждал ее он.

— Не уйду. Фигу, — решительно отвечала она. — Ты без меня совсем нахмуришься.

— Иди, иди — вон хотя бы к Мишке. У него папочка — замминистра. Бриллиантами тебя осыплет. Машинами, Парижами…

— А что мне Мишка? — возражала Ритка. — Не он же сам замминистра, а его папаша. Я лучше подожду, пока ты у меня министром станешь.

— Министром не хочу, — решительно говорил он. И чувствовал, что злость на Ритку уходит, растворяется в ее улыбке.

— Ну, тогда бизнесменом. Крутым, с джипом «Брабус»…

Непонятно с чего Ритка решила, что из него получится бизнесмен. Родители у Вали инженерили, заграничных дядюшек тоже не имелось. Сам он талантами не блистал, брал упорством и занудством. Да и влиятельных знакомых заводить не умел. «Они пугаются твоей хмурости, — авторитетно заявляла Ритка. — Нужно работать над собой: улыбка, легкость, анекдоты».

И главное — Вале всегда не везло. А даже на семинарах по психологии говорили, что для успешной карьеры нужна такая составляющая, как удача.

С хмуростью Валя ничего поделать не мог. С тем, что богатых родственников не предвидится, смирился. И признал, что на Нобелевскую премию у него мозгов тоже не хватит. Значит, остается только бизнес. Терпеливый, тягостный бизнес — а какой может быть еще у невезучего человека?

— Ритка, как ты смотришь на то, чтобы открыть издательство? — как-то спросил ее он.

Дело близилось к выпуску. Идти работать «на дядю» обоим решительно не хотелось.

— Издательство?! Сожрут. Тут же, — быстро отреагировала она. — Знаешь, какие там монстры?!

— Издательство нового типа, — терпеливо пояснил он. — Ориентированное на студентов. Помнишь, мы теорию перевода сдавали? Как нас препод замучил, заставлял по библиотекам лазить, всякие авторефераты смотреть, учебники какие-то левые разыскивать?

— Ну и что? — не поняла Рита.

А Валя продолжал:

— Собрать эту всю ахинею в сборничек да издать — с руками оторвут.

— Ага, знаешь, сколько ты за печать заплатишь?…

— Совсем немного, — уверенно ответил Валя. — Я уже выяснил. Себестоимость брошюрки — самой дешевой, на желтой бумаге и в мягкой обложке, — всего три рубля за штуку. А продавать можно — по тридцать.

— Ну, это ты загнул…

Он нахмурился.

Рита миролюбиво добавила:

— Ладно, пусть так. — И спросила: — Только кто у тебя их покупать будет, твои брошюрки? Пять штук продашь — это максимум…

Идея Валентина ей не понравилась. Скучное издательство, выпускающее учебную литературу, — разве дело для веселой, шебутной Ритки? Потому она закрыла тему, засияла своей фирменной улыбкой:

— Пошли лучше в кино, а то мне впечатлений не хватает…

Они отправились в кино. Рита притулилась на кончике кресла, теребила кончик носа, упоенно вытянулась к экрану. Валя же едва понимал, про что фильм. Он напряженно думал, подсчитывал, сомневался, впадал в отчаяние и сам себя успокаивал…

Вскоре оба получили дипломы. Рита решительно отклонила все предложения о постоянной работе и стала вольным переводчиком. Благодаря везучести заказы сыпались на нее дождем — теплым, надежным дождиком из зеленых купюр. Она переводила экскурсии и переговоры, рассказы и статьи, делала дайджесты, сопровождала по стране иностранцев. Валя по-прежнему ее ревновал, но не так, как раньше. На настоящую ревность просто не оставалось времени. Он строил свое маленькое издательство.

Институтские преподаватели с радостью ухватились за его идею. С ума сойти, кто-то предлагает издавать их учебники или сборники статей! Профессора прекрасно знали, что в государственных издательствах все пороги обобьешь, пока напечатаешься. Того и гляди, книга выйдет посмертно. Пусть в издательстве у Валентина обложка тонкая и бумага плохая. Зато на титульном листе — твоя фамилия! И автореферат твоей диссертации теперь доступен не только случайным знатокам из Ленинки, а самым нерадивым студентам. А студенты куда ж денутся — купят и прочитают, экзамены-то сдавать всем надо.

