Сью Графтон

«В» — ЗНАЧИТ ВТОРЖЕНИЕ

Пролог

Мне не хочется думать о хищниках в этом мире. Я знаю, что они существуют, но предпочитаю сосредоточиться на лучшем в человеческой натуре: сострадании, щедрости, готовности прийти на помощь нуждающимся. Такая сентиментальность может показаться смешной, учитывая наши ежедневные новости, включающие воровство, нападения, изнасилования, убийства и прочие гадости. Для циников я должна выглядеть идиоткой, но я действительно придерживаюсь добра, делая все возможное, чтобы изолировать злодеев от того, что приносит им выгоду.

Я знаю, что всегда найдется кто-нибудь, кто захочет использовать в своих интересах слабых и уязвимых: очень молодых, очень старых и невинных любого возраста.

Солана Рохас была одной из них…

1

Солана

Конечно, у нее было настоящее имя, то, которое было дано ей при рождении и которым она пользовалась большую часть жизни, но теперь у нее появилось новое. Она была Соланой Рохас, чью личность она узурпировала. Ее прежняя личность исчезла, была уничтожена с появлением новой. Это было для нее простым, как дыхание.

Она была младшей из девяти детей. Ее мать, Мария Тереза, родила первого ребенка, сына, в семнадцать лет, и второго сына в девятнадцать. Оба были продуктом отношений, не освященных узами брака, и хотя мальчики носили фамилию отца, они никогда его не видели.

Его посадили в тюрьму за распространение наркотиков, и там он окончил свои дни, убитый другим заключенным из-за пачки сигарет.

В двадцать один год Мария Тереза вышла замуж за мужчину по имени Панос Агиллар.

Она родила ему шестерых детей за восемь лет, до того, как он оставил ее, сбежав с кем-то другим. В тридцать лет она осталась одна и без денег, с восьмью детьми в возрасте от тринадцати лет до трех месяцев.

Она снова вышла замуж, на этот раз за работящего, ответственного пятидесятилетнего мужчину. Он стал отцом Соланы — его первого ребенка, последнего ребенка ее матери и их единственного совместного.

За годы, пока Солана росла, ее братья и сестры распределили между собой все очевидные роли: спортсмен, солдат, клоун, трудяга, истеричка, игрок, святой и мастер на все руки.

Для нее осталась только роль неудачницы.

Как и ее мать, она забеременела вне брака и родила сына, когда ей едва исполнилось восемнадцать. С этого времени в ее жизни не наблюдалось особого прогресса. Все шло не так. Она жила от зарплаты до зарплаты, без всякой надежды впереди. Или так думали ее братья и сестры.

Сестры утешали ее и давали советы, читали лекции и льстили, но, в конце концов, опустили руки, поняв, что она никогда не изменится.

Ее братья сердились, но обычно помогали деньгами в трудных ситуациях.

Никто из них не понимал, какой хитрой она была.

Она была хамелеоном. Изображать из себя лузера было ее маскировкой. Она была не такой, как они, не такой, как кто-либо, но ей потребовались годы, чтобы оценить разницу.

Сначала она думала, что ее странность была связана с процессами внутри семьи, но уже в начальной школе правда снизошла на нее. Эмоциональные связи, которые привязывали остальных друг к другу, у нее отсутствовали. Она действовала как обособленное существо, без всякого сопереживания. Она притворялась такой же, как другие девочки и мальчики в ее классе, с их ссорами и слезами, с их болтовней, хихиканьем и попытками выделиться.

Она наблюдала за их поведением и имитировала его, смешивалась с ними, пока не казалась почти такой же. Она вступала в разговоры, но только для того, чтобы притвориться, что ей понравилась шутка, или повторить уже сказанное. Она никогда не спорила. Никогда не высказывала своего мнения, потому что его не имела. Не говорила о своих желаниях.

Она была практически невидима, мираж или призрак, в поисках путей, как использовать их всех. В то время как ее одноклассники были поглощены собой и ни на что не обращали внимания, она обращала внимание на все.

Она все видела, и ей все были безразличны. К десяти годам она знала, что это только вопрос времени, когда она найдет применение своему таланту к камуфляжу.

К двадцати годам она научилась исчезать так быстро и автоматически, что часто сама не понимала, что уже покинула помещение. В одну секунду она была там, в следующую ее уже не было.

Она была идеальным компаньоном, потому что отражала человека, с которым находилась, становилась тем, кем они хотели. Она была подражателем и имитатором. Обычно она нравилась людям и ей доверяли. Еще она была идеальным работником — ответственная, неутомимая, никогда не жаловалась и делала все, что просили. Она приходила на работу рано и задерживалась допоздна. Из-за этого она казалась альтруисткой, хотя, на самом деле, ей просто было глубоко плевать на все, кроме того, что имело значение для достижения ее собственных целей.

Иногда ей приходилось прибегать к уловкам. Большинство ее братьев и сестер смогли получить образование, и на данном этапе жизни они выглядели более преуспевающими, чем она. Они могли себе позволить помогать младшей сестренке, чьи перспективы в жизни были жалкими по сравнению с их собственными. В то время как она была рада пользоваться их щедростью, ей не нравилось от них зависеть.

Она нашла возможность с ними сравняться, заполучив довольно большую сумму денег, которые хранила на тайном банковском вкладе. Лучше им было не знать, насколько улучшилась ее жизненная доля.

Младший из ее братьев, с дипломом юриста, был единственным из родственников, к которому она испытывала хоть какие-то родственные чувства. Он не любил особенно напрягаться на работе, и был не против обойти правила, если оплата того стоила.

Прежде она уже дважды заимствовала чужие имена. Она с нежностью относилась к своим другим личностям, как к старым друзьям, которые переехали в другой город. Теперь у нее была новая роль. Теперь она была Соланой Рохас и на этом сосредоточилась.

Она завернулась в свою новую индивидуальность, как в плащ, и чувствовала себя в безопасности внутри личности, которой стала.

Оригинальная Солана, та, жизнь которой она одолжила, была женщиной, с которой они вместе работали многие месяцы в доме престарелых. Настоящая Солана, которую она мысленно называла «Другая», была дипломированной медсестрой.

Она тоже училась, чтобы стать дипломированной медсестрой. Единственная разница между ними была в том, что Другая получила диплом, а ей пришлось бросить учебу. В этом был виноват ее отец. Он умер, и никто другой не вызвался платить за ее образование. После похорон мать попросила ее оставить учебу и найти работу, что она и сделала.

Сначала она убирала дома, а потом стала помощницей медсестры, притворяясь про себя, что она и есть настоящая медсестра, которой бы она стала, если бы закончила курс в городском колледже. Она знала, как делать все, что делала Другая, но ей платили гораздо меньше, потому что у нее не было подходящих документов. Разве это честно?

Она выбрала Солану Рохас таким же способом, как выбирала других. Между ними была разница в возрасте в двенадцать лет, Другой было шестьдесят четыре, а ей — пятьдесят два.

Их черты не были слишком похожи, но достаточно подобны для среднего наблюдателя.

Они с Другой были примерно одного роста и веса, хотя она знала, что вес не особенно важен.

Женщины все время прибавляют и теряют в весе, так что, если кто-то заметит разницу, это легко объяснимо. Цвет волос, это еще один незначительный штрих. Он может быть любого оттенка, который найдется на полке аптеки. Ей приходилось быть и блондинкой и брюнеткой и рыжей, все в полном контрасте с натуральной сединой, которая появилсь у нее в тридцать лет.

В течение последнего года она постепенно делала волосы все темнее, пока не достигла такого же цвета, как у Другой. Однажды новый служащий принял их за сестер, что ее бесконечно обрадовало.

Другая была латиноамериканского происхождения, в отличие от нее. Ее предки были со Средиземного моря, итальянцы и греки, с небольшой турецкой добавкой — с оливковой кожей, темноволосые, с большими темными глазами.

В англоязычной компании, если она молчала и занималась своим делом, многие думали, что она плохо знает английский. Это значит, что многие разговоры велись в ее присутствии, как будто она не понимает ни слова. На самом деле, это был испанский, которого она не знала.

Ее приготовления к краже индивидуальности Другой неожиданно пришлось ускорить во вторник на предыдущей неделе. В понедельник Другая подала двухнедельное предупреждение об увольнении. Скоро начинались ее занятия, и ей нужен был отпуск перед тем, как она полностью посвятит себя учебе. Это было сигналом к началу операции.

Ей нужно было стащить бумажник Другой, потому что водительские права были необходимы для ее авантюры. Почти сразу появилась возможность. Такой уж была ее жизнь, одна возможность за другой представлялась для ее движения к успеху.

Ей не было дано особых преимуществ в жизни, и все, что у нее были, она должна была создавать сама.

Она была в комнате для персонала, когда Другая вернулась от вреча. Она была серьезно больна некоторое время назад, и теперь, когда у нее была ремиссия, она должна была часто проходить осмотры. Она говорила всем, что рак стал для нее благословением. Она стала больше ценить жизнь. Болезнь мотивировла ее изменить приоритеты. Она поступила в университет, где будет учиться на администратора в медицинском бизнесе.

Другая повесила сумку в свой шкафчик и набросила на нее свою кофту. Там был только один крючок, из другого выпал винтик и он бесполезно болтался. Другая закрыла шкафчик и защелкнула замок, не набирая комбинацию цифр. Она сделала это, чтобы быстрее его открыть в конце дня.

Она подождала, пока Другая уйдет, надела резиновые перчатки и дернула замок. Это почти не заняло времени, чтобы открыть шкафчик, забраться в сумку и вытащить бумажник. Она вытащила водительское удостоверение из отделения с окошечком и положила бумажник на место. Сняла перчатки и убрала в карман. Водительское удостоверение она положила под стельку своей правой туфли. Не то чтобы кто-то стал ее подозревать. Когда Другая заметит пропажу, она подумает, что где-то оставила удостоверение. Это всегда было так.

Люди сами винят себя в неосторожности и рассеянности. Им редко приходит в голову обвинить кого-то другого. В этом случае никто не подумает указать на нее пальцем, потому что она всегда демонстрировала свою добросовестность и честность.

Чтобы выполнить остаток плана, она подождала, пока закончится смена Другой и администрация закончит работу. Все офисы опустели. Как обычно, по вечерам во вторник, двери оставили незапертыми, чтобы могли войти уборщики. Пока они занимались своей работой, было легко войти и найти ключи от шкафов с документами. Ключи лежали в столе у секретаря, и нужно было только забрать их и пустить в дело.

Никто не удивлялся ее присутствию, и она сомневалась, что потом кто-нибудь вспомнит, что она приходила и уходила. Уборочную команду нанимали со стороны. Их работой было пропылесосить, вытереть пыль и выбросить мусор. Что они знали о работниках дома престарелых? Насколько это могло их интересовать, согласно ее униформе, она была медсестрой, уважаемой персоной, которая могла делать, что захочет.

Она достала анкету, которую заполняла Другая при приеме на работу. Эти две странички содержали данные, которые ей понадобятся для новой жизни: дата рождения, место рождения, которое было Санта-Терезой, номер социального страхования, образование, номер диплома и предыдущие места работы.

Она сделала фотокопию документа, вместе с двумя рекомендательными письмами, которые были в папке. Она сделала копии документа о продвижении Другой по службе и о ее зарплате, что вызвало приступ ярости, когда она увидела унизительный разрыв между тем, как оплачивалась работа их двоих. Сейчас злиться не было смысла. Она сложила бумаги в папку и вернула папку в ящик, который заперла. Положила ключи обратно в секретарский стол и покинула офис.

2

Декабрь 1987

Меня зовут Кинси Миллоун. Я — частный детектив из маленького города в южной Калифорнии, под названием Санта-Тереза, в ста пятидесяти километрах к северу от Лос-Анджелеса.

Мы приближались к концу 1987 года, в котором, согласно криминальному аналитику из полицейского департамента Санта-Терезы, произошло пять убийств, десять ограблений банков, 98 ограблений домов, 309 арестов за кражу машин и 514 — за кражу в магазинах.

Все это в городе с населением 85102 человека, не включая Колгейт на севере и Монтебелло на юге.

В Калифорнии была зима, что означало темноту в пять часов вечера. К этому времени во всем городе зажигались огни. Включались газовые камины, и голубое пламя завивалось вокруг фальшивых поленьев. Кое-где в городе можно было учуять слабый запах настоящего горящего дерева. В Санта-Терезе мало лиственных деревьев, поэтому нам не досаждает унылый вид голых ветвей на фоне серого декабрьского неба. Газоны, листья и кусты все еще зеленые.

Дни были мрачные, но там и сям в ландшафте появлялись всплески цвета — оранжевая и красная бугенвиллия, которая цвела с декабря по февраль.

Тихий океан был холодным — темный, беспокойный, серый — и пляжи были пустынны.

Дневная температура опускалась до +10–15 градусов. Мы все носили толстые свитера и жаловались на холод.

Мой бизнес не особенно процветал, несмотря на количество преступлений. Казалось, в это время года что-то расхолаживало приличных преступников. Растратчики, наверное, были заняты рождественскими покупками на деньги, которые они выудили из касс своих компаний. Количество мошенников с банковскими счетами и ипотекой снизилось, а телефонные жулики потеряли свои списки и интерес. Даже разводящиеся супруги, казалось, утратили боевой дух, возможно чувствуя, что вражду, с таким же успехом, можно отложить до весны.

Я продолжала делать кое-какие бумажные расследования, но больше ни к чему меня не призывали.

Однако, поскольку судебные тяжбы всегда были популярным видом спорта, я работала по обслуживанию процессов, для чего была официально зарегистрирована в округе Санта-Тереза. Работа добавляла солидный километраж моей машине, но зато не облагалась налогами и приносила достаточно денег, чтобы оплачивать счета.

Покой не должен был продолжаться долго, но я не могла предугадать, что наступает.

В 8.30 утра, в понедельник, 7 декабря, я взяла сумку, блейзер, ключи, и вышла из дверей, направляясь на работу. Я пропустила свою обычную пятикилометровую пробежку, не желая заниматься спортом в предрассветной тьме. Учитывая уют моей кровати, я даже не чувствовала себя виноватой. Когда я проходила через калитку, привычный скрип ее петель был прерван коротким воплем. Что это было — кошка, собака, младенец, телевизор? Ничего не подходило. Я остановилась, прислушалась, но слышала только обычный шум машин.

Двинулась вперед и, дойдя до машины, услышала звук снова. Я развернулась, прошла через калитку и направилась на задний двор. Когда я повернула за угол, появился мой домохозяин.

Генри восемьдесят семь лет и он владеет домом, к которому присоединяется моя квартира.

— Что это было?

— Самой интересно. Я услышала это только что, когда выходила из калитки.

Мы стояли, прислушиваясь к обычным утренним звукам. Целую минуту ничего не было, а потом началось снова. Я наклонила голову, как собака, насторожив уши и пытаясь понять, откуда исходит звук.

— Гас? — спросила я.

— Возможно. Подожди секунду, у меня есть ключ от его дома.

Пока Генри вернулся на кухню за ключом, я прошла несколько шагов между его участком и соседним домом, где жил Гас Вронский.

Как и Генри, Гасу было под девяносто, но в то время как Генри поражал ясностью ума, Гас доводил всех до белого каления. Он наслаждался заслуженной репутацией местного склочника. Такой человек звонит в полицию, если считает, что ваш телевизор слишком громкий, или ваша трава слишком длинная. Он звонил в службу контроля за животными, чтобы пожаловаться на лающих собак, бродячих собак и собак, которые справляли свои дела у него во дворе. Он звонил в городские службы, чтобы убедиться, что были выданы разрешения на мелкие строительные работы: ограды, веранды, замену окон или ремонт крыш. Он подозревал, что большинство ваших поступков являлись противозаконными и был всегда готов вас разоблачить.

Я думаю, что он не настолько заботился о соблюдении правил и законов, сколько любил поднимать шум. И если в процессе ему удавалось рассорить вас с соседом, было еще лучше.

Его энтузиазм нагадить ближнему, возможно, сохранял ему жизнь так долго.

Я никогда не сталкивалась с ним лично, но слышала много.

Генри был к нему терпелив, хотя ему не раз приходилось отвечать на надоедливые звонки.

В течение семи лет живя по соседству с Гасом, я наблюдала, как сгибали его годы. Когда-то он был высоким, но сейчас у него были закруглившиеся плечи и провалившаяся грудь, его спина формировала букву С, как будто невидимая цепь приковала его шею к невидимой гире, которую он таскал между ногами.

Все это я думала, пока Генри не вернулся со связкой ключей. Вместе мы пересекли газон Гаса и поднялись на крыльцо. Генри постучал.

— Гас? С тобой все в порядке?

Сейчас стоны были отчетливо слышны. Генри отпер дверь, и мы вошли в дом.

Последний раз я видела Гаса недели три назад, он стоял у себя во дворе и бранил двух девятилетних мальчишек, которые катались по улице на скейтбордах. Да, они шумели, но я думала, что их терпение и ловкость были удивительными. Я еще подумала, что пусть они лучше так расходуют свою энергию, чем бьют окна или гоняют консервные банки, чем развлекались мальчишки в мое время.

Я заметила Гаса на полсекунды позже, чем это сделал Генри. Старик упал. Он лежал на правом боку, с побелевшим лицом. Его плечо выскочило из сустава. Под майкой его ключица торчала, как недоразвитое крыло. Руки Гаса были длинные и тонкие, а кожа — почти прозрачная, так что я могла видеть разветвляющиеся вены на его плече. Темные синяки говорили о разрыве связок или сухожилий, лечение чего, несомненно, займет много времени.

Я почувствовала прилив боли, как будто сама расшиблась. Трижды мне пришлось застрелить человека, но это была чистая самозащита, которая не имела ничего общего с моей чувствительностью по поводу торчащих обломков костей и прочих видимых форм страдания.

Генри опустился на колени возле Гаса и попытался помочь ему встать, но его крик был таким резким, что он оставил эту идею. Я заметила, что слуховой аппарат Гаса выпал и лежал на полу, вне пределов его досягаемости.

Я увидела старомодный черный телефон с вращающимся диском на столике у дивана и набрала 911. Потом уселась, в надежде, что звон в моих ушах утихнет. Когда диспетчер ответила, я описала ситуацию и поросила прислать скорую помощь. Дала ей адрес, и положив трубку, подошла к Генри.

— Она сказала, от семи до десяти минут. Мы можем пока что-нибудь для него сделать?

— Попробуй найти одеяло, мы его укроем.

Генри всмотрелся в мое лицо.

— Что с тобой? Ты сама выглядишь не очень хорошо.

— Все нормально. Не волнуйся. Сейчас приду.

Планировка дома Гаса была такой же, как у Генри, так что мне не составило труда найти спальню. В комнате был беспорядок — кровать не застелена, одежда валялась повсюду.

Старинный комод и шкафчик были загромождены всякой дрянью. Пахло плесенью и набитыми мусорными мешками. Я вытащила одеяло из комка простыней и вернулась в гостиную.

Генри заботливо укрыл Гаса, стараясь не причинить ему боль.

— Когда ты упал?

Гас послал Генри полный боли взгляд. Его глаза были голубыми, нижние веки отвисали, как у бладхаунда.

— Ночью. Я заснул на диване. В полночь проснулся, встал, чтобы выключить телевизор, и споткнулся. Не помню, как упал. Одну секунду я стоял, следующую — уже лежал.

Его голос был дребезжащим и слабым. Пока Генри разговаривал с ним, я пошла на кухню и налила стакан воды из-под крана. Я специально старалась не всматриваться в детали помещения, хуже которого никогда не видела. Как кто-то мог жить в такой грязи?

Я быстро осмотрела ящики, но нигде не нашлось ни чистого полотенца, ни тряпки. Перед тем, как вернуться в гостиную, я открыла заднюю дверь и оставила ее распахнутой, надеясь, что свежий воздух разгонит кислый запах, который висел повсюду.

Я передала стакан с водой Генри и смотрела, как он достал из кармана чистый носовой платок, пропитал водой и приложил к сухим губам Гаса.

Через три минуты я услышала завывание сирены скорой помощи, свернувшей на нашу улицу. Подошла к двери и наблюдала, как водитель остановил машину и вышел, вместе с двумя парамедиками, которые ехали сзади. Рядом остановилась ярко-красная пожарная машина и тоже выпустила специалистов по оказанию скорой помощи. Красные огни мигали не в лад. Я придержала дверь, впустив трех молодых людей и двух женщин в голубых рубашках, с эмблемами на рукавах.

Первый парень тащил их аппаратуру, включая монитор для ЭКГ, дефибриллятор и измеритель пульса. Одна из женщин несла аптечку, в которой, как я знала, были лекарства и набор для интубации.

Я улучила момент, чтобы закрыть и запереть заднюю дверь, а потом ждала на крыльце, пока парамедики делали свое дело. Это была работа, большую часть которой они делают, стоя на коленях. Через открытую дверь было слышно успокаивающее бормотанье вопросов и дрожащие ответы Гаса. Я не хотела присутствовать, когда его будут выносить. Еще один его вскрик, и им придется откачивать меня.

Генри присоединился ко мне, и мы вышли на улицу. Соседи стояли вдоль тротуара, привлеченные непонятным происшествием. Генри заговорил с Мозой Ловенштейн, которая жила через два дома. Поскольку травмы Гаса не угрожали жизни, мы могли спокойно разговаривать, не боясь проявить неуважение. Прошло еще пятнадцать минут, пока его погрузили в машину скорой помощи. К этому времени ему поставили капельницу.

Генри поговорил с шофером, крупным темноволосым мужчиной, который сказал, что Гаса везут в больницу Санта-Терезы. Генри сказал, что последует за ними в своей машине.

— Ты едешь?

— Я не могу. Мне нужно на работу. Позвонишь мне позже?

— Конечно. Позвоню, как только узнаю, что происходит.

Я подождала, пока отъедет скорая, и Генри последует за ней, прежде, чем сесть в свою машину.

По дороге в город я остановилась в офисе адвоката и забрала документы, извещающие

отца и бывшего мужа, что заявление об изменении суммы алиментов будет рассмотрено.

Бывшим мужем был Роберт Вест, которого я мысленно ласково называла «Боб». Наш Боб был фрилансером, налоговым консультантом, который работал у себя дома в Колгейте.

Я помотрела на часы и, поскольку было еще несколько минут одиннадцатого, отправилась к нему, надеясь застать его за рабочим столом.

Я нашла дом Боба, медленно проехала мимо, потом развернулась и припарковалась на противоположной стороне улицы. Машины возле дома не было. Я положила бумаги в сумку, перешла через дорогу и поднялась на крыльцо. Утренняя газета лежала на коврике, что говорило о том, что Боб еще не вставал. Может быть, поздно лег. Я постучала и подождала.

Прошло две минуты. Я постучала снова, более настойчиво. Ответа так и не было.

Я сдвинулась вправо и заглянула в окно. Увидела стол в столовой и темную кухню позади.

Создавалось ощущение, что в доме пусто. Я вернулась к машине, записав дату и время своей попытки, и отправилась в офис.

3

Солана

Через шесть недель после того, как Другая уволилась, она подала заявление сама. Это был, своего рода, день выпуска. Это было время распрощаться с унизительной работой помощницы и начать новую карьеру в качестве свежеиспеченной дипломированной медсестры. Хотя больше никто не знал об этом, теперь в мире существовала новая Солана Рохас, живущая параллельной жизнью в том же самом городе.

Некоторые считали Санта-Терезу маленьким городком, но Солана знала, что может заниматься своими делами без риска столкнуться со своим двойником. Она делала это раньше с удивительной легкостью.

Она обзавелась двумя новыми кредитными карточками, указав собственный адрес. По ее мнению, использование документов и кредита Другой не было преступлением. Она и не думала приобретать товары, за которые не собиралась платить. Вовсе нет. Она оплачивала счета в ту же минуту, как они поступали. Она могла не покрывать баланс полностью, но быстро заполняла свежеотпечатанные чеки и отсылала их. Она не могла себе позволить иметь задолженность, потому что знала, что если ее счет попадет в коллекторское агенство, ее двойственность может выйти на свет. Этого никогда не должно было случиться. Никаких черных отметок не должно появиться против имени Другой.

Она видела только одну загвоздку — почерк Другой был своеобразным, и ее подпись невозможно было подделать. Солана пыталась, но ей не удавалось ее воспроизвести в небрежной манере. Она боялась, что какой-нибудь чересчур дотошный работник магазина попытается сравнить ее подпись с миниатюрной подписью на водительском удостоверении.

Чтобы избежать лишних вопросов, она носила в сумке лангету и надевала ее на правое запястье, когда шла по магазинам. Это позволяло ей говорить, что у нее синдром запястного канала, что вызывало сочувствие, вместо подозрения по поводу ее неуклюжего воспроизведения подписи Другой.

Даже тогда она однажды чуть не попалась в магазине в центре города. Она решила сделать себе подарок — новые простыни, новое одеяло и две подушки, которые она принесла на кассу в отделе постельного белья. Кассирша пробила покупки, потом взглянула на имя на кредитной карточке и с удивлением посмотрела на нее.

— Не могу поверить. Я только что обслужила Солану Рохас, меньше десяти минут назад.

Солана улыбнулась и махнула рукой.

— Такое все время случается. Нас три в этом городе, с одинаковым именем и фамилией. Все нас путают.

— Могу себе представить, — сказала кассирша. — Это должно быть, неприятно.

— На самом деле ничего страшного, хотя выходит смешно иногда.

Кассирша посмотрела на кредитную карточку и спросила приятным голосом:

— Могу я взглянуть на ваши документы?

— Конечно.

Солана открыла сумку и притворилась, что роется в ней. Она сразу поняла, что не осмелится показать женщине украденное водительское удостоверение, когда Другая только что была здесь. Сейчас у Другой, наверное, был дубликат удостоверения. Если она его предъявляла, кассирша увидит тот же документ дважды.

Она перестала рыться в сумке и растерянно сказала:

— О, господи. Моего кошелька нет. Даже не знаю, где я могла его оставить.

— Вы были где-нибудь еще, до того, как пришли сюда?

— Знаете что? Была. Теперь я вспомнила, что вытащила кошелек и положила у кассы, когда покупала туфли. Я была уверена, что забрала его, потому что доставала кредитную карточку, но, наверное, оставила его там.

Кассирша потянулась к телефону.

— Буду рада спросить в обувном отделе. Наверное, они его нашли.

— Ой, это было не там. Это было в магазине через дорогу. Ладно, не важно. Вы можете отложить эти вещи, и я вернусь за ними, как только найду кошелек.

— Нет проблем. Я все положу вот сюда.

— Большое спасибо.

Она покинула магазин, бросив постельные принадлежности, которые она в конце концов купила в торговом центре на окраине города. Событие напугало ее больше, чем она согласилась бы признать. Она обдумывала проблему последующие дни и в результате решила, что на карту поставлено слишком многое, чтобы рисковать.

Она сходила в архив и получила копию свидетельства о рождении Другой. Потом пошла в Управление автотранспорта и подала заявку на получение водительских прав под именем Соланы Рохас, используя свой собственный адрес в Колгейте.

Она решила, что в мире точно существует больше одной Соланы Рохас, точно так же, как больше одного Джона Смита. Она сказала клерку, что ее муж умер и она только что научилась водить машину. Ей нужно было сдать письменный экзамен и пройти тест на вождение, с сидящим рядом с ней экзаменатором, но она с легкостью справилась с обоими.

Она расписалась в формах, ее сфотографировали и выдали временное удостоверение, до того, как постоянное будет сделано в Сакраменто и выслано ей по почте.

После этого ей нужно было заняться другим, возможно, более практическим делом.

У нее были деньги, но она не хотела тратить их на текущие расходы. У нее была тайная заначка, на случай, если она захочет исчезнуть — что она и сделает в какой-то момент — но ей нужен был постоянный доход. После всего, у нее был сын, Крошка, которого нужно было содержать. Работа была необходима. Поэтому она просматривала объявления, день за днем, без всякого успеха. Было больше предложений для машинистов, домашних уборщиц и рабочих, чем для медицинских профессионалов, что вызывало у нее справедливое возмущение. Ей стоило такого труда, чтобы оказаться там, где она была, и теперь выходит, что ее услуги никому не нужны.

Две семьи искали няню с проживанием. Одни подчеркивали, что нужен опыт обращения с совсем маленькими детьми, другие упоминали о ребенке околошкольного возраста. В обоих случаях говорилось, что мама работает за пределами дома. Каким нужно быть человеком, чтобы распахнуть свою дверь перед любым, кто умеет читать? Женщины в наши дни ничего не соображают. Они ведут себя так, будто материнство ниже их достоинства, тупая работа, которая может быть доверена любому незнакомцу, зашедшему с улицы. Как им не придет в голову, что педофил может утром заглянуть в газету и заполучить свою жертву к концу дня?

Все рекомендации и проверки прошлого ничего не стоят. Эти женщины находятся в отчаянном положении и ухватятся за любого, кто вежлив и выглядит хоть наполовину презентабельно. Если бы Солана желала согласиться на долгие рабочие дни и плохую оплату, то подала бы заявку сама. Но она ждала чего-нибудь получше.

Ей нужно было подумать о Крошке. Они жили вдвоем в скромной квартирке уже около десяти лет. Он являлся предметом дискуссий между ее родственниками, которые считали его избалованным, безответственным манипулятором.

Мальчика назвали Томассо. После его появления на свет с весом в шесть килограммов, она страдала от инфекции женских органов, что излечило ее как от желания иметь других детей, так и от возможности сделать это. Он был красивым младенцем, но педиатр, который осматривал его после рождения, сказал, что он дефективный. Солана не могла вспомнить теперь название этого дефекта, но тогда она проигнорировала мрачные докторские слова.

Несмотря на размеры сына, его плач был слабым и мяукающим. Он был вялым, с плохими рефлексами и слабым мышечным тонусом. Он с трудом сосал и глотал, что создало проблемы с кормлением. Доктор сказал ей, что мальчику будет лучше в специальном учреждении, где за ним будут ухаживать люди, привычные к таким детям, как он. Солана воспротивилась. Ребенок нуждается в ней. Он был светом и радостью в ее жизни, а если у него были проблемы, она с ними разберется.

Когда мальчику была всего неделя от роду, один из ее братьев прозвал его «Крошка», и с тех пор его так и называли. Она мысленно с любовью называла его Тонто, что ей казалось подходящим. Как индеец Тонто в старых вестернах, он был ее спутником, верным и преданным товарищем.

Теперь он был тридцатипятилетним, с плоским носом, глубоко посаженными глазами и гладким младенческим лицом. Он носил свои темные волосы собранными на затылке в хвост, открывавшим низко поставленные уши. Он не был легким ребенком, но она посвятила ему свою жизнь.

Когда Крошка учился в шестом классе, он весил больше 80 килограммов и имел освобождение от занятий физкультурой. Он был гиперактивным и агрессивным, склонным к вспышкам гнева и разрушения, когда ему перечили. Он плохо успевал в начальной школе и в средних классах, потому что страдал расстройством, которое делало для него затруднительным чтение и обучение. Больше чем один школьный психолог приходил к выводу, что Крошка слегка отстает в развитии, но Солана только фыркала.

Если ребенку трудно сконцентрироваться в классе, зачем винить его? Это была вина учительницы, которая плохо делала свою работу. Было правдой, что у него имелись проблемы с речью, но она понимала его без труда. Он дважды оставался на второй год — в четвертом классе и в восьмом- и наконец бросил школу в десятом классе, в день, когда ему исполнилось восемнадцать.

Его интересы были ограничены, и это, в придачу к его размерам, мешало ему удержаться на нормальной работе, или на любой работе вообще. Он был сильным и старательным, но не был приспособлен к какому-либо виду работ. Она являлась его единственной поддержкой, и это устраивало их обоих.

Солана перевернула страницу и проверила объявления о работе. Она пропустила объявление с первого взгляда, но что-то заставило ее перечитать страницу. Вот оно, почти сверху, объявление в десять строчек о сиделке для пожилой женщины, больной деменцией и нуждающейся в квалифицированном уходе.

«Надежная, ответственная, с собственным транспортом», гласило объявление. Ни слова о честности. Был указан адрес и телефон. Она посмотрит, какую информацию сможет собрать, прежде чем идти на собеседование. Ей нравилось иметь возможность оценить ситуацию заранее, так что она могла решить, стоит ли это усилий.

Солана сняла трубку и набрала номер.

4

В 10.45 у меня была назначена встреча, чтобы обсудить дело, которое меня главным образом заботило. За неделю до этого мне позвонил адвокат по имени Ловелл Эффинджер, который представлял обвиняемую в деле о нанесении физического ущерба в результате столкновения двух машин семь месяцев назад.

Прошлым маем, в четверг перед выходными на День памяти, его клиентка, Лиза Рэй,

ехала в своем белом «додже» 1973 года. Она делала левый поворот с одной из стоянок городского колледжа, когда в нее врезалась проходящая машина. Машина Лизы была сильно разбита. Приехали полиция и парамедики. У Лизы была шишка на голове. Парамедики осмотрели ее и посоветовали обратиться в травматологическое отделение больницы Санта-Терезы. Хотя Лизу трясло, и она была расстроена, она отказалась от медицинской помощи.

Видимо, она не могла вынести мысли о многочасовом ожидании, только для того, чтобы ее отправили домой с призывом быть осторожной и рецептом слабого болеутоляющего.

Ей рассказали, за какими признаками следить на случай сотрясения мозга и посоветовали обратиться к своему лечащему врачу, если будет нужно.

Водитель другой машины, Миллард Фредриксон, был потрясен, но невредим. Его жена, Глэдис, получила целую кучу повреждений и настояла, чтобы ее отвезли в больницу, где врач обнаружил у нее перелом, сильную контузию и повреждение мягких тканей на шее и в нижней части спины. МРТ показала разрыв связок на правой ноге, а рентген — трещину тазовой кости и двух ребер. Она получила лечение и была направлена к ортопеду для продолжения.

В тот же день Лиза уведомила своего страхового агента, который передал информацию в страховую компанию Калифорния Фиделити, с которой я когда-то делила офисное пространство. В пятницу, на следующий день после аварии, представительница страховой компании Мэри Беллфлауэр позвонила Лизе и записала ее показания.

Согласно докладу полиции, Лиза была виновата, потому что должна была убедиться в безопасности поворота. Мэри отправилась на место аварии и сделала фотографии. Она еще сфотографировала ущерб, нанесенный обеим машинам, а потом велела Лизе сделать оценку ремонта. Она думала, что машине уже ничего не поможет, но ей нужны были цифры для отчета.

Через четыре месяца Фредриксоны подали в суд. Я видела копию заявления, которое содержало достаточное количество «принимая во внимание» и «по причине», чтобы напугать до заикания среднего гражданина. Там говорилось, что «ущерб был нанесен здоровью истицы, ее силе и активности, причинен серьезный и долговременный вред ее телу, шок и эмоциональный ущерб ее личности, что принесло и продолжает приносить огромное эмоциональное страдание и физическую боль, что впоследствии может привести к потере социальных связей… (и так далее, и тому подобное). Истица требует возмещения ущерба, включая прошлые и будущие медицинские расходы, потерянную зарплату и любые и все расходы и компенсации, разрешенные законом.»

Адвокат истицы, Хетти Баквальд, кажется, рассчитывала на миллион долларов, с этим уютным рядом нулей, которых было бы достаточно, чтобы утолить и смягчить многочисленные страдания ее клиентки. Я видела Хетти пару раз в суде, когда бывала там по другим делам, и уходила с надеждой, что мне никогда не придется столкнуться с ней лицом к лицу. Она была маленькая и коренастая женщина в возрасте под шестьдесят, с агрессивными манерами и без чувства юмора. Я не могу вообразить, что сделало ее такой злюкой. Она относилась к адвокатам противоположной стороны, как к грязи, а к бедным обвиняемым — как будто они едят на завтрак младенцев.

Обычно Калифорния Фиделити в таких делах предоставляет своего адвоката, но Лиза Рэй была убеждена, что ей будет лучше с собственным адвокатом. Она упорно не хотела заключать никаких сделок и попросила Ловелла Эффинджера представлять ее, подозревая, что Калифорния Фиделити может перевернуться на спину и притвориться мертвой.

В противовес полицейскому рапорту, Лиза Рэй клялась, что была не виновата. Она утверждала, что Миллард Фредриксон превысил скорость, а Глэдис не была пристегнута, что само по себе было нарушением правил дорожного движения Калифорнии.

Папка, которую я забрала у Ловелла Эффинджера, содержала копии многих документов: запрос ответчицы о производстве документов, дополнительный запрос о производстве документов, медицинские документы из больницы и отчеты различных медицинских работников, лечивших Глэдис Фредриксон.

Там еще были копии показаний, взятых у Глэдис, ее мужа Милларда и ответчицы, Лизы Рэй. Я быстро просмотрела доклад полиции и пролистала протоколы допросов. Изучила фотографии и схему местности, где было показано положение машин, перед и после столкновения. Важным, с моей точки зрения, было показание свидетеля на месте, который поддерживал позицию Лизы Рэй. Я сказала Эффинджеру, что займусь этим, а потом назначила встречу с Мэри Беллфлауэр.

Прежде чем пройти через офисы Калифорния Фиделити, я задернула свои рациональные и эмоциональные шторы. Когда-то я работала здесь, и мои отношения с компанией закончились не очень хорошо. По нашему соглашению мне предоставлялась площадь для офиса в обмен на расследования заявлений о поджогах и смертях из-за халатности медиков.

Мэри Беллфлауэр в те дни только начала работать, недавно вышедшая замуж двадцатичетырехлетняя девушка, с хорошеньким свежим личиком и острым умом.

Теперь у нее был за плечами четырехлетний опыт, и мне было приятно иметь с ней дело.

Усевшись, я оглядела ее стол, в поисках фотографий ее мужа, Питера, и каких-нибудь малявок, которых она могла нарожать за отчетный период. Ничего подобного не присутствовало, и я задумалась, что было не так с ее планированием семьи. Решила, что лучше не спрашивать, и перешла к бизнесу.

— Так что с этим делом? Эта Глэдис Фредриксон, она серьезно?

— Похоже на то. Кроме очевидного — трещин ребер и тазовой кости и разрыва связок, есть еще повреждения мягких тканей, которые трудно доказать.

— И все это от небольшого столкновения?

— Боюсь, что так. Несильные столкновения могут быть серьезней, чем ты думаешь. Правое переднее крыло автомобиля Фредриксонов ударило левую часть машины Лизы Рэй с достаточной силой, которая заставила обе машины закрутиться. Произошло еще одно столкновение, когда правое заднее крыло машины Лизы пришло в контакт с левым задним крылом второй машины.

— В общем, поняла.

— Хорошо. С этими врачами мы имели дело раньше, и нет никакого намека на фальшивые диагнозы или подделанные счета. Если бы полиция не вызвала Лизу в суд, мы могли бы сильнее настаивать на своем. Я не говорю, что мы не должны бороться, но все явно против нее. Я послала запрос наверх, так что Институт по предотвращению страховых преступлений сможет взглянуть на это дело. Если истица часто подает заявки, ее имя должно быть в их базе данных. Кстати — не будем думать, что это имеет отношение к данной ситуации — Миллард Фредриксон получил инвалидность после аварии несколько лет назад. Насколько невезучими бывают люди.

Мэри продолжала, сказав, что Глэдис, в конце концов, согласится на сто тысяч, не включая медицинские расходы, выгодное соглашение, с точки зрения компании, когда им удастся отвертеться от судебного процесса с присяжными.

— Миллион баксов сократить до ста тысяч? Солидная скидка.

— Такое все время происходит. Адвокаты требуют огромные суммы, так что соглашение кажется нам удачным.

— Зачем вообще соглашаться? Может быть, если вы будете стоять на своем, женщина откажется от своих требований. Откуда ты знаешь, что она не преувеличивает?

— Возможно, но не похоже. Ей шестьдесят три года и у нее избыточный вес, что является добавочным фактором. С визитами в офис, физиотерапией, посещениями хиропрактика и всеми лекарствами, которые она принимает, она не может работать. Доктор говорит, что инвалидность может быть постоянной, что добавляет еще одну головную боль.

— Кем она работает? Я не заметила, чтобы это упоминалось.

— Где-то должно быть. Она занимается бухгалтерией для нескольких небольших организаций.

— Звучит не очень прибыльно. Сколько она зарабатывает?

— Если ей верить, двадцать пять тысяч в год. Ее налоговые декларации закрыты, но ее адвокат говорит, что она может предоставить счета и чеки, чтобы подтвердить свое заявление.

— А что говорит Лиза Рэй?

— Она видела приближающуюся машину, но ей казалось, что у нее достаточно времени, чтобы сделать поворот, особенно потому, что Миллард Фредриксон включил правый поворотник и притормозил. Лиза начала поворачивать, и следующее, что она увидела — мчавшуюся на нее машину. Фредриксон сказал, что ехал со скоростью меньше двадцати километров в час, но когда в тебя врезается махина весом полторы тонны, тут не разберешь.

Лиза видела, что происходит, но не успела убраться с дороги. Миллард клянется, что все было по-другому. Он говорит, что притормозил, но Лиза вылетела так неожиданно, что он не смог избежать столкновения.

— Как насчет свидетеля? Ты с ним говорила?

— Нет. Так уж вышло. Он не объявлялся, а у Лизы очень мало информации. «Старик с белыми волосами в коричневой кожаной куртке» — это все, что она помнит.

— Полицейские не записали его имя и адрес?

— Нет, и никто другой. Он исчез до приезда полиции. Мы развесили объявления в том районе и дали объявление в газету. Пока ответов не было.

— Я сама встречусь с Лизой, а потом свяжусь с тобой. Может быть, она вспомнит что-нибудь, что поможет найти этого дядьку.

— Будем надеяться. Процесс с присяжными, это кошмар. Мы окажемся в зале суда, и могу гарантировать, что Глэдис явится в инвалидном кресле, с воротником на шее и с гипсом на ноге. Все, что ей будет нужно, это пускать слюни, и миллион баксов ей обеспечен.

— Все ясно.

Я вернулась в офис и погрузилась в бумаги.

Есть две вещи, которые я, видимо, должна упомянуть в этом месте.

1. Вместо своего «фольксвагена» 1974 года, я теперь вожу «форд — мустанг» 1970 года, с ручной трансмиссией, что я предпочитаю. Это двухдверное купе, с передним аэродинамическим щитком, широкими шинами и самым большим воздухозаборником в капоте двигателя, который только ставят на «мустанги».

Мой любимый голубой «жук» сковырнулся носом в глубокую яму во время последнего дела, над которым я работала. Пришлось вызвать бульдозер и похоронить его прямо там, но страховая компания настояла на том, чтобы его выкопали, и они смогли заявить мне, что с ним покончено. Ничего удивительного, если капот впечатался в разбитое ветровое стекло, которое находилось где-то в районе заднего сиденья.

Я увидела «мустанг» на площадке, где продавали подержанные машины и купила его в тот же день, представляя себе идеальный транспорт для наблюдения за кем-нибудь.

О чем я только думала? Даже при кричащей ярко-голубой окраске я почему-то надеялась, что стареющая машина растворится в ландшафте. Ну и дура. Первые два месяца каждый третий встречный мужик останавливал меня на улице, чтобы поговорить о двигателе V-8, который разработали для гонок NASCAR. К тому времени, когда до меня дошло, какой заметной была машина, я уже влюбилась в нее и ни на что бы не променяла.

2. Позже, когда вы увидите, как начнут накапливаться мои неприятности, вам будет интересно, почему я не обратилась к Чини Филлипсу, к моему былому бойфренду, который работает в департаменте полиции Санта-Терезы. «Былой» значит «бывший», но я вернусь к этому позже. В конце концов я ему позвонила, но к тому времени я уже вляпалась.

5

Мой офис находится в маленьком двухкомнатном бунгало, с ванной и кухонькой, расположенном на маленькой боковой улочке в центральной части Санта-Терезы. Оттуда можно пешком дойти до здания суда, и что более важно — это дешево. Мое бунгало стоит посередине между двумя такими же, как домики трех поросят.

Домик выставлен на продажу уже целую вечность, что значит, меня могут выселить, если вдруг найдется покупатель.

После разрыва с Чини, не могу сказать, что у меня была депрессия, но мне совершенно не хотелось напрягаться. Я не бегала неделями. Может, «бег» слишком хорошее слово, поскольку беганье обычно подразумевает скорость девять километров в час. То, что делаю я, можно назвать медленной трусцой, что лучше, чем быстрая ходьба, но не слишком.

Мне тридцать семь лет, и многие известные мне женщины жалуются на прибавку в весе, как побочный возрастной эффект, явление, которого я надеюсь избежать.

Должна признать, что мои привычки в еде не являются такими, какими им следует быть.

Я поглощаю много вредной еды, особенно гамбургеров с сыром из «Макдональдса», при этом употребляя меньше девяти порций свежих овощей и фруктов в день (воообще-то, меньше одной, если не считать жареной картошки). После расставания с Чини я подъезжала к окошку, где продают еду на вынос, чаще, чем это было полезно для меня.

Теперь пришло время встряхнуться и взять себя в руки. Я поклялась, как делала почти каждое утро, что начну снова бегать с завтрашнего дня.

Между телефонными звонками и бумажной работой я дотянула до полудня. На обед я съела

коробочку обезжиренного творога с капелькой салсы, такой забористой, что у меня выступили слезы. С момента, когда я сняла крышку, до того, как выбросила в корзину пустой контейнер, прошло две минуты. Вдвое больше, чем мне нужно, чтобы слопать гамбургер с сыром.

В 1.00 я села в свой «мустанг» и отправилась в юридическую фирму Кингмана и Ивса. Лонни Кингман — мой адвокат, который еще предоставил мне место для офиса, когда меня

уволили из страховой компании Калифорния Фиделити, где я проработала семь лет. Не буду вдаваться в унизительные детали моего увольнения. Когда я оказалась на улице, Лонни предложил мне пользоваться пустым конференц-залом, временный рай, где я могла зализать раны и перегруппироваться. Через тридцать восемь месяцев я открыла собственный офис.

Лонни нанял меня, чтобы доставить судебное запретительное распоряжение человеку из Пердидо, по имени Винни Мор, чья жена обвинила его в преследовании, угрозах и физическом насилии.

Лонни подумал, что его враждебность уменьшится, если постановление доставлю я, а не полицейский в форме.

— Насколько опасен этот парень?

— Не очень, если не выпил. Тогда его может вывести из себя что угодно. Сделай, что сможешь, но если тебе что-то не понравится, мы попробуем что-нибудь другое. В своем роде, он даже благороден… или, во всяком случае, неравнодушен к хорошеньким девочкам.

— Я не хорошенькая и не девочка, но оценила твою мысль.

Я проверила документы и убедилась, что у меня есть правильный адрес. Снова в машине, я сверилась с путеводителем Томаса по Санта-Терезе и Сан Луис Обиспо, листая страницы, пока не нашла свою цель. Доехала кратчайшим путем до шоссе 101 и двинулась на юг.

Машин было немного, и дорога до Пердидо заняла девятнадцать минут, вместо обычных двадцати шести.

Мне в голову не приходит ни одной хорошей причины, по которой человека тащат в суд, но по закону обвиняемому в уголовном или гражданском деле должно быть представлено подобающее уведомление. Я доставляла повестки, вызовы в суд, постановления о наложении ареста на имущество и другие судебные распоряжения, предпочтительнее из рук в руки, хотя были и другие способы.

Адрес, который я искала, был на Калькутта стрит, в центре Пердидо. Угрюмо выглядевший дом был покрыт зеленой штукатуркой, окно впереди заколочено листом фанеры. Впридачу к разбитому окну кто-то (несомненно, Винни) пробил в двери дыру на уровне колена, а затем сорвал ее с петель. Несколько стратегически расположенных кусочков дерева были прибиты к дверной раме, делая невозможным использовать дверь по назначению.

Я постучала, а потом нагнулась и заглянула в дыру, что позволило мне увидеть мужчину, приближавшегося с другой стороны. На нем были джинсы, и у него были худые коленки.

Когда он наклонился к дыре со своей стороны, все, что я смогла увидеть — это покрытый щетиной раздвоенный подбородок и рот с рядом кривых нижних зубов.

— Да?

— Вы — Винни Мор?

Он отодвинулся. Последовало короткое молчание, затем приглушенный ответ.

— Смотря кто спрашивает.

— Меня зовут Кинси Миллоун. У меня есть бумаги для вас.

— Что за бумаги?

Его тон был мрачным, но не враждебным. Запахи уже веяли через дыру: бурбон, сигареты и жвачка «Джуси фрут».

— Это запретительное постановление. Вы не должны оскорблять, приставать, угрожать, преследовать или раздражать вашу жену никаким образом.

— Чего-чего?

— Вы должны держаться от нее подальше. Вы не можете контактировать с ней по телефону или по почте. В следующую пятницу будет судебное слушание, и вы обязаны присутствовать.

— Ох.

— Вы можете показать мне ваши документы?

— Какие?

— Водительское удостоверение подойдет.

— Мое просрочено.

— Достаточно будет, если на нем присутствуют ваше имя, адрес и изображение.

— Ладно.

Последовала пауза, а потом он прислонил свое удостоверение к дыре. Я опознала раздвоенный подбородок, но остаток лица стал сюрпризом. Парень вовсе не был уродом, правда, глаза слегка косили, но не мне судить, поскольку на своем фото на водительском удостоверении я могла возглавить список «Их разыскивает ФБР».

— Вы хотите открыть дверь, или мне просунуть документы в дырку?

— Думаю, в дырку. Блин, не знаю, что она сказала, но эта стерва врет. В любом случае, это она меня довела, так что это я должен заполнять бумаги на нее.

— Вы сможете все рассказать судье во время слушания. Может быть, он с вами согласится.

Я свернула бумаги в рулон и просунула в дыру. С другой стороны послышалось шуршание разворачиваемых документов.

— Эй, погодите! Черт. Я никогда не делал того, что здесь написано. Откуда она это взяла?

Это она меня ударила, а не наоборот.

Винни примерял роль жертвы, освященная временем позиция для тех, кто хочет добиться преимущества.

— Извините, что не могу помочь вам, мистер Мор, но всего вам хорошего.

— Да. Вам тоже. Кажется, вы миленькая.

— Я очаровательная. Спасибо за содействие.

Вернувшись в машину, я записала потраченное время и пробег машины.

Я вернулась в центр Санта-Терезы и остановилась у нотариальной конторы. Потребовалось несколько минут, чтобы заполнить форму о выполненном поручении, потом я отправилась в контору, где ее заверили. Я воспользовалась местным факсом и сделала две копии, затем пошла в здание суда. Там на документы поставили печать и я оставила оригинал у клерка.

Одну копию я оставила себе, другую — отдала Лонни.

Вернувшись в свой офис, я нашла на автоответчике сообщение от Генри. Оно было коротким и не требовало ответа.

— Привет, Кинси. Сейчас немного позже часа дня, и я только что пришел домой. Доктор вправил Гасу плечо, но они решили подержать его, по крайней мере, до завтра. Сломанных костей нет, но он до сих пор испытывает боль. Завтра утром я пойду к нему домой и приберусь, так что там не будет так противно, когда он вернется. Захочешь помочь, прекрасно. Если нет, ничего страшного. Не забудь насчет коктейлей сегодня после работы.

Тогда и поговорим.

Я проверила свой календарь, но и так знала, что утро вторника у меня свободно. Остаток дня я проторчала за столом. В 5.10 заперла дверь и поехала домой.

Блестящий черный «кадиллак» 1987 года стоял на моем обычном месте перед домом, так что мне пришлось покружить, пока нашелся кусочек обочины в половине квартала от дома.

Я закрыла «мустанг» и вернулась. Проходя мимо «кадиллака», я обратила внимание на номер, который гласил I SELL4U (Я продаю для вас). Машина, очевидно, принадлежала Шарлотте Снайдер, женщине, с которой Генри периодически встречался последние два месяца. Ее успех в продаже недвижимости был первым, о чем он упомянул, когда решил продолжать общение.

Я прошла на задний двор и вошла в свою квартиру-студию. На автоответчике не было сообщений, и не было писем, которые стоили того, чтобы их открыть.

Я быстро привела себя в порядок и прошла через двор к Генри, чтобы познакомиться с последней женщиной в его жизни. Не то, чтобы у него было их много. Свидания были для него новой привычкой.

Прошлой весной он увлекся художницей на карибском круизе. С Мэтти Хэлстед у него ничего не вышло, но в процессе Генри понял, что компания женщины, даже в его возрасте, это не такая уж страшная идея. Несколько других женщин во время круиза проявили к нему симпатию, и он решил контактировать с двумя, живущими в пределах досягаемости.

Первой, Изабель Хаммонд, было восемьдесят лет. Бывшая учительница английского, о которой ходили легенды в школе Санта-Терезы, когда я там училась, через двадцать лет после ее ухода на пенсию. Она любила танцевать и читать. Они с Генри встречались несколько раз, но потом она решила, что они не подходят друг другу. Она искала огня, а Генри, будучи кремниевым, не сумел разжечь ее пламя. Это она ему прямо заявила, глубоко его обидев. Он считал, что мужчина должен ухаживать, и ухаживание должно проходить с учтивостью и сдержанностью. Изабель была приподнято-агрессивной, и вскоре стало ясно, что у них нет ничего общего. По моему мнению, эта дама была просто дурой.

Сейчас на горизонте появилась Шарлотта Снайдер. Она жила в сорока километрах к югу, сразу за Пердидо, в приморском районе Олвидадо. В семьдесят восемь лет она до сих пор активно трудилась и, видимо, не имела никакой склонности к уходу на пенсию. Генри пригласил ее выпить в своем доме, а потом — на ужин в чудесный ресторанчик под названием «У Эмили на пляже». Он попросил меня присоединиться к ним на коктейли, так что я могла на нее посмотреть. Если я сочту Шарлотту неподходящей, Генри хотел об этом знать.

Я думала, что решать должен он, но Генри интересовало мое мнение, так что я пришла, чтобы его составить.

Кухонная дверь Генри была открыта, так что я могла слышать, как они разговаривают и смеются. Я почувствовала запах дрожжей, корицы и горячего сахара и догадалась, как оказалось, правильно, что Генри успокаивал нервы перед свиданием, приготовив противень сладких рулетов. В свое время он работал пекарем, и сколько я его знаю, никогда не переставал изумлять своими талантами. Я постучала по косяку, и он пригласил меня в дом.

Генри принарядился для свидания, сменив свои обычные шорты и шлепанцы на туфли, светлые брюки и рубашку с коротким рукавом, небесно-голубой цвет которой подходил к его глазам.

С первого взгляда я поставила Шарлотте хорошую оценку. Как и Генри, она была подтянутая и ухоженная, и была одета с хорошим классическим вкусом: твидовая юбка, белая шелковая блузка, поверх которой был надет желтый джемпер с небольшим круглым вырезом. Ее волосы были мягкого красновато-коричневого цвета, коротко подстриженные и зачесанные назад. Могу сказать, что она делала подтяжку у глаз, но не стала бы приписывать это тщеславию. Женщина занималась продажами, и ее внешний вид был так же важен, как ее опыт. У нее был вид человека, который может провести вас через любую финансовую операцию без сучка и без задоринки. Если бы я хотела купить дом, то сделала бы это через нее.

Шарлотта стояла, опершись на кухонную стойку. Генри налил ей водки с тоником, а сам пил свой обычный Джек Дэниелс со льдом. Он открыл для меня бутылку шардонне и налил мне бокал, после того, как представил нас друг другу. Он выставил вазочку с орехами и поднос с сыром и крекерами. Кисти винограда были разложены там и сям.

Я сказала:

— Буду рада помочь тебе завтра с уборкой, Генри, если только мы закончим до полудня.

— Прекрасно. Я уже рассказал Шарлотте про Гаса.

— Бедный старик, — сказала Шарлотта. — Как он будет справляться, когда вернется домой?

— Об этом и доктор спрашивал. Он не собирается его выписывать, если никто не будет ему помогать.

— У него есть родственники? — спросила я.

— Я не слышал. Рози может знать. Он беседует с ней каждую неделю, в основном, чтобы пожаловаться на всех нас.

— Спрошу, когда увижу ее.

Мы с Шарлоттой завели обычный незначащий разговор. Когда речь зашла о недвижимости, она заметно оживилась.

— Я говорила Генри, как высоко ценятся эти старые дома в последние годы. Перед тем, как уйти из офиса, просто из любопытства, я проверила цены на дома в этом районе. И средняя цена, обратите внимание — средняя, была шестьсот тысяч. Дом на одну семью, такой, как этот, возможно, ушел бы почти за восемьсот, тем более, что имеется дополнительная площадь, которая сдается в аренду.

Генри улыбнулся.

— Она говорит, что я сижу на золотой жиле. Я заплатил за него сто пять тысяч в 1945 году, и был убежден, что это доведет меня до сумы.

— Генри обещал мне показать дом. Надеюсь, вы не будете возражать, если мы потратим минутку на это.

— Идите прямо сейчас. Со мной все будет в порядке.

Они вышли из кухни, двигаясь через столовую к гостиной. Я могла следить за их продвижением, голоса стало почти невозможно разобрать, когда они достигли спальни, которую Генри использовал как комнату для отдыха. У него было еще две спальни, одна выходила на улицу, другая — в сад. В доме были две совмещенные ванные и один туалет у входа. Могу сказать, что она рассыпалась в похвалах, к ее восклицаниям, наверное, были прикреплены долларовые знаки.

Когда они вернулись, разговор перешел к тенденциям в экономике. Шарлотта со знанием дела рассуждала о спаде, государственных облигациях и положении потребителей.

Я была чуть-чуть напугана ее уверенностью, но это мои проблемы, не Генри.

Мы покончили со своими напитками, и Генри сложил пустые бокалы в раковину, в то время как Шарлотта, извинившись, удалилась в ближайшую ванную.

Генри спросил:

— Ну, что ты думаешь?

— Она мне понравилась. Она умная.

— Хорошо. Она хорошо воспитана и хорошо информирована — качества, которые я ценю.

— Я тоже.

Когда Шарлотта вернулась, ее помада стала ярче, а на щеках появились свежие румяна.

Она захватила свою сумочку, и мы с ней вышли из двери, дав Генри возможность запереть ее.

— Можем мы быстренько взглянуть на студию? Генри говорил, что сам ее оформил, и мне бы хотелось посмотреть, что он сделал.

Я состроила гримасу.

— Наверное, мне сначала нужно навести там порядок. Я аккуратная по натуре, но меня не было весь день.

По правде, мне не хотелось, чтобы она вынюхивала, прикидывая, сколько может студия добавить к стоимости дома, если она убедит Генри его продать.

— Как долго вы снимаете студию?

— Семь лет. Мне нравится место, и Генри — идеальный домохозяин. Пляж недалеко, и всего десять минут до моего офиса в центре.

— Но если бы вы владели собственным домом, подумайте, насколько выросла бы его цена за это время.

— Я понимаю преимущества, но мой доход непостоянен, и я не хочу связываться с ипотекой.

Я рада позволить Генри волноваться о налогах и ремонте.

Шарлотта одарила меня взглядом, слишком вежливым, чтобы выразить ее скептицизм по поводу моей недальновидности.

Когла я оставила их, она и Генри продолжали разговор. Шарлотта говорила о собственности, сдаваемой в аренду, сравнивая стоимость его дома со стоимостью триплекса в Олвидадо, где дома были не такими дорогими. Она говорила, что дом нуждается в ремонте, но если он сделает все, что нужно, а потом продаст, то получит хорошую прибыль, которую сможет куда-нибудь вложить.

Я постаралась не вскрикнуть от тревоги, но искренне надеялась, что она не сможет уговорить его сделать что-нибудь абсурдное.

Может быть, она не настолько мне нравилась, как я думала.

6

При обычных обстоятельствах я бы прошла полквартала до таверны Рози, чтобы поужинать этим вечером. Рози — венгерка и готовит соответственно, сильно налегая на сметану, клецки, штрудели, супы-кремы, лапшу и связанные с капустой гарниры. Плюс, по вашему выбору, кубики говядины или свинины, которые готовятся часами и подаются с забористым хреновым соусом. Я надеялась, что она знает, есть ли у Гаса родственники, живущие неподалеку, и если есть, как с ними связаться. Учитывая мою новую цель питаться сбалансированно и полезно, я решила отложить разговор и сначала поесть.

Мой ужин состоял из сэндвича с арахисовым маслом и маринованным огурцом из полнозернового хлеба и пригоршни кукурузных чипсов, которые я почти уверенно расценивала как злаки. Могу заверить, что арахисовое масло почти на 100 процентов состоит их жира, но оно все равно является хорошим источником белка. Далее, где-нибудь должна быть культура, в которой маринованный огурец классифицируется как овощ.

На десерт я побаловала себя кисточкой винограда. Ее я съела лежа на диване и с грустью размышляя о Чини Филлипсе, с которым я встречалась два месяца. Продолжительные связи мне никогда не удавались.

Чини был очарователен, но «милоты» недостаточно для поддержания отношений. Со мной трудно. Я это знаю. Меня воспитывала незамужняя тетка, которая поощряла мою самостоятельность, давая мне по доллару в субботу и в воскресенье утром и отпуская гулять саму по себе. Я научилась ездить на автобусе из одного конца города в другой и посещать два киносеанса по цене одного, но общение не было тетиной сильной стороной. Поэтому при слове «близость» меня бросает в холодный пот.

Я заметила, что чем больше мы встречались с Чини, тем чаще я вспоминала о Роберте Дице, мужчине, который не давал о себе знать два года. Это сказало мне, что я предпочитаю связь с тем, кого вечно нет в городе. Чини — полицейский. Он любит действие, быстрые шаги и компанию других, когда мне нравится быть одной. По мне, пустые разговоры- это тяжелая работа, и группы любого размера портят мне настроение.

Чини был человеком, который начинал множество проектов и ничего не заканчивал. Когда мы были вместе, его полы были вечно покрыты брошенными тряпками, а в воздухе пахло краской, хотя я никогда не видела, чтобы он брался за кисть. Со всех внутренних дверей были сняты ручки и замки, что значило, что вы должны просунуть палец в дырку и потянуть, чтобы пройти из комнаты в комнату.

Позади его гаража на две машины стоял на кирпичах грузовичок. Его не было видно и соседи не жаловались, но гаечный ключ валялся под дождем так долго, что от него на дорожке остался ржавый отпечаток.

Я люблю законченность. Меня бесит приоткрытая дверца шкафа. Я люблю планировать.

Я готовлюсь заранее и ничего не пускаю на самотек, в то время как Чини гордится своим свободным духом и воспринимает жизнь как полет.

В то же время я делаю покупки, повинуясь импульсу, а Чини неделями изучает рынок.

Он любит рассуждать вслух, а мне быстро надоедают дебаты о вещах, которые мне не интересны. Это не значит, что его привычки лучше или хуже моих. Просто мы были разными в областях, насчет которых мы не могли договориться.

В конце концов я выяснила с ним отношения в разговоре настолько болезненном, что его не стоит повторять. Я до сих пор не верю, что он был так уязвлен, как дал понять. На каком-то уровне он должен был чувствовать облегчение, потому что ему нравились наши разногласия не больше, чем мне.

Теперь, когда мы расстались, мне нравилась неожиданная тишина в собственной голове, ощущение автономии, свобода от социальных обязательств. Самым большим удовольствием было ворочаться в кровати, не натыкаясь ни на кого другого.

В 7.15 я встала с дивана и выкинула салфетку, которую использовала как тарелку для ужина.

Подхватила сумку и куртку, заперла дверь и прошла полквартала до Рози.

Ее таверна — неказистая смесь ресторана, паба и места сборища живущих по соседству. Я сказала «неказистая», потому что пространство не особенно украшено и ухожено. Бар выглядит как любой другой бар, который вы видели в своей жизни — металлическая подставка для ног вдоль и бутылки алкоголя на зеркальных полках за. На стене над баром висит чучело марлина, с шипа которого свешивается мужской спортивный бандаж. Этот неаппетитный предмет был заброшен туда буйными спортивными болельщиками в процессе игры, которую Рози с тех пор не поощряла.

Грубо сколоченные из фанеры и покрытые пятнами кабинки тянутся вдоль двух стен.

Оставшиеся разномастные столы и стулья иногда хромают на одну ножку. К счастью, освещение плохое, так что многие недостатки не видны. В воздухе пахнет пивом, жареным луком и неизвестными венгерскими специями. Сигаретный дым теперь отсутствует, потому что Рози запретила курение год назад.

Поскольку неделя только начиналась, пьющих посетителей было немного. Телевизор над баром был поставлен на «Колесо фортуны», с выключенным звуком. Вместо того, чтобы устроиться в своей обычной кабинке, я уселась на барный табурет и стала ждать, когда Рози появится из кухни. Ее муж, Вилльям, налил бокал шардонне и поставил передо мной.

Как и его брат Генри, он высокого роста, но гораздо более формален в выборе одежды, предпочитая отполированные туфли на шнурках, в то время как Генри любит шлепанцы.

Вилльям снял пиджак и сделал себе нарукавники из бумажных полотенец, закрепив их резинками, чтобы не запачкать белоснежные манжеты.

— Привет, Вилльям, — сказала я. — Сто лет не болтали. Как твои дела?

— У меня была немного заложена грудь, но я надеюсь избежать инфекции верхних дыхательных путей.

Он достал пакетик из кармана брюк и положил в рот таблетку, сказав:

— Цинковая лепешка.

— Хорошая вещь.

Вилльям был чемпионом по мелким болячкам, к которым он относился очень серьезно, чтобы они не унесли его на тот свет. Он не был так плох, как раньше, но внимательно следил за надвигающейся кончиной других.

— Я слышал, что Гас в плохом состоянии.

— В синяках и побитый, а так, все в порядке.

— Не будь так уверена. Такое падение может привести к осложнениям. Может казаться, что все хорошо, но, когда он ляжет в кровать, пневмония тут как тут. Закупорка сосудов — другой риск, не говоря уже о стафилококковой инфекции, которая заберет тебя в два счета, вот так.

Щелчок пальцев Вилльяма положил конец моему неуместному оптимизму. Гаса уже можно было хоронить. Вилльям всегда был наготове, когда дело касалось смерти.

В значительной степени Рози исцелила его от ипохондрии, ее кулинарное рвение предоставляло достаточное несварение желудка, чтобы держать в узде его воображаемые болезни.

Он до сих пор был склонен к депрессии и считал, что ничего так не поднимает настроение, как похороны. Кто мог его винить? В таком возрасте он был бы бессердечным, не испытывая душевного подъема при виде свежепочившего друга.

— Меня больше волнует, что будет с Гасом, когда он вернется домой, — сказала я. — Он не сможет ничего делать пару недель.

— Если не дольше.

— Точно. Мы надеялись, что Рози знает кого-нибудь из его родственников, кто согласился бы за ним присматривать.

— Я бы не рассчитывал на родственников. Мужчине восемьдесят девять.

— Твой ровесник, и у тебя есть три живых брата и сестра, троим из них за девяносто.

— Но мы более сильной породы. Гас Вронский курил большую часть жизни. До сих пор курит, насколько нам известно. Лучше уж рассчитывать на услуги приходящей сиделки.

— Ты думаешь, у него есть медицинская страховка?

— Сомневаюсь. Он, наверное, не представлял, что доживет до того, чтобы ей пользоваться, но Медикейд (медицинская страховка для малоимущих в США) или Медикейр (льготная медицинская страховка для пожилых) покроют его расходы.

— Я надеюсь.

Рози появилась из кухни через вращающуюся дверь, спиной вперед. У нее было по тарелке в каждой руке, на одной — свиной стейк и голубцы, на другой — тушеное мясо по-венгерски с яичной лапшой. Она отнесла еду дневным пьяницам в дальний конец бара. Я уверена, что они сидели там с полудня, и Рози вполне могла принести им бесплатный ужин, в надежде, что они немного протрезвеют перед тем, как расползутся домой.

Она присоединилсь к нам у бара, и я рассказала ей о нашем беспокойстве насчет Гаса.

— Есть внучатая племянница, — заявила она сразу. — Она не видела его много лет, так что очень его любит.

— Правда? Это здорово. Она живет здесь, в городе?

— В Нью-Йорке.

— От этого ему никакого толка. Доктор его не выпишет, если за ним будет некому ухаживать.

Рози отмахнулась.

— Отправить в дом престарелых. Я это сделала со своей сестрой…

Вилльям наклонился вперед.

— …которая умерла вскоре после этого.

Рози не обратила на него внимания.

— Хорошее место. Где Чэпел пересекает Миссил.

— А как насчет племянницы? Не знаешь, как я могу с ней связаться?

— У него есть ее имя в книжке, которую он держит на столе.

— Ну, с этого можно начать.

Когда будильник зазвонил в 6 утра во вторник, я вытащила свою бедную задницу из кровати и натянула спортивные туфли. Я спала в спортивном костюме, что экономило мне один шаг в моем новом утреннем ритуале. Чистя зубы, я безнадежно уставилась на себя в зеркало.

За ночь мои непослушные волосы сформировали конус на макушке, так что пришлось их мочить и прихлопывать ладошкой.

Я заперла входную дверь и привязала ключ к шнурку на туфле. Проходя через калитку, я остановилась и устроила большое шоу, растягивая мышцы ног, на случай, если кому-нибудь было до этого дело. Затем я отправилась к бульвару Кабана, где побежала трусцой вдоль велосипедной дорожки, оставив пляж справа.

За недели, что я не бегала, солнце стало подниматься медленнее, что сделало ранние утренние часы еще темнее. Океан выглядел угрюмым и черным, а волны даже на звук были холодными, когда ударялись о песок. Вдали, на горизонте, виднелась темная цепочка островов.

Обычно я редко задумываюсь о своем маршруте, но сейчас, достигнув перекрестка Кабана и Стейт стрит, посмотрела налево и поняла, что было что-то успокаивающее в ярких гирляндах огней, протянувшихся с каждой стороны. На улицах больше никого не было в этот час, и витрины магазинов были темными, но я последовала своему инстинкту и оставила пляж за спиной, направившись к центру Санта-Терезы, который находился в десяти кварталах к северу.

На Нижней Стейт расположена станция железной дороги, прокат велосипедов и магазин, который торгует досками для серфинга, бикини и оборудованием для ныряния. Через полквартала находятся магазин, продающий футболки и пара затрапезных отелей. Более приличный из двух, «Парамаунт», был популярен в сороковые годы, когда голливудская публика приезжала в Санта-Терезу на поезде. От станции было недалеко до отеля, который гордился своим бассейном, наполнявшимся из натуральных горячих источников.

Бассейн закрыли после того, как рабочие обнаружили, что ядовитые вещества с заброшенной бензоколонки просачиваются в водоносный слой. Отель перешел в другие руки, и новый владелец решил восстановить былое процветание. Интерьер был обновлен и строился новый бассейн. Публику приглашали заглянуть в дырки во временном заборе. Однажды я заглянула сама, но все, что было видно, это груды мусора и куски старой мозаики.

Я пробежала десять кварталов и повернула назад, разглядывая окружающее, чтобы отвлечься от мыслей о своих тяжелеющих легких. Прохладный предрассветный воздух был приятен.

Цвет неба изменился от угольно-черного до пепельно-серого. Почти в конце пробежки я услышала, как ранний товарный поезд медленно громыхает через город, приглушенно свистнув. Шлагбаум опустился, весело звякнув. Я ждала, пока поезд пройдет. Насчитала шесть простых вагонов, один танкер, пустой вагон для перевозки скота, холодильник, девять контейнерных вагонов, три гондолы, плоскую платформу и наконец — служебный вагон в конце состава.

Когда поезд скрылся из вида, я продолжила путь шагом, используя последнюю пару кварталов, чтобы остыть. В основном, я была счастлива, что пробежка позади.

Я решила не принимать душ, потому что все равно запачкаюсь в процессе уборки. Приготовила резиновые перчатки, губки и разные чистящие средства, которые сложила в пластмассовое ведро. Добавила рулон бумажных полотенец, тряпки, стиральный порошок и мешки для мусора. Вооружившись таким образом, я вышла во двор, где подождала Генри.

Ничто не сравнится с опасностями и романтическим ореолом жизни частного детектива.

Когда появился Генри, мы пошли в дом Гаса. Генри сделал обход, чтобы оценить ситуацию, а потом вернулся в гостиную и собрал разбросанные по полу газеты за много недель.

Со своей стороны, я стояла, оценивая меблировку. Драпировка была скудной, и диван и три кресла были затянуты в темно-коричневые чехлы. Столики были сделаны из дешевого ламината, который должен был выглядеть как красное дерево. Само нахождение в комнате вызывало упадок духа.

Моим первым данным себе заданием было исследовать письменный стол Гаса в поисках его записной книжки. Книжка нашлась в ящике, вместе с ключом от дома, к которому была прикреплена бирка с надписью ПИТТС. Я подняла его.

— Что это такое? Я не знала, что у Гаса есть ключ от твоего дома.

— Конечно. Поэтому и у меня есть ключ от его. Хочешь верь, хочешь нет, но были времена, когда он не был таким ворчуном. Он забирал мою почту и поливал мои цветы, когда я ездил в Мичиган к родственникам.

— Чудеса никогда не кончаются, — сказала я и вернулась к заданию, в то время как Генри принес пачку бумаг в кухню и положил их в мусор.

Финансовые документы Гаса находились в порядке: оплаченные счета — в одном ящичке, неоплаченные — в другом. В третьем я нашла его чековую книжку, две сберкнижки и банковские отчеты, стянутые резинкой. Я не могла удержаться, чтобы не взглянуть

на суммы денег на его счетах. Ну ладно, я внимательно изучила цифры, но ничего не записывала. На его текущем счете было около двух тысяч, пятнадцать тысяч на одном сберегательном счете и двадцать две — на другом. Может быть, это было не все. Гас производил впечатление человека, который засовывает стодолларовые купюры между страниц книг и имеет счета в разных банках.

Регулярные взносы, которые он делал, были, наверное, его пенсией.

— Эй, Генри? Чем Гас зарабатывал на жизнь до того, как вышел на пенсию?

Генри выглянул из-за угла коридора.

— Он работал на железной дороге на востоке, но я не уверен, в какой должности. Почему ты спрашиваешь?

— У него есть приличная сумма денег. То-есть, он не богач, но мог бы жить и получше, чем так.

— Я не думаю, что деньги и чистота связаны. Ты нашла его записную книжку?

— Вот она. Единственный человек, который живет в Нью-Йорке, это Мелани Оберлин, которая должна быть его племянницей.

— Почему бы тебе не позвонить ей прямо сейчас?

— Думаешь?

— Почему нет? Это будет за счет Гаса. А я пока начну на кухне. Можешь заняться спальней и ванной, когда закончишь.

Я позвонила, но, как это обычно бывает в наши дни, не поговорила с живым человеком.

Женщина на автоответчике назвалась Мелани, без фамилии, но она не могла ответить на мой звонок. Ее голос звучал довольно весело для человека, который в то же самое время говорит, как сожалеет.

Я быстро рассказала о падении ее дядюшки Гаса, оставила свое имя, домашний и рабочий телефоны и попросила перезвонить. Засунула записную книжку в карман, размышляя, что позвоню еще раз, если ничего от нее не услышу.

Как и Генри, я совершила тур по дому Гаса. В душном коридоре чувствовался запах мышиных испражнений, а возможно, и мышиного трупа, скрытого в соседней стене.

Вторая спальня была заполнена картонными коробками и старой мебелью, кое-что из которой было весьма неплохим. Третья спальня была посвещена предметам, которые старик, видимо, не мог заставить себя выбросить. Кипы перевязанных веревкой газет возвышались до человеческого роста, с проходами между рядами, на случай, если кто-нибудь захочет сделать подборку юмора за декабрь 1964 года.

Там были пустые водочные бутылки, коробки с банками консервов и бутылками воды, достаточными, чтобы выдержать осаду, остовы велосипедов, две ржавых газонокосилки, коробка с женскими туфлями и три жалко выглядевших телевизора с антеннами, как кроличьи уши, и экранами размером с самолетный иллюминатор. Старый деревянный ящик был наполнен инструментами. Старый диван был похоронен под горами одежды. Полный набор посуды из зеленого стекла времен Великой депрессии был выставлен на кофейном столике.

Я насчитала пятнадцать картин в витиеватых рамках, сложенных у стены. Перевернула картины и уставилась на них сверху, но не знала, что о них думать. Изображенные предметы варьировались: ландшафты, портреты, на одной картине был большой, но поникший букет, на другой — стол, украшенный нарезанными фруктами, серебряным кувшином и мертвой уткой, чья голова свешивалась с края. Краски на большинстве картин настолько потемнели, что смотреть на них было как через темные очки.

Я ничего не понимаю в искусстве, так что не могла составить мнения об его коллекции, за исключением дохлой утки, которая, как я думала, не совсем отвечала хорошему вкусу.

Я начала с ванной, решив в первую очередь покончить с самым худшим. Отключила эмоции, почти как я делаю на месте убийства. Отвращение бесполезно, когда работа должна быть сделана. Следующие два часа мы скребли и чистили, вытирали пыль и пылесосили.

Генри опустошил холодильник и наполнил два мусорных мешка неопознанными испорченными продуктами. На полках стояли консервные банки, вздутое состояние которых сигнализировало о неизбежном взрыве.

Генри заполнил и включил посудомоечную машину, а я положила кучу одежды в стиральную машину и запустила ее тоже. Постельное белье я оставила на полу до следующей загрузки.

К полудню мы сделали столько, сколько смогли. Теперь, когда минимум порядка был восстановлен, я смогла увидеть, каким унылым был дом. Мы могли работать еще два полных дня и результат был бы тем же — тусклое запустение, пелена старых мечтаний, висящая в воздухе.

Мы заперли дом, и Генри выкатил на тротуар два больших мусорных бака. Он сказал, что приведет себя в порядок и поедет в супермаркет, чтобы заполнить полки Гаса продуктами. После этого он позвонит в больницу и узнает, когда того выпишут.

Я пошла домой, приняла душ и оделась на работу в свои обычные джинсы.

Я решила предпринять вторую попытку доставить своему приятелю Бобу Весту повестку явиться в суд для объяснений.

В этот раз, когда я вышла из машины и пересекла дорогу, чтобы постучать в его дверь, я заметила две газеты, лежавшие на крыльце. Это было плохим знаком. Я подождала, потому что был слабый шанс застать его в уборной, со спущенными штанами. Стоя в ожидании, я заметила царапины на краю крыльца. Покрытая ковролином поверхность была нетронута, как будто кошка предпочитала точить когти о коврик для ног. Грязная кошачья подстилка была покрыта шерстью, перхотью и блошиными яйцами, но кошки не было видно.

Я подошла к почтовому ящику и проверила содержимое: реклама, каталоги, несколько счетов и пара журналов. Взяла почту под мышку и пересекла газон к соседнему дому. Позвонила.

Дверь открыла женщина лет шестидесяти с сигаретой в руке. Пахло жареным беконом и кленовым сиропом. На ней была майка и штаны до колен. Ее руки были костлявыми, а штаны свисали с бедер.

— Здравствуйте, — сказала я. — Вы не знаете, когда вернется Боб? Он просил меня забрать его почту. Я думала, он вернется вчера вечером, но вижу, что газеты никто не забрал.

Соседка посмотрела через мое плечо в сторону дома Боба.

— Как ему удалось вас запрячь? Он просил меня присмотреть за своей кошкой, но ни слова не сказал о почте.

— Может быть, он не хотел вас беспокоить.

— Не знаю, почему. Он рад меня беспокоить по любому поводу. Эта кошка думает, что живет у меня, так часто я за ней присматриваю. Старая грязнуля. Мне ее жалко.

Я была не в восторге от того, что Боб пренебрегает кошкой. Ему должно быть стыдно.

— Он не упоминал, когда вернется?

— Он говорил, сегодня днем, если этому можно верить. Иногда он обещает вернуться через два дня, когда знает, что это будет неделя. Он думает, что я скорее соглашусь на кратковременное отсутствие.

— Ой, вы знаете Боба, — сказала я и потрясла почтой. — В любом случае, я просто оставлю это на крыльце.

— Я могу забрать, если хотите.

— Большое спасибо.

Соседка оглядела меня.

— Это не мое дело, но вы не его новая девица, о которой он все время говорит.

— Конечно, нет. У меня и без него проблем хватает.

— Хорошо. Я рада. Вы не его тип.

— Какой тип?

— Тип, который покидает этот дом в шесть утра.

Вернувшись в офис, я позвонила Генри, и он ввел меня в курс дел. Как оказалось, доктор решил подержать Гаса еще день, потому что у него было повышенное давление и пониженный гемоглобин. Поскольку Гас сидел на болеутоляющих, это был Генри, кому пришлось иметь дело с больничным отделом социальных услуг и пытаться организовать удовлетворение медицинских потребностей Гаса, когда он выйдет из больницы.

Генри пытался объяснить мне запутанность медицинской страховки, но это было слишком скучно, чтобы понять. Между частью А и частью Б было много аббревиатур из трех букв: СМН, СНФ, ППС, ПРО, ДРС. Это продолжалось бесконечно.

Поскольку мне не предстояло плыть по этим порогам еще лет тридцать, информация была просто утомительной. Пояснения были дьявольски запутанными, созданными для того, чтобы сбить с толку тех самых больных, кого они должны были просвещать.

Там, видимо, была формула, которая определяла, сколько денег заработает больница, если продержит его определенное количество дней, и сколько та же больница потеряет, если задержит его на один день дольше.

Вывихнутое плечо Гаса, до сих пор болезненное и опухшее, и его общее ослабленное состояние считались недостаточно серьезным основанием, чтобы держать его в больнице больше двух ночей. В среду его выписали и отправили в учреждение для престарелых.

7

Дом престарелых Роллинг Хиллс был одноэтажным зданием, беспорядочно построенным на плоском участке. Была сделана попытка оживить экстерьер добавлением декоративного вазона и двух металлических скамеек, из тех, что оставляют следы на ваших штанах.

Парковка была совершенно черной и пахла так, будто асфальт только что положили.

