Гийом Мюссо

Девушка и ночь

Guillaume Musso

La jeune fille et la nuit

Copyright © Calmann-Lévy, 2018.

© И. Алчеев, перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Флоре – в память о наших беседах той зимой за бутылочкой в четыре утра…

Загадка ночи не разрешена. И как же пережить ее тогда?

Анри Мишо

Тропа контрабандистов

Девушка:

Поди, поди ты

С глаз моих долой, безносая плутовка!

Я молода еще, поди ж ты прочь!

Смерть:

Дай руку мне, о нежное,

Прелестное созданье!

Подругой буду я твоей, тебе со мною

Нечего бояться. Уж ты поверь!

Я страх твой мигом утолю.

В руках моих ты сном забудешься

Смиренным.

Маттиас Клаудиус. Девушка и смерть

2017 год

Южная оконечность мыса Антиб. 13 мая.

Манон Агостини, сотрудница муниципальной полиции, поставила служебную машину, старенький «Кангу», в самом конце дороги Ла-Гаруп и захлопнула дверцу, проклиная в душе обстоятельства, которые заставили ее здесь оказаться.

Часов в девять вечера охранник одного из роскошных особняков на мысе позвонил в комиссариат Антиба и сообщил не то про взрыв петарды, не то про выстрел – словом, про какой-то странный шум, прогремевший на каменистой дороге, пролегающей вдоль парка в поместье. В комиссариате не придали большого значения звонку и перенаправили его в муниципальную полицию, а там не нашли ничего лучше, как связаться с ней, хотя она уже ушла с работы.

Когда позвонил начальник и попросил ее глянуть, что там стряслось на прибрежной дороге, Манон уже надела вечернее платье и была готова выйти из дома. Она с радостью послала бы начальника куда подальше, но отказать в просьбе не смогла. Тем утром добряк-начальник разрешил ей взять служебный «Кангу» после работы. Личная машина Манон приказала долго жить, а этим субботним вечером колеса были ей нужны позарез: она собиралась на важную встречу.

Лицей Сент-Экзюпери, где она когда-то училась, праздновал свой пятидесятилетний юбилей, по этому случаю там устраивали вечер, и на торжество должны были прийти ее бывшие однокашники. В глубине души Манон надеялась повидаться с парнем, который в свое время был к ней неравнодушен. Он был не похож на других, но в ту пору она его попросту не замечала, предпочитая ему ребят постарше, хотя те, как выяснилось, все до одного были беспросветными кретинами. В этой надежде не было ни капли благоразумия: Манон даже не знала точно, будет ли тот парень на предстоящем вечере – он наверняка про нее уже и думать забыл. Но ей очень хотелось верить, что в ее жизни наконец что-то случится. Маникюр, прическа, беготня по магазинам – всю вторую половину дня Манон кружилась как белка в колесе. Три сотни евро она ухлопала на прямое темно-синее платье из шелкового трикотажа с кружавчиками, у сестры позаимствовала жемчужное ожерелье, а у лучшей подруги – замшевые туфли-лодочки от Стюарта Вайцмана, которые были той маловаты.

Манон включила телефонный фонарик и прямо так, на высоких каблуках, двинулась по узкой дорожке, тянувшейся километра два с лишним вдоль побережья до виллы Эйленрок. Она хорошо знала это место. Еще девчонкой отец приводил ее рыбачить в здешних бухточках. Когда-то местные называли эту дорогу тропой таможенников или контрабандистов. А потом в туристических справочниках она уже появилась под другим, более красочным названием: «тропа Тир-Пуаль[1]». В наши дни название ее как-то обесцветилось, лишилось оригинальности – и она стала просто прибрежной дорожкой.

Метров через пятьдесят Манон наткнулась на ограждение с предупреждающей табличкой: «Опасная зона: проход закрыт!» В середине недели бушевал сильный шторм. Сокрушительные удары волн вызвали оползни – местами было не пройти.

Недолго думая Манон решила перелезть через ограду.

1992 год

Южная оконечность мыса Антиб

1 октября.

С радостным сердцем Винка Рокуэлл шла порхающей походкой мимо пляжа Жольетт. Было десять часов вечера.

Чтобы добраться сюда из лицея, ей удалось уговорить подружку из подготовительных классов, у которой был мотороллер, подбросить ее до дороги Ла-Гаруп.

Выйдя на Тропу контрабандистов, она почувствовала невероятное воодушевление. Алексис… Она спешила вернуть свою любовь!

Хотя ветер валил с ног, ночь стояла чудесная, на небе ни облачка, и видно было почти как днем. Винка просто обожала этот уголок: он выглядел диким и совсем не походил на затасканный образ Французской Ривьеры в летнюю пору. В солнечном свете желтовато-белый блеск известняковых скал и переливающаяся бесконечными оттенками лазурь бухточек завораживали. Как-то раз, бросив взор в сторону Леринских островов, Винка даже разглядела дельфинов.

А в сильный ветер, как нынче вечером, кругом все менялось до неузнаваемости. Крутые скалы становились опасны, оливковые деревья и сосны, казалось, корчились от боли и будто пытались вырваться из земли с корнями. Но Винке все было нипочем. Ей надо было вернуть свою любовь.

2017 год

Фу-ты черт!

Каблук у одной туфли Манон с треском подломился. Что за напасть такая! Вместо того чтобы отправиться прямиком на вечер, придется вернуться домой, а завтра получить разнос от подруги. Она скинула туфли, сунула их в сумочку и пошла дальше босиком.

Она все шла по узенькой бетонной дорожке, тянувшейся вдоль скального отвеса. Воздух был чистый, бодрящий. Мистраль расчистил ночное небо, и оно озарилось мириадами звезд.

За крепостными стенами Старого Антиба открывался потрясающий вид на Ниццкую бухту и подступающие к ней горы. За укрытием из сосен ютилось несколько самых прекрасных поместий на Лазурном Берегу. Было слышно, как внизу пенятся волны, обрушивая на берег всю свою силу и мощь.

В былые времена в этих краях случались весьма трагические события. Волны уносили в море рыбаков, туристов и уединявшихся на морском берегу влюбленных. Под огнем критики властям пришлось обезопасить дорожку – построить каменные лестницы, разметить ее указателями и оградить барьерами, дабы любителям походов неповадно было подходить слишком близко к краю обрыва. Однако стоило разгуляться ветру, как через какую-нибудь пару часов эта живописная местность снова становилась чрезвычайно опасной.

Манон добралась как раз до недавно рухнувшей алеппской сосны, сокрушившей ограждение и перекрывшей проход. Идти дальше было невозможно. Манон решила повернуть обратно. Кругом не было ни души, мистраль распугал всех охотников до пеших прогулок.

Уноси-ка ты отсюда ноги, девочка!

Она остановилась и стала прислушиваться к вою ветра. В нем слышалась как будто жалоба, близкая и вместе с тем далекая. И глухая угроза.

Прямо так, босиком, она вскарабкалась на скалу, чтобы обогнуть препятствие, и, подсвечивая себе фонариком телефона, служившим ей единственным источником света, двинулась дальше.

Внизу, под скалой, громоздилась какая-то темная куча. Манон прищурилась. Нет, слишком далеко – ничего не разглядеть. Она попробовала спуститься, глядя в оба. Послышался треск. Порвалась кружевная оборка платья, но она не обратила на это внимания. Ее взгляд был направлен на ту странную кучу. Это было тело. Труп женщины, брошенный среди скал. Чем ближе она к нему подбиралась, тем сильнее ее сердце сжималось от страха. Это был не несчастный случай. Лицо у женщины было размозжено и представляло собой сплошное кровавое месиво. Бог ты мой! Манон почувствовала, что ноги ее совсем не держат и она вот-вот упадет. Она включила телефон, чтобы вызвать подмогу. Связи не было, но на экране высветилась надпись: «Только срочные вызовы». Манон собралась было нажать кнопку автоматического вызова и тут вдруг сообразила, что она здесь не одна. Чуть в стороне сидел какой-то мужчина, весь в слезах. Он сокрушенно рыдал, обхватив лицо руками.

Манон не на шутку испугалась. Сейчас она горько пожалела, что не прихватила с собой никакого оружия. Она осторожно подошла ближе. Мужчина выпрямился. И, когда он вскинул голову, Манон его узнала.

– Это сделал я, – сказал он, указывая на мертвое тело.

1992 год

Грациозно и легко Винка Рокуэлл перепрыгивала с камня на камень. Ветер крепчал. Но Винке нравилось все это. Волны, опасность, пьянящий морской воздух, головокружительные отвесы. Ничто в жизни не волновало ей кровь так, как встреча с любимым человеком. Глубокое, полное помрачение. Слияние тел и душ. Даже если бы она прожила сотню лет, ничто не могло бы сравниться с тем воспоминанием. Надежда снова увидеться, пусть тайком, и соединиться со своей любовью среди скал будоражили ее воображение.

Она чувствовала, как ее целиком обволакивает теплым ветром – он обдувает ей ноги, вздымает полы платья, будто предвещая, что впереди ее ждет вожделенное единение тел. Сердце бешено стучит, волна жара подхватывает и качает, кровь пульсирует, безудержный трепет охватывает каждую частицу тела.

Алексис… Ей надо было вернуть свою любовь. В глубине души Винка понимала, что ведет себя глупо и все это не к добру. Но всепоглощающую радость этого мгновения она не променяла бы ни на что на свете. Ожидание, безумная любовная страсть, мучительное наслаждение ночного плена.

– Винка!

На фоне ясного неба, озаренного лишь светом полной луны, вдруг возник силуэт – Алексис. Винка сделала два-три шага навстречу тени, возникло чувство близкого наслаждения. Сильного, жгучего, неистового. Тела слились и растворились. Гомон чаек заглушил крики. Судороги, валящий наземь взрыв, слепящая белая вспышка, испепеляющая, обращающая в прах все существо.

– Алексис!

Внутренний голос снова шепнул Винке, что это не к добру. Но ей было наплевать на будущее. Любовь – это все или ничего.

Важно только настоящее мгновение.

Обжигающее, отравляющее искушение ночи.

Вчера и сегодня

(«НИС – МАТЕН» – понедельник, 8 мая 2017 года)

Международный лицей Сент-Экзюпери празднует 50-летие

В предстоящие выходные в ведущем учреждении – технопарке «София-Антиполис» готовятся задуть 50 свечей.

Этот международный лицей был основан в 1967 году Французской светской миссией с целью обеспечения школьным образованием детей, оказавшихся за границей, и представляет собой не совсем обычное учебное заведение на Лазурном Берегу. Он стал известен благодаря высочайшему уровню преподавания, а обучение там проводится на иностранных языках. На двуязычных отделениях лицея, где сегодня обучается около тысячи французских и иностранных школьников, выдаются международные аттестаты. Торжественные мероприятия начнутся в пятницу 12 мая со дня открытых дверей, в течение которого учащиеся и педагогический состав лицея представят свои творческие проекты – фото, фильмы и театральные постановки, – приуроченные к этому знаменательному событию.

Праздник продлится до полудня следующего дня и завершится коктейлем, на который соберутся бывшие ученики и преподаватели лицея. Во время этой церемонии заложат первый камень нового корпуса, названного «Стеклянной башней»: это шестиэтажное здание будет воздвигнуто на месте нынешнего спортивного корпуса, который предполагается снести в самое ближайшее время. В новом сверхсовременном комплексе, кроме того, разместятся подготовительные классы для желающих поступать в высшие учебные заведения. В конце того же дня, на вечере выпускников все, кто окончил лицей в 1990–1995 годах, удостоятся чести стать последними посетителями старого спортивного корпуса.

Директор лицея г-жа Флоранс Гирар надеется, что по случаю юбилея на торжество соберется рекордное число гостей. «Я сердечно приглашаю всех бывших учеников и членов педагогического состава разделить вместе с нами этот миг единения. Свободный обмен мнениями, встречи после разлуки и воспоминания подскажут нам и помогут понять, откуда мы и куда держим путь», – продолжала директор свою несколько сумбурную приветственную речь, после чего уточнила, что специально по этому случаю в «Фейсбуке» была создана отдельная группа.

Стефан Пьянелли

Вечно молодая

1. Вишневая кока-кола

Когда сидишь в самолете, который вот-вот разобьется, незачем пристегиваться – бесполезное дело.

Харуки Мураками

1

«София-Антиполис»

Суббота, 13 мая 2017 года

Я припарковал взятую напрокат машину под соснами возле автозаправки, в трех сотнях метров от входа в лицей. Приехал я прямиком из аэропорта, с рейса Нью-Йорк – Ницца, так и не сомкнув глаз за весь перелет.

Получив накануне по почте статью, посвященную пятидесятой годовщине моего бывшего лицея, я спешно покинул Манхэттен. Конверт со статьей мне отправил через почтовое отделение моего издательства Максим Бьянкардини, мой старый добрый друг, с которым мы не виделись целых двадцать пять лет. В конверт он вложил и номер своего мобильного телефона, но набрать его я не решался, пока не понял, что теперь мне не отвертеться.

– Читал статью, Тома? – спросил он меня без околичностей.

– Поэтому и звоню.

– Знаешь, что это значит?

В голосе его угадывались прежние знакомые интонации, только теперь к ним прибавились незнакомые возбужденность, торопливость и страх.

Я не сразу ответил на его вопрос. Да, я знал, что это значит. Это был конец нашей прежней, так хорошо знакомой жизни. И следующую ее часть нам суждено провести за решеткой.

– Тома, тебе надо приехать на Лазурный Берег, – после короткого молчания выпалил Максим. – Надо придумать, как из этого выкрутиться. Надо что-то делать.

Я закрыл глаза, прикидывая в уме последствия этого дела: масштаб скандала, юридическую подоплеку, неприятности для наших родных.

В глубине души я всегда знал: когда-нибудь этот день все-таки настанет. Я прожил почти двадцать пять лет – вернее, притворялся, что жил, – с дамокловым мечом над головой. Я постоянно просыпался в холодном поту среди ночи, вспоминая те давние события и неизменно думая о том, что однажды все раскроется. По ночам я глотал седативы, запивая их каруидзавой[2], но заснуть снова мне редко когда удавалось.

– Надо что-то делать, – твердил свое мой друг.

Я понимал: он тешит себя иллюзиями. Ведь бомбу, грозившую обратить нашу жизнь в прах, мы сами и заложили тогда, декабрьским вечером 1992 года.

И мы оба понимали: обезвредить ее невозможно никакими силами.

2

Я закрыл машину и направился к автозаправке. Это был маленький супермаркет, наподобие американского, который все называли «У Дино». За бензоколонками располагалась крашеная деревянная постройка – здание в колониальном стиле, где помещались магазинчик и уютное кафе с обычной просторной террасой под навесом.

Я толкнул ходящую взад и вперед дверь. Внутри почти ничего не изменилось – время совсем не тронуло это заведение, со всеми его причудливыми особенностями. В глубине магазина, в окружении высоких табуретов, помещалась беленая деревянная барная стойка со стеклянными колпаками в дальнем ее конце, под которыми, точно в ларцах для драгоценных камней, лежали разноцветные пирожные. Оставшуюся часть помещения, как и террасу, занимали диванчики и столики. На стене висели эмалированные таблички с рекламой старых, ныне уже не существующих торговых марок, а также плакаты с изображениями Ривьеры в «безумные» годы[3]. Чтобы вместилось побольше столиков, убрали бильярд с игровыми автоматами, в которых я оставил кучу денег в бытность мою фанатом «Автогонок», «Арканоида» и «Уличного хулигана-2». Остался только настольный футбол – старенький «Бонзини» с протертым чуть ли не до дыр полем.

Я не удержался и погладил футбольный стол из крепкого бука. За этим самым столом мы на пару с Максимом часами напролет снова и снова переигрывали все крупные матчи с участием ОМ[4]. На меня потоком нахлынули воспоминания: хет-трик[5] Папена в Кубке Франции 1989 года; игра рукой Ваты в матче против «Бенфики»; удар Криса Уоддла внешней стороной правой стопы в игре против «Милана» в тот достопамятный вечер, когда на стадионе «Велодром» вырубился свет. К сожалению, мы с ним так и не отпраздновали долгожданную победу в Лиге чемпионов в 1993 году. В то время я уже покинул Лазурный Берег – уехал в Париж учиться в коммерческой школе.

Я впитывал в себя атмосферу кафе. Максим был не единственный, с кем я имел обыкновение захаживать сюда после уроков. Самые яркие воспоминания у меня были связаны с Винкой Рокуэлл, девчонкой, в которую я был тогда влюблен. В нее были тогда влюблены все мальчишки. Это было вчера. С тех пор прошла целая вечность.

Направляясь к стойке, я чувствовал, как волосы у меня на руках встают дыбом по мере того, как в голове возникают мгновенные, но все более отчетливые образы. Я вспоминал чистый смех Винки, щелочки между ее верхними резцами, ее воздушные платья, непостижимую красоту, отстраненный взгляд на вещи. Помнится, летом здесь, «У Дино», Винка пила вишневую колу, а зимой заказывала по несколько чашек горячего шоколада с плавающими на поверхности мелкими зефирками.

– Что будете заказывать?

Я глазам своим не верил: в кафе все так же заправляла итало-польская чета Валентини. Глянув на хозяина, я тут же вспомнил его имя. Дино (ну конечно…) оторвался от чистки кофемашины-эспрессо, завязав со мной разговор, а Ханна между тем продолжала листать местную газету. Он раздобрел и полысел, а ее кожа больше не была золотисто-желтой, и у нее изрядно прибавилось морщин. Впрочем, со временем Дино и Ханна, казалось, стали еще больше подходить друг другу. Сказывался эффект старости – она обесцвечивала слишком яркую красоту и вместе с тем придавала легкий налет лоска самым обыкновенным физическим чертам.

– Мне кофе, пожалуйста. Двойной эспрессо.

Подумав мгновение-другое, я решил окунуться в прошлое, вызвав в памяти призрачный образ Винки:

– И вишневую колу со льдом и соломинкой.

Тут мне показалось, что один из Валентини вроде бы признал меня. Мои родители директорствовали в Сент-Экзе с 1990-го по 1998 год. Отец руководил лицеем, а мать заведовала подготовительным отделением, на основании чего они пользовались служебной жилплощадью на территории кампуса. Поэтому я был здесь частым гостем. В обмен на пару-тройку бесплатных заходов в «Уличного хулигана» я иногда помогал Дино убирать в подвале или готовить его знаменитый замороженный заварной крем, рецепт которого он унаследовал от своего папаши. Покуда его жена все так и сидела, впившись глазами в газету, старый итальянец получил от меня деньги и подал мне напитки, но при этом в его усталом взгляде не мелькнуло ни искорки.

Три четверти зала пустовало, и это было удивительно, тем более для субботнего утра. В Сент-Экзе немало учеников жили при лицее, и в мое время большинство из них оставались там и на выходные. Воспользовавшись этим обстоятельством, я направился к нашему с Винкой любимому столику – последнему, в самом конце террасы, под благоухающими ветвями сосен. Поскольку звезды тяготеют друг к другу, Винка всегда предпочитала сидеть лицом к солнцу. С подносом в руках я сел на свое обычное место – спиной к деревьям. Поставил перед собой чашку с кофе, а стакан с вишневой колой водрузил перед пустовавшим стулом напротив.

Из динамиков лилась старая популярная песня группы R.E.M. «Теряю веру» – слушая ее, многие думали, будто она про религиозную веру, хотя на самом деле в ней говорится про горькую, неразделенную любовь. Про то, как парень в отчаянии кричит любимой девушке: «Эй, гляди, вот он я! Ну почему же ты меня не замечаешь?» В этих словах – вся история моей жизни.

Слабый ветерок слегка трепал ветви деревьев, солнце освещало покрытые пылью половицы. За несколько мгновений случилось чудо, и я перенесся в начало девяностых. Прямо передо мною в пронизывающем ветви деревьев свете возник призрак Винки, и до моих ушей донеслось эхо наших воодушевленных разговоров. Она с увлечением рассказывала мне про «Любовника»[6] и «Опасные связи»[7]. А я в ответ расписывал ей «Мартина Идена»[8] и «Любовь властелина»[9]. За этим же столом мы обычно часами обсуждали фильмы, которые смотрели вечерами по вторникам в кинотеатре «Стар», в Каннах, или в «Казино Антиб». Она была без ума от «Пианино»[10] и «Тельмы и Луизы»[11], а мне нравились «Ледяное сердце»[12] и «Двойная жизнь Вероники»[13].

Песня закончилась. Винка надела солнцезащитные очки «Рэй-Бэн», втянула через соломинку глоток колы и подмигнула мне из-за цветных стекол. Ее образ поблек, а потом и вовсе пропал, подведя черту под нашим чудесным отступлением.

Мы уже не томились под беспечным зноем лета 1992 года. Я остался один-одинешенек, мне было грустно и с трудом дышалось после погони за химерами утраченной юности. Я не видел Винку вот уже двадцать пять лет.

Впрочем, ее вообще никто не видел вот уже двадцать пять лет.

3

В воскресенье 20 декабря 1992 года Винка Рокуэлл, девятнадцати лет, сбежала в Париж вместе с Алексисом Клеманом, двадцатисемилетним преподавателем философии, с которым она поддерживала тайную связь. Последний раз их вдвоем видели на следующее утро в гостинице Седьмого округа, возле базилики Святой Клотильды. Потом все следы их пребывания в столице были потеряны. С тех пор они больше не объявлялись и не связывались ни с друзьями, ни с родными. Они буквально испарились.

Такова официальная версия.

Я достал из кармана статью из «Нис-Матен», которую перечитывал уже раз сто. За внешней обыденностью в ней скрывались сведения, повлекшие за собой драматические последствия, которые ставили под сомнение то, что все уже знали об этом деле. Сегодня принято уповать на правду и открытость, но правда на поверку редко бывает таковой – и в этом конкретном случае она не сулила ни умиротворения, ни безутешной скорби, ни истинной справедливости. Правда обещала только беду, погоню и клевету.

– О, простите, мсье!

Проносясь между столами, неловкий лицеист задел рюкзачком стакан с колой, но я, мгновенно среагировав, подхватил его, не дав разбиться вдребезги. Потом сгреб в кучу салфетки и вытер стол, но колой залило мне брюки. Я прошел через кафе к туалетам. Мне понадобилось добрых пять минут, чтобы оттереть все пятна, и еще столько же времени, чтобы просушить брюки. Лучше было вообще не ходить на встречу бывших учеников, не то все подумают, что я обмочился.

Вслед за тем я вернулся на свое место за пиджаком, висевшим на спинке стула. Глянув на стол, я почувствовал, как у меня заколотилось сердце. В мое отсутствие кто-то сложил вдвое ксерокопию статьи и положил сверху солнцезащитные очки. «Рэй-Бэн Клабмастер» с цветными стеклами. Кто же сыграл со мной эту злую шутку? Я огляделся кругом. Дино болтал с каким-то типом возле бензоколонок, а Ханна поливала герани на другой стороне террасы. Кроме троих уборщиков, коротавших рабочий перерыв за барной стойкой, среди посетителей кафе было несколько лицеистов – они сидели, уткнувшись в свои «Макбуки» или мобильные телефоны.

Черт!..

Пришлось потрогать очки руками – только так я убедился, что они мне не привиделись. Подняв их, я заметил на газетной вырезке пометку. Короткое слово, выведенное аккуратным округлым почерком:

Месть.

2. Круглый отличник и негодные мальчишки

Кто управляет прошлым, тот управляет будущим.

Олдос Хаксли

1

«Раскрась в черное», «Без сюрпризов», «Одна…»

При въезде на территорию кампуса школьная рок-группа встречала гостей назойливыми перепевами из Stones, Radiohead и U2. Музыка – душераздирающая и вместе с тем заводная – сопровождала вас до самого центра лицея, Каштановой площади, где должны были состояться утренние торжества.

«София-Антиполис», который еще нередко называли французской Кремниевой долиной, располагался на стыке нескольких коммун (включая Антиб и Вальбонн) и представлял собой зеленую сокровищницу посреди закатанного в бетон Лазурного Берега. Тысячи новоиспеченных технологических компаний и крупных групп, занятых в наукоемких отраслях, разместились на двух тысячах гектаров поросшей сосняком земли. У этого уголка имелись все преимущества, чтобы привлекать научные кадры со всего света: солнце, сияющее три четверти года, море и альпийские горнолыжные курорты под боком, спортивные сооружения, прекрасные международные школы, включая передовой лицей Сент-Экзюпери, вершину образовательной пирамиды Приморских Альп. Учреждение, куда всякий родитель мечтал однажды записать свое чадо, свято веря в девиз школы: Scientia potestas est[14].

Я миновал будку охранника и двинулся дальше вдоль административного и преподавательского корпусов. Нынешние здания учебного центра, построенные в середине 1960-х годов, начали ветшать, однако в целом комплекс сохранился в превосходном состоянии. Архитектор, разработавший его проект, толково и выгодно использовал уникальный природный ландшафт плато Вальбонн. Этим субботним утром воздух был теплым и небо отливало густой синевой. Между сосняком и пустошью, между скальными отвесами и бугрящимся взгорьем приютились кубы и параллелепипеды из стали, стекла и бетона, гармонично вписавшиеся в здешний холмистый ландшафт. В низине, вокруг широкого, наполовину скрытого за деревьями озера, стояли невысокие трехэтажные пестрые строения. Это были корпуса интерната, и каждый из них носил имя какой-нибудь знаменитости, некогда посетившей Лазурный Берег: Пабло Пикассо, Марка Шагала, Никола де Сталя, Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, Сиднея Беше[15], Грэма Грина…

В возрасте от пятнадцати до девятнадцати лет в казенной квартире вместе с родителями жил здесь и я. Воспоминания о тех временах все еще были живы. Особенно хорошо запомнился мне восторг, который я испытывал каждое утро, когда просыпался и глядел на сосновую рощу. Из моей комнаты открывался тот же потрясающий вид, которым я любовался и сегодня: сверкающая гладь озера с деревянной плавучей пристанью и лодочными ангарами. Мне, прожившему два десятка лет в Нью-Йорке, в конце концов стало ясно, что яркую небесную синеву Манхэттена я предпочитаю пению мистраля и цикад, а энергию Бруклина и Гарлема – благоуханию эвкалиптов и лаванды. «Но положа руку на сердце, так ли это на самом деле?» – размышлял я, огибая Агору (стеклянный корпус, возведенный в самом начале 90-х вокруг библиотеки, где находилось несколько амфитеатров и кинозал). Затем я вышел к историческим учебным корпусам – постройкам из красного кирпича в готическом стиле, напоминавшим с виду некоторые американские университеты. Эти корпуса порядком устарели и стали выбиваться из общего архитектурного ансамбля, хотя они по-прежнему составляли гордость Сент-Экза, придавая этому учебному заведению налет лоска, свойственного Лиге плюща[16], и вызывали не меньшее чувство гордости у родителей, мечтавших определить своих отпрысков на учебу в местный Гарвард.

– Ну что, Тома Дегале, ищем вдохновение для будущего романа?

2

Услышав сзади голос, я резко повернулся кругом – и увидел смеющееся лицо Стефана Пьянелли. Длинные волосы, мушкетерская бородка клинышком, круглые очки а-ля Джон Леннон, сумка на ремне через плечо – корреспондент «Нис-Матен» выглядел так же нелепо, как и в лицейские годы. Единственной уступкой требованиям времени с его стороны была тенниска под репортерским жилетом, украшенная знаменитой буквой φ – эмблемой крайне левой партии «Непокоренная Франция».

– Привет, Стефан, – ответил я, пожимая ему руку.

Мы прошлись немного вместе. Пьянелли был моим сверстником и, как и я, уроженцем здешних мест. Мы учились в одном классе до самого выпуска. Он запомнился мне как большой любитель драть глотку и неумолчный говорун, который своими умозаключениями нередко ставил учителей в тупик. К тому же он был одним из немногих лицеистов, обладавших политической сознательностью. После блестяще сданных выпускных экзаменов, позволивших ему продолжать учебу на подготовительном отделении при школе политических исследований здесь же, в Сент-Экзе, он предпочел поступить на филологический факультет Ниццкого университета. Мой отец называл этот факультет «фабрикой безработных», а мать, отличавшаяся куда более резкими суждениями, считала его «сборищем леваков-бездельников». Но Пьянелли всегда занимал фрондерскую позицию. В Карлоне, студенческом городке при филфаке, он лавировал между разными направлениями в левом движении, а первый его звездный час настал однажды весенним вечером 1994 года во время передачи «Молодежь завтра!», которая шла по «Франс-2». Тогда десятки студентов битых два часа поносили в прямом эфире пресловутый закон о минимальной заработной плате, которую пыталось навязать им правительство. Я недавно пересматривал эту программу на сайте Национального аудиовизуального архива и меня поразила тогдашняя самоуверенность Пьянелли. Ему дважды предоставляли микрофон, и он смело вступал в полемику с самыми искушенными политиками, в два счета затыкая их за пояс. Он был упрям как осел и не признавал авторитетов.

– Что думаешь насчет выборов Макрона? – вдруг спросил он. (О политике он мог говорить без конца.) – Неплохая новость для публики вроде тебя, верно?

– Пишущей братии?

– Нет, братии мерзких толстосумов! – сверкая глазами, огрызнулся он.

Пьянелли был колюч, зачастую не в меру, но тем не менее он мне нравился. Он был единственным выпускником Сент-Экза, с которым я виделся довольно часто, поскольку он брал у меня интервью для своей газеты всякий раз, когда я выпускал новый роман. Насколько мне было известно, он никогда не стремился сделать карьеру в государственных средствах массовой информации, предпочитая оставаться независимым журналистом. В «Нис-Матен» ему дозволялось писать о чем угодно – политике, культуре, городской жизни, – и такую свободу он ценил превыше всего. Считая себя охотником за сенсациями и обладателем острого пера, он все же старался сохранять определенную объективность. Я всегда с большим интересом читал его рецензии на мои романы, потому что он умел видеть то, что спрятано между строк. Его статьи были необязательно хвалебными, но, даже соблюдая сдержанность в оценках, Пьянелли не забывал, что любой роман – как и любой кинофильм и любая театральная пьеса – зачастую плод многих лет упорного труда, сомнений и переосмыслений И это можно критиковать, а вот уничтожить все это одним росчерком пера, по его разумению, было верхом жестокости и тщеславия. «Самый посредственный роман, несомненно, куда более ценен, нежели критика, глумящаяся над ним», – сказал он мне как-то, применив к литературе знаменитую фразу Антона Эго, кулинарного критика из мультфильма «Рататуй».

– Но шутки в сторону. Так каким же ветром тебя занесло в наши края, художник?

С нарочито безразличным видом он прощупывал почву, забрасывал удочки, собираясь нанести мне удар прямо в грудь. Он мало что знал о моем прошлом. Возможно, почувствовал нервозность, с какой я теребил лежавшие у меня в кармане очки, как две капли воды похожие на те, что были у Винки, а может, считал и угрозу, которую я получил четверть часа назад.

– Просто приятно возвращаться к своим корням, разве нет? С годами человек…

– Брось трепаться, – усмехнувшись, оборвал меня он. – Тебе же, Тома, противно все это сборище «бывших». Посмотри на себя, на свою рубашку от Шарве и часы «Патек Филипп». Так я и поверил, что ты прилетел сюда из Нью-Йорка ради того, чтобы, чавкая жвачкой, затянуть вместе с парнями, на которых ты смотришь свысока, песенку из заставки к «Грендайзеру»[17].

– Тут ты ошибаешься. Я ни на кого не смотрю свысока.

И это была чистая правда.

Пьянелли уставился на меня с недоверием. Его взгляд едва заметно изменился. Глаза блестели так, словно он о чем-то догадался.

– Я понял, – наконец сказал он, качая головой. – Ты примчался потому, что прочитал мою статью!

От его дотошных расспросов у меня перехватило дух, как будто он нанес мне прямой удар под дых. Откуда он узнал?

– Ты это о чем, Стефан?

– Не строй из себя невинного агнца.

Я постарался говорить непринужденным тоном:

– Я живу в Трайбеке[18]. И за чашкой кофе читаю «Нью-Йорк таймс», а не твою местную бульварную газетенку. На какую еще статью ты намекаешь? Уж не на ту ли, где ты извещал о пятидесятилетнем юбилее «конторы»?

Судя по его кислой мине и насупленным бровям, мы говорили о разных вещах. Впрочем, мое облегчение оказалось недолгим, потому как он тут же мне вкатил:

– Я намекаю на статью про Винку Рокуэлл.

На этот раз я так и застыл от изумления.

– Значит, ты действительно не в курсе! – заключил он.

– Да в курсе чего, черт возьми?

Пьянелли покачал головой и достал из сумки блокнот.

– Мне пора работать, – сказал он, когда мы вышли на главную площадь. – Надо еще тиснуть статейку в местную бульварную газетенку.

– Погоди, Стефан!

Довольный произведенным на меня впечатлением, он ретировался, махнув мне рукой:

– Еще поговорим.

Сердце у меня готово было вырваться из груди. Одно я знал совершенно точно: сюрпризы для меня на этом не закончились.

3

Каштановая площадь содрогалась в такт оркестру и бойким разговорам, которые вели гости, сбившиеся в мелкие группы. Когда-то здесь росли величественные каштаны, но их уже давно уничтожил вредитель. Впрочем, площадь сохранила свое название, хотя теперь здесь все было засажено канарскими пальмами, чьи грациозные силуэты навевали мысли о каникулах и праздности. Под просторными шатрами из сурового полотна поставили буфет с рядами стульев и обтянули все цветочными гирляндами. На забитой народом эспланаде суетились официанты в канотье и матросских костюмах.

Я подхватил с подноса бокал, пригубил из него – и почти сразу отправил его содержимое в кадку с цветами. Вместо фирменного коктейля руководство не нашло ничего лучше, как предложить гостям отвратительную кокосовую воду, смешанную с холодным имбирным чаем. Я подошел к буфету. Как видно, и тут решили обойтись незамысловатым ассортиментом угощений. Я как будто оказался в Калифорнии или в одном из заведений Бруклина, где царил культ здоровья. Ни тебе печеных овощных рулетиков с анчоусами, ни оладий из кабачков, ни пиццы а-ля провансаль. Одни только жалкие с виду овощи ломтиками, десерты с обезжиренными сливками да безглютеновые тосты с сыром.

Я отошел от главной сцены и пристроился на верхней ступеньке широкой, вылизанной до блеска бетонной лестницы, обрамлявшей часть площади наподобие амфитеатра. Я нацепил солнцезащитные очки и со стороны – с высоты моего наблюдательного поста – стал с любопытством разглядывать своих бывших однокашников.

Они обменивались поздравлениями, хлопали друг друга по спине, обнимались, хвастались лучшими фотографиями своих чад – малышей и подростков, – обменивались адресами, телефонными номерами, френдились в социальных сетях. Пьянелли не ошибся: я был чужд всего этого. А притворяться другим не мог. Во-первых, потому, что я ни капли не скучал по лицейским годам. Во-вторых, потому, что по натуре своей я одиночка, который привык таскать в кармане книжку, но так и не удосужился обзавестись учетной записью в «Фейсбуке». Эдакий затворник, не очень-то приспособившийся к эпохе поборников кнопки «лайк». Ну и, наконец, потому, что быстротечное время совсем меня не пугало. Я не впал в уныние, когда отметил свое сорокалетие и когда у меня побелели виски. Сказать по чести, мне даже не терпелось постареть, потому как это означало отдалиться от прошлого, не имеющего ничего общего с потерянным раем, но казавшегося мне эпицентром драмы, от которой я убегал всю свою жизнь.

4

Первый вывод, к которому я пришел, наблюдая за бывшими однокашниками, заключался в следующем: большинство из них, тех, кто разъехался по разным городам и весям, жили в достатке, и первой их заботой было не перебрать в весе. Зато их не миновал главный бич, разящий особей мужского пола, – облысение. Правда, Никола Дюбуа? Ему явно не повезло с трансплантатами. А вот Александр Мюска тщился спрятать свою лысину под длиннющей прядью, переброшенной через макушку. Что же до Ромена Русселя, он предпочел кардинальный выход – бриться наголо.

Мне было приятно думать, что память меня, на удивление, не подвела: всех своих сверстников я помнил очень хорошо и каждого мог назвать по имени. Издалека они являли собой забавное зрелище. И даже в некоторой степени очаровательное, поскольку некоторых это торжество наполняло чувством реванша за прошлое. Взять хотя бы Манон Агостини. В лицейские годы робкая дурнушка, она превратилась в красавицу, вполне уверенную в себе. Та же метаморфоза произошла и с Кристофом Мирковичем. В прошлом сущий ботан, хотя в то время так еще не говорили, теперь он совсем не походил на того мордастого, прыщавого козла отпущения, который мне запомнился, и я был очень рад за него. Как заправский американец, он кичился своими успехами, нахваливал свою «Тэслу»[19] и болтал по-английски с подружкой, которая выглядела моложе него лет на двадцать и на которую пялились все кому не лень.

А вот Эрика Лафитта время не пощадило. Он мне запомнился как живое воплощение полубога, своего рода чернявого ангела – Алена Делона в фильме «На ярком солнце»[20]. Некогда неотразимый Эрик успел превратиться в скучного обрюзгшего, рябого дядюшку, больше напоминавшего Гомера Симпсона[21], чем героя фильма «Рокко и его братья»[22].

Кати и Эрве Лесаж явились, держась за руки. Они были выпускниками предпоследнего класса и поженились в конце учебы. Кати (такое уменьшительно-ласкательное прозвище она получила от своего мужа) на самом деле звали Катрин Лано. Мне запомнились ее обворожительные ножки – они у нее, конечно, всегда были такие, даже когда она вылезала из мини-юбки и облачалась в дамский брючный костюм, – и безупречный английский, самый что ни на есть литературный, который она не успела позабыть. Я частенько задумывался: и как только такая девушка могла влюбиться в Эрве Лесажа. Ведь Эрве, по кличке Реджи – он заполучил ее еще в золотые времена телепрограммы «Никакие» с их набившим оскомину Придурком Реджи[23], – внешне ничем особенным не выделялся и к тому же был полный кретин: говорил он всегда невпопад, учителей изводил несуразными вопросами и, главное, как будто совершенно не замечал, что его подружка была на сотню голов выше его. Прошло добрых четверть века, а Реджи в своей замшевой куртке и с довольной рожей выглядел все таким же придурковатым. Хлеще того, на голове его красовалась бейсболка с логотипом PSG[24]. Без комментариев.

Что же касается прикида, кому-кому, а Фабрису Фоконнье в этом смысле не было равных. Фокон, будучи линейным пилотом «Эр-Франс», щеголял своей командирской формой. Я смотрел, как он торжественно вышагивает меж белокурых головок, высоких каблучков и неестественно высоких грудей. Бывший красавчик явно следил за собой – впрочем, хоть он и сохранил спортивную стать, волосы его тронула седина, а цепким взором и явной кичливостью он больше напоминал носителя титула «старый ловелас». Несколько лет назад я столкнулся с ним на борту самолета местных авиалиний. Фабрис решил побаловать меня, как какого-нибудь пятилетнего малыша, и пригласил к себе в кабину – посмотреть, как он будет совершать посадку…

5

– Вот те на! Он залюбовался на милашку Фокона!

Фанни Брахими, подмигнув, заключила меня в жаркие объятья. Она тоже здорово изменилась. Эта маленькая ясноглазая, коротко стриженная блондинка кабильского происхождения как будто прибавила в росте благодаря изящным туфлям-лодочкам на высоком каблуке, а облегающие джинсы ее явно стройнили. Сквозь разрез блузки с двумя расстегнутыми пуговицами проглядывала грудь. А спортивного покроя плащ, перетянутый поясом, казалось, удлинял ее фигуру. В другой жизни я знал ее как фанатку гранжа[25] – она вечно таскалась в тертых кожаных «мартенсах», бесформенных клетчатых рубахах, штопаных кардиганах и драных джинсах «501».

Фанни оказалась шустрее меня – ей удалось где-то раздобыть бокал шампанского.

– А вот до попкорна я так и не добралась, – сказала она, подсаживаясь ко мне на ступеньку, как будто собираясь смотреть на пару со мной продолжение кинофильма.

Как и в былые лицейские времена, на шее у нее болтался фотоаппарат «Лейка-М», и она тут же принялась фотографировать толпу.

Я знал Фанни целую вечность. Мы с ней и Максимом учились вместе в начальной школе в районе Ла-Фонтон – той самой, которую еще называли «старой школой» благодаря ее красивым зданиям времен Третьей республики[26], в отличие от сборных корпусов Рене-Кассена, которую открыли в Антибе позже. В отрочестве Фанни была мне близкой подругой, а в коллеже и третьем классе стала первой моей девушкой, и мы уже гуляли вдвоем. Как-то вечером в субботу мы пошли с ней на «Человека дождя», а после кино, когда возвращались на автобусе в Ла-Фонтон с наушниками от моего плеера у меня и у нее в ушах, несколько раз неловко поцеловались. Раза четыре или пять – между «Потому что ты уходишь»[27] и «Лишь бы они были красивыми»[28]. Мы гуляли так, вдвоем, до предпоследнего класса, а потом отдалились, хотя и остались друзьями. Она сблизилась со зрелыми и раскованными девицами, которые начиная с выпускного класса спали с мальчишками направо и налево, ни к кому из них не привязываясь. Для Сент-Экза это было в диковину, и многие ее осуждали. А я ее всегда уважал, поскольку она казалась мне своеобразным воплощением свободы. Фанни дружила и с Винкой, очаровательной отличницей, и за это я ее ценил. Потом она выучилась на врача и стала много разъезжать, занимаясь военной медициной и участвуя во всякого рода гуманитарных миссиях. Я снова увиделся с ней случайно несколько лет назад в одной из гостиниц Бейрута, куда меня пригласили как участника Салона французской книги, и тогда она призналась, что собирается вернуться во Францию.

– Видел наших учителей? – спросила она.

Я кивнул, подбородком показав на месье Н’Донга, Леманна и мадам Фонтана, преподававших нам соответственно математику, физику и естествознание.

– Миленькая компания садистов, – отозвалась Фанни, щелкнув их фотоаппаратом.

– Тут уж мне крыть нечем. Ты работаешь в Антибе?

Она покачала головой:

– Я уже два года вкалываю в кардиологическом отделении при больнице в Ла-Фонтоне. Пользую твою матушку. Разве она тебе не говорила?

По моему молчанию она поняла, что я не в курсе.

– Она наблюдается после микроинфаркта, но с ней все хорошо, – заверила Фанни.

Я был удивлен.

– У меня с матерью не все так просто, – сказал я, чтобы поменять тему.

– Так говорят все мальчишки, да? – спросила она, не собираясь, впрочем, выяснять подробности.

Тут Фанни показала пальцем еще на одну училку, воскликнув:

– А вот она была классная!

Я узнал ее не сразу. Мадемуазель Девилль преподавала английскую литературу в подготовительных классах.

– Она и сейчас хоть куда! – доверительно заметила Фанни. – Ну вылитая Кэтрин Зета-Джонс[29].

Мадемуазель Девилль, ростом под метр восемьдесят, с длинными жесткими, точно солома, волосами до плеч, была на высоких каблуках, в кожаных брюках и куртке без воротника. Тонкая и стройная, она выглядела моложе некоторых своих учеников. Сколько же ей было лет, когда она только пришла в Сент-Экз? Двадцать пять? От силы тридцать. Поскольку в ту пору я учился в подготовительном научном классе, она у меня никогда не преподавала, зато те, кто у нее учился, превозносили ее до небес, особенно некоторые мальчишки, смотревшие на нее как на богиню.

Мы с Фанни еще несколько минут наблюдали за бывшими нашими однокашниками, предаваясь воспоминаниям. Я понял, почему всегда так ценил эту девушку: от нее исходило что-то вроде позитивной энергии. К тому же она обладала чувством юмора, что ее совсем не портило. И все же поначалу в жизни ей приходилось нелегко. Мать Фанни, миловидная блондинка с матовой кожей и мягким и в то же время убийственным взглядом, работала в Каннах – продавщицей в магазине одежды на бульваре Круазетт. Когда мы учились в первом классе начальной школы, она бросила мужа с тремя детьми и вместе со своим хозяином подалась в Южную Америку. И Фанни, до того как ее приняли в интернат при Сент-Экзе, прожила десять лет с отцом, которого парализовало после несчастного случая на стройке, где он работал. Вместе с двумя старшими братьями – по правде говоря, ни тот, ни другой большим умом не отличались – она жила в ветхом дешевеньком доме. Такое жилье не принадлежало к числу главных туристических достопримечательностей, значащихся в туристических справочниках городка Антиб-Жуан-ле-Пен.

Фанни отпустила еще пару-тройку колкостей, легких, но забавных (вроде «А Этьенн Лабитт как был медным лбом, таким и остался»), и взглянула на меня со странной улыбкой.

– Жизнь перераспределила некоторые роли, а ты все такой же. – Она поймала меня в объектив «Лейки» и, щелкнув ею, продолжала свою тираду: – Круглый отличник, элегантный, опрятный, в красивой фланелевой куртке и небесно-голубой сорочке.

– В твоих устах это, понятно, звучит не как комплимент.

– Ошибаешься.

– Девчонки любят только негодных мальчишек, разве нет?

– В шестнадцать лет – да. А в сорок – нет!

Я пожал плечами, прищурился и приложил руку козырьком к глазам, защищаясь от солнца.

– Кого высматриваешь?

– Максима.

– Нашего будущего депутата? Мы курили с ним возле спортивного корпуса, где должен состояться наш вечер встречи выпускников. Похоже, он туда не собирается. Черт, а ты видел эту пьянчугу – Оду Паради? Совсем опустилась, бедняга. Тома, у тебя точно нет попкорна? Я могла бы сидеть здесь часами. Это кино будет не хуже «Игры престолов»!

Тут она заметила, как двое рабочих принялись устанавливать небольшой помост с микрофоном, и веселья у нее мигом поубавилось.

– Sorry[30], мне уже не до официальных речей, – объявила она, вставая.

С другой стороны амфитеатра Стефан Пьянелли увлеченно беседовал с супрефектом и записывал что-то в блокнот. Перехватив мой взгляд, он помахал мне, что, верно, означало «Никуда не уходи, сейчас подойду».

Фанни смахнула с джинсов пыль и со свойственной ей привычкой отпустила последнюю колкость:

– Знаешь что? А ведь ты, пожалуй, один из немногих парней на этой площади, с которым я так и не переспала.

Я хотел сказать в ответ что-нибудь остроумное, но ничего такого мне в голову не приходило, потому что в ее словах не было ничего смешного. Они были грустными и совершенно неуместными.

– В своем время ты молился на Винку, – припомнила она.

– Так и есть, – согласился я. – Ведь я был в нее влюблен. Почти как все, кто здесь присутствует, верно?

– Да, только ты всегда ее идеализировал.

Я вздохнул. После того как Винка пропала, а потом выяснилось про ее романтическую историю с одним из преподавателей лицея, поползли слухи и сплетни, в которых ее выставляли эдакой Лорой Палмер[31] с Лазурного Берега. Героиней «Твин Пикса» с родины Паньоля[32].

– Фанни, давай не будем развивать эту тему.

– Как скажешь. Конечно, прятать голову в песок куда легче. Living is easy with eyes closed[33], как поется в одной песне.

Она засунула фотоаппарат в сумку, глянула на часы и передала мне наполовину полный бокал с шампанским.

– На работу опаздываю. Не надо было пить эту штуковину. С вечера заступаю на дежурство. До скорого, Тома!

6

Директриса затянула длинную, нудную речь, как истинная представительница руководящих кадров в системе национального образования и непревзойденная мастерица своего дела. Мадам Гирар прибыла из парижского округа и свою нынешнюю должность занимала лишь с недавних пор. О лицее она знала только по книгам и говорила избитыми фразами заправского технократа. Слушая ее, я думал: почему здесь нет моих родителей? Их непременно нужно было пригласить как бывшее лицейское начальство. Я тщетно искал их глазами в толпе и недоумевал, где же они?

Завершив тираду про «универсальные ценности – терпимость, равенство возможностей и диалог между культурами, – которые неизменно отстаивало наше учебное заведение», директриса взялась поименно перечислять всех знаменитостей, некогда удостоивших своим посещением наш лицей. Среди десятка перечисленных был и я. Когда под гром аплодисментов произнесли мое имя, несколько присутствующих обратили на меня взгляды. Я выдавил из себя несколько смущенную улыбку и едва заметно кивнул в знак благодарности.

– Ну вот, художник, и тебя вывели на чистую воду, – заметил Стефан Пьянелли, подсаживаясь ко мне. – Жди, через пару минут народ повалит к тебе за автографами. А после забросает вопросами: тявкает ли псина Мишеля Друкера[34] в перерывах между съемками и правда ли, что Анна-София Лапикс[35] выглядит очаровашкой и при выключенных камерах.

Я не стал пререкаться с Пьянелли, и он спокойно продолжал свой монолог:

– Тебя будут спрашивать, зачем ты угробил своего героя в конце «Нескольких дней с тобой», откуда ты берешь вдохновение и…

– Брось, Стефан. Так о чем ты хотел со мной поговорить? И что это за история про статью?

Журналист откашлялся:

– Тебя же не было на Лазурном Берегу месяц назад?

– Нет, я приехал только сегодня утром.

– О’кей. Слыхал уже про майских наездников?

– Нет, только, по-моему, на ипподроме в Кань-сюр-мер они больше не гоняются.

– Очень смешно. На самом деле я имел в виду похолодание – такое порой случается посреди весны, и сопровождается оно заморозками… – Продолжая говорить, он достал из кармана куртки электронную сигарету. – Этой весной погода на побережье была на редкость противная. Сперва стоял собачий холод, а потом несколько дней кряду нас заливало дождями.

Я прервал его:

– Давай покороче, Стефан. Надеюсь, ты не собираешься делиться со мной сводкой погоды за последние недели!

Кивнув, журналист показал на стоявшие вдалеке цветастые корпуса интерната, игравшие на солнце тысячами огненных бликов.

– Там затопило несколько подвалов под спальными помещениями.

– Эка невидаль! Здесь же земля идет под уклон, сам знаешь! В наше время такое случалось раз в два год.

– Да, но в выходные на восьмое апреля вода поднялась аж до вестибюлей. Начальству пришлось срочно организовывать спасательные работы и вытаскивать все из подвалов.

Пьянелли несколько раз затянулся своей сигаретой и выпустил струю пара, отдававшего вербеной и грейпфрутом. По сравнению с Че Геварой, дымившего сигарами, наш революционер, пускающий благоуханный пар, выглядел несколько забавно.

– Так они избавились хотя бы от груды ржавого металлолома, хранившегося у них в подвалах с середины 90-х. Одна контора по обработке металлолома взялась свезти весь этот хлам на свалку, но до того, как они нагрянули, ученички забавы ради вскрыли пару ржавых шкафчиков. Нипочем не догадаешься, что они там нашли.

– Ну!

Журналист, желая произвести должное впечатление, тянул паузу так долго, как только мог.

– Кожаную спортивную сумку, а в ней сто тысяч франков купюрами по сто и двести! Это ж уйма денег, они пролежали там больше двадцати лет…

– И в Сент-Экз пожаловали полицейские?

Я представил себе, как в лицей нагрянули жандармы, вызвав небывалый ажиотаж.

– Верно-верно! И, как я пишу в своей статье, у них глаза на лоб вылезли. Давнее дело, деньги, знаменитый лицей… долго уговаривать их не пришлось – они тут все углы облазили.

– Ну и как?

– Пока никакой информации, но, насколько мне известно, они нашли на спортивной сумке две пары совершенно четких отпечатков пальцев.

– И что?

– И одна пара отпечатков обнаружилась у них в картотеке.

Я затаил дыхание, пока Пьянелли готовился выпустить новую стрелу. Заметив, как в его глазах заплясали огоньки, я смекнул, что он собирается поразить меня в самое сердце.

– Эти «пальчики» принадлежали Винке Рокуэлл.

Я попытался переваривать услышанное и угадать, что бы все это значило, но без толку.

– А ты что думаешь, Стефан?

– Что я думаю? Я был прав с самого начала, вот что! – оживился журналист.

Дело Винки Рокуэлл было еще одной любимой темой Стефана Пьянелли наряду с политикой. Лет пятнадцать назад он даже написал на эту тему книгу под шубертовским названием: «Девушка и смерть». Это было серьезное, дотошное расследование исчезновения Винки Рокуэлл и ее возлюбленного, хотя и без сенсационных разоблачений.

– Если Винка действительно сбежала с Алексисом Клеманом, – продолжал он, – она должна была прихватить с собой и эти деньжищи! Или по крайней мере когда-нибудь вернуться за ними!

Его умозаключение показалось мне не очень убедительным.

– А где доказательства, что это ее деньги? – возразил я. – То, что ее отпечатки обнаружили на той сумке, еще не доказывает, что деньги принадлежали именно ей.

Он согласился, но тут же кинулся в контратаку:

– И все же, признайся, странная история. Откуда взялись эти денежки? Сто тысяч франков! По тем временам огромная сумма.

Я все никак не мог взять в толк, что конкретно он думает о деле Рокуэлл, однако версия с побегом казалась ему голословной. Хотя железных доказательств у него не было, Пьянелли ничуть не сомневался: если Винка до сих пор так и не объявилась, значит, она уже давно мертва. И убил ее, вероятнее всего, Алексис Клеман.

– А что думает следствие?

– Понятия не имею, – рассеянно отвечал он.

– Следствие по делу об исчезновении Винки проводилось бог весть когда. А значит, любые улики, обнаруженные сегодня, никто не признает в связи с истечением срока давности по этому делу, верно?

С задумчивым видом Пьянелли потер бородку тыльной стороной руки.

– Не скажи. Тут действует сложная судебная практика. Сегодня в некоторых случаях срок давности зависит уже не от того, когда было совершено убийство, а от того, когда обнаружили тело.

Он смотрел мне прямо в глаза – я выдержал его взгляд. Пьянелли, безусловно, был охотником за сенсациями, и я недоумевал, почему он с таким упорством цепляется за это давнее дело. Помнится, он не принадлежал к числу задушевных друзей Винки. Они никогда не встречались, и между ними не было никакой взаимной симпатии.

Винка была дочерью актрисы Полины Ламбер, уроженки Антиба, рыжеволосой, коротко стриженной красотки, игравшей небольшие роли в фильмах Ива Буассе и Анри Вернея. Венцом ее кинокарьеры стала откровенная сцена с Жан-Полем Бельмондо в «Клане марсельцев»[36]. В 1973 году в одном из ночных кабачков Жуан-ле-Пена Полина познакомилась с Марком Рокуэллом, американским автогонщиком, который недолго был пилотом «Формулы-1» в команде «Лотус» и не раз участвовал в 500-мильных заездах в Индианаполисе. Но самое главное – Рокуэлл был младшим сыном влиятельного массачусетского семейства, которое числилось главным акционером сети супермаркетов, распространенных по всему северо-востоку Соединенных Штатов. Отлично понимая, что в кино у нее нет никаких перспектив, Полина последовала за своим возлюбленным в Штаты – там они и поженились. Вскоре в Бостоне родилась Винка, их единственная дочь, которая прожила там же пятнадцать лет, прежде чем ее отправили учиться дальше в Сент-Экз – это случилось после трагической смерти ее родителей. Чета Рокуэлл оказалась в числе пассажиров, погибших в авиакатастрофе летом 1989 года – произошла внезапная разгерметизация самолета во время взлета из аэропорта на Гавайях. Эта трагедия потрясла многих, поскольку в результате внезапного вскрытия багажного отсека в бизнес-классе вырвало с корнем и выбросило из самолета шесть рядов кресел. В той катастрофе погибли двенадцать человек, причем жертвами ее стали весьма состоятельные люди. Столь занятная подробность не могла не заинтересовать Пьянелли.

Благодаря своим корням и манерам Винка служила живым воплощением всего, что Пьянелли ненавидел: он считал ее папенькиной дочкой из американского высшего буржуазного общества и наследницей элитарных духовных традиций, обожавшей греческую философию, кино Тарковского и поэзию Лотреамона[37]. А еще – неземной красоты кокеткой, не живущей в реальном мире, а витающей в облаках. И, наконец, девицей, которая по-своему – невольно и неосознанно – презирает парней.

– И это не произвело на тебя никакого впечатления, черт возьми? – вдруг окликнул меня он.

– Все это было давно, Стефан.

– Давно? Но ведь Винка была твоей подружкой. Ты же души в ней не чаял, ты…

– Мне тогда было восемнадцать, я был совсем мальчишкой. И уже давно все забыл.

– Не держи меня за дурака, художник. Ничего ты не забыл. Я же их читал, твои романы, – Винка там везде и всюду. Ее можно узнать в большинстве твоих героинь!

Он начал мне надоедать.

– Дешевая психология. Достойная астрологической рубрики в твоей газетенке!

Мы заговорили на повышенных тонах – Стефан Пьянелли был точно на иголках. Глаза его неистово сверкали. Винка свела его с ума, как и многих до него, хоть и по-своему.

– Можешь говорить все что угодно, Тома. Но я собираюсь вновь взяться за это дело, и на сей раз серьезно.

– Пятнадцать лет назад ты уже сломал на нем зубы, – заметил я.

– Когда нашли деньги, все изменилось! Как по-твоему, что скрывается за эдакой кучей наличности? Лично у меня на этот вопрос есть три возможных ответа: наркоторговля, коррупция или крупный шантаж.

Я потер глаза.

– Прямо как в кино, Пьянелли.

– По-твоему, дела Рокуэлл не существует?

– Оно, скажем так, сводится к банальной истории девчонки, сбежавшей с парнем, в которого она была влюблена. – Он поморщился. – Да ты сам, художник, ни на секунду не веришь в эту версию. Хорошенько запомни, что я тебе скажу: история исчезновения Винки – это как клубок шерсти. В один прекрасный день кто-нибудь сумеет дернуть за нужный кончик – и размотает весь клубок.

– И что же тогда обнаружится?

– Что-нибудь похлеще всего, что можно было себе тогда представить.

Я встал, желая закончить разговор.

– Тебе бы романы писать. Могу помочь, если задумаешь подыскать себе издателя.

Я взглянул на часы. Мне нужно было срочно найти Максима. Журналист, вдруг угомонившись, тоже встал и хлопнул меня по плечу.

– До скорого, художник. Уверен, мы еще увидимся.

Он сказал это тоном полицейского, собиравшегося отпустить меня восвояси после задержания. Я застегнул куртку и спустился на одну ступеньку. Задумался на мгновение-другое и обернулся. Пока я не совершил ни единого промаха. Главное – ему не надо было давать пищу для размышлений, но один вопрос так и вертелся у меня на языке. И я попытался задать его самым безразличным видом.

– Значит, говоришь, в одной из старых раздевалок нашли деньги?

– Ну да.

– В какой именно?

– В той, что канареечного цвета. Как дом Анри Матисса.

– Винка жила не там. Ее комната находилась в синем корпусе – в доме Никола де Сталя.

Пьянелли согласился:

– Ты прав, я уже проверил. А у тебя чертовски хорошая память для человека, который давно все забыл.

Он снова уставился на меня, сверкая глазами, как будто поймал меня в ловушку, но я выдержал его взгляд и даже перешел в наступление.

– А на том шкафчике было написано чье-то имя?

Он покачал головой.

– Прошло уже столько лет – немудрено, что все стерлось.

– И даже в архивах не сохранилось никаких записей, за кем были закреплены шкафчики для одежды в раздевалках?

– В то время такими вопросами никто не заморачивался, – усмехнулся Пьянелли. – В начале учебного года ученики занимали любые шкафчики: кто успел, тот первый и занял.

– А в этом конкретном случае какой был шкафчик?

– Тебе-то это зачем знать?

– Простое любопытство. Страсть всякого журналиста, сам знаешь.

– Вместе со статьей я напечатал и фотографию. У меня нет ее при себе, но это был шкафчик А-1. Первое отделение вверху слева. Тебе это что-нибудь говорит?