Валя снял для своих издательских нужд двухкомнатный подвальчик. Нанял секретаршу, бухгалтера, верстальщика и девушку-архивариуса — той приходилось бегать по библиотекам и подбирать материалы. Он обошел не менее двадцати типографий и выбрал самую непритязательную, где алкаши были готовы работать за пару бутылок и «чуть-чуть на закусь». Все переговоры с преподавателями он вел самолично, и очень скоро к нему стали обращаться ученые мужи и дамы из других институтов. Валя никогда не бросался печатать книгу безоглядно. Всегда предварительно изучал, сколько студентов — потенциальных потребителей — будет сдавать данный предмет. Есть ли подобные предметы в других вузах? Окажется ли учебник интересным студентам из смежных институтов?

В чем-то Ритка оказалась права. Больших тиражей Вале добиться не удалось. Приходилось выезжать за счет оборота и «смежных» заказов. Он начал печатать книги начинающих авторов по рекламе, социологии, экономике, маркетингу, менеджменту, ценным бумагам… Ему удалось пристроить продукцию практически во все крупные книжные магазины. От налогов, правда, никуда было не деться, но бухгалтерша — хмурая и преданная — изо всех сил старалась заплатить казне поменьше, а в развитие бизнеса вложить побольше.

Одна проблема — отдыхать Вале теперь было некогда. Как он может пойти в ресторан, когда весь на нервах — готов ли срочный заказ?! Как он может уехать даже на неделю — ведь алкаши из типографии без его контроля тут же напьются…

Ритка, кажется, понимала. На развлечениях не настаивала. Ждала. Приходила пообщаться к нему в подвальчик и мужественно пила с Валентином горький кофе…

Памятуя о своей невезучести, Валя заработанных денег почти не тратил. Он по-прежнему ездил на ржавой «шестерке» и ничем себя не баловал. Одна радость — когда прибегает Ритка: румяная, пахнущая свежим морозцем, веселая, в стильных одежках.

— Как тут накурено, Хмурюнчик! — восклицала она.

И плюхалась прямо на стол, поверх гор научных рукописей.

В такие минуты Валина секретарша горестно кривилась и убегала в соседнее кафе лить слезы над чашечкой кофе. Бедная девушка уже давно неровно дышала к своему шефу: молодому, ответственному, готовому жизнь положить на то, чтобы издательство крепло и процветало. Валя ценил секретаршу. Хорошо платил ей. Всегда шел навстречу. И понимал, что бедная девушка никогда не научится улыбаться так, как Ритка…

— Валюнчик, неужели ты всю жизнь просидишь в этом подвале? — восклицала Рита. И улыбалась.

Валя таял в ответ и честно отвечал:

— На крутой офис я еще не заработал…

— А я тут с одним перцем в Питер ездила, — мечтательно говорила Рита.

Ловила Валин хмурый взгляд и мгновенно добавляла:

— Ну, по работе. У него переговоры были. Красота там, в Питере. Каждый дом — как живой, понимаешь? Кажется, что идешь по улице, а дома тебе что-то сказать хотят. И обижаются, что мы их не понимаем…

— Фантазерка ты, Ритка… — влюбленно вздыхал Валя.

— Поехали в Питер, а? Вместе? — просила она.

И он обещал, а потом оказывалось, что профессор Бахтияров хочет срочно отпечатать свой научный сборник и требует, чтобы именно Валя посоветовал ему, какие из опубликованных статей туда включить, и… в общем, они не ехали, потому что профессор грозился уйти к конкурентам, а конкуренты у Валентина уже появились…

Он постепенно пробивал каменную стену, которой отгородились от новичков прочие крупные и неприступные издательства. Его уже стали приглашать на корпоративные вечеринки, и присылать ему рекламки, и скрывать от него оптовых покупателей… В общем, все как у больших.

Но Ритка тяготилась его подвалом. И кропотливой и нудной работой — тоже. Она с улыбкой говорила:

— Эх, Валька-Валька, на «Брабусе» ты не ездишь. И меня совсем забыл…

— Подожди, милая, — хмурился он. — Ты же знаешь, я невезучий. Мне нужно сил подкопить, деньжат. А если хотя бы чуть-чуть расслаблюсь — сразу сожрут.

Он успокаивал Риту и порой сердился на нее: неужели она не понимает? Вон, секретарша, и бухгалтер, и даже глупышка-архивариус всегда идут навстречу. И после работы задерживаются, и не ноют, что у них билеты в театр пропали…

Однажды утром секретарша принесла ему кофе и письмо, отпечатанное на роскошной плотной бумаге.