В узеньком дворике плющ сформировал плотный зеленый ковер, который поднимался по стенам, через окна и на крышу здания. Через год все будет покрыто зелеными джунглями, низкий бесформенный курган, как потерянная пирамида майя.

Внутри фойе было выкрашено в яркие цвета. Может быть, считалось, что стариков, как младенцев, это стимулирует.

В дальнем углу кто-то вытащил из ящика фальшивую елку и зашел так далеко, что воткнул алюминиевые «ветки» в нужные дырки. Все сооружение выглядело так же реалистично, как свежепересаженные волосы. Пока что не было видно никаких украшений или огней.

При слабом свете позднего дня, проникающего в окна, общий эффект был безрадостным.

Соединенные металлические стулья с ярко-желтыми пластиковыми сиденьями стояли вдоль стен. Было включено электричество, но лампочки были такими же жалкими, как в дешевых мотелях.

Регистраторша была скрыта за окошком, вроде тех, которые приветствуют вас в докторском офисе. На полке стояли брошюры, которые представляли Роллинг Хиллс как пансионат в «золотые годы». На фотографиях красивые энергичные старики сидели в патио в саду, увлеченные оживленным разговором во время игры в карты. Другая фотография изображала кафетерий, где две чистенькие пары вкушали роскошную трапезу.

На самом деле, это место пробудило во мне надежду на раннюю и внезапную смерть.

По дороге я заехала в магазин, где некоторое время простояла, уставившись на полку с журналами. Какое чтение может развлечь ворчливого старика? Я купила журнал моделей поездов, Плейбой и кроссворды. Еще шоколадку огромных размеров, на случай, если Гас — сладкоежка и жаждет чего-нибудь подобного.

Я не так долго пробыла в фойе, но, поскольку окошко регистратуры было закрыто, я в него легонько постучала. Оно немного сдвинулось в сторону, и оттуда выглянула женщина лет пятидесяти.

— Ой, извините. Я не знала, что здесь кто-то есть. Чем я могу вам помочь?

— Я бы хотела увидеть пациента, Гаса Вронского. Он поступил сегодня утром.

Женщина сверилась со своим журналом, а потом позвонила, прикрывая ладонью трубку. Закончив разговор, она сказала:

— Присядьте. К вам скоро выйдут.

Я села на стул, откуда мне был виден коридор с административными офисами с каждой стороны. В конце, где второй коридор пересекался с первым, пост медсестер разделял человеческий поток, как камень в потоке воды.

Я предполагала, что палаты для больных находятся за двумя дальними холлами. Жилые помещения для активных, здоровых обитателей должны быть где-то в другом месте.

Я знала, что столовая была близко, потому что сильно чувствовался запах еды. Я закрыла глаза и рассортировала блюда по компонентам: мясо (возможно, свинина), морковка, брюква и что-то еще, может быть, вчерашняя рыба. Представила себе ряд горячих ламп, светящих сверху на судки с едой: один наполнен до краев кусками курицы в молочном соусе, другой — сладким картофелем, третий — картофельным пюре, застывшим и слегка засохшим по краям. Для сравнения, разве плохо съесть гамбургер с сыром? Если предстоит столкнуться с такой гадостью на склоне лет, зачем отказывать себе сейчас?

Наконец появилась женщина средних лет в розовом хлопчато-бумажном халате и увела меня из холла.

Провожая меня по коридору, она не сказала ни слова, но делала это в очень приятной манере.

Гас, в своей двухместной палате, сидел на кровати у окна. Единственное, что из этого окна было видно — обратная сторона плетей плюща, плотные ряды белых корней, похожих на многоножку. Рука Гаса была на перевязи, а синяки после падения можно было разглядеть через разнообразные дыры на его халате. Его страховка не предоставляла ни персональной медсестры, ни телефона, ни телевизора. Кровать его соседа была скрыта от взгляда занавеской. В тишине я слышала его тяжелое дыхание, что-то среднее между вздохом и скрежетом, что заставляло меня считать его вдохи, на случай, если они прекратятся, и мне придется делать ему искусственное дыхание.

Я подошла на цыпочках к кровати Гаса и поймала себя на том, что использую свой голос, который обычно применяю в общественных библиотеках.

— Здравствуйте, мистер Вронский. Я Кинси Миллоун, ваша соседка.

— Я знаю, кто ты такая! На голову я не падал.

Гас говорил своим нормальным тоном, то-есть орал. Я с тревогой посмотрела в сторону его соседа, беспокоясь, не был ли бедняга вырван из своего сна.

Я выложила свои покупки на столик у кровати Гаса, надеясь смирить его буйный темперамент.

— Я принесла вам шоколадку и журналы. Как вы себя чувствуете?

— Как это выглядит? Мне больно.

— Могу себе представить, — пробормотала я.

— Перестань шептать и говори, как нормальный человек. Я не слышу ни слова.

— Извините.

— Извинения не помогают. Прежде чем ты задашь еще один глупый вопрос, я сижу так, потому что, если я лягу, будет еще больней. Прямо сейчас боль усиливается, и все тело горит, как в аду. Посмотри на этот синяк от того, что из меня выкачивали кровь. Должно быть не меньше литра, в четырех больших пробирках. По анализам выходит, что у меня анемия, но у меня не было проблем, пока они за меня не взялись.

Я старалась сохранять сочувственное выражение, но утешения не приходили в голову.

Гас хрюкнул с отвращением.

— Один день в этой кровати, и у меня появятся пролежни. Я покроюсь язвами, если пробуду здесь больше одного дня.

— Вы должны сказать об этом доктору или одной из медсестер.

— Какой доктор? Какие медсестры? Тут уже два часа никого не было. Все равно, этот доктор — идиот. Он понятия не имеет, о чем говорит. Что он сказал о моей выписке? Ему лучше подписать ее поскорее, или я сам уйду. Может, я и болен, но я не заключенный, если только старость — это не преступление, чем она считается в этой стране.

— Я не говорила с медсестрой, но Генри скоро придет, и он сможет узнать. Я звонила вашей племяннице в Нью-Йорк, чтобы сообщить, что произошло.

— Мелани? От нее никакого толка. Слишком занята и слишком поглощена собой, чтобы волноваться обо мне.

— Я, вообще-то, с ней не говорила. Оставила ей сообщение и надеюсь, что она перезвонит.

— Она не поможет. Она ко мне не приезжала много лет. Я сказал, что вычеркиваю ее из своего завещания. Знаешь почему я этого не сделал? Потому что это стоит слишком дорого.

Почему я должен платить адвокату сотни долларов, чтобы быть уверенным, что она не получит ни цента? Какой смысл? Моя жизнь застрахована, но я ненавижу иметь дело со своим агентом, потому что он все время пытается подбить меня на что-нибудь новенькое.

Если я вычеркну ее из наследников, я должен решить, кого туда вписать. У меня больше никого нет, и я не оставлю ничего на благотворительность. Зачем мне это надо? Я много трудился, чтобы заработать свои деньги. Пускай другие делают то же самое.

— Ну, это так, — сказала я, не придумав ничего лучше.

Гаc покосился на занавеску.

— Что с ним такое? Пусть лучше прекратит так задыхаться. Это действует мне на нервы.

— Я думаю, он спит.

— Он совсем не думает о других.

— Если хотите, я могу придушить его подушкой. Шучу, — добавила я, после того, как он не рассмеялся.

Я бросила взгляд на часы. Я находилась здесь четыре минуты.

— Мистер Вронский, принести вам лед, до того, как мне надо будет уходить?

— Нет, просто иди. Черт с ним. Думаешь, что я жалуюсь слишком много, но ты и половины не знаешь. Ты никогда не была старой.

— Прекрасно. Ну ладно, всего хорошего.

Я сбежала, не желая больше и минуты находиться в его обществе. Несомненно, что его раздражительность была вызвана болью и несчастьем, но я не была обязана находиться на линии огня. Я забрала машину со стоянки, чувствуя себя такой же раздраженной и выбитой из колеи, как он.

Если мое настроение все равно было испорчено, я решила еще раз попробовать обслужить Боба Веста. Он может исчезать, пренебрегая своей кошкой, но лучше бы ему обратить внимание на бывшую жену и детей. Я подъехала к его дому и остановилась на противоположной стороне улицы, как и раньше. Попробовала постучать в дверь, без особого эффекта. Где его черт носит? Учитывая, что это была моя третья попытка, можно было оформить документ о невозможности совершить процесс, но я чувствовала, что подбираюсь ближе, и не хотела сдаваться.

Я вернулась в машину и съела обед, который взяла с собой: сэндвич с сыром с красным перцем на полнозерновом хлебе и веточка винограда, что составило уже две порции фруктов за два дня. Я взяла с собой книжку и развлекалась, то читая, то слушая радио.

Периодически включала мотор и печку, позволяя внутренности «мустанга» наполняться благословенным теплом. Ожидание становилось долгим. Если Вест не появится до двух, я уезжаю. Я всегда смогу решить потом, стоит ли приезжать еще раз.

В 1.35 появился пикап недавней модели и двинулся в мою сторону. Водитель взглянул на меня. Заехал на подъездную дорожку и остановился. Пикап и его номера совпадали с данными, которые у меня были. По описанию, этот парень и был тем самым Бобом, которого меня наняли обслужить. Пока я пошевелилась, он вышел из машины, достал сумку и понес ее к дому. Неряшливая серая кошка возникла из ниоткуда и потрусила за ним.

Он торопливо отпер дверь, и кошка быстро просочилась внутрь, пока у нее был шанс.

Боб снова бросил взгляд в мою сторону, прежде чем закрыть за собой дверь.

Это было нехорошо. Если он заподозрил, что ему принесли повестку, то может сбежать через заднюю дверь, чтобы не встречаться со мной. Если я смогу обосновать причину своего присутствия, то уменьшу его паранойю и заманю в ловушку.

Я вышла из машины, подошла к ее передней части и подняла капот. Устроила целое представление, как будто пытаюсь починить мотор, потом уперла руки в бока и покачала головой. Господи, девушка, конечно, сбита с толку таким большим, старым, грязным мотором. Я подождала немножко, а потом с шумом захлопнула капот. Пересекла улицу, поднялась на его крыльцо и постучала.

Ничего.

Я постучала еще раз.

— Эй? Извините за беспокойство, но не могла бы я воспользоваться вашим телефоном?

Кажется, моя батарея разрядилась.

Я могла поклясться, что он был с другой стороны двери, слушая меня, как я пыталась услышать его.

Никакого ответа.

Я постучала еще раз и через минуту пошла назад, к своей машине. Села и уставилась на дом.

К моему удивлению, Вест открыл дверь, выглянул и посмотрел на меня. Я стала копаться в бардачке, как будто искала техническую инструкцию. Могла ли она вообще быть у семнадцатилетнего «мустанга»? Когда я опять подняла голову, Боб спустился к крыльца и шел в мою сторону. Вот черт.

За сорок, седые виски, голубые глаза. На лице морщины от гримасы постоянного недовольства. Кажется, не вооружен, что я сочла ободряющим. Когда он подошел поближе, я опустила окно и сказала:

— Здравствуйте. Как поживаете?

— Это вы стучали в мою дверь?

— Угу. Я надеялась от вас позвонить.

— В чем проблема?

— Мотор не заводится.

— Хотите, чтобы я попробовал?

— Конечно.

Я увидела, что его взгляд скользнул по бумагам на пассажирском сиденье, но он, наверное, не заметил связи с Верховным судом и всеми разговорами насчет «потерпевший против обвиняемого», потому что не вскрикнул и не отшатнулся в ужасе. Я сложила документы и засунула в сумку, выходя из машины. Боб занял мое место за рулем, но, вместо того, чтобы повернуть ключ, положил руки на руль и с восторгом потряс головой.

— У меня была одна из этих малюток. Боже, Босс 429, король всех машин, и я его продал.

Продал, черт возьми. До сих пор себя проклинаю. Я даже не помню, для чего мне нужны были деньги, наверное, для какой-то глупости. Где вы его нашли?

— На продаже подержанных машин, на нижней Чэпел. Купила просто по наитию. У продавца она была всего полдня. Он сказал, что их выпустили не так много.

— Всего четыреста девяносто девять в 1970 году. Форд сделал двигатель 429 в 1968, после того, как Петти начал выигрывать НАСКАР на своем 426 Хеми Бельведере. Помните Банки Кнудсена?

— Не совсем.

— Да, примерно в это время он ушел из «Дженерал Моторс» и стал новым боссом на «Форде». Это он уговорил их использовать моторы 429 на «мустангах» и «кугарах». Эта зараза такая большая, что подвеску пришлось перенести и батарею засунуть в багажник.

Вышло, что они потеряли деньги, но Босс 302 и 429 до сих пор самые крутые машины.

Сколько вы за нее заплатили?

— Пять тысяч.

Я думала, что Боб разобьет себе голову о руль, но вместо этого он в отчаянии помотал ей.

— Зря я спросил.

Вместе с этим он повернул ключ зажигания, и мотор сразу завелся.

— Вы, наверное, перекачали двигатель.

— Какая я глупая. Спасибо за помощь.

— Не за что. Если когда-нибудь захотите продать машину, вы знаете, где меня найти.

Он вышел и отошел в сторону, чтобы дать мне сесть в машину. Я вытащила документы из сумки.

— Вы случайно не Боб Вест?

— Да, это я. Мы знакомы?

Я протянула ему повестку, которую он взял машинально, и похлопала его по руке.

— Нет, не знакомы. Извините, что вынуждена это сказать, но вам вручена повестка в суд.

Я скользнула в машину.

— Что?

Он взглянул на бумаги, и когда понял, что это такое, буркнул:

— Вот блин.

— И кстати, вам нужно лучше ухаживать за вашей кошкой.

Вернувшись в офис, я еще раз позвонила племяннице Гаса. При разнице во времени три часа я надеялась, что она уже вернулась с работы. Телефон звонил так долго, что я даже подпрыгнула от неожиданности, когда трубку наконец сняли. Я повторила свой предыдущий доклад в сокращенной форме. Она молчала, как будто бы совершенно не имела понятия, о чем я говорю. Я начала сначала, более подробно, объяснила, кто я такая, что случилось с Гасом, о его переводе в дом престарелых и о необходимости кому-то, желательно ей, прийти ему на помощь.

Она сказала:

— Вы шутите.

— Это не совсем тот ответ, который я надеялась услышать.

— Я в пяти тысячах километров от вас. Вы думаете, что положение настолько серьезно?

— Ну, он не истекает кровью, но ему действительно нужна ваша помощь. Кто-то должен взять ситуацию под контроль. Он не может о себе заботиться.

Ее молчание говорило о том, что она не воспринимает идею, ни полностью, ни частично. Что не так с этой девицей?

— Кем вы работаете? — спросила я.

— Я — исполнительный вице-президент в рекламном агенстве.

— Вы сможете поговорить с вашим боссом?

— И что сказать?

— Скажите ему…

— Это она.

— Прекрасно. Я уверена, что она поймет, с каким кризисом мы имеем дело. Гасу восемьдесят девять, и вы его единственная родственница.

Ее тон изменился от сопротивления к явному колебанию.

— У меня есть деловые связи в Лос-Анджелесе. Не знаю, как быстро получится все устроить, но думаю, что смогу прилететь в конце недели и увидеться с ним в субботу или воскресенье.

Такое подойдет?

— Один день в городе не сделает ему ничего хорошего, если только вы не хотите оставить его там, где он есть.

— В доме престарелых? Это не такая уж плохая идея.

— Да, плохая. Он несчастен.

— Почему? Что в этом плохого?

— Давайте скажем так. Я вас совсем не знаю, но думаю, что вы бы не упали в обморок, оказавшись в этом месте. Там чисто, и уход хороший, но ваш дядя хочет жить у себя дома.

— Ну, из этого ничего не получится. Вы сказали, что он не может себя обслуживать в таком состоянии.

— В этом весь смысл. Вы должны нанять кого-то, чтобы за ним присматривал.

— Не могли бы вы сделать это? Вы лучше знаете, что нужно. А я далеко.

— Мелани, это ваша работа, а не моя. Я его едва знаю.

— Может, вы смогли бы попробовать на пару дней? Пока я не найду кого-нибудь еще.

— Я?

Я отодвинула от себя трубку и уставилась на нее. Конечно, она не думает, что может затащить меня в это дело. Я человек наименее подходящий для заботы о ком-то, и у меня есть свидетели, готовые это подтвердить. В тех редких случаях, когда я была вынуждена это делать, я кое-как справлялась, но мне это никогда не нравилось.

Моя тетя Джин скептически относилась к боли и страданиям, которые, по ее мнению, люди выдумывали, чтобы привлечь к себе внимание. Она не выносила медицинских жалоб и думала, что так называемые серьезные заболевания были фикцией, до того момента, как у нее нашли рак, от которого она и умерла.

У меня не настолько каменное сердце, но я недалеко ушла от нее. Вдруг я представила себе шприцы для подкожных инъекций и почувствовала, что могу потерять сознание, когда поняла, что Мелани все еще уговаривает меня.

— Как начет соседа, который нашел его и позвонил 911?

— Это была я.

— О. Я думала, что рядом живет старик.

— Вы говорите о Генри Питтсе. Это мой домохозяин.

— Правильно. Теперь я вспомнила. Он пенсионер. Мой дядя упоминал о нем раньше. Может быть, у него найдется время присмотреть за Гасом?

— Я не думаю, что вы понимаете, в чем дело. Ему не нужен кто-то, чтобы «присматривать «за ним. Я говорю о профессиональном медицинском обслуживании.

— Почему бы вам не связаться с социальными службами? Должно быть агенство, которое занимается такими вещами.

— Вы — его племянница.

— Внучатая племянница. Может, даже правнучатая.

— Угу.

Я дала повиснуть молчанию, в течение которого Мелани не подпрыгнула от радости, предлагая моментально вылететь. Она сказала:

— Алло?

— Я никуда не делась. Я просто жду, чтобы услышать, что вы собираетесь делать.

— Ладно. Я приеду, но мне не понравилось ваше отношение.

Она бросила трубку, чтобы проиллюстрировать свою точку зрения.

8

После ужина в пятницу вечером я пошла вместе с Генри на елочный базар на Милагро, чтобы помочь ему выбрать елку — решение, к которому он относился очень серьезно.

До Рождества было еще две недели, но Генри в отношении праздников был как маленький ребенок. Базарчик был небольшой, но ему казалось, что елки здесь были свежее и выбор больше, чем в других местах.

Из деревьев высотой около двух метров, которые предпочитал Генри, у нас на выбор были:

бальзамическая ель, ель Фрезера, голубая ель, ель норвежская, нордман и ель благородная.

Генри пустился с владельцем в длинную дискуссию о достоинствах каждой. У голубой, благородной и норвежской плохо держались иглы, а у нордманов были слишком тонкие верхушки. В конце концов он остановился на темно-зеленой бальзамической ели, классической формы, с мягкими иглами и запахом хвои (или чистящего средства, в зависимости от вашего критерия). Ветки дерева надежно перевязали, и мы отнесли его к машине, где укрепили на крыше с помощью сложной комбинации веревок и проволоки.

Мы ехали домой по бульвару Кабана, с темнеющим океаном по левую руку. Вдали мерцали огоньки нефтяных вышек. Было около восьми, и рестораны и отели вдоль берега были залиты огнями. Промелькнувшая Стэйт стрит продемонстрировала сезонные украшения, насколько было видно глазу.

Генри остановил машину на подъездной дорожке, и мы освободили елку от пут. Генри взялся за комель, я сражалась с центральной частью, и мы дотащили дерево до входной двери.

Генри переставил мебель, чтобы освободить для елки угол в гостиной. Мы установили ее на подставку, Генри подкрутил болты и налил воды в резервуар. Он уже достал с чердака шесть коробок, помеченных надписью «Рождество». Пять были заполнены тщательно упакованными елочными игрушками, а шестая содержала внушительный моток елочной гирлянды.

— Когда ты собираешься украшать?

— Завтра. Шарлотта будет демонстрировать дом с двух до пяти и придет, когда закончит. Тебя я тоже приглашаю. Я приготовлю яичный ликер для подходящего настроения.

— Я не хочу мешать твоему свиданию.

— Глупости. Вилльям с Рози тоже придут.

— Они с ней встречались?

— Вилльям встречался, и она ему понравилась. Интересно, как Рози среагирует. Она непредсказуемая.

— Зачем тебе чужие мнения? Тебе она либо нравится, либо нет.

— Я не знаю. Что-то в этой женщине меня настораживает.

— Что?

— Тебе не кажется, что она сосредоточена только на одном?

— Я разговаривала с ней только один раз, и у меня создалось впечатление, что она хороший профессионал.

— Мне кажется, что все сложнее. Я признаю, что она умная и привлекательная, но все, о чем она говорит, это продажа, продажа, продажа. Вчера вечером мы прогулялись после ужина, и она подсчитала стоимость каждого дома в нашем квартале. Она была готова идти от двери к двери и пытаться их купить, но я ее остановил. Это мои соседи. Большинство из них на пенсии, и стоимость домов выплачена. Ну, уговорит она кого-то продать дом, и что? Они окажутся с кучей денег, но без крыши над головой и без возможности купить другой дом, потому что цены так высоки.

— И что она ответила?

— Она не возражала, но я видел, как колеса крутятся у нее в голове.

— Она делает все, чтобы добиться успеха, нет сомнения. Вообще-то, я волновалась, что она уговорит тебя продать этот дом.

Генри отмахнулся.

— Бояться нечего. Я люблю свой дом и никогда от него не откажусь. Она все еще пытается заинтересовать меня собственностью под аренду, но меня это не интересует. У меня уже есть одна квартирантка, зачем мне еще?

— Ладно, может быть, она амбициозная. Это не является недостатком. Ты будешь зря беспокоиться и испортишь то, что у вас есть сейчас. Если уж ничего не получится, значит так тому и быть.

— Очень философски. Я запомню и процитирую тебе обратно в один прекрасный день.

— Не сомневаюсь.

В 9.30 я вернулась домой. Выключила свет на крыльце и повесила свою куртку. Я уже приготовилась устроиться с бокалом вина и книжкой, когда услышала стук в дверь.

В такой час было мало шансов, что кто-нибудь попытается продать мне что-нибудь или вручить плохо напечатанную брошюру о конце света. Я удивилась, что кто-то вообще был настолько смелым, что дошел до моей двери, когда свет с улицы не достигал заднего двора Генри.

Я включила свет снаружи и посмотрела в иллюминатор на входной двери. На крыльце стояла незнакомая женщина.

Ей было лет тридцать пять, бледное квадратное лицо, тонкие выщипанные брови, ярко-красная помада и густые рыжие волосы, собранные в узел на макушке. На ней был черный деловой костюм, но я не заметила ни папки, ни чемоданчика с образцами, так что, возможно, я была в безопасности. Когда женщина заметила, что я смотрю на нее, она улыбнулась и помахала рукой.

Я накинула цепочку и приоткрыла дверь.

— Да?

— Здравствуйте. Вы — Кинси?

— Да, это я.

— Меня зовут Мелани Оберлин. Племянница Гаса Вронского. Я вам помешала?

— Вовсе нет. Подождите.

Я закрыла дверь, сняла цепочку и впустила ее.

— Ух ты. Это было быстро. Я говорила с вами два дня назад. Не ожидала вас так скоро. Когда вы приехали?

— Только что. Я взяла машину напрокат, она перед домом. Вышло так, что моя начальница нашла поездку замечательной идеей, так что я прилетела в Лос-Анджелес прошлой ночью и весь день встречалась с клиентами. Я решила не выезжать до семи, чтобы не попасть в час пик, но все равно застряла в пробке у Малибу. В любом случае, извините за вторжение, но до меня только что дошло, что у меня нет ключей от дядиного дома. Можно как-нибудь туда попасть?

— Ключи есть у Генри, и я уверена, что он еще не спит. Это займет не больше минуты, если вы согласны подождать здесь.

— Конечно. Спасибо. Можно мне воспользоваться туалетом?

— Конечно.

Я проводила ее в нижнюю ванную, и пока она занималась своими делами, пересекла двор и постучала в заднюю дверь к Генри. Свет в кухне был выключен, но я видела отблески от телевизора в гостиной. Через минуту Генри появился в дверях, включил свет в кухне и отпер дверь.

— Я думал, ты пошла спать.

— Я собиралась, но приехала племянница Гаса, и ей нужны ключи от дома.

— Подожди.

Он оставил дверь открытой, пока нашел ключи в ящике кухонного стола.

— Так, как ты описала ваш телефонный разговор, я не думал, что она вообще приедет, тем более, так быстро.

— Я тоже. Я была приятно удивлена.

— Как долго она пробудет здесь?

— Я еще не спрашивала, но могу тебя проинформировать. В любом случае, тебе наверное придется иметь с ней дело, потому что мне с утра надо быть в офисе.

— В субботу?

— Боюсь, что да. У меня много бумажной работы, и я люблю тишину.

Когда я вернулась, Мелани все еще была в ванной, и звук текущей воды говорил о том, что она умывается. Я достала из шкафа два бокала и открыла бутылку шардонне. Налила по 150 граммов каждой из нас, и когда Мелани вышла, вручила ей ключи и бокал вина.

— Надеюсь, что вы любите вино. Садитесь.

— Спасибо. После трех часов на шоссе я имею право выпить. Я думала, что бостонские водители плохие, но здешние — просто сумасшедшие.

— Вы из Бостона?

— Более-менее. Мы переехали в Нью-Йорк, когда мне было девять, но я училась в Бостонском университете и до сих пор навещаю там друзей.

Она села на стул и огляделась.

— Мило. В Нью-Йорке это считалось бы дворцом.

— Это дворец в любом месте. Я рада, что вы смогли приехать. Генри только что спрашивал, надолго ли вы приехали.

— До конца следующей недели, если все пойдет хорошо. Для ускорения дела я позвонила в здешнюю газету и поместила объявление, которое будет печататься с завтрашнего дня всю неделю. Они поместят его в разделе «требуются» — компаньон, сиделка, что-то в этом роде.

Еще они поместят его в разделе «персонал». Я не была уверена, что у дяди Гаса есть автоответчик, так что дала его адрес. Надеюсь, это не было ошибкой.

— Конечно, нет. Наверное, в это время года большого потока претендентов не будет. Многие люди откладывают поиск работы до окончания праздников.

— Посмотрим, что получится. Я могу поробовать найти кого-то на время. Прошу прощения за мой ответ на ваш звонок. Я не видела Гаса много лет, так что вы застали меня врасплох.

Когда я решила приехать, то подумала, что могу сделать все, как надо.

Кстати, о дяде Гасе, как он? Я должна была спросить с самого начала.

— Я сегодня у него не была, но Генри был, и говорит, что он такой, как можно ожидать.

— Другими словами, орет и кричит.

— Примерно так.

— Он еще бросается вещами, когда действительно рассердится. По крайней мере, раньше так делал.

— Как вы связаны? Я знаю, что он ваш дядя, но где на семейном дереве?

— С материнской стороны. Вообще-то, он двоюродный дедушка моей мамы, так что, думаю, это делает его прадедушкой для меня. Мама умерла десять лет назад, и поскольку его брат тоже умер, я единственная, кто остался. Я чувствую себя виноватой, что не навещала его так долго.

— Ну, это непросто, если вы живете на восточном берегу.

— А как вы? У вас здесь родственники?

— Нет. Я сирота, что, возможно, к лучшему.

Мы разговаривали десять или пятнадцать минут, потом Мелани взглянула на часы.

— Ой. Я лучше пойду. Не хочу вас задерживать. Утром расскажете, как добраться до дома престарелых.

— Я рано уеду, но вы всегда можете постучаться к Генри. Он будет рад помочь. Я так поняла, что вы остановитесь в дядином доме?

— Надеюсь, если только он не будет возражать.

— Я уверена, что ему все равно, но должна предупредить, что местечко жутковатое. Мы убрали, что могли, но, по-моему, это ненадежно. Кто знает, когда Гас сам убирал там последний раз.

— Насколько плохо?

— Довольно противно. Постельное белье чистое, но матрасы выглядят так, будто их притащили с помойки. И он еще ничего не выбрасывает, так что двумя или тремя спальнями нельзя пользоваться, если только вы не ищете, куда выкинуть мусор.

— Он копит хлам? Что-то новое. Раньше он этого не делал.

— Теперь делает. Посуда, одежда, инструменты, обувь. Похоже, что он скопил газеты за последние пятнадцать лет. В холодильнике были предметы, которые, возможно, могли распространять болезни.

Мелани сморщила нос.

— Думаете, будет лучше, если я остановлюсь в другом месте?

— Думаю, да.

— Поверю вам. Насколько трудно будет найти место в гостинице в это время?

— Это не должно быть проблемой. В это время года туристов немного. Всего в двух кварталах отсюда есть шесть или восемь мотелей. Когда я бегаю по утрам, то всегда вижу объявление, что есть места.

Может быть, это было вино, но я почувствовала дружеское расположение, возможно, потому, что была рада ее приезду. Что бы это ни было, неожиданно для себя я сказала:

— Вы можете остановиться здесь. По крайней мере, на сегодня.

Мелани казалась такой же удивленной, как и я.

— Правда? Это было бы здорово, но я не хочу причинить вам неудобства.

Сделав предложение, я, конечно, хотела откусить себе язык, но была связана этикетом и заверила ее в своей искренности, в то время как Мелани клялась, что ей ничего не стоит поблуждать в темноте в поисках жилья — чего ей, понятно, хотелось избежать.

В конце концов я постелила ей на диване в гостиной. Она уже знала, где находится ванная, так что я посвятила пару минут тому, чтобы показать ей, как работает кофеварка, и где найти хлопья и миску.

В 11.00 она отправилась в постель, а я поднялась в спальню по винтовой лесенке. Так как она еще следовала восточному времени, Мелани выключила свет задолго до меня.

Я встала в 8.00, и к тому времени, когда я спустилась, приняв душ и одевшись, ее уже не было. Как хорошая гостья, Мелани сняла постельное белье, аккуратно сложила и положила на стиральную машину, вместе с влажным полотенцем, которым она воспользовалась после душа. Она сложила диван и положила на место подушки. Согласно записке, которую она оставила, Мелани ушла в поисках кофейни и собиралась вернуться к 9.00. Она предложила угостить меня ужином, если я буду свободна вечером, и оказалось, что я была.

Я вышла из дома в 8.35 и не видела и не слышала ее шесть дней. Вот вам и ужин.

9

В субботу, ближе к вечеру, я присоединилась к Генри и Шарлотте, чтобы нарядить елку.

Я отказалась от яичного ликера, который, как известно, содержит сногсшибательное количество калорий, не говоря о жире и холестерине. Рецепт Генри требовал стакан сахара, литр молока, десять больших яиц и два стакана взбитых сливок. Он приготовил безалкогольную версию, что позволяло гостям добавлять бурбон или бренди по вкусу.

К моменту моего прихода гирлянда была протянута между ветвями, а Рози уже успела прийти и уйти. Она приняла стакан ликера, а потом отправилась в ресторан, где ее диктаторское присутствие требовалось на кухне.

Генри, Вилльям, Шарлотта и я разворачивали и восхищались елочными игрушками, большинство из которых были в семье Генри много лет. Когда игрушки были развешены, Вилльям с Генри затеяли ежегодный спор о том, как вешать мишуру. Вилльям считал, что нитки нужно вешать по одной, а Генри думал, что эффект будет более натуральным, если мишуру набросать, чтобы она легла живописными скоплениями. Сошлись на том и другом понемножку.

В 8.00 мы прошли полквартала до таверны Рози. Вилльям пошел работать за барной стойкой, что оставило стол Генри, Шарлотте и мне.

Я не обращала внимания, кто сколько выпил, что могло, или не могло объяснить то, что последовало. В меню в тот вечер был обычный странный ассортимент венгерских блюд, многие из которых Рози заранее заявляла как наш свободный выбор.

Пока мы ждали, я обратилась к Генри:

— Я видела свет в доме Гаса, так что я подумала, что вы с Мелани встретились утром, после того, как я ушла на работу.

— Да, и я нашел ее энергичной и эффективной. Она привыкла разбираться с проблемами, живя в Нью-Йорке, так что знает, как делать дела. Мы были в Роллинг Хиллс к девяти пятнадцати. Конечно, там не было никаких следов лечащего врача, и было невозможно выписать Гаса без его санкции. Каким-то образом Мелани умудрилась заловить его и получить его подпись. Она все провернула так быстро, что мы вернулись с Гасом в его дом к одиннадцати.

— Она нашла, где остановиться?

— Она зарегистрировалась в «Причале» на Кабана. Она еще накупила продуктов и взяла напрокат инвалидное кресло. Его уже доставили, и она катала Гаса по улице сегодня днем.

Ему повезло с племянницей.

Я хотела что-то сказать в ответ, когда заговорила Шарлотта.

— Кто построил этот ряд домов в вашем квартале? Они очень похожи друг на друга.

Генри повернулся и посмотрел на нее, слегка обескураженный сменой темы.

— Не совсем. Наши с Гасом дома одинаковые, но дом рядом со свободным участком и дом Мозы Ловенштейн совсем другие. Может быть, их построили в одно и то же время, но с изменениями, которые были сделаны за прошедшие годы, трудно судить о первоначальной планировке.

Мы с Генри обменялись взглядом, которого Шарлотта не заметила. Она явно сводила разговор к недвижимости. Я надеялась, что ее вопрос был случайным, но, видимо, она продвигала свои идеи.

— Я так понимаю, что имена архитекторов неизвестны?

— Нет, насколько я знаю. В течение многих лет строители покупали участки и строили то, что полегче и подешевле. А почему ты спрашиваешь?

— Я думала об ограничениях, касающихся домов старше пятидесяти лет. Если дом не имеет исторической ценности, покупатель может его снести и построить что-нибудь другое. В противном случае, вы более или менее ограничены планировкой, что снижает потенциал.

— К чему это все? Никто из моих соседей не проявляет никакого интереса к продаже.

Шарлотта нахмурилась.

— Я понимаю, но учитывая преклонный возраст домовладельцев, некоторые дома все равно будут выставлены на продажу, например, дом Гаса.

— И?

— Что случится, когда он умрет? Мелани понятия не имеет, как продавать этот дом.

Я бросила еще один взгляд на Генри, который старался сохранить спокойствие. За семь лет нашего знакомства я всего пару раз видела, чтобы он выходил из себя, и его манеры неизменно были мягкими. Он даже не смотрел в ее сторону.

— И что ты предлагаешь?

— Я ничего не предлагаю. Я говорю, что кто-то из другого штата может неправильно понять ситуацию и недооценить рыночную стоимость.

— Если Гас или Мелани озаботятся этим вопросом, я дам им твою визитку, и можешь бросаться на помощь.

Шарлотта посмотрела на него.

— Что?

— Я не понял, что ты была здесь, чтобы культивировать клиентов. Ты планируешь окучивать район?

Генри имел в виду практику агентов недвижимости по работе в отдельных районах — рассылать рекламные листы, обзванивать жителей, сажать семена в надежде пожать продажи.

— Конечно, нет. Мы уже обсуждали этот вопрос, и ты ясно дал понять, что не одобряешь.

Если я тебя чем-то обидела, это не входило в мои намерения.

— Я уверен, что не входило, но это действительно кажется бессердечным — оценивать стоимость домов, исходя из смерти людей, которых я знаю много лет.

— Ой, ради бога, Генри. Здесь нет ничего личного. Люди умирают каждый день.

Мне самой семьдесят восемь, и я думаю, что планирование в вопросах недвижимости очень важно.

— Несомненно.

— Не нужно говорить таким тоном. Кроме всего прочего, есть еще налоги. А как насчет наследников? Для большинства людей дом — это наибольшая ценность, которой они владеют, что верно в моем случае. Если я не имею понятия о стоимости дома, как я смогу честно поделить его между наследниками?

— Я уверен, что ты все высчитала до пенни.

— Я не говорила буквально. Я говорила о среднем человеке.

— Гас — не такой средний, как ты, должно быть, думаешь.

— Господи, откуда вся эта враждебность?

— Это ты начала. Мы с Кинси говорили совершенно о другом.

— Ну, извините, что прервала. Ясно, что ты надулся, но я ничего не сделала, просто высказала свое мнение. Не понимаю, чего ты боишься.

— Я не хочу, чтобы мои соседи думали, что я помогаю торговым агентам.

Шарлотта взяла свое меню.

— Я вижу, что это тема, насчет которой мы не можем прийти к согласию, так почему бы нам не оставить ее в покое?

Генри тоже взял свое меню и раскрыл его.

— Я бы это приветствовал. А теперь мы можем поговорить о чем-нибудь другом.

Я почувствовала, что краснею. Это было как препирательство женатой пары, за исключением того, что эти двое не были так близко связаны. Я думала, что Шарлотта будет обижена его тоном, но она и глазом не моргнула.

Момент миновал. В остальном обеденном разговоре не было ничего выдающегося, и вечер, казалось, закончился на приятной ноте.

Генри проводил Шарлотту до машины, и пока они прощались, я раздумывала, упоминать ли конфликт, но решила, что это не мое дело. Я знала, что делало Генри таким чувствительным к предмету. В возрасте восьмидесяти семи лет он должен был думать о финансовых аспектах своей собственной кончины.

После того, как Шарлотта уехала, мы пошли домой.

— Наверное, ты думаешь, что я зашел слишком далеко.

— Ну, я не думаю, что она настолько корыстна, как ты предположил. Я знаю, что она сосредоточена на своей работе, но она не бесчувственная.

— Я рассердился.

— Да ладно, Генри. Она не хотела ничего плохого. Она верит, что люди должны знать стоимость своих домов, и почему нет?

— Наверное, ты права.

— Дело не в том, кто прав. Дело в том, что если ты хочешь проводить с ней время, нужно принимать ее такой, как она есть. А если ты не собираешься больше ее видеть, тогда зачем ссориться?

— Думаешь, я должен извиниться?

— Как хочешь, но это не помешает.

В конце дня в понедельник я договорилась встретиться с Лизой Рэй, чтобы обсудить ее воспоминания об аварии, за которую ее судят.

Адрес, который она мне дала, был новым кондоминиумом, построенным в Колгейте, серия каркасных таунхаусов, стоящих плечом к плечу, группами по четыре штуки. Там сочетались шесть разных стилей и четыре типа строительных материалов: кирпич, каркасные рамы, бутовый камень и штукатурка. Я подумала, что шесть разных типов планировки и сочетание разных строительных элементов делают каждую квартиру уникальной. Квартиры были построены в разных комбинациях — некоторые со ставнями, некоторые с балконами, некоторые с двориками впереди. Каждая четверка стояла на площадке хорошо ухоженного газона. Там были кусты, цветочные клумбы и маленькие деревца, которые не достигнут зрелости еще сорок лет.

Вместо гаражей жители ставили свои машины под навесами, которые располагались горизонтальными рядами между таунхаусами. Большинство парковочных мест пустовало, потому что люди еще не вернулись с работы. Я не заметила никаких признаков наличия детей.

Я нашла номер дома Лизы и остановилась на улице перед ним. Ожидая, пока она откроет дверь, я протестировала воздух и не обнаружила запахов готовящейся еды. Возможно, еще слишком рано. Я представила себе, как соседи возвращаются домой между пятью тридцатью и шестью. Ужин будет доставлен машинами с надписями на крышах или вытащен из морозилки, в коробках с яркими фотографиями блюд и инструкциями по приготовлению, напечатанными таким мелким шрифтом, что придется надевать очки.

Лиза Рэй открыла дверь. Ее темные волосы были коротко подстрижены и вились от природы, что представляло собой ореол идеальных кудряшек. У нее было свежее личико, большие голубые глаза и веснушки, как крошечные пятнышки бежевой краски на переносице.

На ней были черные туфли без каблуков, колготки, красная юбка в клетку и красный свитер с короткими рукавами.

— Ой, вы рано. Вы — Кинси?

— Да, это я.

Лиза впустила меня, говоря:

— Я не ожидала, что вы придете так точно. Я только что вошла в дом с работы, и мне хотелось бы избавиться от этой одежды.

— Конечно. Не спешите.

— Я вернусь через минуту. Садитесь.

Я вошла в гостиную и устроилась на диване, пока Лиза поднималась наверх через ступеньку.

Из документов я знала, что ей двадцать шесть, она учится в колледже и работает двадцать часов в неделю в бизнес-офисе в больнице Санта-Терезы.

Квартира была небольшой. Белые стены, бежевое ковровое покрытие, которое выглядело новым и пахло химикатами. Мебель была смесью находок на гаражных распродажах и предметами, которые она, возможно, позаимствовала дома. Два разных кресла, оба обитые фальшивой леопардовой драпировкой стояли по бокам дивана в красную клеточку, а кофейный столик заполнял место посередине. Маленький деревянный обеденный стол и четыре стула располагались в дальнем конце комнаты, с проходом в кухню справа.

Перебрав журналы на кофейном столике, я выбирала между последними номерами «Гламура» и «Космополитена». Остановилась на «Космополитене» и открыла его на статье о том, что мужчинам нравится в постели. Какие мужчины? В какой постели? У меня не было близких отношений с мужчинами с тех пор, как Чини покинул мою жизнь. Я собралась подсчитать точное количество недель, но идея повергла меня в депрессию до того, как я начала считать.

Лиза вернулась через пять минут, спустившись по лестнице в джинсах и толстовке с логотипом университета Санта-Терезы. Она села в одно из кресел.

Я отложила журнал.

— Вы там учились? — спросила я, указав на ее толстовку.

Лиза взглянула вниз.

— Это моей соседки. Она там работает секретарем. Я учусь в городском колледже, на техника-рентгенолога. В больнице очень меня поддерживают, практически разрешают работать, когда я хочу. Вы говорили со страховой компанией?

— Кратко. Вышло так, что я была раньше связана с «Калифорнией Фиделити», так что я знаю

Мэри Беллфлауэр. Я разговаривала с ней несколько дней назад и она, в основном, рассказала мне о деле.

— Она хорошая. Она мне нравится, хотя мы с ней совершенно несогласны по поводу этого дела.

— Я так и поняла. Я знаю, что вы это делали уже полдюжины раз, но не могли бы вы рассказать, что произошло?

— Конечно. Я не возражаю. Это было в четверг, как раз перед выходными на День памяти.

У меня в этот день не было занятий, но я приехала в колледж, чтобы поработать в компьютерной лаборатории. Закончив, я села в свою машину на стоянке. Доехала до выезда, собираясь повернуть налево, на Палисад драйв. Движение было не очень сильное, но я включила сигнал и ждала, когда проедут несколько машин. Я увидела машину Фредриксонов, наверное, за двести метров. Он ехал, включил правый поворотник и снизил скорость, так что я поняла, что он поворачивает туда же, откуда я выезжаю. Я взглянула направо и убедилась, что там никого нет, перед тем как поехать. Я уже начала поворачивать, когда поняла, что он едет быстрее, чем я думала. Я попыталась увеличить скорость, надеясь убраться с дороги, но он врезался в меня. Это чудо, что я осталась жива. Водительская дверь была здорово помята.

Удар отбросил мою машину метров на пять. Моя голова откинулась вправо, а потом стукнулась о стекло с такой силой, что оно разбилось. Я до сих пор хожу к хиропрактику из-за этого.

— В докладе написано, что вы отказались от медицинской помощи.

— Ну, конечно. Как ни странно это звучит, в тот момент я чувствовала себя нормально. Может быть, я была в шоке. Конечно, я огорчилась, но у меня не было никаких конкретных медицинских жалоб. Ничего сломанного или кровоточившего. Я знала, что у меня был большой синяк на голове. Парамедики думали, что мне нужно показаться в больнице, но они сказали, что это мой выбор. Они быстро проверили меня, чтобы убедиться, что я не страдаю потерей памяти, у меня не двоится в глазах и что там еще их заботит, когда речь идет о вашем мозге. Они настойчиво порекомендовали обратиться к своему врачу, если что-нибудь появится. Ничего не было до следующего дня, пока у меня не разболелась шея. Все планы на выходные пришлось отменить. Я весь день пролежала в мамином доме, прикладывая к шее лед и глотая просроченные обезболивающие, которые ей выписал дантист пару лет назад.

— А что насчет Глэдис?

— У нее была истерика. К тому времени, когда мне удалось открыть дверцу, ее муж уже был снаружи, в своем инвалидном кресле и кричал на меня. Она верещала и рыдала, как будто бы помирает. Я сразу подумала, что она притворяется. Я обошла вокруг, взглянула на обе машины, чтобы получить впечатление об ущербе, но меня начало так трясти, что я боялась, что потеряю сознание. Я вернулась в машину и села, опустив голову между колен. Тогда и появился этот старик и подошел, чтобы посмотреть, что со мной. Он был хороший. Он просто похлопывал меня по руке и говорил, что все в порядке и волноваться не о чем, что я не виновата. Я знаю, что Глэдис услышала его, потому что вдруг она начала театрально падать и фальшиво стонать и всхлипывать. Я видела, как она старается, точно как моя трехлетняя племянница, которая может вызвать у себя рвоту, если что-то не по ней.

Старик подошел к Глэдис и помог ей подняться. Потом у нее начался припадок. Я не имею этого в виду буквально, но я знаю, что она притворялась.

— В отчете скорой помощи другая картина.

— Ой, ради бога. Я не сомневаюсь, что она ударилась, но она выдаивает из ситуации все возможное.

Вы с ней говорили?

— Пока нет. Я ей позвоню, и посмотрим, согласится ли она. Она не обязана.

— Это не будет проблемой. Глэдис не упустит шанс рассказать свою версию. Вам надо слушать ее в присутствии копа.

— Погодите минутку. А кто вызвал полицию?

— Не знаю. Я думаю, что кто-то услышал столкновение и набрал 9-1-1. Полиция и парамедики приехали почти одновременно. К тому времени там остановилась пара других машин. И женщина вышла из своего дома через дорогу. Гладис так стонала, будто умирает от боли, и парамедики начали с нее. Подошел коп и спросил меня, что случилось. Тогда я поняла, что старика, который помог мне, уже не было. Потом Глэдис вкатили в машину скорой помощи, пристегнутую к носилкам, с закрепленной головой. Я уже тогда должна была понять, в какие неприятности вляпалась. Я чувствовала себя ужасно, потому что никому не желаю боли и страданий. И в то же время я думала, что ее поведение было фальшивкой, представлением чистой воды.

— Согласно докладу полиции, вы были виноваты.

— Я знаю, что там говорится, но это просто смешно. По закону, у них было право проезда, так что технически я виновата. Когда я первый раз увидела их машину, она еле тащилась.

Я клянусь, что она делала не больше пяти километров в час. Он врубил газ, когда понял, что может поймать меня до того, как я закончу поворот.

— Вы говорите, что он ударил вас нарочно?

— Почему нет? Перед ним была отличная возможность.

Я потрясла головой.

— Я не понимаю.

— Чтобы получить страховку, — сказала Лиза нетерпеливо. — Посмотрите сами. Глэдис работает сама на себя, так что у нее, наверное, нет долговременной медицинской страховки и страховки по инвалидности. Какой отличный путь поддержать себя на старости лет, отсудив у меня кучу денег.

— Вы это точно знаете?

— Что у нее нет страховки по инвалидности? Нет, точно я не знаю, но готова поспорить.

— Не могу себе представить. Как Миллард мог быть уверен, что она переживет столкновение?

— Ну, он не так уж быстро ехал. Относительно. Не сто километров в час. Он должен был знать, что никто из нас не погибнет.

— Все равно рискованно.

— Может быть, все зависит от ставок.

— Правда, но мошенничества с автомобильной страховкой обычно хорошо организованы и включают больше одного человека. Одна машина может стукнуть в зад другую, но все это подстава. «Жертва», адвокат и врач все в сговоре. Не могу поверить, что Глэдис или Миллард являются частью чего-то подобного.

— Им не обязательно быть. Он мог прочесть об этом в книге. Не нужно быть гением, чтобы понять, как все подстроить. Он увидел шанс получить большие деньги и действовал по наитию.

— Как мы собираемся это доказать?

— Найдите старика, и он вам расскажет.

— Почему вы так уверены, что он видел столкновение?

— Он должен был, потому что я помню, что видела его, когда подъезжала к дороге. Я не обратила особого внимания, потому что смотрела на дорогу впереди.

— Где вы его видели?

— На противоположной стороне Палисад.

— И что он делал?

— Не знаю. Думаю, он ждал, чтобы перейти через дорогу, так что он должен был увидеть их машину в то же время, что и я.

— Сколько ему лет, по-вашему?

— Что я знаю о стариках? У него были белые волосы и коричневая кожаная куртка, старая и потрескавшаяся.

— Вы можете вспомнить что-нибудь еще? На нем были очки?

— Я не помню.

— Что насчет формы его лица?

— Вроде, длинное.

— Бритое?

— Думаю, что да. У него точно не было бороды, но усы могли быть.

— Родинки, шрамы?

— Ничем не могу помочь. Я была расстроена и не обращала особого внимания.

— Как насчет роста и веса?

— Он казался выше меня, а у меня метр шестьдесят семь, но он не был толстым или худым, как жердь. Извините, что не могу быть точнее.

— А что насчет рук?

— Ничего, но я запомнила его обувь. Это были старомодные черные кожаные ботинки на шнурках, похожие мой дедушка носил на работу. Знаете такие, с дырочками вокруг подъема?

— Знаю.

— Они были нечищены, и подметка на правом отрывалась.

— У него был какой-нибудь акцент?

— Я не заметила.

— А как насчет зубов?

— Плохие. Желтые, как будто он курит. Я забыла об этом.

— Что-нибудь еще?

Она помотала головой.

— Что насчет ваших повреждений, кроме шеи?

— В начале были головные боли, но потом прошли. Шея все еще болит, и это сказывается на спине. Я пропустила два дня на работе, но больше ничего. Если я сижу какое-то время, то приходится вставать и походить. Думаю, что мне повезло, что легко отделалась.

— Это точно.

В течение следующей недели у меня не было случая поговорить с Мелани, но Генри информировал меня о ее проблемах с Гасом, колючий нрав которого проявлялся во всей красе. Дважды, ранним утром, я видела, как она приезжала из своего мотеля. Я знаю, что она оставалась допоздна, ухаживая за ним. Наверное, я должна была пригласить ее к себе на бокал вина или напомнить о ее обещании угостить меня обедом. Лучше всего было бы приготовить питательную запеканку, предоставив таким образом еду для них двоих, в манере доброй соседки.

Но разве это похоже на меня? Я этого не сделала по следующим причинам:

1. Я не умею готовить.

2. Я никогда не была дружна с Гасом, и мне не хотелось быть вовлеченной в турбулентность, которая его окружала.

Я замечала, что люди, рвущиеся спасать кого-то, обычно вызывают раздражение, без малейшего эффекта для человека, нуждающегося в помощи. Вы не можете спасти других от самих себя, потому что те, кто делает вечную неразбериху из своей жизни, не любят, когда вы вторгаетесь в созданную ими драму. Они хотят вашего «ах ты, бедняжка» сочувствия, но не хотят ничего менять. Это истина, которой я, кажется, никогда не научусь.

Проблема в этом случае была в том, что Гас не создавал неприятностей. Он открыл окно, и они вползли.

Генри рассказал, что в первые выходные, когда Гас был дома, директор Роллинг Хиллс порекомендовал сиделку, которая согласилась поработать по восемь часов в субботу и в воскресенье. Это освободило Мелани от наиболее неприятных медицинских и гигиенических процедур, и в то же время предоставило Гасу еще один предмет для издевательств, когда у него портилось настроение, что оно делало каждый час.

Еще Генри сказал, что Мелани не получила ни одного ответа на свои объявления в газете.

В конце концов, она связалась с агенством и встречалась с потенциальными компаньонками, надеясь найти кого-нибудь, чтобы заполнить брешь.

— Нашла она кого-нибудь?

— Не совсем. Пока что, она выбрала трех. Две из них не выдержали до конца дня. Третья продержалась дольше, но ненамного. Он так орал на нее, что у меня во дворе было слышно.

— Наверное, я должна была предложить помощь, но решила, что лучше не буду, если только научусь справляться с чувством вины.

— Ну и как, справляешься?

— Довольно хорошо.

10

Солана

Солана остановила машину и проверила объявление в газете, убедившись, что адрес был правильным. Телефонного номера не было. Последнее объявление, на которое она ответила, оказалось тупиком. Пациенткой была старушка, живущая в доме своей дочери и прикованная к постели, которая стояла в столовой. Дом был очень милый, но импровизированный больничный уголок портил весь вид. Высокие потолки, много света, все обставлено со вкусом. В доме был повар и домработница, и это уменьшало энтузиазм Соланы.

Собеседование проводила дочь, которой был нужен кто-то для обеспечения нужд ее матери, но она не считала себя обязанной платить высокую ставку персональной сиделки, потому что сама будет присутствовать в доме.

От Соланы требовалось мыть, кормить и менять памперсы сенильной старухе, менять постельное белье, стирать и давать лекарства. Она могла с этим справиться, но ей не нравились дочкины замашки. Кажется, она считала медицинского профессионала домашней прислугой. Солана подозревала, что с домработницей обращались лучше.

Высокомерная дочка сделала заметки в своем блокноте и заявила, что ей нужно побеседовать еще с несколькими соискательницами. Солана знала, что это была наглая ложь.

Дочка хотела, чтобы Солана чувствовала, что ей повезло получить работу, которая состояла из девятичасовых рабочих дней, с одним выходным в неделю, и никаких личных звонков.

Ей разрешалось два пятнадцатиминутных перерыва, но еду нужно было приносить с собой.

И это при наличии повара в соседнем помещении!

Солана задавала много вопросов, показывая, как она заинтересована, убеждаясь, что дочка рассказала все детали. В конце она согласилась на все, включая низкую оплату.

Дочкины манеры изменились от холодности и чопорности до довольства собой. Было ясно, что она гордилась, что смогла уговорить кого-то принять такие нелепые условия. Солана заметила, что о других претендентах больше не упоминалось.

Она объяснила, что сейчас у нее нет времени заполнять бумаги, но она принесет с собой заявление, когда придет на работу следующим утром к восьми. Она написала свой номер телефона, на случай, если дочка вспомнит еще о чем-нибудь, что она хотела бы обсудить.

Когда Солана уходила, дочка была в полном восторге от того, что сумела решить свою проблему по такой малой цене. Она тепло пожала Солане руку.

Солана вернулась в машину, зная, что больше никогда не увидит эту женщину. Телефонный номер, который она дала, принадлежал психиатрическому отделению больницы в Пердидо, где Крошка однажды провел год.

Теперь Солана сидела через улицу от того дома, который она искала. Она откликнулась на объявление, которое увидела в выходные. С первого взгляда она его отвергла, потому что не был указан номер телефона. Но дни шли, ничего другого не попадалось, и Солана решила, что стоит взглянуть на дом. Место не выглядело многообещающим. Оно носило характер заброшенности, особенно по сравнению с остальными домами в квартале. Улица находилась близко к пляжу и почти полностью состояла из домов на одну семью. Там и сям, зажатые между маленькими скучными домиками, виднелись новые здания на две или четыре семьи, в испанском стиле, популярном в районе. Солана предположила, что многие из жильцов были пенсионерами, что означало фиксированный доход и ограниченное количество средств на свободные траты.

По всем статьям, она имела похожий экономический статус. За два месяца до этого один из ее братьев отдал ей побитый кабриолет, который собирался выкинуть. На машине, которая у нее была, полетела трансмиссия, и механик сказал, что ремонт обойдется в две тысячи, что стоило больше самой машины. Другой у нее не было, и когда брат предложил ей «шевроле» 1972 года, она согласилась, хотя и не без определенного чувства унижения. Ясно, он думал, что этот металлолом был достаточно хорош для нее. Она положила глаз на машину получше, и даже была готова согласиться на солидные выплаты, но здравый смысл перевесил.

Теперь она была рада, что согласилась на подержанный «шевроле», который был похож на многие машины, припаркованные вдоль улицы. Новая модель создала бы неправильное впечатление. Никто не станет нанимать помощницу, которая кажется богаче их самих.

Пока что у нее не было информации о пациенте, скрывавшимся за краткими строчками объявления. Это хорошо, что ему восемьдесят девять, и он достаточно нетвердо стоит на ногах, чтобы упасть и удариться. То, что он нуждался в помощи со стороны, говорило об отсутствии близких родственников, желающих принять это на себя.

В эти дни люди стали эгоистами, нетерпимыми ко всему, что нарушает их комфорт и удобство. С точки зрения Соланы, это было хорошо. С точки зрения пациента — не очень.

Если б он был окружен любящими детьми и внуками, он бы в ней не нуждался.

Больше всего ее волновала его способность оплачивать домашний уход. Она не могла выставлять ему счета через Медикэйр или Медикейд, потому что не прошла бы официальную проверку, а шансы того, что у него была достаточно хорошая личная страховка, не выглядели убедительно. Так много стариков не делают отчислений на долговременную инвалидность. Они вплывают в свои сумеречные года, будто по ошибке, и удивляются, обнаружив себя с ограниченными ресурсами, неспособными оплатить монструозные медицинские счета, которые приходят по пятам за острыми, хроническими или катастрофическими заболеваниями.

Они что, думают, что необходимые деньги свалятся с неба? Кто, по их мнению, должен подставить плечо под груз, вызванный их непредусмотрительностью? К счастью, у ее последней пациентки средств было достаточно, и Солана нашла им хорошее применение.

Работа закончилась на неприятной ноте, но она получила хороший урок. Ошибка, которую она там сделала, больше не повторится.

Солана сомневалась, будет ли мудрым искать работу в таком скромном районе, но в конце концов решила, что может постучать в дверь и представиться. Раз уж она приехала сюда из Колгейта, то можно хотя бы разведать обстановку. Она знала, что некоторые состоятельные люди гордятся собой, создавая скромный фасад. Этот парень мог быть одним из них.

Только два дня назад она прочла статью в газете, о старушке, которая умерла и оставила два миллиона приюту для животных. Друзья и соседи были в шоке, потому что она жила, как нищая, и никто не подозревал, что у нее было припрятано столько денег. Главное, что ее беспокоило, это шесть старых кошек, которых адвокат распорядился усыпить, до того, как женщина успела остыть в своей могиле. Это освободило тысячи долларов, чтобы оплатить последующие счета за адвокатские услуги.

Солана проверила свое отражение в зеркале. На ней были новые очки, дешевая пара, которая была похожа на ту, в которой сфотографировалсь Другая для своего удостоверения.

После того, как Солана выкрасила волосы в более темный цвет, сходство между ними было достаточным. Ее собственное лицо было худее, но она об этом не волновалась. Любой, сравнивая ее лицо с фотографией, просто решит, что она похудела. Платье, которое она выбрала для случая, было из тщательно выглаженного хлопка и издавало уютное шуршанье, когда она шла. Это не была униформа, но оно имело такие же простые линии и издавало запах крахмала. Единственным украшением служили часы с крупными цифрами и секундной стрелкой. Такие часы подразумевали быстрое и профессиональное внимание к жизненным показателям.

Солана достала пудреницу и припудрила нос. Она выглядела хорошо. Ее кожа была чистой, и ей нравился новый цвет волос. Она убрала пудреницу, удовлетворенная тем, что выглядит надежным и верным компаньоном для старика. Она вышла из машины, заперла ее и перешла через дорогу.

Дверь открыла женщина лет тридцати, выглядевшая слегка вульгарно со своей ярко-красной помадой и рыжими волосами. Ее кожа была бледной, как будто она редко напрягалась и никогда не выходила из помещения. Она точно была не из Калифорнии, особенно с этими бровями, выщипанными тонкими арками и подведенными карандашом. На ней были черные ботинки и узкая черная шерстяная юбка до середины икры. Ни форма, ни длина ей не льстили, но Солана знала, что это была текущая мода, так же как темно-красные ногти.

Женщина, наверное, думала, что соответствует высокой моде, но это было не так. Она заимствовала свой» образ» из последних журналов. Все, что на ней надето, выйдет из моды до конца года. Солана мысленно усмехнулась. Любым, кто так мало осведомлен о самом себе, легко манипулировать.

Она сложила газету так, чтобы объявление было на виду.

— Наверное, это вы поместили объявление в газете?

— Да, это я. Ой, как хорошо. Я уже начинала думать, что никто не отзовется. Я — Мелани Оберлин, — сказала она и протянула руку.

— Солана Рохас, — представилась она и пожала руку Мелани, постаравшись, чтобы пожатие было сильным. Во всех статьях, которые она читала, говорилось одно и то же: крепко жми руку и смотри потенциальному работодателю в глаза. Эти советы Солана постаралась запомнить.

— Пожалуйста, заходите, — сказала женщина.

— Спасибо.

Солана вошла в гостиную, воспринимая все, без видимых признаков любопытства или тревоги. В доме пахло кисло. Бежевое ковровое покрытие было потертым и запятнаным, а мебель покрыта темно-коричневой тканью, которая, она знала, будет липкой на ощупь.

Абажуры на лампах стали пергаментного цвета под влиянием большого количества сигаретного дыма в течение долгого времени. Она знала, что если понюхает шторы, то вдохнет копившийся десятилетиями никотин.

— Давайте присядем.

Солана села на диван.

Это было место, где мужчина жил в одиночестве много лет, не обращая внимания на окружающее. Некоторый порядок был наведен, возможно совсем недавно, но комнаты нужно было вывернуть наизнанку, чтобы избавиться от многолетних слоев грязи.

Она знала, не видя, что кухонный линолеум был серым и отвратительным, а старый холодильник — маленьким и перекошенным. Внутренний свет в нем не работает, а полки покрыты многолетними следами пролитой еды.

Мелани огляделась, увидев дом глазами своей посетительницы.

— Я пыталась навести порядок с тех пор, как приехала. Дом принадлежит моему дяде Гасу.

Это он упал и вывихнул плечо.

Солане нравился ее извиняющийся тон, потому что он выдавал волнение и желание угодить.

— А где ваша тетушка?

— Она умерла в 1964. У них был сын, который погиб на Второй мировой войне, и дочь, которая погибла в аварии.

— Как печально. У меня есть дядя в похожей ситуации. Ему восемьдесят шесть, и он живет в изоляции после смерти жены. Я провожу с ним много выходных, убираю, готовлю, делаю покупки. Я думаю, что больше всего ему нравится компания.

— Именно. Дядя Гас кажется ворчливым, но я заметила, что его настроение улучшается, когда у него есть компания. Хотите чашку кофе?

— Нет, спасибо. Я выпила две сегодня утром, и это мой предел.

— Хотела бы я сказать то же самое. Я выпиваю в день чашек десять. В городе мы считаем это наркоманией по выбору. Вы родились в Калифорнии?

— Четвертое поколение, — ответила Солана, забавляясь, каким кружным путем женщина пыталась выяснить, не мексиканка ли она. Она не сказала этого, но знала, что Мелани представила бы себе некогда богатую испаноязычную семью. Солана сказала:

— У вас самой есть акцент, нет?

— Бостон.

— Я так и думала. И это «город», о котором вы упоминали?

Мелани отрицательно помотала головой.

— Нью-Йорк.

— Как вы узнали о печальном происшествии с вашим дядей? В городе есть еще какие-нибудь родственники?

— Очень жаль, но нет. Позвонила одна из соседок. Я вылетела, собираясь пробыть несколько дней, но прошло уже полторы недели.

— Вы прилетели из самого Нью-Йорка? Это был хороший поступок.

— Ну, у меня не было особого выбора.

— Преданность семье так редка в наши дни. Или это мои личные наблюдения. Надеюсь, вы извините меня за обобщение.

— Нет, нет, вы правы. Это очень печальный комментарий нашего времени.

— Очень жаль, что больше никто не живет достаточно близко, чтобы помочь.

— У нас была небольшая семья, и никого не осталось.

— Я — младшая из девяти. Но, неважно. Вы, наверное, мечтаете попасть домой.

— «Безумно» — лучшее слово. Я имела дело с парой агенств по домашнему уходу, пытаясь найти кого-нибудь. До сих пор, безуспешно.

— Не всегда легко найти кого-нибуль подходящего. В объявлении сказано, что вы ищете зарегистрированную медсестру.

— Именно. С медицинскими проблемами дяди ему нужно больше, чем домашняя компаньонка.

— Если честно, то я не зарегистрированная медсестра. Я — дипломированная профессиональная медсестра. Я работаю с агенством — «Уход за пожилыми»- но я, скорее, работаю по контракту, чем являюсь служащей.

— Вы — дипломированная профессиональная медсестра? Но это, примерно, одно и тоже, разве нет?

Солана пожала плечами.

— Есть разница в подготовке, и конечно, зарегистрированная медсестра зарабатывает гораздо больше, чем кто-то вроде меня. О себе я могу сказать, что у меня большой опыт работы с пожилыми. Я вышла из культуры, где возраст и мудрость вызывают уважение.

Солана придумала это на ходу, но ей не стоило беспокоиться. Мелани верила каждому ее слову. Ей хотелось верить, чтобы уехать, не чувствуя себя безответственной или виноватой.

— Вашему дяде нужен круглосуточный уход?

— Нет, нет. Вовсе нет. Доктор беспокоится, как он будет справляться, пока не поправится.

Кроме вывиха плеча у него со здоровьем все в порядке, так что нам нужна помощь только на месяц, или около того. Я надеюсь, что это не будет проблемой.

— Большая часть моих работ были временными. О каких обязанностях идет речь?

— Об обычных, я думаю. Мытье и приведение в порядок, небольшая уборка, немножко стирки и горячая еда один раз в день. Что-то в этом роде.

— Как насчет закупки продуктов и транспортировки к врачу? Разве ему не надо посещать врача?

— Я не подумала об этом, но было бы прекрасно, если вы согласны.

— Конечно. Обычно бывают и другие поручения, по крайней мере, из моего опыта. Как насчет часов?

— Это зависит от вас. Что вы считаете будет работать лучше.

— А оплата?

— Я думала о девяти долларах в час. Это стандартная оплата на востоке. Не знаю, как здесь.

Солана скрыла свое удивление. Она собиралась просить семь пятьдесят, что и так было на доллар больше, чем она обычно зарабатывала. Она подняла брови.

— Девять, — произнесла Солана, наполнив слово безграничным сожалением.

Мелани наклонилась вперед.

— Я бы хотела предложить больше, но дядя будет платить из своего кармана, и это все, что он может себе позволить.

— Я понимаю. Конечно, в Калифорнии, когда вы ищете квалифицированный уход, это расценивается как низкая оплата.

— Я знаю, и мне жаль. Может быть, мы сможем сделать девять пятьдесят. Это вас устроит?

Солана задумалась.

— Возможно, устроит, если вы говорите о восьмичасовом рабочем дне пять раз в неделю.

Если нужны выходные, то оплата повысится до десяти долларов.

— Хорошо. Если мы договоримся, я сама смогу добавить несколько долларов, чтобы покрыть разницу. Главное, чтобы дядя получил ту помощь, в которой нуждается.

— Конечно, нужды пациента превыше всего.

— Когда вы сможете начать? Разумеется, считая, что вы согласны.

Солана помолчала.

— Сегодня пятница, и мне еще нужно позаботиться о некоторых вещах. Как насчет начала следующей недели?

— В понедельник сможете?

Солана поерзала с заметной неуверенностью.

— А. Может быть, мне удастся изменить свое расписание, но многое будет зависить от вас.

— От меня?

— У вас есть форма, которую я должна заполнить?

— О, я не думаю, что это необходимо. Мы все в основном обговорили, и если что-нибудь еще возникнет, сможем обсудить это позже.

— Я ценю вашу уверенность, но у вас должна быть информация, чтобы ее хранить. Будет лучше для нас обеих, если мы, так сказать, выложим все карты на стол.

— Это очень добросовестное отношение. Вообще-то, у меня есть формы. Подождите секунду.

Мелани встала и подошла к боковому столику, на котором стояла ее сумка. Она достала папку с бумагами.

— Вам нужна ручка?

— Не надо. Я все заполню дома и принесу завтра утром. Это даст вам выходные, чтобы проверить мои рекомендации. К среде у вас будет все, что нужно.

Мелани нахмурила брови.

— Не могли бы вы начать в понедельник? Я всегда могу сделать звонки из Нью-Йорка, когда вернусь домой.

— Наверное, смогу. Главное, чтобы вы были уверены.

— Я не волнуюсь об этом. Я уверена, что все в порядке. Я уже чувствую себя лучше, когда вы здесь.

— Это ваше решение.

— Хорошо. Почему бы мне не познакомить вас с дядей Гасом, и я смогу показать вам дом.

— Буду рада.

Когда они вышли в коридор, Солана заметила, что беспокойство Мелани снова вышло на поверхность.

— Извините. Тут такой беспорядок. Дядя не особенно следил за домом. Жил, как типичный холостяк. Кажется, он не замечал пыли и развала.

— Может быть, у него депрессия. Пожилые джентльмены иногда теряют интерес к жизни.

Это заметно по недостатку личной гигиены, безразличию к окружающему и ограниченности социальных контактов. Иногда их характер тоже меняется.

— Я об этом не думала. Должна предупредить вас, с ним бывает трудно. То-есть, он милый, но иногда теряет терпение.

— Вспыльчивый, другими словами.

— Точно.

Солана улыбнулась.

— Я это видела раньше. Поверьте, гнев и крики от меня отскакивают. Я ничего из этого не воспринимаю лично.

— Очень хорошо.

Солану представили Гасу Вронскому, к которому она проявила жадный интерес, хотя почти ничего ему не сказала. Не было смысла втираться к нему в доверие. Мелани Оберлин ее нанимает, и скоро ее не будет. Каким бы ни был старик крикливым и упрямым, Солана получит его в свое распоряжение. Будет предостаточно времени для них двоих, чтобы выяснить отношения.

Позже, в тот день, Солана сидела за круглым обеденным столом в столовой своей маленькой квартирки. Кухня была тесной, там едва хватало места, чтобы приготовить еду. Там был небольшой холодильник, плита, которая выглядела игрушечной, раковина и дешевые подвесные шкафчики. За этим столом она оплачивала счета, он обычно был завален бумагами и поэтому не пригоден для употребления еды. Они с сыном ели перед телевизором, поставив тарелки на кофейный столик.

Перед Соланой лежала форма для приема на работу. Рядом была копия подобной формы, которую она вытащила из личной папки Другой. В нескольких метрах гремел телевизор, но Солана едва это замечала. Гостиная являлась длинной частью комбинации гостиной и столовой в виде буквы L, без видимого различия между двумя частями.

Крошка, ее Тонто, растянулся в своем кресле, ноги задраны, глаза прикованы к экрану. У него были проблемы со слухом, и обычно он включал телевизор на такую громкость, которая заставляла ее вздрагивать, а соседей стучать в стенку.

После того, как он бросил школу, единственная работа, которую он смог найти, это укладывать покупки в пакеты в ближайшем супермаркете. Это продолжалось недолго. Он решил, что такая работа ниже его достоинства, и ушел через шесть месяцев. Потом он нанялся в фирму по обустройству территории, стричь траву и кусты. Он жаловался на жару, и клялся, что у него аллергия на траву и пыльцу. Часто опаздывал на работу или притворялся больным. Когда он появлялся на работе и за ним не следили, он уходил, когда хотел.

Он уволился, или его уволили, зависит от того, кто рассказывал историю.

После этого он сделал несколько попыток найти работу, но собеседования ни к чему не приводили. Из-за того, что люди с трудом его понимали, он часто расстраивался и приходил в ярость. В конце концов, он вообще прекратил попытки.

Некоторым образом, для Соланы даже было легче, когда он оставался дома. У него никогда не было водительских прав, так что, когда он работал, ей приходилось отвозить его на работу и забирать обратно. Когда она работала в доме престарелых, это представляло проблему.

В настоящий момент у Крошки была бутылка пива, балансирующая на подлокотнике кресла и открытый пакет картофельных чипсов, прижатый к его бедру, как верный пес.

Он жевал и смотрел свою любимую программу, игровое шоу с множеством звуковых и световых эффектов. Он любил выкрикивать ответы на вопросы своим странным голосом.

Он не стыдился того, что все эти ответы были неправильными. Какая разница? Он наслаждался участием. По утрам он смотрел мыльные оперы, а позже, днем — мультфильмы или старые фильмы.

Солана изучала историю занятости Другой со знакомым чувством зависти, к которому примешивалось немножко гордости, потому что сейчас она составляла свое собственное резюме. Рекомендательные письма рассказывали, какой надежной и ответственной она была, и Солана чувствовала, что они описывают именно ее.

Единственная проблема, которую она видела, был промежуток в восемнадцать месяцев, в течение которых Другая болела. Она знала детали, потому что предмет много обсуждался на работе. У Другой был рак груди. Она последовательно прошла через лампектомию, химио- и радиотерапию.

У Соланы не было никакого желания включать эту информацию в свое заявление. Она была суеверна в том, что касалось болезни, и не хотела, чтобы кто-нибудь подумал, что она страдала от чего-то столь постыдного. Рак груди? Боже мой. Она не нуждалась в сочувствии или показной озабоченности. В придачу, она боялась, что предполагаемый наниматель проявит любопытство. Если она упомянет о раке, кто-то может спросить ее о симптомах, или о лекарствах, или о том, что говорят доктора о ее шансах вылечиться. У нее никогда в жизни не было рака. Ни у кого из ее родственников тоже. Для нее болеть раком было таким же позорным, как быть алкоголиком. Еще она боялась, что если напишет это, болезнь может появиться.

Но как она может объяснить этот интервал, когда реальная Солана, Другая, была на лечении? Она решила вставить работу, которая была у нее самой примерно в то же время.

Она работала компаньонкой у пожилой леди по имени Генриетта Спарроу. Женщина сейчас мертва, и никто не может позвонить ей и попросить рекомендательное письмо. Генриетта была за пределами жалоб на плохое обращение. Все, что было, ушло с ней в могилу.

Солана сверилась с календарем и вписала начальную и конечную даты работы, вместе с кратким описанием своих обязанностей. Она писала аккуратными печатными буквами, не желая, чтобы образец ее почерка появился где-либо. Когда заявление было готово, она присоединилась к сыну у телевизора. Солана была довольна собой и решила отпраздновать, заказав три большие пиццы. Если окажется, что Гас Вронский гол, как сокол, она всегда может уйти. Она с нетерпением ждала отъезда Мелани Оберлин, чем быстрее, тем лучше.

11

В понедельник я заехала домой в обеденное время, надеясь избежать соблазнов фастфуда.

Подогрела банку супа, который не требовал добавления воды, и в котором, как я знала, было достаточно натрия, чтобы считать, что я проглотила столовую ложку соли.

Я мыла посуду, когда в дверь постучала Мелани. Ее черное кашемировое пальто было облегающим и доходило до черных кожаных сапожек. Она сложила свою черно-красную шаль большим треугольником и закрепила на плечах. Откуда у нее бралась уверенность, чтобы носить такое? Если бы я это попробовала, то выглядела бы так, будто случайно прошла под бельевой веревкой и запуталась в простыне.

Я открыла дверь и отступила, пропуская ее в дом.

— Привет, как дела?

Мелани прошла мимо меня и плюхнулась на диван, вытянув ноги.

— Даже не спрашивайте. Он меня достал. Я увидела, как вы подъехали, и решила вас поймать, пока вы дома. Я не вовремя? Пожалуйста, скажите, что все в порядке, или я повешусь.

— Все нормально. Что происходит?

— Я просто драматизирую. Он не лучше и не хуже, чем был всегда. В любом случае, я не могу больше оставаться. Я нашла женщину, которая начала работать сегодня утром, и об этом я хотела с вами поговорить.

— Конечно. В чем дело?

— Эта женщина… этот ангел… ее зовут Солана Рохас. Она пришла в пятницу утром на собеседование. Мы поговорили о том, о сем — дядя Гас, его травма, и какая помощь ему нужна. Она сказала, что это как раз ей подходит, и она будет рада получть работу. Она даже согласилась поработать сегодня днем без оплаты. Я не решалась показать ей реального дядю Гаса, потому что боялась, что она уйдет, но чувствовала, что обязана это сделать. Я думала, что она должна знать, за что берется, но, кажется, она не возражает.

— Так в чем же проблема?

— Я завтра улетаю в Нью-Йорк, и у меня нет времени позвонить и проверить ее рекомендации.

— Я удивляюсь, что вы пробыли так долго.

— Вы не единственная. Я должна была улететь в прошлую пятницу, но Гас, как вы знаете, стал большой проблемой. Так же, как и моя начальница. То-есть, она замечательная, и не возражала против моей поездки, но она позвонила сегодня утром, очень сердитая. У нее проблемы с работой, и она хочет, чтобы я немедленно приехала. Или я должна пенять на себя, так она это представила.

— Это плохо.

— Я должна была знать, что она так поступит. Она щедрая до первого неудобства. Думаю, я должна быть благодарна всему, что вытащит меня отсюда. Что возвращает меня к делу.

Генри говорил, что вы — частный детектив. Это правда?

— Я думала, вы знаете.

— Наверное, я не спрашивала. Я надеялась, что вы сможете ее проверить, и дать мне знать, что с ней все в порядке. Конечно, я оплачу ваше время.

— Как скоро вам нужно знать?

— Скоро. Следующие пять дней она согласилась работать по восемь часов в день. После этого, если все пойдет хорошо, мы поэксперементируем с расписанием, пока не поймем, что подходит. Сейчас она будет начинать в три и уходить в одиннадцать, что проведет Гаса через ужин, прием лекарств и подготовку ко сну. В таком состоянии, как он сейчас, я знаю, что он нуждается в большем, но это лучшее, что я могу сделать. Перед уходом она будет собирать ему завтрак на следующий день. Я организовала, чтобы «Еда на колесах» доставляла горячие обеды и что-нибудь простое на ужин. Солана предлагала готовить для него, но я подумала, что это слишком много. Я не хочу ее эксплуатировать.

— Звучит так, что вы все предусмотрели.

— Будем надеяться. Я немножко беспокоюсь, что уезжаю, не узнав ее толком. Она кажется честной и добросовестной, но я никогда ее не видела до пятницы, так что ничего нельзя гарантировать.

— Я не думаю, что вам есть о чем волноваться. Если ее прислало агенство, с ней все в порядке. Любое агенство должно было убедиться, что у нее хорошие рекомендации. У нее должна быть лицензия, прежде чем ее пошлют сюда.

— В этом-то и дело. Она работает с агенством, но пришла сюда сама, по объявлению. Кстати, она единственная откликнулась на объявление, так что я могу считать, что мне повезло.

— Что за агенство?

— У меня есть их карточка. Агенство по уходу за пожилыми. Его нет в телефонной книге, и когда я попыталась позвонить, телефон оказался отключенным.

— Она это объяснила?

— Когда я спросила, она рассыпалась в извинениях. Сказала, что номер телефона на карточке старый. Компания недавно переехала и новые карточки еще не напечатаны. Она дала мне новый номер, но мне ответил автоответчик. Я оставила два сообщения и надеюсь, что кто-нибудь перезвонит.

— Она заполнила заявление?

— Оно у меня здесь.

Мелани открыла сумку и достала сложенные страницы.

— Это общая форма, которая у меня была. Я все время нанимаю людей на работе, но начальник персонала обычно сначала проверяет их. Я хорошо разбираюсь в работниках по своей части, но ничего не понимаю в медсестрах. Она — дипломированная профессиональная медсестра, а не зарегистрированная медсестра, но она работала с пожилыми пациентами, и это ее не раздражает. Конечно, дядя Гас был ворчливым и невыносимым, но она не обращала внимания. Она лучше меня. Так, как он себя вел, мне хотелось дать ему затрещину.

Я просмотрела страницу, которая была заполнена шариковой ручкой. Информация была внесена аккуратными печатными буквами, без исправлений и зачеркиваний. Я проверила заявление внизу страницы, где женщина поставила свою подпись, удостоверяя, что вся предоставленная ею информация точная и правдивая.

Дальше шел параграф, в котором будущему нанимателю давалось разрешение проверить ее квалификацию и историю занятости.

«Я понимаю и соглашаюсь с тем, что неправильные или пропущенные факты будут стоить

потери с моей стороны всех прав на трудоустройство.»

— Этого должно быть достаточно. Что-нибудь я проверю по телефону, но многие беседы лучше проводить лично, особенно когда дело касается персональных характеристик.

Большинство прошлых нанимателей неохотно излагают что-нибудь неприятное в письменном виде, потому что боятся, что на них подадут в суд. Лицом к лицу они скорее выложат скрытые детали. Как далеко назад вы хотите, чтобы я зашла?

— Если честно, будет достаточно частичной проверки — ее образование, последнее место работы и пара рекомендаций. Надеюсь, вы не думаете, что у меня паранойя.

— Эй, это то, чем я зарабатываю на жизнь. Вы не должны передо мной оправдываться.

— Главное, я хочу знать, что она не убийца в бегах, — сказала Мелани печально. — Даже это не так плохо, если она сможет с ним поладить.

Я сложила заявление.

— Я сделаю копию в офисе утром и верну это вам.

— Спасибо. Я уезжаю в Лос-Анджелес в девять, чтобы успеть на рейс в полдень. Я позвоню вам в среду.

— Наверное, будет лучше, если я вам позвоню, когда что-нибудь узнаю.

Я достала из ящика форму контракта и потратила несколько минут, чтобы заполнить пропуски, детализируя сущность нашего соглашения. Написала телефоны дома и офиса сверху страницы. Когда мы обе подписали, Мелани достала кошелек и дала мне визитную карточку и пятьсот долларов наличными.

— Этого хватит?

— Пока да. Я пришлю счет вместе с моим отчетом. А она знает об этом?

— Нет, и давайте сохраним это между нами. Я не хочу, чтобы она подумала, что я ей не доверяю, особенно после того, как я наняла ее прямо с порога. Если хотите, можете рассказать Генри.

— Буду сдержанной, как никогда.

Я наметила посетить городской колледж, где произошел инцидент Лизы Рэй. Настало время обследовать территорию и посмотреть, смогу ли я разыскать пропавшего свидетеля.

