Меган Миранда

Идеальная незнакомка

© Борисова Т., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Посвящается Луису

Пролог

Кот, облюбовавший закуток под крыльцом, вернулся. Принялся вновь царапать доски, на что деревянный пол в спальне отозвался громким скрежетом. Кот неутомим, он точит когти, метит территорию – и глухая ночь ему не помеха.

Я спустила ноги с кровати, потопала ими по дереву, подумала: «Пожалуйста, дай поспать»; это стало моей неизменной мольбой ко всему живому и неживому вокруг – уж не знаю, кто из созданий природы дежурит по ночам.

Царапанье стихло, и я нырнула назад под простыню.

Другие звуки, более узнаваемые: скрип старого матраса, сверчки, завывание ветра над долиной. Все напоминало о моей новой жизни – кровать, в которой я спала, долина, в которой я жила, шепот во тьме: «Ты здесь».

Я была воспитана и создана для городской жизни, росла под аккомпанемент голосов с улицы, автомобильных гудков, шума ночных поездов. Постоянно слышала над головой шаги, стук дверей, бегущую по трубам в стенах воду. Я умела под все это спать.

Тишина нынешнего дома порой тревожила. Но она была лучше животных.

К Эмми я привыкла. Она подкатывала к дому, двигатель автомобиля умиротворяюще плевался, ее шаги в коридоре убаюкивали. Но вот кот, сверчки, совы, койот – на них требовалось время.

Четыре месяца, и они наконец прошли, как проходят зима или лето.

* * *

Мы приехали летом – сначала Эмми, а через пару недель я. Спали с закрытыми дверями и включенным на полную мощность кондиционером, наши комнаты располагались друг против друга, через коридор. Тогда, в июле, впервые услышав крик в ночи, я подскочила в кровати и подумала: «Эмми».

Это был сдавленный, низкий стон, будто кто-то умирает, и мое воображение услужливо дополнило звук картинкой: Эмми плохо, она хватается за горло, корчится в предсмертных муках на пыльном полу. Я пролетела через коридор и едва успела дернуть дверную ручку (заперто), как Эмми сама распахнула двери и вытаращила на меня огромные глаза. Я вдруг вновь увидела ее такой же, как в нашу первую встречу, сразу после колледжа. Нет, просто темнота решила надо мной подшутить.

– Слышала? – шепнула Эмми.

– Я думала, это ты.

Ее пальцы сомкнулись вокруг моего запястья, лунный свет из незанавешенного окна ярко высветил белки глаз.

– Что это такое? – спросила я.

Эмми жила на лоне природы, много лет работала в Корпусе мира, она привыкла к необычному.

Еще один крик. Эмми вздрогнула – источник звука располагался прямо под нами.

– Не знаю.

Она выглядела гораздо худее меня. Восемь лет назад было наоборот, но за годы скитаний Эмми утратила округлости и сдала. Теперь ее хотелось защищать, укрывать от бед, ведь от нее только и остались, что острые углы да бледная кожа.

Однако именно Эмми отмерла первой, бесшумно двинулась по коридору, почти не касаясь пятками пола. Я пошла следом, ступая невесомо и едва дыша.

Я поднесла руку к стационарному телефону на стене в кухне – на всякий случай. Но Эмми решила по-другому. Взяла из ящика фонарик, медленно приоткрыла входные двери и шагнула на деревянное крыльцо. Лунный свет смягчал ее очертания, ветерок играл темными волосами. Она повела лучом фонаря по границе деревьев и начала спускаться.

– Эмми, подожди, – позвала я, но она, не обращая на меня внимания, легла животом на землю.

Посветила под крыльцо, что-то вновь взвыло. Я стиснула деревянные перила, а Эмми вдруг перекатилась на спину, беззвучно затряслась и наконец захохотала – дикий смех взорвал ночное небо.

Шипение, комок меха выскочил из-под дома и молнией рванул в лес, следом еще один. Эмми села. Плечи по-прежнему ходили ходуном.

– Мы живем над кошачьим борделем, – объявила она.

На моих губах заиграла улыбка. Какое облегчение!

– Теперь понятно, почему дом сдают так дешево, – сказала я.

Смех Эмми постепенно замер, ее внимание привлекло что-то еще.

– Смотри! – худая рука ткнула в небо у меня за спиной.

Полнолуние. Нет, суперлуние. Так это называется. Желтая луна, совсем близко – словно вот-вот упадет на нас. Она сводит с ума людей. От нее шалеют коты.

– Можно закрыть дыру шлакоблоком, – предложила я. – Тогда животные не пролезут.

– Точно.

Ничего мы, конечно, не закрыли.

* * *

Эмми нравились коты. Ей нравились старые деревянные дома с креслом-качалкой на крыльце; еще: водка, метание дротиков в процессе употребления водки и судьба.

В последнем Эмми была большим специалистом.

Потому она точно знала, что совместный переезд сюда – решение правильное; никаких сомнений, никаких раздумий. Судьба вновь свела нас вместе, через восемь лет после нашей последней встречи мы с Эмми столкнулись в полутемном баре.

– Это знак, – возвестила Эмми.

Поскольку я была пьяна, заявление прозвучало логично, мои несвязные мысли переплелись с ее мыслями, нейронные цепи замкнулись.

Коты, видимо, тоже знак – только чего? Еще: суперлуние, мерцание светлячков в унисон со смехом Эмми и густой влажный воздух вокруг.

С тех пор при любом шуме, при любом моем вскакивании с потертого коричневого дивана или со стула у пластикового кухонного стола Эмми лишь пожимала плечами:

– Просто коты, Лия.

И все же неделями мне снились живущие под нами страшные создания. Выходя из дома, я перемахивала ступеньки одним большим прыжком, как ребенок. Воображала тварей, которые свиваются клубком или припадают к земле, только желтые глаза горят во тьме. Змеи. Еноты. Бешеные бродячие псы.

Вчера, к примеру, один из коллег-учителей обронил, что к его дому забрел медведь. Небрежно так: медведь забрел во двор. Словно речь шла о сущей ерунде – граффити на мосту или перегоревшем фонаре на улице. Подумаешь, медведь.

– Не любите медведей, мисс Стивенс? – улыбнулся коллега во все тридцать два зуба.

Он был немолод и дрябл, преподавал историю и предпочитал ее настоящему времени, носил тугое обручальное кольцо, кожа вокруг которого протестующе пучилась.

– Кто же их любит? – заметила я, пытаясь обойти историка, но тот застыл посреди коридора.

– Когда переезжаешь в медвежий край, медведей следует полюбить. – Голос коллеги звучал слишком громко. – Здесь их дом, а вы его захватчики. Где же медведям жить?

…Залаяла соседская собака, и я уставилась в щель между занавесками, стала ждать рассвета.

В подобные мгновения, несмотря на все мои надежды – лоно природы, очарование деревянных хижин с креслами-качалками, возможность начать сначала, – я жутко тосковала по городу. Жаждала его, как бодрящего глотка кофе поутру, как азарта от погони за сенсацией, как восторга от своего имени в печати.

Летом, сразу после переезда, случались периоды долгого покоя, когда череда дней приветствовала меня блаженным отсутствием мыслей. Утром я открывала глаза, наливала кофе, сходила вниз по деревянным ступеням и ощущала удивительную близость с землей, с мощной стихией, о которой раньше и не подозревала: ступни мои прорастали в почву, травинки стелились между пальцами, природа принимала меня, вбирала в себя.

Однако затем покой уступал место пустоте, и в теле начиналось некое волнение – будто оживала мышечная память.

Порой я мечтала: вот бы какой-нибудь гнусный вирус уничтожил интернет на всей планете, начисто стер о нас все данные. Тогда я могла бы вернуться. Начать заново. Стать той Лией Стивенс, которой планировала быть.

Глава 1

Характер – вот как Эмми окрестила причуды нашего домика: слабый напор воды в душе, несуразную планировку. Большие раздвижные стеклянные двери вели с крыльца прямо в гостиную и кухню, дальше шел коридор с двумя спальнями и общей ванной. Обычная входная дверь располагалась в другом конце коридора и смотрела на лес, словно при закладке домику придали правильные габариты, но неправильную ориентацию.

Пожалуй, самое лучшее в домике было то, что он – мой. Хотя это не совсем верно. Мое имя стояло в договоре аренды, моя еда лежала в холодильнике, мое моющее средство оттирало цветочную пыльцу с раздвижных стеклянных дверей.

Однако сам дом принадлежал другому человеку. Мебель – тоже. Я мало что привезла с собой из Бостона, из односпальной квартирки в знаменитой высотке Пруденшел-центра. Да и не так уж много вещей я там нажила: барные стулья, не подходящие к стандартному столу; два комода, небольшой диван и кровать, которую дешевле выкинуть, чем транспортировать.

Возможно, мое критическое отношение к нынешнему жилью вызвали мамины слова?

Я решила объяснить ей свой отъезд из Бостона благородными мотивами, сыграть на ее любви к милосердию и порядочности. Друзьям она характеризовала нас с сестрой так: «Ребекка помогает тем, кого можно спасти, а Лия говорит от имени тех, кого спасти нельзя». Поэтому кардинальные перемены в моей жизни мама наверняка преподнесет под соусом: «Дочь решила сделать перерыв в карьере – ради помощи нуждающимся детям». Если уж кто и сумеет всех убедить, то только мама.

Я выдала идею переезда за свою, не стала рассказывать, что на самом деле я просто ухватилась за чужой план, что мне больше некуда податься, что чем дольше я бездействую, тем теснее смыкается вокруг меня кольцо.

Мы с Эмми уже внесли задаток; я торопила время, грезила о новом мире. Все собиралась с духом для звонка. Хотела застать маму по дороге на традиционное кофепитие с «девочками». Репетировала речь, готовила контраргументы.

– Я увольняюсь и уезжаю из Бостона. Буду преподавать в старшей школе, уже и работу подыскала. Западная Пенсильвания. Ты ведь знаешь, даже у нас в Америке много мест, где люди бедствуют. Нет, я не одна. Помнишь Эмми? Я жила с ней, когда проходила стажировку после колледжа. Мы едем вместе.

Первой реакцией мамы было:

– Не помню я никакой Эмми.

Словно это самое важное. Впрочем, именно так мама и действовала: упирала на мелочи и в конце концов добивалась пожертвования даже от самых несговорчивых. Вместе с тем ее манера вести расспросы помогала нам разобраться, надежны ли наши планы, не основываем ли мы их на зыбкой мечте, не рухнут ли они при первом же испытании.

Я поднесла телефон к другому уху.

– Я жила с Эмми после колледжа.

В наступившей тишине отчетливо слышались мамины мысли: «Точнее, после того, как тебя не взяли на обещанную работу, и ты пошла на неоплачиваемую стажировку и осталась без жилья?»

– Я думала, ты поселилась с… как же ее звали? Рыженькая такая девочка? В колледже вы жили в одной комнате?

– Пейдж. – Я, как обычно, представила не только ее, но и Аарона. – Да, сначала с Пейдж, но только первое время.

– Ясно, – протянула мама.

– Я не прошу у тебя разрешения, мам.

Его-то я как раз и просила. Она это понимала. Я тоже.

– Приезжай домой, Лия. Приезжай, давай все обсудим.

Ее руководящие указания вели нас с сестрой к высоким достижениям, начиная со средней школы. Мама берегла нас от своих собственных ошибок и промахов. Растила независимых успешных дочерей. А я ставила этот статус под угрозу.

– Не понимаю. – Мама зашла с другой стороны. – Ты ни с того ни с сего взяла да и уволилась?

– Да.

– Почему?!

Я закрыла глаза и представила, будто мы – совсем не мы, будто я могу смело ответить: «Потому что у меня проблемы, ужасные проблемы». Затем расправила плечи и выдала заготовленную речь:

– Потому что я хочу заниматься чем-нибудь важным. Не просто добывать и пересказывать факты. В газете я лишь тешу свое самолюбие, больше ничего не делаю. В стране не хватает учителей, мам. Я могу быть полезной, по-настоящему.

– Да, но почему в Западной Пенсильвании?

Мамин тон был весьма красноречив. Из рассказов Эмми я представляла Западную Пенсильванию новой разновидностью знакомого мне мира, где есть место для новой – другой – меня. Заманчивая перспектива. Однако мир моей мамы имел форму подковы. Он описывал дугу от Нью-Йорка до Бостона, охватывая весь Массачусетс (но огибая Коннектикут). Мама осела в эпицентре – западном Массачусетсе – и удачно разместила на каждом конце подковы по дочери. Создала правильный, совершенный мир. Переезд в любое место за пределами дуги приравнивался к неудаче той или иной степени.

Всего лишь одно поколение отделяло мою семью от жизни, которая выглядела так: арендованная квартира с жутким водопроводом, необходимость снимать комнату с кем-нибудь на пару, город с незапоминающимся названием, бесперспективная работа. Когда отец ушел, я по малолетству еще не понимала масштабов бедствия. Но знала – первое время мы целиком зависели от милости окружающих. Тяжелые годы неопределенности, о которых мама никогда не рассказывала и о которых сейчас предпочитала забыть. Словно их и не существовало.

Наверное, для нее мое решение означало шаг назад.

– Хорошие учителя нужны везде, – ответила я.

Мама помолчала, затем вроде бы уступила – медленно и неохотно произнесла: «Да».

Я положила трубку – получилось! – но облегчение тут же сменилось болью. Мама вовсе не уступила. Хорошие учителя нужны везде, да, но ты к ним не относишься.

Она не хотела меня обидеть. Мы с сестрой были отличницами, получали государственную стипендию, нас обеих с радостью приняли в колледжи. Мама имела полное право усомниться в моем решении – тем более столь внезапном.

«Уволилась», – сказала я ей. Не солгала, просто сообщила урезанный вариант правды. На самом деле увольнение оказалось наиболее приемлемым вариантом – и для газеты, и для меня. На самом деле я потеряла работу в той единственной сфере, где я профессионал, а новой не нашла – и не найду никогда. На самом деле хорошо, что мама дала мне столь банальное имя, – ох и ненавидела же я его в детстве! С таким именем легко раствориться в толпе, стать незаметной. Рядовое имя из рядового списка.

* * *

Я уже собралась в школу, а Эмми еще не приехала. Обычное дело. Она работала в ночную смену, да еще встречалась с неким Джимом, чьи легкие – судя по голосу в телефонной трубке – давным-давно выел табачный дым. Я считала, что Джим ни капельки не подходит Эмми и что она незаметно скатывается назад, как и я. Однако я прощала ей эту слабость – знала, как влияют на людей здешние места, как легко покой уступает место пустоте и как хочется иногда ощутить рядом чье-нибудь присутствие.

В будни мы с Эмми, бывало, не виделись по несколько дней подряд. Но сегодня четверг, я должна внести арендную плату. Эмми всегда оставляла деньги на столе, под разноцветным садовым гномом – она его нашла и водрузила в центре стола в качестве украшения. Я в очередной раз подняла гнома за красную шляпу и убедилась, что под ним пусто, – лишь несколько крошек.

Задержки с выплатами тоже были для Эмми делом обычным.

Я оставила ей записку возле стационарного телефона – на нашей «доске объявлений». Написала большими буквами «АРЕНДНАЯ ПЛАТА» и прижала клейкий листок к деревянной стенной панели. Все записки, которые я писала в начале недели, Эмми сняла: ГЛЯНЬ СЧЕТ ЗА ЭЛЕКТРИЧЕСТВО, МИКРОВОЛНОВКА СЛОМАНА, МИКРОВОЛНОВКУ ПОЧИНИЛИ.

Я раздвинула стеклянные двери, стукнула по выключателю, поискала в сумочке ключи от машины – и поняла, что забыла мобильный. Повернула назад; сквозь распахнутые двери в дом ворвался ветер; желтый бумажный листок – АРЕНДНАЯ ПЛАТА – спланировал на пол и скользнул под деревянную этажерку, куда мы складывали почту.

Я заглянула под этажерку и обнаружила там настоящее безобразие. Много клейких листков. ПОЗВОНИ ДЖИМУ – надпись наполовину скрывал другой квадратик. Еще записки, лицом вниз. Выходит, Эмми их не снимала, они просто падали в щель между мебелью и стеной – причем не одну неделю.

Мобильного у Эмми не было – прежний номер остался подключен к тарифному плану бывшего парня, а она не хотела выдавать ему свое местонахождение. Без мобильного телефона я бы чувствовала себя голой и беспомощной, но подруга утверждала, что жить без него здорово, никто тебя не дергает. Поначалу это казалось милым чудачеством – Эмми ведь такая оригиналка! – но теперь выглядело неразумным эгоизмом.

Я сгребла записки и оставила их на столе. Прислонила к садовому гному. Попробовала вспомнить, когда я последний раз видела Эмми.

Добавила еще одну записку: ПОЗВОНИ МНЕ.

Остальные решила выбросить – чтобы мой призыв среди них не затерялся. И поехала в школу.

Глава 2

Главную дорогу перекрыли – в конце, где она сворачивала к озеру. Там стояла патрульная машина, на ней мигали красно-синие огни; регулировщик направлял транспорт мимо поворота. Я убрала ногу с педали газа и ощутила знакомое волнение.

На журналистской работе я привыкла к некоторым особенностям, характерным для любого места трагедии: аварийно-спасательные автомобили, оградительная лента, плотная толпа зевак, дружно склонивших головы в порыве скорби. Однако, кроме внешних признаков, есть кое-что еще – потрескивание в воздухе. Вроде статического электричества.

Оно манило меня, это потрескивание.

Проезжай, Лия. Не останавливайся.

Но что-то ведь произошло – и всего в двух милях[1] от нашего дома. Эмми до сих пор не вернулась. Если она попала в аварию, кому позвонят полицейские? Как меня найдут? Вдруг Эмми в больнице, одна-одинешенька?

Я проехала мимо регулировщика и затормозила на следующем повороте. В спешке оставила незапертую машину возле недостроенного клуба у озера и пошла назад к заграждению. Чтобы не попасть на глаза полицейскому, я держалась деревьев.

Земля здесь имела уклон; внизу, у илистой кромки воды, росла высокая трава. Там застыла группка людей. Все неподвижно смотрели в одну точку в траве. Никаких машин. Никакой аварии.

Я заскользила с холма, загребая туфлями грязь – скорее, скорее.

В крови бурлил адреналин, в душу закрадывался ужас, однако я мыслила ясно. Представляла, что здесь могло произойти.

Я специально вырабатывала в себе бесстрастность в начале карьеры – когда вид крови повергал в шок, когда чувства захлестывали, когда в обмякшем лице незнакомца я видела тысячу картин его непрожитой жизни. Умение отстраняться стало частью моего профессионального мастерства. Теперь оно включалось помимо моей воли.

Когда имеешь дело с настоящими преступлениями, по-другому не выжить: свежая кровь, кости, психология насилия… Позволь чувствам проникнуть в статью, и читатель узрит лишь тебя. Ты должен оставаться невидимкой. Ты должен быть глазами и ушами, винтиком истории. Факты – тяжелые, страшные, мучительные факты – необходимо рассортировать, проанализировать. И двинуться дальше, навстречу новым происшествиям. И так – пока не сломаешься.

Мышечная память сработала. Я брела сквозь траву, а Эмми тем временем распадалась на фрагменты, превращалась в набор фактов: четыре года в Корпусе мира; бегство от злобного бывшего в здешние места; ночная работа в вестибюле мотеля, временами – уборка квартир. Незамужняя женщина, пять футов пять дюймов[2], худощавая, темные ровные волосы до плеч.

Косые солнечные лучи проникали сквозь деревья, отражались от водной глади. Полицейские изучали заросли в отдалении, но рядом стоял постовой – спиной к группе свидетелей, не подпускал ближе.

Я подошла к ним. Никто не обратил внимания. Женщина рядом со мной была в банном халате и тапочках, волосы с проседью выбивались из заколки.

Я проследила за их единым напряженным взглядом. Засохшее пятно крови в траве возле постового, отмеченное оранжевым флажком. Рой мошкары в утреннем воздухе. Несколько конусов вокруг пустого участка земли.

– Что произошло? – Я удивилась тому, что мой голос дрожит.

Женщина не реагировала, так и стояла, скрестив руки и впившись ногтями в кожу.

Возьмите интервью у свидетелей трагедии, и они скажут: «Все произошло так быстро».

Скажут: «Все как в тумане».

Свидетели выдают обрывочную информацию, а мы додумываем остальное. Они забывают. Смутно помнят. Если подойти к ним сразу после происшествия, их еще будет трясти.

Люди вокруг меня выглядели именно так. Стискивали собственные плечи, прижимали руки к животу.

Однако поместите на место преступления меня, и все замедлится, начнет тихонько закипать, побулькивать. Я запомню мошкару над травой. Пятно крови. Затоптанный бурьян. Но в основном – людей.

– Бетани Джарвиц, – произнесла женщина, и тугой комок у меня в груди чуть ослаб. Не Эмми, значит. Не Эмми. – Избили и бросили здесь.

Я кивнула – будто поняла, о ком речь.

– Ее нашли дети, когда играли возле автобусной остановки. – Кивок в сторону дороги, с которой я пришла. Детей там уже не оказалось. – Если бы не они… – Собеседница поджала губы, они побелели. – Бедняжка живет одна. Кто бы заметил ее исчезновение? – Пожатие плечами. – Столько крови было…

Женщина опустила взгляд на свои тапки, я посмотрела туда же. На носках виднелись ржаво-бурые пятна, словно она по этой самой крови ходила.

Я вновь глянула на дорогу. Услышала потрескивание рации, приказы полицейского. Это не имело никакого отношения ни к Эмми, ни ко мне. Нужно было уходить – пока я не стала частью толпы, ведь ею неизбежно заинтересуются полицейские. Мое имя фигурировало в событиях, которые я стремилась позабыть любой ценой. Судебный запрет на приближение, угроза возбуждения дела, хриплый шепот моего шефа, его побелевшее лицо:

– Господи, Лия, что ты натворила?

Я сделала шаг назад. Еще один. И побрела прочь, расстроенно глядя на испачканные туфли.

На полпути к машине услышала за спиной шорох. Резко обернулась, нервы на взводе – и уловила слабый запах пота.

Из травы вспорхнула птица, крылья разорвали тишину, больше ничего.

Я вспомнила шум среди ночи. Лай собаки. Время.

Какой-нибудь зверь, Лия.

Медведь.

Просто коты.

* * *

В школу я почти опоздала. К началу занятий успела, но полагалось приезжать до первого звонка. Перед главным входом ждала очередь из ученических машин, поэтому я проскочила через автобусную стоянку (не приветствуется, но и не запрещается), припарковала автомобиль на учительской стоянке за своим крылом и, воспользовавшись ключом, проскользнула в здание через пожарный выход (тоже не приветствуется, но не запрещается).

На пороге классов перешептывались учителя. Видимо, в школу уже долетели новости о женщине у озера. Здешняя жизнь совсем не походила на городскую, где жестокие преступления происходили ежедневно, где вой сирен составлял постоянный звуковой фон, а их приближение ничего не означало. Там бы мою газету не заинтересовала история про найденную на берегу озера женщину – про выжившую женщину.

Глава 3

Шептались не только учителя.

Гудела вся школа. Гул тек по коридорам, вливался в классы вместе с учениками и набирал силу, пока они занимали места. Рука ко рту: «О боже!» Потрясенное восклицание, склоненные друг к другу головы. Все явно обсуждали женщину, найденную у озера.

Что ж, все понятно. На первом уроке порядка не добиться.

Такое иногда случалось: школа начинала гудеть. Для меня это было все равно что слушать разговор на незнакомом языке. Новости, передаваемые тайнописью; закорючки, смысл которых я уже давным-давно забыла.

Я подозревала, что непонимание проистекало не только из разницы в возрасте. Наши ученики были особым, переходным, видом: в школу поступали нескладные дети, с ломкими голосами и угловатыми фигурами, а заканчивали ее совсем иные создания. Округлости и мускулы – и непривычная сила, скрытая за тем и другим.

«Ведите себя хорошо», – твердили мы. И «детки» сидели за партой, томились и выжидали, лишь чей-то каблук выстукивал по полу маниакальный ритм. По звонку с урока они вскакивали с мест, летели к двери, точно по зову дикой природы, а в классе еще долго стоял крепкий запах мяты и мускуса.

Я никак не могла взять в толк – от меня и правда ждали, что я их чему-то научу? Эти дети воспринимали школу как временную тюрьму.

Неужто и я когда-то была такой? Вряд ли. Я толком не помнила. Но, по-моему, я уже тогда фокусировалась на какой-нибудь цели и ничего другого не видела.

Прозвенел звонок на урок, однако гул не утих.

Я достала из сумки стопку проверенных работ по литературе и тут услышала…

Арест.

Живот скрутило. Острое, как бритва, слово; вечная угроза. Никуда от нее не деться, всегда есть ничтожный шанс: ведь мой бывший, Ной, предупреждал – осторожней с этой статьей. Я-то думала – я осторожна, искренне думала.

Помню в колледже лекцию одного профессора, как он впился в меня взглядом – уже тогда что-то во мне учуял? – на словах «в журналистике всякая ложь оборачивается клеветой».

В сущности, даже не это главное. Не юридический термин «клевета». Ложь есть нарушение святейшей заповеди журналистики.

– Уходи, – сказал мне шеф. – И молись, чтобы шум утих.

Так я и сделала – в результате нас разделил целый горный хребет. Впрочем, в эру информации расстояние ничего не значит. Я решила, что сбежала, – а вдруг нет?

Стоп. Я нелогична. Несколько часов назад у озера нашли избитую женщину; дело в этом.

Я направилась между партами, раскладывая перед ребятами сочинения оценкой вниз. Я наклонялась ближе, фильтровала информацию. Старая привычка.

Коннор Эванс не сводил с меня огромных глаз, и я напряглась. Кто-то из этого класса?

Я обвела взглядом кабинет – кого не хватает? Джея Ти, но Джей Ти опаздывает всегда.

Вот пустое место в третьем ряду, у окна: Тео Бертон.

Несколько недель назад он сдал сочинение на свободную тему, от которого у меня мурашки побежали по коже – однако то был лишь вымысел, я ведь сама задала «что угодно». И все же… В работе Тео чувствовались сила и уверенность, не свойственные его воображению. Рассказ напоминал описание реальных событий. Я зажмурилась, перед глазами заплясали строчки из сочинения:

Мальчик видит ее и знает, что она сделала.

Мальчик представляет обмякшие конечности и цвет – красный.

Если Тео что-то натворил, если эти строки являлись предупреждением – господи, меня привлекут к ответственности.

Я могу сочинить историю в свою защиту, прикрыться: мол, читала работу Тео невнимательно. Это было дополнительное задание. Я не знала.

Тут в дверях возник Тео Бертон, и меня отпустило. По дороге к парте он остановился и оповестил, словно начальник:

– В канцелярии полно копов.

Воротник поднят, туфли без единой царапинки. Культурный мальчик, Тео Бертон в обычной жизни.

Ребята, которые ходили ко мне на второй урок, выложили бы все подробности по собственному почину. Они были девятиклассниками – первогодками в старшей школе – и на меня смотрели с обожанием. Ученики на третьем уроке обрадовались бы любой возможности отклониться от темы, их я могла бы спокойно спросить. Но первый урок… Этот класс взбунтовался еще в начале года, а я не сумела подавить бунт. Будь они достаточно умными или организованными, я приписала бы их успех совместному планированию. Объединились и нанесли скоординированный удар.

Однако я сама совершила ошибку и загнала себя в угол – то же самое я сделала и в жизни. В первый рабочий день я представилась ученикам и сообщила о своем недавнем переезде из Бостона. Я думала, что на ребят из провинциального городка это произведет впечатление. Думала, я их раскусила.

Девочка на задней парте зевнула, и я добавила:

– Я работала журналистом. – Уж теперь-то меня точно зауважают.

Та же девочка глянула на меня исподлобья и ухмыльнулась, точно довольная кошка с птенцом в зубах. Звали ее, как я вскоре узнала, Иззи Марон. Она поинтересовалась:

– Вы преподаете первый год?

Я провела с ними три минуты и уже совершила ошибку. Этим детям ни к чему было знать, что я тридцатилетняя учительница-новичок. Что я начинаю новую жизнь, оплошав в старой.

Школьный день состоял из четырех девяностоминутных пар-уроков, но первая всегда тянулась в два раза дольше остальных…

Иззи Марон устроила совет: к ее парте придвинули стулья, мальчики сгрудились вокруг. Тео Бертон втиснулся между ними, по-хозяйски притянул голову Иззи к себе и зашептал ей на ухо. Она слушала с мрачной важностью.

Я решила попытать счастья с Молли Лафлин, которая держалась на отшибе, – как в прямом, так и в переносном смысле. Остальные увлеченно перешептывались, так что мой маневр имел шанс остаться незамеченным.

– Что произошло? – спросила я.

Я гордилась своим умением находить источники и развязывать им языки, а Молли была легкой добычей. Она сразу сдалась – от потрясения, что я спрашиваю в лоб.

Молли открыла рот, но тут затрещал классный динамик.

– Мисс Стивенс? – произнес он голосом заместителя директора, и в комнате воцарилась тишина.

– Да, мистер Шелдон? – отозвалась я.

Я далеко не сразу усвоила эту загадочную премудрость: учителя обращаются друг к другу именно так. И по переговорному устройству, когда их слышат ученики, и в коридоре, наедине с коллегами. Я не могла привыкнуть к тому, что взрослые люди называют себя по фамилии; допотопная формальность какая-то.

– Вы ненадолго нужны в канцелярии, – прогремел голос Митча Шелдона.

За моей спиной все замерло и стихло; двадцать четыре пары ушей жадно слушали.

В канцелярии полиция, и им нужна я.

Я прикрыла рот рукой, с удивлением заметив, как дрожат пальцы. Пошла за сумочкой, запертой в шкафчике у стены. Тянула время. Понимала – тем, за спиной, известно то, что не известно мне.

Замок шкафчика сработал лишь с третьей попытки.

Иззи хмуро посмотрела на мои трясущиеся руки и спросила:

– Вы слышали?

– Что именно?

Она говорила с напускной важностью, хотя губы ее предательски кривились – Иззи предвкушала, как сейчас меня огорошит. Словно знала, что я не в курсе. Я в который раз приготовилась к худшему.

– Тренера Кобба арестовали за нападение, – объявила Иззи.

Черт.

Уела.

Глава 4

Именно из-за Дейвиса Кобба я стала переводить мобильный в бесшумный режим по ночам. Я игнорировала звонки Дейвиса – он всегда звонил после одиннадцати вечера, всегда по дороге домой из бара. Звонил упрямо.

Дейвис Кобб владел прачечной в городе и подрабатывал в школе тренером по баскетболу, но при первой нашей встрече я этого не знала. Мы познакомились в окружном управлении, где я заполняла документы.

Я приняла Дейвиса за учителя. Все его знали. Всем он нравился. Ему говорили:

– Привет, Дейвис, ты знаком с Лией? С осени вы будете работать вместе.

Он улыбался.

Дейвис Кобб предложил выпить в ближайшем баре – на пальце кольцо, разгар дня, «можете поехать за мной в своей машине». Приглашение казалось обычным проявлением гостеприимства. Дейвис же казался многогранной личностью – пока однажды ночью эта личность не заявилась ко мне на порог…

Навстречу по коридору шла Кейт (мисс Тернер) – хмурилась своим мыслям и меня не замечала. Когда мы поравнялись, она схватила меня за руку и торопливо поделилась тайной:

– Спрашивают, как вел себя с нами Дейвис Кобб, не было ли чего неподобающего. Спрашивают быстро. Очень быстро.

Внутри все сжалось. Есть ли какие-нибудь доказательства? Распечатки телефонных звонков? Не из-за них ли динамик над головой проскрипел мое имя?

– Ты как? – Кейт словно прочла что-то в моем молчании.

Наши классы были расположены друг напротив друга, и за несколько месяцев такой «близости» Кейт стала мне симпатична. Теперь я переживала, не слишком ли она догадлива.

– Жутковатая история. – Я изобразила растерянность. – Спасибо за предупреждение.

В канцелярии перед дверью в конференц-зал стоял Митч Шелдон. Словно охранник: руки скрещены на груди, ноги на ширине плеч; даже мокасины и штаны цвета хаки. При моем приближении он опустил руки. Митча я, пожалуй, назвала бы своим здешним наставником и другом, однако сейчас его лицо было непроницаемо.

За открытой дверью в конференц-зал двое мужчин в темных пиджаках сидели за овальным столом и пили кофе из одноразовых стаканчиков.

– Что случилось? – спросила я.

– Господи. – Митч понизил голос и подался ко мне. – Утром забрали Дейвиса Кобба – за нападение. Я сам только узнал. Приехал сюда, и звонки так и посыпались! Пресса, родители…

В приемной канцелярии, чьи стеклянные окна смотрели на школьный вход, действительно оказалось полно полицейских. Тео не соврал. Но ни там, ни здесь – в коридоре за приемной – не наблюдалось ни одного учителя. Только Митч и я.

Он кивнул на двери зала.

– О тебе спрашивали. – Сглотнул. – Беседуют со всеми женщинами, но тебя назвали по имени.

Вопрос на грани обвинения.

– Спасибо, Митч.

Я вошла в зал и закрыла за собой дверь. Я ошиблась – полицейских было трое. Двое мужчин в одинаковой одежде – видимо, внутрицеховый дресс-код – и женщина в штатском.

Мужчина, сидевший ближе, встал – я разглядела жетон у него на ремне – и окинул меня оценивающим взглядом.

– Лия Стивенс?

– Да.

Я одеревенела, свесив по бокам руки, – беззащитная, словно экспонат в витрине.

Полицейский протянул руку.

– Детектив Кайл Донован.

Из двух мужчин он был моложе, выглядел более ухоженным и представительным. Я приняла его за главного. Может, это объяснялось его хорошей физической формой и прямым взглядом – а может, моей предвзятостью. Мне нравились мужчины такого типа.

Я пожала руку сперва младшему копу, затем, перегнувшись через стол, – старшему.

– Детектив Кларк Эган, – представился тот.

Короткие, с проседью, баки; фигура не такая крепкая, как у коллеги, да и глаза без блеска. Детектив Эган склонил голову набок, затем переглянулся с детективом Донованом.

– Элисон Конуэй. – Роль по-прежнему не ясна, деловой костюм, волнистые светлые волосы до плеч.

– Спасибо, что согласились на встречу, – произнес Донован.

Будто я могла не согласиться. Он сел и указал на кресло напротив.

– Всегда пожалуйста. – Я тоже села. – Слушаю.

– У нас лишь несколько вопросов. Дейвис Кобб. Вы его знаете?

– Конечно. – Я скрестила ноги и постаралась придать себе расслабленный вид.

– Давно? – продолжал Донован.

– Мы познакомились в июле, когда я проходила регистрацию в окружном управлении.

Отпечатки пальцев, тест на наркотики, проверка анкетных данных. Учителя и полицейские, последний оплот незапятнанных профессий. Вас изучают лишь на предмет уголовного прошлого, гражданские иски никого не интересуют. «Почти» не считается. Шестое чувство – тем более. Сколько разных лазеек! Сколько нюансов, о которых не расскажет ни один список правонарушений и вождений в нетрезвом виде.