— Валентин Евгеньевич, у меня небольшая проблема. Вам пишут из французского издательства, а языка я, увы, не знаю.

Валя жадно выхватил из ее рук солидный, пахнущий деньгами и властью листок. Все правильно, письмо адресовано в его издательство «Сайнс-Райт». Но, кроме «бонжура», он в нем ничего не понял. Ничего, Ритка поможет, у нее второй язык как раз французский.

— Десять долларов! — попросила Рита.

И расхохоталась, когда он машинально потянулся за бумажником:

— Ну, Хмурюнчик, ты совсем дурачок. Обалдел, что ли, шуток не понимаешь?

К огорчению секретарши, она опять бухнулась на стол, безжалостно смяв рукопись профессора Чонишвили, и принялась прямо с листа переводить:

— Шер месье Поленов… В смысле, привет, Валька. Наше издательство, «Ливр франсэ», о, это большое издательство, я о нем слышала, приглашает вас принять участие в тендере. Наш издательский дом заинтересован в авторе из России, который мог бы — чего? — а, написать для нас серию очерков о современной Москве. Если среди авторов, сотрудничающих с вашим издательством, имеются хорошо образованные, космополитично мыслящие и талантливо пишущие молодые таланты, одинаково хорошо владеющие и русским, и французским языками…

Валя разочарованно прервал ее:

— Ну, это письмо не ко мне. Ты же знаешь, я этим не занимаюсь…

Рита досадливо отмахнулась:

— Слушай дальше. В том случае, если в конкурсе победит именно ваш автор, комиссия издательства составит десять процентов от проданного тиража, или не менее десяти тысяч в долларовом эквиваленте…

Рита отбросила письмо и восхищенно произнесла:

— Десять штук! Неслабо. Что б тебе не развесить объявления в каком-нибудь литературном институте или на журфаке? Вдруг и правда толковый писака найдется? А на комиссионные мы с тобой на Сейшелы слетаем.

— Это мысль, Ритка, — согласился Валя. И быстро подумал: жаль, что Ритка не хочет работать в его издательстве. Все-таки соображает она быстрей, чем он. И мыслит нахально. А для успешного бизнеса нужны именно такие люди.

Валя немедленно вызвал поникшую секретаршу. Приказал той напечатать объявления и развесить их во всех институтах, где учили на писателей и журналистов.

Приказание было исполнено в тот же день. Через неделю на издательство «Сайнс-Райт» посыпались пробные очерки. Желающих поработать на французов оказалось много. Очень скоро Валя накопил полный ящик самых различных текстов — талантливых и тупых, отпечатанных на принтере и рукописных. Он хотел было отослать всю пачку французам, да Ритка, как раз заявившаяся в издательство, отговорила:

— Ты что, Невезунчик?! Знаешь, сколько там ахинеи?! Давай я отсортирую, явный брак выкину и сама отошлю.

— Спасибо, Ритунчик, — благодарно сказал Валя. Быстро прикинул в уме и добавил: — С меня сто баксов.

Рита вспыхнула, погрустнела. Валя поймал себя на том, что едва ли не впервые видит ее без «фирменной» улыбки.

— Извини, забыла. Ты же у нас теперь «новый русский»… Все деньгами меряешь, — горько усмехнулась она.

— Но я… я хотел как лучше, — растерялся он. И добавил: — Разве тебе сто баксов помешают?

— Сто баксов-то мне, конечно, не помешают… — протянула Рита.

Ее глаза погасли.

В комнатку всунулась секретарша:

— Валентин Евгеньевич, звонят из Книжной палаты…

— Потом, — отмахнулся он.

— Они настаивают, что срочно, — не сдалась секретарша.

Валя неохотно взял трубку. А Рита тем временем подхватила коробку с рукописями и, не прощаясь, исчезла.