Было около 3.15, когда я съехала с шоссе и повернула направо на Палисад Драйв, которая поднималась на холм. День был мрачным, небо так затянуло, что я подумывала о дожде, но погода в Калифорнии может быть обманчивой. На востоке мощные серые тучи могут сигнализировать об осадках, но здесь над океаном формируются облака, которые вообще ничего не значат.

Городской колледж Санта-Терезы стоит на утесе с видом на Тихий океан, один из 107 в калифорнийской системе общественных колледжей. Он занимает довольно значительную площадь, восточный кампус и западный кампус, разделенные улицей под названием Хай Ридж Роуд, которая мягко спускается к бульвару Кабана и к пляжу. Проезжая мимо, я видела стоянки для машин и разнообразные здания кампуса.

Поблизости не было никаких заведений и магазинов, но в полутора километрах, на пересечении Палисад и Капилло, они тянулись полосой: кафе, мастерская по ремонту обуви, продуктовый магазин, магазин открыток и аптека, которые обслуживали микрорайон.

Ближе к кампусу находилась заправочная станция и большой супермаркет, который делил стоянку с двумя заведениями фастфуда.

Старик мог жить недалеко от колледжа, или иметь свой бизнес в этом районе. Из рассказа Лизы было непонятно, пришел ли он пешком, или направлялся к своей машине.

Еще была возможность, что он находился на территории колледжа, или работал там.

В какой-то момент мне придется начать стучаться во все двери, начиная с места инцидента.

Я проехала мимо кампуса, развернулась и в конце концов остановилась напротив выезда, где Лиза Рэй остановила машину, готовясь сделать левый поворот. Были времена, когда частный детектив мог многое сделать, раскапывая дело такого рода. Я знала сыщика, который специализировался на изготовлении схем аварий, измеряя ширину улиц и расстояния между точками, имеющими значение при столкновении. Он еще фотографировал отпечатки шин, углы видимости, следы торможения и любые другие видимые доказательства, оставленные на месте.

Теперь эти данные собираются экспертами по реконструкции аварий, чьи расчеты, формулы и компьютерные модели исключают большинство сомнений. Если дело доходит до суда, свидетельство эксперта может закончить или разбить его.

Я сидела в машине, перечитывая информацию, начиная с полицейского рапорта. Офицер полиции, Стив Соренсен, был не из тех, кого я знала. Из многочисленных категорий, которые обозначают условия, он отметил безоблачную погоду, середину дня, сухую поверхность дороги и ничего необычного. Под «движением, предшествующим столкновению» он написал, что «форд» Фредриксона (автомобиль № 1) двигался прямо, в то время как «додж» Лизы (автомобиль № 2) делал левый поворот. Он приложил грубый рисунок, с оговоркой, что он был «не в масштабе».

По его мнению, вина лежала на автомобиле № 2, и Лиза, согласно Закону I 21804, должна была переждать приближающийся транспорт и нарушила 22107 —совершила опасный поворот, и/или не включила сигнал.

Ловелл Эффинджер уже нанял специалиста по реконструкции аварий, который собрал данные и сейчас находился в процессе приготовления своего доклада. Он к тому же был экспертом по биомеханике и мог использовать информацию, чтобы определить, совпадают ли травмы Глэдис с динамикой столкновения. Учитывая исчезновение свидетелей, старомодная работа ногами казалась лучшим, что я могу сделать, особенно если я не могла придумать ничего другого.

Несколько черно-белых фотографий, сделанных полицейским после столкновения, не особенно помогали. Вместо этого я обратилась к разным фотографиям места и двух машин, черно-белым и цветным, которые сделала Мэри Беллфлауэр. Она явилась через день после аварии, и на ее фото были видны фрагменты стекла и металла на дороге.

Я оглядела улицу в обоих направлениях, раздумывая, кто были свидетели, и как я собираюсь их найти.

Я вернулась в офис, еще раз просмотрела документы и нашла телефон Милларда Фредриксона. Его жена, Глэдис, ответила после третьего гудка.

— Что?

На заднем плане непрерывно лаяла собака, и этот звук вызывал в воображении крошечную, дрожащую породу.

— Здравствуйте, миссис Фредриксон. Меня зовут…

— Минуточку.

Она прикрыла трубку ладонью.

— Миллард, ты можешь заткнуть эту собаку? Я здесь пытаюсь говорить по телефону. Я сказала, ЗАТКНИ ЭТУ ШАВКУ!

Она убрала руку и вернулась к разговору.

— Кто это?

— Миссис Фредриксон, меня зовут Кинси Миллоун…

— Кто?

— Я следователь, изучаю аварию, в которую вы с мужем попали в мае. Я хотела узнать, не могли бы мы с вами поговорить.

— Это насчет страховки?

— Это насчет судебного дела. Я хотела бы получить ваше заявление насчет того, что случилось, если вы будете так добры.

— Ну, я не могу говорить сейчас. У меня разболелась мозоль на ноге, а собака сходит с ума, потому что мой муж пошел и купил птичку, и у меня не спросил. Я сказала ему, что не собираюсь убирать за тем, что живет в клетке, и мне плевать, постелена там бумага, или нет.

Птицы грязные. У них полно блох. Все это знают.

— Конечно. Я вас понимаю. Я надеялась, что могу зайти к вам с утра, часов в девять?

— Что у нас завтра, вторник? Сейчас проверю свой календарь. Я могу быть записана к хиропрактику. Я хожу к нему два раза в неделю. Вместе со всеми таблетками и прочей ерундой, можно подумать, что я уже в порядке. Подождите.

Я слышала, как она перелистывает туда-сюда страницы.

— В девять я буду занята. Вроде бы, я буду здесь к двум, но ненадолго. У меня назначена физиотерапия, и я не могу опаздывать. Они делают еще один сеанс ультразвука, надеются дать мне облегчение от болей в спине.

— Как насчет вашего мужа? Я бы хотела поговорить с ним тоже.

— Я не могу отвечать за него. Спросите его сами, когда придете сюда.

— Хорошо. Я приду и уйду так быстро, как только возможно.

— Вы любите птиц?

— Не особенно.

— Ну, тогда ладно.

Я услышала визгливый, захлебывающийся лай, и Глэдис швырнула трубку, возможно, чтобы спасти собачью жизнь.

12

В офисе во вторник утром я сделала копию заявления Соланы Рохас и положила оригинал в конверт, который адресовала Мелани. Аванс в пятьсот долларов был моей обычной ставкой за один день работы, так что я сразу к ней и приступила.

Я сидела за столом и изучала заявление, которое включало номер социального страхования Соланы, номер ее водительского удостоверения и номер ее сертификата медсестры.

Ее адрес в Колгейте показывал номер дома и квартиры, но улица была мне незнакома. Ей было шестьдесят четыре года, и она находилась в добром здравии. Разведена, несовершеннолетних детей в доме нет. Она получила диплом медсестры в городском колледже Санта-Терезы в 1970, что значит, что она пошла учиться, когда ей было уже за сорок. Она записалась на курсы повышения квалификации, но очередь была такой большой, что ее приняли только через два года. Через восемнадцать месяцев, пройдя требуемые три семестра программы, она получила сертификат дипломированной профессиональной медсестры.

Я изучила ее историю трудоустройства, отметив несколько мест работы персональной сиделкой. Последним местом были десять месяцев в доме престарелых, где ее обязанности включали наложение и смену повязок, катетеризацию, промывания, клизмы, сбор анализов и раздачу лекарств. Зарплата, которую она указала, была 8.50 долларов в час. Теперь она просила 9.00.

Солана также отметила, что никогда не была осуждена, сейчас не находится под следствием и никогда не совершала насильственных акций на рабочем месте. Уже хорошо.

Список ее нанимателей начинался с настоящего и шел в прошлое, включая адреса, номера телефонов и имена непосредственных начальников, если таковые имелись. Я видела, что даты работы шли в безупречной прогрессии, покрывая все годы с тех пор, как она получила лицензию. Из тех пожилых пациентов, у которых она работала персональной сиделкой, четверо были переведены в дома престарелых на постоянную основу, трое умерли, а двое полностью поправились, чтобы жить самостоятельно.

Солана приложила фотокопии двух рекомендательных писем, в которых было написано то, чего можно было ожидать. Ля-ля-ля ответственная. Ля-ля-ля компетентная.

Я нашла номер городского колледжа Санта-Терезы и попросила соединить меня с архивом.

Женщина, которая сняла трубку, страдала от простуды, и ответ на звонок прервался приступом кашля. Я ждала, пока она пыталась взять кашель под контроль. Люди не должны ходить на работу с простудой. Наверное, она гордится собой, что никогда не пропустила ни дня, в то время как все вокруг болеют теми же болезнями и используют свои больничные дни.

— Извините. Ух! Это миссис Хендерсон.

Я представилась и сказала, что провожу проверку Соланы Рохас. Назвала ее имя по буквам и дату, когда она законичила колледж.

— Все, что нужно, это подтверждение, что информация верна.

— Можете подождать?

— Конечно.

Пока я слушала рождественские песни, женщина, наверное, положила в рот леденец от кашля, потому что, когда она вернулась, я слышала, как он постукивает об ее зубы.

— Нам не разрешается давать информацию по телефону. Вам придется сделать ваш запрос лично.

— Вы не можете просто сказать, да или нет?

Она остановилась, чтобы высморкаться. Действие сопровождалось трубным звуком.

— Не могу. У нас политика неразглашения сведений о студентах.

— Что такого в этих сведениях? Женщина ищет работу.

— Так вы говорите.

— Почему бы мне врать о чем-то подобном?

— Я не знаю, дорогая. Вы мне расскажите.

— Что, если у меня есть ее подпись на заявлении на работу, которая разрешает проверить историю ее образования и трудоустройства?

— Секундочку, — сказала она обиженно. Прикрыла трубку ладонью и забормотала с кем-то рядом.

— В этом случае, все в порядке. Приносите заявление с собой. Я сделаю копию и присоединю ее к форме.

— Не могли бы вы сейчас найти ее дело, чтобы информация уже ждала меня, когда я приеду?

— Мне не разрешается делать это.

— Ладно. Когда я приеду, сколько времени это займет?

— Пять рабочих дней.

Я была раздражена, но знала, что лучше не спорить. Она, наверное, находится во взвинченном состоянии из-за дешевых лекарств от простуды, и ей не терпится меня оборвать.

Поблагодарила за информацию и повесила трубку.

Я сделала междугородный звонок в Коллегию профессиональных медсестер в Сакраменто.

Клерк, который снял трубку, был услужлив — доллары из моих налогов работали.

Лицензия Соланы Рохас не была просрочена, и она никогда не являлась объектом санкций или жалоб. Факт, что у нее была лицензия, означал, что она успешно закончила курс где-либо, но мне все равно надо было съездить в городской колледж, чтобы подтвердить.

Я не могла придумать, почему бы ей понадобилось фальсифицировать детали своего сертификата, но Мелани оплатила мое время, и мне не хотелось халтурить.

Я зашла в здание суда и просмотрела публичные записи. Проверка криминального каталога, гражданского каталога, каталога мелких нарушений и общественного каталога (который включает гражданские, семейные и криминальные дела) показала, что никаких дел не заводилось, ни ею, ни против нее. Записи о банкротствах тоже ничего не показали.

К тому времени, когда я подъезжала к городскому колледжу, я была достаточно уверена в том, что эта женщина лишь та, которой представляет себя.

Я остановилась у будки информации.

— Скажите пожалуйста, где мне найти архив?

— Архив — в главном здании, вон там, — сказала женщина, указывая на здание впереди.

— Как насчет парковки?

— Днем она открыта. Паркуйтесь, где хотите.

— Спасибо.

Я припарковалась в первом попавшемся месте и вышла из машины. Отсюда открывался вид на Тихий океан через деревья, но вода была серой, а горизонт закрыт туманом. Продолжающаяся облачность делала день холоднее, чем он был. Я повесила сумку на плечо и скрестила руки для тепла.

Архитектурный стиль большинства зданий в кампусе был простым, прочная смесь кремовых оштукатуренных стен, стальных перил и красных черепичных крыш. Эвкалиптовые деревья отбрасывали пятнистые тени на траву, и легкий ветер шевелил листья пальм, возвышавшихся над дорогой.

Изначально там было шесть или восемь временных помещений, пока строилось все остальное.

Было странно вспоминать, что когда-то я тоже здесь училась. После трех семестров я поняла, что не создана для академических занятий, даже на самом скромном уровне. Нужно было знать себя лучше. Школа была для меня мучением. В старших классах я была беспокойной, легко отвлекалась и больше любила курить травку, чем учиться. Не знаю, что я собиралась делать со своей жизнью, но искренне надеялась, что для этого не придется ходить в школу. Это исключало медицину, стоматологию и юриспруденцию, вместе с кучей других профессий, которые мне не нравились самого начала.

Я поняла, что без диплома большинство корпораций не сделают меня своим президентом.

Вот черт. Однако, если я правильно прочитала Конституцию, мой недостаток образования не лишает меня права стать Президентом Соединенных Штатов, для чего от меня требуется только быть гражданином, рожденным в стране, и быть не моложе тридцати пяти лет. Это здорово, или нет?

В восемнадцать и девятнадцать я сменила много простых работ. Когда мне исполнилось двадцать, по причинам, которых сейчас не помню, я подала заявление в департамент полиции Санта-Терезы. К этому времени я вела себя примерно, потому что мне так же надоела марихуана, как и черная работа.

Я имею в виду, сколько раз можно складывать те же самые свитера в спортивном отделе в Робинсоне? Оплата была жалкой, даже для такой как я. Я обнаружила, что если вам интересна низкая зарплата, в книжном магазине платят меньше, чем в магазине одежды, только расписание хуже. То же самое для официантки, что (как выяснилось) требует больше способностей и искусства, чем я могу предложить.

Мне нужен был вызов, и я хотела увидеть, как далеко меня может продвинуть мой природный ум.

Каким-то чудом, я выдержала процесс отбора в департаменте, прошла письменный экзамен, экзамен на физическую подготовку, проверку на употребление запрещенных субстанций и кучу других собеседований и проверок. Кто-то, наверное, уснул за рулем.

Я провела двадцать шесть недель в Полицейской Академии, что было круче всего, что я когда-либо делала. После окончания я прослужила два года и поняла, что не подхожу для работы в бюрократическом учреждении.

Мой последующий переход в ученицы в фирме частных детективов оказался правильной комбинацией свободы, гибкости и отваги.

Закончив это минутное путешествие по волнам моей памяти, я вошла в здание администрации. Широкий коридор был светлым, но свет, льющийся в окна, казался холодным. Там и сям были развешены украшения к Рождеству, и отсутствие студентов говорило о том, что они уже разъехались на каникулы. Не могу припомнить места, которое бы ощущалось таким приветливым, но это несомненно было отражением моего настроения в тот период.

Я зашла в архив и спросила женщину за столом о миссис Хендерсон.

— Миссис Хендерсон уже ушла домой. Может быть, я смогу вам помочь?

— Конечно, я надеюсь.

Я почувствовала вдохновение лжи, слетающей с моих губ.

— Я разговаривала с ней час назад, и она обещала вытащить кое-какую информацию из студенческих файлов. Я пришла ее забрать.

Я достала заявление Соланы и ткнула пальцем в ее подпись.

Женщина слегка нахмурилась.

— Даже не знаю, что вам сказать. Это непохоже на Бетти. Она ничего мне не говорила.

— Не говорила? Как жаль. Она так плохо себя чувствовала, что, наверное, забыла.

Не могли бы вы проверить записи для меня, раз я уже здесь?

— Наверное, смогу, хотя это займет время. Я не настолько знакома с файлами, как она.

— Ничего. Не спешите. Я буду очень признательна.

Через семь минут у меня была нужная информация. К сожалению, я не смогла выудить ничего больше. Я подумала, что, если Солана была троечницей, ее будущий наниматель должен об этом знать.

Как говорила моя подруга: «Когда летишь в самолете, лучше надеяться, что собака, которая ищет бомбы, не была последней в своем классе.»

Я вернулась в машину и достала свой путеводитель, включающий округа Санта-Тереза и Сан Луис Обиспо. У меня был адрес дома престарелых, где работала Солана, до которого, как выяснилось, можно было дойти пешком от моего офиса.

«Дом восходящего солнца» был комбинацией больницы для выздоравливающих и дома престарелых, рассчитанной на пятьдесят два обитателя, некоторые временные, некоторые — постоянные. Здание было одноэтажным, с несколькими пристройками, вертикальными и горизонтальными крыльями, такой же причудливой и случайной формы, как кроссворд.

Внутренняя отделка была сделана со вкусом, в зеленых и серых тонах, которые были успокаивающими, без того, чтобы быть извиняющимися.

Елка тоже была искусственной, но достаточно густой, с маленькими лампочками и серебристыми украшениями. Восемь красиво упакованных коробок с подарками были разложены на белом покрывале внизу.

Я знала, что они пусты, но само их присутствие намекало на чудесные сюрпризы в будущем.

Большой древний письменный стол занимал уважаемое место в середине восточного ковра.

Дежурной было за шестьдесят, красивая, приятная и готовая помочь. Наверное, она подумала, что у меня есть пожилые родители, нуждающиеся в приюте.

Когда я сказала, что хочу поговорить с начальником персонала, она провела меня через лабиринт коридоров к офису помощника администратора. Через плечо, она пояснила:

— У нас нет собственно отдела персонала, но миссис Экстром может вам помочь.

— Спасибо.

Элоис Экстром оказалась примерно моего возраста, очень высокая и худая, в очках и с копной ярко- рыжих волос. На ней была ярко-зеленая «двойка», шерстяная юбка в клетку и туфли на низком каблуке. Я застала ее в процессе реорганизации рабочего места. Ящики стола были опустошены и содержимое красовалось на столе и стульях. Набор проволочных корзинок и разделителей для ящиков лежал в коробке рядом. На столике позади стояли пять фотографий кудрявого терьера в разных стадиях взросления.

Мы обменялись рукопожатием через стол, но только после того, как она протерла руки влажной салфеткой.

— Извините, что у меня такой беспорядок. Я здесь уже месяц, и поклялась, что приведу все в порядок до праздников. Садитесь, если найдете куда.

У меня был выбор между двумя стульями, оба завалены папками и старыми журналами.

— Все это, наверное, пойдет в помойку. Можете положить на пол.

Я сложила журналы на пол и уселась. Миссис Экстром, казалось, была рада возможности сесть самой.

— Чем я могу вам помочь?

Я выложила заявление Соланы Рохас на единственное пустое место на столе.

— Я надеюсь подтвердить информацию о вашей бывшей служащей. Ее наняли ухаживать за пожилым джентльменом, чья племянница живет в Нью-Йорке. Наверное, это можно назвать «должной добросовестностью», необходимой проверкой.

— Конечно.

Элоис подошла к серому металлическому шкафу и открыла ящик. Она достала папку с персональным делом Соланы Рохас, полистала страницы и вернулась за свой стол.

— Здесь не очень много. Она начала работать у нас в марте 1985. У нее прекрасные характеристики. В мае этого года она была работником месяца. Никаких жалоб или взысканий. Это все, что я могу найти.

— Почему она уволилась?

Элоис заглянула в папку.

— Вроде бы, она решила продолжать учебу. Наверное, ничего не получилось, если она уже устраивается на работу сиделки.

— Здесь есть кто-нибудь, кто знал ее? Я надеялась на кого-то, кто работал с ней рядом каждый день. У мужчины, за которым она должна ухаживать, трудный характер, и племяннице нужен кто-то с терпением и тактом.

— Понимаю, — сказала она и просмотрела папку Соланы еще раз. — Кажется, она работала в западном крыле, в отделении для послеоперационных пациентов. Может быть, мы сможем найти кого-нибудь, кто ее знает.

— Это было бы прекрасно.

Я проследовала за ней по коридору, не совсем оптимистично настроенная по поводу своих шансов. Когда проверяешь прошлое человека, выуживание личной информации может быть сложным делом.

Если вы говорите со знакомым субъекта, вам нужно оценить природу их взаимоотношений.

Если эти двое — близкие и доверенные друзья, то там могут найтись драгоценные залежи интимной информации, но ваши шансы добраться до нее туманны. Хорошие друзья лояльны по определению, поэтому, задавая им вопросы о грязных делишках приятеля, вы редко чего-нибудь добьетесь.

С другой стороны, если вы имеете дело с коллегой или знакомым, у вас больше шансов услышать правду. Кто, после всего, откажется от возможности облить грязью другого?

Можно проэксплуатировать человеческое соперничество, чтобы получить потрясающую информацию.

Взаимная неприязнь, включая открытые конфликты, зависть, мелкие обиды, неравенство в оплате или социальном статусе, могут предоставить неожиданное богатство.

Для максимального успеха в разнюхивании вам нужно время и уединение, чтобы человек, с которым вы говорите, чувствовал свободу болтать от всего сердца.

Сомнительно, чтобы в послеоперационном отделении царила подобная атмосфера.

Но здесь мне немножко повезло.

Лана Шерман, медсестра, которая работала вместе с Соланой почти год, как раз уходила, чтобы выпить кофе, и пригласила меня присоединиться.

13

Пока мы шли по коридору к комнате отдыха для персонала, я задала Лане несколько вопросов, стараясь понять, что она за человек. Она рассказала, что родилась и выросла в Санта-Терезе, что проработала в «Доме восходящего солнца» три года, и здесь ей вполне нравится. Я бы не охарактеризовала это заявление прилагательным «восторженный».

Ее темные волосы были жидкими, с рядами свисающих кудряшек, которые выглядели уныло. Мне уже хотелось, чтобы она уволила своего «стилиста» и нашла кого-нибудь нового. У нее были темные глаза, а белки покрыты красными прожилками, как будто она безуспешно пыталась вставить контактные линзы.

Комната отдыха была маленькой, но симпатичной. Там был стол с придвинутыми стульями, современный диван и два кресла у кофейного столика. На стойке стояли микроволновка, тостер и кофеварка. Холодильник был украшен суровыми предупреждениями о святости чужих продуктов.

Я уселась за столом, пока Лана налила кофе в кружку и добавила два пакетика сливок и один — сахара.

— Хотите кофе?

— Нет, спасибо.

Она взяла поднос и отнесла к автомату, куда опустила несколько монет. Нажала на кнопку, и я увидела, как выбранное ею упало в поддон внизу. Лана принесла поднос к столу и выгрузила кружку, ложку и пакет маленьких пончиков в шоколадной глазури.

Я подождала, пока она сядет, чтобы продолжать.

— Как давно вы знаете Солану?

Она разломила первый пончик пополам и отправила половинку в рот.

— А в чем дело?

Вопрос прозвучал немного резко, но в интересах дела я решила ответить.

— Мой сосед упал и вывихнул плечо. Ему восемьдесят девять, и он нуждается в уходе, пока не выздоровеет.

— И что она с этого имеет?

Пончик выглядел плотным и сухим, а темный шоколад блестел, как воск. Я бы вырубила ее за десять секунд и съела такой сама. Я поняла, что все овощи и фрукты, съеденные мной за последние дни, только сделали меня агрессивной. Плохо для моей работы.

На мгновение я утратила нить разговора.

— Что?

— Сколько платят?

— Я не знаю. Меня попросили поговорить с людьми, которые с ней работали. Меня интересуют отзывы о ее характере.

— В том районе.

— Я не собираюсь говорить с ее соседями, разве что, больше нигде ничего не узнаю.

— Я говорю об оплате. Примерно. Сколько долларов в час?

— Никто об этом не говорил. А вы что, думаете о смене работы?

— Может быть.

Второй пончик исчез, хотя я едва заметила, сбитая с толку поворотом дела.

— Если у Соланы ничего не получится, буду рада подкинуть ваше имя.

— Я подумаю над этим. Напомните перед уходом, и я дам вам свое резюме. У меня есть копия в сумке.

— Хорошо. Я передам его, — сказала я и сменила тему. — Вы с Соланой дружили?

— Я бы не сказала, что мы были подругами, но мы работали вместе почти год и неплохо ладили.

— Какой она была?

Лана пожала плечами.

— Более-менее.

— Более-менее?

— Ну, думаю, она достаточно хорошая. Если вам нравится такой тип.

— А. И что это за тип?

— Суетливая. Если кто-то на две минуты опоздает, делала из этого большое дело.

— Так что она была пунктуальной.

— Ну да, если это так назвать.

— Как насчет черт характера?

— Каких?

— Была ли она терпеливой, сочувственной? Честной? Доброй? Я ищу качества такого рода.

У вас было много возможностей хорошо ее узнать.

Лана помешала кофе, потом облизала ложку, перед тем, как положить ее на поднос. Она положила следующий пончик в рот целиком и жевала, обдумывая ответ.

— Хотите мое честное мнение?

— Очень хочу.

— Не поймите меня неправильно. Я ничего не имею против этой женщины, но у нее нет чувства юмора, и с ней не о чем поговорить. Вы ей что-нибудь скажете, а она может ответить, а может и нет, как захочет. Она все время сидела, сунув нос в медицинские карты, или проверяла пациентов. Это даже не было ее обязанностью. Она сама этим занималась.

— Вау. Я понятия не имела. В документах она выглядела хорошо.

— Там редко бывает вся история.

— И именно поэтому я здесь, чтобы заполнить пробелы. Вы видели ее вне работы?

— Едва ли. Мы, все остальные, ходили куда-нибудь в пятницу вечером, чтобы расслабиться.

Солана шла прямиком домой. Мы потом и звать ее перестали, все равно откажется.

— Она не пила?

— Не-а. Вы шутите? Она была слишком правильная. К тому же, она всегда следила за своим весом. А в перерывах читала книги. Что угодно, чтобы заставить остальных выглядеть плохо. Это помогло?

— Очень.

— Думаете, ее возьмут?

— Это не зависит от меня, но, конечно, я поделюсь тем, что вы рассказали.

Я ушла в 1.00, с резюме Ланы Шерман в руках. По дороге в офис я прошла мимо магазина с сэндвичами и вспомнила, что не обедала. Под давлением работы я иногда могу пропустить обед, но не тогда, когда я такая голодная. Я заметила, что правильное питание диаметрально противоположно ощущению сытости. Гамбургер с сыром и большая порция жареной картошки оставят вас почти в коматозном состоянии. Внезапная атака углеводов и жиров вызовет сонливость, что означает перерыв в десять или пятнадцать минут до того, как вы начнете думать о следующей еде.

Я сделала поворот кругом и завернула в магазин. Что я заказала, не ваше дело, но это было действительно хорошо. Я поела за рабочим столом, просматривая дело Фредриксонов.

В 2.00, с блокнотом в руке, я прибыла на встречу с Глэдис Фредриксон. Они с мужем жили в скромном доме недалеко от пляжа, на улице, занятой домами гораздо большего размера.

Учитывая раздутые цены на местном рынке недвижимости, для покупателей имеет смысл хватать любой продающийся дом и перестраивать его по своему вкусу, или снести всю постройку и начать с нуля.

Одноэтажный каркасный дом Фредриксонов подходил к последней категории и нуждался не в ремонте, а скорее, в бульдозере и последующем сжигании.

В нем было что-то жалкое и запущенное, что говорило о многолетнем отсутствии ухода.

Я заметила оторвавшийся кусок водосточного желоба. Под дырой лежала куча гниющих листьев. Я подозревала, что ковровое покрытие будет пахнуть сыростью, а раствор между кафельными плитками в душе будет черным от плесени.

К деревянным ступенькам крыльца был добавлен деревянный пандус, который шел от подъездной дорожки к крыльцу и позволял пользоваться инвалидным креслом. Сам пандус был испещрен темно-зелеными морскими водорослями и во время дождя несомненно становился скользким, как стекло.

Я стояла на крыльце и смотрела на побеги плюща, перемешанные с желтыми цветками кислицы. Внутри лаяла собака, с интенсивностью, которой, наверное, заработала себе хороший шлепок. Через двор, за сетчатой оградой, я заметила старушку- соседку, которая устанавливала у себя на газоне то, что, видимо, было ежегодным рождественским украшением. Оно состояло из семи пустотелых пластиковых помощников Санты, которые освещались изнутри. Кроме того, девять пластиковых северных оленей, у одного из которых был большой красный нос. Старушка остановилась, чтобы посмотреть на меня, и мое приветствие было вознаграждено милой печальной улыбкой. Когда-то там были малыши — дети или внуки, чью память она отмечала упорной демонстрацией надежды.

Я уже дважды постучала и собиралась стучать третий раз, когда Глэдис открыла дверь, тяжело опираясь на ходунки, с шеей, заключенной в высокий пенопластовый воротник.

Она была высокая и полная, пуговицы на клетчатой блузке расходились на ее обширной груди. Эластичный пояс на брюках не выдерживал, и она использовала две английские булавки, чтобы прикрепить брюки к блузке и спасти их от падения. На ней была пара дешевых спортивных туфель, хотя она явно не собиралась в ближайшее время занимаится спортом. На левой туфле был вырезан полумесяц кожи, чтобы предоставить облегчение ее мозоли.

— Да?

— Я — Кинси Миллоун, миссис Фредриксон. Мы договаривались о встрече, чтобы поговорить об аварии.

— Вы из страховой компании?

— Не вашей. Я работаю с Калифорния Фиделити. Меня нанял адвокат Лизы Рэй.

— Авария произошла из-за нее.

— Так мне говорили. Я пришла, чтобы проверить информацию, которую она дала.

— О. Ну, наверное, вам лучше зайти, — сказала Глэдис, уже развернув свой ходунок, чтобы вернуться туда, где она сидела.

Закрывая входную дверь, я заметила инвалидное кресло, прислоненное к стене.

Насчет коврового покрытия я ошибалась. Оно было снято, обнаруживая деревянный пол из узких планок. Скобы, которые когда-то удерживали подкладку, до сих пор остались в дереве и я заметила темные следы от гвоздей.

В доме было так жарко натоплено, что в воздухе пахло паленым. Маленькая, ярко окрашенная птичка перелетала, как мошка, от одной занавески к другой, в то время как собака прыгала по дивану, топча стопки журналов, почту и газеты, наваленные по всей длине.

У собаки была маленькая мордочка, блестящие черные глазки и мохнатый шарф шерсти вдоль груди. Глэдис закричала:

— Миллард? Я говорила тебе забрать собаку отсюда! Дикси на диване, и я не отвечаю за то, что она еще сделает.

— Черт побери. Иду. Перестань орать, — откликнулся Миллард откуда-то со стороны узкого коридора. Дикси все еще лаяла, пританцовывая на задних лапах, размахивая в воздухе изящными передними лапками, не спуская глаз с попугайчика, в надежде, что за ее трюк ей разрешат его съесть.

Через минуту появился Миллард в инвалидном кресле. Как и Глэдис, я дала ему лет шестьдесят с небольшим, но он выглядел лучше. Это был плотный мужчина с красноватым лицом, густыми черными усами и вьющимися седыми волосами.

Он резко свистнул собаке, она спрыгнула с дивана, быстро пересекла комнату и вскочила к нему на колени. Он развернулся и исчез в коридоре, ворча себе под нос.

— Давно ваш муж пользуется креслом?

— Восемь лет. Нам пришлось убрать ковровое покрытие, так что он может передвигаться из комнаты в комнату.

— Я надеюсь, что у него найдется время для меня сегодня. Пока я здесь, я могу поговорить и с ним.

— Нет, он сказал, что это его не устраивает. Вам надо прийти в другое время, если хотите с ним поговорить.

Глэдис отодвинула кучу бумаг.

— Очистите себе место, если хотите сесть.

Я осторожно уселась на место, которое она освободила. Поставила сумку на пол и достала свой магнитофон, который пристроила перед собой на кофейном столике. В мое бедро упиралась башня больших конвертов.

Я подождала, пока Глэдис приняла нужную позицию и с ворчаньем опустилась в кресло.

Во время этой небольшой задержки, исключительно для того, чтобы удержать лавину счетов, я смахнула верхние пять или шесть конвертов. Два были с красным ободком и серьезными предупреждениями: СРОЧНО!! ПОСЛЕДНЕЕ УВЕДОМЛЕНИЕ! Одно было по поводу кредитной карточки на бензин, другое — из универмага.

Когда Глэдис устроилась, я попробовала свой голос патронажной медсестры.

— Я буду записывать, с вашего разрешения. Вы согласны?

— Наверное.

Нажав кнопку записи, я назвала свое имя, ее имя, дату и номер дела.

— Только для записи, вы даете эту информацию добровольно, без угроз и принуждения. Это верно?

— Я сказала, что да.

— Спасибо. Я вам признательна. Отвечая на мои вопросы, пожалуйста, излагайте только факты, которые вы знаете. Я прошу вас избегать мнений, осуждений или выводов.

— Ну, у меня есть свое мнение, как и у любого другого.

— Я понимаю это, миссис Фредриксон, но я должна ограничить свой рапорт информацией настолько точной, насколько вы можете ее сделать. Если я задам вопрос, а вы не знаете или не помните, просто так и скажите. Пожалуйста, без догадок и предположений. Вы готовы приступить?

— Я была готова, как только села. Это вы тянете. Я не ожидала всей этой показухи и чепухи.

— Я ценю ваше терпение.

Глэдис кивнула в ответ, но до того, как я сформулировала первый вопрос, она завела свое:

— Ох, дорогая, я — совершенная развалина. Кроме шуток. Я едва передвигаюсь с ходунком.

У меня онемение и колотье в ноге. Как будто я ее отлежала…

Она продолжала описывать ощущения в своей ноге, пока я сидела и старательно записывала.

— Что-нибудь еще?

— Ну, головные боли, конечно, и шея вся заморожена. Смотрите, я едва могу повернуть голову. Поэтому я ношу воротник, для поддержки.

— Еще какая-нибудь боль?

— Милая, боль — это все, что у меня есть.

— Можно узанать, какие медикаменты вы принимаете?

— У меня есть таблетка для всего.

Глэдис дотянулась до конца стола, где стоял ряд бутылочек с лекарствами, вместе со стаканом воды. Она поднимала пузырьки по одному и показывала мне, чтобы я могла записать название.

— Эти две от боли. Это для расслабления мышц, а это — от депрессии…

Я подняла голову с интересом.

— От депрессии?

— У меня хроническая депрессия. Не припомню, чтобы я когда-нибудь чувствовала себя так плохо. Доктор Голдфарб, ортопед, направил меня к этому психиатру, который выписал мне новые таблетки. Я думаю, другие уже не помогают, если их долго принимать.

Я записала название лекарства «Элавил», которое она выставила для моей инспекции.

— А раньше что вы принимали?

— Литий.

— У вас появились еще какие-нибудь проблемы после аварии?

— Я плохо сплю, и с трудом могу работать короткое время. Он сказал, возможно, я никогда больше не смогу работать. Даже неполный день.

— Я знаю, что вы занимаетесь бухгалтерией для нескольких небольших предприятий.

— Последние сорок два года. Меня эта работа уже стала доставать.

— У вас офис в доме?

Она кивнула в сторону холла.

— Вторая комната отсюда. Дело в том, что я не могу долго сидеть, у меня начинает болеть бедро. Вы бы видели, какой у меня был огромный синяк. Фиолетовый, как баклажан. У меня до сих пор остался желтый след, большой, как луна. А какая боль! У меня были стянуты ребра, и еще, как я говорила, у меня проблема с шеей. И сотрясение мозга. Я зову это «контузия с конфузией», — сказала она и разразилась лающим смехом.

Я вежливо улыбнулась.

— Какую машину вы водите?

— «Форд»-вэн семьдесят шестого года. Темно-зеленый, на случай, если собираетесь спросить.

— Спасибо, — сказала я и сделала пометку. — Давайте вернемся к аварии. Можете рассказать мне, что произошло?

— Буду рада, хотя это была ужасная, ужасная вещь для меня, как вы можете вообразить.

Она сузила глаза и постучала пальцами по губам, глядя вдаль, как будто собираясь декламировать поэму. Уже со второй фразы было ясно, что она рассказывала историю так часто, что детали не менялись.

— Мы с Миллардом ехали по Палисад Драйв мимо городского колледжа. Это был четверг перед Днем памяти. Сколько это, шесть или восемь месяцев назад?

— Около того. Какое время суток было?

— Середина дня.

— Как насчет погодных условий?

Глэдис слегка нахмурилась, вынужденная думать над ответом, вместо своего обычного механического изложения.

— Хорошие, насколько я помню. Прошлой весной были дожди, но наступила сухая погода и газеты писали, что выходные будут хорошими.

— А в каком направлении вы ехали?

— В сторону центра. Он не мог ехать больше восьми или десяти километров в час. Может, немного больше, но гораздо меньше ограничения. Я в этом уверена.

— И это сорок километров в час?

— Что-то вроде, на этих улицах.

— Вы можете вспомнить, на каком расстоянии была машина мисс Рэй, когда вы ее заметили?

— Я помню, что она была справа от меня, у выезда с парковки городского колледжа. Миллард проезжал мимо, когда она вылетела прямо передо мной. Бум! Он ударил по тормозам, но недостаточно быстро. Я никогда в жизни не была так удивлена, и это правда!

— Был у нее включен левый поворотник?

— Не думаю. Я уверена, что не был.

— Как насчет вашего поворотника?

— Нет, мэм. Он не собирался поворачивать. Мы собирались ехать дальше, до Кэсл.

— Я думаю, что поднимался вопрос насчет вашего ремня безопасности?

Глэдис выразительно помотала головой.

— Я никогда не езжу в машине, не пристегнувшись. Он мог расстегнуться от столкновения, но я его пристегивала, совершенно точно.

На минуту я перечитала свои заметки, размышляя, возможно ли как-нибудь сбить ее с толку.

— Куда вы ехали?

Это поставило ее в тупик. Она заморгала и переспросила:

— Куда?

— Мне интересно, куда вы ехали, когда произошла авария. Я заполняю пробелы.

Я приподняла свой блокнот, как будто бы это все объясняло.

— Я забыла.

— Вы не помните, куда направлялись?

— Я только что это сказала. Вы говорили мне скзать, если я чего-то не помню, и я не помню.

— Хорошо. Это правильно.

Я посмотрела на блокнот и сделала отметку.

— Если это поможет освежить вашу память, не могли вы ехать в сторону шоссе? С Кэсл вы могли заехать на шоссе в северном или южном направлении.

Глэдис помотала головой.

— После аварии моя память стала хуже.

— Вы ехали за покупками? За продуктами? Может, что-нибудь для обеда?

— Наверное, за покупками. Знаете, у меня может быть амнезия. Доктор говорит, это нередко случается при таких авариях. Я едва могу концентрироваться. Поэтому я и не могу работать.

Я не могу сидеть и не могу думать. Для моей работы это все. Кроме сложения, вычитания, и заклеивания конвертов.

Я заглянула в свои записи.

— Вы упоминали сотрясение мозга.

— О, я здорово ударилась головой.

— Обо что?

— Наверное, о ветровое стекло. У меня до сих пор шишка, — сказала она, дотронувшись до головы.

Я приложила руку к левой части своей головы, как и она.

— Вот здесь, слева, или сзади?

— И там и там. У меня были синяки и шишки повсюду. Вот, потрогайте.

Я протянула руку. Глэдис взяла мою руку и приложила ее к твердой шишке, размером с кулак.

— О, боже.

— Вы лучше запишите, — сказала она, показывая на блокнот.

— Обязательно, — ответила я, царапая ручкой бумагу. — Что случилось потом?

— Милларда трясло, как вы можете себе представить. Скоро он понял, что не пострадал, но видел, что я потеряла сознание. Как только я пришла в себя, он помог мне выбраться из машины. Это было нелегко для него, потому что ему нужно было переместиться в кресло и спуститься в нем на тротуар. Я с трудом могу сказать, где я была. У меня кружилась голова, я была растеряна и дрожала, как осиновый лист.

— Вы, должно быть, расстроились.

— Почему бы и нет, если она вылетела прямо на нас?

— Конечно. Теперь давайте посмотрим.

Я замолчала, чтобы проверить свои записи.

— Кроме вас, вашего мужа и мисс Рэй там был кто-нибудь еще?

— О, да. Кто-то позвонил в полицию и они приехали довольно быстро, вместе со скорой.

— Я имею в виду, до их приезда. Кто-нибудь остановился, чтобы помочь?

Она помотала головой.

— Нет. Не думаю. Нет, насколько я помню.

— Я слышала, что джентльмен оказывал помощь до приезда полиции.

Глэдис уставилась на меня, моргая.

— Ну, да, когда вы напомнили. Я забыла об этом. Пока Миллард осматривал машину, этот человек помог мне добраться до тротуара. Он усадил меня и положил руку мне на плечи, беспокоясь, что у меня будет шок. Это совсем вылетело у меня из головы.

— Он подъехал на машине?

— Мне кажется, он пришел с улицы.

— Вы можете его описать?

Казалось, она колеблется.

— Почему вы хотите знать?

— Мисс Рэй надеялась найти его и послать открытку с благодарностью.

— Ну…

Она замолчала на целые пятнадцать секунд. Я видела, как она прокручивает в голове возможности. Глэдис была достаточно хитра, чтобы понять, что любой, появившийся так быстро, мог оказаться свидетелем аварии.

— Миссис Фредриксон?

— Что?

— Ничего об этом человеке не осталось у вас в памяти?

— Я ничего не знаю. Может быть, Миллард запомнил лучше. К тому времени у меня так болело правое бедро, что удивительно, как я могла стоять. Если бы здесь были рентгеновские снимки, я бы вам показала трещины в ребрах. Доктор Голдфарб сказал, что мне повезло, что трещина в бедре не оказалась больше, а то бы я навсегда осталась лежачей.

— Какой он был расы?

— Он белый. Я бы не пошла ни к кому другому.

— Я имею в виду человека, который вам помог.

Она раздраженно помотала головой.

— Я не обращала внимания ни на что, только была рада, что у меня не сломана нога. Вы бы тоже радовались на моем месте.

— Сколько ему примерно было лет?

— Я не могу отвечать на такие вопросы. Я начинаю волноваться и расстраиваться, а доктор Голдфарб говорит, что это нехорошо. Совсем нехорошо, так он сказал.

Я продолжала смотреть на Глэдис, заметив, что она отвела глаза. Я вернулась к своему списку вопросов и выбрала несколько, которые казались нейтральными. В основном, она была вежливой, но я чувствовала, что ее терпение заканчивается.

Я убрала ручку, взяла сумку и встала.

— Ну, думаю, что пока это все. Я благодарна за ваше время. Когда я напечатаю свои записи, то зайду и попрошу вас перечитать для точности. Вы сможете внести исправления, если нужно, и когда вы убедитесь, что все записано правильно, то поставите свою подпись, и я не буду вас больше беспокоить.

Когда я выключила магнитофон, Глэдис сказала:

— Я рада помочь. Все, чего мы хотим, это справедливости, потому что вина полностью на ней.

— Мисс Рэй тоже хочет справедливости.

От дома Фредриксонов я выехала на Палисад Драйв и повернула направо, по тому же маршруту, по которому они ехали в день аварии. Проехала мимо городского колледжа, поглядывая на выезд с парковки. Я проехала дальше по дороге, когда она повернула вниз с холма. На пересечении с Кэсл повернула налево, доехала до Капилло и свернула направо.

Машин было немного, и у меня заняло меньше пяти минут, чтобы доехать до офиса.

Небо было облачным, и я слышала о возможных грозах, чему не слишком верила.

По непонятным причинам, в Санта-Терезе есть сезон дождей, но грозы очень редки.

Молния была явлением, которое я видела, в основном, на черно-белых фотографиях, показывающих белые нити на черном небе, как трещины на стекле.

Вернувшись в офис, я напечатала свои записи. Положила резюме Ланы Шерман в папку вместе с заявлением Соланы Рохас. Я могла его выкинуть, но почему бы не оставить, раз уж попало мне в руки?

В среду утром, когда позвонила Мелани, я дала ей концентрированную версию своих находок, в конце чего она сказала:

— Так что, с ней все в порядке.

— Похоже на то. Конечно, я не переворачивала каждый камень в саду.

— Не переживайте. Нет причины сходить с ума.

— Ну, тогда все. Кажется, все работает, как запланировано. Я попрошу Генри следить за ситуацией, и если что-нибудь случится, я дам вам знать.

— Спасибо. Я вам признательна за помощь.

Я повесила трубку, удовлетворенная проделанной работой. Чего я не могла знать, что только что невольно набросила петлю на шею Гаса Вронского.

14

Рождество и Новый год пролетели, едва оставив морщинку на ткани повседневной жизни.

Шарлотта была в Фениксе, отмечая праздники с детьми и внуками. Мы с Генри провели вместе рождественское утро и обменялись подарками. Генри подарил мне шагомер и наушники “Сони», чтобы я могла слушать радио во время утренней пробежки.

Для него я нашла старинный таймер, в виде яйца, высотой пятнадцать сантиметров, оригинальное устройство из стекла и олова, с розовым песком внутри.

Чтобы его включить, нужно поставить рычажок таймера в верхнее положение. Когда песок просыпется сверху вниз, верхняя часть переворачивается, и звонит крошечный колокольчик.

Еще я подарила Генри «Новую полную книгу о хлебе» Бернарда Клэйтона.

К двум часам Вилльям и Рози присоединились к нам для рождественского обеда, после которого я вернулась домой и хорошенько выспалась.

В Новый год я была дома и читала книгу, счастливая, что никуда не поехала, рискуя жизнью и конечностями на дороге, полной пьяных.

Должна признаться, что в Новый год я нарушила свое решение по поводу вредной еды и наслаждалась оргией гамбургеров с сыром (два) и большим количеством жареной картошки, политой кетчупом. Я сохраняла шагомер присоединенным к своему телу, пока ела, и обещала пройти в этот день десять тысяч шагов, что, я надеялась, зачтется в мою пользу.

Я начала первую неделю 1988 года с пятикилометровой пробежки в шесть утра, слушая радио. Потом я приняла душ и позавтракала.

В офисе я достала свою верную пишущую машинку «Смит-Корона» и сочинила объявление в газету «Санта-Тереза Диспэтч», обозначив свой интерес к свидетелю столкновения двух машин, случившегося в четверг, 28 мая 1987, примерно в 15.15. Я включила несколько деталей, которые мне были известны, например, возраст мужчины: от пятидесяти до шестидесяти, что было только догадкой. Рост и вес я описала как средние, упомянула белые волосы и его коричневую кожаную куртку и черные кожаные ботинки на шнурках.

Я не дала свое имя, но напечатала номер телефона и просьбу помочь.

Покончив с этим, я позвонила Фредриксонам, надеясь договориться о встрече с Миллардом, чтобы обсудить аварию. Телефон звонил бесконечно, и я собралась уже положить трубку, когда он ответил.

— Мистер Фредриксон! Я рада, что вас застала. Это Кинси Миллоун. Я заходила к вам и разговаривала с вашей женой пару недель назад, и она сказала, что я должна позвонить, чтобы договориться о встрече с вами.

— Я не хочу этим заниматься. Вы уже поговорили с Глэдис.

— Поговорила, и она мне очень помогла. Но есть только пара вопросов, которые я бы хотела обсудить с вами.

— Каких?

— У меня сейчас нет моих записей, но я могу принести их, когда приду. Среда на этой неделе вас устроит?

— Я занят…

— Ну, тогда в следующий понедельник, через неделю. Я могу прийти к двум.

— У меня планы на понедельник.

— Тогда назовите день, когда вам удобно.

— Лучше в пятницу.

— Хорошо. Пятница на следующей неделе, это будет пятнадцатое. Я отмечу в своем календаре. Увидимся в два. Большое спасибо.

Я отметила дату, радуясь, что мне не придется беспокоиться об этом еще десять дней.

В 9.30 я позвонила в «Диспэтч» по поводу объявления, и мне сказали, что оно появится в среду и будет повторяться в течение недели.

Сразу после столкновения Мэри Беллфлауэр помещала подобное объявление с отрицательным результатом, но я решила, что стоит попробовать еще раз.

После этого я дошла до копировального заведения возле здания суда и напечатала сотню листовок с описанием мужчины и выражением надежды, что у него есть информация о столкновении двух машин такого-то числа. Я прикрепила визитную карточку к каждой листовке, подумав, что заодно смогу бесплатно привлечь клиентов. Кроме того, это придавало всей затее более серьезный вид.

Я провела большую часть дня, обходя дома на Палисад, напротив въезда на территорию городского колледжа. Оставила машину на боковой улице возле двухэтажного многоквартирного дома и отправилась пешком. Я постучалась, наверное, в пятьдесят дверей.

Когда мне удавалось застать кого-то дома, я объясняла ситуацию и необходимость найти свидетеля аварии. Я старалась не упоминать, что он может свидетельствовать в суде в пользу обвиняемого. Даже самые порядочные граждане иногда с неохотой появляются в суде.

Учитывая превратности судебной системы, свидетель может просидеть часами на свозняке в коридоре, только для того, чтобы его отправили домой, когда противники договорятся между собой до суда.

За два часа я не узнала абсолютно ничего. Большинство жителей ничего не знали об аварии, и никто не видел мужчину, соответствующего моему описанию. Если никто не отвечал на стук, я оставляла на двери листовку. Еще я прикрепляла листовки к каждому телеграфному столбу. Я подумывала засунуть листовки под дворники стоявших на улице машин, но я сама обычно выбрасываю такие бумажки. Я прикрепила листовку к деревянной скамейке на автобусной остановке. Возможно, это было незаконно, использовать собственность города в таких целях, но я решила, что если это кому-то не понравится, он может выследить меня и убить.

В 2.10, обойдя всю территорию, я вернулась в машину и проехала через перекресток на стоянку колледжа. Надела куртку, которая лежала на заднем сиденье, заперла «мустанг» и прошла к месту, где связующая дорога упиралась в Палисад Драйв. Движение на восток и на запад разделялось столбиками с цепями. Направо дорога слегка изгибалась и уходила вниз по холму. Специальной полосы для поворота на стоянку не было ни с какой стороны, но я смотрела глазами Лизы Рэй и видела, что приближающийся транспорт был виден примерно за пятьсот метров, факт, на который я не обратила внимания в предыдущий визит.

Я уселась на низкую каменную стенку и наблюдала за машинами. Небольшое количество пешеходов перемещалось в кампус и из кампуса. Большая часть из них были студентами или работающими мамами, которые пришли забрать детей из детского сада при колледже.

По возможности я пыталась вовлечь этих прохожих в разговор о своих поисках мужчины с белыми волосами. Мамаши были вежливы, но озабочены, едва отвечая на мои вопросы перед тем, как убежать, переживая, что с них возьмут деньги за лишнее время. Пока день тянулся, появился устойчивый поток мам со своими детенышами на буксире.

Из первых четырех студентов, к которым я обратилась, двое были новыми в колледже, а двое уезжали из города на День памяти. Пятая даже не была студенткой, а просто женщиной, которая искала свою собаку. Никто не смог сообщить ничего полезного, но я узнала много нового об интеллигентности и выдающихся способностях стандартного пуделя.

Ко мне подошел поговорить охранник кампуса, возможно, заподозривший, что я была бездомной, высматривающей, что плохо лежит, или торгующей наркотиками.

Пока он задавал мне вопросы, я в ответ задавала вопросы ему. Он смутно припоминал мужчину с белыми волосами, но не мог вспомнить, когда видел его последний раз.

По крайней мере, его ответ, хоть и туманный, давал мне каплю надежды. Я вручила ему листовку и попросила позвонить, если он увидит мужчину снова.

Я занималась этим до 5.15, на два часа позже того времени, когда произошло столкновение.

В мае должно быть светло до восьми часов. Сейчас солнце село в пять. В глубине души я надеялась, что у мужчины было регулярное занятие, которое приводило его в этот район каждый день в одно и то же время. Я планировала снова приехать в субботу и во второй раз обойти дома. На выходные у меня будет больше шансов застать людей дома.

Если не будет ответа на мое объявление в газете, я вернусь в четверг на следующей неделе.

На сегодня я закончила и отправилась домой, чувствуя себя усталой и расстроенной.

По моему опыту растрачивание времени зря снижает жизненный тонус.

Я свернула на свою улицу и, как обычно, быстро огляделась в поисках парковочного места поближе к дому. Я была удивлена, увидев ярко-красный контейнер для мусора, стоявший на тротуаре. Он был около четырех метров в длину и двух с половиной в ширину и мог служить домом для семьи в пять человек. Мне пришлось припарковаться на углу и вернуться к дому пешком. По дороге я заглянула через борт и увидела, что контейнер пуст. Что это значило?

Я вытащила почту из ящика, прошла через калитку и вокруг моего дома, который когда-то был гаражом на одну машину. Семь лет назад Генри перенес свою подъездную дорожку и построил новый гараж на две машины. Оригинальный гараж он стал сдавать, и я туда въехала. Через три года печальный инцидент с бомбой сровнял постройку с землей.

Генри воспользовался бесплатным сносом и восстановил квартиру, добавив второй этаж, со спальней и ванной. Последний мусорный контейнер, который я видела на нашей улице, был тот, который Генри заказал для строительного мусора.

Я бросила сумку дома, оставила дверь открытой и прошла через двор к дому Генри. Постучала в кухонную дверь, и он вскоре появился из гостиной, где смотрел вечерние новости. Мы немного поговорили, и я спросила:

— Откуда взялся мусорный контейнер? Это наш?

— Его заказала сиделка Гаса.

— Солана? Довольно решительное действие с ее стороны.

— Я тоже так подумал. Она заходила сегодня утром, чтобы сказать, что его привезут. Она хочет избавиться от хлама.

— Ты шутишь.

— Нет. Она поговорила с Мелани, и та дала добро.

— И Гас согласился?

— Похоже на то. Я сам звонил Мелани, просто убедиться, что все в порядке. Она сказала, что у Гаса был трудный период, и Солана дважды оставалась ночевать, считая, что он не должен оставаться один. Она спала на диване, который не только слишком короткий, но еще пропах табачным дымом. Она попросила у Мелани разрешения принести раскладушку, но ее даже негде было поставить. Его вторая и третья спальни забиты мусором, и она собирается его выкинуть.

— Я удивляюсь, что он согласился.

— У него не было особенного выбора. Ты не можешь ждать, что женщина будет спать на полу.

— Кто будет все это выносить? Там только газет полтонны.

— Она собирается сама, по крайней мере, сколько сможет. Для крупных вещей, наверное, наймет кого-нибудь. Они с Гасом все просмотрели, и он решил, с чем готов расстаться.

Он оставит то, что имеет ценность — картины и несколько старинных вещей.

— Будем надеяться, что она выкинет грязный ковер, раз уж взялась за дело.

— Аминь.

Генри пригласил меня на стаканчик вина, и я бы приняла приглашение, но зазвонил мой телефон.

— Я лучше отвечу.

Я схватила трубку как раз перед тем, как включился автоответчик. Это была Мелани Оберлин.

— Как хорошо. Я рада, что вас застала. Я боялась, что вас нет дома. Я уже собиралась бежать, но хотела задать вам вопрос.

— Конечно.

— Я сегодня звонила дяде Гасу и не думаю, что он понял, кто я такая. Это был очень странный разговор. Он говорил так, как будто был пьян, или растерян, или и то и другое.

— Это на него не похоже. Мы все знаем, что он ворчун, но он всегда точно знает, где он и что происходит.

— Но не в этот раз.

— Может быть, это лекарства. Наверное, его держат на болеутоляющих.

— Через столько времени? Что-то тут не так. Я знаю, что он принимал перкосет, но его отменили сразу, как смогли. Вы разговаривали с ним в последнее время?

— После вашего отъезда не разговаривала, но Генри заходил к нему два или три раза. Если бы были проблемы, я уверена, что он упоминул бы об этом. Вы хотите, чтобы я его проведала?

— Если вы не возражаете. После того, как он повесил трубку, я перезвонила и поговорила с Соланой, спросить, как она оценивает ситуацию. Она думает, что это могут быть ранние признаки деменции.

— Это нехорошо. Я зайду завтра или послезавтра и поговорю с ним.

— Спасибо. И не могли бы вы спрость Генри, не заметил ли он чего-либо?

— Конечно. Я вам позвоню, когда будет о чем рассказать.

Утром во вторник я выбрала час, чтобы доставить трехдневное предупреждение о выселении за задержку арендной платы жильцу многоквартирного дома в Колгейте.

Обычно Ричард Комптон, владелец здания, приносил такие уведомления сам, в надежде подвигнуть жильца заплатить. Комптон владел зданием меньше шести месяцев, и был занят изгнанием злостных неплательщиков.

Люди, которые отказываются платить за аренду, могут быть очень грубыми, и двое уже предложили перебить ему все лампочки. Ричард решил, что будет лучше послать кого-нибудь другого, а именно, меня. Я лично думала, что с его стороны это было трусостью, но он предложил мне двадцать пять баксов, чтобы передать кому-то клочок бумаги, и это казалось адекватной компенсацией за две секунды работы.

Машин было немного, и я проделала пятнадцатиминутный путь под радио, включенное на одной из передач, где слушатели звонят, чтобы попросить совета насчет брачных и социальных проблем. Мне очень понравилась ведущая, и я развлекалась, сравнивая свои реакции с ее.

Я заметила нужный номер дома и остановилась. Сложила уведомление о выселении и положила в карман куртки. Главное правило при вручении любых документов — не появляться, размахивая официальными бумагами. Лучше сначала прощупать почву, прежде чем заявить о своих намерениях. Я взяла сумку с пассажирского сиденья, вышла и захлопнула за собой дверцу.

Оглядела постройки, похожие на киношный вариант тюрьмы. Это были четыре трехэтажных здания, поставленные квадратом, с открытыми углами и переходами между ними. В каждый простой оштукатуренный блок были втиснуты двадцать четыре квартиры.

Вдоль зданий были посажены кустики можжевельника, возможно, в попытке смягчить общее впечатление. К сожалению, большинство из них страдали от заболевания, которое оставляло ветки лысыми, как прошлогодняя рождественская елка, а уцелевшие иголки были ржавого цвета.

Вдоль фасада ближайшего здания я увидела короткий ряд деревянных веранд, на один шаг выше земли, на которых кое-где стояли алюминиевые стулья. Над каждой входной дверью был жалкий навес в форме перевернутой V, но их было недостаточно, чтобы уберечь жильцов от превратностей погоды. Во время дождя можно было стоять там с ключом в руке и совершенно промокнуть, пока дверь в конце концов откроется. Солнечный свет летом бывает немилосердным, превращая комнаты в тостеры. Любой, поднимающийся на третий этаж, будет страдать от сердцебиения и одышки.

Особого двора там не было, но я подозревала, что, если войти во внутреннее пространство, то можно увидеть грили для барбекю на лоджиях второго и третьего этажей, бельевые веревки, и детские игрушки на клочках травы на земле. Мусорные баки неряшливой линией стояли в углу, рядом с пустыми навесами для машин, вместо закрытых гаражей.

Весь комплекс создавал странное впечатление необитаемости, как жилище, брошенное во время стихийного бедствия.

Комптон жаловался на своих жильцов, которые были жалкими ублюдками (его слова, не мои). Согласно ему, в то время, когда он купил комплекс, квартиры были переполнены и правила пользования нарушены. Он сделал небольшой ремонт, слегка подкрасил снаружи и поднял цены. Таким образом он избавился от самых нежелательных постояльцев. Те, которые остались, жаловались быстро, но платили медленно.

Проблемными квартиросъемщиками были Гаффи, муж и жена, Грант и Джеки. В прошлом месяце Комптон написал им неприятное письмо по поводу отсутствия платы, которое Гаффи проигнорировали. Они уже задолжали за два месяца и, возможно, собирались добавить еще один бесплатный месяц, перед тем, как ответить на его угрозы.

Я пересекла дохлый газон, завернула за угол и поднялась по наружной лестнице. Квартира 18 была на втором этаже, средняя из трех.

Я постучала. Через минуту дверь приоткрылась на длину цепочки, и выглянула женщина.

— Да?

— Вы — Джеки?

Пауза.

— Ее нет.

Я видела ее левый глаз, голубой, и светлые волосы, накрученные на бигуди, размером с банку замороженного апельсинового сока. Еще я видела ее левое ухо с рядом маленьких золотых колечек в хряще, имитирующих блокнот на спирали.

Комптон упомянул пирсинг, описывая ее, так что я была вполне уверена, что это и была Джеки, беззастенчиво врущая.

— Вы знаете, когда она вернется?

— А почему вы спрашиваете?

Теперь уже я колебалась, пытаясь определить свой подход.

— Хозяин квартиры просил меня зайти.

— Зачем?

— Я не уполномочена обсуждать это с другими. Вы ее родственница?

Пауза.

— Я ее сестра. Из Миннеаполиса.

Лучшее во вранье — это детали. Я и сама первоклассная лгунья.

— И вас зовут..?

— Пэтти.

— Не возражаете, если я запишу?

— Это свободная страна. Делайте, что хотите.

Я достала из сумки ручку и маленький блокнот. Написала «Пэтти» на первой странице.

— Фамилия?

— Я не обязана говорить.

— Вы знаете, что Джеки и ее муж не платили за аренду последние два месяца?

— Какое мне дело? Я в гостях. Это не имеет ко мне никакого отношения.

— Ну, тогда, может быть, вы передадите записку от человека, которому принадлежит дом.

Я вручила ей предупреждение о выселении, которое она взяла, прежде чем понять, что это такое.

— Это значит, через три дня заплатить, или выезжать. Они могут выплатить все, или освободить помещение. Передайте им, пусть выберут что-нибудь одно.

— Вы не можете это сделать.

— Это не я. Это он, и он их предупреждал. Вы можете напомнить об этом своей «сестре», когда она вернется домой.

— А почему он не должен выполнять свою часть договора?

— Какую?

— Почему они должны сразу платить, а этот сукин сын не торопится делать ремонт, если вообще его сделает. У нее окна не открываются, стоки забиты. Она даже не может пользоваться кухонной раковиной. Она должна мыть посуду в ванной. Посмотрите вокруг.

Это просто помойка, а вы знаете, какая аренда? Шестьсот баксов в месяц. Стоило сто двадцать долларов починить проводку, а то весь дом бы уже сгорел. Вот почему они и не платили, потому что он не вернул им деньги, которые они потратили.

— Могу посочувствовать, но не могу вам дать юридический совет, даже если бы он у меня был. Мистер Комптон действует в рамках своих прав, и вы тоже должны это делать.

— Права, блин. Какие права? Я живу здесь и терплю все его дерьмо, или я должна съехать.

Что это за соглашение?

— Соглашение, которое вы подписали, когда вселились. Хотите быть услышанной, вступайте в ассоциацию квартиросъемщиков.

— Сука.

Она захлопнула дверь перед моим носом, по крайней мере, насколько могла при задействованной цепочке.

Я вернулась в машину и поехала к нотариусу, чтобы расставить все точки над i и все черточки на t.

15

Когда я вернулась в офис после обеда, на автоответчике мигал огонек. Я нажала на кнопку прослушивания. Женщина сказала:

— Алло? Ой. Я надеюсь, что это правильный номер. Это Деуэл Грейтхауз. Я звоню по поводу листовки, которую я нашла вчера в дверях. Дело в том, что я почти уверена, что видела этого джентльмена. Не могли бы вы мне перезвонить, когда получите это сообщение? Спасибо. Мой телефон…

Она назвала номер. Я взяла ручку и бумагу и нацарапала, что запомнила, а потом прослушала сообщение еще раз, для проверки. Набрала номер и слушала двенадцать гудков.

Женщина, которая в конце концов ответила, явно запыхалась.

— Алло?

— Миссис Грейтхауз? Это Деуэл, или я неправильно поняла имя?

— Правильно, Деуэл, на Д. Подождите секундочку. Я только что бежала по лестнице. Извините.

— Нет проблем. Не спешите.

В конце концов она отдышалась.

— Уф! Я возвращалась из прачечной, когда услышала звонок. Кто это?

— Кинси Миллоун. Вы мне звонили. Вы оставили сообщение по поводу одной из листовок, которые я распространяла в вашем районе.

— Конечно. Я теперь вспомнила, но вы там не написали свое имя.

— Прошу прощения за это, но спасибо за звонок.

— Надеюсь, вы не возражаете, если я спрошу, но почему вы ищете этого джентльмена? Я не хочу никому доставлять неприятности. В листовке говорилось что-то насчет аварии. Он сбил кого-то?

Я пустилась в объясниения, ясно показав, что мужчина не участвовал в аварии и не послужил ее причиной.

— Он, скорее, добрый самаритянин. Я работаю на адвоката, который надеется, что он может сообщить нам, что произошло.

— О, понятно. Ну, тогда ладно. Я не знаю, смогу ли действительно помочь, но когда я прочитала описание, то сразу поняла, о ком идет речь.

— Он живет в этом районе?

— Не думаю. Я видела его сидевшем на автобусной остановке, на углу Виста дель Мар и Палисад. Вы знаете, о чем я говорю?

— У городского колледжа?

— Точно, только на противоположной стороне.

— Хорошо. Правильно.

— Я обратила на него внимание, потому что это моя улица, и я проезжала мимо него по дороге домой. Мне нужно притормозить перед поворотом, и я смотрю в том направлении.

— Как часто вы его видели?

— Пару дней в неделю в течение последнего года, думаю.

— И это после прошлого мая?

— Да.

— Вы можете сказать, в какие дни недели?

— Сразу не вспомню. Я переехала в эту квартиру в июне 1986, после того, как получила новую работу.

— Кем вы работаете?

— Я работаю в служебном отделе в Даттон Моторс. Очень хорошо, что я живу всего в десяти минутах от работы, почему я и вселилась в эту квартиру.

— В какое время дня вы его видели?

— В середине дня. Я обычно возвращаюсь в два пятьдесят.

— Вы что-нибудь знаете о нем?

— Практически ничего. В основном, это то, что вы написали. У него густые белые волосы, и он носит коричневую кожаную куртку. Я видела его только проезжая мимо, поэтому не знаю цвета его глаз, или чего-нибудь подобного.

— Вы думаете, он работает в том районе?

— Я бы это предположила. Может быть, как человек, выполняющий мелкий домашний ремонт, или что-то в этом роде.

— Может ли он работать в колледже?

— Наверное, это возможно, — сказала она с сомнением. — Он выглядит слишком старым, чтобы быть студентом. Я знаю, что много пожилых людей идут учиться, но я никогда не видела его с рюкзаком или портфелем. Все студенты, которых я вижу, носят что-нибудь такое. По крайней мере, книги. Если вы хотите с ним поговорить, то можете поймать его на автобусной остановке.

— Я попробую. А пока, если вы увидите его снова, сможете мне сообщить?

— Конечно, — ответила она и повесила трубку.

Я обвела на листе бумаги ее имя и телефон и положила его в папку. Я была рада получить хотя бы поверхностное подтверждение, что этот человек существует. Как чье-то наблюдение Лох-Несского чудовища или снежного человека, свидетельство давало мне надежду.

Я сидела на работе долго в этот день, оплачивая счета и наводя общий порядок в своей жизни. Когда я вернулась домой, было 6.45, и полностью стемнело. Температура упала ниже десяти градусов, после шестнадцати днем, и мои водолазка с блейзером не защищали от поднявшегося ветра. Сырой туман, поднимавшийся с берега, увеличивал холод.

Я знала, что как только попаду домой, мне не захочется выходить еще раз. В окнах Гаса был свет, и я решила, что это такое же хорошее время нанести визит, как любое другое.

Я надеялась, что время ужина уже прошло, так что я не прерву его трапезу.

Проходя мимо, я заметила, что мусорный контейнер наполовину полон. Солана явно делала прогресс в своем проекте по избавлению от мусора. Я постучала в дверь и стояла, плотно скрестив руки, съежившись от холода. Я переминалась с ноги на ногу, в бесполезных попытках согреться. Мне было интересно познакомиться с Соланой Рохас, чью историю я изучала три недели назад.

Через дверное стекло я видела, как она приближалась. Она включила свет на крыльце и выглянула через стекло.

— Да?

— Вы — Солана?

— Да.

На ней были очки в черной оправе. Ее темные волосы были результатом окрашивания в домашних условиях. Если бы она делала это в салоне, какой-нибудь «художник» добавил бы несколько дурацких светлых прядей. Из заявления я знала, что ей шестьдесят четыре, но она выглядела моложе, чем я представляла.

Я улыбнулась и повысила голос, показывая большим пальцем в направлении дома Генри.

— Я — Кинси Миллоун. Я живу рядом. Я хотела заглянуть, посмотреть, как дела у Гаса.

Солана открыла дверь и выпустила облако теплого воздуха.

— Еще раз, как вас зовут?

— Миллоун. Кинси.

— Приятно познакомиться, мисс Миллоун. Заходите, пожалуйста. Мистер Вронский будет рад компании. Он был немного подавлен.

Она отступила, давая мне пройти.

Солана была подтянутая, но немного грузноватая в области живота, что говорило о том, что когда-то она носила ребенка. Молодые матери обычно быстро теряют вес, но он возвращается в зрелые годы в виде постоянного пародийного мешка.

Проходя за ней, я машинально прикинула ее рост, который был примерно метр пятьдесят семь, по сравнению с моими метром шестьюдесятью семью.

На ней была туника бледно-зеленого цвета из прочного материала и похожие брюки, не то чтобы униформа, но немнущиеся и легко стирающиеся вещи, купленные для удобства.

Пятна от крови пациента или других телесных жидкостей будет легко удалить.

Вид гостиной меня поразил. Исчезли обломанные фанерные столики с их липкими безделушками. Коричневые чехлы были сняты с дивана и трех кресел. Оригинальная обивка оказалась приятным цветочным орнаментом в кремовых, розовых, коралловых и зеленых тонах, и должно быть была выбрана покойной миссис Вронской. Шторы были раздвинуты, оставив окно голым и чистым. Ни пыли, ни беспорядка. Ковровое покрытие мышиного цвета было на месте, но букет темно-розовых роз стоял на кофейном столике, и я не сразу поняла, что они искусственные. Даже запах в доме изменился — с многолетнего никотина к чистящему продукту, который, наверное, назывался «весенний дождь» или «полевые цветы».

— Вау. Как здорово. Это место никогда не выглядело так замечательно.

Солана казалась довольной.

— Тут еще много работы, но по крайней мере, в этой части дома стало лучше. Мистер Вронский читает в своей комнате, пойдемте со мной.

Я последовала за Соланой по коридору. Ее туфли на резиновой подошве не издавали ни звука, и эффект был странным, словно она была судном на воздушной подушке, плывущим впереди. Когда мы достигли спальни Гаса, она взглянула на него, потом оглянулась на меня и приложила палец к губам.

— Он заснул.

Я тоже заглянула в комнату и увидела Гаса на кровати, поддерживаемого кучей подушек.

Открытая книга лежала поперек его груди. Его рот был раскрыт, а веки были прозрачными, как у птенчика. В комнате был порядок, и его простыни выглядели новыми. Одеяло было аккуратно сложено в ногах кровати. Его слуховой аппарат был вынут и лежал под рукой, на тумбочке.

Я сказала шепотом:

— Не хочу его беспокоить. Лучше я приду завтра утром.

— Как хотите. Я могу его разбудить.

— Не надо. Нет никакой спешки. Я ухожу на работу в восемь тридцать. Если он уже встанет, я тогда смогу его навестить.

— Он просыпается в шесть часов. Рано ложится и рано встает.

— Как он себя чувствует?

— Нам лучше поговорить на кухне.

— Ой, конечно.

Солана прошла назад по коридору и свернула налево, в кухню. Я следовала за ней, стараясь двигаться так же бесшумно, как она. Кухня, как и гостиная со спальней, претерпела изменения. Те же бытовые приборы были на месте, пожелтевшие от времени, но на стойке стояла новенькая микроволновка. Все было чистым, и похоже, что кухонные занавески были выстираны, выглажены и повешены на место.

С опозданием отвечая на мой вопрос, Солана сказала:

— У него бывают хорошие и плохие дни. В таком возрасте они не восстанавливаются так быстро. У него есть прогресс, но это два шага вперед и три назад.

— Я понимаю. Я знаю, что его племянница беспокоится о его ментальном состоянии.

Оживление исчезло с ее лица, как вуаль.

— Вы с ней говорили?

— Она звонила мне вчера. Она сказала, что разговаривала с ним по телефону, и он показался растерянным. Она спрашивала, не заметила ли я каких-нибудь изменений в нем. Я его не видела несколько недель, так что не смогла ответить, но обещала, что зайду к нему.

— Его память не такая, как была. Я это ей объяснила. Если у нее есть вопросы по поводу ухода за ним, она должна адресовать их мне.

Ее тон был слегка раздраженным, и на щеках появилась краска.

— Она не волнуется насчет ухода. Она спрашивала, не заметила ли что-нибудь я сама. Она сказала, что вы заподозрили деменцию…

— Я никогда такого не говорила.

— Не говорили? Может быть, я ошибаюсь, но мне показалось, что она сказала, вы упомянули ранние признаки деменции.

— Она не поняла. Я сказала, что деменция — это одна из нескольких возможностей. Это может быть гипотиреоз, или недостаток витамина В, и то и другое можно вылечить. Я не должна ставить диагнозы. Это не моя область.

— Она не говорила, что вы делали какие-либо заявления. Она просто объяснила мне ситуацию.

— Ситуацию.

Она пристально смотрела на меня, и я почувствовала, что она на что-то обиделась.

— Извините. Наверное, я неправильно выразилась. Она сказала, что он звучал растерянно по телефону, и подумала, что это могло быть от лекарств, или чего-то подобного. Она сказала, что позвонила вам, и вы это обсудили.

— И теперь она прислала вас проверить.

— Проверить его, а не вас.

Солана отвела взгляд, ее манеры стали колючими и холодными.

— Очень жаль, что ей понадобилось разговаривать с вами за моей спиной. Видимо, ее не удовлетворяет моя работа.

— Вообще-то, она звонила не за тем, чтобы говорить о вас. Она спрашивала, не заметила ли я изменений в нем.

Теперь ее глаза сверлили меня, горячие и темные.

— Так что, теперь вы — доктор? Может быть, вы хотите посмотреть мои записи. Я все записываю, меня так учили. Лекарства, кровяное давление, стул. Буду счастлива послать ей копию, если она сомневается в моей квалификации или моей добросовестности в уходе за ее дядей.

Я не смотрела на нее, но чувствовала, как меня затягивает в область искаженного восприятия. Она что, ненормальная? Я не знала, как выбраться из этого омута неверного истолкования. Я боялась, что если произнесу еще две фразы, она в сердцах бросит работу, и Мелани окажется в затруднительном положении. Это было, как находиться в присутствии змеи, которая сначала шипит, а потом сворачивается в готовности. Я не осмеливалась повернуться спиной или отвести взгляд от нее. Я стояла очень тихо. Я отступилась от обычной защиты и решила притвориться мертвой. Если вы убегаете от медведя, он гонится за вами. Это натура зверя. Так же, как и змеи. Если я пошевелюсь, она может ужалить.

Я выдержала ее взгляд. В эту долю секунды я заметила, что она взяла себя в руки.

Упал какой-то барьер, и я увидела ее сторону, которую не должна была видеть, прилив ярости, который она теперь сдержала.

Это было, как смотреть на кого-то, бьющегося в судорожном припадке — на три секунды ее не было, а потом она вернулась. Я не хотела, чтобы она поняла, насколько проявила себя.

Я продолжала, будто ничего не случилось.

— Ой, пока не забыла. Я хотела спросить, нормально ли работает отопление.

Ее взгляд прояснился.

— Что?

— У Гаса в прошлом году были проблемы с отоплением. Я хотела убедиться, что у вас достаточно тепло. Не было проблем?

— Все нормально.

— Ну, если что-нибудь случится, не стесняйтесь, скажите. У Генри есть название компании, которая делала ремонт.

— Спасибо. Конечно.

— Я лучше пойду. Я еще не ужинала, а уже поздно.

Я направилась к двери и чувствовала, что Солана следует за мной по пятам.

Я оглянулась и улыбнулась.

— Я забегу утром, по дороге на работу.

Я не ждала ответа. Помахала рукой и вышла. Спускаясь по ступенькам крыльца, я ощущала, что она стоит за дверью позади меня и смотрит сквозь стекло. Я подавила желание проверить. Свернула налево по дорожке, и когда вышла из поля ее зрения, содрогнулась с головы до ног. Отперла свою квартиру и потратила некоторое время, чтобы включить весь свет и разогнать тени в комнате.

Утром, до отъезда на работу, я совершила второе путешествие к соседнему дому, настроенная поговорить с Гасом. Я думала, это странно, что он заснул так рано вчера вечером, но может быть, старики так делают.

Я несколько раз прокрутила в голове реакцию Соланы на мой вопрос об умственном состоянии Гаса. Я не выдумала приступ паранойи, но не знала, чем он вызван или что он значит. Во всяком случае, я обещала Мелани, что проверю его, и я не позволю этой женщине меня запугать. Я знала, что Солана начинает работать днем, и была счастлива возможности избежать ее.

Я поднялась на крыльцо и постучала в дверь. Сразу ответа не последовало, так что я приставила согнутые ладони к стеклу и заглянула внутрь. В гостиной лампы не были включены, но кажется, в кухне горел свет. Я побарабанила по стеклу, но никого не было видно. Я запаслась ключом, который Гас дал Генри, но не думала, что имею право входить.

Обошла вокруг к задней двери. Изнутри к стеклу была прикреплена записка:

«Работнику «Еды на колесах». Дверь не заперта. Пожалуйста, входите.

Мистер Вронский плохо слышит и может не ответить на ваш стук.»

Я попробовала ручку, и конечно, дверь была не заперта. Я открыла ее пошире и просунула голову.

— Мистер Вронский?

Я взглянула на кухонный стол и плиту. Не было признаков, что он завтракал. Я увидела коробку хлопьев, миску и ложку. Никакой посуды в раковине.

— Мистер Вронский? Вы здесь?

Я услышала приглушенное постукивание в коридоре.

— Проклятье! Вы можете перестать кричать? Я стараюсь, как могу.

Через несколько секунд в дверях появился недовольный Гас Вронский, опираясь на ходунок.

Он был еще в халате, согнутый почти вдвое остеопорозом, что заставляло его смотреть в пол.

— Надеюсь, я вас не разбудила. Я не была уверена, слышите ли вы меня.

Он наклонил голову и посмотрел на меня. Его слуховой аппарат был на месте, но слегка перекосился.

— И зачем поднимать такой шум? Я пошел к передней двери, но на крыльце никого не было.

Я подумал, что это дети хулиганят. Мы так делали, когда я был ребенком. Стучали в дверь и убегали. Я шел обратно в постель, когда услышал эти крики здесь. Какого черта тебе надо?

— Я — Кинси. Квартирантка Генри..

— Я знаю, кто ты такая! Я не идиот. Я могу сразу сказать, что не знаю, кто президент, так что не думай, что сможешь меня на этом поймать. Гарри Трумэн был последний порядочный человек в офисе, и он сбросил эти бомбы. Положил конец Второй мировой войне, это я могу сказать сходу.

— Я хотела убедиться, что с вами все в порядке. Вам что-нибудь нужно?

— Нужно? Мне нужно, чтобы слух ко мне вернулся. Мне нужно здоровье. Мне нужно облегчение от боли. Я упал и повредил плечо…

— Я знаю. Я была с Генри, когда он нашел вас в тот день. Я заходила вчера вечером, но вы уже спали.

— Это единственное уединение, колторое мне осталось. Теперь приходит эта женщина, донимает меня. Может, ты ее знаешь. Солана какая-то. Говорит, что медсестра, но по-моему, не очень-то. Не то чтобы это особенно учитывалось в наши дни. Не знаю, куда она подевалась. Она была здесь пораньше.

— Я думала, что она приходит к трем часам.

— А сейчас сколько?

— Восемь тридцать пять.

— Утра или вечера?

— Утра. Если вечера, то было бы уже темно.

— Тогда не знаю, кто это был. Я слышал, как кто-то бродит, и решил, что это она. Дверь не заперта, это мог быть кто угодно. Мне повезло, что меня не убили в постели.

Он перевел взгляд.

— Кто это?

Он смотрел на кухонную дверь за моей спиной, и я подпрыгнула, когда увидела, что кто-то стоит на крыльце. Это была крупная женщина в норковой шубе, которая держала коричневый бумажный пакет. Она показала на дверную ручку. Я подошла и открыла ей дверь.

— Спасибо, дорогая. У меня сегодня утром полно дел, и не хотелось оставлять это на крыльце. Как дела?

— Нормально.

Я рассказала, кто я такая, и она сделала то же самое, представившись как миссис Делл, доброволец из «Еды на колесах».

— Как ваши дела, мистер Вронский?

Она поставила пакет на кухонный стол, разгружая его и разговаривая с Гасом.

— Сегодня ужасно холодно. Хорошо, что у вас есть соседи, которые о вас беспокоятся. У вас все в порядке?

Гас не потрудился ответить, а она, похоже, ответа и не ждала. Он раздраженно отмахнулся и направил свой ходунок в сторону стула.

Миссис Делл поставила коробки в холодильник. Она подошла к микроволновке и поставила внутрь три картонные коробочки, затем набрала несколько цифр.

— Это куриная запеканка, одна порция. Вы можете съесть ее с овощами, они в двух маленьких контейнерах. Вам только нужно нажать кнопку «Старт». Я уже выставила время.

Но будьте осторожны, когда будете вынимать. Я не хочу, чтобы вы обожглись, как раньше.

Она говорила громче обычного, но я не была уверена, что Гас ее слышал.

Он уставился в пол.

— Я не хочу свеклы.

Он заявил это так, как будто его в чем-то обвиняли, а он прояснял дело.

— Никакой свеклы. Я сказала миссис Карриган, что вы ее не любите, и она прислала вам зеленый горошек. Хорошо? Вы говорили, что зеленый горошек — ваш любимый.

— Я люблю горошек. Только не твердый. Хрустящий — это плохо. Я не люблю, когда он сырой на вкус.

— Этот должен быть нормальным. И еще тут половинка сладкой картофелины. Ваш ужин я положила в холодильник. Миссис Рохас сказала, что напомнит вам, когда придет время ужинать.

— Я могу вспомнить, когда мне есть! Вы думаете, я идиот? Что там, в пакете?