Взять, к примеру, Дейвиса Кобба…

– Вы дружили? – спросил детектив Донован.

– Да нет. – Я старалась не ерзать, с переменным успехом.

– Он общался с вами напрямую? Звонил?

Я кашлянула. Вот оно. Доказательство, причина, по которой меня выдернули из класса. Осторожно, Лия.

– Да.

Детектив Донован встрепенулся, в глазах вспыхнул огонек.

– С вашего согласия? Вы сами дали номер?

– В школе есть каталог, там указаны наши телефоны. Мы все имеем доступ к информации.

И телефоны, и адреса, как выяснилось.

– Когда Дейвис Кобб звонил вам последний раз? – вмешался детектив Эган.

Я решила: раз спрашивают – значит, знают. Ждут подтверждения, доказательств моей благонадежности.

– Вчера вечером, – сообщила я.

Детектив Донован неотрывно смотрел на меня, слушал, но не записывал, ручка висела в воздухе.

– О чем вы говорили?

– Мы не говорили. – Я поджала губы. – Голосовое сообщение.

– Что в нем было?

– Я его удалила.

Идея принадлежала Эмми. Несколько недель назад она хмуро кивнула на телефон у меня в руках – что, опять козел Кобб? – и, получив утвердительный ответ, заявила:

– Ты не обязана слушать его послания. Можешь просто удалять.

Столь пренебрежительное отношение к информации показалось мне запредельным, однако было в этом и что-то необъяснимо притягательное: сделать вид, будто никаких посланий не существовало вовсе.

Детектив Эган открыл рот, но женщина – Элисон Конуэй, роль не ясна – его опередила.

– Часто такое бывает?

Из распечатки телефонных звонков они знали, что часто.

– Да. – Я положила руки на стол. Передумала. Убрала вниз.

Детектив Донован подался вперед – руки на столе, голос тихий.

– Почему Дейвис Кобб звонит вам каждый вечер, мисс Стивенс?

– Понятия не имею, я не беру трубку.

Вовремя я спрятала руки – они сами собой сжались в кулаки, костяшки наверняка побелели.

– Почему вы не берете трубку? – поинтересовался Донован.

– Потому что он названивал мне пьяный, раз за разом. Вы бы на моем месте снимали трубку?

Кобб упивался этой привычкой. Тяжелое дыхание, ночные звуки, шум ветра – когда я еще слушала сообщения, пыталась расшифровать. Будто знание само по себе было способом дать отпор. Однако вместо уверенности я ощущала смутное беспокойство. Видимо, Кобб хотел внушить мне, что он рядом. Наблюдает.

За дверями зала стоял Митч Шелдон и наверняка подслушивал.

– Какие у вас были отношения? – вновь вмешался Эган.

– Пьяный Дейвис Кобб названивал мне поздними вечерами, детектив, вот и вся суть наших отношений.

– Он вам угрожал?

– Нет.

Ты одна дома, Лия? Не интересно, кто на тебя сейчас смотрит?

Голос настолько тихий, что я прижимала телефон к уху и гадала – а вдруг Кобб тут, по другую сторону стены?

– Его жена знала? – спросил Эган, подразумевая нечто большее.

Я помолчала.

– Нет. Можно смело считать, что жена не знала.

* * *

Задолго до звонков случился субботний вечер: шум машины на улице, урчание двигателя тише и ровнее, чем у автомобиля Джима. Эмми спала, я читала в гостиной. Шаги – и на крыльце, словно привидение, вдруг возник Дейвис Кобб. Постучал в стеклянные двери, глядя прямо на меня.

– Лия, – выдохнул он, когда я, словно приглашая, чуть раздвинула двери.

От него пахло спиртным, он наклонялся все ближе, запах смешивался с ароматом ночного воздуха. Пришлось придержать двери рукой, чтобы Дейвис не распахнул их во всю ширь.

– Ну же, – бормотал он. – Я думал, мы друзья.

Только подразумевал совсем другое.

– Поздно. Ты все неправильно понял. – Я задержала дыхание.

Пожалуйста, пусть ситуация как-то рассосется…

– Считаешь себя выше всех нас, а, Лия?

Я помотала головой. Я так не считала.

– Уйди, пожалуйста.

За спиной у меня скрипнуло, где-то в глубине коридора, и Дейвис наконец отступил в ночь. Я всматривалась в темноту, пока двигатель его машины не затих вдали.

Я обернулась – из полумрака своей комнаты выглядывала Эмми.

– Все нормально?

– Просто парень с работы. Дейвис Кобб. Уже ушел.

– За руль ему нельзя, – заметила Эмми.

– Нельзя, – согласилась я.

* * *

В конференц-зале было тепло. Эган поерзал, шепнул что-то Конуэй. Донован наблюдал за мной.

– Кобб напал на женщину? О которой все говорят, Бетани Джарвиц? – спросила я, глядя Доновану в глаза.

– Вас бы это удивило? – задал он встречный вопрос, и внимание остальных вновь переключилось на меня.

Я помолчала. Раньше, до встречи с Эмми, я бы ответила «да».

– Нет.

Во взгляде детектива Донована мелькнуло нечто, похожее на сочувствие. Мне это не понравилось.

– У вас есть на то причины? – осведомился он.

Дейвис Кобб женат, уважаемый член общества, владелец небольшого бизнеса, баскетбольный тренер в старшей школе. Давным-давно, когда меня жестоко ткнули носом в реальность, я узнала, что все эти характеристики яйца выеденного не стоят. Так чему тут удивляться?

– В общем-то нет, – ответила я.

Донован подался ближе, оглядел меня – коротко, деловито.

– Вы знаете Бетани Джарвиц, мисс Стивенс?

– Нет.

Он достал из папки фото, постучал ребром о столешницу, словно что-то взвешивая. Наконец принял решение и бросил фотографию на стол. Развернул лицом ко мне.

– О… – выдохнула я.

Похоже, Дейвису Коббу нравились женщины определенного типа: с каштановыми волосами и голубыми глазами, с широкой улыбкой и тонким носом. Девушка на снимке выглядела смуглее – а может, просто загар? – и волосы носила длиннее, и между двумя передними зубами виднелась небольшая щель, но схожестей было больше, чем различий. Окажись в моем классе настолько похожие ученицы, я напоминала бы себе: Бетани – та, которой нужны брекеты.

– Ее обнаружили меньше чем в миле от вашего дома, в темное время суток.

В темное время суток нас запросто можно было бы спутать.

Кто-то хрустнул пальцами под столом.

– Мы просим вас дать официальные показания, – сказал Эган и кивнул на Элисон Конуэй.

Вот тут-то ее роль и прояснилась. Элисон Конуэй должна взять у меня показания. Она – адвокат жертвы и просто женщина, которая проявит такт при обсуждении деликатной темы.

– Нет, – возразила я.

Я не желаю впутываться ни во что, ни при каких условиях. У меня новая жизнь, и имя мое должно быть чистым. Я больше не стану открываться всем подряд.

До отъезда из Бостона, до того, как там запахло жареным, я встречалась с Ноем уже полгода, а дружила и того дольше. Мы работали в одной газете, и конкуренция нас только подзадоривала. Однако я ошибалась, считая его похожим на себя. Именно Ной меня выдал. Именно Ной разрушил мою карьеру. Впрочем, он наверняка сказал бы, что я сама во всем виновата.

Участие в этом деле уничтожит то хрупкое равновесие, которого удалось достичь в Бостоне. Мне лучше исчезнуть, мое имя не должно попасть в прессу, не должно быть связано с правоохранительными органами.

– Это поможет расследованию, – произнес Донован, и Конуэй бросила на него быстрый взгляд.

– Нет, – повторила я.

– Если Дейвис Кобб вас преследовал… – начала она. Голос звучал мягко, душевно. Сиди Элис Конуэй ближе, она бы наверняка попробовала взять меня за руку. – Ваши показания помогли бы расследованию. Помогли бы Бетани и вам. Уберегли бы других.

– Без комментариев, – заявила я, и Конуэй посмотрела на меня с подозрением.

Это был шифр, который означал – отвалите! Или – я не разрешаю упоминать свое имя в печати! Или – ищите себе другого стукача! Однако здесь такого шифра, похоже, не понимали.

Я отодвинула стул, и до них наконец дошло.

– Спасибо, мисс Стивенс, что уделили нам время. – Кайл Донован встал и протянул мне визитку.

В прошлой жизни я истолковала бы его взгляд как проявление симпатии. И мне бы это понравилось.

Я пошла к выходу. В дверях помедлила.

– Надеюсь, с ней все будет хорошо.

* * *

Я оказалась права. Митч ждал за дверью.

– Лия, – позвал он, когда я проходила мимо.

Значит, дело серьезное, раз в школьных стенах употребили мое имя.

– Мне нужно в класс, Митч, – не остановилась я.

Прошла мимо административных кабинетов и через черный выход попала из канцелярии прямиком в аудиторное крыло.

Во время уроков школа казалась совсем другим существом. Где-то в конце коридора упал карандаш, медленно покатился по полу. В туалете спустили воду. Мои шаги звучали гулко и отчетливо.

Переступив порог класса, я наконец выдохнула. Пронесло! И тут наткнулась на Кейт Тернер – в мое отсутствие она без устали порхала между нашими классами, присматривала за моими учениками, загрузив их какой-то работой. «Порядок?» – одними губами произнесла Кейт. Она, видимо, вмешалась, когда поняла, что меня допрашивают гораздо дольше ее.

Я благодарно кивнула, изобразив беспечность. «Полный порядок».

После ухода Кейт Иззи Марон подняла руку. Остальные зачарованно наблюдали.

– Да, Иззи?

За спиной тикали часы. На улице урчал двигатель. Пчела билась о стекло.

– Нам интересно, мисс Стивенс, почему о тренере Коббе решили поговорить с вами.

И я поняла – не пронесло, нет.

– Возвращайся к работе.

Ко мне были прикованы взгляды всех учеников. В кои-то веки я пробудила в них то, о чем давно мечтала, – интерес к себе. Заслужила их безраздельное внимание, вызвала благоговейный трепет.

Я села за стол, открыла свою школьную электронную почту и удалила все письма одним щелчком мышки. Так проще, чем выбирать сообщения Кобба, – все равно в них одно и то же. Наверняка они продолжат свое существование где-нибудь в воздухе, но с земной поверхности их лучше стереть…

Городок, как и я, находился в процессе изменений. Едва переехав, я ощутила с этим местом некое родство. Школа была новенькая, с иголочки, свежевыкрашенная, классы оборудованы по последнему слову техники. В первый день работы во время ознакомительной экскурсии Кейт заметила: «Просто мечта по сравнению с моей предыдущей школой». Не нужно стоять в очереди к принтеру или за неделю подавать заявку на проведение телеурока. Всех нас ждала новая жизнь.

Контингент школы состоял из старичков и новичков: людей, живших тут из поколения в поколение, семей бывших шахтеров, тех, кто не уехал во времена кризиса; и нуворишей, появившихся в городе одновременно с центром обработки данных и принесших с собой надежду на возрождение экономики. Я предвкушала, как стану частью этого возрождения, – вместе со школой, которую открыли в связи с притоком населения. Нас много, мы заодно. Сообща делаем важное дело.

Однако выходило иначе. Рабочие места предназначались не для тех, кто жил здесь раньше. Новые предприятия везли с собой и новых сотрудников. Школы увеличивались в размерах, делились и меняли категории, границы районов перекраивались, возникала потребность в учителях. Во мне – с моим дипломом журналиста, практическим опытом и желанием перебраться в какой-нибудь медвежий угол.

Иззи Марон чавкала жевательной резинкой: и потому, что не должна была жевать на уроке, и потому, что знала – никто ей не запретит. Вертела в пальцах карандаш, внимательно смотрела на меня.

Иззи принадлежала ко второй группе, нуворишей. Вела себя так, словно огромный несуразный дом в безликом районе и безбедная жизнь в медвежьей глуши – повод для гордости.

Порой я из последних сил сдерживала себя, чтобы не встряхнуть Иззи за плечи и не прошептать ей в ухо: «Ты посещаешь бесплатную государственную школу в богом забытой глуши. За пределами этого городка ты – никто, ноль без палочки. Тебя там просто сожрут».

М-да. Лучше мне молчать.

Глава 5

Я уехала пораньше. Четвертая пара была у меня свободной, ее полагалось посвящать бумажной и подготовительной работе и сидеть в школе еще минут пятнадцать после звонка с последнего урока, однако я решила, что сегодня никто придираться не станет. Эмми так и не позвонила, а я хотела застать ее дома. В душу потихоньку вползало смутное беспокойство – тревожное, упрямое. Нужно поговорить с Эмми.

Наш одноэтажный домик с плоской крышей стоял на городской окраине. Эмми влюбилась в него еще до того, как я сюда приехала. По ее словам, он походил на очаровательную бабушкину избушку. Будем с тобой как две старушки, говорила Эмми; вытащим на крыльцо кресла-качалки и сядем вязать. Сначала я увидела это место ее глазами: безмятежная идиллия, где заживет новая, другая, Лия Стивенс, с которой я пока не знакома. Я приехала сюда летом и тоже влюбилась. Все вокруг зеленело, пели птицы, покачивались листья на ветру. Дом был маленьким кусочком большого пейзажа, и я впервые ощутила себя частью чего-то настоящего. Живого.

Дом ютился вдали от магазинов и ресторанов, ближе к озеру, в лесу к юго-западу от воды – на древней земле, где на уличных вывесках красовались фамилии моих учеников. Крошечный песчаный пляж у озера облюбовали гуси, летом им составлял компанию спасатель.

Озеро окружали сплошные заросли, бревна да камни. Лишь в двух-трех кварталах к югу и востоку начинались автозаправки, приличные дороги с кафе и магазинами, пустыри со стройками. Деловой район и школа отстояли и того дальше, еще в нескольких милях к востоку.

– Главное, дом уже с мебелью, – восхищалась Эмми.

Это пленяло. Не то что квартира в Бостоне, где следы предыдущих обитателей стирались начисто. Здесь все дышало историей, а мы были ее частью.

Иногда, если Эмми не зажигала свечу или не оставляла крем открытым, на меня веяло прошлым домика. Нафталин и стеганые одеяла на чердаке, лимонный запах моющего средства в день нашего новоселья. Хлорка в углах ванной – от плесени…

Раздвижные двери были заперты. Я сама закрыла их утром. Эмми, наверное, забежала ненадолго и вновь заперла двери перед уходом. Две ночи назад я на мгновение проснулась от света в гостиной, подумала: «Эмми» – и вновь провалилась в сон.

Войдя, я первым делом ощутила тишину. Потом запах – точнее, отсутствие оного. Ни свечей, ни благовоний, ни ванильно-медового крема. Пока я отсутствовала, Эмми не жарила бекон, не открывала окна. Внутри стоял лишь спертый дух самого дома.

Сколько нужно не видеть человека, чтобы этот срок считался долгим? Человека, с которым живешь под одной крышей, но взрослого и независимого? И довольно непредсказуемого к тому же.

Я не могла определиться. Три дня. Нет, четыре. Три, если пора вносить арендную плату. А уже пора.

С работой Эмми не повезло: здесь не нашлось места в общественной организации, как это было в Вашингтоне, а сидеть целый день в крохотном кабинетике Эмми не хотела – она, мол, не мышь в колесе. Поэтому временно работала кем придется и искала место по душе.

Из-за несовпадения графиков мы виделись лишь по утрам или вечерам, если я рано возвращалась. У Эмми был старый коричневый универсал, который она, по ее словам, позаимствовала. «Арендовала?» – уточнила я. «Позаимствовала», – повторила Эмми. Правда, ездила она на нем не всегда. Иногда машина стояла за углом дома, а Эмми отсутствовала. Иногда ее подвозил Джим.

Он изредка бывал у нас, но я видела его только со спины. Первый раз – когда Джим утром выходил из ванной. Второй – сквозь раздвижные стеклянные двери, когда он топал к своей машине. Широкоплечий, чуть кривоногий, высокий, с волосами песочного цвета. Меня он не заметил ни первый раз, ни второй. Мы встретились глазами лишь однажды, через лобовые стекла машин: гость отъезжал от дома, а я к нему сворачивала. У Джима было узкое лицо с недельной щетиной. Он прикуривал сигарету, бросив руль. Я смерила парня Эмми оценивающим взглядом: тонкие губы, впалые щеки, мешки и морщинки под глазами выдают возраст; потрепанный воротник футболки, волосы чуть выше плеч, поворот головы в мою сторону. Судя по времени встречи, традиционной работой Джим похвастать не мог.

Наверное, отношения Эмми с Джимом походили на ее отношения с работой: помогали скоротать время в ожидании чего-то стабильного…

Эмми, скорее всего, у Джима, решила я. И тут же подумала о Дейвисе Коббе, задержанном за нападение и подозреваемом в преследовании. Засомневалась.

Свет в гостиной среди ночи. Раздвижные стеклянные двери, сквозь которые все видно.

Память вдруг захлебнулась потоком сведений, собранных мною для одной статьи: пять типов преследователей. Отвергнутый; обиженный; ищущий близости; несостоятельный; и хищник – который просчитывает шаги. Подкарауливает жертву и нападает.

Дейвис Кобб за стеклянными дверями, которые я захлопнула у него перед носом.

* * *

Я просидела на ступенях крыльца до сумерек. Кресла-качалки мы так и не купили.

Где работала Эмми? Господи, я ведь не знала толком. Однажды я ее спросила – не в той ли гостинице, что в центре города? Там еще огромное крыльцо с террасой и белые ставни. Эмми лишь рассмеялась:

– Для меня это большая роскошь, Лия! Нет, соседний городок. Мотель для встреч в глухом углу. – Она произнесла это нараспев.

Мы жили каждая своей жизнью, по своему распорядку. Ко времени моего переезда Эмми уже обустроилась, а я не хотела навязываться. Да и времени у меня не было, по вечерам и выходным я обучалась на онлайн-курсах для учителей, зарабатывала сертификат – такое требование выдвинул округ для соискателей без педагогического образования.

И вот теперь я не знала, где ее ловить. Думала объехать близлежащие города, поискать универсал Эмми, но боялась с ней разминуться.

Я обошла весь наш маленький домик, высматривая хоть какие-нибудь подсказки. Где она? Постояла в дверях ее комнаты, заглянула внутрь. Прошлепала по голому деревянному полу, погладила сшитое вручную стеганое одеяло. Откинула его и скользнула в кровать. Если я усну в кровати Эмми, то она, когда вернется, растолкает меня и спросит, в чем дело. Нальет нам водки из холодильника, и мы смело взглянем в лицо демонам.

Я легла на живот, ощутила едва уловимый запах ее шампуня. Представила темные густые волосы до плеч, челку набок. Мысленно увидела светлые ресницы, чуть приоткрытый во сне рот.

Даже засыпая, я пыталась силой своего воображения вызвать Эмми к жизни.

Глава 6

Проснулась я резко, от телефонного звонка – в ее постели, одна. Схватила мобильный, но звонил домашний телефон, в кухне.

Я вывалилась из кровати, стукнула по выключателю в коридоре, попробовала сфокусировать взгляд на часах и сняла трубку с рычага.

– Алло? – Со сна голос прозвучал хрипло, я прокашлялась.

За окнами было темно, из стекол на меня смотрело собственное отражение.

Никто не ответил. В трубке молчали, но ее не вешали. Сперва я подумала о Дейвисе Коббе, потом вспомнила, что его арестовали. К тому же он никогда не звонил на домашний. Я что-то слышала на линии. Едва уловимое. Дуновение воздуха. Шорох волос, взмах руки. Легкое дыхание.

– Алло? – повторила я.

На другом конце по-прежнему молчали. Я вновь поймала краем глаза свое отражение в стеклянной двери. Сейчас я видна с улицы кому угодно: стою в спортивных штанах и тонкой футболке, прижимаю к уху телефон, говорю с пустотой. Волосы на затылке встали дыбом. Я выключила свет, повесила трубку и вслепую, ведя пальцами по стене, побрела назад в кровать Эмми.

Она еще может вернуться. Может.

Я закрыла глаза, вызвала в памяти картину нашей последней встречи. Было утро, Эмми сидела во дворе – сплошь голая земля, камни да сорняки. Я видела подругу со спины: ноги скрещены, плечи сгорблены, ни движения, лишь ветер играет волосами. Верхушки гор вдали золотили первые лучи света, и я не понимала – Эмми то ли недавно вернулась домой, то ли недавно проснулась.

– Доброе утро, – окликнула я, но она не пошевелилась.

Я уже достала ключи от машины. Описала дугу, чтобы Эмми заметила мое приближение.

Волосы ее спадали на лицо, я даже подумала: «Спит». Однако она встала и сделала шаг в направлении леса – вот тут я и встревожилась. Эмми была босиком. «Лунатик», – мелькнуло у меня.

– Ш-ш, – прошелестела она.

Кому? Ее рука взметнулась к шее, где всегда висела цепочка; пальцы сжали черную овальную подвеску, подвигали ее туда-сюда.

– Эм, – шепнула я.

Под кайфом. Вот черт, да она под кайфом! Мне вспомнились давние ночные бдения при тусклом свете, в клубах дыма, остекленелые глаза Эмми, ее ленивая улыбка – тогда я списывала все на наш возраст, на временные проблемы, на медленный и трудный переход во взрослую жизнь, против которой Эмми бунтовала…

Она вдруг повернулась ко мне – нормально, довольно резво, – и воспоминания как ветром сдуло.

– На работу? – спросила.

– Что ты делаешь? – Я подошла ближе.

Эмми рассмеялась, ветер швырнул волосы ей в лицо.

– Перестань, – сказала она.

– Что перестать?

– Переживать. У тебя на лице написано. Твое привычное состояние.

То же самое Эмми говорила, когда уезжала с Корпусом мира – на два года, одна, в какое-то богом забытое африканское государство, – и еще раньше, когда уходила по ночам и толком не знала, куда и зачем.

Однако не переживать я не могла. Я видела в ней завязку истории – приключения, которое может обернуться трагедией. Виной тому была спонтанность Эмми. И ее привычка замирать в полной неподвижности – ни с того ни с сего.

Я переживала еще в те времена, когда мы жили в полуподвальной квартирке, – и переживала не зря, я уверена. С Эмми что-то стряслось, как и со мной. Потому-то мы и попали сюда. Была причина. Мы ходили около этой причины кругами, порой касались ее, но никогда не заглядывали ей в лицо…

– Что ты там увидела? – спросила я.

– Сов. Целое семейство.

Я торопилась, поэтому не переспросила. А надо бы.

Я привыкла задавать Эмми один и тот же вопрос дважды – чтобы точно услышать правдивый ответ. Дважды – прежде чем поверить.

– Где ты была? – спрашивала я в то лето, когда мы жили вместе в Бостоне.

Она вваливалась домой по утрам, а я уже убегала на работу, – как сейчас.

– В парке, у пруда, мы запускали петарды и катались на лодочке в виде лебедя, зря ты не пошла.

– Эмми, – подступала я к ней, и она никла, словно я прижимала ее к стенке, загнав в угол, выбивала признание. – Где ты была?

– У Джона Хикельмана, на его поганой хате. Там зеркальные потолки. Убей меня, пока я еще пьяная. Пока не протрезвела и не вспомнила все…

Это укрепляло мою уверенность в том, что я рождена для своей работы. Я беспрепятственно проникала в мир другого человека, в его голову, для меня не существовало границ – представление о допустимом-недопустимом было размыто. Хождение по краю, которое снабжало меня историями. Оплошность, которая привела меня сюда.

Впрочем, тогда я верила: люди искренне хотят поведать мне правду; я великолепно умею производить впечатление, выбирать правильный момент и нужные слова; меня ждет грандиозный успех.

Задай вопрос дважды – и собеседник твой.

* * *

Я умела разговорить любого, если в истории фигурировали подростки, она была моей. В свои двадцать девять я выглядела на двадцать два и легко вписывалась в беседу, не вызывая косых взглядов.

В статье планировалось осветить неудовлетворительную работу службы психологической помощи в одном колледже. Поговорить о сложностях учебы и социальном давлении, о тех аспектах, к которым мы не готовим своих детей; о темных углах, куда может попасть каждый и откуда не видно выхода.

Вдобавок эта история должна была стать посвещением. Данью памяти. Рассказать о конкретных людях, воскресить их и заодно поведать о том, как система их бросила. Внушить читателю: нельзя допустить повторения подобного. Вот на что я нацеливалась.

Я раздобыла подробную информацию еще до приезда в студенческий городок: Кристи и Алиша, обе в прошлом году, за неделю до и через неделю после весенних каникул соответственно; Камилла и Бриджет, в следующем марте, переломный момент. Уже был продуман план статьи; я знала, что хотят услышать читатели, видела, как лучше все преподнести.

В разгар летней жары обычно резко возрастает число убийств. Мир изнывает, кондиционеры не справляются, мы лежим голышом в душных квартирах, суем голову в холодильник, льем холодную воду на живот, смачиваем затылок.

Что еще делать в такую погоду?

Жара провоцирует рост жестоких преступлений, а зима угнетает душу.

Безбрежная серость, которой нет конца и края, необходимость кутаться в кучу одежды – слой за слоем, как капуста, и уже непонятно, где ты сам. Чужой человек под чужой шкурой. То ли великан, то ли лилипут.

А вот сезон самоубийств – весна.

Моя теория: мир скидывает с себя зимнюю одежду, жизнь обновляется – а ты нет. Или да, но результат тебя не устраивает.

В общем, данная история, эпидемия самоубийств в колледже, душещипательная статья с кошмарным нутром – соблазн и ужас – подходила мне идеально.

Еще идеальней было то, что я сама когда-то училась в этом колледже. Знала всю его кухню, мельчайшие нюансы. Зимой мы шли на занятия в темноте, бродили по подземным коридорам, никогда не видели дневного света. Жужжание ламп и мрачноватая атмосфера создавали постоянный белый шум, наши голоса угасали, и мы все глубже погружались в себя, будто нас разделяло нечто материальное.

В первые дни я останавливала огромное число студентов – каждого, кто на меня смотрел, да и тех, кто не смотрел, тоже, – набирала материал, прежде чем подступиться к близкому окружению. Огромное число студентов соглашалось поговорить, если я не стану раскрывать их имен. Такое огромное, что иногда я уже не могла вспомнить источник того или иного высказывания.

Мы обсуждали в основном Бриджет – она умерла последней, да и знали ее лучше. Ее знакомые до сих пор не отошли от шока, они твердили «мы не знали, мы не знали» – рефрен этот не был для меня неожиданностью, но и сомнений не развеивал.

…Что я запомню: красноту, растекающуюся по горлу шефа; его хриплый шепот.

Господи, Лия, что ты натворила?

Шум в ушах, когда все рухнуло, когда меня вызвали в стерильный, пустой кабинет и шеф произнес страшные слова.

Клевета. Ответственность. Судебное дело. Арест.

Я сразу поняла, кто меня подставил. Ной. Выходит, его предостережение касалось не только моей репутации. Я мысленно видела, как он нашептывает Логану на ухо: «Она устроила охоту на этого профессора; доказательств не было, но она все равно обвиняла».

Я в этом не сомневалась. И по-прежнему не сомневаюсь.

* * *

На следующее утро я проснулась в школу по звонку будильника – одна. В небе висели темные тучи, по водосточным желобам стекали струи дождя.

Эмми не было, признаков ее ночного присутствия в доме – тоже.

Я проверила шкафчики в нашей общей ванной. Зубная щетка Эмми, аптечный дезодорант, расческа – все лежало на полочке медицинского шкафчика. Эмми не планировала исчезать надолго.

Я оставила новую записку возле гнома: «Эмми, позвони мне, как только зайдешь домой». И нацарапала свой номер – вдруг она его забыла.

* * *

Я хотела вновь проскользнуть в школу через боковые двери, чтобы избежать вопросов Митча о беседе с полицейскими, однако после вчерашнего это было бы, пожалуй, чересчур.

Из-за дождя ученики уже начали собираться в вестибюле. Обычно они ждали перед школой или на парковке, не заходили раньше первого звонка. Сегодня же толпились по углам, гул их голосов звучал даже тише обычного. Почти шепотом. И тут я увидела почему.

В стеклянной клетке-канцелярии стоял Кайл Донован, вчерашний детектив. Разговаривал с секретарем. Та кивнула в мою сторону, едва я приблизилась к окнам. Он посмотрел на меня, я притормозила. Ученики наблюдали. Я чувствовала их взгляды. Хуже того: я чувствовала, как история на глазах обретает очертания – и затягивает меня внутрь.

– Мисс Стивенс, – окликнул Донован, и я замерла. – Где мы можем побеседовать наедине?

– Мой класс подойдет? – предложила я.

Этот вариант предполагал ограничение по времени. Пятнадцать минут до первого звонка – потом ученики заполнят коридоры. Я хотела себя обезопасить. Не представляла, что известно Доновану, что именно он выяснил. Зато представляла, как ведутся подобные расследования: как коп набирает номер «старого приятеля» из Бостона и просит пробить одно имя.

Донован махнул рукой – мол, после вас. Наши шаги отдавались в коридорах гулким эхом. Нащупывая ключ и вставляя его в замочную скважину, я старалась выглядеть спокойной.

В первое мгновение пустой класс всегда казался чужим – затхлым и холодным, – пока не вспыхивал свет и ученики не наполняли воздух ароматом цитрусового шампуня, этого подросткового одеколона. Я опустила сумку на свой стол у боковой стены и выжидательно застыла. Донован огляделся – сесть ему было некуда, только за ученическую парту. Он взгромоздился на одну из них сверху, задал неофициальный тон. Отлично. Я прислонилась к учительскому столу. Скинула туфлю, почесала лодыжку обутой ноги.

– Чем могу помочь, детектив? – небрежно спросила, а у самой сердце замерло.

– Кайл, – поправил он.

– Кайл, – повторила я.

Один, без коллег, в моем классе он воспринимался не так, как вчерашний детектив Донован. У него белел шрам на лбу, почти на линии роста волос. Темно-карие глаза. Каштановые волосы. Легкая небритость. Не ночевал дома?

– Я хотел сообщить вам лично, – начал Кайл.

Продолжать не было необходимости. Я взглянула на часы. Прошло больше суток.

– Вы не предъявили обвинения, – сказала я.

– Недостаточно улик для дальнейшего задержания. – Судя по тону, в этом считали виновной меня.

Я опустила ногу на пол.

– Женщина – Бетани – обвинила Кобба?

Кайл поморщился:

– Она молчит. Ее пока держат в коме. Наблюдают за опухолью. – Он ткнул себе в макушку.

Я вспомнила кровь в траве. Ох…

– А вы? – негромко спросила я, и Донован подался вперед. – Вы уверены, что это он?

Для задержания нужны веские причины. Эффект неожиданности срабатывает лишь раз. Теперь Дейвис Кобб насторожится. Уничтожит все следы, если они остались.

Кайл соскочил с парты, шагнул ко мне и тоже понизил голос:

– Вы знаете, где расположена прачечная Кобба?

Я покачала головой.

– Позади автозаправки на Стейт-стрит. – Видимо, детектив Донован считал, будто я знала все городские закоулки, будто названия мне о чем-то говорили.

– Простите, я тут недавно живу…

– А. Это в квартале от главной дороги, огибающей озеро. Несколько человек клянутся, что машина Кобба всю ночь простояла у прачечной. И еще есть свидетель, который слышал, как Кобб ругался с женщиной на озере.

– Свидетеля вам недостаточно? – удивилась я.

Кайл посмотрел в окно, на пейзаж, искаженный струями дождя.

– Жена Дейвиса Кобба утверждает, что они с мужем вернулись домой на ее машине и провели всю ночь вместе. Было темно, свидетель мог ошибиться. Если бы узнать, откуда Кобб вам звонил! Если бы вы прослушали его сообщение…

– Но я не прослушала.

Это все равно ничего не дало бы. Раньше, когда я еще слушала, то улавливала на заднем фоне лишь уханье совы или шум ветра. Ни звяканья стаканов, ни бормотания телевизора. Только голос в трубке, пониженный до шепота, чтобы окружающие не разобрали слов. Кобб мог быть где угодно – идти домой, стоять перед собственной дверью, где угодно.

– А распечатка его телефонных звонков? – спросила я.

Она стала бы уликой даже без моих показаний. Я бы не удивилась, если он звонил по ночам и другим женщинам. Горбатого могила исправит.

Кайл задрал голову к потолку.

– Кобб над нами посмеялся. Охотно вручил свой мобильный. Ничего компрометирующего там нет. Это неудивительно. В подобных делах почти всегда используют предоплаченный телефон. Их кругом полно, можно купить за наличные. А отследить нельзя. – Детектив помолчал. – Кобб знает, что делает.

Предупреждение, значит. Призыв к моей совести.

Кобба задержали без особых на то оснований, понадеялись на его признание или на мое сотрудничество с копами – мол, если я узнаю об аресте обидчика, то перестану его бояться и дам обличающие показания.

– Вы вынуждены отпустить Кобба и хотите пробудить во мне чувство вины? Потому и пришли?

– Я пришел потому, что мы вынуждены отпустить Кобба. Еще пришел предупредить: я отдал распоряжение, чтобы сегодня ночью патрульные машины периодически сворачивали к вашему дому. Так что, если увидите свет фар, это, скорее всего, они. Но смело звоните мне в случае чего-нибудь необычного.

– Думаете, мне стоит беспокоиться? Неужели Кобб настолько глуп?

– Судебная система нечасто имеет дело с людьми, принимающими обдуманные решения.

Прозвенел звонок на урок.

– Спасибо за предупреждение, – кивнула я.

– Можете быть со мной откровенны, мисс Стивенс.

Манеры Кайла смутно напоминали мне кого-то – или просто соответствовали некоему образу. Детектив держался и говорил спокойно, невозмутимо и уверенно, как человек, который в профессии уже не первый день, который привык к ее взлетам и падениям и научился сохранять устойчивость.

– Лия, – поправила я.

– Лия, – повторил он и козырнул мне, словно напарнице.

* * *

На уроке я то и дело проверяла телефон и прислушивалась к шепоткам. Однако сегодня ученики хранили свои тайны крепко.

Я начала писать задание на доске – пусть народ займется делом и помолчит.

– Мисс Стивенс! – прозвучало за спиной.

Я знала, кто это. Мысленно видела вскинутую руку, легкое подергивание пальцев. Иззи Марон.

– Да? – Я по-прежнему стояла лицом к доске.

– Если в школе мы не чувствуем себя в безопасности, то как же нам сосредоточиться на учебе?

– Ты права, Иззи. – Я обернулась и посмотрела на нее, вытерла руки о штаны. – Это актуально, своевременно и важно. Поэтому достань тетрадь и напиши статью на злобу дня. Выскажи свое мнение. – Я подошла к Иззи, уперлась руками в парту. – Ищи вдохновения в чувствах. Пусть они наполнят твое сочинение неподдельной искренностью.

Глаза у Иззи стали как блюдца, но сама она не шелохнулась.

– Это на оценку? – спросила.

– Это задание, – постучала я пальцем по парте. – На оценку. Приступай.