Прошло два месяца. За это время приключалось и плохое, и хорошее. Нагрянул с проверкой Пенсионный фонд. Алкаши из типографии отпечатали полную партию книг, прилепив обложку вверх ногами. Но зато книжонка по социальной рекламе, написанная безвестным студентом, внезапно отхватила вторую премию на престижном конкурсе, и об издательстве Валентина проскочила парочка совершенно бесплатных, но приятных статеек. Клиентов прибавилось. Скоро можно будет выкинуть ржавчину-«шестерку» и свозить наконец Ритку в Париж. А то совсем он ее забросил. Скучно без Ритки, уныло. Но когда ж ему с ней встречаться? Однажды, скучая в пробке, Валя подсчитал, что его рабочая неделя занимает не менее ста часов. С таким графиком — не до театров и не до веселых посиделок. А на работу к нему Рита приходить практически перестала. Отговаривалась тем, что занята, и жаловалась, что от его секретарши у нее тошнота и мигрень.

— Скоро встану на ноги, буду посвободней, начнем с тобой везде ходить-ездить, — обещал Валя, когда они изредка созванивались.

Рита вяло, без энтузиазма, соглашалась. И он мог поспорить, что сейчас она совсем не улыбается. А когда Рита не улыбалась — это означало, что вскоре случатся неприятности. У него.

Неприятности не заставили себя ждать.

Хмурым утром в его комнату ворвалась секретарша. В руках она держала листок добротной, дорогой бумаги с текстом, отпечатанным на лазерном принтере. Лицо верной секретарши выглядело подавленно и грустно.

Валя немедленно узнал бланк.

— Французы благодарят нас за участие в конкурсе? — весело спросил он. — Но, к сожалению, никто из наших авторов им не подошел?

Подумаешь, большое дело — никто из его протеже не выиграл. Валя уже и думать забыл о том, что его издательство участвовало в поиске молодых талантов. Других, более важных, дел полно.

Секретарша опустила голову.

— Они… они пишут… может, я плохо поняла, я только начала учить французский язык, весь день со словарем сидела…

— Короче, — оборвал ее Валя. Отлуп от французиков его совершенно не расстроил. Честно говоря, не до них.

— Они пишут, — пролепетала секретарша и залилась краской, — что в конкурсе победил именно наш автор.

— Кто? — нетерпеливо и радостно спросил Валя.

— Маргарита Кислова…

В первую секунду он даже не понял, что речь идет о его Ритке.

— Кто-кто?

— Ваша подруга… Рита… — еле слышно пискнула секретарша.

— Вау! — не сдержался Валька. Ах ты, Ритка, чертова скромница! Ничего ему и не сказала, что сама собирается участвовать в конкурсе! Он приказал:

— Ну-ка, набери ее. Быстро!

Секретарша подняла голову:

— Маргарита… Рита только что звонила сама… Она просила передать, что никакого договора с вами она не подписывала. И потому ее интересы будет представлять другое издательство.

* * *

Как все могло пойти так плохо, так плохо… Кажется, на пару секунд он заснул и увидел во сне Ритку, и услышал, как она говорит:

— Эх, Валюнчик, Валюнчик… Проморгал ты меня. Закрутился.

Идиот, ненормальный придурок! Он все надеялся, что Ритка его подождет. Что она все понимает. И верит, что совсем скоро они сядут в новенький «Брабус» и поедут на нем прямо в Париж!

Ритка кинула его на десять штук баксов — ведь раз ее представляет другое издательство, значит, они и получат комиссию, верно? Но Валя совсем не жалел о деньгах. Он отчаянно, впиваясь ногтями в щеки, тосковал по Рите, звал ее, ловил в подсознании ее улыбку и голос. И понимал, что она не вернется. А за каким тогда чертом ему нужно выстраданное «Сайнс-Райт»? На фиг ему это издательство, если он — один, один как перст?!

Рита оказалась права. Он действительно Невезунчик.

Валя яростно отверг робкие утешения коллег. Отправил девушку-архивариуса за водкой.

Сорвал две важные встречи и обозвал преданную бухгалтершу старой каргой.

Водку он не закусывал. Ночь и день мешались перед глазами. Риткины телефоны не отвечали. Все кончено.

* * *

Удача не может быть с тобой вечно.

Рита чувствовала: она пропала. Кажется, просто сошла с ума. Что она делает? Назло кому? И зачем?

Эх, Валька, Валька… Предатель и трус. Даже сам позвонить не мог. Выставил в авангард свою фифу: «Риточка? Мне нужно с вами поговорить… Дело в том, что мы… мы с Валей давно и плотно работаем… целый день вместе, в одном офисе… ну, вы понимаете…»

Рита ничего не понимала и молчала в ответ. А секретарша глубоко вздохнула и выпалила: «В общем, у нас с Валей совсем скоро будет ребенок!»