— Сэндвич с салатом из тунца, салат из свежей капусты, яблоко и печенье. Овсяное с изюмом. Вы не забыли принять таблетки?

Он смотрел на нее без всякого выражения.

— Что?

— Вы принимали таблетки сегодня утром?

— Думаю, что да.

— Ну, хорошо. Теперь я пошла. Приятного аппетита. Приятно было познакомиться, дорогая.

Она сложила бумажный пакет и засунула под мышку, перед тем, как уйти.

— Надоеда, — пробурчал Гас, но мне показалось, что он так не думал. Он просто любил жаловаться. Но меня успокоила ворчливость его ответа.

16

Мой визит к Гасу продолжался еще минут пятнадцать. К этому моменту его энергия, кажется, истощилась, и моя тоже. Беседовать столько времени на высоких децибелах с ворчливым стариком — это мой предел. Я сказала:

— Мне уже пора идти, но я не хочу оставлять вас здесь. Хотите пойти в гостиную?

— Мог бы, но тогда принеси этот мешок с едой и поставь на диван. Я не могу бегать туда-сюда, если проголодаюсь.

— Я думала, вы будете есть куриную запеканку.

— Я не могу дотянуться до этой новомодной штукенции. Как я это должен делать, если она стоит сзади на стойке? Я должен иметь руки на метр длиннее.

— Хотите, чтобы я придвинула микроволновку поближе?

— Я никогда этого не говорил. Я люблю обедать в обеденное время и ужинать, когда темно.

Я помогла ему подняться с кухонного стула и поставила на ноги. Он дотянулся до ходунка и перенес вес с моих поддерживающих рук на алюминиевую раму. Я шла за ним, пока он передвигался в сторону гостиной, и не переставала изумляться непоследовательности процессов старения.

Разница между Гасом и Генри с его братьями была заметной, хотя они и были примерно одного возраста. Путешествие из кухни в гостиную оставило Гаса совсем без сил.

Генри не бегал марафоны, но был сильным и активным. Гас потерял мускульную массу.

Слегка поддерживая его руку, я ощущала кости, на которых почти не было мяса. Даже его кожа казалась хрупкой.

Когда Гас разместился на диване, я вернулась в кухню и достала его обед из холодильника.

— Положить это на стол?

— Мне все равно, что ты делаешь. Клади куда хочешь.

Я положила пакет на диван, где его было легко достать, надеясь, что Гас не завалится набок и не раздавит эту чертову штуку.

Он попросил меня найти его любимый телесериал, «Я люблю Люси», на канале, где его крутили, наверное, круглые сутки. Телевизор был старый, и на нужном канале был «снежный» фон, что мне действовало на нервы. Когда я упомянула об этом, Гас сказал, что все видел таким, пока ему не прооперировали катаракту шесть лет назад.

Я приготовила ему чашку чая, а потом быстренько заглянула в ванную, где на краю раковины лежал его контейнер с лекарствами. Он был из пластмассы, размером с коробку карандашей и имел несколько отделений, каждое из которых было помечено буквой для каждого дня недели. Среда была пустой, так что, похоже, он был прав насчет того, что принял лекарства.

Вернувшись домой, я положила ключ от дома Гаса под коврик Генри и отправилась на работу.

Я провела продуктивное утро в офисе, разбирая свои папки. У меня было четыре картонных коробки, куда я сложила папки за 1987 год, освобождая место для наступившего года.

Коробки я поставила во встроенный шкаф в задней части офиса, между кухней и ванной.

Я съездила в магазин офисных товаров и купила новые папки, дюжину моих любимых шариковых ручек «Пилот», разлинованные блокноты и стикеры. Заменила календарь на 1988 год и старый тоже положила в корзинку.

По дороге назад, я размышляла о пропавшем свидетеле. Околачиваться на автобусной остановке, в надежде его увидеть, казалось потерей времени, даже если я отведу на это один час каждый день недели. Лучше обратиться к источнику.

Вернувшись за свой стол, я позвонила в автобусный парк и попросила начальника смены.

Я решила поговорить с водителем маршрута, который ходил мимо городского колледжа.

Сообщила начальнику краткую версию аварии и сказала, что хотела бы поговорить с водителем этого маршрута.

Он ответил, что там ходят два маршрута, 16 и 17, но лучше всего для меня было бы поговорить с Джеффом Уэббером. Его смена начинается в 7.00 с Транзитного центра на углу Чэпел и Капилло и идет петлей через город, вверх по Палисад и назад к центру каждые сорок пять минут. Он заканчивает в 3.15.

Я провела следующие пару часов как хорошая секретарша самой себя, печатая, складывая в папки и наводя порядок на столе. В 2.45 я закрыла офис и направилсь в автобусный парк, который находился рядом с междугородной автостанцией.

Оставила машину на платной стоянке и уселась в депо с романом в мягкой обложке.

Мне показали Джеффа Уэббера, когда он выходил из раздевалки. Ему было немного за пятьдесят, высокий, с сединой в коротко стриженных светлых волосах и маленькими голубыми глазами под очень светлыми бровями. Его большой нос обгорел на солнце, а рукава рубашки были коротки сантиметров на пять, обнажая костлявые запястья.

Если он играет в гольф, то ему нужны специальные клюшки, с учетом его роста и длины рук.

Я догнала его на стоянке, представилась и вручила свою визитку. Он едва на нее взглянул, но был вежлив и внимательно выслушал описание мужчины, которого я искала. Когда я закончила, он сказал:

— О, да. Я точно знаю, о ком вы говорите.

— Вы знаете?

— Вы говорите о Мелвине Доунсе. Что он натворил?

— Ничего плохого.

В который раз, я описала детели аварии. Уэббер сказал:

— Я помню, хотя саму аварию не видел. Когда я подъехал к остановке, полицейская машина и скорая помощь уже прибыли на место, и весь транспорт еле полз. Полицейский делал, что мог, чтобы регулировать движение. Задержка была только на десять минут, но это все равно много. В этот час никто из моих пассажиров не жаловался, но я чувствовал, что они раздражены. Многие только что закончили работу и хотели быстрее попасть домой, тем более, в начале долгих выходных.

— Как начет мистера Доунса? Он сел в автобус в тот день?

— Возможно. Я обычно вижу его дважды в неделю — по вторникам и четвергам.

— Ну, он должен был быть там, потому что оба участника аварии помнят, что его видели.

— Я в этом и не сомневаюсь. Я просто говорю, что не помню точно, садился он в автобус, или нет.

— Вы знаете что-нибудь о нем?

— Только то, что я видел. Он хороший человек. Он достаточно приятный, но не такой разговорчивый, как некоторые. Он садится сзади, так что у нас не так уж много возможностей поговорить. Народу в автобусе бывает много. Я видел, как он уступал место инвалидам и старикам.

Я много чего вижу в зеркало, и на меня произвело впечатление, какой он воспитанный.

Такое можно увидеть нечасто. В наши дни людей не учат хорошим манерам, как учили меня, когда я рос.

— Как вы думаете, он работает где-нибудь в этом районе?

— Думаю, что да, хотя не могу сказать, где.

— Кто-то мне говорил, что он может делать какие-то работы по дому или во дворе, что-то в таком роде.

— Возможно. В том районе живет много одиноких женщин, вдов и пенсионерок, кто может использовать помощь мужчины по хозяйству.

— Где вы его высаживаете?

— Я привожу его сюда. Он один из пассажиров, которых я везу до конца маршрута.

— Не знаете, где он живет?

— Как ни странно, знаю. Тут есть меблированные комнаты, на Дэйв Левин стрит, около Флореста или Виа Мадрина. Большое желтое каркасное здание, с круговой верандой. В хорошую погоду я иногда вижу, как он сидит там.

Он остановился и посмотрел на часы.

— Извините, что не могу помочь больше, но меня ждет жена.

Он показал на мою визитку.

— Почему бы мне не воспользоваться этим? В следующий раз, когда я увижу Мелвина, буду рад передать, что вы его ищете.

— Спасибо. Расскажите ему, о чем я хочу с ним поговорить.

— Ладно, хорошо. Я обязательно это сделаю. Всего хорошего.

Вернувшись в машину, я обогнула квартал и сделала длинную петлю, поднявшись по Чэпел и выехав на Дэйв Левин, где было одностороннее движение. Я двигалась еле-еле, высматривая желтое здание. Район, как и мой, был смесью домов на одну семью и маленьких коммерческих заведений. Многие угловые дома, особенно те, что ближе к центру города, были переоборудованы в семейные предприятия: минимарты, магазинчики винтажной одежды, два антикварных магазина и магазин старой книги.

К тому времени, когда я увидела желтое здвние, сзади скопилась вереница машин, ближайший водитель далал грубые жесты, что я могла наблюдать в зеркало. Я свернула направо на ближайшем углу и проехала еще квартал, прежде чем нашла место для парковки.

По пути назад я шла мимо площадки, где были выставлены на продажу подержанные машины, с ценами и комментариями, крупно написанными темперой на ветровом стекле.

НУЖНО ВИДЕТЬ! $2499.00 НЕ ПРОПУСТИТЕ!! СУПЕРЦЕНА. 1799.00 ЦЕНА ДЛЯ ПРОДАЖИ!! $1999.99. Последним был старый молоковоз, переделанный в дом на колесах.

Задние дверцы были открыты и я видела крошечную кухоньку, шкаф и пару скамеек, которые складывались в кровать.

Продавец, скрестив руки, обсуждал его разнообразные преимущества с седым мужчиной в темных очках и шляпе. Я чуть не остановилась, чтобы осмотреть машину самой.

Я большая любительница маленьких пространств. И меньше, чем за две тысячи — ну, на один цент меньше — я могу легко представить себя, уютно свернувшейся в домике на колесах, с романом и фонариком на батарейках. Конечно, я бы поставила его напротив своей квартиры, вместо того, чтобы ехать на природу, что, по моему мнению, ненадежно и опасно.

Одинокая женщина в лесу есть не что иное, как приманка для медведей и пауков.

Здание было викторианской постройкой, которая со временем подверглась хаотичным переделкам. Похоже, что задняя веранда была добавлена, а потом закрыта. Крытый проход соединял дом с другим зданием, которое, видимо, тоже сдавалось. Цветочные клумбы были безупречными, кусты подстрижены и краска на стенах выглядела свежей.

Эркеры на противоположных концах здания выглядели оригинальными, эркер на втором этаже аккуратно располагался над таким же на первом, с выступающим пояском над карнизом. Искусно сделанный полуметровый выступ поддерживался деревянными кронштейнами, покрытыми резьбой в виде кругов и полумесяцев.

Птицы свили гнезда на карнизах, и неопрятные пучки веток казались такими же неуместными, как вид небритых подмышек у элегантной женщины.

Входная дверь стояла открытой, а записка над звонком гласила: «Звонок не работает, стука не слышно, офис в задней части холла.» Я решила, что это было приглашением войти.

В конце коридора три двери стояли открытыми. Через одну я увидела кухню, которая выглядела большой и устаревшей, линолеум выцвел до почти бесцветного оттенка.

Кухонное оборудование было таким, как я видела на выставке, где была представлена жизнь американской семьи каждое десятилетие, начиная с 1880 года.

У дальней стены я заметила черную лестницу и представила, что где-то недалеко должна быть задняя дверь, хотя мне было ее не видно.

Вторая дверь открывалась в то, что должно было быть малой гостиной в задней части дома, которая теперь была превращена в столовую, простым размещением неуклюжего дубового стола и десятка разрозненных стульев. В воздухе пахло мастикой, табаком и приготовленной вчера свининой. Вязаная салфетка покрывала поверхность неуклюжего буфета.

Третья открытая дверь обнаружила оригинальную столовую, судя по ее изящным пропорциям. Две двери были блокированы серыми металлическими шкафами для документов, и большой письменный стол был зажат между окнами.

В офисе никого не было. Я постучала по дверному косяку, и женщина появилась из помещения, которое, возможно, было встроенным шкафом, переделанным в уборную.

Она была полная. Ее седые волосы, жидкие и вьющиеся, были неаккуратно собраны наверху, оставляя больше висящих прядей, чем тех, которые она сумела закрепить. На ней были маленькие очки в металлической оправе, а ее зубы налезали один на другой, как части тротуара, поднятые корнями деревьев.

Я сказала:

— Я ищу Мелвина Доунса. Вы можете сказать, в какой он комнате?

— Я не даю информацию о своих жильцах. Я забочусь об их спокойствии и безопасности.

— Вы можете сообщить, что к нему пришли?

Она моргнула, ее выражение не изменилось.

— Я могла бы, но нет смысла. Его нет.

Она закрыла рот, видимо не желая досаждать мне большим количеством информации, чем я требовала.

— Вы не знаете, когда он вернется?

— Я знаю не больше вашего, дорогая. Мистер Доунс мне не доклавывает, когда приходит и уходит. Я его домовладелица, а не жена.

— Не возражаете, если я подожду?

— На вашем месте я бы не стала. По средам он возвращается поздно.

— Во сколько, в шесть?

— Я бы сказала, около десяти, судя по его прошлому поведению. Вы его дочь?

— Нет. А у него есть дочь?

— Он упоминал о ней. Кстати, я не разрешаю одиноким женщинам посещать жильцов после девяти вечера. Это подает плохой пример другим жильцам.

— Наверное, мне лучше прийти в другой день.

— Приходите.

Вернувшись домой, я направилась прямо к Генри и постучала в дверь. Мы с ним не виделись несколько дней. Я заметила его в кухне, когда он доставал из нижнего шкафчика большую миску. Постучала по стеклу, и увидев меня, он положил миску на стол и открыл дверь.

— Я не помешала?

— Нет, нет. Заходи. Я мариную огурцы. Можешь помочь.

В раковине я увидела большой дуршлаг, полный огурцов. В дуршлаге меньшего размера лежал лук. Маленькие баночки с кукурмой, горчичными семенами, семенами сельдерея и кайенским перцем выстроились на столе.

— Это твои огурцы?

— Боюсь, что да. Это уже третья партия, которую я мариную в этом месяце, и их еще полно.

— Я думала, ты купил только один кустик.

— Ну, два. Один казался таким маленьким, что я решил добавить второй, просто для компании. Теперь побеги заняли половину двора.

— Я думала, что это кудзу.

— Очень смешно.

— Не могу поверить, что ты до сих пор собираешь урожай, в январе.

— Я тоже. Бери нож, и я дам тебе доску.

Генри налил мне полстакана вина и сделал себе Блэк Джек со льдом. Временами потягивая наши напитки, мы стояли плечом к плечу у кухонного стола, нарезая огурцы и лук.

Когда мы закончили, Генри сложил посоленные овощи в две большие керамические миски.

Достал из морозилки колотый лед, положил его сверху и накрыл тяжелыми крышками.

— Моя тетя так готовила огурцы. Теперь они должны лежать под тяжестью три часа, так?

Потом ты кипятишь в кастрюле остальные ингредиенты и добавляешь огурцы с луком.

— Молодец. Я дам тебе шесть банок. Рози я тоже дам. Она подает их в ресторане на ржаном хлебе, с мягким сыром. Достаточно, чтобы вызвать слезы у тебя на глазах.

Он поставил на плиту большую кастрюлю с водой, чтобы стерилизовать пол-литровые банки.

— Как Шарлотта провела Рождество?

— Сказала, что хорошо. Все четверо детей собрались в доме ее дочери в Фениксе. В канун Рождества отключили электричество, так что весь клан поехал в Скоттсдейл и заселился в пятизвездочный отель. Она сказала, что это идеальный способ проводить Рождество.

К ночи электричество включили, они вернулись в дом ее дочери и начали все с начала.

Погоди секунду. Я тебе покажу, что она мне подарила.

— Она подарила тебе подарок на Рождество? Я думала, вы не обмениваетесь подарками.

— Она сказала, что это не на Рождество. Это досрочно, ко дню рождения.

Генри вытер руки, вышел ненадолго из кухни и вернулся с обувной коробкой. Открыл крышку и достал кроссовку.

— Кроссовки?

— Для ходьбы. Она занимается ходьбой годами и хочет вовлечь в это меня. Может быть, и Вилльям к нам присоединится.

— Ну, это хороший план. Рада слышать, что вы еще общаетесь. Последнее время что-то ее не видела.

— Я тоже. У нее клиент из Балтимора, и он ее совершенно замучал. Она только и делает, что возит его смотреть участки, которые по какой-то причине ему не подходят. Он собирается строить комплекс на четыре семьи, или что-то в этом роде, и все, что он видит, или слишком дорого, или не там находится. Шарлотта пытается рассказать ему об особенностях недвижимости в Калифорнии, а он только советует ей «мыслить шире». Не знаю, откуда она берет терпение. А как жизнь относится к тебе в эти дни?

— Нормально. В наступающем году я собираюсь организовать свою жизнь. У меня было странное столкновение с Соланой. Колючая особа.

Я описала происшедшее и ее обиду, когда она узнала, что я разговаривала по телефону с племянницей Гаса.

— Звонок вообще к ней не имел отношения. Мелани показалось, что Гас растерян, и она спрашивала, не заметила ли я что-нибудь. Я обещала навестить его, но я не вмешивалась в дела Соланы. Я ничего не знаю об уходе за стариками.

— Может быть, она одна из тех людей, которые повсюду видят заговоры.

— Не знаю…мне показалось, что происходит что-то большее.

— Я от нее не в восторге.

— Я тоже. Что-то в ней есть зловещее.

17

Солана

Солана открыла глаза и посмотрела на часы. Было 2.02 ночи. Она послушала звук монитора для младенцев, который она поставила в спальне старика, у его кровати. Его дыхание было ритмичным, как шум прибоя. Она сложила одеяло и вышла босиком в коридор.

В доме было темно, но она отлично видела в темноте, и было достаточно света с улицы, чтобы от стен исходило серое сияние. Она регулярно подсыпала ему снотворное, добавляя его в еду. «Еда на колесах» доставляла горячие обеды и коричневые бумажные мешки с ужином, но Гас предпочитал горячее блюдо в 5 часов. Она не могла ничего сделать с яблоком, печеньем и сэндвичем, но запеканка прекрасно служила ее целям. Вдобавок, он любил перед сном поесть мороженого. Его чувство вкуса почти исчезло, и если снотворные пилюли были горькими, он никогда не сказал ни слова.

Теперь с ним стало гораздо легче договориться, чем раньше. Иногда он казался растерянным, но не больше, чем многие старики, которые были на ее попечении. Скоро он станет полностью зависимым. Ей нравилось, когда пациенты были послушными. Обычно сердитые и протестующие сдавались первыми, как будто всю жизнь ждали ее успокаивающего режима. Она была матерью и помогающим ангелом, давая им внимание, которого они были лишены в юности.

Она верила, что сварливые старики были такими же в детстве, получая гнев, разочарование и отрицание от своих родителей, которые должны были давать им любовь и одобрение.

Выращенные на постоянной диете родительской агрессии, эти потерянные души были лишены большей части социальных связей. Презираемые и презирающие, они страдали от жажды, замаскированной злобой, и одиночества, замаскированного под раздражительность.

Гас Вронский был не более и не менее сварлив, чем миссис Спарроу, ядовитая на язык старая карга, за которй она ухаживала два года. Когда она в конце концов спровадила миссис Спарроу в ад, та ушла тихо, как котенок, мяукнув только один раз, когда лекарство начало действовать. В некрологе говорилось, что она скончалась мирно, во сне, что было более или менее правдой. У Соланы было нежное сердце. Она этим гордилась. Она избавляла их от страданий и отпускала.

Теперь, когда Гас лежал неподвижно, она исследовала ящики его комода, пользуясь маленьким фонариком, который она загораживала ладонью. Потребовались недели постепенного повышения дозы, пока она сумела оправдать свое присутствие по ночам.

Доктор осматривал его достаточно часто, и Солана не хотела, чтобы он что-то заподозрил.

Это он посоветовал, чтобы за Гасом кто-то присматривал. Она рассказала, что Гас иногда просыпается среди ночи, дезориентированный, и пытается встать. Она сказала, что дважды застала его, бродящим по дому среди ночи, и не имеющим понятия, где он.

Увеличение ее рабочих часов вызвало необходимость очистить одну из спален, чтобы ей было, где спать. Занимаясь этим, она исследовала две другие спальни, откладывая в сторону предметы, которые имели потенциальную ценность, и выбрасывая остальное. При наличии мусорного контейнера на тротуаре у дома, она смогла избавится от большей части мусора, который Гас копил годами. В начале он поднял такой шум по этому поводу, что она продолжала работать, когда он спал. Он, в любом случае, редко посещал эти комнаты, поэтому не замечал, сколько всего исчезло.

Солана обыскивала его спальню раньше, но она явно что-то пропустила. Почему у него было так мало сбережений? Он упоминал в разговоре, что всю жизнь проработал в железнодорожной компании. Она видела ежемесячные пенсионные чеки и чеки социального страхования, которых было более, чем достаточно, чтобы покрывать его месячные расходы.

Куда же делись остальные деньги? Она знала, что его дом был оплачен, каким бы отвратительным он не был, но теперь ему надо было оплачивать ее труды, а это было недешево. Скоро она начнет слать счета Мелани за переработку, после того как она позволила доктору посоветовать добавочные часы.

В первую неделю работы она нашла банковские книжки двух счетов, которые лежали в ящике письменного стола. На одном счете было жалких пятнадцать тысяч, а на другом — двадцать две. Очевидно, он хотел, чтобы она поверила, что это все. Он смеялся над ней, зная, что она никогда не сможет наложить руку на фонды.

На прежней работе произошло что-то подобное. Она убедила миссис Фелдкамп подписать бесконечное количество чеков на предъявителя, но еще четыре больших банковских счета всплыли на поверхность после старухиной смерти. На этих четырех было почти пятьсот тысяч долларов, что заставило Солану плакать от разочарования.

Она предприняла последнюю попытку, подделав даты и подпись старушки. Она надеялась, что попытка удастся, но банк поднял шум. Была даже речь о наказании, и если бы она не уничтожила эту свою конкретную индивидуальность, вся ее тяжелая работа пошла бы насмарку. К счастью, она успела исчезнуть, до того, как банк обнаружил масштаб ее художеств.

У Гаса, за неделю до этого, после старательных исследований ящиков комода в одной из спален, она нашла немного украшений, которые, должно быть, принадлежали жене Гаса. Большинство были дешевыми, но обручальное кольцо миссис Вронской было украшено бриллиантом хорошего размера, а ее часы — от Картье. Солана отнесла их в тайное местечко в своей комнате, пока она сможет выбраться к ювелиру и оценить их. Она не хотела пользоваться ломбардом, потому что знала, что получит только маленький процент от настоящей стоимости. К тому же, вещи в ломбарде было легко проследить.

Она уже начинала терять надежду раскопать ценности, кроме тех, которые были у нее в руках.

Солана подкралась к встроенному шкафу, отодвинула задвижку и открыла дверцу. Она на собственном опыте убедилась, что петли скрипели, как собака, которой наступили на хвост.

Это случилось на вторую ночь, которую она провела в доме. Гас сидел в кровати и требовал знать, что она делает в его комнате. Она ответила первое, что пришло в голову.

— Я услышала, что вы кричали, и подумала, что что-то случилось. Наверное, вам приснился плохой сон. Давайте, я нагрею вам молока.

Она добавила в молоко вишневый сироп от кашля, сказав, что это специальный напиток для детей, полный витаминов и минералов. Гас выпил все до дна, а Солана сделала для себя отметку смазать петли, прежде чем она попробует еще раз.

Теперь она прошлась по карманам его куртки, проверила плащ, его единственную спортивную куртку и халат, который он повесил на дверце шкафа. Ничего, ничего, ничего, думала она раздраженно. Если старик ничего не стоил, она ни за что не будет его терпеть.

Он мог прожить еще годы, и что толку помогать, если она ничего с этого не имеет?

Она — квалифицированный специалист, а не доброволец.

Солана прекратила поиски на сегодня и вернулась в постель, разочарованная и огорченная.

Она лежала без сна, мысленно обходя дом, пытаясь понять, как Гас перехитрил ее.

Никто не мог прожить так долго, как он, не имея где-то солидной суммы. Эта тема не давала ей покоя с первого дня работы, когда она была уверена в успехе. Она расспрашивала его о страховых полисах, притворившись, что она решает для себя, что лучше, пожизненные или временные. Почти весело он ответил, что все его полисы стали недействительными.

Солана была глубоко разочарована, хотя узнала через мистера Эберзола, как трудно сделать себя наследницей. С миссис Прент у нее получилось лучше, хотя она совсем не была уверена, что полученный урок подойдет к данной ситуации.

Конечно, у Гаса было завещание, которое могло предоставить другие возможности. Солана не нашла копии, но нашла ключ от банковского сейфа, что говорило о том, что Гас держит свои ценности в банке.

Все эти волнения были очень утомительны. В 4 утра Солана встала, оделась и аккуратно застелила постель. Она вышла из дома через переднюю дверь и прошла полквартала до машины. Было темно и холодно, и она не могла избавиться от плохого настроения, в которое поверг ее Гас. Она поехала в Колгейт. Дорога на долгих промежутках была свободна, широкая и пустая, как река.

Солана заехала под навес для машин у своего жилого комплекса. Ее взгляд скользил по окнам, чтобы увидеть, кто не спит. Ей нравилось ощущение могущества, которое она испытывала, зная, что она бодрствует и действует, в то время, как большинство остальных мертвы для мира.

Она вошла в квартиру и проверила, дома ли Крошка. Он редко выходил из дома, но когда он это делал, она могла не видеть его днями. Солана открыла дверь в его комнату, с той же осторожностью, которую она применяла, обыскивая шкафы Гаса. Комната была темной, полная запахов его тела. Крошка держал тяжелые шторы закрытыми, потому что утренний свет раздражал его, заставляя просыпаться часами раньше, чем он был готов встать из постели. Он не ложился до поздней ночи, смотря телевизор, и говорил, что не может столкнуться с жизнью раньше полудня.

Мягкий проблеск дневного света из коридора проявлял его массивный контур на кровати, одна мясистая рука поверх одеяла. Солана закрыла дверь.

Она плеснула чуть-чуть водки в стакан и села за обеденный стол, который был завален ненужной почтой и неоткрытыми счетами, среди них ее новое водительское удостоверение, которое она была очень рада получить. Сверху лежал белый конверт, с ее именем, нацарапанным поперек. Она узнала почти нечитаемый почерк своего домовладельца.

Вообще-то, он был менеджером, который наслаждался своей позицией, потому что не платил за аренду. Послание внутри было коротким и деловым, и сообщало о повышении ежемесячной оплаты на двести долларов. Два месяца назад ей сказали, что здание было продано. Теперь новый владелец систематически повышал аренду, что автоматически повышало стоимость здания. В то же время, он делал очень мало улучшений, если их так называть. Он хвастался, что отремонтировал почтовые ящики, хотя его заставило почтовое ведомство. Почтальон не будет доставлять почту по адресу, если там нет ясно помеченного почтового ящика.

Мертвые кусты были убраны от фасада здания и сложены на тротуаре, где сборщики мусора игнорировали их неделями. Еще он установил платные стиральные и сушильные машины в общей прачечной, которая была заброшена годами и служила хранилищем для велосипедов, многие из которых были украдены. Она знала, что большинство жильцов не пользовались стиральными машинами.

Через дорогу от ее квартиры был другой жилой комплекс, который он купил — двадцать четыре квартиры в четырех зданиях, в каждом из которых была своя прачечная, где стиральные и сушильные машины предоставлялись бесплатно. В ее здании было только двадцать квартир, и многие из ее соседей пользовались бесплатными услугами. Маленькие коробочки стирального порошка продавались в автомате, но было легко взломать механизм и брать, что хочешь.

Солана размышляла, что задумал новый хозяин, скупая жилье направо и налево. Такие жадные люди выдавливают последние пенни из таких, как она, сражающихся, чтобы выжить.

Она не собиралась платить на две сотни больше за квартиру, в которой едва можно было жить, в таком виде, каком она находилась. Какое-то время Крошка держал кота, большого, старого и белого, которого он назвал в свою честь. Ему было лень вставать, чтобы выпускать и впускать животное, так что кот привык писать на ковер и использовать отопительные отдушины для более серьезных дел. Солана уже привыкла к запаху, но знала, что если они соберутся уезжать, менеджер устроит скандал. Она не платила за наличие животного, потому что когда они въезжали, кота еще не было. Теперь она не понимала, почему должна отвечать, если кот уже скончался от старости. Она даже не хотела думать о шкафчике в ванной, который Крошка выдрал из стены, или дыре на ламинате кухонного стола, куда она поставила горячую сковородку несколько месяцев назад. Солана решила подождать с уплатой аренды, пока не обдумает альтернативные варианты.

Она вернулась в дом Гаса в три часа дня и нашла его бодрствующим и злым, как черт. Он знал, что она ночует в его доме три или четыре раза в неделю и ждал, что она будет у него под рукой, на побегушках. Он сказал, что стучал в стену часами. Сама идея привела Солану в ярость.

— Мистер Вронский, я говорила вам, что ухожу, в одиннадцать часов вчера вечером, как я всегда делаю. Я заходила к вам в комнату, чтобы об этом сказать, и вы согласились.

— Кто-то был здесь.

— Это не я. Если вы сомневаетесь, зайдите в мою комнату и посмотрите на кровать. Вы увидите, что на ней не спали.

Солана продолжала настаивать на своей версии событий. Она видела, насколько Гас сбит с толку, убежденный в одной вещи, когда она стоит здесь и говорит совершенно противоположное.

Он быстро заморгал, и его лицо приняло знакомое ей упрямое выражение. Солана положила руку ему на плечо.

— Это не ваша вина. Вы переволновались, вот и все. Такое случается с людьми вашего возраста. Может быть, у вас была серия микро-инсультов. Эффект примерно такой же.

— Вы были здесь. Вы заходили в мою комнату. Я видел, как вы искали что-то в шкафу.

Она покачала головой, печально улыбаясь.

— Вы спали. С вами было то же самое на прошлой неделе. Не помните?

Гас заглянул ей в лицо. Она сохраняла доброе выражение, и ее тон был сочувствующим.

— Я тогда вам говорила, что вы воображаете вещи, но вы отказались мне верить, так? Теперь вы это делаете снова.

— Нет.

— Да. И я не единственная, кто это заметил. Ваша племянница звонила мне сразу после того, как она разговаривала с вами, в начале недели. Она сказала, что вы были растеряны. Она так волновалась о вас, что попросила соседку зайти и проверить, как вы. Помните мисс Миллоун?

— Конечно. Она — частный детектив и собирается расследовать вас.

— Не будьте смешным. Ваша племянница попросила ее навестить вас, потому что думала, что у вас появились признаки сенильной деменции. Поэтому она и пришла, посмотреть сама.

Не нужно быть детективом, чтобы заметить, каким беспокойным вы стали. Я сказала ей, что это могут быть разные вещи. Гипотиреоз, например, что я тоже объяснила вашей племяннице. Теперь для вас лучше будет держать рот закрытым. А то подумают, что у вас паранойя, а выдумывание разных вещей — очередной признак деменции. Не унижайтесь в глазах других. Все, что вы получите — их жалость и презрение.

Солана увидела, как его лицо сморщилось. Она знала, что может его сломать. Ворчливым и вспыльчивым, каким он был, он для нее не годился. Гас начал дрожать, его губы шевелились.

Он снова заморгал, на этот раз, пытаясь сдержать слезы. Солана погладила его по руке и пробормотала несколько ласковых слов. По ее опыту, именно доброта причиняла стариками наибольшую боль. Противоположность они могли вынести. Они, наверное, приветствовали ее. Но сочувствие (или видимость любви в этом случае) резало душу пополам.

Гас начал всхлипывать, мягкий, безнадежный звук кого-то, тонущего под гнетом отчаяния.

— Хотите немножко чего-нибудь, чтобы успокоить нервы?

Он прикрыл глаза дрожащей рукой и кивнул.

— Хорошо. Вам станет лучше. Доктор не хочет, чтобы вы огорчались. Я принесу вам имбирного эля тоже.

После приема лекарства Гас заснул так глубоко, что Солана сильно ущипнула его за ногу и не увидела никакой реакции.

Она приняла решение уволиться при первой же проблеме. Ей надоело с ним возиться.

В семь часов вечера Гас дотащился из спальни до кухни, где сидела Солана. Он пользовался своим ходунком, который издавал отвратительный стук, действовавший ей на нервы.

— Я не ужинал.

— Это потому, что уже утро.

Гас поколебался, вдруг потеряв уверенность в себе. Он бросил взгляд в окно.

— Там темно.

— Сейчас четыре утра, и естественно, солнце еще не взошло. Если хотите, я приготовлю завтрак. Хотите яичницу?

— Часы показывают семь.

— Они сломались. Я отдам их в ремонт.

— Если это утро, вас здесь не должно быть. Когда я сказал, что видел вас прошлой ночью, вы сказали, что я это придумал. Вы не приходите на работу раньше середины дня.

— Обычно, да, но я осталась на ночь, потому что вы расстроены и растеряны, и я волновалась. Садитесь за стол, и я приготовлю вам что-нибудь вкусное на завтрак.

Солана помогла ему сесть за стол. Она чувствовала, как он мучительно пытается понять, что правда, а что — нет. Пока она жарила яичницу, Гас сидел молчаливый и печальный.

Она поставила яичницу перед ним.

Он уставился на тарелку, но не пошевелился, чтобы начать есть.

— Что теперь не так?

— Я не люблю жесткую яичницу. Я вам говорил. Я люблю мягкую.

— Извините. Ошиблась.

Солана взяла тарелку и выкинула яичницу в помойное ведро, потом приготовила другую, которая была лишь чуть гуще, чем лужа слизи.

— Теперь ешьте.

На этот раз он послушался.

Солана устала от этих игр. Если она ничего не получает, то пора двигаться дальше. Ей нравилось, когда в ее пациентах еще оставалось немного сил для борьбы. Иначе, чего бы стоили ее победы? В любом случае, он был отвратительный, вонючий старикашка. Прямо там и сейчас она решила все бросить. Если он такой умный, пусть обходится сам. Она не собирается извещать его племянницу, что уходит. Зачем тратить время и энергию на междугородный звонок? Она сказала Гасу, что пора принимать его обезболивающее.

— Я уже принял.

— Нет, не приняли. Я все записываю для доктора. Можете сами посмотреть, здесь ничего не написано.

Он принял лекарства и через несколько минут начал клевать носом, и Солана помогла ему снова добраться до постели. Наконец-то тишина и покой.

Она пошла в свою комнату и собрала вещи, засунув в сумку украшения жены Гаса.

Накануне она получила по почте деньги за переработку, скупой чек от его племянницы, которая даже не вложила записку с благодарностью. Солана раздумывала, не прихватить ли машину, которую она видела в гараже. Гас, наверное, не заметит, что ее нет, он так редко выходит из дома. В конце концов, ей никто не пользовался, а подержанный кабриолет Соланы был развалиной.

Она как раз кончила застегивать свои сумки, когда в дверь постучали. Зачем кому-то приходить в такой час? Она надеялась, что это не мистер Питтс с вопросами о состоянии старика. Солана посмотрелась в зеракло, пригладила волосы и поправила заколку. Прошла в гостиную, включила свет на крыльце и выглянула наружу. На крыльце стояла женщина, которую она не могла узнать, хотя та казалась знакомой. Ей было за семьдесят, и выглядела она хорошо: низкие каблуки и темный костюм, с кружевными оборками на шее. Она напоминала социального работника. Ее улыбка была приятной, и она заглядывала в бумагу, которую держала, освежая свою память. Солана приоткрыла дверь.

— Вы — миссис Рохас?

Солана поколебалась. — Да.

— Я правильно произношу?

— Да.

— Можно мне войти?

— Вы продаете что-нибудь?

— Вовсе нет. Меня зовут Шарлотта Снайдер. Я — агент по продаже недвижимости, и хотела узнать, могу ли я поговорить с мистером Вронским о его доме. Я знаю, что он упал, и если он неважно себя чувствует, я могу прийти в другой раз.

Солана демонстративно посмотрела на часы, надеясь, что женщина поймет намек.

— Извините, я знаю, что уже поздно, но я весь день провела с клиентом, и только сейчас смогла зайти.

— Что именно, насчет дома?

Шарлотта заглянула ей через плечо, в гостиную.

— Я предпочла бы объяснить это ему.

Солана улыбнулась.

— Почему бы вам не зайти, и я посмотрю, не спит ли он. Доктор велел ему отдыхать побольше.

— Я бы не хотела его беспокоить.

— Не волнуйтесь.

Солана впустила женщину и оставила на диване в гостиной, пока сама совершила путешествие в спальню. Она включила свет и посмотрела на Гаса. Он спал глубоким сном.

Она выждала немного, потом выключила свет и вернулась в гостиную.

— Он не чувствует себя достаточно хорошо, чтобы выйти из комнаты. Он сказал, что если вы объясните свое дело мне, я смогу передать ему информацию, когда он будет чувствовать себя получше. Может вы будете так добры, что назовете мне свое имя еще раз.

— Снайдер. Шарлотта Снайдер.

— Теперь я вас узнала. Вы знакомая соседа, мистера Питтса, да?

— Ну да, но я здесь не из-за него.

Солана села и уставилась на Шарлотту. Она не любила людей, уклончивых в том, что касалось их бизнеса. Женщина волновалась из-за чего-то, но Солана не могла определить, что это было.

— Миссис Снайдер, конечно, поступайте так, как считаете нужным, но мистер Вронский доверяет мне во всем. Я его сиделка.

— Это большая ответственность.

Похоже, что она обдумывала идею, какой бы она ни была, уставившись в пол, прежде, чем решиться продолжать.

— Я здесь не для того, чтобы продвигать одну идею, или другую. Просто визит вежливости…

Солана сделала нетерпеливый жест. Хватит предисловий.

— Я не уверена, что мистер Вронский понимает, сколько стоит это место. У меня есть клиент, который ищет собственность такого сорта.

— Какого сорта?

Первым импульсом Соланы было высказаться пренебрежительно о доме, который был маленьким, старым и плохо отремонтированным. Но зачем давать агенту повод предложить меньше, если она только к этому ведет?

— Вы знаете, что он владеет двойным участком? Я проверила в окружном офисе, и вышло, что когда мистер Вронский покупал этот участок, он купил и соседний тоже.

— Конечно, — ответила Солана, хотя ей никогда не приходило в голову, что свободный участок рядом принадлежит старику.

— Оба участка рассчитаны на дома на несколько семей.

Солана очень мало знала о недвижимости и никогда в жизни ею не владела.

— Да?

— Мой клиент из Балтимора. Я показала ему все, что сейчас продается, но вчера мне пришло в голову…

— Сколько?

— Простите, что?

— Вы можете дать мне цифры. Если у мистера Вронского будут вопросы, я вам дам знать.

Неправильный ход. Солана заметила, что беспокойство женщины вернулось.

— Вы знаете, если подумать, будет лучше, если я вернусь в другое время. Я должна иметь дело с ним лично.

— Как насчет, завтра утром, в одиннадцать?

— Ладно. Это хорошо. Спасибо.

— Пока что нет смысла зря тратить время, его или ваше. Если цена слишком низкая, не о чем говорить. В таком случае не будет необходимости беспокоить его еще раз. Он любит свой дом.

— Я уверена, что любит, но будем реалистами, в этом случае земля стоит больше дома, так что мы говорим о сносе.

Солана помотала головой.

— Нет-нет. Он не будет этого делать. Он жил здесь со своей женой, и это разобьет его сердце.

Уговорить его будет очень трудно.

— Я понимаю. Может быть, это не очень хорошая идея, что мы обсуждаем…

— К счастью, я имею на него влияние и смогу его уговорить, если цена хорошая.

— Я еще не сравнивала цены. Мне нужно подумать, но все зависит от его ответа. Я хочу поговорить с ним и прощупать почву, прежде чем двигаться дальше.

— У вас должно быть мнение, иначе вы не пришли бы сюда.

— Я уже сказала больше, чем нужно. Будет в высшей мере некорректно называть цену в долларах.

— Как хотите, — сказала Солана, но таким тоном, который говорил, что дверь закрывается.

Миссис Снайдер снова сделала паузу, чтобы выстроить свои мысли.

— Ну…

— Пожалуйста. Я смогу помочь.

— За два участка вместе, я думаю, что будет приемлемо сказать девять.

— Девять? Вы говорите девять тысяч, или девяносто? Потому что, если девять, вы можете остановиться прямо здесь. Я не хочу обижать его.

— Я имела в виду девятьсот тысяч. Конечно, я не привязываю клиента к определенной сумме, но мы искали примерно в таких пределах. В первую очередь я представляю его интерес, но если мистер Вронский захочет продать недвижимость через меня, я буду рада провести его через процесс.

Солана приложила руку к щеке. Женщина помедлила.

— С вами все в порядке?

— Все нормально. У вас есть визитная карточка?

— Конечно.

Позже Солана закрыла глаза с облегчением, понимая, как близка она была к тому, чтобы все испортить. Как только женщина ушла, она пошла в свою комнату и распаковала вещи.

18

По дороге домой с работы в пятницу я заметила Генри и Шарлотту, идущих по велосипедной дорожке вдоль бульвара Кабана. Они были тепло одеты, Генри в темно-синей шерстяной куртке, Шарлотта — в лыжной куртке и вязаной шапочке, надвинутой на уши.

Оба были увлечены разговором и не заметили, как я проехала, но я все равно помахала.

Еще не стемнело, но в воздухе разлились серые сумерки. Зажглись уличные фонари. Бары вдоль Кабана открылись на счастливый час, и мотели включили свои приглашающие вывески. Пальмы выстроились, как на параде, их кроны шелестели от морского ветра.

Я свернула на свою улицу и втиснулась в первое парковочное место, которое заметила, между черным «кадиллаком» Шарлотты и старым микроавтобусом.

Заперла машину и направилась к дому, заглянув по дороге в мусорный контейнер. Мусорные контейнеры — прекрасная вещь, потому что они умоляют, чтобы их наполнили, поощряя нас таким образом избавляться от мусора в наших гаражах и на чердаках.

Солана выбросила остовы велосипедов, газонокосилки, давно усопшие консервы и коробки от женских туфель. Мусор под своим весом сформировал компактную массу. Куча почти доходила до краев контейнера, и возможно его скоро должны были вывезти.

Я вытащила из ящика свою почту и зашла в калитку. Завернув за угол, я увидела брата Генри, Вилльяма, стоявшего на его крыльце, в аккуратном костюме-тройке, с обмотанной шарфом шеей. Его щеки раскраснелись от январского холода.

Я пересекла двор.

— Какой сюрприз. Ты ищешь Генри?

— Вообще-то, да. Эта инфекция верхних дыхательных путей привела к приступу астмы. Он сказал, что я могу одолжить его увлажнитель воздуха, чтобы не стало хуже. Я сказал, что зайду за ним, но дверь заперта, и он не отвечает на стук.

— Он пошел гулять с Шарлоттой. Я недавно видела их на Кабана. Так что думаю, что они скоро вернутся. Я могу тебя впустить, если хочешь. У нас одинаковые ключи, чтобы Генри мог попасть в студию, если ему туда нужно, а меня нет.

— Спасибо за помощь.

Вилльям отошел в сторону, пока я открывала заднюю дверь. Генри оставил увлажнитель на кухонном столе, и Вилльям нацарапал ему записку, прежде чем забрать аппарат.

— Ты идешь домой в постель?

— Нет, пока работа не кончится, если я смогу продержаться так долго. В пятницу вечером полно народа. Молодежь набирает обороты к выходным. Если нужно, я могу надеть хирургическую маску, чтобы не распространять инфекцию.

— Я смотрю, ты принарядился.

— Я только что вернулся из Винигтон-Блэйк.

Винигтон-Блэйк — это похоронная контора, которую я хорошо знала (похороны, кремация, для всех вероисповеданий), приходилось бывать там прежде.

— Печально слышать. Кто-нибудь, кого я знаю?

— Не думаю. Я увидел некролог сегодня утром в газате. Парень по фамилии Кипс. О ближайших родственниках не упоминалось, так что я решил зайти, на случай, если ему понадобится компания. Как дела у Гаса? Генри не упоминал его в последнее время.

— Более-менее.

— Я знал, что до этого дойдет. Старые люди, когда они падают…

Он не закончил фразу, подразумевая печальный конец.

— Я должен его навестить, когда смогу. Гас может уйти в любой момент.

— Ну, я не думаю, что он на смертном одре, но уверена, что обрадуется визиту. Может быть, с утра, когда он уже встал. Его неплохо подбодрить.

— Почему бы не прямо сейчас? Поднять ему дух, так сказать.

— Он обрадуется.

Вилльям просиял.

— Я могу рассказать ему о смерти Билла Кипса. Гас и Билл много лет играли вместе в кегли.

Он огорчится, что пропустил похороны, но я захватил лишнюю программку и могу подробно рассказать о церемонии. Там в конце очень трогательная поэма. «Размышления о смерти» Вилльяма Галлена Брайанта. Ты, конечно, ее знаешь.

— Не думаю.

— Наш отец заставил нас всех выучить ее наизусть. Он считал, что учить стихи очень полезно. Я могу прочесть, если хочешь.

— Тебе лучше уйти с холода.

— Спасибо. С удовольствием.

Я держала дверь открытой, пока Вилльям не зашел достаточно далеко в мою гостиную, чтобы я смогла ее закрыть. Холодный воздух, казалось, последовал за ним, но он приготовился к декламации с вдохновением. Положил правую руку на лацкан пиджака, левую завел за спину и начал читать.

— Только концовка, — сказал он вместо вступления. Откашлялся.

— Живи же так, чтобы в урочный час,

Когда примкнешь ты к длинным караванам,

Идущим в мир теней, в тот мир, где всем

Готов приют, в жилище тихом смерти,

Не походил ты на раба — в тюрьму

Влекомого всесильным властелином;

Чтоб просветлен был дух твой примиреньем,

Чтоб к гробу ты приблизился, как тот,

Завесу кто, над ложем опустивши,

Идет ко сну, исполнен ясных грез…

Я молчала, ожидая более энергичного заключения. Вилльям взглянул на меня.

— Вдохновляет, правда?

— Я не знаю, Вилльям. Что-то не очень ободряет. Почему бы не найти что-нибудь пооптимистичней?

Он поморгал, задумавшись о возможной замене.

— Почему бы тебе не обдумать это хорошенько? А пока что, я передам Генри, что ты заходил.

— Хорошо.

В субботу утром я совершила еще один набег на меблированные комнаты на улице Дэйв Левин. Припарковалась перед входом и вошла. Прошла по коридору до офиса, где хозяйка суммировала счета на старинном арифмометре.

— Извините, что помешала. Мелвин Доунс дома?

Она повернулась на стуле.

— Опять вы. По-моему, он вышел, но могу проверить, если хотите.

— Большое спасибо. Кстати, меня зовут Кинси Миллоун. Я не расслышала ваше имя.

— Хуанита Вон. Я владелица, менеджер и повар, все в одном. Я не занимаюсь уборкой. Для этого у меня есть две молодые женщины.

Она вышла из-за стола.

— Это займет какое-то время. Его комната на третьем этаже.

— Вы не можете позвонить?

— В комнатах нет телефонов. Слишком дорого их устанавливать, так что я разрешаю им пользоваться моим, если очень нужно. Пока они не обнаглеют, конечно. Вы можете подождать в гостиной. Это общая комната, налево по коридору.

Я повернулась и прошла назад, в гостиную, которую обошла кругом. Похоже, Хуаните Вон нравились керамические фигурки, кривоногие детишки со спущенными носками и пальцами во рту. На книжных полках не было книг, что, возможно, экономило усилия уборщиц по вытиранию пыли. Мягкие шторы на окне не пропускали достаточно света, отчего воздух в комнате казался серым. Одинаковые диваны были беспощадными, а деревянное кресло — колченогим. Единственным звуком было тиканье дедушкиных часов в углу. Какие люди живут в таком месте? Я представила, как возвращаюсь в такой дом каждый день после работы. Говорите после этого о депрессии.

Я заметила шесть аккуратно сложенных журналов на кофейном столике. Взяла первый, телепрограмму на последнюю неделю. Под ней лежал номер «Водителя» за 1982 год, а ниже — номер «Деловой недели» за прошлый март.

Через несколько минут вернулась Хуанита Вон.

— Ушел, — заявила она, слишком радостно, на мой вкус.

— Не хочу повторяться, но вы случайно не знаете, когда он вернется?

— Не знаю. Я ни за кем не слежу. Если дело меня не касается, я не вмешиваюсь. Это моя политика.

Желая подлизаться, я сказала:

— Какой чудесный старинный дом. Вы давно им владеете?

— В марте будет двадцать шесть лет. Это старое владение семьи Вон. Может быть, вы слышали. Когда-то оно простиралось от Стэйт стрит до Бэй.

— Неплохое местечко.

— Да. Так и есть. Я унаследовала этот дом от дедушки с бабушкой. Мой прадедушка построил его в начале века и подарил дедушке и бабушке на свадьбу. С годами он был расширен, как можете видеть. Коридоры идут во всех направлениях.

— Ваши родители тоже тут жили?

— Недолго. Родственники моей матери были из Вирджинии, и она настояла, чтобы они переехали в Роанок, где я и родилась. Ей не очень нравилась Калифорния и, конечно, ее не интересовала местная история. Дедушка с бабушкой знали, что она уговорит отца продать дом, когда их не станет, поэтому они пропустили поколение и оставили дом мне. Мне было жалко превращать его в меблированные комнаты, но только так я могу его содержать.

— Сколько у вас комнат?

— Двенадцать. Одни больше других, но большинство имеет хорошее освещение и во всех высокие потолки. Если у меня появятся деньги, я собираюсь переделать общие помещения, но это вряд ли произойдет скоро. Иногда я снижаю плату, если квартирант хочет покрасить или отремонтировать комнату. Если я одобряю изменения.

Она начала складывать журналы, ее внимание было поглощено задачей, так что она не смотрела мне в глаза.

— Извините, что спрашиваю, но что за дело у вас к мистеру Доунсу? К нему никогда никто не приходит.

— Мы думаем, что он стал свидетелем аварии в мае прошлого года. Две машины столкнулись недалеко от городского колледжа, и он предлагал помощь. К сожалению, один из участников теперь судит другого на большую сумму, и мы надеемся, что у мистера Доунса есть информация, которая поможет разрешить конфликт.

— По-моему, слишком много людей нынче судится. Я была в числе присяжных на двух разных процессах, и оба были потерей времени, не говоря уже о деньгах налогоплательщиков.

Теперь, если мы уже поговорили, я займусь делами.

— Что, если я оставлю мистеру Доусону записку, и он сможет со мной связаться. Я не хочу вам больше надоедать.

— Хорошо.

Я достала ручку и блокнот и написала записку, попросив его связаться со мной в удобное для него время. Вырвала листок из блокнота, сложила пополам и вручила Хуаните вместе со своей визиткой.

— На обоих номерах есть автоответчики. Если он меня не застанет, передайте, что я перезвоню, как только смогу.

Она изучила карточку и бросила на меня острый взгляд, хотя не сказала ни слова.

— Я надеюсь, вы не возражаете, если я быстренько посмотрю дом?

— Я не сдаю комнаты женщинам. От них обычно одни неприятности. Я не люблю сплетни и скандалы из-за ерунды, уж не говоря о продуктах женской гигиены в канализации.

Я передам мистеру Доунсу вашу записку.

— Спасибо.

По дороге домой я заехала в супермаркет. Вышло солнце, и хотя температура не поднялась выше +12, небо было чистым и голубым.

«Кадиллак» Шарлотты был припаркован через дорогу. Я вошла в дом и выгрузила свои покупки. Генри поставил подниматься порцию свежего хлебного теста в остекленном переходе из его дома к моему. Он давно не пек хлеб, и заметив это, я пришла в хорошее настроение. Будучи профессиональным пекарем, он выпекал восемь — десять буханок за раз и щедро ими делился.

Я не разговаривала с Шарлоттой неделю, так что, наведя порядок в кухне, я пересекла двор и постучала в дверь Генри. Мне было видно Генри за работой, и судя по размеру кастрюли на плите, он готовил острый соус для своего хлеба.

Вилльям сидел за столом, с чашкой кофе перед ним и со странным выражением лица. Шарлотта стояла, скрестив руки, а Генри яростно кромсал лук.

Он протянул руку и открыл мне дверь, но пока я не закрыла ее за собой, я не поняла, какое напряжение царит в комнате. Сначала я подумала, что что-то случилось с Гасом, потому что эти трое были так молчаливы. Я решила, что Вилльям нанес ему визит и вернулся с плохими новостями, что было правдой лишь отчасти. Я переводила взгляд с одного каменного лица на другое.

— Все в порядке?

— Не совсем, — ответил Генри.

— Что происходит?

Вилльям прокашлялся, но до того, как он заговорил, Генри сказал:

— Я сам расскажу.

— Расскажешь что?

Генри отодвинул ножом лук в сторону. Выложил восемь зубчиков чеснока, раздавил их плоской частью ножа, потом нарезал.

— Вилльям пошел к Гасу сегодня утром и увидел визитку Шарлотты на кофейном столике.

— О?

— Я не должен был говорить об этом, — сказал Вилльям.

Генри послал сердитый взгляд в сторону Шарлотты, и я поняла, что надвигается гроза.

— Эти люди — мои соседи. Некоторых я знаю пятьдесят лет. Ты пришла туда проворачивать свои делишки с недвижимостью. У Гаса сложилось впечатление, что это я послал тебя, поговорить о продаже его дома, когда я ничего такого не делал. Он не собирается выставлять дом на продажу.

— Ты этого не знаешь. Он совершенно не знал, сколько денег он может выручить, или как сможет их использовать. Конечно, он знал, что купил соседний участок, но это было пятьдесят лет назад, и он не понимал, насколько эти четверть гектара увеличивают общую стоимость. Люди должны получать информацию. Если ты не хочешь продавать свой дом, это не значит, что он не хочет.

— Твоя деятельность плохо сказывается на мне, и мне это не нравится. Сиделка Гаса говорит, что ему стало плохо.

— Это неправда. Он ни капельки не был расстроен. Мы хорошо поговорили, и он сказал, что подумает. Я была там меньше двадцати минут. Совершенно никакого давления. Я так не работаю.

— Солана сказала Вилльяму, что ты была там дважды. Один раз поговорила с ней, другой раз обсуждала вопрос с ним. Может быть, ты не называешь это давлением, но я называю.

— В первый раз он спал, и она обещала передать информацию. Я вернулась по ее просьбе, потому что она не была уверена, что все правильно объяснила.

— Я просил тебя вообще такого не делать. Ты меня обманула.

— Мне не нужно твое разрешение, чтобы заниматься бизнесом.

— Я не говорю о разрешении. Я говорю о простой порядочности. Не заходить к человеку в дом и не причинять неприятности.

— О каких неприятностях ты говоришь? Это Солана всех взбаламутила. Мне пришлось приехать из Пердидо сегодня утром, а ты на меня дуешься. Кому это нужно?

Генри помолчал минуту, открывая банку томатного соуса.

— Я понятия не имел, что ты способна на такое.

— Мне жаль, что ты расстроился, но не думаю, что ты имеешь право диктовать мне, что делать.

— Совершенно верно. Делай, что хочешь, но уволь меня от этого. У Гаса проблемы со здоровьем, как ты прекрасно знаешь. Ему не нужно, чтобы ты являлась туда и вела себя так, будто он на смертном одре.

— Я такого не делала!

— Ты слышала, что сказал Вилльям. Гас был вне себя. Он подумал, что его дом продают, а его отправляют в дом престарелых.

— Прекрати это. Достаточно. У меня есть клиент, которого интересует…

— У тебя есть клиент наготове?

Генри остановился и уставился на нее в изумлении.

— Конечно, у меня есть клиенты. Ты знаешь об этом так же хорошо, как и я. Я не совершала преступления. А Гас свободен делать все, что хочет.

— Судя по его состоянию, — вмешался Вилльям, — тебе в конце концов придется иметь дело с его имуществом. А это все решит.

Генри отшвырнул нож.

— Черт побери! Человек еще не умер!

Шарлотта взяла свое пальто со спинки стула и надела его.

— Простите, но эта дискуссия окончена.

— Удобно для тебя, — сказал Генри.

Я ожидала, что Шарлотта хлопнет дверью, но эти двое еще не были готовы расстаться. Как при любом столкновении характеров, каждый был убежден в своей позиции и в праведном гневе раздражен точкой зрения другого.

— Рада была увидеться, — сказала она мне, застегивая пальто. — Мне жаль, что вам пришлось присутствовать при этом неприятном разговоре.

Она достала пару кожаных перчаток и надела их, натягивая кожу на каждый палец.

— Я позвоню тебе, — сказал Генри. — Мы можем поговорить об этом позже, когда мы оба успокоимся.

— Если ты так плохо обо мне думаешь, больше не о чем говорить. Ты считаешь меня бесчувственной, не заслуживающей доверия и беспринципной…

— Я рассказал тебе, какой эффект ты оказала на слабого старого человека. Я не собираюсь стоять в стороне и разрешить тебе его запугивать.

— Я его не запугивала. Почему ты веришь Солане больше, чем мне?

— Потому что ей нет выгоды врать. Ее работа в том, чтобы присматривать за ним. Твоя работа в том, чтобы уговорить его продать дом и землю и получить свои шесть процентов.

— Это оскорбительно.

— Да, ты права. Я не могу поверить, что ты выбрала такую тактику, когда я специально тебя просил этого не делать.

— Ты уже третий раз говоришь об этом. Ты высказал свою точку зрения.

— Вообще-то, нет. Ты должна извиниться. Ты защищаешь свои так называемые права, не обращая внимания на мои.

— О чем ты говоришь? Я упомянула о стоимости домов в этом районе, и ты решил, что я собираюсь влезть сюда, обижая твоих соседей, чтобы заработать несколько баксов.

— Человек был в слезах. Ему пришлось дать успокоительное. Как еще это назвать?

— Да уж. Вилльям говорил с ним. Вы видели что-нибудь похожее? — спросила Шарлотта, повернувшись к нему.

Вилльям отрицательно помотал головой, старательно избегая встречаться взглядом с кем-нибудь из них, чтобы на него вдруг не набросились.

Я тоже молчала. Теперь разговор переместился с визита Шарлотты на мнение Соланы о нем.

При том состоянии, до которого они дошли, не было возможности вмешаться и объявить перемирие. В любом случае, я не умею этого делать, а докопаться до правды было тяжело.

Шарлотта сразу атаковала.

— Ты сам разговаривал с ним? Нет. Он звонил тебе и жаловался? Спорю, что нет. Откуда ты знаешь, что она все не выдумала?

— Она это не выдумала.

— Ты действительно не хочешь слышать правду?

— Это ты ничего не хочешь слушать.

Шарлотта взяла сумочку и вышла через заднюю дверь, не сказав ни слова. Она не хлопала дверью, но было что-то в том, как она ее закрыла, что говорило о финале.

После ее ухода ни один из нас не мог придумать, что сказать. Молчание прервал Вилльям.

— Надеюсь, что я не создал проблему.

Я чуть не рассмеялась, потому что было очевидно, что он именно это и сделал.

— Я боюсь подумать, что бы случилось, если бы ты не заговорил об этом, — сказал Генри.

— Я сам поговорю с Гасом, и посмотрим, удастся ли его убедить, что он и его дом в безопасности.

Вилльям встал и взял свое пальто.

— Мне надо идти. Рози готовится к обеду.

Он хотел сказать еще что-то, но передумал.

После его ухода наступило молчание. Генри медленно резал что-то. Он задумался, возможно мысленно повторяя аргументы. Он вспоминал свои выигранные очки и забывал ее.

— Хочешь поговорить об этом? — спросила я.

— Думаю, нет.

— Тебе нужна компания?

— Не сейчас. Я не хочу быть невежливым, но я расстроился.

— Если передумаешь, ты знаешь, где меня найти.

Я вернулась домой и достала средства для уборки. Надраивание ванны и туалета всегда было для меня лекарством от стресса. Выпивка и наркотики до полудня в субботу — это дурной вкус.

На тот маловероятный случай, что мне не хватит конфликтов в этот день, я решила нанести визит Гаффи в Колгейте. Ричард Комптон оставил мне сообщение на автоответчике о том, что Гаффи до сих пор не заплатили за аренду. В пятницу он официально подал на них заявление в суд и хотел, чтобы я вручила им уведомление.

— Можешь добавить это к своему счету. Все бумаги у меня здесь.

Я могла бы поспорить, но он в последнее время давал мне много работы, а суббота — удобный день, чтобы застать людей дома.

— Я заеду по дороге туда.

19

Я заправила свой верный «мустанг» и заехала к Комптону в Верхний Ист Сайд. Потом отправилась на север по дороге 101. Злостные неплательщики обычно жили в определенных местах. Отдельные районы, пришедшие в упадок и дешевые, видимо, привлекали родственные души. Должно быть, некоторые люди, даже при самых стесненных обстоятельствах, продолжают жить не по средствам, и поэтому на них подают заявления, вручают повестки и влекут в суд те, которым они задолжали.

Я могу представить, как финансово безответственное население делится друг с другом своими уловками: обещания, частичная оплата, разговоры о чеках, посланных по почте, ошибках банков и пропавших конвертах. Это были люди, которые вообразили, что каким-то образом ни за что не отвечают. В большинстве дел, которые проходили через мои руки, участвовали те, кто думал, что имеет право на обман и надувательство. Они обманывали своих работодателей, обкрадывали домовладельцев и игнорировали счета.

Почему бы и нет? Преследование их стоило времени и денег и приносило кредиторам очень мало. Люди, которые ничем не владеют, пуленепробиваемы. Вы можете грозить сколько угодно, но получить с них нечего.

Я объехала вокруг жилого комплекса, проверив место под навесом, предназначенное для машины из квартиры 18. Пусто. Или они продали свою машину (если считать, что она у них была), или отправились на субботнюю увеселительную прогулку.

Я остановилась через дорогу от их квартиры и достала из сумки детективный роман. Тихо и мирно читала, сидя в машине, периодически поднимая голову, чтобы взглянуть, не вернулись ли Гаффи.

В 3.20 я услышала дребезжание и кашель, как будто подлетал старый «кукурузник». Я подняла голову, чтобы увидеть, как побитый «шевроле»-седан въехал из аллеи на парковочное место Гаффи. Машина напоминала те, которые рекламируют помешанные на «винтаже» придурки, продающие и покупающие машины, полностью состоящие из ржавчины и дыр. В разобранном виде детали стоили дороже, чем целое.

Джеки Гаффи и мужчина, которого я определила как ее мужа, вышли из-за угла с руками, занятыми большими пакетами из ближайшего магазина. Нежелание платить за квартиру, должно быть, предоставило им полно наличных, чтобы тратить. Я подождала, пока они исчезнут в квартире, а потом вышла из машины.

Перешла через дорогу, поднялась по лестнице и постучала в их дверь. Увы, никто не соизволил ответить.

— Джеки? Вы дома?

Через секунду я услышала приглушенное «нет». Я покосилась на дверь.

— Это Пэтти?

Молчание.

— Кто-нибудь?

Я достала моток клейкой ленты и прикрепила уведомление к двери. Снова постучалась и сказала: «Вам письмо».

На обратном пути я проехала мимо почты и отправила Гаффи другую копию письмом с уведомлением.

В понедельник утром я проснулась рано, чувствуя себя беспокойной и расстроенной.

Ссора Генри с Шарлоттой выбила меня из колеи. Я лежала на спине, натянув одеяло до подбородка, уставившись в плексигласовое окно в крыше, над моей кроватью. Все еще темно, хоть глаз выколи, но были видны звезды, так что я знала, что небо ясное.

Я не выношу конфликты. Как единственный ребенок, я прекрасно лажу сама с собой, спасибо. Я была счастлива одна в своей комнате, где могла раскрашивать свои раскраски карандашами из коробки 64-х цветов, с вмонтированной точилкой.

Многие книжки-раскраски были глупыми, но моя тетя специально выбирала самые лучшие.

Еще я могла играть с плюшевым мишкой, чей рот открывался, если нажать кнопку под подбородком. Я скармливала мишке конфету, потом переворачивала его и расстегивала молнию у него на спине. Доставала конфету из маленькой металлической коробочки и съедала сама. Мишка никогда не жаловался. Это до сих пор мой идеал взаимоотношений.

Школа была для меня источником больших страданий, но, научившись читать, я исчезала в книгах, где была счастливой гостьей во всех мирах, которые били ключом и расцветали пышным цветом на книжных страницах.

Мои родители погибли, когда мне было пять лет, и тетя Джин, которая меня вырастила, была такой же необщительной, как я. У нее было несколько приятельниц, но я не могу сказать, чтобы она была с кем-то особенно близка.

В результате я выросла совершенно не готовой к спорам, различиям во мнениях, столкновениям характеров или к необходимости компромиссов. Я могу справиться с разногласиями в своей профессиональной жизни, но когда дело доходит до выяснения личных отношений, я поворачиваю к двери. Так проще. Это объясняет, почему я дважды была замужем и дважды развелась, и почему я не ожидаю, что снова повторю эту ошибку.

Ссора Генри и Шарлотты очень меня огорчила.

В 5.36, отбросив мысль о том, чтобы заснуть, я встала и надела костюм для бега. До восхода солнца был еще час. Небо было странного серебристого оттенка, который предшествует рассвету. Велосипедная дорожка светилась под ногами, как будто ее подсвечивали снизу.

На Стейт я свернула налево, следуя своему новому маршруту. Я была в наушниках и слушала местную радиостанцию с «легким» роком. Фонари еще горели, отбрасывая белые круги, похожие на большой «горошек», через который я бежала. Рождественские украшения давно убрали, и последние засохшие елки были вытащены на тротуар, чтобы их увезли. На обратном пути я остановилась, чтобы проверить прогресс в ремонте бассейна в отеле Парамаунт.

Арматура была залита цементом, что я расценила как хороший знак, и побежала дальше.

Бег — это форма медитации, так что естественно, что мои мысли повернули к еде, полностью духовном опыте, согласно моей книге. Я обдумывала идею о маффине с яйцом, но только потому, что Макдональдс не продает гамбургеры с сыром в такой ранний час.

Я прошла пешком последние кварталы до дома, размышляя о последних событиях. У меня еще не было возможности поговорить с Генри о его ссоре с Шарлоттой, которая бесконечно прокручивалась у меня в голове. Мое внимание привлекло небольшое отвлечение от темы, которое принял их спор. Шарлотта была убеждена, что Солана сыграла роль в их размолвке.

Это меня беспокоило.

Без помощи Соланы Гас ни за что не смог бы жить один. Он зависел от нее. Все мы зависели от нее, потому что она заполнила брешь, приняв на плечи ношу заботы о нем. Это поставило ее в позицию силы и власти, что внушало опасения. Как легко было бы для нее использовать Гаса в своих интересах.

Я не нашла ничего, исследуя ее прошлое, но даже если оно было безупречным, люди могут измениться, и они меняются. Ей было немного за шестьдесят, и может быть, ей не удалось ничего отложить на старость. Может, Гас и не особенно богат, но он имеет больше, чем она.

Имущественное неравенство — мощный стимул. Нечестные ребята ничего не любят больше, чем перекладывать имущество из карманов тех, кто его имеет, в свои собственные.

Я свернула с Бэй на Албанил, притормозив у дома Гаса. В гостиной горел свет, но не было видно ни его, ни Соланы. Проходя, я заглянула в мусорный контейнер. Сорванное с пола грязное ковровое покрытие покрывало мусор, как одеяло из коричневого снега. Я оглядела остальной мусор, как делала последние дни. Кажется, Солана выбросила в контейнер содержимое мусорной корзины. Лавина падающей бумаги разделилась, сползая по разным расщелинам и трещинам, как снег на вершине горы. Были видны конверты, газеты, листовки и журналы.

Я наклонила голову. В складке ковра лежал конверт с красным ободком. Я протянула руку, достала его и внимательно посмотрела. Он был адресован Огастусу Вронскому, от газовой компании. Конверт был запечатан. Это был один из счетов за коммунальные платежи. Красный ободок говорил о том, что платеж был просрочен. Что это делало в мусоре?

Я видела письменный стола Гаса. Его оплаченные и неоплаченные счета были аккуратно сложены на полочке, вместе с чеками об оплате, банковскими извещениями и другими финансовыми документами. Я помню, как меня впечатлило, что он держит свои дела в таком

порядке. Несмотря на его плачевные хозяйственные способности, было ясно, что он относится к повседневным делам сознательно и добросовестно.

Я перевернула конверт в руках. Гас не оплачивал счета? Это настораживает. Машинально я взялась за заклеенный край, раздумывая, будет ли мудро заглянуть в конверт. Я знаю правила о краже почтовых отправлений. Это противозаконно, воровать чужие письма, без всяких если, и, или но. Также правда, что документ, помещенный в мусорный контейнер, стоящий на тротуаре, больше не сохраняет характер личной собственности того, кто его выбросил.

В данном случае похоже, что неоткрытый счет оказался в мусорном контейнере по ошибке.

Что по-прежнему означает — руки прочь. Что же мне делать?

Если это было последнее предупреждение, и я оставлю его там, где нашла, Гасу могут отключить газ. С другой стороны, если я заберу конверт, я могу оказаться в тюрьме.

Еще меня беспокоила уверенность в том, что не Гас выносил мусор в эти дни. Это делала Солана. Последние два месяца я не видела Гаса вне дома. Он еле передвигался, и я знала, что он не занимается домашним хозяйством.

Я поднялась на его крыльцо, опустила конверт в почтовый ящик, прибитый к двери, и отправилась домой. Я бы отдала что угодно, чтобы узнать, следит ли Гас за своими финансовыми делами.

Вошла к себе, поднялась по спиральной лесенке, сняла спортивный костюм и встала под душ. Одевшись, я поела хлопьев, после чего пересекла двор и постучалась к Генри.

Он сидел за кухонным столом с чашкой кофе, перед ним была развернутая газета. Поднялся и открыл мне дверь.

Держась за косяк, я наклонилась вперед и быстро осмотрелась.

— Никакой ругани в прогрессе?

— Нет. Берег чист. Хочешь кофе?

— Хочу.

Я вошла и уселась за стол, пока Генри достал чашку и наполнил ее, потом поставил передо мной молоко и сахар, сказав:

— Это нормальное молоко, не то, что обычная смесь. Чем я обязан удовольствию? Надеюсь, ты не собираешься читать лекцию по поводу моего плохого поведения.

— Я думала о том, чтобы принести Гасу домашнего супа.

— Тебе нужен рецепт?

— Не совсем. Вообще-то, я надеялась раздобыть уже готовый. У тебя есть что-нибудь в морозилке?

— Почему бы не посмотреть? Если б я подумал об этом, то сам бы ему принес.

Генри открыл морозилку и начал вытаскивать пластмассовые контейнеры, на каждом аккуратно написано содержимое и дата. Он изучил один.

— Суп маллигатони. Я и забыл, что он у меня есть. Но непохоже, чтобы ты могла сварить такое. Тебе больше подходит куриный бульон с лапшой.

— Вот именно, — сказала я, глядя, как он достает литровый контейнер с самой дальней полки.

Ярлык был так густо покрыт изморозью, что его пришлось отскребать ногтем.

— Июль 1985? Думаю, что супчик немного просрочен.

Он поставил банку в раковину, чтоб оттаяла, и вернулся к поискам.

— Я видел, как ты бегала сегодня утром.

— Что ты делал на улице в такую рань?

— Ты будешь мной гордиться. Я ходил. Три километра, по моим расчетам. Получил большое удовольствие.

— Шарлотта хорошо на тебя влияет.

— Влияла.

— О. Не думаю, что ты хочешь говорить об этом.

— Не хочу.

Он вытащил еще один контейнер и прочел надпись.

— Как насчет куриного супа с рисом? Ему всего два месяца.

— Идеально. Я его сначала разморожу, подогрею и отнесу горячим. Так более убедительно.

Генри закрыл морозилку и поставил твердый, как камень, контейнер на стол рядом со мной.

— Чем вызван такой добрососедский жест?

— Я беспокоюсь насчет Гаса, а это мое оправдание для визита.

— Почему тебе нужно оправдание?

— Может быть, не оправдание, а причина. Не хочу углубляться в тему, но кажется Шарлотта думает, что Солана приложила руку к вашим разногласиям. Интересно, зачем она это сделала? Я имею в виду, если она что-то задумала, как мы сможем узнать?

— Я бы не обращал особого внимания на то, что говорит Шарлотта, хотя, если честно, я не думаю, что она сделала что-то ужасное. Она просто воспользовалась обстоятельствами.

— Может, вы помиритесь?

— Сомневаюсь. Она не собирается передо мной извиняться, а я уж точно не буду извиняться перед ней.

— Ты такой же, как я.

— Уж точно не такой упрямый. В любом случае, что касается Соланы, ты проверила ее прошлое, и она чиста.

— Может, да, а может нет. Мелани попросила меня по-быстрому взглянуть, и я это сделала. Я знаю, что за ней не числится никокой уголовщины, потому что это первое, что я проверила.

— Так что ты идешь туда на разведку.

— Более-менее. Если ничего не найду, тогда прекрасно. Я лучше буду выглядеть дурой, чем оставлю Гаса в опасности.

Вернувшись домой, я поставила контейнер с замороженным супом в раковину и пустила теплую воду, чтобы он оттаял. Нашла миску и поставила на стол, потом достала кастрюлю.

Я уже думала о себе как о домовитой хозяюшке. Ожидая, пока нагреется суп, запустила стирку. Как только суп был готов, я налила его обратно в контейнер и отправилась к Гасу.

Я постучала, и вскоре появилась Солана. Быстрый взгляд показал, что конверт с красным ободком до сих пор лежит в ящике, и я оставила его там. В обычном случае я бы вытащила его и отдала в руки, с кратким объяснением, но учитывая паранойю Соланы, она бы решила, что я за ней шпионю. Что я, разумеется, и делала.

Когда она открыла дверь, я протянула ей контейнер.

— Я сварила большую кастрюлю супа и подумала, что Гасу понравится.

Манера Соланы была далека от гостеприимной. Она взяла контейнер, пробурчала благодарность и собиралась закрыть дверь, когда я быстро спросила:

— Как он себя чувствует?

Ответом был темный взгляд в упор, но кажется Солана передумала выгонять меня сразу.

Она опустила глаза.

— Он сейчас спит. У него была тяжелая ночь. Его беспокоит плечо.

— Очень жаль это слышать. Генри разговаривал с ним вчера, и ему показалось, что Гасу лучше.

— Гости его утомляют. Можете сказать это мистеру Питтсу. Он бодрствует дольше, чем нужно. Когда я пришла сюда, в три часа, мистер Вронский лег в постель. Он проспал почти весь день, поэтому спал так плохо ночью. Он как ребенок, который перепутал день с ночью.

— Может быть, его доктор что-нибудь посоветует.

— Он записан к доктору в пятницу. Я собиралась об этом сказать. Что-нибудь еще?

— Ну, да. Я собираюсь в магазин и хотела узнать, не нужно ли вам что-нибудь.

— Я не хочу вас беспокоить.

— Никакого беспокойства. Я все равно туда еду и буду рада помочь. Я даже могу посидеть с Гасом, если вы предпочитаете поехать сами.

Солана проигнорировала это предложение.

— Если вы подождете здесь, у меня есть пара вещей, которые вы могли бы купить.

— Конечно.

Я придумала поездку в супермаркет на ходу, отчаянно пытаясь продлить контакт. Она была как страж у ворот. Невозможно было общаться с Гасом, минуя ее.

Я видела, как Солана вошла в кухню, где поставила на стол контейнер с супом, а потом исчезла, возможно в поисках бумаги и ручки.

Я зашла в гостиную и посмотрела на письменный стол Гаса. Полочка, где лежали его счета была пуста, но сберкнижки с двух его счетов были там же, где я видела их раньше. Кажется, его чековая книжка была засунута туда же. Мне очень хотелось проверить его финансовые дела, по крайней мере убедиться, что его счета оплачены.

Я взглянула на кухонную дверь. Соланы не было видно. Если бы я действовала сразу, то могла бы достичь цели. Но вышло так, что из-за колебаний упустила возможность.

Солана появилась через пару минут, с сумкой под мышкой. Список, который она мне дала, был коротким, несколько предметов, нацарапанных на кусочке бумаги. Она открыла кошелек, вытащила двадцатидолларовую купюру и протянула мне.

— Гораздо лучше стало без этого старого ковра, — сказала я, как будто провела время в ее отсутствие восхищаясь ее последними преобразованиями, а не собираясь стянуть финансовые документы Гаса. Я ругала себя. За несколько секунд можно было пересечь комнату, и документы были бы у меня.

— Я делаю, что могу. Мисс Оберлин говорила, что вы с мистером Питтсом делали уборку до ее приезда.

— От этого было мало толку. Чуть-чуть, по верхам.

Я замолчала и посмотрела на список. Морковка, лук, грибной бульон, репа, брюква и молодая картошка. Полезно и питательно.

— Я обещала мистеру Вронскому сварить овощной суп. У него плохой аппетит, и это единственное, что он будет есть. Его тошнит от любого мяса.

Я почувствовала, что краснею.

— Наверное, мне надо было сначала спросить. Мой суп куриный с рисом.

— Может быть, когда он будет чувствовать себя лучше.

Солана придвинулась ближе, фактически подталкивая меня к двери. С таким же успехом она могла взять меня за плечо и выпроводить.

В магазине я тянула время, притворяясь, что делаю покупки как для Гаса, так и для себя. Я не знала, как выглядит брюква, поэтому, после безнадежных поисков, вынуждена была просить помощи у работника магазина. Он протянул мне большой шишковатый овощ, похожий на раздутую картофелину, с восковой поверхностью и несколькими зелеными листочками на конце.

— Вы серьезно?

Он улыбнулся.

— Вы слышали о пюре из репы и брюквы, которое подают к хаггису, шотландскому пуддингу из требухи? Это брюква. Немцы выжили на ней зимой 1916 и 1917 года.

— Кто бы мог подумать?

Я вернулась в машину и поехала домой. Поворачивая с Бэй на Албани, я увидела, как мусорная компания забрала контейнер и увезла. Я припарковалась на освободившемся месте у тротуара и поднялась на крыльцо Гаса с покупками для Соланы.

Она в дверях забрала у меня пакет с продуктами и сдачу с двадцати долларов, потом поблагодарила, не пригласив зайти. Зла не хватает! Теперь придется придумывать свежее оправдание, чтобы попасть в дом.

20

В среду, заехав домой пообедать, я увидела на своем крыльце миссис Делл, в ее длинной норковой шубе, с коричневым пакетом от Еды на колесах.

— Здравствуйте, миссис Делл. Как дела?

— Нехорошо. Я беспокоюсь.

— О чем?

— У мистера Вронского заперта задняя дверь и на ней записка, что он больше не нуждается в наших услугах. Он вам что-нибудь говорил?

— Я с ним не разговаривала, но это кажется странным. Ему нужно есть.

— Если ему не нравилась еда, я хотела бы, чтобы он сказал об этом. Мы будем рады приспособиться, если у него какие-нибудь проблемы.

— Вы с ним не разговаривали?

— Я пыталась. Я постучала в дверь так громко, как могла. Я знаю, что он плохо слышит, и мне не хотелось уходить, если он уже идет по коридору. Вместо этого появилась его сиделка.

Было видно, что ей не хочется говорить, но в конце концов она открыла дверь. Она сказала, что он отказывается есть, и что она не хочет, чтобы еда пропадала зря. Ее поведение было почти грубым.

— Она отменила Еду на колесах?

— Она сказала, что мистер Вронский теряет вес. Она возила его к врачу, осмотреть его плечо, и он похудел на три килограмма. Доктор был обеспокоен. Она вела себя так, будто я виновата.

— Я посмотрю, что можно сделать.

— Пожалуйста. Со мной такого никогда не случалось. Я чувствую себя ужасно, думая, что я что-то сделала не так.

Сразу после ее ухода я позвонила Мелани в Нью-Йорк. Как обычно, я не разговаривала с живым человеком. Я оставила сообщение, и она перезвонила в 3 часа по калифорнийскому времени, когда вернулась с работы. Я тогда была в офисе, но отложила в сторону отчет, который печатала, и рассказала о своем разговоре с миссис Делл. Я думала, что ее насторожит эта информация, но она казалась раздраженной.

— И поэтому вы звоните? Я все это знаю. Дядя Гас жаловался на еду неделями. Сначала Солана не очень обращала внимание, потому что думала, что он просто упрямится. Вы знаете, как он любит поворчать.

С этим было не поспорить.

— Что же она собирается делась с едой?

— Солана говорит, что справится сама. Она с самого начала предлагала готовить для него, но я подумала, что это слишком много, учитывая, что она взяла на себя весь медицинский уход.

Теперь я не знаю. Я склоняюсь к этому, по крайней мере, до тех пор, пока к нему не вернется аппетит. Действительно, я не вижу доводов против, а вы?

— Мелани, неужели вы не видите, что происходит? Она строит стену вокруг Гаса, обрубая все связи.

— О, я так не думаю, — ответила Мелани скептически.

— Ну, а я думаю. Он только и делает, что спит, и в этом нет ничего хорошего. Генри и я ходили туда, но он или «неважно себя чувствует» или «не расположен видеть кого-нибудь».

Всегда какое-нибудь оправдание. Когда Генри все-таки с ним встретился, она заявила, что Гас так утомился после этого, что его пришлось уложить в постель.

— Похоже на правду. Когда я болею, мне хочется только спать. Последнее, что мне нужно, это чтобы кто-то сидел там и пытался развлечь меня болтовней.

— Вы разговаривали с ним последнее время?

— Недели две назад.

— Что, я уверена, очень ей подходит. Она ясно дала понять, что не хочет меня впускать. Мне приходится ломать голову, чтобы поставить ногу за дверь.

— Она его оберегает. Что в этом плохого?

— Ничего, если бы ему стало лучше. А ему делается только хуже.

— Я не знаю, что сказать. Мы с Соланой разговариваем каждые пару дней, и она ничего такого не говорила.