– Ровным счетом ничего. So long[38], Стефан!

Я повернулся к нему спиной и поспешил покинуть площадь до того, как закончится речь.

Между тем директриса под конец своей речи заговорила о предстоящем сломе старого спортивного корпуса и закладке первого камня «самого дерзновенного строительного проекта из всех, что осуществлялись в нашем учебном заведении». Она благодарила щедрых спонсоров, усилиями которых наконец-то будет претворен в жизнь этот проект тридцатилетней давности, ставший уже притчей во языцех и включающий в себя, в частности, «строительство корпуса, где разместятся подготовительные классы, закладку большого ландшафтного парка и возведение нового спортивного комплекса с бассейном олимпийского класса».

Если еще недавно я точно не знал, что меня ждет, то теперь все мои сомнения рассеялись. Я обманул Пьянелли. Мне было хорошо известно, кому когда-то принадлежал шкафчик, в котором обнаружили деньги.

Это был мой шкафчик.

3. То, что мы сделали

Только начиная говорить правду, люди чаще всего нуждаются в адвокате.

Пи Ди Джеймс[39]

1

Спортивный корпус представлял собой железобетонный шестигранник, построенный на площадке у кромки сосняка. Туда вел наклонный въезд, как бы зажатый между высокими известняковыми, белыми как мел скалами, отражавшими ослепительный солнечный свет. Поднявшись на автостоянку, я увидел грейдер и бульдозер, которые стояли возле какой-то модульной конструкции. Это был склад, и в нем помещалась целая батарея всяких инструментов: отбойные молотки, бетоноломы, ножницы для резки металла, грейферы и ковши. Директриса говорила правду: старый спортивный корпус доживал свои последние часы. Начало строительных работ было не за горами, как и начало нашего падения.

В поисках Максима я обошел спортивный корпус кругом. Не имея с ним никакой связи, я тем не менее следил издалека за перипетиями в его жизни с подлинным увлечением и определенной гордостью. Дело Винки Рокуэлл повлияло на его судьбу иначе, чем на мою. Если тогдашние события меня морально сломили и обескуражили, то Максима они раскрепостили – избавили от душевных оков, предоставив ему свободу написать собственную историю.

После того, что мы сделали, я уже никогда не был прежним. Я жил в страхе и душевном смятении, отчего позорно провалился на экзамене по высшей математике. Летом 1993 года я уехал с Лазурного Берега в Париж и, к величайшему сожалению моих родителей, перевелся во второразрядную коммерческую школу. В столице я томился четыре года. Прогуливал каждую вторую лекцию, а вечера коротал в кафе, библиотеках и кино по соседству с кварталом Сен-Жермен-де-Пре.

На четвертом году обучения школа отправляла учащихся на полугодовую стажировку за границу. Большинство моих однокашников устроились в крупные компании, а мне пришлось довольствоваться более скромным местом: я поступил помощником к Эвелин Уоррен, интеллигентной феминистке из Нью-Йорка. Уоррен, хоть ей и было восемьдесят лет, продолжала читать лекции в университетах разных городов Соединенных Штатов. Это была яркая личность и вместе с тем властная и капризная женщина, которую раздражало все на свете. Но меня она, бог весть почему, обожала. Быть может, потому, что я не обращал внимания на ее заскоки и не поддавался ее внезапным переменам настроения. Вовсе не претендуя на роль моей приемной бабушки, она просила меня вернуться к ней на службу после того, как я окончу учебу, и помогла мне получить грин-карту. Таким образом, я проработал помощником Эвелин Уоррен до самой ее смерти и все это время проживал в одной из комнат ее огромной квартиры в Верхнем Ист-Сайде[40].

В свободное время – благо его у меня было вдоволь – я предавался занятию, которое меня только и успокаивало: сочинял истории. Не в силах благополучно устроить свою жизнь, я придумывал ничем не омраченные миры, где не было места терзавшим меня тревогам. Волшебные палочки существуют. Лично для меня она обрела форму шариковой ручки «бик-кристалл». За франк с полтиной вы получали доступ к инструменту, способному преображать действительность, совершенствовать ее и даже перечеркивать.

В 2000 году я опубликовал первый свой роман, который благодаря толковой раскрутке вошел в число самых продаваемых. С той поры я написал десяток книг. Писательство и реклама отнимали все мое время. Я достиг настоящего успеха, однако моя родня полагала, что писательское ремесло никак нельзя отнести к числу серьезных профессий. «А ведь когда-то я думал, что ты станешь инженером», – с присущей ему деликатностью сказал мне как-то отец. Мало-помалу мои наезды во Францию становились все реже и теперь ограничивались одной неделей, которую я отводил себе на рекламу своих книг и раздачу автографов. Со старшей сестрой и братом я почти не виделся. Мари окончила Горную школу и работала на высокой должности в Национальном управлении статистики внешней торговли. Чем она занималась, я точно не знал, хотя предполагал, что ее работу никак нельзя было назвать самой увлекательной. Что до Жерома, его можно было по праву назвать гордостью семьи: он был детским хирургом и после землетрясения 2010 года работал на Гаити – координировал деятельность «Врачей без границ».

2

А еще был Максим.

Бывший мой лучший друг, которого мне так никто и не смог заменить. Мой сердечный друг. Я знал его целую вечность: родня его отца и родственники моей матери были из одной итальянской деревни Монтальдичо, в Пьемонте. До того как мои родители получили служебное жилье в Сент-Экзе, мы с ним жили по соседству в Антибе, на дороге Сюкетт. Из окон наших домов, стоявших бок о бок, открывался широкий вид на часть акватории Средиземного моря. На лужайках перед нашими домами, разделенных лишь низенькой стенкой сухой кладки, мы с Максимом гоняли в футбол, а наши родители устраивали барбекю.

В лицее Максим, в отличие от меня, учился плохо. Нет, его нельзя было назвать законченным бездарем: это был немного инфантильный мальчуган, который больше увлекался спортом и блокбастерами, чем тонкостями «Воспитания чувств»[41] и «Манон Леско»[42]. Летом он подрабатывал уборщиком пляжа у батарей Грайон, на мысе Антиб. Помнится выглядел он потрясающе: литой торс, длинные, как у заправского серфингиста, волосы, плавки «Рип Керл», кеды «Ванс» без шнурков. Это был простодушный, немного томный блондин – живое воплощение юноши из будущих фильмов Гаса Ван Сента[43].

Максим был единственным сыном Франсиса Бьянкардини, знаменитого на всю округу подрядчика, создавшего целую империю, хоть и местного значения, в те времена, когда правила распределения частноправовых сделок были более гибкими, чем сегодня. Мы с ним были хорошо знакомы, и я знал Франсиса как человека непростого, скрытного и неоднозначного. Но в глазах других людей он выглядел толстобрюхим мужланом, с ручищами каменщика и грубыми, неотесанными манерами, частенько бросавшимся словами, которых он понабрался в кабаках и которые можно было скорее услышать от каких-нибудь правых экстремистов. А заводился он, что называется, с пол-оборота. В его прицеле неизменно маячили все, кто, по его разумению, был повинен в упадке страны: «арабьё, социалисты, шлюхи и гомики». Это был властный светловолосый самец, эдакий здоровяк обыватель, который так и не понял, что его мир давно канул в вечность.

Находясь под подавляющим влиянием отца, которого стыдился и которым вместе с тем восхищался, Максим упорно искал свое место в жизни. И только после трагедии ему наконец удалось освободиться от своих оков. Превращение заняло двадцать лет, и происходило оно в несколько этапов. Поначалу он был нерадивым учеником, со временем взялся за ум и защитил диплом инженера-строителя. Потом он возглавил отцовское строительное предприятие и, приложив все старания, превратил его в ведущую местную экологическую строительную компанию. В дальнейшем он стоял у истоков создания Платформы-77, крупнейшего инкубатора новых идей и проектов на юге Франции. Помимо всего прочего, Максиму наконец пришлось смириться с тем, что он гомосексуал. И летом 2013 года, через несколько недель после того, как был принят закон об однополых браках, он заключил в мэрии Антиба союз со своим компаньоном Оливье Монсом – еще одним бывшим выпускником Сент-Экза, возглавлявшим муниципальную мультимедийную библиотеку.

Всю эту информацию я почерпнул на сайтах «Нис-Матен» и «Челленджес», а также из статьи в «Магазин дю Монд», посвященной «поколению Макрона». Оставаясь и по сей день простым муниципальным советником, Максим вступил в партию «Вперед!» сразу же после ее создания – то была партия будущего президента Республики – и одним из первых поддержал Макрона во время его избирательной кампании. Сегодня он претендовал на пост депутата от седьмого избирательного округа департамента Приморские Альпы под знаменем все того же Макрона. Народ, традиционно склонявшийся вправо, вот уже двадцать лет как выбирал в первом туре толкового кандидата от умеренных республиканцев гуманистического толка. До выборов оставалось еще три месяца, и никто представить себе не мог, что округ поменяет свой политический окрас, но той весной 2017 года страну накрыла энергия нового толка. Волна Макрона грозила все снести на своем пути. На предстоящие выборы кандидаты шли ноздря в ноздрю, однако у Максима были все шансы победить депутата, подлежавшего переизбранию.

3

Я заметил Максима – он стоял у входа в спортивный корпус и оживленно разговаривал с сестрами Дюпре. Я издалека хорошо разглядел его фигуру в холщовых штанах, белой рубашке и льняной куртке. У него было загорелое, с резковатыми чертами лицо, ясный взгляд и все такие же выгоревшие на солнце волосы. Леопольдина (мисс Косынка) и Джессика (мисс Бимбо) ловили каждое его слово, как будто он читал им монолог дона Родриго[44], хотя на самом деле он всего лишь уверял их, что грядущее повышение ставок ВСС[45] неминуемо приведет к увеличению покупательной способности всех наемных работников.

– Смотрите, кто идет! – завидев меня, воскликнула Джессика.

Я расцеловал близняшек – они тут же объяснили, что им поручено организовать прямо здесь танцевальную вечеринку, – и приобнял Максима. Возможно, у меня было что-то с головой, но, как мне показалось, от него исходил все тот же запах кокосового ореха, каким отдавал воск, с помощью которого он когда-то укладывал себе волосы.

Нам еще минут пять пришлось терпеть женскую болтовню. Леопольдина вдруг принялась уверять меня, что она просто без ума от моих романов, особенно от «Трилогии зла».

– Мне и самому нравится эта история, – отозвался я, хотя ее написал вовсе не я. – Что ж, непременно передам твои похвалы моему другу Шаттаму[46].

Мое замечание, хоть и произнесенное шутливым тоном, задело Леопольдину. Наступила пауза – потом, под предлогом того, что им еще надо развесить светящиеся гирлянды, она потащила сестру в похожую на сарай пристройку, где хранились праздничные украшения.

Наконец мы с Максимом остались вдвоем. Избавившись от взгляда близняшек, он изменился в лице прежде, чем я успел спросить, как у него дела.

– Хуже некуда.

А когда я показал ему очки и записку со словом «месть», которую нашел в кафе «У Дино», вернувшись из туалета, он совсем пал духом.

– Позавчера мне прислали такую же в контору, – признался он, потирая себе виски. – Надо было предупредить тебя по телефону. Прости, но мне показалось, что тогда ты можешь передумать и не приедешь.

– Есть предположения, кто нам это послал?

– Ни малейшего, но, даже если б мы знали кто, это бы вряд ли что-либо изменило. – Он кивнул в сторону бульдозера и склада с инструментами. – Работы начинаются в понедельник. Дело дрянь, ничего не попишешь.

Он достал свой мобильный телефон и показал мне фотографии своих дочерей – четырехлетней Луизы и Эммы, ее двухлетней сестренки. Несмотря на обстоятельства, я его поздравил. Максим преуспел там, где у меня ничего не вышло: он создал семью и собирался стать полезен обществу.

– Но ведь я же все потеряю, понимаешь? – в ужасе проговорил он.

– Погоди, не стоит проливать слезы раньше времени, – сказал я безо всякой надежды его успокоить, и, подумав мгновение-другое, добавил: – Ты был там?

– Нет. – Он покачал головой. – Тебя ждал.

4

Мы вдвоем зашли в спортивный корпус.

Он был все такой же огромный, каким я его помнил. Больше двухсот квадратных метров, поделенных ровно пополам: в одной половине зал для разных видов спорта, с тренировочной стенкой для скалолазания, а в другой – баскетбольная площадка, окруженная зрительскими трибунами. Ввиду предстоящего торжества – «вечера выпускников», о котором упоминалось в статье, – в зал притащили и сложили в кучу татами, гимнастические ковры, футбольные ворота и сети, чтобы оборудовать танцплощадку и подмостки для рок-группы. Теннисные столы были покрыты бумажными скатертями. Картину завершали самодельные гирлянды и украшения. Подходя к главному залу, устланному искусственным полом, я не мог избавиться от мысли, что сегодня вечером, пока рок-группа будет исполнять хиты INXS и Red Hot Chili Peppers, десятки парочек будут отплясывать рядом с трупом.

Максим проводил меня до стены, разделявшей многофункциональный зал и баскетбольную площадку с трибунами. На висках у него блестели капли пота, а на льняной куртке, под мышками, обозначились два круглых темных пятна. Последние несколько шагов он сделал пошатываясь, потом резко остановился, как будто ему не хватало сил идти дальше. Словно бетонная конструкция отталкивала его на манер одинаково заряженного полюса магнита. Я уперся рукой в стену, пытаясь отстраниться от нахлынувших переживаний. Это была не простая перегородка, а несущая стена, которая пересекала поперек весь спортивный корпус, имевший метров двадцать в ширину. И снова меня выбили из равновесия замелькавшие в моей голове вспышки – фотографии нескольких поколений подростков, которые приходили в этот зал тренироваться до седьмого пота, ни сном ни духом не ведая, что здесь, в стене, замуровано тело.

– Я муниципальный советник, и мне удалось поговорить с подрядчиком, который взялся разрушить спортивный корпус, – сообщил мне Максим.

– Как это будет происходить конкретно?

– С понедельника за дело примутся экскаваторы и камнедробилки. Эти ребята настоящие профи. У них грамотный персонал и первоклассная техника. Через неделю они сровняют коробку с землей.

– Значит, теоретически они могут наткнуться на тело послезавтра.

– Ну да, – шепотом отозвался он, делая знак, чтобы и я говорил потише.

– А они могут ничего не заметить?

– Смеешься? И не надейся, – вздохнул Максим и потер глаза. – Тело было завернуто в двойной строительный брезент, так что часть останков найдут целехонькими даже через двадцать пять лет. Работы немедленно приостановят и тут же начнут раскапывать другие улики.

– Сколько нужно времени, чтобы опознать труп с полной уверенностью?

Максим пожал плечами.

– Я не полицейский, но, думаю, со всякими там генетическими и стоматологическими экспертизами на все про все уйдет неделя. Беда в том, что между делом они наверняка найдут мой нож и твой стальной прут! И кое-что еще. Черт, не надо было торопиться! При современных методах расследования они запросто обнаружат наши следы ДНК и даже, наверное, отпечатки пальцев. А нет, на меня и так выйдут, ведь на рукоятке ножа вырезано мое имя…

– Подарок твоего отца… – припомнил я.

– Да, швейцарский армейский нож. – Максим нервно ущипнул себя за шею. – Надо заранее подстраховаться! – понуро проговорил он. – Сегодня же вечером возьму самоотвод. Партия должна успеть выдвинуть другого кандидата. Не хочу, чтобы эра Макрона начиналась со скандала, в котором буду виноват я.

Я попробовал его успокоить:

– Подожди немного. Я же не говорю, что все можно уладить за одни выходные, но нужно хотя бы постараться понять, что нас ждет.

– Что нас ждет? Убит человек, черт возьми! Убит и замурован в этом проклятом спортзале.

4. Дверь беды

Тогда я еще четыре раза выстрелил в распростертое тело… И эти четыре отрывистых удара прозвучали так, словно я стучался в дверь беды[47].

Альбер Камю

1

Двадцать пять лет назад

Суббота, 19 декабря 1992 года

Снег валил с раннего утра. Небывалая, неожиданная перемена погоды, случившаяся в тот день рождественских каникул, вызвала великую сумятицу. «Чудовищный хаос», как говорили в этих краях. На Лазурном Берегу с лихвой хватило и легкого белого пушка, чтобы парализовать всякую деятельность. Оно и понятно: ведь тогда шел не жиденький снег, а грянул настоящий буран, невиданный с января 1985-го и февраля 1986 года. По некоторым сообщениям, в Аяччо тогда выпало пятнадцать сантиметров снега, в Антибе – десять, а в Ницце – восемь. Самолеты взлетали в час по чайной ложке, большую часть поездов отменили, дороги стали практически непроезжими. Не говоря уже о непредвиденных перебоях в электроснабжении, нарушивших привычный ход жизни.

Из окна моей комнаты я разглядывал скованный стужей кампус. Картина была сюрреалистическая. Снег как будто стер пустошь, накрыв ее широким белым покрывалом. Под его тяжестью гнулись оливковые и цитрусовые деревья. А приморские сосны словно перенеслись в белоснежно-пушистый антураж сказок Андерсена.

Интерны большей частью успели уехать из лицея накануне вечером. Сент-Экз опустел, как традиционно случалось только раз в году – на рождественские каникулы. На территории кампуса оставались лишь редкие воспитанники, которым в виде исключения разрешили проживать в своих комнатах и в каникулы. Это были учащиеся подготовительных классов, готовившиеся к строгим отборочным экзаменам, а также три-четыре преподавателя, проживавших здесь же на служебных квартирах и опоздавших на свои самолеты и поезда из-за бурана.

Вот уже с полчаса как я сидел за столом, вперившись безнадежно потухшим взором в условие задачи по алгебре.

Упражнение № 1

Допустим, что a и b являются парой действительных чисел, подобных 0 < a < b. Положим, что u_0 = a, a v_0 = b, а все натуральное число n выражается как

Докажите, что последовательности (un) и (vn) являются смежными и что их общая граница равняется

Мне было около девятнадцати лет. Я учился в подготовительном научном классе. С началом учебного года – в сентябре – жизнь моя превращалась в ад: я не знал ни покоя, ни отдыха и спал часа по четыре. Темп обучения на подготовительном отделении выбивал меня из колеи и отнимал все силы. В моем классе пятнадцать из сорока учеников уже бросили учебу. Я пока держался, хотя, казалось, это был напрасный труд. Я ненавидел математику с физикой, и, поскольку эти дисциплины давались мне с трудом, приходилось тратить на них бо́льшую часть времени. Меня интересовали искусство и литература, но, по разумению родителей, достойный жизненный путь – до меня им прошли мои брат с сестрой – непременно пролегал через инженерную или медицинскую школу.

Впрочем, я куда больше страдал не из-за учебы, а по другой причине. По-настоящему меня угнетало и разрывало мне душу равнодушие одной девчонки.

2

Все мои мысли с утра до вечера занимала Винка Рокуэлл. Мы с ней были знакомы уже два года, с тех пор как ее дед Аластер Рокуэлл решил, что после смерти родителей ей будет лучше учиться дальше во Франции, подальше от Бостона. Это была необычная девчонка – образованная, живая и жизнерадостная. У нее были рыжие волосы, разного цвета глаза и тонкие черты лица. Она не считалась первой красавицей в Сент-Экзе, но ее окружала чарующая аура и какая-то тайна, которые притягивали, точно магнит, и сводили с ума. Было в ней что-то неуловимое, то, что порождало обманчивую мысль: если вам удастся завладеть Винкой, вы будете владеть и всем миром.

Довольно долго мы с ней были неразлучными друзьями. Я показал ей все мои любимые места в этих краях: Ментонские сады, виллу Керилос, парк Фонда Маг, улочки Туррет-сюр-Лу… Мы таскались с ней повсюду и могли разговаривать часами напролет. Мы взбирались на via ferrata[48] в Ла-Коломиане, уписывали за обе щеки гороховые блинчики на провансальском рынке в Антибе, подолгу болтали ни о чем под генуэзской башней на пляже Дез-Онд.

Мы буквально читали мысли друг друга, и наше взаимопонимание неизменно меня изумляло. Винка стала для меня родной душой, которую я ждал с той поры, как достиг того возраста, когда начинаешь кого-то ждать.

Сколько себя помню, я всегда чувствовал себя одиноким, немного чужим в этом шумном, обыденном мире, который поражал, как заразная болезнь. Одно время я убеждал себя, что от тоскливого чувства одиночества могут избавить книги, но от книг нельзя требовать слишком многого. Они пичкают разными историями, как бы по доверенности вынуждают проживать обрывки чужих жизней, но они никогда не обнимут и не утешат, когда станет страшно.

Винка привнесла в мою жизнь не только свет, но и тревогу – страх, что я могу ее потерять. Так оно и вышло.

С началом учебного года – она только поступила на подготовительное отделение, а я перешел в старший математический класс – мы больше не виделись: все никак не представлялось случая. Хотя мне казалось, что Винка просто избегала меня. Она больше не отвечала ни на телефонные звонки, ни на записки – все мои предложения пойти прогуляться оставались только на бумаге. Ее однокашники сообщили мне, что Винка увлеклась Алексисом Клеманом, молодым преподавателем философии на подготовительном отделении. По слухам, между ними даже была связь, о чем многие судили по их игривому тону общения. Сначала я отказывался в это верить, но теперь меня душила ревность, нужно было непременно понять, как к этому относиться.

3

Десять дней назад, в среду вечером, в то время как учащиеся подготовительных классов сдавали предварительный экзамен, я воспользовался тем, что у меня был час самостоятельных занятий, и пошел проведать Павла Фабьянски, лицейского охранника. Павел любил меня. Я заходил к нему каждую неделю – приносил номер «Франс-Футбол»[49], который успевал прочитать сам. В тот день, когда он пошел к холодильнику за банкой содовой, чтобы меня отблагодарить, я стащил у него связку ключей от комнат учащихся.

С этой связкой я кинулся к корпусу Никола де Сталя, синего цвета зданию, где жила Винка, и методично перерыл ее комнату.

Знаю, любовь не дает право на вседозволенность. Знаю, я подлец или кто там еще. Но, как большинство влюбленных, переживающих первую любовь, я думал, что уже никогда не смогу испытать столь глубокое чувство к кому бы то ни было. И в этом смысле будущее, к несчастью, подтвердило мою правоту.

Было еще одно обстоятельство, смягчавшее мою вину: дело в том, что о любви я мог судить, пожалуй, только по книгам, которые прочитал. Но познать жизнь по-настоящему можно, лишь набив шишки. Так вот, тогда, в декабре 1992 года, я уже успел избавиться от простого чувства влюбленности и познал настоящую страсть. А страсть не имеет ничего общего с любовью. Страсть – это «ничейная земля», зона боевых действий, лежащая где-то между горем, безумством и смертью.

Ища доказательства связи между Винкой и Алексисом Клеманом, я перелистал все книжки в библиотечке моей подруги. И вот из романа Генри Джеймса[50] выскользнули и упали на пол сложенные вчетверо два листка, спрятанные между страницами. Я подобрал их дрожащими руками, и меня тут же поразил исходивший от них запах: смесь чередующихся стойких и свежих ароматов леса и пряностей. Я развернул листки. Это были письма Клемана. Я искал доказательства и нашел. И они были неопровержимые.

5 декабря

Винка, любовь моя,

Какой чудесный сюрприз ты преподнесла мне вчера вечером, отважившись остаться у меня на ночь! Всякий раз, видя твое прекрасное лицо, я таю от счастья.

Любовь моя, те часы были самыми захватывающими в моей жизни. Всю ночь сердце мое рвалось из груди, а от прикосновений к твоим губам у меня в жилах вскипала кровь.

Утром йодистый привкус твоих поцелуев все еще оставался на моих губах. На простынях сохранился твой ванильный запах, а тебя рядом уже не было. Мне стоило немало усилий не разрыдаться. Мне хотелось проснуться в твоих объятиях, хотелось снова проникнуть в тебя, почувствовать, как мое дыхание сливается с твоим и как твой голос наполняется жгучей страстью. Мне хотелось, чтобы каждая частица моей кожи вновь ощутила нежное прикосновение твоего языка.

Мне не хотелось бы трезветь ни за что на свете. А хотелось бы беспрестанно упиваться тобой, твоими поцелуями и ласками.

Люблю тебя,

Алексис

8 декабря

Винка, дорогая,

Каждое мгновение сегодняшнего дня все мои мысли были лишь о тебе одной. Сегодня мне на каждом шагу приходилось притворяться: читая лекции, разговаривая с коллегами, обсуждая пьесу, которую играли мои ученики… Разум мой был целиком поглощен нежными, жгучими воспоминаниями о последней нашей ночи.

К полудню выдержать это стало вовсе невозможно. Между уроками мне захотелось выйти покурить на террасу учительской – и оттуда было видно, как ты сидишь на скамейке, беседуя с друзьями. Увидев меня, ты тихонько махнула мне, и твой знак согрел мое бедное сердце. Каждый раз, глядя на тебя, я содрогаюсь всем своим существом, и мир вокруг тебя будто растворяется. Как-то раз мне почти хватило безрассудства подойти и обнять тебя, и стоило огромных усилий сдержать этот порыв: мне очень хотелось, чтобы все знали, как я тебя люблю, но нам нужно хранить нашу тайну еще какое-то время. К счастью, близок час свободы. Скоро мы сможем разорвать оковы и обрести свободу. Винка, ты сумела развеять окружавший меня мрак и вернуть мне веру в лучезарное будущее. Любовь моя, огонь моих поцелуев неугасим. Каждый раз, когда мой язык слегка касается тебя, он оставляет на твоей коже печать любви и обозначает пределы новой территории – свободной, плодородной и цветущей земли, в которую мы скоро зароним семя нашей будущей семьи. И наш ребенок свяжет наши судьбы навеки. У него будут твоя ангельская улыбка и твои лучистые глаза.

Люблю тебя,

Алексис

4

Эти письма сразили меня, я потерял аппетит и сон. Я был сломлен, подавлен горем, которое сводило меня с ума. Моя успеваемость стремительно катилась вниз, и это тревожило моих учителей и родителей. Подвергшись дотошным расспросам матери, я не нашел ничего другого, как признаться ей в том, что меня угнетало. Я рассказал ей про свои чувства к Винке и письма, которые обнаружил. В ответ она печально сказала, что ни одна девица не стоит того, чтобы из-за нее я забросил учебу, и велела мне живо взять себя в руки.

У меня было предчувствие, что я уже никогда не выберусь из пропасти, в которую угодил. Я даже не мог себе представить, какой кошмар ждет меня впереди.

Честно говоря, я понимал, что Клеман очаровал Винку. В прошлом году он преподавал у меня в выпускном классе. Я всегда считал его неглубоким, хотя нельзя было не признать, что он умел пускать пыль в глаза. В эту пору моей жизни соперничество между нами было неравным. По правую руку от меня стоял Алексис Клеман, двадцати семи лет, прекрасный, как солнце, теннисист-разрядник, который, сидя за рулем «Альпины А310»[51], цитировал Шопенгауэра в оригинале. А по левую – Тома Дегале, восемнадцати лет, который корпел над высшей математикой, раз в неделю получал от матери шестьдесят франков на карманные расходы, гонял на мопеде «Пежо-103» (хоть и мотор у него сущий зверь) и коротал свой скудный досуг за игровой приставкой «Атари-СТ» – резался в «Игру ударом с центра».

Я никогда не считал Винку своей. Впрочем, Винка была создана для меня так же, как я для нее. Я был уверен, что стану классным парнем – необязательно прямо сейчас. Я предчувствовал, что когда-нибудь переплюну типов вроде Алексиса Клемана, даже если для этого понадобится не один год. А пока в голове у меня вертелись одни и те же картинки: как моя подружка спит с тем малым. И терпеть такое было невыносимо.

В тот день после полудня, когда зазвонил телефон, я был дома один. Накануне, в день официального начала каникул, отец с братом и сестрой улетели в Папеэте[52]. На Таити вот уже десять лет жили мои дед с бабушкой по отцовской линии, и раз в два года мы встречали у них Рождество. Но в этом году из-за плохой успеваемости мне пришлось остаться дома. А моя мать решила провести зимний отпуск в Ландах[53] у своей сестры Джованы, которая все никак не могла оправиться после тяжелой хирургической операции. Ехать ей предстояло только на следующий день, а пока она временно исполняла обязанности заведующей школьным городком, стоя у штурвала корабля, захваченного бурей.

Из-за снегопада телефон трезвонил беспрестанно. В те времена в «София-Антиполисе» рассчитывать на машину для посыпания солью обледенелых дорог и снегоуборщик не приходилось. Полчаса назад мать вышла из дома по срочному вызову: на скользкой дороге перевернулся грузовик и перегородил подъезд к кампусу неподалеку от будки охранника. За неимением выбора матери пришлось обратиться за помощью к Франсису Бьянкардини, отцу Максима, и тот обещал приехать как можно скорее.

Я в который раз снял телефонную трубку, подумав об очередном срочном вызове в связи с неблагоприятной метеообстановкой, хотя, быть может, это звонил Максим, чтобы отменить нашу встречу. Субботними вечерами мы обычно встречались в кафе «У Дино» – играли в настольный футбол, смотрели видак и обменивались компакт-дисками, оставив мопеды перед «Макдоналдсом», на автостоянке возле антибского гипермаркета, а потом разъезжались по домам – поглядеть голевые моментики чемпионата Франции в передаче «Жур де Фут».

– Приходи, пожалуйста, Тома!

У меня сердце сжалось в груди. Это был не Максим. В трубке прозвучал чуть приглушенный голос Винки. Я-то думал, что Винка уехала к родственникам в Бостон, но она сказала, что все еще торчит в Сент-Экзе, потому как занемогла, и что ей очень хотелось бы со мной повидаться.

Я хорошо понимал, что мое поведение может показаться жалким, но всякий раз, когда звонила Винка, меня снова и снова окрыляла надежда – и я бежал к ней. Вот и сейчас я клял себя за малодушие и отсутствие самолюбия и сожалел, что не хватает духу прикинуться безразличным.

5

К вечеру ожидалось потепление, а пока стоял собачий холод, к тому же порывами налетал мистраль, поднимавший круговерть мягких снежных хлопьев. Второпях я забыл надеть теплые ботинки или сапоги, и мои кроссовки «Эр-Макс» утопали в снегу. Я продвигался, кутаясь в пуховую куртку и сгибаясь под бившим мне в лицо ветром, как какой-нибудь Иеремия Джонсон[54], за которым гнался незримый гризли. Хотя я спешил и хотя жилые помещения интерната располагались в сотне метров от служебной квартиры моих родителей, у меня ушло минут десять, чтобы добраться до корпуса Никола де Сталя. В снежной пелене это небесно-голубого цвета здание теперь походило на призрачную серую громаду, окутанную перламутровой дымкой.

В вестибюле было пусто и холодно. Были закрыты даже раздвижные двери, через которые можно было попасть в общий зал. Я стряхнул налипший на кроссовки снег и, перепрыгивая через две ступеньки, взлетел вверх по лестнице. Оказавшись в коридоре, я несколько раз постучал к Винке, однако ответа не последовало. Тогда я толкнул дверь и прошел в освещенную комнату, пропахшую ванилью и ладаном – типичным запахом бумаги для благовонных курений.

Винка лежала с закрытыми глазами на кровати. Ее длинные рыжие волосы, забранные в конский хвост, обесцветились в молочных бликах заснеженного неба. Я подошел к ней, поцеловал в щеку и приложил руку ей ко лбу. Он горел огнем. Не размыкая век, Винка что-то пробормотала в полудремоте. Я решил – пусть поспит, а сам направился в ванную, надеясь найти там жаропонижающее. В аптечке было полно сильнодействующих лекарств – снотворных, транквилизаторов, обезболивающих – и ни одной таблетки парацетамола.

Я вышел в коридор, собираясь постучать в дверь самой дальней комнаты. В дверном проеме показалось лицо Фанни Брахими. Я знал, что на нее можно положиться. Хотя мы с ней не так уж часто виделись с начала учебного года, потому что оба с головой ушли в занятия – каждый в свои, – она была моей верной подругой.

– Привет, Тома! – Она сняла с носа очки.

На ней были драные джинсы, ношеные конверсы и широченный, не по размеру, мохеровый свитер. Ее глаза, всегда лучившиеся добротой, как будто померкли под густо-черными обводами карандаша для бровей. Макияж – яркий, как у музыкантов из группы The Cure, альбом которых как раз крутился у нее на проигрывателе.

– Привет, Фанни! Нужна твоя помощь.

Я объяснил ей ситуацию и осведомился, нет ли у нее парацетамола. Она пошла за лекарством, а я тем временем зажег газовую плиту, стоявшую у нее в комнатушке, чтобы согреть воду.

– Держи. – Она протянула мне лекарство.

– Спасибо. Можешь заварить ей чаю?

– Да, и сахару положу побольше, чтобы у нее не случилось обезвоживания. Сейчас все сделаю.

Я вернулся в комнату Винки. Она открыла глаза и приподняла голову над подушкой.

– На вот, выпей. – Я дал ей две таблетки. – Ты вся горишь.

Она не бредила, но состояние ее было ужасное. Когда я спросил, зачем она мне звонила, Винка разрыдалась. Несмотря на жар, несмотря на искаженное, залитое слезами лицо, она была все такая же невероятно притягательная: от нее исходила какая-то непостижимая, неуловимая фантастическая аура. Хрустально чистый звук челесты, играющей что-то в жанре фолк начала 1970-х годов.

– Тома… – пробормотала она.

– Что происходит?

– Я скотина.

– Да что такое ты говоришь, черт возьми?

Она потянулась к тумбочке и взяла какую-то штуковину, которую я сперва принял за авторучку и лишь потом догадался, что это был тест на беременность.

– Я беременна.

Глядя на вертикальную полоску, указывающую на положительный результат теста, я вспомнил строки из письма, вызвавшие у меня отвращение: «Мы скоро зароним семя нашей будущей семьи. И наш ребенок свяжет наши судьбы навеки. У него будет твоя ангельская улыбка и твои лучистые глаза».

– Помоги мне, Тома!

Я был так потрясен, что не соображал, какое, собственно, утешение она ждет от меня.

– Я не хотела, понимаешь?.. Не хотела, – бормотала она.

Я присел к ней на кровать, и, обливаясь слезами, она призналась:

– Я не виновата! Это все Алексис… меня заставили.

Вконец опешив, я попросил ее повторить, и она объяснила:

– Это все Алексис… меня заставили. Я не хотела с ним спать.

Именно так она и сказала. Слово в слово. Я не хотела с ним спать. Этот мерзавец Алексис Клеман принудил ее к тому, чего ей совсем не хотелось.

Я встал с кровати, полный решимости.

– Я все улажу, – заверил ее я, направляясь к двери. – Скоро вернусь.

И я вышел из комнаты, столкнувшись на пороге с Фанни, державшей в руках поднос с чаем.

Пока мне было невдомек, что, произнеся последнюю фразу, я дважды солгал. Во-первых, я не собирался ничего улаживать – наоборот. Ну и потом, я вовсе не собирался возвращаться к Винке. Вернее, даже если бы я и вернулся, она все равно исчезла бы из моей жизни навсегда.

6

Снегопад уже прекратился, но свинцовые тучи отбрасывали кругом мрачные тени. Низкое, будто налитое тяжестью, небо предвещало скорое наступление ночи.

Меня терзали противоречивые чувства. От Винки я вышел злой и возмущенный ее признанием, хотя и в некотором смысле полный решимости. Все вдруг встало на свои места: Алексис оказался лжецом и насильником. А я для Винки все еще кое-что да значил: ведь именно ко мне она обратилась за помощью.

У Алексиса Клемана мать была немка, а отец француз. Сам он окончил университет в Гамбурге и в Сент-Экзе работал по контракту. Как учитель-иностранец, он имел право на служебное жилье в небольшом здании у озера.

Корпус, где жили преподаватели, стоял неподалеку, рукой подать. Чтобы добраться туда, я решил срезать дорогу и пройти через строительную площадку будущего спортивного корпуса. Каменные плиты, фундаменты, бетономешалки, кирпичные стены – все это как будто исчезло, скрывшись под толстым слоем пока еще девственно чистого снега.

Улучив удобную минуту, я принялся не спеша искать себе оружие и в конце концов обратил внимание на железный прут, который рабочие оставили в ручной тележке возле кучи песка. Не скажу, что я действовал спонтанно. Во мне что-то пробудилось. Какая-то древняя, первородная жестокость обуяла меня. Подобное состояние я переживал лишь один раз в жизни.

Я до сих пор помню тот пьянящий воздух, одновременно леденящий и жгучий, чистый и солоноватый на вкус. Помню, как он будоражил меня. Я уже совсем не походил на измученного ученика, корпящего над задачей по математике. Я превратился в бойца, воина, храбро вышедшего на линию огня.

Когда я наконец добрался до преподавательского корпуса, стало почти темно. Вдалеке, в мрачных водах озера, отражалось небо, переливаясь дрожащими серебристыми бликами.

Днем – включая выходные – в вестибюль преподавательского общежития можно было попасть без звонка и ключа. Здесь, как и в интернате для учащихся, царили холод и тишина – кругом не было ни души. Я решительным шагом поднялся по лестнице. Я знал, что преподаватель философии был у себя, потому что еще утром слышал, как моя мать разговаривала с ним по телефону и он предупредил ее, что рейс до Мюнхена отменили из-за непогоды.

Я постучал в дверь, за которой играло радио. Алексис Клеман открыл мне, ни о чем не догадываясь.

– А, здравствуй, Тома!

Он походил на теннисиста Седрика Пьолина – высокого брюнета с кудряшками, спускавшимися до нижней части затылка. Он был сантиметров на десять выше меня, да и выглядел покрепче, но тогда это не произвело на меня ни малейшего впечатления.

– Видал, какая погодка?! – воскликнул он. – Надо же, а я собирался покататься на лыжах в Берхтесгадене. Уверен, там снега куда меньше, чем здесь!

В комнате было жарко. Возле двери стояла большая дорожная сумка. Из маленького радиоприемника изливался медовый голос: «Программа «Воображаемые» на сегодня закончена, но оставайтесь на «Франс-Мюзик» вместе с Аленом Жербе[55] и его джазом…»

Клеман уже собирался пригласить меня к себе, как вдруг заметил в моей руке железный прут.

– Что это ты?.. – начал было он, вытаращив на меня глаза.

Времени на раздумья и разговоры не было.

Первый удар обрушился сам собой, как будто мою руку направлял кто-то другой. Удар пришелся Клеману прямо в грудь – ошеломленный учитель отшатнулся. Второй раз я шарахнул его по коленке – он взревел от боли.

– Ты зачем ее изнасиловал, ублюдок?!

Алексис Клеман попытался уцепиться за стойку, служившую перегородкой между комнатой и кухонькой, но, падая, опрокинул ее. На плиточный пол грохнулась и разбилась вдребезги стопка тарелок с бутылкой «Сан-Пеллегрино», но это ничуть не умерило мой пыл.

Я полностью потерял контроль над собой. Учитель лежал на полу, а я дубасил его без передышки. Удары сыпались на него методично, с поразительной силой. Я бил его то ногами, то прутом. Я представлял себе, как он насилует Винку, и это только подстегивало мои ярость и злость. Я уже не замечал Клемана. И не принадлежал самому себе. Мне казалось, что я совершаю нечто непоправимое, но остановиться было не в моих силах. Я превратился в смертоносный маховик – марионетку в руках демиурга-разрушителя.

Но ведь я же не убийца!

Это был внутренний голос – он прозвучал в моей голове. Чуть слышно. Как слабая отговорка. Как последний призыв на пороге необратимости. Я вдруг отшвырнул железный прут и застыл как вкопанный.

Клеман воспользовался моей нерешительностью. Собравшись с силами, он вцепился мне в голень, я поскользнулся на гладкой подошве, потерял равновесие. И тоже рухнул на пол. Хотя учитель был изрядно покалечен, он тотчас оказался верхом на мне, превратившись из жертвы в хищника. Он давил на меня всем своим весом, обхватив коленями мое тело, точно клещами, и не давая мне пошевелиться.

Я открыл рот, чтобы закричать, но Клеман уже успел схватить осколок бутылки. Держась из последних сил, я увидел, как он вскинул руку, собираясь всадить в меня длинный кусок битого стекла. Время будто застыло, и я на мгновение почувствовал, как из меня уходит жизнь. Это было одно из тех мгновений, которые, кажется, длятся не одну минуту. Одно из тех мгновений, которые решают не одну судьбу.

И вдруг все завертелось с бешеной скоростью. Мне на лицо хлынул поток теплой бурой крови. Тело Клемана обмякло – воспользовавшись этим, я высвободил одну руку и утер глаза. А когда разомкнул веки, то сквозь мутную пелену разглядел Максима – он возвышался над темной кучей, в которую превратилось бесформенное тело учителя. Я разглядел его светлые волосы, куртку «Челленджер», а под ней серую шерстяную кофту «Тэдди» с нашивками из красной кожи.

7

Максиму понадобился всего лишь один удар ножом. Быстрое движение, сверкающий клинок, чуть длиннее резака, как будто слегка полоснувший Алексиса Клемана по яремной вене.

– Надо вызывать врача! – поднимаясь, вскричал я.

Но было уже поздно, и я это знал. Клеман был мертв. А я – весь в крови. Кровь была у меня на лице, на волосах, на свитере, на кроссовках. Я ощущал ее даже на губах и на кончике языка.

Какое-то время Максим, как и я, стоял ошарашенный, обалдевший, потерянный, не в силах произнести ни слова.

Впрочем, мы собирались звонить не в «Скорую помощь», а в полицию.

– Погоди! Мой отец, наверное, еще там! – обретя дар речи, воскликнул он.

– Где – там?

– У будки охранника!

Максим выскочил из комнаты Клемана, и вслед за тем я услышал, как он помчался вниз по лестнице, бросив меня рядом с трупом человека, которого мы убили.

Как долго я оставался один? Минут пять? Четверть часа? Под глухим покровом тишины мне снова показалось, что время застыло. Чтобы не смотреть на мертвеца, я, помнится, прилип носом к окну. Над подернутой зыбью гладью озера теперь висела непроглядная тьма, словно кто-то повернул выключатель и вырубил отражавшийся от нее серебристый свет. Я попытался зацепиться глазами хоть за что-нибудь, но мой взгляд утопал в мерцавшей кругом снежной пелене.

Уставившись в эту бездонную белизну, я думал о том, во что отныне превратилась наша жизнь, потому что отлично понимал: привычное равновесие нашей жизни только что нарушилось навсегда. Это было вовсе не похоже ни на страницу, которую можно перевернуть, ни на конец эпохи. Это было сродни адскому огню, который полыхал вовсю под снегом.

Тут на лестнице послышался шум – хлопнула дверь. В комнату ворвался Франсис Бьянкардини в сопровождении своего сына и начальника стройплощадки. Отец Максима был верен себе: всклоченные седые волосы, кожаная парка в пятнах краски, грудь колесом и непомерно большое брюхо.

– Ну как ты, малыш? – спросил он, пытаясь заглянуть мне в глаза.

Я был не в состоянии отвечать.

Грузное тело Франсиса, казалось, заполняло всю квартиру, хотя его кошачья, решительная походка совсем не вязалась с неповоротливой тушей.

Франсис стал посреди комнаты и какое-то время оценивал ситуацию. Его лицо не выражало ни единого чувства, как будто он всегда знал, что этот день когда-нибудь настанет и ему было не впервой лицезреть подобную драму.

– С этой минуты я беру все в свои руки, – объявил он, глядя то на Максима, то на меня.

Думаю, только услыхав его голос, бесстрастный и степенный, я наконец понял, что маска толстомордого фашиста, которую Франсис Бьянкардини натягивал при людях, нисколько не соответствовала его истинной натуре. В эту горестную минуту стоявший передо мной здоровяк больше походил на неумолимого главаря банды. Франсис напомнил мне эдакого крестного отца, и, если бы он смог каким-то образом вытащить нас из этой передряги, я был бы готов тут же поклясться ему в верности.

– Здесь надо прибраться, – сказал он, обращаясь к Ахмеду, начальнику стройплощадки. – Но сперва сходи-ка и достань из грузовичка брезент.

Ахмед был бледен, в его глазах читался страх. Перед тем как исполнить указание, он, не удержавшись, спросил:

– А дальше что, хозяин?

– Замуруем его в стену, – ответил Франсис, кивнув подбородком на труп.

– Какую еще стену? – удивился Ахмед.

– В спортзале.

5. Последние дни Винки Рокуэлл

Ничто так полно не воскрешает прошлого, как запах, когда-то связанный с ним[56].

Владимир Набоков

1

Наши дни, 13 мая 2017 года

– Я больше никогда не говорил с отцом на эту тему, – заверил меня Максим, закуривая сигарету.

Солнечный луч позолотил глянцевый корпус его зажигалки «Зиппо», украшенный репродукцией японской гравюры «Большая волна в Канагаве». Мы вышли из душного спортивного корпуса и направились к Орлиному гнезду, узкому, поросшему цветами карнизу, который обрамлял длинный каменный карниз, нависавший над озером.

– Я даже не знаю, в каком месте он замуровал труп, – продолжал мой друг.

– Может, сейчас самое время спросить у него, а?

– Мой отец умер этой зимой, Тома.

– Черт, очень сожалею!

В наш разговор вкралась тень Франсиса Бьянкардини. Отец Максима всегда казался мне несокрушимым. Как скала, о которую разбивались все, кто по глупости хотел взять ее приступом. Но смерть не обычный противник. В конце концов она всегда побеждает.

– Отчего он умер?

Максим глубоко затянулся, сощурившись.

– Это печальная история, – предупредил он. – Последние годы он большую часть времени проводил у себя дома в Аврелия-Парке. Помнишь, где это?

Я кивнул. Мне был хорошо известен этот роскошный квартал, уютно расположенный на взгорье над Ниццей.

– В конце года тамошние владения стали мишенью целой серии ограблений, порой довольно жестоких. Бандиты дерзко проникали на виллы, даже когда там были хозяева. Мерзавцы держали их взаперти и пытали.

– И Франсис тоже попался им под руку?

– Да. На Рождество. Хотя дома у него всегда было оружие, воспользоваться им он не успел. Налетчики мигом скрутили его и стали избивать. Он умер от сердечного приступа – не вынес пыток.

Грабежи. Одна из напастей Лазурного Берега – результат облицовки бетоном побережья, бесконечных заторов на дорогах и перенаселенности из-за неизбывного притока туристов…

– Тех, кто это сделал, арестовали?

– Угу, это была банда македонцев. Причем хорошо организованная. Кое-кого из них полицейские схватили – то ли двоих, то ли троих, и теперь они сидят за решеткой.

Я облокотился на парапет. С полукруглой ископаемой террасы открывался захватывающий вид на озеро.

– Кроме Франсиса, кто еще знает про убийство Клемана?

– Ты да я, и все, – заверил меня Максим. – А моего отца ты знаешь: он не из болтливых…

– А твой благоверный?

Он покачал головой.

– Черт, даже представить себе не могу, чтобы он узнал такое от меня. Жизнью клянусь, я никогда и ни с кем не говорил на эту тему.

– Но ведь был еще Ахмед Газуани, начальник стройплощадки.

Максим выразил сомнение:

– Он нем как рыба. Да и потом, какой ему интерес болтать про убийство, если он был его соучастником?

– Он еще жив?

– Нет. В старости у него нашли рак, и он вернулся умирать в Бизерту.

Я надел темные очки. Время близилось к полудню. Солнце, стоявшее высоко в небе, заливало Орлиное гнездо слепящим светом. Здесь, на простом деревянном балкончике, было хоть и небезопасно, зато очень красиво. Учащимся доступ сюда был заказан раз и навсегда, но, будучи сынком директора, я нарушал запреты – и теперь сохранил волшебные воспоминания о том, как вечерами мы с Винкой курили здесь, потягивая «Мандаринелло»[57] и любуясь отражавшейся в озере луной.

– Тип, который посылает нам письма, как пить дать все про нас знает! – со злостью проговорил Максим. – Он затянулся последний раз, докурив сигарету до фильтра. – А у этого Алексиса Клемана была родня?

Генеалогическое древо несчастного учителя я знал назубок:

– Клеман был единственным сыном своих родителей, на ту пору уже стареньких. Они, наверное, тоже отдали богу душу. Во всяком случае, угроза исходит не от них.

– Тогда от кого? От Стефана Пьянелли? Он уже несколько месяцев ходит за мной по пятам. Все следит и вынюхивает, с тех пор как я ввязался в избирательную кампанию Макрона. Копается в старых делах моего отца. К тому же он написал книжку про Винку, помнишь?

Возможно, я был наивен, но мне не верилось, что Стефан Пьянелли мог зайти так далеко, чтобы заставить нас открыться.

– Он, конечно, проныра, – согласился я. – Только мне трудно представить себе, что он способен строчить анонимки. Если б он нас в чем заподозрил, то сказал бы нам прямо в лоб. Меня другое беспокоит: он говорил про деньги, которые обнаружили в старом шкафчике для одежды.

– Ты это о чем?

Максим ничего об этом не знал, и я вкратце все ему рассказал: про то, как во время наводнения нашли сотню тысяч франков в спортивной сумке, а на ней обнаружили две пары отпечатков пальцев, при том что одни «пальчики» принадлежали Винке.

– Все дело в том, что деньги нашли в шкафчике, который тогда был моим.

Максим в легком недоумении нахмурился. И я принялся объяснять подробнее:

– До того, как моих предков назначили в Сент-Экз, я выпросил себе комнату и жил в ней все время, пока учился во втором классе.

– Помню-помню.

– Когда же родители получили назначение и служебное жилье, они попросили меня уступить ту самую комнату какому-нибудь другому ученику.

– И ты уступил?

– Да, только при условии, что этот малый никогда не будет пользоваться моим шкафчиком и не станет просить у меня ключ от него. Так что я оставил ключ у себя, хотя сам им почти не пользовался, и вот однажды, за несколько недель до своего исчезновения, Винка попросила у меня тот самый ключ.

– И не сказала, что собирается припрятать там денежки?

– Ну конечно! Эта история со шкафчиком совсем выпала у меня из головы. Я ничего не заподозрил, даже когда Винка пропала.

– И все же уму непостижимо, почему следы девчонки так и не нашли.

2

Опираясь на низенькую стенку сухой кладки, Максим вышел на солнце, приблизился ко мне и принялся изливать на меня заслуженные упреки, которых я ждал от него с самого утра.

– Никто на самом деле даже не знал, кто такая эта Винка.

– Да нет, все знали ее как раз очень хорошо. Она же была нашей подругой.

– Ее-то знали, а вот про нее саму ничего не знали, – не унимался он.

– Что конкретно ты имеешь в виду?

– Все говорит о том, что она была любовницей Алексиса Клемана: письма, которые ты нашел, фотографии, на которых они вдвоем… Помнишь фотку с предновогоднего бала, где она с него глаз не сводит?

– Ну и что?

– Что? Тогда почему спустя несколько дней она заявила, что этот тип ее изнасиловал?

– Думаешь, я тебе соврал?

– Нет, но…

– К чему ты клонишь?

– А что, если Винка жива? И что, если это она посылала нам те письма?

– Я думал об этом, – согласился я. – Но зачем ей все это?

– Чтобы отомстить. Потому что мы убили ее любовника.

Тут я вспылил:

– Черт возьми, Максим, она же боялась его! Клянусь тебе! Она сама мне это сказала: Это все Алексис… меня заставили. Я не хотела с ним спать.

– Она могла наговорить все что угодно. Ее тогда частенько видели под кайфом. Она глотала «кислоту» и всякое прочее дерьмо, что попадалось под руку.

Я пресек спор:

– Нет, она мне это даже повторила. Тот малый был насильник.

Максим изменился в лице. Какое-то время он рассеянно смотрел на озеро, потом снова перевел взгляд на меня.

– Ты же говорил, что она была тогда беременна?

– Да, именно так она мне и сказала, и это были не пустые слова.

– Если это так и если она родила, ее ребенку сегодня должно быть двадцать пять лет. Значит, у ее сына или дочери вполне могло возникнуть желание отомстить за своего отца.

Это предположение я сразу отбросил. Такое, впрочем, было возможно, хотя в самой идее, как мне показалось, было больше романтики, чем здравого смысла. Подобный поворот годился больше для детективного романа, о чем я так прямо и сказал Максиму, но нисколько его не убедил. Вслед за тем я решил переключиться на другую тему, которая, как мне казалось, была поважнее, если иметь в виду ближайшие несколько часов.

– Должен сказать тебе еще кое-что, Макс. В начале 2016 года, прилетев рекламировать свою новую книжку, я сцепился в Руасси с офицером-пограничником. Этот болван потехи ради унижал какого-то транссексуала, называя его «месье». Дело зашло так далеко, что меня даже задержали на несколько часов и…

– Сняли отпечатки пальцев! – догадался он.

– Да, и теперь я значусь у них в картотеке, так что мы не успеем все уладить. Как только найдут тело и железный прут, а на нем обнаружат хоть один отпечаток, тут же всплывет мое имя – меня арестуют и станут допрашивать.

– И что это меняет?

Я признался, что все решил прошлой ночью на борту самолета:

– Я тебя не сдам. Ни тебя, ни твоего отца. Все возьму на себя. Скажу, что я один убил Клемана и попросил Ахмеда, чтобы он помог мне надежно спрятать тело.

– Тебе ни в жизнь не поверят. Да и зачем это тебе? К чему такие жертвы?

– У меня нет ни детей, ни жены – никакой личной жизни. Мне нечего терять.

– Нет, это чушь какая-то! – бросил он, моргая.

Под глазами у него темнели круги, лицо было помятое, как будто он не спал двое суток. Мое решение не только не успокоило его, а, напротив, всполошило еще больше. И, признаться, мне было понятно почему.

– Полицейские уже кое-что пронюхали, Тома. Точно говорю. И отмазать меня ты не сможешь. Вчера вечером мне звонили из комиссариата Антиба. Это был сам окружной полицейский комиссар Венсан Дебрюин, и он…

– Дебрюин? Его зовут, как бывшего прокурора?

– Да, это его сын.

Это была не самая приятная новость. В девяностые правительство Жоспена назначило Ивана Дебрюина прокурором Республики при суде большой инстанции в Ницце с твердым намерением покончить со всякого рода аферистами, заполонившими Лазурный Берег. Иван Грозный – ему это прозвище пришлось по душе – торжественно прибыл на побережье в образе эдакого белого рыцаря. И проработал на своем посту больше пятнадцати лет, безжалостно сражаясь с масонскими сетями и некоторыми представителями избранного общества. Магистрат лишь недавно принял его отставку, к вящему облегчению некоторых. Сказать по чести, многие в здешних краях ненавидели Дебрюина и его коллегу Далла Чезу[58], однако даже враги уважали его за упорство. Так вот, если сынок унаследовал «достоинства» папаши, нам предстояло иметь дело с ловким полицейским, питающим неприязнь к избранному обществу и всем, кто близко или отдаленно имел к оному отношение.

– И что же конкретно сказал тебе Дебрюин?

– Он просил меня срочно прийти к нему, потому что у него есть ко мне вопросы. И я сказал, что зайду вечером.

– Иди скорей, чтоб мы знали, что дальше делать.

– Мне страшно, – признался он.

Я положил руку ему на плечо и со всей убежденностью постарался его успокоить:

– Это же не вызов по всей форме. Может, Дебрюин начитался всякой ерунды. Ясное дело, он собирает информацию. Имей он виды насчет тебя, не стал бы так церемониться.

Страх сочился изо всех пор его кожи. Максим расстегнул еще одну пуговицу на сорочке и утер лоб, на котором блестели капли пота.

– Я больше не могу так жить – с дамокловым мечом над головой. Может, если все рассказать…

– Нет, Макс! Постарайся держаться молодцом, по крайней мере недельку. Знаю, это непросто, нас пытаются взять на пушку, вышибить из седла. Главное – не угодить в их западню.

Он глубоко вздохнул и с неподдельным усилием как будто взял себя в руки.

– Позволь мне самому провести расследование. Как видишь, дело зашевелилось. Дай мне время, и я разберусь в том, что случилось с Винкой.

– Ладно, – согласился он. – Тогда я пошел в комиссариат. Буду держать тебя в курсе.

Я смотрел, как мой друг спускается по каменной лестнице, а затем идет по дорожке, петляющей меж лавандовых плантаций. Вскоре фигура Максима стала маленькой и расплывчатой, а потом и вовсе исчезла из вида, словно ее накрыло сиреневым ковром.

3

Перед тем как покинуть кампус, я остановился у Агоры, стеклянного здания по соседству с исторической библиотекой. (В Сент-Экзе никто не стал бы называть столь символическое место официально: Центр документации и информации.)

Прозвучал полуденный звонок, возвещавший, что большинство учащихся свободно. Отныне в читальные залы можно было попасть только по электронной визитке, но я решил пренебречь этой условностью и просто перемахнул через входную дверцу так, как в парижском метро – а я видел это собственными глазами – поступают хулиганы, нищие студенты и даже президенты Республики.

На подходе к абонементу я узнал Элину Букманс – ее здесь все называли Зели. У этой чересчур самодовольной интеллигентки на все было собственное, более или менее аргументированное мнение. Когда я видел ее последний раз, это была несколько самовлюбленная сорокалетняя дама, кичившаяся своей спортивной фигурой. Теперь же, еще прибавив в возрасте, библиотекарша больше походила на богемную бабульку: круглые очки, квадратное лицо, двойной подбородок, седеющая челка, свободный свитер с закругленным отложным воротником.

– Здравствуй, Зели!

Впрочем, она не только заведовала библиотекой, но и вот уже много лет составляла кинопрограммы для кампуса, вела радиопередачи для лицея и возглавляла «София-Шекспир-Компани» – так довольно напыщенно назывался лицейский театральный кружок, в котором состояла и моя мать, когда заведовала подготовительным отделением.

– Привет, писака! – бросила она в ответ, как будто последний раз мы с ней разговаривали только вчера.

Эту женщину мне так и не удалось раскусить до конца. Я подозревал, что когда-то, впрочем недолго, она была любовницей моего отца, но мать, помнится, любила ее – по крайней мере мне так казалось. Когда я учился в Сент-Экзе, мои однокашники буквально молились на нее – Зели то, Зели сё, – считая ее одновременно наперсницей, патронажной медсестрой и духовной воспитательницей. Зели – ее прозвище всегда смешило меня – гордилась и даже злоупотребляла своим положением. «Сильная со слабыми и слабая с сильными» – она относилась к нам по-разному: кого-то окружала излишним вниманием – зачастую самых успешных и общительных, – а кого-то просто не замечала. Помнится, моего брата и сестру она обожала, тогда как я не представлял для нее ни малейшего интереса. И я не обижался: эта неприязнь была взаимна.

– Зачем пожаловал, Тома?

С той поры, как мы с ней общались последний раз, я написал с десяток романов, переведенных на двадцать языков и разошедшихся по белу свету миллионными тиражами. Для библиотекарши, на чьих глазах я вырос, это должно было кое-что значить. На похвалу с ее стороны я, само собой, не рассчитывал – был бы рад по крайней мере знаку внимания. Но он так и не проявился.

– Хотел бы взять книгу, – ответил я.

– Сперва проверю, действительна ли твоя учетная карточка, – поймав меня на слове, сказала она.

Продолжая мне подыгрывать, она принялась искать в архиве своего компьютера гипотетическую библиотечную карточку, зарегистрированную двадцать пять лет назад.

– Точно, вот те раз! Я так и думала, за тобой числятся две книги: «Разделение…» Пьера Бурдье[59] и «Протестантская этика и дух капитализма» Макса Вебера[60].

– Шутишь?

– Да, шучу. Говори, зачем пришел.

– За книжкой Стефана Пьянелли.