Именно так я вела себя первую неделю работы в школе, когда с катастрофической скоростью шла ко дну – только бы удержать их внимание, только бы добиться тишины. Со стыдом понимала, что вовлекаю учеников в работу лишь подкупом – обещанием дополнительных пропусков, оценок…

Однако сегодня было по-другому. Сегодня я собирала информацию.

К концу рабочего дня я так и не дождалась звонка от Эмми, зато получила семьдесят пять статей-мнений: все, по идее, про школьную безопасность, про слухи и Дейвиса Кобба. Начало положено.

Правда или просто история – неважно, с чего начинать; главное – двигаться в нужном направлении.

Если конечной целью является правда, то любые способы хороши.

Глава 7

Я влетала в повороты на большой скорости, задние покрышки едва касались дороги.

Помедленнее, Лия…

Я немного отпустила педаль газа, прислушалась к затихающему вою двигателя, понаблюдала за ползущей вниз стрелкой спидометра и напомнила себе – мое присутствие ничего не изменит. И все же я рвалась домой.

У меня вдруг возникло безотчетное ощущение, будто это не я охочусь за историей, а она охотится за мной.

Я подкатила к дому, в зеркале заднего вида взметнулась пыль, почти ощутимая на вкус. Машины Эмми по-прежнему не было. Дом, плотно окруженный деревьями, предстал в новом свете: слегка просел, очарование уступило место обветшалости.

Я вновь осмотрела комнаты – нет ли где следов Эмми. Моя одинокая записка так и грустила возле гнома. Жалкая мольба; вроде сообщения в голосовой почте, оставленного после разрыва отношений.

Эмми украшала дом: сколотая ваза на высокой тумбе, красное керамическое сердце на гвуздике над диваном, разные безделушки из стекла, пластмассы, олова, пристроенные где попало – на журнальных столиках, над холодильником, на кухонном подоконнике. Они возникали из ниоткуда, как и в прошлом, когда мы с Эмми жили вместе. Дом был ими завален, как была когда-то завалена квартира. «Безобидная привычка», – повторяла Эмми, и я редко ее укоряла. Редко называла эту «привычку» по-настоящему – воровством. Эмми же называла их сувениры. Напоминания о местах и людях. Вместо фотоальбома. Солонка из ресторана, где она ела, пепельница из квартиры какого-то случайного любовника (хотя мы обе не курили), магнит из бара, в котором Эмми работала официанткой по выходным.

Однажды она принесла наручные часы. По их увесистости, по отблескам на корпусе и множеству циферблатов было ясно – вещь стоит дороже, чем обычные трофеи Эмми. Она повесила часы над дверью в то утро, когда вернулась «с поганой хаты Джона Хикельмана».

– Сам он за них не платил, я уверена, – ответила на мои упреки. И добавила: – Да ладно тебе, у него потолки зеркальные, ужас!

С этим трудно было спорить. В общем, часы Джона Хикельмана стали нашими. Игра, в сущности: Эмми знала, что мы их оставим, хоть мне и неловко. Она водрузила добычу на кронштейн для полотенец. Я переложила в холодильник. Часы всплыли в моем ящике с носками. Это повторялось долго: я находила сюрприз каждый раз в новом месте. И хохотала от неожиданности. В конце концов я сунула часы Эмми под подушку, как зубная фея, и они пропали.

Перед отъездом в Корпус мира Эмми упаковала «сувениры» в коробку и обмотала серебристым скотчем. Попросила ее сохранить, будто лишь эта коробка и имела ценность.

Восемь лет – и ни словечка от Эмми. Мы с коробкой сменили три квартиры. Я таскала ее за собой из какого-то бессмысленного чувства долга. Или в надежде, что Эмми вернется за своими сокровищами.

* * *

Жизнь не линейна, а циклична; в это я уверовала давно.

Так устроена история – и современная, и древняя; в конце попадаешь туда, откуда начал, растерянный и задыхающийся.

Поэтому я не особенно удивилась тому, что восемь лет спустя в баре на одной из бостонских улочек вновь встретила Эмми, – встретила именно тогда, когда моя жизнь круто свернула с проторенного пути, как уже случалось однажды.

Теперь Эмми выглядела по-другому: окрашенные волосы стали темнее, тело усохло, да и плечи ссутулились – может, от ночного холода, а может, и нет. Однако ее внутренняя суть осталась прежней, она-то и манила меня, совершенно точно. Я бы объяснила это так: во-первых, я знала Эмми чуть ли не до мозга костей; во-вторых, четырехмесячные отношения способны затмить всех ухажеров и друзей, которые были позже и длились дольше; в-третьих, наша дружба родилась в тот самый миг, когда я свернула с проторенного пути и поступила неожиданно, вопреки составленным для меня жизненным планам. Поэтому дружба эта сияла ярче, а вместе с ней сияла и Эмми…

Она налетела на меня в баре, но не обратила внимания, пошла дальше. Я окликнула: «Эмми!» – и сообразила, что не помню фамилии – да и знала ли я ее вообще?

Эмми обернулась, и в ярком свете потолочных ламп я увидела бесцветные мешки у нее под глазами. В самих же глазах застыло выражение, которое я очень хорошо знала, – жажда бегства.

– Лия? – удивленно произнесла Эмми и покосилась назад.

Я шагнула к ней, она рассмеялась. Обвила руками мою шею; я сомкнула ладони у нее за спиной и ощутила разницу между тогдашней Эмми и нынешней.

Вокруг толпились люди, она со смехом выдохнула мне в ухо:

– Боже мой, это ты!

Отстранилась, вновь глянула назад. Я спросила:

– У тебя все в порядке?

Эмми кивнула, так знакомо, так беспечно – конечно, у меня всегда все в порядке! – однако с натянутой улыбкой проговорила:

– Мне нужно идти.

Я подхватила свою сумочку:

– Куда?

– Куда угодно, лишь бы отсюда, – ответила Эмми, и было естественно привести ее в свою квартиру (на этот раз видовую, в хорошем районе), устроиться вместе на полу и выпить водки.

– Давно вернулась? – спросила я.

– Несколько лет назад. После первого срока завербовалась еще на один. Потом осела в Вашингтоне, уехала оттуда пару месяцев назад. – Эмми жевала найденный у меня хлеб, откусывая прямо от булки. – Я постоянно голодная. Но чувствую вкус всего, с чем еда соприкасалась. Каждой посудины, в которой побывал этот батон, каждой руки, которая его трогала, каждого механизма и химпродукта.

Я нахмурилась, попробовала представить, что чувствуешь в городе после долгой жизни под открытым небом, на просторе.

– Хочешь назад?

– Нет, не хочу. Я пропустила мамины похороны, и ради чего? До сих пор пытаюсь понять.

Я считала Эмми идеалисткой. Мы обе были идеалистками, каждая по-своему. Я гонялась за правдой и наивно верила, будто репортаж о ней способен что-то изменить. Идеализм Эмми лежал гораздо глубже, и это вызывало у меня уважение. Если остальные шли на практику исключительно ради хорошего резюме – Пейдж выбирала турпоходы за родительские деньги, Аарон летом строил жилье для бедных и бездомных, – то Эмми отдавалась любому занятию целиком. Всегда.

– Я только что бросила жениха… – услышала я.

Вновь увидела ее глаза. Вспомнила, как она брела сквозь толпу в баре, оглядывалась. Я подлила Эмми водки и стала слушать дальше.

– Мы переехали сюда несколько месяцев назад. Несколько месяцев на новом месте, и ты вдруг понимаешь, что ничего не выйдет. – Она чуть поморщилась. Если бы я не знала Эмми так хорошо, то ничего не заметила бы. – Два года вместе, а я только теперь поняла, какой он.

– Да? И какой же?

– Такой… который думал, что рано или поздно я стану похожа на него. Его огорчило, когда я осталась собой.

– Сильно огорчило? – К тому времени водка уже жгла мне горло, а голос звенел от чувств.

Эмми помолчала.

– Сильно. Вещи мне лучше забрать попозже, когда он будет на работе. Если он их еще не выбросил, конечно.

В расшифровке я не нуждалась. Мы всегда друг друга понимали.

– Куда ты теперь? – спросила я.

Эмми взмахнула пальцами, словно отгоняя невидимые пылинки.

– Куда-нибудь. Подальше от толпы, от шума. От таких, как мой бывший. – Осушила стакан, протянула мне: запястье тонкое-тонкое, даже вены просвечивают. – Вот ведь смешно. Люди без твердой почвы под ногами очень уважают стабильность и планирование, а люди, у которых есть надежная работа с девяти до пяти, завидуют бродягам. Наверное, наше взаимное влечение было неизбежно. Он финансист, я скачу с одной общественной работы на другую. Потом его переводят, и я переезжаю с ним – ни работы, ничего, и все меняется. Он ждал, что я остепенюсь. Найду постоянную работу. Но у меня ни образования, ни резюме… Да и характер не тот. И в женихе я, похоже, ошиблась. В общем, пора мне снова в путь.

Бутылка водки между нами оказалась пустой, и я достала из холодильника вино.

Эмми продолжала говорить, спиртное ударило ей в голову.

– Его очень удивило, что я и правда от него ушла.

Я уставилась на ее руки без единого кольца, она сжала пальцы, опустила на колени, с улыбкой посмотрела на меня.

– Прости. Мы не виделись восемь лет, а я сразу начала рыдать тебе в жилетку. Я в порядке. Все хорошо. Давай поговорим о чем-нибудь другом.

Однако я не хотела о другом. Я была основательно пьяна и без ума от сидящей передо мной девушки – ни капли не похожей на меня и все же такой родной…

– Эмми, как твоя фамилия?

Подруга расхохоталась.

– Ты правда не знаешь?

– Правда, – кивнула я.

– Грей, – с улыбкой сообщила она, глаза весело блеснули.

– Эмми Грей. – Я покатала имя на языке. Да, оно ей идет. – Эмми Грей, мне необходимо уехать из города, – торжественно объявила я.

Оригиналка Эмми решила – я имею в виду духовный аспект. Мол, хочу найти новое место для личностного роста. Она не поняла, что мне в буквальном смысле нужно покинуть город, пока не заварилась пресловутая каша.

– Пора мне отсюда сматываться, – уже серьезней сказала я.

Речь шла не о «дикой тяге тридцатилеток к природе», как называли этот феномен мои друзья, – не о массовом исходе людей за тридцать, которые женились, приобретали дома и ездили на работу из пригорода. Речь шла о вынужденном бегстве. У прежней Лии Стивенс здесь не осталось ничего. Куда ни шагни – обрыв.

Глаза Эмми над стаканом встретились с моими, она тоже видела меня насквозь.

– Тогда поехали.

Я знала, что Эмми так скажет.

Она оглянулась, окинула взглядом часы, наши сумочки на кухонном рабочем столе, двери. Я вновь увидела ее глаза. Ей не стоило возвращаться домой, пока жених не ушел.

– Ночуй у меня, – предложила я.

От дальнейшей ночи в памяти остались смех Эмми да ощущение колдовских чар, тумана в голове и призрачности. «Я метнула дротик в карту, – говорит Эмми, и нам вновь по двадцать два, мы в баре, стоим в очереди с дротиками в руках. – Как тебе Западная Пенсильвания?»

Интересно, способен ли кто-то из моих друзей поступить так же, подумала я. Мне стало смешно. Конечно, не способен. Только Эмми – необузданная, свободная. Ее сбивают с ног, но она встает. Кидает дротик в карту и думает: «Вот, там я попробую начать все сначала».

Как мне Западная Пенсильвания? Тогда, под музыку слов, слетавших с языка Эмми, – хорошо. Знакомо и одновременно ново. Не слишком далеко, чтобы вернуться; достаточно далеко, чтобы начать новую жизнь. Я шептала название, пробовала на вкус. В буквах и слогах – то протяжных, то слитных – звучала диковинная красота. Я видела себя на белом крыльце. Волосы распущены, в руках чашка кофе. Мой смех разносится по округе под открытым небом.

– Да, – сказала я.

Это ведь шутка. Утром я проснусь, трезвая и с головной болью, и заживу реальной жизнью.

Однако утром я открыла глаза и обнаружила у себя в кровати Эмми – как она сюда попала? Подробности терялись в тумане. Эмми села, протерла глаза и спросила:

– Когда поедем?

Мы спьяну строили какие-то гипотетические планы, но вот же она, Эмми, и я уставилась на нее как на свое отражение. Разве я способна радикально изменить жизнь, сорваться с насиженного места и укорениться в другом? Разве такое и правда возможно?

Я одернула себя, села за компьютер и объявила:

– Ладно, давай попробуем.

Ведь хваленая рассудительность, к которой я старательно прибегала всю жизнь, привела меня лишь туда, откуда я начинала. Один-единственный промах в статье, обдуманный риск – и все, чего я достигла, кем стала, вмиг исчезло. Второго дубля не будет. Возврат к прежнему невозможен. При слове «Поехали!» душа у меня зазвенела.

* * *

Теперь я стояла над раковиной в ванной и вглядывалась в свое отражение. Вот бы моргнуть – и увидеть в зеркале не себя, а Эмми.

Я в очередной раз открыла зеркальную дверцу медицинского шкафчика. Зубная щетка Эмми лежала под прежним углом, щетинки были твердыми и сухими. Если бы она решила остаться у своего парня, то взяла бы щетку? Вернулась бы за ней?

Может, Джим купил Эмми новую щетку. Или у них одна на двоих. Очевидно – теперь, когда я занялась поисками, – что домой Эмми не приезжала. Я не видела ее пять дней.

Меня волновали пустая кровать, пустой дом и две противоречивые мысли. Не давай показаний. Но ведь Эмми… Не ввязывайся. Но ведь Эмми!

Я посмотрела на часы и выглянула в окно в третий раз за три минуты – в отчаянной надежде, что сейчас машина Эмми вынырнет из-за поворота, сейчас… Вновь напомнила себе, что волноваться не стоит. Она взрослая и, наверное, ночует у своего парня. Честно говоря, это характерно для Эмми. Лететь, куда несет ветер, но в конце концов приземляться тут.

Я заглянула в каждый угол – вдруг пропустила записку или не заметила следов взлома. Следов борьбы и крови.

Воздух, мне нужен воздух. Проветрить голову.

Я открыла вторую дверь в конце коридора, за нашими спальнями, ту, что выходила на лесистый участок. Шаг с крыльца – и ты среди деревьев.

Послеполуденный свет заиграл на каком-то предмете, застрявшем между досок. Я подцепила его ногтем, и на солнце сверкнула тонкая серебряная цепочка. При виде подвески – черный овал, бесформенные края – остатки моего рассудительного спокойствия рухнули. Цепочка повисла на ладони, кулон скользнул вниз: в одном месте цепочка была порвана.

Она легла в изгиб моей ладони, а меня затрясло – как тогда, когда я впервые попала на место преступления.

Послышался шум автомобиля, однако у меня даже мысли не мелькнуло, что это, возможно, Эмми.

Я оббежала дом и увидела патрульную машину. Она медленно прокатила еще немного и остановилась на подъездной дорожке. Он открыл двери, нахмурил брови – мальчишка, не старше нас с Эмми в день знакомства.

– Все в порядке? – спросил, опустив одну ногу на землю и не заглушив двигатель.

– Мне нужен детектив Донован, – задыхаясь, выпалила я.

Прижала ладонь к горлу. Пульс взбунтовался.

Мальчишка глянул за меня, на дом, словно оттуда сейчас что-то выскочит. Положил руку на кобуру.

Как будто эту опасность можно было увидеть или отразить.

Глава 8

К тому времени, как Кайл Донован возник в раздвижных стеклянных дверях, юный патрульный Кельвин Додж (он представился, когда понял, что непосредственной опасности нет) уже вошел в курс дела. Патрульный Додж сидел напротив меня за кухонным столом, между нами торчал гном, а я по-прежнему сжимала в кулаке цепочку Эмми.

Когда я показала находку патрульному, он задал стандартные вопросы: были ли следы взлома, что-нибудь необычное?

Отвечая на эти ненужные вопросы – нет, нет, – я лишь крепче сжимала кулак. Юный Кельвин Додж не понимал. Я думала об опасностях, скрытых в арендованных домах. О людях, имеющих возможность приходить и уходить незаметно. Бродить по дому невидимкой. Об угрозе, о которой даже не подозреваешь.

Я сказала:

– Три ночи назад в гостиной включался свет.

Сказала:

– Кто-то позвонил на домашний и повесил трубку.

Сказала:

– С моей подругой что-то произошло.

При появлении Кайла патрульный Додж встал, надел шляпу и пошел к выходу. В дверях задержался, доложил информацию.

– Она переживает за Эмми Грей, с которой вместе живет, – сообщил в конце донесения, и Кайл кивнул.

Кайл Донован вновь выглядел как коп. Похоже, он умел по желанию включать-выключать нужный облик. В школьной канцелярии излучал уверенную властность, в моем классе держался расслабленно. Сегодня властность вернулась. Интересно, он осознанно дергал за какой-нибудь переключатель, или на Кайла находило само, как находило на меня, когда я приближалась к месту происшествия?

– Приветствую. – Он сел на освободившийся стул.

– Спасибо, что приехали.

Кайл склонил голову набок.

– Я ведь обещал. Рад, что вы позвонили. Я и не знал, что у вас есть соседка.

– Эмми Грей. Мы вместе вселились сюда летом.

– Хотите подать заявление о ее исчезновении?

– Нет, не совсем. Она не просто исчезла. С ней что-то произошло. – Я разжала кулак, показала цепочку. – Я нашла это на заднем крыльце. Эмми никогда ее не снимает.

Кайл прищурился:

– Похоже, цепочка порвалась и упала. Ваша подруга могла даже не заметить. – Он откинулся на стуле, вздохнул: – Послушайте, мы не спускаем глаз с дома Кобба. Он сегодня не выходил. Боюсь, это я виноват – перепугал вас на ровном месте.

Я помотала головой.

– Нет-нет, не сегодня. Раньше.

Кайл нахмурился, потолочная лампа высветила шрам на лбу.

– Когда вы видели подругу последний раз?

– Пять дней назад.

Целых пять дней я жила своей жизнью и почти не вспоминала об Эмми.

Кайл попытался скрыть удивление.

– Но вы не волновались поначалу?

– Нет, она взрослая. Рабочее расписание у нас не совпадает. Однако Эмми не внесла арендную плату, а тут еще звонки, ваши расспросы, женщина на озере… Вот я и начала волноваться.

Он кивнул:

– На работе у подруги спрашивали?

Я смущенно помолчала. Промашка; белые пятна в наших отношениях.

– Я точно не знаю, где она работает. Вестибюль мотеля, ночные смены.

Я подозревала, что Эмми убирала в домах нелегально. Может, она и в мотеле работала незаконно? Временное решение финансовых проблем, пока не найдется что-нибудь постоянное и подходящее.

– Ну хорошо, давайте тогда начнем с азов. – Кайл достал бумагу и карандаш, написал вверху имя Эмми. – Г-р-е-й, через е или э? – уточнил.

– Г-р-е-й, – ответила я. – Кажется.

Я ведь знаю? Я видела где-то, как пишется ее фамилия? Вроде бы так. Я попыталась говорить убедительно:

– Да, точно.

Грифель громко царапал бумагу.

– Дата рождения? Откуда родом?

Как объяснить, что мне это не известно? Я едва не заявила: «День рождения Эмми не с июня по октябрь», ведь иначе она бы мне сказала. Но потом я подумала – может, и не сказала бы. Может, Эмми считала дни рождения банальной бессмыслицей. Может, она отмахнулась от них, как отмахнулась от всего остального, улетев в Африку с пустыми руками.

Детективу Доновану нужны были факты – наподобие тех, которые мы освещаем в газете. Однако нам с Эмми такие вопросы не подходили. Я не знала, откуда она родом, как зовут ее родителей, какая у нее группа крови, где Эмми жила до приезда сюда.

Зато знала: как она звучит, как лжет мужчинам в постели, как спит и бодрствует. Кошмары по ночам, шаги в коридоре, за ними – стук в мою дверь; слова, которые произносит Эмми, когда, по ее мнению, никто не слышит. Я знала, как скрипит ее матрас – беспокойно или наоборот. Знала изгиб ее спины и впадину на животе – там, где раньше была соблазнительная округлость.

Знала, что мать Эмми умерла. И что ей, как и мне, нельзя назад.

– Номер телефона? Мобильный? – Кайл буравил меня взглядом.

– Свой последний телефон она оставила в Бостоне, когда порвала с женихом. Я не знаю.

– Ладно, тогда электронный адрес, странички в социальных сетях?

Я помотала головой.

– Мне ни о чем таком не известно. Компьютера у нее нет. И мобильного, как вы поняли, тоже. Думаю, она не хотела, чтобы ее отыскал бывший.

К тому же Эмми четыре года прожила за океаном, без всяких удобств. Привыкла, наверное, и вовсе не горела желанием документировать в интернете каждое мгновение своей жизни.

Кайл недоверчиво поднял брови.

– Я вот не зарегистрирована в соцсетях, – сообщила я, скрестив руки. – И вы, уверена, тоже.

Для таких, как он, – и как я, – слишком опасно заводить онлайн-страничку. Рискованно выставлять себя на всеобщее обозрение.

– Потому что вы учительница?

– Да. – Самый простой ответ.

– Ладно, а фотографии подруги у вас есть?

Нет. Восемь лет назад, когда мы с Эмми познакомились, мобильные телефоны только завоевывали популярность. Мы тогда снимали одноразовым или пленочным фотоаппаратом – по какому-нибудь важному случаю, – печатали фотографии в специальных магазинчиках, складывали в коробки и теряли при переездах.

Немногочисленные снимки, сделанные уже сейчас, я отправила маме и сестре – словно в свое оправдание. Жалкий способ убедить нас всех: «Видите, как красиво светит луна сквозь ветви деревьев у меня во дворе? Я здесь счастлива». Ничего по-настоящему важного я не посылала.

– Вы давно знакомы?

На этот вопрос можно было ответить либо «восемь лет», либо – если подсчитать все время, которое мы провели вместе – «девять месяцев».

– Мы вместе снимали квартиру после колледжа. Вновь встретились этим летом.

– Подруга взяла с собой кошелек? Машину?

– Эмми водит коричневый универсал, но я не знаю, она ли владелец.

Я знала, что не она. У меня тоже не было транспорта, когда я сюда переехала. Из аэропорта меня забрала Эмми. Первую машину я купила через несколько дней: выбрала базовую комплектацию, без изысков, и все равно пришлось ждать.

Пока шло оформление бумаг, Эмми разрешала мне пользоваться универсалом. В нем стоял легкий запах сигарет, хотя она не курила. Матерчатые сиденья вибрировали от чиханий двигателя. Пластмассовая оплетка руля истерлась. Однако что толку от этих подробностей?

– Номерной знак универсала?

– Не помню.

– Может, у вас где-нибудь хранится регистрационное свидетельство, или страховка, или еще что? В папке.

Я рассмеялась. Чтобы Эмми хранила документы и папки? Чтобы Эмми действовала согласно долгосрочному плану?

– Она такого не признавала.

– Не признавала?

Я осеклась. Не этого ли я боюсь на самом деле? Не потому ли позвонила Кайлу? Эмми больше нет?

– Да.

– Где ее кошелек?

– Не знаю.

– Что она делала, когда вы видели ее последний раз?

Я чуть не рассказала про сов, однако вовремя одумалась.

– Был понедельник, я спешила на работу. Эмми пришла, я ушла.

– Предыдущее место жительства?

– Не знаю. Она жила с женихом в Бостоне.

– Имя жениха?

Я помотала головой. Опасный псих, от которого она сбежала.

– Он работал в финансовой сфере, – сообщила я.

Немного же Эмми мне рассказывала; да я и сама почти не спрашивала.

Кайл постучал карандашным ластиком по столу, обвел взглядом кухню. Те крохи информации, которые я ему предлагала, нужно было еще тщательно проверить. Я понимала, о чем он думает. Зацепиться не за что.

– Сообщите хоть что-то конкретное, Лия, с чего можно начать.

Чем же я могла его порадовать?

– Эмми дважды ездила волонтером от Корпуса мира. В Ботсвану, кажется. После возвращения осела в Вашингтоне, округ Колумбия, – произнесла я. Вот. Вот где жила Эмми; вот где Кайл отыщет ее документальные следы, изучит ее биографию вдоль и поперек. – Эмми работала в неприбыльных общественных организациях, потом они с женихом переехали в Бостон. – Я попыталась вспомнить, что именно она рассказывала в ночь нашей неожиданной встречи в баре; воспоминания терялись в алкогольном тумане. – Отношения у Эмми с женихом разладились, вот тогда-то мы и возобновили общение.

Я не стала упоминать про круги у нее под глазами, про заметные лишь мне недомолвки, про отчаянную жажду бегства.

– Хорошо, – ответил Кайл. – Я позвоню в Вашингтон, попробую раздобыть фотографию. Оттуда и начнем.

– У Эмми сейчас есть парень, – добавила я. – Живет неподалеку. Некий Джим. Светлые волосы, вот такой длины. – Я показала. – Ноги колесом. Узкое лицо. Ездит на бежевом хетчбэке с прогоревшим глушителем.

Полная противоположность мужчине, которого она только что бросила.

Кайл посмотрел мне в глаза, усмехнулся про себя.

– Вы очень хороший свидетель, Лия Стивенс.

Я ответила улыбкой, однако тревога не прошла. Эмми пропала, а Джим – единственный, кто с ней связан.

– Он ей иногда звонит. Может, вы сумеете отследить его через телефон?

Взгляд Кайла переместился к настенному телефону.

– Тогда дайте нам разрешение, и мы получим расшифровку ваших разговоров.

– Считайте, оно у вас есть.

Телефонная линия предназначалась, в общем-то, для Эмми. Я пользовалась мобильным – и для работы, и для всего остального. Стационарный телефон я установила лишь ради Эмми.

Кайл сказал:

– Честно говоря, вам проще раздобыть нужную бумагу. Позвоните в телефонную компанию, попросите прислать последний счет с расшифровкой. По крайней мере, мы сможем проверить общедоступные номера. Для частных нужен судебный запрос.

– Если я добуду счет, вы в него хотя бы глянете?

Кайл пригладил короткие волосы.

– Конечно. Гляну.

– Хорошо, – медленно выдохнула я. – Спасибо.

Он откинулся на стуле, положил руки на стол.

– Вы не хотите рассказать еще что-нибудь о Дейвисе Коббе?

Ты – мне, я – тебе, в моей бывшей профессии тоже так принято. Нельзя получить, не дав ничего взамен.

Я забрала у Кайла карандаш, придвинула к себе бумагу. Быстро написала электронный адрес, начинающийся на TeacherLeahStevens.

– Иногда Кобб шлет мне письма с этого адреса. В школе. Я их удаляю. – Я пожала плечами. – Если честно, они не такие уж страшные.

Выражение лица у Кайла осталось непроницаемым. Он с минуту помолчал, обдумывая информацию.

– Спасибо. Мы проверим. Вы могли бы не удалять следующее письмо?

Я кивнула.

Кайл еще раз посмотрел на бумагу, спрятал ее в папку, вновь положил руки на стол.

– Кобб назвал почтовый ящик вашим именем, Лия. Сделал вас своей мишенью. Вы кому-нибудь об этом сообщали? Или о самих письмах?

– Нет. Они были безобидными, честно.

Впрочем, не совсем так. Они просто были не хуже всего остального. Первая начальница однажды дала мне совет – не прикрепляй к статьям свое фото. Я тогда обиделась. Решила – по ее мнению, читатели не воспримут меня всерьез. Мол, столь юная и счастливая девица не способна написать что-нибудь стоящее.

Однако я каждый день вспоминала тот совет с благодарностью. Он уберег меня от мира, прячущегося за экраном компьютера. Для читателей я оставалась лишь именем – без лица. Несогласные анонимы могли кричать что угодно и делать какие угодно намеки – слова эти падали в пустоту. Не имели отношения ко мне. А со временем и вовсе уходили в фон.

Электронные письма, которые я получала здесь, были ничем не хуже, ей-богу.

Нет, одернула я себя. Проблема во мне. Я перестала воспринимать слова как опасность.

Глава 9

Если бы я писала статью о пропавшей женщине и брала интервью у ее соседки, я бы попросила: «Поведайте историю. Историю, которая познакомит читателей с вашей подругой».

Поэтому, когда Кайл уже почти дошел до машины, а потом вдруг вернулся и попросил меня рассказать об Эмми – какой она была, – я задумалась. Не выдала первое же, что пришло в голову.

Я хотела рассказать про случай с ножом – через две недели после того, как мы поселились вместе с Эмми в Бостоне; когда позвонила Пейдж и сообщила, что они с Аароном в нашем районе – и можно ли посмотреть мою новую квартиру?

Я тогда застыла посреди гостиной, уронив телефон, в голове поплыло, а мир куда-то отодвинулся. Эмми спросила очень спокойно:

– Кто звонил?

Я хотела рассказать Кайлу, как Эмми резала яблоко, пока я представляла ей гостей, как она резко обернулась и едва не воткнула нож Аарону в руку, как вспыхнуло у него лицо от удивления и гнева. Как Эмми сделала вид, будто это нечаянно, а сама красноречиво поджала губы. Как пристально глянула на Аарона, бросила: «Ой, я тебя не заметила» – и вернулась к яблоку. Как не издала ни звука, когда Пейдж взвизгнула и посмотрела на меня – мол, ты видела?! И как я притворилась, будто не видела. Как Эмми даже не поднимала глаз, пока Аарон твердил – ничего страшного, ничего, – словно она извинилась, хотя никаких извинений не было. Как Эмми сидела спиной ко всем, пока Пейдж не увела Аарона. Как я любила Эмми в тот миг. И как мы больше никогда об этом не вспоминали.

Я хотела рассказать Кайлу: «Мужчин, подобных тебе, она ест на завтрак». Хотела, чтобы он понял – Эмми сильная, она бы никому не позволила вытирать о себя ноги. И обязательно распознала бы надвигающуюся опасность.

Только это не годилось. Цель истории – уж я-то понимала! – пробудить в людях сострадание, привлечь их в союзники; они должны увидеть в пропавшей девушке образ своих родных и любимых.

Кайл не отводил взгляд, точно видел все истории, которые я перебирала в голове, – про меня, про Эмми.

Я представила, будто он журналист и говорит – ну же, Лия, покажи мне ее.

И я остановилась на нашей первой встрече…

– Эмми пустила меня к себе, – начала я. – У меня не хватало денег на жилье, идти было некуда, и она пустила меня к себе.

Все произошло в понедельник утром. Мне вдруг оказалось негде жить – по необъяснимым причинам. Это случилось после того, как я не получила обещанной работы и согласилась на неоплачиваемую стажировку. После того, как месяц прожила на диване у Пейдж и Аарона. После того.

Я направилась в наш старый университетский городок – в вестибюль-атриум, к доске объявлений, мимо которой проходила сотни раз. Пропавшие животные, вакансии, поиск соседей по комнате. Я срывала телефонные номера наобум, запихивала в карман, подробности объявлений путались, цены зашкаливали, меня мутило.

Сначала я даже не услышала.

– Жилье ищешь, спрашиваю?

Ко мне обращалась девушка, которая сидела на каменном парапете у крыльца и жевала бублик. Она смахнула длинную каштановую прядь, прилипшую к губам, заправила ее за ухо и соскочила с парапета.

– Привет. Я Эмми. – Девушка протянула мне руку. – Просто вон то мое… – И ткнула бубликом в правый верхний угол.

Краткосрочная аренда. 500 дол./мес. Полуподвал, отдельный вход. Только жен. пол.

– Лия, – ответила я рукопожатием.

Девушка походила на студентку. Джинсы с заниженной талией, укороченная футболка, подведенные темным глаза и бордовая помада.

– С оговоркой насчет женского пола я, похоже, оплошала, – сообщила новая знакомая. – Потому что в девяносто девяти случаях из ста звонят придурки. – Она скорчила смешливую рожицу, словно уже назначила меня в сообщницы. – Дай, думаю, схожу сама и устрою просмотр. – Прищурилась, внимательно меня оглядела. – Ты на придурка не похожа.

Я шла на стажировку, притворялась, будто ничего не произошло. День как день. Штаны цвета хаки, обувь на плоской подошве, безрукавка, волосы собраны в простой пучок. Однако тело меня наверняка выдавало – я стояла пришибленная, одеревенелая. Сама не своя. В голове пульсировало. В ушах звенело. Вид бублика вызывал тошноту.

Я перевела взгляд на доску объявлений.

– Мне не по карману.

Эмми вздернула бровь, еще раз окинула меня оценивающим взглядом.

– Тогда тебе не в этот район. Ну что ты найдешь дешевле пятисот?

Я не знала. Я вообще впервые попала в такое положение. Раньше я получала стипендию за усердную учебу и временами подрабатывала на территории университета, лишние деньги держала в банке и тратила их на одежду и развлечения. На квартиру и стол всегда хватало. Я не сомневалась, что получу желаемую работу: я была редактором университетской газеты, приложение к диплому свидетельствовало о моей блестящей успеваемости, и собеседование прошло прекрасно. К работе прилагались подъемные, и я ждала лишь письменного подтверждения, прежде чем внести залог за милую квартирку-студию.

Однако меня не взяли. Я оказалась не готова к потрясению – неудачи были мне неведомы. Единственная работа, на которую я еще проходила собеседование, начиналась с неоплачиваемой стажировки.

Когда я обо всем узнала, Пейдж изрекла:

– Ну так соглашайся. – Она сидела на кровати, скрестив ноги.

Пейдж не понимала. Она бы согласилась на бесплатную стажировку без раздумий – семья всегда поддержала бы Пейдж материально. А я даже рассказать маме не могла. Она была бы страшно разочарована; я поняла бы это по молчанию в трубке.

– Не могу, – дрогнувшим голосом призналась я. – Жить не на что.

– Живи пока с нами, – предложила Пейдж.

Сразу после выпуска она получила шикарную работу, к тому же родители поселили дочь в симпатичной квартирке с одной спальней – пока дитя не встанет на ноги, – и Пейдж горела желанием поделиться своим счастьем.

– Нужно, наверное, спросить Аарона?

Она отмахнулась – мол, ты же знаешь. Я действительно знала. Четыре года совместной учебы в колледже способны сплотить кого угодно. С первого курса мы были соседками по комнате, хотя весь последний год Пейдж в основном пропадала в общежитии у Аарона. Естественно, он поселился в ее квартире после выпуска. Естественно, меня тоже приютили бы здесь с радостью. Мы ведь, считай, вместе выросли.

– Всего на пару месяцев, – кивнула я.

И переехала. Я хранила свою одежду в комоде под их телевизором; раскладывала диван ночью, когда они закрывали дверь в спальню; складывала его утром, когда по таймеру включалась кофеварка. Мой шампунь в углу их душевой кабины, моя бритва рядом с бритвами Пейдж и Аарона; тонкая стена между моей головой и их кроватью; звуки, которые не давали уснуть или будили.