— Конечно, нет. Это она все делает. Что-то не так. Я это хребтом чую.

— Я надеюсь, что вы не предлагаете, чтобы я приехала. Я была там шесть недель назад.

— Я знаю, что это беспокойство, но Гасу нужна помощь. И я скажу кое-что еще. Если Солана узнает, что вы приезжаете, она заметет следы.

— Да ладно, Кинси. Она спрашивала три или четыре раза, не собираюсь ли я его навестить, но я не могу уехать. Зачем предлагать мне приехать, если она делает что-то плохое?

— Потому что она хитрая.

Мелани замолчала, и я представила себе, как крутятся маленькие колесики. Я подумала, что, может быть, достучалась до нее, но она сказала:

— С вами все в порядке? Потому что, если честно, это все звучит очень странно.

— Со мной все в порядке. Это Гас, о ком я беспокоюсь.

— Я не сомневаюсь, что вы беспокоитесь, но все эти вещи, в духе плаща и кинжала, звучат немного мелодраматично, вы не думаете?

— Нет.

Мелани глубоко вздохнула, давая понять, что это все уже слишком.

— Ну ладно. Допустим, вы правы. Приведите один пример.

Теперь я замолчала. Как всегда, застигнутая подобным требованием, я не могла ничего вспомнить.

— Мне так сразу ничего не приходит в голову. Если хотите, я могу предположить, что она дает ему снотворное.

— Ой, ради бога. Если вы думаете, что она так опасна, увольте ее.

— Я не имею права. Это зависит от вас.

— Ну, я ничего не могу сделать, пока с ней не поговорю. Давайте честно. У каждой истории есть две стороны. Если я уволю ее на основании того, что вы сказали, она напишет жалобу в совет трудовых отношений насчет несправедливого увольнения. Вы знаете, о чем я говорю?

— Черт возьми, Мелани. Если вы расскажете это Солане, она просто взорвется. Она так отреагировала в прошлый раз, когда подумала, что я ее проверяю.

— Как еще я должна понять что происходит?

— Она ни в чем не признается. Она слишком умна.

— Но пока что это просто ваши слова против ее. Я не хочу показаться бесчувственной, но я не собираюсь лететь за пять тысяч километров просто потому, что вы что-то «чуете хребтом».

— Можете мне не верить. Если думаете, что я такая ненормальная, почему бы вам не позвонить Генри и не спросить его?

— Я не говорю, что вы ненормальная. Я знаю, что нет. Я подумаю над этим. Сейчас мы завалены работой и отпрашиваться было бы большой проблемой. Я поговорю с боссом и перезвоню.

Типично для Мелани, мы с ней больше не разговаривали в течение месяца.

В 6.00 я вошла к Рози и обнаружила Генри, сидевшего в баре за своим обычным столиком.

Я решила, что заслужила своим кристальным поведением право поесть вне дома.

В таверне было оживленно. Был вечер среды, известный как «решающий день» для работяг, неделя была прожита более, чем наполовину.

Генри вежливо поднялся и отодвинул мне стул. Он купил мне бокал вина, которое я потягивала, пока он доканчивал свой Блэк Джек со льдом. Мы заказали ужин, точнее, мы слушали, пока Рози определяла, что мы будем есть. Она решила, что Генри понравится ее

гуляш из оленины. Я рассказала ей о своих целях в питании и умоляла воздержаться от большого количества сметаны и ее вариантов. Рози восприняла это спокойно, сказав:

— Очень хорошо. Не волнуйся. Для тебя я приготовлю гисада де гилота.

— Прекрасно. Что это?

— Это перепелка в остром томатном соусе.

Генри поерзал на стуле с обиженным видом.

— А почему мне нельзя этого?

— Ладно. Вы оба. Скоро принесу.

Когда еда была доставлена, Рози убедилась, что у каждого из нас есть бокал очень плохого красного вина, которое она торжественно налила.

Я подняла бокал за нее и отпила, сказав: «Ой, как вкусно», в то время, как язык скукожился у меня во рту.

Когда Рози удалилась, я сначала попробовала соус, перед тем, как полностью посвятить себя перепелке.

— У нас проблема, — заявила я, втыкая вилку в птичку. — Мне нужен ключ от дома Гаса.

Некоторое время Генри смотрел на меня. Не знаю, что он увидел в моем лице, но полез в карман и вытащил связку ключей. Он нашел ключ от задней двери дома Гаса, отделил от кольца и положил на мою протянутую ладонь.

— Не думаю, что ты собираешься объяснять.

— Лучше для тебя, если я буду молчать.

— Ты не будешь делать ничего противозаконного.

Я заткнула уши пальцами.

— Я этого не слышу. Ты можешь попросить о чем-нибудь другом?

— Ты не рассказывала, что было, когда ты принесла суп.

Я вытащила пальцы из ушей.

— Все прошло нормально, за исключением того, что она сказала, что у Гаса нет аппетита и его тошнит от всего мясного. А я только что дала ей контейнер, полный куриного супа. Я чувствовала себя, как идиотка.

— Но ты с ним поговорила?

— Конечно, нет. Никто с ним не разговаривает. Когда ты последний раз с ним говорил?

— Позавчера.

— Ой, правильно. И знаешь, что? Солана говорит, что Гас отправился в постель, потому что переутомился, что полная чушь. Плюс, она отменила Еду на колесах. Я позвонила Мелани, чтобы ей рассказать, и этот разговор пошел прямо в унитаз. Она заявила, что я все выдумываю. В любом случае, она считает, что у Соланы должна быть возможность оправдаться. Она сказала, что хорошо бы, если бы я представила доказательства, чтобы подкрепить свои подозрения. Поэтому…

Я подняла ключ.

— Будь осторожна.

— Не волнуйся.

Теперь, все, что мне было нужно, это удобный случай.

Я верю, как и многие, что события случаются не просто так. Я не убеждена, что существует какой-то Генеральный план, но я знаю, что побуждение и шанс играют роль во вселенной, так же, как и совпадение. Случайностей не бывает.

Например:

Вы едете по шоссе, и у вас лопнула шина, так что вы останавливаетесь на обочине, в надежде, что кто-то придет на помощь. Много машин проезжает мимо, и когда, наконец, кто-то останавливается, это оказывается парень, с которым вы сидели за партой в пятом классе.

Или, может быть, вы выехали на работу на десять минут позже и поэтому попали в здоровенную пробку, а мост, через который вы ездите каждый день, провалился, унося с собой шесть машин. Ваша могла бы быть в их числе, если бы вы выехали на четыре минуты раньше. Жизнь состоит из таких событий, хороших или плохих. Некоторые называют это синхронностью. Я называю это тупым везением.

Во вторник я рано покинула офис, без всякой причины. Сражалась со слишком большой кучей бумаг, и наверное, мне просто надоело. Поворачивая с Кабана на Бэй, я проехала мимо Соланы Рохас, на ее дребезжащем кабриолете. Гас сгорбился на переднем сиденье, завернутый в пальто. Насколько мне известно, он не покидал дом много недель. Солана что-то ему втолковывала, и никто из них не смотрел в мою сторону. В зеркало я видела, как она остановилась на углу, а потом повернула направо. Я решила, что Солана везет его к врачу, что, как потом выяснилось, было не так.

Я быстренько припарковалась, заперла машину и взбежала по ступенькам к передней двери Гаса. Устроила шоу, постучав по стеклу. Весело помахала воображаемому кому-то внутри, показала в сторону задней двери и кивнула. Обошла вокруг дома и поднялась на заднее крыльцо. Заглянула внутрь. Кухня была пуста и свет выключен, что неудивительно.

Я воспользовалась ключом, который дал мне Генри, и вошла. Акция была не совсем законной, но я отнесла ее к той же категории, что возвращение почты Гаса. Я сказала себе, что делаю доброе дело.

Проблема была вот в чем:

При отсутствии приглашения у меня не было никакого законного права входить в дом Гаса Вронского, когда он был дома, уж не говоря о том, когда его там не было. Это была чистая случайность, что я увидела его в машине Соланы, увозимого бог знает куда. Если меня поймают, как я смогу объяснить свое присутствие в его доме? Из окон не вырывались клубы дыма, и никто не звал на помощь. Не отключали ни электричество, ни воду, не было ни утечки газа, ни землетрясения. Короче говоря, у меня не было оправданий, кроме тревоги за его безопасность и здоровье. Можно только вообразить, как далеко завело бы это в суде.

В результате этого незаконного проникновения я надеялась на одно из двух: или убедиться, что Гас в хороших руках, или получить доказательство, что мои подозрения не напрасны.

Я прошла по коридору в спальню Гаса. Постель была аккуратно застелена. «Место для всего, и все на своем месте» — таким было кредо Соланы.

Я открыла и закрыла несколько ящиков, но не увидела ничего особенного. Я не уверена, чего я ожидала, но потому вы и смотрите, что не знаете, что там есть. Я зашла в ванную.

Его прямоугольный футляр для таблеток стоял на раковине. Отделения для воскресенья, понедельника и вторника были пусты, а для среды, четверга, пятницы и субботы заполнены разнообразными таблетками. Я открыла шкафчик для лекарств и обозрела пузырьки с лекарствами по рецепту. Порылась в сумке и выудила блокнот и ручку. Списала информацию с каждого пузырька, который увидела: дату, фамилию врача, название лекарства, дозу и инструкции по применению. Всего их было шесть. Я не слишком разбираюсь в фармацевтических делах, поэтому тщательно все записала и поставила лекарства на полку.

Вышла из ванной и отправилась дальше по коридору. Открыла дверь во вторую спальню, где Солана хранила одежду и личные вещи, которыми пользовалась, когда оставалась ночевать. Раньше здесь был склад картонных коробок с неизвестным содержимым, которые сейчас были убраны. Несколько предметов старинной мебели были вытерты, отполированы и переставлены. Можно было сказать, что Солана устроилась, как дома.

Красивая резная кровать из красного дерева была починена, а белье натянуто туго, как на армейской койке. Там были ореховое кресло-качалка с инкрустациями вишневого дерева, шкаф и большой комод с бронзовыми завитушками.

Я открыла по порядку три ящика и увидела, что все они заполнены одеждой Соланы. Мне хотелось еще покопаться в ее комнате, но мой добрый ангел напомнил, что я и так рискую тюрьмой, и было бы лучше воздержаться и прекратить.

Между второй и третьей спальней была ванная, но, заглянув туда, я не обнаружила ничего особенного. Я-таки открыла шкафчик для лекарств и нашла его пустым, за исключением нескольких предметов косметики, которыми я никогда не видела, чтобы Солана пользовалась.

Я пересекла холл и открыла дверь в третью спальню. Кто-то повесил на окна очень плотные шторы, так что в комнате было темно и душно. На кровати у стены лежало что-то массивное.

Сначала я не поняла, на что смотрю. Огромные подушки? Мешки с одеждой на выброс?

Я так привыкла к захламленности этого дома, что подумала что это очередной пример неспособности Гаса что-либо выбрасывать.

Я услышала звук. Мужчина, лежавший на кровати, перевернулся с левого бока на правый, и теперь его лицо обращалось к двери. Хотя верхняя часть его тела оставалась в тени, луч дневного света достиг кровати, осветив две тонкие полоски. Или он спал с открытыми глазами, или смотрел прямо на меня. Он никак не реагировал, и не было признаков того, что он заметил мое присутствие.

Не в силах пошевелиться, я стояла на месте, сдерживая дыхание.

В глубинах сна пробуждаются наши звериные инстинкты, предупреждая нас о надвигающейся опасности. Даже небольшое изменение температуры, изменение в воздухе, когда он перемещается по комнате, самые слабые звуки или изменения освещения могут включить нашу самозащиту. Поменяв положение, мужчина поднялся из самых глубин сна.

Он постепенно пробуждался, поднимаясь медленно, как ныряльщик, с кругом открытого неба над головой.

Я бы замяукала от страха, но не смела издать звук. Осторожно попятилась из комнаты, отмечая шуршание своих джинсов и давление сапог на деревянный пол.

Я закрыла дверь с бесконечной осторожностью, крепко держась одной рукой за ручку, а другой — за край двери, чтобы избежать даже самого легкого щелчка, когда дверь встретится с косяком.

Я развернулась и понеслась на цыпочках обратно по своим следам. Прижала сумку поближе к себе, зная, что малейшее задевание стула на кухне может привлечь кого-нибудь еще, кто находится в доме. Пересекла кухню, вышла через заднюю дверь и спустилась с крыльца, с той же осторожностью, изо всех сил прислушиваясь к звукам позади. Чем ближе я была к спасению, тем в большей опасности себя чувствовала.

Я пересекла лужайку Гаса. Между участками его и Генри был небольшой кусочек забора, а дальше — живая изгородь. Дойдя до нее, я подняла руки на уровень плеч и протиснулась в узкий промежуток между двумя кустами, а потом более или менее свалилась во двор Генри.

Наверное, я оставила за собой предательскую тропу из сломанных веток, но не остановилась, чтобы проверить. Я не остановилась до тех пор, пока не оказалась в своей квартире, с запертой дверью. Тогда я осмелилась вздохнуть. Кто, черт возьми, был этот парень?

Я закрыла дверь на замок, выключила свет и зашла в темный тупичок, где у меня была плита и раковина. Опустилась на пол и сидела, подняв колени, ожидая, что кто-нибудь забарабанит в дверь и потребует объяснений.

Теперь, когда я была в безопасности, мое сердце начало стучать, колотясь в груди, как будто кто-то пытался протаранить дверь.

Мысленно я прошла через всю череду событий: шоу, которое я устроила, постучав в окно у передней двери, притворяясь, что общаюсь с кем-то внутри. Я весело протопала по ступенькам крыльца и так же весело протопала к задней двери. Оказавшись внутри, я открывала и закрывала двери. Я выдвигала и задвигала ящики, проверила два медицинских шкафчика, которые имели полное право скрипеть на своих петлях. Я не обращала никакого внимания на шум, который производила, потому что думала, что была одна.

И все это время эта горилла спала в соседней комнате. Я что, совсем рехнулась?

После тридцати секунд такого сидения я почувствовала себя глупо. Меня никто не задержал как грабителя в процессе взлома и проникновения в чужой дом. Никто не заметил, как я входила и выходила. Никто не позвонил в полицию. Каким-то образом никто меня не обнаружил, насколько мне известно. Несмотря на это, инцидент должен был послужить мне уроком. Я должна была принять его близко к сердцу, но находилась в шоке, когда поняла, что упустила шанс стащить сберкнижки Гаса.

21

По дороге на работу на следующее утро я заехала в аптеку. Аптека Джонса была старомодной, где на полках стояли витамины, предметы для оказания первой помощи, кало- и мочеприемники, микстуры, товары для ухода за кожей, волосами и ногтями и другие предметы, призванные облегчать небольшие человеческие несчастья.

У вас может быть рецепт, но вы не можете купить садовую мебель. Вы можете взять напрокат костыли и купить стельки от плоскостопия, но не можете проявить фотопленку.

Они предлагали бесплатно измерить давление. И, ожидая своей очереди, я уселась и закрепила на руке манжету. После долгого пыхтения, надувания и отпускания табло показало 118 на 68, так что я узнала, что жива.

Когда окошко консультанта освободилось, я подошла к стойке и встретилась глазами с фармацевтом, Джо Бруксом, который помогал мне раньше. Это был мужчина лет семидесяти, с белоснежными волосами, которые образовывали завитушку на лбу.

— Да, мэм. Как дела? Давно вас не видел.

— Занималась делами. Старалась держаться подальше от неприятностей, насколько возможно. А сейчас мне нужна информация, и я думала, что вы можете помочь.

У меня есть знакомый, который принимает много лекарств, и я волнуюсь за него. По-моему, он слишком много спит, а когда просыпается, выглядит растерянным. Я беспокоюсь насчет побочных эффектов его лекарств. Я сделала список того, что он принимает, но эти лекарства он покупает не здесь.

— Это неважно. Большинство фармацевтов консультируют пациентов точно так же, как мы.

Мы убеждаемся, что пациент понимает воздействие лекарства, его дозу, и когда и как его нужно принимать. Мы еще объясняем, как оно взаимодействует с другими лекарствами и продуктами и советуем звонить врачу при любых необычных реакциях.

— Я так и думала, но хотела проверить. Если я покажу вам список, вы можете сказать, для чего они?

— Не должно быть проблемой. А кто доктор?

— Медфорд. Вы его знаете?

— Знаю, и он хороший врач.

Я достала блокнот и раскрыла его на нужной странице. Он вытащил из кармана очки и заложил дужки за уши. Я смотрела, как он водит глазами по строчкам и комментирует.

— Это все стандартные лекарства. Индапамид — это диуретик, который выписывают для понижения давления. Метопролол — для улучшения сердечного ритма, и опять же, для снижения давления. Клорвесс — это препарат, содержащий калий, который продают по рецептам, потому что избыток калия оказывает влияние на сердечный ритм и портит желудочно-кишечный тракт. Бутазолидин — противовоспалительный, возможно, для лечения остеоартрита. Он когда-нибудь упоминал об этом?

— Я знаю, что он жалуется на боль в суставах и костях. Остеопороз, точно. Он согнут почти вдвое.

Я заглянула в список.

— А это для чего?

— Клофибрат употребляется для снижения холестерола, а последний, тагамет — от кислотного рефлекса. Единственная вещь, которая заслуживает проверки — это его уровень калия. Низкое содержание калия в крови может быть причиной сонливости, слабости или растерянности. Сколько ему лет?

— Восемьдесят девять.

Он кивнул.

— Возраст играет роль, несомненно. На людей в таком возрасте лекарства действуют не так, как на молодых и здоровых. Функции печени и почек также существенно снижаются.

Проходимость сосудов начинает уменьшаться после тридцати, и к девяноста она меньше на тридцать или сорок процентов. То, что вы описываете, может быть заболеванием, на которое никто не обратил внимания. Возможно, будет лучше, если он обратится к специалисту-гериатру, если он еще не обращался.

— Он сейчас лечится. Он упал и вывихнул плечо месяц назад и только что посетил врача.

Я надеялась, что он выздоровеет быстро, но этого не происходит.

— Вполне может быть. Поперечно-полосатые мышцы атрофируются с возрастом, так что, возможно, восстановлению мешает разрыв мышц, остеопороз, скрытый диабет или ослабленная иммунная система. Вы разговаривали с врачом?

— Нет, и вряд ли бы это получилось, учитывая нынешние законы о приватности. Они бы даже не подтвердили, что он является пациентом, не то, что позвать к телефону доктора, чтобы он обсуждал лечение с незнакомым человеком. Я даже не член семьи, он просто мой сосед. Надеюсь, что его сиделка передает всю информацию доктору, но у меня нет возможности ничего узнать.

Джо Брукс немного подумал.

— Если ему давали обезболивающие таблетки от боли в плече, он мог ими злоупотребить. Я не вижу ничего в списке, но у него мог остаться запас. Употребление алкоголя — еще одна возможность.

— Я не подумала об этом. Возможно и то и другое. Я никогда не видела, чтобы он выпивал, но что я знаю?

— Вот что я скажу: я буду рад позвонить его доктору и передать ваше беспокойство. Я с ним знаком лично, и думаю, он меня послушает.

— Давайте подождем с этим. Сиделка живет в его доме, и она и так очень чувствительна. Я не хочу ее нервировать, если только это не совершенно необходимо.

— Понимаю.

В тот день я уехала из офиса в полдень, рассчитывая быстро пообедать дома. Когда я завернула за угол и достигла заднего двора, я увидела Солану, которая бешено колотила в кухонную дверь Генри. Пальто было наброшено на плечи, как накидка. Она явно была расстроена.

Я остановилась у своей двери.

— Что-нибудь случилось?

— Вы не знаете, когда вернется мистер Питтс? Я стучала и стучала, но его, наверное, нет.

— Я не знаю, где он. Я могу чем-нибудь помочь?

Я заметила колебания на ее лице. Наверное, я была последним человеком на земле, к которому она хотела бы обратиться, но проблема, должно быть, была серьезной, потому что она собрала края пальто рукой и пересекла двор.

— Мне нужна помощь с мистером Вронским. Я поставила его под душ и не могу вытащить обратно. Вчера он упал и ударился снова, так что он боится поскользнуться.

— Мы справимся вдвоем?

— Я надеюсь. Пожалуйста.

Мы прошли до передней двери Гаса, которую Солана оставила открытой. Я проследовала за ней в дом, оставив сумку на диване в гостиной. Солана говорила на ходу:

— Я не знала, что еще делать. Я хотела помыть его до ужина. У него немного кружилась голова, но я думала, что удержу его. Он здесь.

Она провела меня через спальню Гаса в ванную, где пахло паром и мылом. На полу можно было поскользнуться, и я видела, как сложно было маневрировать на нем. Гас съежился на пластмассовой табуретке в углу душевой. Вода была выключена, и Солана сделала, что могла, чтобы обсушить его перед своим уходом. Гас дрожал, несмотря на халат, который она на него накинула. Его волосы были мокрыми, и вода стекала по щеке. Я никогда не видела его без одежды, и была в шоке от его худобы. Его плечевые суставы выглядели огромными, в то время как руки были как у скелета. Левое бедро было покрыто синяками, и он беспомощно всхлипывал.

Солана наклонилась к нему.

— Все хорошо. Теперь все будет в порядке. Я нашла того, кто поможет. Не волнуйтесь.

Она вытерла его, а потом взялась за его правую руку, а я за левую, предлагая поддержку, и мы поставили его на ноги. Гас дрожал и шатался, и мог делать только крошечные шажки. Солана встала перед ним и пятилась, держа его за руки. Я поддерживала его под локоть. Было сложно поддерживать его в вертикальном положении и заставить двигаться, такого слабого и хрупкого.

Когда мы достигли кровати, Солана прислонила его к матрасу. Он вцепился в меня обеими руками. Солана просунула сначала одну его руку, потом другую в рукава фланелевой пижамы. Ниже, кожа свисала с его бедер, а тазовые кости казались острыми.

Мы посадили его на край кровати, и она просунула его ноги в штанины. Вместе мы приподняли его, и Солана натянула штаны ему на бедра. Потом снова посадили на край кровати. Когда Солана подняла и повернула его ноги, чтобы уложить его под одеяло, Гас вскрикнул от боли. У Соланы был запас одеял и она укрыла его сразу тремя, чтобы согреть.

Гас продолжал дрожать, и я слышала, как стучат его зубы.

— Давайте, я приготовлю ему чашку чая.

Солана кивнула, делая, что возможно, чтобы устроить Гаса поудобнее.

Я прошла по коридору в кухню. Чайник стоял на плите. Я включила воду, подождала, пока она стала горячей, наполнила чайник и поставила на огонь. Торопливо оглядела полки, в поисках чайных пакетиков. Новая бутылка водки? Нет. Крупа, макароны и рис? Нет.

Я нашла коробку «Липтона» с третьей попытки. Разыскала чашку с блюдцем и поставила на стол. Подошла к двери и выглянула за угол. Слышно было, как Солана мурлычет что-то Гасу в спальне. Я не осмелилась остановиться и подумать, какому риску подвергаюсь.

Проскользнула по коридору в гостиную и подошла к письменному столу. На полках все было как раньше. Никаких счетов или чеков, но я видела банковские отчеты, чековую книжку и две сберкнижки, стянутые резинкой. Я сняла резинку и взглянула на балансы на счетах. Счет, на котором изначально лежало пятнадцать тысяч, выглядел нетронутым.

Со второго счета несколько раз снимали деньги, так что я засунула эту сберкнижку в свою сумку. Открыла чековую книжку, вытащила корешки выписанных чеков, потом вернула чековую книжку и одну сберкнижку на полку.

Подошла к дивану и засунула все на дно сумки. Через долгие мгновения я снова была на кухне и заливала чайный пакетик кипятком. Мое сердце так колотилось, когда я несла чай по коридору, что чашка с блюдцем стучали друг о друга, как кастаньеты. Перед тем, как войти в спальню, мне пришлось вылить пролившийся в блюдце чай обратно в чашку.

Солана сидела на краю кровати и гладила Гаса по руке. Я поставила чай на тумбочку.

Мы вместе подложили подушки Гасу под спину и усадили его.

— Пусть немного остынет, а потом выпьете чайку, — сказала ему Солана.

Его глаза встретились с моими и, клянусь, в них была немая мольба. Я посмотрела на часы.

— Вы, кажется, говорили, что сегодня у вас визит к врачу?

— Да, к его терапевту. Мистер Вронский так нетвердо держится на ногах, что я волнуюсь.

— Он достаточно хорошо себя чувствует, чтобы ехать?

— С ним все будет в порядке. Когда он согреется, я помогу ему одеться.

— На какое время он записан?

— Через час. Отсюда всего десять минут езды.

— В час тридцать?

— В два.

— Я надеюсь, что все будет в порядке. Я могу подождать и помочь посадить его в машину, если хотите.

— Нет, нет. Теперь я справлюсь. Я благодарна вам за помощь.

— Я рада, что оказалась дома. А теперь, если я больше не нужна, пойду.

Я разрывалась между желанием остаться поближе к делу и необходимостью сбежать. У меня вспотела спина. Я не стала ждать слов благодарности, которых, как я знала, в любом случае было бы немного.

Я прошла через гостиную, схватила свою сумку, вышла из дома и пошла к машине. Включила зажигание, посмотрела на часы и отъехала от тротуара. Если я правильно разыграла свои карты, то смогу сделать копии финансовых документов Гаса и вернуть их на место, пока Солана отвозит его к врачу.

Вернувшись в офис, я отперла дверь, бросила сумку на стол и включила копировальную машину. Пока она разогревалась, я переминалась с ноги на ногу, стеная от нетерпения.

Как только машина была готова, я начала делать копии. Разберусь в цифрах позднее.

А сейчас, если я правильно рассчитала время, я могу вернуться домой и подождать. Когда я увижу, что Солана с Гасом уехали, я могу проскользнуть в заднюю дверь, положить все на место, и Солана ни о чем не догадается. Капитальный план. Пока все зависело от времени, все должно было получиться идеально, предполагая, что того головореза там нет.

Моя копировальная машина, казалось, агонизирует, до того медленно она работала. Когда она наконец закончила, я собрала копии, выключила машину и потянулась за сумкой. Именно тогда мой взгляд упал на настольный календарь. На пятницу, 15 января, было записано: Миллард Фредриксон, 14.00. Я обошла вокруг стола и взглянула на календарь с правильной стороны.

— Черт!

У меня заняло полминуты, чтобы найти телефон Фредриксонов. Я схватила трубку и набрала номер, в надежде перенести встречу. Было занято. Я посмотрела на часы. 13.15.

Солана сказала, что до доктора десять минут езды, что значит, она выедет в 13.30 или около того, чтобы иметь время припарковаться и довести Гаса до здания. Он еле ходит, тем более, после недавнего падения. Наверное, она высадит его у входа, припаркует машину и вернется, чтобы провести его через входную дверь и довести до лифта.

Я могу поехать к Фредриксонам пораньше, провести быстрое интервью и успеть вернуться до ее приезда. Все, что я пропущу, я смогу позже спросить у Милларда по телефону. Фредриксоны живут недалеко от меня, и он, наверное, будет рад, что я отниму у него всего пятнадцать минут. Я взяла блокнот, в котором делала записи, разговаривая с его женой.

Меня трясло от волнения, но нужно было сосредоточиться на текущем задании.

К счастью, по дороге из моего офиса к Фредриксонам не было светофоров. На перекрестках со знаками «стоп», перед которыми положено остановиться, я быстро оглядывалась, убеждалась в отсутствии полицейских машин, и ехала без остановки. Свернула на улицу Фредриксонов, остановилась напротив их дома и прошла к двери. Я чуть не упала на скользком пандусе, покрытом морской водорослью, но удержалась на ногах, вместо того, чтобы съехать вниз на заду. Уверена, что растянула спину, за что буду расплачиваться позже.

Я позвонила и ждала, что откроет Глэдис, как это было в мой прошлый приход. Вместо этого открыл мистер Фредриксон, в инвалидном кресле и с бумажной салфеткой, засунутой за воротник.

— Здравствуйте, мистер Фредриксон. Я пришла немного раньше, но если я прервала ваш обед, то могу вернуться через час, или около того. Так для вас будет удобней?

Я думала: пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, но не сложила руки в молитвенном жесте.

Он взглянул на салфетку и убрал ее.

— Нет, нет, я только что закончил. Раз вы здесь, можем начать.

Он откатился, развернулся и подъехал к кофейному столику.

— Возьмите стул. Глэдис поехала в реабилитационный центр, так что у меня есть свободных два часа.

Перспектива провести здесь два часа вызвала у меня приступ паники.

— Это не займет так много времени. Несколько быстрых вопросов, и я не буду вас больше беспокоить. Можно сесть здесь?

Я сдвинула журналы и письма на одну сторону дивана, так что смогла сесть там же, где сидела в прошлый раз. Из задней комнаты слышался приглушенный лай. Птички нигде не было видно, так что, может быть, собачка тоже хорошо пообедала. Я достала магнитофон, который, я надеялась, еще работал.

— Я буду записывать это интервью, как я записывала разговор с вашей женой. Надеюсь, вы согласны.

Я уже нажимала кнопки.

— Да. Хорошо. Все, что хотите.

Я назвала свое имя, его, дату, время, тему и так далее, говоря так быстро, что можно было подумать, что магнитофон работает с удвоенной скоростью.

Миллард сложил руки на коленях.

— Я тоже могу начать с самого начала. Я знаю, как делается…

Я пролистала страницы блокнота.

— У меня есть большая часть информации, так что мне нужно только заполнить несколько пропусков. Я вас не задержу.

— Не торопитесь из-за меня. Нам скрывать нечего. У нас женой был большой разговор об этом и мы собираемся сотрудничать. Это только честно.

Я опустила взгляд на вращающуюся бобину магнитофона и почувствовала, как мое тело застыло.

— Мы это ценим.

Фраза «нам нечего скрывать» отдавалась эхом в моей голове. Сразу пришла в голову старая поговорка:»Чем громче он заявляет о своей честности, тем быстрее мы начинаем считать серебро». Это все равно, что начинать со слов: «Если быть совершенно честным». Можно поспорить, что последующее будет чем-то средним между неправдой и беспардонной ложью.

— Как только вы будете готовы, — сказала я, не глядя на него.

Миллард излагал свою версию происшествия в утомительных деталях. Его тон был отрепетирован, а его история так напоминала то, что рассказала Глэдис, что было ясно, что они все согласовали. Погодные условия, ремень безопасности, Лиза Рэй неожиданно свернула на их полосу, нажатие тормозов, которое он осуществил через ручной контроль.

Глэдис вряд ли помнила все, что наговорила мне, но я знала, что если буду говорить с ней снова, ее история будет обновляться, пока не станет дубликатом истории мужа.

Я записывала его речь, стараясь успевать. Нет ничего хуже, чем наткнуться на непонятный ответ, когда расшифровываешь звукозапись.

На периферии сознания я переживала из-за Гаса. Я понятия не имела, как верну на место финансовые документы, но я не могла думать об этом сейчас. Я кивала, слушая мистера Фредриксона. Я издавала сочувствующие звуки и сохраняла на лице почти пародийное выражение интереса и сопереживания. Через тридцать две минуты он начал повторяться, и я сказала:

— Ну, спасибо. Теперь все понятно. Вы хотите добавить что-нибудь еще?

— Я верю, что это все. Я только хотел упомянуть, куда мы ехали, когда Лиза Рэй налетела на нас. Кажется, вы спрашивали мою жену, и это вылетело у нее из головы.

— Это правда, — сказала я.

Он немножко поерзал и его голос изменился, так что я знала, что он сейчас соврет. Я наклонилась, приготовившись записывать.

— В магазин.

— А, в магазин. Ну, это имеет смысл. В какой?

— В тот, который на углу, на вершине холма.

Я кивнула, записывая.

— И что вы собирались купить?

— Лотерейный билет к субботнему розыгрышу. К сожалению, мы не выиграли.

— Очень плохо.

Я выключила магнитофон и прицепила ручку к блокноту.

— Это очень помогло. Я заеду с расшифровкой, как только ее сделаю.

Я приехала домой без особенной надежды. Было 14.45, и Солана с Гасом, наверное, уже вернулись. Если Солана заходила в гостиную и заметила пустую полочку, она знает, что я сделала. Я остановилась и изучила машины по обеим сторонам улицы. Машины Соланы не было. Мое сердце забилось сильнее. Возможно, у меня еще есть время? Все, что мне нужно, это попасть внутрь, быстро сунуть все на место и скрыться.

Я положила в сумку ключи от машины, пересекла газон Гаса и прошла по дорожке к задней двери. Документы лежали у меня в сумке. Я держала на них руку, когда поднималась на крыльцо. Записка для Еды на колесах все еще была прикреплена к двери. Я заглянула в окошко. В кухне было темно.

Десяти или пятнадцати секунд мне хватит, предполагая, что громила не ждет меня в гостиной.

Я вытащила ключ, вставила в замок и повернула. Ничего. Взялась за ручку и подергала ключ. Посмотрела на него, предположив, что Генри дал мне не тот ключ. Ничего подобного.

Солана сменила замок.

Я стонала про себя, спускаясь со ступенек, беспокоясь, что меня поймают почем зря. Сократила путь через живую изгородь и зашла к себе в дом. Заперла дверь и уселась за стол, паника поднималась в горле, как желчь. Если Солана поймет, что чековая книжка и сберкнижка пропали, она будет знать, кто их взял. Кто же еще? Я единственная была в доме, кроме мужика в кровати. Генри побывал там пару дней назад, так что он тоже может попасть под подозрение. Страх внутри меня был как бомба, готовая взорваться, и ничего нельзя было сделать.

Я немного посидела спокойно и перевела дыхание. Какая разница теперь? Что сделано, то сделано, и если мне все равно пропадать, то я могу хотя бы посмотреть, что принесла мне моя кража.

Я провела следующие десять минут, просматривая цифры на банковском счете Гаса. Не нужно было быть бухгалтером, чтобы понять, что происходит. Счет, на котором изначально было двадцать две тысячи, уменьшился вдвое всего за месяц. Я полистала книжку назад.

Похоже, что раньше, до появления Соланы, Гас делал вклады по две или три тысячи, через регулярные промежутки. Начиная с 4 января деньги переводились с накопительного на обычный счет, и было выписано несколько чеков на предъявителя. Могу поспорить, что подписи были подделаны. В сберкнижку был вложен розовый счет за машину, который, видимо, попал туда случайно. Пока что Солана не перевела ее на свое имя.

Я смотрела на цифры и качала головой. Пора перестать валять дурака.

Я достала телефонную книгу и нашла телефон горячей линии по домашнему издевательству над стариками. До меня наконец дошло, что мне не надо доказывать, что Солана делает что-то противозаконное. Это она должна доказать, что не делает.

22

Женщина, которая сняла трубку в агенстве по предотвращению жестокого обращения со стариками, выслушала мое краткое объяснение причины, по которой я звоню. Меня соединили с социальным работником по имени Нэнси Салливан, и мы разговаривали минут пятнадцать. У нее был молодой голос, и создавалось впечатление, что она читает вопросы по бумаге, которую держит перед собой. Я дала ей необходимую информацию: имя и фамилию Гаса, возраст, адрес, имя и фамилию Соланы и ее описание.

— У него есть медицинские проблемы?

— Много. Все началось с того, что он упал и вывихнул плечо. Кроме этого, насколько я знаю, у него повышенное давление, остеопороз, возможно, остеоартрит и, может быть, проблемы с желудком.

— Как насчет признаков слабоумия?

— Я не уверена, как отвечать. Солана заявляла о признаках деменции, но сама я не их видела.

Его племяннница из Нью-Йорка однажды говорила с ним по телефону и решила, что он растерян. Первый раз, когда я зашла, он спал, но на следующее утро был в порядке. Ворчливый, но не дезориентированный, ничего такого.

Я продолжала, давая ей так много деталей, как могла. Я не знала, как упомянуть финансовые дела, не признавшись, что стащила документы. Я описала, как он дрожал сегодня днем, и что Солана упоминала о еще одном падении, которого я не видела.

— Я видела синяки, и пришла в ужас от того, какой он худой. Он выглядит, как ходячий скелет.

— Вы чувствуете, что он сейчас в опасности?

— И да и нет. Если бы я думала, что речь идет о жизни и смерти, то позвонила бы в полицию.

С другой стороны, я убеждена, что ему нужна помощь, иначе я бы не позвонила.

— Вам известны инциденты с криками или ударами?

— Ну, нет.

— Эмоциональное издевательство?

— Не в моем присутствии. Я живу в соседнем доме и раньше все время видела его. Конечно, он старый, но справлялся неплохо. Он славился ворчливым характером, так что близких друзей у него не было. Можно задать вам вопрос?

— Конечно.

— Что будет теперь?

— Мы пришлем следователя, в срок от одного до пяти дней. Уже поздно что-то делать до утра понедельника, а потом кого-то попросят этим заняться. В зависимости от того, что будет обнаружено, мы предпримем необходимые действия. Вам могут позвонить, чтобы задать дополнительные вопросы.

— Хорошо. Я только не хочу, чтобы его сиделка знала, что это я донесла на нее.

— Не волнуйтесь. Ваше имя и информация, которую вы сообщили, строго конфиденциальны.

— Она может догадываться, но я бы не хотела, чтобы эти догадки получили подтверждение.

— Мы хорошо знаем, что нужна приватность.

Наступило утро субботы, и у меня были другие дела, главным образом — найти Мелвина Доунса. Я дважды безрезультатно посетила меблированные комнаты, и настало время взяться за дело серьезно. Я припарковалась на углу боковой улицы, проехав мимо площадки, где продавались подержанные машины. Переделанный молоковоз/дом на колесах, видимо, был продан, и я пожалела, что не остановилась, чтобы посмотреть на него получше.

Я не являюсь любительницей транспорта для длительных поездок, потому что вести машину долгое время, это не тот вид путешествия, который я нахожу приятным. Несмотря на это, молоковоз был очаровательным, и я знала, что должна была купить эту чертову штуку.

Генри разрешил бы мне поставить его на боковом дворе, и если бы я когда-нибудь оказалась в стесненных обстоятельствах, то могла бы оставить студию и жить там.

Достигнув здания, я взбежала через ступеньку на крыльцо и вошла в переднюю дверь.

Фойе и коридор первого этаже были пустыми, так что я направилась в офис Хуаниты Вон.

Я нашла ее за перекладыванием папок с прошлогодними документами из ящиков стола в коробку.

— Я только что сделала то же самое. Как дела?

— Я устала. Это заморочка, но потом чувствуешь удовлетворение. В этот раз вам, кажется, повезло. Я видела, как мистер Доунс недавно пришел, хотя я могла не заметить, как он снова ушел, если он спустился по главной лестнице. Его трудно поймать.

— Знаете что? Я думаю, что заслужила право поговорить с ним, даже наверху. Это мой третий приход сюда, и если я пропущу его и на этот раз, вам придется объясняться с адвокатом, который ведет это дело.

Хуанита обдумывала мое требование, хотя не было похоже, чтобы угроза на нее подействовала.

— Думаю, один раз можно. Подождите секунду, я провожу вас наверх.

— Я могу подняться сама.

Втайне, я жаждала возможности сунуть повсюду нос. Она этого не могла допустить, должно быть, воображая, что я содержу агенство, поставляющее проституток для пожилых мужчин.

Перед тем, как покинуть офис, Хуанита остановилась, чтобы вымыть руки и запереть свой стол от воров. Я последовала за ней в сторону входной двери, вежливо отвечая, когда она что-то показывала мне по дороге.

Она начала подниматься по лестнице, подтягивая себя, держась за перила. Я шла на две ступеньки позади, слушая ее тяжелое дыхание.

— На этой лестничной площадке жильцы собираются по вечерам. Я предоставила цветной телевизор и просила их обдумывать, что они хотят посмотреть. Один человек не может сделать выбор для всей группы.

Площадка была достаточно большой, чтобы вместить два дивана, большое кресло с широкими подлокотниками и три стула. Я представила себе группу старичков, с ногами на кофейном столике, обсуждающих спортивные передачи или полицейские сериалы.

Мы свернули направо, в короткий коридор, в конце которого Хуанита показала мне большую застекленную веранду и прачечную. Мы спустились на две ступеньки в коридор, который протянулся вдоль всего дома.

Двери всех комнат были закрыты, но на каждой была бронзовая рамка, в которую вставлена карточка с именем жильца. Я смотрела на бронзовые номера, идущие от 1 до 8, что означало, что комната Мелвина Доунса вероятно находится в задней части дома, ближе к черной лестнице. Мы свернули за угол и поднялись еще на один пролет.

Казалось, что нам потребовалось шесть минут, чтобы подняться с первого этажа на третий, но в конце концов мы достигли верха. Я искренне надеялась, что Хуанита не собирается оставаться, чтобы надзирать за моим разговором с Доунсом.

Она довела меня до его комнаты и попросила отойти в сторону, когда постучала к нему. Она вежливо ожидала, сложив руки на груди, давая ему возможность привести себе в порядок и открыть дверь.

— Должно быть, опять ушел, — прокомментировала она, как будто я недостаточно хорошо соображала, чтобы понять это самой. Она наклонила голову.

— Погодите минутку. Это может быть он.

С опозданием я услышала, как кто-то поднимается по задней лестнице. Появился беловолосый мужчина, с двумя пустыми картонными коробками в руках. У него было длинное лицо и острые эльфийские уши. Возраст проложил каналы на его лице, и по углам рта залегли глубокие морщины.

Хуанита Вон просияла.

— Вот вы где. Я говорила мисс Миллоун, что это, наверное, вы поднимаетесь по лестнице.

К вам гостья.

На нем были старомодные черные ботинки и коричневая кожаная куртка, о которых я слышала прежде. Я почувствовала, что улыбаюсь, и поняла, что до сих пор не была уверена в его существовании. Я протянула руку.

— Как поживаете, мистер Доунс? Меня зовут Кинси Миллоун, и я очень рада с вами встретиться.

Его рукопожатие было крепким и манера дружелюбной, хотя он выглядел слегка озадаченным.

— Я не уверен, что знаю, с чем это связано.

Миссис Вон развернулась, сказав:

— Я возвращаюсь к работе и оставляю вас двоих поговорить. Уважайте правила дома, я не разрешаю молодым леди находиться в комнатах жильцов при закрытых дверях. Если это займет больше десяти минут, можете поговорить в гостиной, это удобнее, чем стоять в коридоре.

— Спасибо, — сказала я.

— Раз уж я здесь, пойду навещу мистера Боуви. На него влияет погода.

— Хорошо. Я знаю дорогу назад.

Она начала спускаться, и я переключила внимание на Доунса.

— Вы предпочитаете разговаривать в гостиной?

— Водитель автобуса сказал, что кто-то спрашивал обо мне.

— Это все, что он сказал? Тогда извините, что застала вас врасплох. Я говорила, что он может вам все объяснить.

— Я видел листовку, где говорится что-то об автомобильной аварии, но я никогда не бывал ни в одной.

Мне потребовалось несколько минут, чтобы выложить свою часто повторяемую историю о столкновении, судебном деле и вопросах, которые у нас есть к нему, о том, что он видел.

Он уставился на меня.

— Как вы смогли меня найти? Я никого не знаю в городе.

— Это было везение. Я распространяла листовки в том районе, где произошла авария. Наверное, вы видели одну из них. Я включила краткое описание, и женщина позвонила мне и сказала, что видела вас на автобусной остановке. Я узнала номер маршрута и поговорила с водителем. Это он дал мне ваше имя и адрес.

— Вы потратили столько сил ради чего-то, что произошло семь месяцев назад? Это не может быть правдой. Почему сейчас, когда прошло столько времени?

— Дело в суде было заведено недавно. Вы расстроились? Я этого не хотела. Я просто хотела задать несколько вопросов об аварии, чтобы мы знали, что произошло и кто виноват. Вот и все.

Казалось, он собрался и изменил тактику.

— Мне нечего сказать. Прошли месяцы.

— Может быть, я могу помочь освежить вашу память.

— Извините, но у меня дела. Может быть, в другой день.

— Это не займет много времени. Только несколько коротеньких вопросов, и я оставлю вас в покое. Пожалуйста.

После паузы, он сказал:

— Ладно. Только я помню не так много. Это не кажется важным, даже со временем.

— Я понимаю. Если вы помните, это случилось в четверг, перед Днем памяти.

— Похоже на правду.

— Вы возвращались домой с работы?

Он поколебался.

— Какая разница?

— Я просто хочу прочувствовать порядок событий.

— Тогда, с работы, правильно. Я ждал свой автобус, и когда поднял глаза, увидел, что молодая женщина в белой машине приготовилась повернуть налево с парковки городского колледжа.

Он остановился, как будто взвешивал свои ответы, чтобы выдать как можно меньше информации, без того, чтобы это было заметно.

— А другая машина?

— Другая ехала от Капилло Хилл.

— По направлению на восток.

Я пыталась поощрить его ответы без особого давления. Мне не хотелось, чтобы он просто возвращал мне мою же информацию.

— Водитель показывал правый поворот, и я увидел, что он притормаживает.

Он остановился. Я закрыла рот и стояла, создавая вакуум в разговоре, который обычно заставляет говорить собеседника.

— До того, как девушка в первой машине закончила поворот, водитель второй машины резко увеличил скорость и врезался прямо в нее.

Я почувствовала, как мое сердце забилось.

— Он увеличил скорость?

— Да.

— Нарочно?

— Я так и сказал.

— Почему он это сделал? Вам это не показалось странным?

— У меня не было времени об этом думать. Я побежал посмотреть, не могу ли я чем-нибудь помочь. Было непохоже, чтобы девушка серьезно пострадала, но у пассажирки, женщины постарше, были большие проблемы. Было видно по ее лицу. Я сделал что мог, хотя это было немного.

— Молодая женщина, мисс Рэй, хотела поблагодарить вас за вашу доброту, но она говорит, что вы сразу исчезли.

— Я сделал, сколько мог. Кто-то позвонил 911. Я слышал сирены, так что знал, что помощь близко. Я вернулся на остановку, и когда пришел автобус, сел в него. Это все, что мне известно.

— Не могу сказать, как вы помогли. Это как раз то, что нам было нужно. Защитник обвиняемой захочет взять у вас показания…

Он взглянул на меня так, будто я ударила его в лицо.

— Вы ничего не говорили о показаниях.

— Я думала, что упоминала об этом. Ничего особенного. Мистер Эффинджер просто пройдет через это еще раз, для записи… те же самые вопросы… но не стоит сейчас об этом беспокоиться. Вы еще получите приглашение, и я уверена, что он устроит все так, что вам не придется пропускать работу.

— Я не говорил, что буду давать показания.

— Может, вам и не придется. Может быть, дело прекратят, или стороны договорятся.

— Я ответил на ваши вопросы. Разве этого недостаточно?

— Послушайте, я знаю, что это неприятно. Никому не хочется быть замешанным в таких делах. Я могу попросить его позвонить вам.

— У меня нет телефона. Миссис Вон не любит передавать послания.

— Давайте, я дам вам его телефон, и вы ему позвоните. Так вы сможете это сделать, когда вам удобно.

Я достала блокнот и написала имя и телефон Эффинджера.

— Извините за непонимание. Я должна была все ясно объяснить. Как я говорила, есть возможность, что обойдутся без вас. Даже если вам придется давать показания, мистер Эффинджер сделает это настолько безболезненным, насколько возможно. Я это обещаю.

Когда я вырвала листок и передала ему, я обратила внимание на его правую руку. Между большим и указательным пальцем был виден след от грубой татуировки. Это место было как будто обведено красным контуром. С каждой стороны сустава на пальце были круглые черные точки. Я сразу подумала о тюрьме, что объясняло его поведение. Если он имел проблемы с законом раньше, это добавляло ему упрямства.

Он убрал руку в карман. Я отвернулась, изображая интерес к декору.

— Интересное место. Как давно вы здесь живете?

Он помотал головой.

— Мне некогда болтать.

— Нет проблем. Спасибо за ваше время.

Едва добравшись до своего стола, я позвонила Ловеллу Эффинджеру в офис, который был закрыт на выходные. Включился автоответчик, и я оставила сообщение для Женевы Берт, дав ей имя и адрес Мелвина Доунса.

— Это не может ждать. Этот парень кажется обеспокоенным. Если он не позвонит в понедельник утром, позвони его хозяйке, миссис Вон. Она крутая старая птичка, и она наведет порядок.

Я дала ей номер офиса миссис Вон.

23

Позвонив в агенство, которое расследовало случаи жестокого обращения со стариками, я думала, что почувствую облегчение. Дело больше меня не касалось, и за разборки с Соланой Рохас отвечал кто-то другой. На самом деле, я боялась с ней столкнуться. Я старалась изо всех сил втереться к ней в доверие, чтобы получить доступ к Гасу, но если я прекращу все контакты, и явится следователь, который будет задавать вопросы, очевидным заключением будет, что это я донесла, что я и сделала. Я не знала, как изобразить даже видимость невинности.

В глубине души я понимала, что ради безопасности Гаса стоило навлечь на себя гнев Соланы, но беспокоилась все равно. Будучи законченной лгуньей, я теперь боялась, что меня обвинят в том, что я сказала правду.

Вот так работает система. Гражданин видит неправильные действия и звонит, чтобы привлечь внимание нужных инстанций. Вместо того, чтобы гордиться, вы остаетесь с чувством вины. Я сделала то, что считала правильным, и теперь прячусь, чтобы не попасться Солане на глаза. Я могла целый день твердить себе, что это глупо, но боялась за Гаса, что ему придется расплачиваться за звонок, который я сделала.

Солана не была нормальным человеком. Она была жестокой и безжалостной, и как только она узнает, что я сделала, сейчас же вцепится мне в волосы, и полетят клочки по закоулочкам. К тому же мы живем совсем рядом.

Я излила душу Генри, во время коктейльного часа, сидя у него на кухне, он — с Блэк Джеком со льдом, я — с шардонне.

— У тебя нет дела за пределами города? — спросил он.

— Я бы мечтала. Вообще-то, если меня не будет, подозрение падет на тебя.

Он отмахнулся.

— Я могу справиться с Соланой. Ты тоже сможешь, если до этого дойдет. Ты поступила правильно.

— Это я и твержу себе, но есть одна ма-аленькая вещь, в которой я должна признаться.

— О, господи.

— Это не настолько плохо. В тот день, когда я помогала Солане с Гасом, я воспользовалась случаем и прихватила его чековую книжку и сберкнижку.

— Прихватила, в смысле, украла?

— Ну да, если хочешь. Это подвигло меня позвонить в агенство. Это было первое доказательство, которое я увидела, что она опустошает его счета. Проблема в том, что она поменяла замки, и я не могу вернуть документы на место.

— О, боже.

— Вот именно, о боже. Что мне делать? Если документы останутся у меня, я не могу хранить их в своей квартире или офисе. Что если она все поймет, позвонит в полицию, и они придут с обыском?

— Почему бы тебе не положить их в депозитный ящик?

— Но я все равно рискую, что меня поймают с ними. С другой стороны, я не могу их уничтожить, потому что, если Солану обвинят в преступлении, они будут уликой. Вообще-то, если меня обвинят в преступлении, они будут уликой против меня.

Генри помотал головой, не соглашаясь.

— Я так не думаю, по трем причинам. Документы не примут как доказательства, потому что они — «плод с ядовитого дерева». Так это называется, когда улики получены незаконно?

— Более-менее.

— Кроме того, в банке есть те же документы, так что, если до этого дойдет, прокурор сможет их затребовать.

— А что третье? Не могу дождаться.

— Положи их в конверт и отправь мне.

— Я не хочу подвергать тебя опасности. Я что-нибудь придумаю. Ой, да, еще кое-что. Когда я пришла туда в первый раз…

— Ты ходила туда дважды?

— Эй, во второй раз она сама меня пригласила. Когда Гас застрял в душевой. В первый раз я воспользовалась ключом и переписала все лекарства, которые он принимает. Я думала, может быть, их комбинация делает его растерянным и сонливым. Фармацевт, с которым я поговорила, предполагал обезболивающие или алкоголь, но это ни то, ни другое.

Так вот, когда я ходила по дому, думая, что Соланы и Гаса нет, я открыла дверь в третью спальню, и там на кровати дрых стопятидесятикилограммовый громила. Какого черта он там делал, и кто он такой?

— Мог быть помощник, которого она наняла. Солана упоминала о нем, когда я там был. Он приходит раз в день и помогает поднимать Гаса, когда нужно.

— Но почему он спит на работе?

— Он мог остаться, чтобы отпустить Солану.

— Не думаю. Солана отправилась по каким-то делам с Гасом. Подумай, почему его не было, когда надо было вытащить Гаса из душевой?

— Может быть, он уже ушел. Она платит ему по часам, так что, наверное, он не остается надолго.

— Если еще раз увидишь его, скажи мне. Мелани ни слова не говорила о том, что Солана наняла помощника.

Я вернулась домой ровно в 19.00. Счастливым последствием моего беспокойства стала потеря аппетита. В отсутствие еды, я превращалась в пьяницу. Взглянула на стол и увидела мигающий огонек автоответчика. Я пересекла комнату и прослушала сообщение.

— Привет, Кинси. Это Ричард Комптон. Можешь мне перезвонить?

Насчет чего? Я выполнила пару поручений для него на прошлой неделе. Может быть, у него есть еще. Я согласна была взяться за что угодно, только чтобы быть подальше от дома.

Я набрала номер и представилась.

— Спасибо, что перезвонила. Послушай, извини, что беспокою в субботу вечером, но у меня к тебе просьба.

— Ничего, давай.

— Мне нужно завтра лететь в Сан-Франциско в шесть утра. Я подумал, что лучше связаться с тобой сейчас, чем звонить из аэропорта.

— Хороший план. Так какая просьба?

— Мне позвонил парень, который живет над Гаффи. Он думает, что они выезжают.

— Так что повестка в суд подействовала?

— Похоже на то.

— Это удача.

— Большая. Проблема в том, что меня не будет до пятницы, и я не смогу провести финальную инспекцию и забрать ключи.

— Ты все равно поменяешь замки, какая разница?

— Правильно, но я заставил их заплатить двадцать долларов залога за ключи, плюс сто долларов — залог за чистоту. Если никто не придет, они будут клясться направо и налево, что оставили квартиру в безупречном состоянии и оставят ключи на виду. Потом они потребуют назад оба залога. Конечно, ты не должна это делать прямо сейчас. В любое время до полудня понедельника.

— Я могу завтра, если хочешь.

— Не надо причинять себе неудобства. Я позвоню им и скажу, что ты придешь в понедельник. В какое время?

— В 11.15? Тогда я успею это сделать перед обедом.

— Хорошо. Я им сообщу. Я остановлюсь в Хайят на Юнион Сквер, если тебе понадоблюсь.

Он продиктовал телефон отеля, и я записала.

— Слушай, Ричард, я рада тебе помочь, но я не занимаюсь недвижимостью. Ты должен нанимать профессионалов для таких вещей.

— Я могу, детка, но ты намного дешевле. Компания по менеджменту заберет у меня десять процентов прибыли.

Я могла бы ответить, но он повесил трубку.

Выходя из дома в понедельник утром, я поймала себя на том, что внимательно осматриваю улицу перед домом Гаса, в надежде избежать встречи с Соланой. Я не думала, что смогу поддерживать с ней цивилизованную беседу. Завела машину и быстро отъехала, не в силах сопротивляться желанию вывернуть шею и проверить, нет ли ее. Кажется, я заметила движение в окне, но это, наверное, был приступ паранойи.

Я доехала до офиса и вошла. Собрала субботнюю почту, которая была просунута в щель и лежала на коврике в приемной. Автоответчик весело подмигивал. Я отделила бесполезную почту и сунула в корзину, нажимая кнопку для прослушивания сообщения. Оно было от Женевы Берт, из офиса Эффинджера. Она говорила в спешке, но, наверное, у нее все понедельники такие. Я набрала номер, не прекращая открывать конверты со счетами, телефон зажат между ухом и плечом.

Когда Женева сняла трубку, я представилась и спросила:

— Что случилось?

— Ой, привет, Кинси. Спасибо, что перезвонила. Я никак не могу связаться с мистером Доунсом.

— Он должен был позвонить тебе. Для этого я и дала ему ваш телефон. У него нет телефона, так что он получает сообщения через свою хозяйку. Казалось проще, чтобы он сам позвонил, если с ним так трудно связаться.

— Я понимаю, и я передала твой комментарий насчет того, какой он беспокойный. Мистеру Эффинджеру не терпится получить его показания, так что он попросил меня позвонить. Я звонила сегодня три раза, и никто не берет трубку. Мне не хочется этого делать, но он полагается на меня, а я вынуждена положиться на тебя.

— Посмотрим, что я могу сделать. Я не думаю, что он работает по понедельникам, так что, возможно, удастся поймать его дома. Вы определились с датой и временем? Если да, я прослежу, чтобы он записал в свой календарь.

— Еще нет. Мы можем приспособиться к его расписанию, когда узнаем, что ему удобно.

— Прекрасно. Я перезвоню, как только поговорю с ним. Если он будет упрямиться, засуну его в машину и привезу сама.

— Спасибо.

Я села в машину, проехала по улице Санта-Тереза, преодолела восемь кварталов и сделала два поворота, что привело меня на Дэйв Левин. Показалось желтое здание, и единственный раз было свободным приличное парковочное место. Я взбежала по ступенькам крыльца, вошла в здание и прошла по коридору до офиса миссис Вон. На стойке была старомодная кнопка звонка, и я позвонила. Из столовой появилась молодая женщина с пучком перьев для смахивания пыли. Ей было лет двадцать с небольшим, волосы зачесаны назад и закреплены голубыми пластмассовыми гребенками. На ней были футболка и джинсы, а за пояс засунута тряпка для пыли.

— Я могу вам помочь?

— Я ищу миссис Вон.

— Она ушла по делам.

Телефон на столе начал звонить. И звонил. И звонил. Девушка взглянула на него, игнорируя очевидное решение — снять трубку.

— Может быть, я могу чем-нибудь помочь?

Звонки прекратились.

— Возможно. Вы не знаете, мистер Доунс дома?

— Его нет.

— Его никогда нет. Не знаете, когда он вернется?

— Он съехал. Я должна убрать его комнату, но пока не успела. Миссис Вон дает объявление в газету, что сдается комната. Этим она отчасти сейчас и занята.

— Вы шутите. Я разговаривала с ним в субботу, и он не сказал ни слова. Когда он предупредил о своем отъезде?

— Он не предупреждал. Просто собрал вещи и уехал. Что-то вы ему сказали, что его спугнуло, — сказала она со смехом.

Я приросла к месту. Что я скажу Ловеллу Эффинджеру? Показания Мелвина Доунса были решающими в его деле, а этот парень взял и сбежал.

— Можно взглянуть на его комнату?

— Миссис Вон это не понравилось бы.

— Десять минут. Пожалуйста. Ей не обязательно знать.

Девушка подумала и пожала плечами.

— Дверь не заперта, так что можете зайти, если хотите. Там не на что смотреть. Я сразу проверила, не оставил ли он беспорядка. Чисто и пусто, насколько я могу сказать.

— Спасибо.

— Не за что. И это правда. Я занимаюсь уборкой кухни, и ничего не знаю, если она вас поймает.

На этот раз я поднялась по черной лестнице, боясь столкнуться с вернувшейся миссис Вон, если пойду по главной. Я слышала, что телефон начал звонить снова. Может быть, уборщице велели не отвечать на звонки. Может быть, профсоюз уборщиков запрещает ей выполнять работу, не предусмотренную контрактом.

Поднявшись на третий этаж, я на всякий случай постучала в дверь комнаты Мелвина Доунса и немного подождала. Не дождавшись ответа, я оглянулась по сторонам и открыла дверь.

Вошла в комнату с повышенным чувством опасности, которое испытываю всякий раз, когда оказываюсь там, где не должна быть, что в эти дни случалось постоянно.

Я закрыла глаза и вдохнула. В комнате пахло лосьоном после бритья. Я открыла глаза и огляделась. Размеры были неожиданно большими, примерно пять на шесть метров.

Встроенный шкаф был достаточно большим, чтобы вместить широкий комод с ящиками, два деревянных кронштейна, чтобы вешать одежду, и ящик для обуви, прикрепленный к внутренней стороне двери. За кронштейнами были пустые деревянные полки от пола до потолка. Прилегающая ванная была большой, со старой чугунной ванной на ножках, широкой раковиной и стеклянной полочкой над раковиной. На унитазе было деревянное сиденье, а воду нужно было спускать, дернув за цепочку. На полу был линолеум, раскрашенный под паркет. В главной комнате был еще один комод, двухспальная кровать с выкрашенным в белый цвет металлическим прикроватным столиком и еще два разнокалиберных столика. На одном стояла лампа с двумя лампочками на 75 ватт, металличесой цепочкой и пожелтевшим абажуром, который местами выглядел прогоревшим.

Когда я дернула за цепочку, зажглась только одна лампочка. Мелвин снял постельное белье и сложил его аккуратной стопкой.

У дальней стены, под окнами, стоял деревянный стол, выкрашенный в белый цвет, и два деревянных стула. У стены была кухонная стойка с несколькими шкафчиками над ней.

Я проверила полки. Тарелки, шесть стаканов, две коробки хлопьев и печенье. Зная миссис Вон, можно было сказать, что электроплитка и прочие кухонные приспособления были строго запрещены.

Я начала тщательный обыск, хотя и не видела много мест, куда можно было что-то спрятать.

Открыла каждый ящик, осмотрела его внутри, сзади и снизу. Ничего в мусорной корзине. Ничего под комодом. Я взяла кухонный стул и отнесла во встроенный шкаф, чтобы осмотреть все полки. Потянула за веревку и зажгла в шкафу голую лампочку. Свет был тусклым. Сначала я подумала, что опять потерпела неудачу, но потом заметила что-то в углу у стенки. Я встала на цыпочки, вытянула руки и зашарила вслепую по пыльной полке. Мои пальцы сомкнулись вокруг предмета, и я вытащила его на свет. Это была игрушка с двумя палочками, которые, если их сжать, заставляли кувыркаться деревянного клоуна.

Я посмотрела, как клоун сделал пару кувырков, а потом слезла со стула. Вернула стул на место, а игрушку сунула в сумку, перед тем, как пройти в ванную. В ванной еще не убирали, но там не было ничего, заслуживающего внимания. Я заметила картонную коробку, сложенную плоско и засунутую за раковину. Когда мы встретились, Мелвин Доунс нес две коробки. Что значило, он уже собирался паковать вещи. Что-то подтолкнуло его к поспешному отъезду, и я надеялась, что это была не я.

Я вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. По дороге к лестнице я услышала слабые звуки радио из двери по другую сторону коридора. Я поколебалась и постучала в дверь. Что мне терять?

У мужчины, который открыл дверь, отсутствовали передние зубы и была двухдневная щетина.

— Извините, что потревожила, но меня интересует, что случилось с Мелвином Доунсом.

— Не знаю. Не интересуюсь. Я не любил его, а он не любил меня. Скатертью дорога!

— Я могу поговорить с кем-нибудь другим?

— Он смотрел телевизор вместе с парнем из пятой комнаты. Второй этаж.

— Он дома?

Мужчина закрыл дверь.

— Спасибо.

Я спустилась, вышла из здания и села в машину. Посидела немного, держа руки на руле, обдумывая свои возможности. Посмотрела на часы. Было почти одиннадцать. На данный момент я ничего не могла сделать. Нужно было ехать к Гаффи. Так что я повернула ключ зажигания и отправилась в Колгейт.

24

Солана

Воскресным утром Солана стояла в кухне и толкла пестиком пригоршню таблеток. Это было новое снотворное, которое продавалось без рецепта, и Солана купила его вчера. Она любила экспериментировать. Старик в данный момент был усыплен, и она воспользовалась моментом, чтобы позвонить Другой, с которой она последний раз разговаривала до Рождества. Занятая сначала праздниками, а потом уходом за стариком, Солана не особенно вспоминала о ней все это время. Она чувствовала себя в безопасности. Она не думала, что прошлое может как-то ее настигнуть, но считала, что не повредит на всякий случай держать руку на пульсе Другой.

После обычного банального разговора Другая сказала:

— Случилась очень странная вещь. Я была недалеко от «Дома восходящего солнца» и зашла повидать наших. Там новая женщина-администратор, и она спросила меня, как мне нравится моя новая работа. Когда я ответила, что сейчас не работаю, а только учусь, она странно на меня посмотрела. Я даже не могу сказать, насколько это было странно. Я спросила, что не так, и она ответила, что приходил частный детектив и проверял меня для работы

личной сиделки. Я сказала, что она ошиблась, и я не работаю сиделкой.

Солана закрыла глаза, стараясь понять, что это значит.

— Она, наверное, ошиблась, приняв тебя за кого-то другого.

— Я тоже так подумала, но она достала папку и показала записи, которые сделала тогда. Там была даже визитка той женщины.

Солана испытала странное чувство отстраненности и постаралась сфокусироваться на информации.

— Женщины?

— Я никогда не слышала ее имени и не помню его, но мне не нравится идея, что кто-то расспрашивает обо мне.

— Мне нужно идти. Кто-то стучит в дверь. Позвоню тебе позже.

Солана положила трубку. Она чувствовала, как сердце колотится в груди. Ее очень настораживал факт, что молодая женщина из соседнего дома сует нос в дела, которые ее не касаются. Открытие было очень неприятным, но она не могла сейчас сидеть и думать об этом. У нее были другие дела. Она назначила встречу в художественной галерее, где она надеялась сбыть картины, которые нашла в первый же день своего появления в доме. Она ничего не понимала в живописи, но рамы были красивыми, и она надеялась заработать некоторую сумму. Она изучила желтые страницы и выбрала пять или шесть галерей в шикарных районах города. Как только Крошка помог ей погрузить картины в багажник, она уехала, оставив Крошку присматривать за мистером Вронским.

Солана съехала с шоссе и поехала по Олд Кост роуд, которая проходила через часть Монтебелло, известную как Лоувер Виллидж. Ничего даже отдаленно похожего на деревню там не было.

Там были заведения высшего класса: одежда на заказ, дизайнерские магазины, офисы архитекторов и офисы по продаже недвижимости, с цветными фотографиями домов за десять-пятнадцать миллионов в окнах. Солана заметила галерею в центре линии магазинов. С парковкой было сложно, и она дважды объехала квартал, пока нашла место. Открыла багажник и достала две из шести картин, которые привезла. Обе были в богато украшенных рамах, и она была уверена, что золотые листочки настоящие.

Сама галерея была скромной, длинная и узкая, ни ковра, ни мебели, кроме дорогого старинного стола, со стульями по бокам. Освещение было хорошим, привлекавшим внимание к картинам, развешенным по стенам. Некоторые выглядели не лучше, чем те, которые она принесла.

Женщина за столом подняла голову и взглянула на нее с приятной улыбкой.

— Вы, должно быть, мисс Тасинато. Я — Кэрис Мамфорд. Как ваши дела сегодня?

— Хорошо. У меня назначена встреча с владельцем, чтобы поговорить о картинах, которые я хочу продать.

— Я владелец. Почему бы вам не присесть?

Солане было немного стыдно из-за ошибки, которую она сделала, но откуда ей было знать, что кто-то такой молодой и привлекательный может владеть таким дорогим и стильным заведением. Она ожидала, что это будет напыщенный мужчина постарше, которым легче манипулировать. Она неловко поставила картины, не зная, как продолжать.

Мисс Мамфорд встала и обошла вокруг стола.

— Не возражаете, если я взгляну?

— Пожалуйста.

Она подняла бОльшую из картин и пронесла ее через комнату. Прислонила ее к стене, потом вернулась за другой картиной и поставила ее рядом. Солана увидела, как изменилось выражение лица женщины. Она не могла прочесть эту реакцию и испытала момент беспокойства. Для нее картины выглядели нормально, но, может быть, владелица галереи сочла их плохими.

— Как они к вам попали?

— Они не мои. Я работаю на джентльмена, который надеется их продать, потому что ему нужны деньги. Его жена купила их много лет назад, и после ее смерти они ему не особенно нужны. Они стояли в свободной комнате, просто занимали место.

— Вы знаете этих двух художников?

— Нет. Мне лично никогда не нравились пейзажи — горы и маки, или что там за оранжевые цветы. Может быть, вы думаете, что они не так хороши, как картины, которые у вас есть, но рамы стоят дорого, — сказала Солана, стараясь, чтобы ее слова не звучали жалобно или безнадежно.

Кэрис Мамфорд посмотрела на нее с удивлением.

— Так вы продаете только рамы? Я поняла, что вы говорите о картинах.

— Я собиралась продать их тоже. Что-нибудь не так?

— Вовсе нет. Это Джон Гэмбл, один из пейзажистов начала столетия. Его работы пользуются большим успехом. Я давно не видела его картин такого размера. Другая картина Уильяма Уэндта, тоже известного пейзажиста. Если вы не спешите, у меня есть два или три клиента, которых это точно заинтересует. Нужно только с ними связаться.

— Сколько времени это займет?

— От недели до десяти дней. Это люди, которые путешествуют большую часть года, и иногда их трудно поймать. В то же время, они доверяют моей оценке. Если я скажу, что это подлинники, они мне поверят.

— Я не уверена, что могу оставить их. Мне этого не поручали.

— Как хотите, хотя, заинтересованный покупатель захочет посмотреть картину, и даже на несколько дней забрать ее домой, перед тем, как принять решение.

Солана могла только вообразить такое. Эта женщина отдаст картины кому-то другому, и она никогда больше их не увидит.

— Этот самый Гэмбл… Сколько, вы бы сказали, он стоит?

Солана почувствовала, как вспотели ее ладони. Она не любила торговаться в подобной ситуации, когда не чувствовала себя на твердой почве.

— Ну, я продала подобную картину два месяца назад за сто двадцать пять тысяч. Другие клиенты, пара, купили у меня Гэмбла лет пять или шесть назад за тридцать пять тысяч. Сейчас он стоит сто пятьдесят.

— Сто пятьдесят тысяч долларов, — повторила Солана, чтобы убедиться, что уши ее не обманывают.

Мисс Мамфорд продолжала.

— Можно узнать, по какой причине вы не можете оставить их здесь?

— Это не я. Это джентльмен, на которого я работаю. Может быть, я сумею уговорить его оставить их на неделю, но не больше. И мне нужна квитанция. Две квитанции.

— С удовольствием выдам их вам. Конечно, мне нужно будет увидеть документы об оригинальной покупке, или другие доказательства, что джентльмен действительно владеет картинами. Это формальность, но при трансакциях такого размера происхождение важно.

Солана помотала головой, изобретая историю так быстро, как могла.

— Это невозможно. Его жена купила их много лет назад. После этого был пожар, и пострадали все его финансовые документы. В любом случае, какое это имеет значение после всех этих лет? Что имеет значение, это цена в настоящее время. Это подлинный Гэмбл. Большой. Вы сами сказали.

— Как насчет оценки для страхования? Наверняка картины застрахованы.

— Я не знаю об этом, но могу спросить.

Солана видела, как женщина обдумывает проблему. Это дело насчет происхождения было только отговоркой, чтобы снизить цену. Может быть, она подумала, что картина украдена, что не может быть дальше от правды. Женщина хотела картины. Солана видела это на ее лице, как человек на диете смотрит на поднос с пончиками в витрине. В конце концов, владелица галереи сказала:

— Дайте мне подумать об этом, и может быть, мы найдем способ. Дайте мне ваш телефон, и я позвоню вам утром.

Солана покинула галерею с двумя квитанциями в руках. Картина поменьше, Уильям Уэндт, стоила семьдесят пять тысяч. Еще четыре картины она решила придержать, пока не убедится, что все прошло хорошо. Стоило подождать неделю, чтобы получить столько денег.

Вернувшись домой, Солана стала размышлять о Кинси Миллоун, которая, похоже, за ней шпионит. Солана хорошо помнила момент, когда та первый раз постучала в дверь мистера Вронского. Она с первого взгляда невзлюбила девицу, уставившись на нее через оконное стекло, словно она была тарантулом в одной из стеклянных витрин музея естествознания. Солана часто водила туда Крошку, когда он был маленьким. Его восхищало разнообразие мерзких насекомых и пауков, мохнатые создания, которые прятались в углах и под листьями. У некоторых были рога, клешни и твердые черные панцири. Отвратительные твари могли так искусно маскироваться, что иногда было трудно их заметить среди растительности, в которой они прятались. Тарантулы были хуже всех. Витрина казалась пустой, и Солана начинала думать, что паук сбежал. Она наклонялась к стеклу, напряженно высматривая, и вдруг оказывалось, что тварь так близко, что до нее можно дотронуться.

Эта девица была точно такой. Солана открыла ей дверь, запоминая ее запах, как животного,

что-то женственное и цветочное, что ей абсолютно не подходило. Она была стройная, за тридцать, жилистого атлетического сложения. В перый раз на ней была черная водолазка, зимняя куртка, джинсы и теннисные туфли. Через плечо висела бесформенная кожаная сумка. Ее темные прямые волосы были подстрижены так небрежно, будто она делала это сама.

С тех пор она заявлялась несколько раз, всегда с теми же пустыми комплиментами и неуклюжими вопросами о старике. Пару раз Солана видела ее рано утром, бегущей по Стейт стрит. Она сделала вывод, что женщина делает это по рабочим дням, до восхода солнца. Интересно, не встает ли она до рассвета, чтобы шпионить за ней. Солана видела, как она заглядывала в мусорный контейнер, проходя по улице. Что делала Солана, и что туда положила, было не ее делом.

Солана заставляла себя держаться спокойно и вежливо, имея дело с этой Миллоун, хотя та не сводила с нее безжалостного взгляда. Брови молодой женщины были слегка лохматыми, зеленые глаза окружены темными ресницами. Глаза были зловеще-зелеными, с золотистыми крапинками, с более светлым кружком вокруг радужки, что заставляло их гореть, как волчьи. Глядя на нее, Солана испытывала почти сексуальное ощущение. Они были родственными душами, темная с темной. Обычно Солана могла заглянуть прямо в чужую голову, но не в эту. Хотя манера Кинси была дружелюбной, ее вопросы говорили о любопытстве, которое Солане было ни к чему. Она зашла гораздо дальше, чем положено.

В тот день, когда Кинси предложила поехать в магазин, она себя выдала.

Солана пошла на кухню, чтобы составить список продуктов. Она повесила в кухне зеркало, возле задней двери, и теперь посмотрела на себя. Все было в порядке. Она выглядела хорошо, именно так, как надо. Заботливая, старательная, от всей души пекущаяся о своем подопечном.

Когда она вернулась в гостиную, с сумкой под мышкой и кошельком в руке, она увидела, что, вместо того, чтобы ждать на крыльце, как ее просили, эта женщина вошла в дом.

Жест был небольшой, но это попахивало умышленным неповиновением. Эта особа делала, что хотела, а не то, что ей говорили. Солана чувствовала, что та быстренько огляделась в доме. Что она видела в тот день? Солане очень хотелось проверить, ничего ли не пропало, но она не отводила взгляда от лица женщины. Та была опасной.

Солане не нравилась ее настойчивость, но теперь, подумав об этом, она вспомнила, что не видела Кинси два или три дня.

В последнюю пятницу она пошла к соседям за помощью, чтобы вытащить старика из душевой. Мистера Питтса не было дома, и вместо него пришла Кинси. Солане было все равно, кто из них это был. Ее целью было упомянуть о падении старика. Не потому что он упал — как он мог упасть, если она едва позволяла ему вставать с постели, а чтобы оправдать свежие синяки на его ногах. С тех пор она не видела Кинси, и это казалось странным. Она и мистер Питтс всегда выражали такое беспокойство о старике, так почему не сейчас? Эти двое явно были в сговоре, но что они замышляли?

Крошка рассказал ей, что в четверг, когда он дремал, он слышал, что кто-то ходит по дому Гаса. Солана не думала, что это была Кинси, потому что, насколько она знала, у той не было ключа. В любом случае, Солана вызвала слесаря и поменяла замки.

Еще раз она подумала о рассказе Другой, о женщине-частном детективе, которая задавала вопросы в доме престарелых, где они обе раньше работали. Ясно, что та сует нос куда не следует.

Солана вернулась в комнату старика. Он проснулся и пытался сесть на край кровати. Его ноги болтались, а одна рука ухватилась за тумбочку. Солана громко хлопнула в ладоши.

— Хорошо! Вы проснулись. Вам помочь?

Она так его напугала, что почти почувствовала волну страха, прошедшую по его позвоночнику.

— В туалет.

— Тогда подождите, я принесу судно. Вы слишком слабы, чтобы скакать по дому.

Она принесла ему судно, но он не смог ничего из себя выдавить. Неудивительно. Это был для него только повод, чтобы выбраться из кровати. Она не могла себе представить, чего он собирался достичь. Она убрала его ходунок в пустую спальню, так что, чтобы куда-то попасть, он должен был передвигаться из комнаты в комнату, держась за мебель.

Если бы даже он добрался до двери, ему пришлось бы иметь дело со ступеньками крыльца и дорожкой за ними.

Она подумывала, что можно разрешить ему сбежать и добраться до улицы, прежде чем она приведет его обратно. Тогда она сможет сказать соседям, что он убегает и блуждает, сам не понимая, где. Она скажет: «Бедняжка, в своей пижаме он может замерзнуть до смерти».

Она также может сказать, что у него галлюцинации, безумные разговоры о людях, которые его преследуют.

Усилия мистера Вронского заставили его дрожать, о чем она бы предупредила, если бы он спросил. Она довела его до гостиной, чтобы он смог посмотреть свою любимую телепередачу. Уселась рядом с ним на диван и извинилась за то, что вышла из себя. Даже если он ее спровоцировал, она клянется, что этого не повторится. Она его любит. Она нужна ему, и он нужен ей.

— Без меня вы бы отправились в дом престарелых. Как бы вам это понравилось?

— Я хочу остаться здесь.

— Конечно, хотите, и я сделаю все, что смогу, чтобы помочь вам. Но никаких жалоб. Вы не должны никогда никому говорить обо мне.

— Я не буду.

— Эта молодая женщина, которая приходит. Вы знаете, о ком я говорю?

Старик кивнул, не встречаясь с ней взглядом.

— Если вы ей пожалуетесь, если вы свяжетесь с ней любым путем, ей очень сильно достанется от Крошки, и вы будете виноваты. Поняли?

— Я ничего не скажу, — прошептал он.

— Вот хороший мальчик. Теперь, когда у вас есть я, вы никогда не будете одиноким.

Он казался благодарным ее доброте. Когда закончилась передача, в награду за хорошее поведение, она приласкала его так, чтобы помочь ему успокоиться. После этого он стал послушный и покорный, и Солана чувствовала, что между ними формируется связь.

Их физические отношения были новыми, но Солана выбирала время, втягивая его день за днем. Он был джентльменом и никогда не признается в том, что она с ним делала.

Она умно поступила, что избавилась от волонтерки из Еды на колесах. Ей не нравилось держать заднюю дверь открытой, и она терпеть не могла миссис Делл, с ее модной стрижкой и дорогой норковой шубой. Она была полностью поглощена своим имиджем доброго ангела.

Если бы Солана присутствовала, когда та приносила еду, возможно, они бы приятно беседовали, но разговоров между ними не было, и женщина редко додумывалась спросить о старике.

Солана все равно прекратила бы обслуживание. Всегда был шанс, что женщина что-нибудь заметит и кому-нибудь доложит.

В понедельник утром Солана дала старику двойную дозу его «лекарства». Он будет спать хороших два часа, что даст ей достаточно времени, чтобы съездить в Колгейт и обратно.

Ей нужно было попасть длмой, чтобы посмотреть, чем занимается Крошка. Она не могла на него положиться. Она думала снова забрать его в дом, чтобы он помогал ей поместить Гаса в душевую и вытащить обратно. Пока она не спускает со старика глаз, наверное, будет полезно время от времени пускать к нему посетителей.

Перед уходом она выключила телефон в его комнате и постояла, наблюдая за ним. Как только его дыхание стало ровным и глубоким, она надела пальто и взяла сумку и ключи от машины.

Поворачивая дверную ручку, она услышала приглушенный звук захлопывающейся дверцы машины и остановилась. Завелся мотор. Солана подошла к окну и стала боком, прижавшись к стене. Из этого положения ей видна была улица, а ее не было видно снаружи.

Когда голубой «мустанг» проезжал мимо, она увидела Кинси, наклонившуюся вперед, повернувшуюся так, будто она хотела взглянуть на дом. И что тут такого интересного?

Во второй раз Солана повернулась и осмотрела комнату. Ее взгляд скользнул по письменному столу.

Что-то изменилось. Она подошла и стала осматривать полки, стараясь понять, что не так.

Вытащила пакет со сберкнижками и почувствовала неожиданный удар. Кто-то снял резинку и забрал сберкнижку одного из счетов. Вдобавок, чековая книжка похудела, и открыв ее, она поняла, что исчезли корешки. О боже. Ее взгляд вернулся к окну. За последнюю неделю в доме побывали два человека — мистер Питтс и эта проклятая Кинси Миллоун. Один из них сделал это, но как они умудрились и когда?

Открывая дверь в квартиру, Солана знала, что там никого нет. Телевизор был выключен. Кухонный стол был завален остатками еды за последние несколько дней. Она прошла по короткому коридору в комнату Крошки и включила свет. Солана была аккуратной по натуре, и ее всегда ужасала неряшливость Крошки. Она постоянно донимала его в детстве, заставляя убирать у себя в комнате, прежде чем разрешить делать что-нибудь еще. В подростковом возрасте Крошка стал тяжелее матери килограммов на 80, и все придирки и ворчанье в мире не производили эффекта. Он сидел и смотрел на нее большими коровьими глазами, но то, что она говорила и что делала, на него не влияло. Она могла колотить его целый день, но он только смеялся. Рядом с ним она была маленькой и беспомощной. Она прекратила попытки изменить его, или контролировать. Лучшее, на что она могла сейчас надеяться, это удерживать его беспорядочность в пределах дома. К сожалению, сейчас, когда она почти все время проводила со стариком, Крошка делал все, что ему нравилось. Она проверила ванную и насторожилась, увидев кровавые отпечатки его рук. Иногда ему нравилось ударить кого-нибудь и сбежать, а убирать за собой у него не всегда получалось.