– Он был одним из соавторов учебника по журналистике, изданного в…

– Нет, не то – мне нужно его расследование по делу Винки Рокуэлл, «Девушка и смерть».

Она набрала название в компьютере.

– Этой уже нет.

– Как так?

– Она вышла в 2002 году в маленьком издательстве. Весь тираж распродан, и больше ее не переиздавали.

Я спокойно посмотрел на нее.

– Ты смеешься надо мной, Зели?

Она состроила обиженную мину и развернула ко мне монитор. Я глянул на экран и убедился, что нужной мне книги действительно нет в наличии.

Зели пожала плечами.

– Похоже, книжки твоих дружков скупают на корню.

– Отвечай на мой вопрос, пожалуйста!

В некотором замешательстве она оправила свой чересчур широкий свитер и сняла очки.

– Начальство на днях распорядилось изъять книгу Стефана из библиотеки.

– Это еще почему?

– Потому что через двадцать пять лет после своего исчезновения эта девица стала объектом культа среди нынешних лицеистов.

– Эта девица? Ты имеешь в виду Винку?

Зели кивнула.

– Было отмечено, что книгу Стефана постоянно спрашивали вот уже года три или четыре. Она была у нас в нескольких экземплярах, а лист ожидания все рос и стал длиной с мою руку. Лицеисты часто поминали Винку в своих разговорах. А в прошлом году гетеродитки даже посвятили ей спектакль.

– Какие еще гетеродитки?

– Это группа блистательных девиц, феминисток из высшего света. Что-то вроде женского общества, продвигающего теории нью-йоркских феминисток начала XX века. Некоторые из них живут в корпусе Никола де Сталя, и у каждой имеется татуировка в виде знака, который был на лодыжке у Винки.

Я помнил эту татуировку. Это были четко выведенные на коже буквы: GRL PWR. Girl Power. Девичья Сила. Продолжая свои объяснения, Зели открыла в компьютере один документ. Это была афиша музыкального спектакля «Последние дни Винки Рокуэлл». Плакат напомнил мне конверт альбома «Бэль и Себастьян»: черно-белая фотография, бледно-розовый светофильтр, вычурные буквы.

– А еще они заручились правом проводить в бывшей комнате Винки спиритические сборища – отправлять нездоровый культ вокруг некоторых реликвий в ознаменование дня ее исчезновения.

– Как думаешь, почему современная молодежь так интересуется Винкой?

Зели подняла глаза к небу.

– По-моему, некоторые девицы примеряли на себя ее образ, историю ее романтической любви к Клеману. Она воплощает своего рода ложный идеал свободы. А когда она исчезла в девятнадцать лет, вокруг нее воссиял ореол вечности.

Рассуждая таким образом, Зели встала со стула и направилась к металлическим стеллажам, располагавшимся за стойкой регистрации. И через некоторое время вернулась с книгой Пьянелли.

– Одну я все же сохранила. Хочешь – можешь полистать, – сказала она, вздыхая.

Я провел ладонью по обложке книги.

– Даже не верится, что в 2017 году эта книжонка была запрещена цензурой.

– Все ради учащихся.

– Не может быть! Цензура в Сент-Экзе – во времена моих предков такое и представить себе было невозможно.

Какое-то время она смотрела на меня совершенно невозмутимо, а потом выдала:

– «Времена твоих предков» закончились не добром, если мне не изменяет память.

Я почувствовал, как от ярости у меня в жилах закипает кровь, но внешне мне все же удавалось сохранять спокойствие.

– Ты на что намекаешь?

– Ни на что, – осторожно ответила она.

Я, конечно, знал, на что она намекала. Директорство моих родителей закончилось совершенно внезапно в 1998 году, когда их обоих стали проверять в связи с темным делом, касавшимся несоблюдения правил заключения частноправовых сделок.

То был яркий пример концепции «побочной жертвы» в действии. Иван Дебрюин, тогдашний прокурор Республики (и отец полицейского, собиравшегося допросить Максима), вздумал сместить некоторых депутатов, которые, как он подозревал, получали взятки, в частности, от Франсиса Бьянкардини. Прокурор давно не спускал глаз с подрядчика. Сплетни, ходившие вокруг Франсиса, были большей частью нелепыми – кое-кто даже утверждал, будто он отмывал деньги для калабрийской мафии, – хотя некоторые из них казались вполне обоснованными. Конечно, чтобы заручиться правом на заключение частноправовых сделок, ему приходилось подмазывать иных политиков. Таким образом, задумав убрать Франсиса, прокурор, когда изучал его дело, вышел на моих родителей. Франсис ухитрился построить на территории лицея несколько объектов в нарушение тендерных правил. В рамках следствия мою мать задержали, и она целые сутки просидела на табуретке в грязной казарме Овар, в северо-западном комиссариате Ниццы. А на следующий день фотография моих родителей появилась в местной газете. Причем среди подборки таких же черно-белых фотографий супружеских пар, замешанных в серийных убийствах. Где-то между кровожадными любовниками из Юты и фермерами-душегубами из Кентукки.

Подобное испытание, к которому они не были готовы, поставило крест на их карьере – им пришлось уволиться из системы национального образования.

Я в то время уже не жил на Лазурном Берегу, но это дело коснулось и меня. Мои родители были хоть и небезгрешны, зато честны. Они всегда работали только ради своих учеников и не заслуживали столь позорного ухода, бросавшего тень на все их достижения. Через полтора года после начала следствия дело признали безосновательным и закрыли. Но зло свершилось. И даже сегодня придурки или притворщики вроде Элины «Зели» Букманс, заслышав броскую фразу какого-нибудь политика, могли снова разворошить эту кучу дерьма, делая вид, будто они тут ни при чем.

Я сверлил ее вызывающим взглядом до тех пор, пока она не опустила глаза, уткнувшись в клавиатуру компьютера. Несмотря на ее возраст и сходство с чадолюбивой тетушкой, я с превеликой радостью шарахнул бы ее по голове клавиатурой. (В конце концов, я же был настоящим злодеем.) Но я этого не сделал. Я сдержал свой гнев, чтобы сберечь силы для своего собственного расследования.

– Можно взять с собой? – спросил я, указывая на книгу Пьянелли.

– Нет.

– Я верну ее тебе до понедельника, обещаю.

– Нет, – возразила непреклонная Зели. – Книга казенная.

Не обращая внимания на ее слова, я сунул книгу под мышку и бросил на прощание:

– По-моему, ты ошибаешься. Проверь базу данных. Эта книга там не значится!

Я вышел из библиотеки и обошел Агору кругом. Собираясь покинуть кампус, я тоже выбрал дорогу покороче – через лавандовые поля. В этом году лаванда зацвела гораздо раньше срока, но ее аромат совсем не напоминал мне прошлое, как будто в моей памяти что-то разладилось. Ветер разносил кругом испарения, отдававшие железом и камфарой, и, вливаясь в меня, они обретали одуряющий запах крови.

6. Снежный пейзаж

Скорость, море, полночь – все, что ярко, все, что черно, все, что ведет к потере себя и тем самым позволяет себя найти[61].

Франсуаза Саган

1

Воскресенье, 20 декабря 1992 года

На другой день после убийства я проснулся поздно. Накануне вечером, чтобы заснуть, я выпил пару таблеток снотворного, которое нашел в нашей ванной. Этим утром дома было пусто и холодно. Мать отправилась в Ланды еще ночью, в доме перегорели пробки – отопление отключилось. Будучи все еще как в тумане, я четверть часа провозился со счетчиком и в конце концов починил электричество.

В кухне на холодильнике я нашел милую записку от матери – она поджарила мне гренки с сахаром. За окном на солнце сверкал снег, и мне показалось, что я очутился в Изоле-2000, на горнолыжном курорте, – у Франсиса там был домик, и он нас приглашал туда чуть ли не каждую зиму.

Я машинально включил «Франс-Инфо». Вчера я превратился в убийцу, но мир продолжал вращаться: ужасы в Сараево, сомалийские дети, умирающие от голода, скандал с зараженной кровью, столкновение на матче ПСЖ – ОМ, переросшее в побоище. Я налил себе черного кофе и проглотил гренки. Хоть я и был убийцей, но умирал с голоду. Затем я пошел в ванну и просидел полчаса под душем, где меня вырвало, и я изверг из себя все, что съел. Потом я принялся намыливаться хозяйственным мылом, как вчера, но все никак не мог избавиться от ощущения, что кровь Алексиса Клемана, глубоко въевшаяся мне в лицо, губы и кожу, так и не смылась.

Через какое-то время мою голову обдало волной жара, и я чуть не потерял сознание. От волнения у меня свело шею, ноги дрожали, живот пронизала жгучая, острая боль. Разум мутился. Я не мог совладать с ситуацией, с одолевавшими меня мыслями. С этим надо было кончать. Мне больше не удастся жить как ни в чем не бывало. Я вышел из душа с твердым намерением пойти в комиссариат и сдаться, но вслед за тем, меньше чем через минуту, передумал: если я хоть в чем-нибудь сознаюсь, погублю не только себя, но и Максима с его родней. А ведь они столько раз помогали мне и рисковали ради меня. В конце концов, чтобы не дать волю страху, я надел спортивный костюм и выскочил из дома.

2

Я трижды обежал озеро – мчался что есть мочи. Кругом все было бело и покрыто инеем. Представшая перед моим взором картина завораживала меня. Я стремительно несся вперед, и мне казалось, что я сливаюсь с природой, будто деревья, снег и ветер обволакивают меня своей хрустальной пеленой. Вокруг все сияло неугасимым светом. Передо мною лежала покрытая льдом девственная, почти сказочная земля. Чистая страница, на которой, как мне казалось, я смогу писать следующие главы своей жизни.

По дороге домой, едва передвигая ноги после пробежки, я сделал крюк, миновав корпус Никола де Сталя. Опустевшее здание походило на корабль-призрак. Я напрасно стучал в двери: ни Фанни, ни Винки дома не было. Дверь к одной была заперта, а к другой – распахнута настежь, как будто хозяйка вышла и вот-вот должна была вернуться. Я вошел в дверь и долго стоял посреди комнаты, будто окутанный теплым коконом. Здесь все напоминало о Винке. От обстановки веяло какой-то уютной грустью, застывшей во времени. Постель была разобрана, простыни все еще хранили свежий запах духов и скошенной травы.

В эти пятнадцать квадратных метров вмещался весь мир девушки. К стене были прикноплены афиши «Хиросима, любовь моя»[62] и «Кошка на раскаленной крыше»[63]. Черно-белые портреты писателей – Колетт, Вирджинии Вулф, Рембо, Теннесси Уильямса. Страница из иллюстрированного журнала с эротической фотографией Ли Миллер[64], сделанной Маном Рэем[65]. Почтовая открытка с цитатой из Франсуазы Саган про скорость, море, яркость и черноту. На подоконнике – орхидея-ванда и копия статуэтки Бранкузи[66] «Мадемуазель Погани», которую я ей как-то подарил на день рождения. На рабочем столе громоздилась беспорядочная куча компакт-дисков. Классика: Сати, Шопен, Шуберт, старый добрый рок: Roxy Music, Kate Bush, Procol Harum, а также заумные записи, которые она давала мне прослушать и которые показались мне непонятными: Пьера Шеффера[67], Пьера Анри[68], Оливье Мессиана[69]…

На тумбочке я заметил книгу, которую видел вчера: сборник стихов русской поэтессы Марины Цветаевой. Четкая дарственная надпись на форзаце, выведенная, должно быть, рукой Алексиса Клемана, повергла меня в глубокое уныние:

Винке.

Мне хочется быть душой бестелесной,

Чтобы не расставаться с тобой никогда.

Любить тебя – значит жить.

Алексис

Я прождал мою подругу еще несколько минут. В животе у меня тревожно покалывало. А чтобы скоротать время, я включил лазерный CD-проигрыватель. И поставил «Воскресное утро» – первую композицию группы Velvet Underground из одноименного альбома. Благо эта вещица как нельзя лучше гармонировала с окружающей атмосферой – прозрачной, возвышенной и отравляющей. Я все ждал и ждал, пока наконец не стал смутно догадываться, что Винка уже не придет. Никогда. Словно одурманенный, я просидел в ее комнате еще какое-то время, вдыхая и впитывая в себя частицы оставшегося после нее запаха.

Все эти годы я часто думал, чем Винка так очаровала меня, откуда взялось это болезненно-пленительное головокружение, которое я ощущал постоянно. Как от наркотика. Даже когда мы были вместе, даже когда Винка целиком принадлежала мне, чувство утраты не покидало меня. У нас были волшебные мгновения – встречи, наполненные мелодиями и гармониями, которые своим совершенством напоминали некоторые популярные песни. Но это ощущение легкости длилось недолго. Даже когда я проживал эти мгновения, я знал, что они подобны мыльным пузырям. Которые вот-вот лопнут.

И Винка все время ускользала от меня.

3

Я вернулся домой, чтобы не пропустить телефонный звонок от отца, который после долгого перелета из метрополии на Таити обещал позвонить мне до часу дня. Поскольку связь была непомерно дорогой, а Ришар не отличался словоохотливостью, разговор получился коротким и холодным – сродни отношениям, которые с давних пор сложились между нами.

Потом я съел лоток с цыпленком под соусом кари, который мне оставила мать, и меня даже не стошнило. После обеда я худо-бедно пытался прогнать одолевавшие меня мысли и занялся своими насущными делами – взялся за математику с физикой. Мне удалось решить несколько дифференциальных уравнений, но скоро это занятие мне порядком наскучило, и я все бросил, потому что никак не мог сосредоточиться. Меня даже охватила паника. Я снова вспомнил про убийство. В начале вечера, когда позвонила мать, я был сам не свой. И решил во всем ей признаться, но не успел. Она предложила мне приехать к ней в Ланды прямо завтра. Поразмыслив, она решила, что двухнедельное одиночество может плохо сказаться на моем настроении. А готовить домашние задания в кругу семьи мне было бы намного легче, убеждала меня она.

Чтобы вконец не свихнуться, я согласился и в понедельник, рано-рано утром, когда еще стояла заснеженная мгла, сел в поезд. Первым делом я добрался до Марселя, а там пересел на комфортабельный поезд дальнего следования, который, впрочем, прибыл в Бордо с двухчасовым опозданием. К тому времени последний региональный экспресс уже ушел, и НОЖДФ[70] пришлось фрахтовать автобусы до Дакса. Промытарившись таким образом весь день, я прибыл в Гасконь только заполночь.

Моя тетушка Джована жила в стареньком доме с мансардой, затерявшемся в сельской местности. Крыша у ее дома, увитого плющом, здорово прохудилась и пропускала воду во многих местах. А в конце 1992 года дожди поливали в Ландах беспрестанно. В пять часов пополудни уже стояла кромешная тьма – казалось, что по-настоящему светлый день больше не наступит никогда.

Мне плохо запомнились две недели, что я провел в обществе тетушки и матери, с которыми виделся каждый божий день. В доме царила странная атмосфера. Короткие, промозглые и безрадостные дни шли своим чередом. Мне казалось, что мы втроем находимся не то в больнице, не то в санатории. Мать с тетушкой ухаживали за мной, а я за ними. Иногда вечерами мать пекла блинчики, и мы лениво поедали их, сидя на диване перед телевизором и просматривая старый сериал «Коломбо: Настоящий друг» или фильм «Убийство Деда Мороза»[71], который я видел уже бог знает в какой раз.

За все время пребывания у тетушки я ни разу не открыл тетради ни по математике, ни по физике. А чтобы избавиться от тревог и вырваться из плена сегодняшнего дня, занимался тем, что делал всегда: читал романы. Я уже говорил, что плохо помнил те две недели, зато я хорошо запомнил все книги, которые прочитал. Так вот, тогда, в конце 1992 года, я маялся вместе с братьями-близнецами из «Толстой тетради»[72], пытавшимися, невзирая на человеческую жестокость, выжить на территории, пострадавшей от войны. В Фор-де-Франсе я бродил по креольскому кварталу в «Тексако»[73], затем продирался сквозь амазонский лес в «Старике, который читал любовные романы»[74]. Я метался меж танков во время Пражской весны, размышляя над «Невыносимой легкостью бытия»[75]. Романы хоть и не исцелили меня, зато на короткое время избавили меня от тяжести моего собственного бытия. Они послужили мне своего рода декомпрессионной камерой. Они стали защитой от обрушившегося на меня страха.

В тот период времени, когда солнце никогда не всходило, у меня каждое утро было ощущение, что наступает мой последний день свободы. Всякий раз, когда по дороге проезжала машина, я думал, что это жандармы и пожаловали они по мою душу. А однажды, когда в дверь позвонили, я, решив, что ни за что не пойду в тюрьму, забрался на мансарду, чтобы в случае чего успеть броситься в пустоту.

4

Но никто по мою душу не пожаловал. Ни в Ландах, ни на Лазурном Берегу.

В январе, когда в Сент-Экзе возобновились занятия, жизнь вошла в привычную колею. Или почти привычную. В то время имя Алексиса Клемана было у всех на устах, но не потому, что его оплакивали, а потому, что многие злословили по поводу ходивших вокруг него слухов: что Винка давно состояла в тайной связи со своим преподавателем и что они вдвоем куда-то сбежали. Подобно всем скандальным историям, эта вызывала наиживейший интерес у всего преподавательского сообщества. Каждый считал нужным поделиться своим мнением, известной только ему тайной или какой-нибудь занятной подробностью. Этой компании явно доставляло удовольствие глумиться над ближними. Злые языки, раз распустившись, судачили без удержу. В сплетнях погрязли даже учителя, которыми я еще недавно восхищался за их почтительное отношение к окружающим. Они с радостью состязались друг с другом в остроумии, от которого меня с души воротило. Впрочем, некоторые все же сохраняли достоинство. К примеру, Жан-Кристоф Графф, мой учитель французского, и мадемуазель Девилль, преподававшая английскую литературу в подготовительных классах. Я не бывал у нее на занятиях, но слышал ее крылатые слова, которые моя мать часто повторяла у себя в кабинете: «Не будем унижаться до общения с заурядностью, ибо это заразная болезнь».

Эти слова утешали меня, и я не раз их вспоминал, когда нужно было принимать какие-то решения.

Первым, кто забил настоящую тревогу по поводу исчезновения Винки, был старик Аластер Рокуэлл, ее дед и опекун. Винка часто описывала его как почтенного старца, властного и немногословного. Так вот, этот образцовый промышленник, добившийся всего в жизни собственными силами, был убежден, что его внучка не сбежала, а ее, вероятнее всего, похитили, чем нанесли оскорбление его клану. Родители Алексиса Клемана тоже забеспокоились. Их сын собирался на неделю в Берхтесгаден покататься на лыжах вместе с друзьями, но с ними он так и не встретился, да и родителей своих не навестил, хотя должен был, как обычно, встречать Новый год в отчем доме.

Пока родственники пропавшей парочки тревожились, полиция вовсе не спешила заняться серьезным расследованием, подключив к нему все свои силы. Во-первых, Винка была совершеннолетняя, а во-вторых, органы правосудия долго не решались возбуждать производство по этому делу. Выглядело оно довольно запутанным, и по-хорошему его было бы лучше передать в надлежащую судебную инстанцию. Винка была франко-американкой, а Алексис Клеман – немцем. Место их исчезновения так и не установили точно. Что, если один из них стал жертвой другого? Или, может, они оба были жертвами?

Таким образом, после начала занятий прошла целая неделя, прежде чем в Сент-Экзе наконец объявились жандармы. Их расследование ограничилось короткими расспросами лишь тех, кто входил в ближайшее окружение Винки и ее «философа». Потом они наскоро осмотрели комнату Винки с квартирой Клемана и опечатали их, даже не удосужившись привлечь на помощь кого-нибудь из научно-технического подразделения полиции.

Дело сдвинулось с мертвой точки только в конце февраля, когда во Францию прилетел Аластер Рокуэлл. Будучи деловым человеком, он подключил все свои связи и объявил в средствах массовой информации, что для поисков внучки нанял частного детектива. Следом к нам нагрянул новый полицейский десант – на сей раз в лице двух типов из РСУП[76] Ниццы. Они опросили чуть больше народа, удостоив этой чести в том числе меня, Максима и Фанни, и взяли в комнате Винки несколько проб для ДНК-анализа.

Мало-помалу благодаря полученным свидетельским показаниям и изъятым документам стала вырисовываться картина событий, произошедших с воскресенья 20 декабря по понедельник 21 декабря. За два дня, когда Винка с Алексисом исчезли бог весть куда.

В то памятное воскресенье, часов около восьми утра, как утверждал Павел Фабьянски, лицейский охранник, он поднял шлагбаум при въезде в кампус и выпустил «Альпину А310», за рулем которой был Клеман. Фабьянски был категоричен: Винка Рокуэлл, сидевшая на пассажирском месте, открыла окно и в знак благодарности помахала ему. А еще через несколько минут двое муниципальных рабочих, расчищавших снег на круглой площади О-Сарту, видели, как машину Клемана слегка занесло на перекрестке, после чего она направилась в сторону Антиба. Кстати, там-то, на проспекте Свободы, у городского вокзала, и обнаружили «Альпину» преподавателя: она была припаркована возле автоматической прачечной самообслуживания. А многочисленные пассажиры парижского поезда помнили рыжую девушку в компании мужчины в бейсболке с эмблемой «Боруссии-Менхенгладбах», любимого футбольного клуба Клемана. А ночной дежурный в гостинице Сент-Клотильд, расположенной на улице Сен-Симона, в Седьмом округе Парижа, уверял, что видел мадемуазель Винку Рокуэлл и месье Алексиса Клемана в воскресенье вечером: парочка останавливалась у них на ночь. Они сняли ксерокопии со своих паспортов. Номер у них был забронирован еще накануне по телефону, а расплатились они за все про все на месте. В том числе за пиво, два пакета чипсов «Принглс» и ананасовый сок из мини-бара. Дежурный даже вспомнил, как девушка подходила к регистрационной стойке и спрашивала, нет ли у них вишневой колы, но ей ответили отказом.

В общем, до поры до времени версия бегства любовников была основной. А потом следователи потеряли след. Винка и Алексис Клеман не завтракали ни у себя в номере, ни в ресторане гостиницы. Уборщица видела, как они рано утром вышли в коридор, а когда они покинули гостиницу, ни она, ни кто другой точно припомнить не могли. В ванной комнате номера был обнаружен дамский несессер с кое-какой косметикой, щеткой для волос «Мейсон Пирсон» и флакончиком духов – все это было передано в камеру хранения при гостинице, где держали вещи, забытые постояльцами.

А дальше следствие застопорилось. Ни одного правдоподобного свидетельства, что Винку с Клеманом видели в каком-нибудь другом месте, так и не поступило. Многие тогда думали, что любовники сами объявятся, когда их страсть поутихнет. Однако адвокаты Аластера Рокуэлла не сдавались. В 1994 году они добились, чтобы органы правосудия распорядились провести генетический анализ проб, взятых с зубной щетки и щетки для волос, которые были найдены в гостиничном номере. Результаты анализа подтвердили, что содержащаяся в пробах ДНК принадлежит Винке, однако, несмотря на это, расследование не продвинулось ни на йоту. Возможно, какой-нибудь настырный или одержимый полицейский потом снова дал ход этому делу – чисто символически, чтобы его, случаем, не закрыли за истечением срока давности, но, насколько мне было известно, дознание на том и закончилось.

Аластер Рокуэлл тяжело заболел и умер в 2002 году. Помнится, я встречался с ним за несколько недель до 11 сентября 2001 года на пятидесятом этаже Всемирного торгового центра, где размещались нью-йоркские конторы его предприятия. Он признался, что Винка много рассказывала про меня: она говорила, что я славный, порядочный и чуткий. В устах старика эти три эпитета звучали вовсе не как комплименты. Меня так и подмывало возразить, что я настолько порядочный, что отдубасил железным прутом малого, который был выше меня на целую голову, но, понятно, ничего такого я не сказал. А встречался я с ним тогда для того, чтобы узнать, не откопал ли нанятый им детектив что-нибудь новенькое по делу об исчезновении его внучки. В ответ он только покачал головой, и я так и не понял, правда это или нет.

Шло время. И через несколько лет судьба Винки Рокуэлл, по правде говоря, уже никого не волновала. Пожалуй, я был одним из немногих, кто все помнил, потому что я знал: официальная версия не имеет ничего общего с правдой. А еще потому, что с тех пор меня мучили одни и те же вопросы. Каким образом бегство Винки было связано с убийством Алексиса Клемана? И неужели именно я был виноват в том, что девушка, которую я так любил, исчезла без следа? Я пытался разгадать эту тайну вот уже больше двадцати лет. Но к разгадке так и не приблизился.

Не такой, как другие мальчишки

7. На улицах Антиба

Возможно, мой роман – детектив, только я не похож на детектива.

Джесси Келлерман. Лица

1

Приехав в Антиб, я по старой привычке оставил машину на автостоянке в порту Вобан, там, где стояло на якоре несколько самых прекрасных в мире яхт. А в Антибе в июле 1990 года, когда мне исполнилось шестнадцать, я получил свою первую работу на лето. Работенка была так себе: поднимать и опускать шлагбаум на автостоянке, предварительно взимая с туристов по тридцать франков за право парковаться под палящим солнцем. Как раз тем летом я прочел «По направлению к Свану» – в карманном издании, с «Руанским собором» Клода Моне на обложке – и влюбился по уши в одну юную парижанку с аккуратно подстриженными светлыми вьющимися волосами и с прекрасным именем Берениса. По дороге на пляж она непременно задерживалась у будки парковщика поболтать со мной, хотя я довольно быстро раскусил, что Гленн Медейрос[77] и New Kids on the Block[78] интересуют ее куда больше, чем терзания Шарля Свана и Одетты де Креси[79].

Сегодня мой механический ручной шлагбаум заменили на автоматический. Я купил билет, отыскал свободное место возле конторы капитана порта и пошел прогуляться по набережным. За два десятка лет здесь много чего изменилось: подъезд полностью перестроили, проезжую часть, равно как и пешеходную зону, расширили. Хотя общий вид оставался прежним. Но лично для меня самой восхитительной панорамой побережья были морская синева на переднем плане, внушительная громада четырехугольного форта, громоздившегося за мачтовым лесом, и небо, накрывавшее лазурным куполом все-все, даже проглядывавшие вдалеке редкие горные вершины.

Дул мистраль, и я обожал эту пору. Здесь все напоминало мне прошлое, и я снова почувствовал узы, связывавшие меня с этими местами, которые я любил и был вынужден покинуть не по доброй воле. Впрочем, я не обольщался: нынешний Антиб мало походил на город моего детства, однако он был дорог мне так же, как Нью-Йорк, и это грело мне душу. Это был совершенно особенный город, лишенный мишуры других уголков на побережье. Это был город джаза, город американцев Потерянного поколения[80], город, который я открыл Винке, город, который привечал самых любимых моих писателей как, пожалуй, никого другого. Сюда заходил на своей яхте «Милый друг» Мопассан; здесь, в отеле «Бель-Рив», после войны провели не одну ночь Скотт Фицджеральд с Зельдой[81], а Пикассо, устроивший себе мастерскую в замке Гримальди, в двух шагах от квартиры Никола де Сталя, написал здесь самые выдающиеся свои полотна. Наконец, здесь же, в концертном зале отеля «Ла-Пинед» с неизменным постоянством выступал Кит Джарретт[82], автор самых любимых моих саундтреков.

Я прошел через Морские ворота, служившие границей между портом и старым городом-крепостью. В эти весенние выходные было довольно оживленно, хотя наплыва туристов, размывающего сущностную природу города, пока не наблюдалось. На улице Обернон хоть и было людно, но толчеи не ощущалось. На бульваре Массена зеленщики, цветочники, сыровары мало-помалу сворачивали торговлю, но крытый рынок все еще пестрел тысячами красок. Там слышался местный говорок, там мир облагораживался симфонией запахов – черных маслин, засахаренных цитрусовых, мяты, сушеных томатов. На площади возле мэрии гуляли последнюю утреннюю свадьбу. Счастливые молодожены, осыпанные дождем из розовых лепестков, спускались по лестнице под ликующие возгласы. Я был далек от всей этой шумихи – о женитьбе и не помышлял, – но с удовольствием упивался этими заразительными криками радости и улыбками, озарявшими лица вокруг.

Я спустился по узкой улочке Сад, где в юности жил мой отец, к площади Насьональ и оттуда прошелся до «Микеланджело», одного из достопримечательных ресторанов города, который все местные называли «Мамо» – по имени его владельца. На террасе были свободные места. Я сел за незанятый столик и заказал здешний фирменный напиток: анисово-базиликовый лимонад.

2

У меня никогда не было своего кабинета. Еще когда я учился в подготовительном классе, мне нравилось заниматься в людных местах. На родительской кухне, в читальных залах библиотек или в кафе Латинского квартала. В Нью-Йорке я писал в кофейнях «Старбакс», гостиничных барах, ресторанах. Я полагал, что мне лучше думается в оживленных местах, где шумят, переливаясь, голоса и жизнь бьет ключом. Я положил книгу Стефана Пьянелли на стол и в ожидании аперитива стал просматривать эсэмэски в телефоне. Мне пришло одно недовольное сообщение от матери, не утруждавшей себя учтивыми оборотами: «Зели сообщила мне, что ты объявился на пятидесятилетии Сент-Экзюпери. Что это с тобой, Тома? Ты даже не предупредил меня, что прилетел во Францию. Приходи вечером на семейный обед. Мы позвали чету Пеллегрино. Они будут рады повидаться с тобой». «Перезвоню позже, мама», – коротко ответил ей я. Воспользовавшись айфоном, благо он был у меня под рукой, я загрузил в него приложение «Нис-Матен» и скачал номера газеты за 9 и 15 апреля.

Просматривая их, я вскоре наткнулся на то, что искал: статью за подписью Стефана Пьянелли, в которой тот описывал, как лицеисты нашли сумку с деньгами в бесхозном шкафчике для одежды. Впрочем, ничего существенно нового из его статьи я не узнал. Меня особенно огорчило, что к ней не прилагалось ни одной фотографии той спортивной сумки. Они напечатали лишь аэрофотоснимок кампуса, а также фотографию проржавевшей насквозь раздевалки, хотя при этом уточнили, что «некоторые ученики распространяли собственные фотографии в соцсетях, пока полицейские не заставили их все удалить, иначе это могло помешать ходу расследования».

Я задумался. Следы наверняка где-то остались, но из меня был плохой следопыт, и найти их быстро я вряд ли бы смог. Антибское отделение «Нис-Матен» находилось в двух шагах – на площади Насьональ, рядом с автовокзалом. После недолгого колебания я решил позвонить самому журналисту.

– Привет, Стефан, это Тома.

– Тебе что, без меня уже не обойтись?

– Я сижу в «Мамо». Если ты где-то неподалеку, милости прошу разделить со мной лопатку ягненка.

– Валяй заказывай! Сейчас вот допишу статейку и прямиком к тебе.

– Про что пишешь?

– О досуговом Салоне для пенсионеров, он только что закончился. Я вряд ли получу за это премию Альбера Лондра[83], а потому уступаю ее тебе.

Ожидая Пьянелли, я взял его книжку и, как обычно, когда она оказывалась у меня в руках, впился взглядом в обложку. Винка с Алексисом Клеманом на танцплощадке. Фотоснимок был сделан на предновогоднем балу – в середине декабря, за неделю до убийства преподавателя и исчезновения Винки. Эта фотография всегда причиняла мне боль. Винка, живое воплощение цветущей юности и красоты, не сводила глаз с Клемана. Ее взгляд был полон любви, восхищения и желания нравиться. Они танцевали твист, и фотограф запечатлел их на веки вечные в грациозной, чувственной позе. Это напоминало сцену из «Бриолина»[84], по-новому отображенную Робером Дуано.

Кстати говоря, а кто сделал эту фотографию? Раньше это меня никогда не интересовало. Какой-нибудь ученик? Или учитель? В конце книги я поискал имя владельца фотоснимка, но нашел только упоминание о том, что «все права принадлежат «Нис-Матен». Я сфотографировал обложку на мобильный и отправил снимок Рафаэлю Бартолетти. Рафаэль был модным фотографом нарасхват, и мы с ним жили в Трайбеке на одной улице. Но, главное, это был настоящий мастер своего дела. Он обладал высокохудожественным воображением, цепким глазом и, что немаловажно, умел глядеть в корень вещей. Уже много лет именно он делал все мои рекламные фотографии, равно как и мои снимки для обложек. Мне нравились его работы: ему всякий раз удавалось найти во мне искру, которая, определенно, когда-то давно теплилась во мне, а потом погасла. Делая мои фотопортреты, он старался выставить меня в лучшем свете – скорее жизнерадостным, чем грустным. Словом, таким, каким я вполне мог бы быть, если бы вел более спокойный образ жизни.

Рафаэль тут же мне перезвонил. По-французски он говорил с легким итальянским акцентом, который многим казался неотразимым.

– Ciao[85], Тома! Я в Милане. Съемка для «Фенди»[86]. Так что за красотку ты мне прислал?

– Это девушка, которую я любил давным-давно. Винка Рокуэлл.

– Помню-помню, ты рассказывал.

– Что скажешь про фотку?

– Ты снимал?

– Нет.

– Технически она несколько размыта, но фотограф сумел остановить мгновение. И это важнее всего. Решающее мгновение. Да будет тебе известно, Картье-Брессон[87] говорил так: «Фотография должна в движении поймать выразительное равновесие». Так вот, твоему малому это удалось. Он уловил мимолетное мгновение и обратил его в вечность.

– Ты же всегда говоришь, что нет ничего более обманчивого, чем фотография.

– Так оно и есть! – воскликнул он. – Но одно другому не противоречит.

В трубке послышалась музыка. Потом я услышал голос женщины – она просила фотографа отключить телефон.

– Дело не ждет, – извинился он. – Перезвоню позже.

Я раскрыл книгу и стал ее листать. Пьянелли сумел заполучить полицейские отчеты и сопоставил большую часть свидетельских показаний, полученных следователями. Эту книжицу я читал, когда она только вышла, и за несколько лет, что жил в Париже, провел собственное расследование, опросив всех возможных свидетелей. Минут за двадцать я перечитал ее по диагонали. Воспоминания разных свидетелей, связанные воедино, сводились к одной истории, которую со временем признали как официальную версию: парочка выехала из Сент-Экза на «Альпине»; в парижском поезде была замечена «девушка с огненно-рыжими волосами» в сопровождении учителя, «на котором была бейсболка немецкого футбольного клуба с непроизносимым названием»; девица спрашивала в гостинице вишневую колу; на следующее утро видели, как парочка проходила по гостиничному коридору, а потом исчезла: «Сменив ночного дежурного, портье нашел ключи от их номера на стойке регистрации». В книге поднимались вопросы и обозначались темные места, но вместе с тем в ней не приводилось никаких убедительных фактов, позволяющих выдвинуть иную версию, которая заслуживала бы доверие. У меня перед журналистом было преимущество: Пьянелли лишь догадывался, что эта история лжива, а я знал это точно. Клеман был мертв, и в течение тех двух дней Винку сопровождал не он. Моя подруга сбежала с кем-то другим. С призраком, за которым я шел по пятам целых двадцать пять лет.

3

– А ты, как я погляжу, с головой ушел в душеспасительное чтение! – бросил Пьянелли, подсаживаясь ко мне.

Я оторвал голову от книги, все еще находясь под впечатлением от хитросплетений прошлого.

– Ты знал, что в библиотеке Сент-Экза твоя книга значится в черном списке?

Журналист подцепил из вазочки черную маслину.

– Угу, старая хрычовка Зели сказала! Но это не мешает пытливым читателям найти ее в Интернете и свободно распространить дальше!

– А как ты объяснишь повальное увлечение историей Винки среди нынешних лицеистов?

– Взгляни-ка на нее! – Он раскрыл навскидку вкладку с фотографиями в своей книге.

Я даже не опустил глаза. Мне не нужно было рассматривать эти снимки, чтобы безошибочно узнать среди них Винки: ее миндалевидные зеленые глаза, растрепанные волосы, надутые губки, шаловливое позерство, то целомудренное, то вызывающее.

– Винка сотворила себе довольно странный образ, – подытожил Пьянелли. – Она олицетворяла своеобразный французский шик, нечто среднее между Брижит Бардо и Летицией Каста[88]. Но главное – она воплощала в некотором роде свободу. – Он налил себе стакан воды и следом за тем заключил: – Будь Винке сегодня лет двадцать, она была бы звездой с миллионом поклонников в «Инстаграме».

Хозяин ресторана принес нам мясо и порезал его у нас на глазах. Немного закусив, Пьянелли продолжал рассуждать дальше:

– Для нее все это, конечно, было слишком трудно. Я не говорю, что знал ее лучше тебя, но, честно признаться, за этим образом скрывалась юная простушка, нет?

Я ничего не ответил, и тогда он решил меня спровоцировать:

– Ты идеализируешь ее, потому что в девятнадцать лет она взяла и пропала. Но представь себе хоть на миг, что вы бы тогда поженились. И что было бы сегодня, знаешь? У вас было бы трое детей, она поправилась бы на двадцать кило, у нее обвисла бы грудь и…

– Заткнись, Стефан!

Я повысил голос. Он осекся, извинился, и в течение следующих пяти минут мы занимались тем, что усердно расправлялись с лопаткой ягненка и гарниром в виде салата. Первым молчание нарушил я.

– Знаешь, кто сделал эту фотографию? – спросил я, показав на обложку.

Пьянелли нахмурился, и тут вдруг лицо у него застыло, как будто я застал его врасплох.

– Что ж… – признался он, глянув в свою очередь на копирайт. – Думаю, она все еще хранится в архивах газеты.

– Можешь проверить?

Он достал из жилетного кармана мобильный телефон и набрал эсэмэску.

– Попробую связаться с Клодом Анжевеном, он тоже журналист и в 1992 году следил за ходом этого дела.

– Он по-прежнему работает в газете?

– Шутишь, ему уже семьдесят! Он живет себе поживает в Португалии. Кстати, а зачем тебе знать, кто сделал эту фотку?

Я ушел от ответа:

– Раз уж мы заговорили о фотографиях, я прочитал в твоей статье, что мальчишки, нашедшие сумку с сотней тысяч франков в ржавом шкафчике в раздевалке, все там сфотографировали и выложили фотки в социальных сетях.

– Угу, только полицейские все подчистили.

– Но ведь тебе удалось их заполучить…

– Тебя не проведешь.

– Можешь их мне прислать?

Он поискал снимки у себя в телефоне.

– А я думал, тебя это дело не интересует, – усмехнулся он.

– Ну конечно, интересует, Стефан.

– Какой у тебя электронный адрес?

Пока я диктовал ему мой адрес электронной почты, меня вдруг осенило. Если я собирался узнать, что сталось с Винкой и кто нам угрожает, у меня был только один выход – работать в связке с журналистом.

– А как насчет сотрудничества, Стефан?

– Ты это о чем, художник?

– Мы с тобой расследуем исчезновение Винки, каждый своим путем, а потом делимся информацией.

Он покачал головой.

– Ничего у тебя не выйдет.

Я ожидал подобного ответа. И, чтобы его убедить, решил рискнуть:

– В доказательство моих искренних намерений я сейчас скажу тебе то, чего не знает ни одна живая душа.

Было видно, как он весь напрягся. Я понимал, что ступаю по тонкой проволоке, но разве мое существование не было похоже на жизнь канатоходца?

– Винка, перед тем как исчезнуть, забеременела от Алексиса.

Пьянелли воззрился на меня не то с тревогой, не то с недоверием.

– Вот те на, а ты откуда знаешь?

– Винка сама мне сказала. И даже показала результаты теста на беременность.

– Почему же ты тогда это скрыл?

– Потому что это ее личное дело. К тому же это вряд ли помогло бы расследованию.

– Конечно, помогло бы, черт возьми! – разгорячился он. – Расследование пошло бы тогда по другому пути. Тогда пришлось бы спасать три жизни, а не две. Если бы речь шла о младенце, к делу подключились бы все средства массовой информации.

Возможно, он был прав. Честно признаться, я никогда не думал, что та вертикальная полоска на куске пластмассы означает будущего младенца. Ведь мне было восемнадцать…

Я видел, как Стефан в раздумье заерзал на стуле. Он открыл блокнот, набросал там какие-то мыслишки и снова задумался.

– Почему же ты так интересуешься Винкой, если считаешь, что она простушка?

Пьянелли так просто не проведешь.

– Меня интересует не Винка. А тот или те, кто ее убил.

– Думаешь, она и в самом деле мертва?

– За здорово живешь бесследно не пропадают. В девятнадцать-то лет, в одиночку, или почти в одиночку, без всяких средств.

– Что ты, собственно, имеешь в виду?

– Когда нашли деньги, я сразу смекнул – Винка кого-то шантажировала. Кого-то, кто не мог смириться с угрозами и стал угрожать сам. Может, отца ее ребенка. Вероятно, Клемана или кого еще…

Когда он закрыл блокнот, из карманчика на обложке – вот только какого именно, поскольку их было много, – высыпались билеты. Лицо журналиста просияло улыбкой.

– У меня забиты места на концерт Depeche Mode сегодня вечером!

– Это где?

– В Ницце. В спортивном парке Шарль-Эрманн. Может, вместе сгоняем?

– Да ну их, я как-то не особенно люблю электронные группы.

– Электронные? Сразу видно, что ты не слышал их последние альбомы.

– Я вообще не люблю электронную музыку.

Он зажмурился, предавшись воспоминаниям.

– В конце 80-х, во время турне «101», Depeche Mode была величайшей рок-группой в мире. В 88-м я ездил поглядеть на них в Монпелье, на арену «Зенит». И звук у них был полный отпад!

Вокруг зрачков у него засверкали блестки. Я тут же съязвил:

– В конце 80-х величайшей рок-группой в мире были Queen.

– Ну-ну! Ты это серьезно или шутишь? Ладно, сказал бы U2, на худой конец, но эти…

Мы с ним спорили так еще несколько минут. Как будто нам снова было по семнадцать дет. Стефан пытался меня убедить, что Дэйв Гаан[89] был величайшим вокалистом своего поколения, а я его уверял, что выше «Богемской рапсодии»[90] ничего нет.

Вслед за тем вся прелесть нашего спора исчезла так же внезапно, как и возникла.

Пьянелли взглянул на часы и тут же вскочил.

– Черт, опаздываю! Мне надо еще в Монако.

– За материалом для статьи?

– Да, для очерков про Гран-при «Формулы-Е», международного гоночного чемпионата электромобилей.

Он подхватил свою перекидную сумку и помахал мне:

– Созвонимся.

Оставшись один, я заказал себе кофе. В голове у меня была путаница, мне казалось, что эту партию я разыграл не лучшим образом. В конце концов, я дал Пьянелли пищу для размышлений, а взамен не получил ничего.

Ну и черт с ним!..

Я поднял руку, чтобы мне принесли счет, и в ожидании заглянул в телефон, собираясь просмотреть фотографии, которые мне отправил Стефан. Я просил его прислать те снимки так, для очистки совести, особенно на них не рассчитывая.

Сумка из мягкой кожи – я частенько видел такую же у себя дома.

Кошмар продолжался.

8. Лето «Голубой бездны»[91]

Все на свете – одни лишь воспоминания, кроме короткого мгновения, когда ты живешь.

Теннесси Уильямс

1

Перед крепостной стеной, на площади Пре-де-Пешер, была тьма народа. В обстановке карнавала катили разноцветные повозки, принимавшие участие в традиционной битве цветов. Плотная ликующая толпа теснилась за железными ограждениями: мамаши с детьми, ряженые подростки, антибские старики, оставившие площадки для игры в шары.

Когда я был ребенком, битва цветов захватывала весь город. С тех пор в целях безопасности всюду через каждые десять метров стояло по полицейскому, и повозки катили кругами по проспекту Верден. В воздухе витало смешанное чувство радости и напряженности. Народу хотелось веселиться без удержу, но у всех на памяти был теракт, произошедший 14 июля в Ницце. Я чувствовал боль и ярость, глядя, как детишки размахивают букетами гвоздик за ограждениями. Террористическая угроза подавила в нас ощущение непринужденной беспечности.

Я протискивался через толпу к автостоянке в порту Вобан. «Мини-Купер» стоял там, где я его оставил, только кто-то засунул под щетку стеклоочистителя пухлый крафтовый конверт – без имени, без адреса. Я решил сесть в машину и уже там ознакомиться с его содержанием. Когда я начал распечатывать конверт, у меня опять защемило в животе. Анонимные письма редко приносят добрые вести. Мне стало как-то тревожно, но я и не подозревал, какое меня ждет потрясение.

В конверте лежало десять фотографий, слегка пожелтевших от времени. Я взглянул на первую – и передо мной разверзлась бездна. На фотографии мой отец страстно целовал Винку в губы. В висках у меня застучало, к горлу подступила тошнота. Я приоткрыл окно и сплюнул горькую слюну.

Вот те на!..

В шоковом состоянии я стал рассматривать фотографии более внимательно. Все они были одинаковые. Я ни на йоту не сомневался, что это не фотомонтаж. В глубине души мне было ясно: все, что запечатлено на снимках, происходило на самом деле. Возможно, отчасти я тому даже не сильно удивлялся. Как тайне, хранителем которой никогда не был, хотя она пряталась во мне – в сокровенной глубине моего бессознательного.

Отец был на всех снимках. Ришар Дегале, он же Ричард Львиное Сердце, как его называют среди своих. В начале 90-х ему было столько же лет, сколько мне сейчас. Единственно, я совсем не походил на него. С виду он был привлекателен, изящен и благороден. Стройная фигура, распахнутая на груди рубашка. Красавец, фразер, игрок и жизнелюбец. В общем, Рик мало чем отличался от Алексиса Клемана. Только был на пятнадцать лет старше. Он любил красивых женщин, спортивные машины, блестящие зажигалки и куртки «Смальто». Как ни печально, но на фотографиях Винка и отец прекрасно смотрелись. Они оба принадлежали к сильным мира сего. К людям, которые привыкли быть в жизни только на первых ролях и которые, окажись вы рядом с ними, неизбежно обрекали вас на роль статиста.

В общем, эти фотографии укладывались в своеобразный светский фоторепортаж, сделанный по меньшей мере в двух разных местах. Первое я узнал сразу. Кафе «Ля-Пляс», старинная маслобойня, крепостные стены на фоне сельского пейзажа, старое кладбище, где похоронен Марк Шагал. Винка с отцом разгуливают, держась за руки и прижимаясь друг к другу с нежностью, не вызывающей ни малейших сомнений. Куда большего труда мне стоило определить, где была сделана другая серия фотоснимков. Первым делом я признал отцовский «Ауди-80»-кабриолет на импровизированной автостоянке среди нагромождения белых скал. Затем разглядел каменные ступени. Вдалеке виднелся остров с крутыми, сверкающими на солнце гранитными берегами. И тут меня осенило. Марсельские бухточки. Маленький песчаный пляж за береговым валом – так ведь это же Обезьянья бухта! Пляж на краю света, куда отец возил нас, всю семью, раз или два, тот самый пляж, который служил ему местом тайных любовных свиданий.

У меня пересохло в горле. Подавив отвращение, я просмотрел все фотографии самым внимательным образом. В некотором смысле они были художественными, несомненно. Кто же мне их прислал? И кто их сделал? В то время объективы с переменным фокусным расстоянием были не настолько совершенны, как сегодня. Чтобы охватить такое количество деталей, фотограф не должен был слишком отдаляться от объектов съемки, и я даже подумал, действительно ли эти снимки были сделаны без ведома обоих героев. Отец определенно ничего не знал, а Винка?

Я закрыл глаза и представил себе такую картину. С помощью этих снимков кто-то собирался шантажировать отца. Это объясняло то, что я обнаружил несколько минут назад. Просматривая ксерокопии, которые прислал мне Пьянелли, я действительно узнал сумку из крокодиловой кожи, которая – я мог бы дать руку на отсечение – когда-то принадлежала Ришару. Если отец передал Винке сумку с сотней тысяч франков, значит, она и в самом деле угрожала обнародовать их отношения.

А может, рассказать и про свою беременность…

Мне нужен был свежий воздух. Я включил зажигание, откинул верх и направился к морю. Откладывать серьезный разговор с отцом больше было нельзя. Я вел машину, едва следя за дорогой. В голове у меня калейдоскопом кружили фотографии Винки. Я впервые заметил в ее взгляде какую-то тоску и неуверенность. Неужели она боялась отца? Кем же была Винка – жертвой или чертовски хитроумной манипуляторшей? А может, и той и другой?

У «Ла-Сиесты» – самой знаменитой дискотеки в Антибе, при выезде на дорогу в Ниццу, я остановился на светофоре. Этот светофор ничуть не изменился: запрещающий сигнал горел на нем бесконечно. Лет в пятнадцать я лишь однажды проехал его на красный свет на своем стареньком мопеде. Как назло, в тот день там дежурили полицейские. Они тут же составили протокол и выписали мне штраф на семьсот пятьдесят франков – эту тему мы потом обсуждали дома несколько месяцев. Вечное проклятие добрых душ. Я прогнал это обидное воспоминание, но вместо него у меня в голове тотчас возникло другое. Щелк-щелк. Девушка с «Лейкой». Щелк-щелк. Девушка, которая фотографировала вас мысленно, даже без фотоаппарата на шее… Мне просигналили. Наконец зеленый. Я понял, кто сфотографировал моего отца с Винкой. Я включил скорость и направился прямиком в Ла-Фонтон – в больницу.

2

Район Ла-Фонтон, располагавшийся на месте прежних, некогда знаменитых в Антибе цветоводческих хозяйств, находился на восточной окраине города. Глядя на карту, можно было подумать, что он раскинулся у самого моря, однако на самом деле картина выглядела не такой уж идиллической. Пляж там, конечно, имелся, только был он галечный и пролегал вдоль дороги, а от жилых кварталов его к тому же отделяли национальное шоссе и рельсовые пути. В середине 80-х я ходил в местный коллеж имени Жака Превера, хотя помню это не очень хорошо: помимо низкого уровня образования, там царила гнетущая атмосфера, а жестокость была явлением едва ли не повседневным. Хорошим ученикам приходилось в коллеже совсем несладко. Лишь горстке самоотверженных учителей удавалось худо-бедно поддерживать там дисциплину. Если бы не они и не дружба с Максимом и Фанни, я бы наверняка плохо кончил. Когда нас втроем приняли в Сент-Экз, жизнь наша стала совсем другой. Мы вдруг поняли, что в школу можно ходить безо всякой опаски.

С той поры коллеж обрел хорошую репутацию, да и сам район изменился до неузнаваемости. Со стороны Брегбер – одной из дорог, ведущих к больнице, – старые оранжереи исчезли, уступив место земельным участкам и небольшим элитным застройкам. Это был жилой район, лишенный всяких туристических достопримечательностей, и развивался он за счет местной торговли, благо здесь проживало достаточно предприимчивых людей.

Я поставил машину на открытой автостоянке при больнице. С сегодняшнего утра это было не первое место, которое мгновенно навеяло на меня целую череду воспоминаний. С больницей у меня было связано два – плохое и хорошее.

Зима 1982 года. Мне восемь лет. Гоняясь за сестрой по саду – она выхватила у меня Большого Джима[92], которого хотела сделать рабом своей Барби, – я нечаянно опрокидываю железную скамейку в летней беседке. Скамейка падает, и я режу себе палец ноги об ее край. В больнице какой-то нерадивый практикант, наложив мне шов, забывает заклеить рану пластырем. В нее попадает инфекция – и я несколько месяцев не могу заниматься спортом.

Шрам на пальце у меня остался до сих пор.

Другое воспоминание было куда приятнее, хотя начиналось все совсем невесело. Лето 1988 года. Один малый из Валлориса, квартала красных фонарей, нападает на меня прямо на футбольной площадке после того, как я со штрафного забиваю четкий гол, достойный Клауса Аллофса[93]. Он ломает мне левую руку, и меня кладут на два дня под наблюдение, потому что во время стычки я потерял сознание. Помню, как ко мне в больницу приходили Максим с Фанни. Они первые расписываются на моей гипсовой повязке. Максим пишет просто: «Вперед, ОМ!» и «Прямо к цели!», – потому что сейчас для меня нет ничего важнее в жизни. Фанни остается у меня подольше. Я вижу все так четко, как будто это было вчера. Конец школьной учебы или даже начало каникул. Июль 87-го. Лето «Голубой бездны». Я смотрю на нее против света: она склоняется над моей койкой, солнечные лучи золотят ее белокурые пряди. Она записывает мне короткий диалог из фильма, который мы с ней смотрели пару недель назад. Джоанна отвечает в конце фильма Жаку Майолю, после того как он ей говорит: «Пойду посмотрю». И тут ты понимаешь, что он сейчас нырнет – и больше не вынырнет.

«На что? Там не на что смотреть, Жак, там мрак и холод, и больше ничего! И никого. А я здесь, я живу, я существую!»

Хотя мне уже за сорок, ту сцену я до сих пор вспоминаю с душевной болью. И сегодня боль эта гложет меня сильнее, чем прежде.

3

Больничный центр, будто сложенный в виде мозаики из причудливых строений, представлял собой настоящий лабиринт. Среди множества указателей я ориентировался с грехом пополам. К главному корпусу, построенному в 1930-е годы из тесаного камня, лепились постройки, воздвигнутые в последующие десятилетия. Каждая являла собой конструкционный шедевр, олицетворявший все лучшее и худшее в архитектуре за последние лет пятьдесят: параллелепипеды из темного кирпича соседствовали с железобетонными блоками на сваях, кубами с металлической сеткой внутри и озелененными пространствами…

Кардиологическое отделение располагалось в самом современном корпусе – постройке яйцевидной формы с фасадом из искусно сочетающихся меж собой стекла и бамбука.

Я прошел через светлый вестибюль в приемное отделение.

– Что вам угодно, месье?

С крашенной пергидролью шевелюрой, в джинсовой, с обтрепанными краями юбчонке, в малюсенькой тенниске и пятнистых колготках, медсестра приемного отделения как две капли воды походила на Дебби Харри[94].

– Я хотел бы повидать доктора Фанни Брахими, заведующую кардиологическим отделением.

Блондинка взяла телефонную трубку.

– Как вас представить?

– Тома Дегале. Скажите ей – дело срочное.

Она предложила мне подождать во внутреннем дворике. Выпив три стакана холодной воды из фонтанчика, я опустился на один из диванов, расставленных по периметру дворика, и закрыл глаза. Перед моим внутренним взором снова возникли картинки: отец с Винкой. Кошмар снова застал меня врасплох, еще больше запутав и омрачив мои воспоминания о Винке. Я думал о том, что все мне твердили сегодня утром: «Ты не знал Винку по-настоящему». Но они ошибались. По-настоящему я вообще никого не знал. Я всегда следовал аксиоме Гарсиа Маркеса: «У всех людей есть три жизни: публичная, личная и тайная». А что до Винки, мне было ясно одно: эта третья жизнь у нее охватывала какую-то совершенно неведомую территорию.

Я не был наивным и прекрасно понимал, что хранил в душе образ, который еще подростком слепил в пылу любовной страсти. Я точно знал, что этот образ отвечал моим тогдашним помыслам – жить в незапятнанной любви с романтической героиней, сошедшей со страниц «Большого Мольна»[95] или «Грозового перевала»[96]. Я придумал себе Винку такой, какой она должна была бы быть, по моему разумению, и не замечал ту, какой она была на самом деле. Я наделял ее качествами, которые существовали только в моем воображении. И даже не мог допустить, что глубоко заблуждался.

– Черт, сигареты забыла. Будь добра, сходи за ними – они лежат у меня в сумочке, там, в платяном шкафу.

Голос Фанни вывел меня из раздумий. Она бросила связку ключей Дебби, и медсестричка ловко поймала их на лету.

– Ну что, Тома, то мы с тобой не общаемся годами, то ты вдруг не можешь прожить без меня и дня, так? – обратилась она уже ко мне, направляясь к автомату для продажи охлажденных напитков.

Я первый раз видел Фанни в роли врача. На ней были бледно-голубые хлопчатобумажные брюки, того же цвета халат с длинными рукавами и хлопчатобумажная же шапочка, придерживавшая волосы. Лицо казалось определенно более строгим, чем сегодня утром. Глаза под белокурой челкой горели мрачным жгучим пламенем. Настоящая воительница света, сражающаяся с болезнями.

Кем же была Фанни? Союзницей или правой рукой дьявола? И, наконец, неужели Винка оказалась единственным человеком в моей прошлой жизни, в котором я ошибся?

– Мне надо тебе кое-что показать, Фанни.

– У меня мало времени.

Она опустила монетки в автомат и едва слышно обругала его, потому что тот не торопился выдать ей минералку «Перрье», которую она выбрала. Жестом она предложила мне следовать за ней на выход – на служебную автостоянку. Там она распустила волосы, стянула халат и присела на капот машины – должно быть, своей: это был «Додж-Чарджер» кровавого цвета, который, казалось, перенесся сюда прямиком с обложки старого альбома Клэптона[97] или Спрингстина[98].

– Вот это сунули мне под щетку стеклоочистителя, – сказал я, протягивая ей крафтовый конверт. – Твоя работа?

Фанни покачала головой, взяла конверт и взвесила его на руке, явно не торопясь открывать, как будто ей было известно, что там, внутри. Еще минуту назад ее глаза отливали изумрудом, а сейчас они потускнели и погрустнели.

– Скажи-ка, Фанни, не ты ли, часом, подсунула мне эти фотки?

Мой вопрос, очевидно, подстегнул ее – она покорно извлекла снимки из конверта. Опустила глаза, взглянула на первые две фотографии и вернула мне конверт.

– Ты знаешь, что делать, Тома. Садись в самолет и возвращайся в свой Нью-Йорк.

– И не надейся. Значит, это ты фотографировала, так?

– Да, я. Но это было двадцать пять лет назад.

– Зачем?

– Затем, что Винка меня попросила. – Она поправила бретельку майки и вытерла глаза рукой. – Понимаю, все это было давно, – вздохнула она, – только ты вспоминаешь то время по-своему, а я совсем по-другому.

– К чему ты клонишь?

– Смирись с правдой, Тома. В конце 1992 года с Винкой происходило неладное. Она стала несговорчивой и совершенно бесшабашной. Если помнишь, как раз тогда начинались все эти трансвечеринки, наркотики распространяли в лицее на каждом углу. И Винка была не последняя, кто на них подсел.

Что верно, то верно: я вспомнил, как обнаружил у нее в аптечке всякие успокоительные, снотворное, экстази и бензедрин.

– Как-то вечером, не то в октябре, не то в ноябре, Винка заявилась ко мне. И сказала, что спит с твоим отцом, а потом попросила проследить за ними и все сфотографировать. Она…

Ее откровения прервали шаги медсестры приемного отделения.

– Вот твоя сумочка, док! – бросила Дебби.

Фанни поблагодарила медсестру. Достала из сумочки сигареты с зажигалкой и положила ее рядом с собой на капот. Сумка была из плетеной белой и бежевой кожи, с замочком в форме змеиной головы, украшенной ониксовыми глазенками, в которых сквозила злая угроза.

– Что Винка собиралась делать с этими фотографиями?

Фанни прикурила сигарету и пожала плечами.

– По-моему, она собиралась шантажировать твоего отца. Ты говорил с ним на эту тему?

– Еще нет.

Я почувствовал прилив злости и досады.

– Как ты могла согласиться на такое, Фанни?

Она покачала головой и затянулась. Взгляд ее затуманился. Она сощурилась, будто силясь сдержать слезы, но я не унимался:

– Зачем ты мне это подсунула?

Я перешел на крик – она вскочила с капота и, перекрикивая меня, вызывающе бросила:

– Потому, черт побери, что я любила тебя! – Ее сумочка шлепнулась наземь. С покрасневшими от гнева глазами Фанни набросилась на меня: – Я всегда любила тебя, Тома, всегда! И ты меня любил, пока не объявилась Винка. Она-то все и испортила. – В приступе ярости Фанни принялась колотить меня в грудь. – Ради нее ты отказался от всего на свете, ты отрекся от всего, что помогало тебе оставаться самим собой. От всего, что делало тебя не таким, как все мальчишки.