Теперь же я столкнулась с действительностью, холодной и неумолимой: больше там оставаться нельзя. Какого черта я дала согласие на бесплатную стажировку? Почему решила, будто мир подставит мне плечо, возьмет под свою опеку? Кто я после этого? Наивная оптимистка! Я упала плашмя, лицом в грязь, и незнакомая девушка Эмми стала свидетельницей моего краха.

Она придержала меня за локоть:

– Сколько ты можешь платить?

Я прикинула, какая сумма лежит в банке. Вычла еду и проездной, разделила остаток на три месяца. Содрогнулась. Пожалела о прошлогоднем путешествии во время весенних каникул и об одежде, купленной в кредит ради этой работы.

– Триста пятьдесят, наверное, – сказала шепотом.

Эмми наморщила нос.

– За триста пятьдесят ничего путного не найдешь. Слушай, мне звонят одни чокнутые, а я жду появления нормальной соседки и терплю убытки. Мне тоже не по карману платить за квартиру самой. Немножко – лучше, чем ничего. Давай ты на нее глянешь – нравится, не нравится. Может, мы что-нибудь придумаем.

– Сейчас не могу. Мне на работу надо.

Эмми склонила голову набок.

– Работа неоплачиваемая, – добавила я.

– Зачем тогда она нужна? Не понимаю.

– Чтобы получить оплачиваемую работу. Такая вот ирония.

Эмми дала мне адрес, и я согласилась заглянуть к ней вечерком, по дороге домой. Однако, придя на работу, изменила решение. Взяла отгул на вторую половину дня, позвонила Эмми в обед, сразу же сказала ей «да», упаковала свои вещи и перетащила их в полуподвальную квартиру с двумя спальнями еще до возвращения Пейдж и Аарона. Написала Пейдж сообщение – чтобы не объясняться лицом к лицу: «Отличные новости! Нашла жилье в Олстоне. Через знакомых. Квартира снова целиком ваша».

Квартирка Эмми располагалась в подвале, самом что ни есть настоящем. Сквозь длинные горизонтальные окна под потолком виднелись ноги прохожих. Шлакоблочные стены покрывал ровный слой краски. Телевизор отсутствовал. Мы жили рядом с магазином спиртных напитков, который работал допоздна. Иногда по ночам слышали шум драки. Хотя, скажу честно, я никогда не чувствовала себя в большей безопасности, чем в те месяцы с Эмми.

Жилье оказалось почти пустым, с имуществом у меня тоже было негусто.

– Я скоро уезжаю, – пояснила Эмми. – С Корпусом мира, на два года. Начала избавляться от вещей. С собой их брать нельзя, понимаешь? А девочка, которая жила тут раньше, получила в мае диплом и укатила назад в Калифорнию вместе со своим скарбом.

…Теперь я гадала – может, Эмми видела во мне очередную бездомную кошку? Может, тогда я понравилась Эмми так же, как сейчас ей нравятся бездомные коты?

Кайл опирался на кухонную тумбу, но ничего не записывал – просто слушал, давал выговориться. Спасибо ему за это.

– С тех пор много воды утекло, – продолжала я. – Однако Эмми всегда была великодушной. Помогала мне, потом другим нуждающимся, в рамках Корпуса мира. Бессребреница. У нее слова никогда не расходились с делом, понимаете?

Она уехала в свою Африку в конце сентября. Я наконец закончила стажировку и получила нормальное место, отложила денег с первых двух зарплат и внесла залог за квартиру-студию в районе похуже. Перестала отвечать на звонки Пейдж. Удивительно, как легко разрушить крепкую четырехлетнюю дружбу простым ничегонеделанием. Я слышала, через три года Пейдж с Аароном поженились.

– Ах да! – Я вдруг поняла, что могу сообщить Кайлу еще кое-какую информацию, оторвала с нашей «доски объявлений» клейкий листок и записала адрес. – Здесь мы жили. Летом, восемь лет назад.

Кайл забрал бумажку, сжал мое плечо и вышел. Поехал искать Эмми? Я услышала, как заурчала его машина, и вдруг сообразила, что он ничего не взял из дома. Ни зубной щетки Эмми, ни ее вещей. Не осмотрел комнату.

Комнату девушки, которая в дни моего бесприютного одиночества пустила меня к себе; продемонстрировала великодушие незнакомцев. Девушки, которая в ночи пила со мной водку, сидя на полу. Девушки, у которой хватало смелости взмахнуть ножом и самообладания – этот нож отдернуть.

Я подождала, пока огни фар на машине Кайла исчезнут вдалеке.

Затем составила план.

* * *

Я выписала названия мотелей, гостиниц и мини-отелей в нашем городке и в округе. Эмми всегда уходила именно в такое время. Сумерки. Начиналась ее смена. Кто-нибудь должен заметить отсутствие сотрудницы. Кто-нибудь должен выйти вместо нее на работу.

Никто не переживает за человека сильнее, чем его близкие. Это я знала еще с тех времен, когда сама задавала вопросы, а не отвечала на них. Никого ближе меня у Эмми здесь не было.

Начав с гостиниц по соседству, я постепенно удалялась от дома. Везде одно и то же – пустышка. Никто не слышал об Эмми Грей. Никто не узнавал ее по описанию. Волосы – вот такой длины, худая, моего роста. После множества остановок я встретила в мотеле «Брейк-Маунтин» мужчину, который заступил на смену впервые. Он совершенно ничего не знал, и я решила вернуться сюда в другой раз. Обнадеживающая находка: вдруг новенького взяли вместо пропавшей сотрудницы? Я сфотографировала контактную информацию гостиницы.

Когда вышла из «Брейк-Маунтин», небо потемнело. Я до сих пор не привыкла к здешней темноте. В городе она означала не столько реальное явление, сколько время суток. Тут же была неприкрытой и всепоглощающей.

Последнее заведение в моем списке стояло в стороне от дороги. Я въехала на вырубленную посреди леса парковку и подумала – может, ну его? Зацепка у меня уже есть, а это место не внушает доверия. Да и огни не горят: ни на вывеске, ни на стоянке. Однако я тут же вспомнила, как Эмми приютила меня восемь лет назад и как она назвала свое нынешнее место работы «мотелем для встреч в глухом углу». Обстановка здесь подходящая. Я нащупала в бардачке огромный фонарь, который держала там на крайний случай.

Что-что звякнуло, упало. Я посветила на пол под пассажирским сиденьем, на миг зажмурилась от яркой вспышки – луч отразился от металла. Подняв вещицу, я ощутила холодные звенья, знакомую застежку. И невольно улыбнулась, хотя мне было совсем не до смеха.

Я держала в руках часы Джона Хикельмана, восставшие из мертвых. Перебирала звенья браслета дрожащими пальцами. Стрелки застыли в неподвижности. Серебряное покрытие истерлось на углах, под ним проступила неопрятная чернота. Сколько часы пролежали в бардачке? Что это – возрожденная игра или нечто большее?

Я сидела в машине, одна-одинешенька, сжимала фонарь – и чувствовала, как волосы на затылке буквально встают дыбом. Всему виной темнота, смыкавшаяся вокруг плотным кольцом, и часы, ожидавшие, пока я их обнаружу.

…Полиция у меня дома и на работе; найденная на озере женщина с моим лицом; слова, на которые я не обращала внимания – думала, что я в безопасности, по другую сторону раздвижной стеклянной двери и горного хребта.

Я чувствовала приближение чего-то – и оно, похоже, уже пришло.

Глава 10

В последнем мотеле тоже не оказалось никаких сведений об Эмми Грей. Да я и не хотела бы отыскать ее в подобном месте. Отсутствие огней снаружи, приторный навязчивый запах внутри, дребезжащая вентиляция в потолке. Я крепко стискивала часы, словно мне полагалось предоставить их мужчине за стойкой в качестве оправдательной улики.

У него было бледное осунувшееся лицо человека, непривычного к солнцу.

Я описала Эмми и спросила, не работала ли она здесь.

– Никаких девушек, у нас – никаких, – ответил он.

Затем расплылся в заговорщической ухмылке.

Я торопливо шагала к машине по гравийной дорожке и чувствовала себя ужасно уязвимой, перебирала ногами быстро-быстро, мне казалось, за мной наблюдают. Эмми не стала бы работать в такой забегаловке. Эмми не дурочка.

Дома я сразу кинулась к ее вещам. Я искала, не оставила ли она мне чего-нибудь еще. И постоянно задавалась вопросом – зачем?! Возобновленная игра? Или попытка сказать мне о чем-то?

Я думала, часы пропали еще до отъезда Эмми в Африку. Гадала, не лежат ли они в коробке, обмотанной скотчем, не ждут ли тихонько в углу моей квартиры, не путешествуют ли спокойно у меня под мышкой во время очередного переезда. Подозревала, что это тоже своего рода игра, проверка: вскрою я коробку или нет.

Я сидела среди вороха чужих вещей, меня потряхивало. У Эмми их было совсем мало, как и восемь лет назад. Никаких фирменных нарядов, многие этикетки обрезаны или стерты от времени. Наверное, вещи с барахолки. Я пробовала сообразить, не пропало ли что-нибудь. Вспоминала Эмми в одежде, обуви, украшениях, искала их. Но Эмми блекла. Стоило мне представить ее четкий образ, как она ускользала в прошлое – и превращалась в двадцатилетнюю девушку. Я видела укороченные футболки с треугольным вырезом и обшитые черным кружевом рукава. Низкие темные джинсы и черный шипованный ремень, который она носила постоянно. Жесткие браслеты и облупившийся лак на ногтях. Видела, как мы идем гулять, как Эмми проталкивается к барной стойке, картинно опирается на нее, привлекая внимание.

С тех пор Эмми обновила гардероб. В ее комоде поселились удобные рубашки, туники, лосины. Толстые носки и трикотажные майки. Видимо, нынешняя Эмми превыше всего ценила практичность.

Исчезли туфли, которые прочно с ней ассоциировались – высокий устойчивый каблук, шнуровка вокруг лодыжки. Раньше Эмми носила их и со штанами, и с юбками, снимала лишь для того, чтобы одолжить мне. Теперь в углу шкафа стояла лишь пара старых кед с грязными шнурками. Наверное, была еще какая-то обувь, в чем-то же Эмми ушла из дому.

Я перебрала металлические вешалки с одеждой покрасивей. Платье без рукавов, слишком легкое для нынешней погоды; кардиган, его Эмми накидывала на плечи, когда мерзла вечерами. А это? Я с удивлением узнала собственную черную рубашку. Эмми никогда не заимствовала мои наряды, хотя я с удовольствием дала бы их поносить. Я отбросила рубашку на кровать и продолжила ревизию. Обнаружила еще три своих блузки, которые сочла утерянными при переезде. Интересно, замечала ли Эмми, что ходит не в своих вещах?

Она приехала сюда с минимальным багажом, в буквальном смысле начала с нуля. Именно такой я ее знала – уходя, Эмми не забирала с собой ничего. Ее немногочисленное имущество – машина, мебель – раньше принадлежало кому-то другому.

Я напрягла память, вернулась в утро с совами. Попробовала четко представить Эмми. Она была босиком. Трогала цепочку. Что еще? Голое плечо? Или разноцветная футболка? Или вот эти длинные лосины?

Я зажмурилась, увидела Эмми в профиль. Прищуренные глаза, изгиб шеи, улыбка.

Перестань, сказала она.

Что перестать?

Переживать. Твое привычное состояние.

Как я могла не переживать? Став взрослой, я наблюдала за всякими зверствами с очень близкого расстояния – поэтому ждала их отовсюду. По-настоящему история начинается не сначала – не тогда, когда человек исчезает. Она начинается, когда его находят. Эмми исчезла, и я теперь ждала чего-то неотвратимого – словно где-то тикали часы, остановить которые не в моей власти.

Я обыскала все вновь. Вдруг что-то пропустила в первый, второй раз? Наконец опять уснула в кровати Эмми, в окружении того, что от нее осталось.

* * *

Субботнее утро, щебет птиц. День начинался как ни в чем не бывало. Это тоже заметно, когда берешь интервью у людей после трагедии, – их удивляет обыденность. Сад нужно поливать, как всегда, и газету по-прежнему доставляют на рассвете, и на автобусной остановке хохочет детвора. А ваши чувства – только ваши, и переживать их приходится в одиночку.

Следовательно, в понедельник я должна идти на работу. Должна выставлять оценки. Выполнять задания на сертификационных курсах. Преподавать.

Я проверила телефон. Ночью никто не звонил, полицейских я тоже не слышала, даже если они и патрулировали возле дома.

Я написала электронное письмо в телефонную компанию, попросила нужную копам информацию, затем решила отвлечь себя работой.

Достала из вместительной сумки школьные сочинения и села с ними в кухне – ждать новостей. Бездействовать, просто ждать, я не умела, а тетради обещали хоть какое-то занятие.

Сочинения можно было разбить на две категории: за и против Дейвиса Кобба; в одних поддержка или обвинение звучали более явно, в других – менее. Некоторые ученики, наверное, даже не сознавали, что высказывают определенное отношение, но я считывала его безошибочно. Они либо растрачивали чернила на сетования – ах, как небезопасно в школе! – либо использовали их в защиту тренера. Я рассортировала работы по стопкам.

Первое сочинение, Молли Лафлин, винило во всех бедах приезжих. Я решила отнести его к категории «за Кобба», ведь он был родом отсюда. Не из чужаков – вроде меня, – которые, по мнению Молли, представляли угрозу для учеников.

Мальчики в основном защищали Кобба, причем не маскируясь.

Тренер Кобб честный человек и отличный тренер. Я знаю его много лет. Против него нет вообще никаких доказательств. Это охота на ведьм.

Ну да, сейчас ведь разгар баскетбольного турнира. А тренера Кобба не допустили в школу. Администрация решила, что для всех будет лучше отправить его в отпуск, пока история как-нибудь не рассосется. Принять такое решение помогли вопли родителей и пресса. Слухи о том, что Кобб изводил меня звонками и даже преследовал, уже наверняка начали циркулировать. За неделю они разлетятся по городу, я не смогу этому помешать.

Коннор Эванс удивил – попал в стопку «против», один из немногих мальчиков.

Мы все сидим в одном классе и слышим – доверяйте друг другу. Нас учат – добро повсюду, а зло редкость. А потом выясняется, что добро было маской. Что мы слишком доверчивы. Теперь нам говорят – думайте о себе, заботьтесь о себе, приглядывайте друг за другом и рассказывайте об увиденном. А кому рассказывать? Если не понятно, кому можно верить? Как узнать, кто носит маску?

Я взяла следующее сочинение.

Тренер Кобб невиновен, все это бред собачий. Я знаю, почему вас вызывали в канцелярию. Знаю.

Имени на странице не было, но тут добрая половина учеников забывала подписать работу (самая простая часть задания, два месяца с начала учебного года, а им до сих пор нужно напоминать). Однако я уже неплохо изучила их почерки. Это почти наверняка рука Тео Бертона. Я чиркнула его имя в верхнем углу, поставила отметку в журнале успеваемости и отложила листок в стопку «за Кобба».

Сделала перерыв, достала из холодильника пиво Эмми, открутила крышку, обернув ее подолом рубашки. Затем завязала волосы в пучок на макушке, провела холодной рукой по шее сзади и продолжила чтение.

Иззи писала фиолетовыми чернилами, ее слова пестрели завитушками и вызывали в воображении слащавые девичьи письма – сердечки под строчными буквами, жевательная резинка во рту, игривый локон, накрученный на пальчик. Воспринимать опусы Иззи всерьез было сложно.

В школе мы должны чувствовать себя в безопасности. В коридорах есть видеокамеры, а в классах – учителя. Мы жертвуем приватностью ради безопасности. Наши шкафчики проверяют, а на переменах за дверями туалетов стоят взрослые. Мы не должны считать угрозой ИХ. Мы вообще не должны чувствовать здесь угрозы.

Отметка в журнале. Покачала головой. Еще глоток пива.

Я знала таких девочек. Сама когда-то думала похожим образом. Сейчас меня это злило. Злило, что Иззи ни капли не трогает происходящее. Что она безоговорочно верит в свое «мы не должны чувствовать угрозы» и тычет его повсюду, будто мир ей обязан. Будто непонятно, что кругом сплошная показуха.

Именно в отрочестве я начала воспринимать себя двояко. Мы постоянно выступаем в двух ипостасях одновременно – субъект и объект. Я иду по коридору и в то же время наблюдаю, как я иду по коридору. Уж кто-кто, а Иззи Марон про такое знает! Ведет себя соответственно. Требует соблюдения каких-то правил.

Со временем прозреваешь. Оказывается, твой внутренний стержень – всего лишь напускная бравада. Просто сейчас от девочек такого ждут, их этому учат. Культивируют дерзость, ценят ее и вознаграждают. Спорь с профессором, настаивай на своем. Дождись его медленной улыбки, легкого смешка, одобрительного кивка. Пошли на три буквы придурка, который свистит тебе на улице. Что здесь плохого?

Я раньше верила в это, а Иззи верит до сих пор. Опасность еще себя не проявила, но она повсюду, независимо от убеждений Иззи.

Я отложила ее сочинение к проверенным, отметила галочкой и увидела лист бумаги, торчащий между двумя следующими работами. Он был сложен пополам – разлинованный листок, такой же, как остальные. Внутри нацарапано карандашом, заглавными буквами: «ЭТО СДЕЛАЛ НЕ КОББ».

Почерка я не узнала. Все-таки большие печатные буквы, да и текста мало.

Я определила записку во вторую стопку, «за Кобба», и решила вычислить анонима в конце.

Однако по завершении все авторы были опознаны. Даже Джей Ти. Листок оказался лишним. Предупреждение, шутка или кому-то действительно что-то известно?

Я оставила записку себе. Положила в центре стола, чтобы она маячила перед глазами.

Источники бывают разные. Мне много писали на общедоступный электронный адрес в газете, но для обнаружения достоверного источника приходилось перелопатить море шлака. Чаще всего люди предлагали свое, уже сложившееся, видение. Порой сведения оказывались ложью или грубым преувеличением. Факты, перекрученные и приправленные затаенной злобой или лицемерным возмущением. Факты, которые при ближайшем рассмотрении не выдерживали критики.

К подобному нужно относиться скептически. Сначала следует понять, с кем имеешь дело. Информация и источник идут рука об руку. Одно без другого ничего не стоит.

* * *

К утру понедельника полицейские так и не позвонили; в школьном вестибюле я их тоже не заметила. Коридоры стояли пустые, по дороге к классу я поймала на себе взгляд Митча сквозь стеклянные стены канцелярии. Он поспешно отвел глаза.

Ключ застрял в замке, не повернулся – класс уже открыли.

Я поднесла ладонь к выключателю и застыла. Запах, неуловимое движение, шестое чувство.

Обернулась. За партой сидел Тео Бертон, улыбался. Светло-русые волосы, тонкие губы и довольно женственные черты – если бы не жилистые шея и руки.

– Простите, – сказал он. – Не хотел вас напугать. Дверь была открыта.

Однако я точно помнила, как запирала класс в пятницу перед уходом.

– Что ты хотел, Тео?

Я по-прежнему стояла у порога, памятуя вводный инструктаж: не оставайтесь с учеником наедине за закрытыми дверями, это дает богатую пищу для разговоров и подозрений.

– Ничего. Думал перед уроками доделать домашнее задание. Можно?

Вообще-то нельзя. Первый звонок еще не прозвенел, но я же не зануда, не стану на это указывать. Прозвенит через три минуты, ладно. Тогда у Тео будет полное право здесь находиться. А я, между прочим, обязана помогать школьникам, которые просят об этом до или после занятий. Меня оценивают так же, как и моих учеников. Даже школу и ту оценивают.

Я не ответила. Достала материалы из сумки, начала готовиться к уроку.

Села за стол и обнаружила, что на мониторе горит зеленая лампочка, а системный блок гудит. Я пошевелила мышку, ожил черный экран, на нем выскочило окошко входа в систему, где нужно писать имя пользователя и пароль. Кто-то воспользовался моим компьютером, а потом вышел из учетной записи? Или, может, это полиция проверяла жесткий диск? Я ведь дала Кайлу электронный адрес, с которого слали письма.

Или Тео? Он находился в открытом классе, с включенным компьютером.

Я посмотрела на Тео. Он сидел ко мне боком, чуть приподняв в усмешке губы, словно ждал моих обвинений. Все здесь было игрой, а я вступила в нее с запозданием, усваивая правила уже по ходу.

Я предпочла молчание, будто ничего не заметила, будто мне все равно. Скажи я что-нибудь, и Тео станет все отрицать, поймет, что удар достиг цели. Я вошла в систему, просмотрела электронную почту. Не заметила никаких следов чужого присутствия. Проверила даже отправленные письма и корзину, но все выглядело как раньше.

Я делала вид, что работаю, Тео тоже. Я перекладывала бумаги на столе, прислушивалась к шагам в коридоре. Хотела сбежать из класса, но не хотела оставлять Тео тут хозяйничать. Никогда еще так не радовалась раннему приходу Молли Лафлин. По-моему, ее смутило мое чересчур бодрое приветствие.

Ученики прибывали, каждому я возвращала проверенное пятничное сочинение. Едва прозвенел звонок, я приступила к делу.

– У вас имеется твердое мнение по поводу событий прошлой недели. Поэтому мы напишем анонимные письма. Пусть в них прозвучат убедительные аргументы в пользу того, что школе нужны дополнительные меры безопасности. Начнем в классе, продолжим дома. Готовую работу нужно сдать завтра. Можете набрать письмо на компьютере и распечатать. Хотите – подписывайтесь, хотите – нет. Я просто отмечу ваше имя галочкой при сдаче.

Кто-то из ребят заговорил со мной. Я обеспечу ему возможность продолжить. Буду слушать, не подгоняя и не подбадривая кивками, – чтобы не вспугнуть. Источники такого типа должны задавать тон сами.

Глава 11

Когда я вернулась домой после работы, на подъездной дорожке стояла полицейская машина без опознавательных знаков, а на верхней ступеньке крыльца ждал Кайл. Я припарковала свой автомобиль рядом – никакой границы между дорожкой и двором не было, – и Кайл встал мне навстречу.

Сердце заколотило в груди, в ушах застучало «Эмми», я едва разобрала слова гостя:

– Простите, зря я сначала не позвонил. Не знал, во сколько вы возвращаетесь, но боялся помешать вам на уроке. – Кайл начал спускаться. – Не хотел вас обнадеживать.

– Ничего? – Я замерла, не дойдя до него.

– Увы, нет. Я еще жду кое-каких сведений, но предварительные поиски мало что дали. – Он похлопал по бедру картонной папкой.

Я вздохнула, поднялась на крыльцо, встала на ступеньку выше Кайла.

– Полицейским нужно разработать систему сигналов. Вот коп сидит на крыльце гражданина и подает сигнал. И гражданин сразу понимает – ему принесли плохие новости. Или хорошие новости. Или никаких новостей.

Кайл неловко поежился:

– Простите, Лия. Я буду сначала звонить.

Я кивнула.

– Зайдете? – Отперла и раздвинула двери.

Я отметила, что он осматривается; в пятницу такого не было. Сейчас в доме не горел свет. Дело в этом? Или у Кайла возникли вопросы? Он внимательно разглядывал все вокруг.

– Дом ведь оформлен только на вас, правильно?

– Правильно.

Эмми несколько лет жила за океаном, а потом скакала с места на место. У нее не было кредитной истории. Последние квартиры оформлялись на имя жениха. Денежным гарантом могла выступить только я. Я внесла плату за первый и последний месяцы аренды и залоговый платеж, а Эмми вернула мне половину наличными.

– Эклектично, – заметил Кайл.

– Это не моя заслуга. Дом шел с мебелью.

Честно говоря, я больше любила лаконичный стиль Crate & Barrel[3]. Однако мебель мы оставили, а Эмми поработала над декором. Я же списала свой недостаток дизайнерского энтузиазма на затяжную психологическую травму.

– Хотите выпить? – предложила я.

– Конечно. – Кайл выдвинул стул из-под кухонного стола.

В холодильнике почти ничего не нашлось. В выходные я забыла сделать покупки; обычные повседневные заботы потихоньку ускользали из фокуса моего внимания. Весь запас состоял из апельсинового сока Эмми, моих банок с минералкой да нескольких бутылок пива.

– Я буду воду, – сказал Кайл.

Я налила ему стакан из фильтрующего кувшина, который стоял в холодильнике. Холодильник переехал сюда вместе со мной.

Села напротив Кайла, он достал из папки фотокопии водительских прав и список имен. Разные варианты – Эмми, Эмили, Эммалайн, Эмери, Эммануэль; фамилии – Грей/Грэй.

– Это на всякий случай. Есть тут ваша Эмми?

Я изучала все, искала Эмми. Искала скулы, большие глаза, челку. Все адреса – Вашингтон, Вирджиния и Массачусетс.

– Нет.

Кайл откинулся на стуле, кивнул, точно именно этого и ждал.

– Что в Корпусе мира? – спросила я.

– Вот честное слово, они хранят все документы в коробках где-нибудь в подвале. Сотрудники, цитирую, просматривают записи уже пару дней. Хотя я сомневаюсь, что там кто-нибудь работает в выходные.

– Наша прежняя квартира в Бостоне?

В договоре аренды нужно указывать номер социальной страховки, а уж он сразу выведет на имя и удостоверение личности с фотографией. Квартиру в Бостоне арендовала Эмми, не я.

Кайл вновь порылся в стопке, извлек снизу лист бумаги.

– Вот, прошу, – и показал очередное фото. – Знакомое лицо?

Блондинка с длинными волосами, лицо сердечком и маленькие, близко посаженные глазки.

– Нет, – ответила я.

Кайл вздохнул:

– Я отыскал информацию по квартире, получил имя. В названное вами время ее арендовала Амелия Кент. – Кайл ткнул в фото, не сводя с меня глаз. – Она.

Я посмотрела еще раз. При чем здесь?.. Я напрягала зрение, будто в очертаниях лица незнакомки могла вдруг проступить Эмми.

– Может, это ее первая соседка? – предположила я. – Эмми упоминала девушку, с которой жила до меня; та закончила учебу и вернулась в Калифорнию. Потому-то Эмми и искала соседку на короткий срок.

Но Кайл уже качал головой:

– Я позвонил мисс Кент, и, о чудо, она охотно со мной пообщалась. Сказала, что жила со своим парнем по имени Винс. Потом ужасно с ним разругалась и съехала. Наплевала и на квартиру, и на залоговый платеж. Она предполагала, что последние несколько месяцев ее кавалер прожил там один.

Винс. Еще одно имя, которое ни о чем мне не говорило.

– Может, Эмми была его субарендатором?

Кайл нахмурил брови. Чуть кивнул:

– Не исключено. Впрочем, мы там же, откуда начинали. Эмми нет ни в каких документах.

– Вы нашли этого Винса?

– Мисс Кент не знает, где искать. Не помнит его фамилии. – В ответ на мой взгляд Кайл вскинул руки. – Да-да, нелогично. Но ее можно понять. Если они страшно разругались восемь лет назад, то сейчас она просто не хочет иметь с ним дело. Что было, то прошло.

Может, для полиции и так, но я уже мысленно записывала информацию. Амелия Кент. Номер водительского удостоверения, нынешний адрес в Гемпшире. Я найду ее.

– Простите, Лия, но на этом у меня все. – Кайл спрятал документы в папку, отпил воды, однако встать и не подумал.

Я ритмично выстукивала каблуком по полу.

– Так чем могу служить, детектив?

– Кайл, – поправил он.

– Точно. Ладно, Кайл. Чего вы хотите?

Он сжал губы, пытаясь спрятать усмешку.

– Меня что, так легко прочесть?

– Легче легкого.

– Видимо, потерял форму. – Кайл вытянул руки перед собой, покачал головой из стороны в сторону, размял шею, точно готовясь выйти на поле. – Хорошо. Послушайте, мне нужно больше сведений о Коббе. Местные дружно твердят, какой он надежный парень, как великодушно тратит свое время на молодежную лигу. Стандартные байки, да оно и понятно. Кобб женился на своей школьной даме сердца, прожил тут всю жизнь. Никаких жалоб не было.

– А вы, значит, не местный?

– Нет. Я здесь почти два года. – Кайл подался ближе, явно решив поделиться тайной. – До сих пор чувствую себя чужаком.

Тайна должна была меня приманить, показать, что мы с ним похожи. И это сработало.

Впрочем, не только это. Я хорошо знала, как чувствует себя на работе новичок. Как непросто ему излучать уверенность в себе – даже если уверенности нет в помине. И начинать все сначала, вновь и вновь. И завоевывать репутацию, да поскорее. На первом допросе меня удивило то, как коллеги смотрят на Кайла. Он, безусловно, достиг успеха.

Я положила руки на стол, ладонями вверх.

– Вряд ли я могу рассказать больше, чем вам известно. Все пели Коббу дифирамбы. Я приняла его приглашение выпить – подумала, здесь так приветствуют новеньких. Он же усмотрел в моем согласии другое.

– Что именно?

Я вспомнила улыбку Дейвиса Кобба, сидевшего напротив. Широкий лоб, мясистый нос, крупное лицо, маленький рот над массивным подбородком. Колено, упиравшееся под столом мне в ногу.

– Поощрение.

– И он сразу начал названивать?

– Не сразу. – Я откинулась на стуле. – Уже осенью, с началом занятий. В первую же неделю Кобб остановился возле моего класса, подождал, пока ученики выйдут. Снова позвал меня выпить. Я сразу поняла, что он себе насочинял, и отказалась. Недели через две, в выходные, Кобб явился ко мне домой, пьяный, я его прогнала. Потом начались звонки. Электронные письма. Всегда поздними вечерами. Обычно по выходным. Хотя не только. Я думала, он просто пьет… Думала – у него такая привычка по пьяни.

– Погодите, Кобб приходил к вам домой?!

Информация, которую я утаила и которую Кайл теперь мысленно прокручивал, подыскивая ей место.

– Только раз, – сказала я. – Потом он иногда намекал – мол, я знаю, ты сейчас дома одна. По-моему, Кобб так говорил, потому что думал, будто я живу одна. – Я встретилась глазами с Кайлом. – Вы ведь тоже так думали?

Кайл кивнул. Уточнил:

– Он пытался что-нибудь сделать? Применить силу?

– Нет, ни разу. Я как-то даже очутилась с ним наедине в копировальной. Сказала в лоб – отстань. И Кобб послушался. Устроил целый спектакль – вскинул руки, попятился из комнаты с такой улыбкой… Словно это просто классная шутка. – Я пожала плечами. – В том-то и дело, все было лишь на словах.

– Каких словах?

Я рассмеялась, но тут же умолкла – Кайл спрашивал серьезно.

– Да обычных.

– Я не знаю, что обычно говорят в таких случаях. – Он смотрел в стол, не желая смущать то ли себя, то ли меня.

Я кашлянула.

– Кобб описывал, что хотел бы со мной сделать.

– Можно конкретнее?

Я издала низкий грудной смешок, и Кайл поднял глаза. Я бы не стала ничего повторять, даже если бы захотела. Хорошо, что я удалила письма: напечатанные слова выглядели еще гаже произнесенных. Вчерашний голубой свитер – мой новый любимчик; ты бы меня научила…

– Попробуйте додумать сами, – ответила я.

Нельзя, чтобы мое имя фигурировало в официальном заявлении. Я не стану участвовать в расследовании: это может привлечь ненужное внимание, и мне придется начинать все сначала.

Кайл дернул под столом ногой. Ему очень хотелось на меня надавить, но он сдерживался.

– Эти звонки, письма, они не изменились в последнее время – в худшую сторону? Возможно, вы начали с кем-нибудь встречаться?

Я не дрогнула.

– Нет, я ни с кем не встречаюсь.

– Тем не менее Кобб мог так думать. Если кто-нибудь проявлял к вам повышенное внимание.

– Ничего такого не было.

Кайл чуть покраснел.

– Даже я заметил, Лия.

– Что?

– В школе. Как Митч Шелдон отреагировал на нашу просьбу вызвать в канцелярию вас. Я заметил. И как он смотрел вам вслед. Как потом выведывал у моих коллег, что происходит.

Атмосфера в кухне стала другой, я вдруг поняла, что едва дышу. Этот Кайл Донован опасен. Он видит все. Все тайное.

Я демонстративно пожала одним плечом. Я подозревала, что Митч ко мне неравнодушен. Всегда дружелюбный, он приходил на помощь в первые недели работы, когда я терялась в классе. Однако Митч был еще и моим начальником. В школе работало не так уж много женщин нашего возраста – незамужних. Я да Кейт, но Кейт до сих пор разводилась; когда мы познакомились, белый след от кольца у нее на пальце еще загореть не успел. Я просто оказалась наименьшим общим знаменателем, только и всего.

– Между нами ничего нет.

– Если Кобб видел то, что видел я, он мог заподозрить.

Я побарабанила пальцами по столу. Как бы объяснить покультурней?

– Интерес односторонний. Без взаимности.

– Отчего так?

– Ну, Митч мой начальник. И он не в моем вкусе.

– Страсти, значит, нет. – Кайл кивнул.

Я склонила голову, посмотрела ему в глаза. Ох, сдается мне, что это выходит за рамки беседы со свидетелем.

– Ни малейшей, – согласилась я, и мой ответ повис в воздухе, заполнил кухню.

Если честно, мне нравилось, как Кайл тянет за тайные, невидимые ниточки, хоть это меня и нервировало. Нравилось, что он не скрывает свой ум, но и не кичится им. Нравилось, что я вызываю у него желание вести подобные разговоры.

Кайл захлопнул блокнот, нарушив неловкое молчание.

– Так, – подытожил. – Улов негустой. Или вам есть что добавить?

Я вновь помолчала. Мне не хотелось его отпускать.

– Мотель «Брейк-Маунтин», – сообщила я. – Возможно, Эмми работала там. – Я пролистала фотографии на телефоне, показала Кайлу контактную информацию. – Я объехала несколько мотелей. В этом дежурил новенький. Он сказал, что замещает не вышедшего на работу сотрудника. Может, Эмми?

Кайл хмуро взглянул на фото.

– Лия, этим занимаемся мы.

– Я хотела помочь.

– Помогите информацией.

– Именно это я и делаю! – Я ткнула в экран.

Кайл, сцепив зубы, переписал данные – по-моему, лишь для моего успокоения.

– Если что-нибудь вспомните, позвоните, Лия.

Встал, еще раз оглядел дом. Замер у раздвижных дверей. Повозился с замком, провел рукой по стыкам.

– Двери понадежней ничем не помогут, – заявила я.

Я столько преступлений описала в своих статьях! Жертвам не помогло ничего. Если преступник решил войти, он войдет. В большинстве случаев жертву вообще поджидали внутри. Так к чему пускать пыль в глаза?

– Бетани Джарвиц жила одна. Семьи не имела. Не местная. Никто бы не заявил о ее исчезновении.

Кайл словно указывал на сходство ее жилищных условий с моими. Или он говорил об Эмми? Винил меня? Сколько дней прошло, прежде чем я заметила ее исчезновение?

– Бетани поправится? – спросила я. – Ей лучше?

Кайл поджал губы.

– У нее обширное субдуральное кровоизлияние. – Он покачал головой. – Между нами говоря, врачи не уверены, что бедняга вообще очнется.