Вот все и стало понятно: дела, никуда ходить некогда, получи, Ритусик, за свою работу сто баксов…

И негодяй-крупье никак не хочет оставить ее в покое:

— Девушка, вы играете?

— А что мне еще остается… — вздохнула она.

Деньги, сдуру, вот уж точно — сдуру, скопленные на свадьбу, больше ей не понадобятся.

Она открывает карты и видит опять — все то же самое: десятка, двойка, четверка, туз и — еще одна четверка. Играть не с чем. Две четверки, какая дрянь, подумать только…

Рита задумчиво смотрела в серенькие, непобедные карты. Была б с ней прежняя, любимая удача — она и с парой двоек только выигрывала бы. Но удачи нет. Удача от нее ушла. Ушла к Невезунчику.

Рита в сердцах отодвинула карты. Пас. Лучше подождать следующей сдачи. И услышала за спиной пьяненький, но такой родной голос:

— Проигрываешь большой гонорар?

Она вздрогнула, обернулась.

Валька. Глаза налились кровью, волосы растрепаны, губы кривятся в жесткой ухмылке.

Пару секунд Рита не могла вымолвить ни слова. Потом выпалила:

— А, это ты… Я думала, ты уже в роддоме.

Крупье скептически прослушал их диалог и вопросил:

— Девушка, вы сбрасываете?

Рита решительно отвернулась от Валентина. Отделила две карты, швырнула поверх них деньги:

— Поменяйте.

— Крутая оч-чч… очеркистка… Крутая игра… — ядовито произнес Валя.

— Что это ты без своей секретутки? — зло спросила Рита.

— Какой секретутки? — холодно спросил Валя.

— А какой гонорар? — ледяным голосом парировала Рита.

Крупье выдал ей карты. Она даже смотреть не стала, накрыла их фишками. Сыграет не глядя. В последний раз и на последние деньги.

Валя тяжело опустился рядом с ней.

— Я не знал, что ты любишь ходить в казино.

— Я тоже не знала, что ты сюда ходишь.

Он слабо улыбнулся — и на секунду оказался прежним Валькой, добрым и беззащитным:

— Да я… я напился… Сам не знал, что делаю… Кажется, в кабаках каких-то был… В клубах… Вот и в казино занесло…

Крупье открыл свои карты и объявил:

— Три туза!

— Я проиграла… — прошептала Рита.

Вале было плевать на ее проигрыш. Он тут же согнал с лица улыбку и рявкнул:

— В какое издательство ты ушла?!

И тут она начала понимать.

— Я что — победила в конкурсе?

— А то ты не знаешь! — буркнул Валя.

— Не знаю.

— Ты же сама мне звонила. Через секретаршу.

— Нет, это ты, мой друг, мне звонил… И тоже через секретар… — Тут она внезапно все поняла и воскликнула: — Так, значит, это все вранье! Что она от тебя ждет ребенка!

— Чего?

Рита вскочила:

— Тогда увольняй ее! Немедленно!

— Эй, ты о чем? — непонимающе уставился на нее Валя.

Она схватила его за руку:

— Пошли отсюда!

Валя поддался ее напору и встал. Они направились к выходу. Рита намертво вцепилась в его плечо.

Крупье крикнул им вслед:

— Девушка, стойте! Вы же не видели свои карты! У вас каре! Четыре четверки! Поздравляю! Ваш выигрыш — тысяча пятьсот пятьдесят долларов! Получите!

Вьетнамец, игравший рядом с ней, завистливо проворчал:

— Фарьтовая девуська…

А Рита, ссыпая в сумочку победные фишки, радостно подумала: «Вот уж действительно мне всю жизнь везет!»

Примечания

1

Подробнее и о судьбе Вари Кононовой, и о деятельности комиссии читайте в романах Анны и Сергея Литвиновых «Прогулки по краю пропасти» и «Пока ангелы спят», издательство «Эксмо».

2

Бриф — требования заказчика к концепции его рекламы.

Content

Анна Витальевна Литвинова, Сергей Витальевич Литвинов
Сон в новогоднюю ночь

За минуту до нового года

Ремейк нового года

Нагадали убийство

Смерть на вечеринке

Леди Идеал

Волны мести

Мороз по двойному тарифу

Мафия бессмертна

Сердцем на восток

Спасти олигарха

Визит молодой дамы

Ревность

Смерть в запертой комнате

Всю жизнь везет

Примечания