Я впервые видел, как Фанни вышла из себя. Неужели я столь безропотно сносил ее удары потому, что это было мне заслуженным наказанием, потому, что в ее словах таилось зерно истины и мне это было хорошо известно?

Сочтя, что наказан сполна, я мягко схватил ее за запястья.

– Успокойся, Фанни!

Она высвободилась и обхватила голову руками. Я видел, что она настолько подавлена, что ее качало.

– Я согласилась сделать эти фотографии потому, что хотела показать их тебе, чтобы ты понял: Винка мизинца твоего не стоит.

– Почему же не показала?

– Потому что тогда это ранило бы тебя в самое сердце. Я боялась, как бы ты чего не сделал с собой, с ней или со своим отцом. Мне не хотелось рисковать.

Она припала к дверце машины. Я нагнулся за ее сумочкой, опасаясь прикасаться к замочку в виде змеи – вдруг укусит. Сумочка раскрылась, и лежавшие в ней вещицы: записная книжка, связка ключей, тюбик помады – рассыпались по земле. Укладывая все это обратно в сумочку, я заметил сложенный вдвое листок бумаги. Ксерокопию той самой статьи из «Нис-Матен», которую переслал мне Максим. Она была вдоль и поперек исписана одними и теми же буквами, которые складывались в одно слово: «Месть!»

– А это еще что такое, Фанни? – изумился я, поднимаясь.

Она выхватила бумажку у меня из рук.

– Какая-то анонимка. Я нашла ее у себя в почтовом ящике.

Воздух вокруг внезапно сгустился, словно напитавшись плохой энергией. И тут я понял: нам с Максимом угрожала куда более коварная опасность, чем мне казалось.

– Догадываешься, почему это к тебе попало?

Фанни держалась из последних сил: она вся как-то обмякла и едва стояла на ногах. Я не мог взять в толк, почему анонимка попала именно к ней. Ведь Фанни не имела никакого отношения к смерти Алексиса Клемана. Почему неизвестный, который угрожал нам с Максимом, и ее выбрал своей жертвой?

Стараясь быть помягче, я положил руку ей на плечо.

– Фанни, скажи, пожалуйста, ты знаешь, почему к тебе попало это письмо с угрозами?

Она вскинула голову, и я увидел ее лицо – осунувшееся, встревоженное, мертвенно-бледное. Глаза ее пылали огнем.

– Черт возьми, ну конечно, знаю! – выпалила она в ответ.

Теперь уже у меня подкосились ноги.

– Ну и… почему?

– Потому что в стене спортивного зала замурован труп.

4

Я долго не мог выговорить ни слова.

Я плохо владел собой и стоял, точно каменный.

– И давно ты в курсе?

Фанни была словно в нокауте: она как будто отказалась бороться дальше и готова была осесть. В изнеможении она прошептала:

– С самого первого дня.

И вслед за тем рухнула наземь. В буквальном смысле. Она сползла по дверце машины и в слезах повалилась на асфальт. Я кинулся к ней, чтобы помочь подняться на ноги.

– Фанни, ты же никаким боком не связана со смертью Клемана. Это наших рук дело – моих и Максима.

Она подняла глаза и какое-то время смотрела на меня в полной растерянности. А потом, снова ударившись в слезы, села прямо на землю и закрыла лицо руками. В свою очередь я присел рядом с ней на корточки и, ожидая, когда она проревется, разглядывал две наши огромные тени, которые солнце отбрасывало на асфальт. Наконец она утерла глаза тыльной стороной ладони.

– Как это было? – спросила она. – Как он умер?

Деваться было некуда – и я в подробностях рассказал ей, как было дело, посвятив в нашу жуткую тайну. Мне пришлось заново пережить ту трагическую историю, которая навсегда превратила меня в душегуба.

Когда я закончил свой рассказ, она, похоже, угомонилась. Моя исповедь успокоила нас обоих.

– А ты, Фанни, как узнала?

Она поднялась, глубоко вздохнула, закурила новую сигарету и несколько раз затянулась, словно курение помогало ей собрать в кучу давнишние воспоминания.

– В ту памятную субботу 19 декабря, когда разразился буран, я занималась допоздна. Как раз в то время я готовилась к вступительным экзаменам в медицинскую школу и привыкла спать ночью часа четыре. Кажется, я чуть не свихнулась, особенно когда вдруг обнаружила, что у меня нет ни гроша и мне не на что купить еды. А в ту ночь у меня живот подвело так, что я даже не могла уснуть. Недели за три до этого мадам Фабьянски, жена охранника, сжалилась и отдала мне дубликат ключей от кухни и столовой.

В кармане у Фанни зазвонило вызывное устройство, но она сделал вид, что не расслышала звонка.

– Я вышла из комнаты среди ночи. Часа в три. И пошла через весь кампус в столовую. В это время все уже было закрыто, но я знала код замка пожарной двери, которая вела в столовую. Было так холодно, что пришлось поторапливаться. Я прямо там слопала коробку печенья, а с собой прихватила полбатона бескоркового хлеба и плитку шоколада.

Она говорила монотонно, точно под гипнозом, как будто ее устами изъяснялся кто-то другой.

– И только на обратном пути в жилой корпус я обратила внимание на красотищу вокруг. Снег уже перестал. Ветер разогнал тучи – на небе выступили звезды и полная луна. Все было как в сказке, и проходя я не могла отвести глаз от озера. До сих пор помню, как скрипел снег у меня под ногами и как луна отбрасывала синие блики на водную гладь.

Слушая ее, я тоже вспомнил скованный стужей Лазурный Берег. Между тем Фанни продолжала:

– Очарование оборвалось, как только я заметила странный свет в той стороне, где строили новый спорткомплекс. Чем ближе я подходила, тем отчетливее понимала, что это не просто огонек. Свет горел на всей стройке. Там даже слышался рокот двигателя. Гудела какая-то машина. Внутренний голос говорил – не ходи туда, но любопытство оказалось сильнее, и…

– Что же ты там увидела?

– Бетономешалку, которая почему-то работала ночью. Я опешила. Кому еще взбрело в голову укладывать бетон в три часа ночи, да еще в собачий холод?! Я почувствовала, что рядом кто-то есть, и вздрогнула. А когда оглянулась, увидела Ахмеда Газуани, рабочего из конторы Франсиса Бьянкардини. Он глядел на меня испуганными глазами, так же как я на него. Я закричала и пустилась наутек – скорее бы закрыться у себя в комнате, тем более что мне было совершенно ясно: этой ночью я стала свидетельницей чего-то такого, чего не должна была видеть.

– Как ты догадалась, что Ахмед собирался замуровать труп Алексиса Клемана?

– А я ни о чем не догадывалась – Ахмед сам мне признался… почти через двадцать пять лет…

– С какой еще стати?

Фанни развернулась и показала на здание у себя за спиной.

– В прошлом году его привезли в больницу с раком желудка и положили на втором этаже. Он не был непосредственно моим пациентом, но иногда я встречала его вечером, когда уходила с работы. В 1979 году мой отец работал с ним на строительстве торгового порта в Ницце, и связи у них сохранились. Ахмед знал, что его болезнь зашла слишком далеко. Так вот, перед смертью ему захотелось облегчить душу, и он мне все рассказал. В точности, как ты.

Я испугался не на шутку.

– Если он признался тебе, значит, мог рассказать и кому другому. Помнишь, кто его навещал?

– Никто, точно. Его совсем никто не навещал – он даже жаловался. У него было только одно желание: вернуться к себе в Бизерту.

И тут я вспомнил, как Максим мне сказал: Ахмед умер у себя на родине.

– Что он, должно быть, и сделал, – предположил я. – Он вышел из больницы и подался в Тунис…

– …где через несколько недель умер.

И снова у Фанни в кармане зазвонило вызывное устройство, нарушив тишину на безлюдной автостоянке.

– На этот раз мне действительно пора за работу.

– Да, конечно, ступай.

– Свяжись со мной, как только поговоришь с отцом.

Я кивнул и отправился на автостоянку для посетителей. Подойдя к своей машине, я невольно оглянулся назад. Я прошел метров двадцать, а Фанни даже не шелохнулась и все это время провожала меня взглядом. Глядя на нее против света, я заметил, что ее белокурые пряди сверкают, точно нити накала волшебной лампы. Черты ее лица было не разглядеть, как нельзя было определить и ее возраст.

На мгновение-другое в моей памяти возник образ Фанни, какой она была тогда, летом «Голубой бездны». Когда я сам был «не таким, как все мальчишки».

А тем единственным Тома Дегале, который мне нравился.

9. Сколько живут розы

Где еще чувствуешь себя лучше, чем в семейном кругу? Да где угодно!

Эрве Базен

1

Своими извилистыми дорогами, оливковыми рощами и ровными изгородями район Констанс всегда напоминал мне арабески – причудливые джазовые импровизации. Изящные украшения, повторяясь за каждым поворотом, тем не менее выглядели все богаче и как бы перекликались меж собой, сплетаясь в беспечные пасторальные переливы.

Дорога Сюкетт, где жили мои родители, была обязана своим названием провансальскому слову, означающему бугор или, в более общем смысле, любую возвышенность. Когда-то на этом холме, возвышающемся восточнее Антиба, располагался замок Констанс с прилегающими к нему обширными земельными угодьями. Со временем в замке разместилась клиника, а затем ее отдали под доходный дом. Близлежащие угодья разбили на отдельные земельные участки с виллами. Мои отец с матерью, как и родители Максима, обосновались здесь вскоре после моего рождения, когда современная магистраль представляла собой всего лишь узкую дорожку, пролегающую сквозь густую растительность и практически безлюдную. Помню, например, как мы с братом учились здесь кататься на велосипеде, а местные жители по выходным здесь же играли в шары. Сегодня дорогу расширили, и движение по ней стало довольно плотным. Понятно, ее нельзя было сравнивать с национальным шоссе номер 7, хотя что-то общее между ними, конечно же, было.

Подъехав к дому номер 74 по адресу Вилла-Виолетт, я опустил стекло и погудел, объявляя о своем прибытии. Мне никто не ответил, но через мгновение открылись электрические ворота. Я включил скорость и вырулил на узенькую бетонную подъездную дорожку, которая, петляя, вела к дому моего детства.

Верный марке «Ауди», отец оставил свой «Универсал А4» у самых ворот. Таким образом, он мог ускользнуть из дома никем не замеченный (в этом был весь Ришар Дегале). Я припарковался чуть поодаль, на гравийной площадке рядом с «Мерседесом Родстером», принадлежавшим, должно быть, матери.

Я немного прошелся по солнышку, пытаясь собраться с мыслями и обдумать, чем бы здесь заняться: ведь до вечера было еще далеко. Дом стоял на вершине холма, и меня всякий раз завораживал открывавшийся отсюда вид: долговязые пальмы, чистое небо, море и неоглядный горизонт. Ослепленный солнечным светом, я приложил руку козырьком к глазам и, повернув голову, заметил мать: она стояла под сенью веранды, скрестив руки, и ждала меня.

Я не виделся с ней почти два года. И, пока поднимался ей навстречу по ступеням лестницы под ее пристальным взором, тоже приглядывался к ней. В ее присутствии я всегда немного робел. И все же с матерью мое детство было безоблачным и счастливым, хотя в пору моей юности и в более зрелом возрасте мы с ней понемногу отдалялись друг от друга. Аннабель Дегале, урожденная Аннабелла Антониоли, обладала холодной красотой. Она принадлежала к числу так называемых хичкоковских блондинок, хотя ей откровенно недоставало яркости Грейс Келли[99] и воображения Эвы Мари Сейнт[100]. При этом чисто физически, с какой стороны ни глянь, она была под стать моему отцу. Она носила брюки современного покроя в комплекте с куртками. Ее белокурые волосы почти целиком обрели серебристый оттенок, хотя пока еще не поседели. С тех пор как мы виделись последний раз, она немного постарела. Несмотря на то что, как мне показалось, ее осанка утратила былое величие, она по-прежнему выглядела лет на десять моложе своего возраста.

– Привет, мама!

– Здравствуй, Тома!

Пожалуй, еще никогда ее холодный взгляд не был таким ясным и острым. Я никогда не осмеливался ее обнять. Мне всегда казалось, что она отпрянет от меня. И в этот раз я решил даже не рисковать.

Австриячка. Так, помнится, ее дразнили в школе – еще в детстве, в Италии. Семейная история Аннабель была непростая – пожалуй, только этим и можно было оправдать ее холодность. Во время войны моего деда, Анджело Антониоли, – он был из пьемонтских крестьян – силой загнали в итальянский экспедиционный корпус. С лета 1941 года по зиму 1943-го двести тридцать тысяч солдат с Полуострова[101] развернулись во всю линию Восточного фронта: от Одессы до берегов Дона и Сталинграда. Больше половины из них не вернулись домой. В том числе и Анджело, который попал в плен к русским во время Острогожско-Россошанской наступательной операции. Его отправили в лагерь для военнопленных, и по дороге в ГУЛАГ он отдал богу душу. Сын солнечной Северной Италии, он замерз насмерть посреди ледяной русской степи, пав жертвой чужой войны. А тут еще, на беду семейства Антониоли, пока он проливал кровь на чужбине, его жена оказалась в интересном положении, что иначе как супружеской неверностью объяснить было невозможно. Моя мать, будучи плодом запретной любви моей бабки и австрийского сезонного работника, родилась в ореоле скандала. В результате столь тонкого хитросплетения судьбы она не только получила своего рода боевое крещение, но и унаследовала редкую силу и бесчувственность. Мне всегда казалось, что по-настоящему ее ничто не трогает и не волнует. Таким образом, она являла собой полную противоположность моей чувствительной натуре.

– Почему ты не сказала, что болеешь?

Вопрос сорвался с моих губ чуть ли не произвольно.

– А что бы это изменило? – удивилась она.

– Просто хотелось бы знать, только и всего.

Еще никогда она не держалась со мной настолько отстраненно. Перебирая детские воспоминания, я понимал, что иногда мы с ней действительно переживали минуты взаимного согласия и сочувствия, особенно когда обсуждали романы и театральные пьесы. И это не было игрой моего уязвленного самолюбия: в семейном фотоальбоме я видел множество фотографий, где я еще совсем маленький и где она улыбается, явно счастливая тем, что у нее есть сын. А потом все испортилось, но почему, мне, честно говоря, было непонятно. Сейчас она прекрасно ладила с моими братом и сестрой, а со мной как-то не очень. Может, оттого, что я казался ей ненормальным – чудаком. Во всяком случае, у меня было что-то такое, чего не было у них.

– Значит, ты был на пятидесятилетии лицея? Стоило ли тратить время на такую ерунду?

– Просто мне хотелось повидаться со старыми товарищами.

– У тебя никогда не было товарищей, Тома. Твоими единственными друзьями были книги.

Конечно, это была правда, но в ее словах прозвучали беспощадность и грусть.

– Максим – мой друг.

Мать стояла совершенно неподвижно и глядела на меня не мигая. В переливчатом солнечном свете она походила на мраморную статую Мадонны, что украшают итальянские церкви.

– Зачем ты вернулся, Тома? – продолжала она. – Ты же не написал ничего нового, и тебе пока нечего рекламировать.

– А ведь ты могла хотя бы сделать вид, что рада мне, нет?

– Как ты?

Я вздохнул. Мы опять вышли на круги своя. Старые взаимные обиды снова всплыли наружу. Еще мгновение – и я выложил бы ей всю правду. Признался бы, что убил человека, что тело его замуровано в стене спортивного зала и что уже в понедельник меня могут упечь за решетку по обвинению в убийстве. В следующий раз, мама, ты увидишь меня под стражей или за стеклянной перегородкой в тюремной комнате для свиданий.

Но я ей, конечно, ничего не сказал – во всяком случае, она не дала мне времени. Не приглашая меня в дом, мать направилась к лестнице, что вела на первый этаж. Похоже, она получила то, что заслужила, равно как и я.

Я постоял еще какое-то время на веранде, выстланной крупной керамической плиткой. А потом услышал голоса и подошел к увитому плющом балкону из кованого железа. Отец оживленно спорил с Александром, стариком-садовником, в чьи обязанности входило приглядывать и за бассейном. А бассейн дал течь. Отец думал, что прохудилась ванна бассейна, а Александр, настроенный куда более пессимистически, уверял, что придется перекопать лужайку и проверить трубу.

– Привет, папа!

Ришар вскинул голову и подал мне знак, как будто мы с ним расстались только вчера. Я приехал домой только ради того, чтобы с ним повидаться, и, памятуя об этом, решил подождать, когда уйдет Александр, а пока отправился на чердак.

2

Впрочем, я оговорился. Чердака как такового в доме не было, зато был громадный подвал, куда можно было проникнуть со двора. Это было глухое, необустроенное подземелье площадью сто квадратных метров, где царил полный кавардак.

В то время как в доме все комнаты были прибраны, вылизаны до блеска и обставлены со вкусом, подвал представлял собой неописуемую свалку, едва освещенную вечно мигающими лампочками. Гнетущее воспоминание о Вилле-Виолетт. Я продирался сквозь весь этот хаос. В передней части подземелья валялись старые велосипеды, самокат и роликовые коньки, которые, должно быть, когда-то принадлежали дружкам моей сестры. Возле ящика для инструментов, наполовину прикрытого брезентом, я наткнулся на свой старенький мопед. Отец, страстно увлекавшийся механикой, не мог пройти мимо и починил мой драндулет. Очистил раму и покрыл ее блестящей краской, заменил обода колес со спицами и шины – словом, мой «Пежо 103 MVL» выглядел как новенький и сверкал мириадами блесток. Ришар даже где-то откопал фирменные наклейки «Пежо»! Дальше громоздились игрушки, сумки, чемоданы вперемешку с кучей тряпья. Что касается шмоток, на них отец с матерью не экономили. Еще дальше стояли стопки книг. Уже прочитанных, но недостаточно ценных с литературной точки зрения, чтобы затеряться на библиотечных стеллажах в гостиной. Тут были детективы и женские романы, которые мать поглощала пачками, а также всякая документальная и не слишком мудреная эссеистика, которая относилась к излюбленному чтиву отца. Если облаченным в кожаные переплеты Сен-Жону Персу[102] и Мальро по праву нашлось место на книжных полках в доме, то Дэну Брауну и «Пятидесяти оттенкам»[103] было уготовано пылиться в подвале, и впрямь «за кулисами жизни».

Я нашел то, за чем пришел, в самом дальнем закутке. На теннисном столе стояли две картонные коробки для переезда, подписанные моим именем и полные ностальгических воспоминаний. В два захода я перенес коробки наверх и вскрыл, собираясь разобрать их содержимое.

Я вывалил на кухонный стол все, что имело прямое или косвенное отношение к событиям 1992 года и могло быть полезно для моего расследования. Бирюзовый рюкзак «Истпак», перепачканный замазкой, папки, набитые конспектами на листках в клеточку. Школьные дневники, свидетельствовавшие о том, что их хозяин был примерным и послушным учеником: «образцовое поведение на уроках», «добросовестный и старательный ученик», «неизменно серьезное отношение к учебе», «сообразительность».

Я перелистал пару запомнившихся мне сочинений: одно по «Спящему в долине»[104], а другое по «Любви властелина»[105]. Я даже нашел несколько письменных работ по философии с пометками самого Алексиса Клемана, преподававшего у меня в выпускном классе. «Замечательные аналитические способности. 14/20», проявленные в сочинении на тему «Может ли искусство обходиться без правил?». А другое задание, на тему «Можно ли понять страсть?», сопровождалось уже целым программным заявлением, в котором преподаватель меня даже хвалил: «Работа превосходная, поскольку, несмотря на некоторую легкость суждений, она основана на прекрасном знании понятий и проиллюстрирована примерами, которые свидетельствуют о подлинной литературной и философской культуре. 16/20».

Среди прочих сокровищ в коробке лежала фотография нашего выпускного класса, а также целая серия музыкальных сборников на аудиокассетах, которые я тщательно подбирал для Винки и которые по той или иной причине так ей и не передал. Я вскрыл навскидку одну из кассет и перечитал названия когда-то любимых моих звуковых дорожек. В словах и музыке целиком отражался тогдашний Тома Дегале. Не такой, как другие мальчишки: странноватый, добрый, равнодушный к веяниям моды, который живет в полной гармонии со своими глубокими переживаниями и слушает: Самсона Франсуа[106], исполняющего Шопена, Жана Ферра[107], поющего «Глаза Эльзы», Лео Ферре[108], читающего «Одно лето в аду». А еще – «Лунный танец» Вана Моррисона и «Любовь убивает» Фредди Меркьюри, предвестника этого убийственного чувства…

Были там и книги. Старенькие покетбуки с пожелтевшими страницами, с которыми я не расставался в ту пору. Их названия я перечислял в своих интервью, когда утверждал, что «в далекой юности только благодаря книгам понял, что никогда не останусь в одиночестве».

Если бы все было так просто…

Одна из этих книг была не моя. Поэтический сборник Марины Цветаевой, который я взял из комнаты Винки на другой день после убийства.

Винке.

Мне хочется быть душой бестелесной,

Чтобы не расставаться с тобой никогда.

Любить тебя – значит жить.

Алексис

Я не смог сдержать злорадной усмешки. Тогда это посвящение потрясло меня до глубины души. Теперь же я знал: мерзавец украл эти слова у Виктора Гюго – из его переписки с актрисой Жюльеттой Друэ. Вор несчастный!

– Ну что, Тома, чем ты здесь занимаешься?

Я оглянулся. В кухню зашел отец с садовыми ножницами в руке.

В ту самую минуту, когда я подумал про вора…

3

Отец мой никогда особо не отличался радушием, предпочитал держать дистанцию и был скуп на объятия, но в этот раз я сам уклонился от него, когда он попытался было меня обнять.

– Как там жизнь в Нью-Йорке? При Трампе-то, поди, несладко? – спросил он, тщательно моя руки под краном.

– Может, пройдем к тебе в кабинет? – предложил я, пропустив его вопрос мимо ушей. – Я хочу тебе кое-что показать.

Мать ходила где-то рядом, и мне пока не хотелось посвящать ее в наши дела.

Ришар вытер руки, ворча по поводу того, что я начал разговор с загадок, и повел меня наверх, в свою нору. Вернее, в большой кабинет-библиотеку, обустроенный под английскую курительную комнату, с диваном «честерфилд», африканскими статуэтками и коллекцией старинных охотничьих ружей. Из двух широких остекленных проемов открывался самый живописный вид во всем доме.

Когда мы вошли, я протянул ему мой телефон с выдержкой из «Нис-Матен», где говорилось о том, как была обнаружена сумка с сотней тысяч франков.

– Читал эту статью?

Взяв очки, но не надев их, а всего лишь поднеся к глазам, Ришар мельком просмотрел статью и отложил очки в сторону.

– Да уж, странная история. – Скрестив руки, он подошел к одному из окон и кивнул подбородком в сторону пятнистой лужайки вокруг бассейна. – От этих чертовых азиатских белок совсем спасу нет. Перегрызли всю электропроводку, представляешь?

Я вернул его к статье:

– Эти деньги спрятали примерно в то время, когда ты еще работал в лицее, так?

– Возможно, не знаю, – проговорил он, поморщившись, но не повернув головы. – Видал, пришлось даже пальмы срубить? И все из-за красных долгоносиков.

– Не знаешь, кому могла принадлежать та сумка?

– Какая еще сумка?

– Ну та, в которой нашли деньги.

Ришар разозлился:

– А я почем знаю? Да что ты пристал ко мне с этой историей?

– Один журналист сказал мне, что полицейские обнаружили там две пары отпечатков пальцев. И одна принадлежала Винке Рокуэлл. Помнишь ее?

При упоминании имени Винки Ришар повернулся ко мне и сел в потрескавшееся кожаное кресло.

– Конечно, это та пропавшая девица. Она еще благоухала… как свежая роза.

Он сощурился и, к моему величайшему удивлению, как истинный преподаватель французской словесности, хоть и бывший, принялся читать из Франсуа де Малерба[109]:

…Но она была из мира, где лучшее

Имело худшую судьбу:

И роза, она жила столько, сколько живут розы —

Лишь одно утро.

Выждав мгновение-другое, он вдруг сам перешел в наступление:

– Ты говорил про две пары отпечатков пальцев, так?

– Полицейские пока не знают, кому принадлежит вторые отпечатки: они не значатся у них в картотеке. Но я готов дать руку на отсечение, что они твои, папа.

– Только этого не хватало! – удивился он.

Я сел напротив него и показал ему скриншоты из социальных сетей, которые прислал мне Пьянелли.

– Помнишь ту сумку? Ты еще брал ее с собой, когда мы вдвоем ездили играть в теннис. Ты обожал ее мягкую кожу с зеленоватым налетом на черном фоне.

Ему вновь понадобились очки, чтобы глянуть в мой телефон.

– Да здесь ничего не разглядеть, на таком крохотном экранчике!

Он взял с журнального столика пульт дистанционного управления, включил телевизор, как будто наш разговор закончился, и принялся перелистывать спортивные каналы: «Экип», «Канал+ Спорт», «Евроспорт», «бэИН», – задержался ненадолго на ретрансляции велогонки из Италии, затем переключился на полуфинал турнира «Мастерс» в Мадриде, где состязались Надаль[110] и Джокович[111].

– Как же нам не хватает Федерера![112]

Но я вцепился в него мертвой хваткой.

– Взгляни-ка лучше вот сюда. Не волнуйся, это снято крупным планом. – И я протянул ему конверт из крафтовой бумаги. Он извлек оттуда снимки и все просмотрел, следя одним глазом за теннисным матчем.

Я думал – уж эти фотографии наверняка выведут его из себя, но он только покачал головой и, вздохнув, спросил:

– Кто их тебе дал?

– Не важно! Лучше скажи, что это значит?!

– Ты же видел фотографии. Что же тебе непонятно?

Он прибавил звук у телевизора, но я вырвал у него пульт и выключил телевизор.

– Думаешь, тебе удастся выкрутиться?

Он снова вздохнул и полез в карман блейзера за надрезанной сигарой, которую всегда носил с собой.

– Ну хорошо, меня облапошили, – сдался он, крутя в пальцах сигару. – Эта маленькая негодница не давала мне прохода. Она беспрестанно завлекала меня, и я поддался. А потом она вздумала меня шантажировать. И я, дурак, согласился заплатить ей сто тысяч!

– Как же ты мог?

– Ты о чем? Ей было девятнадцать. И она уже спала со всеми без разбора. Я же не насиловал ее. Она сама прицепилась ко мне.

Я встал и ткнул на него пальцем.

– Ты ведь знал, что мы с ней дружили!

– Думаешь, это что-то меняло? – огрызнулся он. – В таком деле каждый сам за себя. Да и потом, между нами, ты не много потерял. Винка была подлой стервой. Ее интересовали только деньги.

Не знаю, что больше вызывало у меня отвращение – отцовское высокомерие или злость.

– Ты хоть понимаешь, что говоришь?

Ришар усмехнулся: он прекрасно владел собой – ему все было нипочем. Мне даже казалось, что наш разговор отчасти доставляет ему удовольствие. Образ отца, который вновь обрел власть над сыном и заставил его страдать от унижения, явно пришелся ему по душе.

– Ты ведешь себя подло. Ты мне противен.

Мои оскорбления наконец задели его за живое. Вскочив в свою очередь со стула, он двинулся на меня и остановился в каких-нибудь двадцати сантиметрах.

– Ты плохо ее знал, эту девчонку! Она была нам врагом – хотела разбить нашу семью! – Он показал на фотографии, разбросанные по столу. – Представляешь, что бы случилось, наткнись твоя мать или родители учеников вот на это? Ты живешь в романтическом мире литературы, а в реальной жизни все по-другому. Настоящая жизнь – штука жестокая.

Меня так и подмывало дать ему в рожу, чтобы показать – жизнь и впрямь жестокая штука, только какой в этом был бы прок? К тому же я собирался выудить из него побольше информации.

– Значит, ты отдал те деньги Винке, – проговорил я, заставив себя понизить тон. – И что же было дальше?

– То, что бывает со всеми шантажистами: ей захотелось больше, но я не стал играть в поддавки.

Не переставая вертеть в руках сигару, он прищурился, будто силился что-то вспомнить.

– Последний раз она явилась перед рождественскими каникулами. И даже принесла результаты теста на беременность, чтобы я стал сговорчивее.

– Выходит, она носила твоего ребенка?

Он разгорячился:

– Ну разумеется, нет!

– А ты откуда знаешь?

– Это не совпадало с ее циклом.

Объяснение звучало неубедительно. Как будто он не имел ни малейшего представления о том, что говорил. Как бы то ни было, Ришар всегда врал без зазрения совести. Но куда хуже было то, что через какое-то время он уже сам искренне верил в свою ложь.

– Если ребенок был не от тебя, тогда от кого?

Он ответил без запинки:

– Думаю, от того дурачка, который потрахивал ее втихомолку. Ну, как бишь его звали, того треклятого философа?

– Алексис Клеман.

– Да, точно, Клеман.

И тут я спросил его с самым что ни на есть серьезным видом:

– Может, ты знаешь, куда пропала Винка Рокуэлл?

– А что я должен знать? Ведь ты не думаешь, что я имею к этому какое-то отношение? Когда она исчезла, я был в Папеэте с твоими братом и сестрой.

Довод был железный, и тут я ему верил.

– Как думаешь, почему она не забрала с собой те деньги, сто тысяч франков, перед тем как исчезла?

– Понятия не имею, к тому же мне на это совершенно наплевать.

Отец раскурил сигару, от которой потянуло едким дымом, и снова взял пульт. Он прибавил звук. Джоко явно уступал Надалю. Теннисист с Майорки вел 6–2, 5–4 и уже мог безо всякой опаски проиграть в финале.

В комнате уже было не продохнуть. Я собрался было на выход, но Ришар, прежде чем дать мне уйти, преподал мне последний жизненный урок:

– Со временем, Тома, ты станешь тверже духом. И поймешь, что жизнь – это борьба. Коли ты так любишь литературу, возьми да перечитай Роже Мартена дю Гара[113], который писал: «Существование в целом есть борьба. А жизнь – это продолжительная победа».

10. Топор войны

Убить может кто угодно: это всего лишь вопрос обстоятельств, никак не связанный с натурой. Кто угодно и когда угодно. Даже ваша родная бабка. Уж я-то знаю.

Патриция Хайсмит

1

После разговора с отцом меня с души воротило, к тому же он не сообщил мне ничего нового. Когда я вернулся в кухню, мать уже успела прибрать мои коробки и теперь колдовала у плиты.

– Собралась вот испечь абрикосовый пирог, как ты любишь.

Чего-чего, а эту черту ее натуры я никогда не понимал, эти ее перепады настроения. Иной раз Аннабель вдруг преображалась, меняясь на глазах. Она становилась более мягкой и сговорчивой, как истинная уроженка Средиземноморья, словно итальянская кровь в ней побеждала австрийскую. В ее глазах вспыхивало что-то похожее на проблеск любви. Я как одержимый ждал, когда же появится эта заветная искорка, и молил, чтобы она наконец разгорелась, надеясь, что она станет предвестницей неугасимого огня. Но едва затеплившаяся искорка всякий раз быстро затухала, как недолго тлеющий уголек. Со временем я научился не обманываться на этот счет. Ответ мой был короткий:

– Не стоит утруждать себя, мама.

– Но мне это совсем не в тягость, Тома.

Я перехватил ее взгляд и спросил: «Зачем тебе?» Она сняла шиньон. Волосы у нее были белые, как песок на антитбских пляжах. Светлые аквамариновые глаза лучились чистотой. Я продолжал свое: «Ну почему ты такая?» В такие дни, как сегодня, взгляд ее казался столь же чарующим, сколь и непостижимым. Мать, эта иностранка, даже снизошла до улыбки. Я присматривался к ней, пока она доставала из шкафа муку и блюдо для пирога. Аннабель была не из тех женщин, за которыми позволяют себе ухлестывать мужчины. Она была сама неприступность. Казалось, она явилась из неведомого далека, с какой-то другой, недостижимой планеты. Я и сам, пока рос у нее под боком, всегда думал, что она слишком… Слишком изысканная для нашей ничтожной жизни и слишком яркая, чтобы делить жизнь с таким типом, как Ришар Дегале. Как будто ее место было среди звезд.

Прозвенел звонок на воротах, и я вздрогнул.

– Это Максим! – бросила Аннабель и нажала на кнопку, чтобы открыть ворота.

Откуда у нее этот веселый тон? Она пошла встречать моего друга, а я вышел на веранду. Надел солнцезащитные очки и увидел, как бордовый «Ситроен» въехал в автоматически открывшиеся ворота. Я следил взглядом за многоместным автомобилем, который, проехав по бетонной дорожке, остановился за «Родестером» матери. Дверцы машины открылись, и из нее вышли девчушки, которых привез с собой Максим. Две миниатюрные и на удивление симпатичные брюнеточки, как будто хорошо знакомые с моей матерью, с милой непринужденностью поздоровались с ней за руку. Максим должен был наведаться в комиссариат по неофициальному приглашению Венсана Дебрюина. И раз уж Максим вернулся, да еще не один, а в компании своих дочурок, стало быть, беседа прошла вполне благополучно. Когда Максим в свою очередь выбрался из машины, я попробовал угадать, что у него на душе по выражению его лица. Я махнул им рукой, и в этот миг у меня в кармане зазвонил телефон. Я мельком глянул на экран. Звонил Рафаэль Бартолетти, мой «персональный фотограф».

– Чао, Раф! – сказал я, включив телефон.

– Чао, Тома! Я по поводу фотографии твоей подружки Винки.

– Я знал, что она тебе понравится.

– Она так меня заинтриговала, что я даже попросил своего помощника сделать с нее увеличенную копию.

– Неужели?

– Обрабатывая ее, я вдруг понял, что, собственно, меня так смутило.

Я почувствовал, как у меня закололо в животе.

– Говори же!

– Я почти уверен, она улыбается не своему партнеру. И смотрит она совсем не на него.

– Как же так? Тогда на кого?

– На того, кто стоит метрах в шести-семи слева от нее. По-моему, твоя Винка на самом деле даже не танцует с тем типом. Это только кажется.

– Ты хочешь сказать, что это фотомонтаж?

– Да нет же, но фотографию наверняка отредактировали. Уж ты поверь, ragazza[114] улыбается кому-то другому.

Кому-то другому…

Я ушам своим не поверил, но тем не менее поблагодарил Рафа и пообещал держать его в курсе дела.

Для очистки совести я отправил Пьянелли эсэмэску, чтобы узнать, ответил ли ему Клод Анжевен, бывший его главный редактор, который должен был знать, кто сделал эту фотографию.

После этого я спустился по лестнице к стоявшим на лужайке матери, Максиму и его дочерям. Я сразу заметил у него под мышкой объемистую папку и вопросительно посмотрел на него.

– Потом расскажу, – шепнул он мне, доставая с заднего сиденья сумку, из которой выглядывали плюшевая собачонка и резиновый жираф.

Максим познакомил меня со своими чадами, двумя бойкими очаровашками с ослепительными улыбками, и благодаря их невинным проделкам мы на несколько минут забыли наши заботы. Эмма с Луизой были обаятельные, веселые говорушки. Глядя на мать – и даже на отца, который присоединился к нам, – Максим был другом дома. Я и представить себе не мог своих предков в ролях деда и бабки и даже подумал, что Максим некоторым образом занял в нашей семье мое место, которое я оставил, когда уехал из дома. Но при всем том я не ощущал ни малейшей горечи. Напротив, я считал своим долгом оградить его от нашего прошлого, и это казалось мне куда более важным.

Через четверть часа мать повела девочек в кухню, чтобы они помогли ей управиться с абрикосовым тортом, – секрет его приготовления заключался в лавандовом порошке, которым присыпались фрукты, – а Ришар вернулся к себе досматривать заключительный этап велогонки.

– Ну что ж, – сказал я Максиму, – а теперь давай проведем военный совет.

2

Самым удобным местом, как мне казалось, был павильончик при бассейне, который мои предки соорудили из камня и светлого дерева сразу по переезде в этот дом. С кухней во дворе, летней гостиной и стенами-парусами, колыхавшимися на ветру, он походил на малое поместье внутри большого имения. Я обожал это место, где читал часами напролет, свернувшись калачиком на обитом холстиной диванчике. Я сел в торце стола из тикового дерева, который помещался под теневым навесом, увитым стеблями дикого винограда. Максим разместился справа от меня.

Я безо всяких околичностей рассказал ему все, что поверила мне Фанни о том, как перед смертью Ахмеду захотелось облегчить душу и он признался ей, что замуровал труп Клемана в стене спортзала по распоряжению Франсиса. А уж если он все выложил Фанни, значит, мог сболтнуть и кому другому. Для нас это было плохой новостью, хотя кое-что все же прояснилось: теперь мы по крайней мере знали, кто нас выдал. В конце концов, даже если Ахмед по большому счету нас не выдавал, по его милости, однако, прошлое предстало перед нами во всей своей неприглядности.

– Ахмед умер в ноябре. Если б он все разболтал полицейским, они уже давно разобрали бы стены спортзала по кирпичику, – заметил Максим.

Хотя на его лице по-прежнему читалась тревога, выглядел он не таким подавленным, как нынче утром, и к тому же хорошо владел собой.

– Согласен. Он вполне мог все разболтать кому угодно, только не полиции. Ну а ты? Был в комиссариате?

Он взъерошил волосы на затылке.

– Угу, и виделся с комиссаром Дебрюином. Ты был прав: про Алексиса Клемана он меня даже не спрашивал.

– Тогда что ему было нужно?

– Ему хотелось поговорить про смерть моего отца.

– С чего бы это вдруг?

– Сейчас расскажу, но сперва прочти-ка вот это. – И он сунул мне свою папку. – Беседа с Дебрюином навела меня на мысль: а что, если смерть моего отца была как-то связана в убийством Алексиса Клемана?

– Не понял.

Максим объяснил:

– Сдается мне, моего отца убил тот же тип, который шлет нам анонимки.

– Ты же говорил утром, что Франсис умер во время неудачного налета!

– Знаю, да только я недооценил то, что тогда случилось. Короче, в полиции я кое-что разузнал и теперь засомневался.

Он жестом предложил мне открыть папку.

– Сперва почитай, потом продолжим разговор. А я пока заварю себе кофейку – может, и ты хочешь?

Я кивнул. Он встал и направился в закуток, где стояла кофемашина с кофейным сервизом.

Я раскрыл папку. В ней лежала куча газетных вырезок, в которых говорилось о волне грабежей, захлестнувших Лазурный Берег в конце прошлого и в начале 17-го года. За это время было ограблено около полусотни зажиточных поместий в Приморских Альпах – от Сен-Поль-де-Ванса до Мужена, включая роскошные особняки в Каннах и пригородах Ниццы. Modus operandi[115] везде был одинаковый. То ли четверо, то ли пятеро налетчиков в подшлемниках проникали в дом, вырубали хозяев слезоточивым газом, потом связывали их по рукам и ногам и сажали под замок. Банда была хорошо вооружена и очень опасна, потому что орудовала крайне жестоко. Налетчиков интересовали главным образом наличность и драгоценности. В большинстве случаев они даже не гнушались пытать своих жертв, чтобы выведать коды их кредитных карточек или шифры сейфов.

В результате этих разбойных нападений, повергших в ужас весь район, погибли двое: домохозяйка, которая скончалась от остановки сердца, когда к ней в дом ворвались бандиты, и Франсис Бьянкардини. В одном только Аврелия-Парке, где проживал отец Максима, было совершено три ограбления. Даже трудно было себе представить, что такое могло произойти в самом, казалось бы, безопасном уголке на всем побережье. Среди жертв налетчиков числились дальний родственник саудовской королевской семьи и знаменитый французский коллекционер и меценат, приближенный к власти. Во время налета коллекционера в доме не оказалось, и налетчики, не найдя на вилле ничего, что, по их разумению, можно было бы обратить в деньги, со злости и в отместку искромсали все полотна, которые висели в гостиной. Откуда им было знать, что среди них была очень ценная картина под названием «Выкопай топор», подписанная Шоном Лоренцом[116], одним из самых высокочтимых на рынке искусств современных художников. Ее утрата вызвала волну возмущений, докатившуюся до Соединенных Штатов. О налете рассказали «Нью-Йорк таймс» и «Си-эн-эн» – и Аврелия-Парк, некогда слывший жемчужиной Лазурного Берега, вмиг превратился в своего рода зону отчуждения. За каких-нибудь три месяца цены на жилье в тех краях упали на тридцать процентов – уму непостижимо! Чтобы покончить с паникой, служба безопасности департамента сформировала специальную бригаду, которой предписывалось выследить налетчиков.

После этого дело зашевелилось. В ход пошли генетические тесты, телефонные прослушки и повсеместный контроль. В начале февраля полицейские нагрянули под утро в одну деревню на итальянской границе и задержали с десяток молодчиков-македонцев – у некоторых из них было неладно с документами, другие уже состояли на учете за участие в похожих ограблениях. Полицейские обыскали несколько домов и обнаружили там украшения, наличные деньги, ручное огнестрельное оружие, боеприпасы, компьютерную технику и фальшивые документы. Там же были найдены подшлемники, ножи и часть добычи. А еще через пять недель арестовали главаря бандитов, который затаился в какой-то гостинице неподалеку от Парижа. Он же был главным казначеем банды и уже успел сбыть львиную долю добычи в восточные страны. Грабителей переправили в Ниццу, где им предъявили обвинение и всех заключили под стражу. Некоторые из них сознались в совершенных преступлениях, но от участия в налете на дом Франсиса они все как один категорически отказывались, что, в общем, неудивительно: ведь если бы хоть один пункт выдвинутых против них обвинений был переквалифицирован в неумышленное убийство, им грозило бы по двадцать лет лишения свободы каждому.

3

Дрожащими руками я листал подборку газетных вырезок со смешанным чувством страха и нервного возбуждения. На следующих страницы описывались только сами ограбления и нападение на Франсиса Бьянкардини. С отцом Максима обращались не просто грубо. Его пытали и забили до смерти. В некоторых статьях подробно расписывалось его распухшее до крайности лицо, исполосованное ножом тело, изодранные наручниками запястья. Теперь я понимал, что имел в виду Максим. У меня в голове возникла четкая картина. Ахмед кому-то все рассказал, этот кто-то выследил Франсиса и замучил его до смерти. Наверное, хотел что-то узнать. Но что? Виноват ли он в смерти Клемана? И виноваты ли мы?

Я стал читать дальше. Журналистке «Обсерватера» Анжелике Гибаль, похоже, удалось ознакомиться с докладом о результатах полицейского расследования. Ее статья была посвящена главным образом полотну Шона Лоренца, которое было уничтожено, а кроме того, в ней упоминалось про другие налеты в Аврелия-Парке. По ее словам, Франсис, верно, был еще жив, после того как грабители убрались восвояси. В конце статьи она сравнивала этот случай с делом Омара Раддада[117], утверждая, что Бьянкардини из последних сил дополз до окна и попытался что-то написать кровью на стекле. Похоже, он узнал своих мучителей.

От такого чтения у меня кровь застыла в жилах. Я всегда любил Франсиса, причем еще до того, как он помог нам во всей этой истории с убийством Клемана. Человек он был, по-моему, добродушный. Я с ужасом представил себе, какими были последние минуты его жизни.

Я оторвал голову от бумаг.

– Что же украли у Франсиса во время налета?

– Только одно: коллекцию часов, а она, по заверениям страховой компании, тянула по меньшей мере на триста тысяч франков.

Я помнил его страсть. Франсис был поклонником швейцарской марки «Патек Филипп». У него было с десяток образцов этого бренда, и он ими очень дорожил. Когда я был мальчишкой, он всегда с радостью показывал мне свои сокровища и рассказывал их историю с таким увлечением, что это чувство неизменно передавалось и мне. Я хорошо помнил его «Калатравы», «Гранд Компликасьон» и «Наутилусы», созданные Джеральдом Джентой[118].

С самого утра мне не давал покоя один вопрос:

– Твой отец давно перебрался в Аврелия-Парк? Я-то думал, он по-прежнему живет здесь, в соседнем доме, как всегда.

Максим немного смутился.

– Он уже давно переезжал с места на место, еще задолго до смерти моей матери. Аврелия-Парк был его строительным проектом. Он вложил в него деньги как подрядчик, а взамен подобрал себе виллу в этом владении. Сказать по правде, меня ноги туда не несли, и даже после его смерти я попросил сторожа приглядывать за домом. По-моему, это была чисто холостяцкая берлога. Он возил туда любовниц и выписывал проституток. Одно время, как я слышал, он даже устраивал там кутежи.

Франсис всегда слыл бабником. Помнится, он и в самом деле откровенно рассказывал про своих пассий, правда, перечислить их по именам я вряд ли бы взялся. Невзирая на его склонность к излишествам, он всегда мне нравился, даже в некотором смысле помимо моей воли, поскольку я чувствовал, что он был пленником собственной натуры, сложной и кипучей. Впрочем, его расистские высказывания, равно как и обличительные антифеминистские речи, были крайне несдержанными и театральными. И, главное, мне казалось, что они противоречили его поступкам. Большинство его рабочих были североафриканцы, и все они души в нем не чаяли. Франсис олицетворял собой начальника старой закваски, к подчиненным относился по-отечески, и те знали, что на него всегда можно положиться. Что же касается женщин, состоявших у него на службе, моя мать как-то сказала, что на его предприятии они занимают все ответственные посты.

Тут я кое-что вспомнил, а потом еще кое-что, более давнее.

Гонконг 2007 год. Мне тридцать три. Только-только у меня вышел третий роман. Мой агент организовал небольшую рекламную поездку по Азии – с посещением Французского института в Ханое, библиотеки «Ле-Пижонье» в Тайбэе, престижного университета Эвха в Сеуле и библиотеки «Парантез» в Гонконге. Мы с одной журналисткой сидим за столиком в баре на двадцать пятом этаже гостиницы «Мандарин-Ориентал». С высоты птичьего полета перед нашим взором, насколько хватает глаз, расстилается панорама Гонконга, но какое-то время я уже наблюдаю за мужчиной, сидящим метрах в десяти от нас. Это Франсис, однако ж я его не узнаю. На нем костюм прекрасного покроя (ровные плечи, прямоугольные, на парижский манер лацканы), он почитывает «Уолл-стрит джорнэл» и на довольно приличном английском беседует с официантом, рассуждая о том, чем японские сорта виски отличаются от шотландских купажей. Журналистка вдруг замечает, что я ее совсем не слушаю, и обижается. Я ловчу, ломаю голову, чтобы остроумно ответить на ее вопрос. А когда поднимаю глаза, вижу, что Франсиса в баре уже нет…

Весна 1990 года – мне нет еще и шестнадцати. Я готовлюсь к экзамену на степень бакалавра. Сижу дома один. Родители вместе с братом и сестрой уехали на каникулы в Испанию. Но мне нравится такое одиночество. С утра до вечера я корплю над книгами, которые числятся в нашем учебном плане. Проглатываю их одну за другой и всякий раз открываю для себя что-то новое, как бы получая приглашение исследовать такие области, как музыка, живопись и современные воззрения, изложенные в занимательной манере. Ближе к полудню я отправляюсь за почтой и вижу, что почтальон положил нам в ящик письмо, адресованное Франсису. Я решаю передать ему конверт не мешкая. Поскольку между нашими домами нет ограды, я иду прямо так – через лужайку перед домом Бьянкардини. Один из остекленных проемов у них открыт. Я без звонка прохожу в гостиную с единственным намерением – положить письмо на стол и уйти. И тут вижу в кресле Франсиса. Он не слышал, как я вошел, потому что у него играет высокоточный проигрыватель и звучит экспромт Шуберта (что само по себе удивительно, поскольку в этом доме обычно слушают только Мишеля Сарду[119] и Джонни[120]). Но это еще не все: Франсис, что уж совсем невероятно, читает книгу. И не какую-нибудь. Я хоть и стою как вкопанный, но вижу в оконном стекле отражение обложки. «Записки Адриана» Маргерит Юрсенар. Я в изумлении. Франсис бахвалится во всеуслышание, что за всю свою жизнь не открыл ни одной книги. Он не скрывает свою ненависть к бездельникам интеллигентам, в то время как сам с четырнадцати лет гнет спину на стройках. Я ухожу на цыпочках с кучей вопросов в голове. Я повидал немало дураков, которые пытались выдать себя за умных, и вот я впервые вижу умного человека, который старается выглядеть обалдуем.

4

– Папа, Папа!

Крики отрывают меня от воспоминаний. К нам с другого конца лужайки бежали Эмма с Луизой, а следом за ними шла моя мать. Я инстинктивно захлопнул папку со всеми хранившимися в ней ужасами. Девчушки бросились на шею своему отцу, а мать сообщила нам:

– Перепоручаю вам малюток. А сама поеду на Фруктовый рынок – куплю еще абрикосов.

Она помахала передо мной ключами от моего «Мини-Купера», которые я по приезде оставил в бардачке.

– Я беру твою машину, Тома. Мою заблокировал Максим своим «Ситроеном».

– Погодите, Аннабель, я сейчас его отгоню.

– Нет-нет, мне потом надо будет заехать в торговый центр, а я уже опаздываю. – И, глядя на меня в упор, она добавила: – К тому же, Тома, так тебе не удастся улизнуть, как воришке, не отведав моего абрикосового пирога.

– Но я тоже должен скоро ехать. Машина и мне нужна!

– Возьмешь мою, ключ в замке зажигания.

Мать удалилась столь поспешно, что я даже не успел ничего возразить. Максим полез в свою сумку за игрушками для дочурок, и тут зазвонил мой телефон, лежавший на столе. Номер неизвестный. Я хоть и сомневался, но все же ответил. Звонил Клод Анжевен, бывший главный редактор «Нис-Матен» и наставник Стефана Пьянелли.

Он оказался славным малым, вот только трещал без умолку – поведал, что обосновался в Дору и минут пять расхваливал прелести этого района Португалии. Я вернул его к делу Винки Рокуэлл, пытаясь прощупать, как он относится к официальной версии.

– Она никуда не годится, но доказать это уже никто не сможет.

– Почему вы так считаете?

– Интуиция. Я всегда считал, что все было не так, как изложено в следственном деле: полицейские, журналисты и родственники заблуждались. Короче говоря, следствие шло по неверному пути.

– Как это?

– С самого начала от нас ускользнуло главное. Я говорю не о деталях, а о вещах более значительных. О том, чего никто не заметил и что завело поиски в тупик. Смекаешь, о чем я?

Он говорил расплывчато, но я все понял и был с ним согласен. Он продолжал:

– Стефан говорил, что ты ищешь того, кто сфотографировал ту танцующую пару?

– Да, так вы знаете?

– Claro que sei![121] Снимал один из родителей учащихся – Ив Даланегра.

Эта фамилия была мне знакома. Анжевен, однако, освежил мне память:

– Я провел собственное расследование. Это был отец Флоранс и Оливии Даланегра.

Я помнил Флоранс, впрочем, довольно смутно. Это была крупная спортивная девица, выше меня сантиметров на десять. Она училась в выпускном классе D, когда я готовился к экзаменам на степень бакалавра, но мы встречались с ней в спортзале и даже играли вместе в одной смешанной команде по гандболу. А вот ее отца я совсем не помнил.

– Он собственноручно передал нам эту фотографию в 1993 году, сразу после того, как мы опубликовали первый материал об исчезновении Винки Рокуэлл и Алексиса Клемана. Мы купили ее не колеблясь и потом еще не раз использовали.

– Фотографию редактировали у вас?

– Нет, во всяком случае, точно не скажу. По-моему, она была опубликована в том же виде, в каком ее отдал нам тот тип.

– А где сейчас живет Ив Даланегра, знаете?

– Угу, кое-какие данные я вам откопал. И готов переслать их на вашу почту – ждите сюрприза.

Я с благодарностью сообщил Анжевену свой электронный адрес, а он взял с меня слово, что я буду держать его в курсе дела.

– Значит, Винку Рокуэлл все еще никак не забудут, – сказал он мне на прощание.

Еще бы, папочка!

Пока я говорил по телефону, кофе, который приготовил мне Максим, успел остыть. Я встал, собираясь сварить нам еще по чашке. Проверив, чем занимаются его малышки, он подошел к кофемашине, возле которой я уже колдовал.

– Ты так мне и не сказал, зачем тебя вызывал комиссар Дебрюин.

– Ему хотелось выяснить кое-какие детали, связанные со смертью моего отца.

– Хватит морочить мне голову. Что ты мог такое ему рассказать?

– В среду вечером поднялся сильный ветер, и на море разыгрался шторм. Волны выбросили на берег кучи водорослей и всякого хлама. А позавчера утром прибыли ребята из городской службы уборки и взялись приводить в порядок побережье. – Глядя вдаль, вернее, на своих детишек, он отпил кофе и продолжал: – На пляже Сали один муниципальный рабочий наткнулся на джутовый мешочек, его прибило штормом к берегу. Угадай, что в нем было?..

Я покачал головой, не зная, что сказать.

– В том мешочке лежали часы моего отца. Вся коллекция.

Я сразу смекнул, что к чему. Македонцы не имели никакого отношения к смерти Франсиса. Налет на его дом совершили не они. Убийца Франсиса ловко воспользовался волной грабежей, чтобы замаскировать убийство под очередной такой налет. И коллекцию часов он забрал для того, чтобы инсценировать кражу. А потом избавился от нее – должно быть, заметал следы, а может, боялся внезапного обыска.

Мы с Максимом обменялись взглядом, а потом оба посмотрели на его девочек. Меня будто окатило холодной водой. Теперь опасность можно было ждать откуда угодно. За нами неотступно следовал на редкость дерзкий противник – он и не думал нас шантажировать, как мне казалось раньше, или просто попугать.

Это был убийца.

Охотник, который вышел на тропу войны с одним желанием – мстить безо всякой пощады.

Не такой, как другие мальчишки

Я откинул верх машины и поехал за город. Кругом простирались пустоши и синее небо. Воздух был теплый, природа казалась безмятежной – в отличие от того, что творилось у меня на душе.

Если точно, меня переполняла тревога, а кроме того, я переживал сильнейшее возбуждение. Хотя я пока еще не смел себе признаться, меня снова окрылила надежда. В тот вечер я вдруг поверил – и жил этой верой уже несколько часов, – что Винка на самом деле жива и скоро отыщется. Жизнь моя сразу обретет прежние смысл и легкость, а нескончаемое чувство вины разом исчезнет, как не бывало.

Уже несколько часов я верил, что выиграю спор: я не только узнаю правду о деле Винки Рокуэлл, но и выйду из этого переплета довольный и счастливый. Да, я верил, что и впрямь смогу вызволить Винку из ее таинственной темницы, а она в свою очередь избавит меня от отчаяния, переполнявшего мою душу все эти годы, которые я считал безвозвратно пропавшими.

Поначалу я разыскивал Винку безустанно, а потом, спустя годы, стал ждать, когда она сама меня отыщет. Я жил надеждой, потому что у меня в рукаве была козырная карта, о чем было известно только мне одному. А еще я хранил воспоминание. Не какое-нибудь формальное доказательство, а глубокую убежденность. Веру в то, что суд присяжных может погубить чью-то жизнь, а может придать ей новый толчок.

* * *

Это было несколько лет назад. В 2010 году, между Рождеством и первым днем нового года, Нью-Йорк сковал невиданный прежде буран. Закрылись аэропорты, отменились все рейсы – Манхэттен целых три дня прозябал под снежно-ледяной шапкой. 28 декабря светопреставление закончилось – над городом весь день ослепительно сияло солнце. Около полудня я вышел из дома и пошел прогуляться в сторону Вашингтон-сквер. Прямо за входом в парк, на аллее, где обретались шахматисты, я не удержался и решил сыграть партию с Сергеем, стариком русским, с которым мне уже не раз доводилось схватываться. В партиях по двадцать долларов старик всегда обыгрывал меня подчистую. И вот, настроенный взять реванш, я подсел к нему за каменный столик.

Отлично помню, как все было. Я собирался сделать любопытный ход: взять слона противника своим конем. Я оторвал фигурку от доски, одновременно подняв глаза. И тут сердце у меня будто пронзило острой иглой. В конце аллеи, метрах в пятнадцати, я заметил Винку.

Она сидела на скамейке, глубоко погруженная в книгу, положив нога на ногу, с бумажным стаканчиком в руке. Само очарование. Вся сияющая, цветущая, не то что в лицее. На ней были светлые джинсы, замшевая куртка горчичного цвета и пышный шарф. Хотя ее голова была покрыта шапочкой, я догадался, что волосы у нее стали короче и утратили сверкающую рыжину. Я протер глаза. Она держала в руках мою книгу. В тот самый миг, когда я уже открыл рот, собираясь ее позвать, она подняла голову. Наши глаза на мгновение встретились и…

– Эй, так ты пошел или нет? – окликнул меня Сергей.

Я потерял Винку из вида всего-то на несколько секунд, но в это самое время в парк ввалилась группа китайских туристов. Я вскочил и кинулся сквозь толпу китайцев к Винке, а когда подбежал к скамейке, на которой она сидела, ее уже и след простыл.

* * *

Мог ли я поручиться, что мне это не привиделось? Согласен, видение было мимолетным. Я боялся, как бы та картина не стерлась из моей памяти, и восстанавливал ее в уме снова и снова, чтобы закрепить навсегда. Тот образ утешал меня, и я всеми силами старался удержать его в памяти, потому что понимал, что уж слишком он зыбок. Это воспоминание, все целиком, представляло собой некое воспроизведенное фантастическое видение, слишком прекрасное, чтобы быть явью.

Прошли годы, и я в конце концов начал сомневаться в его достоверности. Разумеется, в чем-то я был совершенно убежден. И сегодня тот случай обрел для меня особый смысл. Я вспоминал слова Клода Анжевена, бывшего главного редактора «Нис-Матен»: «Все было не так, как изложено в следственном деле… Короче говоря, следствие шло по неверному пути… С самого начала от нас ускользнуло главное…»

Анжевен был прав, и все же ход вещей менялся, правда мало-помалу всплывала на поверхность. Может, убийца действительно гнался за мной по пятам, но мне уже было не страшно, потому что именно он должен был вывести меня на Винку. Убийца был моим шансом…

Но в одиночку мне было его не одолеть. Чтобы разгадать тайну исчезновения Винки, мне нужно было вновь погрузиться в свои воспоминания и проведать паренька, не такого, как все мальчишки, каким я был, когда готовился к экзаменам на степень бакалавра, а потом учился в выпускном классе. То есть добропорядочного, смелого, чистосердечного, не лишенного обходительности юношу. Я понимал – оживить его мне не удастся, хотя он всегда был где-то рядом и никуда не исчезал. Я носил его в себе даже в самые мрачные времена. Улыбка, речь, благоразумие, нет-нет да и проявлявшиеся у меня, напоминали, каким я когда-то был.

Теперь я знал точно: только ему одному под силу докопаться до правды. Потому что, занимаясь поисками Винки, я, что важнее, доискивался до самого себя.

11. За ее улыбкой

В фотографии не бывает неточностей. Все фотографии точны. И ни одна из них не отражает истину.

Ричард Аведон[122]

1

Ив Даланегра жил в большом имении на самой вершине холма Био. Прежде чем нагрянуть к нему, я позвонил по телефону, который дал мне Клод Анжевен. Первая удача: шесть месяцев в году Даланегра проживал в Лос-Анджелесе, а в настоящее время обретался на Лазурном Берегу. Вторая удача: он меня узнал, потому что Флоранс и Оливия, две его взрослые дочери, с которыми я учился в лицее и которых, я хотя и помнил смутно, но все же не забыл, читали мои романы и были моими поклонницами. Недолго думая, он предложил мне встретиться у него в доме-студии, располагавшемся на дороге Виньяс.