Из комнаты вдруг выкачали воздух – я представила в больнице не Бетани, а Эмми.

– Не пугайтесь раньше времени, – произнес Кайл. – Вы обратились за помощью, и это хорошо. Я рад, что вы мне позвонили.

* * *

Пока он отъезжал, его слова звенели у меня в ушах, пальцы зудели. Я прикусила кожу у ногтя на большом пальце.

Перестань.

Но она похожа на меня. Ее звали Бетани Джарвиц, и она жила одна; подозревали Дейвиса Кобба, и она похожа на меня.

Я уже увязла в этой истории. Что можно сделать? Как минимум заняться самопросвещением.

Я села за ноутбук, вбила имя Бетани Джарвиц в строку поиска. Получила множество ссылок на социальные сети, однако не увидела фотографии, которую показывал Кайл, – улыбка, щель между зубами, мои черты. Открыла телефонный справочник «Белые страницы», но в нашем районе Бетани не нашла. Она, наверное, пользовалась мобильным, а не стационарным телефоном. Я просмотрела последние местные газеты – никаких упоминаний о ней или о самом преступлении. Если бы она умерла, об этом бы написали. Если бы родственники дали разрешение.

Я отыскала телефоны ближайшей больницы, в ней – отдел по работе со средствами массовой информации. Нерешительно постучала пальцами по столу.

Набрала номер.

Я знала, что говорить и куда нажимать; я говорила и нажимала – пока не услышала заявления, и тогда сердце у меня затрепетало, а комната поплыла перед глазами.

Глава 12

На следующее утро я наконец получила ответ от телефонной компании – и свежий счет за услуги связи с расшифровкой. В школе перед уроками изучила его. Входящих звонков на домашний телефон оказалось мало, да и те в основном с предложениями о продаже. Я узнала ночной звонок – когда кто-то повесил трубку, – увидела, что он сделан со скрытого номера, и покрутила затекшей шеей. Я-то думала, судебные запросы не распространяются на разовые звонки среди ночи, и не упоминала об этом случае полиции.

Исходящих в последние недели не было. Может, Эмми с Джимом расстались? Во входящих в начале месяца обнаружился единственный номер, начинавшийся не на 800.

Он выглядел смутно знакомым; такое же чувство возникало у меня после сдачи множества срочных статей подряд – все имена и данные смешивались в кучу. Однако номер был местным, а я таких не знала.

Я достала из сумочки мобильный и нашла фотографию, сделанную в «Брейк-Маунтин». Увеличила визитку – телефонные номера совпали.

Зацепка. Теперь есть за что ухватиться и сдвинуть историю с мертвой точки.

Я переслала счет с расшифровкой на электронный адрес Кайла. Сделала приписку.

Думаю, парень Эмми, Джим, звонил ей с выделенного номера. Это телефон мотеля «Брейк-Маунтин». Возможно, они оба там работали?

Я уже сама набрала номер мотеля, поднесла палец к кнопке вызова – и застыла в нерешительности. Я могла бы получить ответ легко и быстро. Пригласить к телефону Джима, спросить его про Эмми. Впрочем, это уже не моя работа, а Джим слишком важен для расследования. Первый звонок нужно уступить Кайлу.

Так будет правильно.

* * *

В классе вновь начались перешептывания. Взгляды украдкой в мою сторону. Шельмецы в очередной раз сменили тактику. Когда я попросила их повернуться к доске, Иззи облизнула губы. Вскинула руку. Я не обратила внимания. Кто-то хихикнул. Если я и не потеряла этот класс раньше, то определенно потеряла сейчас.

– Сдайте домашнее задание, – сказала я.

И быстро оглядела класс – не выдаст ли себя кто-нибудь? Чьи мысли занимает тайна, не известная больше никому?

Знал ли кто-то из этих ребят Бетани Джарвиц? Ей было двадцать восемь лет, у нее обнаружили обширное субдуральное кровоизлияние, и она по-прежнему находилась в критическом состоянии. Работала в центре обработки данных, ближайших родственников еще не нашли. Возможно, Бетани пошла с Дейвисом Коббом выпить, как и я. Потом объяснила ему, что он неправильно все понял, а он поплелся за ней к дому. Устал неправильно все понимать и созрел для активных действий.

Я попросила учеников поднять листки с заданием – я отмечу его как выполненное, даже если оно не подписано.

Тео опоздал на пять минут. Сочинения уже передали по рядам, и они оказались на парте Молли Лафлин. Тео водрузил свою работу поверх общей стопки и заявил:

– Опаньки, теперь вы мое сразу вычислите.

– Ты опоздал. – Я спрятала анонимные работы в сумку.

– Да. Распечатывал сочинение в библиотеке. У нас принтер сломался.

– Садись на место.

Однако он так и стоял перед моим столом, а весь класс наблюдал.

Тео склонил голову набок, медленно улыбнулся.

– Это мое третье опоздание?

Он знал, что третье, и я тоже.

– Не помню, – ответила я.

Если сказать «нет», ребята подумают, что я делаю Тео поблажку. Сказать «да» – и его придется оставить после уроков, а значит, и меня вместе с ним. Школьные правила гласили: после трех опозданий ученик должен сидеть с тобой после занятий, пока ты его не отпустишь.

– Я потом проверю, – добавила я и с радостью услышала шаги в коридоре, которые замерли перед открытой дверью моего класса.

Это отвлекло всех от вопроса о наказании Тео – а у меня не было ни времени, ни желания возиться с мальчишкой, который взъелся на меня по непонятной причине. Тео сел на место, но смешки и перешептывания не стихли.

Обернувшись, я увидела причину: в дверном проеме застыл заместитель директора Митч Шелдон. Кивком вызвал меня в коридор.

– Доставайте тетради, – велела я, выходя.

Кто-то свистнул, когда я закрыла за собой двери; из класса послышался гул голосов.

– Я не сумел пресечь, – приглушенно сообщил Митч, подавшись ко мне.

– Что пресечь?

– Слухи. Опять звонят родители, на этот раз интересуются отношениями между тобой и тренером Коббом. Спрашивают, знала ли ты, что он женат.

Я испустила смешок, тот гулко разнесся по пустому коридору. Я понимала, что слухи неизбежны, но не думала, что они сосредоточатся вокруг меня. Словно я злодейка.

– Глупости, – заявила я и, когда Митч попытался возразить, добавила: – Мне нужно вести урок.

Митч сжал мою руку выше локтя, еще сильнее понизил голос:

– Нужно поговорить. Дело не только в слухах, Лия. Дело в Дейвисе Коббе.

Я отняла руку: сквозь стекло в двери за нами наблюдали любопытные глаза; хватит с меня домыслов Кайла по поводу нас с Митчем.

– А что с Коббом?

– Он в отпуске, причем неоплачиваемом. Дальше так продолжаться не может.

Я замерла с открытым ртом, втянула холодный воздух. Я не ожидала, что ветер переменится так быстро, а ведь школьные сочинения могли бы меня предостеречь. Они – окно в большой мир; обсуждения за семейным ужином, выплеснутые на бумагу. Этот город с самого начала был за Кобба. Я здесь чужая.

– Боишься, Лия? – Митч подошел совсем близко.

Я вспомнила слова Кайла: это любому заметно. Нащупала дверную ручку.

– Спасибо за предупреждение.

И проскользнула в класс. Проигнорировала ухмылки учеников и девочку, которая вытянула шею вслед заместителю директора Шелдону. Задумалась. Что это значит?

Действительно ли Митч старался развеять слухи? Может, он сам их распускал? Или я просто отовсюду ждала подвоха?

* * *

Никто не приходит в журналистику неопытным, даже если сам считает именно так. У всех есть тайные умыслы и планы.

Мы регулярно заседали в баре: подогревались алкоголем, разглагольствовали о вселенской несправедливости, о том, как распознать хорошую историю; бывало, слова и мысли начинали путаться, и на поверхность всплывал давно похороненный идеализм… Подобное связывает навеки – по крайней мере, я так думала. Однако существует критическая черта. И где именно она проходит, не узнаешь, пока ее не пересечешь.

История была моей, и я принимала ее слишком близко к сердцу. Так говорил Ной.

– Тебя затягивает, – предостерегал он, когда я расхаживала по своей квартирке, заработавшись допоздна.

Ной словно видел, как история вползает в комнату и медленно меня засасывает.

– Он это сделал, Ной. Я его знаю. Сделал, – произнесла я.

Ной помолчал, пристально наблюдая за мной холодными серыми глазами, побарабанил пальцами.

– История сенсационная. Тебе нужны железобетонные доказательства.

Критика, сомнение, упреждающая шпилька в адрес моей гипотетической недоработки.

Впрочем, разве не этого мы хотели, не об этом откровенничали вечерами в баре под очередную рюмку: даешь свободу правде! Мне наконец выпала такая возможность.

– Рано или поздно правда выйдет наружу, – сказала я. – Если я надавлю, кто-нибудь откликнется.

Я искренне верила: правда обязательно всплывет на поверхность, как пузырьки в кипящей воде.

Однако Ной уже охладел к беседе.

– А если не откликнется? – Он покачал головой, неодобрительно поджал губы. – Тебе не стать мученицей, Лия. Тебя просто распнут.

– Так это и есть мученичество, Ной.

Он отмахнулся от меня, его больше не интересовала шутливая семантика – как бы исказить смысл слов, чтобы выиграть спор, как бы нанизать их повыгодней, чтобы перейти в наступление.

– Чего ты хочешь: осветить новость или сама ею стать? – поинтересовался Ной.

Хотела я одного: вернуться назад, в тот миг, когда это имя впервые прозвучало из уст Пейдж, и остановить ее.

Я познакомилась с парнем, Аароном. Мы оба пришли к преподавателю писать тест, и оба получили «неуд». Аарон заметил: «У меня лучше не списывай. Я приношу несчастье».

Пейдж поднесла палец к губам, пряча улыбку, заглушая смех.

Для меня Аарон существовал больше в мыслях, чем в реальности. Пойти к Аарону. Остаться у Аарона. Даже когда он обрел материальные очертания, все равно остался приложением к Пейдж. Возможно, это и было моей первой ошибкой: воспринимать Аарона сквозь призму Пейдж…

Ной сбежал без оглядки.

Ты разрушишь свою карьеру, и ради чего? Ради какого-то дохлого призрака?

Разрыв, к которому мне следовало быть готовой. Наверное, если бы я не погрузилась в свою историю с головой, то заметила бы его приближение. Обычно я чувствовала, когда все меняется, когда начинается спад; умела определять точку, из которой возврат уже невозможен. Без сомнения, мы тогда оказались именно в этой точке.

Я стала зацикленной, слишком серьезной, прямо-таки одержимой – я всегда была такой, только поначалу Ной не желал этого замечать. Мы оба стремились к высокой цели. Я – к правде. Ной – к карьере.

Еще до него у меня были мужчины, которые на третьем, четвертом, десятом или одиннадцатом свидании достигали неминуемой точки разрыва. Что-нибудь случалось, некий надлом, и наружу вдруг проглядывала другая Лия, тайная; девушка, которая прожила одно лето с Эмми – не такая собранная, цельная и незыблемая. Тогда мужское лицо искажалось, на нем проступало замешательство, в голове происходила лихорадочная переоценка. Между нами начинала расти пропасть, и я предвидела финал. Иногда, будучи в особенно мазохистском настроении, я обрывала отношения сразу, в конце того же свидания. Правда, чаще спускала все на тормозах, наблюдала, ждала.

Не могла отвести взгляд. Препарировала собственный провал. Будто я – не я вовсе, а смотрю на все со стороны.

Вот она, Лия Стивенс, совсем не такая, какой ее считали. Видите, как он отпрянул? Сменил тему? Украдкой оглянулся?

В поражении присутствовало некое удовольствие, потому что я могла все разложить по полочкам…

Однако та история полностью завладела моим вниманием, и все последующее обрушилось, точно гром среди ясного неба: причина, по которой Ной меня бросил, шеф Логан уволил, а Пейдж раздобыла судебный запрет на мое приближение. Причина в том, что они считали меня одержимой – одержимой им.

* * *

Прозвенел звонок с уроков, и я собрала вещи. Хотелось прочитать сочинения – вдруг кто-нибудь рассказал о чем-то? Вдруг среди множества слухов я отыщу крупицу правды?

В открытые двери класса постучали, и Тео помахал с порога голубым бланком.

– Здрасьте. Мистер Шелдон разрешил мне отсидеть наказание сегодня. – Тео произнес это с такой интонацией, словно позволения попросил, а сам уже просунул голову внутрь. Мистер Шелдон, видите ли, дал разрешение. – Хочу поскорее отстреляться, – добавил мальчишка.

Я хотела того же. В коридоре болтали школьники, ходили учителя, двери стояли открытыми. Я глянула на часы.

– Да, входи.

У моего стола Тео помедлил, потоптался с ноги на ногу. Я подняла на него глаза.

– Вы дадите мне какое-нибудь поручение? – спросил он. – Некоторые учителя просят убрать в классе.

От мысли, что Тео Бертон все здесь обшарит, мне стало неуютно.

– Тебе задали что-нибудь на дом?

Он достал тетрадь на спиральной пружине.

– Вот. Правда, это история.

В класс заглянула Кейт Тернер, увидела ученика, бросила:

– Зайду позже, – и исчезла.

Как по волшебству, в коридоре наступила зловещая тишина. Быстро же здание опустело…

– Садись, – велела я.

Вновь посмотрела на часы. Я ненавидела это правило – опоздавшие ученики обязаны возместить вам украденное время, – ведь на самом деле ничего они не возмещали, а только забирали еще больше!

Тео сел за свою парту у противоположной стены, но голос его прозвучал очень громко и близко:

– Это правда, что говорят? Про вас и тренера Кобба?

Проигнорировать? Смолчать? У молчания тоже есть последствия. Из простого «без комментариев» можно раздуть целую историю.

– Не знаю, что говорят, – заметила я. – Но готова поспорить, это неправда.

Я смотрела в монитор, а не на Тео; он не отвечал. Я ощущала повисшее в воздухе напряжение. Слышала, как постукивает по парте карандаш, как медленно рвется бумага. Тео скомкал ее, швырнул в мусорную корзину. Он хотел, чтобы я это заметила.

…Я собрала сумку еще несколько минут назад, но Тео не шевелился. Я кашлянула, он наконец взглянул на меня.

– Пора, – сообщила я.

– Можно я тут… – Тео кивнул на тетрадь. Мол, я еще не закончил.

Я покачала головой.

– Я спешу. Пойдем.

Как только он встал, я вышла в пустой коридор. Взялась за дверную ручку. Тео ждал рядом, пока я запирала дверь, словно собирался идти вместе со мной.

Тут повсюду видеокамеры, напомнила я себе. По крайней мере, так мы говорим ученикам. Надеюсь, это правда.

Тео шагнул в направлении вестибюля, мне пришлось сделать то же самое. В канцелярии наверняка будут люди. Я достала мобильный, просмотрела звонки, целеустремленно двинулась вперед, не обращая внимания на идущего рядом мальчика.

Помедлила у боковой двери в канцелярию. Входить сюда могли лишь преподаватели. Для этого требовался ключ – в отличие от стеклянных дверей, обращенных к фасаду. Я нашла ключ, Тео застыл у меня за спиной.

– До завтра, Тео, – отправила его я.

Он побрел дальше по коридору.

Когда я уже распахнула дверь, до меня вдруг долетели слова мальчишки:

– Пока, Лия.

Я сделала вид, будто не услышала.

Захлопнула двери, наконец почувствовала себя в безопасности и привалилась к ним спиной. Справа, из кабинета Митча, доносился его голос – заместитель директора Шелдон говорил по телефону. Я постояла у двери, чтобы Митч меня заметил. Когда его взгляд сфокусировался на дверном проеме, я жестом показала на выход – мол, я домой. Митч насупил брови – видимо, удивился моему «докладу». Не понял, к чему это я. Вскинул палец – мол, подожди.

Закончив разговор, откинулся в кресле.

– В чем дело? – спросил.

– Ни в чем. Слушай, ты разрешил Тео Бертону отсидеть наказание за опоздания на уроки?

Кресло качнулось взад-вперед.

– Что? Ах да, он спросил, можно ли это сделать сегодня, а то потом, в другие дни, никто его не подвезет домой. Я ответил – можно, если ты не против. – Митч пригляделся ко мне. – Ты против?

Я помотала головой.

– Нет-нет. Я просто растерялась. Не ожидала его, вот и все.

Митч кивнул, посмотрел на бумаги перед собой.

– Подожди меня секундочку. Вместе выйдем.

– Хорошо.

Я прислонилась к стене возле его кабинета, чувствуя невероятное облегчение.

По пути к стоянке мы увидели на каменной лавочке Тео Бертона. Он как будто ждал, пока его подвезут. Как будто ждал.

– Пока, мистер Шелдон, мисс Стивенс.

Митч приподнял шляпу:

– До завтра, мистер Бертон. Постарайтесь не опаздывать. – И усмехнулся, словно пошутил.

Я позволила Митчу проводить меня до машины.

– Не хочешь перекусить? – небрежно бросил он.

Меня совсем не удивило это предложение.

Я представила себя на берегу озера, увидела под ногами кровь, пропитавшую землю. Мысленно услышала, как Кайл рассказывает коллегам: «Жила одна, не местная», и ответила:

– Пока нет, Митч. В нынешних обстоятельствах… лучше не надо.

– Ладно, Лия. – Он шагнул назад, и я села в машину. – Значит, в другой раз.

Двигатель взревел, Митч махнул рукой.

В зеркале заднего вида я поймала отражение Тео Бертона, наши глаза встретились, он не отвел взгляда.

Я включила передачу и крепко обхватила руль, уговаривая себя не смотреть назад.

* * *

Я видела это повсюду. Угрозу, опасность. Вероятную жестокость, потенциальное насилие. Возможно, я была пристрастна, а возможно, – опытна.

Однако, с тревогой думала я иногда, вдруг ничего такого на самом деле нет?

Вдруг это лишь линзы, фильтр, а в действительности все нормально и хорошо, и мальчишка – просто мальчишка, который опаздывает в школу и ждет попутки домой; и Эмми загуляла со своим парнем и забыла позвонить; и я начинаю новую жизнь, а он именно так и устроен – медленный процесс трансформации, превращение в другого человека…

Глава 13

Мне не терпелось прочесть сочинения. Уже через пять минут после приезда домой я выложила работы на кухонный стол и прижала стопку гномом. Открыла окно над раковиной – пусть воздух циркулирует, пусть изгоняет из дома пустой, нежилой дух, – и страницы зашелестели на ветру.

Листок Тео шел первым. Он опоздал и положил свое сочинение поверх стопки, хотя и не потрудился его подписать.

Тренер арестован за нападение. Учительницу вызывают к директору, она явно напугана.

И ты гадаешь, чего она боится.

Вот почему я предлагаю ввести в нашей школе следующие меры безопасности: пусть к учителям относятся так же, как к нам. Пусть их периодически обыскивают, а нам дадут возможность заглядывать в их жизнь – как они заглядывают в нашу. Им известны наши адреса, номера телефонов, имена родителей, наши дни рождения, номера социальных страховок. В школе дисбаланс власти, и учителя прекрасно это понимают.

Я едва не выплюнула то, что пила. Петиция выглядела смехотворно. Звучала убедительно. И была правдой. Вот только правда эта в устах Тео Бертона теряла свою остроту. Интересно, он трепал мне нервы лишь от скуки или причина крылась глубже?

Остальные сочинения напоминали инструкции из разряда «как функционировать в состоянии ужаса». Предлагали одни и те же меры безопасности: по два наблюдателя-старшеклассника в каждый туалет; разрешение не отключать мобильные телефоны; ученики должны ходить в туалет и на школьную стоянку парами, как в детском саду. Камеры в классах. В коридорах. В туалетах.

Школьники употребляли выражения «подотчетность», «право на личную жизнь» и «дистанционное обучение». В словах детей я слышала мысли родителей. Никаких загадочных записок. Никаких сплетен и слухов, ничего, что можно было бы привязать к «ЭТО СДЕЛАЛ НЕ КОББ».

Я ошибалась. В сочинениях не оказалось посланий для меня. Дети просто выполняли задание. Я слишком многого ждала. Надеялась, что где-то в этом море лиц прячется человек, похожий на меня, – человек, который знает, где искать правду, и хочет довериться подходящему собеседнику.

Записку про Кобба, наверное, подсунул Тео: решил пошутить, пощекотать мне нервы. Ту же цель он преследовал и в нынешнем задании – задании, где я предоставила ученикам полную свободу и разрешила остаться анонимными.

Услышав предостережение Митча, я поняла, что история с Коббом обернется против меня, – если состояние Бетани Джарвиц не изменится. Я больше ничего о ней не слышала – ни от полицейских, ни от учеников, ни от коллег. Она словно уже стала призраком. Который если и очнется, то вряд ли что-нибудь вспомнит.

Я хотела одного – чтобы это закончилось. А единственный человек, которому я могла спокойно излить душу, пропал.

Пространство, занимаемое Эмми, притягивало меня все настойчивей, требовало внимания. Я завела привычку спать в кровати Эмми. Примерять ее одежду и смотреться в зеркало, чтобы помнить. Я играла с часами Джона Хикельмана: то надевала их на запястье, то снимала. Сидела на земле, скрестив ноги, пялилась в лес. Гадала, на что же тогда смотрела Эмми.

Ш-ш, сказала она.

Не шуми.

Будто я могла спугнуть что-то. Или наоборот, что-то спугнуло саму Эмми?

* * *

Взбалмошной Эмми бывала, пугливой – никогда. Она умела отбрить любого. Восемь лет назад наше окружение постоянно менялось; в то лето лишь мы с ней оставались величиной постоянной. По будням я ходила на стажировку, а Эмми спала дома; к моему возвращению она была уже одета и отправлялась развлекаться в бар на другом конце города. По выходным Эмми работала целыми днями. Однако вечера пятницы и субботы принадлежали нам. В такие вечера она махала мне из глубины жаркого, потного бара, звала к себе; отпихивала кого-то, освобождая место; обнимала меня за плечи, и я чувствовала себя как дома. «Давай потанцуем», – предлагала Эмми, и я цеплялась пальцем за ее пояс, чтобы не потеряться в толпе.

В конце концов, в разгар шуток и смеха, в разгар выпивки с новообретенными друзьями и с какими-то вечно улыбающимися людьми, Эмми шептала мне на ухо: «Скука смертная, пошли отсюда» – и мы, голова кругом, вываливались в ночь, пьянящую, наэлектризованную и нашу.

Остальных Эмми держала на расстоянии. Даже парней, которых время от времени приводила домой.

Правда, я разгадала ее важную тайну – причину, по которой Эмми пригласила меня к себе: она ненавидела одиночество. Потому и дала мне приют восемь лет назад, несмотря на мое безденежье. Потому и заводила случайные знакомства по будням, когда ходила гулять без меня. Потому любила голоса за окнами, не стихавшие по ночам.

Потому выглядела такой испуганной в баре, где я нашла ее снова. Мое присутствие должно было ей помочь. Исцелить, вернуть назад.

Теперь же меня не покидало ощущение, будто я каким-то образом оставила Эмми одну. Потому что не заметила ее исчезновения.

* * *

Я уснула в кровати Эмми. Рано утром, только я отключила будильник, как зазвонил мобильный.

– Разбудил? – Мужской голос, тягучий со сна. – Это Кайл Донован.

– Нет, я уже встала, – ответила я, хотя голос тоже меня выдавал.

– Можно заглянуть к вам сегодня? Когда вернетесь домой. Я бы хотел обсудить некоторые звонки из распечатки.

– Конечно. Есть новости из Корпуса мира?

Заминка.

– Нет, пока нет. – Вновь заминка. – В пять часов подойдет?

– Да, подойдет. Я буду дома.

Он хочет что-то показать и отследить мою реакцию. А я хочу понять, что вообще происходит. Если, как сказал Митч, Дейвису Коббу и правда разрешат вернуться в школу. Если все верят в его невиновность. Если это правда, то при чем тут, черт возьми, Бетани Джарвиц?

* * *

Вчера у меня в классе не убирали. Уборщик приходил через день – чередовал коридоры. Мусорная корзина была в том же виде, что и накануне, и я кончиками пальцев выудила скомканный лист, который выбросил Тео. Развернула, выровняла на столе. Передо мной лежал пейзажный набросок, выполненный карандашом. Ребром ладони я вновь разгладила смятую бумагу, и пальцы у меня задрожали.

Высокий бурьян. Озеро внизу. Нарисовано с того самого места, где тогда, утром, стояла я, откуда видела кровь.

Я сделала глубокий вдох, присмотрелась внимательней. Обычный измятый листок, на нем – рисунок озера.

Ничего особенного. Или очень важная информация.

Записка, автором которой я считала Тео: «Это сделал не Кобб». Потому что это сделал Тео? Он в тот день опоздал. Покидая озеро, я ощущала сзади чье-то присутствие… Неужели Тео Бертон?

Я спрятала листок в папку в нижнем ящике стола – завела досье. Затем сделала именно то, в чем Тео Бертон меня обвинил: изучила информацию о нем в списке учащихся. Нашла дату рождения, имена родителей, номер мобильного, адрес. Выписала все на бумагу и прикрепила ее к рисунку.

Совершила ответный ход в игре – скомкала первый попавшийся листок, швырнула в мусорную корзину. Теперь Тео не узнает, что я в курсе. Не заметит пропажи рисунка.

* * *

По дороге домой я заскочила в больницу. Впрочем, слово «заскочила» может навести на мысль, будто мне было по пути; нет, не было. Больница находилась в добрых тридцати минутах езды от трассы.

Я спросила про Бетани и отправилась по указателям в реанимационное отделение. Там следовало обратиться к сотруднику за стойкой для посетителей, но он куда-то отошел, поэтому сначала я отыскала палату Бетани. Заглянула в маленькое квадратное окошко, увидела распростертое тело на узкой кровати: изо рта змеится трубка, голова забинтована, нижнюю половину туловища скрывает занавеска.

Я представила описание в статье:

Коридоры перед больничной палатой Бетани Джарвиц пусты. В комнате попискивает аппарат, грудь Бетани ритмично вздымается и опадает…

Я услышала приближающиеся шаги и одернула разыгравшееся воображение.

– Кого-то ищете? – Женщина в медицинском костюме заглянула в окошко палаты. – Посещения начнутся только через час. Хотите подождать? – и указала в сторону вестибюля, откуда я пришла.

– Нет, спасибо. Сегодня я не могу.

Медсестра внимательно на меня посмотрела.

– Вы родственница?

– Нет. Просто живу рядом. Я надеялась, ей стало лучше.

Медсестра положила ладонь мне на руку, не стала говорить то, что я и так уже поняла – лучше не стало.

– Вы приходите. Посетители помогают. Пациенту они на пользу.

Я вспомнила слова Кайла – Бетани Джарвиц жила одна, без семьи, приезжая.

Кто она, эта женщина, которую, похоже, никто не знает? Где ее друзья и коллеги? Где родственники из других городов?

– Приду, – кивнула я.

Еще раз заглянула в окошко. Обширная гематома, сказал Кайл. Я представила картину: высокая трава, мошкара в лунном свете. Картину, нарисованную Тео. Глухая ночь, одиноко бредущая женщина. Разъяренный мужской голос. Страшный удар в висок – и она падает, окровавленная, остается лежать, остается умирать. Я могла представить такую картину на любой улице, в любую ночь, в любом городе.

Почему никто не дал Бетани совета: «Ходи по дорогам, где люди и свет; вызывай такси или звони друзьям; кричи, кричи громко, пока кто-нибудь не услышит»?

Я смотрела на торчащую изо рта трубку, на неподвижное тело – и понимала: если Бетани не очнется, если не заговорит, ничего не произойдет. Ареста не будет. Сомнений нет. История уже принимает соответствующий оборот. Бетани забывают. Да ее, собственно, никто тут толком и не знал.

В вестибюле я заметила знакомую женщину, но вспомнила ее не сразу. Немолодая, черные волосы с проседью, узкое лицо.

Женщина, которую я в то утро встретила у озера. Это она обнаружила Бетани. Сейчас незнакомка сидела, положив руки на колени и опустив глаза, словно молилась.

– Здравствуйте. – Я опустилась в мягкое удобное кресло рядом. – Вы пришли к Бетани?

Она посмотрела на меня зелеными глазами, кивнула один раз.

– Вы родственница? – спросила.

– Нет, я с ней не знакома. Просто подумала, что Бетани не помешает компания. Только промахнулась со временем посещения.

– Марта, – представилась женщина, не сводя с меня пристального взгляда.

Я догадывалась, чту именно она видит: то же сходство, которое заметила полиция. Тот же цвет глаз, волос, овал лица, те же скулы. Детали, связывающие меня с Бетани и через нее – с Дейвисом Коббом.

– Лия. – Я пожала холодную руку Марты.

– Я тоже почти не знала бедняжку. Но я увидела ее… – Она уставилась под ноги. – Да и никто больше не приходит. Я чувствую какую-то ответственность за эту девочку.

– Вы жили рядом?

Марта чуть склонила голову – кивнула? Произнесла:

– Я слышала, она приехала сюда на работу в центре обработки данных. Молодой специалист. Поселилась в жилом комплексе по соседству с той автобусной остановкой.

– «Хилл-Крест»?

Я знала этот комплекс, чье название означало «вершина холма». Он выглядел каким-то неуместным – построенный на вырубленном участке леса, с уродливой вывеской у обочины, ни холмов, ни вершин поблизости. Там обитали те самые чужаки, на которых жаловались местные. Своего рода пропуск, выданный этим чужакам – владельцам солидных домов на новом земельном участке.

– По-моему, да. Бетани говорила о жилом комплексе, а я других по соседству не знаю.

– Далековато от места, где ее нашли, – заметила я.

Комплекс находился по другую сторону главной дороги, на приличном расстоянии от озера, на улице, ведущей не к воде, а к шоссе.

– Для прогулки не так уж и далеко, – возразила Марта. – Я видела там Бетани и раньше, она кормила уток. Так мы и познакомились. По той дороге как раз можно выйти к домам на другой стороне озера.

– Почему никто не подвез Бетани обратно? Темень ведь стояла непроглядная.

– Почему одни бродят украдкой по ночам? А другие переезжают в эти новостройки? – Марта покачала головой.

Город был полон людей, мечтавших начать жизнь сначала. Я, Эмми, Бетани Джарвиц. Сколько еще народу отчаянно бежало сюда от чего-то? Сколько народу надеялось, что деревья спрячут их под своими кронами, а горы отгородят от внешнего мира?

– Мне пора, – сказала я. – Можно я оставлю вам свой номер? Пожалуйста, сообщите, если она очнется. Если что-то изменится. Прошу вас.

Марта взяла у меня листок бумаги.

– Конечно. В городе стало очень много приезжих. Сплошные незнакомцы. Раньше такого не было.

Кого она имела в виду – Бетани или меня? Возможно, Марта, как и мои ученики, тоже считала, что преступник – приезжий, а вовсе не Дейвис Кобб?

– Ну, я рада, что мы с вами теперь знакомы, – проговорила я.

Марта улыбнулась. Зубы у нее были неровными, кожа на скулах – тонкой, как бумага, однако у меня мелькнула мысль: хорошо иметь в союзниках такую вот Марту, которая сидит здесь, охраняет. Она не допустит, чтобы с одинокой девушкой в больничной палате произошло что-нибудь еще.

Глава 14

До визита Кайла оставалось совсем немного времени. Дома я быстро сменила рабочую одежду на джинсы и подобрала волосы наверх.

Кайл приехал ровно в пять, что вызвало у меня улыбку. Он умел точно рассчитать, сколько времени займет дорога до того или иного места, и мне это нравилось. Я наблюдала за Кайлом сквозь стеклянные двери. Вот он внимательно осмотрел окрестности, вот замер на подъездной дорожке. Что привлекло его внимание? Моя улыбка увяла. Днем я эти двери любила: изнутри прекрасно видно улицу, а снаружи не видно ничего в доме. Но в темноте ситуация менялась с точностью до наоборот.

На Кайле были темный пиджак и светлая рубашка – униформа, видимо; шагал детектив Донован размеренно и неторопливо, на крыльцо поднимался через ступеньку. Жевал резинку. И впервые казался взволнованным. Или встревоженным. Я и сама была на грани, чувствовала, как увязаю в этой истории все глубже.

Я раздвинула двери, выдавила из себя непринужденную улыбку в ответ на улыбку гостя. Однако, как только Кайл вошел, его нервозность растаяла, и моя тоже. Было приятно смотреть на него немного снизу, вдыхать запах мятной жевательной резинки, ощущать легкое прикосновение к талии, когда он меня обходил. Я влипла.

Кайл сел, я налила ему воды. Даже спиной я ощущала на себе его взгляд. Мне вдруг расхотелось начинать серьезный разговор. Копы похожи на журналистов – умеют расставлять приоритеты.

Я намеренно не садилась, тянула время.

– Как ваши дела? – спросил Кайл.

– Хорошо, учитывая обстоятельства.

Он кивнул, сел прямо.

– По поводу обстоятельств… Хочу кое-что показать.

– Давайте. – Я опустилась в кресло напротив.

Кайл придвинул ко мне фото мужчины.

– Вы видели этого человека раньше?

Переключатель щелкнул, поехали.

У мужчины были волосы песочного цвета, длиной чуть выше плеч; узкое угловатое лицо и тускло-серые глаза.

– Это он. Кавалер Эмми. – Наши с Кайлом глаза встретились, он склонил голову набок. – Джим.

Однако Кайл явно не разделял моего энтузиазма. Уголки его губ поползли вниз.

– Джеймс Финли. Действительно работал в «Брейк-Маунтин», как вы и предполагали. Именно он перестал выходить на работу, именно ему нашли замену.

– О… – протянула я. Не Эмми, значит. Никаких следов Эмми. – Все равно, это ведь зацепка?

– Вы с ним когда-нибудь разговаривали, Лия?

– Только по телефону. Записывала сообщения для Эмми.

– А лично?

– Нет. Я видела его лишь несколько раз, когда он уходил. Или высаживал Эмми возле дома.

– Джеймс Финли привлекался за правонарушения, – произнес Кайл, и я окаменела. Он поднял руку. – Не насилие, нет-нет. Но привлекался.

– Какие правонарушения?

– Проникновение со взломом, подделка чеков, нарушение общественного порядка в нетрезвом виде. Классика для всяких отбросов общества.

– Думаете… – Я сглотнула. – Думаете, он с ней что-то сделал?

– Я не знаю, что думать, Лия. Мы уже занимаемся Финли. Его привезут в участок и допросят.

Я поставила локти на стол, сжала большими пальцами виски. Джеймс Финли бывал в моем доме. Здесь. Может даже, пока я спала. Может, стоял прямо за дверью спальни. Вдруг Финли подсмотрел, как Эмми прячет ключи под крыльцом? Вдруг разозлился на нее – за непостоянство, за привычку забывать старых знакомых?

Я должна была заметить. Она должна была заметить. Что я знала об Эмми и Джиме как о паре? Я попробовала вспомнить, задним числом отыскать настораживающие признаки.

…Раннее утро, меня разбудили тихие голоса из спальни Эмми, мужской смех.