Солана прошла в свою комнату и некоторое время отбирала колготки и трусы, кидая на пол отбракованную одежду. Слишком яркую и броскую, которую не носила годами.

Наведя порядок, она собрала вещи, которые хотела взять с собой в дом старика. Ей начинало там нравиться, и она собиралась остаться. Она запустила машину, как делала дважды до того, в поисках постоянства. Ей хотелось пустить корни. Ей хотелось чувствовать себя свободной, чтобы не оглядываться через плечо, проверяя, не настиг ли ее закон. Она устала жить, как цыганка, всегда в дороге. Она мечтала о жизни, в которой никто не встанет у нее на пути. Мистер Вронский был утомительным, но его можно было использовать, по крайней мере, пока.

Сейчас ей нужно было разыскать Крошку, ее Тонто, который обычно не удалялся далеко за день. Если он исчез после ужина, не нужно было волноваться, куда он отправился и чем занят.

Она закрыла квартиру и вернулась к машине, готовясь объехать окрестности. Крошка любил проводить время на станции техобслуживания. Видимо, ему нравился запах горячего металла и смазки. И еще автомойка рядом. Он любил смотреть, как с одной стороны въезжает грязная машина, и выезжает с другой, чистая и мокрая. Он мог часами наблюдать, как щетки прохаживаются по крышам и бокам машин. Ему нравились перекрученные червячки мыльной пены на шинах и горячий спрей для окончательной полировки.

Какое-то время она надеялась, что он устроится там на работу, вытирать остатки воды с машины в конце. Это он мог делать.

Крошка воспринимал жизнь конкретно: что происходит сейчас, что находится перед ним, что он хочет съесть, из-за чего получит нагоняй, а из-за чего — шлепок. Его взгляд на мир был простым и незатейливым. У него не было ни любопытства, ни интуиции. У него отсутствовали амбиции и желание делать что-либо, кроме просмотра телевизора дома, и того, что он делал, когда из дома уходил. Лучше об этом не думать, решила Солана.

Она медленно ехала по улицам и зорко высматривала его грузную фигуру. На нем должна быть джинсовая куртка и черная вязаная шапочка, натянутая на уши. На станции обслуживания его не было. В конце концов, она увидела, как он выходит из минимарта на углу. Она уже там проезжала, но он, наверное, был внутри, покупал сигареты и шоколадки на деньги, которые она ему оставила.

Солана остановилась и посигналила. Крошка проковылял к машине и сел на пассажирское сиденье, захлопнув дверцу. Он курил сигарету и жевал жвачку. До чего неотесанный.

— Убери это. Ты знаешь, что я не разрешаю тебе курить в моей машине.

Она смотрела, как Крошка опустил окно и выбросил горящую сигарету. Он засунул руки в карманы куртки, явно чем-то довольный.

— Чему ты радуешься? — раздраженно спросила Солана.

— Нисему.

— «Нисему» — это не слово. Скажи: ни-че-му. Что там у тебя в кармане?

Он помотал головой, как будто не знал, что она имела в виду.

— Ты что-нибудь украл?

Он ответил «нет», но его тон был сердитым. Крошка был слишком простым, чтобы врать, и она знала, по его выражению лица, что опять его поймала. Она остановила машину.

— Выворачивай карманы сейчас же.

Крошка пытался продемонстрировать непослушание, но Солана дала ему подзатыльник, и он повиновался, достав два маленьких пакетика конфет и упаковку вяленого мяса.

— Что с тобой такое? В прошлый раз, когда ты это сделал, я тебе сказала, чтоб ты этого не делал больше никогда. Говорила я тебе? Что случится, если тебя поймают?

Она опустила окно и выбросила лакомства. Крошка обиженно замычал, звук, который так ее раздражал. Он был единственным человеком, которого она знала, который издавал звук «уа», когда плакал.

— Больше не воруй. Ты слышал меня? И другое тоже. Потому что, ты знаешь, я могу отправить тебя назад, в ту палату. Ты помнишь, где ты был? Ты помнишь, что там с тобой делали?

— Да.

— Так вот, они могут это делать снова, если я скажу хоть слово.

Солана внимательно посмотрела на сына. Что толку наказывать мальчика? Он делал то, что делал, все те часы, когда отсутствовал. Много раз она замечала, что его руки в синяках и опухли.

Солана безнадежно помотала головой. Она знала, что если оттолкнет Крошку слишком далеко, он обратится против нее, как это бывало в прошлом.

Доехав до квартала, где они жили, она свернула в аллею, в поисках места для парковки.

Большинство мест под навесом были свободны. Многоквартирный комплекс за их домом имел постоянную текучесть жителей, что значит, парковочные места регулярно освобождались, когда квартиросъемщики выезжали.

Солана заметила голубой «мустанг», припаркованный на пожарной линии в конце аллеи.

Она не могла поверить своим глазам. Никто там не парковался. Там висела табличка с надписью, что это пожарная линия, которая должна оставаться свободной.

Солана подъехала поближе, чтобы взглянуть на машину. Она знала, чья это машина. Она видела ее меньше часа назад. Что Кинси здесь делает? Солана чувствовала, как паника нарастает у нее в груди. Она издала звук, что-то среднее между восклицанием и стоном.

— В чем дело? — спросил Крошка, проглатывая большую часть согласных и размазывая гласные.

Солана свернула с аллеи на улицу.

— Мы сейчас туда не пойдем. Я повезу тебя в Вафельный дом и угощу завтраком. Ты должен бросить курить. Это вредно.

25

В 11.10 утра в понедельник я поднималась по ступенькам на второй этаж трехэтажного здания, где жили Гаффи. Я слышала звук льющейся воды, и решила, что садовник или дворник поливает из шланга дорожки. Я не имела удовольствия встречаться с Грантом Гаффи, но его жена была враждебна, и мне не хотелось еще одного скандала. Зачем я на это согласилась? Если я даже замечу огромные дыры в стене, они будут отрицать свою ответственность, клянясь направо и налево, что дыры были там с самого начала. У меня нет копии заключения инспекции, которое они подписали, когда вселялись. Я знаю, что Комптон был щепетильным на этой стадии процесса, что позволяло ему так давить на жильцов, когда они выезжали. Если там будут видимые повреждения, и Гаффи будут протестовать, мы скатимся до перебранки: «Делали! — Не делали!»

Я оставила машину на аллее, поближе к зданию, под таким углом, чтобы ее не было видно из их окна. Не то, чтобы они знали мою машину, но осторожность никогда не помешает.

Место было обозначено как пожарная линия, но я надеялась, что не пробуду там долго.

Если услышу сирену или почувствую дым, то прискачу, как зайчик, и заберу свою бедную машинку, пока ее не раздавил пожарный грузовик.

Последний раз я делаю грязную работу для Комптона. Конечно, это было не бесплатно, но у меня полно других дел. Призрак Мелвина Доунса мелькал в моем мозгу, принося с собой медленное, тяжелое дурное предчувствие.

Поднявшись на площадку, я увидела растущую лужу воды, вытекающую из-под двери квартиры № 18. Поток выливался через край галереи, достигая цементированного дворика внизу, создавая иллюзию дождя, которую я только что слышала. Весело.

Я прошлепала по воде к двери. На окнах в коридоре шторы были задернуты, так что было ничего не разглядеть, но, когда я постучала, дверь со скрипом распахнулась. В кинотеатрах в такой момент аудитория хочет закричать: «Не заходи, дура!». Когда дверь сама распахивается, это обычно означает, что на полу лежит тело, и бесстрашного детектива обвинят в убийстве, после того, как он сдуру поднимет пистолет, чтобы исследовать следы пороха.

Я была слишком умна для этого.

Осторожно заглянула внутрь. Вода уже дошла до верха моих теннисных туфель и намочила носки. Квартира была не только пуста, но совершенно разгромлена. Вода хлестала из ванной, из нескольких разбитых предметов сантехники: раковины, душа, унитаза и ванны. Ковровое покрытие было изрезано острым инструментом и полоски колебались в бегущей воде, как длинная трава в быстром ручье. Кухонные шкафчики были вырваны из стены и лежали кучкой на полу.

Если квартира была меблированной, то вся мебель была украдена или продана, потому что, кроме пары вешалок для одежды, ничего не было видно. По силе льющейся воды, я могла бы поспорить, что в квартире внизу идет тропический ливень. Мои тенниски издали чавкающий звук, когда я попятилась от двери.

— Привет, — сказал мужской голос.

Я подняла голову. Мужчина свесился через перила третьего этажа. Я прищурилась, чтобы разглядеть его против света.

— У вас там проблемы?

— Можно от вас позвонить? Мне нужно позвонить в полицию.

— Я уже догадался, так что позвонил им сам. Если там, сзади, ваша машина, вам лучше ее убрать, а то оштрафуют.

— Спасибо. Вы не знаете, где найти вентиль, чтобы перекрыть воду?

— Понятия не имею.

Переставив машину, я провела следующий час в обществе заместителя шерифа, котрый приехал через десять минут. За это время я спустилась к квартире № 10 и постучала, но никто не открыл. Наверное, жильцы были на работе и не узнают о потопе до пяти часов вечера.

Заместитель шерифа умудрился перекрыть воду, что привело вторую череду жильцов, разгневанных, на этот раз, отсутствием воды. Одна женщина появилась, завернувшись в полотенце, с копной мыльной пены на голове.

Я воспользовалась телефоном соседа сверху и позвонила в отель в Сан-Франциско, поклявшись, что оставлю деньги за междугородный звонок. Чудом, Ричард Комптон оказался в своей комнате. Когда я рассказала ему, что происходит, он сказал: «Черт!»

Подумав немного над проблемой, он продолжил:

— Ладно, я об этом позабочусь. Извини, что втравил тебя в это.

— Хочешь, я позвоню в компанию по ремонту и расскажу о потопе? Они, по крайней мере, могут привезти большие фены и подсушить здесь немного. Если не сделать это сразу, полы покоробятся, а на стенах вырастет плесень.

— Я попрошу менеджера из другого здания заняться этим. Он позвонит в компанию, которой мы пользуемся. А пока я позвоню своему страховому агенту и попрошу, чтобы он кого-нибудь прислал.

— Думаю, Гаффи не получат обратно свой залог.

Он засмеялся, но не слишком весело.

После того, как мы разъединились, я выбрала момент, чтобы оценить ситуацию.

Между исчезновением Мелвина Доунса и вандализмом Гаффи, я не представляла, что дела могут стать еще хуже. Что должно показать, как мало я знаю о жизни.

В понедельник больше ничего интересного не случилось. Во вторник утром я поджала свой воображаемый хвост и явилась к Ловеллу Эффинджеру с новостями о Мелвине Доунсе.

Я до этого встречалась с Эффинджером дважды, а потом мы обсуждали наши дела только по телефону. Сидя напротив него за столом, я заметила, каким усталым он выглядел, с темными мешками под глазами. Это был шестидесятилетний мужчина, с копной вьющихся волос, которые с последней нашей встречи изменили цвет от соли с перцем до белого. У него был сильный подбородок и челюсть, но лицо было помятым, как бумажный пакет. Наверное, у него были личные проблемы, но я недостаточно хорошо его знала, чтобы спрашивать.

Он говорил глубоким голосом, который гремел прямо из его груди.

— Вы знаете, где он работает?

— Нет. Возможно, недалеко от городского колледжа, где он садится в автобус. Когда водитель сказал мне, где он живет, я так была занята попытками встретиться с ним там, что не думала о том, где он работает.

— Если он съехал из своей комнаты, возможно, он и работу бросил, вы так не думаете?

— Ну, это всегда возможно. Я вернусь в меблированные комнаты и поговорю с миссис Вон. Я так часто с ней виделась, что она вполне может меня удочерить. Она заявляет о политике невмешательства в дела жильцов, но могу поспорить, что она знает больше, чем рассказывала мне до сих пор. Я могу также поговорить с кем-нибудь из других жильцов, пока я там.

— Делайте что сможете. Если ничего не появится через несколько дней, подумаем, что делать дальше.

— Я бы хотела действовать быстрее. Когда я говорила с ним в субботу, он и вида не показывал, что собирается уехать. Конечно, он только что принес две картонные коробки, но мне не пришло в голову, что он собирается паковать туда вещи.

Через тридцать минут я уже была в меблированных комнатах, в тридесятый раз. Сейчас я поймала миссис Вон выходившей из столовой, с чашкой чая в руке. На ней была вязаная кофта поверх домашнего платья, и край носового платка торчал из рукава.

— Опять вы, — произнесла она, но без всякого определенного выражения.

— Боюсь, что да. У вас есть минутка?

— Если это относится к мистеру Доунсу, у меня есть все время, которое вам нужно. Он уехал без предупреждения, и я не знаю, почему. Сегодня у меня выходной, так что, если хотите, можем пойти в мою квартиру и поговорить.

— Буду счастлива.

— Хотите чашку чая?

— Нет, спасибо.

Она отперла дверь в дальнем конце офиса.

— Изначально это были помещения для прислуги, — прокомментировала она, входя.

Я последовала за ней, оглядываясь по сторонам.

— Во времена моих дедушки и бабушки слуг не должно было быть видно, когда они не работали. Это была их гостиная и столовая, где они ели. Повар готовил для них еду, но ничего похожего на то, что подавалось в официальной столовой. Спальни для слуг были на чердаке, над третьим этажом.

Она использовала две комнаты как спальню и гостиную, обе оформлены в розовато-лиловых тонах, с избытком семейных фотографий в серебряных рамках. Четыре сиамские кошки, разлегшиеся на диванах и креслах, едва проснулись после утреннего сна. Две посмотрели на меня с интересом, а одна встала, потянулась и пересекла комнату, чтобы понюхать мою руку.

— Не обращайте на них внимания. Это мои девочки. Джо, Мег, Бет и Эми.

Она уселась на диван, поставив чашку на подлокотник.

— Я предполагаю, что ваш интерес к мистеру Доунсу связан с судебным делом.

— Вот именно. У вас есть какие-нибудь предположения, куда он отправился? У него должна быть где-то семья.

— У него есть дочь в городе. Я не знаю ее фамилии по мужу, но не думаю, что это имеет значение. Они не общались годами. Я не знаю деталей, кроме того, что она не разрешает ему видеться с внуками.

— Звучит жестоко.

— Я не знаю. Он только однажды упоминал о ней.

— Вы обращали внимание на татуировку у него на руке?

— Обращала, но он, похоже, ее стеснялся, так что я старалась не смотреть. Что вы думаете об этом?

— Я подозреваю, что он сидел в тюрьме.

— Я сама об этом думала. Скажу, что за время, когда он здесь жил, его поведение было образцовым. Пока он содержал комнату в порядке и платил за нее вовремя, я не видела причины совать нос в его дела. У большинства людей есть секреты.

— Так что, если бы вы знали, что он был осужден как преступник, это не помешало бы вам поселить его здесь.

— Я это и сказала.

— Вы знаете, какого рода работой он занимался?

Она немного подумала и помотала головой.

— Ничего, что требует диплома. Он несколько раз повторял, как жалет о том, что не закончил школу. По средам, когда он возвращался поздно, я думала, что он посещает вечернюю школу. «Образование для взрослых», кажется, сейчас это так называют.

— Когда он впервые пришел в поисках комнаты, он заполнял заявление?

— Заполнял, но через три года я их уничтожаю. У меня достаточно бумаг, загромождающих мою жизнь. Правда в том, что я очень осторожна с моими жильцами. Если бы я подумала, что он плохой человек, я бы его не взяла, сидел он, или нет. Насколько я помню, он не указал никаких личных связей, что показалось мне странным. С другой стороны, он был чистый и аккуратный, с приятной речью, интеллигентный. Он еще был мягким по натуре, и я никогда не слышала, чтобы он сквернословил.

— Думаю, если у него было, что скрывать, он был слишком умен, чтобы написать об этом в заявлении.

— Я тоже так думаю.

— Я слышала, что он дружил с мужчиной со второго этажа. Не возражаете, если я с ним поговорю?

— Говорите, с кем пожелаете. Если б мистер Доунс проявил достаточно уважения, чтобы оставить мне записку, я бы держала свои наблюдения при себе.

Она взглянула на часы.

— Теперь, если вам больше ничего не нужно, я лучше займусь своими делами.

— Как зовут джентльмена из пятой комнаты?

— Мистер Уэйбел. Вернон.

— Он дома?

— О, да. Он живет на пособие по инвалидности и редко выходит.

26

Вернон Уэйбел оказался немножко дружелюбнее соседа Мелвина с третьего этажа, который захлопнул дверь у меня перед носом. Как и Доунсу, Уэйбелу было за пятьдесят. У него были темные брови и темные глаза. Его седые волосы редели, и он сбрил их, как будто в ожидании облысения. Подобно пациенту, нуждающемуся в химиотерапии, он взял ответственность за потерю волос в свои руки.

Его лицо было коричневым, кожа на шее сморщилась от долгого пребывания на солнце.

На нем был хлопковый свитер в серо-коричневых тонах, бежевые брюки и мокасины без носков. Даже его ноги были коричневыми. Удивительно, как он умудрился загореть, если редко выходит из дома. Я не заметила никакиех признаков инвалидности, но это было не мое дело.

Я прошла через обычные «здравствуйте-как — поживаете».

— Надеюсь, я вам не помешала.

— Смотря, чего вы хотите.

— Я слышала, что мистер Доунс уехал. Вы не знаете, куда он направился?

— Вы-коп?

— Частный детектив. Он должен был стать свидетелем по поводу автотранспортного происшествия, и мне нужно его найти. Он ни в чем не обвиняется. Нам просто нужна его помощь.

— У меня есть немного времени, чтобы поговорить, если хотите зайти.

Я подумала о правиле Хуаниты Вон насчет запрета женщинам находиться в комнатах жильцов за закрытыми дверями. Мы с ней теперь стали такими хорошими подругами, что я решила рискнуть вызвать ее неодобрение.

— Конечно.

Он отступил, и я вошла. Его комната была не такая большая, как у Доунса, но была чище и имела жилой вид. Интерьер был дополнен личными предметами: два растения в горшках, диван с подушками, лоскутное одеяло на кровати. Он указал на единственное кресло.

— Садитесь.

Я села, а он устроился на простом деревянном стуле поблизости.

— Это вы распространяли листовки о нем?

— Вы их видели?

— Да, мэм. Я видел, и он тоже. Могу сказать, он занервничал.

— Поэтому он уехал?

— Он был здесь, а теперь его нет. Решайте сами.

— Мне очень не нравится думать, что это я его напугала.

— Ничего не могу сказать, но если вы здесь, чтобы задавать вопросы, можете начать.

— Как хорошо вы его знали?

— Не очень хорошо. Мы вместе смотрели телевизор, но он никогда много не говорил. В любом случае, ничего личного. Мы оба любим каналы, где показывают старые фильмы.

«Лэсси», «Старый брехун», «Олененок», в таком роде. Истории, которые трогают сердце.

Это почти все общее, что между нами было, но этого хватало.

— Вы знали, что он уезжает?

— Он со мной не советовался, если вы это имеете в виду. Ни один из нас не искал друга, просто кого-то, кто будет смотреть с тобой один канал, и не даст другим переключить.

«Шейн», еще один фильм, который он любил. Времена, когда мы оба сидели и ревели, как младенцы. Стыдно, но так оно и бывает. Хорошо иметь причину выпустить все наружу.

— Как давно вы его знаете?

— Пять лет, с тех пор, как он здесь поселился.

— Вы должны были что-то о нем узнать.

— Только поверхностные вещи. У него были золотые руки. Телевизор сломался, он возился, пока он снова не заработал. Он мог починить любую механику.

— Например?

Вернон немного подумал.

— Дедушкины часы в гостиной остановились, и миссис Вон не могла найти никого, чтобы пришел взглянуть. У нее была пара телефонов часовщиков, но один умер, а другой вышел на пенсию. Мелвин вызвался посмотреть. Не успели мы оглянуться, как часы пошли. Не уверен, что он оказал нам хорошую услугу. Среди ночи я слышу, как они бьют. Если у меня бессонница, я могу сосчитать каждый удар. Четыре раза в час — достаточно, чтобы свести меня с ума.

— Чем он зарабатывал на жизнь?

— Самому интересно. Он не рассказывал о таких вещах. Я живу на пособие по инвалидности, так что, может быть, он думал, что мне будет обидно, что он работает, а я — нет. Ему платили наличными, это я знаю, так что, возможно, это было что-то неофициальное.

— Кто-то предположил работу в саду или мелкий ремонт в доме.

— Я бы сказал что-то, требующее бОльших способностей, хотя не знаю, что именно.

Бытовые приборы, электрика, что-то в этом роде.

— Что насчет семьи?

— Когда-то он был женат, потому что упоминал жену.

— Вы знаете, откуда он родом?

— Нет. Он говорил, что у него есть сбережения, и он хотел бы купить грузовичок.

— Я не знала, что он водит машину. Почему же тогда он ездил на автобусе?

— У него были права, но не было машины. Поэтому он и собирался ее купить.

— Звучит так, что он планировал уехать.

— Возможно.

— Что насчет татуировки у него на руке? Что там такое?

— Он был чревовещатель-любитель.

— Не вижу связи.

— Он мог менять свой голос, как этот сеньор Венсес в старом шоу Эда Салливана. Он прикладывал большой палец к указательному и делал, чтобы они двигались, как рот. Красное между пальцами было губами, а две точки на суставе — глазами. Как будто это была его маленькая подружка, по имени Тиа, тетушка по-испански. Они разговаривали друг с другом.

Я видел это только один раз, но это было очень смешно. Я сам начал разговаривать с ней, как будто она была живой. Наверное, у каждого есть свой талант, даже если это представление, которое вы украли у кого-то еще.

— Он сидел в тюрьме?

— Я спросил его об этом однажды, и он признался, что отсидел, но не сказал, за что.

Он поколебался, кинув взгляд на часы.

— Я не хочу быть невежливым, но скоро начнется моя передача, и если я не спущусь вовремя, парни займут все места.

— Думаю, что это примерно все. Если вспомните что-нибудь еще, не могли бы вы позвонить?

Я нашла в сумке визитку и протянула ему.

— Конечно.

Мы обменялись рукопожатием. Я перекинула сумку через плечо и пошла к двери. Он обогнал меня и раскрыл дверь, как джентльмен.

— Я провожу вас по коридору, раз уж сам иду в ту сторону.

Мы почти дошли до площадки, когда он сказал:

— Хотите мое мнение?

Я повернулась и посмотрела на него.

— Могу поспорить, что он не уехал из города.

— Почему?

— У него здесь внуки.

— Я слышала, что ему не разрешают с ними встречаться.

— Это не значит, что он не нашел возможности.

Как оказалось, следователем из агенства по предотвращению жестокого обращения со стариками была та самая Нэнси Салливан, с которой я говорила по телефону. Я узнала об этом, когда она появилась в моем офисе в пятницу днем. Ей должно было быть немного за двадцать, но выглядела она едва на пятнадцать. У нее были прямые волосы до плеч. Она выглядела очень серьезной, слегка наклонившись вперед, сидя на стуле, ноги поставлены вместе. Ее жакет и юбка до середины икры выглядели так, будто их заказали по каталогу для путешествеников, из немнущейся ткани, которые можно носить часами в самолете, а потом постирать в раковине отеля. На ней были практичные туфли на низком каблуке и плотные чулки, под которыми проступали вены. В ее возрасте? Это вызывало жалость. Я попробовала представить ее разговаривающей с Соланой Рохас. Солана была настолько старше, умнее и мудрее во всех отношениях. Солана была коварной. Нэнси Салливан казалась искренней, проще говоря, ни о чем не имела понятия. Никакого сравнения.

После обмена любезностями она сказала, что замещает одного из следователей, который обычно занимается случаями подозрений в издевательствах. Разговаривая, она заправила прядь волос за ухо и откашлялась. Потом продолжила, рассказав, что говорила со своим начальником, который попросил ее провести предварительные беседы. Все последующие вопросы, если необходимо, будут переданы одному из обычных следователей.

До сих пор все звучало осмысленно, и я вежливо кивала, как игрушечная собачка на приборной доске автомобиля. Потом, словно экстрасенсорным восприятием, я начала слышать фразы, которых она не говорила. Я почувствовала небольшое дуновение страха.

Я знала, как давно установленный факт, что она собирается меня чем-то ошарашить.

Нэнси достала из портфеля папку, открыла ее на коленях и начала перебирать бумаги.

— Вот что мне удалось найти. Прежде всего, я хочу сказать, как высоко мы ценим ваш звонок…

Я поморщилась.

— Это плохие новости, правда?

Она засмеялась.

— О, нет. Далеко от этого. Извините, если я дала вам повод так подумать. Я подробно поговорила с мистером Вронским. Обычно мы наносим неожиданный визит, так что у присматривающего лица нет возможности, так сказать, срежиссировать сцену. Мистер Вронский не ходил, но был оживленным и общительным. Да, он казался эмоционально хрупким и временами растерянным, что не удивительно для человека в его возрасте.

Я задавала ему много вопросов о его взаимоотношениях с миссис Рохас, и у него не было никаких жалоб, скорее, наоборот. Я спросила его о синяках…

— Солана присутствовала при этом?

— О, нет. Я попросила ее дать нам побыть одним. У нее были дела, так что она занялась ними, пока мы беседовали. Позже я поговорила с ней отдельно.

— Но она была в доме?

— Да, но не в этой комнате.

— Приятно слышать. Надеюсь, вы не упоминали мое имя.

— В этом не было необходимости. Она говорит, что вы сказали ей, что это вы позвонили.

Я уставилась на нее.

— Вы шутите, правда?

Она поколебалась.

— Вы не говорили ей, что это вы?

— Нет, дорогая. Я должна была сойти с ума, чтобы сделать такую вещь. Не успела она рта раскрыть, как уже повесила вам лапшу на уши. Она сделала предположение, а вы подтвердили. Бинго.

— Я ничего не подтверждала, и конечно, не сказала ей, кто звонил. Она упомянула ваше имя в разговоре, потому что хотела рассказать, как все было на самом деле.

— Я не понимаю.

— Она сказала, что между вами произошла ссора. Она говорит, что вы не доверяли ей с самого начала, постоянно за ней следили, приходили без приглашения, чтобы ее проверить.

— Во-первых, это чушь. Я делала проверку ее прошлого, что дало ей возможность получить эту работу. Что еще она вам наговорила? С удовольствием послушаю.

— Возможно, я не должна этого повторять, но она упомянула, что в тот день, когда вы увидели синяки мистера Вронского, вы обвинили ее и пригрозили подать жалобу на плохое обращение.

— Она выдумала эту историю, чтобы меня дискредитировать.

— Возможно, между вами возникло недоразумение. Я здесь не для того, чтобы судить. Это не наша работа, вмешиваться в такие ситуации.

— В какие ситуации?

— Люди иногда звонят, когда возникают вопросы по уходу за пациентом. Обычно, это несогласие между родственниками. В попытке предотвратить…

— Послушайте, не было никакого несогласия. Мы вообще никогда не говорили на эту тему.

— Вы не ходили в дом мистера Вронского неделю назад, чтобы помочь вытащить его из душевой?

— Ходила, но я ни в чем ее не обвиняла.

— Но разве не после этого случая вы позвонили в агенство?

— Вы знаете, когда это было. Я разговаривала с вами. Вы сказали, что разговор конфеденциальный, а потом дали ей мое имя.

— Нет, я не давала. Миссис Рохас сама о вас заговорила. Она сказала, вы ей говорили, что пожаловались на нее. Я этого не подтвердила. Я никогда не нарушаю конфеденциальность.

Я ссутулилась, мое вращающееся кресло заскрипело в ответ. Я влипла и знала это, но сколько можно об одном и том же?

— Ладно, пропустим. Это глупо. Давайте дальше. Вы поговорили с Гасом, а потом?

— Потом я побеседовала с миссис Рохас, и она сообщила мне некоторые детали его физического состояния. Она, в частности, говорила о его синяках. Когда он был в больнице, ему поставили диагноз «анемия», и, хотя его анализы улучшились, синяки до сих пор появляются. Она показала мне результаты анализов, которые соответствуют ее заявлениям.

— Так что вы не верите, что над ним издеваются физически.

— Если вы послушаете, я к этому приду. Я также поговорила с лечащим врачом мистера Вронского и с хирургом, который лечил его после травмы плеча. Они говорят, что его физическое состояние стабильно, но он слаб и не может жить в одиночестве. Миссис Рохас рассказала, что когда ее наняли, он жил в такой грязи, что ей пришлось заказать мусорный контейнер…

— Какое это имеет отношение?

— Еще есть вопросы о его умственной компетентности. Он месяцами не платил по счетам, и оба врача говорят, что у него не хватает способности подробно рассказать о своем самочувствии для последующего лечения. Еще он неспособен видеть свои ежедневные нужды.

— И поэтому она способна его использовать. Неужели вы не понимаете?

Выражение ее лица стало чопорным, почти суровым.

— Пожалуйста, дайте мне закончить.

Она нервно перелистала какие-то бумаги. Ее искренность вернулась, как будто она двигалась к какой-то гораздо более светлой ноте.

— Чего я не поняла, а вы, может быть, сами не знали, это что ситуация мистера Вронского уже привлекла внимание суда.

— Суда? Я не понимаю.

— Заявление о назначении временного опекуна было подано неделю назад, и после срочного слушания был назначен личный профессиональный опекун, чтобы заниматься его делами.

— Опекун?

Я чувствовала себя, как полоумный попугай, повторяя ее слова, но я была слишком поражена, чтобы делать что-нибудь еще. Я выпрямилась и наклонилась к ней, ухватившись за край стола.

— Опекун? Вы с ума сошли?

Могу сказать, она заволновалась, потому что половина бумаг из ее папки выскользнула на пол. Она нагнулась и торопливо собрала их в кучку, не переставая говорить.

— Это как законный защитник, кто-то, кто следит за его здоровьем и его финансами…

— Я знаю, что это слово значит. Я спрашиваю, кто? Потому что, если это Солана Рохас, я застрелюсь.

— Нет, нет. Вовсе нет. У меня вот здесь записано имя этой женщины.

Она взглянула на свои бумажки, ее руки тряслись, когда она переворачивала страницы, пытаясь навести в них порядок. Она послюнила палец и листала страницы до тех пор, пока не нашла нужную. Она показала ее мне и прочитала имя.

— Кристина Тасинато.

— Кто?

— Кристина Тасинато? Она профессионал…

— Вы это говорили! Когда это случилось?

— В конце прошлой недели. Я сама видела бумаги, и им дали правильный ход. Мисс Тасинато действовала через юриста и подписала договор, как положено по закону.

— Гасу не нужен чужой человек, который будет вмешиваться в его жизнь. У него есть племянница в Нью-Йорке. С ней говорил кто-нибудь? У нее должны быть свои права.

— Конечно. По закону родственники имеют приоритет, когда назначается опекун. Миссис Рохас упоминала племянницу. Очевидно, что она звонила ей трижды, описывая его состояние и умоляя ее помочь. Мисс Оберлин не нашла времени. Миссис Рохас чувствовала, что мистеру Вронскому необходим опекун…

— Это полная чепуха. Я сама разговаривала с Мелани, и не было ничего похожего. Конечно, Солана ей звонила, но никогда не говорила, что у него неприятности. Если бы Мелани знала, она бы сразу прилетела.

Снова чопорно поджатые губы.

— Миссис Рохас говорит другое.

— Разве не должно быть слушания в суде?

— Обычно, да, но в срочных случаях судья может просто назначить судебное расследование.

— О, правильно. И, наверное, суд проделал такую же замечательную работу, как вы. И что теперь будет с Гасом?

— Не нужно переходить на личности. Мы все хотим, чтобы ему было лучше.

— Человек может говорить сам за себя. Почему это было сделано за его спиной?

— Согласно заявлению, у него проблемы со слухом, в придачу к периодам дезориентации.

Так что, даже если это было бы обычное слушание в суде, он недостаточно компетентен, чтобы участвовать. Миссис Рохас говорит, что вы и другие соседи не понимаете, в каком он состоянии.

— Ну, теперь уж мы точно знаем. Как эта Тасинато вообще узнала обо всем?

— Возможно, с ней связались из дома престарелых, или один из его врачей.

— Итак, как бы это ни случилось, теперь она его полностью контролирует? Финансы, недвижимость, лечение? Все это?

Мисс Салливан не ответила, что меня взбесило.

— Что вы за идиотка! Солана Рохас провела вас, как полную дуру. Она нас всех провела. И посмотрите на результат. Вы отдали его на растерзание стае волков.

Лицо Нэнси Салливан залилось краской, она опустила взгляд.

— Я не думаю, что нам стоит продолжать разговор. Может быть, вы предпочтете поговорить с моей начальницей. Мы с ней обсуждали это дело сегодня утром. Мы думали, вы почувствуете облегчение…

— Облегчение?

— Извините, если я огорчила вас. Может быть, я изложила все неправильно. Если так, прошу прощения. Вы позвонили, мы проверили и убедились, что он в надежных руках.

— Я абсолютно несогласна.

— Я не удивлена. Вы были настроены враждебно с той минуты, когда я вошла.

— Прекратите. Просто, прекратите. Это меня бесит. Если вы сейчас же не уберетесь, я начну кричать.

— Вы уже кричите, — сказала она сквозь зубы. — И, поверьте, это будет отражено в моем отчете.

Пока она засовывала бумаги в портфель и собирала свои вещи, я заметила слезы, катившиеся у нее по щекам.

Я закрыла лицо руками.

— Черт. Теперь я — злодейка в пьесе.

27

Через минуту после того, как она вышла за дверь, я схватила куртку и сумку и помчалась к зданию суда, куда вошла через боковую дверь и поднялась по широким, отделанным красной плиткой ступеням в верхний коридор. Арки на лестнице были открыты зимнему холоду и мои шаги отдавались эхом от мозаичных стен. Я прошла в офис окружного клерка и заполнила форму, запрашивающую файл на Огастуса Вронского.

Я была здесь семь недель назад, когда проверяла прошлое Соланы Рохас. Ясно, что я провалила то задание, но не знала, каким образом. Я села на один из двух деревянных стульев, и через шесть минут документы были у меня в руках.

Я прошла в дальний конец комнаты и села за стол, который был почти весь занят компьютером. Открыла папку и полистала документы, хотя, там особо не на что было смотреть. Передо мной была стандартная форма из четырех страниц. Бледный Х был напечатан в разных строчках сверху вниз страницы. Я пролистала документ до конца, где отметила имя юриста, представляющего Кристину Тасинато, мужчина, по имени Деннис Алтинова, с адресом во Флоресте. Был указан номер его телефона и факса, также, как и адрес Кристины Тасинато.

Вернувшись к первой странице, я начала с начала, просматривая заголовки и подзаголовки, видя то, что я уже знала. Огастус Вронский, обозначенный как опекаемый, был резидентом округа Санта-Терезы. Заявитель не являлся кредитором, должником или агентом кого бы то ни было. Заявителем была Солана Рохас, просившая суд назначить Кристину Тасинато опекуном Огастуса Вронского и его имущества.

Я подозревала, что Солана была сердцем всего дела, но все равно было ударом увидеть ее имя, аккуратно впечатанное в строку.

Под заголовком: «Характер и примерная цена собственности» все детали были обозначены «неизвестно», включая недвижимость, личную собственность и пенсию.

Также было отмечено, что опекаемый неспособен обеспечивать себя медицинским уходом, продуктами, одеждой и жильем. Подтверждающие факты, видимо, содержались в приложении, которое являлось частью «Конфеденциальной Дополнительной Информации»

«при сем файле». Документа не было и в помине, но, наверное, для того и термин «конфеденциальный».

В параграфе ниже был отмечен квадратик, обозначающий, что Гас Вронский, предлагаемый опекаемый, «полностью неспособен управлять своими финансовыми ресурсами, или сопротивляться мошенничеству или неподходящему влиянию.»

Опять же, подтверждающие факты были приведены в Конфеденциальной дополнительной информации, которая прилагалась к заявлению, но была недоступна для публики.

В конце стояли подписи юриста, Денниса Алтинова и опекуна, Кристины Тасинато.

Документ был выдан судом Санта-Терезы 19 января 1988 года.

Еще в папке был счет от «Агенства по уходу», расписанный по ценам и датам. За вторую половину декабря 1987 года и две первые недели 1988 года сумма составила 8726,73 долларов. Эта сумма подтверждалась счетом от Агенства по охране здоровья пожилых.

Еще там был счет от юриста за профессиональные услуги, от 15 января, включающий даты, почасовую оплату и сумму, заплаченную за утановление опекунства. Окончательный баланс был 6227,47 долларов. Эти затраты были представлены суду для одобрения, и для полной ясности в конце было добавлено: «Пожалуйста, выписывайте чеки на имя Денниса Алтинова: главный юрист, 200долларов в час, помощник юриста — 150 долларов в час, ассистент — 50 долларов в час.» Вдвоем новоиспеченная опекунша и ее юрист выставили счетов на 14954, 20 долларов. Удивительно, как юрист не приложил конверт со своим адресом, чтобы быстрее получить денежки.

Я отметила страницы, которые хотела скопировать — в общем-то, все, и вернула папку служащему. В ожидании копий я одолжила телефонную книгу и поискала Денниса Алтинова. Под адресом и телефоном его офиса были указаны его домашний адрес и телефон, что меня удивило. Я не ожидала, что доктора и адвокаты могут сделать свою личную информацию доступной для любого, кто захочет проверить. Видимо, Алтинова не беспокоился о том, что его может выследить и убить рассерженный клиент. Район, в котором он жил был дорогим, но в Санта-Терезе даже в захудалых районах дома стоят потрясающих денег. Других людей по фамилии Алтинова не упомяналось. Я проверила фамилию Рохас — много, но Соланы нет. Посмотрела фамилию Тасинато: нет.

Когда клерк назвал мое имя, я заплатила за копии и положила их в сумку.

Офис Денниса Алтинова во Флоресте находился в половине квартала от здания суда. Отделение полиции было на той же улице, которая упиралась в территорию школы Санта-Терезы. В другую сторону Флореста пересекала центр города и упиралась в шоссе.

Этот район застолбили адвокаты, расположив свои конторы в коттеджах и небольших зданиях, откуда выехали жильцы. Алтинова снимал несколько небольших помещений на верхнем этаже трехэтажного здания. Если не ошибаюсь, там раньше была обивочная мастерская.

Я изучила схему расположения учреждений в лобби, размерами чуть больше кладовки, и где можно было дождаться лифта, который двигался со скоростью и грацией грузоподъемника. Снимать здесь помещения было недешево. Местоположение было прекрасное, хотя само здание никуда не годилось. Владелец, наверное, не мог себе позволить потратить время, энергию и деньги, чтобы выселить всех съемщиков и сделать нормальный ремонт.

Прибыл лифт, сооружение метр на метр, которое дергалось и тряслось во время моего жуткого подъема. Это дало мне время проверить дату инспекции и прикинуть, сколько людей он должен поднять, чтобы превысить предел, который был 1150 кг. Я решила, что это будет десять парней по 115 килограммов в каждом, предполагая, что их можно втиснуть в такое помещение. О двадцати женщинах по 57,5 кг вопрос даже не стоял.

Я вышла на третьем этаже. Пол в коридоре был покрыт прессованными кусочками черного и белого мрамора. На стенах были дубовые панели, потемневшие от времени. Большие окна в каждом конце коридора пропускали дневной свет, к которому добавлялся свет флуорисцентных ламп. Двери в офисы были из матового стекла с написанными по трафарету именами обитателей. Я нашла эффект очаровательным, совсем как в черно-белых фильмах об адвокатах и детективах.

Офис Алтинова был в середине коридора. Дверь открывалась в скромную приемную, которая была модернизирована добавлением стойки из стали и цветного стекла. На ней ничего не было, кроме телефона. Освещение было рассеянным. Стулья — четыре штуки — выглядели так, что ваша задница онемеет через две минуты сидения на них. Не было ни столиков, ни журналов, ни растений, ни статуэток. Некоторые «дизайнеры интерьера» создают такое дерьмо и называют его минимализмом. Курам на смех. Помещение выглядело так, будто съемщик еще не въехал.

Секретарша появилась из двери с надписью «Только для персонала». Это была высокая блондинка, слишком хорошенькая, чтобы представить, что она не спит с боссом.

— Чем я могу вам помочь?

— Я хотела узнать, нельзя ли мне быстро поговорить с мистером Алтинова?

Я подумала, что слово «быстро» внесет хорошую ноту.

— Вы записаны?

— Вообще-то, нет. Я была тут рядом, в здании суда, и решила попытаться. Он на месте?

— Вы можете сказать, по какому вопросу?

— Я бы предпочла говорить с ним лично.

— Вас кто-то направил?

— Нет.

Ей не понравились мои ответы, так что она наказала меня, отведя взгляд. Ее лицо было идеальным овалом, бледное, гладкое, безупречное, как яйцо.

— И как вас зовут?

— Миллоун.

— Простите?

— Миллоун. Милл-оун. Ударение на первом слоге. Некоторые произносят как Мэлоун, но не я.

— Я посмотрю, свободен ли он.

Я сомневалась, что он знал, кто я такая, а если знал, ему должно быть интересно, что я затеяла. Мне самой было интересно. Я знала, что он не даст мне ни капли информации.

Главным образом, мне хотелось взглянуть на человека, который официально оформил документы, уничтожившие самостоятельность Гаса Вронского. Кроме того, было бы полезно потрясти дерево и посмотреть, не свалится ли что-нибудь созревшее или сгнившее.

Через две минуты пожаловал сам мужчина, остановившись в проеме двери. Хорошая идея.

Если бы он пригласил меня в офис, можно было бы подумать, что его интересует, что я скажу. Его появление у стойки говорило о том, что:

а) он может исчезнуть в любой момент.

в) мое дело не стоит того, чтобы садиться.

с) поэтому мне лучше сразу перейти к сути.

Я спросила:

— Мистер Алтинова?

— Что я могу для вас сделать?

Его тон был безразличным и тяжелым, как и взгляд. Он был высоким, темноволосым, в крепких очках в черной оправе на крепком носу. Хорошие зубы, мясистый рот и ложбинка на подбородке, такая глубокая, будто ее вырубили топором. Я бы сказала, что ему под семьдесят, но он выглядел подтянутым и преподносил себя с энергией более молодого человека.

Секретарша выглядывала из-за его плеча, следя за разговором, как ребенок, который надеется, что сестренку накажут и отправят в свою комнату.

— Я ищу женщину по имени Кристина Тасинато.

Выражение лица его не изменилось, но он оглядел комнату с долей любопытства, как будто мисс Тасинато могла где-то спрятаться.

— Ничем не могу помочь.

— Вы не припоминаете это имя?

— Какую работу вы выполняете, мисс Миллоун?

— Я- частный детектив. У меня есть несколько вопросов к мисс Тасинато. Я надеялась, что вы можете связать меня с ней.

— Зря надеялись.

— Но она же ваша клиентка, правда?

— Спросите у кого-нибудь другого. Нам не о чем говорить.

— Ее имя стоит вместе с вашим на документе, который я только что видела в суде. Она была назначена опекуном человека по имени Гас Вронский. Уверена, что вы о нем слышали.

— Приятно было познакомиться, мисс Миллоун. Вы знаете, где выход.

Я не придумала ничего лучше, как сказать:

— Спасибо за ваше время.

Он быстро закрыл дверь, оставив меня в одиночестве. Я немного подождала, но прелестная секретарша так и не появилась. Я не могла поверить, что она упустила случай продемонстрировать мне свое превосходство. Загорелась лампочка на телефонном аппарате.

Алтинова, несомненно, звонил Кристине Тасинато. Стойка была пустой, так что у меня даже не было возможности сунуть куда-нибудь свой нос.

Я покинула помещение, как велели, и спустилась по лестнице, не желая рисковать жизнью в лифте, который был почти что игрушечной коробочкой, висящей на нитке.

Я забрала машину из общественного гаража, объехала квартал и направилась в сторону Капилло Хилл, в своих постоянных поисках Мелвина Доунса. Пострадав от хамского отказа Алтинова, я нуждалась в смягчающем эффекте рутинной работы. На пересечении Капилло и Палисад я свернула налево и поехала по Палисад, пока не увидела справа кампус городского колледжа Санта-Терезы. Скамейка на автобусной остановке была пуста. Я проехала вниз с холма по дороге, которая увела меня от кампуса. У подножия было небольшое гнездо разных заведений: минимарт, магазин алкогольных напитков и несколько мотелей. Если Мелвин работал уборщиком или сторожем, трудно было поверить, что он занят только два дня в неделю. Это работа на полную неделю, с 7.00 до 15.00, или около того. Вдобавок, склон холма был длинным и крутым, что значило, ему приходилось после окончания работы тащиться полкилометра в гору. Зачем это делать, когда через полквартала в другую сторону была еще одна остановка, ближе к пляжу?

Я проехала назад, вверх по холму. Мимо колледжа и до пересечения Капилло и Палисад, где находились два торговых центра. Здесь у меня было много разных вариантов. Слева была большая аптека, а за ней — рынок, где торговали местными овощами, фруктами, и другими натуральными продуктами.

Может, Мелвин разгружал ящики, или упаковывал покупки, или его нанимали, чтобы поддерживать чистоту в проходах. Я припарковалась возле аптеки и вошла в нее. Прошла насквозь, внимательно оглядываясь. Мелвина не было видно. Был вторник, и если он до сих пор где-то здесь работает, его рабочий день закончится через час или два. Я вышла через главный вход.

Пешком перешла через дорогу и двинулась вдоль торгового центра. Миновала два маленьких ресторанчика, в одном подавали мексиканскую еду, в другом — традиционные завтраки и обеды. Заглянула в окна обувной мастерской, прачечной, ювелирного магазина и салона стрижки собак. Последним был обувной магазинчик, рекламирующий: РАСПРОДАЖА ПЕРЕД ЗАКРЫТИЕМ! ЦЕНЫ СНИЖЕНЫ НА 30–40 %. Покупателей не было, так что даже это не помогало.

Я перешла через дорогу и пошла в обратном направлении. Прочесала магазин кустарных изделий, аптеку и магазин открыток и подарков, все безуспешно. Вернулась к машине и сидела в ней, размышляя о том, что могу полностью ошибаться. Меня вдохновило заявление Вернона Уэйбела о том, что Мелвин до сих пор в городе, но у меня не было причин этому верить. Мне нравилось думать, что я могу его настигнуть благодаря одному упорству, качеству, которого мне с детства было не занимать. Но если он исчез в большом мире, я не имела понятия, как его найти. Лучше верить, что он еще в пределах досягаемости.

Я завела машину и проехала направо на Капилло, а потом свернула налево, у светофора. Я снова оказалась на Палисад, проезжая мимо череды жилых деревянных оштукатуренных домов, построенных в 1940-е. Справа от меня дорога змеилась вверх по холму к более престижным домам, с великолепным видом на океан.

Я остановилась у перехода. Дежурный, регулирующий движение транспорта, заботливо наблюдал, как группа детишек переходит через дорогу. Они шли парами, держась за руки, а учитель и его помощник их подгоняли.

Когда дежурный подал знак, что движение может продолжаться, я съехала со склона холма к парку у пляжа. Объехала вокруг парковки, вглядываясь в людей, которые попадались. Потом поднялась по холму к более людной части Палисад, где я уже побывала. Сколько бензина я готова сжечь, в надежде, что он где-то здесь?

Я вернулась к городскому колледжу и остановилась недалеко от автобусной остановки.

Некоторое время я сидела, устремив свое внимание на кампус через дорогу, на детский сад на углу и на жилые дома на склоне холма.

После тридцати непродуктивных минут я снова завела машину и свернула налево на Палисад. Сделаю последнюю попытку, прежде чем уехать. Доехала до границы воображаемой территории, на которой занималась поисками. У парка развернулась и поехала назад, к главному перекрестку. Я стояла на красном, когда увидела его, в ста метрах впереди.

Узнавание — сложное явление, почти мгновенная корреляция памяти и осознания, когда варианты почти невозможно повторить. Что мы замечаем друг в друге с первого взгляда?

Возраст, расу, пол, эмоции, настроение, поворот и движение головы, размер, тип тела, позу.

Позже трудно определить визуальные данные, которые вызвали «щелчок».

Однажды я была в аэропорту О'Хара, в Чикаго, когда заметила профиль мужчины, который протискивался в толпе мимо меня. Этот образ возник на долю секунды, пока пассажиры не заслонили его. Это был офицер, вместе с котрым я тренировалась, когда была новичком в полиции. Я выкрикнула его имя, и он выбрался из толпы, так же, как и я, пораженный возможностью увидеть знакомое лицо в незнакомом окружении.

Я встречалась с Мелвином только однажды, но, увидев его походку и положение плеч, сразу отреагировала. Я вскрикнула от удивления и взглянула на светофор. Все еще красный.

Когда я посмотрела назад, его не было. Я заморгала, переводя взгляд с одной стороны улицы на другую. Он не мог уйти далеко. Как только сигнал поменялся и я увидела прорыв в идущем навстречу потоке транспорта, я свернула налево и проехала в переулок, идущий позади магазинов. Мелвина не было видно. Я знаю, что не ошиблась. Я видела белые волосы и потрескавшуюся коричневую кожаную куртку.

Я вернулась на перекресток и начала поиски, мысленно разделив квартал на маленькие секции, которые я могу обследовать, медленно двигаясь. Проехала туда и сюда. Я не думала, что он мог меня увидеть, потому что он смотрел в противоположную сторону, сосредоточенный на своем, отсекая все лишнее. По крайней мере, я сузила территорию охоты. Я ползла еле-еле, водители сзади поощряюще сигналили. Я уже разговаривала сама с собой.

— Черт, черт, черт. Ну давай, Доунс, покажи свое личико опять.

Спустя двадцать минут я сдалась. Я не могла поверить, что он исчез. Можно было поставить машину и продолжить поиски пешком, но идея не выглядела продуктивной. Я вернусь в четверг и прочешу весь район от двери к двери. А сейчас, с таким же успехом, могу отправиться домой.

На своей улице я припарковалась за полквартала от дома, заперла машину и пошла к задней двери дома Генри. Я видела его через стекло, сидевшего в кресле-качалке, со своим Блэк Джеком со льдом на столике. Я постучала. Он встал и с улыбкой открыл дверь.

— Кинси. Заходи, милая. Как дела?

— Нормально, — ответила я и разревелась. Он не должен был называть меня «милая», потому что этого хватило.

Пропущу свои рыдания и отрывочный икающий рассказ о сегодняшних катастрофах, начиная с Мелвина Доунса, о глупых ошибках, которые сделала Нэнси Салливан, о том, что я узнала в суде о ежемесячных вычетах с банковского счета Гаса, о моем визите в юридическую контору и о неудаче с Мелвином в конце.

Я не могу сказать, что это был самый плохой день в моей взрослой жизни. Я дважды разводилась, и фрагменты этой драмы превосходили все.

Но на профессиональном уровне похвастаться было нечем.

Я освободилась от груза, рассказывая Генри, что я сказала, что он сказал, что она сказала, что я чувствовала, что я хотела бы сказать, что я думала тогда, после и между.

Каждый раз, заканчивая свою исповедь, я вспоминала новые детали и возвращалась назад.

— Что меня бесит, это то, что Солана говорила совершенно то же самое, что говорила я, когда звонила в округ, только все повернула наоборот. Я не могу отрицать, что дом был в ужасном состоянии, и большая часть из того, что она сказала Нэнси Салливан — правда. Его анемия, синяки, все это. Как я могла спорить? Но я использовала факты, как доказательство плохого обращения, а Солана использовала ту же информацию, чтобы убедить суд взять ответственность в свои руки. Это кажется таким неправильным…

Я сделала паузу, чтобы высморкаться, добавив бумажную салфетку к куче других, мокрых, которые я складывала в мусорное ведро.

— Кто, вообще, эти люди? Юрист и профессиональная опекунша. Меня это беспокоит. В здании суда я сходила в библиотеку и пролистала свод законов об опекунстве и наследстве в Калифорнии. Там все расписано, права и обязанности, ля-ля-ля. Но, насколько я поняла, не выдается никаких лицензий, и никакое агенство не наблюдает и не регулирует их действия.

Конечно, где-то есть порядочные опекуны, но эти двое свалились на Гаса, как вампиры.

Двумя салфетками позже, с губами, распухшими от слез, я сказала:

— Вынуждена отдать должное Солане, она умно поступила, выдумав ссору между нами. Ее заявление о том, что я ей угрожала, сделало мой звонок в агенство просто местью с моей стороны.

Генри пожал плечами.

— Она — социопатка. Она играет по другим правилам. Точнее, по одному правилу. Она делает то, что ей нужно.

— Мне нужно поменять стратегию. Только я не знаю, на что.

— Есть один положительный момент.

— Ой, прекрасно. Мне бы пригодился.

— Пока на счетах Гаса есть деньги, он полезней им живой, чем мертвый.

— Так, как они стараются, это не продлится долго.

— Будь умницей. Не дай ей заставить тебя сделать что-нибудь противозаконное — кроме того, что ты уже сделала.

28

Уходя на работу в среду утром, я заметила Солану и Гаса на тротуаре перед домом. Я не видела его вне дома неделями, и должна признать, что он выглядел неплохо в веселой вязаной шапочке, натянутой на уши. Он сидел в инвалидном кресле, закутанный в теплую куртку. Солана обернула его колени одеялом. Они, наверное, только что откуда-то вернулись. Она развернула кресло, чтобы подвезти его к ступенькам крыльца. Я пересекла газон.

— Вам помочь?

— Я сама справлюсь.

Когда она затащила его на последнюю ступеньку, я положила руку на кресло и наклонилась поближе.

— Привет, Гас. Как дела?

Солана втиснулась в пространство между нами, пытаясь меня отрезать. Я вытянула ладонь, чтобы отстранить ее, что явно испортило ей настроение.

— Что вы делаете? — спросила она.

— Даю Гасу шанс поговорить со мной, если не возражаете.

— Он не хочет разговаривать с вами, и я тоже. Пожалуйста, уйдите с этого участка.

Я заметила, что Гас был без слухового аппарата, и до меня дошло, что это был хитрый способ сделать его некоммуникабельным. Как он может общаться, когда ничего не слышит?

Я наклонилась к его уху.

— Могу я что-нибудь для вас сделать?

Взгляд, который он мне послал, был полон страдания. Его губы задрожали, и он застонал, как женщина на ранней стадии родов, до того, как она поняла, как это плохо на самом деле.

Он взглянул на Солану, которая стояла, скрестив руки на груди. В своих крепких коричневых туфлях и широком коричневом пальто она напоминала тюремную надзирательницу.

— Давайте, мистер Вронский. Говорите, что хотите.

Она положила палец ему за ухо и потрясла его голову, изображая глухоту, хотя я знала, что он меня слышал.

Я повысила голос.

— Вы бы хотели зайти к Генри, выпить чашку чая? Он будет рад видеть вас.

— Он уже пил чай, — буркнула Солана.

— Я больше не могу ходить, — сказал Гас. — Я такой слабый.

Солана уставилась на меня.

— Вам тут не рады. Вы его огорчаете.

Я проигнорировала ее и присела на корточки, чтобы заглянуть в глаза Гасу. Даже сидя, его позвоночник был так искривлен, что ему пришлось повернуть голову, чтобы взглянуть на меня. Я улыбнулась ему, чтобы ободрить, чего трудно было достигнуть с Соланой, нависающей надо мной.

— Мы вас сто лет не видели. Генри, кажется, испек сладкие рулеты. Я могу отвезти вас в вашем кресле и мигом доставлю обратно. Разве не прекрасно звучит?

— Я плохо себя чувствую.

— Я знаю, Гас. Я могу вам чем-нибудь помочь?

Он помотал головой, его искривленные руки терли одна другую на коленях.

— Вы знаете, мы беспокоимся о вас. Мы все.

— Спасибо вам за это и за все.

— Главное, чтобы с вами все было в порядке.

— Со мной не все в порядке. Я старый.

Я провела тихое утро в офисе, приводя в порядок стол и оплачивая счета. Простые занятия: перебрать, сложить в папку, вынести мусор. Я все еще размышляла о Гасе, но знала, что нет смысла возвращаться к тому же самому. Нужно сфокусироваться на чем-то другом. Например, на Мелвине Доунсе. Что-то в нем беспокоило меня, кроме того, чтобы его найти. Найти-то я его сумею.

После того, как мой стол стал образцом порядка, я занялась расшифровыванием беседы с Глэдис Фредриксон, перематывая туда-сюда запись. Удивительно, как посторонние звуки вмешиваются в разговор: шелест бумаги, лай собаки, хриплое дыхание Глэдис, когда она говорила. Нужно было прослушать не один раз, чтобы напечатать, но это давало мне какое-то занятие.

Когда мне это надоело, я выдвинула ящик и достала пачку каталожных карточек. В том же ящике лежала игрушка, которую я нашла в стенном шкафу в комнате Мелвина Доунса.

Я сжала палочки, наблюдая, как кувыркается клоун. Я не могла знать, принадлежала ли игрушка ему, или жильцу, который жил там раньше. Положила игрушку на место и взялась за карточки.

Карточка за карточкой, я заносила по одной строчке на каждую, все, что знала о Мелвине Доунсе, что было немного. Скорее всего, он работал в районе, примыкающем к городскому колледжу, где он садился в автобус. Он любил классические фильмы, сентиментальные повествования о мальчиках, зверятах и потерях. Он не общался с дочерью, которая, по неизвестной причине, не разрешала ему встречаться с внуками. Он сидел в тюрьме, что, возможно, повлияло на отношение дочери. У него была воображаемая подружка по имени Тиа, которую он создал с помощью ярко-красной татуировки между большим и указательным пальцем. Две черные точки на суставе служили кукле глазами.

Что еще?

У него были способности к механике, которые позволяли ему чинить всякие устройства, включая испорченный телевизор. Кем бы он ни работал, ему платили наличными. Он заканчивал работу и сидел в ожидании автобуса по вторникам и четвергам. Он был вежлив с незнакомыми, но не имел близких друзей. Он накопил достаточно денег, чтобы купить грузовичок. Он жил в городе последние пять лет, очевидно, чтобы быть поближе к тем самым внукам, с которыми ему было запрещено видеться. Его комната была мрачной, если, конечно, он не забрал с собой бесконечные салфеточки, подушечки для иголок и другие декоративные предметы. Когда он увидел листовки, которые я распространяла, он запаниковал, собрал вещички и исчез.

Когда факты кончились, я перетасовала карточки и разложила в случайном порядке, чтобы посмотреть, не осенит ли меня. Я рассыпала их по столу и положила голову на руку, размышляя. Какие из этих фактов не согласуются с остальными?

В голову пришла одна возможность. Я выдвинула две карточки вперед и уставилась на них.

Какое отношение игрушечный клоун и воображаемая подруга Тиа имели ко всему остальному? Ничего из того, что я знала о Мелвине, не говорило о веселой, игривой натуре.

Было что-то скрытое, тайное в его нежелании демонстрировать свою татуировку.

Может быть, игрушки не были предназначены для его собственного развлечения. Может быть, Тиа и клоун должны были развлекать кого-то другого. Кого? Детей, которых я встречала в больших количествах в начальной школе и детском садике, недалеко от автобусной остановки, где он сидел.

Он был педофилом?

Я знаю, что педофилы часто носят с собой игры и видео, чтобы подружиться с детьми на время, пока не сформируется связь. К физическому контакту продвигаются постепенно. От привязанности и доверия к прикосновениям и ласкам, пока эти секреты не придадут отравляющую остроту их «особенным» отношениям.

Если он был педофилом, это объясняет его испуг, когда его заметили неподалеку от школы, детской площадки и детского сада. Это также объясняет отказ его дочери разрешить ему видеться с внуками.

Я сняла трубку и позвонила в окружной отдел по условно-досрочному освобождению. Попросила соединить меня с инспектором по имени Присцилла Холлоуэй. Я приготовилась

оставить сообщение, но она взяла трубку, и я представилась. Ее голос оказался неожиданно звонким, учитывая то, что я помнила о ее внешности. Она была рыжеволосая, ширококостная, из тех, кто в старших классах играл в силовые виды спорта и до сих пор хранит в спальне свои футбольные трофеи.

Я познакомилась с ней в июле прошлого года, когда опекала молодую нарушительницу закона, по имени Риба Лафферти, которую освободили досрочно.

— У меня к вам вопрос, — сказала я, когда мы обменялись приветствиями. — Насколько вы знакомы с зарегистрированными преступниками на сексуальной почве, живущими в городе?

— Я знаю большинство из них по именам. Мы все знаем. Многие из них обязаны являться для проверки на наркотики. Они также сообщают об изменении адреса или места работы. Кто именно вас интересует?

— Я ищу человека по имени Мелвин Доунс.

Последовала пауза, и я почти услышала, как она мотает головой.

— Нет. Не думаю. Имя не кажется знакомым. Где он сидел?

— Я понятия не имею, но предполагаю, что он был в тюрьме за растление малолетних. У него есть татуировка, которая выглядит, как тюремная — ярко-красный рот между большим и указательным пальцем правой руки. Мне сказали, что он — чревовещатель-любитель, и я думаю, что он использует свой талант, чтобы заманивать маленьких детей.

— Я могу спросить у других инспекторов, знают ли они его. А в чем дело?

— Вы знаете адвоката Ловелла Эффинджера?

— Конечно, я знаю Ловелла.

— Он хочет выставить Доунса свидетелем в деле о нанесении физического ущерба. Доунса не легко найти, но я его разыскала. Сначала он, вроде, хотел сотрудничать, но потом повернулся и исчез так быстро, что у меня появились подозрения, что он числится где-то в системе.

— Я не думаю, что здесь, но он может быть зарегистрирован в другом штате. Если эти ребята хотят скрыться, им всего- навсего надо уехать, не сообщив нам. Каждый раз мы недосчитываемся десяти или пятнадцати. И это только местные. В масштабе штата — сумасшедшее количество.

— Господи, и все эти сексуальные преступники скрываются?

— К сожалению. Дайте мне ваш телефон, и я перезвоню, если что-нибудь узнаю.

Я поблагодарила ее и повесила трубку. Мои подозрения не подтвердились, но она меня не разубедила. В целом, я ощущала себя на верном пути.

В результате, в четверг днем я опять поднялась по Капилло Хилл и поставила машину на стоянке магазина органических продуктов, наблюдая за перекрестком, где видела Доунса два дня назад. Поскольку он работал по вторникам и четвергам, я надеялась, что у меня есть хороший шанс его увидеть. Эта охота мне надоела до смерти, но у меня с собой был роман в мягкой обложке и термос с кофе. Неподалеку, на заправке, был туалет. Что еще девушке нужно? Я немного почитала, периодически оглядываясь вокруг.

Я нанесла визит на заправочную станцию, и выходя из туалета, могла наблюдать, что происходит на улице. У тротуара перед прачечной остановился микроавтобус. Машинально, я наблюдала, как из него вышли двое мужчин и вошли в прачечную. Я уже снова сидела за рулем, когда они вышли через несколько минут, с картонными коробками, которые погрузили в заднюю часть микроавтобуса. На боковой панели было что-то написано, но я не могла прочесть. Я дотянулась до заднего сиденья и достала бинокль, который на всякий случай был под рукой. Навела на фокус и прочитала:

Христианская благотворительная организация Начни с начала.

Ваш мусор — это наши деньги.

Мы принимаем одежду, мебель, бытовую и офисную технику небольшого размера, в хорошем состоянии.

Вторник и четверг с 9.00 до 14.00.

Видимо, эти двое забирали пожертвования. Из прачечной? Как-то странно. Мое внимание привлекла фраза «бытовая и офисная техника». Еще, дни и время работы. Это была идеальная работа для кого-то вроде Доунса, с талантом чинить вещи. Я представила его с неработающим пылесосом или феном для волос, спасающего вещи, которые иначе пошли бы на свалку. Христианские благотворители могут также сочувствовать его тюремному прошлому.

Я отложила книжку в сторону, вышла из машины и заперла ее. Прошла кратчайшим путем до линии магазинов. Миновала большие витрины и вышла между двумя зданиями в переулок. Я проезжала там дважды, изучая пешеходов, маневрируя в пространстве, где едва могли разъехаться две машины. Однажды мне пришлось остановиться и ждать, пока женщина с полной машиной ребятишек свернет в свой гараж.

Теперь, когда я знала, что искать, все было быстро. Над задней дверью прачечной была такая же вывеска, которую я видела на машине. Это был приемный пункт для Начни с начала, организации, которая, должно быть, снимала две задние комнаты, чтобы принимать и сортировать пожертвования. На парковке было достаточно места для трех машин и дополнительная площадь для контейнера с крышкой, который был доступен, когда центр был закрыт. Контейнер на колесиках стоял между прачечной и соседним ювелирным магазином. Мне была видна задняя часть машины, припаркованной посередине. Ее я знала хорошо: старый молоковоз, переоборудованный в дом на колесах, изначально выставленный на продажу за 1999.99 долларов. Это было прямо за углом от меблированных комнат, где жил Доунс. Возможно, я наблюдала акт продажи, когда видела продавца, разговоривающего с беловолосым мужчиной в темных очках. Я тогда еще не была знакома с Мелвином, так что не придала значения. Ко времени нашей встречи он уже приготовился исчезнуть.

Я достала блокнот и записала номер молоковоза.

Задняя дверь магазина была распахнута. Я осторожно подошла и выглянула из-за угла. Мелвин стоял ко мне спиной, складывая детскую одежду в аккуратные стопки и укладывая их в коробку. Теперь, когда я знаю, где он, я сообщу об этом Ловеллу Эффинджеру. Он назначит дату слушания и пришлет повестку Доунсу. Я записала адрес и телефон, написанные на контейнере. Вернулась к машине и поехала в офис, откуда позвонила адвокату и сообщила его секретарше, куда отправить повестку.

— Ты ее вручишь?

— Это плохая идея. Он меня знает, что означает, когда я войду через переднюю дверь, он удерет через заднюю.

— Но это твое дитя. Ты должна получить удовлетворение. Я дам тебе знать, когда все будет готово, что не займет много времени. Кстати, Глэдис рассказала герр Баквальд, что ходят слухи о пропавшем свидетеле, и теперь она не дает нам покоя, требует его имя и адрес.

Меня повеселил ее фальшивый немецкий акцент, который очень точно отражал натуру Хетти Баквальд.

— Удачи. Позвони мне, когда закончишь.

— Уже занимаюсь этим, детка.

По дороге домой я почувствовала напряжение в области шеи. Я опасалась Соланы и надеялась, что не столкнусь с ней опять. Она должна знать, что я за ней наблюдаю, и я не думала, что она в восторге. Как оказалось, наши дорожки не пересекались до вечера субботы. Так что я волновалась заранее.

Я ходила в кино и возвращалась домой около 11 вечера. Поставила машину в половине квартала от дома, единственное место, которое удалось найти в этот час.

Улица была темной и пустой. Дул порывистый ветер, бросая под ноги листья, как стайку мышей, убегающих от кошки. Деревья раскачивались под ветром, то закрывая, то открывая луну. Я думала, что кроме меня на улице никого нет, но дойдя до калитки, увидела Солану, скрывавшуюся в тени. Я поправила сумку на плече и засунула руки в карманы.

Когда я поравнялась с ней, Солана выступила вперед, загораживая мне дорогу.

— Отойдите от меня, — сказала я.

— У меня из-за вас проблемы. Неудачный поступок с вашей стороны.

— Кто такая Кристина Тасинато?

— Вы знаете, кто она. Официальный опекун мистера Вронского. Она говорит, вы приходили к ее адвокату. Думали, я не узнаю?

— Мне плевать.

— Грубость вам не к лицу. Я была о вас лучшего мнения.

— Или у вас было совсем неправильное мнение обо мне.

Солана впилась в меня взглядом.

— Вы были в моем доме. Вы трогали пузырьки с лекарствами мистера Вронского. Вы поставили их не совсем на то место, так что я знаю, что их двигали. Я обращаю внимание на такие вещи. Вы думали, вас никто не поймает, но вы ошибались. А еще вы взяли его банковские книжки.

— Я не знаю, о чем вы говорите, — заявила я, хотя она вполне могла слышать, что мое сердце колотится в груди, как теннисный мяч.

— Вы совершили серьезную ошибку. Люди, которые пытаются одержать надо мной верх, всегда неправы. Они учатся значению слова «сожалеть», но это происходит слишком поздно.

— Вы мне угрожаете?

— Конечно, нет. Я даю вам совет. Оставьте мистера Вронского в покое.

— Что за амбал живет у вас в доме?

— В доме никто не живет, кроме нас двоих. Вы — молодая женщина, которая всех подозревает. Кто-нибудь назвал бы это паранойей.

— Это помощник, которого вы наняли?

— Есть помощник, который приходит, если это вообще ваше дело. Вы огорчены. Я могу понять вашу враждебность. У вас сильная воля, вы привыкли поступать, как вам хочется, и чтобы все делалось по-вашему. Мы очень похожи, обе готовы продолжать игру до смерти.

Она положила руку мне на плечо, я ее стряхнула.

— Кончайте мелодраму. Идите вы подальше, можете сдохнуть, мне нет дела.

— Теперь вы мне угрожаете.

— И лучше вам в это поверить.

Калитка заскрипела, когда я открыла ее, и звук задвигаемой щеколды поставил точку в разговоре. Она все еще стояла на дорожке, когда я повернула за угол и вошла в свою темную квартиру. Заперла дверь и сбросила куртку. Не включая свет, прошла в ванную на первом этаже и зашла в душевую, чтобы выглянуть в окошко на улицу. Соланы уже не было.

29

Входя в офис в понедельник утром, я услышала, как звонит телефон. Поперек двери лежал большой пакет, оставленный курьером. Я сунула его под мышку и торопливо отперла дверь, переступив через кучу почты, которую просунули в щель. Я остановилась, прихватила большую ее часть и поспешила во внутренний офис, где бросила почту на стол и схватила трубку. На другом конце провода была Мэри Беллфлауэр, и ее голос звучал удивительно радостно.

— Ты получила документы от Ловелла Эффинджера? Он прислал мне то же самое.

— Наверное, это пакет, который оставили у двери. Я только что вошла и еще его не открывала. Что там?

— Запись заявления, которое сделал эксперт в начале недели. Позвони, как только прочтешь.

— Конечно. Кажется, ты довольна.

— В любом случае, мне любопытно. Это уже хорошо.

Я сняла куртку и поставила сумку на пол у стола. Прежде, чем открыть пакет, сходила в кухоньку и поставила кофейник. Я забыла принести молоко, так что пришлось воспользоваться двумя пакетиками искусственного заменителя.

Потом вернулась за стол и открыла пакет. Откинулась в вертящемся кресле и положила ноги на край стола, с бумагами на коленях и кофе под рукой.

Тилфорд Бранниган был экспертом по биомеханике, а в данном случае, еще и реконструктором аварий. Документ был аккуратно напечатан. Листы были скреплены степлером в левом верхнем углу. Каждая страница была уменьшена так, что на листе помещались четыре.

На первой странице были перечислены «Вещественные доказательста истца №№ 6а — 6и» и продолжались дальше, вниз, по номерам. Сюда входили резюме Браннигана, описание состояния здоровья Глэдис Фредриксон, запрашиваемые документы, ответ обвиняемого на запрос истца о документах, дополнительное требование о запросе документов.

Были получены медицинские документы от доктора Голдфарба и доктора Сполдинга.

Там были бесконечные показания, медицинские документы, обозначенные «Вещественное доказательство истца № 16», вместе с полицейским рапортом. Различные фотографии пострадавших машин и места аварии были представлены как вещественные доказательства.

Я быстро перелистала до последней страницы, просто, чтобы почувствовать, что это такое.

Заявление Браннигана начиналось на странице 6 и продолжалось до страницы 133.

Процедура началась в 4.30 и закончилась в 7.15.

Дача показаний, по натуре, менее формальная процедура, чем появление в суде, потому что происходит в офисе адвоката, а не в зале суда. Заявление в суде делается под присягой. Присутствуют оба адвоката, истца и обвиняемого и еще судебный репортер, но судьи нет.

Хетти Баквальд была там, представляя Фредриксонов, а Ловелл Эффинджер представлял Лизу Рэй, хотя ни истцы, ни обвиняемая не присутствовали.

Много лет назад я поинтересовалась прошлым Хетти Баквальд, убежденная, что она получила свой диплом юриста в Харварде или Йеле. Вместо этого, она закончила одну из юридических школ Лос-Анджелеса, которые рекламируют себя на ярких рекламных щитах на шоссе.

Я прочитала начальные страницы, где мисс Баквальд упорно заявляла о неопытности и низкой квалификации Браннигана, что не было правдой. Ловелл Эффинджер периодически возражал, в основном повторяя: «Не согласуется с предыдущим заявлением» или «Вопрос уже был задан и ответ получен». Даже на бумаге чувствовался его тон — скучный и раздраженный. Эффинджер отметил нужные страницы, чтобы убедиться, что я ничего не пропустила.

Главным было то, что несмотря на провокационные и нудные вопросы мисс Баквальд, которая пыталась оклеветать его любым способом, Тилфорд Бранниган прочно стоял на том, что повреждения Глэдис Фредриксон не совпадают с динамикой аварии.

На остальных четырнадцати страницах мисс Баквальд пыталась отщипнуть от него кусочки, заставить уступить хотя бы в мелочах. Бранниган держался хорошо, терпеливый и невозмутимый. Его ответы были спокойными, иногда с юмором, что должно было приводить в бешенство Хетти Баквальд, которая всегда рассчитывала на давление и злобу, чтобы трясти свидетелей. Если он уступал малейшую деталь, она набрасывалась на признание, как будто это был главный триумф, полностью игнорируя все, что было сказано до этого. Не знаю, кого она пыталась впечатлить. Дочитав бумаги, я позвонила Мэри Бэлфлауэр, которая спросила:

— И что ты думаешь?

— Даже не знаю. Мы знаем, что Глэдис пострадала, у нас целая стопка медицинских документов: рентгеновские снимки, описание лечения, ультразвук, МРТ. Она может притворяться, что у нее болит шея или спина, но трещина в тазовой кости и два сломанных ребра?

— Бранниган и не говорит, что она не пострадала. Он говорит, что ее травмы не соотносятся с аварией. К тому времени, когда Фредриксон врезался в Лизу Рэй, эти травмы у нее уже были.

Бранниган открыто не заявил об этом, но он так думает.

— И что, это Миллард ее так отлупил? Или кто?

— Это нам и надо выяснить.

— Но ее повреждения были свежими? То-есть, это не что-то случившееся неделю назад.

— Правильно. Это могло случиться перед тем, как они сели в машину. Может быть, он вез ее к врачу и увидел свой шанс.

— И зачем ему это понадобилось?

— У него есть страхование ответственности, но оно не покрывает столкновения. Они отказались от страховки дома, потому что не могли выплачивать взносы. Ни страховки катастроф, ни длительной инвалидности. Они были совсем не защищены.

— Так что, он нарочно врезался в машину Лизы? Это рискованно, не так ли? Что, если Лиза погибла бы? А если бы погибла его жена?

— Ну, возможно, ему было бы не хуже. Может, даже лучше. Он мог бы подать в суд за убийство по небрежности, или еще за полдюжину вещей. Смысл в том, чтобы обвинить кого-то другого и получить бабки, вместо того, чтобы платить самому. Он в свое время сам пострадал, и суд присудил ему 680 тысяч долларов. Они, наверное, уже все профукали.

— Кошмар какой. Что же это за человек?

— Может быть, отчаявшийся. Хэтти Баквальд вцепилась в Браннигана зубами и когтями, но ничего не смогла сделать. Ловелл говорит, что еле сдерживался, чтобы не рассмеяться. Он думает, что это что-то большое. Огромное. Нам нужно только узнать, что это значит.

— Я опять туда схожу. Может быть, соседи что-нибудь знают.

— Будем надеяться.

Я вернулась в район, где жили Фредриксоны, и начала с соедей, живущих через дорогу.

Может быть, они и не знают так много, но, по крайней мере, я смогу их исключить.

В первом доме женщина средних лет, которая открыла дверь, была приятной, но призналась, что ничего не знает о Фредриксонах. Когда я объяснила ей ситуацию, она сказала, что переехала сюда шесть месяцев назад и предпочитает сохранять дистанцию с соседями.

— Таким образом, если у меня с кем-то из них возникнут проблемы, я смогу спокойно пожаловаться и не бояться их огорчить. Я занимаюсь своими делами и ожидаю, что они будут заниматься своими.

— Ну, я вас понимаю. Мне до недавних пор везло с соседями.

— Ничего нет хуже, чем воевать с соседями. Дом должен быть убежищем, а не укреплением в военной зоне.

Аминь, подумала я. Дала ей свою карточку, на случай, если она что-нибудь узнает.

— Не рассчитывайте на это, — сказала женщина и закрыла дверь.

Я прошла к следующему дому. На этот раз жильцом был мужчина лет тридцати, с узким лицом, в очках, с короткой челюстью и маленькой бородкой, чтобы придать определенность слабому подбородку. На нем были мешковатые джинсы и футболка в полосочку, из таких, которые бы выбрала для него мама.

— Кинси Миллоун, — представилась я, протягивая руку.

— Джулиан Фрич. Вы что-то продаете? Авон, Фуллер Браш?

— Я не думаю, что в наши дни они ходят по домам.

Еще раз я объяснила, кто я такая, и свою миссию, связанную с Фредриксонами.

— Вы с ними знакомы?

— Конечно. Она делает для меня бухгалтерию. Хотите зайти?

— Спасибо.

Его гостиная выглядела как дисплей для продажи компьютеров. Кое-что я могла сразу идентифицировать — клавиатуры и мониторы, которые выглядели как большие уродливые телеэкраны. Там было восемь компьютеров с перекрученными проводами, которые тянулись по полу. Вдобавок, там стояли запечатанные коробки, в которых, как я предполагала, были новые компьютеры. Несколько моделей пообтрепанней, в углу, наверное, прислали для ремонта. Я слышала термины «флоппи диск» и «бут ап», но понятия не имела, что это такое.

— Я так понимаю, что вы продаете или ремонтируете компьютеры.

— Понемножку и то и другое. А что есть у вас?

— Портативная «Смит-корона».

Он слегка улыбнулся, будто я пошутила, и погрозил мне пальцем.

— Вам нужно не отставать от реальности. Вы можете опоздать на пароход. Скоро настанет время, когда компьютеры будут делать все.

— Мне трудно в это поверить.

— Вы неверующая, как и многие другие. Настанет день, когда десятилетние дети будут распоряжаться машинами, а вы будете зависеть от их милосердия.

— Депрессивная мысль.

— Не говорите потом, что я вас не предупреждал. В любом случае, вы, наверное, постучались в мою дверь не за этим.

— Это точно.

Я переключилась и перешла к своему вступлению, которое уже отшлифовала почти до идеального состояния, закончив описанием столкновения двух машин 28 мая прошлого года.

— Как долго Глэдис Фредриксон занималась вашей бухгалтерией?

— Последние два или три года. Я знаю ее только профессионально, не в личной жизни. Сейчас она вся в беспорядке, но делает хорошую работу.

— Делает или делала?

— О, она до сих пор занимается моими счетами. Она жалуется, что у нее все болит, но не упустит ни одной цифры.

— Она сказала страховой компании, что не может больше работать, потому что не может долго сидеть и не может сосредоточиться. Она сказала то же самое мне, когда я записывала ее показания.

Он поморщился.

— Это все ерунда собачья. Я вижу, как к ней приезжают курьеры два или три раза в неделю.

— Вы уверены в этом?

— Я работаю прямо здесь. Мне очень хорошо видно в окно через улицу. Мне не хочется на нее стучать, но она работает столько же, сколько и всегда.

Я, наверное, влюбилась. Мое сердце точно так же застучало, и в груди стало тепло. Я приложила руку ко лбу, чтобы проверить, не началась ли у меня на радостях лихорадка.

— Погодите минутку. Это слишком хорошо, чтобы поверить. Вы можете повторить, чтобы я записала?

— Могу. Я все равно думал ее уволить. Она меня достала своим нытьем.

Я села на одинокий складной металлический стул и поставила магнитофон на запечатанную коробку. Достала блокнот, чтобы записывать информацию. Ее было не так много, но это было чистым золотом. Заявление Глэдис об инвалидности было обманом. Она еще не получила ни цента, если только она не получала пособие от штата, что вполне возможно.

Когда он закончил, я собрала свои вещи и пожала ему руку, горячо поблагодарив.

— Нет проблем. И если вы передумаете насчет овладения компьютером, вы знаете, где меня искать. Могу научить за короткое время.

— Сколько?

— Десять тысяч.

— Здесь вы меня потеряли. Я не хочу платить десять тысяч за что-то, из-за чего я чувствую себя неадекватной.

Я удалилась, размышляя: «Десятилетние дети? Несерьезно.»

От соседки через улицу, справа от Фредриксонов, не было никакого толку. Женщина совершенно не поняла, что мне нужно, думая, что я продаю страховой полис, который она вежливо отвергла. Я пыталась объясниться дважды, после чего поблагодарила ее и отправилась к дому по другую сторону.

Женщина, которая открыла дверь, была той самой, которую я видела, когда в первый раз пришла к Фредриксонам. По своему опыту общения со стариками, а именно, с Гасом, Генри и его братьями, я дала ей восемьдесят с небольшим. Она быстро соображала, у нее была приятная речь, и она, кажется, сохранила все свои умственные и физические способности.

Еще она была пухленькая, как подушечка для иголок, и от нее пахло цветочными духами.

— Я — Летти Боверз, — сказала она, пожимая мне руку, и пригласила зайти.

Ее кожа была нежной и напудренной, а ее ладонь на два или три градуса теплее моей. Я не была уверена, должна ли она быть такой доверчивой, чтобы приглашать в дом незнакомого человека, но меня это устраивало.