Ждите сюрприза, предупреждал меня Анжевен. Уточнив адрес Даланегра в интернете, почерпнув сведения о нем из Википедии и разных онлайновых публикаций, я понял, что он стал настоящей звездой на поприще фотографии. Его биография была столь же удивительна, сколь и необычна. До сорока пяти лет Даланегра вел жизнь добропорядочного отца семейства. Как специалист по управленческому учету, он работал в небольшой ниццской компании и два десятка лет был женат на одной женщине – Катрин, от которой у него было двое детей. Но в 1995 году, после смерти матери, у него в голове что-то щелкнуло, и жизнь его круто изменилась. Даланегра развелся, бросил работу, переехал в Нью-Йорк и там полностью отдался своей страсти – фотографии.

Через несколько лет в интервью газете «Либерасьон», на последней полосе, Даланегра, наконец смирившись с собой, признался, что он гомосексуал. На фотографиях, сделавших его знаменитым, была запечатлена обнаженная натура, явно стилизованная в духе Ирвина Пенна[123] и Хельмута Ньютона[124]. Потом, со временем, его работы стали более индивидуальными. В дальнейшем он снимал только тела, которые не вписывались в общепризнанные представления о красоте: толстух и карликов, моделей с обгорелой кожей, калек и больных после химиотерапии. Словом, людей с необычной внешностью, которых он старался идеализировать. Поначалу я воспринял его работы весьма скептически, но потом проникся силой их воздействия: определенно, это был не вздор и не бред сумасшедшего. Он был скорее последователем художников фламандской школы, нежели сторонником политически корректной общественной кампании, ратующей за многообразие телесных форм. Его работы, в высшей степени утонченные, затейливые, включая постановку света, походили на классические полотна, которые переносят вас в мир, где красота идет рука об руку с наслаждением, сладострастием и весельем.

Я медленно катил по дорожке, тянувшейся вверх меж оливковых деревьев и низеньких стенок сухой кладки. На каждой возвышенности начиналась дорожка поуже, которая вела к тому или иному застроенному участку: к стареньким деревенским домам, пережившим реконструкцию, к более современным жилищам и виллам в провансальском стиле, возведенным в 70-е. За зигзагообразным поворотом узловатые, покрытые трепещущей листвой оливковые деревья закончились, уступив место некоему подобию пальмовой рощи. Просто невероятно: казалось, что прямо из Прованса ты вдруг перенесся в какой-нибудь уголок Марракеша. Ив Даланегра дал мне код замка калитки. Я остановил машину перед конструкцией из кованой стали и дальше двинулся пешком по обсаженной пальмами дорожке, что вела к самому дому.

Вдруг на меня откуда-то выкатился здоровенный лающий рыжий ком. Огромная анатолийская овчарка. Я до смерти боюсь собак. Когда мне было лет шесть, на дне рождения моего приятеля на меня ни с того ни с сего набросился их Красный Чулок[125]. Без всякой видимой причины он впился мне зубами прямо в лицо. Я тогда чуть не лишился глаза и крепко запомнил тот случай, после которого у меня навсегда остался не только шрам на переносице, но и неописуемый животный страх перед собаками.

– Тихо, Улисс! – следом за псом возник сторож, коротышка с мускулистыми ручищами, непропорционально огромными в сравнении с телом. На нем была матроска и кепка-капитанка, как у Попая[126].

– Спокойно, пес! – бросил он, повысив голос.

Короткошерстный, крупноголовый, под метр в холке, кангал[127] пялился на меня недобрым взглядом, как бы предупреждая: ни шагу дальше. Он, верно, чуял мой страх.

– Я к месье Даланегра! – пояснил я сторожу. – Это он дал мне код замка от калитки.

Покуда крепыш-сторож раздумывал, верить ли мне, здоровяк Улисс успел схватить меня за нижний край штанины. Я не удержался и закричал – сторожу пришлось вмешаться: прямо так, голыми руками, он принялся трепать пса, заставляя его ослабить хватку.

– Брось, Улисс!

Несколько раздосадованный, Попай рассыпался в извинениях:

– Ума не приложу, что это на него вдруг нашло. Обычно он у нас такой ласковый, ну прямо как плюшевый мишка. Видать, от вас чем-то пахнет.

Пахнет страхом, подумал я и пошел дальше своей дорогой.

Фотограф построил себе весьма оригинальное жилище: эдакий калифорнийский коттедж в форме буквы L из светопроницаемых бетонных блоков. Со стороны наполненного до краев бассейна открывался чарующий вид на деревню и холм Био. Из приоткрытых остекленных проемов изливался оперный дуэт – знаменитейшая ария из второго акта «Кавалера розы» Рихарда Штрауса. Как ни странно, звонка рядом с входной дверью не оказалось. Я постучал, но ответа не последовало: слишком громко играла музыка. По южной моде я обошел дом через сад, чтобы подойти ближе к музыкальному источнику.

Даланегра заметил меня и махнул рукой, приглашая пройти в дом через стеклянные двери.

Он заканчивал работу. Жилище представляло собой огромный дом, превращенный в фотостудию. Перед съемочным объективом одевалась натурщица. Дородная красавица, которую художник увековечил в виде фотообраза – о чем я догадался по сценическо-постановочным атрибутам – в позе Махи обнаженной, шедевра Гойи. Я где-то вычитал, что последнее время фотохудожник увлекался тем, что воспроизводил творения мастеров живописи, привлекая к этому пышнотелых натурщиц.

От декорации веяло дурным вкусом, но никак не пошлостью: широкий диван зеленого бархата, мягкие подушки, кружевные одеяния, воздушные покрывала – все это напоминало в некотором роде ванну с пеной.

Даланегра стал обращаться ко мне без церемоний сразу, как только я вошел:

– How are you, Thomas?[128] Come on[129], входи, мы уже закончили!

Внешне он походил на Христа. Вернее, если оставаться в рамках живописных сравнений, на автопортрет Альбрехта Дюрера: волнистые волосы до плеч, симметричное исхудалое лицо, короткая, ровно подстриженная бородка, немигающие глаза, а под ними круги. Вот только облачение на нем было несообразное: расшитые узором джинсы, трапперская жилетка с бахромой и короткие, по щиколотку, остроносые сапоги со скошенными каблуками.

– Я ничего не понял из того, что ты наговорил мне по телефону. Я только вчера прилетел из Лос-Анджелеса и чувствую себя как выжитый лимон.

Он пригласил меня присесть за стол из необработанной древесины, покуда сам прощался с натурщицей. Разглядывая висевшие кругом фотографии, я вдруг понял, что мужчин в творчестве Даланегра не существует и в помине. Отвергнутые, стертые из памяти раз и навсегда, они освободили место женщинам, предоставив им право расцветать в мире, напрочь лишенном мужских особей.

Вернувшись ко мне, фотограф сначала упомянул о своих дочерях, потом об актрисе, которая играла в киноверсии одного из моих романов и которую он уже увековечил в фотографии. Когда эти темы были исчерпаны, он полюбопытствовал:

– Скажи, чем я могу тебе помочь?

2

– Эту фотографию сделал я, of course![130] – признался Даланегра.

Я перешел прямо к делу, раз уж он, как видно, был расположен мне помочь, и показал ему обложку книги Пьянелли. Он чуть ли не вырвал фотографию у меня из рук и впился в нее глазами, как будто давно не видел.

– Это было снято на выпускном балу, так ведь?

– Точнее, на предновогоднем, в конце девяносто второго.

Он согласился:

– В то время я как раз заведовал в лицее фотокружком. Видно, тогда я тоже оказался там – заскочил сфотографировать Флоранс с Оливией. Потом увлекся и стал щелкать направо-налево. А пленку проявил только через несколько недель, когда начали поговаривать, будто эта девица сбежала со своим преподавателем. Эта фотография входила в первую часть съемки. Я предложил ее в «Нис-Матен», и они тотчас же купили.

– Но ведь она отредактирована, так?

Он прищурился.

– Верно, а ты глазастый. Мне пришлось выделить двух героев, чтобы подчеркнуть настроение композиции.

– А оригинал у вас сохранился?

– Я оцифровал все свои аналоговые фотографии начиная с семьдесят четвертого года.

Я уже начал думать, что мне повезло, но тут Даланегра поморщился:

– Все хранится где-то на сервере или в облаке, как говорят сегодня, только не знаю, как до них добраться.

Видя мое замешательство, он предложил позвонить по скайпу своей помощнице в Лос-Анджелес. На экране его компьютера высветилось заспанное лицо молодой японки.

– Привет, Юко, можешь оказать мне услугу?

Сине-бирюзовые прядки, белоснежная блузка со школьным галстучком – такое впечатление, что она собралась на карнавал.

Даланегра точно объяснил, что ему нужно, и Юко обещала вскоре с нами связаться.

Фотограф закрыл скайп, направился к кухонному столу и взял в руки миксер, собираясь приготовить какой-то напиток. В стеклянную чашу он накидал шпинат, куски банана, заправил все это кокосовым молоком. И через тридцать секунд слил получившуюся зеленоватую жижу в два больших стакана.

– На вот, попробуй! – сказал он, подходя ко мне. – Нет ничего полезнее для кожи и желудка.

– А может, у вас найдется виски?

– Сожалею, но я уже лет двадцать как не пью.

Выпив половину своего стакана, он вернулся к Винке.

– Снимать эту девицу было одно удовольствие, – сказал он, поставив стакан рядом с компьютером. – Нажимаешь на кнопку, а когда проявляешь пленку, вдруг видишь, что на снимке она выглядит лучше, чем в жизни. Я редко у кого видел подобную грациозность.

От таких слов я поморщился. Даланегра говорил так, будто снимал Винку не раз.

– Что было, то было! – подтвердил он, когда я его об этом спросил.

Заметив, как я смутился, он поведал мне историю, которую я не знал.

– За два или три месяца до своего исчезновения Винка попросила меня ее поснимать. Я подумал, она собирает портфолио, чтобы работать в модельном бизнесе, как некоторые подружки моих дочек, но она в конце концов призналась, что хочет подарить фотографии своему приятелю.

Он взялся за мышку и, пощелкав кнопкой, открыл браузер.

– Мы сделали две фотосессии, причем весьма удачные. Снимки получились хоть и мягкие, зато гламурные.

– Те фотографии у вас сохранились?

– Нет, таковы были условия договора, и настаивать на обратном я не стал, но тут странно другое: через несколько недель они появились в Интернете.

Даланегра повернул ко мне монитор. Он вышел в Инстаграме на гетеродиток. На странице этого самого общества какие-то девицы выложили десятка два фотографий, о которых только что упомянул Даланегра.

– Как к ним попали эти снимки?

Фотограф замахал руками.

– Мой агент связался с ними по поводу авторских прав, и они уверяли его, что получили все это по электронной почте от неизвестного отправителя.

Я с волнением принялся разглядывать новые снимки. Это была настоящая ода красоте. Фотографии запечатлели все обаяние Винки, при том что она была далека от совершенства. Неповторимость ее красоты заключалась в совокупности самых разных мелких несовершенств, которые в конечном счете соединялись в общую гармонию очарования, подтверждая старую мудрость: целое не всегда равно сумме его отдельных частей.

За ее улыбкой, за едва уловимым высокомерием на лице я угадывал страдание, которого в то время не замечал. Или, по крайней мере, беззащитность, которую я потом чувствовал у других женщин, общаясь с ними: красота – это еще и духовный опыт, хрупкая сила, которую ты то ли применяешь сам, то ли ощущаешь на себе, бог его знает.

– Потом, – продолжал Даланегра, – Винка попросила меня кое о чем похлеще, и это уже было на грани порнографии. И тут я ей отказал: по-моему, это было нужно скорее ее приятелю, а ей самой этого на самом деле не хотелось.

– А кто был ее приятель? Алексис Клеман?

– Возможно. Сегодня это кажется пустячным делом, а тогда я малость испугался. Не хотел в это впутываться. Тем более… – Он запнулся, подбирая слова.

– Тем более – что?

– Трудно сказать. Сегодня Винка вся сияла, а на другой день выглядела подавленной, угнетенной. Мне казалось, что она человек настроения. А одна ее просьба и вовсе сразила меня наповал: как-то раз она предложила мне украдкой пойти за ней и сделать пару снимков, чтобы затем шантажировать какого-то типа, который был старше ее. Это уже совсем ни в какие рамки не лезло, особенно…

Даланегра снова прервался на полуслове: раздался звонкий сигнал – на электронную почту пришло сообщение.

– Ага! Это от Юко! – сказал он, заглянув в компьютер.

Он щелкнул мышкой, открывая сообщение, к которому прилагалось с полсотни фотографий с упомянутого предновогоднего бала.

Нацепив очки-полумесяц, Даланегра живо отыскал пресловутую фотографию, на которой Винка танцевала с Алексисом Клеманом.

У Рафа был верный нюх. Фотографию действительно отредактировали – теперь она выглядела совсем по-иному: Винка танцевала не с Клеманом. Винка танцевала одна и при этом смотрела на кого-то другого. Этот другой стоял к ней спиной, и силуэт его на переднем плане выглядел расплывчатым.

– Черт!

– Так что конкретно ты ищешь?

– Ваш снимок – фальшивка.

– Как и все фотографии, – невозмутимо сказал он.

– Хватит, будет вам играть словами. – Я взял лежавший на столе карандаш и ткнул им в бесформенную, размытую фигуру. – Хотелось бы знать, кто этот тип. Возможно, он как-то связан с исчезновением Винки.

– Давай взглянем на другие снимки, – предложил Даланегра.

Я пододвинул стул ближе к экрану и прильнул к фотографу, вглядываясь в разные снимки. Даланегра снимал в основном своих дочерей, хотя на других фотографиях можно было рассмотреть и других участников бала. Вот лицо Максима, а вот Фанни. Ватага лицеистов, которых я видел в то же утро, по крайней мере кое-кого из них: Эрика Лафитта, Придурка Реджи, обворожительную Кати Лано… На одной из фотографий я разглядел себя самого, хотя совсем не запомнил тот вечер. Весь какой-то нескладный, взгляд отстраненный, в неизменной небесно-голубой сорочке и блейзере. Группа преподавателей в одном и том же составе. Троица неразлучных мерзавцев, всегда державшихся вместе: Н’Донг, учитель математики с садистскими наклонностями, со злорадством мучивший учеников у классной доски, Леманн, учитель физики, маньяк и деспот, ну и самая мерзкая из всех – Фонтана, которую не уважали в классе и которая самым немилосердным образом сводила счеты со своими обидчиками на учительских советах. Рядом стояли более гуманные преподаватели: мадемуазель Девилль, очаровательная учительница английской литературы в подготовительных классах, прославившаяся своим острословием – цитатой из Шекспира или Эпиктета она могла заткнуть за пояс любого фразера – и месье Графф, бывший мой наставник и умнейший учитель французского, который преподавал у меня в первом и втором классах.

– Проклятье, ни одного снимка с противоположной точки! – с досадой посетовал я, добравшись до последней фотографии в подборке.

Я понимал, что нахожусь в шаге от разгадки самой главной тайны.

– Да уж, обидно до отчаяния, – согласился Даланегра, допивая свое пойло.

К своему стакану я даже не прикоснулся: это было выше моих сил. В комнате потускнело. Благодаря светопроницаемому бетону, живо реагировавшему на игру света и тени, дом превратился в некое подобие аквариума, внутри которого малейшее изменение света в одном месте, будто раскатившись эхом, тут же меняло освещение в других местах, оживляя невесомые тени, которые начинали парить, точно призраки.

Несмотря ни на что, я поблагодарил фотографа за помощь и, перед тем как ретироваться, попросил его переслать мне все снимки на электронную почту, что он незамедлительно и сделал.

– Может, в тот вечер фотографировал еще кто-то? Часом, не знаете? – бросил я уже с порога.

– Вероятно, кто-то из учеников, – позволил себе заметить он. – Но это было до того, как появились цифровые фотоаппараты. А в то время пленку экономили.

В то время… Его последние слова прозвенели в тишине орнаментальной студии, и мы оба, к своему ужасу, вдруг почувствовали себя стариками.

3

Я сел в материнский «Мерседес» и проехал несколько километров, не разбирая дороги. Визит к фотографу не утолил во мне чувство голода. Возможно, я сбился с пути, но мне предстояло пройти по этой дороге до конца. Было необходимо установить личность того типа на фотографии.

Я въехал в Био, миновал поля для гольфа и выехал на круглую площадь Ла-Браг. Вместо того чтобы ехать дальше – до старой деревни, я свернул на Кольскую дорогу, что вела в «Софию-Антиполис». Какая-то неведомая сила снова тянула меня в лицей Сент-Экзюпери. Утром мне не хватило смелости встретиться там с призраками, которых, как я считал все эти годы, не существует.

По дороге я перебирал в памяти снимки, которые видел у Даланегра. Один из них особенно поразил меня: фотография самого настоящего призрака – Жан-Кристофа Граффа, моего бывшего учителя французского. Я прищурился. На меня нахлынула череда грустных воспоминаний. Месье Графф, как преподаватель-наставник, помогал мне выбирать книги для чтения и всячески поощрял мою тягу к сочинительству. Это был добрый, благородный, проницательный малый. Худой и высокий, с тонкими, почти женственными чертами лица, он всегда кутался в шарф, даже летом. Графф был не просто учителем, но и блестящим литературным критиком, хотя на фоне окружающей действительности неизменно выглядел растерянным.

Жан-Кристоф Графф покончил с собой в 2002 году. С тех пор минуло пятнадцать лет. Для меня он олицетворял очередную жертву проклятия добрых душ. Этого несправедливого закона, этой немилосердной судьбы, карающей людей в некотором смысле нестойких, виноватых разве что в своем стремлении ладить с другими. Не знаю, кто сказал, что люди достойны той судьбы, которую они способны претерпеть, только это неправда. Чаще всего судьба выступает в роли эдакой продувной, порочной бестии, которой в радость ломать жизнь слабейшим, в то время как бессчетное число безмозглых подонков живут долго и счастливо.

Смерть Граффа потрясла меня до глубины души. Перед тем как броситься с крыши своего дома, он написал мне в Нью-Йорк письмо, которое я получил через неделю после его смерти. Об этом я ни с кем никогда не говорил. В письме он сообщал, что так и не смог смириться с этой жестокой жизнью, и признавался, что смертельно устал от одиночества. Он с горечью писал, что книги, которые раньше не раз помогали ему преодолевать черные полосы в жизни, теперь оказались совершенно бесполезны. А большая неразделенная любовь, писал он, преодолев стыд, и вовсе доконала его. В последних строках письма он желал мне счастья и уверял, что ни на мгновение не сомневался, что я добьюсь триумфального успеха там, где его постигло сокрушительное поражение: в поисках родственной души, которая поможет пережить жизненные невзгоды. Но он, очевидно, переоценивал мои способности: когда мне было тошно, я все чаще задумывался, что вполне мог бы закончить так же, как он.

Подъезжая к сосновой роще, я заставил себя прогнать эти мысли. На сей раз я не стал парковаться перед «У Дино» – проехал к будке охранника при въезде на территорию лицея. Судя по внешности, нынешний сторож приходился Павлу Фабьянски сыном. Паренек смотрел на своем телефоне кино с участием Джерри Сайнфелда[131]. Визитки у меня не было, но я заговорил ему зубы, заявив, что приехал помочь по части организации праздника. Он без лишних слов поднял шлагбаум и снова припал к экрану телефона. Я проехал в кампус и, вопреки всем правилам, остановил машину на бетонной площадке напротив Агоры.

Я прошел в здание, перепрыгнул через турникет перед библиотекой и оказался в главном зале. Хорошая новость: Зели поблизости не было. Объявление, приколотое к пробковой доске, напоминало, что занятия театрального кружка, где она была чем-то вроде верховной жрицы, проходят по средам и субботам во второй половине дня.

Ее место за картотекой занимала какая-то девица в очках. Она сидела на стуле нога на ногу и увлеченно читала английское издание «Писем о письме» Чарльза Буковски[132]. У нее были мягкие черты, а одета она была в морскую блузку с закругленным отложным воротничком, твидовые шорты, расшитые колготки и двухцветные шнурованные ботинки.

– Здравствуйте, вы работаете с Элиной Букманс?

Девица оторвала глаза от чтива и с улыбкой воззрилась на меня.

Инстинктивно я проникся к ней симпатией. Мне понравилась ее строгая прическа, никак не вязавшаяся с пирсингом в носу; узорчатая татуировка, начинавшаяся за ухом и терявшаяся где-то под воротничком блузки; кружка с надписью Reading is sexy[133], из которой она потягивала чай. Подобное со мной редко случалось. Ничего похожего на удар молнии, а нечто такое, что подсказывало мне: особа напротив на моей стороне, а не из неприятельского лагеря и не с неоглядной ничейной земли, населенной всеми этими людишками, с которыми у меня не было ничего общего.

– Меня зовут Полина Делатур, – отрекомендовалась она. – А вы наш новый учитель?

– Не совсем, я…

– Шучу, я вас узнала: вы Тома Дегале. Вас все видели здесь сегодня утром на Каштановой площади.

– Когда-то я здесь учился, но это было давно, – объяснил я. – Может, еще до вашего рождения.

– Эка хватили! А если вы хотите сделать мне комплимент, вам придется еще немного постараться.

Полина Делатур, рассмеявшись, заправила прядку за ухо, сняла ногу с колена и встала. Наверное, для того, чтобы я мог получше рассмотреть, что, собственно, мне в ней понравилось. В ней удачно сочетались обычно несочетаемые вещи: смиренная чувственность, впрочем, лишенная всякой претенциозности, неподдельная жизнерадостность и своеобразный природный шик, создававший впечатление, что пошлость была чужда ей, чем бы она ни занималась.

– Вы же нездешняя, верно?

– Нездешняя?

– Не южанка. Не с Лазурного Берега.

– Нет, я парижанка. Я переехала сюда полгода назад, когда появилась эта должность.

– Думаю, вы можете мне помочь, Полина. Когда я учился, в лицее издавали газету под названием «Южный курьер».

– Он и сейчас выходит.

– Мне бы хотелось просмотреть подшивки.

– Сейчас принесу. Вам за какой год?

– Ну, скажем, за учебный 1992/1993-й. А если найдете еще и альбом выпускного класса за тот же год, будет просто великолепно.

– Вы ищете что-то конкретное?

– Мне нужны сведения о Винке Рокуэлл – она тоже здесь когда-то училась.

– Вы имеете в виду книгу Стефана Пьянелли, которую Зели собирается изъять из каталога?

– Я главным образом имею в виду папенькиных дочек, с которыми вижусь каждый божий день и которые возомнили себя феминистками, потому как прочли первые три главы «Рассказа Служанки»[134].

– Гетеродитки…

– Они рядятся в образ этой девушки и пытаются сделать из нее эдакий фетиш, на который бедная Винка Рокуэлл была совершенно непохожа.

Полина Делатур прошлась пальцами по клавиатуре компьютера и черканула на самоклеющемся листочке для записей ссылки на документы, которые я у нее просил.

– Присаживайтесь пока. А я пойду поищу для вас газетную подшивку и сразу же принесу.

4

Я сел на свое старое место – в глубине зала, в нише у окна. Отсюда был виден выложенный плиткой старый квадратный дворик с увитым плющом фонтаном. Он был окружен крытым проходом из розового камня и напоминал внутреннюю монастырскую галерею. Если бы там звучали еще и григорианские хоралы, я бы подумал, что приобщаюсь к некоему духовному миру.

Я поставил на стол бирюзовый «истпак», который прихватил из родительского дома, выложил ручки и прочие принадлежности, как будто собрался писать сочинение. Настроение у меня было приподнятое. Как только я обкладывался книгами и погружался в творческую обстановку, на душе у меня становилось легче. Я физически ощущал, как все мои тревоги отступают. Такая обстановка действовала на меня как успокоительное, только последствия были несравнимо легче.

Пропахшая воском и оплавленными свечами, эта часть зала, выспренно называвшаяся литературным кабинетом, не утратила своего былого шарма. Мне казалось, что я попал в святилище. На стеллажах пылились старые учебники литературы. А у меня за спиной висела школьная карта Видаль-Лаблаша[135] – она устарела еще в ту пору, когда я здесь учился, – на которой был изображен мир 50-х годов и страны, которых больше нет: СССР, ГДР, Югославия, Чехословакия…

Нахлынувшие волной воспоминания мигом унесли меня в прошлое. Именно здесь я делал домашние задания и готовился к экзаменам. Здесь же написал и первый свой рассказ. Я вспомнил слова отца: «Ты живешь в романтическом мире литературы, а в реальной жизни все по-другому. Настоящая жизнь – штука жестокая», – а потом замечание, которое сделала мне однажды мать: «У тебя никогда не было товарищей, Тома. Твоими единственными друзьями были книги».

Это была правда, и я этим гордился. Я всегда думал, что книги-то меня и спасли, но могло ли так продолжаться всю жизнь? Вероятно, нет. Разве Жан-Кристоф Графф не предупреждал меня в своем письме? Однажды книги обманули надежды Граффа, и он остался ни с чем. Быть может, чтобы распутать дело Винки Рокуэлл, нужно выбраться из-под защитного покрова книг и схлестнуться с мрачным и жестоким миром, о котором говорил отец?

«Вступай в войну!..» – шептал мне внутренний голос.

– Вот ваши газеты и альбом!

Уверенный голос Полины Делатур вернул меня в действительность.

– Можно один вопрос? – спросила она, водружая передо мной подшивку «Южного курьера».

– Вы не производите впечатление девушки, готовой ждать, когда ей что-то разрешат.

– А почему вы сами не захотели что-нибудь написать про Винку Рокуэлл?

Как ни крути, что ни говори, а я был человек книжный.

– Ну, потому что я писатель, а не журналист.

Между тем она настойчиво продолжала:

– Вы отлично понимаете, что я имею в виду. Почему вам никогда не приходило в голову самому рассказать историю Винки?

– Потому что это грустная история, а я не выношу грусть.

Нужно было придумать более толковое объяснение, чтобы разубедить пытливую девицу.

– Ведь это привилегия писателя, нет? Придумывать истории и таким образом бросать вызов действительности. Не только для того, чтобы сделать ее лучше, а еще для того, чтобы сразиться с ней на ее собственной территории. Исследовать ее, чтобы потом ловчее ниспровергнуть. Познать ее, чтобы со спокойной совестью противопоставить ей взамен другой мир.

– Это вы сами придумали?

– Нет, конечно, это же ваши мысли. Вы повторяете их чуть ли не в каждом своем интервью… Но воплотить их в реальной жизни куда сложнее, не так ли? – С этими добрыми словами она удалилась, довольная впечатлением, которое произвела на меня.

12. Девушки с огненно-рыжими волосами

Волосы у нее были рыжие, серое платье без рукавов… Гренуй стоял, склонившись над ней и вдыхая ее аромат, теперь совершенно беспримесный, поднимавшийся от ее затылка, волос, выреза платья… Ему еще никогда не было так приятно[136].

Патрик Зюскинд

1

Разложив перед собой экземпляры «Южного курьера», я тут же схватил номер за январь 1993 года, где говорилось про предновогодний бал. Я надеялся, что там будет много фотографий, но, к сожалению, газета опубликовала лишь несколько снимков, отражавших общую атмосферу вечера, а типа, который меня интересовал, ни на одном из них не оказалось.

Я был разочарован, но продолжал, однако, просматривать другие номера, насыщаясь атмосферой того времени. Школьный альбом в этом смысле оказался настоящей золотой жилой: он позволял получить довольно полное представление о школьной жизни начала 90-х. Там самым подробным образом рассказывалось обо всех делах, которыми жил тогда лицей. Я перелистывал страницы наугад, копаясь в событиях, которые определяли ритм лицейских будней: спортивные результаты чемпионов кампуса, поездка второго класса в Сан-Франциско, программы киноклуба (Хичкок, Кассаветис[137], Поллак), закулисная кухня лицейского радио, поэмы и тексты участников литературной студии. Жан-Кристоф Графф опубликовал там весной 1992 года мой рассказ. В сентябре того же года театральный кружок объявил репертуар на будущий год. Среди заявленных постановок значилась весьма вольная трактовка избранных отрывков из «Парфюмера» Патрика Зюскинда – разумеется, ее написала моя мать, заведовавшая в ту пору кружком, – с Винкой в роли «девушки с улицы Марэ» и Фанни в роли Лауры Риши. Двух рыжеволосых, ясноглазых девиц, непорочных искусительниц, с которыми, насколько мне помнилось из романа, жестоко расправился Жан-Батист Гренуй. Я совсем не помнил, видел ту постановку или нет, равно как и отклики на нее. Я раскрыл книгу Пьянелли, чтобы проверить, пишет ли он об этом в своем расследовании.

Журналист не упоминал об этом ни слова, но, листая его книгу, я наткнулся среди фотоподборки на копии писем, которые Алексис Клеман посылал Винке. Хотя я уже в сотый раз перечитывал эти послания, меня снова пробила дрожь, а в душе возникло чувство, которое я уже испытал у Даланегра: ощущение, что я докопался до правды, но в следующее мгновение она вдруг ускользнула от меня.

Мне предстояло установить связь между этими письмами и личностью самого Клемана, но мешал психологический барьер. Блокада сознания, как будто я боялся пробудить в нем «подавленное желание». Загвоздка была во мне: я чувствовал свою виновность и полагал, что всегда был в ответе за беды, которых мог бы избежать, если бы и дальше оставался самим собой, не таким, как другие мальчишки. Но в то время, ослепленный собственной болью и пагубной страстью, я не замечал того, что творилось с Винкой.

Влекомый смутным предчувствием, я достал мобильный телефон и позвонил отцу.

– Папа, можешь оказать мне услугу?

– Говори, – пробурчал отец.

– Я оставил кое-что на кухонном столе.

– Угу, какой-то жуткий хлам! – подтвердил он.

– Там, среди бумаг, есть старые сочинения по философии, видишь?

– Нет.

– Посмотри внимательнее, папа, пожалуйста. А лучше передай трубку маме.

– Она еще не вернулась. Ладно, погоди, сейчас возьму очки.

Я объяснил, что мне было нужно: чтобы он сфотографировал на свой телефон письменные отзывы, сделанные рукой Алексиса Клемана на моих сочинениях, и переслал их мне. На все про все у него должно было уйти минуты две, а на самом деле это затянулось на добрых четверть часа, причем мне всю дорогу пришлось выслушивать исполненные сарказма комментарии. Под конец он разошелся и заявил:

– Ты дожил до сорока лет и не нашел ничего лучше, как копаться в своем школьном прошлом? Неужели весь смысл твоей жизни в том, чтобы докучать нам с самого утра, вороша дела минувших дней?

– Спасибо, папа, до скорого!..

Получив письменные отзывы Алексиса Клемана, я вывел их на экран телефона. Подобно иным самодовольным щелкоперам, учителю философии нравилось излагать свои мысли на бумаге, но сейчас меня интересовала не столько суть его рассуждений, сколько почерк. Увеличив изображения, я принялся изучать толстые черточки и тонкие штришки каждой буквы. Начертания небрежные. Но не каракули, а скорее почерк врача, выписывающего рецепт: нужно время, чтобы уловить смысл того или иного слова либо выражения.

По мере того как я открывал изображения заметок, одно за другим, сердце у меня билось все чаще. Я сравнивал их с письмами, адресованными Винке, и посвящением на поэтическом сборнике Марины Цветаевой. И вскоре все сомнения отпали. Письма с посвящением были написаны одним и тем же почерком, совершенно не похожим на тот, что я видел на своих сочинениях.

2

У меня по телу пробежали мурашки. Любовником Винки был не Алексис Клеман. А кто-то еще – другой Алексис. Безусловно, тот самый, с размытой фигурой, запечатленный спиной на фотографии, – тот самый, с которым она сбежала в то незабываемое воскресное утро. Это все Алексис… меня заставили. Я не хотела с ним спать. Винка тогда сказала правду, только я неверно истолковал ее слова. Остальные тоже неверно их истолковали двадцать пять лет назад из-за фотографии, которую отредактировали, и слухов, которые распустили лицеисты, Винке приписали связь с человеком, который никогда не был ее любовником.

У меня гудело в ушах. Это открытие грозило обернуться таким множеством последствий, что мне вряд ли удалось бы собрать их воедино. Первое было самое трагическое: мы с Максимом убили невиновного. Кажется, я все еще слышал, как завывает Клеман, в то время как я ломаю ему ребра и колено. Я видел все четко, кадр за кадром, как в кино. Оторопь, исказившую лицо учителя, когда я лупил его железным прутом. Ты зачем ее изнасиловал, ублюдок?! Недоуменное выражение, говорившее, что он ничего не понимал. А не защищался он потому, что попросту не мог взять в толк, в чем, собственно, я его обвинял. Глядя тогда на его изумление, я вдруг услышал внутренний голос. Настойчивый призыв бросить орудие расправы. А после нагрянул Максим.

Я расплакался и обхватил голову руками. Алексис Клеман умер по моей вине, и уже ничто не могло вернуть его к жизни. Минут десять я сидел в полной прострации, прежде чем мне наконец удалось собраться с мыслями. Я стал разбираться, где дал маху. У Винки определенно был любовник, и звали его Алексис. Только к учителю философии он не имел ни малейшего отношения. Уму непостижимо! Уж очень странно, чтобы быть правдой, и все же это единственно возможное объяснение.

Тогда кто? Пораскинув мозгами, я смутно вспомнил: был у нас лицеист, которого звали Алексис Стефанопулос или что-то в этом роде. Являя собой жалкую пародию на юного отпрыска богатого греческого судовладельца, он приглашал своих друзей и подружек провести вместе с ним каникулы в круизе на Киклады[138]. Я же, собственно говоря, к числу его друзей никогда не принадлежал.

Я взялся за выпускной альбом 1992/1993 учебного года, который принесла мне Полина Делатур. Альбом, на американский манер, представлял собой своеобразный ежегодник с фотографиями всех тогдашних учеников и учителей лицея. Я лихорадочно листал его. Поскольку имена располагались там в алфавитном порядке, того грека я обнаружил на первых же страницах. Антонопулос (Алексис) родился 26 апреля 1974 года в Салониках. На фото он выглядел в точности таким, каким я его помнил: вьющиеся, средней длины волосы, белая тенниска, пуловер в морском стиле с нашивками. Фотография сработала как своего рода запал, воспламенивший мою память.

Помнится, он был одним из немногих мальчишек, зачисленных на подготовительное отделение. Спортивный парень, чемпион не то по гребле, не то по фехтованию. Эдакий эллинист, не отличавшийся большим умом, но читавший наизусть из Сафо и Феокрита. Алексис Антонопулос, отмеченный легким налетом культуры, хоть и считался поклонником латыни, на поверку был глуповат. Сказать по правде, мне с трудом верилось, что Винка была готова на все ради такого глупыша. С другой стороны, не мне было судить.

А что, если этот самый грек по какой-то непонятной мне причине имел зуб на нас с Максимом? Я стал искать в рюкзаке планшет, но вспомнил, что оставил его в арендованной машине, которую позаимствовала у меня мать, так что для дальнейших поисков пришлось довольствоваться телефоном. Я легко напал на след Алексиса Антонопулоса в фоторепортаже на сайте журнала «Пуэн-де-Вю» за июнь 2015 года, посвященном свадьбе шведского принца Карла Филиппа. С третьей своей женой Антонопулос оказался в числе редких счастливчиков, приглашенных на эту церемонию. Шаг за шагом я сумел восстановить портрет этого доброго малого. Отчасти деловой человек, отчасти филантроп, наш грек вел жизнь эдакого путешественника-бонвивана, разрывающегося между Калифорнией и Кикладами. А на сайте журнала «Вэнити фэр» упоминалось, что он каждый год удостаивает своим посещением знаменитый парадный обед, который организует Американский фонд исследования СПИДа. По традиции этот вечер проводится с целью сбора средств для фонда во время работы Каннского фестиваля в роскошном отеле «Эден-Рок». Стало быть, Антонопулос сохранил связи с Лазурным Берегом, однако что, собственно, могло связывать его и нас, мне установить не удалось.

Поскольку я так и не продвинулся в своем расследовании, мне пришло в голову пойти другим путем. Какова, в сущности, была главная причина наших мытарств? По плану предстояло сломать старый спортзал – вот какая угроза витала над нами. Это само по себе вписывалось в рамки крупномасштабных работ по благоустройству территории лицея, включая строительство нового стеклянного учебного корпуса, сверхсовременного спортивного комплекса с бассейном олимпийского класса и закладку ландшафтного парка.

Этот глобальный проект и впрямь стал притчей во языцех – о нем говорили вот уже добрых четверть века, однако же его так и не запустили, поскольку лицею все никак не удавалось собрать необходимую сумму, а она была огромна. Насколько мне было известно, способ финансирования менялся на протяжении десятилетий. Напрочь лишенный возможности зарабатывать деньги самостоятельно, лицей Сент-Экзюпери со временем превратился в учреждение смешанного типа, которое постепенно вернулось в систему национального образования и стало получать субсидии из регионального бюджета. Но в последние годы в Сент-Экзе царили бунтарские настроения. В конце концов они сформировались в необоримую волю к освобождению, выразителем которой стали те, кто вознамерился избавить лицей от бюрократии. С избранием президента Олланда процесс пошел быстрее. Противостояние с администрацией завершилось своего рода расколом. Лицей возвратил себе историческую автономию, но лишился государственного финансирования. Расходы на образование увеличились, но, по моим подсчетам, они представляли собой всего лишь каплю в море денег, необходимых для финансирования предстоящих строительных работ. Чтобы запустить такой проект, учреждению требовались значительные частные вложения. Я вспомнил речь директрисы на церемонии закладки первого камня. Она благодарила «щедрых спонсоров», которые помогли запустить «самый дерзновенный строительный проект из всех, что осуществлялись в нашем учебном заведении», однако перечислить их по именам она не решилась. В этом направлении и надо было копать.

В интернете я ничего не откопал, по крайней мере ничего вразумительного. История финансирования этих работ была окутана непроницаемым покровом тайны. Чтобы продвинуться в расследовании, у меня не было другого выхода, кроме как снова обратиться за помощью к Стефану Пьянелли. Я написал ему эсэмэску, изложив все, что мне удалось обнаружить. А для вящей убедительности отправил ему фотографии с образцами почерков. Ксерокопии заметок, сделанных рукой Алексиса Клемана на моих философских сочинениях, а также писем и посвящения, адресованных Винке.

Он перезвонил мне через секунду. Я ответил с некоторой опаской. Пьянелли был превосходным спарринг-партнером, он обладал бойким умом и сообразительностью, так что в моем положении действовать предстояло тонко. Надо было слить ему информацию так, чтобы в один прекрасный день она не обернулась против меня, Максима или Фанни.

3

– Черт, с ума сойти! – выпалил Пьянелли с ярко выраженным марсельским акцентом. – Как же такое могли упустить?

Журналисту приходилось чуть ли не кричать, чтобы заглушить рев толпы на трибунах кольцевой автогонки в Монако.

– Это подтверждают свидетельства и слухи, – заметил я. – Твой приятель Анжевен оказался прав: народ дурачили с самого начала.

Потом я вспомнил про отредактированную фотографию Даланегра и второго типа на ней.

– Погоди-ка, ты хочешь сказать, что того малого тоже зовут Алексис?

– А ты сообразительный.

За этим последовала долгая пауза – Пьянелли, похоже, не на шутку призадумался. Мне казалось, что я слышу, как шевелятся его мозги, переваривая мои слова. Ему понадобилась целая минута, чтобы переварить, что мне удалось раскопать.

– Значит, в Сент-Экзе учился еще один Алексис, – заключил он. – Грек. Над ним еще все издевались – дразнили Растапопулосом, помнишь?

– Алексис Антонопулос.

– Точно!

– Мне это тоже пришло в голову, – сказал я, – но меня бы удивило, если б это был тот самый тип, который нам нужен.

– А почему нет?

– Он был лопух. Не думаю, чтобы такой приглянулся Винке.

– Мало ли что! Богатенький малый, симпатяга, и потом, разве восемнадцатилетние девчонки непременно водили дружбу только с умниками?.. Или не помнишь, как мы ему завидовали?

Я сменил тему:

– Так ты в курсе, кто финансировал строительные работы в лицее?

Фоновый шум в трубке разом стих, будто Пьянелли укрылся в каком-нибудь тихом закутке.

– Вот уже несколько лет Сент-Экз живет по американской системе: непомерные регистрационные взносы, пожертвования состоятельных родителей, которым хочется, чтобы их имена увековечили на учебных корпусах, и две-три стипендии особо нуждающимся ученикам для успокоения совести.

– Но ведь запланированные работы стоят не один миллион. Откуда у дирекции такие деньжищи?

– Думаю, часть денег они заняли. Процентные ставки сейчас низкие и…

– Никакой заем не покроет такую сумму, Стефан. Может, покопаешься в этом деле?

Почуяв подвох, он ушел от прямого ответа:

– Не пойму, как это связано с исчезновением Винки.

– Ну пожалуйста! Мне бы только кое-что проверить.

– Если не скажешь, что тебе нужно, я навряд ли смогу тебе помочь.

– Мне нужно знать, могло ли какое-нибудь частное лицо или предприятие пожертвовать соответствующую сумму на закладку новых корпусов, бассейна и парка.

– Ладно, для начала подключу стажера.

– Нет, только не стажера! Дело серьезное и запутанное. Тут нужен человек искушенный.

– Уж ты мне поверь, малый, которого я имею в виду, будет носом землю рыть, как та собака, что отыскивает трюфели. К тому же ему чужд корпоративный дух, который стараются поддерживать в Сент-Экзе.

– Значит, он такой же, как ты…

Пьянелли хихикнул и спросил:

– А ты-то сам как считаешь – кто стоит за этим финансовым делом?

– Пока, Стефан, я ничего не считаю. Да, кстати, хочу еще кое-что у тебя спросить. Что ты думаешь о смерти Франсиса Бьянкардини?

4

– Думаю, поделом ему – одним мерзавцем на земле стало меньше.

Его дерзкая острота меня ничуть не позабавила.

– Отвечай серьезно, пожалуйста!

– А Винка, значит, побоку? Какую еще игру ты затеваешь?

– Даю слово, потом я тебе все расскажу. Неудачное ограбление – как тебе такая версия?

– Так его же коллекцию часов уже давно нашли.

Пьянелли, определенно, был в курсе дела. Должно быть, он вытянул информацию из комиссара Дебрюина.

– Ну так что?

– По-моему, дело тут в сведении счетов. Бьянкардини уже представлял собой раковую опухоль, подтачивавшую Лазурный Берег изнутри: аферы, политическая коррупция, темные связи с мафией.

Тут я вступился за Франсиса:

– Чушь какая-то! Связи Бьянкардини с калабрийской мафией чистой воды деза. Даже прокурор Дебрюин обломал себе зубы на этом деле.

– Не скажи, я хорошо знал Ивана Дебрюина, и у меня был доступ к некоторым его делам.

– Мне всегда это нравилось: судьи, сливающие информацию журналистам. Вот тебе и тайна следствия.

– Это другой вопрос, – прервал меня он, – но будь уверен, Бьянкардини был по уше в дерьме. Знаешь, как его прозвали парни из Ндрангеты?[139] Вирпул![140] Потому что именно в его руках была огромная стиральная машина, в которой они отмывали деньги.

– Будь у Дебрюина верные доказательства, Франсис уже давно сидел бы за решеткой.

– Если бы все было так просто… – вздохнул Стефан. – Во всяком случае, я видел выписки с сомнительных банковских счетов, а это деньги, которые переводились в Штаты – как раз туда, где уже долгие годы пытается укорениться Ндрангета.

– Максим сказал, будто ты сидел у него на хвосте с тех пор, как он объявил, что собирается податься в политику. С какой стати ты взялся ворошить прошлые дела его отца? Сам ведь знаешь, Максим чист, и потом, сын за отца не в ответе.

– Легко сказать! – возразил журналист. – Ты хоть знаешь, на какие денежки твой Максим сколотил свою чудесную экологическую фирмочку вкупе с инкубатором стартовых проектов? А на что он собирается финансировать свою избирательную кампанию – знаешь? На те самые грязные деньги, которые этот мерзавец Франсис заработал в восьмидесятые. Так что, дружище, яблоко с самого начала было гнилое.

– Значит, Максим уже не вправе ударить и пальцем о палец?

– Не прикидывайся, будто ничего не понимаешь, художник.

– Что мне всегда не нравилось в людях типа тебя, Стефан, так это непреклонность, прокурорский или менторский тон. Как у предводителей Комитета общественного спасения вроде Робеспьера.

– А что мне всегда не нравилось в людях типа тебя, Тома, так это привычка забывать то, что вам мешает, и способность никогда и ни в чем не признавать своей вины.

Тон Пьянелли становился все более язвительным. Наш обмен любезностями дошел до грани, разделяющей два, как мне казалось, непримиримых мировоззрения. Я мог бы послать его ко всем чертям, но он был мне нужен. Так что мне пришлось идти на попятную:

– Давай поговорим об этом в другой раз.

– Я что-то никак не пойму, зачем ты выгораживаешь Франсиса.

– Потому что я знаю его лучше тебя. А пока, если хочешь побольше узнать о его смерти, могу скинуть тебе кое-какую информацию.

– Как же лихо у тебя получается перескакивать с темы на тему!

– Ты знаешь Анжелику Гибаль, журналистку из «Обсерватера»?

– Нет, ее имя мне ни о чем не говорит.

– Похоже, у нее был доступ к полицейскому отчету. Судя по тому, что я прочел у нее, Франсис полз, истекая кровью, к остекленной стенке, чтобы написать на ней имя своего убийцы.

– Ах, ну да, я тоже это читал: бредни столичных журналистов.

– Ну уж конечно, в эпоху фабрикуемых новостей, к счастью, существует «Нис-Матен» – только она и блюдет честь профессии.

– Все шутишь, а на самом деле так оно и есть.

– Ты можешь позвонить Анжелике Гибаль и кое-что у нее уточнить?

– По-твоему, у журналистов принято вот так, запросто, сливать друг другу информацию? У тебя среди парижских писак тоже немало приятелей, так ведь?

Иногда этот малый казался совсем несносным. Исчерпав все доводы, я решил перейти к более решительным действиям:

– Если ты и в самом деле считаешь себя круче любого столичного журналиста, докажи это, Стефан. Попробуй заполучить полицейский отчет.

– Грубовато работаешь! Думаешь, я на это клюну?

– Так я и думал. Ты только языком чесать горазд. Не думал, что ОМ сдрейфил перед ПСЖ. Хотя с болельщиками вроде тебя оно и понятно.

– Ты о чем? Это же совсем разные вещи.

Помолчав какое-то время, он в конце концов заглотнул сладкую наживку.

– Ну конечно, мы покруче всяких там столичных, – в сердцах буркнул он. – Ты получишь свой чертов отчет. Мы живем хоть и не на катарские деньги, зато смекалки нам не занимать.

Дальше разговор перешел в пустую, но приятную болтовню и закончился тем, что, невзирая ни на какие разногласия, нас всегда объединяло. В 1993 году ОМ порадовал своих болельщиков единственно настоящим кубком Европы. И его у нас уже никому не отнять.

5

Я встал и направился к кофе-автомату, располагавшемуся в глубине зала. Через черный ход можно было попасть во двор и размять ноги. Что я и сделал, а оказавшись на улице, решил пройтись до исторических корпусов в готическом стиле из красного кирпича, где помещались учебные классы.

В отступление от правил, точнее в виде исключения, театральный кружок располагал собственными помещениями в самом красивом крыле лицея. У бокового входа я столкнулся с горсткой учеников, с шумом спускавшихся по лестнице. Было шесть часов вечера. Солнце клонилось к закату – занятия только-только закончились. Я прошел к лестнице, которая вела в амфитеатр, откуда тянуло древесным духом – дымком с запахом кедра и сандала. На арене было пусто. Вокруг повсюду висели черно-белые снимки в рамках – все те же, двадцатипятилетней давности фотографии лучших наших актеров, – а также афиши спектаклей: «Сон в летнюю ночь», «Обмен»[141], «Шесть персонажей в поисках автора»…[142] Театральный кружок в лицее Сент-Экзюпери всегда считался клубом для избранных, и в его стенах я неизменно чувствовал себя не в своей тарелке. Здесь же со временем сделали постановки по «Клетке для чудаков»[143] и «Цветку кактуса»[144]. В уставе кружка уточнялось, что в нем могут участвовать два десятка учащихся. Но у меня не было ни малейшего желания составить компанию этой братии, даже когда ею руководила моя мать вместе с Зели. В свое оправдание Аннабель сделала все возможное, чтобы открыть двери кружка для большего числа учащихся, равно как и для более современных культурных веяний, но старые традиции оказались ей не по зубам: на самом деле никому не хотелось ломать этот оплот хорошего вкуса и так называемый междусобойчик и превращать его в бесконечное действо наподобие какой-нибудь «Классной комедийной тусовки»[145].

Вдруг дверь позади эстрады открылась и на сцену вышла Зели. Сказать, что она не видела, как я пришел, было бы лукавством.

– Ты что здесь забыл, Тома?

Я тут же вскочил на сцену и оказался рядом с ней.

– От такой радушной встречи и впрямь теплеет на душе.

Она смотрела на меня в упор, не мигая.

– Ты здесь не у себя дома. Те времена давно прошли.

– А я никогда и нигде не чувствовал себя как дома, так что…

– Сейчас расплачусь.

Поскольку я не знал точно, что ищу, первую удочку пришлось забросить наудачу:

– Ты ведь по-прежнему входишь в правление?

– А тебе какая разница? – ответила она, складывая вещи в кожаную папку.

– Если так, тебе должно быть известно, кто финансирует строительные работы. Думаю, все члены правления должны быть в курсе, тем более что этот вопрос наверняка у вас ставился на голосование.

Она воззрилась на меня уже с любопытством.

– Первый транш поступил в виде займа, – сообщила она. – На оплату той части работ, за которую голосовали на правлении.

– А остальное?

Она пожала плечами, закрывая папку.

– За остальное проголосуем, когда придет время, хотя, признаться, я не очень понимаю, где правление собирается искать эти деньги.

Очко в мою пользу. Тут мне в голову совершенно неожиданно пришел другой вопрос:

– Ты помнишь Жан-Кристофа Граффа?

– Конечно. Хороший был учитель, – призналась она. – Правда, слабак, хотя человек, в общем, замечательный.

Порой Зели городила несусветную чушь.

– А знаешь, почему он свел счеты с жизнью?

Она насторожилась и спросила:

– Думаешь, существует один разумный ответ на вопрос, зачем люди кончают с собой?

– Перед смертью Жан-Кристоф написал мне письмо. В нем он признавался, что любил какую-то женщину, впрочем, без всякой взаимности.

– Любить и не быть любимым в ответ – удел многих.

– Будь, пожалуйста, посерьезнее.

– Увы, я очень даже серьезна.

– Ты в курсе этой истории?

– Да, Жан-Кристоф мне рассказывал.

По какой-то неведомой мне причине Графф, мой наставник, самый тонкий и благородный человек из всех, с кем я когда-либо общался, питал расположение к Зели Букманс.

– Ты знаешь эту женщину?

– Да.

– Кто она?

– Да что ты ко мне пристал?

– Я слышу эти слова уже второй раз за день.

– И, думаю, еще услышишь.

– Так кто же была та женщина?

– Если Жан-Кристоф тебе не сказал, то я и подавно не скажу, – отрезала она.

Она была права, но мне от этого стало не легче. Тем более что я знал, почему он этого не сделал.

– Он просто постеснялся.

– Что ж, тогда уважай его стеснительность.

– Я назову тебе три имени, и ты скажешь, ошибаюсь я или нет, идет?

– Я не собираюсь играть в эти игры. Не оскверняй память мертвых.

Но я слишком хорошо знал Зели и понимал: она не в силах отказаться от такой бесчестной игры. Потому что таким образом библиотекарша имела бы власть надо мной хотя бы какое-то время.

В самом деле. Она успела передумать, пока натягивала на себя свою вельветовую куртку:

– Так с кого же мы начнем, с какого имени?

Первое имя пришло мне на ум само собой:

– Это же не моя мать, правда?

– Нет! С чего ты это взял?

Она спустилась по ступенькам со сцены.

– Это ты?

Она усмехнулась:

– Хотелось бы, но, увы. – Она прошла через амфитеатр к выходу и издалека кинула мне: – Будешь уходить, захлопни за собой дверь, ладно? – На ее лице промелькнула злорадная ухмылка. У меня оставался последний шанс:

– Это была Винка?

– Мимо. Бай-бай, Тома! – крикнула она, выходя из амфитеатра.

6

Я остался один на сцене перед призрачной публикой. Дверь рядом с черной доской оставалась открытой. Я смутно помнил ту комнату, которую у нас еще называли ризницей. Я толкнул дверь, желая убедиться, что за ней ничего не изменилось. Это было помещение с низким потолком, но достаточно просторное, и служило оно для самых разных целей: его использовали как кулисы во время репетиций, а кроме того, как реквизиторскую и архив театрального кружка.

В глубине комнаты и в самом деле располагались железные стеллажи с картонными папками и коробками. На каждой коробке был обозначен год. Я перенесся в 1992/1993 учебный год. В коробке лежали рекламные листовки, афиши и толстая молескиновая тетрадь, где были отмечены денежные суммы за проданные билеты на различные спектакли, наряд-заказы, затраты на ремонт амфитеатра и расходы по обслуживанию театрального имущества.

Все было тщательнейшим образом описано, и в записях угадывался не мелкий, убористый почерк моей матери, а размашистая, ровная, легкая рука Зели Букманс. Я взял в руки тетрадку и поднес ее к единственному окну, собираясь просмотреть опись театрального имущества. Сначала я не заметил ничего особенного, но при втором прочтении меня кое-что насторожило: во время весенней инвентаризации – 27 марта 1993 года – Зели указывала:

1 рыжий парик – утерян.

Тут я готов был выступить в роли адвоката дьявола: эти сведения ничего не доказывали, поскольку имущество изнашивалось очень быстро и костюмы или принадлежности, конечно же, нередко пропадали. Тем не менее. У меня возникло чувство, что это открытие могло послужить еще одним шагом навстречу истине. Истине горькой и мрачной, к которой я шел, пятясь.

Я захлопнул за собой дверь и, выйдя из амфитеатра, направился обратно в библиотеку. Сложил свои пожитки в рюкзак и двинулся на выход, где располагалась стоп-кафедра для выдачи книг.

Взгляд с поволокой, чуть наигранная улыбка, подчеркнуто отброшенные назад волосы… Прямо передо мной, метрах в десяти, Полина Делатур кокетничала с двумя учениками подготовительного класса. Двумя крепкими, здоровыми парнями, которые, судя по их облачению, разговору и обильному потоотделению, только что ожесточенно сражались на теннисном корте.

– Спасибо за помощь, – сказал я, возвращая ей подшивку «Южного курьера».

– Рада была вам помочь, Тома.

– Я могу оставить у себя альбом?

– Хорошо, с Зели я все улажу, только не забудьте его мне вернуть.

– И последнее. В подшивке не хватает номера за октябрь 1992 года.

– Да, знаю. Этот номер куда-то подевался. Я искала даже за полками, но ничего не нашла.

Оба теннисиста смотрели на меня недобрым взглядом. Им очень хотелось, чтобы я поскорее убрался и Полина вновь обратила на них все свое внимание.

– Жаль, – проговорил я и уже отвернулся, как вдруг она удержала меня за рукав:

– Погодите! В 2012 году у нас оцифровали все номера «Южного курьера».

– И вы можете найти тот, что мне нужен?

Она повела меня в свой кабинет, а спортсмены, обидевшись, что их обскакали, оставили нас.

– Я даже могу сделать вам распечатку.

– Отлично! Спасибо!

Она включила принтер – на распечатку ушло меньше минуты, – потом аккуратно скрепила листки и протянула мне готовую копию. Я уже собрался взять ее, как она вдруг отдернула руку.

– Разве я не заслужила за свои труды приглашения пообедать?

Вот тут-то Полина Делатур и выдала свое слабое место – неизменную, безудержную страсть к обольщению, которая, должно быть, лишала ее чувства уверенности в себе и требовала неимоверных душевных сил.

– Думаю, получить приглашение на обед вы можете и без меня.

– Я оставлю номер своего мобильного, ладно?

– Нет, мне нужна от вас только копия газеты, которую вы столь любезно мне распечатали.

Продолжая улыбаться, она черканула свой номер на ксерокопии.

– И что мне с ним делать, Полина?

Она ответила так, будто ее ответ подразумевался сам собой:

– Я вам нравлюсь, вы нравитесь мне, и это только начало, разве нет?

– Так дело не пойдет.

– Дела именно так идут с допотопных времен.

Я решил разом покончить со всеми недомолвками. И молча протянул руку – Полина в конце концов сдалась и вручила мне копию, помеченную телефонным номером. Я решил, что еще легко отделался, но тут она не удержалась и отплатила мне оскорблением.

– Давай проваливай, балда!

Сегодня был мой день. Я решил полистать газету в машине. На интересовавшей меня странице была опубликована рецензия на театральную постановку по роману «Парфюмер». В статье, написанной самими учениками, говорилось, что это было потрясающее представление, отмеченное живой игрой двух актрис. Но мое внимание привлекли главным образом фотографии с того вечера. На самой большой были запечатлены Винка и Фанни, стоявшие лицом друг к другу. Две девушки с огненно-рыжими волосами. Почти близняшки. Я вспомнил «Головокружение» Хичкока и двух его героинь: Мадлен Элстер и Джуди Бартон – два лица одной женщины.

На сцене Винка оставалась сама собой, а Фанни полностью преобразилась. Я вспомнил наш разговор в начале дня. Вспомнил одну деталь и понял – она рассказала мне далеко не все.

Девушка и смерть

13. Площадь Катастрофы

Бывают минуты, когда в истине не увидишь ни красоты, ни доброты.

Энтони Берджесс

1

19 часов

Покинув лицей, я решил сделать крюк и снова прокатиться до больницы Ла-Фонтон. На сей раз я прошел прямиком в кардиологическое отделение, минуя приемный покой. Не успев выйти из лифта, я столкнулся с медсестрой в розовых брюках и халате, которая тут же обратилась ко мне:

– Вы сын Аннабель Дегале!

Черная-черная кожа, заплетенные в косички волосы с легким светло-желтым отливом, сияющая улыбка – девушка вся лучилась радостью в блеклом больничном антураже. Вылитая Лорин Хилл времен «Убей меня нежно»[146].

– Меня зовут София, – сказала она. – Я знаю вашу маму. Навещая нас, она всегда о вас рассказывает!

– Наверное, вы спутали меня с моим братом Жеромом. Он работает с «Врачами без границ».

Я привык к тому, что мать на каждом шагу пела дифирамбы своему старшему сыну, и не сомневался – Жером заслуживал их вполне. Во всяком случае, трудно тягаться с человеком, который изо дня в день спасает жизнь людям в странах, опустошенных войнами или стихийными бедствиями.

– Нет-нет, она рассказывает про вас: ведь вы писатель. Я даже получила ваш автограф благодаря вашей маме.

– Не может быть!

Но София не отступала:

– Эта книга у меня, она лежит в комнате отдыха для медсестер. Идемте и сами увидите, тут рядом.

Она пробудила во мне любопытство – и я последовал за ней в комнату, располагавшуюся в конце коридора. Там она показала мне «Несколько дней с тобой», последний мой роман. На первой странице действительно было посвящение: «Софии – с надеждой, что эта история даст вам пищу не только для удовольствия, но и для размышления. Искренне Ваш, Тома Дегале». Только почерк был не мой, а моей матери! В моем сознании возникла сюрреалистическая картина: как мать подделывает мою подпись, дабы ублажить моих читателей.

– И много такого я подписал?

– Десяток книг. У нас в больнице многие вас читают.