– Ш-ш, тебе пора, – сказала она, твердо и решительно.

– Точно? – Вновь смех.

Зазвонил мой будильник, я ждала у себя в комнате. Ждала, пока мужчина уйдет. Ждала, пока стихнут его шаги в коридоре. Я вышла, как только услышала стук закрывшейся двери; гость оставил за собой запах сигарет и меда – тяжелый, сладковатый. Я наблюдала сквозь раздвижные двери, как незнакомец натянул пиджак, заправил за ухо длинные волосы. В стекле позади меня возникло отражение Эмми.

– Моя машина сломалась, и он меня подвез, – заявила она.

– Эвфемизм? – рассмеялась я.

Я посмотрела на ее отражение, увидела, как на лице расцветает улыбка, услышала смех Эмми за мгновение до того, как он прозвучал.

– Джим, – сообщила она, будто я у нее выпытала.

Я смахнула это имя в архив, к списку других, ничего не значащих имен: Джон и Кертис, Леви, Тед и Оуэн – сказано и вскоре забыто.

Новый кавалер позвонил в тот же день, попросил к телефону Эмми и назвался, а я едва не сказала: «Она тебе не перезвонит. Забудь».

Поэтому я была удивлена, увидев Джима вновь – и вновь. Я удивлялась, когда его машина тормозила на нашей подъездной дорожке и высаживала Эмми. Когда голос Джима слышался рано утром или среди ночи. Когда Эмми не отрывалась от него, уснувшего, и не стучала ко мне в поисках спасения. Когда я царапала имя Джима на клейких листочках и прихлопывала их к стене, а Эмми потом тихо, неразборчиво говорила по телефону, унеся его подальше, на всю длину шнура…

– Лия? – Кайл тыкал в какую-то бумагу.

– Что? Простите.

– Вот. – Он указал на подчеркнутый телефонный номер в моей распечатке.

Номер, помеченный как «неизвестный». Звонок среди ночи в конце прошлой недели. Я тогда стояла у раздвижных стеклянных дверей и слушала шорохи на линии.

– Это Дейвис Кобб?

– Не знаю, – помотала я головой. – В трубке молчали.

В тот вечер Кобба уже выпустили? Он хотел меня напугать? Нагнать страху, как предполагали в полиции?

Нужно успокоиться.

Кайл откинулся на стуле, положил руки на стол.

– Предположительно ее ударили камнем. Бетани Джарвиц. Вероятнее всего, камнем с берега озера.

Незапланированное нападение. Я представила мужчину, который идет за ней по лесу. Мужчину, который видит не Бетани, а меня.

– У вас есть несколько вариантов, – продолжал Кайл. – Можете собрать все имеющиеся доказательства, в частности электронные письма, и попробовать добиться судебного постановления, запрещающего Дейвису Коббу с вами контактировать. Задача, правда, не из легких. Тем не менее запустить процесс не помешает.

Я уже качала головой. Ни в коем случае. Меня мутило. Если я подам официальное прошение, то полиция начнет проверку. Обнаружит, что в Бостоне выдан судебный запрет против меня самой. Выяснит детали: психологическое давление, назойливые звонки, незваные приходы в дом к Пейдж и Аарону Хэмптонам. Ужасно глупо. Если полиция узнает, все мои слова поставят под сомнения – и Кайл, и Эмми. На работе, наверное, тоже.

Я предстану совсем в другом свете. Мне перестанут верить.

…Я лишь хотела ее предостеречь. Пейдж – слишком добрую, чтобы замечать в людях зло, слишком самоуверенную, слишком улыбчивую. Я предъявляла ей доказательства; просила уйти. Это следовало сделать еще много лет назад, до переезда к Эмми. Хорошая подруга поступила бы именно так.

Однако Пейдж ничего не желала видеть. Она добилась против меня судебного постановления. Мне запретили приближаться к ее дому и офису. Я не имела права ей звонить. Не имела права инициировать контакт. А теперь не имею права подать официальное прошение.

– Есть новости об Эмми? – переменила я тему.

– Ухватиться не за что, Лия. Ее следов нет нигде. – Кайл вновь оглядел мое жилище.

Я вспомнила, как он спросил несколько дней назад: «Дом ведь оформлен только на вас, правильно?»

Пальцы у меня задрожали. Нервы или гнев – я не разобрала.

– Вы мне не верите.

Нет никаких доказательств ее жизни в этом доме и городе – вот что Кайл пришел сказать. Нигде нет доказательств существования девушки по имени Эмми Грей. Словно я выдернула ее из своих фантазий и выпустила на свободу.

– Вы не верите, что стряслась беда. – Руки мои сжались в кулаки.

Кайл вскинул ладони.

– Верю, Лия. Верю. Я чувствую, что-то происходит. Только пока не понимаю, что именно.

– Простите, вы что, не понимаете смысла фразы «человек пропал»?

Он зажмурился.

– Я полагал, заявление про соседку – ваш способ обратиться ко мне и рассказать о другом. Сведений про нее ноль, перспективы никакой, и, если уж совсем честно, я заподозрил, что это просто химера. Решил… В общем… Подумал, вы таким образом пытаетесь заманить меня к себе и поговорить о Коббе.

Я резко хохотнула:

– Вроде как на дружбу напрашиваюсь, да?

То есть я, значит, испугалась и сочинила себе оправдание? А соседка… Она через пару дней неожиданно вернется из отпуска, про который я очень кстати позабыла.

– Значит, все по-настоящему. – Кайл постучал по бумагам. – Ее зовут Эмми Грей, она жила здесь до понедельника, и с тех пор вы ее не видели. Вам неизвестно, где она.

– Да, все по-настоящему. Вы считали меня лгуньей! В голове не укладывается…

– Не лгуньей, нет.

– Да, лгуньей! Я нашла порванную цепочку Эмми на заднем крыльце. Я показала вам цепочку!

– Я помню, помню! Но я не обнаружил об Эмми Грей никаких сведений. И подумал, что вы чего-то недоговариваете. Подумал… Простите, я был не прав.

Как раз наоборот, он был прав. Близок к истине. Я действительно кое-чего недоговаривала, просто Кайл направил свои подозрения не в ту сторону.

– Да, а теперь выясняется, что кавалер моей пропавшей соседки – преступник. А он, между прочим, бывал у нас дома.

Если Джим напал на Эмми, то не вернется ли он за мной? Я ведь его видела. Свидетельница, которая может дать описание, сообщить имя.

– Вдруг у него ключи Эмми? – добавила я.

Свет в доме… Неужели это был Джим? Приходил за какими-нибудь забытыми уликами? Заметал следы по списку. Нет ли в списке и меня?

Кайл отвернулся, куда-то позвонил, назвал собеседнику мой адрес и попросил немедленно прислать специалиста. Сел на диван.

– Значит, так. Вполне вероятно, Эмми с кавалером махнули куда-нибудь вместе и с ней все в порядке. – Он поднял руку, не дав мне возразить. – Хотя лучше не рисковать. Джеймс Финли звонил сюда. Мы его задержим и допросим. Вы же первым делом смените замки, очень вас прошу. Мне сразу станет спокойней.

Я не спорила. Правда, нужно согласовать все с владельцами, но это позже. Попрошу разрешения сначала или прощения потом – я всегда склонялась к последнему варианту.

– Простите, Лия. Я вас неправильно понял. Виноват.

Складно извинился, как по писаному. И очень уж легко, на мой взгляд.

Я не ошибалась – Кайл с самого начала меня оценивал. Чуял какую-то тайну, она его манила, и он пытался меня разгадать. Вот только теперь я закрылась. Щелкнула замком.

– Обещаю отнестись к ситуации со всей серьезностью. Даю слово.

Рука Кайла легла на мою, словно я нуждалась в утешении. Но я не ответила.

– Расскажите мне все, – предложил он. – Опишите ее.

Кайл словно бросал вызов: убеди меня. Докажи, что Эмми Грей существовала – жила и любила, – что она заслуживает поисков.

Это я уже проходила: ломала копья на редакторских совещаниях по поводу своих статей. Доказывала их важность и злободневность. Приводила доводы, почему статья должна заинтересовать редактора и почему она непременно заинтересует читателя. Находила нужный ракурс – и била.

Я не знала, искренне ли говорит Кайл. Зато я знала, как сделать Эмми настоящей. Знала, как его убедить. Я позвала Кайла за собой, показала ее спальню, одежду. Сумел ли он мысленно увидеть живую Эмми, представить ее в этой самой комнате? Его взгляд остановился на часах на комоде, но Кайл их не тронул.

И я вызвала Эмми к жизни. Вызвала ради него.

* * *

Эмми, которую я встретила во второй раз, оказалась гораздо тоньше той девушки, которую я встретила восемь лет назад. Когда мы были моложе, она носила джинсы с заниженной талией и короткие футболки; обнаженная полоска кожи над самыми бедрами так и молила мужчин о прикосновении. И они касались. Я наблюдала, как их руки скользили по спине Эмми, по ее бокам, как мужчины говорили «извините», ненавязчиво придерживали ее за бедра и проходили мимо. Эмми словно не замечала. В моих воспоминаниях зияет пробел длиною в восемь лет, и рассказать о них Кайлу я не могу ничего, однако вот что я знаю, знаю наверняка.

Эмми спит с открытым ртом, на правом боку. Кончик носа у нее всегда холодный. Она не боится орудовать ножом.

Смеется, когда нервничает, и умолкает, когда злится. Сбоку под ребрами у нее шрам, белый и выпуклый, а на плечах и верхней части спины – россыпь веснушек.

У деревянных стен плохая шумоизоляция, вот откуда я знаю Эмми так хорошо. Старые скрипучие полы. Вентиляционные отверстия в наших спальнях, расположенных друг напротив друга. Общий санузел. Иногда одной из нас срочно нужно в туалет, когда другая принимает душ, или наоборот. Этим летом я вытащила жало из ее спины. А восемь лет назад Эмми подхватила грипп, который ударил по мозгам, она была безумной и жутко горячей, дико хотела пить, но не разрешала отвезти ее в больницу; единственный компромисс – прохладная ванна, от которой я не отходила ни на шаг, боялась, что Эмми отключится и утонет.

Я знаю ее так хорошо, потому что восемь лет назад она порой стучала среди ночи в мою запертую дверь и говорила: «Он храпит», или «Синдром беспокойных ног», или «У него не руки, а тиски, еле выдралась». Эмми ложилась рядом; я периодически выныривала из сна и чувствовала, как она сзади тычется мне в шею носом – вечно холодным, даже в летнюю жару. Вновь засыпая, я слышала ровное дыхание Эмми.

Как только я все это рассказала, вдруг ощутила нестерпимую жажду: воздух стал очень сухим, в горле запершило, точно я выдернула что-то из самых потаенных глубин. Я облизала губы – язык прилип к небу.

Кайл застыл посреди спальни Эмми, как зачарованный. Я соткала историю, околдовала его, он стал моим.

– Все не так, как вы думаете, – произнесла я.

Глаза у него чуть прищурились, дыхание замерло. Этому я тоже научилась. Чтобы кого-то заполучить, нужно поделиться с ним частичкой себя. Чем-то пожертвовать. Чем-то настоящим.

– А как я думаю?

Я сглотнула.

– У вас на лице написано.

То, что я знаю об Эмми, обычно знают не о соседках по дому, а о любовницах.

То, что я о ней знаю, похоже на одержимость.

Может, я и была одержимой? Искала чего-то? Цеплялась за Эмми, потому что не могла не цепляться за что-нибудь? И коробку ее хранила, потому что не могла отпустить, да и не хотела?

Мы с Эмми сошлись, потому что в ее прошлом была некая тайна, как и в моем. Безмолвное понимание. Поворот ключа в замке. Вера – мы защищаем друг друга от некой беды, которая всегда рядом и в то же время бесконечно далеко.

Кайл мотнул головой, будто паутину стряхнул – или чары.

– Вот как я думаю… Эта девушка не оставляет никаких документальных следов. Не разрешает отвезти себя к врачу. Не ставит своего имени на арендных договорах. Думаю, она чего-то боится.

Лишь услышав его слова, я поняла – это правда. Эмми в полутемном баре оглядывается назад. Эмми бродит ночами по коридору, ее шаги меня убаюкивают. Эмми на опушке леса, стоит неподвижно и на что-то смотрит.

Глава 15

Когда окончательно стемнело, Кайл и слесарь уже ушли. Я решила оставить старые замки – для домовладельца и (я не теряла надежды) для Эмми, – но добавила еще по одному засову на каждую дверь. Лишь после этого Кайл меня покинул, вновь переключившись в режим копа. На улице он сразу стал куда-то звонить. Ветер уносил голос прочь, мысли мои лихорадочно метались – с кем говорит Кайл, о чем?

Оставшись одна, я села за компьютер и стала искать информацию о Джеймсе Финли. Я хотела узнать подробности его преступлений. Представить их – и понять, что он за человек.

Сведений оказалось немного. Я старательно изучила раздел криминальной хроники в новостях и наконец обнаружила маленькую заметку о проникновении со взломом в Огайо. Потом еще об одном – здесь, в Пенсильвании. В Огайо обвинение сняли, а вот в Пенсильвании нет, и Финли вынесли условный приговор, срок которого еще не истек.

Почему Эмми этого не разглядела? Почему Джима не постигла участь других мужчин, от которых Эмми сбегала ко мне? Я-то полагала, что после своего жениха она стала осмотрительней. Научилась распознавать обман и держаться от него подальше.

– Опять Джим, – заметила я как-то утром, когда он подвез ее домой.

Эмми прочла у меня на лице неодобрение и сказала с едва заметной улыбкой:

– Он безобидный, Лия. Хорохорится лишь для виду, а сам – простой, как дверь.

Я больше не спорила. Бывший жених и то, о чем Эмми никогда не рассказывала… Ее упорное нежелание покупать мобильный телефон, оформлять на свое имя арендный договор, счета… Она, видимо, чувствовала себя спокойней с Джимом, который был для нее открытой книгой, чем с женихом, который внезапно изменился в худшую сторону. Те, кого мы вроде бы хорошо знаем, могут неожиданно стать опасны.

Только Эмми вечно играла с огнем. Потому-то я и считала ее завязкой истории – причем истории трагической…

Я не ложилась далеко за полночь. Из головы не выходила Эмми – то, что я рассказывала Кайлу. Она была повсюду. Ее дыхание мне в затылок, постель – теперь холодная и пустая. Наше приключение в битком набитом баре, когда у меня стащили кошелек, я пришла в ужас, а Эмми сказала: «Это просто вещь, Лия. Главное, что ты в порядке». Слова, которые я твердила себе и сейчас. Потом ее руки на моих плечах, улыбка; Эмми сосчитала от трех до одного, и мы сбежали, не оплатив счет.

Я уже начала засыпать, как вдруг резко проснулась от ее голоса – наяву или во сне? На всякий случай обыскала дом. Позвала Эмми, тихо-тихо, почти шепотом. Слово, которое я услышала в полудреме, было «Лия».

Покончив с поисками, я увидела перед домом патрульную машину. Я наблюдала за ней через окно, держа в руках стакан с водой. В кухне было темно, горела лишь лампочка в открытом холодильнике, но человека в машине я так и не разглядела. Решила сделать вид, будто ничего не заметила, и вернулась в кровать. В полусне все сначала кажется настоящим…

* * *

В пятницу утром в открытые двери моего класса постучала Кейт Тернер. Среди учителей она больше всех подходила мне по возрасту. К тому же новенькая, переехала в этом году из населенного пункта неподалеку, так что нам сам бог велел подружиться.

Однако Кейт ассимилировалась лучше меня, а к дружбе мы шли довольно медленно, урывками. Обедали вместе лишь раз, еще во время вводного инструктажа, да и то не знали толком, о чем разговаривать.

– Развод, – объяснила Кейт переезд сюда.

Я же старательно пряталась за свою легенду, как за линию обороны.

– Ищу, где могу принести пользу, – заявила я, после чего разговор быстро угас.

Теперь-то я понимала, что прозвучало это неприкрытой ложью. Кейт кивнула, но откровенничать со мной перестала.

Сейчас она сочувственно улыбалась в дверном проеме. Возможно, поначалу Кейт просто искала себе компанию, не хотела сидеть в одиночестве с разбитым сердцем. От нее наверняка не укрылось мое нынешнее отчаяние. Мы обе сорвались с насиженных мест и приехали сюда в надежде на новую жизнь. Думаю, на том единственном обеде Кейт это отчетливо поняла. Кого я пыталась одурачить, черт возьми?

– Ну и неделька… – проговорила Кейт.

Я кивнула.

Она прислонилась к дверному косяку, темные локоны легли на плечи.

– Я думала, что буду скучать по своему бывшему – последняя сволочь, кстати, – только когда придет время менять батарейки в детекторе дыма. А вот теперь меня совсем не радует перспектива провести очередные выходные дома в одиночестве.

Кейт нервничает? Ей не хватает чувства защищенности, которое дает совместная жизнь?

– За домом Кобба наблюдают копы, – сообщила я. – Он ничего не сделает.

Кейт покачала головой:

– Может, это вообще не Кобб. – Заметила мой взгляд и зашла с другой стороны. – В любом случае хватит с нас и одной женщины, которая лежит в больнице при смерти. Не могу избавиться от мрачных мыслей.

Я не понимала, куда Кейт клонит. Или она собирается с духом перед тем, как что-то сказать?

– Короче говоря, приглашаю тебя выпить. – Опередив мои возражения, она добавила: – Я бы с удовольствием отдохнула вечерком в баре, только без всяких флиртов с незнакомцами. Хочу просто развеяться. Что скажешь?

Я бы тоже так отдохнула. Одинокий вечер дома предвещал ожидание, вопросы без ответа, постоянный страх. День прошел, а от Кайла никаких вестей. Допросили ли Джеймса Финли? Нашли ли какие-нибудь сведения об Эмми?

– Да, – ответила я. – Согласна.

Улыбка Кейт стала шире, плечи расслабились.

– В семь подойдет? Знаешь ресторан у озера?

Знаю. Именно в этот ресторан водил меня Дейвис Кобб, и больше я туда не возвращалась. Одну стену занимала барная стойка, другую – окна с видом на озеро; кругом стояли столики и кабинки. Уровень шума был высоким, пиво – дешевым, а количество народу – достаточным для ощущения анонимности. Дополнительный плюс – заведение находилось недалеко от моего дома.

– Хорошо. В семь так в семь.

* * *

К семи вечера «Приозерная таверна» была битком набита, и отыскать Кейт оказалось непросто. Наконец она помахала мне из кабинки за баром. По дороге к ней я узнала кое-кого из школы, однако не поздоровалась. Учителя истории – все вместе, со своими «половинками». Преподаватель английского, явно на свидании. Несколько учеников, работающих официантами.

Громкий смех за барной стойкой, музыка – пришлось наклоняться над столом, чтобы расслышать Кейт.

– Часто сюда приходишь? – спросила я, когда она тоже придвинулась ближе.

– Была пару раз. – Кейт усмехнулась. – Единственное место в городе, где вечером в пятницу собираются завидные женихи.

Я ответила улыбкой:

– И как успехи?

Кейт поморщилась и сразу стала выглядеть не на тридцать с хвостиком, а на двадцать пять.

– Надоело. Серьезно, каждый раз одна и та же толпа. Тут невозможно познакомиться с кем-то новым.

Судя по тону, ей не хватало этой новизны – хорошо знакомое мне чувство.

– Ты из города?

– Из Питсбурга. – Лицо Кейт просветлело. – А ты?

– Из Бостона.

Она с улыбкой раскинула руки на столе:

– Тогда позволь мне представить тебе местную публику. – Кейт кивнула в сторону бара. – Сегодня тут полный облом. В дальнем конце – слишком молоды. В центре – уже есть пары. Вон там – дружная компания. Начнешь строить глазки одному, и придется иметь дело со всеми. Понимаешь, о чем я?

Я вдруг попробовала представить здесь Эмми. Или Джима. Огляделась. Я искала его. Искала потрепанные джинсы, кривые ноги. Длинные волосы. Наверное, он предпочитал заведения классом-двумя пониже – судя по тому, что я теперь знала. А Эмми? Тоже?

Парень из дружной мужской компании, на которую указывала Кейт, соскользнул с барного стула, отставил пиво. Повернулся, наши глаза встретились. Кайл. Он с медленной улыбкой поднял руку. Я легонько пошевелила пальцами в ответ, и Кайл пошел в сторону туалетов.

В глазах у Кейт мелькнул огонек, она вопросительно изогнула брови.

– Длинная история, – сказала я.

– Длинные – самые интересные.

– Эта к ним не относится. Он допрашивал меня по поводу Дейвиса Кобба. Тебя разве нет?

– О боже, прости. – Кейт внимательно посмотрела вслед удаляющемуся Кайлу. – Точно, вроде он. Я не узнала его в такой одежде, да и разговаривали мы всего пару минут. Прости, Лия, за неуместные шуточки. Я-то думала – просто симпатичный парень у барной стойки. Черт.

– Ничего страшного. – Я пожала плечом.

– Думаешь? – Кейт вновь изогнула брови. – По школе бродят слухи: мол, Кобб тебя преследовал. Или… встречался с тобой. Да-да, зависит от источника слухов.

У меня вырвался злой смешок:

– Не встречался. Точно не встречался. – Я поджала губы. – По правде говоря, я ни хрена не понимаю. Кобб звонил мне, пьяный, и все. Я его игнорировала. Звонил и в ту ночь, когда напали на бедную женщину, но я не взяла трубку. Поэтому полиция от меня не отстает. – Я подумала о предыдущих голосовых сообщениях, когда он, возможно, возвращался домой из бара. – Ты видела его здесь? Дейвиса Кобба?

– Нет, не припоминаю. – Кейт покачала головой, пригубила пиво. – Паршивая история. Думаешь, это он? Избил женщину на озере?

– Понятия не имею. Полиция, похоже, думает именно так.

Мне было известно, как работает полиция. Процесс напоминал вводные курсы по естествознанию, на которых я когда-то добирала баллы для диплома: формулируешь гипотезу и мысленно ее шлифуешь – пока не докажешь, либо пока она не развалится у тебя на глазах. Мы, криминальные журналисты, чаще всего трудились рядом с полицейскими. Проверяли их зацепки, добывали информацию, которую копы добыть не могли. Или наоборот – использовали информатора из полицейской среды, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки. В конце концов все получали желаемое. Правда хотела выйти наружу, а мы были ее пособниками.

Кайл вернулся из уборной, и Кейт весело кивнула в его сторону:

– Надо же, симпатичный парень у барной стойки все время поглядывает сюда, и вряд ли он ищет Дейвиса Кобба.

Официант принес картошку фри, и Кейт умолкла, с улыбкой ожидая моего ответа.

– Часть вторая длинной истории: моя соседка по дому пропала, – сказала я.

– Что? – Ломтик картошки в руке Кейт замер над тарелкой.

– Соседка, с которой мы вместе живем. Поэтому симпатичный парень у бара сюда и поглядывает. Я заявила о ее исчезновении.

– О боже… – Кейт склонилась ближе, накрыла мою ладонь своей. – Ты как? Что произошло?

Глаза Кейт вдруг забегали; похоже, в голове у нее начала складываться пугающая картинка – две потенциальные жертвы вместо одной; рот вытянулся в тонкую линию.

– Не знаю, – покачала головой я. – Соседка у меня немножко с причудами, поэтому я сначала не переживала. И только после ареста Дейвиса Кобба…

– То есть с ней, возможно, все в порядке?

Я подумала о найденной цепочке, об оставленных дома вещах Эмми, о своем неотвязном предчувствии беды, о новых сведениях про Джеймса Финли. Впрочем, именно этому меня и учили: видеть опасность повсюду.

– Возможно, – кивнула я. – Одно с другим вроде бы не связано.

Плечи Кейт заметно расслабились. Она подняла руку, заказала нам еще по бокалу пива и подтолкнула ко мне тарелку с картошкой:

– Ешь, тебе нужнее.

Я была благодарна за возможность помолчать. Мне хотелось забыть о проблемах, получить удовольствие от выхода в люди. Выпитое пиво потихоньку делало свое дело, успокаивало мысли, добавляло легкости улыбке.

Я слушала рассказ Кейт о бывшем муже, о всех его подлостях, и знала, какие именно слова говорить, как реагировать. Меня радовало, что разговор перешел на нее. Мы оплатили счет, напоследок заказав еще по бокалу; я выпила свой чересчур быстро, встала и поняла, что перестаралась. Надо бы попросить Кейт отвезти меня домой.

Краем глаза я заметила, как в ту же минуту встал и Кайл, как он помедлил. Интересно, у него в голове те же мысли, что и у меня: если бы мы встретились при других обстоятельствах, в других ролях, то могло ли между нами что-то сложиться?

– Заскочу по дороге в туалет, – сказала я.

Кейт приобняла меня, обдала запахами пива и лака для волос.

– Веди осторожно, – напутствовала. – И давай как-нибудь повторим.

Я подождала, пока она исчезнет в дверях, и медленно двинулась к туалету. Успела сделать три шага по коридору – и услышала Кайла.

– Эй! – окликнул он, догоняя.

Я ждала в коридоре с деревянными панелями, я была в другой роли, и Кайл – тоже. Его ладонь легла на мою руку, он развернул меня к себе.

А я уже льнула к нему. Его губы оказались холодными от пива, он увлек меня в угол, прижался всем телом, разбивая вдребезги мои ожидания и представления. Сейчас в Кайле не было ни капли сдержанности или уравновешенности. Руки шарили повсюду – даже под одеждой, – его не смущало то, что мы в людном месте, и отстранился он лишь тогда, когда за спиной скрипнула дверь в туалет.

На нас упал луч света из дверного проема, и Кайл уперся лбом мне в лоб.

– Я только счет оплачу, – выдохнул, по-прежнему прижимая меня всем телом к стене. – Подожди на улице.

* * *

Я ждала возле крыльца, под фонарем на темном пятачке. Ко времени выхода Кайла мы оба ощутимо протрезвели. То ли холодный ночной воздух помог, то ли пресловутый «задний ум», то ли прозорливость. Кайл застыл на второй ступеньке, он явно подыскивал отговорку. Я махнула рукой:

– Ничего страшного.

Кайл одолел оставшиеся ступени, держа руки в карманах.

– Давай я тебя по крайней мере домой отвезу.

В нем заговорил коп. Почувствовал вкус алкоголя на моих губах, оценил раскрасневшиеся щеки, пришел к выводу, что я перебрала. Спорить не хотелось.

– Как сам потом доберешься?

– Тут недалеко. Прогуляюсь. Свежим воздухом подышу, полезно.

У машины я вручила Кайлу ключи. Он стал регулировать водительское сиденье, уперся коленями в руль, поискал переключатель фар. Подпрыгнул от музыки, неожиданно грохнувшей из колонок, и я с улыбкой потянулась к регулятору громкости. Кайл перестал дышать – я была так близко, что могла бы повернуться к нему, обнять, махнуть на его слова. Однако я села ровно, он завел мотор…

– С кем ты отдыхала? – спросил Кайл на полпути к моему дому.

– Кейт Тернер. Коллега. Предложила развеяться. – Я потянулась. В голове приятно звенело, а звезды, если прищурить глаза, выглядели очень мило. – Хорошо, что предложила. А ты? Это твои друзья?

– Да, кое-кто, – кивнул Кайл.

– Копы?

Он вновь улыбнулся:

– Кое-кто.

* * *

Свет фар отражался в раздвижных стеклянных дверях темного дома. Кайл выключил зажигание, и нас окружили только звуки ночи: сверчки да ветер в долине.

Кайл потоптался на подъездной дорожке.

– Я думал, освещения будет побольше, – сказал с широкой ухмылкой. Потом задрал голову и ткнул в сторону яркой звездочки. – Значит, там север…

Я рассмеялась, захотела его коснуться.

– По-моему, это Венера.

– Хорошо, что я был бойскаутом.

Однако смотрел Кайл не на дорогу, не на звезды, а на меня, и воздух между нами потрескивал.

– Тебе необязательно уходить, – сказала я.

Кайл сжал губы. Не протянул ко мне рук, не подошел ближе.

– Если не хочешь, – добавила я.

Он помотал головой, кончики губ дернулись вверх.

– Не хочу.

Впрочем, остался стоять, где стоял.

Я подумала об Эмми и шагнула к нему сама.

– Это не преступление, – шепнула.

Взяла Кайла за руку, завела на крыльцо. Пока я возилась с двумя ключами, он ждал, прислонившись к стеклу. У нас была тысяча возможностей отыграть назад, все прекратить, и я помедлила – вдруг передумаем? Открыла дверь, вошла первой, заперла замки. Решила не включать свет – он вернет нас в реальность. Медленно побрела по коридору и почувствовала за спиной Кайла; он следовал за мной, держась в темноте за стену.

Глава 16

Я пробудилась первой. Кайл во сне сбросил одеяло, закинул руку за голову. Сквозь неплотно задернутые шторы в спальню проник лучик света, устроился у Кайла на груди. Я улыбнулась – разбудить или нет? Вблизи шрам у него на лбу выделялся отчетливее; на ребрах был еще один, его я вчера не заметила. Я нежно коснулась шрама пальцами; грудь Кайла по-прежнему мерно вздымалась и опадала. А ведь он сам по себе – история, подумала я; история, которую еще предстоит узнать.

Ладно, пусть спит. Его одежда валялась на пороге комнаты. Я перешагнула через нее на цыпочках – решила быстренько принять душ, пока Кайл не проснулся.

На журнальном столике в гостиной горел свет, и я окаменела. Я его не включала, когда мы приехали, точно.

Стоп, мне ведь установили засов! Сейчас он заперт. Значит, это Кайл. Захотел посреди ночи воды или в туалет пошел. Я-то, вопреки логике, сплю мертвым сном, если в постели со мной кто-нибудь есть.

Я погасила свет в гостиной и отправилась в душ.

* * *

Вернувшись, я обнаружила пустую застеленную кровать. Натянула первые попавшиеся лосины, тунику и пошлепала в гостиную, промокая волосы полотенцем. Кайл сидел в кухне, перед ним – открытая коробка хлопьев и полупустая миска без молока.

Он с широкой улыбкой поднял ложку с сухими кукурузными хлопьями.

– Надеюсь, ты не против, – сказал и опустил глаза, словно устыдившись.

– Ни капельки. Еще чего-нибудь хочешь?

– Нет, спасибо. Мне сегодня на дежурство, так что надо бежать. Но я не хотел уходить, не попрощавшись.

Я улыбнулась:

– Сейчас обуюсь и отвезу тебя.

– Совсем не обязательно.

– Не выдумывай. Отвезу.

Пока я ходила за кедами, Кайл сполоснул миску. Нам было легко друг с другом, пока мы что-то делали. Он раздвинул двери, я нашла кошелек; потом Кайл нагнулся за чем-то, невидимым для меня.

Обернулся с улыбкой:

– Твоя газета, – и вручил мне рулон, упакованный в прозрачный полиэтилен.

– Я не… – Я перевернула находку, бросила взгляд на название и осеклась.

Буква «Б», рассеченная пополам. Спина одеревенела, я прочистила горло.

– Спасибо. – Я небрежно бросила газету на тумбу. Трясущимися руками схватила ключи, стараясь ими не звенеть. – Готов?

– Готов.

Я заперла за нами двери, и Кайл медленно пошел рядом, временами задевая рукой мою руку. Однако я думала только о газете и о том, как она сюда попала. Может, это просто местное издание? Или реклама какая-нибудь? Или почтальон перепутал адрес доставки? Может, у меня разыгралось воображение, а на самом деле волноваться нет причин?

– В общем… – неопределенно протянул Кайл и остановился возле машины.

– В общем… – рассеянно подхватила я.

Типичное начало для любого оправдания. Я перебрал. Виноват вечер. Бар. Ты. Не ты. Сам не свой. Не хочу этого слышать.

– Давай опустим неловкие объяснения, а? – предложила я.

Кайл тихонько засмеялся себе под нос:

– Само собой, Лия.

Мы в молчании доехали до ресторанной парковки, где оставался один-единственный автомобиль. Внедорожник средних размеров, с грязными колесами, стоял во втором ряду.

– Ты, надо полагать?

– Я, – подтвердил Кайл.

Посидел с минуту, ничего не надумал и вышел из машины. Я включила передачу и уже собралась отъезжать, как в водительское окно постучали. Я опустила стекло, Кайл просунул голову в салон, легонько притянул меня к себе за подбородок и поцеловал – коснулся губами едва уловимо, а затем исчез.

* * *

Она ждала там, где я ее оставила, – на кухонной тумбе. Газета в полиэтиленовом рукаве, скрученная и перевязанная грязной резинкой. В Бостоне тираж печатных изданий падал, но здесь наверняка еще держался.

Я предпочитала не электронные, а бумажные экземпляры, как этот. В них была логика. Заранее определенная иерархия. Читатель всегда понимал, на каком месте в этой иерархии стоит изучаемый материал. Это вам не бесконечные щелчки мышкой – когда в конце забываешь, откуда начал. Никаких автоматически воспроизводимых видеороликов (жутко раздражает!), или всплывающей рекламы, или компьютерной истории, задача которой – анализировать предпочтения клиентов и подсовывать им близкие по духу новости, то есть урезать и трансформировать мировоззрение читателя без его ведома.

Газета пахла утренней росой, страницы по краям заворачивались и крошились.

Это, наверное, ошибка. Неправильный адрес, новенький почтальон. Или бесплатный экземпляр, рекламная кампания по привлечению подписчиков. «Б» может означать «Бюллетень», или «Берег», или множество других слов. Есть сотня объяснений тому, как газета попала ко мне на крыльцо.

Я сняла резинку, развернула рулон и уставилась на название. Буквы сложились в слова, сердце застучало сильнее. «Бостон. Пост».

Моя газета.

Плечи окаменели, живот свело. Я приложила ладонь к груди.

Спокойно, Лия…

Ладно, ладно, это не так уж трудно вычислить. Я упоминала, что работала журналисткой. Говорила ученикам. С какой стати от них скрывать? Чтобы получить место учителя, нужно было рассказать о предыдущем опыте работы. Излагай информацию как несущественную, и она таковой станет. Никто ничего не заподозрит.

Вот только…

Мой взгляд перескочил на дату, и сердце ушло в пятки. Двадцать третье апреля. Чтобы добыть такой старый экземпляр, кто-то не поленился позвонить в редакцию или местную библиотеку. Последняя моя опубликованная история, больше я уже ничего не напишу. История, о которой и я, и редакция отчаянно хотели забыть. Затаив коллективное дыхание, мы молились о том, чтобы обошлось без последствий.

Я по памяти отсчитала страницы, перелистнула сразу на статью. Газета в руках дрожала.

Сезон самоубийств: четыре девушки лишили себя жизни в местном колледже – кто-нибудь их услышал?

Вот они. Фотографии в квадратной сетке, предоставленные регистрационным отделом колледжа. Я знала факты наизусть. Слева, по часовой стрелке:

Кристи Оуэнс, душевой этаж, бритвенное лезвие.

Алиша Гомез, башня Дермот, прыжок.