Мебели у нее в гостиной было немного, сборчатые занавески на окнах, выцветший ковер на полу, выгоревшие обои на стенах. Мебель в викторианском стиле имела слегка депрессивный вид, что убеждало в ее подлинности. У кресла-качалки, в которое я уселась, было сиденье из конского волоса, чего вы не увидите в наши дни. Справа от входной двери, со стороны Фредриксонов, двойные французские двери открывались на деревянный балкон, заполненный цветочными горшками.

Я объяснила, кто я такая, и что работаю на страховую компанию, которую судит Глэдис Фредриксон из-за своих травм.

— Вы не возражаете, если я задам вам несколько вопросов?

— Конечно, нет. Я рада компании. Хотите чаю?

— Нет, спасибо. Как я понимаю, вам известно о ее требованиях?

— О, да. Она сказала мне, что подала в суд, а я сказала: «Правильно сделали». Вы бы видели, бедняжка еле ходит. То, что случилось, ужасно, и ей положена компенсация.

— Я не знаю насчет этого. В наши дни требовать деньги от страховой компании, все равно что ехать в Вегас, играть в рулетку.

— Вот именно. Все платят им, и очень мало они выплачивают обратно. Страховые компании хороши, пока вы не попытаетесь получить деньги. На их стороне вся власть. Если вы выиграете, они вышвырнут вас, или удвоят ваши выплаты.

Это разочаровывало. Я слышала такие рассуждения раньше, убеждение, что страховые компании — жирные коты, и мыши заслуживают всего, что смогут получить.

— В этом деле все факты еще не установлены, поэтому я здесь.

— Факты очевидны. Произошел несчастный случай, вот и все. Глэдис говорила, что это покрывает их страховка домовладельцев, а компания отказалась платить. Она говорит, что единственный способ — подать в суд.

— Авто.

— Авто?

— Это не страховка домовладельцев. Она судит страховую компанию, которая выдала автомобильную страховку обвиняемой.

Я подумала, не наношу ли я себе вреда. Ясно, что у нас были противоположные точки зрения, но я вытащила магнитофон, представила себя, Летти Боверз, и т. д. Потом спросила:

— Как долго вы знаете Фредриксонов?

— Если хотите знать правду, я не очень хорошо их знаю, и они мне не очень-то нравятся. Я под присягой?

— Нет, мэм, но будет полезно, если вы расскажете все, что знаете, как можно ближе к правде.

— Я всегда так делаю. Меня так воспитали.

— Я так понимаю, что Глэдис Фредриксон рассказала вам о том, что с ней случилось?

— Ей не нужно было. Я сама видела.

Я подалась вперед.

— Вы были на перекрестке?

Она растерялась.

— Там не было никакого перекрестка. Я сидела прямо здесь, смотрела в окно.

— Я не понимаю, как вы могли видеть, что произошло.

— Я не могла этого пропустить. Я занимаюсь рукоделием у окна, это дает мне хорошее освещение и вид на окрестности. Раньше я вышивала, но в последнее время вернулась к вязанию. Меньше нагрузки на глаза и легче рукам. Я за ней наблюдала, и таким образом увидела, как она кувырнулась.

— Глэдис упала?

— Да, конечно. Это была полностью ее вина, но как она мне объяснила, страховая компания в любом случае должна заплатить.

— Можем мы вернуться немного назад и начать с начала?

Я потратила несколько минут, чтобы объяснить суть дела, в то время как она качала головой.

— Вы, наверное, говорите о ком-то другом. Все произошло не так.

— Хорошо. Давайте послушаем вашу версию.

— Я не хочу никого осуждать, но они с мужем — скопидомы и терпеть не могут нанимать помощников. Дождевые стоки забило листьями. Весной шли сильные дожди, и вода хлестала потоками, прямо через край, вместо того, чтобы стекать по трубе. В первую неделю хорошей погоды она забралась на лестницу, чтобы почистить стоки, и лестница опрокинулась.

Она упала на деревянное крыльцо, а лестница ударила ее по голове. Я удивилась, как она не сломала позвоночник, при ее-то весе. Звук был ужасный, как мешок цемента. Я выбежала, но она сказала, что с ней все в порядке. Я видела, что у нее кружится голова, и она сильно хромала, но от помощи отказалась. После этого Миллард вывел машину и погудел. Они поспорили о чем-то, а потом она села в машину.

— Она сказала вам это по секрету?

— Не думаю. Она сказала, что это между нами двумя и подмигнула. И все это время я думала, что ее требование законно.

— Вы бы согласились дать показания со стороны обвиняемой?

— Конечно. Я не одобряю мошенников.

— Я тоже.

Попозже днем я решила себя побаловать, отправилась к Рози и заказала бокал вина. Можно было поесть дома, но я хорошо поработала в этот день и заслужила награду. Я только успела устроиться в моей любимой кабинке, как появилась Шарлотта Снайдер. Я не видела ее несколько недель, с тех пор, как они поругались с Генри. Я думала, что она зашла случайно, но Шарлотта задержалась в дверях, огляделась, и увидев меня, сразу направилась к моему столику и уселась напротив.

Ее голова была обвязана шарфом, который она сняла и убрала в карман, встряхнув волосами, чтобы вернуть прическе натуральную форму. Ее щеки раскраснелись от холода, а глаза блестели.

— Я нашла вас здесь, после того, как не застала дома. Если вы скажете, что Генри сейчас придет, я исчезну.

— Он обедает с Вилльямом. У них мальчишник. Что случилось?

— Я надеюсь оправдаться в глазах Генри. Я слышала, что суд назначил женщину по имени Кристина Тасинато опекуном Гаса Вронского.

— Не напоминайте. Меня чуть не стошнило, когда я услышала.

— Об этом я и хотела поговорить. Согласно банку, она берет большой заем на реконструкцию, под залог дома.

— Это новость для меня.

— Я так поняла, что она хочет реконструировать и улучшить, добавить пандус для инвалидной коляски, поменять электропроводку и сантехнику, и в целом привести дом в порядок.

— Ремонт дому не помешал бы. Даже после того, как Солана навела порядок, там еще много работы. Какой размер займа?

— Четверть миллиона баксов.

— Вау. Кто вам сказал?

— Джей Ларкин, мой приятель из отдела займов. Мы встречались много лет назад, и он мне здорово помог, когда я занялась недвижимостью. Он знал, что меня интересует эта собственность, и решил, что я смогу заключить сделку. Мне стало любопытно, потому что я говорила Солане, что два участка вместе стоят гораздо больше, чем дом. Этот квартал уже записан под дома на несколько квартир. Любой умный покупатель купил бы два участка и снес старый дом.

— Но имеет смысл его ремонтировать, если Гас так упорно не хочет уезжать.

— К этому я и веду. Она выставила дом на продажу. Ну, может быть, не Солана, но опекунша.

— На продажу? Каким образом? Я не видела у дома никакого знака.

— Это называется» карманный список», соглашение между продавцом и брокером, без рекламы. Я думаю, она собирается выплатить заем деньгами от продажи. Я бы об этом не узнала, но делом занимается агент из офиса Санта-Терезы. Она вспомнила, что я оценивала и сравнивала стоимость домов, когда приезжал мой клиент, и позвонила спросить, не хочу ли я получить комиссионные за нового клиента. Это было заманчиво, но вспомнив о Генри, я отказалась.

— Сколько она просит?

— Миллион двести тысяч, что совершенно несерьезно. Даже отремонтированный, дом никогда не продастся за столько. Я подумала, что это странно, после того, как Солана клялась направо и налево, что Гас скорей умрет, чем расстанется с домом. Чего я не могу понять, почему сделка заключена с моей компанией? Никто не подумал, что я могу узнать?

— Опекунша, наверное, понятия не имеет, что вы к этому имели отношение. Солана не кажется такой опытной в вопросах недвижимости. Если это ее дела, она, наверное, не знает, в каком близком контакте вы все работаете.

— Или она над нами издевается.

— Это все делается через банк Гаса?

— Конечно. Одна большая счастливая семья, но все дело смердит. Я думала, вы должны знать.

— Интересно, это можно остановить?

Шарлотта толкнула через стол кусок бумаги.

— Это телефон Джея в банке. Можете сказать, что говорили со мной.

30

Я плохо спала в ту ночь, в голове гудели мысли. Рассказ Летти Боверз был подарком, но я не радовалась, я ругала себя за то, что не поговорила с ней раньше. С ней и с Джулианом.

Если бы я опросила соседей до моей встречи с Фредриксонами, я бы знала, с чем имею дело.

Я чувствовала, что соскальзываю куда-то, расстроенная из-за ошибок, которые допустила в отношениях с Соланой. Не то, чтобы забить себя до смерти, но у Гаса были большие неприятности, и это я втравила его туда. Что еще я могла сделать? Я уже звонила в окружное агенство, так что не было смысла возвращаться к этому. Нэнси Салливан, несомненно, описала и процитировала меня в своем докладе. Кроме того, я не была свидетелем словесного, морального или физического оскорбления, что давало бы мне повод позвонить в полицию. Что же мне осталось?

Я не могла заставить свой мозг выключиться. Я ничего не могла предпринять посреди ночи, но не могла отвлечься. В конце концов, я провалилась в глубокий каньон сна. Это было, как соскользнуть во впадину на океанском дне, темную и беззвучную, вес океанской воды приковал меня к месту. Я даже не поняла, что заснула, пока не услышала звук.

Мои отяжелевшие сенсоры зарегистрировали звук и придумали несколько быстрых историй, чтобы объяснить его. Ни одна из них не имела смысла. Мои глаза открылись. Что это было?

Я посмотрела на часы, как будто бы точное время имело значение. 2:15.

Если я слышу звук пробки, вылетающей из бутылки шампанского, я автоматически смотрю на часы, на случай, если это окажется выстрелом, и потом меня попросят написать полицейский рапорт.

Кто-то ездил на скейтборде перед домом, металлические колесики по цементу, повторяющиеся удары, когда скейтборд пересекал трещины на тротуаре. Взад и вперед, звук то нарастал, то удалялся. Я прислушивалась, пытаясь определить, сколько скейтбордистов там было — только один, насколько я могла судить. Было слышно, как парень пытается подпрыгивать и разворачиваться, доска грохается вниз, когда у него получается, или стучит, когда не получается.

Я вспомнила, как Гас орал на двух девятилетних скейтбордистов в декабре. Он был очень ворчливым и раздражительным, но по крайней мере, был на ногах. Несмотря на его жалобы и дурацкие звонки, он был живым и энергичным. Теперь он ослабел, и никто по соседству не был достаточно раздражительным чтобы протестовать против шума под окнами.

Доска стучала и грохотала, с тротуара на улицу и снова на тротуар. Это начинало действовать мне на нервы. Может быть, с этих пор, я стану ворчливой соседкой.

Я отбросила одеяло и прошла босиком через темную спальню. Плексигласовое окно в крыше давало достаточно света, чтобы я видела, куда иду. Я спустилась по винтовой лесенке, моя большая футболка не закрывала колени. В студии было холодно, и я знала, что мне понадобится куртка, если я захочу выйти и погрозить кулаком, как сделал бы Гас.

Я зашла в нижнюю ванную и влезла в ванну, чтобы увидеть из окошка, что происходит на улице. Свет я не включала, так что смогу увидеть скейтбордиста, без того, чтобы он увидел меня. Звук, кажется, удалялся, приглушенный, но упорный. Потом — тишина.

Я подождала, но ничего не услышала. Скрестила руки для тепла и выглянула в темноту.

Улица была пустой, и такой же оставалась. В конце концов, я поднялась по лесенке и залезла обратно в кровать. Было 2:25, и мое тепло растворилось, оставив меня дрожащей.

Я натянула одеяло и стала ждать, пока согреюсь. Следующее, что я поняла, что уже 6:00 и время для пробежки.

Я почувствовала в себе больше оптимизма, когда за плечами остались километры. Пляж, влажный воздух, солнце, рисующее прозрачные разноцветные слои на небе- все говорило о том, что это будет лучший день. Добежав до фонтана с дельфином, я повернула налево, к городу. Через десять кварталов развернулась и побежала обратно, в сторону пляжа.

Я не надела часы, но смогла оценить свой прогресс, когда услышала сигнал шлагбаума у железнодорожной станции. Земля задрожала, и я услышала приближающийся поезд и его предупреждающий гудок, приглушенный из-за раннего часа. Позже днем, когда будет проходить пассажирский поезд, гудок будет достаточно громким, чтобы остановить разговоры по всему пляжу.

Как самоназначенный контролер, я воспользовалась возможностью заглянуть через деревянный забор, окружавший новый бассейн отеля «Парамаунт». Большая часть строительного мусора была убрана, и на цемент был нанесен слой штукатурки. Я представила себе готовый проект: шезлонги, столики под зонтиками, защищающими постояльцев отеля от солнца.

Изображение побледнело, замененное моим беспокойством о Гасе. Я раздумывала, не позвонить ли Мелани в Нью-Йорк. Ситуация была неприятной, и она обвинит меня.

Насколько я знаю, Солана уже предоставила ей свою версию истории, в которой она была хорошим парнем, а я — плохим.

Вернувшись домой, я занялась обычными утренними делами, и в 8:00 заперла дверь и пошла к машине. Черная с белым полицейская машина стояла у тротуара прямо через дорогу.

Полицейский в форме был увлечен разговором с Соланой Рохас. Оба смотрели в мою сторону. Что теперь? Моя первая мысль была о Гасе, но скорой помощи не было видно.

Озадаченная, я перешла через улицу.

— Есть проблемы?

Солана взглянула на полицейского, потом, демонстративно, на меня, и затем повернулась и ушла. Я знала, что они говорили обо мне, но по какому поводу?

— Я — офицер Пирс.

— Здравствуйте, как дела? Я — Кинси Миллоун.

Никто из нас не протянул руки. Не знаю, что он здесь делал, но явно не обзаводился друзьями.

Пирс был не из тех полицейских, кого я знала. Он был высокий, широкоплечий, с несколькими килограммами лишнего веса, с тем основательным полицейским присутствием, которое говорит о хорошо тренированном профессионале. Было даже что-то устрашающее в том, как скрипел его кожаный ремень, когда он двигался.

— Что происходит?

— Ей поцарапали машину.

Я проследила за его взглядом, который он перевел на машину Соланы, припаркованную через две машины от моей. Кто-то взял острый инструмент — отвертку или зубило — и нацарапал слово СМЕРТЬ глубокими бороздами на дверце водителя. Краска отлетела и металл смялся под силой инструмента.

— О, вау. Когда это случилось?

— Когда-то между шестью вечера вчера, когда она припарковала машину, и шестью сорока пятью утра сегодня. Она увидела, как кто-то прошел мимо дома, и вышла проверить. Вы ничего не заметили?

Из-за его плеча я видела соседку, которая вышла в халате забрать газету, и была вовлечена в разговор с Соланой. По жестам Соланы было видно, что она возбуждена.

— Возможно, это меня она видела утром, — сказала я. По рабочим дням я бегаю, выхожу около шести десяти и возвращаюсь через полчаса.

— Кто-нибудь еще здесь ходит?

— Я никого не видела, но я слышала скейтбордиста посреди ночи, что было странным. Это было в два пятнадцать, потому что я посмотрела на часы. Звучало, как будто он катался туда-сюда, то по тротуару, то по улице. Это продолжалось так долго, что я встала и посмотрела, но никого не увидела. Может быть, соседи тоже его слышали.

— Один человек, или больше?

— Я бы сказала, один.

— Вы здесь живете?

— Да, в студии. Я снимаю ее у джентльмена по имени Генри Питтс, который занимает главный дом. Вы можете у него спросить, но я не думаю, что он что-то слышал. Окна его спальни выходят на другую сторону.

Я болтала, давая Пирсу больше информации, чем ему было нужно, но не могла удержаться.

— Когда вы услышали скейтбордиста, вы вышли на улицу?

— Нет. Там было холодно и темно, так что я зашла в свою ванную внизу и выглянула в окошко. Его уже не было, так что я вернулась в постель. Это не то, что я слышала, как он царапает машину, а потом удирает.

Я хотела немного разрядить обстановку, но он посмотрел на меня без всякого выражения.

— У вас хорошие отношения с соседкой?

— У нас с Соланой? Э, не очень.

— Вы в ссоре?

— Наверное, можно и так сказать.

— И из-за чего?

Я отмахнулась от вопроса, мне уже не хватало слов. Как я могу описать игру в кошки-мышки, которая длилась неделями?

— Длинная история. Была бы рада объяснить, но это займет много времени и не относится к делу.

— Вендетта между вами не относится к чему?

— Я бы не назвала это вендеттой. У нас есть свои разногласия.

Я осеклась и повернулась к нему.

— Она не намекает, что я могу иметь к этому отношение?

— Разногласия между соседями — это серьезное дело. Вы не можете уйти от конфликта, если живете в соседнем доме.

— Погодите минутку. Я — лицензированный следователь. Зачем мне рисковать штрафом и отсидкой в тюрьме, чтобы решить персональный конфликт?

— Не знаете, кто может?

— Нет, но это точно не я.

Что еще я могла сказать, чтобы это не звучало, будто я оправдываюсь? Малейшего намека на правонарушение достаточно, чтобы вызвать скептицизм в глазах остальных. Хотя мы заявляем о презумпции невиновности, большинство из нас быстро делает прямо противоположное заключение. Особенно офицер полиции, который слышал все возможные вариации на тему.

— Я должна ехать на работу, — заявила я. — Вам еще что-нибудь от меня нужно?

— У вас есть номер телефона, по которому вас можно застать?

— Конечно.

Я достала из кошелька свою визитку и отдала ему. Мне хотелось ткнуть пальцем и сказать:

Смотрите, я настоящий частный детектив и законопослушная гражданка, но тут мне вспомнилось, сколько раз я пересекала линию законопослушания только на прошлой неделе. Я поправила сумку на плече и перешла через дорогу к своей машине, чувствуя взгляд полицейского на своей спине.

Когда я решилась оглянуться, Солана тоже смотрела на меня с ядовитым выражением лица.

Соседка стояла рядом с ней, переминаясь с ноги на ногу. Она улыбнулась и помахала мне, наверное, беспокоясь, что иначе я могу поцарапать и ее машину.

Я завела «мустанг», и конечно, когда выезжала, задела бампер машины, стоявшей сзади.

Недостаточная причина, чтобы выйти и посмотреть, но, разумеется, если я этого не сделаю, мне придется платить тысячи за ремонт, плюс дополнительное наказание за покидание места, где произошел несчастный случай.

Я вышла из машины, оставив дверцу открытой и обошла вокруг. Не было никаких следов повреждения, и подошедший полицейский, кажется, согласился с этим.

— Вы могли быть поосторожнее.

— Я буду. Я осторожна. Я могу оставить расписку, если это необходимо.

Видели? Боязнь полиции может заставить взрослую женщину пресмыкаться до такой степени, как будто я готова вылизать до блеска его пряжку на ремне, если он одарит меня улыбкой. Чего он не сделал.

Я смогла благополучно уехать, но меня трясло.

Я вошла в офис и поставила кофейник. Мне не нужен был кофеин, я и так была на взводе.

Что мне нужно было, это план игры. Когда кофе был готов, я налила себе кружку и отнесла на стол.

Солана меня подставила. Не сомневаюсь, что она поцарапала машину сама и позвонила в полицию. Это было очередным коварным ходом в ее кампании по общественному признанию моей враждебности. Чем более мстительной выглядела я, тем более невинной выглядела она. Солана уже заявила, что я позвонила по горячей линии плохого обращения со стариками из мести. Теперь я была кандидатом на обвинение в вандализме. Ей будет трудно доказать мою вину, но главная цель — подорвать доверие ко мне.

Мне нужно найти возможность противостоять ее стратегии. Если мне удастся опережать ее на один ход, возможно, я смогу победить ее в ее собственной игре.

Я открыла сумку, нашла клочок бумаги, который мне дала Шарлотта, и позвонила в банк.

Когда трубку сняли, я попросила к телефону Джея Ларкина.

— Это я.

— Здравствуйте, Джей. Меня зовут Кинси Миллоун. Шарлотта Снайдер дала мне ваш телефон…

— Да. Конечно. Я знаю, кто вы. Что я могу для вас сделать?

— Ну, это долгая история, но я дам вам концентрированную версию.

После чего я изложила ситуацию в максимально сжатом виде.

Когда я закончила, Джей сказал:

— Не волнуйтесь. Спасибо за информацию. Мы позаботимся об этом.

Когда я вернулась к своему кофе, он был холодным, как лед, но я чувствовала себя лучше.

Откинулась в кресле и задрала ноги на стол. Заложила руки за голову и уставилась в потолок. Может быть, я смогу наконец остановить эту женщину. Мне приходилось иметь дело с очень плохими ребятами — головорезами, жестокими убийцами и подонками, с несколькими действительно зловещими типами вперемешку. Солана Рохас была изобретательной и хитрой, но не думаю, что она была умнее меня. Пускай у меня нет университетского образования, но я обладаю (сказала она скромно) хитрой и изворотливой натурой и природным умом. Я готова с любым помериться сообразительностью. А значит, я могу помериться и с ней. Просто нельзя действовать с позиции грубой силы. Я шла с ней голова в голову и ничего не добилась. Теперь мне нужно стать неуловимой и такой же коварной, как она.

Вот что я еще думала: если не можешь преодолеть барьер, найди путь вокруг. В ее броне должна где-нибудь быть щель.

Я выпрямилась, поставила ноги на пол и открыла нижний ящик справа, где лежала папка с документами о Солане. Их было немного: контракт с Мелани, ее заявление о приеме на работу и мой доклад о том, что я о ней узнала. Как оказалось, все рекомендации ничего не стоили, но тогда я об этом не знала. Я вытащила резюме Ланы Шерман и прочла его.

Ее комментарии о Солане Рохас были враждебными, но ее критика только подтверждала, что Солана была трудолюбивой и ответственной. Ни намека на издевательства над стариками для удовольствия или из выгоды.

Я положила заявление Соланы на стол перед собой. Ясно, что я должна вернуться и проверить каждую строчку, начиная с адреса в Колгейте, который она указала. Когда я первый раз увидела название улицы, я понятия не имела, где она находится, но теперь вспомнила, что видела его с тех пор. Франклин параллельна Уинслоу, один квартал от здания, которым владеет Ричард Комптон. Это на Уинслоу Гаффи оторвались по полной, отрывая от стен шкафчики и кроша сантехнику, вызвав свой вариант Потопа, только без Ноева ковчега. Район был рассадником всякой швали, так что неудивительно, что Солане было уютно в таком окружении. Я взяла куртку и сумку и направилась к машине.

Я остановилась напротив многоквартирного дома на Франклин, тусклого бежево-коричневого трехэтажного сооружения, свободного от архитектурных излишеств — ни оконных перемычек, ни ставен, ни подоконников, ни балконов, ни ландшафтного дизайна, если, конечно, вы не находите непросыхающую грязь эстетически привлекательной.

У тротуара была свалена куча засохших кустов, вот и все озеленение. В заявлении был указан номер квартиры — 9. Я вышла из машины и перешла через дорогу.

Быстрый осмотр почтовых ящиков поведал о том, что в доме было двадцать квартир. Судя по номерам на дверях, квартира 9 находилась на втором этаже. Я поднялась по лестнице и остановилась на площадке.

Насколько я могла судить, Солана все время находилась у Гаса, но если квартира на Франклин до сих пор была ее официальным местом жительства, она могла приходить и уходить. Если я наткнусь на нее, она будет знать, что я веду расследование, что совсем не хорошо.

Я вернулась на первый этаж, где увидела на двери квартиры номер 1 пластиковую табличку, извещающую, что здесь живет менеджер. Я постучала и подождала. В конце концов дверь открыл мужчина. Ему было за пятьдесят, маленький и пухлый, с расплывшимися чертами лица, которые возраст заставил опуститься на воротник рубашки. Углы его рта были опущены и двойной подбородок делал его челюсть бесформенной и плоской, как у лягушки.

— Здравствуйте. Извините за беспокойство, но я ищу Солану Рохас и хотела бы узнать, живет ли она еще здесь?

В глубине квартиры я услышала голос:

— Норман, кто это?

— Минутку, Принсесс, — сказал он через плечо. — Я разговариваю.

— Я знаю. Я спрашиваю, кто это.

— В доме не живет никто по фамилии Рохас, если только кто-то не сдает квартиру сам, чего мы не разрешаем.

— Норман, ты меня слышишь?

— Иди и посмотри сама. Я не могу кричать, это неприлично.

Через минуту появилась его жена, тоже маленькая и кругленькая, но на двадцать лет моложе, с копной крашеных желтых волос.

— Она ищет женщину по имени Солана Рохас.

— У нас нет Рохасов.

— Я сказал ей то же самое. Я думал, может, ты знаешь.

Я снова заглянула в заявление.

— Тут написано, квартира 9.

Принсесс состроила гримасу.

— А, она. Леди из девятой квартиры съехала три недели назад, она и этот ее сын, но ее фамилия не Рохас, а Тасинато. Она турчанка или гречанка, что-то в этом роде.

— Кристина Тасинато?

— Констанца. И лучше даже не начинать. Она принесла нам убытков на сотни долларов.

— Как долго она здесь жила?

Двое обменялись взглядом, и он сказал:

— Девять лет? Может, десять. Они с сыном уже жили здесь, когда я стал менеджером, это было два года назад. Я никогда не заглядывал в ее квартиру, пока она не уехала. Сынок пробил большую дыру в стене, из которой, наверное, дуло, потому что она затыкала ее газетами. Даты на газетах начинаются с 1978 года. Там поселилась семья белок и мы до сих пор не можем их выкурить оттуда.

Принсесс добавила:

— Здание продали два месяца назад, и новый владлец повысил плату, поэтому она уехала.

Жильцы разбегаются, как крысы.

— Она не оставила новый адрес?

Норман помотал головой.

— Я хотел бы вам помочь. Но она исчезла за одну ночь. Когда мы зашли, в квартире так воняло, что нам пришлось вызвать бригаду, которая обычно наводит порядок на местах преступления…

Принсесс вмешалась:

— Как будто тело разлагалось на полу в течение недели, и все пропиталось жидкостью?

— Ясно. Вы можете ее описать?

Норман растерялся.

— Ну, не знаю, обычная. Среднего возраста, темноволосая…

— Очки?

— Не думаю. Может быть, для чтения.

— Рост, вес?

Принсесс сказала:

— Скорее худая, чем толстая, немного пошире посередине, но не так, как у меня.

Она рассмеялась.

— Вот сыночка ни с кем не спутаешь.

— Она называла его Крошка, иногда — Тонто, — сказал Норман. — Детское личико, а сам огромный.

— Действительно большой, — сказала Принсесс. — И с головой не в порядке. Он почти глухой и вместо разговора мычит. Мать ведет себя так, будто его понимает, но все остальные — нет.

Он — животное. Рыскал ночью по улицам. Пугал меня до смерти несколько раз.

— Он пару раз нападал на женщин. Избил до полусмерти одну девушку. У бедняжки был нервный срыв.

— Очаровательно, — сказала я. Подумала об амбале, которого видела в доме Гаса. Солана снимала деньги со счетов Гаса за работу помощника, который, скорее всего, был ее сыном.

— У вас случайно не сохранилось заявление, которое она заполняла, когда въезжала в квартиру?

— Вы должны спросить нового владельца. Зданию тридцать лет. Я знаю, что в кладовке хранятся коробки все эти годы, но кто знает, что в них.

— Почему бы тебе не дать ей телефон мистера Комптона?

Пораженная, я спросила:

— Ричарда Комптона?

— Да, его. Он еще владеет зданием через дорогу.

— Я с ним работаю долгое время. Я позвоню и спрошу, можно ли мне поискать старые документы. Уверена, он не будет возражать. А пока, не могли бы вы мне сообщить, если объявится мисс Тасинато?

Я вытащила свою визитку, которую Норман прочитал и передал жене.

— Вы думаете, что она и эта Рохас — одно и то же лицо?

— Мне так кажется.

— Она нехорошая. Извините, что не можем сказать, куда она отправилась.

— Ничего страшного. Я знаю.

После того, как закрылась дверь, я немного постояла, смакуя информацию. Очко в мою пользу. Наконец события приобрели смысл. Я делала проверку прошлого Соланы Рохас, но по-настоящему имела дело с кем-то другим — имя Констанца или Кристина, фамилия — Тасинато. В какой-то момент произошла подмена имени, но я не была уверена, когда.

Настоящая Солана Рохас, может быть, даже не знает, что кто-то одолжил ее резюме, ее рекомендации и ее доброе имя.

Когда я вернулась к машине, сзади был припаркован белый «сааб», и мужчина стоял на дорожке, засунув руки в карманы и оценивающе глядя на «мустанг». Он был одет в джинсы и твидовый пиджак с кожаными локтями. Среднего возраста, аккуратно подстриженные русые волосы с сединой, широкий рот, родинка возле носа и другая — на щеке.

— Это ваша?

— Да. Вы — фанат?

— Да, мэм. Обалденная машина. Вам она нравится?

— Более-менее. Хотите купить?

— Может быть.

Он похлопал себя по карману, и я ожидала, что он вытащит пачку сигарет или визитку.

— Вы, случайно, не Кинси Миллоун?

— Это я. Мы знакомы?

— Нет, но я думаю, что это ваше, — сказал он, протягивая длинный белый конверт с моим именем.

Озадаченная, я взяла его, а мужчина тронул меня за плечо, сказав:

— Детка, вам вручили повестку.

Я почувствовала, как у меня упало давление, а сердце пропустило удар. Моя душа и тело аккуратно отделились друг от друга, как вагоны в товарном поезде, когда их отцепили.

Я чувствовала, как будто стою рядом с собой и смотрю на себя. Мои руки были холодными, но тряслись совсем чуть-чуть, когда я открыла конверт и вытащила уведомление о слушании и временное запретительное постановление.

Имя человека, который просил защиты, было Солана Рохас. Я была указана, как персона, на которую распространялся запрет, мой пол, рост, вес, цвет волос, домашний адрес и другая информация были аккуратно напечатаны. Все было более-менее точным, кроме веса, я весила на пять килограммов меньше.

Слушание было назначено на 9 февраля, вторник на следующей неделе. В настоящее время, по закону, мне было запрещено беспокоить, атаковать, бить, угрожать, преследовать, уничтожать личную собственность, наблюдать или блокировать передвижения Соланы Рохас. Еще мне было приказано держаться не менее, чем в тридцати метрах от нее, ее дома и ее машины, слишком мало, учитывая, что я жила в соседнем доме.

Еще мне было запрещено владеть, иметь, покупать, получать или пытаться получить огнестрельное оружие. Внизу страницы, белыми буквами на черном прямоугольнике, было написано : Это постановление суда. Как будто я сама не догадалась.

Мужчина с любопытством смотрел, как я качала головой. Он, наверное, привык, как и я, вручать запретительные постановления субъектам, которые нуждались в терапии по сдерживанию гнева.

— Это такое вранье. Я ей никогда ничего не делала. Она выдумала все это дерьмо.

— Для этого и проводится слушание. Вы можете изложить вашу точку зрения судье. Возможно, он согласится. А пока что, на вашем месте, я обзавелся бы адвокатом.

— У меня есть.

— В таком случае, удачи. С вами приятно иметь дело.

С этими словами, он сел в машину и уехал.

Я открыла машину и села. Сидела, с выключенным двигателем, руки покоились на руле, и смотрела на улицу. Бросила взгляд на постановление, которое лежало на пассажирском сидении. Взяла его и прочитала еще раз. Под судебными постановлениями, в параграфе 4, был отмечен пункт в, указывающий, что, если я не подчинюсь этим постановлениям, то могу быть арестована и обвинена в преступлении, после чего должна (а) сесть в тюрьму, (в) заплатить штраф до 1000 долларов или (с) — и то и другое. Ни один из вариантов мне не нравился.

Хуже всего было то, что она опять меня обошла. Я думала, что я такая умная, а она уже была на шаг впереди. Что мне оставалось? Мои возможности теперь были ограничены, но должен быть выход.

По дороге домой я заехала в аптеку и купила пленку для фотоаппарата. Потом подъехала к дому и оставила машину в заросшем травой проезде позади дома Генри. Пролезла через дырку в ограде и вошла в свою студию. Поднялась наверх и расчистила место на ящике для обуви, который использовала как прикроватный столик, убрав лампу, будильник и большую стопку книг на пол. Открыла ящик и достала фотоаппарат. Это не был наворочанный прибор, но другого у меня не было. Зарядила пленку и спустилась вниз.

Теперь мне осталось найти точку, с которой я смогу снимать свою врагиню, будучи уверенной, что она меня не заметит и не позвонит в полицию. Фотографирование исподтишка, конечно, может быть квалифицировано как наблюдение.

Когда я рассказала Генри, что задумала, он ехидно улыбнулся.

— Хороший момент для тебя, в любом случае. Я видел, как Солана уехала, когда возвращался с прогулки.

Это была его идея, закрыть ветровое стекло его машины гибким серебристым экраном. Он настоял, чтобы я ее одолжила. Солана слишком хорошо знала мою машину и наблюдала за мной. Генри сходил в гараж и принес экран, которым он пользовался, когда парковался на солнце. Он вырезал пару круглых дырочек, размером с объектив, и вручил мне ключи. Я взяла экран под мышку, потом положила на пассажирское сиденье и вывела машину из гаража.

Машину Соланы нигде не было видно, хотя оставался свободным большой кусок у тротуара, где она обычно парковалась. Я объехала вокруг квартала и нашла место через дорогу, стараясь соблюдать требуемые тридцать метров, предполагая, что она встанет на обычное место. Конечно, если оно окажется занятым, и она припаркуется прямо передо мной, я точно попаду в тюрьму.

Я развернула экран и закрыла им ветровое стекло, потом уселась с фотоаппаратом в руке и нацелилась на входную дверь Гаса. Потом изменила фокус на пустую часть мостовой у тротуара и настроила линзы. Откинулась на спину и стала ждать, поглядывая в узкую щель между приборной доской и краем экрана.

Через двадцать шесть минут Солана выехала из-за угла, в половине квартала от меня. Я видела, как она поставила машину на обычное место, возможно, довольная собой.

Я выпрямилась и положила руки на руль, когда Солана вышла из машины.

Щелканье и жужжание фотоаппарата были облегчением, когда я снимала кадр за кадром.

Солана остановилась и подняла голову.

О-ё-ёй.

Я смотрела, как она оглядывает улицу, язык ее тела говорил о супербдительности. Ее взгляд дошел до конца квартала, затем вернулся и остановился на машине Генри. Она стояла и смотрела, как будто могла видеть меня через экран. Пользуясь моментом, я сделала еще шесть снимков, а потом задержала дыхание, ожидая, что она перейдет через дорогу.

Я не могла завести машину и уехать без того, чтобы сначала не убрать экран и не явить себя.

Даже если бы я смогла это сделать, все равно мне пришлось бы проехать прямо мимо нее, и игра была бы окончена.

31

Солана

Солана сидела на кухне старика и курила позаимствованную у Крошки сигарету, запретное удовольствие, которое она позволяла себе в редких случаях, когда нужно было сосредоточиться. Она налила себе рюмочку водки, чтобы отхлебывать, пока она считала и складывала деньги, которые у нее накопились. Частично это были деньги, которые она держала на накопительном счете, полученные в прошлые годы от других работ. У нее было 30 тысяч, которые весело накапливали проценты, пока она работала на теперешней работе.

Она провела прошлую неделю, продавая драгоценности, которые забрала у Гаса и у своих предыдущих клиентов. Некоторые вещи она держала годами, беспокоясь, что о них могло быть заявлено, как об украденных.

Она дала объявление в местной газете, назвав это «распродажей фамильных драгоценностей», что звучало гордо и утонченно. Она получила много звонков от ищеек, которые регулярно прочесывали объявления в поисках выгодной сделки, продиктованной чьим-то отчаянным положением. Она оценила у ювелира все украшения и осторожно вычислила цены, которые были бы соблазнительными и не вызывали вопросов о том, как к ней попали эдвардианские или арт деко бриллиантовые серьги и браслеты от Картье.

Не то чтобы это было чье-то дело, но она придумала несколько историй: богатый муж, который умер и ничего ей не оставил, кроме украшений, которые дарил ей годами; мать, которая вывезла браслеты и кольца из Германии в 1939 году; бабушка, для которой настали тяжелые времена, и она вынуждена продавать фамильные ожерелья и серьги, которые ей подарила собственная мать много лет назад.

Люди любят печальные истории. Люди больше платят за предмет, к которому прилагается трагедия. Эти повести о мечтах и страданиях придают кольцам и браслетам, брошкам и кулонам ценность, которая превышает стоимость золота и драгоценных камней.

Она звонила владелице галереи каждый день, спрашивая, нашла ли она покупателя для картин. Она подозревала, что женщина просто морочит ей голову, но не была уверена. В любом случае, Солана не могла себе позволить с ней поссориться. Ей нужны были деньги.

Старинную мебель Гаса она распродала предмет за предметом в лавочки в разных концах города. Он проводил время в гостиной или спальне и, кажется, не замечал, что дом постепенно пустеет. От этих продаж она получила чуть больше 12 тысяч, что было не так много, как она надеялась. Добавить к ним 26 тысяч, которые еще лежали у старика на счетах, плюс 250 тысяч, которые она брала у местного банка как заем под залог дома, у нее будет 288 тысяч, плюс 30 на ее личном счете.

250 тысяч еще не были у нее в руках, но мистер Ларкин в банке сказал ей, что заем одобрен, и нужно только забрать чек. Сегодня ей нужно сделать персональные покупки, оставив Крошку присматривать за Гасом.

Крошка и старик нашли общий язык. Они любили одни и те же телепередачи. Они вместе ели толстые пиццы и дешевое печенье. Недавно она разрешила им курить в гостиной, хотя ее это очень раздражало.

Они оба плохо слышали, и когда орущий на полную громкость телевизор начинал действовать ей на нервы, она выгоняла их в комнату Крошки, где они могли смотреть старый телевизор, который она привезла из квартиры.

К сожалению, житье с ними двумя портило все удовольствие от дома, который стал казаться маленьким и тесным.

Мистер Вронский настаивал на установке термостата на 24 градуса, что заставляло ее задыхаться. Пришло время исчезнуть, но она еще не решила, что делать с ним.

Солана упаковала наличные в вещевой мешок, который хранила в задней части шкафа. Одевшись, она посмотрела на свое отражение в большом зеркале на двери ванной. Она выглядела хорошо. На ней был деловой костюм, синий и гладкий, с простой блузкой под ним. Она была респектабельной женщиной, заинтересованной в том, чтобы закончить свои дела. Солана взяла сумку и остановилась в гостиной, по пути к двери.

— Крошка.

Ей пришлось дважды окликнуть его, потому что они со стариком были погружены в телевизионное шоу. Она взяла пульт и выключила звук. Он удивленно поднял голову, раздраженный перерывом.

— Я ухожу. Ты остаешься здесь. Ты понял? Никуда не уходи. Я на тебя рассчитываю, что ты присмотришь за мистером Вронским. И держи дверь запертой, если только не будет пожара.

— Окей.

— Никому не открывай дверь. Я хочу, чтобы ты был здесь, когда я вернусь.

— Окей!

— И не огрызайся.

Она выехала на шоссе в сторону Ла Кесты, в торговый центр, который она любила. Особенно ей нравился универмаг Робинсон, где она покупала косметику, одежду и некоторые предметы для дома. Сегодня ей нужны были чемоданы для предстоящего отъезда.

Она хотела новые чемоданы, красивые и дорогие, чтобы обозначить новую жизнь, в которую она входила. Это было почти как приданое, о котором молодые женщины не очень заботятся в эти дни. Вашим приданым должно быть все свежее, аккуратно собранное и упакованное перед отъездом на медовый месяц.

Когда она входила в магазин, из него выходила молодая женщина, которая вежливо придержала дверь, позволяя Солане пройти. Солана взглянула на нее и отвернулась, но недостаточно быстро. Женщину звали Пегги, как ее там, кажется, Клейн, внучка пациентки, за которой Солана ухаживала пока та не умерла. Женщина спросила:

— Атена?

Солана проигнорировала ее и зашла в магазин, направляясь к эскалатору. Вместо того, чтобы оставить ее в покое, женщина последовала за ней, окликая ее резким голосом.

— Погодите минутку! Я вас знаю. Вы — та женщина, которая присматривала за моей бабушкой.

Она двигалась быстро, догнала Солану и схватила за плечо. Солана сердито обернулась.

— Я не знаю, о чем вы говорите. Меня зовут Солана Рохас.

— Чушь! Вы — Атена Меланаграс. Вы украли у нас тысячи долларов, а потом…

— Вы ошибаетесь. Это был кто-то другой. Я никогда не видела ни вас, ни кого-то из вашей семьи.

— Ты чертова лгунья! Мою бабушку звали Эстер Фельдкамп. Она умерла два года назад. Ты обчистила ее счета и сделала кое-что похуже, сама знаешь, что. Моя мать подала в суд, но ты уже исчезла.

— Отойдите от меня. Вы бредите. Я — уважаемая женщина. Я никогда не украла ни цента.

Солана вступила на эскалатор и повернулась лицом вперед. Лестница несла ее вверх, а женщина стояла на ступеньку ниже и кричала:

— Кто-нибудь, помогите! Позвоните в полицию!

Она казалась сумасшедшей, и люди начали оборачиваться.

— Заткнись!

Солана повернулась и толкнула ее.

Женщина отступила на одну ступеньку, но вцепилась в соланину руку, как осьминог.

Наверху Солана попыталась отцепиться, но ей пришлось протащить женщину через спортивный отдел. Кассирша с нарастающей озабоченностью наблюдала, как Солана разгибает по одному пальцы Пегги, отгибая назад ее средний палец, пока та не вскрикнула.

Солана ударила ее в лицо и, освободившись, поспешила прочь. Она старалась не бежать, потому что бег привлек бы к ней внимание, но ей нужно было уйти как можно дальше от обвинительницы. Она пыталась найти выход, но знаков нигде не было, наверное, он остался позади. Она подумала о том, чтобы спрятаться, например, в примерочной, но побоялась оказаться в западне.

Позади нее Пегги уговаривала кассиршу вызвать охранника. Солана видела, как они совещались у кассы, а в интерком прозвучало объявление с магазинным кодом, который бог знает что значил.

Солана свернула за угол и увидела идущий вниз эскалатор. Она взялась за перила и побежала вниз через ступеньку. Люди на противоположном эскалаторе смотрели на нее, но не знали, какая происходит драма.

Солана оглянулась. Пегги преследовала ее, спускаясь по эскалатору и уже дышала ей в затылок. Внизу Солана развернулась, размахнулась сумкой и ударила женщину по голове.

Вместо того, чтобы отступить, та ухватилась за сумку и дернула ее. Двое боролись за сумку, которая раскрылась. Пегги схватила ее кошелек и Солана закричала:

— Воровка!

Мужчина-покупатель двинулся в их сторону, не уверенный, стоит ли вмешиваться. В эти дни все боятся и не спешат вмешиваться во что-либо. Вдруг у кого-то есть оружие, и добрый самаритянин будет убит, пытаясь помочь? Это была бы глупая смерть, и никто не хочет попробовать.

Солана дважды пнула женщину в голень. Та упала, крича от боли. Последнее, что Солана видела, это кровь, текущая по ее ноге.

Солана ушла так быстро, как смогла. У Пегги остался ее кошелек, но у нее было все, что нужно: ключи от дома, ключи от машины, пудреница. Без кошелька она может обойтись. К счастью, у нее не было с собой наличных, но у женщины не займет много времени, чтобы прочесть адрес на ее водительском удостоверении. Надо было оставить адрес Другой, но тогда ей показалось лучше изменить его на адрес квартиры, где она жила.

Однажды она подала заявление на работу, дав адрес Другой вместо своего. Дочка пациентки пришла по этому адресу и постучала. Не потребовалось много времени, чтобы понять, что женщина, с которой она разговаривает, была не той, которая ухаживала за ее престарелой матерью. Солане пришлось срочно бросать работу, оставив денежки, которые она прятала в своей комнате. Даже ночное путешествие назад ничего не дало, потому что сменили замки.

Она представила себе, как Пегги разговаривает с полицией, истерически рыдая и бормоча историю о своей бабуле и ее компаньонке-воровке. Солана не знала, что Атена Меланаграс арестовывалась за наркотики. Это ее невезение. Если бы она знала, никогда бы не одолжила ее имя. Солана была в курсе, что на нее подавались жалобы под разными именами. Если Пегги пойдет в полицию, появится ее описание. В прошлом она оставляла свои отпечатки. Теперь она знала, что это ужасная ошибка, но раньше ей не приходило в голову, что нужно тщательно протирать каждое жилье, прежде чем его покинуть.

Солана поспешно пересекла стоянку к своей машине и выехала на шоссе 101. Банк находился в центре города, и несмотря на печальный инцидент в магазине, она хотела заполучить деньги в руки. Чемоданы она может купить где-нибудь еще. Или вообще не будет покупать. Время поджимает.

Приблизившись к банку, она объехала вокруг квартала, чтобы убедиться, что никто ее не преследует. Она припарковалась и вошла в банк. Мистер Ларкин, менеджер, тепло поприветствовал ее и подвел к своему столу, где усадил ее, обращаясь с ней, как с королевой. Такова жизнь с деньгами, люди лебезят, кланяются и раболепствуют. Она держала сумку на коленях, как приз. Это была дорогая дизайнерская сумка, и Солана знала, что она производит хорошее впечатление.

— Можете извинить меня на секундочку? — спросил мистер Ларкин. — Мне нужно позвонить.

— Конечно.

Она видела, как он пересек банковское лобби и исчез за дверью. В ожидании, она достала пудреницу и припудрила нос. Она выглядела спокойной и уверенной, не так, как кто-то, только что атакованный психопаткой. Ее руки дрожали, но она глубоко дышала, стараясь казаться безразличной и безмятежной. Она закрыла пудреницу.

— Мисс Тасинато?

Неожиданно у нее за спиной появилась женщина. Солана подпрыгнула, и пудреница вылетела у нее из рук. Солана наблюдала за траекторией ее падения, как в замедленной съемке, пластиковый футляр ударился о мраморный пол и подпрыгнул. Диск с компакт-пудрой выскочил и раскололся на несколько кусков. Зеркальце тоже разбилось и осколки усеяли пол. Один осколок остался в футляре и выглядел, как острый кинжал. Солана оттолкнула ногой сломанную пудреницу. Кто-то другой должен убрать. Разбитое зеркало — плохая примета. Разбить что-нибудь всегда плохо, но зеркало — хуже всего.

— Простите пожалуйста, что испугала вас. Сейчас попрошу кого-нибуль убрать. Я не хочу, чтобы вы порезались.

— Ничего страшного. Не беспокойтесь. Я куплю другую, — сказала она, но тяжесть осталась.

Дела уже пошли не так, и теперь это. Ей уже приходилось с таким сталкиваться, неприятность накладывается на неприятность.

Солана переключила внимание на женщину, стараясь преодолеть свою неприязнь.

Она ее раньше не встречала. Лет тридцать, определенно беременна, наверное, на седьмом месяце, судя по туго натянутому холмику под ее широким платьем. Солана проверила обручальное кольцо, которое женщина носила. Солана все равно не одобряла. Она должна была бросить работу и сидеть дома. Нечего ей делать в банке, щеголяя своим состоянием, без намека на стыд. Через три месяца появится объявление в газете: Работающей маме нужна опытная и ответственная няня для младенца. Рекомендации обязательны. Отвратительно.

— Я — Ребекка Уилчер. Мистера Ларкина срочно вызвали, и он попросил меня помочь вам.

Она уселась на его место.

Солана не любила заниматься делами с женщинами. Она хотела протестовать, но придержала язык, желая поскорее покончить с делом.

— Дайте мне только быстренько взглянуть, чтобы ознакомитьтся с вашими бумагами.

Она начала перелистывать страницы, читая слишком внимательно. Солана видела, как ее глаза проходят по каждой строчке. Она подняла глаза и улыбнулась Солане.

— Я вижу, вы были одобрены, как опекун мистера Вронского.

— Это верно. Его дом срочно нуждается в ремонте. Проводка старая, сантехника плохая, и нет пандуса для коляски, что фактически превращает его в заключенного. Ему восемьдесят девять лет, и он не может заботиться о себе. У него есть только я.

— Я понимаю. Я встречалась с ним, когда начала здесь работать, но мы не видели его несколько месяцев.

Она положила папку на стол.

— Кажется, все в порядке. Документы будут переданы в суд для одобрения, и когда это будет сделано, мы выделим заем. Нужно заполнить еще одну форму, если вы не возражаете. У меня есть бланк, вы можете заполнить и вернуть.

Она выдвинула ящик, порылась в нем и достала лист бумаги, который подвинула через стол.

Солана посмотрела на него с раздражением.

— Что это такое? Я заполнила все формы, которые просил мистер Ларкин.

— Наверное, об этой забыли. Извините за неудобства.

— Какие проблемы с формами, которые я дала вам?

— Никаких проблем. Это что-то новое, что требует правительство. Это не займет много времени.

— У меня нет времени. Я думала, что все уже сделано. Мистер Ларкин сказал, что мне надо только зайти, и он выпишет чек. Так он мне сказал.

— Нет, без одобрения суда не получится. Это стандартная процедура. Нам нужно, чтобы судья сказал окей.

— Что вы говорите, вы сомневаетесь, что мне положен заем? Вы думаете, дом не нуждается в ремонте? Вам нужно самой прийти и посмотреть.

— Это не то. Ваши планы насчет дома звучат прекрасно.

— Это место пожароопасно. Если что-то не будет сделано в ближайшее время, мистер Вронский может сгореть в собственной постели. Можете передать это мистеру Ларкину. Это будет на его совести, если что-то случится. И на вашей тоже.

— Прошу прощения за непонимание. Может быть, я быстро переговорю с менеджером, и мы сможем все выяснить. Если вы меня извините…

В то же мгновение, как она вышла, Солана вскочила, вцепившись в свою сумку. Нагнулась над столом и схватила папку со всеми бумагами. Она двинулсь к выходу, стараясь не обращать на себя внимания. Около двери она наклонила голову и подняла папку, чтобы скрыть свое лицо от камеры наблюдения, которая, она знала, была там. Что такое с этой женщиной? Она не сделала ничего, чтобы вызвать подозрение. Она была вежлива, со всем соглашалась, и с ней так обошлись? Она позвонит позже. Она поговорит с мистером Ларкиным и устроит скандал. Если он будет настаивать, чтобы она заполнила форму, она это сделает, но она хочет, чтобы он знал, как она рассержена. Может быть, она захочет иметь дело с другим банком. Она намекнет ему. Одобрение суда может занять месяц, и всегда есть шанс, что трансакция привлечет внимание.

Она выехала со стоянки и поехала домой, слишком расстроенная, чтобы волноваться о картинах в багажнике. Она заметила, что другие водители обращают внимание на слово СМЕРТЬ на дверце. Может быть, это была не такая уж хорошая идея. Малолетний хулиган, которого она наняла, сделал хорошую работу, но теперь она столкнулась с последствиями.

Она могла, с таким же успехом, повесить вывеску: ПОСМОТРИТЕ НА МЕНЯ. Я СТРАННАЯ.

Ее парковочное место перед домом было свободно. Она въехала туда носом и маневрировала до тех пор, пока машина не встала как следует у тротуара.

Когда она вышла и заперла машину, то почувствовала, что что-то не так. Она замерла и оглядела улицу, ее взгляд переходил от дома к дому. Прочесала все до угла, потом ее взгляд скользнул обратно. Машина Генри стояла в дальнем конце, через три дома, ветровое стекло закрыто серебристым экраном, заслоняющим то, что было внутри. Почему он вывел ее из гаража и оставил на улице?

Она смотрела, как солнечные пятна пляшут по стеклу. Ей показалось, что со стороны водителя промелькнули какие-то тени, но она не была уверена, что это такое. Она отвернулась, размышляя, не перейти ли через улицу, чтобы посмотреть поближе. Кинси Миллоун не осмелится нарушить постановление суда, но Генри мог за ней наблюдать. Она не могла придумать, почему, но было лучше вести себя, будто она ни о чем не подозревала.

Солана вошла в дом. Гостиная была пуста, что значило, Крошка и мистер Вронский пошли вздремнуть, как хорошие маленькие мальчики. Она сняла трубку и набрала номер Генри.

После двух гудков он ответил: «Алло?»

Солана положила трубку, не сказав ни слова. Если это был не Генри, тогда кто? Ответ был очевидным.

Она вышла из дома и спустилась по ступенькам. Перешла через улицу под углом, который привел ее прямо к машине Генри. Это нужно прекратить. Она не может терпеть, чтобы за ней шпионили. Гнев поднимался в ее горле, грозя задушить. Она заметила, что замки на дверце подняты. Широко распахнула дверцу со стороны водителя.

Никого.

Солана глубоко вздохнула, ее чувства обострились, как у волчицы. Запах Кинси висел в воздухе, легкая, но отчетливая смесь шампуня и мыла. Солана положила руку на сиденье, которое, она могла поклясться, было еще теплым. Она разминулась с ней на секунды, и разочарование было таким острым, что она чуть не взвыла в голос.

Нужно взять себя в руки. Она закрыла глаза, думая: Спокойно. Успокойся. Неважно, что происходит, она все равно была на коне. Ну и что, если Кинси видела, как она выходит из машины? Какая разница?

Никакой.

Если только она не была вооружена фотоаппаратом и не делала снимки. Солана приложила руку к горлу. Что, если она видела фотографию Другой в доме престарелых и хотела сфотографировать ее, чтобы сравнить? Она не могла рисковать.

Солана вернулась в дом и заперла за собой дверь, как будто в любую минуту может приехать полиция. Пошла на кухню и достала из-под раковины бутылку чистящего средства. Смочила губку, отжала воду и намочила ее чистящей жидкостью. Она начала протирать все подряд, стирая все свои следы, переходя из комнаты в комнату. Она обработает комнаты мальчиков позже. Пока что, ей нужно собраться. Нужно собрать вещи Крошки. Нужно заправить машину. По дороге из города она заберет картины и отнесет их в галерею где-нибудь в другом месте. В этот раз она не сделает ошибок.

32

Согласно запретительному постановлению, я была обязана в течение двадцати четырех часов сдать или продать все свое огнестрельное оружие. Я вовсе не помешана на оружии, но весьма привязана к своим двум пистолетам. Один из них, 9-миллиметровый Хеклер и Кох, другой — маленький Дэвис, полуавтомат 32 калибра. Я часто вожу один из них, незаряженный, в портфеле, на заднем сидении моей машины. Патроны тоже держу под рукой, иначе, какой смысл? Моим самым любимым в жизни пистолетом был полуавтомат 32 калибра, неизвестного происхождения, который подарила мне тетя Джин. Он был уничтожен взрывом бомбы несколько лет назад.

Неохотно я достала оба пистолета из сейфа в своем офисе. У меня было две возможности избавиться от них. Я могла пойти в полицейский участок и сдать их, глядя, как их зарегистрируют, а мне выдадут квитанцию. Проблема была в том, что я знала многих офицеров и детективов, в том числе, Чини Филлипса. Перспектива нарваться на одного из них была больше, чем я могла вынести. Вместо этого я отнесла пистолеты к лицензированному торговцу оружием с верхней Стейт стрит. Он заполнил пункты 5 и 6 в форме, которую мне дали, и я вернула ее судебному клерку. Мои пистолеты вернутся ко мне только по распоряжению судьи.

По дороге в город я зашла в здание суда и подала ответное заявление на Солану, базируясь на том, что ее обвинения не соответствовали фактам. Потом заехала в офис Лонни Кингмана и поговорила с ним. Он согласился пойти со мной в суд в следующий вторник.

— Наверное, я не должен тебе напоминать, что если ты нарушишь постановление, тебя лишат лицензии.

— Я не собираюсь нарушать постановление суда. Как иначе я буду зарабатывать на жизнь?

Мне приходилось делать слишком много дерьмовых работ. Я люблю свое теперешнее занятие. Что-нибудь еще?

— Может быть, ты захочешь привести парочку свидетелей, кто подтвердит твою версию событий.

— Я уверена, что Генри захочет. Я подумаю, есть ли кто-нибудь еще. Она была достаточно умна, чтобы контактировать со мной без свидетелей.

Вернувшись в офис, я увидела сообщение на автоответчике от секретарши Ловелла Эффинджера, Женевы. Она сказала, что повестка для вызова в суд Мелвина Доунса готова, и я могу ее забрать. Я все равно была на взводе и не хотела сидеть в офисе и ждать, когда мне на голову свалится очередная пакость.

Как ни странно, я начала ощущать Мелвина Доунса чуть ли не приятелем, а мои отношения с ним уютными, по сравнению с отношениями с Соланой, которые шли от плохих к катастрофическим.

Я села в «мустанг», заехала за бумагами в офис Эффинджера и отправилась на Капилло Хилл. Свернула в переулок и остановилась позади здания, в котором находилась прачечная и сборный пункт для Начни с начала. Задняя дверь была закрыта, но когда я нажала на ручку, она открылась.

Мелвин сидел на табурете за прилавком. Он наполнял керамическую кружку леденцами на палочках, и я видела целлофановую обертку от леденца, который был у него во рту. В задних комнатах было холодно, и он был в своей кожаной куртке. Влажный воздух из прачечной пах стиральным порошком, отбеливателем и хлопковым бельем, которое сушилось в огромных машинах.

На стойке перед Мелвином был разобранный тостер. Он вытащил механизм, и обнаженный прибор выглядел маленьким и беззащитным, как ощипанный цыпленок. Он слегка покачал головой и увидел меня.

Я положила одну руку в карман куртки, больше от напряжения, чем от холода. В другой я держала повестку.

— Я думала, что вы работаете по вторникам и четвергам.

— Дни недели для меня не особенно важны. Мне все равно больше нечего делать.

Леденец, наверное, был вишневым, потому что его язык стал ярко-розовым. Мелвин поймал мой взгляд и протянул мне кружку, предлагая конфету. Я помотала головой. Там были только вишневые и, хотя это были мои любимые, мне казалось неудобным брать что-нибудь у него.

— Что случилось с тостером?

— Нагревающий элемент и задвижка. Я сейчас работаю над задвижкой.

— Вам приносят много тостеров?

— Тостеров и фенов для волос. В наши дни, когда ломается тостер, первое, что вам приходит в голову — выбросить его. Бытовые приборы дешевы, и если что-то сломалось, вы покупаете новое. В большинстве случаев, проблема просто в том, что людям лень почистить лоток для крошек.

— Эту выдвижную штуку внизу?

— Да, мэм. В этом случае хлебные крошки закоротили нагревающий элемент. И задвижка не опускалась, потому что набились крошки. Мне пришлось там все вычистить и смазать.

Когда я все соберу, он будет работать, как часы. Как вы нашли меня в этот раз?

— О, у меня есть свои пути.

Я смотрела, стараясь вспомнить, когда последний раз чистила свой лоток для крошек. Может быть поэтому мои тосты горят с одной стороны и не подрумяниваются с другой.

Мелвин кивнул на бумаги.

— Это для меня?

Я положила их на стойку.

— Да. Они назначили время дачи показаний, и это повестка. Если хотите, я могу заехать за вами, а потом отвезти вас назад. Они назначили на пятницу, потому что я сказала, по каким дням вы работаете.

— Вы обо всем позаботились.

— Это лучшее, что я могла сделать.

— Не сомневаюсь.

Мой взгляд остановился на его правой руке.

— Скажите мне кое-что. Это тюремная татуировка?

Он взглянул на свою татуировку, потом сложил вместе большой и указательный пальцы, чтобы получились губы, как будто в ожидании следующего вопроса. Глаза, нанесенные на сустав, действительно создавали иллюзию маленького лица.

— Это Тиа.

— Я слышала о ней. Она симпатичная.

Мелвин поднес руку ближе к лицу.

— Ты слышала? Она говорит, что ты симпатичная. Хочешь с ней поговорить?

Он повернул руку, и Тиа, казалось, рассматривала меня с явным интересом.

— Окей, — сказала она.

Немигающие черные глазки уставились на меня. У него она спросила:

— Как много я могу ей рассказать?

— Решай сама.

— Мы были за решеткой двенадцать лет, — сказала она. — Там мы и познакомились.

Фальцет, которым он говорил, казался мне таким реальным, что я задала вопрос, обращаясь к ней.

— Здесь, в Калифорнии?

Тиа повернулась, посмотрела на него, потом опять на меня. Несмотря на то, что она напоминала беззубую старушку, ей удавалось выглядеть застенчивой и скромной.

— Мы предпочитаем не говорить. Скажу тебе вот что. Он был таким хорошим мальчиком, что его выпустили досрочно.

Тиа подскочила и звонко чмокнула его в щеку. Мелвин улыбнулся в ответ.

— За что он сидел?

— О, за то, за се. Мы не обсуждаем это с людьми, с которыми только что познакомились.

— Я пришла к выводу, что это было растление малолетних, если его дочь не разрешает ему встречаться с внуками.

— Быстро ты вынесла приговор, — сказала она резко.

— Это только догадка.

— Он никогда пальцем не притронулся к этим маленьким мальчикам, и это правда, — заявила она возмущенно.

— Может быть, его дочь чувствует, что не стоит доверять растлителям.

— Он пытался уговорить ее разрешить навещать их под присмотром, но она отказалась. Он делал все, что мог, чтобы исправиться, включая одно дельце с очень неприятными джентльменами.

— Что это значит?

Тиа наклонила голову и сделала жест, призывающий меня наклонится ближе, как будто то, что она собиралась сказать, было очень личным. Я наклонилась и разрешила ей шептать мне на ухо. Могу поклясться, что чувствовала ее дыхание на своей шее.

— В Сан-Франциско есть дом, где заботятся о таких парнях, как он. Гнусное местечко.

— Я не понимаю.

— Кастрация.

Ее губы сжались. Мелвин смотрел на нее с интересом, его лицо ничего не выражало.

— Вроде больницы?

— Нет, нет. Это частная резиденция, где подпольно делаются определенные операции. Это не лицензированные врачи, просто люди с инструментами и оборудованием, которым нравится резать и зашивать, освобождая других парней от их нужд.

— Мелвин пошел на это добровольно?

— С этим надо было покончить. Он хотел контролировать свои импульсы, вместо того, чтобы они контролировали его.

— Это сработало?

— В целом. Его либидо уменьшилось почти до нуля, а те желания, которые остались, он может преодолеть. Он не пьет и не употребляет наркотики, потому что не может предсказать, какие демоны появятся. Ты и понятия не имеешь. Со Злыми невозможно договориться. Когда они поднимаются, они овладевают всем. Трезвый, он добрая душа.

Но свою дочь он никогда в этом не убедит.

— У нее каменное сердце, — сказал Мелвин.

Тиа повернулась к нему.

— Молчи. Ты же знаешь. Она мать. Ее главная работа — защищать своих детей.

Я обратилась к Мелвину.

— Разве вы не обязаны регистрироваться? Я звонила в отдел досрочного освобождения, и они о вас не слышали.

— Я регистрировался там, где я был.

— Если вы переезжаете, вы должны зарегистрироваться на новом месте.

Тиа вмешалась.

— Технически, да, милая, но я скажу тебе, как это бывает. Люди узнают, в чем он обвинялся.

Когда они узнают, идет шепот, а потом разъяренные родители маршируют возле его дома с плакатами. А потом появляются журналисты, и он больше никогда не знает покоя.

— Это не о нем. Это о детях, которых он обидел. Они никогда не избавятся от этого проклятия.

Мелвин прокашлялся.

— Я прошу прощения за прошлое. Я признаю, что делал разные вещи, и со мной делали…

Тиа снова вмешалась.

— Это правда. Все, что он хочет, это смотреть за малышами и охранять их. Что в этом плохого?

— Он не должен вступать в контакт. Он не должен быть ближе, чем тысячу метров от маленьких детей. Ни школ, ни детских площадок. Он знает об этом.

— Все, что он делает, это смотрит. Он знает, что трогать их нельзя, так что больше этого не делает.

Я посмотрела на Мелвина.

— Зачем рисковать? Вы, как бросивший пить алкоголик, который работает в баре. Соблазн перед вами. И настанет день, когда это будет слишком.

— Я говорила ему это сто раз, милая, но он не может удержаться.

Я больше не могла это слушать.

— Можем мы обсудить ваши показания? У вас должны быть вопросы.

Внимание Мелвина сосредоточилось на тостере.

— Если я соглашусь, что помешает адвокату противоположной стороны атаковать меня? Разве они не так поступают? Вы говорите что-нибудь, что им не понравится, и они обратят это против вас. Докажут, что вы презренный преступник, и никто не должен верить ни одному вашему слову.

Я подумала о Хетти Баквальд.

— Возможно. Я не буду вас обманывать. С другой стороны, если вы не явитесь, вас обвинят в нарушении постановления суда.

Тиа подпрыгивала вверх-вниз.

— Ой, ради бога. Ты думаешь, ему не наплевать?

— Ты не можешь его уговорить?

— Оставь человека в покое. Он уже достаточно заплатил.

Я подождала, но никто больше не сказал ни слова. Больше я ничего не могла сделать. Оставила бумаги на стойке и вышла через главный вход.

Наверное, чтобы сделать день совершенно идеальным, когда я вернулась в офис, мне позвонила Мелани Оберлин.

— Кинси, что, черт возьми, происходит? Солана сказала, что ей пришлось получить на вас запретительное постановление.

— Спасибо, Мелани. Я ценю вашу поддержку. Не хотите послушать мою версию событий?

— Не особенно. Она сказала, что вы пожаловались на нее в окружные органы, но они нашли жалобу необоснованной.

— Она упоминала, что женщина по имени Кристина Тасинато назначена опекуном Гаса?

— Его кем?

— Я предполагаю, что вы знаете термин.

— Да, но зачем кому-то это делать?

— Лучший вопрос, кто такая Кристина Тасинато?

— Ладно. Кто она?

— Она и женщина, которую мы знаем как Солану Рохас — одно и то же лицо. Она занята тем, чтобы заграбастать каждый цент, который у него есть. Подождите секунду, я проверю свои записи и дам вам точные цифры. Вот. Она представила суду счета на 8726, 73 за уход за Гасом. Это включает оплату услуг ее полоумного сына, который изображает помощника, а сам спит целыми днями. Там еще счет от ее адвоката, за «профессиональные услуги» на 6227,47 долларов.

Последовал чудесный момент молчания.

— Они могут это сделать?

— Детка, не хочу быть циничной, но смысл в том, чтобы помогать старикам с большими сбережениями. Зачем идти в опекуны к тому, кто живет на одну пенсию?

— Меня от этого тошнит.

— Так и должно быть.

— Так что там было, с окружным агенством?

— С этого надо было начинать. Я пожаловалась на Солану в окружное агенство по предотвращению плохого обращения со стариками, и они послали девушку расследовать.

Солана сказала ей, что много раз умоляла вас приехать помочь Гасу, но вы отказывались.

Она заявила, что Гас не в состоянии справляться с ежедневными делами и выдвинула себя — я должна сказать, Кристину Тасинато — заниматься его делами.

— Это сумасшествие. Как давно?

— Неделю, может быть, десять дней назад. Конечно, все было подогнано по времени, чтобы совпадать с появлением мнимой Соланы на сцене.

— Я этому не верю!

— Я тоже не верила, но это правда.

— Вы знаете, что я никогда не отказывалась помогать ему. Это наглая ложь.

— Так же, как и то, что Солана говорила обо мне.

— Почему вы мне не позвонили? Не понимаю, почему я слышу об этом только сейчас. Вы могли предупредить меня.

Я состроила гримасу телефону, поражаясь, как хорошо я предсказала ее реакцию. Она уже перенесла все обвинения на меня.

— Мелани, я вам все время говорила, что Солана что-то замышляет, но вы не верили. Зачем мне было вам звонить?

— Это вы сказали, что с ней все в порядке.

— Правильно, и это вы сказали мне ограничить расследование ее дипломом, последним местом работы и парой рекомендаций.

— Я это говорила?

— Да, дорогая. У меня есть привычка записывать инструкции, которые мне дают. Можете вы наконец спуститься на землю и помочь мне?

— Каким образом?

— Можете прилететь и выступить свидетелем в мою пользу в суде.

— В каком суде?

— Запретительное постановление. Я не могу приблизиться к Гасу, потому что Солана все время находится там, но вы до сих пор имеете право его видеть, если только она не потребует запретительное постановление для вас. Вы также можете опротестовать ее назначение опекуном. Вы его единственная родственница. О, и я могу вас предупредить. Когда я напечатаю свой рапорт, я пошлю копию прокурору. Может быть, они сумеют вмешаться и остановить ее.

— Хорошо. Сделайте это. Я приеду, как только смогу.

— Хорошо.

Покончив с этим делом, я позвонила Ричарду Комптону, который обещал связаться с Норманом и велеть ему допустить меня к документам, хранившимся в подвале жилого комплекса. Я сказала, когда примерно там буду, и он обещал все уладить.

До того, как отправиться в Колгейт, мне нужно было посетить два места. Первое — аптека, где я накануне оставила фотопленку. Со снимками в руках я поехала в Дом восходящего солнца. Я позвонила заранее и поговорила с Ланой Шерман, медсестрой, которую когда-то расспрашивала о Солане Рохас. Она сказала, что сможет уделить мне несколько минут, если не случится ничего срочного.

В холле искусственнная елка была убрана и положена в ящик до следующего праздника.

На старинном столе, который служил регистрационной стойкой, стояла ваза с веткой, выкрашенной в белый цвет, на которой висели розовые и красные сердечки, в честь наступающего дня святого Валентина.

Регистраторша послала меня в западное крыло. Проходя по коридору, я заметила Лану в палате, раздающую лекарства. Я помахала ей и показала, что подожду ее на сестринском посту. Нашла пластмассовый стул и взяла журнал, который назывался Современная зрелость. Немного позже подошла Лана, ее резиновые подошвы скрипели на линолеуме.

— Я уже была на перерыве, поэтому у меня мало времени.

Она села рядом на такой же стул.

— Ну как там Солане работается?

— Не очень хорошо.

Я раздумывала, насколько открыться, но не видела смысла что-то утаивать. Мне нужны были ответы, и незачем было ходить вокруг да около.

— Я бы хотела, чтобы вы посмотрели на фотографии и сказали, кто это.

— Это группа?

— Нет.

Я достала ярко-желтый конверт с фотографиями и передала ей. Из тридцати шести кадров я выбрала десять хорошего качества. Лана быстро просмотрела их и вернула.

— Это помощница медсестры по имени Констанца Тасинато. Она работала здесь в то же время, что Солана.

— Вы никогда не слышали, чтобы она использовала имя Кристина?

— Она им не пользовалась, но я знаю, что это ее имя, потому что видела ее водительское удостоверение. Констанца, это ее второе имя, и она называла себя так. А в чем дело?

— Она представляла себя как Солана Рохас, последние три месяца.

Лана состроила гримасу.

— Это незаконно, да?

— Вы можете называть себя, как угодно, если только не собираетесь кого-то обмануть. В этом случае она объявляла себя дипломированной медсестрой. Она въехала в дом пациента, вместе со своим сыном, который, как я слышала, ненормальный. Я пытаюсь остановить ее, пока она не причинила еще больше зла. Вы уверены, что это Констанца, а не Солана?

— Посмотрите на стену около поста медсестер. Можете судить сами.

Я прошла за ней в коридор, где на стене висели фотографии, показывающие лучших работников месяца за последние два года. Я уставилась на цветную фотографию настоящей Соланы Рохас, которая была старше и полнее той, которую я знала. Самозванка не обманула бы никого, знакомого с настоящей Соланой, но ловкости и нахальству мисс Тасинато можно было отдать должное.

— Думаете, они разрешат мне ее одолжить?

— Нет, но женщина в офисе может сделать для вас копию, если хорошенько попросите.

Я покинула Дом восходящего солнца и поехала в Колгейт, где остановилась напротив квартирного комплекса на Франклин авеню.

Когда я постучалась в дверь квартиры номер 1, дверь открыла Принсесс, прижимая палец к губам.

— Норман отдыхает, — прошептала она. — Дайте мне взять ключ, и я провожу вас вниз.

«Низ» оказался подвалом, редкое явление в Калифорнии, где так много зданий просто стоят на плитах. Он был сырым, расползающийся лабиринт шлакоблочных помещений, некоторые были разделены на запертые на висячие замки отсеки, которыми жильцы пользовались, чтобы хранить вещи. Освещение состояло из свисающих с потолка голых лампочек. Потолка не было видно за канализационными трубами и электрическими проводами. В таком месте хочется надеяться, что предсказание землетрясения было ошибочным. Если здание разрушится, мне никогда не найти дороги обратно, считая, что я все еще жива.

Принсесс привела меня в узкую комнату, всю занятую полками. Я почти могла определить характер менеджеров, которые приходили и уходили в течение тридцати лет со дня заселения здания. Один был аккуратистом и хранил документы в одинаковых банковских коробках. Другой избрал противоположный подход, используя странную смесь из коробок от алкоголя, от женских тампонов и старых деревянных молочных клетей. Третий, видимо, покупал свои коробки у компании по перевозкам, и аккуратно надписывал их содержание в левом верхнем углу.

За последние десять лет я насчитала шесть менеджеров. Норман и Принсесс удивили меня тем, что выбрали непрозрачные пластиковые контейнеры. На каждом спереди была табличка с аккуратно напечатанным списком заявлений на квартиры и других документов, включающих квитанции, банковские извещения, счета за ремонт и копии налоговых деклараций владельцев.

Принсесс оставила меня одну, так же, как и я, стремясь к солнечному свету и свежему воздуху. Я прошла вдоль линии коробок в дальнюю часть комнаты, где освещение было не очень хорошим, и трещины на наружной стене создавали иллюзию подтекающей воды, хотя ее не было в наличии. Естественно, как бывший коп и хорошо тренированный следователь, я волновалась насчет опасных элементов: многоножек, прыгающих пауков и тому подобного.

Прошлась по датам на коробках до 1976 года, который был самым ранним, следуя информации Нормана. Я начала с банковских коробок, которые выглядели дружелюбнее, чем те, на которых повсюду было напечатано KOTEX.

Одну за другой я сняла с полки первые три коробки за 1976 год и отнесла их в лучше освещенную часть комнаты. Сняла крышку с первой и пальцами прошлась по папкам, пытаясь ощутить порядок. Система была произвольной, состоящей из серии папок, сгруппированных по месяцам, но с попыткой расположить фамилии жильцов по алфавиту.

В каждой коробке хранились заявления за три года.

Я перенесла внимание на 1977. Уселась на перевернутую пластмассовую молочную клеть, вытащила часть папок и положила их на колени. Спина у меня уже болела, но я упорно продолжала. Бумага пахла плесенью, и я видела, что некоторые коробки впитывали влагу, как тампон. 1976 и 1977 ничего не дали, но в третьей кучке папок за 1978 я нашла ее. Я узнала аккуратные буквы еще до того, как прочла имя. Тасинато, Кристина Констанца, и ее сын, Томассо, которому тогда было двадцать пять. Я встала и прошла в место, которое более-менее хорошо освещалось 40-ваттной лампочкой. Кристина занималась уборкой домов, работая на компанию Майти Мэйдс, которая с тех пор закрылась. Предполагая, что она постоянно врала, я проигнорировала большую часть сведений, кроме одного. В графу «личные рекомендатели» она внесла адвоката по имени Деннис Алтинова, с адресом и телефоном, которые я уже знала. В прямоугольник, отмеченный как «отношения», она вписала печатными буквами «БРАТ».

Я отложила заявление в сторону и сложила папки в коробки, которые вернула на полку.

Я устала, и мои руки были грязными, но я чувствовала себя оживленной. Я много чего узнала сегодня и была близка к тому, чтобы ущучить Кристину Тасинато.

Выходя из подвала, я заметила женщину, которая ждала наверху. Я замешкалась, увидев ее.

Ей было немного за тридцать, на ней был костюм с короткой юбкой и туфли на низком каблуке. Она была привлекательной и ухоженной, не считая ужасных синяков, покрывавших ее голени и правую часть лица. Темно-красные прожилки вокруг ее глаза к ночи станут черными и синими.

— Кинси?

— Правильно.

— Принсесс сказала мне, что вы здесь. Надеюсь, я вам не помешала.

— Вовсе нет. Что я могу для вас сделать?

— Меня зовут Пегги Клейн. Я думаю, что мы обе ищем одну и ту же женщину.

— Кристину Тасинато?

— Когда я ее знала, она пользовалась именем Атена Меланаграс, но адрес в ее водительском удостоверении этот.

Она протянула мне удостоверение, на котором была фотография Соланы, которая добавила себе еще один псевдоним.

— Откуда это у вас?

— У нас сегодня произошла драка в Робинсоне. Я выходила из магазина, а она входила. На ней были очки, и прическа другая, но я ее сразу узнала. Она ухаживала за моей бабушкой, до самой ее смерти, когда ей требовался круглосуточный уход. После бабушкиной смерти мама обнаружила, что она подделывала бабушкину подпись и получила тысячи долларов по фальшивым чекам.

— Она видела, что вы ее узнали?

— О, конечно. Она заметила меня в тот же момент, что я заметила ее, и нужно было видеть, как она удирала. Она сумела добежать до эскалатора, когда я ее догнала.

— Вы погнались за ней?

— Да. Я знаю, это было глупо, но я не могла удержаться. Она протащила меня через весь магазин, но я ее не отпускала. Все было хорошо, пока она меня не ударила. Она побила меня сумкой и ударила по ногам, но в процессе мне достался ее кошелек, и это привело меня сюда.

— Надеюсь, вы обратились в полицию.

— Уж поверьте. Уже есть постановление об ее аресте.

— Хорошо.

— Это еще не все. Бабушкин доктор сказал, что она умерла от сердечной недостаточности, но патологоанатом, который делал вскрытие, сказал, что удушье и сердечная недостаточность имеют общие признаки- отек легких, закупорка сосудов и то, что он назвал характерным кровоизлиянием. Он заявил, что кто-то положил ей на лицо подушку и задушил. Угадайте, кто?

— Солана ее убила?

— Да, и полиция подозревает, что она делала это и раньше. Старики умирают каждый день и никто ничего об этом не думает. Полиция сделала, что могла, но к тому времени она уже исчезла. Или мы так думали. Мы просто решили, что она уехала из города, но вот она опять.

Насколько глупой она может быть?

— Жадной, это лучшее слово. Она сейчас занимается одним бедным стариком, который живет рядом со мной, и высасывает его досуха. Я пыталась ее остановить, но я работаю в затруднительных условиях. У нее есть на меня запретительное постановление. Так что, если я просто косо на нее взгляну, она отправит меня в тюрьму.

— Ну, вам лучше что-нибудь придумать. Убийство моей бабушки — это последнее, что она сделала, прежде, чем исчезнуть.

33

Я попросила Пегги Клейн последовать за мной на ее машине, которую она потом припарковала в проезде за гаражом Генри. Я нашла себе место на улице перед домом, в шести машинах от машины Соланы. Вошла в калитку и повернула за угол. Пегги ждала меня возле дырки в ограде, через которую я помогла ей пролезть. У Генри была нормальная калитка, но ей нельзя было пользоваться, потому что она, вместе с оградой, заросла вьюнками.

— Как здорово, что вы вовремя появились в квартирном комплексе Соланы, — сказала я.

— Когда я показала Норману и Принсесс водительское удостоверение, они точно знали, что происходит.

Пегги прошла за мной до задней двери в дом Генри, и когда он вышел, я представила их друг другу.

— Что случилось? — спросил он.

— Мы собираемся забрать Гаса оттуда. Она тебе все расскажет, а я пока сбегаю домой за инструментами.

Я оставила их вдвоем, открыла свою дверь и поднялась наверх. Второй раз за два дня очистила поверхность своего ящика для обуви и открыла крышку. Достала свою поясную сумку. Нашла фонарик и проверила батарейки, которые были хорошими, и положила его в сумку, вместе с набором отмычек в стильном кожаном футляре, подаренном мне знакомым грабителем несколько лет назад. Еще я была гордой владелицей электрической отмычки на батарейках, подаренной мне еще одним дорогим другом, который в настоящее время находился в тюрьме, и поэтому не нуждался в специальном оборудовании.

В интересах добродетели я некоторое время не совершала взломов и незаконных проникновений, но это был особый случай, и я надеялась, что мои навыки не особенно заржавели, чтобы справиться с работой. Я пристегнула сумку и вернулась к Генри, как раз, чтобы застать конец рассказа Пегги. Мы с Генри обменялись взглядом. Мы оба чувствовали, что у нас остался единственный шанс, чтобы спасти Гаса. Если мы этого не сделаем, Гас вполне может кончить, как бабушка.

— О, господи, — сказал Генри. — Ты здорово рискуешь.

— У тебя есть вопросы?

— Как насчет Соланы?

— Я ее не беспокою.

— Ты знаешь, что я не это имел в виду.

— Ну да. У меня все под контролем. Пегги сейчас позвонит. Я описала ей ситуацию, и она посоветовала план, который точно заставит Солану засуетиться. Не возражаешь, если мы используем твой телефон?

— Добро пожаловать.

Я нацарапала телефон Гаса в блокноте, который Генри держал у телефона, и смотрела, как Пегги набирает номер. Выражение ее лица изменилось после того, как на другом конце сняли трубку, и я наклонилась поближе, чтобы слышать разговор.

— Могу я поговорить с мисс Тасинато? — спросила она мягко.

У нее была чудесная манера разговаривать по телефону, приятная и авторитетная, с долей теплоты в голосе.

— Да, я слушаю.

— Это Денис Эмбер. Я — ассистент мистера Ларкина из Накоплений и Займов Санта — Терезы. Я слышала, что была проблема с финансированием вашего займа. Он попросил меня позвонить и сказать, что он просит прощения за все причиненные неудобства.

— Это правда. Я была очень расстроена и подумываю о том, чтобы обратиться в другой банк.