Ситуация меня заинтриговала. Я что-то упустил.

– И давно моя мать здесь наблюдается?

– С прошлого Рождества, кажется. Первый раз я ухаживала за ней как раз в рождественскую ночь, в свое дежурство. Ночью у нее случился приступ.

Я намотал это себе на ус.

– Мне бы повидаться с Фанни Брахими.

– Доктор только что ушла, – ответила София. – Вы хотели поговорить с ней по поводу мамы?

– Да нет, просто Фанни моя старая подруга, мы учились вместе с ней еще в начальной школе.

София покачала головой.

– Да, доктор мне об этом рассказала, когда приставила меня к вашей матери. Жаль, что вы с ней чуть-чуть разминулись.

– Мне нужно с ней повидаться по важному делу, у вас есть номер ее мобильного телефона?

София на мгновение замешкалась, после чего с печальной улыбкой сказала:

– Я не могу его вам дать, честное слово, не имею права. Но на вашем месте я бы съездила в Био…

– Зачем?

– Сейчас у нас вечер субботы. Как раз в это время она там часто обедает с доктором Сенека, на площади Аркад.

– С Тьерри Сенека? Биологом?

– Да.

Я помнил его – он учился в Сент-Экзе в научном классе года на два раньше нас. А потом открыл медицинскую лабораторию в Био-3000, нежилой зоне рядом с деревней. Мои предки сдавали там кровь и проходили медосмотр.

– Значит, Сенека, ухлестывает за Фанни? – полюбопытствовал я.

– Можно сказать и так, – призналась София и немного смутилась, поняв, что сболтнула лишнего.

– Ладно, благодарю.

Я уже был в другом конце коридора, когда София любезно осведомилась издали:

– А когда ждать ваш следующий роман?

Я сделал вид, что не расслышал, и зашел в лифт. Обычно такой вопрос меня забавлял: таким образом читатели мне как будто подмигивали. Но, когда двери кабины лифта закрылись, я понял, что следующего романа не будет. В понедельник обнаружат труп Алексиса Клемана, и меня посадят лет на пятнадцать-двадцать. Вместе со свободой я лишусь единственной вещи, благодаря которой чувствую, что живу. Чтобы прогнать эти пагубные мысли, я машинально заглянул в телефон. Был пропущенный вызов от моего отца – раньше он мне никогда не звонил – и эсэмэска от Полины Делатур, которая каким-то загадочным образом заполучила мой номер: «Сожалею, что так вышло. Не знаю, что на меня нашло. Иногда я веду себя как дура. PS. Придумала название для книги про Винку, которую вы когда-нибудь напишете: «Девушка и ночь».

2

Я сел в машину и отправился в деревню Био. Мне было трудно следить за дорогой – перед глазами все время маячила фотография, на которую я наткнулся в лицейской газете. В рыжем парике Фанни – на самом деле она была блондинка – поразительно напоминала Винку. И не только цветом волос, но и формами, выражением лица, посадкой головы. Подобное сходство напомнило мне о том, что моя мать, как руководительница театрального кружка, предлагала своим подопечным разыгрывать этюды-импровизации. Живые житейские сценки, которые очень нравились юным актерам. По ходу таких импровизаций актерам предстояло поочередно перевоплощаться в разных персонажей, встречающихся на улице, автобусной остановке или в музее. Это называлось игрой в хамелеона, и Фанни такие перевоплощения удавались как никому другому.

И тут мне в голову пришла догадка. А что, если Фанни с Винкой поменялись местами? Что, если в то злополучное воскресное утро в парижский поезд села Фанни? Это могло показаться хоть и странным, но вполне возможным. Мне вспомнились свидетельские показания, собранные всеми теми, кто был так или иначе причастен к следственным действиям. Что на самом деле говорили лицейский охранник, работники дорожной службы, пассажиры парижского скорого и ночной дежурный в гостинице? Что они видели рыжую девушку… рыжеволосую красотку… светлоглазую девицу с волосами цвета ржавчины. Подобные описания, уж больно расплывчатые, плохо увязывались с моим предположением. И тем не менее не исключено, что я наконец-то вышел на след, который искал все эти годы! А значит, теоретически Винка могла быть жива. Всю дорогу я прокручивал в голове этот сценарий, силясь придать ему реальность. По какой-то неведомой мне причине Фанни покрывала бегство Винки. Все искали Винку в Париже, а она, вполне вероятно, даже не садилась в тот поезд.

К деревне Био я подъехал в то самое время, когда солнце отбрасывало на землю последние свои лучи. На общественной автостоянке яблоку негде было упасть. Вытянувшись длинной двойной вереницей, автомобили с включенными аварийками дожидались, когда с парковки кто-нибудь уедет. Дважды объехав деревню кругом в поисках места, где бы приткнуться, я решительно свернул на дорогу Башетт, что вела в небольшую долину Комб. И в конце концов нашел свободное место в восьмистах метрах ниже, у теннисных кортов. В результате возвращаться пришлось пешком в гору – по двадцатиградусному склону, на котором подвернуть ногу и заработать одышку было раз плюнуть. Я уже почти взобрался на свою голгофу, как вдруг ожил мой телефон: снова звонил отец.

– Я что-то беспокоюсь, Тома. Твоя мать так и не вернулась. Странное дело. Она поехала кое-что прикупить, и только.

– Надеюсь, ты ей звонил?

– Конечно, но она забыла свой телефон дома. Что тут поделаешь?

– Ума не приложу, папа. Может, ты зря бьешь тревогу?

Его реакция меня удивила, тем более что мать вечно где-то пропадала, разъезжая по всей округе. В начале нулевых она вступила в неправительственную организацию, занимавшуюся вопросами школьного обучения девочек в Африке, и часто подолгу отсутствовала, однако раньше отца это нисколько не тревожило.

– Нет, – ответил Ришар. – Мы ждем гостей, и она никогда не оставляла их вот так, на меня!

У меня в голове не укладывалось. Ришар был недоволен тем, что его жены нет дома и что теперь некому заниматься домашним хозяйством!

– Если ты действительно не находишь себе места, обзвони больницы.

– Ладно, – буркнул он.

Я отключил телефон и наконец добрался до пешеходной зоны. Деревня выглядела гораздо живописнее, чем раньше, какой я ее помнил. Если в чем и сохранились очевидные следы былого величия тамплиеров, то разве что в архитектуре, которую привнесли в здешние края обитатели Северной Италии. В это время дня фасады домов цвета потемневшей охры согревали теплом мощеные деревенские улочки, создавая впечатление, что бродишь где-нибудь по Савоне или Генуе.

Вдоль главной улицы тянулись ряды лавчонок, предлагавшие извечные провансальские товары (мыло, отдушки, вещицы кустарного производства из оливкового дерева), а также предметы искусства, включая работы местных стеклодувов, живописцев и скульпторов. Перед террасой винного бара какая-то девица, задорно перебирая гитарные струны, изгалялась над репертуаром Cranberries[147], а зеваки вокруг отбивали ритм, хлопая в ладоши и прибавляя веселья этому вечеру, едва вступившему в свои права.

Однако у меня с Био были связаны совершенно особые воспоминания. В шестом классе я написал первое сочинение о школьной жизни и местной истории, которая всегда интересовала меня, как ничто другое. В конце XIX века на одной из улиц деревни без всяких видимых причин обрушилось огромное строение. Трагедия случилась вечером, когда жители дома собрались за праздничным столом, чтобы отметить первое причастие чьего-то ребенка. В считанные мгновения несчастные оказались погребенными заживо под завалом. Спасатели извлекли из-под обломков три десятка мертвых тел. Местные надолго запомнили эту трагедию – даже через сто с лишним лет никто не решался заново отстроить тот дом заново. Это место так и пустовало, а в наши дни его стали называть площадью Катастрофы.

Добравшись до площади Аркад, я, к вящему своему удивлению, обнаружил, что за двадцать пять лет она ничуть не изменилась. В длину площадь простиралась до церкви Святой Марии Магдалины, обрамленной двумя сводчатыми галереями, над которыми возвышались небольшие, трех-четырехэтажные живописные строения.

Мне не понадобилось много времени, чтобы найти Тьерри Сенека. Он сидел за столиком в кафе «Аркад» и сам приветственно помахал мне, как будто ждал меня, а не Фанни. Коротко стриженные темные волосы, прямой нос, аккуратно подстриженная испанская бородка – Сенека не очень-то изменился. Одет он был по моде: джинсы, тенниска, наброшенный на плечи джемпер. Он как будто только что сошел с палубы яхты и напомнил мне типа со старых рекламных проспектов «Себаго»[148] или с избирательных плакатов времен моей юности, на которых кандидаты от ОПР[149] стараются выдать себя за эдаких бесстрастных симпатяг. Впрочем, результат обычно не оправдывал первоначальные ожидания.

– Привет, Тьерри! – сказал я, подходя к его столику в крытом проходе.

– Добрый вечер, Тома! Сколько лет, сколько зим!

– Мне нужна Фанни. Она, кажется, собиралась пообедать с тобой.

Он жестом пригласил меня за столик.

– Опаздывать не в ее стиле. Она говорила, что видела тебя сегодня утром.

Порозовевшее небо отливало глазурью на старинных камнях. В воздухе витал смачный аромат супа с базиликом и томящегося на огне жаркого.

– Не волнуйся, я не собираюсь портить вам вечер. Мне просто хотелось бы кое-что у нее уточнить – это займет пару минут.

– Не вопрос.

Кафе «Аркад» было типичным для Био заведением. В свое время его завсегдатаями были Пикассо, Фернан Леже и Шагал. Покрытые клетчатыми скатерками легкие столики заполоняли всю площадь.

– А здесь все так же прелестно! Раньше я часто бывал здесь с родителями.

– Значит, ты здесь как у себя дома. Да и меню за сорок лет не изменилось.

Мы поговорили какое-то время о перчиках в масле, жареных цветках кабачков, кролике, тушенном с травами, и о красоте выступающих балок, поддерживающих кровлю галереи. Затем наступила долгая пауза, которую я решил заполнить.

– Как там твоя лаборатория?

– Брось трепать языком, Тома! – едва ли не вызывающим тоном ответил он.

В точности как Пьянелли этим утром, Тьерри достал вейп и принялся пускать клубы пара, отдававшие сливочной карамелью. Я подумал, что бы сказали старики вроде Франсиса или моего отца, если бы увидели, как нынешняя молодежь дымит штуковинами, источающими конфетный запах, и потягивает безалкогольные фруктовые коктейли со шпинатом вместо доброго скотча.

– Знаешь старую дурацкую теорию про родственные души? – продолжал Тьерри, обводя меня вызывающим взглядом. – Ту самую, которая утверждает, что все мы ищем нашу идеальную вторую половину. Единственного и неповторимого человека, который только и способен избавить нас навсегда от одиночества.

Я ответил, нимало не смутившись:

– В своем «Пире» Платон приписывает эту теорию Аристофану, и я не считаю ее дурацкой. По-моему, она довольно поэтична, а символизм мне нравится.

– Угу, я совсем забыл, что ты всегда был великим и неисправимым романтиком, – усмехнулся он.

Не догадываясь, к чему он клонит, я позволил ему продолжать:

– Так вот, Фанни, да будет тебе известно, тоже в это верит. О таких вещах впору думать, когда тебе лет тринадцать-четырнадцать, оно и понятно, но, если тебе под сорок и ты все еще веришь в такое, значит, с тобой что-то неладно.

– Что ты хочешь этим сказать, Тьерри?

– Некоторые люди как будто застревают во времени. Для них прошлое никогда не заканчивается.

Мне казалось, что Сенека рисует мой портрет, хотя он имел в виду вовсе не меня.

– Знаешь, что воображает себе Фанни в глубине души? Она думает, что в один прекрасный день ты к ней вернешься. Она действительно считает, что однажды утром ты поймешь, что она женщина твоей жизни, и явишься за ней на белом коне, чтобы унести ее с собой в счастливое будущее. В психиатрии это называется…

– Сдается мне, ты смеешься, – прервал его я.

– Если бы…

– Вы с ней давно вместе?

Я думал, на этом наш разговор закончится, но Тьерри, ничуть не смутившись, продолжал со всей откровенностью:

– Лет пять или шесть. Иногда мы бывали счастливы, а временами бывало тяжко. Но, видишь ли, даже когда нам жилось хорошо, когда у нас все ладилось, она всегда думала о тебе. Фанни неустанно повторяла, что с тобой ей было бы несравненно лучше.

Потупив взор, силясь сглотнуть подступивший к горлу комок, Тьерри Сенека говорил глухим голосом. Он страдал совершенно искренне.

– Знаешь, с тобой трудно состязаться, ведь ты не такой, как другие мальчишки. Но чем ты отличаешься от других, Тома Дегале, кроме того, что умеешь разбивать сердца и вешать лапшу на уши?

Он смотрел на меня не то со злобой, не то с отчаянием, как будто я был повинен во всех его бедах и вместе с тем мог его спасти. Я даже не пытался оправдываться, потому что понимал: он перегибает палку.

Тьерри почесал бородку, достал из кармана телефон и показал мне на экране фотографию мальчугана лет восьми-девяти, играющего в теннис.

– Твой сын?

– Да, Марко. Мать оформила на себя опекунство, увезла его в Аргентину и теперь живет там со своим новым мужем. А я страшно по нему тоскую.

Его история, что ни говори, брала за душу, но от неожиданных откровений человека, который никогда не был моим другом, мне стало не по себе.

– Я хочу еще одного ребенка, – заявил Сенека. – И мечтаю, чтобы его матерью стала Фанни, но пойти на это ей мешает одно препятствие. И это препятствие – ты, Тома.

Мне хотелось сказать, что я ему не психолог и что препятствие, конечно же, он сам, если Фанни не желает иметь от него детей, но бедняга и впрямь выглядел до того несчастным и к тому же так разгорячился, что мне не хватило решимости выяснять с ним отношения до конца.

– Я не собираюсь ждать ее до бесконечности, – пригрозил он.

– Это ваши трудности, не м…

Я не договорил. Под аркадой появилась Фанни – увидев нас за столиком, она застыла на месте, потом сделала мне знак – иди за мной – и направилась через площадь в церковь.

– Я рад, Тома, что ты приехал, – бросил Тьерри, когда я поднимался со стула. – В свое время между нами кое-что так и не было улажено – надеюсь, ты займешься этим сегодня вечером.

Я удалился, не попрощавшись, и, пройдя через мощенную серовато-розовой плиткой паперть, вошел следом за Фанни в церковь.

3

Не успел я войти внутрь, как запах ладана и мореной древесины вверг меня в атмосферу благоговения. Церковь поражала простотой убранства, среди которого выделялась лестница, спускавшаяся от главного входа в неф. Фанни ждала меня, присев на нижнюю ее ступень, возле массивного канделябра, увенчанного огоньками десятков свечей.

Лучшего места для исповеди было не сыскать!

На Фанни были джинсы, туфли-лодочки и блузка, в которой я видел ее сегодня утром. Она застегнула плащ на все пуговицы и прижала колени к груди, как будто промерзла до костей.

– Привет, Фанни!

Лицо у нее было бледное, глаза припухли и глядели устало.

– Нам надо поговорить, не так ли?

Мой голос звучал тверже, чем мне бы хотелось. Она кивнула в знак согласия. Я собирался задать ей вопросы, который обдумал второпях в машине, но, когда она обратила на меня свой взгляд, я увидел в ее глазах столько отчаяния, что впервые усомнился, стоит ли докапываться до правды.

– Я обманывала тебя, Тома.

– Когда?

– Сегодня, вчера, позавчера, двадцать пять лет назад… Я врала на каждом шагу. Все, что я тебе рассказала сегодня, не имеет никакого отношения к тому, что было на самом деле.

– Ты обманула меня, когда сказала, что знаешь про труп, замурованный в стене спортзала?

– Нет, это правда.

У нее над головой, в рыжеватых отблесках свечей бликовали старинные заалтарные картины. Посреди панно в позолоченной деревянной раме Всемилостивая Богородица держала в одной руке Младенца Иисуса, а в другой алые четки.

– Я уже двадцать пять лет знаю про мертвеца, замурованного в стене спортзала, – прибавила она.

Как бы мне хотелось, чтобы время остановилось! И как бы не хотелось, чтобы она рассказывала, что было дальше!

– Но, пока ты не сказал, я не знала, что там замурован еще и труп Алексиса Клемана, – продолжала Фанни.

Я отказываюсь что-либо понимать.

– В той чертовой стене замуровано два трупа! – вскричала она, вставая. – Насчет Клемана я была не в курсе, Ахмед ничего такого мне не рассказывал, зато я знала про второй труп.

– Какой еще второй труп?!

Я понимал, что она вот-вот ответит, но мой разум отказывался воспринимать ее ответ.

– Труп Винки, – наконец проговорила она.

– Нет, врешь!

– На сей раз, Тома, я говорю правду: Винка мертва.

– И когда же она умерла?

– Той же ночью, что и Алексис Клеман. В ту роковую субботу 19 декабря 1992 года, когда бушевал буран.

– Откуда ты это знаешь?

Фанни в свою очередь воззрилась на Богоматерь с четками. Позади Марии два ангела, окруженные нимбами, распахивали полы ее мантии, приглашая самых обездоленных обрести под ней прибежище. И тут мне самому захотелось укрыться там от безжалостной правды. Но Фанни вскинула голову, посмотрела на меня в упор и одной фразой разрушила все, что было мне так дорого:

– Это я убила ее, Тома.

Фанни

Суббота, 19 декабря 1992 года.

Общежитие Никола де Сталя

Я умираю от усталости и то и дело зеваю. У меня перед глазами пляшут записи в тетрадке по молекулярной биологии, но мой разум отказывается их воспринимать. Я борюсь со сном. А тут еще холод пробирает до костей. Дышащий на ладан обогреватель гоняет затхлый, чуть теплый воздух. Чтобы не заснуть, я включила музыку, одна за другой сменяются исполненные глубокой печали песни The Cure: «Распад», «Григорианский распев», «Последний танец»… Все как одна – зеркальное отражение того, что происходит в моей одинокой душе.

Рукавом свитера я протираю запотевшее окно. За ним – фантастическая картина. Пустынный, безмолвный кампус, застывший под перламутровой коркой. На мгновение мой взгляд теряется вдали – за кромкой жемчужно-серого неба, откуда все еще налетают снежные хлопья.

В животе у меня печет и урчит – со вчерашнего дня во рту маковой росинки не было. В шкафу и холодильнике хоть шаром покати, а в кармане ни гроша. Я понимаю: надо бы хоть немного поспать и не ставить будильник на 4:30 утра, но мешает чувство вины. У меня из головы не выходит программа по подготовке к экзаменам, которую я себе составила на две недели каникул. Я все время думаю о чертовом первом курсе медицинской школы, куда поступит от силы треть учеников из моего подготовительного класса. И я спрашиваю себя, есть ли во всем этом какой-то смысл. А вернее, не ошиблась ли я с выбором. Действительно ли мое призвание – быть врачом? И как повернется моя жизнь, если я провалюсь на экзаменах? Всякий раз задумываясь о будущем, я вижу мрачную, печальную картину. Даже не заснеженную равнину, а бескрайнюю серую пустошь. Сплошной бетон, частокол зданий, автострады… и пробуждение в пять утра. А еще – больничные палаты, груды железа, оставляющего, когда просыпаешься, неприятный вкус во рту, липкое тело лежащего рядом чужака. Я понимаю: это все, что меня ждет, ведь я никогда не отличалась легкомыслием, беспечностью и оптимизмом, свойственными большинству ребят из нашего лицея. Всякий раз задумываясь о будущем, я чувствую страх, тоску, пустоту, желание бежать и боль.

* * *

И вдруг я вижу тебя, Тома! В окне маячит твоя гнущаяся под ветром фигура на молочно-белом фоне зимних предвечерних сумерек. Спать уже совсем не хочется – вот так, вдруг. А хочется жить и двигаться вперед – тоже вот так, вдруг. Потому что только с тобой жизнь моя могла бы стать безмятежной, многообещающей, насыщенной планами, путешествиями, солнечным светом и детским смехом. Я чувствую, что существует узкая дорога к счастью, но пройти по ней я смогу только с тобой. Я даже не представляю, благодаря какому волшебству боль, грязь и чернота, которые я ношу в себе с детства, как будто исчезают, когда мы с тобой оказываемся вместе. Знаю, без тебя мне всегда будет одиноко.

Вдруг я вижу тебя, Тома, но видение исчезает так же быстро, как и появляется, и я понимаю – ты идешь не ко мне. Я слышу, как ты поднимаешься по лестнице и входишь в комнату к ней. А ко мне ты больше не ходишь. Ты ходишь к другой. К ней. И только к ней.

Я знаю Винку лучше, чем ты. Я знаю – что-то определенно есть в ее взгляде, манере двигаться, заправлять прядь волос за ухо, слегка приоткрывать рот, чтобы улыбнуться без улыбки. Я знаю – это «что-то» несет в себе не только беду, но и смерть. У моей матери было то же самое: какая-то роковая аура, которая сводит мужчин с ума. Ты представить себе не можешь, но, когда она нас бросила, отец пытался свести счеты с жизнью. Он по своей воле напоролся на ржавую арматурину, торчавшую из бетонного блока. Страховщики постарались представить это как несчастный случай на производстве, хотя на самом деле это была попытка самоубийства. После всех унижений, которые он натерпелся от матери, этот кретин еще уверял, что не мог жить без нее, но зато мог преспокойно оставить на произвол судьбы трех своих младших детей.

А ты совсем другой, Тома, только тебе нужно высвободиться из-под этого влияния, пока оно тебя не погубило. Пока не заставило сотворить нечто такое, о чем ты бы сожалел всю свою жизнь.

* * *

Ты постучал ко мне в дверь, и я пошла тебе открывать.

– Привет, Тома, – сказала я, снимая очки.

– Привет, Фанни! Нужна твоя помощь.

Винке нездоровится, и ей нужен присмотр и лекарства. Ты принялся рыться в моей аптечке и попросил заварить Винке чаю. И я как дура не нашла ничего лучше, как сказать: «Сейчас все сделаю». Вот только чая у меня больше не осталось – пришлось лезть в мусорное ведро за старым пакетиком.

Ну конечно, только на это я и гожусь – ухаживать за Винкой, бедной раненой птичкой. Но за кого ты меня держишь? Мы же были счастливы до того, как она испортила нам жизнь! Гляди, что она с нами вытворяет! Гляди, на что ты меня толкаешь и что я делаю ради того, чтобы привлечь твое внимание и вызвать твою ревность: это ты швыряешь меня в объятия всех этих уродов, с которыми мне приходится якшаться. Это ты вынуждаешь меня делать всякие гадости.

Я утерла слезы и вышла в коридор. Там мы столкнулись с тобой, но ты, даже не извинившись и не сказав мне ни слова, стремглав понесся вниз по лестнице.

* * *

Так вот. Я уже вошла в комнату Винки и чувствовала себя одинокой дурочкой с чашкой чая в руках. Вашего разговора я не слышала, но могу предположить, что Винка продолжала играть свою привычную роль. Благо она знала ее как свои пять пальцев и умела ловко управлять актерами в своем кукольном театре, выставляя себя эдакой несчастной жертвой.

Я поставила эту чертову чашку на тумбочку и бросила взгляд на Винку – она уже спала. Одна моя половина угадывала желание, которое она вызывала. Мне едва ли не хотелось прилечь к ней, прикоснуться к ее прозрачной коже, к ее алым губам и целовать ее длинные, изогнутые ресницы. Но другая моя половина ненавидела Винку, и я шарахалась от нее – на ее образ накладывался образ моей матери – пусть всего лишь на мгновение.

* * *

Надо бы вернуться к себе и заниматься дальше, но что-то удерживало меня в этой комнате. На подоконнике стояла наполовину опустошенная бутылка водки. Я сделала пару глотков прямо из горлышка, а потом начала всюду шарить – читать разбросанные на столе бумаги, перелистывать записную книжку Винки. Распахнула шкафы, чтобы примерить ее шмотки, и тут наткнулась на аптечку. Я почти не удивилась, когда увидела там снотворное и транквилизаторы.

У нее был полный набор законченной наркоманши. Спрашивается, как она раздобыла эти лекарства. Среди груды упаковок я наткнулась на старые рецепты, выписанные каннским врачом, неким доктором Фредериком Рубенсом. Видно, этот эскулап сорил наркотиками, как леденцами.

Тюбик со снотворным был полный. Мне были знакомы его свойства – этот препарат обычно назначают при хронической бессоннице, а поскольку он вызывает привыкание и период полувыведения у него довольно долгий, применять его следует в течение ограниченного времени. Он не из тех, которые можно глотать запросто и беспрерывно. Насколько мне известно, его еще употребляют для кайфа, смешивая со спиртным и даже морфином. Сама я его никогда не принимала, но слышала, что он оказывает пагубное воздействие: человек теряет контроль над собой, ведет себя неадекватно и нередко полностью теряет память. Один наш преподаватель, врач-интенсивист, говорил нам, что в больницы все чаще попадают пациенты с передозировкой и что этот препарат иногда используют насильники, чтобы подавить у своих жертв волю к сопротивлению и напрочь лишить их памяти. Рассказывают и такую печальную историю: как-то раз на тусовке, где-то под Грасом[150], одна девица, не рассчитав дозы, подожгла себя и бросилась со скалы.

Я до того устала, что у меня путались мысли. В какой-то миг, даже не знаю, с чего бы вдруг, мне приходит в голову растворить в чае эти таблетки. Я не хотела убивать Винку. Я просто хотела, чтобы она навсегда исчезла из моей жизни и из твоей. И часто мечтала, чтобы ее сбила машина посреди улицы или чтобы она покончила с собой. Я не собиралась ее убивать – и все же насыпала пригоршню таблеток в горячую чашку. На это ушло всего лишь несколько секунд, а я как будто раздвоилась и глядела на происходящее со стороны, в то время как с таблетками химичил кто-то другой.

Я закрыла за собой дверь и вернулась к себе. Ноги меня уже совсем не держали. На сей раз усталость сразила меня наповал, я улеглась в постель и взяла папку с записями по анатомии. Ведь мне надо заниматься, надо сосредоточиться на конспектах, но глаза закрывались сами собой – и я провалилась в сон.

А когда проснулась, кругом стояла кромешная тьма, а я лежала вся в поту, как при высокой температуре. Будильник показывал половину первого ночи. Я не могла поверить, что беспробудно проспала целых восемь часов. Я не знала, приходил ли ты, Тома, в это время. И как там Винка, я тоже не знала.

Вспомнив, что недавно произошло, я в ужасе постучала в ее дверь. В ответ тишина, и я решила зайти к ней в комнату. На тумбочке стояла пустая чашка. Винка все так же спала, в том же положении, в каком я ее оставила. По крайней мере, я старалась себя в этом убедить, но, наклонившись к ней, обнаружила, что она уже остыла и больше не дышит. У меня замерло сердце, на меня словно обрушилась ударная волна. Я упала, как подкошенная.

Все свершилось – возможно. Быть может, все должно было закончиться так с самого начала – смертью и страхом. И я знала, каким должен быть следующий шаг: со мной тоже все было кончено. Надо было навсегда освободиться от этой скрытой муки, которая уже давно терзала меня изнутри. Я открыла нараспашку окно, собачий холод пробрал до костей, он кусал, пожирал меня. Я взобралась на подоконник, чтобы спрыгнуть. Но не смогла. Как будто ночь, насытившись мной, отринула меня. Как будто смерть решила не тратить времени на меня, никчемную мелкую тварь.

* * *

Я брела по кампусу, как слепая, как зомби. Озеро, Каштановая площадь, административные корпуса… Кругом все черно, мрачно, безжизненно. Кроме окна в кабинете твоей матери. Она-то мне и нужна. Я увидела в окне ее силуэт и подошла ближе. Она о чем-то оживленно спорила с Франсисом Бьянкардини. Тут она заметила меня и поняла: стряслось неладное. И вместе с Франсисом кинулась ко мне. Я уже совсем не держалась на ногах. Упав в их объятия, я выложила все начистоту – мой путаный рассказ прерывался рыданиями, я прерывалась на каждом слове. Прежде чем звонить в ССМП[151], они побежали к Винке. Осмотрев тело, Франсис покачал головой, как бы говоря, что вызывать «Скорую» бесполезно.

И тут я упала без чувств.

* * *

Придя в себя, я поняла, что лежу на диване в кабинете твоей матери и ноги мои до колен прикрыты пледом.

Аннабель сидела рядом, у моего изголовья. Ее самообладание поразило меня и в то же время успокоило. Она всегда мне нравилась. И она всегда была добра, благоволила ко мне и поддерживала, помогала мне во всех моих начинаниях. Только благодаря ей я смогла получить комнату в общежитии. Это она убедила меня пойти учиться на врача, и она же говорила мне слова утешения, когда ты от меня отвернулся.

Она спросила, как я себя чувствую, и попросила подробно рассказать, что случилось.

– Главное, не забудь ни единой мелочи.

Мне пришлось повиноваться и заново пережить роковое стечение обстоятельств, повлекшее за собой смерть Винки. Ревность, приступ безумия, передозировка снотворного… Я попыталась оправдаться, а она приставила палец к моим губам.

– Своим раскаянием ты ее не вернешь. А кто-нибудь еще, кроме тебя, мог видеть тело Винки?

– Может, Тома, хотя не думаю. Мы с ней были единственными во всем общежитии, кто никуда не поехал на каникулы.

Она накрыла мою руку своей и, стараясь поймать мой взгляд, строго объявила:

– Сейчас, Фанни, тебя ждет самая важная минута в твоей жизни. Тебе предстоит принять трудное решение, притом быстро.

Я не сводила с нее глаз, даже не представляя себе, что она хочет сказать.

– Ты должна сделать выбор. Во-первых, ты можешь позвонить в полицию и рассказать им всю правду. Тогда эту ночь ты проведешь в камере-одиночке. На суде гражданские истцы и общественность разорвут тебя на части. К делу тут же подключатся средства массовой информации. Тебя выставят коварной, ревнивой мерзавкой, чудовищем, хладнокровно расправившимся с лучшей своей подругой, звездой лицея, в которой все души не чаяли. Ты у нас совершеннолетняя – стало быть, тебя посадят, и надолго.

Я была ни жива ни мертва, а Аннабель продолжала:

– Когда ты выйдешь из тюрьмы, тебе будет тридцать пять, в весь остаток жизни ты будешь носить клеймо убийцы. Иными словами, жизнь твоя закончится до того, как начнется по-настоящему. Нынче вечером ты шагнула в ад, и тебе оттуда уже не выбраться.

Я думала, что тону. Как будто меня шарахнули по голове, я наглоталась воды и мне уже нечем дышать. С минуту я молчала, потом едва выговорила:

– А что во-вторых?

– Ты изо всех сил постараешься выбраться из ада. И я готова тебе помочь.

– Но как, не совсем понимаю.

Твоя мать встала со стула.

– Это не твоя забота. Первым делом, надо спрятать тело Винки. А там чем меньше будешь знать, тем крепче будешь спать.

– Но нельзя же просто так взять и спрятать тело, – говорю я.

Тут в кабинет вошел Франсис и положил на журнальный столик паспорт и кредитную карточку Винки. Он взял телефон, набрал номер и включил громкую связь:

– Гостиница Сент-Клотильд, добрый вечер!

– Добрый вечер, подскажите, пожалуйста, у вас не осталось свободных двухместных номеров на завтрашний вечер?

– Остался один, последний, – сообщила хозяйка гостиницы и назвала цену.

Аннабель дала мне понять взглядом, что маховик запущен и нужен только мой сигнал, чтобы он крутился дальше.

– Даю тебе пару минут на раздумье, – проговорила она.

– Мне не нужна пара минут, чтобы выбрать между адом и жизнью.

По ее глазам я поняла, что другого ответа она не ожидала. Она снова подсела ко мне и взяла меня за плечи.

– Пойми одну вещь. Дело можно уладить, если только ты исполнишь все в точности, как я тебе скажу. Если не будешь задавать вопросы или искать причины и объяснения. Это единственное условие, и оно не обсуждается.

Я пока не могла понять, сработает их план или нет, но у меня сложилось впечатление, хотя в это верилось с трудом, что Аннабель с Франсисом знали, что делать и как исправить неисправимое.

– Допустишь малейшую промашку, пиши пропало, – на полном серьезе предостерегла меня Аннабель. – Тогда в тюрьме окажешься не только ты, но и мы с Франсисом.

Я молча кивнула, потом поинтересовалась, что мне делать.

– Пока что план такой: ступай-ка спать, чтобы завтра быть в форме, – ответила она.

* * *

Ты хочешь знать, что в этом деле самое невероятное? Так вот, той ночью я спала как убитая.

На следующее утро, когда твоя мать пришла меня будить, на ней были джинсы и мужская куртка. Волосы она забрала в пучок, прикрыв его кепкой с длинным козырьком бейсболки немецкого футбольного клуба. Когда она протянула мне рыжий парик и розовый, в белый горошек джемпер Винки, я сразу смекнула, что к чему. Все как в тех этюдах-импровизациях, которые она заставляла нас разыгрывать в театральном кружке, когда требовала, чтобы мы старались влезть в шкуру другого человека. Иногда таким методом она распределяла роли в пьесе. С той лишь разницей, что в этот раз импровизацию нужно было разыгрывать не пять минут, а целый день, к тому же мне предстояло играть не театральную роль, а мою собственную жизнь.

Я и сейчас хорошо помню, что чувствовала, когда натягивала на себя барахло Винки и парик: полноту, волнение, завершенность. Я была Винкой. С ее легкомысленностью, беспечностью и эдакой изящной фривольностью, присущими только ей.

Твоя мать села за руль «Альпины», и мы выехали из кампуса. Я опустила стекло, чтобы попрощаться с охранником, когда тот поднимал шлагбаум, и помахала двум дорожным рабочим, расчищавшим круглую площадь. Приехав на вокзал в Антибе, мы увидели, что НОЖДФ пришлось пустить дополнительный парижский поезд в счет отмененных накануне рейсов. Твоя мать купила нам два билета. Поездка в столицу прошла как по маслу. Я прогулялась по всем вагонам, чтобы меня заприметили и потом могли смутно припомнить, но подолгу я нигде не задерживалась. По приезде в Париж твоя мать сказала, что выбрала гостиницу на улице Сен-Симона, потому что ей случалось останавливаться там полгода назад и что по ночам там дежурит старикашка, которому втереть очки плевое дело. В самом деле, добравшись до гостиницы часам к десяти вечера, мы попросили, чтобы нам позволили расплатиться за номер заранее под предлогом, что завтра утром, рано-рано, мы должны были уже съезжать. В гостинице мы изрядно наследили, чтобы все поверили, что Винка и впрямь ночевала здесь. Это мне пришло в голову заказать вишневую колу, а твоя мать придумала фокус с забытым несессером и щеткой для волос со следами ДНК Винки.

Ты хочешь знать, что в этом деле самое невероятное? Так вот, тот день – а закончился он у меня парой бутылок пива и таблеткой снотворного – был самым упоительным в моей жизни.

* * *

Спуск, возвращение на землю, оказался под стать переживаемому возбуждению. На другое утро на душе у меня вновь стало хмуро и тревожно. Проснувшись, я поняла, что больше не выдержу. Мне казалось, что я больше и дня не проживу с бременем вины и отвращения к самой себе. Но я обещала Аннабель пойти до конца. Свою жизнь я уже загубила, а тянуть за собой и ее я не собиралась. С первым лучом солнца мы покинули гостиницу и направились в метро. Сперва сели на двенадцатую линию – от улицы Бак до площади Согласия, потом пересели на первую и доехали прямиком до Лионского вокзала. Накануне Аннабель купила мне обратный билет до Ниццы. Сама же она чуть погодя отправилась на вокзал Монпарнас, чтобы успеть на поезд до Дакса, в Ландах.

В кафе напротив вокзала она призналась, что самое трудное еще впереди: мне предстоит научиться жить с тем, что я сделала. Но, прибавила Аннабель, она нисколько не сомневается, что у меня все получится, потому что я, как и она, бойцовская натура, а она только таких людей и уважает.

Она напомнила мне, что для таких женщин, как мы с ней, которые не могут похвастать происхождением, вся жизнь – беспощадная борьба: им все время и за все приходится сражаться. Что внешность человека сильного или слабого зачастую бывает обманчива. Что многие тихо ведут с собой внутреннюю борьбу. А еще она сказала, что самое трудное – научиться жить во лжи для того, чтобы ловко обманывать других, нужно прежде всего наловчиться обманывать самого себя.

Есть лишь один способ обманывать, Фанни, – отрицать правду: обман вытравливает правду до тех пор, пока сам не становится правдой.

Аннабель проводила меня до перрона и, обняв, посадила в вагон. Напоследок она сказала, что жить можно и с воспоминанием о пролитой крови. Она знала это не понаслышке, потому что с ней тоже было такое. А на прощание она произнесла фразу, которая заставила меня задуматься: «Цивилизация – всего лишь тонкая кожица поверх бушующего хаоса».

14. Вечеринка

Он летит в темную бездну, и в тот самый миг, когда он понял это, сознание навсегда покинуло его[152].

Джек Лондон

1

Когда Фанни закончила свой рассказ, ее трясло точно в лихорадке, и она едва владела собой. Она встала с вырезанных в камне ступеней и теперь стояла посреди церкви, готовая того и гляди упасть. Глядя, как ее качает из стороны в сторону между деревянными скамьями, я поймал себя на мысли, что она похожа на последнюю пассажирку тонущего судна.

Я чувствовал себя ничуть не лучше. У меня почти перехватило дыхание. Ее признания я воспринял как череду апперкотов, чуть не отправивших меня в нокаут, отчего во мне все помутилось. Мой воспаленный разум отказывался воспринимать цепь произошедших событий в логической последовательности. Фанни убивает Винку, и моя мать вступает с ней в сговор, чтобы сокрыть тело… Нет, я не отмахивался от правды, просто мне казалось, что эта правда совсем не соответствует моим представлениям о натуре моей матери и девушки, с которой я когда-то дружил.

– Погоди, Фанни!

Но она уже выпорхнула из церкви. Еще мгновение назад Фанни готова была упасть в обморок – и вдруг пустилась бежать, словно спасая свою жизнь!

Черт!

Когда я, оступившись на лестнице, в свою очередь выбежал из церкви, Фанни была уже далеко. Я было кинулся следом за ней, но понял, что довольно сильно вывихнул себе лодыжку. Фанни значительно опередила меня и к тому же оказалась проворнее. Я прошел, прихрамывая, через всю деревню и как можно скорее спустился по склону Вашет. Добравшись до машины, я обнаружил под стеклоочистителем штрафную квитанцию за нарушение правил парковки и, скомкав ее, сел за руль, совершенно не представляя себе, куда теперь ехать.

Мать. Нужно с ней поговорить. Только она могла подтвердить все, что рассказала мне Фанни, и помочь разобраться, что правда, а что нет. Я включил мобильный телефон, который выключил в церкви. Новых сообщений от отца не было, зато была эсэмэска от Максима – он просил ему перезвонить, и я связался с ним не мешкая.

– Нам надо поговорить, Тома. Я кое-что откопал. Дело очень серьезное…

В его голосе я почувствовал волнение. Нет, не страх, а нескрываемую озабоченность.

– Говори!

– Не по телефону. Давай встретимся попозже в Орлином гнезде. Я только что вернулся с вечеринки в Сент-Экзе, и мне надо еще кое-что уточнить.

По дороге в тишине салона «Мерседеса» я постарался собраться с мыслями. Итак, в субботу 19 декабря 1992 года в кампусе лицея Сент-Экзюпери произошли два убийства с интервалом несколько часов. Первой жертвой был Алексис Клеман, второй стала Винка. В результате двух этих убийств, почти совпавших по времени, моей матери с Франсисом пришлось придумать сценарий, чтобы спасти нас троих: Максима, Фанни и меня. Спасти нас, сперва избавившись от двух тел, а потом – и это был действительно гениальный ход – перенеся место преступления с Лазурного Берега в Париж.

В этом сценарии было что-то романтическое – сговор родителей, готовых все поставить на карту ради спасения юных созданий, которыми мы были в ту пору… Однако мой разум отвергал его, потому что там разыгрывалась смерть Винки.

Перебирая в памяти все, что рассказала мне Фанни, я решил позвонить какому-нибудь врачу, чтобы проверить одну деталь, которая показалась мне весьма любопытной. Я попробовал дозвониться до своего терапевта в Нью-Йорке, но у меня был только номер его рабочего телефона, а в выходные он не работал. За неимением других знакомых врачей я решил связаться с братом.

Сказать, что мы с ним редко созванивались, было бы большим преувеличением. Быть братом героя – страшное дело. Всякий раз, когда мы с ним общались, мне казалось, что я отнимаю у него время, которое он мог бы посвятить заботам о детях, отчего наше общение выглядело со стороны довольно забавно.

– Привет, братишка! – говорил он, беря трубку.

Как всегда, его бодрый тон, который никоим образом нельзя было назвать заразительным, лишал меня сил.

– Привет, Жером! Как жизнь?

– Только ни слова о погоде, Тома. Говори прямо, что тебе нужно?

По крайней мере в этом он облегчил мне задачу.

– Я виделся сегодня с мамой. Ты в курсе, что у нее инфаркт?

– Само собой.

– Почему же ты мне ничего не говорил?

– Она сама попросила меня об этом. Ей не хотелось тебя беспокоить.

Да ну!..

Я спросил о снотворном, которое Фанни подсыпала Винке.

– Это порядочная гадость, – ответил Жером, – и теперь, по правде говоря, его уже почти не прописывают.

– А тебе когда-нибудь приходилось?

– Нет, но тебе-то это зачем?

– Да вот пишу сейчас роман. Историю, которая происходит в 90-е. Сколько таблеток нужно принять, чтобы был летальный исход?

– Понятия не имею, все зависит от дозы и от особенностей организма. Этот препарат принимал Курт Кобейн[153], когда пытался покончить с собой.

– А я думал, он застрелился.

– Я имею в виду его неудачную попытку самоубийства за несколько месяцев до того. Тогда в его желудке обнаружили с полсотни таблеток.

Фанни говорила про пригоршню – это вам не полсотни.

– А если выпить штук пятнадцать?

– Поймаешь мерзкий кайф, а может, впадешь в кому, тем более если смешаешь таблетки со спиртным. Говорю же, все зависит от дозы. В 90-е лаборатория, производившая эту дрянь, выпускала в продажу капсулы, в которых содержалось два миллиграмма того же действующего вещества. В таком случае пятнадцати капсул вкупе с «Джим Бимом»[154] тебе хватит с лихвой, чтобы отправиться на небеса.

От чего ушел, к тому пришел…

И тут мне в голову пришел неожиданный вопрос:

– Ты, часом, не знал врача по имени Фредерик Рубенс – он как раз практиковал в Каннах лет двадцать назад?

– Доктор Мабузе![155] Ну как же, его там каждая собака знала, и не с лучшей стороны.

– Мабузе – это его прозвище?

– У него были и другие, – с усмешкой сказал Жером: – Фредо Наркошо, Фреди Нарко-Крюгер… Он был наркоман и сам продавал наркоту. Был замешан в наркобизнесе и в разных темных делишках, мыслимых и немыслимых: распространял допинг, занимался незаконной медицинской практикой, приторговывал рецептами…

– И его исключили из врачебного сообщества?

– Угу, жаль поздновато, вот что я тебе скажу.

– Не знаешь, он по-прежнему обретается на Побережье?

– С таким послужным списком он недолго протянул – загнулся, когда я еще был студентом… Так ты что, корпишь сейчас над медицинским триллером?..

2

В лицей я приехал почти затемно. Автоматический шлагбаум был заблокирован в верхнем положении. Нужно было всего лишь посигналить охраннику, чтобы тот сверился со списком – значится ли там мое имя. И хотя он меня не нашел в списке, но узнал и пропустил, попросив только, чтобы я оставил машину на стоянке у озера.

Ночью кампус являл собой восхитительное зрелище: он выглядел как единое, монолитное целое, не то что днем. Мистраль рассеял тучи – небо прояснилось и украсилось огоньками звезд. От автостоянки декоративные фонари, факелы и яркие гирлянды, придававшие ему волшебное очарование, указывали гостям путь к местам, где шумел праздник. А таких мест, с учетом выпусков тех или иных лет, было немало. На празднество, проходившее в спортивном комплексе, собрались выпускники 1990–1995 годов.

Когда я вошел в зал, мне стало как-то не по себе. Я оказался в гуще маскарада, посвященного, если можно так сказать, самым жалким костюмам 90-х. Сорокалетние кавалеры и дамы повытаскивали из шкафов видавшие виды конверсы, драные 501-е джинсы с завышенной талией, кожанки «Шотт», шотландские рубашки в крупную клетку. Самые спортивные облачились в мешковатые штаны, куртки «Тачини» и «Шевиньон».

Максима я заметил издалека: на нем была майка с эмблемой «Чикаго Буллз». Народ вился вокруг него, как будто он уже был депутатом. У всех на устах было имя Макрона. Они все еще не могли оправиться от удивления, что страной отныне правит президент, которому меньше сорока, который говорит по-английски, знает, как работает экономика, и, руководствуясь чисто прагматическими соображениями, на каждому шагу твердит, что хочет преодолеть все старые идеологические разногласия. Если в один прекрасный день в этой стране что-то изменится, то это либо произойдет сейчас, либо не случится никогда.

Заметив меня, Максим показал мне жестом: десять минут. Я кивнул и, пока суд да дело, слился с толпой и прошел через весь зал в буфет, который, по иронии судьбы, лепился к стене, где вот уже двадцать пять лет тлели трупы Алексиса Клемана и Винки. Буфет был расцвечен гирляндами и старенькими афишами. Как и сегодня утром, я не ощущал никакого отвращения. Ни малейшего приступа дурноты. Зато я чувствовал, что мой разум как бы окружил себя защитной стеной, отказываясь смириться со смертью Винки.

– Чего-нибудь хотите, месье?

Слава богу, в этот раз разливали спиртное. Здесь был даже бармен, который готовил коктейли на заказ.

– Сможете сделать мне кайпиринью?[156]

– С удовольствием.

– Сделайте парочку! – прозвучал голос у меня за спиной.

Я обернулся и узнал Оливье Монса, мужа Максима, директора Антибской муниципальной мультимедийной библиотеки. Я поблагодарил его за предоставленную мне любезную возможность пообщаться с двумя их милыми дочурками, после чего мы стали вспоминать забавные истории о «добрых старых временах, которые на самом деле были не такими уж добрыми». Я запомнил Оливье эдаким манерным интеллигентиком, а на поверку он оказался славным малым с отличным чувством юмора. Через две минуты нашего общения он, однако, доверительно сообщил, что, по его ощущениям, у Максима уже несколько дней очень тревожно на душе. Он догадывался, что тот скрывает от него причину своих тревог, и был уверен, что я наверняка в курсе дела.

Я решил быть с ним искренним, но только отчасти и сказал, что в свете предстоящих выборов некоторые Максимовы недоброжелатели пытаются достать скелеты из шкафа, чтобы заставить его отказаться баллотироваться в кандидаты. Я темнил, отдаленно намекая, что для того, чтобы заниматься политикой, нужно заплатить большую цену. Я заверил Оливье, что нахожусь здесь как раз для того, чтобы поддержать Максима, и что скоро от всех этих угроз останутся одни лишь далекие воспоминания.

И Оливье мне поверил. Такова одна из причуд жизни. Будучи сам как на иголках, я тем не менее обладал странным свойством успокаивать людей.

Между тем бармен приготовил нам напитки, мы чокнулись и стали забавляться, разглядывая наряды гостей. В этом плане Оливье, как и я, придерживался строгости, чего нельзя было сказать обо всех остальных. Добрая часть дам явно ностальгировала по тем временам, когда они носили топы выше пупка. Другие красовались в джинсовых шортах, платьицах на бретельках поверх маек, ожерельях под самое горло или банданах, обмотанных вокруг ручек их сумочек. Слава богу, никто не догадался напялить кроссовки «Буффало» на платформе. Для чего весь этот маскарад? Чтобы просто повеселиться или вспомнить ушедшую молодость?

Мы заказали еще по коктейлю.

– Только в этот раз не скупитесь на кашасу! – попросил я.

Бармен принял мои слова к сведению и приготовил нам напиток позабористее. Я попрощался с Оливье и с коктейлем в руке вышел на террасу, где кучковались курильщики.

3

Вечер только начался, а в дальнем конце зала какой-то тип уже толкал желающим кокаин и гашиш. От такого меня всегда с души воротило. И тут я заметил Стефана Пьянелли: на нем была старенькая лоскутная кожанка поверх футболки Depeche Mode, он стоял, облокотясь на ограждение, дымил электронной сигаретой и потягивал безалкогольное пиво.

– В итоге ты решил не ехать на концерт?

Он кивнул на пятилетнего малыша, игравшего в прятки под столами.

– Мои предки должны были забрать у меня Эрнесто, но в последнюю минуту у них там вышла какая-то загвоздка, – объяснил он, выпустив струю водяного пара, отдававшую медовым пряником.

Одержимость Пьянелли угадывалась даже в имени, которое он дал своему сынишке.

– Это ты придумал назвать его Эрнесто? В честь Эрнесто Че Гевары?

– Угу, а что? Не нравится? – спросил он, грозно приподняв бровь.

– Нравится, нравится, – поспешил ответить я, чтобы его не нервировать.

– Его мамаша думала, это чересчур банально.

– А кто его мамаша?

Его лицо окаменело.

– Ты ее не знаешь.

Пьянелли меня рассмешил. Он считал правомерным вмешиваться в частную жизнь любого человека, кроме себя.

– Селин Фельпен, нет?

– Да, она.

Я хорошо помнил Селин. В выпускном классе А она боролась с любыми проявлениями несправедливости и была зачинщицей всех забастовок лицеистов. Вместе со Стефаном она училась на филологическом факультете. Примкнув к крайне левым, они вдвоем участвовали не в одном сражении за права студентов и меньшинств. Я встретился с ней не так давно – года два-три назад в самолете, летевшем из Нью-Йорка в Женеву. Она здорово изменилась. У нее была сумочка «Леди Диор», и ее сопровождал какой-то швейцарский врач, в которого она, как видно, была по уши влюблена. Мы перекинулись парой слов, и мне показалось, что она вполне довольна жизнью и счастлива, однако сообщить об этом Пьянелли я, разумеется, поостерегся.

– У меня для тебя кое-что есть, – сказал он, меняя тему разговора.

Он шагнул в сторону, и его лицо вдруг попало в свет белой гирлянды. Под глазами у него тоже темнели круги, а сами глаза были налиты кровью, как будто он не спал несколько суток кряду.

– Неужели узнал, кто финансирует строительные работы в лицее?

– Не совсем. Я подключил к этому делу стажера, но информация хранится за семью печатями. Он сам позвонит тебе, когда что-нибудь раскопает.

Пьянелли поискал глазами сынишку и помахал ему.

– Зато мне удалось взглянуть на окончательный проект. Работы и впрямь грандиозные. Некоторые штуковины стоят безумных денег, а вот для чего они нужны, бог его знает.

– А ты сам-тот как думаешь?

– Может, это проект огромного розария – Сада ангелов. Слыхал про такой?

– Нет.

– Это что-то сногсшибательное. Они решили обустроить место сборищ между лавандовыми полями и озером.

– Что значит – место сборищ?

Пьянелли пожал плечами.

– Стажер рассказал мне об этом по телефону. Я не все понял, но у меня есть для тебя кое-что еще. – Он напустил на себя загадочный вид и достал из кармана листок бумаги, на котором что-то было написано. – Я раздобыл полицейский отчет о расследовании смерти Франсиса Бьянкардини. Его действительно приговорили, беднягу.

– Его пытали?

В глазах журналиста сверкнул злой огонек.

– Да, ужасно. По-моему, это подтверждает версию о том, что с ним свели счеты.

Я вздохнул:

– Да при чем тут «свели счеты», Стефан? Ты снова про мафию и отмывание денег? Пораскинь мозгами хоть три секунды, черт. Даже если Франсис работал на них – хотя я в это не верю, – зачем им было его убирать?

– Может, он вздумал надуть ребят из Ндрангеты.

– Но зачем? Франсису было семьдесят четыре, и денег ему хватало с лихвой.

– Таким типам всегда все мало.

– Брось, это уже чересчур. Он действительно пытался написать кровью имя того, кто на него напал?

– Нет, как призналась мне та девица, она сама это придумала, чтобы добавить драматизма в свою статью. На самом же деле Франсис перед смертью пытался до кого-то дозвониться.

– Известно, до кого?

– Да, до твоей матери.

Я хранил невозмутимость, пытаясь обезвредить мину, которую он мне подложил:

– Естественно, они же соседи и знакомы со школьной скамьи.

Он кивнул, но глаза его говорили: «Расскажи это кому другому, приятель, только не мне, уж меня-то ты не проведешь».

– Известно, говорила она с ним или нет?

– Сам у нее спроси, – ответил он и одним глотком допил свое безалкогольное пиво. – Эй, нам пора домой, завтра у нас тренировка – футбол! – бросил он, подхватывая сынишку.

4

Я обвел взглядом зал. Вокруг Максима все так же топталась горстка почитателей. На другом конце террасы работал второй бар, как бы подпольный: там тишком разливали водку.

Я пропустил стаканчик мятной, потом еще один – лимонной. Это было неразумно, но у меня не было детей, которых надо было вести домой, а завтра – на спортивную тренировку. Безалкогольное пиво я презирал, равно как шпинатный сок, к тому же через неделю я вполне мог оказаться за решеткой…

Что верно, то верно, надо было снова повидаться с матерью. Куда она подевалась? Может, испугалась, что я докопаюсь до правды? Или что ее будут жестоко пытать, как Франсиса?

Третий стаканчик – вишневой – я осушил, решив, что в подпитии лучше думается. В долгосрочной перспективе это, конечно же, было не так, но пока спиртное растекается по жилам, порой наступает короткий период эйфории, когда мысли, сталкиваясь меж собой, вышибают маленькую искорку благоразумия, прежде чем породить сплошной умственный хаос. Мать позаимствовала у меня машину, которую я взял напрокат. Машину, которая наверняка оснащена датчиком GPS. Может, лучше позвонить в прокатное агентство, сказать, что у меня украли их тачку, и попросить, чтобы они засекли ее местоположение? Что ж, вполне годится, правда сейчас суббота, да и время уже позднее, а значит, дело осложняется.

Последний стаканчик – апельсиновой, на посошок. Мой разум работал на полных оборотах. Я взбодрился, но надолго ли меня хватит? К счастью, мне в голову пришла лихая мысль. А почему бы просто не попробовать ее засечь по планшету, который остался в машине? Современные средства слежения, в случае чего, такое позволяют. Я включил в телефоне соответствующее приложение. Если точно установить параметры, эта штука действует достаточно эффективно – срабатывает через раз, а то и чаще. Я ввел координаты – свой электронный адрес и пароль – и затаил дыхание. На карте замигала точка. Я увеличил картинку. Если планшет все еще лежал в машине, она находилась сейчас на южной оконечности мыса Антиб, в месте, которое было мне хорошо известно: на автостоянке у пляжа Келлер, где останавливались посетители местного ресторана и туристы, желавшие прогуляться по прибрежной тропе.

Я тут же позвонил отцу.

– Я нашел мамину машину!

– Как тебе удалось?

– Не буду вдаваться в подробности – она на автостоянке Келлер.

– А что, черт возьми, Аннабель там забыла?

Я снова уловил в голосе отца чрезмерное волнение и понял – он что-то недоговаривает. Впрочем, он упорно все отрицал, вынудив меня повысить тон:

– Ришар, ты действуешь мне на нервы! Звонишь, когда у тебя что-то стряслось, а мне при этом не доверяешь.

– Ладно, ты прав, – смирился он. – Твоя мать кое-что прихватила с собой…

– Что прихватила?

– Охотничье ружье из моей коллекции.

У меня под ногами разверзлась пропасть. Я представить себе не мог мать с оружием. Я на мгновение закрыл глаза и мысленно увидел картину. Нет, мне всего лишь хотелось в это верить – на самом же деле я очень хорошо представлял себе Аннабель с охотничьим ружьем в руках.

– Она знает, как с ним обращаться?

– Я выезжаю на мыс Антиб, – вместо ответа выпалил он.

Я не был уверен, что это хорошая мысль, хотя при этом не знал, что тут можно еще сделать.

– Я тут управлюсь с делами и сразу поеду следом за тобой. Договорились, папа?

– Договорились. Только давай побыстрее!

Я отключил связь и вернулся в зал. Обстановка там изменилась. Под расслабляющими парами спиртного гости совсем распоясались. Музыка играла так громко, что впору было оглохнуть. Я поискал глазами Максима – без толку. Он, должно быть, вышел и ждет меня снаружи.

Конечно, в Орлином гнезде…

Я покинул спортивный зал и стал подниматься вверх по дорожке, что вела к цветочному карнизу. Путь освещали фонари и декоративные наземные светильники, так что заблудиться я не мог.

Добравшись до подножия каменного выступа, я вскинул голову и заметил мерцающий во тьме огонек сигареты. На карнизе, облокотясь на балюстраду, стоял Максим – он помахал мне.

– Гляди в оба, когда будешь подниматься! – крикнул он. – В темноте тут и впрямь недолго шею себе свернуть.

Я включил телефонный фонарик и осторожно, стараясь не оступиться, стал подниматься к нему. То и дело напоминала о себе лодыжка, которую я вывихнул в церкви. Каждый шаг давался мне с болью. Вскарабкиваясь по камням, я заметил, что ветер, дувший с самого утра, поутих. Небо затянулось – звезды, все до одной, скрылись из виду. Я проделал половину подъема, как вдруг услышал жуткий вопль и вскинул голову. На размытом угольно-сером фоне виднелись два силуэта. Первый принадлежал Максиму, а другой – какому-то неизвестному типу, пытавшемуся перевалить его через парапет. Я закричал и пустился бегом, чтобы помочь моему другу, но, когда взобрался наверх, было уже поздно. У меня на глазах Максим сорвался вниз с десятиметровой высоты.

Я пустился вдогонку за злоумышленником, но с вывихнутой лодыжкой мне за ним было не угнаться. Я спустился вниз и увидел, что вокруг тела Максима собралось несколько загулявших гостей праздника, взывавших о помощи.

Я заплакал. На миг мне показалось, что среди бывших лицеистов мелькнула фигура Винки. Точно привидение, полупрозрачное, завораживающее, она возникла из мрака, облаченная в короткую ночную сорочку, черную рокерскую кожанку, плотно облегающие колготки в сетку и кожаные ботинки. Против всякого ожидания призрак выглядел живее обступавших его людей.

Аннабель

Суббота, 19 декабря 1992 года

Меня зовут Аннабель Дегале. Я родилась в конце 40-х в Италии, в маленькой пьемонтской деревушке. В школе дети дразнили меня австриячкой. А теперь для учащихся и учителей я госпожа заведующая. Итак, меня зовут Аннабель Дегале, и еще до наступления ночи я стану убийцей.

Между тем ничто этим вечером не предвещает трагического исхода первого дня школьных каникул. Мой муж Ришар уехал с двумя из трех наших детей, оставив мне бразды правления лицеем. На вахту я заступила с самого раннего утра, но мне больше нравится действовать и принимать решения. Непогода нарушила привычный ход жизни в лицее и вызвала невообразимый разброд. В шесть вечера я впервые за весь день смогла перевести дух. Термос мой был пуст, и я решила пойти налить себе чаю из автомата в учительской. Но только я поднялась со стула, как дверь моего кабинета открылась, и ко мне без приглашения вошла девица.

– Здравствуй, Винка!

– Здравствуйте!

Я смотрела на нее с некоторой опаской. Невзирая на стужу, на ней были только короткая клетчатая юбчонка, черная кожаная куртка, как у рокеров, и ботинки на высоком каблуке. Я сразу поняла: она под сильным действием наркотиков.