Камилла Джонс, река Чарльз, набитые камнями карманы, а-ля Вирджиния Вулф.

Бриджет Лакоста, ванна, передозировка.

…Я просматривала отчет о причине смерти Бриджет, биохимический анализ ее крови, внимательно изучала расписание занятий, как вдруг увидела в списке его имя – профессор Аарон Хэмптон, – и все сошлось. Кровь забурлила, разрозненные куски выстроились в стройную картину.

Бутылочка с таблетками, его довольное лицо, шум льющейся воды.

В статье не было ничего определенного, хотя она и предлагала гипотезу, в которую я верила: Бриджет Лакосту убили. Публикация не раскрывала того, что произошло до нее – и после. Не случилось никаких опровержений или дальнейших разоблачений – историю бросили умирать…

Я сложила газету, спрятала в дальний угол ящика для столовых приборов. Кто же ее раздобыл и подкинул на крыльцо среди ночи?

Лежала ли газета там вчера, когда мы приехали с Кайлом? Сомневаюсь. Значит, кто-то побывал здесь в промежуток с девяти вечера до восьми утра. Этот человек мог рассмотреть все внутри дома, ведь свет не горел. Мог заметить разбросанную по коридору одежду Кайла, его обувь в гостиной. Мог обойти вокруг, послушать под моими окнами. Встать на цыпочки и заглянуть в спальню через неплотно задернутые шторы.

Я выскочила на улицу, обогнула дом в поисках следов, доказательств чужого присутствия. Я высматривала сигаретные окурки, комья грязи с ботинок, вдавленную почву – но ничего необычного не находила.

Я мысленно нарисовала картину – Дейвис Кобб сидит в кустах, зажав под мышкой газету, и думает: «Ну все, попалась!» Лицо его вдруг плывет, и вот уже вместо Кобба в кустах Пейдж: она выследила меня и принесла газету, чтобы напомнить о…

Глубокий вдох.

Спокойно, Лия. Спокойно.

Нельзя доводить себя до такого состояния. Нельзя делать выводы на пустом месте, как это произошло с моей статьей – по утверждениям некоторых.

Однако там было не пустое место – я знала Аарона, знала его гнусную тайную сущность.

Меня не удивило, что он до сих пор не попался. Типичный социопат. Обаятельный, безжалостный, не отягощенный совестью или чувством вины.

В общем, я последовала примеру Аарона – и нанесла удар. Помню, когда именно я решила это сделать: в тот самый вечер, после ухода Ноя. Наверное, даже чуть раньше, потому-то я и металась по квартире. Уже знала, как поступлю.

Напечатанные слова, по виду ничем не отличающиеся от любых других слов.

Признание источника, выступившего на условиях анонимности, придает делу о передозировке Бриджет новый поворот. «Таблетками ее напоил один преподаватель, профессор, – заявил источник (женщина). – Я знаю, потому что меня он ими тоже поил».

Обвинение в том, что источник я выдумала – во имя погони за правдой, – было еще не последним гвоздем в крышку моего гроба.

Если бы я докопалась до правды, мне все простили бы, все сочли бы допустимым – я не сомневалась. Поэтому я сдала статью и стала ждать расследования. Я ждала, что колледж выяснит, у кого есть доступ к лекарству – Бриджет посещала занятия всего у четырех профессоров, вычислить было бы не трудно. Ждала, что другие девушки выступят с разоблачительными заявлениями; верила в это всем сердцем. Ждала, что полиция проявит интерес к делу и полюбопытствует, где Бриджет взяла таблетки. Полюбопытствует, не водится ли за профессором Аароном Хэмптоном каких-нибудь секретов.

Осознанный риск. Огромный шаг. И еще более огромный провал.

Последствия, которых я не ожидала и на которые не могла повлиять. Все завертелось с такой скоростью, что не успела я опомниться, – и моя жизнь полетела кувырком в пропасть.

Я не общалась с Аароном Хэмптоном около восьми лет. Однако он, словно неотвязный ночной кошмар, вернулся. Я даже не упоминала его имени в статье. Логан заявил, что мои доводы не имеют значения. Что я хотела уничтожить Аарона. Что при желании любой поймет, о ком именно я написала. Логан возмущался, словно я сделала что-то ужасное. Словно мертвая девушка с лицом, увековеченным на черно-белой фотографии, не взывала ко мне о возмездии. Словно не требовал того же голос в моей собственной голове.

– Я понятия не имела, – оправдывалась я, стоя перед столом Логана.

Ложь порождает ложь, а я и так увязла в ней по уши.

– Чушь собачья! – Он был свекольно-красного цвета, воплощение плохо сдерживаемого гнева. – В каком году ты окончила колледж?

Я не ответила.

– Ты знала профессора, Лия?

Я решила – пусть мое молчание говорит само за себя. Если Логан услышит, что я не только знала профессора, но и жила с ним одно время, будет куда хуже.

– Это серьезный конфликт, – изрек шеф.

Самое большое преуменьшение за весь разговор. Оно-то и стало последним гвоздем в крышке моего гроба.

– В статье все правда! – огрызнулась я.

И запоздало поняла – не стоило занимать оборонительную позицию. Вот где я просчиталась. Из моих оправданий Логан понял, что мне есть за что оправдываться.

Он посмотрел на меня в упор и, когда я не опустила глаз, побарабанил пальцами по столу.

– Сдай нам источник.

Мой ответ, похоже, был известен заранее. Видимо, Ной успел поговорить с шефом.

– Не могу, – произнесла я.

Он не шевельнулся. Не покачал головой. Не повысил голоса. Завершил все спокойно и быстро.

– Увольняйся. Увольняйся, собирай вещи и уходи сейчас же. И моли бога, чтобы эта история обошлась без последствий.

Я кивнула, попятилась из кабинета. Сердце бешено застучало. Душу охватило жуткое волнение, охватило и пропало. Однако я успела его ощутить – и понять, чту именно его вызвало. Правда, которая открылась благодаря мне. Она всплыла на поверхность, как пузырьки в кипящей воде, потому что я зажгла печь и бросила в нее дрова.

Глава 17

В этот раз мне не удалось избежать обязательного телефонного разговора с домом. Мама звонила каждое воскресенье в десять утра – исправно, как верующий ходит в церковь. У сестры звонок раздавался воскресным вечером, по окончании рабочего дня. В прошлое Рождество, которое мы провели вместе, я спросила у Ребекки, контролирует ли мама еженедельными звонками и ее, и с облегчением услышала утвердительный ответ. В такие минуты я чувствовала особую близость с сестрой, ведь в остальном у нас оставалось мало общего.

Ребекка со смехом заявила, что предпочла бы звонки по утрам, как у меня, – мол, выполнила свой долг, и дальше целый день свободна, – но я ей позавидовала. Я-то потом все воскресенье прокручивала в голове состоявшуюся телефонную беседу и размышляла над своими грехами.

В прошлые выходные я увильнула от разговора с мамой – сказала, что мне нужно подогнать учебу на преподавательских курсах. Однако если бы мама услышала подобную отговорку второй раз подряд, то забеспокоилась бы (я запустила занятия? правильно ли я распределяю время и приоритеты?). Самое смешное – в эти выходные мне и правда нужно было подогнать учебу.

Я ответила после первого же звонка – лучше покончить с разговором поскорее, прыгнуть грудью на амбразуру.

– Привет, мам.

– Доброе утро, Лия. Как продвигается обучение молодого поколения?

– Хорошо. Работы много. Скоро экзамены, я проверяю уйму заданий, выставляю оценки.

Я начала мыть кухню и протирать безделушки Эмми. Я давно поняла: беседуя с мамой по телефону, лучше одновременно делать что-нибудь еще – чтобы давать выход нервной энергии. Со времени моего отъезда из Бостона я постоянно вынуждена была что-то доказывать маме.

– Ребекка тоже очень загружена, – сообщила она. – То ли в аспирантуру поступает, то ли в какую-то научную программу, а число соискателей огромное… Подробностей не знаю. Может, ты в курсе?

– Нет, не в курсе.

Что бы ни утверждала мама, она прекрасно знала, чем именно занята ее старшая дочь. Мне просто завуалированно напоминали, чтобы я не отставала от сестры, – мама упрямо питала подобные надежды, хотя мы с Ребеккой никогда не соперничали. Давным-давно наша мать решила: конкуренция – залог успеха. Мы с Ребеккой не поддержали этой идеи – взяли да и разошлись как в море корабли, причем настолько далеко друг от друга, что нас никак нельзя было поместить в одно конкурентное поле.

По мере взросления я начала понимать, почему мама так на нас давит. Она осталась с двумя дочерьми: отец ушел, когда одной было пять, а другой восемь лет. Он создал новую семью, знакомство с которой меня не интересовало. Вторая попытка, повторный дубль. Мама получала вполне приличные алименты, чеки поступали вплоть до моего восемнадцатилетия.

Растила мама нас в одиночку. После ухода отца она заставила себя пойти в колледж медицинских сестер и позаботилась о том, чтобы мы стали самостоятельными и независимыми. Чтобы никто не смог выбить почву у нас из-под ног, как это произошло с ней самой. Я плохо помню то время – лишь соседку, которая часто за нами присматривала, – но вот Ребекка, наверное, сохранила больше воспоминаний. Не потому ли она чуть целеустремленней, чуть мужественней, чуть выносливей меня? Возможно, сестра знала, какой была наша мать раньше, и бежала от этого? Возможно, помнила дни, недели или даже месяцы – пока мама не взяла себя в руки и не устремилась вперед?

Ребекка сумела стать независимой. Оправдала все мамины надежды: окончила медицинский университет, с отличием прошла интернатуру, обеспечила себе надежный кусок хлеба. Если жизнь делала неожиданный поворот, у Ребекки обязательно имелся запасной план. Ее никогда не предавал парень, никогда не стучал на нее шефу. Она никогда не жила милостями окружающих – на выдвижном диване, в полуподвальной квартире, с оголенными нервами.

По словам мамы, Ребекка являлась человеком практичным. Способным решительно взяться за любое дело и все уладить. В трудные времена Ребекка была незаменима.

Я же, наоборот, имела склонность к глубоким чувствам и слишком полагалась на других. Притягивала неприятности, они бурлили и разрастались, пока не накрывали меня с головой. Я бросалась в работу, в историю, в отношения – без оглядки, без всякого запасного плана, и каждый раз удивлялась, когда меня сбивало с ног, и цеплялась потом за что угодно. Возможно, я была ходячим оскорблением знаменитому маминому феминизму?

Однако, когда я окончила колледж с дипломом журналиста, мама выглядела не менее счастливой, чем на выпуске Ребекки.

– Молодец, – похвалила мама. – Ты сумела обратить свои слабые стороны в сильные.

Полагаю, речь шла о моей «нездоровой тяге к ужасному», как выражалась мама. При этих словах она неизменно морщила нос. У меня были не самые приятные увлечения: я читала жестокие триллеры, смотрела документальные фильмы на криминальную тему, пролистывала некрологи – разгадывала любые загадки. А потом я обратила эти «ужасы» в нечто стоящее, выстроила вокруг них жизнь. Подслушанные несколько лет назад слова грели меня изнутри: «Ребекка помогает тем, кого можно спасти, а Лия говорит от имени тех, кого спасти нельзя». Мы по-прежнему были двумя сторонами одной монеты, парой, целым…

– Ты с кем-нибудь познакомилась, Лия?

– Я познакомилась с кучей народа, мама.

– Ты же знаешь, я не об этом.

Я подумала о Кайле. О Дейвисе Коббе.

– В пятницу я ходила в бар с коллегой. Мы с ней отлично провели время.

– Замечательно, – сказала мама. – Уже решила насчет следующего семестра?

Она не желала мириться с моей новой работой. Цеплялась за идею, что у меня просто небольшой творческий отпуск, что я выкину блажь из головы и вернусь к своей спрогнозированной жизни.

– У меня контракт на весь год. Я тебе говорила.

– Точно. Просто я общалась с Сусанной – помнишь ее сына Лукаса? – так вот, он фрилансер в Нью-Йорке. Там много возможностей для тех, кто ищет что-то новое. Я понимаю, ты не хочешь и дальше работать вместе с Ноем, раз у вас все разладилось.

Я сжала пальцами виски. Схватила тряпку и начала скрести тумбу.

– Ной тут ни при чем, мам.

– Лия. Приезжай домой. Возьми выходные, отгулы…

Я уже не слушала. Смотрела в окно.

На крыльцо упала тень – вот только ни шагов, ни гула подъехавшей машины перед тем не было. Я уронила руку с телефоном вниз, мамин голос издалека позвал меня по имени.

Я медленно, осторожно подошла к стеклянным дверям. Поднесла телефон к уху, шепнула:

– Мам, пока. Ко мне пришли.

– Кто? – спросила она, но я нажала кнопку отбоя.

Когда я раздвинула двери, неведомый гость уже исчез. Легкий перестук ступеней, шорох листьев и ветвей. Я прищурила глаза, вгляделась в лесные заросли. Утреннее солнце стояло невысоко. Мог ли небольшой зверь отбросить большую тень? Кот на перилах. Койот. Собака. Или это был не зверь?

Человек, подкинувший мне газету?

Если так, то чего он добивался, черт возьми?!

* * *

В доме опасно.

Мысль была внезапной и мимолетной, она исчезла так же быстро, как и возникла. Однако я научилась доверять своей интуиции. Доверять таким внезапным и мимолетным мыслям. Поэтому сделала то, что посоветовала бы любому другому, – пока он сам не стал историей.

Уходи.

Я подумала о пропавшей Эмми, о Джеймсе Финли в моем доме, о его преступлениях, которые Кайл перечислял в этой самой комнате. Задержан ли уже Финли или он по-прежнему на свободе?

Я бросила в небольшую сумку кое-какую одежду, упаковала ноутбук и школьные тетради, зарядное устройство для телефона. Выглянула в стеклянные двери, в боковое окно, взяла ключи и вышла. Поехала в мотель «Брейк-Маунтин», припарковалась на стоянке. Из машины не вышла. Я ждала, наблюдала за дорогой в зеркало заднего вида.

Мимо проехал автомобиль, хода не сбавил. Утренние воскресные улицы были пусты и тихи. Знакомых машин на парковке я не увидела. Прихватила сумку и потопала в вестибюль.

Меня встретил мужчина – тот самый, с которым я разговаривала во время поисков Эмми.

– Вернулись, – сказал он.

Окинул меня взглядом – сумка на плече, домашний наряд – и ухмыльнулся.

– Здрасьте, – кивнула я. – Мне нужна комната на ночь.

– Ясное дело. – В глазах мужчины поблескивало отражение компьютерного экрана. – На всю ночь, значит?

– Да. – Я протянула кредитку и оперлась о стойку. – Что, тот парень, которого вы замещали, так и не вернулся?

Мужчина вручил мне ключ с цифрой семь на бирке.

– Надо понимать, нет, раз я тут.

– Спасибо.

Я вышла на улицу и зашагала по дорожке; миновала три чужие машины на парковке, услышала телевизор в одной комнате, смех – в другой. Попробовала представить Эмми: как она идет по этой тропинке вместе с Джеймсом Финли, вставляет в замок ключ, смеется, и Джим следует за ней внутрь.

Я старалась не воображать того плохого, что могло между ними произойти.

В комнате были серый ковер, коричневатые стены и тонкое стеганое одеяло зеленого цвета на большой двуспальной кровати. На окнах висели плотные бежевые шторы, я их задернула и щелкнула выключателем. Лампа отбросила на кровать желтый круг света. Я заперла засов, сняла с плеча сумку и подумала – вот оно. Самое дно.

Меня занесло в место, где всем плевать, кто ты и что с тобой. Где никто ни к кому не приглядывается.

Девушка из нового жилого комплекса – бродит в одиночестве у ночного озера.

Эмми – проводит время с бывшим преступником в таком вот месте.

Женщина без спутника – оплачивает ночь в мотеле в том самом городе, где живет.

Если бы меня вызвали сюда освещать преступление – женщина найдена мертвой в ванне, удар по голове тупым предметом; или задушена в кровати, открытые глаза смотрят в потолок; или ограблена на парковке, нож приставлен к горлу, – то я бы с тошнотворной определенностью поняла, еще даже не зная фактов: подобное не напечатают на первых полосах. Такую историю не сочтут достойной.

Разве что упомянут в криминальной хронике – да и то в зависимости от дня недели и от наличия каких-нибудь других мерзостей, сотворенных людьми или над людьми. Читатель пробежит заметку глазами, покачает головой и перелистнет страницу.

Я знала, что именно он подумает, к какому неизбежному выводу придет.

Чего же ты хотела?

Сама напросилась.

Глава 18

Около полуночи зазвонил телефон. Комната закружилась, и целую минуту я не могла понять, где я. Первый месяц после переезда со мной творилось то же самое.

Телевизор, тяжелые шторы, полоска света из-под двери – от уличных ламп. Цифры на часах, звонок телефона справа от меня. Я резко села и нащупала мобильный.

– Лия? – Голос Кайла звучал то ли встревоженно, то ли разгневанно, то ли огорченно.

Кайл звонил среди ночи. С какими вестями? От страха сон как рукой сняло. Что я сейчас услышу? Я представила Эмми, какой увидела ее в последний раз: смех, волосы, развеваемые ветром.

– Да?

Кайл помолчал, хлопнула дверь машины.

– Я заехал к тебе. Стою возле дома. Тебя нет, и я заволновался. Извини, я только хотел узнать… – Вновь заминка. – Я просто переживал.

Я еще раз глянула на часы. Мысленно увидела на подъездной дорожке Кайла: везде темно, моя машина исчезла. Представила, что он подумал. Мало ли, где я могу быть в такое время.

– Я не с другим мужчиной, если ты об этом.

– Не об этом. – Так я и поверила! – Ладно, об этом. Ну да, это не мое дело. Я оказался рядом, а день был, в общем, был день, и я решил тебя проведать, просто узнать, все ли в порядке, а твоей машины нет…

– Я испугалась, – сообщила я, и мне сразу стало смешно. Какая глупость! Я в мотеле в десяти минутах от дома. Никто не знает, что я здесь. – Услышала от тебя про Джеймса Финли и не захотела оставаться дома. Поехала в мотель. Теперь чувствую себя ужасно глупо.

– А… А! Так с тобой все хорошо.

– Да, все хорошо.

В трубке шелестел ветер.

– Прости, что разбудил.

– Ничего. Я все равно толком не спала.

Ложь. Я полностью отключилась, мозг наконец расслабился.

– Где ты? – Кайл прижимал губы к самому микрофону.

– А что, думаешь заскочить на минутку?

Я пошутила и тут же поняла – нет, не пошутила. Вспомнила вчерашнее утро, Кайла в постели, шрам у него на груди, равномерное движение грудной клетки в такт дыханию. И сама затаила дыхание в ожидании ответа.

– Да, думаю заскочить.

Губы непроизвольно растянулись в улыбке.

– Мотель «Брейк-Маунтин». Седьмой номер.

* * *

Я увидела свет фар сквозь щель в шторах, услышала гул машины, затем металлические щелчки в заглушенном моторе. Шаги на дорожке, тихий стук – тень Кайла закрыла светлую полосу под дверью.

Я встретила его в том же виде, в каком ответила на звонок: свободные штаны и футболка, волосы заплетены в нетугую косу.

– Привет, – сказал Кайл и проскользнул мимо меня в комнату, словно заговорщик.

– Ага, привет. – Я заперла за ним двери.

– Шикарно. – Он оглядел помещение, усмехнулся одной половинкой рта.

– Мы прямо как преступники. – Я уперлась рукой в бедро.

Наши слова казались частью какой-то шутки. Ролями, разыгрываемыми для невидимой публики. Двое людей, которые действуют по сценарию и отчаянно пытаются вспомнить следующую реплику. Иначе спектакль прервется и встанет вопрос, какого черта мы тут делаем – уже трезвые. Это вам не случайная встреча в баре, а спланированное свидание.

Кайл, не снимая обуви, упал на кровать поверх покрывала, подложил под голову руки.

– До меня тут дошло… Явился среди ночи и все такое… Выглядит так, будто я позвонил тебе с определенной целью. Хочу заметить в свое оправдание, что для меня сейчас как будто шесть вечера. Я только с работы.

– И ты… хочешь ужинать? – с улыбкой осведомилась я.

Он, тоже улыбаясь, покачал головой на подушке.

– Тогда твое оправдание – полная ерунда, – заявила я и засмеялась, когда Кайл обхватил меня за талию и завалил на постель.

Я продолжала смеяться, пока он проклинал паршивую кровать и паршивую комнату, пока шутил – надо бы поторапливаться, не то с нас потребуют плату за лишний час. Однако я вдруг на мгновение увидела себя со стороны – вновь субъект и объект одновременно. Неужели эта картина – тоже часть самого дна?

Вот Лия Стивенс, девушка в дрянном мотеле. Ночной звонок. Она полуодета. Цепляется за другого человека и не хочет его отпускать.

Я подумала: «Смотри, Лия, смотри на себя, ты падаешь все ниже». Мысленно отошла в сторону, оценила открывшийся вид. Тут Кайл прошептал мое имя, и я посмотрела не на себя, а на Кайла, и вернулась к нему. Нашла то, что искала. Ведь он не отрывал от меня взгляда, смотрел и смотрел в мерзком свете лампы, как будто не верил, что я здесь, что я настоящая.

* * *

В понедельник утром я все еще пребывала в состоянии эйфории. Вела первый урок, а сумка с вещами ждала в багажнике на преподавательской парковке. Я покинула мотель, решила вернуться домой. Узнать, кто прислал мне газету. Выяснить, есть ли реальный повод для страхов или у меня просто воображение разыгралось.

Поэтому я пропустила гудок чьего-то мобильного. Продолжила говорить, стоя лицом к доске. Не обратила внимания на первый шепоток, легкий намек, прошелестевший в воздухе и коснувшийся моего затылка.

Весь урок я слушала дружную вибрацию мобильных телефонов, принимавших сообщения. Видела взгляды украдкой, бросаемые в сумку или под парту. Кивки друг другу и в мою сторону.

Я помнила, когда подобное происходило в последний раз и что тогда было. Все это время я лишь ждала очередной беды.

– Что там? – очень резко и громко произнесла я. – Кто-нибудь, скажите уже, что там?

Сказала Иззи Марон. Ровным спокойным голосом:

– Из озера за «Таверной» вытаскивают машину. Сейчас.

От потрясения я уронила руки на стол.

– Какую машину?

Все взгляды теперь были прикованы ко мне. Я повысила голос:

– Какую машину, спрашиваю?!

Иззи набрала сообщение, дождалась ответа.

– Коричневую. Универсал. Старый.

Я ушла. Бросила класс, урок, все. Схватила сумочку и через боковой выход кинулась к своему автомобилю.

Позже, когда меня спрашивали, я не могла вспомнить ту поездку. Совершенно. Только что находилась в классе – и вот уже тормозила у обочины возле «Приозерной таверны», чья парковка была запружена аварийно-спасательными автомобилями. Я рванула за ресторан, сбежала с насыпи, хватаясь за ветки редких деревьев.

Открылась картина: косые солнечные лучи на спокойной поверхности озера. Мошкара над высокой травой. Опавшие листья, вдавленные в сырую землю. Толпа зевак с телефонами. Полиция, сдерживающая толпу. И эвакуатор, развернутый лебедкой к озеру.

Лебедка громко затарахтела, из воды медленно поползла машина. Из окон хлынула мутная вода, я шагнула ближе. Кто-то произнес несколько слов. Кто-то указал в мою сторону. Краем глаза я увидела Кайла. Он шел ко мне, что-то говорил, протягивал руки, шевелил губами, но я ничего не слышала.

– Это ее машина, – произнесла я.

Произнесла так спокойно и разумно, что почти обманула саму себя. Будто я в норме. Однако ноги вдруг зажили отдельной жизнью, люди поблекли, вся картина подернулась дымкой.

Кайл пытался меня удержать. Его рука стискивала мою талию. Я ощущала чужие взгляды. Он говорил негромко, очень интимно, прижимался губами к моему уху, и все смотрели.

Это была машина Эмми, никаких сомнений. Хромированный бампер, тусклый справа; щербинка на задней фаре, отсутствующий на номерном знаке винтик. Я успела позабыть такие подробности.

Из открытых окон текла вода. В дверные швы набился ил.

На переднем сиденье темнел силуэт.

И вдруг я стала другим человеком.

Тем, кто прорывает полицейский кордон, расталкивает всех, требует показать. Тем, кого толкают вперед горе и ужас, от кого люди смущенно отводят взгляд.

Кайл догнал меня через мгновение. Твердо ухватил обеими руками за талию, зашептал что-то на ухо.

Я же вытянула шею, заглянула за полицейского, вставшего на пути, – и увидела.

Машина продолжала ползти из воды, силуэт на переднем сиденье обретал форму. Человека удерживал на месте ремень безопасности. Машина наклонилась вперед, солнце высветило тело, и я рассмотрела: с неподвижной фигуры стекают вода с илом; волосы светлее и короче; плечи шире.

На переднем сиденье был мужчина.

Джеймс Финли.

Глава 19

Я сидела – сидела, подогнув колени, на холодной влажной земле, спиной к происходящему. Руки и ноги дрожали.

– Ш-ш, не смотрите, – приговаривала женщина в форме.

Намекала, видимо, что у меня душевных сил не хватит на такое смотреть. Они меня не знают, напомнила я себе. Кайл оставил меня здесь, на попечении своих коллег. Для них я – учительница, которая живет одна и у которой пропала соседка.

– Дышите медленно, – советовала женщина, присев рядом.

Я слушала про дыхание, а сама поглядывала назад. Там Кайл отдавал распоряжения полицейским. После инструктажа они разошлись оттеснять зевак. Мы с Кайлом встретились глазами, он помедлил и, отвернувшись, побрел к месту происшествия.

Машина Эмми уже стояла на эвакуаторе, прибыла новая бригада. Многие зрители ретировались, хотя не все. Начиналась неприятная часть действа, зверская часть. Ее не освещают в печати – такое отпугивает людей. Правда. Душераздирающая правда, свидетелями которой становимся лишь мы.

Женщина в форме предложила мне шоколадный батончик. Как будто мой срыв спровоцировало резкое понижение уровня сахара в крови! Тем не менее я развернула угощение, откусила. Кровь вновь бросилась в голову.

Четкая картина места происшествия.

Я опустила голову на колени, словно отдыхая, стала подглядывать. Фотограф делает снимки с разных углов. Улики, машина, расположение, все снабжено ярлыками, помечено и еще раз сфотографировано. Подготовка к извлечению тела. Плотные перчатки, защитные маски и костюмы поверх одежды – для тех, кто будет выполнять грязную работу. Кайл чуть в стороне, руки по швам, наблюдает. Тело, одеревенелое и раздутое, выдергивают из автомобиля. Оттуда опять льется вода. На лицах гримасы отвращения. В воздухе что-то витает, густое и приторное.

Вновь фотографирование – извлеченного из ловушки тела. Осмотр. Кайл указывает то ли на лицо, то ли на шею, просит сделать снимок крупным планом. Наконец находку накрывают, застегивают в мешок, поднимают на носилки. Двое мужчин толкают носилки на расшатанных колесах вверх по склону. Направляются в мою сторону, прямо на холм…

– Вставайте, нужно отойти с дороги, – произнесла женщина.

За носилками тянулся хвост из полицейских, взгляды в землю. Кайл еще побродил возле машины, указал места, которые нужно осмотреть или пометить. Запрыгнул на эвакуатор, оглянулся на меня – коротко, на миг. Кивнул какому-то мужчине, тот вскрыл багажник машины. Кайл посмотрел внутрь, я затаила дыхание. Представила открывшуюся картину, будто сама встала рядом. Представила, как твердеет его лицо от увиденного.

Однако ничего не произошло, он лишь покачал головой, произнес что-то непонятное, вновь оглянулся на меня.

– Как вас зовут, милая? – спросила женщина.

Я не ответила – к нам шел Кайл. Как только он оказался на расстоянии, достаточном для общения на нормальной громкости, заговорил:

– Лия, возвращайся домой. Тебя подвезти?

Ни слова о картине, которую мы наблюдали. Ни слова о теле, которое он осматривал и ощупывал. Ни слова о той, кого – мы оба это знали – боялся увидеть внутри багажника.

– Нет, я на машине, – проскрипела я, пересохшее горло саднило.

– Откуда ты здесь взялась?

– Ученики… Ученики сказали, что из озера поднимают машину. Коричневую. Старый универсал. Как у Эмми.

Кайл посмотрел в сторону оставшихся зевак с телефонами в руках. Информация распространяется быстрее, чем полиция и журналисты успевают отделить факты от домыслов.

– Это ее машина? Ты уверена?

Я решительно выпятила челюсть. Я понимала, что именно повлечет за собой мой ответ. Расследования не избежать. Сейчас я открою рот, скажу правду – и свяжу себя с судьбой Эмми, с ее делом. Меня охватила невыносимая грусть, ощущение потери чего-то, чему я не могла дать определения.

– Да, – произнесла я. – Это ее машина. Внутри был только он? – Я понизила голос. – Джеймс Финли?

Кайл покосился на женщину рядом со мной. Ответил, тщательно подбирая слова:

– Внутри был мужчина. Возвращайся домой. Я подъеду позже, хорошо? Тогда все и обсудим. Только закончу здесь.

Я потрясла головой, пытаясь прийти в себя и сориентироваться.

– Мне надо на работу.

Кайл коротко кивнул, женщина положила руку мне на спину и повела к стоянке. Я на ходу посмотрела назад. На машину Эмми. На все, что теперь в прошлом.

Полицейские заглядывали в машину со всех сторон. Они не представляли, что именно искать или как распознать нужную находку.

* * *

Я сидела в автомобиле возле школы, на преподавательской стоянке. Шла вторая пара; вернись я назад в разгар урока, это привлекло бы столько же внимания, сколько и мой недавний побег. Поэтому я откинула голову на подголовник и зажмурилась. Вновь увидела лицо Джеймса Финли – каким оно было в тот единственный раз, когда наши глаза встретились. Финли втянул щеки, прикуривая сигарету, полоснул по мне взглядом…

Воспоминания оборвал резкий шум. Топот ног, смех, мальчишеские крики. Обеденный перерыв. Старшеклассники, которым в это тридцатиминутное окно разрешалось покинуть территорию школы. Короткое бегство из тюремной камеры, от вечных требований и ожиданий взрослых… «Что может произойти за тридцать минут?» – видимо, рассуждали в администрации. Все происходит мгновенно. И может измениться в секунду.

Я побрела к главному входу, с трудом прокладывая себе дорогу во встречном потоке школьников. Я надеялась раствориться в толпе. Однако Митч, который торчал за стеклом в канцелярии, меня заметил. Вскинул руку, попросив задержаться.

Я ждала в вестибюле, шаги Митча гулко разносились по атриуму.

– Ты ушла с первой пары? – Митч окинул меня быстрым взглядом и наморщил нос, словно учуял какой-то запах. Лицо исказилось, потом обмякло. – Иззи Марон сообщила в канцелярию, что ты ни с того ни с сего ушла.

Я кивнула, поднесла к горлу ладонь. Митч проследил за ней взглядом.

– Ребята сказали, что из озера поднимают машину. По описанию она походила на машину моей соседки. – Я вздохнула. – Ее там не оказалось.

– Вот как. – Митч вновь осмотрел меня с ног до головы. – Хорошо, это радует. – Он взял меня за локоть. – Впредь предупреждай о подобных отлучках, договорились? Помни об ответственности, нельзя вот так бросать класс.

Я кивнула. Он смягчился под моим прямым взглядом.

– Дело было срочное. Я не успела ничего сообразить. Прости.

– Понимаю, понимаю. Просто на будущее… Значит, все в порядке?

Я покачала головой. Кто его знает…

– Ну, подруги там не оказалось, но машина ее.

Митч нахмурился:

– Я слышал, внутри обнаружили тело.

– Да, – кивнула я.

Он впился в меня глазами.

– Ты его видела?

Меня осенило: впервые с приезда сюда я знала о городе то, чего не знали другие. Забытое волнующее чувство – быть единственным обладателем и распространителем информации. Решать, что именно и в каком объеме рассказывать.

– Мужчина, – сообщила я.

Митч поджал губы.

– Две жертвы у озера. Я за тебя переживаю.

– Просто совпадение, – возразила я.

Впрочем, он был прав. Одно тело нашли у «Таверны», на восточной окраине, на противоположной от меня стороне озера; другое – на южном берегу, ближе к моему дому, расположенному на западе. За совпадениями всегда кроется история. Очаги преступлений, раковых заболеваний, самоубийств, между которыми нет видимой связи, но которые притягивают взгляд; тайны, будоражащие наше коллективное сознание.

– Не понимаю, в чем дело, – покачал головой Митч. – У нас всегда было безопасно.

– Преступления происходят повсюду, Митч.

– Здесь – нет.

– Население выросло вдвое.

– Неважно. Это не мегаполис. У нас славный маленький городок. Все друг о друге заботятся. Или заботились. Теперь же тут полно чужаков из разных концов страны.

– Дело не только в них. Происходит столкновение миров. Безработные так и остаются безработными. Их просто не видно под слоем новых сверкающих рабочих мест. Долбаный рассадник преступлений. Новая экономика лишь делает чужой образ жизни недоступным.

Митч пристально посмотрел на меня, словно вспомнил – я ведь тоже из лагеря чужаков, заполонивших город.

– Тебя, кстати, подменила мисс Тернер. Ты у нее в долгу.

– Хорошо, Митч, хорошо.

– Лия, – крикнул он мне вслед. – Береги себя.

* * *

Я постучала в открытые двери Кейт Тернер; она в одиночестве обедала за столом. Кейт махнула – входи, мол, – встала и вытерла губы салфеткой.

– Боже мой, – шепнула. – Лия, я в курсе. Слышала про коричневую машину и про твой уход. Соседка?

– Не она, – помотала головой я.

Кейт с облегчением выдохнула.

– Прости, что я вот так сбежала. Ты меня подменила? Спасибо.

– Брось, не за что. Только в следующий раз предупреждай меня, чтобы какая-нибудь вредная пигалица не успела наябедничать администрации на свою учительницу.

Кейт закатила глаза, и я улыбнулась.

– Правда, спасибо тебе. – Я тронула ее за локоть.

– Слушай, приходи ко мне после работы? – предложила она. – Или давай куда-нибудь выберемся. У меня от этой истории нервы сдают.

Кейт явно была на грани срыва. Скоро весь город окажется на грани срыва. Вот только вечером ко мне заедет Кайл – и привезет ответы.

– Сегодня не могу. Прости.

Прозвенел звонок, и она застонала. В класс чуть ли не вприпрыжку влетел ученик: в ушах наушники, громкую музыку слышно из другого конца комнаты.

– Началось, – бросила Кейт.

Я попятилась к двери, одними губами произнесла: «Спасибо». И мысленно отгородилась от происшествия у озера – задвинула в дальний ящик, на потом.

* * *

Перед четвертым уроком – последней парой на сегодня – Иззи Марон застыла у входа в класс. Девчонка не ожидала, что я вернусь. Ее темные волосы были гладко зачесаны и собраны в хвост; широко распахнутые карие глаза с подкрашенными ресницами смотрели невинно. Она носила круглогодичный загар, который оттеняла светлыми нарядами – короткими и облегающими худую фигуру.