Так можете ему и передать. Я не привыкла, чтобы со мной так обращались. Он сказал мне прийти и забрать чек, а потом эта женщина, беременная..

— Ребекка Уилчер.

— Это она. Она дала мне еще одну форму, чтобы заполнить, когда я уже отдала мистеру Ларкину все, что он просил. А потом она имела наглость заявить, что заем не будет выдан без одобрения судьи.

— Вот почему я и звоню. Боюсь, что миссис Уилчер и мистер Ларкин не поняли друг друга.

Она не знала, что он уже решил вопрос в суде.

— Решил?

— Конечно. Мистер Вронский много лет был уважаемым клиентом. Мистер Ларкин смог ускорить процесс одобрения.

— Я рада это слышать. Ко мне в понедельник придет строитель с готовыми планами. Я обещала ему задаток, так что мы сможем начать менять проводку. Сейчас проводка такая ужасная, что пахнет горелым. Когда я включаю одновременно утюг и тостер, то электричество вырубается. Миссис Уилчер даже не высказала озабоченности.

— Я уверена, что она понятия не имела, с чем вы сталкиваетесь. Я звоню потому, что ваш чек лежит у меня на столе. Банк закрывается в пять часов, так что, если хотите, я могу послать его по почте, и вам не придется ехать по городу в час пик.

Солана секунду помолчала.

— Это очень мило с вашей стороны, но я скоро уеду из города. Почта в этот район идет долго, и я не могу позволить задержки. Я предпочитаю сама забрать чек и положить на специальный счет. Не в вашем банке. Это трастовая компания, с которой я связана много лет.

— Как удобнее для вас. Если вам удобней завтра, банк открывается в девять.

— Сегодня подойдет. Я сейчас немного занята, но могу это отложить и быть там через пятнадцать минут.

— Замечательно. Я сейчас ухожу, но вам всего лишь нужно обратиться к служащему в окне.

Я положу чек в конверт с вашим именем на нем. Извините, что меня не будет, чтобы лично его вручить.

— Нет проблем. Какое окно?

— Первое. Сразу у двери. Я отнесу конверт, когда мы окончим разговор.

— Большое спасибо. Это огромное облегчение, — сказала Солана.

Пегги повесила трубку, удовлетворенно улыбаясь. Я была счастлива посвятить ее в радость легкого вранья. Она волновалась, что у нее не получится, но я сказала, что любой, кто рассказывает маленьким детям про Санта-Клауса и Пасхального Зайца, может справиться.

Генри стоял у окна столовой и наблюдал за улицей. Через несколько минут появилась Солана и поспешила к машине. Как только Генри дал сигнал, что она уехала, я вышала через заднюю дверь и проскользнула сквозь ограду. Пегги продиралась через кусты за мной, нанося бог знает какой ущерб своим колготкам.

— Наплевать, — сказала она, когда я ее предупредила.

— У вас с собой ключи от машины?

Она похлопала себя по карману.

— Я заперла сумку в багажнике, так что мы готовы.

— У вас просто криминальный талант. Я восхищаюсь. Кем вы работаете? — спросила я, когда мы поднимались на крыльцо.

— Я — мама, которая сидит дома. Редкая порода в наши дни. Половина матерей, которых я знаю, держится за свою работу, потому что не может справляться со своими детьми целыми днями.

— Сколько их у вас?

— Две девочки, шесть и восемь. Они сейчас у друзей, поэтому я свободна. У вас есть дети?

— Нет. Я не совсем уверена, что я подходящий тип.

Генри вышел на улицу в брезентовых рукавицах и с несколькими садовыми инструментами, расположившись поближе к входной дорожке Гаса, где начал усердно копать. Трава там была пожухлой и мертвой, так что, если Солана застанет его за прополкой, я не уверена, как он сможет объяснить свое занятие. Наверное, он придумает, как ее обмануть. Она, должно быть, столько же знает о садоводстве, сколько о недвижимости.

Моим большим беспокойством был сын Соланы. Я предупредила о нем Пегги, но не вдавалась в детали, чтобы не отпугнуть ее.

Я заглянула в стеклянную заднюю дверь. Свет в кухне был выключен. В гостиной свет тоже не горел, но я слышала непрерывный звук телевизора, что значило Крошка, скорее всего, дома.

Если бы Солана взяла его с собой в банк, Генри сказал бы об этом.

Я нажала на ручку, на случай, если она оставила дверь незапертой. Конечно, я знала лучше, но подумайте, как глупо я бы себя чувствовала, используя электрическую отмычку для открытой двери.

Я повернула сумку вокруг талии вперед и достала электрическую отмычку, мою главную надежду на быстрый вход. Пять отмычек в кожаном футляре требовали больше времени и терпения, но могли пригодиться как страховка. В молодые годы я ловко управлялась с обычными отмычками, но сейчас давно не практиковалась и не хотела рисковать.

По моим подсчетам, поездка Соланы в банк и обратно занимала пятнадцать минут в каждую сторону. Мы еще рассчитывали на дополнительную задержку, когда она будет препираться с банковским служащим по поводу несуществующего чека, который ей обещала несуществующая мисс Эмбер. Если Солана разбушуется, может вмешаться охрана и вывести ее из помещения. В любом случае, ей не понадобится много времнеи, чтобы понять, что ее одурачили. Вопрос в том, сможет ли она найти связь между отвлекающим маневром и нашим наступлением на форт?

Наверное, она думает, что держит меня под ногтем со своим запретительным постановлением. На Пегги Клейн она и не рассчитывала. Большое упущение. Пегги, домохозяйка, была готова на все.

Я взялась за отмычку и приступила к работе. Через некоторое время механизм издал приятный щелчок. Мне вспомнился электрический степлер, выстреливающий скрепки в бумагу. Пегги ждала за моим плечом, милосердно не задавая вопросов. Я могла сказать, что она нервничает, потому что она переминалась с ноги на ногу, руки плотно сжаты, как будто она сдерживает себя.

— Я должна была пописать, когда была возможность, — был ее единственный комментарий.

Я уже хотела, чтобы она не упоминала об этом. Мы находились на вражеской территории и не могли себе позволить делать паузы.

Прошло меньше минуты, после чего замок уступил. Я убрала инструменты и осторожно открыла кухонную дверь. Просунула голову внутрь. Звук телевизора доносился из одной из трех спален, которые выходили в коридор, и телевизионный смех был таким громким, что колыхались кухонные занавески. Чувствовался сильный запах отбеливателя, и я увидела на столе бутылку чистящего средства и влажную губку рядом. Я вошла в комнату, и Пегги проскользнула вслед за мной.

Я выглянула через кухонную дверь в коридор. Рев телевизора доносился из комнаты Крошки в конце коридора. Я показала Пегги на третью спальню, дверь в которую была слегка приоткрыта. Я слышала, как Крошка выкрикнул какую-то фразу, в ответ телевизору, но его слова звучали неразборчиво. Я надеялась, что его ограниченный интеллект не вступит в конфликт со способностью сосредоточиться на программе.

Моим первым делом было проскользнуть в гостиную и отпереть входную дверь, на случай, если нам понадобится помощь Генри. Наверное, он оставил свои инструменты на тротуаре, больше бутафорию в драме, чем нужные вещи. Я видела, как он стоял на крыльце, внимательно следя за пустой улицей. Он был дозорным, и наш успех зависел от того, что он вовремя заметит машину Соланы и оповестит нас, чтобы мы успели убраться. Я отперла дверь и закрепила замок в открытой позиции, потом вернулась в коридор, где ждала меня побледневшая Пегги. Я не заметила, чтобы у нее появился аппетит к опасности.

Спальня Гаса была первой направо. Дверь была закрыта. Я взялась за ручку и осторожно повернула. Приоткрыла дверь наполовину. Шторы были задернуты, и свет, проходящий через них, придавал комнате оттенок сепии. В воздухе пахло немытыми ногами, ментолом и мочой. Увлажнитель шипел в углу, давая нам еще один слой звуковой защиты.

Я вошла в комнату, Пегги за мной. Я оставила дверь чуть-чуть приоткрытой. Гас лежал без движения, опираясь на подушки. Его лицо было повернуто к двери, глаза закрыты. Я уставилась на его диафрагму, но обнадеживающих подъемов и опусканий не было. Я надеялась, что не смотрю на парня в первой стадии трупного окоченения.

Подошла к кровати и коснулась двумя пальцами его руки, которая была теплой. Его глаза открылись. Ему было трудно сфокусироваться, глаза не совсем работали в унисон. Он казался растерянным, и я не была уверена, что он помнит, где находится. На каких бы лекарствах ни держала его Солана, от него будет мало толку.

Нашей насущной проблемой было поставить его на ноги. Его пижама была из тонкого хлопка, его босые ноги длинными и тощими, как у святого. Таким хрупким, как он был, мне не хотелось выводить его на улицу, не укутав во что-нибудь.

Пегги встала на четвереньки и выудила из-под кровати пару шлепанцев. Она дала мне один шлепанец, и каждая из нас взяла по ноге. У меня появилась проблема, потому что его пальцы загибались, и я не могла применить силу, запихивая ногу в шлепанец. Пегги заметила мое затруднительное положение, протянула руку и надавила большим пальцем на подошву ноги под пальцами, с ловкостью матери, которой не раз приходилось засовывать ребенка в ботинки на твердой подошве. Пальцы Гаса расслабились, и шлепанец налез.

Я проверила шкаф, в котором не нашлось ничего похожего на пальто. Пегги начала открывать ящики комода, без особого успеха. В конце концов она нашла шерстяной свитер, который не выглядел слишком теплым, но должен был подойти.

Она освободила Гаса от пут одеяла, а я его посадила в кровати. Пыталась одеть на него свитер, но казалось, что его руки вставлены неправильно. Пегги оттеснила меня и применила еще один материнский трюк, который позволил завершить работу. Вместе мы ухватились за его ноги и спустили с кровати.

В ногах кровати лежала сложенная шерстяная шаль. Я встряхнула ее и набросила Гасу на плечи, как плащ.

Из конца коридора послышался взрыв музыкальной мелодии, как будто начиналось игровое шоу. Крошка громко подпевал. Он выкрикнул какое-то слово, и я с опозданием поняла, что он зовет Гаса. Мы с Пегги с ужасом переглянулись. Она развернула его ноги назад и прикрыла одеялом, чтобы скрыть шлепанцы. Я схватила шаль и уложила в ногах кровати, а Пегги сняла свитер одним мягким движением и спрятала под одеяло.

Мы слышали, как Крошка прошлепал в ванную. Через секунду он уже писал, с силой, напоминавшей водопад, льющийся в жестяное ведро. Для выразительности он пукнул на длинной музыкальной ноте.

Он спустил воду — хороший мальчик — и двинулся по коридору в нашем направлении.

Я толкнула Пегги и мы постарались очистить сцену, бесшумными гигантскими шагами.

Мы стояли, замерев, за дверью, когда Крошка распахнул ее и вошел. Большая ошибка.

Я могла видеть его лицо, отразившееся в зеркале над комодом. Я думала, что мое сердце остановится. Если он посмотрит направо, то увидит нас так же хорошо, как мы его.

Я никогда его толком не видела, не считая того случая, когда наткнулась на него, спящего, думая что в доме никого нет. Он был огромный, с широкой мясистой шеей и низко посаженными ушами, как у шимпанзе. Волосы были собраны в длинный хвост, завязанный чем-то, вроде тряпки. Он произнес что-то, похожее на фразу, законченную наклоном головы, что должно было означать вопрос.

Я поняла, что он уговаривает Гаса присоединиться к нему, чтобы слушать телевизионное ржание в соседней комнате. Я видела, как Газ простодушно бросил взгляд в нашу сторону.

Помахала пальцем в воздухе и приложила его к губам.

Слабым голосом Гас сказал:

— Спасибо, Крошка, но я сейчас устал. Может быть, попозже.

Он закрыл глаза, как будто собираясь уснуть.

Послышалась еще одна мычащая фраза, и Крошка вышел. Я слышала, как он шаркает по коридору, и как только я решила, что он устроился в своей кровати, мы опять взялись за дело. Я стащила одеяло. Пегги засунула руки Гаса в рукава свитера и спустила его ноги с кровати. Я закутала его плечи шалью.

Гас понимал наши намерения, но был слишком слаб, чтобы помогать. Мы с Пегги взяли его за руки, понимая, каким болезненным должно быть наше прикосновение, когда у него оставалось так мало плоти на костях. Через минуту он был на ногах, его колени подгибались, и нам приходилось поддерживать его, чтобы не упал.

Мы довели его до двери, которую я распахнула. В последнюю минуту я оперла его руку о косяк, для баланса, и бросилась в ванную, где схватила его лекарства и упрятала в сумку.

Вернувшись, приняла его вес на свое плечо. Мы выбрались в коридор. Высокие децибеллы из телевизора маскировали наше перемещение, в то же время, делая угрозу обнаружения более вероятной. Если Крошка высунет голову из спальни, все будет кончено.

Шаги Гаса были медленными. Пять метров от спальни до конца коридора заняли добрых две минуты, что не кажется таким долгим, если только Солана уже не возвращается домой.

Когда мы добрались до кухонной двери, я посмотрела направо. Генри не решился стучать по стеклу, но он неистово размахивал руками и проводил пальцем поперек горла.

Солана, видимо, выехала на улицу из-за угла. Генри исчез, и я решила, что он сумеет спастись, в то время как мы с Пегги сосредоточились на насущных проблемах.

Пегги была примерно моего размера, и мы обе трудились, чтобы удержать Гаса на ногах и заставить двигаться. Он был легким, как перышко, но плохо сохранял баланс, и ноги отказывали ему через каждый шаг. Путешествие через кухню проследовало, как в замедленнной съемке. Мы вывели его через заднюю дверь, которую я догадалась за нами закрыть. Не знаю, что подумает Солана, когда обнаружит переднюю дверь открытой изнутри. Я надеялась, что она обвинит Крошку.

С улицы я услышала приглушенный хлопок дверцы машины. Я издала тихий писк, и Пегги послала мне сердитый взгляд. Мы удвоили свои усилия.

Спуск с заднего крыльца был кошмаром, но времени было слишком мало, чтобы волноваться, что будет, если Гас упадет. Шаль волочилась за ним, и сначала одна из нас, а потом другая, запутались в ней ногами. Мы были в полшаге от того, чтобы споткнуться, и я представила, как мы втроем катимся вниз, как куча-мала.

Мы не обменялись ни словом, но я знала, что Пегги чувствует такое же напряжение, как и я, стараясь дотащить его до безопасного места, пока Солана войдет в дом, проверит его комнату и поймет, что его нет.

На полпути по дорожке Пегги, во внезапном озарении, наклонилась и подложила руку под ноги Гаса. Я сделала то же самое, и мы подняли его, сформировав сиденье из наших рук.

Гас обхватил нас дрожащими руками, держась изо всех сил, пока мы проделали путь до задней калитки Гаса. Ржавый металл заскрипел, когда мы ее открыли, но в этот момент мы уже были так близко к свободе, что никто не поколебался.

Мы преодолели двадцать шагов по проезду до машины Пегги. Она отперла переднюю дверцу и открыла заднюю, устроив Гаса на заднем сидении. У него хватило соображения лечь, чтобы скрыться из вида. Я достала его лекарства и положила рядом с ним.

Я укутывала его шалью, когда он схватил меня за руку.

— Осторожно.

— Я знаю, что вам больно, Гас. Мы делаем, что можем.

— Я имел в виду тебя. Будь осторожна.

— Я буду.

И Пегги: — Поезжайте.

Пегги тихонько закрыла дверцу, перебралась на водительское сиденье и закрыла свою дверцу почти беззвучно. Она завела машину, а я скользнула сквозь ограду на здний двор Генри. Пегги отъехала тихонько, но потом увеличила скорость. Мы запланировали, что она отвезет Гаса прямо в больницу, где доктор осмотрит его и примет, если необходимо.

Я не знала, как она опишет их взаимоотношения, разве что представится как соседка или знакомая. Нет смысла упоминать опеку, которая фактически делала его заключенным.

Мы не обсуждали предмет во время нашей спасательной операции, но я знала, что, спасая Гаса, Пегги возвращалась в прошлое достаточно далеко, чтобы спасти свою бабушку.

Генри появился из-за угла студии и поспешил через двор. Его садовых инструментов не было видно, значит он где-то их оставил. Генри взял меня за локоть, повел к своей двери и в кухню. Мы сняли куртки. Генри запер дверь и уселся у стола, а я пошла к телефону, позвонить Чини Филлипсу в отделение полиции. Я знала, что он быстро схватит ситуацию и приведет в движение нужную машину. Когда он взял трубку, я пропустила приветствия и рассказала, что происходит. Согласно Пегги, на арест Соланы уже имелся ордер.

Чини слушал внимательно, и я слышала, как он стучит по клавишам компьютера, разыскивая материалы по всем ее именам. Я рассказала, где она находится сейчас, и он обещал обо всем позаботиться. Вот и все.

Я присоединилась к Генри за кухонным столом, но мы оба были слишком издерганы, чтобы сидеть спокойно. Я взяла газету и открыла на первой попавшейся странице. Согласно высказанным там мнениям, люди были полными идиотами. Я стала читать первую страницу.

Там были обычные мировые несчастья, но ни одно не могло сравниться с драмой, которая разворачивалась у нас дома. Генри нервно постукивал ногой. Потом он встал, достал из корзины луковицу и очистил. Я смотрела, как он режет ее, сначала на половинки, потом на четвертинки, уменьшив их до таких крошечных кусочков, что у него из глаз потекли слезы.

Это было его лекарством от большинства болезней. Мы ждали, тишина нарушалась только тиканьем часов.

Шурша газетой, я обратилась к секции «Бизнес» и изучила график, изображающий тенденции рынка с 1978 года до настоящего времени. Я надеялась, что скучная статья успокоит мои нервы, но это не помогло. Я все ожидала услышать, как Солана орет изо всех сил. Она должна была начать со своего сына, и отыгравшись на нем по полной, появиться, как банши, у двери Генри, стуча, вопя, завывая и всячески понося нас. Если повезет, приедут полицейские и заберут ее, пока она еще чего-нибудь не натворит.

Но ничего не было слышно.

Тишина и еще раз тишина.

Телефон зазвонил в 5.15. Я взяла трубку сама, потому что Генри занимался мясным рулетом, его руки размешивали овсяные хлопья, кетчуп и сырые яйца с мясным фаршем.

— Алло?

— Эй, это Пегги. Я еще в больнице, но решила позвонить. Гаса положили. У него куча проблем. Ничего серьезного, но надо подержать его пару дней. У него истощение и обезвоживание. Инфекция мочевого пузыря и сердце себя проявляет. Полно синяков и тонкая трещина на правой руке. По результатам рентгена, врач говорит, что она у него уже какое-то время.

— Бедняга.

— Он будет в порядке. Конечно, у него нет документов, но в приемной нашли записи о его предыдущей госпитализации. Я объяснила, что он нуждается в охране, и врач согласился записать его под моей фамилией.

— Они не возражали?

— Вовсе нет. Там работает мой муж, он невролог. У него легендарная репутация, но, главное, у него темперамент бешеной собаки. Они знают, что если будут возражать, им придется иметь дело с ним. Кроме этого, за последние десять лет мой отец пожертвовал достаточно денег, чтобы пристроить целое крыло. Они целовали мое кольцо.

— Ох.

Я выразила свое удивление, но род занятий ее мужа и финансовый статус ее отца были двумя фактами из многих, которые мне были неизвестны о ней.

— А как же девочки? Разве вы не должны уже быть дома?

— Это еще одна причина, по которой я звоню. Они ужинают у своей подружки. Я говорила с ее мамой и она не возражает, но я заверила ее, что заберу их через час. Я не хотела уезжать, не рассказав вам, как дела.

— Вы невероятная. Не знаю, как вас благодарить.

— Не беспокойтесь об этом. Я не получала такого удовольствия с начальной школы!

Я засмеялась.

— Это было здорово, правда?

— Конечно. Я объяснила старшей медсестре, что к Гасу нельзя пускать посетителей, кроме вас, меня и Генри. Я рассказала ей о Солане…

— Называя имена?

— Еще бы. Почему мы должны ее защищать, когда она такой кусок дерьма? Было ясно, что с ним очень плохо обращались, так что медсестра сразу позвонила в полицию и на горячую линию по издевательствам над стариками. Я так поняла, что они кого-то пришлют. А как вы? Что там у вас происходит?

— Ничего особенного. Сидим здесь, ждем, когда бомба взорвется. Солана уже должна знать, что его забрали. Не могу понять, почему она такая тихая.

— Это действует на нервы.

— Конечно. Пока что, я позвонила своему другу в отделение полиции. С постановлением о ее аресте, пара офицеров должны скоро приехать, чтобы арестовать ее толстую задницу. Мы приедем после этого.

— Не надо спешить. Гас спит, но будет хорошо, если он увидит знакомое лицо, когда проснется.

— Я там буду, как только смогу.

— Не упустите случай увидеть, как Солане оденут наручники и бросят ее в полицейскую машину.

— Жду не дождусь.

Положив трубку, я рассказала Генри о состоянии Гаса, кое-что он уже понял, слушая мои ответы.

— Пегги всех предупредила о возможности проявления Соланы. Она никуда не пройдет, что уже хорошие новости. Интересно, что она замышляет? Думаешь, копы уже приехали?

— Еще прошло недостаточно времени, но погоди секунду.

Он быстро сполоснул руки, схватил кухонное полотенце и направился в гостиную. Я пошла за ним. Генри отодвинул штору и выглянул на улицу.

— Что-нибудь?

— Ее машина до сих пор на месте, и я не вижу никаких признаков жизни, так что, может быть, она еще не знает.

Конечно, это было возможно, но ни один из нас не был убежден.

34

Было около шести. Генри положил свой мясной рулет в форму, накрыл и поставил в холодильник. Он планировал запечь его на ужин на следующий день и пригласил меня. Я приняла приглашение, предполагая, что мы оба будем живы. Пока что, его хозяйственные дела вносили нотку нормальности. Решив, что наступил счастливый час, Генри достал старинный стакан и налил себе ритуальный Блэк Джек со льдом. Он спросил, хочу ли я вина, чего я, по правде, хотела, но решила отказаться. Я подумала, что лучше сохранять ясную голову, на случай, если явится Солана. У меня было два возможных варианта развития событий. С одной стороны, если она собиралась выйти из себя, она бы уже это сделала.

С другой стороны, она могла отправиться покупать оружие и патроны, чтобы выразить свой гнев в полной мере. Что бы ни было, мы не поступаем мудро, выставляя себя напоказ в ярко освещенной кухне.

Мы перешли в гостиную, где задернули шторы и включили телевизор. Вечерние новости все были плохими, но ободряющими по сравнению. Мы начали расслабляться, когда кто-то постучал в переднюю дверь. Я подскочила, а рука Генри дрогнула, пролив половину напитка.

— Оставайся здесь, — сказал он.

Он поставил стакан на кофейный столик и пошел к двери. Включил свет на крыльце и заглянул в глазок. Это не могла быть Солана, потому что Генри снял цепочку, приготовившись впустить кого-то. Я узнала голос Чини до того, как его увидела. Он вошел в комнату в сопровождении полицейского в форме, чье имя, судя по бирке на груди, было Джей Андерсон. Ему было лет тридцать, голубоглазый и краснощекий, с чертами, которые говорили о его ирландском происхождении.

Мне пришла в голову только одна строчка стихотворения, которую я запомнила, делая средние успехи в старших классах по литературе:

Джон Андерсон, мой Джо, Джон, когда мы встретились впервые…

Это было все. Ни малейшего понятия, кто это написал, хотя имя Роберта Бернса витало где-то в глубине сознания. Интересно, прав ли был отец Вилльяма, который верил, что заучивание стихов помогает в жизни.

Мы с Чини обменялись взглядом. Он был восхитителен, без вранья. Или моя оценка повысилась благодаря комфорту, который вносило его присутствие. Пусть он занимается Соланой и ее громилой-сыном. Пока Чини разговаривал с Генри, у меня была возможность изучать его. На нем были нарядные брюки и рубашка с воротником на пуговках. Поверх этого он надел кашемировое пальто цвета карамели. Чини был из богатой семьи, и если он не испытывал желания работать в банке отца, то был достаточно умен, чтобы наслаждаться привилегиями.

Я почувствовала, что слабею, точно так же, как слабею при виде гамбургера с сыром. Не то, чтобы он мне подходил, но какая разница?

— Вы говорили с ней? — спросил Генри.

— Поэтому я и здесь, — ответил Чини. — Мы хотели узнать, не могли бы вы вдвоем пойти в соседний дом с нами?

— Конечно, — ответил Генри. — Что-нибудь не так?

— Вы нам скажите. Когда мы подъехали, то нашли переднюю дверь открытой. Кругом горит свет, но никого не видно.

Генри ушел с Чини и офицером Андерсоном, даже не накинув куртку поверх своей рубашки с коротким рукавом. Я задержалась, чтобы забрать свою куртку со спинки кухонного стула.

Прихватила и куртку Генри и припустила за ними. Вечер был прохладный, и ветер усиливался. Там, где стояла машина Соланы, у тротуара осталось пустое место.

Я потрусила по дорожке, успокоенная сознанием того, что Чини держит ситуацию под контролем. Он сказал правду насчет дома Гаса. Все комнаты были залиты светом. Пересекая передний двор, я увидела, как Андерсон обходит вокруг дома с фонариком, пучок света двигался зигзагами по стенам, дорожке и кустам.

У Чини был с собой ордер на арест Соланы Рохас, и это, как я понимала, давало ему право обыскивать дом в поисках ее. Еще он обнаружил два старых ордера на арест Томассо Тасинато, один за побои при отягчающих обстоятельствах, второй — за побои с нанесением тяжких повреждений. Он рассказал, что Крошку дважды ловили на кражах в минимарте в Колгейте. Владелец узнал его, но позже решил не подавать заявления, сказав, что не хочет поднимать шум из-за упаковки вяленого мяса и двух пакетиков конфет.

Чини попросил нас подождать снаружи и вошел в дом. Генри надел куртку и засунул руки в карманы. Никто из нас не сказал ни слова, но он должен был, как и я, беспокоиться, что случилось что-то ужасное.

Когда Чини убедился, что в доме никого нет, он попросил нас обойти дом вместе с ним и посмотреть, не заметим ли мы что-нибудь необычное.

Помещения были очищены от личных вещей. Во время моего неразрешенного вторжения я не заметила, каким пустым и унылым был дом. Гостиная была нетронута, все на месте: лампы, стол, скамеечка для ног, искусственные розы на кофейном столике. В кухне тоже все на своем месте. Если и была грязная посуда в раковине, ее помыли, вытерли и убрали. Льняное кухонное полотенце, влажное на вид, было сложено и аккуратно повешено. Бутылка с чистящим средством исчезла, но запах до сих пор был сильным. Я подумала, что Солана зашла со своей манией чистоты слишком далеко.

Комната Гаса была такой, как мы ее оставили. Одеяло отброшено, простыни смяты и выглядели не особенно чистыми. Ящики комода стояли полуоткрытыми, после того, как Пегги искала там свитер. Вода в увлажнителе кончилась, и он больше не шипел.

Я прошла дальше по коридору, к первой из спален. По сравнению с тем, что я видела в прошлый раз, комната Соланы была пустой. Кровать из резного красного дерева осталась, но другая старинная мебель исчезла: ни орехового кресла-качалки с инкрустациями, ни шкафа, ни комода с бронзовыми завитушками. Она не могла погрузить мебель в машину за то время, которое у нее оставалось после возвращения домой. Во-первых, вещи были слишком громоздкими, во-вторых, она слишком торопилась.

Это значит, что она избавилась от мебели раньше, но кто знает, что она с ней сделала?

В стенном шкафу вешалки были сдвинуты, и почти вся ее одежда исчезла. Некоторые вещи были брошены на пол, и Солана оставила их лежать, что показывало, как она спешила.

Я прошла к комнате Крошки. Генри и Чини стояли в дверях. Я все еще ожидала найти тело — его или ее — застрелянное, зарезанное или повешенное. Волнуясь, я встала за плечом Чини, рассчитывая, что он защитит меня от чего-нибудь отвратительного.

Воздух в комнате Крошки был заполнен запахом «мужика»: тестостерон, волосы, пот, железы и грязная одежда. Поверх всего ощущался тот же запах отбеливателя, что и везде.

Использовала ли она чистящее средство, чтобы уничтожить отпечатки?

Два тяжелых одеяла, служившие шторами, до сих пор были на месте, а свет над головой был темно-желтым и недостаточным. Телевизор исчез, но туалетные принадлежности Крошки были разбросаны в ванной, которую он делил с матерью. Он оставил свою зубную щетку, но наверное все равно ею не пользовался, так что ничего страшного.

Офицер Андерсон появился за нами в коридоре.

— Кто-нибудь знает, какая у нее машина?

— «Шевроле»-кабриолет 1972 года, со словом «смерть», нацарапанном на водительской дверце, — сказал Чини. — Пирс записал номера в своем рапорте.

— Думаю, что мы ее нашли. Пойдемте посмотрим.

Он вышел через заднюю дверь, включив по дороге свет над крыльцом. Мы последовали за ним через двор к гаражу в дальней части участка. Старая деревянная дверь была закрыта на замок, но он посветил фонариком в пыльное окошко. Мне пришлось встать на цыпочки, чтобы посмотреть, но машина внутри была Соланы. Верх кабриолета был опущен и сиденья пусты. Было ясно, что для дальнейшего осмотра Чини понадобится ордер на обыск.

— У мистера Вронского была машина? — спросил он.

— Была, «бьюик-Электра» 1976 года, металлически-голубого цвета, с голубым интерьером, — ответил Генри. — Его радость и гордость. Он не водил ее годами, и я уверен, что наклейки на номерах просрочены. Я не знаю номеров, но такую машину трудно не заметить.

— В отделе дорожного транспорта должна быть информация. Я оповещу шерифа и дорожный патруль. Есть идеи, в каком направлении она уехала?

— Абсолютно никаких, — ответил Генри.

Перед уходом Андерсон протянул вокруг дома и гаража ленту, огораживающую место преступления, с тем, чтобы вернуться с ордером и специалистом по отпечаткам пальцев.

Чини не ожидал найти деньги и другие ценности, которые Солана наворовала за годы, но всегда есть шанс. По крайней мере, скрытые отпечатки пальцев смогут связать дела вместе.

— Эй, Чини? — окликнула я, когда он шел к машине.

Он оглянулся.

— Когда техники будут искать отпечатки? Скажи им обратить внимание на бутылку водки в шкафчике над раковиной. Возможно, она забыла протереть ее перед уходом.

Чини улыбнулся.

— Хорошо.

Мы с Генри пошли назад, к его дому.

— Я сейчас поеду в больницу, а потом зайду к Рози. Хочешь присоединиться?

— Я бы хотел, но Шарлотта обещала прийти к восьми. Я веду ее ужинать.

— Правда? Ну, это интересно.

— Не знаю, насколько это интересно. Я плохо с ней обошелся из-за дела с Гасом. Я был задницей, и пришло время все исправить.

Я оставила его наряжаться, и прошла полквартала к своей машине. Путь до больницы занял меньше пятнадцати минут, что дало мне время обдумать исчезновение Соланы и появление Чини. Я знала, что возобновлять наши отношения будет глупым. С другой стороны, (всегда есть другая сторона, не так ли?) я почувствовала запах его одеколона и едва не застонала вслух.

Я припарковалась на боковой улице и пошла к ярко освещенному входу больницы.

Мой визит оказался коротким. Когда я нашла его отделение и представилась, мне сказали, что он до сих пор спит. Я немного поговорила с дежурной медсестрой, чтобы убедиться, что ей ясно, кого пускать к Гасу, а кого — нет. Пегги проделала всю необходимую работу, и меня заверили, что его безопасность — главная забота для всех. Я все-таки заглянула в палату и с полминуты смотрела, как он спит. Его цвет лица уже улучшился.

Был один светлый момент, который сделал мою поездку не напрасной. Я вызвала лифт и ждала. Слушала скрип кабелей и звук, оповещающий, что лифт прибывает с нижнего этажа.

Когда двери открылись, я оказалась лицом к лицу с Нэнси Салливан. В руке у нее был портфель хорошей девочки-скаута, на ногах — практичные туфли.

Как доказательство того, что в мире существует справедливость, ее назначили заниматься делом Гаса. Она холодно поприветствовала меня, таким тоном, как будто надеялась, что я упаду в шахту лифта. Я не сказала ей ни слова, но в душе торжествовала. Сдерживала ухмылку, пока не закрылись двери лифта. Тогда я пробормотала самые сладкие слова в английском языке: Я тебе говорила.

Я ехала домой и мечтала об ужине у Рози. Собиралась поставить на карту жир и холестерин: хлеб с маслом, красное мясо, сметана на всем и большой липкий десерт. Возьму с собой роман в мягкой обложке и буду читать, набивая желудок. Я не могла дождаться.

Свернув на Албанил, я увидела, что с парковкой было сложно. Я забыла, что снова настала середина недели, которую многие отмечают посещением баров. В поисках места я медленно ехала по улице, высматривая также еще две вещи: полицейскую машину, означающую, что они вернулись в дом Гаса, и легендарный металлически-голубой «бьюик-Электра», знак того, что Солана поблизости. Ни того, ни другого.

Я свернула за угол, на Бэй, и проехала до конца квартала, не увидев ни одного свободного места. Повернула направо, на Кабана, и еще раз направо — на Албанил, чтобы проверить улицу еще раз. Впереди, на тротуаре, я заметила женщину, в плаще и на высоких каблуках.

Мои фары осветили волосы, слишком светлые, чтобы быть настоящими — волосы проститутки, выкрашенные и напомаженные. Эта подруга была огромной, и даже сзади я могла сказать, что что-то не так. Проехав мимо, я поняла, что это был мужчина в женской одежде. Повернула голову и прищурилась. Был ли это Крошка? Я следила за ним в зеркало.

Освободилось место, и я заехала туда.

Перед тем, как выключить мотор, я взглянула на тротуар. «Красотки» не было видно, так что я немного опустила стекло, чтобы услышать стук ее каблуков. Было тихо. Если это был Крошка, он или пошел в другую сторону, или свернул за угол. Мне это не нравилось.

Я вытащила ключ из зажигания, зажав кольцо в кулаке, чтобы ключи торчали между пальцами. Еще раз оглянулась через правое плечо, проверяя тротуар, прежде, чем открыть дверцу.

Ручка вырвалась из моей руки и дверца распахнулась. Меня схватили за волосы и выволокли из машины. Я упала на спину, боль пронзила кобчик. Я узнала Крошку по запаху — едкому и отвратительному. Я повернулась и посмотрела на него. Его платиновый парик перекосился, и я видела щетину на его лице, от которой нельзя было избавиться даже дневным бритьем.

Он сбросил свой плащ и туфли на высоких каблуках. На нем была женская блузка и юбка размера ХХХL, которая задралась на бедра, что давало ему свободу движений.

Он до сих пор держал меня за волосы. Я ухватилась за его руки, поднимаясь, в попытке не дать ему вырвать волосы с корнем. Мои ключи упали под машину. Сейчас не время волноваться об этом. Я сражалась за преимущество. Мне удалось освободить ногу и пнуть его в колено. Каблук на моем сапоге, возможно, причинил какой-то ущерб, но тучность Крошки делала его почти невосприимчивым к боли. В нем бушевал адреналин, несомненно подогревавший его самоощущение. Волосы на его икрах и бедрах были прижаты колготками огромного размера. Стрелки бежали от ластовицы, где нейлон натянулся до предела.

Он издавал бессмысленные горловые звуки, наполовину напряженные, наполовину возбужденные, в предвкушении увечий, которые он нанесет, прежде чем покончить со мной.

Мы сцепились, и оба оказались на тротуаре. Он лежал на спине, и я тоже лежала на спине, неуклюже растянувшись на нем. Крошка сводил свои ноги, как ножницы, в попытке зажать меня между бедрами. Я вытянула руку и вцепилась ему в лицо, надеясь попасть в глаз.

Мои ногти проехались по его щеке, что он, должно быть, почувствовал, потому что ударил меня по голове с такой силой, что я, клянусь, почувствовала, как мой мозг подскочил внутри черепа. Скотина был тяжелее меня на добрую сотню килограммов. Он прижал мои руки к телу. Захват был сильным, и я не могла пошевелить рукой. Крошка качнулся назад и вперед, пытаясь зацепить одну ногу за другую, для равновесия. Я смогла наполовину повернуться и использовала свою бедренную кость как клин, чтобы не дать ему свести колени.

Я знала, что он собирался сделать — сжать меня ногами, выпустить воздух из моих легких нарастающим давлением своих ляжек, и сжать еще раз. Он использует сжатие, как боа констриктор, пока я не перестану дышать.

Я не могла издать ни звука. В совершенной тишине меня поразило чувство одиночества. Никого больше не было на улице, никто даже отдаленно не представлял, что мы были там, соединенные в этом странном объятии. Он замяукал — радость, сексуальное возбуждение — я не знала, что.

Я скользнула вниз, тяжелая плоть его ляжек теперь давила на каждую сторону моего лица.

Он был горячий, потел между ног и сжимал их. Одного его веса было достаточно, чтобы раздавить меня. Не прилагая никаких усилий, он мог бы просто сесть мне на грудь, и меньше чем за тридцать секунд наступила бы тьма.

Я оглохла. Его ляжки выключили все звуки, кроме шума крови в его сосудах. Я изогнулась и повернулась на несколько сантиметров. Повернулась еще, пока мой нос не уперся в ластовицу на его колготках, с ее мягкой, беспомощной выпуклостью. У него не было эрекции. Это было очевидно. Любая другая одежда, кроме колготок, предоставила бы ему защиту — плотные джинсы, или спортивные штаны — прикрывая его яйца. Но ему нравилось ощущать шелковистое прикосновение голой кожей. Такова жизнь. У нас у всех есть предпочтения. Я раздвинула челюсти и впилась зубами в его мошонку. Закрыла глаза и сжимала челюсти, до тех пор, пока не подумала, что мои верхние и нижние зубы скоро встретятся посередине. Комок у меня во рту имел консистенцию поролона, с намеком на хрящ внутри. Я держалась, как терьер, зная, что опаляющее оповещение о боли проходит, как молния, через его тело.

Раздался вой, и его ляжки раскрылись, как на пружине, впуская холодный воздух. Я перекатилась на бок и встала на четвереньки у машины. Крошка катался по земле позади меня с криками и стонами. Он держался за свою промежность, которой я, надеюсь, нанесла невосполнимый ущерб. Он всхлипывал и хрипло вскрикивал, с мукой и удивлением.

Я пошарила в поисках ключей и нащупала их. Меня так трясло, что я выронила их и схватила снова. Крошка сумел выпрямиться, но остановился, и его стошнило, прежде чем он, пошатываясь, встал. Его лицо было потным и бледным, и он поддерживал себя одной рукой, когда захромал в моем направлении. Лишний вес и хромающая походка задержали его настолько, что я успела открыть дверцу машины и проскользнуть внутрь. Я захлопнула дверцу и заперла ее, как раз в тот момент, когда он схватился за ручку и дернул. Я рванулась через пассажирское сиденье к другой дверце и заперла ее тоже. Потом села, глубоко дыша, собираясь с силами.

Крошка уперся обеими руками в крышу и толкнул, пытаясь раскачать ее своим весом. Если бы я оказалась в своем любимом «фольксвагене», он бы перевернул машину набок, а потом — на крышу.»Мустанг» он не мог сдвинуть с места никакими усилиями.

Неудачи он не выносил. Схватился за «дворник» и сгибал его, пока он не остался торчать, как вывихнутый палец. Я видела, как он ищет, что бы еще сломать.

Крошка пошел вокруг машины. Завороженная, я следила за ним, поворачивая голову, когда он обошел машину сзади и появился слева от меня. Он издавал звуки, которые могли быть английским языком, но слова были сплющенными и бесформенными, без отчетливых гласных и согласных, которые сделали бы их понятными.

Он отступил на пару шагов, разбежался и пнул дверцу. Наверное, он оставил вмятину в металле, но учитывая, что он был без обуви, в одних колготках, то нанес себе больший ущерб, чем машине. Снова дернул дверцу. Стукнул кулаком по стеклу. А потом попытался просунуть свои большие мясистые пальцы в щель между стеклом и рамой.

Я чувствовала себя, как мышь в стеклянной клетке, со змеей снаружи, шипящей и безуспешно нападающей, в то время, как по мне пробегали электрические разряды страха.

В его нападении было что-то гипнотическое, свирепое и неумолимое. Сколько ему понадобится времени, чтобы пробить брешь в моей маленькой крепости? Я не смела покинуть безопасность машины, что, по крайней мере, удерживало его на расстоянии.

Я нажала на гудок, и звук наполнил вечерний воздух.

Крошка снова двинулся вокруг машины, рыская, ища слабину в моей фортификации. Он был явно взбешен тем, что я была у него перед глазами, но до меня было не добраться.

Он стоял, уставившись на меня, потом резко повернулся и пошел. Я подумала, что он уходит, но он перешел через улицу и снова повернулся ко мне лицом. Его глаза были такими безумными, что меня затрясло от страха.

В куче ключей я умудрилась выбрать правильный и сунуть в зажигание. Повернула, и мотор зарычал. Повернула руль влево и отвернула от тротуара. Я знала, что мне нужны две попытки, чтобы не врезаться в бампер стоящей впереди машины. Подала назад и снова повернула руль. Оглянулась и увидела, как Крошка несется к машине, с гораздо большей скоростью, чем по моим рассчетам, способен парень его размеров. Он отвел назад правый кулак и достигнув машины, врезал прямо в окно, разбив его. Я вскрикнула и пригнулась, когда зазубренные осколки полетели во все стороны, некоторые приземлились мне на колени.

Осколки стекла, оставшиеся в окне, впились в его тело. Его рука вытянулась до самой ключицы, но когда он попытался ее вытащить, стекло впилось в ткань его блузки, как зубы акулы. Он вслепую схватил меня, и я почувствовала, как его пальцы смыкаются у меня на горле. Простой факт физического контакта встряхнул меня и заставил действовать.

Я включила первую передачу, выжала сцепление и ударила по газам. «Мустанг» рванул вперед, взвизгнув шинами. Краем глаза я все еще видела руку Крошки, как ветку дерева, занесенную через стену штормовым ветром. Я нажала на тормоз, думая, что могу стряхнуть его. И только тогда поняла, что ошиблась. Учитывая его вес и мою скорость, я оставила его в квартале позади. Это только его рука осталась, лежавшая на моем плече, как рука старого друга.

35

Я не буду подробно описывать, что произошло сразу после этого ужасного инцидента.

В любом случае, я многое забыла. Помню, как приехал офицер Андерсон на патрульной машине. А позже — Чини, на своем маленьком красном «мерседесе»-кабриолете. Моя машина стояла там, где я ее оставила, а я, к тому времени, сидела на поребрике перед домом Генри, трясясь, как будто страдала неврологическим заболеванием.

После схватки с Крошкой я щеголяла достаточным количеством ушибов и ссадин, чтобы подтвердить правдоподобность моего описания его нападения. В голове у меня до сих пор звенело от удара. Поскольку уже существовали ордера на его арест за подобные вещи, никто не стал бы утверждать, что я виновата.

Вот факты, которые работали в мою пользу:

Когда произошел инцидент, я остановилась и подошла к пострадавшему с намерением помочь в случае необходимости, какового не представилось, потому что он был мертв.

Согласно анализам, я не находилась под влиянием алкоголя или наркотиков.

Когда прибыл офицер из транспортного отдела, я дала ему свою фамилию и имя, адрес, регистрацию и доказательство страховки. У меня были с собой действующие водительские права. Он проверил мое имя, номер регистрации и номера машины, но ничего криминального не нашел. Я боялась, что он прицепится к такой ерунде, как запретительное постановление, но, поскольку суда еще не было, его, наверное, еще не было в системе.

Кроме того, ей я ничего не сделала.

Был намек, что я могла превысить предел необходимой обороны, но это мнение было немедленно аннулировано.

«Мустанг» был поставлен на неделю в мастерскую для ремонта. «Дворники» и окно с водительской стороны нуждались в замене. Водительская дверца была помята и водительское сиденье сдвинуто. Неважно, как хорошо будет вычищена обивка сиденья, все равно останутся следы красного на швах.

Я не знала, оставить ли мне машину. Владеть ею было, как владеть породистой беговой лошадью — красиво и приятно, но дорого содержать. Несомненно, машина спасла мне жизнь, но я боялась, что каждый раз, садясь за руль, я буду видеть Крошку, начинающего свой фатальный забег, с отведенным назад кулаком.

Гаса выписали из больницы через два дня. Мелани поискала в местных агенствах и нашла для него новую компаньонку. Женщина помогала по хозяйству, готовила еду, делала покупки и покидала дом вечером, отправляясь к собственной семье. Гас выгнал ее через две недели.

Следующая компаньонка удержалась до сих пор, хотя Генри не раз слышал перебранку из-за изгороди.

Через неделю после гибели Крошки машина Генри была найдена в шести кварталах от мексиканской границы. Все отпечатки были стерты, но в багажнике были заперты картины общей стоимостью почти на миллион долларов. Солане, очевидно, не хотелось оставлять такие ценности, но она не могла бы исчезнуть, имея полный багажник украденных произведений искусства.

Одним счастливым последствием ее исчезновения было то, что она не явилась в суд в день слушания по запретительному постановлению. Дело было закрыто, но мне до сих пор нужно было постановление судьи, чтобы получить назад свои пистолеты.

В глубине души я знала, что не кончила с ней, также, как и она со мной. Я была виновата в смерти ее единственного ребенка, и я должна была заплатить за это.

Пока что я сказала себе, что нет повода беспокоиться. Соланы не было, а если она вернется, то вернется, и тогда я буду с ней разбираться. Я оставила это дело за плечами. Это было сделано, сделано, сделано. Я не могла изменить того, что произошло, и не могла сдаться эмоциям, которые текли, как подводное течение, под спокойной поверхностью, которую я являла миру. Генри обо всем догадывался. Он тактично выспрашивал, как я переживаю смерть Крошки, советуя, что мне будет лучше «с кем-нибудь поговорить».

— Я не хочу ни с кем разговаривать. Я сделала то, что должна была. Он не должен был на меня нападать. Он не должен был ударять кулаком по стеклу. Это был его выбор. Я сделала свой. Ничего особенного. Это не первый парень, которого я убила.

— Ну, это свежее освещение.

— Генри, я ценю твое беспокойство, но оно не по адресу.

Я понимала, что отвечаю резковато и раздраженно, но чувствовала себя нормально. По крайней мере, я так говорила ему и любому, кто спрашивал. Несмотря на храброе лицо, которое я носила, я проживала свои дни в страхе, на таком глубоком уровне, что я его едва замечала.

Мне хотелось завершения. Мне нужно было связать все оборванные концы. До тех пор, пока она где-то существовала, я не чувствовала себя в безопасности. Я боялась. Была напугана.

Позже я поняла, что испытывала форму пост-травматического стресса, но тогда, все что я знала, это сколько мне нужно работать чтобы победить свое беспокойство.

У меня не было аппетита. Я засыпала без проблем, но просыпалась в 4 утра, и все. Я не могла сосредоточиться. Я боялась толпы и пугалась громких звуков. В конце каждого дня я была без сил, от того, что все время приходилось держать себя в руках.

Страх, как и любую сильную эмоцию, трудно спрятать. Большая часть моей энергии была посвещена отрицанию его существования.

Единственное облегчение приносила пробежка ранним утром. Я жаждала движения. Мне нравилось ощущение полета над землей. Мне нужно было вспотеть и задохнуться. Если болели ноги и горели легкие — еще лучше. Было что-то осязаемое в спокойствии, которое приходило после пробежки. Я добавила километр к обычным пяти. Когда этого оказалось недостаточно, я увеличила скорость.

Успокоение долго не продлилось. 14 февраля был последним днем, когда я наслаждалась покоем, хотя и искусственным. На следующей неделе, хотя я еще этого не знала, Солана сделала свой ход.

День святого Валентина был днем рождения Генри, и Рози пригласила нас на обед, чтобы отпраздновать его восьмидесятивосьмилетие. Ресторанчик был закрыт по воскресеньям, так что мы были одни. Рози приготовила угощение. Вилльям помог накрыть на стол.

Нас было только четверо: Рози, Вилльям, Генри и я. Нам пришлось праздновать без Льюиса, Чарли и Нелл, потому что Средний запад завалило снегом и они застряли до тех пор, пока не откроется аэропорт.

Генри и Шарлотта наладили отношения. Я была уверена, что он пригласит ее, но он не решался давать повод намекам на романтические отношения между ними. Она всегда будет слишком зациклена на своих целях для его спокойного стиля жизни.

Он сказал, что хочет только самых близких и дорогих рядом, когда задувал свечи и улыбался нашему исполнению «С Днем рождения тебя-я!»

Мы с Рози и Вилльямом скинулись и купили ему три медных сковородки, от которых он пришел в восторг.

В понедельник утром я приехала на работу к восьми — рано для меня, но я плохо спала и отправилась на пробежку в 5.30, вместо шести, что привело меня в офис на полчаса раньше обычного. Одно достоинство моего офиса — возможно, единственное — то что перед ним всегда можно было припарковаться. Я заперла машину и вошла. Под щелью в двери на полу лежала обычная кучка почты. Большая часть была мусором, который отправлялся прямо в корзину, но на самом верху лежал пухлый конверт, в котором, как я предположила, были очередные документы из офиса Ловелла Эффинджера. Мелвин Доунс не явился на дачу показаний, и я обещала Женеве, что еще раз съезжу к нему и поговорю по душам.

Ясно, что его не впечатлила угроза судебного преследования.

Я бросила сумку на стол. Сняла куртку и повесила на спинку стула. Взяла конверт, который был запечатан скрепкой, и мне пришлось потрудиться, чтобы его открыть. Я разогнула зажимы и заглянула внутрь.

При первом взгляде я взвизгнула и отшвырнула конверт через комнату. Действие было непроизвольное, чисто рефлекторное. То, что я увидела, было волосатыми конечностями живого тарантула. Я буквально содрогалась, но у меня не было времени, чтобы успокоиться или вернуть сообразительность.

В ужасе я наблюдала, как тарантул выбирался из конверта, одна волосатая нога за другой, определяя на ощупь характеристики моего бежевого ковра. Паук выглядел огромным, но фактически, короткое и толстое тело было не больше четырех сантиметров в ширину. Оно было подвешено на восьми ярко-красных ногах, которые, казалось, двигались независимо одна от другой. Передняя и задняя часть тела были закруглены, и ноги, похоже, имели суставы, как маленькие согнутые локти и колени, которые заканчивались маленькими плоскими лапками. Вместе с телом и ногами паук мог поместиться в окружность десять сантиметров в диаметре. Семенящими шагами тарантул полз по полу, похожий на комок черных и красных волос.

Если я не придумаю, как его остановить, он заползет в щель между шкафами и поселится там навеки. Что же мне делать? Идея наступить на паука таких размеров на повестке дня не стояла. Я не хотела к нему приближаться, и не хотела видеть, что получится, когда я раздавлю его до смерти. Я точно не собиралась прихлопнуть его журналом. На расстоянии паук не представлял опасности. Тарантулы не ядовитые, но страшные, как черт. Волосатые, восемь блестящих круглых глаз и (я не шучу) клыки, которые были видны с другой стороны комнаты.

Не обращая внимание на мое беспокойство, тарантул вышел из офиса с определенной элегантностью и проследовал дальше, пересекая приемную. Я боялась, что он может устроиться, растянувшись, под плинтусом, как кошка, спящая под забором.

Не сводя глаз с паука, я быстро попятилась в свою кухоньку. В пятницу я вымыла стеклянную колбу от кофейника и оставила ее вверх дном на полотенце для просушки.

Схватила ее и бросилась назад, поразившись, какую дистанцию проделал тарантул за эти несколько секунд. Я не решилась остановиться и подумать, насколько отвратительным он выглядит вблизи. Ни о чем не думая, перевернула колбу и накрыла паука. Потом я снова содрогнулась, стон раздался из какой-то первобытной части меня.

Я попятилась от колбы, гладя себя по груди. Никогда больше не буду ей пользоваться. Не смогу заставить себя пить из сосуда, к которому прикасались паучьи лапы.

Я не решила проблему. Я только отложила неизбежный вопрос, что с ним делать. Какой у меня был выбор? Контроль за животными? Местная группа по спасению тарантулов?

Я не решалась отпустить его на свободу (чем являлся клочок плюща за моей дверью), потому что я всегда буду осматривать землю, ожидая, когда он появится снова.

Похоже, это был момент, когда поблизости нужен мужик, хотя я могла поспорить, что большинство мужиков испытывали бы такое же отвращение, и их так же тошнило бы при мысли о паучьих кишках.

Я вернулась к столу, обойдя пустой конверт, который надо будет сжечь. Достала телефонную книгу и нашла телефон музея естествознания. Ответившая мне женщина вела себя так, будто в моей ситуации не было ничего необычного. Она проверила свои записи и нашла телефон парня, который разводил тарантулов. Потом она сообщила мне, с определенной легкомысленностью, что его лекции, сопровождаемые демонстрацией, обожают ученики младших классов, которым нравится, когда пауки ползают у них по рукам.

Я выкинула эту картину из головы, когда набирала его номер.

Неизвестно, чего можно было ожидать от человека, который зарабатывает на жизнь, общаясь с тарантулами. Молодому человеку, который прибыл через полчаса к дверям моего офиса, было лет двадцать с небольшим. Большой и мягкий, с бородкой, которая, возможно, должна была придать ему немного солидности.

— Вы Кинси? Байрон Кои. Спасибо за звонок.

Я пожала ему руку, стараясь не бормотать слишком много благодарностей. Его пожатие было легким, а ладонь — теплой. Я смотрела на него с такой же надеждой, как на водопроводчика в тот день, когда от стиральной машины отвалился шланг и залил водой все вокруг.

— Спасибо, что пришли так быстро.

— Я рад помочь.

Его улыбка была милой, а копна светлых волос большой, как горящий куст. На нем был джинсовый комбинезон, рубашка с коротким рукавом и туристские ботинки. Он принес с собой две легкие пластмассовые переноски, которые поставил на пол, одну среднюю и одну большую. Кофейная колба привлекла его внимание, когда он вошел, но он был вежлив и сдержан.

— Давайте посмотрим, что у вас здесь.

Он опустился на одно колено, а потом растянулся на животе и приблизил лицо к колбе. Постучал по стеклу, но паук был слишком занят, чтобы реагировать. Он обследовал периметр, надеясь найти маленькую дверцу к свободе.

— Какой красавец, — сказал Байрон.

— О, спасибо.

— Этот парень — мексиканский красноногий тарантул, Brachypelma emilia, ему пять или шесть лет. О самцах можно судить по цвету. Видите, какой он темный? Самки ближе к коричневому. Где вы его нашли?

— Вообще-то, это он меня нашел. Кто-то оставил его для меня в конверте.

Он посмотрел на меня с интересом.

— По какому случаю?

— Никакого случая, просто очень глупый розыгрыш.

— Ну и розыгрыш. Вы не купите красноножку меньше, чем за сто двадцать пять долларов.

— Ну да, для меня только самое лучшее. Когда вы говорите, мексиканский красноногий, это значит, что их можно найти только в Мексике?

— Не только. В таких штатах, как Аризона, Нью-Мексико и Техас они встречаются не так уж редко. Я выращивал Чако золотые колени и кобальтовых синих. Ни один не стоит столько, сколько этот парень. У меня есть парочка бразильских розовых, которых я взял по десять баксов каждого. Вы знаете, что можно приручить тарантула как домашнее животное?

— Неужели? Я понятия не имела.

— Да! Они тихие и не линяют. Они сбрасывают старый покров, и нужно быть немножко осторожным насчет укусов. Яд безопасен для человека. Но место укуса распухает, и иногда бывает онемение или зуд. Проходит довольно быстро. Очень хорошо, что вы его не убили.

— Я в душе за охрану природы. Слушайте, если вы собираетесь его вытащить, пожалуйста, предупредите. Я выйду из комнаты.

— Не, этот парнишка уже достаточно травмирован. Я не хочу, чтобы он подумал, что я его враг.

Он снял крышку с прозрачной коробочки среднего размера. Взял со стола карандаш, приподнял колбу и использовал его, чтобы сопроводить паука в переноску. (Карандаш тоже сгорит). Закрыл крышку и поднял переноску за ручку на уровень своего лица.

— Если хотите, он ваш, — сказала я.

— Правда?

Он улыбнулся, его лицо осветилось от радости. Я не доставляла мужчине столько удовольствия с тех пор, как мы расстались с Чини.

— Еще я буду рада оплатить ваше время. Вы действительно спасли мне жизнь.

— О, господи, это достаточная плата. Если передумаете, буду счастлив принести его назад.

— Идите, и благословит вас бог.

Когда дверь за ним закрылась, я села за стол и устроила хороший длинный разговор сама с собой. Мексиканский красноногий тарантул. Укуси мою задницу. Это все дела Соланы.

Если ее целью было напугать меня до смерти, она в этом преуспела. Уж не знаю, что символизировал тарантул для нее, но для меня это значило, что ее извращенный мозг работал. Она отправила мне послание, и я его получила. Небольшое облегчение, полученное от утренней пробежки, улетучилось в окно. Этот первый взгляд на паука останется со мной на всю жизнь. Меня до сих пор трясло.

Я сложила нужные мне папки, взяла портативную пишущую машинку «Смит-Корона», заперла офис и загрузила машину. Офис казался зараженным. Поработаю дома.

Я дожила до конца дня. Хотя я легко отвлекалась, но старалась быть продуктивной. Мне нужен был комфорт, и на обед я позволила себе сэндвич из сыра с перцем пименто и майонезом, намазанным на хлеб из цельного зерна. Разрезала его на четвертинки, как делала в детстве, и наслаждалась каждым кусочком.

Я не была слишком строгой и насчет ужина, должна признаться. Мне нужно было успокоить себя с помощью еды и алкоголя. Я знаю, что очень нехорошо использовать алкоголь, чтобы снять напряжение, но вино дешево, это законно, и делает свое дело. В основном.

Когда я отправилась в постель, мне не пришлось волноваться, что я буду лежать без сна.

В кои-то веки, я была слегка пьяна, и спала, как младенец.

Это было слабое дуновение холодного воздуха, которое меня разбудило. Я спала в спортивном костюме, в ожидании утренней пробежки, но даже одетой мне было холодно.

Я посмотрела на электрические часы, но экран был черным. Я поняла, что обычное мягкое мурлыканье домашней техники прекратилось. Электричество отключилось, неприятное дело для зависимого от времени человека, каким я была.

Я посмотрела вверх, на небо, через плексигласовое окошко, но не смогла определить, который час. Если бы я знала, что еще рано, два или три часа ночи, я бы укрылась с головой и уснула, пока внутренний будильник не разбудил бы меня в 6.00. Я рассеянно размышляла, отключилось ли электричество во всем районе. В Санта-Терезе, если дует неправильный ветер, случаются небольшие поломки, и электричество отключается. Через несколько секунд часы могут снова включиться, но цифры будут мигать, заявляя об огорчении.

В данном случае ничего не происходило. Я могла протянуть руку и нащупать на столике свои часы. Прищурившись и повернув лицо, я, возможно, сумею разглядеть свои руки, но это ничего не даст.

Меня озадачивал холодный воздух, и я размышляла, не оставила ли где-нибудь открытое окно. Непохоже. Зимой я сохраняю студию в тепле, часто закрывая ставни, чтобы избежать сквозняков. Я посмотрела в изножье кровати.

Там стоял кто-то, женщина. Неподвижно. Ночная темнота никогда не абсолютна. Учитывая освещенность города, я всегда могу определить градации света, начиная от бледно-серого и кончая угольно-черным. Если я просыпаюсь ночью, то могу передвигаться по студии, не зажигая света.

Это была Солана. В моем доме. В моей спальне, глядя на меня, пока я спала. Страх распространялся внутри меня медленно, как лед. Холод двигался от позвоночника до кончиков пальцев, таким же образом, как вода постепенно твердеет, когда озеро замерзает.

Как она вошла? Я ждала, надеясь, что призрак окажется обычной вещью — курткой, брошенной на перила, или чехлом для одежды, свисающим с дверцы шкафа.

Сначала я не могла поверить. Это было невозможно — невозможно — чтобы она вошла.

Потом я вспомнила ключ от дома Генри, с картонной биркой, с аккуратной надписью ПИТТС. Гас хранил ключ в ящике стола, куда я заглянула в первый раз, когда искала телефон Мелани. Генри говорил, что было время, когда Гас приносил почту и поливал цветы в его отсутствие. У нас с Генри были одинаковые замки, и подумав об этом, я не могла вспомнить, что закрывала дверь на цепочку, что значило, когда она отперла дверь, ничего не мешало ей войти. Что могло быть легче? Я могла бы с таким же успехом оставить дверь нараспашку.

Солана, должно быть, почувствовала, что я проснулась и смотрю на нее. Мы уставились друг на друга. Разговаривать не было необходимости. Если она была вооружена, это был момент для нападения, когда она знала, что я ее вижу, но беспомощна, чтобы бороться.

Вместо этого, она ушла. Я видела, как она повернулась к винтовой лесенке и исчезла.

Я села в кровати, сердце колотилось. Отбросила одеяло, дотянулась до кроссовок и сунула в них босые ноги. Электрические часы вновь осветились, цифры мигали. Было 3.05.

Солана, должно быть, нашла электрический щиток. Теперь электричество включилось, и я сбежала по ступенькам. Входная дверь стояла открытой, и я слышала ее неторопливые шаги, удалявшиеся по дорожке. Было оскорбительное высокомерие в том, как медленно она уходила. У нее было все время в мире.

Я заперла дверь, закрыла ее на засов и на цепочку и поспешила в нижнюю ванную. Из окошка была видна улица. Я прижалась лбом к стеклу, поглядывая в обе стороны. Соланы не было видно. Я ожидала услышать машину, но ничего не нарушало тишину. Я слезла с края ванны и потерла лицо руками.

Теперь, когда Солана ушла, мне было страшнее, чем когда она была здесь.

В темноте ванной я закрыла глаза и спроектировала себя в ее голову, взглянув на ситуацию так, как должна была ее видеть она. Сначала тарантул, потом это. Что она задумала? Если она хотела моей смерти — что было несомненно — почему она не действовала, когда у нее был шанс?

Потому что она хотела продемонстрировать свою власть надо мной. Она говорила мне, что может проходить сквозь стены, что для меня никогда не будет безопасно закрывать глаза.

Куда бы я ни шла, что бы ни делала, я буду уязвимой. На работе, дома я буду зависеть от ее воли, жива чисто по ее прихоти, но, наверное, не очень долго. Какие еще послания были зашифрованы в первом?

Начнем с очевидного, она не была в Мексике. Она бросила машину около границы, так что мы решили, что она сбежала. Вместо этого она вернулась. Для чего?

Я не слышала, как завелась машина, но она могла оставить ее за два квартала и могла совершить путешествие к моей кровати и обратно пешком. Для нее проблема была в том, что покупка или прокат машины требовали персональной идентификации. Пегги Клейн забрала ее водительские права, и без них она ничего не могла сделать. Она не могла быть уверена, что ее лицо, ее имя и разнообразные псевдонимы не были известны всей полиции вокруг. Она точно знала, что как только попытается использовать свои кредитные карточки, ее местонахождение станет известно, и полицейские будут тут как тут.

За недели своего отсутствия она вряд ли устроилась на работу, что значило, она живет на наличные. Если даже она нашла способ обойти требования документов, покупка или прокат машины съели бы ощутимую сумму.

Когда она убьет меня, ей придется залечь на дно, что значит, ей надо сохранить свои запасы наличных, чтобы дожить до того, как она найдет новую жертву. Это все требовало терпения и тщательного планирования. У нее не было достаточно времени, чтобы наладить новую жизнь. Так как же она добралась сюда?

Автобусом или поездом. Путешествовать автобусом дешево и анонимно. Путешествие поездом позволяло ей сойти в трех кварталах от моего дома.

На следующее утро я первым делом рассказала Генри о своей ночной гостье и о своей теории, как она попала в дом. После этого позвонила слесарю и поменяла замки. Генри и Гас поменяли замки тоже. Еще я позвонила Чини и рассказала ему, что произошло, чтобы в полиции были в курсе. Я дала ему фотографии Соланы, так что все офицеры знали, как она выглядит.

Снова мои нервы были на пределе. Я нажимала на Лонни по поводу получения постановления судьи, чтобы я могла вернуть свои пистолеты. Не знаю, как он это сделал, но я получила постановление на руки и забрала их из магазина в тот же день.

Я не собиралась ходить, как герой вестерна, вооруженная до зубов, но мне нужно было сделать что-то, чтобы почувствовать себя в безопасности.

В среду утром, когда я вернулась с пробежки, к моей двери оказалась прилеплена скотчем фотография. Опять Солана. Что на этот раз? Нахмурившись, я оторвала ее. Вошла в дом, заперла дверь и включила настольную лампу. Я изучала изображение, зная, что это такое.

Она сфотографировала меня накануне, где-то на моем беговом маршруте. Я узнала темно-синий спортивный костюм, в котором была. На улице было прохладно, и я обмотала вокруг шеи светло-зеленый шарф, первый и единственный раз раз. Это должно было быть ближе к концу пробежки, потому что мое лицо раскраснелось и я дышала ртом. На заднем фоне была видна часть здания с фонарем перед ним.

Ракурс был странным, но я не знала, что это значит. Послание было достаточно ясным. Даже пробежка, которая была моим спасением, находилась в осаде. Вызов был в том, чтобы посмотреть, достаточно ли я умна, чтобы найти ее. Если нет, она пошлет мне другую подсказку. Чего я «не догоняла» — это план ее игры. Она что-то задумала, но я не могла прочесть ее мысли. Это было интересное распределение сил. У меня больше было поставлено на карту, но ей было нечего терять.

Я приняла душ и оделась в спортивный костюм и туфли для бега. На завтрак я поела холодные хлопья. Помыла миску с ложкой и поставила сушиться на полку. Поднялась наверх и достала свою поясную сумку. Оставила на месте отмычки в кожаном футляре, но выложила электрическую отмычку, чтобы освободить место для «Хеклер и Кох», который зарядила и засунула на место.

Я вышла из дома с фотографией в руке. Еще у меня были с собой фотографии Соланы.

Пошла по своему маршруту — по бульвару Кабана, налево на Стейт. Изучала ландшафт, мимо которого проходила, пытаясь найти точку, с которой была сделана фотография. Выглядело так, что объектив был направлен вниз, но не очень сильно. Если она была на улице, я бы ее увидела. Во время пробежки я обычно сосредоточена на беге, но это не значит, что я ничего не вижу вокруг. Обычно я бегаю до восхода солнца, и какими пустыми не казались бы улицы, там всегда есть другие люди, и не все они хорошие. Я была заинтересована, чтобы быть в форме, но не ценой того, чтобы быть дурой.

Я разрывалась между естественным желанием со всем покончить и необходимостью во всем разобраться. Пошла на компромисс, пройдя половину маршрута. Я подозревала, что она находилась со стороны пляжа от дороги. Здания вдоль верхней части Стейт сильно отличались от того, что было на фотографии. Я бегала по этому маршруту неделями, и меня поразило, как по-другому выглядели улицы, когда я шла шагом. Магазины были еще закрыты, но популярные кафе на берегу полны. Люди шли в спортивный зал или возвращались к машинам, мокрые после занятий.

На перекрестке Нейл и Стейт я свернула и направилась в другую сторону. Помогло, что там не было много фонарей — два на каждый квартал. Я осматривала здания на уровне второго этажа, проверяя пожарные лестницы и балконы, где она могла прятаться. Искала окна, расположенные на уровне, который мог предоставить угол, под каким был сделан снимок.

Я уже дошла до рельсов железной дороги, и география близилась к концу.

Наконец, я заметила фрагмент здания, который был на фотографии. Это был магазин, торговавший футболками, на другой стороне улицы. Бордюр под окном был очень заметным теперь, когда я смотрела на него. Я медленно шла, пока окружающее не совпало с фотографией. Тогда я обернулась. Отель «Парамаунт».

Я посмотрела на окно, прямо над козырьком входа. Это была угловая комната, наверное большая, потому что я видела широкий балкон, который опоясывал обе части здания, видимые из этой точки. Может быть, когда-то в отеле на этом месте был ресторан, с французскими дверями, которые открывались на балкон, так что посетители могли наслаждаться утренним воздухом за завтраком, а позже — заходящим солнцем во время коктейльного часа.

Я вошла в лобби. Ремонт был сделан с безупречным вниманием к деталям. Архитектор сумел сохранить старинное обаяние, не принося в жертву современные стандарты элегантности. Было похоже, что все медные детали до сих пор были на месте, начищенные до блеска. Я знала, что это неправда, потому что оригиналы были растащены после того, как отель закрылся. Стены были покрыты росписью в приглушенных тонах, со сценами, изображающими отель «Парамаунт» в 1940-е годы. Швейцар был на месте, так же как несколько коридорных, переносивших багаж новых постояльцев. Группа тощих, как жердь, женщин в изящных шляпках играли в бридж в углу лобби. У двух из четырех был наброшен мех лисы на костюмные жакеты с подложенными плечами. Не было никакого намека, что происходит война, кроме дефицита мужчин. Внутренний двор и зона бассейна были вылизаны, изображения взяты со старых фотографий.

Я видела шесть кабинок в дальнем конце бассейна, с пальмами сбоку. Я не сразу поняла, глядя на конструкцию через барьер, что бассейн продолжался под стеклянной стеной в само лобби. Часть в лобби была, в основном, декоративной, но общий эффект был хорошим.

На росписи на улице стояли старинные автомобили, и не было и намека на различные заведения для туристов, которые вытянулись вдоль Стейт сейчас.

Справа была изображена широкая лестница, покрытая ковром, которая вела в мезонин. Я повернулась и увидела ту же лестницу в реальности.

Я поднялась и повернула направо, так что оказалась лицом к улице. То, что я представляла себе рестораном или комнатой отдыха, оказалось роскошным угловым номером. Медный номер на двери был витиеватой цифрой 2. Был слышен звук телевизора изнутри.

Я подошла к окну в конце коридора и выглянула на улицу. Солана должна была сделать снимок из окна в номере, потому что с того места, где я стояла, перспектива была немного другой.

Я спустилась по широкой лестнице в лобби. Служащий за стойкой был лет тридцати, с узким костлявым лицом и волосами, напомаженными и зачесанными назад в стиле, который я видела только на фотографиях 40-х годов. Его костюм тоже был в стиле ретро.

— Доброе утро. Чем я могу вам помочь?

Его ногти блестели от недавнего маникюра.

— Меня интересует номер в мезонине, — сказала я и показала вверх.

— Это номер Авы Гарднер. Сейчас он занят. Как скоро вы хотите его забронировать?

— Вообще-то, не хочу. Я думала, что туда вселилась моя подруга, и хотела устроить ей сюрприз.

— Она просила ее не беспокоить.

Я слегка нахмурилась.

— Это на нее непохоже. Обычно у нее постоянный поток посетителей. Конечно, она в процессе развода, и может опасаться, что к ней явится ее бывший. Вы можете сказать, какое имя она использовала? По мужу она была Броди.

— Боюсь, что не могу дать вам эту информацию. Это противоречит правилам отеля. Приватность наших гостей — наш главный приоритет.

— Что если я покажу вам фотографию? По крайней мере, вы сможете подтвердить, что это моя подруга. Мне не хочется барабанить в дверь, если я ошиблась.

— Почему бы вам не дать мне свое имя, и я позвоню ей.

— Но это испортит сюрприз.

Я повернула поясную сумку вперед и расстегнула маленькое отделение. Достала фотографию Соланы и положила на стойку.

— Боюсь, что не могу помочь.

Он избегал смотреть мне в глаза, но я знала, что он не удержится, чтобы не взглянуть на фотографию. Его взгляд скользнул вниз.

Я ничего не сказала, но не сводила с него глаз.

— В любом случае, у нее сейчас посетитель. Джентльмен только что туда поднялся.

Так много для его уважения ее приватности.

— Джентльмен?

— Красивый седой мужчина, высокий, очень ухоженный. Я бы сказал, что ему за восемьдесят.

— Он назвал свое имя?

— Ему не нужно было. Она позвонила и сказала, что ожидает мистера Питтса, и когда он придет, я должен послать его прямо наверх, что я и сделал.

Я почувствовала, как краски покидают мое лицо.

— Я хочу, чтобы вы позвонили в полицию, и я хочу, чтобы вы сделали это прямо сейчас.

Он посмотрел на меня с лукавой улыбкой на губах, как будто это был розыгрыш, снимаемый скрытой камерой, чтобы проверить его реакцию.

— Позвонить в полицию? Джентльмен тоже это говорил. Вы оба серьезно?

— Черт! Просто сделай это. Спроси детектива Чини Филлипса. Можешь запомнить?

— Конечно, — сказал он, поджав губы, — Я не дурак.

Я не уходила. Он поколебался и взялся за телефон.

Я развернулась и побежала по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Почему она позвонила Генри? И что она могла сказать, чтобы заставить его прийти? Когда я во второй раз подошла к номеру Авы Гарднер, телевизора не было слышно.

Модернизация и ремонт отеля, к счастью для меня, не включали установку замков, открываемых карточками. Я не определила тип замка, но какая разница? Расстегнула сумку и достала кожаный футляр с пятью отмычками. Я бы предпочла прикрытие громкой музыки и разговоров, но не могла рисковать. Только собралась приступить к работе, как дверь открылась, и я увидела Солану.

— Могу сэкономить тебе время. Почему бы тебе не войти? Служащий позвонил и сказал, что ты поднимаешься.

Вот придурок, подумала я, и вошла в комнату. Солана закрыла дверь и повесила цепочку.

Это была гостиная. Двери слева были открыты, показывая две спальни и ванную, отделанную белым мрамором с серыми прожилками.

Генри лежал без сознания на широком диване с присоединенной к руке капельницей, игла вставлена в вену. Цвет лица еще был хороший, и грудь ритмично поднималась и опадала.

Беспокоил меня заряженный шприц, лежавший на кофейном столике, рядом с хрустальной вазой с розами.

Французские двери стояли открытыми, легкие занавески шевелились от ветерка. Мне были видны пальмы, недавно посаженные возле дворика, который окружал бассейн. На террасах еще велись строительные работы, но бассейн, похоже, был закончен и теперь находился в процессе наполнения.

Солана дала мне время оглядеться, наслаждаясь страхом, который, должно быть, был написан на моем лице.

— Что ты с ним сделала?

— Успокоила. Он огорчился, когда понял, что тебя здесь нет.

— Почему он думал, что я здесь?

— Потому что я позвонила и сказала. Я сказала, что ты пришла в отель и напала на меня. Сказала, что я нанесла тебе большие увечья, ты сейчас при смерти и умоляешь меня разрешить увидеться с ним. Сначала он не поверил, но я настаивала, и он боялся ошибиться.

Я сказала, что прослушиваю его телефон, и если он позвонит в полицию, ты будешь мертва до того, как он положит трубку. Он приехал очень быстро, постучал в мою дверь меньше, чем через пятнадцать минут.

— Что ты ему вколола?

— Я уверена, что название ничего тебе не скажет. Оно используется, чтобы держать пациента обездвиженным перед операцией. Я сначала уложила его кое-чем другим, укол в бедро, очень быстрого действия. Он упал, как подрубленное дерево. Кажется, что он без сознания, но могу заверить, это не так. Он все слышит, только не может пошевелиться.

— Что ты от меня хочешь?

— Только получить удовольствие смотреть на твое лицо, когда он умрет. Ты забрала у меня самого дорогого человека, а теперь я заберу твоего. Ах. Но сначала отдай мне свою сумку. Гас говорил, что у тебя есть пистолет. Меня не удивит, если он у тебя с собой.

— Нет, но можешь взглянуть.

Я отстегнула сумку и протянула ей. Когда Солана потянулась за ней, я схватила ее за руку и дернула на себя. Она потеряла равновесие и повалилась вперед, когда я выставила колено, чтобы встретить ее лицо. Раздался чудесный лопающийся звук, что я надеялась, было ее носом. Конечно, кровь залила ее лицо. Она немного поморгала и упала на колени, выставив руки вперед, пытаясь удержаться. Я пнула ее в бок и наступила на одну из ее вытянутых рук.

Схватила шприц с кофейного столика и раздавила каблуком. Подошла к Генри и потянула клейкую ленту с его руки. Я хотела избавить его от капельницы.

Солана видела, что я делаю, и бросилась на меня. Я повалилась спиной на кофейный столик и потянула ее за собой. Столик перевернулся. Ваза с розами подпрыгнула на ковре и осталась стоять, розы все еще идеально расставлены. Я схватила хрустальную вазу за край и ударила Солану по плечу, что ослабило ее хватку. Я перекатилась и встала на четвереньки, а она набросилась на меня снова. Солана упорно держалась, когда я колотила ее локтем в бок и пинала в бедро, стараясь нанести как можно больший ущерб каблуком своей беговой туфли.

Эта женщина была непреклонной. Она снова бросилась на меня, и на этот раз обхватила, прижав мои локти к телу. Мы находились в таком тесном контакте, что я не могла ее стряхнуть. Я сложила ладони вместе и резко подняла их вверх, что разрушило ее захват. Развернулась боком, обхватила ее за талию и повернула. Ее тело перегнулась через мое бедро, и она упала. Я надавила локтем ей на шею и ткнула пальцем в глаз. Она вскрикнула от боли и закрыла лицо руками. Я оттолкнула ее, тяжело дыша. С улицы послышались сирены, и я молилась, чтобы они ехали сюда.

Солана повернулась, с окровавленным глазом, с лицом, диким от боли. Генри попал в поле ее зрения, и в два прыжка она была возле него, вцепившись руками в его горло.

Я прыгнула на нее. Залепила пощечину, схватила за волосы и оттащила. Она отшатнулась на два шага, и я изо всех сил толкнула ее в грудь. Она попятилась через французские двери на балкон.

Я тяжело дышала и Солана тоже. Я смотрела, как она держится за перила для опоры. Я знала, что нанесла ей урон. Она мне тоже, но я не пойму, в какой степени, пока не понизится адреналин. В тот момент я чувствовала, что устала и не была уверена, что снова смогу с ней справиться. Солана посмотрела на улицу, где были слышны полицейские машины, сирены завывали, некоторые визжали перед остановкой. Мы были только на втором этаже, и у них не займет много времени, чтобы подняться.

Я подошла к двери, сняла цепочку, открыла дверь и прислонилась к косяку. Когда я взглянула в сторону Соланы, балкон оказался пустым. Я услышала крик снизу. Подошла к французским дверям и вышла на балкон. Посмотрела вниз. В воде бассейна было видно расширяющееся розовое облако. Она немного поборолась, а потом застыла. Не было разницы, упала она или прыгнула. Она приземлилась лицом вниз, ударившись головой о край бассейна, и сползла в воду. В мелкой части вода была только тридцать сантиметров глубиной, но этого хватило. Солана утонула, прежде чем кто-нибудь сумел добраться до нее.

Эпилог

Генри увезла в больницу скорая помощь. Он благополучно оправился после случившегося.

Думаю, он чувствовал себя глупо из-за того, что Солана его обманула, но я на его месте сделала бы то же самое. Мы больше склонны защищать других, чем себя.

Дело Фредриксонов против Лизы Рэй было закрыто. Мне было почти жалко Хетти Баквальд, которая была убеждена, что их требования законны.

К тому времени, когда я смогла заехать в прачечную, чтобы сказать Мелвину, что он больше не нужен, молоковоз исчез, и Мелвин тоже. Я заполнила бумагу о невозможности принять участие в процессе и отдала судебному клерку, что закончило мой официальный контакт с Доунсом. Я не удивилась тому, что он исчез, но трудно было поверить, что он прекратил борьбу за своих внуков. Мне бы хотелось, чтобы нашлась возможность сохранить связь, но я никогда не слышала ни имени ни фамилии его дочери. Я не имела понятия, где она живет и куда ходят ее дети. Это мог быть детский сад около городского колледжа, или другой, в шести кварталах от него.

Даже теперь я иногда проезжаю по району, где работал Мелвин, проверяя детские сады, глядя на детей на детских площадках. Объезжаю парки в этом районе, с мыслями, что могу заметить седого джентльмена в коричневой кожаной куртке. Каждый раз, когда я вижу ребенка с леденцом на палочке, я изучаю взрослых по соседству, размышляя, не дал ли один из них конфету ребенку как первую пробную увертюру. У детского бассейна я стою у ограды и смотрю, как играют маленькие дети, брызгаясь водой, скользя на животе на мелком месте и перебирая руками по дну, притворяясь, что плавают. Они такие красивые, такие милые. Я не могу себе представить, чтобы кто-то по своей воле обидел ребенка.

Но некоторые люди это делают. В одной только Калифорнии живут тысячи осужденных за преступления на сексуальной почве. Из них небольшое, но неизвестное количество никогда не стояло на учете.

Мне не хочется думать о хищниках. Я знаю, что они существуют, но предпочитаю сосредоточиться на лучшем в человеческой натуре: сострадании, щедрости, готовности прийти на помощь нуждающимся. Такая сентиментальность может показаться смешной, учитывая наши ежедневные новости, включающие воровство, нападения, изнасилования, убийства и прочие гадости. Для циников я должна выглядеть идиоткой, но я действительно придерживаюсь добра, делая все возможное, чтобы изолировать злодеев от того, что приносит им выгоду.

Всегда найдется кто-нибудь, кто захочет использовать в своих интересах слабых и уязвимых: очень молодых, очень старых и невинных любого возраста. Зная это по долгому опыту, я не собираюсь сдаваться. Я знаю, что своим скромным вкладом могу изменить ситуацию.

Можете и вы.

С уважением,

Кинси Миллоун.

Content

Сью Графтон
«В» — ЗНАЧИТ ВТОРЖЕНИЕ

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

Эпилог