– Тебе что-нибудь нужно?

– Еще семьдесят пять тысяч франков.

Я хорошо знала Винку и любила ее, хотя знала, что мой сын в нее влюблен и от этого страдает. Она занималась у меня в театральном кружке, и я считала ее одной из самых талантливых своих учениц. Девушка она была рассудительная и при том чувственная, даже в какой-то степени сладострастная, что делало ее особенно притягательной. Она была образованна, артистична и хороша собой. Пела песни в жанре фолк, которые сама сочиняла. Это были довольно милые напевы, пронизанные таинственной прелестью в духе Пи Джи Харви[157] и Леонарда Коэна[158].

– Семьдесят пять тысяч франков?

Она передала мне крафтовый конверт и без приглашения уселась в кресло напротив меня. Я открыла конверт и принялась просматривать фотографии. Я удивилась, хотя ничего удивительного не было. Меня ничто не могло задеть за живое, потому что все решения в жизни я принимаю с одной лишь целью: не дать себя в обиду. И в этом моя сила.

– А ты неважно выглядишь, Винка, – сказала я, возвращая ей конверт.

– Я посмотрю, как вы будете выглядеть, когда я покажу родителям учеников фотографии с вашим распутным муженьком.

Я видела, что она вся дрожит, ее лихорадит, она взвинчена и вместе с тем держится из последних сил.

– С какой стати ты требуешь у меня еще семьдесят пять тысяч франков? Ришар уже передал тебе деньги?

– Он дал мне сто тысяч, но этого мало.

У родни Ришара за душой не было ни гроша. Все деньги в нашем доме принадлежали мне. Они достались мне от моего приемного отца, Роберто Орсини. Он заработал их своим горбом, когда строил каменные особняки по всему Средиземноморскому побережью.

– У меня нет при себе такой суммы, Винка.

Я старалась выиграть время, но Винка была непоколебима.

– Это ваша забота! Деньги мне будут нужны в воскресенье вечером.

Я понимала, что она вне себя и не поддастся ни на какие уговоры. Наверное, накачалась спиртным и наркотиками.

– Ты ничего не получишь, – резко проговорила я. – К шантажистам я питаю только одно чувство: презрение. Ришар свалял дурака, когда дал тебе деньги.

– Отлично, вы сами этого хотели! – с угрозой произнесла она и вышла, хлопнув дверью.

* * *

Какое-то время я так и сидела у себя в кабинете и думала о сыне, который без ума от этой девчонки и готов из-за нее наплевать на учебу. Я думала о Ришаре, который думает только своим причинным местом. Я думала о моей семье, которую мне надо защитить, и о Винке. Я точно знала, откуда у нее эта пагубная спесь. Она была уверена, что никто из нас представить себе не может, что ждет ее впереди. Она была как та уличная девка, чья участь – неизбежно умереть в свои несравненные двадцать лет.

После долгих размышлений я вышла в ночь и, увязая в снегу, с трудом дошла до корпуса Никола де Сталя. Нужно ее уговорить. Она открыла мне дверь, думая, что я принесла ей деньги.

– Послушай, Винка. Ты неважно себя чувствуешь. И я пришла тебе помочь. Скажи, что ты задумала? Зачем тебе деньги?

Тут она вышла из себя и принялась мне угрожать. Я предложила позвать врача или отвезти ее в больницу.

– С тобой творится неладное, и врачи непременно тебе помогут.

Я изо всех сил пыталась ее успокоить, утешить, но все без толку. Винка вела себя как одержимая – кажется, она была способна на все, – то кидалась в слезы, то злобно хохотала. А потом вдруг достала из кармана результат теста на беременность.

– Это все ваш муженек!

Первый раз за многие годы я, женщина, которую ничто не могло вывести из себя, потеряла самообладание. В моей душе вдруг разверзлась глубокая трещина, и я не знала, как это остановить. Я вся сотрясалась изнутри, и это меня привело в ужас. Я видела, как пламя охватывает мою жизнь. Мою и всей моей семьи. О том, чтобы смотреть на это сложа руки, не могло быть и речи. Я не могла смириться с тем, что наша жизнь сгорит и обратится в пепел по вине какой-то девятнадцатилетней пироманьячки. Пока Винка продолжала глумиться надо мною, я заметила копию статуэтки Бранкузи, которую купила сыну в музее Лувра, а он передарил ее Винке. Мои глаза заволокла белая пелена. Я схватила статуэтку и обрушила ее на голову Винке. Удар вышел несильный, но она упала, как тряпичная кукла.

* * *

Затмение продолжалось долго – время как будто остановилось. Все померкло. Разум мой застыл, точно мир за окном, скованный снегом. Придя мало-помалу в себя, я поняла, что Винка мертва. Единственное, в чем я не сомневалась, так это в том, что нужно постараться выиграть время. Я дотащила Винку до кровати, уложила, повернув на бок, так, чтобы не было видно раны, и накрыла ее одеялом.

Затем я побрела обратно через весь кампус, похожий на призрачную песчаную равнину, и забилась у себя в кабинете, точно в коконе. Сев в кресло, я попробовала дозвониться до Франсиса – звонила раза три, но он не отвечал. Теперь все было кончено.

Я закрыла глаза и постаралась собраться с мыслями, хотя меня сильно лихорадило. Жизнь научила меня, что многие трудности можно преодолеть, если все хорошенько обдумать. От тела Винки следовало избавиться до того, как его обнаружат, – это была первая и самая очевидная, мысль, которая пришла мне в голову. Это было возможно, хотя и трудно. Я придумала кучу вариантов и планов, но всякий раз возвращалась к одному и тому же заключению: исчезновение юной наследницы Рокуэллов, да еще на территории лицея, вызовет настоящую ударную волну. На ее поиски будут брошены все мыслимые и немыслимые силы. Полиция перероет лицей вверх дном, проведет всевозможные научные экспертизы и опросит всех учеников и знакомых Винки. Не исключено, что найдутся свидетели, которые знали о ее связи с Ришаром. В конце концов объявится и тот тип, который сделал эти фотографии. Он и дальше будет ее шантажировать, а может, станет помогать полиции. Словом, выхода не было.

Первый раз в жизни я оказалась в ловушке и была вынуждена сдаться. В десять вечера я решила позвонить в жандармерию. И уже взяла телефон, как вдруг заметила Франсиса – он шел вместе с Ахмедом мимо Агоры в мою сторону. Я выскочила ему навстречу. Он тоже был сам не свой – таким я его еще никогда не видела.

– Аннабель! – крикнул он, сразу же заметив, что со мной не все благополучно.

– Я совершила ужасную вещь, – сказала я, прячась в его объятиях.

* * *

И я рассказала ему о моей жуткой ссоре с Винкой Рокуэлл.

– Не бойся! – прошептал он, когда я наконец замолчала. – Мне тоже нужно кое-что тебе сказать.

Я думала, что стою на краю пропасти, и тут, уже второй раз за день, у меня перехватило дыхание, и я совершенно потерялась, когда он рассказал мне про убийство Алексиса Клемана, в котором были замешаны Тома с Максимом. Франсис сказал, что, воспользовавшись строительными работами в лицее, они вместе с Ахмедом замуровали труп в стене спортивного корпуса. Он признался, что сначала не хотел ничего мне говорить, чтобы оградить от неприятностей.

Он сжимал меня в своих руках, заверяя, что найдет какой-нибудь выход, и напомнил, что мы преодолевали в жизни все трудности.

* * *

Первым идею подал Франсис.

Он заметил, что, как ни странно, двойное исчезновение вызывает меньше тревог, чем одиночное – убийство Винки поможет скрыть смерть Алексиса, и наоборот, если удастся связать их судьбы вместе.

Битых два часа мы ломали голову, обдумывая, какой план лучше. Я рассказала Франсису о слухах про их связь, вспомнила, что мой сын как-то обмолвился о письмах, которые задели его за живое и которые теперь могут сыграть нам на руку. Франсис приободрился, но я не разделила его оптимизма. Даже если нам удастся спрятать тела, следствие сосредоточится на сотрудниках лицея, и нас подвергнут невыносимому давлению. Он согласился и, взвесив все «за» и «против», даже решил признаться в двойном убийстве. Впервые за всю историю нашей с ним жизни мы готовы были сдаться. Но не из-за того, что нам недоставало воли или мужества, а потому, что иные сражения просто невозможно выиграть.

Вдруг ночную тишину взорвала барабанная дробь – мы вздрогнули и одновременно повернулись к окну. В стекло стучала какая-то девушка – на ней не было лица. Но это не призрак Винки, которая вернулась нас попугать. Это крошка Фанни Брахими, которой я разрешила остаться в интернате на все каникулы.

– Госпожа заведующая!

Мы с Франсисом тревожно переглянулись. Фанни – соседка Винки по общежитию, и я точно знала, что именно ей не терпится мне сказать: она обнаружила тело своей подруги.

– Все кончено, Франсис, – говорю я. – Придется звонить в полицию.

Но тут дверь моего кабинета открылась, и Фанни, обливаясь слезами, упала в мои объятия. Я пока не догадывалась, что сам Господь подсказал нам решение всех проблем. Господь всех итальянцев. Бог, которому мы молились еще детьми в часовенке в Монтальдичо.

– Я убила Винку! – призналась она. – Я убила Винку!

15. Первая красавица в школе

Лучший способ защититься от них – постараться не быть на них похожим.

Марк Аврелий

1

Было два часа ночи, когда я вышел из отделения неотложной помощи УБЦ[159] в Ла-Фонтоне. На что похож запах смерти? По-моему, в нем есть затхлые нотки медока, дезинфицирующих средств и бытовых химикатов, витающих в больничных коридорах.

Максим сорвался с десятиметровой высоты и упал на асфальтированную дорожку. Ветви росших на склоне кустов и деревьев, конечно, смягчили падение, но не настолько, чтобы уберечь его от множественных переломов позвоночника, таза, ног и ребер.

Посадив к себе в машину Оливье, я поехал в больницу следом за машиной «Скорой помощи» и по приезде видел моего друга лишь мельком. Его тело, в сплошных кровоподтеках, неподвижно лежало на жестких, похожих на капсулу носилках, шею и голову поддерживал ортопедический аппарат. Глянув на его бледное, бескровное лицо, опутанное перфузионными трубками, я с горечью понял, что ничем не мог ему помочь.

Врачи, с которыми Оливье смог поговорить, были настроены весьма серьезно. Максим находился в коме. Давление у него было очень низкое, несмотря на то что с помощью инъекции норадреналина его удалось немного поднять. У него были черепно-мозговая травма плюс ушиб и гематома головного мозга. Мы было уселись в комнате ожидания, но медработники сказали, что наше присутствие ни к чему. Прогноз был довольно сдержанный, даже если бы компьютерная томография всего тела показала полное отсутствие каких-либо патологических изменений. В ближайшие трое суток – а они будут решающими – динамику его состояния, вероятно, удастся определить точнее. По недомолвкам врачей я понял, что жизнь Максима на волоске. Оливье отказался покидать больницу, но мне он настоятельно посоветовал поехать отдохнуть:

– Ты и впрямь неважно выглядишь, да и потом, понимаешь, будет лучше, если я останусь ждать один.

Я согласился, тем более что, если честно, мне совсем не улыбалось встречаться с полицией, которая должна была нагрянуть сюда, чтобы собрать свидетельские показания, и под проливным дождем направился прямиком на автостоянку возле больницы. Через несколько часов погода резко изменилась. Ветер стих, но небо оставалось хмурым – каким-то мутно-серым, временами его озаряли вспышки молнии и сотрясали раскаты грома.

Я укрылся в «Мерседесе» и проверил мобильный телефон. Никаких известий – ни от Фанни, ни от отца. Я попробовал до них дозвониться, но ни та, ни другой не отвечали, что, впрочем, было в духе Ришара. Он, наверное, благополучно нашел мать и угомонился, а все остальные пусть катятся к черту!

Я включил зажигание, но так и остался стоять на парковке с работающим двигателем. Было холодно. У меня слипались глаза, в горле пересохло, голова все еще была под парами спиртного. Я редко когда чувствовал себя настолько обессиленным. Я не сомкнул глаз прошлой ночью в самолете, да и в позапрошлую практически не спал. И теперь расплачивался с лихвой за сдвиг по времени, лишнюю водку и нервное напряжение. Мне никак не удавалось собраться с мыслями – они разбегались в разные стороны. И под барабанную дробь дождя я упал головой на руль.

Нам надо поговорить, Тома. Я кое-что откопал. Дело очень серьезное… Последние слова Максима постоянно звучали у меня в ушах. Что такого срочного он хотел мне сообщить? Какого такого серьезного он откопал? Будущее было покрыто мраком. В своем расследовании я не продвинулся ни на шаг и уже смирился с тем, что уже никогда не встречусь с Винкой.

Алексис, Винка, Франсис, Максим… Список жертв все увеличивался. Я должен поставить в этом деле точку – но как? Вдыхая запах салона, я перенесся в детство. Это был запах духов, которыми когда-то пользовалась моя мать – «Жики де Герлен». Таинственный одуряющий аромат, в котором смешались благоухания Прованса – лаванды, цитрусовых и розмарина – и более глубокие, устойчивые запахи кожи и лука-скороды. Какое-то время я старался распознать оттенки аромата. И все снова и снова напоминало мне о матери…

Я включил потолочный светильник. Простой вопрос: сколько стоила такая тачка? Может, сто пятьдесят тысяч евро. Где мать взяла деньги на такую машину? У моих предков довольно приличная пенсия и прекрасный дом, который они купили в конце 70-х, когда недвижимость на Лазурном Берегу была еще по карману среднему классу. Но эта машина не подходила ей никаким боком. Меня вдруг осенило: Аннабель одолжила мне свой «Родстер» не случайно. У нее был какой-то умысел. Я постарался припомнить все, что произошло между нами сегодня днем. Аннабель поставила меня перед свершившимся фактом. И не оставила мне другого выбора, кроме как взять ее собственную машину. Но зачем?

Я осмотрел связку ключей. И, помимо ключа от машины, узнал ключ от дома, ключ, подлиннее, от почтового ящика и еще один, большой, с головкой в черной резиновой оболочке. Три увесистых ключа на роскошном брелоке: овальная штуковина из тисненой кожи с двумя хромированными накладками в виде инициалов: буква «А», переплетенная с буквой «П». Если «А» значит Аннабель, то что означает «П»?

Я включил GPS и пробежал глазами отмеченные там адреса, но ничего подозрительного не обнаружил. Я нажал на первый пункт – дом, – и, хотя больница располагалась менее чем в паре километров от района Констанс, GPS выдал расстояние двадцать километров, проложив сложный маршрут, который вел берегом моря в сторону Ниццы.

В недоумении я снял машину с ручного тормоза и выехал с автостоянки, гадая, что это за неведомое место, которое мать считала своим домом.

2

Невзирая на глухую ночь и дождь, движение на дороге было довольно оживленное. Навигатор привел меня к месту назначения меньше чем за двадцать минут: это был тихий особняк, стоявший на полпути между Кань-сюр-мер и Сен-Поль-де-Вансом. Аврелия-Парк, где помещалась холостяцкая берлога Франсиса. Где его убили. Я остановился в нише метрах в тридцати от внушительных размеров решетки из кованого железа, преграждавшей въезд. После прошлогодней волны ограблений меры безопасности здесь всюду были значительно усилены. На посту охраны нес дежурство сторож с выправкой часового.

Мимо меня проехала «Мазерати», направившаяся прямиком к въездным воротам. Похоже, здесь было два въезда. Тот, что слева, предназначался для гостей, которые должны были сигналить охраннику, а хозяева въезжали через тот, что располагался справа. Датчик сканировал номерной знак машины и автоматически открывал решетку. Я не стал глушить двигатель и какое-то время сидел, размышляя. Инициалы «А» и «П» соответствовали Аврелия-Парку, району, одним из застройщиков которого был Франсис. И тут я вспомнил. Аврелия – это было второе имя моей матери. И оно, кстати сказать, нравилось ей больше, чем Аннабель. Вслед за тем я вспомнил еще кое-что: ведь это Франсис подарил матери «Родстер».

Неужели моя мать и Франсис были любовниками? Такое предположение еще никогда не приходило мне в голову, но сейчас я не видел в этом ничего странного. Включив указатель поворота, я съехал на дорожку, предназначенную для хозяев дома. Дождь поливал вовсю, и охранник вряд ли мог разглядеть мое лицо. Датчик просканировал номерной знак «Мерседеса», и ворота открылись. Если этот знак числится в списке охранника, значит, моя мать частенько бывала в этом доме.

Я медленно ехал по асфальтированной дорожке, уходившей в глубь сосново-оливковой рощи. Аврелия-Парк был построен в конце 80-х и прославился благодаря тому, что застройщики восстановили здесь громадный средиземноморский парк с редкими, экзотическими породами деревьев. Их смелая выходка, наделавшая много шуму, впрочем, не ограничивалась только этим: через парковую зону предполагалось, кроме того, пустить искусственную реку.

Здесь насчитывалось всего лишь три десятка домов, далеко отстоявших друг от друга. Помнится, я как-то прочел в «Обсерватере», что у Франсиса был дом под номером 27, располагавшийся в самой верхней части парковой зоны, среди густой растительности. В темноте я различал тени пальм и высоких магнолий. У кованых ворот, возвышавшихся над кипарисовой изгородью, я остановил машину.

Подойдя к воротам, я услышал щелчок – и они открылись передо мной. Я смекнул, что у меня имеется умная отмычка, открывавшая мне электронный доступ в дом. Ступив на вымощенную камнями дорожку, я, к своему удивлению, услышал шум воды. Это было не отдаленное журчание – казалось, что у самых моих ног бурлит река. Я нажал на кнопку наружного выключателя – в саду и на различных террасах одновременно вспыхнул свет. Лишь обойдя владение кругом, я все понял. Подобно «Дому над водопадом», шедевру Фрэнка Ллойда Райта[160], дом Франсиса стоял прямо над водным потоком.

Это была современная постройка, не имевшая ничего общего с провансальским или средиземноморским стилем: она скорее напоминала некоторые американские архитектурные сооружения и состояла из трех нависающих друг над другом ярусов, сложенных из разных материалов: стекла, светлого камня и железобетона. Она прекрасно вписывалась в окружающий каменистый, поросший растительностью горный ландшафт.

Цифровой замок разблокировался, как только я подошел к двери. Я боялся, как бы не сработала сигнализация. На стене висела какая-то коробка, однако ничего такого не сработало. Свет в доме тоже включался с помощью одной-единственной пусковой кнопки. Нажав на нее, я увидел, что оказался в изысканном, потрясающе красивом интерьере.

На первом этаже помещались гостиная, столовая и открытая кухня. В духе японской архитектуры внутреннее пространство не было разделено перегородками – предназначенные для жизни места разгораживались всего лишь полупрозрачными деревянными панелями, пропускавшими свет.

Я прошел немного в глубь жилища и обвел его взглядом. Никогда не думал, что у Франсиса могла быть такая холостяцкая берлога. От изящной отделки веяло домашним теплом. Большой камин из белого камня, балки из светлого дуба, ореховая мебель округлых форм. На барной стойке стояла бутылка пива «Корона» – значит, здесь недавно кто-то был. Рядом с бутылкой лежала пачка сигарет с глянцевой зажигалкой, украшенной репродукцией японской гравюры.

«Зиппо» Максима…

Ну конечно, он заезжал сюда после нашего с ним разговора дома у моей матери. И то, что он здесь увидел, настолько его потрясло, что он сорвался отсюда, забыв даже сигареты с зажигалкой.

Подойдя ближе, к широкому, обложенному кирпичом оконному проему, я понял, что Франсиса убили именно в этом месте. А пытали его возле камина, где и бросили умирать. Потом он пополз по вощеному паркетному полу к широкой стеклянной стене с видом на реку. Оттуда ему удалось позвонить моей матери. Вот только дозвонился ли он до нее – этого я не знал.

3

Мать…

Я чувствовал: здесь все напоминало о ней. Ее присутствие угадывалось повсюду: в каждом предмете мебели, в каждом элементе убранства. Здесь она была как у себя дома. Тут я услышал скрип – и вздрогнул. Обернулся – и столкнулся с ней носом к носу.

Вернее, с ее портретом на противоположной стене гостиной. Я направился в библиотеку, где висели другие фотографии. И чем ближе я подходил, тем отчетливее понимал то, о чем до сих пор даже не догадывался. На полутора десятках снимков вырисовывалась своего рода ретроспектива параллельной жизни, которую Франсис и Аннабель вели многие годы. Оказывается, они вдвоем путешествовали вокруг света. На развешанных как придется фотографиях я узнал многие достопримечательности: африканскую пустыню, заснеженную Вену, лиссабонский трамвай, исландский водопад Гюдльфосс, тосканские кипарисовые рощи, шотландский замок Эйлен-Донан, виды Нью-Йорка до падения башен-близнецов.

Однако меня мороз по коже продрал не столько от картинок всех этих достопримечательностей, сколько при виде лиц матери и Франсиса, безмятежно улыбавшихся на их фоне. Они были любовниками. Не один десяток лет их жизнь объединяла безупречная долгая связь, сокрытая от посторонних глаз.

Но почему? Почему они так и не оформили свои отношения по закону?

В глубине души я знал ответ. Вернее, догадывался, что знаю. Все было очень сложно и объяснялось своеобразием их характеров. Аннабель и Франсис были натуры жесткие, резко отличавшиеся от других людей, и взаимное утешение они могли обрести, лишь построив вокруг себя кокон по своему собственному замыслу. Это были две сильные личности, которые всегда шли против остального мира. Против его обыденности, против тлетворного влияния других людей, от которого они постоянно пытались освободиться. Красавица и чудовище. Два незаурядных темперамента, презиравших приличия, кодексы, институт брака.

Я поймал себя на том, что плачу. Наверное, потому, что на фотографиях, где моя мать улыбается, я разглядел другую женщину, знакомую мне с детства, у которой сквозь маску австриячки на лице порой проступала нежность. Я был в здравом уме. И мне ничего не привиделось. Эта другая женщина существовала на самом деле, и сегодня у меня было тому доказательство.

Я утирал слезы, а они все текли. Меня до глубины души потрясла эта двойная жизнь, эта история странной любви, которая их объединяла. Неужто настоящая любовь скрывалась где-то в потаенной глубине, свободной от всех этих условностей? Эту чистую химию любви Франсис и моя мать познали наяву, в то время как я довольствовался тем, что лишь мечтал о ней, описывая ее в своих книгах.

Мое внимание привлек последний снимок на стене. Это была маленькая, очень старая, пожелтевшая школьная фотография, сделанная на деревенской площади. Надпись, выведенная на ней чернильной ручкой, гласила: Монтальдичо, 12 октября 1954 года. На скамейках в три ряда сидят мальчики и девочки лет десяти. Все чернявые, за исключением одной светловолосой и светлоглазой девчушки, держащейся чуть отстраненно. Все дети глядят прямо в объектив фотоаппарата, кроме мальчонки с круглым, замкнутым лицом. Когда фотограф нажимает на спусковую кнопку фотоаппарата, Франсис поворачивает голову и смотрит совсем в другую сторону – на австриячку. Первую красавицу в школе. Вся их история запечатлена уже на этой фотографии. У них все завязалось еще тогда, в детстве, в той итальянской деревушке, где они вместе выросли.

4

Висячая бревенчатая лестница вела к комнатам. Второй этаж предстал перед моим взором как на ладони. Обширное хозяйственное пространство с подсобными помещениями, кабинетами, гардеробными и баней. Кругом, больше чем на первом этаже, остекленные поверхности, стиравшие грани между внутренним и внешним миром. Обстановка необыкновенная. До леса было рукой подать, и журчание реки сливалось с шумом дождя. Через остекленную террасу можно было выйти к крытому бассейну с видом на небо и террасный сад, где цвели глицинии, мимозы и японские вишни.

Я чуть было не повернул обратно, испугавшись чего-то. Но медлить было нельзя. Я толкнул шарнирную дверь в спальню и очутился в еще более интимной обстановке. Опять фотографии – на сей раз мои. Сплошь детские. По мере того, как я продвигался в своих поисках, у меня крепло ощущение, возникшее еще днем: расследуя дело Винки, я прежде всего исследовал свою собственную историю.

Самой старой была черно-белая фотография. Роддом имени Жанны д’Арк, 8 октября 1974 года, на свет появился Т. Раннее селфи. Фотоаппарат держит Франсис. Он обнимает мою мать с младенцем, которого она только что родила. И этот младенец не кто иной, как я.

Изумление перед лицом очевидности. Передо мной – жестокая правда. На меня нахлынула волна чувств. Откатывая обратно, она обдала меня очищающей пеной, ввергнув в ступор. Картина мало-помалу прояснялась, все вставало на свои места, но это не вызывало у меня ничего, кроме жгучей боли. Я упорно всматривался в фотографию. Я глядел на Франсиса, и мне казалось, что я гляжусь в зеркало. Неужели я был слеп так долго? Только сейчас мне все стало ясно. Почему я никогда не испытывал сыновьих чувств к Ришару, почему всегда считал Максима своим братом и почему какой-то животный инстинкт заставлял меня заступаться за Франсиса всякий раз, когда на него кто-то ополчался.

Обуреваемый противоречивыми чувствами, я присел на край кровати и утер слезы. Узнав, что я сын Франсиса, я избавился от тяжкого бремени, но, понимая, что мне уже никогда не доведется с ним поговорить, я не на шутку загрустил. У меня возник мучительный вопрос: был ли Ришар посвящен в эту семейную тайну и знал ли он, что его жена вела двойную жизнь? Наверное, но не наверняка. Возможно, он долгие годы прятал голову в песок, не понимая на самом деле, почему Аннабель позволяет себе эти бесчисленные шалости.

Я встал и уже собрался было выйти из спальни, но потом вернулся, чтобы снять со стены фотографию из роддома. Мне непременно надо было забрать ее с собой как доказательство моего происхождения. Приподняв рамку, я вдруг обнаружил маленький сейф, встроенный в стену. Шесть кнопок с цифрами. Дата моего рождения? Я не верил в это ни секунды, но не удержался и все же попробовал. Подчас, очевидное…

Дверца сейфа, щелкнув, открылась. Стальной ящик оказался неглубоким. Я просунул туда руку и достал пушку – пресловутый револьвер, которым Франсис так и не успел воспользоваться, когда на него напали. В холщовом мешочке, лежавшем рядом, я нашел десяток патронов 38-го калибра. Я никогда не испытывал завораживающего трепета перед оружием. Обычно оно вызывало у меня одно лишь отвращение. Но, собирая материалы для своих книг, я был вынужден им интересоваться. Я взвесил револьвер на руке. Компактный и тяжелый, он походил на старенький «смит-вессон» 36-й модели. Знаменитая модель, предназначенная «специально для начальства», с деревянной рукояткой и стальной рамкой.

Зачем было прятать пушку за фотографией? Чтобы защищать счастье и настоящую любовь любыми средствами? Потому что счастье и любовь стоят крови и слез?

Я вставил пять патронов в барабан и засунул револьвер себе за пояс. Пользоваться им я не умел, зато точно знал: опасность подстерегает меня на каждом шагу, потому что кому-то взбрело в голову устранить всех, кто, по его разумению, был повинен в смерти Винки. И потому что следующим в списке жертв, конечно же, значился я.

Я уже спускался по лестнице, когда у меня зазвонил телефон. Я колебался – отвечать на звонок или нет. Когда вам звонят со скрытого номера в три часа утра, обычно это не сулит ничего хорошего. В конце концов я решил ответить. Полиция. Окружной полицейский комиссар Антиба Венсан Дебрюин звонил, чтобы сообщить мне, что мою мать нашли мертвой и что в ее убийстве сознался мой отец.

Аннабель

Антиб

Суббота, 13 мая 2017 года

Меня зовут Аннабель Дегале. Я родилась в конце 40-х в Италии, в маленькой пьемонтской деревушке. И следующие минуты, возможно, будут последними в моей жизни.

В прошлом году, 25 декабря, когда Франсис позвонил мне среди ночи, перед смертью, он успел произнести только: «Береги Тома и Максима…»

Той ночью я поняла, что прошлое возвратилось. И его сопровождают угрозы, опасность и смерть. Позднее, читая статьи в газетах, где описывались страдания, которые Франсис пережил перед смертью, я также поняла, что эта давнишняя история может закончиться только так, как она началась, – кровью и страхом.

И все же нам удалось оградить себя от прошлого на целых двадцать пять лет. Чтобы уберечь наших детей, мы накрепко заперли все двери, постаравшись замести все следы. Настороженность стала нашей второй натурой, даже если со временем она и утратила свойственную ей болезненность. Иногда мне казалось, что тревога, которая терзала меня столько лет, даже исчезла. Я невольно ослабила бдительность. И в этом была моя ошибка.

Когда погиб Франсис, я чуть не покончила с собой. У меня разрывалось сердце. Мне казалось, что я умираю. Когда «Скорая помощь» увозила меня в больницу, мне хотелось все бросить и отправиться к Франсису, но сила памяти поддерживала мою связь с жизнью.

Мне предстояло снова вступить в борьбу, чтобы уберечь сына. Грозная беда вернулась и отняла у меня Франсиса, но Тома ей у меня не отнять.

В последнем бою мне предстоит закончить дело, то есть уничтожить злодея, который угрожает погубить моего сына. И пусть он поплатится за смерть единственного человека, которого я любила.

Выйдя из больницы, я снова погрузилась в воспоминания и решила дознаться, кто спустя столько лет вздумал мстить – с пугающими жестокостью, злобой и решимостью. Я уже далеко не молода, но голова у меня по-прежнему ясная. Однако, сколько ни старалась я найти ответы на свои вопросы, мне не удалось нащупать ни малейшего следа. Все главные действующие лица, у которых могло возникнуть хотя бы мало-мальское желание мстить, уже отправились на тот свет или состарились. Что-то неведомое нарушило мирный ход нашей жизни и грозило пустить ее под откос. Винка, умерев, унесла с собой какую-то тайну. Тайну, о которой мы даже не подозревали и которая напомнила о себе именно сейчас, посеяв вокруг себя смерть.

Где я только ни искала, но так ничего и не нашла. И вдруг недавно Тома достал из подвала старые вещи и разложил их на столе в кухне. Тогда-то я и обратила внимание на то, что было очевидно. Мне хотелось плакать от злости. Истина лежала здесь, у нас перед глазами, притом очень давно, прячась за деталь, которую никто из нас не замечал.

И эта деталь меняла все.

* * *

На мыс Антиб я приехала еще засветло и остановилась перед белым фасадом, выходящим на бульвар Бакон и ничего не говорящим о размерах дома. Я оставила машину во втором ряду и позвонила в домофон. Садовник, подстригавший изгородь, ответил, что хозяин дома, который мне нужен, ушел выгуливать собак по тропе Тир-Пуаль.

Я снова села в машину и проехала несколько километров до небольшой автостоянки у пляжа Келлер, расположенного на пересечении дороги Ла-Гаруп и проспекта Андре-Селла. Кругом не было ни души. Я открыла багажник и достала ружье, позаимствованное у Ришара.

Чтобы как-то приободриться, я вспомнила, как по утрам в воскресенье мы с моим приемным отцом ходили в лес на охоту. Мне нравились такие совместные прогулки. Даже если мы почти не разговаривали, это было время единения, наполненное куда большим смыслом, чем долгие разговоры. Я с нежностью вспомнила и Буча, нашего ирландского сеттера. Он любил охотиться на куропаток, вальдшнепов и зайцев и так ловко выслеживал и загонял добычу, что нам оставалось только подстрелить ее.

Я взвесила ружье на руке, погладила лоснящийся приклад из орехового дерева и какое-то время полюбовалась украшавшей его резьбой. Потом со щелчком открыла стальной затвор, дослала в патронник два патрона и вышла на узкую дорожку, тянущуюся вдоль моря.

Метров через пятьдесят я наткнулась на ограждение с предостерегающей табличкой: «Опасная зона – проход запрещен!» В прошлую среду был сильный шторм, и берег, вероятно, обрушился. Я обошла препятствие, перепрыгивая с камня на камень.

Морской воздух освежал, перед глазами открывалась дивная панорама с видом на Альпы – она напомнила мне, откуда я родом. За изгибом крутого берега я заметила высокую, стройную фигуру убийцы Франсиса. Три здоровенных пса дружно кинулись в мою сторону.

Я вскинула ружье. Взгляд мой был устремлен прямо на цель, находившуюся у меня точно на прицельной линии. Я понимала – другого шанса не будет.

Когда раздался выстрел, четкий, короткий и быстрый, перед моим взором пронеслась вся жизнь.

Монтальдичо, итальянские пейзажи, начальная школа, деревенская площадь, обиды, оскорбления, кровь, гордость за то, что смогла за себя постоять, обезоруживающая улыбка трехлетнего Тома, неугасимая любовь к мужчине, не похожему на других.

Все, что было мне дорого…

16. Ночь по-прежнему ждет тебя

Верь, ночь по-прежнему

ждет тебя.

Рене Шар[161]

1

Ночью в грозу улицы Антиба напоминали холст, на который неловкий художник опрокинул ведро густой, вязкой грунтовки.

Было четыре утра. Я бродил взад и вперед под дождем перед комиссариатом полиции на проспекте Братьев Оливье. Хотя я надел дождевик, волосы у меня намокли, и вода затекала за ворот рубашки. Прижимая к уху мобильный телефон, я пытался уговорить одного из лучших адвокатов в Ницце помочь моему отцу, если тому продлят срок задержания.

Мне казалось, что обрушившиеся на мою голову беды раздавят меня. Часом раньше на выезде из Аврелия-Парка меня остановили за превышение скорости – нервы мои были на пределе, и я гнал «Родстер» по автостраде со скоростью больше ста восьмидесяти километров в час. Меня заставили подуть в трубку для определения алкоголя в крови и прямо на месте временно лишили водительских прав – такова была плата за коктейли и водку, которые я перед тем влил в себя. Чтобы ехать дальше, у меня был только один выбор – позвонить Стефану Пьянелли: только он и мог прийти мне на выручку. Журналист уже был в курсе, что моя мать мертва, и обещал прибыть незамедлительно. Он приехал за мной на кроссовере «Дачия», на заднем сиденье которого крепко спал малыш Эрнесто. В салоне пахло медовыми пряниками, сам же кроссовер, похоже, упрямо объезжал всех «Синих Слонов»[162]. По пути в комиссариат Стефан вкратце ввел меня в курс дела, сообщив кое-какую информацию в дополнение к тем сведениям, которые передал мне дивизионный комиссар Дебрюин. Тело матери обнаружили на мысе Антиб среди скал возле прибрежной тропы. Ее смерть засвидетельствовала муниципальная полиция, которую вызвали местные жители, – они услыхали выстрел и тотчас забили тревогу.

– Как это ни прискорбно, Тома, но должен сказать тебе начистоту: она погибла при ужасных обстоятельствах. Ничего подобного в Антибе раньше не случалось.

В салоне по-прежнему горел потолочный светильник. Пьянелли била дрожь. Он был мертвенно бледен – как видно, сильно переживал весь этот ужас. В конце концов, он ведь тоже знал моих родителей. А я ничего не чувствовал, потому что находился за пределами усталости, горя и боли.

– Рядом с местом преступления валялось охотничье ружье, но Аннабель погибла не от пули, – заявил он.

Ему очень не хотелось вдаваться в подробности, и я был вынужден потребовать, чтобы он рассказал мне всю правду.

И вот теперь, выйдя из комиссариата, я сам пытался объяснить адвокату всю правду: после града ударов ружейным прикладом лицо моей матери превратилось в сплошное месиво. И уж конечно, сотворить такое мой отец никак не мог. Ришар оказался в том месте потому, что его указал ему я, и, когда он туда прибыл, Аннабель уже была мертва. Обливаясь слезами, он повалился на камни, и единственной его ошибкой было то, что он, не сводя глаз с мертвого тела, причитал: «Это я сделал!» Его слова, объяснил я адвокату, разумеется, не стоит воспринимать в буквальном смысле. Ясное дело, таким образом он выражал свое сожаление, что не смог предотвратить убийство, а вовсе не раскаяние, что его совершил. Юрист охотно согласился с моими доводами и заверил меня, что готов нам помогать.

Я закончил разговор с адвокатом. Дождь лил не переставая, и мне пришлось укрыться под кровлей пустынной автобусной остановки на площади Генерала де Голля, откуда я, превозмогая душевную боль, позвонил в Порт-о-Пренс[163] и Париж, чтобы сообщить брату с сестрой о смерти матери. Жером, верный самому себе, хранил достоинство, несмотря на то что мои слова потрясли его до глубины души. А разговор с сестрой больше напоминал сюрреалистический диалог. Я-то думал, она спит у себя дома, в Семнадцатом округе, а на самом деле она проводила выходные со своим ухажером в Стокгольме. Я даже понятия не имел, успела она развестись в прошлом году или нет. После того как она подтвердила, что развод все-таки состоялся, я, не вдаваясь в подробности, рассказал ей о трагедии, постигшей нашу семью. Она тут же ударилась в слезы, и успокоить ее не мог ни я, ни малый, который спал у нее под боком.

После этого я, точно тень, еще долго слонялся под проливным дождем по безлюдной площади. Ее уже совсем затопило. Должно быть, сточная система забилась обломками асфальта, которые в нее смыло. Все еще подсвеченные фонтаны выбрасывали в темноту длинные позолоченные струи воды, которые, сливаясь с потоками дождя, образовывали потрясающую дымку.

Промокший с головы до ног, окутанный пеленой измороси, я, точно побитая собака, метался из стороны в сторону, чувствуя, как сердце мое пронзает жгучая боль, а нервы напрягаются до предела. Туманная пелена, застилавшая мои ноги, скрывала пределы площади, бордюры, тротуары и дорожную разметку. Мне казалось, что она поглощает все мои силы и размывает жизненные ориентиры. Я уже действительно не знал, какова была моя роль во всей этой истории, угнетавшей меня столько лет. Я падал в пропасть, и падению моему, казалось, не будет конца. Словно по сценарию фильма ужасов, который придумал вовсе не я, – по крайней мере это не вызывало у меня ни малейших сомнений.

2

Вдруг туманную мглу пронзил свет автомобильных фар, развернувшихся в мою сторону: это была широкомордая «Дачия» Стефана Пьянелли, он вернулся за мной.

– Садись, Тома! – сказал он мне, опустив стекло со своей стороны. – Я подумал, тебе не на чем вернуться, и вот, решил отвезти тебя домой.

Я принял его предложение, потому что чертовски устал. На переднем пассажирском сиденье был все такой же кавардак, и я снова разместился на заднем сиденье, рядом со спящим Эрнесто.

Пьянелли сказал, что как раз возвращался из конторы «Нис-Матен». Сегодня редакция закрылась пораньше, так что подготовить репортаж о смерти моей матери для завтрашнего выпуска еще не успели. Но журналист заглянул к себе в кабинет и написал статью, которую разместил на сайте газеты.

– Подозрения против твоего отца не в счет, уж больно они слабоваты, – заверил меня он.

Пока мы ехали по берегу моря в Ла-Фонтон, Пьянелли наконец признался, что случайно встретил Фанни, когда выходил из больницы, куда он приехал ближе к вечеру, чтобы разузнать, что там с Максимом.

– Она была вся издерганная. Я еще никогда не видел ее в таком состоянии.

В моем утомленном сознании прозвучал сигнал тревоги.

– И что она тебе поведала?

Мы остановились на перекрестке у «Ла-Сиесты». На самом долгом светофоре в мире…

– Она мне во всем призналась, Тома. Рассказала, что это она убила Винку и что твоя мать с Франсисом помогли ей скрыть следы преступления.

Теперь я понял, чем Пьянелли еще недавно был так озабочен: его поразили не только обстоятельства смерти моей матери, но и очередная история с убийством.

– Она сказала, что сталось с Клеманом?

– Нет, – признался он. – Это единственная деталь головоломки, которой мне недостает.

Включился зеленый свет. «Дачия» свернула на национальное шоссе и направилась в сторону Констанса. Я был вконец разбит. Мысли совсем затуманились. Казалось, что этот день никогда не закончится, что нагрянет огромная волна и все смоет. Слишком много разоблачений, трагедий, смертей и угроз, которые витали над дорогими мне людьми. И тут я сделал то, чего делать нельзя ни при каких условиях: дал слабину и нарушил двадцатипятилетний обет молчания, потому что уж очень хотел верить в человеческую природу, в то, что Пьянелли хороший человек и что нашу дружбу он ценит превыше своей профессии журналиста.

Я раскрыл ему все карты – рассказал про убийство Клемана и про то, что узнал сегодня. Когда мы подъехали к дому моих родителей, Пьянелли остановил машину возле ворот, но двигатель не выключил. Мы еще целых полчаса сидели в салоне его старенького кроссовера и разговаривали, стараясь разобраться во всей этой истории. Он терпеливо помог мне восстановить события, произошедшие чуть раньше, после полудня. Судя по всему, моя мать подслушала наш разговор с Максимом. Она, как и я, заметила, конечно, что рука, написавшая посвящение на книге, отличалась от почерка Алексиса Клемана, писавшего отзывы на мои школьные сочинения. Эта деталь и помогла ей установить личность убийцы Франсиса. Она назначила ему встречу на мысе Антиб, чтобы загнать его в ловушку и убить. Словом, ей удалось то, что у нас не получилось: разоблачить грозное чудовище, томимое неутолимой жаждой убийства.

И такая проницательность стоила ей жизни.

– Постарайся отдохнуть, – сказал Стефан, обняв меня на прощание. – Завтра я тебе позвоню, мы вместе поедем в больницу – узнаем, как там Максим.

Несмотря на его добрые слова, у меня не было сил ему ответить, и я молча захлопнул дверцу машины. Поскольку я остался без сигнального устройства, мне пришлось перелезать через ворота. Впрочем, в дом, как мне помнилось, можно было попасть и через подземный гараж, который мои родители никогда не запирали. Оказавшись в гостиной, я даже не удосужился включить свет. И так, в темноте, положил рюкзак и револьвер Франсиса на стол. Потом стянул с себя мокрую одежду и, точно лунатик, побрел через всю гостиную к дивану, на который рухнул как подкошенный. Я едва успел закутаться в шерстяной плед, как меня одолел сон.

Я ввязался в игру – и проигрался в пух и прах. Неудача сломила меня. Закончился худший день в моей жизни – к такому я был не готов. Утром, еще только ступив на Лазурный Берег, я предчувствовал угрозу, но мне и в голову не могло прийти, что мой враг окажется таким сильным и жестоким.

17. Сад ангелов

Вероятно, когда мы умрем, только смерть, пожалуй, даст нам ключ и возможность продолжить это неудачное приключение.

Ален-Фурнье

Воскресенье, 14 мая 2017 года

Когда я открыл глаза, в гостиной торжествовало послеполуденное солнце. Я проспал тринадцать часов кряду. Проспал беспробудным, глубоким сном, напрочь отключившим меня от мрачной действительности.

Меня разбудил звонок мобильного телефона. Я оказался нерасторопным и ответить не успел – прослушал только голосовое сообщение, оставленное мне на номер. Это был мой отец – он звонил по телефону адвоката, чтобы предупредить, что его отпустили и он возвращается домой. Я попробовал ему перезвонить, но у меня разрядился телефон. Чемодан мой остался в арендованной машине, а есть ли в доме зарядное устройство, которое подходило бы к моему телефону, я не знал и искать его не стал. Тогда я позвонил по стационарному телефону в УБЦ Антиба, но там не нашлось никого, кто мог бы просветить меня о состоянии Максима.

Я принял душ и нацепил шмотки, которые нашел в отцовском шкафу: рубашку от Шарве и вигоневую куртку. Выйдя из ванной, я выпил сразу три чашки эспрессо, глядя в окно на море, переливавшееся разными оттенками синевы. Мои старые вещи так и лежали на кухне, где я их оставил вчера. На табурете ровно стояла большая картонная коробка, на стойке из цельной древесины валялись мои школьные сочинения, дневники, микстейпы[164], а рядом – поэтический сборник Цветаевой, который я открыл в очередной раз, чтобы перечитать дивное посвящение:

Винке.

Мне хочется быть душой бестелесной,

Чтобы не расставаться с тобой никогда.

Любить тебя – значит жить.

Алексис

Я пролистал книгу сначала мельком, потом более внимательно. Книга «Мой женский брат», вышедшая в издательстве «Меркюр-де-Франс», на поверку оказалась не поэтическим сборником. Это было небольшое сочинение в прозе, снабженное многочисленными пометками, сделанными рукой не то Винки, не то дарителя. Я остановился на одной из подчеркнутых фраз. «Это… единственная брешь в безупречной цельности, которую составляют две женщины, любящие друг друга. Невозможное заключается не в том, чтобы сопротивляться искушению перед мужчиной, а в том, чтобы бороться с потребностью иметь ребенка».

Эта фраза запала мне в душу: безупречная цельность, которую составляют две женщины, любящие друг друга. Я сел в кресло и стал читать дальше.

Две женщины, любящие друг друга… Эти прекрасные строки, написанные в начале тридцатых годов, выражали восхищение лесбийской любовью. Это был не манифест, а горестное размышление о том, что у двух женщин-любовниц чисто биологически нет возможности произвести на свет ребенка.

Только сейчас я понял то, что ускользнуло от меня с самого начала. И что все меняло.

Винка любила женщин. Во всяком случае, Винка любила одну женщину. Алексис. Во Франции это имя главным образом мужское, а в англосаксонских странах – женское. Догадка потрясла меня настолько, что я даже задумался, а не заведет ли она меня в очередной тупик.

Тут зазвонил домофон. Решив, что это отец, я нажал на кнопку дистанционного управления, открыл ворота и вышел на террасу его встречать. Но вместо Ришара столкнулся носом к носу с худощавым юношей с тонкими чертами лица и удивительно ясными глазами.

– Я Корентен Мерье, помощник месье Пьянелли, – отрекомендовался он, стянув с головы велошлем и тряхнув огненно-рыжей шевелюрой.

Затем он приставил к стене чудной бамбуковый велосипед с кожаным седлом на пружинах.

– Мои самые искренние соболезнования! – сказал он, состроив скорбную мину, которую скрывала густая борода, совсем не подходившая его юному лицу.

Я пригласил его в дом на чашку кофе.

– С удовольствием, если кофе у вас не в капсулах.

Юноша прошел вслед за мной на кухню и стал рассматривать стоявший рядом с кофеваркой пакет с арабикой, постукивая пальцами по картонному конверту, который прижимал к груди.

– У меня есть для вас информация!

Пока я готовил нам кофе, Корентен Мерье присел на один из табуретов и достал пачку документов с какими-то пометками. Поставив перед ним чашку, я заметил торчащий из его сумки свежий номер «Нис-Матен». С фотографией прибрежной тропы и подписью по диагонали: «СТРАХ НАД ГОРОДОМ».

– Я тут собрал любопытную информацию по финансированию лицея, для меня это было плевое дело, – похвалился он.

Я сел напротив и, кивнув, попросил его продолжать.

– Вы правы: финансирование строительных работ в Сент-Экзе напрямую связано со значительным, сколь и неожиданным пожертвованием, которое лицей получил совсем недавно.

– Что значит – совсем недавно?

– В самом начале года.

Через несколько дней после смерти Франсиса.

– И кто же сделал это пожертвование? Родственники Винки Рокуэлл?

Мне вдруг пришло в голову, что Аластер Рокуэлл, дед Винки, так и не смирившись с исчезновением внучки, решил устроить своего рода вендетту post mortem[165].

– А вот и нет, – ответил Мерье, кладя сахар себе в кофе.

– Кто же тогда?

Юный хипстер заглянул в свои записи.

– За всем этим стоит американский культурный фонд «Хатчинсон и Девилль».

Пока что это мне ни о чем не говорило. Между тем Мерье залпом допил свой кофе.

– Судя по названию, этот фонд содержится на средства двух семейств. Хатчинсоны и Девилли сколотили себе состояние в Калифорнии после войны, создав брокерскую фирму, у которой сегодня сотни филиалов по всему американскому континенту.

Сверяясь со своими записями, журналист продолжал:

– Фонд выступает в качестве мецената в области искусства и культуры. Он финансирует главным образом школы, университеты и музеи: среднюю школу имени Святого Иоанна Крестителя, университет Беркли, Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, Музей современного искусства в Сан-Франциско, Окружной музей искусств в Лос-Анджелесе…

Мерье закатал рукава своей джинсовой рубахи, так плотно прилегавшей к его телу, что можно было подумать – она его вторая кожа.

– На последнем своем заседании совет директоров фонда голосовал за необычное предложение: кто-то из членов совета впервые выдвинул идею осуществлять капиталовложения за пределами Соединенных Штатов.

– Дело касалось расширения и реконструкции лицея Сент-Экзюпери?

– Точно. Предложение вызвало оживленные споры. Сам по себе проект представлял определенный интерес, несмотря на то что в нем содержались совсем уж несусветные вещи – например, строительство рядом с озером места гуляния под названием Сад ангелов.

– Стефан упоминал про какой-то огромный розарий, который должен стать местом каких-то сборищ.

– Ну да, вот именно. По замыслу разработчика, это должно быть место сборищ, посвященное памяти Винки Рокуэлл.

– С ума сойти! Как фонд мог утвердить такую бредятину?

– Большинство членов совета действительно было против, но одно из двух семейств отныне представлено там только одной-единственной наследницей. И у некоторых директоров она не вызывала доверия, поскольку они считали ее немного не в себе. Однако ж в соответствии с уставом она располагала большим числом голосов и к тому же могла заручиться еще несколькими дополнительными, добившись таким образом незначительного большинства.

Я протер глаза. Странная штука: мне казалось, что я ничего не понимаю и вместе с тем нахожусь так близко к цели, как никогда прежде. Я встал и пошел за рюкзаком. Надо было кое-что проверить. Я достал школьный альбом 1992/1993 учебного года и принялся его листать, в то время как Мерье подытожил:

– Наследницу, которая верховодит фондом «Хатчинсон и Девилль», зовут Алексис Шарлотта Девилль. И вы, похоже, с ней знакомы. Она преподавала в Сент-Экзе, когда вы там учились.

Алексис Девилль… Такая обаятельная преподавательница английской литературы.

Меня точно громом поразило – я стоял, не в силах оторвать глаз от фотографии учительницы, которую мы все когда-то называли мадемуазель Девилль. Даже в школьном альбоме ее имя скрывалось за инициалами А.Ш. Наконец-то я нашел тебя, Алексис. Убийцу моей матери и Франсиса. Ты пыталась убить и Максима. И ты же косвенно направила Винку на стезю, оказавшуюся для нее роковой.

– Она и раньше приезжала на Лазурный Берег, правда, ненадолго, а потом обосновалась в этих краях и проводила здесь уже по шесть месяцев в году, – уточнил Мерье. – Она выкупила старую Виллу Фицджеральд на мысе Антиб. Знаете, где это?

Я выскочил из дому, забыв, что у меня больше нет машины. Хотел было позаимствовать у журналиста велосипед, но, тут же отказавшись от этой мысли, кинулся в подвал и сорвал полиэтиленовый чехол со своего старенького мопеда. Я мигом вскочил в седло и, как в старые добрые времена, когда мне было пятнадцать, попробовал завести мой «103-й», крутанув педаль.

Но в подвале было холодно и сыро – и мотор барахлил. Я бросился искать коробку с инструментами и вернулся к мопеду. Снял защитный кожух и специальным ключом выкрутил свечу зажигания. Она была черная – вся в грязи. Я протер свечу старой тряпкой, потом поскоблил наждачной бумагой, как проделывал это сотни раз перед тем, как отправиться в коллеж, и вкрутил ее обратно. Ухватки я не забыл. Все эти действия неплохо сохранились у меня в голове в виде воспоминаний о далеких, хотя и не очень, временах, когда жизнь казалась мне полной надежд.

Я снова попробовал запустить мопед. Дело пошло чуть лучше, но движок работал только на малых оборотах. Я убрал упор, прыгнул в седло и покатился по откосу. Мотор сперва как будто заглох, а потом в конце концов закашлял. Я вырулил на дорогу, молясь, чтобы он продержался хотя бы несколько километров. На полных оборотах.

Ришар

В голове у меня кружили картинки, невыносимые и фантастические. Похлеще любого, даже самого жуткого кошмара. Лицо моей жены, размозженное, вдавленное, раскуроченное. Прекрасное лицо Аннабель превратилось в маску из окровавленной плоти.

Меня зовут Ришар Дегале, и я устал жить.

Если жизнь – война, я не выдержал ее натиска. В окопах будничного существования я вспорол себе штыком живот, вынужденный безоговорочно капитулировать в жесточайшем из сражений.

Я сижу неподвижно в гостиной, среди золотых пылинок, сверкающих в лучах света. Отныне дом мой пуст и останется таким навсегда. У меня просто в голове не укладывается, что на мою долю выпали такие испытания. Я потерял Аннабель навсегда. А когда я ее потерял на самом деле? Несколько часов назад на каком-то антибском пляже? Или, может, несколько лет назад? Или даже десятилетий? А может, вернее было бы сказать, что на самом деле я никогда не терял Аннабель, потому что она никогда не была моей?..

Я, как завороженный, гляжу на пистолет, лежащий передо мной на столе. Мне только не понятно, что он здесь делает – «смит-вессон» с деревянной рукояткой, как в старых вестернах. Барабан полностью заряжен: все пять патронов на месте. Я взвешиваю его на руке, придерживая за стальную рамку – тяжелый. Оружие взывает ко мне, обещая безусловно и быстро решить все мои проблемы. Что верно, то верно, перспектива смерти приносит мне облегчение – правда, ненадолго. Придется забыть эти сорок лет, прожитые в странном браке рядом с женщиной, которая говорила «я люблю тебя по-своему», хотя на самом деле это означало, что она меня не любит.

Правда в том, что Аннабель терпела меня и, в сущности, это было лучше, чем ничего. Жизнь с ней обрекала меня на страдания, а без нее я бы умер. Между нами существовали тайные договоренности, благодаря которым в глазах людей я выглядел ветреным мужем – каковым, по сути, и был… – и которые оберегали ее от сплетен и любопытствующих взоров. Ничто не могло повлиять на Аннабель. И никто. Она не вписывалась ни в какие рамки, ни в какие нормы и ни в какие условности. Эта ее свобода меня и очаровывала. В конце концов, разве мы любим человека не за его таинственную сущность? Я любил Аннабель, но сердце ее не лежало ко мне. Я любил Аннабель, но не мог ее защитить.

Я приставляю дуло револьвера, предназначенного «специально для начальства», к виску – и вдруг мне становится легче дышать. Хотелось бы знать, кто подсунул мне это оружие. Может, Тома? Сын, который мне вовсе не родной. Этот ребенок, который тоже никогда не любил меня. Я закрываю глаза и вижу его лицо, окруженное множеством отчетливых картинок-воспоминаний, на которых он еще совсем малыш. Картинок, вызывающих восхищение и боль. Восхищение этим малышом, смышленым, любознательным и чересчур благоразумным; и боль, оттого что мне известно, что я не его отец.

Жми на спусковой крючок, ведь ты же мужчина!

Но я не жму, и вовсе не из страха. Моцарт. Три ноты на арфе и гобое предупреждают, что Аннабель прислала мне сообщение. Я вздрагиваю. Откладываю револьвер и спешу к телефону. Ришар, срочно проверь почту. А.

Сообщение и правда только что поступило с номера Аннабель. Но этого быть не может: ведь она умерла и, кроме того, забыла свой телефон дома. Единственное разумное объяснение заключается в том, что она запрограммировала отправку этого текстового сообщения до того, как умерла.

Ришар, срочно проверь почту. А.

Почту? Какую еще почту? Я проверяю все электронные письма в телефоне, но ничего нового не вижу. Выхожу из дома и спускаюсь по бетонной дорожке к почтовому ящику. Рядом с рекламным проспектом, предлагающим доставку суши на дом, нахожу пухлый конверт небесно-голубого цвета и вспоминаю про любовные письма, которые мы когда-то, давным-давно, посылали друг другу. Я замечаю только, что на конверте нет марки, и тут же вскрываю его. Возможно, Аннабель опустила его прямо в ящик вчера днем, хотя вполне вероятно, что его мог доставить и какой-нибудь частный курьер. Читаю первую строчку: «Ришар, если ты получил это письмо, значит, меня убила Алексис Девилль».

У меня уходит уйма времени, чтобы прочесть три страницы. Из письма я узнаю нечто такое, что сбивает меня с толку и потрясает до глубины души. Это исповедь post mortem. И в некотором смысле любовное послание, которое заканчивается так:

Отныне судьба нашей семьи в твоих руках. Ты последний, кто, сохраняя силу и мужество, должен защитить и спасти нашего сына.

18. Девушка и ночь

Под конец мы получаем части головоломки, но, как бы мы их ни складывали, между ними все равно остаются зазоры… они похожи на страны, которые мы не можем назвать.

Джеффри Евгенидис[166]

1

Мопед приказал долго жить. Держась за руль, я жал на педали как сумасшедший. Я ехал стоя, оторвавшись от седла и нагибаясь то вправо, то влево, как будто поднимался на гору Ванту, таща на себе лишних полсотни кило груза.

Вилла Фицджеральд, расположенная на бульваре Бакон, на окраине мыса Антиб, выглядела с улицы как своеобразный бункер. Несмотря на название, американский писатель там никогда не жил, но легенды – штука живучая как на Лазурном Берегу, так и повсюду. Метров за пятьдесят до места назначения я бросил мопед на тротуаре и перелез через парапет, тянувшийся вдоль берега моря. В этом месте мыс и белопесчаные пляжи уступали место изрезанной и труднодоступной приморской полосе. Громады крутых скал, выщербленных мистралем, и откосы обрывались прямо в море. Цепляясь за каменистые уступы и рискуя свернуть себе шею, я карабкался вверх по отвесному склону, по которому можно было попасть на виллу с тыльной стороны.

Я прошелся по пляжу из вощеного бетона, примыкавшему к бассейну – вытянутому небесно-голубому прямоугольнику, нависавшему над морем, – продолжением которого служила каменная лестница, спускавшаяся к небольшой плавучей пристани. В лепившемся к скале имении Фицджеральд море плескалось буквально у вас под ногами. Вилла представляла собой модернистскую постройку, возведенную в «безумные» годы, – на ее архитектуру повлияли как ар-деко, так и средиземноморский стиль. Выкрашенный в белый цвет геометрический фасад венчала терраса с крытой галереей из вьющихся растений. В это время дня небо и море сливались в одно пространство ослепительной голубизны – цвета бесконечности.

Под сводами галереи помещалась летняя гостиная. Пройдя вдоль нее, я вышел к наполовину открытому остекленному проему, через который можно было проникнуть в дом.

Если представить себе, что вид отсюда открывается не на безбрежную синеву, а на Гудзон, то главная комната чем-то напоминала мою берлогу в Трайбеке – тщательно продуманное, свободное от излишеств жилище. Очень похожее на те, что любят размещать в журналах, посвященных интерьеру. В библиотеке я увидел примерно те же книги, что стояли и у меня на стеллажах и отражали одни и те же культурные направления – классические, литературные, интернациональные.

Кроме того, здесь царила подозрительная, свойственная всем бездетным домам чистота. Эта навевающая легкую грусть сдержанность, не нарушаемая самым дорогим, что есть в жизни: детским смехом, плюшевыми игрушками с деталями лего, разбросанными по всем углам, и крошками печенья, прилипшими к столам сверху и снизу…

– В вашей семье, определенно, у всех есть привычка лезть на рожон.

Я резко повернулся – метрах в десяти от меня стояла Алексис Девилль. Я ее уже видел недавно, на пятидесятилетии Сент-Экза. Она была одета просто – джинсы, полосатая рубашка, джемпер с вырезом и конверсы. Но она была из тех, кто в любых обстоятельствах выглядит роскошно и внушительно. Тем более в компании трех сторожевых псов: добермана с купированными ушами, рыжеватого американского стаффордширского терьера и широкомордого ротвейлера.

При виде собак я весь напрягся и сильно пожалел, что не прихватил с собой ничего такого, чем можно было бы защититься. Я выскочил из родительского дома очертя голову, обуреваемый гневом. И потом, я всегда думал, что главное мое оружие – голова. Этот урок от Жан-Кристофа Граффа я хорошо усвоил, но, памятуя о том, что Алексис Девилль сотворила с моей матерью, Франсисом и Максимом, я понял, что поступил опрометчиво, потому как слишком спешил.

Сейчас, стоя у истоков правды, я чувствовал себя обезоруженным. В глубине души я не ждал от Алексис Девилль никаких объяснений – я и так уже все понял, разве нет? Если только любовную страсть вообще можно понять… И все же я достаточно хорошо представлял себе то взаимное восхищение, которое эти две умные, свободные и красивые женщины в свое время испытывали друг к другу. Возбуждение от духовного единства, опьянение от плотской близости, головокружение от возможности нарушать все запреты. Хотя это и смущало меня, но сам я не так уж сильно отличался от Алексис Девилль. Двадцать пять лет назад мы с ней любили одну и ту же девушку и так и не оправились от этой любви.

Высокая, стройная, с идеально гладкой, нестареющей кожей Алексис Девилль собрала волосы в пучок. Похоже, она прекрасно владела ситуацией. Ее псы не сводили с меня глаз, в то время как она сама позволяла себе роскошь стоять ко мне спиной и разглядывать развешанные повсюду на стенах фотографии – пресловутые чувственные фотографии Винки, про которые мне рассказывал Даланегра. Немудрено, что с такой натурщицей фотограф превзошел самого себя. Он точно уловил омраченную и пьянящую красоту девушки. Мимолетную суть ее юности. Сколько живут розы…

2

Я решил перейти в наступление.

– Вы убедили себя в том, что все еще любите Винку, но это не так. Людей, которых любят, не убивают.

Девилль оторвалась от созерцания фотографий и смерила меня холодным, презрительным взглядом.

– Я легко могла бы вам возразить, что убийство порой олицетворяет самый совершенный акт любви. Но суть не в этом. Винку убили вы, а не я.

– Я?

– Вы, ваша мать, Фанни, Франсис Бьянкардини и его сынок… В той или иной степени вы все виновны. Все.

– Это Ахмед вам все рассказал, так?

Она двинулась ко мне в сопровождении своих церберов. Я вспомнил Гекату, богиню мрака в греческой мифологии, всегда окруженную сворой псов, воющих на луну. Гекату, повелительницу кошмаров, подавленных желаний и тех уголков сознания, где мужчины и женщины ощущают себя особенно порочными и слабыми.

– Невзирая на бесспорные свидетельские показания, я никогда не верила, что Винка сбежала с этим типом, – оживилась Алексис. – Я много лет пыталась доискаться до правды. И вот однажды, когда я этого совсем не ждала, жестокая судьба сама преподнесла ее мне на блюдечке.

Собаки тоже оживились и зарычали на меня. Мною мало-помалу овладевал страх. Я цепенел при одном лишь взгляде на этих церберов и старался не смотреть им в глаза, но они определенно чувствовали мою тревогу.

– Это случилось месяцев семь с лишним назад, – уточнила Алексис. – В отделе фруктов и овощей супермаркета. Ахмед узнал меня, увидев, как я совершаю покупки. Ему захотелось мне кое-что рассказать. В ночь, когда умерла Винка, Франсис послал его забрать кое-какие ее вещи и прибраться у нее в комнате, чтобы стереть все следы, которые могли бы вас скомпрометировать. Так вот, роясь в карманах ее пальто, он обнаружил письмо и фотографию. Только он один с самого начала знал, что Алексис – это я. И свою тайну этот болван хранил все двадцать пять лет.

За напускным спокойствием я угадывал ее ярость и гнев.

– Ахмеду нужны были деньги, чтобы вернуться к себе на родину, а мне хотелось заполучить информацию. Я дала ему пять тысяч евро, и он мне все выложил как на духу – рассказал про два трупа, замурованных в стене спортзала, про ту ужасную декабрьскую ночь 92-го, когда в Сент-Экзе пролилась кровь, и про то, что ваша компания останется безнаказанной.

– Но мало твердить себе одну и ту же историю, чтобы она стала правдой. В смерти Винки был только один виновный – вы. Однако виновник преступления вовсе не обязательно тот, в чьих руках было оружие, и вам это хорошо известно.

Лицо Алексис Девилль впервые скривилось от досады. И, словно внимая подспудному приказу своей богини, три пса приблизились ко мне и взяли меня в круг. В тот же миг у меня по спине прокатилась струя холодного пота. Я уже с трудом сдерживал ужас. Обычно мне всегда удавалось управлять своими страхами, увещевая и уговаривая себя, что все это штука иррациональная и дутая. Но в данном конкретном случае собаки были злобные и натасканные на людей. И все же, несмотря на страх, я продолжал:

– Я помню, какой вы были в то время. Помню обаяние и ауру, которые исходили от вас. Вами восхищались все ученики. И я – в первую очередь. Молодая тридцатилетняя учительница, восхитительная, прекрасная, уважающая учеников, умеющая оценивать их по достоинству. В первом классе подготовительного отделения все девчонки хотели походить на вас. Для них вы олицетворяли определенную свободу и независимость. А для меня – победу разума над серостью жизни. Были женским воплощением Жан-Кристофа Граффа и…

При упоминании бывшего моего учителя она разразилась недобрым смехом.

– Ах, бедняга Графф! Такой же болван, только в своем роде – образованный. Он тоже ни о чем не догадывался и несколько лет ухлестывал за мной. Он идеализировал меня так же, как вы Винку. Это свойственно таким мужчинам, как вы. Вы говорите, что любите женщин, а сами нас не знаете и даже не стараетесь узнать. Вы не слушаете нас и даже не стараетесь услышать. Мы для вас всего лишь предмет ваших романтических мечтаний!

В подтверждение своих слов она процитировала Стендаля – описанный им процесс кристаллизации любви: «Как только вы увлекаетесь женщиной, она уже кажется вам не такой, как на самом деле, а такой, какой вам хочется ее видеть».

Алексис Девилль думала выкрутиться с помощью мудрых рассуждений, но я ей не позволил. Она погубила Винку своей любовью, и мне хотелось, чтобы она в этом призналась.

– Вопреки тому, что вы говорите, я знал Винку. Во всяком случае, до того, как она встретила вас. И я не помню, чтобы она пила или глотала таблетки. Но вы сделали все, чтобы завладеть ее сознанием, и вам это удалось. Для вас Винка стала легкой добычей: ведь это была взбалмошная девица, только-только начинавшая постигать удовольствия и страсть.

– Выходит, это я развратила ее?

– Нет, я думаю, вы подсадили ее на наркотики и спиртное, потому что и то и другое затуманивало ее разум, а значит, позволяло ею легко управлять.

Оскалившись, псы потянулись ко мне и стали обнюхивать мои руки. Доберман уткнулся мордой мне в бедро, вынудив меня отступить к спинке дивана.

– Я толкнула ее в объятия вашего отца потому, что для нас это была единственная возможность иметь ребенка.

– Правда в том, что ребенка хотели только вы. Вы одна!

– Нет! Винка тоже хотела!

– В таких-то обстоятельствах? Сомневаюсь.

Алексис Девилль вскипела:

– Не вам нас судить. Сегодня женским парам дозволено иметь детей, это разрешено и даже приветствуется. Умонастроения изменились, как и законы, да и наука ушла вперед. А тогда, в начале 90-х, все это было запрещено и решительно отвергалось.

– У вас же были деньги, вы могли поступить как-нибудь по-другому.

Она возразила:

– А вот и нет, у меня ничего не было! Настоящие сторонники прогресса совсем не то, что думают некоторые. Так называемая терпимость Девиллей из Калифорнии всего лишь ширма. Моя родня сплошь трусливые и жестокие лицемеры. Они осуждали мой образ жизни и мою сексуальную ориентацию. В свое время они даже на несколько лет лишили меня куска хлеба. А с помощью вашего отца мы одним ударом убивали двух зайцев: получали ребенка и деньги.

Наша беседа не продвинулась вперед ни на йоту. Каждый из нас топтался на месте – быть может, потому, что мы тщетно пытались установить виновного. А может, потому, что мы оба были виновны и вместе с тем безвинны, как жертвы и палачи. Или, может, потому, что единственная правда, которую следовало признать, заключалась в следующем: в 1992 году в лицее Сент-Экзюпери, при технопарке «София-Антиполис», училась очаровательная девушка, сводившая с ума всякого, кого она впускала в свою жизнь. Потому что, когда вы были с ней, у вас возникала безумная мысль, что она всем своим существованием отвечала на вопрос, который мы все себе задаем: как пережить ночь?

3

В воздухе повисла опасная напряженность. Между тем три пса, видя, что я повержен, прижали меня к стене. Я чувствовал неминуемую угрозу и слышал, как бьется мое сердце; я чувствовал, как пропитавшаяся потом рубашка прилипает к моему телу и как неотвратимо приближается смерть. Одним жестом, одним словом Девилль могла покончить со мной. И теперь, когда мое расследование подошло к концу, я понимал – придется выбирать одно из двух: убить или быть убитым. Совладав со страхом, я продолжал:

– Вы могли бы попробовать усыновить или самой выносить ребенка.

Одержимая необоримым, пагубным чувством фанатизма, она подошла ко мне совсем близко и угрожающе поднесла указательный палец к моему лицу.

– Нет! Я хотела ребенка от Винки. Чтобы ему передались ее гены, ее совершенство, ее грациозность, ее красота. Чтобы он стал продолжением нашей любви.

– Я знаю про рецепты на снотворное, которым вы ее снабжали не без помощи доктора Рубенса. Странная какая-то у вас была любовь, вы не находите? Чтобы подпитывать ее, одной из вас приходилось пичкать другую наркотиками.

– Ах ты, мерзкий…

Девилль никак не могла подобрать нужного слова. Она сама уже с трудом сдерживала своих злобных псов. Я почувствовал, как мою грудь будто сжало тисками и как в сердце что-то кольнуло, а потом у меня закружилась голова. Силясь справиться с головокружением, я продолжал свое:

– Знаете, что Винка сказала мне напоследок, перед тем как умерла: «Это все Алексис… меня заставили. Я не хотела с ним спать». Целых двадцать пять лет я ошибался, неверно истолковав смысл ее слов, и это стоило жизни человеку. Но теперь я точно знаю, что они означали: «Алексис Девилль заставила меня спать с твоим отцом, а я не хотела». – Я задыхался. Меня била дрожь. Избавиться от этого кошмара можно было лишь одним способом – раздвоиться. – Как видите, Винка умерла, прекрасно сознавая, что вы – сущая мразь. И построй вы хоть тысячу садов ангелов, потерянного не вернешь.

Опьяненная яростью, Алексис Девилль скомандовала «фас».

Первым на меня набросился американский стаффордширский терьер. Ударной мощью собаки меня отбросило назад. Падая на пол, я ударился головой о стену, а потом о выступающий угол металлического стула. Вслед за тем я почувствовал, как собака впилась мне в шею, пытаясь вонзить клыки в сонную артерию. Я старался отпихнуть от себя пса, но все без толку.

Грянули три выстрела. Первый уложил собаку, терзавшую мой затылок, и спугнул обоих ее сородичей, заставив их пуститься наутек. Два следующих выстрела прогремели, пока я все еще лежал на полу. Едва успев опомниться, я увидел, как Алексис Девилль качнулась и ее, истекающую кровью, отбросило к камину. Я повернул голову в сторону остекленного проема. И разглядел на его фоне силуэт Ришара.

– Все в порядке, Тома, – заверил он меня ободряющим тоном.

Точно так же он говорил, когда мне, шестилетнему малышу, снились по ночам страшные сны. Рука его не дрожала. Он твердо сжимал деревянную рукоятку «смит-вессона», когда-то принадлежавшего Франсису Бьянкардини.

Отец помог мне встать, поглядывая в оба, чтобы нас не застали врасплох церберы, если им вдруг взбредет вернуться. Когда он положил руку мне на плечо, я вдруг снова почувствовал себя шестилетним мальчонкой. И подумал об уходящей натуре, воплотившейся в мужчинах прежнего поколения, таких как Франсис с Ришаром. Мужчин ершистых, угловатых, со своей, устаревшей системой ценностей. Мужчин, на которых всем наплевать, потому как их мужественность теперь считается постыдной и первобытной. Тех самых мужчин, с которыми мне дважды посчастливилось встретиться на жизненном пути. Потому что они не побоялись запачкать руки ради того, чтобы спасти мне жизнь.

Опустив их на самое дно огромной ванны с кровью.

Эпилог(и)

После Ночи

Проклятие добрых душ

Дни, воспоследовавшие за смертью Алексис Девилль и арестом моего отца, стали самыми странными в моей жизни. Каждое утро я уверял себя, что полиция вот-вот снова возобновит расследование по делу об исчезновении Винки и Клемана. Но мой отец, даже сидя в одиночной камере, мастерски отвел от меня опасность. Он утверждал, что несколько месяцев состоял в любовных отношениях с Алексис Девилль. Его жена, объяснил он, узнала про их связь и, прихватив ружье, отправилась посмотреть на его любовницу. Почувствовав опасность, Алексис стала защищаться и убила мою мать, а потом ее саму застрелил мой отец. Его показания ни у кого не вызывали сомнений. Он ясно и правдоподобно объяснял мотивы, двигавшие всеми главными действующими лицами. Первая его заслуга заключалась в том, что эти убийства он отнес к сфере «страсти». Адвокат отца уже заранее потирал руки, радуясь благоприятному исходу дела. Жестокость, с какой Алексис Девилль расправилась с моей матерью, а также события из ее прошлой жизни, включая пребывание в психиатрических больницах и эту историю с собаками, которые едва не разорвали меня, собственно, и толкнули моего отца на праведную месть, что, однако, никоим образом его не оправдывало, хотя позволило назначить ему легкую меру наказания. Но главное преимущество версии с преступлением страсти состояло в том, что она никак не была связана с делом Винки и Клемана.

Впрочем, подобное стечение обстоятельств представлялось мне слишком удачным, чтобы быть правдой.

* * *

Между тем в течение нескольких недель я думал, что удача и дальше будет улыбаться нам. Максим вышел из комы и поправлялся на удивление быстро. В июне его избрали депутатом, и в прессе ему даже прочили должность министра. В связи с возбуждением дела о нападении на Максима зону вокруг спортивного корпуса оградили как место преступления. И работы по сносу здания были перенесены на более поздний срок. А потом, когда в силу сложившихся обстоятельств правление фонда «Хатчинсон и Девилль» решило отозвать денежную сумму, пожертвованную лицею Сент-Экзюпери, этот вопрос и вовсе отложили в долгий ящик, да и позиция дирекции лицея в этой связи резко изменилась. Ссылаясь на причины экологического и культурного порядка, представители Сент-Экза заговорили о рисках, связанных с реконструкцией подобного природного объекта, который неизбежно лишился бы частицы своей души, дорогой всем активным участникам учебно-воспитательного процесса. Что и требовалось доказать.

* * *

Фанни связалась со мной сразу же после того, как узнала об аресте моего отца. Мы с ней встретились в больнице и просидели весь вечер в палате Максима – он все еще лежал без сознания, – вспоминая ту ночь 1992 года и рассказывая друг другу, как все было на самом деле. Узнав, что она неповинна в смерти Винки, Фанни воспряла духом. Чуть погодя она рассталась с Тьерри Сенека, приняла приглашение от клиники репродуктивной медицины в Барселоне и занялась проблемами экстракорпорального оплодотворения. Когда Максим пошел на поправку, я стал чаще навещать его в больнице.

В течение нескольких дней я действительно думал, что нас троих не коснется трагическая участь преступников, замуровавших в стене два трупа, и нам удалось избавиться от этого проклятия добрых душ.

Но я ошибался, потому что не ожидал, что меня предаст человек, которому я по глупости открыл душу, – Стефан Пьянелли.

– Тебя это не обрадует, но я собираюсь издать книгу, в которой расскажу всю правду о смерти Винки Рокуэлл, – как ни в чем не бывало сообщил мне Пьянелли как-то вечером в конце июня, когда мы сидели с ним за стойкой бара в Старом Антибе, куда он позвал меня выпить.

– Какую еще правду?

– Одну-единственную, – невозмутимо ответил Пьянелли. – Наши сограждане вправе знать, что случилось с Винкой Рокуэлл и Алексисом Клеманом. Родители учащихся Сент-Экза вправе знать, что они отправляют своих чад в учреждение, где уже двадцать пять лет в стене одного из корпусов находятся два замурованных трупа.

– Ну, если ты это сделаешь, Стефан, по твоей милости мы втроем: Фанни, Максим и я – окажемся за решеткой.

– Правда должна восторжествовать, – парировал он, хлопнув ладонью по стойке.

Вслед за тем он разразился пространной тирадой и, заговаривая мне зубы, стал рассказывать про какую-то кассиршу, которая лишилась работы из-за того, что недосчиталась нескольких евро, и про сверхтерпимость, которую, насколько ему известно, суды проявляют в отношении политических деятелей и руководящих работников. Он оседлал своего любимого конька – как это было под конец нашей учебы в лицее, – пустившись рассуждать о классовой борьбе и капиталистической системе, орудии порабощения на службе акционеров.

– Но какое, в конце концов, это имеет отношение к нам, Стефан?

Он бросил на меня вызывающий взгляд, полный торжества и высокомерия. Как будто с первого дня надеялся повлиять на сложившееся соотношение сил. И я, наверное, впервые почувствовал животную ненависть, которую Пьянелли испытывал к нам.

– Вы убили двух человек. И вам придется за это заплатить.

Я отхлебнул пива и попробовал напустить на себя равнодушный вид.

– Я тебе не верю. Ты никогда не напишешь такую книгу.

Тогда он извлек из кармана пухлый конверт и передал его мне. Это был договор, подписанный им с одним парижским издательством, которое намеревалось в скором времени опубликовать его документальное расследование под названием «Странное дело: правда о Винке Рокуэлл».

– Ты же ничем не сможешь доказать свою версию, бедолага. И своей книжонкой только подорвешь доверие к себе как к журналисту.

– А доказательства находятся все там же, в спортивном корпусе, – ухмыльнулся он. – Когда выйдет книга, уж ты мне поверь, родители учеников снова встанут на уши. И надавят на дирекцию так, что ей волей-неволей придется снести ту стену.

– Ответственность за убийство Винки и Алексиса Клемана уже потеряла силу в связи с истечением срока давности.

– Возможно, хотя с точки зрения закона этот вопрос остается спорным, зато ответственность за убийство твоей матери и Алексис Девилль сохраняется. Так что правосудие ухватится за кончик ниточки и распутает клубок всех этих убийств.

Я знал то издательство. Звезд с неба оно не хватало, да и бескомпромиссностью не отличалось, но у него нашлись бы средства на то, чтобы широко разрекламировать этот опус. Если Пьянелли и впрямь удастся выпустить свою книжонку, она произведет эффект разорвавшейся бомбы.

– Я что-то не пойму, Стефан, тебе-то ради чего нас разоблачать. Ради пяти минут славы? На тебя это совсем не похоже.

– Я делаю свое дело, только и всего.

– Значит, твое дело – предавать друзей?

– Стоп, мое дело – журналистика, да и друзьями мы с тобой никогда не были.

Тут я вспомнил притчу о скорпионе и лягушке: «Зачем ты ужалил меня? – спрашивает лягушка скорпиона, когда они вдвоем оказываются на середине реки. – Ведь ты умрешь вместе со мной». – «Потому что я скорпион», – отвечает ей тот».

Пьянелли заказал себе еще пива и вонзил мне нож в самое сердце:

– И правда шикарная история! Семейка Борджиа, наши дни! Спорим, «Нетфликс» с радостью снимет сериал про такое?

Я смотрел, как этот щелкопер радуется, предвкушая крах моей семьи, и мне захотелось его прикончить.

– Теперь я понимаю, почему Селин бросила тебя, – сказал я. – Потому что ты бездарность и законченная мразь…

Пьянелли было попытался плеснуть мне пивом в лицо, но я оказался проворнее. Отпрянул в сторону и нанес ему прямой в рожу, а потом боковой в печень, который свалил его на колени.

Когда я поздно вечером уходил из бара, противник мой лежал на земле, хотя на самом деле повержен был я. И в этот раз защитить меня было некому.

Жан-Кристоф

Антиб, 18 сентября 2002 года

Дорогой мой Тома!

После нескончаемо долгих месяцев молчания я пишу вам, чтобы сказать до свидания. Все так, к тому времени, когда это письмо пересечет Атлантику, моя земная жизнь закончится.

Перед смертью я счел необходимым попрощаться с вами. А также еще раз заверить вас, что мне доставляло огромное удовольствие быть вашим учителем и вспоминать наши беседы и время, проведенное вместе с вами. Вы были моим лучшим учеником, Тома. Не самым блистательным, поскольку не всегда заслуживали отличных оценок, но, безусловно, самым благородным, самым чутким, самым человечным и самым отзывчивым.

Главное – не печальтесь! Я скоро умру, поскольку жить дальше у меня больше нет сил. И не потому, что мне недостает мужества, а потому, что жизнь посылает мне испытание, которое я не вынесу, уж будьте уверены. А смерть – единственный достойный выход из кошмара, в который я оказался ввергнут. Даже книги, верные мои друзья, уже не служат мне поддержкой.

Трагедия моя до ужаса банальна, но хоть она и ничтожна, боль от этого не становится менее чувствительной. Много лет я тайно любил одну женщину, но не смел ей открыться, потому что боялся быть отвергнутым. Все это время я смотрел, как она живет, улыбается, разговаривает – только это и служило мне утешением. Наше духовное единство казалось мне бесподобным, и редкие ощущения того, что чувства наши взаимны, помогали мне удерживаться на плаву, когда я уже был готов пойти ко дну.

Признаться, я не раз вспоминал вашу теорию о проклятии благородных душ и наивно полагал, что смогу ее опровергнуть, но жизнь ответила мне неблагодарностью.

К сожалению, за последние недели я понял, что эта любовь никогда не будет взаимной и что эта женщина вовсе не такая, какой я ее себе воображал. Я определенно не из тех людей, которые способны влиять на свою судьбу.

Берегите себя, дорогой мой Тома, и, главное, не тоскуйте по мне! Я вряд ли смог бы одарить вас советами, но хорошенько взвешивайте, стоит ли ввязываться в ту или иную драку, поскольку вмешательства заслуживает далеко не каждая. Учитесь, Тома, сходиться с людьми, впрочем, не со всеми, и побеждать там, где я проиграл. Держитесь за жизнь всеми силами, ибо одиночество убивает.

Мне бы хотелось пожелать вам удачи в дальнейшем. Я ни на мгновение не сомневаюсь, что вы сможете преуспеть там, где я потерпел поражение, – в поисках родственной души, которая поможет пережить вам жизненные невзгоды. Ибо, как писал один из наших любимых писателей[167], «нет ничего более ужасного, чем одиночество среди людей».

Будьте и впредь взыскательны к себе. Берегите в себе то, что сделало вас не таким, как другие мальчишки. И берегитесь дураков. Помните завет стоиков и не забывайте, что лучший способ защититься от них – постараться не быть на них похожим.

И хотя моя судьба, похоже, доказывает обратное, я по-прежнему убежден, что величайшие наши силы заключены в наших слабостях.

Обнимаю вас.

Жан-Кристоф Графф

Родильный дом

Антиб, клиника имени Жанны д’Арк

9 октября 1974 года

Франсис Бьянкардини тихонько приоткрыл дверь в палату. Оранжевые лучи осеннего солнца освещали наружные застекленные двери, выходящие на балкон. В этот предвечерний час покой родильного дома нарушал лишь отдаленный шум – закончились школьные занятия.

Франсис прошел в палату. В руках у него куча подарков: плюшевый медведь для сынишки Тома, браслет для Аннабель, два пакетика сухариков и кулек вишни амарены для медсестер, заботившихся о его близких, как ни о ком другом. Он положил подарки на передвижной столик, стараясь поменьше шуметь, чтобы не разбудить Аннабель.

Когда он наклонился к колыбельке, новорожденный младенец воззрился на него своим неискушенным взглядом.

– Ну как ты тут, а?

Он взял младенца на руки и присел на стул, наслаждаясь этим волшебным и вместе с тем торжественным мгновением, которое следует за появлением на свет ребенка.

Он испытывал глубокую радость вперемешку с чувством сожаления и бессилия. Когда Аннабель выпишут из клиники, она не отправится к нему домой, вернется к своему мужу, Ришару, который и будет законным отцом Тома. Неловкая ситуация, но придется привыкать. Аннабель была самой дорогой ему женщиной, хотя и своенравной. Она была несравненная любовница, имевшая свой собственный взгляд на супружество и ценившая любовь превыше всего.

В конце концов, Франсис убедил себя, что их отношения лучше не афишировать. «Тайна делает нашу любовь только дороже, – уверяла его она. – А выставляя ее напоказ, мы делаем ее общим достоянием и лишаем духа таинственности». Ну а он усматривал в этом еще одно преимущество, позволявшее ему скрывать самое дорогое от вероятных недоброжелателей. Незачем выставлять на всеобщее обозрение то, что тебе действительно дорого, иначе ты становишься слишком уязвимым.

* * *

Франсис вздохнул. Роль лопуха, которую он с радостью играл, была всего лишь прикрытием. Кроме Аннабель, по-настоящему его никто не знал. Никто не знал, что он был одержим жестокостью и жаждой смерти. Впервые его одержимость вырвалась наружу в 1961 году в Монтальдичо, когда ему было пятнадцать. Случилось это однажды летним вечером у фонтана на площади. Деревенская молодежь тогда хватила лишку. И один парень подошел слишком близко к Аннабель. Она несколько раз отталкивала его, но тот малый все цеплялся к ней. Франсис до поры держался в сторонке. Парни были старше его. Это были маляры и стекольщики из Турина, они приехали строить и ремонтировать оранжереи в одной из деревенских усадеб. Видя, что вмешиваться никто не собирается, Франсис подошел к парням и попросил их назойливого товарища уйти. В то время он был невысок ростом и даже производил впечатление эдакого увальня – парни только рассмеялись ему в лицо. Тогда он схватил обидчика за горло и ударил его кулаком по роже. Несмотря на невзрачный вид, он обладал недюжинной силой и к тому же весь кипел от злости. Затеяв драку, остановиться он уже не мог и продолжал колошматить молодого рабочего так, что уже никто не мог оторвать его от жертвы. Помимо того, что он был маленького роста, у него еще были проблемы с речью, из-за чего он всегда стеснялся заговаривать с Аннабель. Слова застревали у него в горле. Но в тот вечер он изъяснялся с помощью кулаков. Дубася бедного малого по голове, он как будто говорил, обращаясь к Аннабель: «Со мной тебя никто не обидит».

Когда он наконец отстал от парня, тот уже лежал без сознания, лицо у него было в крови, а во рту не осталось ни одного целого зуба.

Эта история вызвала большой переполох в округе. Через несколько дней в деревню нагрянули карабинеры – они искали Франсиса, намереваясь его допросить, но к тому времени он уже успел перебраться из Италии во Францию.

Много лет спустя, когда они снова встретились с Аннабель, она поблагодарила его за то, что он тогда вступился за нее, но призналась, что побаивается его. Они сошлись, невзирая ни на что, и благодаря ей ему удалось обуздать свою бурную натуру.

Убаюкивая сынишку, Франсис заметил, что Тома уже уснул. Он осмелился поцеловать его в лобик, и сладкий, пьянящий запах, исходивший от младенца, взял его за живое, напомнив ему аромат хлеба с молоком и флердоранжа. Тома казался совсем крошкой в его ручищах. Безмятежное выражение его личика было исполнено надежд на будущее. Хотя это крохотное чудо казалось таким хрупким.

Франсис заметил, что плачет. Но не потому, что ему взгрустнулось, а потому, что его пугала эта хрупкость. Он смахнул со щеки слезу и со всей нежностью, на какую только был способен, опустил младенца Тома обратно в колыбельку, стараясь его не разбудить.

* * *

Франсис открыл раздвижную дверь в остекленной стене и вышел на примыкавшую к больничной палате трапециевидную террасу. Он достал из кармана куртки пачку «Голуаз», закурил – и, не раздумывая, решил, что это его последняя сигарета. Теперь, когда у него родился сын, ему следовало беречься. Сколько же лет сыновья нуждаются в отце? Пятнадцать? Двадцать? Или всю жизнь? Вдыхая едкий табачный дым, он зажмурился, сполна наслаждаясь последними солнечными лучами, пробивавшимися сквозь листву раскидистой липы.

С рождением Тома на его плечи ложился тяжелый груз ответственности, и он готов был его нести.

Воспитание ребенка, забота о нем – это бесконечный бой, требующий ежеминутной бдительности. Беда может грянуть нежданно-негаданно. Внимание нельзя ослаблять ни на миг. Но у Франсиса хватит терпения. Он толстокожий.

Скрежет раздвижной двери в остекленной стене вырвал Франсиса из раздумий. Он оглянулся и увидел Аннабель – она шла к нему с улыбкой на губах. А когда она укрылась в его объятиях, он почувствовал, как все его страхи будто рукой сняло. Их обдувало теплым ветерком, и Франсису казалось, что, пока Аннабель рядом с ним, ему все нипочем. Грубая сила ничего не стоит, если ею не управляет разум. Вдвоем они всегда смогут упредить опасность.

Упрежденная опасность

Невзирая на угрозу, витавшую над нами в виде книги Пьянелли, Максим, Фанни и я продолжали жить как ни в чем не бывало. Мы были уже не в том возрасте, чтобы всего бояться. Мы уже пережили тот возраст, когда надо кого-то убеждать и перед кем-то оправдываться. Мы обещали друг другу одно: что бы ни случилось, мы будем держаться вместе.

Так мы и жили, держась друг за дружку, в ожидании бури, которая, как я все же надеялся в душе, не грянет никогда.

Я изменился и снова обрел уверенность. Тревога, мало-помалу сжигавшая меня изнутри, исчезла. Благодаря новым надеждам, которые окрыляли меня, я стал другим человеком. Конечно, мне было о чем сожалеть: с матерью меня примирила только ее смерть, а Ришара посадили в тюрьму, где вскоре мог оказаться и я. А еще я сожалел о том, что не успел поговорить с Франсисом после того, как узнал, кем он был мне на самом деле.

Пути трех моих родителей давали пищу для размышлений.

Эти трое прожили странную жизнь, борясь со страданиями, страстями и противоречиями. Подчас им недоставало мужества, а порой они проявляли чудеса самопожертвования, внушающего невольное уважение. Они жили, любили, лишали жизни других. Иной раз страсти захлестывали их с головой, но они, конечно, старались совладать с ними как могли. Они старались как могли обеспечить себе незаурядную судьбу. Они старались как могли увязать свою склонность к авантюрам с ответственностью. Они старались как могли склонять слово «семья» по правилам грамматики, известным только им одним.

И мне, принадлежащему к этой семье, предстояло не подражать им, а защищать их наследие, извлекая из него кое-какие уроки.

Невозможно было не учитывать хитросплетение человеческих чувств и характеров. Жизнь наша многогранна, зачастую непонятна и полна противоречий. Жизнь наша хрупка, бесценна и в то же время ничтожна; нас швыряет то в стылые воды одиночества, то в теплый источник молодости. Но самое главное – жизнь наша на самом деле не поддается управлению. Довольно сущего пустяка – и она уже летит под откос. Порой тихое слово, искрящийся взгляд и запоздалая улыбка способны вознести нас до небес или низвергнуть в бездонную пропасть. И все же, несмотря на такую неопределенность, нам ничего не остается, кроме как делать вид, что мы управляем всем этим хаосом в надежде, что Провидение не оставит нас, бесконечно метущихся, и включит в свои сокровенные планы.

* * *

Вечером 14 июля, чтобы отпраздновать выписку Максима из больницы, мы все собрались в доме моих родителей. Оливье, Максим, их дочурки, Фанни и даже Полина Делатур, оказавшаяся на поверку умной и забавной девицей, с которой я успел помириться. Я пожарил бифштексы на мангале и приготовил хот-доги, чтобы порадовать детишек. Мы откупорили бутылочку «Нюи-Сен-Жорж», расположились на террасе и любовались салютом над бухтой Антиб. Зрелище началось с боем башенных часов при въезде в город.

Я оставил гостей, включил наружное освещение и отправился по дорожке к въездным воротам. За оградой меня ждал Стефан Пьянелли. Вид у него был неважнецкий: длинные волосы, густая борода, под налитыми кровью глазами круги.

– Чего тебе, Стефан?

– Привет, Тома!

От него пахло спиртным.

– Можно войти? – спросил он, схватившись за прутья ограды из кованого железа.

Эта ограда с воротами, которые я ни за что ему бы ни открыл, символизировала барьер, выросший отныне между нами. Пьянелли оказался предателем. Ему уже никогда не быть одним из наших.

– Пошел ты куда подальше, Стефан!

– У меня для тебя хорошая новость, художник. Я не собираюсь соперничать с тобой по части написания книг.

Он достал из кармана сложенный вчетверо листок бумаги и протянул его мне через прутья.

– Твоя мать и Франсис и впрямь были еще те подонки! – бросил журналист. – Хорошо, что я наткнулся на эту статейку до выхода моей книги. Иначе я бы выглядел круглым дураком!

Я развернул листок в то самое мгновение, когда небо озарили фейерверочные петарды и ракеты. Это была ксерокопия старой статьи из «Нис-Матен» от 28 декабря 1997 года. Опубликованной через пять лет после трагедии.

Вандализм и разрушения в лицее Сент-Экзюпери

В рождественскую ночь учебное заведение в технопарке «София-Антиполис» подверглось вандализму. Наиболее серьезные разрушения произошли в спортивном комплексе международного лицея.

Утром 25 декабря заведующая подготовительным отделением г-жа Аннабель Дегале установила масштаб разрушений. Стены спортивного зала были сплошь испещрены неприличными рисунками и надписями. Кроме того, вандал или вандалы разбили несколько окон, опустошили огнетушители и сломали двери в раздевалках.

По мнению заведующей, подавшей жалобу, все это, несомненно, сделали люди посторонние, не имеющие никакого отношения к интернату.

Жандармерия начала расследование и приступила к обычным проверкам. А пока, в ожидании результатов дознания, дирекция школьного городка распорядилась незамедлительно приступить к уборке и ремонтным работам, для того чтобы привести спортивный комплекс в порядок к 5 января будущего года – ко дню возвращения учащихся.

Клод Анжевен

К статье прилагались две фотографии. На первой был представлен масштаб ущерба, нанесенного спортивному залу: разрисованная стена, валяющийся на земле порожний огнетушитель, разбитые окна.

– Тела Винки и Клемана уже никогда не найдут, – со злостью проговорил Пьянелли. – Это ясно как божий день, ведь так? Твоя мать с Франсисом оказались хитроумными – замели все следы. Я вот что скажу тебе, художник. Ты и твои дружки должны благодарить своих предков за то, что они вытащили вас из этой гнусной истории.

На другой фотографии была изображена моя мать – она стояла скрестив руки, на ней был строгий английский костюм, волосы забраны в пучок, на лице бесстрастное выражение. А у нее за спиной возвышалась массивная фигура Франсиса Бьянкардини в неизменной кожаной куртке. В одной руке Франсис держал мастерок, а в другой долото.

И тут в глаза мне бросилось очевидное. В 1997 году, через пять лет после убийств и за несколько месяцев до увольнения с должности, мать вместе со своим любовником решила извлечь тела из стены спортзала. Не могли же они и дальше жить под дамокловым мечом. А чтобы оправдать участие Франсиса, они разыграли сцену вандализма. Ремонтные работы были проведены во время рождественских каникул. Это было единственное время, когда лицей практически пустовал. Путь, так сказать, был свободен, и Франсис – на сей раз с помощью Ахмеда – перевез тела в другое место, избавившись от них раз и навсегда.

Мы так боялись, что трупы обнаружат, а они уже лет двадцать как покоились где-то за пределами лицея!

В некоторой растерянности я снова взглянул на Франсиса. Своим острым взглядом он как будто пронизал фотографию изнутри, а через фотографию и всех тех, кто однажды мог бы встать у него на пути. Это был стальной, слегка заносчивый взгляд, который говорил: я никого не боюсь, потому что всегда смогу упредить опасность.

Пьянелли ретировался без лишних слов. А я неспешно двинулся по дорожке обратно, к друзьям. Успокоившись, я последний раз перечитал газетную статью. И, приглядевшись к изображению матери на фотографии, заметил у нее в руках связку ключей. Ну конечно, тех самых – от спортивного зала. Ключей от прошлого, которые при всем том открывали мне дверь в будущее.

Привилегия писателя

Человек пишет не для того, чтобы прослыть писателем. А для того, чтобы в тишине познать любовь, которой недостает всякой любви.

Кристиан Бобен

Прямо передо мной, сантиметрах в тридцати, лежат шариковая ручка «бик-кристалл» и блокнот в клеточку. Мое единственное и неизменное оружие.

Я сижу в лицейской библиотеке, на своем старом месте – в нише у окна с видом на выложенный плиткой дворик и увитый плющом фонтан. В читальном зале пахнет воском и оплавленными свечами. На стеллажах у меня за спиной пылятся старые учебники литературы.

После того как Зели вышла на пенсию, дирекция лицея решила назвать в мою честь корпус, где помещался театральный кружок. Но я отказался и предложил кандидатуру Жан-Кристофа Граффа. Впрочем, я согласился составить и произнести перед учащимися вступительную речь.

Я снимаю с ручки колпачок и начинаю писать. Всю жизнь я только этим и занимался. Писал, влекомый двойным противоречивым порывом: воздвигать стены и распахивать двери. Стены – чтобы оградить действительность от разрушительной жестокости, а двери – чтобы вырваться в параллельный мир, ту же действительность, но не такую, какая она есть, а такую, какой она должна быть.

Получается не всегда, зато порой, пусть на несколько часов, вымысел воистину становится сильнее действительности. Быть может, в этом и заключается привилегия художников – в общем и писателей – в частности: время от времени побеждать в боях с действительностью.

Я пишу, зачеркиваю и снова пишу. Исписанных страниц становится все больше. Так, мало-помалу рождается новая история. Альтернативная история, объясняющая то, что случилось на самом деле в тот роковой вечер 1992 года – вернее, в ночь с 19-е на 20 декабря.

Представьте себе… Снег, стужа, ночь. Представьте себе то самое мгновение, когда Франсис вернулся в комнату Винки с намерением замуровать девушку. Он подошел к ее телу, лежащему в теплой постели, приподнял и, призвав на помощь всю свою недюжинную силу, понес ее на руках, как принцессу. Но не в сказочный замок. А на погруженную в стылый мрак стройку, где пахнет бетоном и сыростью. Он шел один. Если не считать, что попутчиками ему были его демоны и призраки. Ахмеда он отослал восвояси. Он опустил тело Винки на лежавший на земле брезент и зажег на стройке все огни. Он как завороженный глядел на тело девушки, не смея даже представить себе, что сейчас зальет ее бетоном. Несколько часов назад он без малейших колебаний избавился от тела Алексиса Клемана. Но сейчас был другой случай. Сейчас у него на душе кошки скребли. Он долго глядел на нее. Затем подошел к ней и набросил на нее покрывало, как будто для того, чтобы она не замерзла. Какое-то время, пока по щекам у него текли слезы, ему и в самом деле казалось, что она еще жива. Ощущение было настолько сильным, что ему даже чудилось, как слегка поднимается ее грудь.

А потом он вдруг понял, что Винка действительно дышит.

Черт возьми! Неужели такое возможно? Аннабель хватила ее по голове чугунной статуэткой. У малышки в желудке переваривался алкоголь с таблетками. Транквилизаторы, понятно, замедляют сердечный ритм, но ведь еще совсем недавно, осматривая Винку, он не заметил у нее ни малейших признаков пульса. Он припал ухом к груди девушки и стал слушать ее сердце. То была самая прекрасная музыка, какую он когда-либо слышал.

Франсис не колебался ни минуты. Он не собирался добивать девчонку лопатой. Он бы не смог. Он перенес Винку к своему внедорожнику, уложил ее на заднее сиденье и направился в сторону массива Мерканртур, где у него был охотничий приют. Небольшой такой домик в горах, где ему иной раз случалось ночевать, когда он приезжал в Антрон[168] поохотиться на серн. Обычно он добирался туда за пару часов, но сейчас из-за сложной обстановки на дорогах путь занял у него в два раза больше времени. Уже светало, когда он наконец дотащился до границы Альп Верхнего Прованса. Он переложил Винку на диван в охотничьем домике, затопил камин, натаскал побольше дров и поставил кипятиться воду.

По дороге Франсис много думал и принял решение. Если малышка очнется, он поможет ей исчезнуть и начать все сызнова. Другая страна, другая личность, другая жизнь. Как по программе защиты свидетелей. С той лишь разницей, что ему придется обойтись без поддержки государственных органов. Он решил обратиться за помощью к Ндрагете. Калабрийские мафиози давно прибегали к его помощи, чтобы отмывать свои деньги. Вот он и попросит их перебросить Винку в какое-нибудь тихое местечко. Франсис понимал, что затевает трудное дело, но он давно свыкся с мыслью, что жизнь посылает человеку только такие испытания, какие ему по силам. Добро влечет за собой зло, а зло влечет за собой добро. Так было в его жизни.

Франсис сварил себе большую кружку кофе, опустился на стул и стал ждать… И Винка очнулась.

Потом прошли дни, месяцы и годы. И вот в одном прекрасном месте объявилась молодая женщина, которая когда-то не оставила после себя ничего, кроме выжженной земли: она будто родилась второй раз.

Итак, в одном прекрасном месте жила-была Винка…

* * *

Вот и вся моя история. Она основана на всех деталях и признаках, которые мне удалось восстановить в ходе моего расследования, включая предполагаемые связи Франсиса с мафией, денежные переводы в Нью-Йорк, мою нечаянную встречу с Винкой в Манхэттене.

Мне бы хотелось думать, что эта история правдива. Даже если существует, возможно, один шанс из тысячи, что события развивались именно таким образом. Но, если судить по тому, насколько я продвинулся в своем расследовании, эту версию вряд ли кто сможет отрицать полностью. Таков мой писательский вклад в дело Винки Рокуэлл.

Я заканчиваю свое повествование, укладываю пожитки и выхожу из библиотеки. На улице, в лучах осеннего солнца кружат подхваченные мистралем пожелтевшие листья. На душе у меня спокойно. Жизнь кажется уже не такой страшной. Вы можете наброситься на меня с укорами, вы можете судить меня и стереть в порошок. Но у меня под рукой всегда старенькая, обкусанная «бик-кристалл» и видавший виды блокнот. Единственное мое оружие. Ничтожное и вместе с тем всемогущее.

Единственное оружие, на которое я мог положиться во всякое время, потому что только оно и помогло мне пережить Ночь.

Правда и вымысел

Поскольку с Нью-Йорком у меня связана подлинная история любви, интриги в моих романах поначалу разворачивались в Северной Америке. Затем мало-помалу они перенеслись во Францию. Мне давно хотелось рассказать историю, которая могла бы произойти на Лазурном Берегу, где прошло мое детство, в Антибе и его окрестностях, о которых у меня осталось множество воспоминаний.

Но одного желания мало: сочинять роман – дело хитрое и сложное. Когда я начал писать про школьный городок, скованный снегом, и взрослых людей, скованных воспоминаниями о своей юности, то понял, что время пришло. Так у «Девушки и ночи» появился фон – Южная Франция. Я испытывал огромное удовольствие, когда описывал эти места, какими они были в разное время.

И все же роман не действительность, и рассказчика не следует путать с его создателем: жизнь, прожитая Тома на этих страницах, – это только его жизнь. А Тропа контрабандистов, «Нис-Матен», кафе «Аркад», больница Ла-Фонтон существуют на самом деле, правда в романическом преломлении. Коллеж и лицей, где учился Тома, его учителя, близкие и друзья – все это придумано от начала и до конца либо разительно отличается от воспоминаний моей юности. Ну и в довершение смею вас заверить, что пока еще я никого не успел замуровать в стене спортивного зала…

Примечания

1

Tire-Poil – буквально «Охочие до поживы» (фр.). Здесь и далее, если не указано иное, прим. перев.

2

Сорт японского виски.

3

Имеется в виду период 1919–1929 годов.

4

Футбольный клуб «Олимпик Марсель» (сокращенно ОМ).

5

В футболе три гола, забитые в одном матче одним игроком.

6

Автобиографическая повесть французской писательницы Маргерит Дюрас (1914–1996), опубликованная в 1984 году.

7

Роман в письмах французского писателя Шодерло де Лакло (1741–1803), опубликованный в 1782 году.

8

Роман Джека Лондона, впервые напечатанный в журнальном варианте в 1908–1909 годах и вышедший отдельной книгой в 1909-м.

9

Роман швейцарского писателя Альбера Коэна (1895–1981), изданный в 1968 году.

10

Фильм новозеландского кинорежиссера, сценаристки и писательницы Джейн Кэмпион (р. 1954), выпущенный в 1992 году.

11

Фильм британского кинорежиссера Ридли Скотта (р. 1937), вышедший в 1991 году.

12

Фильм французского кинорежиссера Клода Соте (1924–2000), вышедший в 1992 году.

13

Фильм польского кинорежиссера Кшиштофа Кесьлевского (1941–1996), вышедший в 1991 году.

14

Знание – сила (лат.).

15

Сидней Джозеф Беше (1897–1959) – американский джазовый кларнетист и саксофонист, один из основоположников джаза.

16

Группа самых престижных частных колледжей и университетов на северо-востоке США.

17

Японский приключенческий анимационный сериал.

18

Микрорайон в Нижнем Манхэттене.

19

Марка американских электромобилей.

20

Фильм 1960 года, режиссер – Рене Клеман.

21

Главный персонаж мультсериала «Симпсоны».

22

Фильм Лукино Висконти, вышедший на экраны в 1960 году.

23

Les Nuls – юмористическая программа, выходившая на французском телевидении в конце 1980-х годов; Придурок Реджи (Régis est un con) – герой ее выпусков.

24

Аббревиатура футбольного клуба «Пари Сен-Жермен» (сокращенно ПСЖ).

25

Направление в хард-роке 90-х годов.

26

Политический режим, существовавший во Франции с 1870-го по 1940 год.

27

Песня популярного французского автора-исполнителя Жан-Жака Гольдмана (р. 1951).

28

Песня французской певицы Милен Фармер (р. 1961).

29

Кэтрин Зета-Джонс (р. 1969) – британская актриса.

30

Прости (англ.).

31

Персонаж телесериала «Твин Пикс», ученица старших классов, ставшая жертвой жестокого убийства.

32

Марсель Паньоль (1895–1974) – французский драматург и кинорежиссер.

33

«Легко жить с закрытыми глазами» (англ.) – строка из песни «Битлз» Strawberry Fields Forever («Земляничные поляны навсегда»).

34

Мишель Друкер (р. 1942) – известный французский журналист, актер и телеведущий.

35

Анна-София Лапикс (р. 1972) – известная французская журналистка и телеведущая.

36

Франко-итальянский кинофильм 1972 года, режиссер Жозе Джованни.

37

Лотреамон (настоящие имя и фамилия Изидор Дюкас) (1846–1870) – французский поэт-романтик, предтеча символизма и сюрреализма.

38

Пока! (англ.)

39

Филлис Дороти Джеймс (1920–2014) – британская писательница, автор популярных детективов.

40

Респектабельный район Манхэттена.

41

Роман Гюстава Флобера (1821–1880), написанный в 1869 году.

42

Имеется в виду «История кавалера Де Грие и Манон Леско» – роман Антуана Франсуа Прево д’Энзиля (1697–1763), написанный в 1731 году.

43

Гас Ван Сент (р. 1952) – американский кинорежиссер и сценарист.

44

Имеется в виду герой трагикомедии «Сид» Пьера Корнеля (1606–1684).

45

Всеобщее социальное страхование.

46

Максим Шаттам (р. 1976) – французский писатель, мастер триллера.

47

Альбер Камю. Посторонний (перевод Норы Галь).

48

Железная дорога (ит.).

49

Французский спортивный еженедельник.

50

Генри Джеймс (1843–1916) – американский писатель.

51

Марка французского спортивного автомобиля.

52

Столица Французской Полинезии, расположенная на Таити.

53

Приморские дюнные низменности на юго-западе Франции, пролегающие вдоль Бискайского залива.

54

Герой одноименного американского кинофильма, вышедшего на экраны в 1972 году.

55

Ален Жербе (р. 1943) – французский писатель и джазовый критик.

56

Владимир Набоков. Машенька.

57

Мандариновый ликер.

58

Генерал Далла Чеза, префект Палермо и непримиримый борец с мафией, был убит через несколько месяцев после своего назначения вместе с женой и телохранителем. Его роль в фильме «Сто дней в Палермо» сыграл Лино Вентура. Примеч. автора.

59

Пьер Бурдье (1930–2002) – французский социолог, философ, публицист.

60

Максимилиан Карл Эмиль Вебер (1864–1920) – немецкий социолог, философ, историк, политический экономист.

61

Франсуаза Саган. Не отрекаюсь… Перевод Н. Хотинской.

62

Фильм французского кинорежиссера Алена Рене (1922–2014), вышедший на экраны в 1959 году.

63

Драма американского кинорежиссера Ричарда Брукса (1912–1992), снятая в 1958 году по одноименной пьесе американского драматурга и прозаика Теннесси Уильямса (1911–1983).

64

Ли Миллер (1907–1977) – американская фотомодель, модный фотограф.

65

Ман Рэй (1890–1976) – французский и американский художник, фотограф и кинорежиссер.

66

Константин Бранкузи (1876–1957) – французский скульптор румынского происхождения.

67

Пьер Шеффер (1910–1995) – французский композитор, инженер, один из основоположников так называемой конкретной – авангардной музыки.

68

Пьер Анри (1927–2017) – французский композитор, один из основоположников конкретной музыки.

69

Оливье Мессиан (1908–1992) – французский композитор, органист, музыкальный теоретик, педагог.

70

Национальное общество железных дорог Франции.

71

Детективно-драматическая комедия французского кинорежиссера Кристиан-Жака (1904–1994), вышедшая на экраны в 1941 году.

72

Роман Аготы Кристоф (1935–2011), швейцарской писательницы венгерского происхождения.

73

Роман французского прозаика и драматурга креольского происхождения Патрика Шамуазо (р. 1953), опубликованный в 1992 году.

74

Роман чилийского писателя, журналиста, сценариста и кинорежиссера Луиса Сепульведы (р. 1949), опубликованный в 1992 году.

75

Роман французского писателя чешского происхождения Милана Кундеры (р. 1929), опубликованный в 1984 году.

76

Региональная служба уголовной полиции.

77

Гленн Медейрос (р.1970) – американский певец португальского происхождения.

78

New Kids on the Block (буквально – «Новые парни из нашего квартала») – молодежная поп-группа, которая пользовалась успехом в США в 1980–1990 годы.

79

Шарль Сван и Одетта де Креси – герои романа Марселя Пруста «По направлению к Свану».

80

Зд.: поколение писателей, особенно американских, таких как Фрэнсис Скотт Фицджеральд и Эрнест Хемингуэй, заметно проявивших себя после Первой мировой войны.

81

Зельда Сейр Фицджеральд (1900–1948) – американская писательница, жена Фрэнсиса Скотта Фицджеральда.

82

Кит Джарретт (р. 1945) – знаменитый американский джазовый пианист и композитор.

83

Французская премия для молодых (до 40 лет) журналистов и телерепортеров, учрежденная в 1932 году в память о погибшем журналисте Альбере Лондре.

84

Имеется в виду музыкальный фильм американского режиссера Рэндела Клайзера (р. 1946), снятый в 1978-м по мотивам одноименного мюзикла, премьера которого состоялась в 1971-м в Чикаго.

85

Привет (ит.).

86

Итальянский дом моды.

87

Анри Картье-Брессон (1908–2004) – знаменитый французский художник, мастер реалистической фотографии.

88

Летиция Каста (р. 1978) – французская топ-модель и актриса.

89

Дэйв Гаан (р. 1962) – британский музыкант, вокалист группы Depeche Mode с момента ее основания в 1980 году.

90

Имеется в виду знаменитая Bohemian Rhapsody британской рок-группы Queen из альбома A Night At The Opera, вышедшего в 1975 году.

91

Фильм Люка Бессона (р. 1959), вышедший на экраны в 1988 году.

92

Винтажная игрушка-ковбой, герой вестернов.

93

Клаус Аллофс (р. 1956) – знаменитый немецкий футболист, нападающий.

94

Дебора Энн Харри (р. 1945) – американская певица и актриса, лидер группы «Blondie».

95

Роман Алена Фурнье (настоящее имя – Анри Фурнье, 1886–1914).

96

Роман Эмили Бронте (1818–1848).

97

Эрик Клэптон (р. 1945) – британский рок-музыкант.

98

Брюс Спрингстин (р. 1949) – американский рок – и фолк-музыкант.

99

Грейс Келли (1929–1982) – американская актриса, супруга князя Монако Ренье III.

100

Эва Мари Сейнт (р. 1924) – американская актриса.

101

Зд.: Апеннинский полуостров.

102

Сен-Жон Перс (1887–1975) – литературный псевдоним французского поэта и дипломата Алексиса Леже, лауреата Нобелевской премии 1960 года.

103

Эротическая трилогия «Пятьдесят оттенков» британской писательницы Эрики Леонард Джеймс (р. 1963), опубликованная в 2011 году.

104

Стихотворение Артюра Рембо (1854–1891)).

105

Роман Альбера Коэна (1895–1981), опубликованный в 1981 году.

106

Самсон Франсуа (1924–1970) – французский пианист.

107

Жан Ферра (1910–2010) – французский композитор, поэт-песенник.

108

Лео Ферре (1916–1993) – популярный французский автор-исполнитель, франко-итальянский поэт, переводчик певец и композитор.

109

Франсуа де Малерб (1555–1628) – французский поэт-классицист.

110

Рафаэль Надаль Парера (р. 1986) – испанский теннисист, первая ракетка мира в одиночном разряде.

111

Новак Джокович (р. 1987) – сербский профессиональный теннисист, бывшая первая ракетка мира в одиночном разряде.

112

Роджер Федерер (р. 1981) – швейцарский профессиональный теннисист, вторая ракетка мира в одиночном разряде.

113

Роже Мартен дю Гар (1881–1958) – французский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе 1937 года.

114

Девчонка (ит.).

115

Modus operandi – механизм, способ действия; метод работы (лат.).

116

Герой романа Г. Мюссо «Квартира в Париже». М.: Эксмо, 2017.

117

Садовника Омара Раддада осудили за убийство хозяйки. Единственной уликой стала фраза, якобы написанная кровью самой жертвы: «Омар меня убить». Именно так, с ошибкой. Адвокаты обвиняемого доказывали, что жертва, богатая, хорошо образованная француженка, не могла допустить такую неграмотность, однако суд не счел этот аргумент убедительным.

118

Джеральд Джента (1931–2011) – знаменитый швейцарский ювелир и часовщик.

119

Мишель Сарду (р. 1947) – французский актер, автор и исполнитель песен.

120

Джонни Холлидей (1943–2017) – французский рок-певец, композитор и киноактер.

121

Конечно, знаю (порт.).

122

Ричард Аведон (1923–2004) – знаменитый американский фотограф-документалист.

123

Ирвин Пенн (1917–2009) – знаменитый американский фотограф.

124

Хельмут Ньютон (1920–2004) – немецкий и австралийский фотограф и фотохудожник.

125

Красным Чулком называют босерона, или французскую овчарку, за рыжие подпалины на передних лапах.

126

Главный герой популярных американских комиксов и мультфильмов.

127

Другое название анатолийской овчарки.

128

Как поживаешь, Тома? (англ.)

129

Давай (англ.).

130

Конечно (англ.).

131

Джерри Сайнфелд (р. 1954) – американский актер-комик, сценарист.

132

Чарльз Буковски (1920–1994) – американский поэт, прозаик и журналист.

133

«Чтение – это сексуально» (англ.).

134

Роман Маргарет Этвуд (р.1939), опубликованный в 1985 году.

135

Поль Видаль де ла Блаш (1845–1918) – французский географ, создатель большого географического атласа с картами материков и стран.

136

Патрик Зюскинд. Парфюмер. Перевод Э. Венгеровой.

137

Джон Кассаветис (1929–1989) – американский кинорежиссер, актер, сценарист.

138

Греческие острова в Эгейском море.

139

Калабрийская мафия. Прим. автора.

140

Имеется в виду стиральная машина марки «Вирпул» (Whirlpool).

141

Пьеса французского поэта, драматурга и эссеиста Поля Клоделя (1868–1955), впервые поставленная в 1894 году.

142

Пьеса итальянского писателя и драматурга Луиджи Пиранделло (1867–1936), впервые поставленная в 1921 году.

143

Фильм французского кинорежиссера Эдуарда Молинаро (1928–2013), вышедший на экраны в 1978 году.

144

Кинокомедия американского кинорежиссера и актера Джина Сакса (1921–2015), вышедшая на экраны в 1969 году.

145

Имеется в виду американский комедийный телесериал Def Comedy Jam (1992–1997).

146

Лорин Хилл (р. 1975) – американская исполнительница в стиле нео-соул. «Убей меня нежно» (Killing Me Softly) – песня из ее репертуара.

147

The Cranberries – ирландская рок-группа, популярная в 1990-е годы.

148

Американский обувной бренд.

149

Объединение в поддержку Республики – политическая партия.

150

Город-курорт на юге Франции.

151

Служба скорой медицинской помощи.

152

Джек Лондон. Мартин Иден. Перевод Е. Калашниковой.

153

Курт Кобейн (1967–1994) – вокалист и гитарист американской рок-группы Nirvana.

154

Сорт бурбона.

155

Персонаж, созданный немецким писателем и сценаристом Жаком Норбертом (1880–1954); врач-психоаналитик, гениальный и безжалостный преступник.

156

Бразильский коктейль из кашасы (крепкого алкогольного напитка из сахарного тростника), лайма, льда и тростникового сахара.

157

Пи Джи Харви (р. 1969) – британская певица, музыкант, автор песен.

158

Леонард Коэн (1934–2016) – канадский поэт, писатель, певец и автор песен.

159

Университетский больничный центр.

160

Фрэнк Ллойд Райт (1867–1959) – американский архитектор, создатель так называемой органической архитектуры.

161

Рене Шар (1907–1988) – французский поэт.

162

Имеется в виду сеть автомоек.

163

Столица острова Гаити.

164

Имеются в виду андерграундные музыкальные сборники.

165

Посмертно (лат.).

166

Джеффри Евгинидис (р. 1960) – американский писатель.

167

Имеется в виду Стефан Цвейг и его «Письмо незнакомки».

168

Коммуна на юго-востоке Франции, в Провансе.

Content

Гийом Мюссо
Девушка и ночь

Тропа контрабандистов

Вчера и сегодня

Вечно молодая

1. Вишневая кока-кола

2. Круглый отличник и негодные мальчишки

3. То, что мы сделали

4. Дверь беды

5. Последние дни Винки Рокуэлл

6. Снежный пейзаж

Не такой, как другие мальчишки

7. На улицах Антиба

8. Лето «Голубой бездны»

9. Сколько живут розы

10. Топор войны

Не такой, как другие мальчишки

11. За ее улыбкой

12. Девушки с огненно-рыжими волосами

Девушка и смерть

13. Площадь Катастрофы

14. Вечеринка

15. Первая красавица в школе

16. Ночь по-прежнему ждет тебя

17. Сад ангелов

18. Девушка и ночь

Эпилог(и)

После Ночи

Проклятие добрых душ

Примечания