– Я куртку ищу, – сказала Иззи, не сдвинувшись с места.

Я склонила голову набок.

– Смотри, – и приглашающе обвела рукой класс.

Иззи пошла между рядами, старательно заглядывая под каждую парту. Основательный подход. Надо же как-то оправдать собственную ложь. Наконец выпрямилась, уперла руки в бедра.

– Может, Тео забрал. Мы соседи. Спрошу потом у него.

Решила пояснить, на чьей она стороне? Почему меня не удивляет, что они из одного района? Что оба живут в громадных домах, в новых кварталах, воплощении света и безопасности?

– Желаю успеха в поисках куртки. – Я посмотрела Иззи в глаза.

Она кашлянула.

– Ничего не случилось? С вами? Там ведь… Вы их знали?

– Со мной все в порядке, Иззи. Ты хотела что-то спросить?

Она наверняка пришла за последними сплетнями. За новостями. За историей.

Иззи вновь облизнула губы, помотала головой и попятилась к двери.

– Нет. Нет, ничего.

– До завтра, – кивнула я.

Пусть девчонка усвоит: я здесь, я вернулась – и никуда не сбегу.

Лишь когда она побрела к выходу, я заметила у нее в ладони разлинованный листок, свернутый много раз. Иззи на ходу сунула его в задний карман джинсов.

Глава 20

Я ожидала предварительного звонка, однако Кайл приехал без предупреждения, причем не один. За моей машиной встали вплотную два полицейских автомобиля. Я знала – рано или поздно копы явятся с официальным визитом. Ведь я заявила, что в озере была машина Эмми. Так что беседа со мной – вполне логичный шаг.

Я достала из шкатулки для украшений порванную цепочку, выложила на стол; она наверняка понадобится в качестве улики. Жаль, что я не подумала сразу, как только ее нашла, – не стоило хватать цепочку всей пятерней, тискать в кулаке, ведь там могли быть отпечатки пальцев.

Эмми, по-видимому, похитили из этого дома. Она спуталась с Джеймсом Финли, подонком и преступником, и влипла в какую-то нехорошую историю. Поэтому копам следовало сюда приехать, а мне следовало быть к этому готовой. Тем не менее я ожидала, что Кайл сначала позвонит.

Он поднялся по ступенькам в сопровождении двух мужчин, одного в форме, второго – в гражданском, под стать Кайлу. Я узнала обоих: Кларк Эган допрашивал меня в школе; Кельвин Додж, в форме, приезжал в тот день, когда я нашла цепочку. Додж был моложе остальных, держался не слишком уверенно. Я встретила гостей на крыльце.

– Мисс Стивенс.

Первым заговорил детектив Эган. За ним приветственно кивнул Додж. Затем Кайл спросил:

– Можно нам осмотреть вещи Эмми?

– Конечно. – Я отступила, пропуская их внутрь.

Проходя мимо, Кайл не посмотрел в мою сторону, не улыбнулся, не обнял за талию.

– Где ее комната? – спросил он, и я растерянно заморгала.

Ах вот оно что! Мы создаем видимость. Играем роли, не смешиваем разные стороны нашей жизни.

– Слева.

Кайл пошел в коридор один. Эган застыл на крыльце и уставился на лес. Додж ждал в передней части дома, бесцельно бродил между гостиной и кухней. Разглядывал тумбочки, диван, телефон на стене. Впитывал увиденное.

– Вот. – Я протянула Доджу цепочку Эмми.

Он посмотрел на подвеску, затем на меня остекленелыми глазами.

– Цепочка, которую я нашла на заднем крыльце.

– Я помню, – кивнул Додж. И добавил: – Сочувствую. – Словно судьба Эмми была уже решена.

Он похлопал себя по карманам, извлек полиэтиленовый пакет, протянул мне в открытом виде. Я опустила цепочку внутрь. Надеюсь, Додж выстоит. Похоже, он искренне любит свою работу. Вот только не мягковат ли этот мальчик для долгой службы в полиции? Он еще не прошел испытаний.

Детектив Эган просунул голову в раздвинутые стеклянные двери:

– Донован, можно тебя на секунду? – Голос отразился от стен, прорезал пустоту.

Сначала я услышала шаги Кайла, потом увидела его самого.

Что-то в тоне Эгана заставило меня последовать за ними. Наша обувь громко простучала по деревянному полу, мы вышли на крыльцо, спустились по расколотым ступеням. Эган покосился на меня, перевел вопросительный взгляд на Кайла.

– Под крыльцом что-то есть, – сообщил негромко, словно намекая: «Это не для твоих ушей, девочка».

– Что?! – воскликнула я, представив худшее.

Всегда – худшее. Импровизированная могила. Труп.

Эган даже не глянул в мою сторону, хотя ответил:

– Пока непонятно. Какие-то емкости. Ваши?

– Нет, – покачала головой я. – Мы арендуем дом. Я под него ни разу не заглядывала.

Заглядывала только Эмми, с фонариком, – в ту ночь, когда мы спугнули котов.

Эган присел – башмаки, ремень и колени при этом заскрипели – и посветил фонариком, как Эмми тогда. Копы явно не хотели меня подпускать, но дом был моим. А обыск – неофициальным. Без ордера. Я имела полное право знать.

Я нависла над плечом Эгана. Луч фонаря высветил что-то белое, почти полностью спрятанное за деревянной балкой.

Кайл жестом велел Доджу проверить, тот надел перчатки и на четвереньках пополз в темноту.

– Осторожно, – предупредила я. – У нас там звери живут.

Эган медленно оглянулся на меня. Мы молча ждали. Наконец Додж вылез обратно – с фонариком и цилиндрическим контейнером. В таких смешивают цемент или хранят удобрения. Если на емкости и была какая-то наклейка, она давно стерлась. Белый пластмассовый контейнер, грязный и запечатанный.

Додж отряхнул форму, вытер ладони о штаны.

Эган тоже натянул перчатки, потом зажал контейнер между ног и откинул крышку. Внутри обнаружились бутылка хлорированного моющего средства, желтые резиновые перчатки, щетка и тряпки.

– Эмми убирала в домах, – пояснила я.

Видимо, здесь она хранила чистящие средства, отсюда загружала их в багажник машины.

– Я думал, она работала в мотеле, – заметил Кайл.

Прищурился от низкого солнца, сдвинул солнцезащитные очки со лба на глаза. Закрылся.

– И в мотеле тоже. И там, и там.

– Вы знаете, где именно убирала ваша подруга?

– Нет.

Он ткнул в контейнер.

– Значит, это ее вещи?

– Не знаю. Возможно. Или вещи хозяев дома. Я правда не знаю.

– Там еще что-то есть. – Додж вновь посветил фонариком. – Или было.

Все дружно присели, заглянули под крыльцо. В глубине виднелась свежая кучка земли.

– Да, было.

Под домом что-то закапывали. Или откапывали.

– Я же говорю, у нас там звери. Коты в основном.

Царапанье под домом, гул в деревянных половицах.

Я вспомнила шум среди ночи – ночи, когда все изменилось. Лай соседского пса, найденная у озера женщина – в тот день я поняла, что Эмми пропала.

Звуки в глухой ночи.

Ерунда, Лия.

Просто коты.

* * *

Расспрашивать меня начали в тот же вечер: втроем расположились за кухонным столом и стали записывать. Вновь поинтересовались, когда я последний раз видела Эмми – судя по всему, Джеймс Финли умер давно. Теперь копы слушали. Выясняли подробности. Уточняли одно и то же, ходили вокруг да около, не говоря прямо, а я из-за этого закипала и тревожилась. Они задавали такие вопросы… Словно подозревали саму Эмми. И мне пришлось моделировать историю. Пришлось внушать: Эмми не виновата. С ней что-то стряслось.

Поэтому на вопрос о том, не была ли она напугана или обеспокоена, я сказала – возможно. Описала наше последнее утро, как Эмми высматривала что-то в лесу. Как советовала мне не переживать, а я спешила на работу и ни о чем не спрашивала. Кайл слушал внимательно: этот рассказ слегка отличался от первоначального. Он был подробным, развернутым – а значит, правдивым. Я не могла ничего утаивать.

– Я отдала патрульному Доджу цепочку, – добавила я.

На Эмми напали на заднем крыльце. Цепочка порвалась и упала, а Эмми не вернулась за любимым украшением. Не смогла.

– Это в ее стиле? Взять и исчезнуть? Уехать? – уточнил Кайл.

– Нет, – произнесла я, но ответ повис в воздухе, незаконченный, неуверенный.

Копы, конечно, это почувствовали.

– Ну что ж. – Кайл отодвинул стул, встал.

– Спасибо за помощь, мисс Стивенс. – Кларк Эган в точности повторил действия Кайла.

Патрульный Додж – тоже.

– Вы здесь справитесь сами? – спросил Кайл.

На его лице не отразилось ничего. Ничего, что вызвало бы любопытство коллег. Ничего, что дало бы мне понять – это не просто любезность, а искренняя забота.

– Да. Лягу спать, я очень устала.

Губы Кайла едва заметно дрогнули – намек на тайну, известную лишь нам двоим.

Гости оставили все в прежнем виде, как до своего визита, даже засунули белый контейнер назад под крыльцо, пусть и не слишком глубоко. Однако, когда я заперла за ними дверь, дом показался мне другим. Стулья стояли неровно, в воздухе витал чужой запах. На полу виднелись следы обуви, а я не могла вспомнить, были ли они раньше – все выглядело непривычно.

Я проводила отъезжающие машины взглядом – свет фар потускнел, растаял. Представила Эмми, всматривающуюся в заросли. Вновь услышала вопрос Кайла: «Это в ее стиле?» – и сомнение в собственном голосе.

Я ведь недавно рассказывала Кайлу. О том, как Эмми ныряла ко мне в спальню по ночам, когда приводила кого-нибудь домой. И оставалась до утра за моей запертой дверью, ждала ухода гостей.

Им Эмми регулярно демонстрировала фокус с исчезновением. Она просто никогда не проделывала такого со мной.

Глава 21

Несмотря на мои заверения Кайлу, уснуть я не смогла. Мне чудилась возня животных под крыльцом: котов или крыс; возможно, медведей. Я вспоминала тень, упавшую на крыльцо; свет, включенный кем-то уже после исчезновения Эмми. Это не мог сделать Джеймс Финли. Он, по словам Кайла, был мертв давно. Пока что ничего определенней этого «давно» копы не знали; ждали ответа от патологоанатома.

Тем не менее таковы факты: мужчина, с которым встречалась Эмми, имел криминальное прошлое. Ее машина затонула в озере, с Джеймсом внутри. Эмми не появилась.

Шорохи под домом… Время… Вдруг это она возвращалась за чем-то? Вдруг Эмми обнаружила под крыльцом укромное местечко, когда посветила туда фонарем, и подумала – мое? Вдруг она прятала там что-нибудь, втайне от меня? Знала – я не найду. Не полезу под крыльцо, испугаюсь.

Есть два возможных объяснения. Первое – Эмми мертва, как и Джеймс Финли, лежит в том же озере. Или не в озере. Второе – она сбежала, потому что вместе с Джеймсом Финли во что-то влипла.

Эмми не впервые попала в нехорошую историю. Нож, приставленный к руке Аарона; часы, украденные из квартиры Джона Хикельмана. Эмми постоянно играла с огнем, дразнила опасность – мол, подойди поближе.

Один раз какой-то мужчина в баре схватил Эмми за руку и прошипел:

– Я видел. Ты взяла деньги со стойки. Чужие деньги. Я видел.

Подруга вывернулась, но мужчина схватил ее вновь. Тогда она достала из штанов пятидолларовую купюру, швырнула ему в лицо и рванула прочь, увлекая меня за собой. Эмми хохотала всю дорогу домой, очень заразительно; я бежала рядом и нервно хихикала. Оглядывалась на каждом углу. Опасалась преследования. Наверное, в душе я подозревала, что однажды Эмми доиграется.

Возможно, сейчас она пряталась, ей грозила опасность.

Возможно, и мне тоже – по совместительству, так сказать. Вот только Эмми не бросила бы меня на съедение волкам. Та Эмми, которую я знала, – не бросила бы.

* * *

Восемь лет назад она лежала на бетонном полу, закинув ноги на диван, и вещала. Ее голос с трудом рассеивал водочный туман.

– Все отношения делятся на три категории. Три. Да.

Подруга склонила голову набок, подмела пол волосами, проверила, не сплю ли я. Я любила вот так валяться и молча внимать Эмминым сказкам.

Она вновь уставилась в потолок.

– Давай гипотетически. Возьми любого своего знакомого. Любого. Предположим, он кого-то убил. Позвонил тебе и признался. Как ты поступишь? А: сообщишь в полицию. – Эмми подняла большой палец. – Б: не сделаешь ничего. – Указательный палец. – В: поможешь похоронить труп. – Средний палец взлетел вверх, и она прижала все три пальца к лицу.

Я рассмеялась – поняла, что Эмми не шутит.

– Это и есть три категории?

– Они самые, – подтвердила она. – Сразу все понятно.

Ее мир был устроен именно так – черное и белое, никаких полутонов. Три варианта, и точка. Будто не существовало оттенков, будто отношения не менялись каждую минуту. Например, Пейдж и Ной были сначала в одной категории, а потом – в другой. Мы все постоянно в движении.

Однако Эмми ничего не объясняла прямо – нет, она изрекала что-нибудь философское. В том ее послании я услышала: «Я люблю тебя».

Забавно, но я много лет классифицировала людей именно так. Определяла свои симпатии-антипатии и статус отношений на основании одного-единственного вопроса с готовыми вариантами ответа.

* * *

Занимался рассвет, мир вновь оживал. Первым делом я пошла не в душ, а на кухню – взяла фонарь и спустилась во двор. Встала на четвереньки у крыльца. Ощутила холод земли, острые комочки засохшей глины под ладонями. С фонарем в одной руке я подползла к белому контейнеру, возвращенному на место Доджем. Использовала подол футболки, чтобы не оставлять отпечатков, – так делали полицейские. Откинула крышку. Запахло хлоркой.

Я заглянула внутрь. Увидела на дне деревянную палочку для размешивания, плотные желтые перчатки, химические средства для чистки, жесткую щетку. Попробовала представить, как Эмми открывает чистящее средство, как руками в этих перчатках держит щетку…

Белый контейнер мог стоять здесь годами, и хозяева доставали его, когда делали уборку, сдавая дом очередным жильцам. Я вернула крышку на место и поползла дальше, к обнаруженной Доджем яме. Взрыхленная земля лежала небольшой кучкой, сама яма была симметричной и узкой, как раз для зверя. Вряд ли Эмми стала бы закапывать что-то на такую глубину – слишком мелко, ничего не спрячешь.

Я полезла назад, на солнце, как вдруг услышала шаги. Они возникли из ниоткуда. Не подъезжала машина, не звучали голоса. Полицейский? Я затаила дыхание и стала придумывать объяснение – что я делаю под домом. Однако никто не поднялся на крыльцо. Шаги прозвучали у боковой стены дома, замерли, послышались чуть дальше. Словно кто-то заглядывал в окна, одно за другим. Искал меня. Подглядывал за мной.

Я погасила фонарь и заползла подальше вглубь. В голове пульсировало в такт сердцебиению. За деревянной балкой был темный угол, там могло таиться что угодно, но оно пугало меня меньше, чем то, что поджидало снаружи. Я дышала ужасно громко, сердце бешено стучало – человек за стеной наверняка меня слышал. Я попятилась назад на четвереньках, до самой стены. Села. В спину больно что-то ткнуло.

Я едва не выскочила из укрытия, но вовремя опомнилась. Нащупала предмет сзади. Металлический, округлый, с циферблатом и ручкой посредине… Навесной замок! Я стиснула его в ладони и прислушалась к удаляющимся шагам. Включила фонарь. Замок «Мастер-лок» – такие использовали в школьных шкафчиках – запирал деревянную дверцу в стене. Получается, в доме имелся подпол, о котором никто не знал! Ни я, ни полиция.

Я покрутила ручку циферблата, подергала замок. Безрезультатно.

Болторез, нужен болторез. Может, пассатижи. Это ведь замок для школьного шкафчика, а не для банковского сейфа. Шаги исчезли, но я досчитала до ста, потом до двухсот, подождала. Чтобы наверняка.

Выползла на утреннее солнце и посмотрела в сторону леса. Оглядела крыльцо, двор – никто ничего не подкинул.

Какой-нибудь зверь, Лия.

Я была рабой привычек, любила заведенный порядок и режим, целиком на них полагалась. И теперь гадала: часто ли под моими окнами кто-то бродил, пока я по распорядку принимала душ? По утрам, еще до возвращения Эмми?

Когда шторы уже раздвинуты, но я еще не выпила кофе и не оделась; когда зеркало после душа запотело, а зрение со сна еще не обрело четкость… Кому-то были известны наши привычки, известно, когда я дома, причем одна. Кто-то наблюдал за мной.

Наблюдал за нами обеими.

Глава 22

Звонок на первый урок еще не прозвучал. Я сидела в классе и постукивала каблуком по полу. Прислушивалась к шагам у себя в памяти. Решение созрело. В списке преподавателей я отыскала адрес Дейвиса Кобба. Мог ли он каждое утро добираться до моего дома и каждую ночь звонить? Успевал ли по времени?

Блю-Стоу-лейн. Я ввела адрес в онлайн-карту, нажала «Поиск». Кобб жил в добрых десяти милях от меня. Ну а если подъезжал поближе к моему дому и дальше шел пешком? Нет, не вяжется. Ради чего делать такой крюк?

Действуя по наитию, я ввела в программу адрес Тео Бертона. Он тоже обитал в нескольких милях от меня, но ближе, чем Кобб. Особенно если на машине… Я переключила обзор с «Улиц» на «Спутник». Да, напрямую совсем недалеко. Мы оба жили возле озера, только Тео – на другом берегу, в новостройках. В нескольких кварталах от «Приозерной таверны», куда Кайл хотел добираться от моего дома пешком. Если идти не по дорогам, то мы с Тео почти соседи. Вполне можем встретиться в лесу, гуляя в районе собственного двора.

Я достала из запертого ящика стола набросок озера, выполненный Тео Бертоном. Представила затаившегося мальчишку. Он сидит в кустах, наблюдает.

Заметил ли Тео одинокую женщину из окна своего дома? Может, стал свидетелем преступления, когда пошел на свидание с девушкой, на тусовку с друзьями – или чем тут еще занимаются подростки среди ночи? Увидел, как напали на Бетани Джарвиц, как нанесли роковой удар, как пролилась на землю кровь? Или набрел на это место потом, когда беда уже произошла? Или у Тео просто богатое воображение – он знал, где нашли Бетани, и рисовал неведомо зачем, для меня? К примеру, его влекло все зловещее и страшное?

Я позвонила на мобильный Кайлу.

– Донован.

– Привет, это Лия. Я хотела узнать – кто сообщил, что Дейвис Кобб был в ту ночь на озере с Бетани Джарвиц? Кто ваш свидетель?

Кайл помолчал, потом сказал негромко:

– Лия, мне сейчас неудобно говорить.

Голос прозвучал слишком официально, слишком холодно. Между нами возникла осязаемая дистанция.

– Ясно, – медленно произнесла я. – Тогда я перезвоню позже?

– Лия, – упрекнул Кайл, словно я должна была понять.

Но я не понимала. Не понимала столь резкой перемены – после недавней ночи в мотеле, после того, как Кайл произносил мое имя, как смотрел на меня.

– Что? – огрызнулась я, нарушив затянувшееся молчание.

Он чего-то недоговаривал. Скрывал что-то.

Кайл вздохнул:

– Давай я заеду к тебе часа в четыре, ладно? Ты будешь дома?

– Да.

Он отключился, в класс потекли ученики, а я вдруг почувствовала себя ужасно потерянной, неизвестно почему.

* * *

Если уйти с четвертой – свободной у меня – пары, то по дороге домой будет время заскочить в хозяйственный магазин. Оставалось надеяться, что никто в школе не заметит моего отсутствия или не обратит внимания. Я уже исчерпала все запасы понимания, выделенные мне Митчем, и тем не менее решила сбежать. Заперла класс и тихонько выскользнула через боковую дверь.

В магазине я купила болторез и новый замок, на всякий случай. Дома глянула на часы – тридцать минут до приезда Кайла. Времени мало.

Я сразу же полезла под крыльцо, в дальний угол. Теперь я не боялась темноты и того, что может в ней таиться. Наоборот, меня туда влекло.

Я поддела болторезом дужку навесного замка, нажала, услышала хруст. Сняла сломанный замок, потянула на себя дверь. Она была низкой, сделана из толстой доски; размером с дверь в собачью будку или детский домик. Я протиснулась в проем. Тьма стояла кромешная, если не считать редких полосок пыльного света в отдалении. Похоже, подпол занимал все пространство под домом. Я посветила фонариком. Над головой тянулись трубы – водопровод, вентиляция, изоляционное покрытие. Холодную землю укрывала плотная полиэтиленовая пленка. Пахло сырой почвой и канализацией.

Я поводила фонариком из стороны в сторону. Сквозь вентиляционные отверстия в задней стене сочился свет. Судя по всему, вход в подпол сделали еще до того, как к дому пристроили деревянный настил с крыльцом.

Ничего здесь нет. Ничего необычного. Замок, наверное, повесили хозяева, чтобы жильцы не лазили в техническое помещение. Чтобы животные не забирались. Пора наверх, отмывать грязь из-под ногтей, встречать Кайла.

Однако стоило повернуть к выходу, и луч фонаря выхватил из темноты коробку. Сверкнул старый металлизированный скотч, теперь весь изрезанный на куски. На боку коробки имелась надпись: моим почерком, моим черным маркером, заглавными буквами было аккуратно выведено «ЭММИ».

Я пробежала пальцами по обтрепанным краям, по заплесневелым углам.

Когда уходишь, ничего не бери с собой. В этом весь фокус.

Так говорила Эмми, собирая вещи в нашей полуподвальной квартире, покидая штат, страну, меня.

Иначе трудно жить дальше. Ты – чистый лист. Просто человек. Никто.

«А ты смогла бы?» – спрашивала я себя тогда. Ведь моя жизнь рухнула, перевернулась с ног на голову. «Нет», – думала я. Даже если жизнь рухнула.

Однако теперь я была смелее. Больше похожа на Эмми. Слова обрели мелодию.

Ты – чистый лист. Просто человек. Никто.

Я ведь поехала за Эмми сюда, начала жизнь с нуля. Почти ничего не взяла с собой.

За восемь лет эта коробка пережила вместе со мной три переезда. В ту ночь Эмми расхохоталась, когда услышала, что коробка по-прежнему у меня. Мы болтали, глотая слова и фразы. Пустая бутылка из-под водки, вино в высоких стаканах… Мысль, которую Эмми выудила из воздуха и произнесла вслух:

– Слушай, а ты сохранила коробку? Которую я оставила тебе перед отъездом?

Сохранила. Конечно, сохранила. Я, наверное, всегда ждала возвращения Эмми. Она, наверное, всегда знала, что я жду.

В бостонской квартире над холодильником висел труднодоступный шкафчик. Пользоваться им было неудобно, и я хранила там всякую ненужную всячину. Свою собственную коробку, со старыми ежедневниками и семейными фотографиями. За ней – коробку Эмми. Я извлекла ее, взгромоздившись на барный стул. Сперва пришлось вынуть остальные вещи.

Эмми рассмеялась, когда увидела коробку, рассмеялась и поставила ее на пол, поверх своей куртки, рядом с ботинками. Больше я о коробке не думала. Эмми ушла вместе с ней утром, пока я сидела за компьютером и прикидывала, как мне бросить привычную жизнь и обустроиться в глуши, выбранной при помощи дротика и карты. «Судьба», – заявила Эмми…

Крышка была закрыта, но не запечатана, края просунуты друг под друга. Получив коробку назад, Эмми, конечно, ее вскрыла – как минимум нашла часы Джона Хикельмана и возобновила игру. Я же прошла испытание, так ни разу и не заглянув внутрь.

Однако сейчас коробка здесь, а Эмми пропала. Причем спрятала свои сокровища подальше, под замок – наверняка сама же его и повесила. Я откинула крышку, не в силах больше ждать.

Пахнуло картоном и холодом.

Я будто откопала капсулу времени, которую в начальной школе мы зарыли для будущих поколений: модные тенденции и текущие события, газетные вырезки в плотном пластике и фотография класса; то, что даст потомкам представление о нашем времени.

Содержимое коробки Эмми: пепельница, прихваченная из ресторана; крючкообразный магнит в форме массачусетского полуострова Кейп-Код, с названием бара, где работала Эмми; огромный крест на длинной цепочке – наверное, позаимствованный с чьей-то прикроватной тумбочки; прозрачная неоновая зажигалка травяного цвета со словами «Обожаю пляж» – помню, однажды мы зажигали ею свечи, когда не было электричества; и ключ. Золотой ключ, холодный на ощупь, висел на колечке, зеленом с фиолетовым; плетение пластиковых нитей напоминало браслеты дружбы, которые мы делали в детстве. Дно коробки закрывал тонкий слой бумажных прямоугольников, чуть прилипших к картону. Я не сразу поняла, что это фотографии.

Пульс у меня подскочил, по коже пробежал холодок. Сейчас я узнаю настоящую Эмми… Я взяла первое фото, старое, с желтоватыми краями. На нем блондинка с длинными волнистыми волосами улыбалась чему-то невидимому. Судя по расклешенным брюкам с завышенной талией, женщина принадлежала к маминому поколению. Шею украшала подвеска – и, хотя на таком расстоянии детали терялись, она была темной и овальной; слишком большое сходство, чтобы не признать в ней подвеску Эмми. Ту самую, которую я нашла на заднем крыльце.

Наверное, это мама Эмми. «Я пропустила мамины похороны, и ради чего?» – вспомнила я слова подруги.

Вторая фотография приклеилась лицевой стороной к картону. Я осторожно поддела кончик, подергала. Перевернула снимок, посветила фонариком. Блики на глянцевой поверхности ослепили меня, я зажмурилась, подождала, пока изображение обретет четкость. Девичье лицо крупным планом, на фоне голубого неба. У девушки каштановые волосы, глаза сияют, она улыбается в объектив, улыбается мне. Мелькнула мысль, что это фото Эмми стащила у меня. Я выглядела так же в старших классах, на семейных снимках рядом с Ребеккой.

Как странно… Я не помнила ни места съемки, ни того мгновения, когда кто-то скомандовал: «Улыбочку», ни мельчайших подробностей лица. Я вгляделась в улыбку девушки, в щель между зубами, приоткрытый смешливый рот, и меня осенило – фото, которое показывали полицейские! Только версия помоложе.

Я сжимала в руках снимок Бетани Джарвиц. Снимок многолетней давности.

Эмми была с ней знакома.

Внезапно все – и дротик, который Эмми якобы метнула в карту; и случайное место, где мы обосновались; и вообще наш переезд сюда – стало выглядеть не таким уж случайным. Похоже, начало истории было положено несколько месяцев назад, а я не заметила. Не заметила ничего. Может, это началось еще раньше.

Отмотаем пленку на восемь лет и три квартиры назад, к девушке, которая сидит на каменном парапете возле объявлений о сдаче жилья. Сидит и внимательно меня рассматривает.

Спрыгивает, подходит ближе.

Ближе.

Глава 23

Я ожесточенно терла ногти щеткой, которую Эмми хранила под раковиной. Грязь словно въелась в меня навеки. В дверь постучали. Кайл!

– Секунду! – крикнула я.

Руки над раковиной дрожали, пока я мысленно проходилась по списку: коробка – перенесена в багажник машины; навесной замок – закинут туда же; ключи от машины… вернула ли я их в сумочку?

Я проверила, нет ли грязи на коленях и локтях, и только потом впустила гостя:

– Привет.

Я хотела успокоиться, сосредоточить внимание на Кайле, но думала только о коробке – о том, что в ней лежит, что это означает. Полицейские уже побывали под домом; лишь по чистой случайности они не обнаружили коробку раньше меня.

Кайл с улыбкой протянул руку – на указательном пальце покачивались мои ключи от машины.

– Ты забыла на крыше авто.

Я забрала ключи:

– Спасибо. Я стала ужасно рассеянной.

Кайл кивнул, глянул назад, на дорогу, и сказал:

– Времени у меня немного.

Может, он ждал еще кого-то, как в прошлый раз?

– Ясно.

Кайл замер в дверях. Не сел за стол, не шагнул ко мне, хотя никто за нами не наблюдал.

– В общем, понимаешь, Лия… Я руковожу расследованием по делу Финли.

Я кивнула. По поведению Кайла у озера стало сразу ясно, что он тут главный.

– Понимаю. – И тут меня словно обожгло. – Тебе нельзя со мной разговаривать? Ты об этом?

– Нет! Нет. Но ты свидетельница. Ты замешана в деле.

Внутри все оборвалось. Вот оно – то, чего я так старательно избегала… Как только я увидела машину Эмми, извлекаемую из озера, сразу поняла – все кончено. Нет, даже раньше: когда оббежала дом, стиснув в ладони цепочку, и кинулась за помощью к полицейскому. И все же такого подвоха я не ожидала. Не ожидала с этой стороны. От мужчины, с которым спала, которого приглашала домой.

Кайл вытянул руку, но я отступила.

– Мне нельзя никого выделять, – пояснил он.

– Выделять? Прости – другие свидетели начнут жаловаться?

– Сегодня я явно не в ударе, – жалобно пробормотал Кайл в попытке меня рассмешить.

Я не улыбнулась. Спросила:

– Что происходит?

Он вздохнул, пригладил коротко стриженные волосы, отвел глаза. Чего-то Кайл недоговаривал. А я чего-то не понимала.

– Думаешь, вот это… – я помахала рукой между нами, – бросит тень на расследование, на твою в нем роль? Боишься, как бы люди не решили, что ты использовал меня, Донован? – Он вздрогнул, когда я назвала его по фамилии. – Тогда возьми самоотвод!

Кайл удивленно отпрянул.

– Я подхожу для этого расследования, как никто другой. Я уже искал Эмми. Уже занимался Джеймсом Финли.

До чего же знакомо! Как же тонка грань между близостью, мешающей видеть ясно, – и близостью, полезной для дела… Кайл Донован заинтересовался Джеймсом Финли по моей подсказке. Изучил прошлое Финли с моей подачи. Сразу узнал автомобиль Эмми, потому что накануне я его описала. Кайл знал об Эмми больше других, не считая меня. Он подходил для расследования, как никто другой, благодаря мне.

– Ну что ж, тогда говори прямо, – заявила я.

Пусть хотя бы честность проявит.

– Не думай, будто для меня это ничего не значило.

Я рассмеялась. Конечно, не значило!

– Сделаем перерыв на время. Совсем ненадолго. До конца расследования.

– Не поможет. Всем будет наплевать, – бросила я.

– Не будет, точно.

– Будет! – с неожиданным злорадством парировала я. Откуда оно взялось, откуда этот надрыв? – Всем будет наплевать, когда именно мы переспали. Важен сам факт. Теперь поздно. Время значения не имеет. Боишься скомпрометировать расследование? Но ты уже напортачил.

Кайл моргнул, выпятил подбородок, посмотрел на меня по-новому.

– Прости, – сказал странным тоном.

Похоже, Кайл решил, будто я отчаянно за него цепляюсь – девица, которая страшно не хочет быть брошенной. И выставляет себя на посмешище.

Он кашлянул. Спросил:

– Ты останешься здесь?

– А что? Думаешь заскочить на минутку? – То же самое я говорила накануне, только теперь в моих словах слышались злая ирония и гнев.

– Тебе ведь страшно. Патрульные проедут здесь ночью несколько раз. Я распоряжусь. Я тоже буду на связи. Можешь мне звонить.

– Я уже звонила, но ты мне так и не ответил. Кто сообщил о том, что Дейвис Кобб был на озере в ночь нападения?

– Я не могу обсуждать незавершенное расследование. – Оправдание, которое еще неделю назад не имело значения.

– Ты мне уже многое рассказал.

– А не должен был, Лия.

– Ты не можешь обсуждать Дейвиса Кобба? Я думала, он проходит по другому делу.

Однако я кое-что знала, пусть и не понимала. Спрятанное под домом фото Бетани Джарвиц. Незнакомка? Случайный персонаж? Вот и нет! Связь, настоящая связь между делами Кобба и Эмми. И известно об этом мне одной.

Кайл раздраженно стиснул зубы, но не уступил.

– Джеймс Финли мертв уже несколько недель. Повтори, когда ты в последний раз видела Эмми? Вспомни точно.

Он словно играл в игру, где я сперва должна ему что-нибудь дать. Теперь Кайл спрашивал не об Эмми-жертве. Он спрашивал об Эмми-подозреваемой. Меня, свидетеля.

Я закрылась.

– Я уже рассказывала.

– Тогда машина. Когда ты в последний раз видела машину Эмми?

Я недоуменно покачала головой. Выходит, машина Эмми исчезла несколько недель назад, а я не заметила? Я рухнула на ближайший кухонный стул, Кайл сел рядом.

– Она ставила машину за домом, – произнесла я. – Туда надо подойти, чтобы увидеть. Я не обращала внимания…

– Ставила за домом, – повторил он. – Тебя это не наводило на мысль, что Эмми прячет машину? Потому что машина чужая?

Не наводило. Я не задумывалась. Мало ли, очередная причуда. У Эмми их было много, они и делали ее неповторимой.

– Я понятия не имела…

Фраза прозвучала жалко. Как когда-то, в кабинете у Логана – я оправдывалась теми же словами.

Кайл прикрыл глаза, вздохнул, сдерживая раздражение.

– Хочешь подробностей, Лия? Держи. Восемь лет назад в Корпусе мира не было никакой Эмми Грей. Я получил список всех, кто ездил в Ботсвану. Эмми в нем и близко нет. Она не та, кем ты ее считала. Понимаешь? – Он накрыл мою ладонь своей; бессмысленная попытка поддержать. – Эмми врала тебе про работу. Про машину. Лия, на машине фальшивые номера. Она без регистрации. Твою подругу зовут не Эмми Грей.

Я мотала головой. Фото в подполе. Эмми, давшая мне приют. Как их увязать? Она соскочила с парапета, посмотрела на меня…

Я была никем. Стояла у доски объявлений, выброшенная из жизни. Потерянная, напуганная. Не человек – оголенное до костей подобие человека. И тут появилась Эмми. Так разве странно, что она заменила мне содранный кожный покров? Пока он восстанавливался, Эмми жила во мне. Существовала внутри шипов и колючек, которые я отращивала. Когда Кайл сказал, что я совсем ее не знаю, я ему не поверила. Он выкладывал факты, а я думала лишь одно: «Ну и что?»

Ну и что, если Эмми зовут по-другому? Если автомобиль – не ее? Если она не работала в Корпусе мира? Каждый человек – тайна, ожидающая разгадки.

Разве не этого мы ищем на самом деле? За чашкой кофе, за рюмкой вина, на сайтах знакомств и в тягостной болтовне ни о чем? Мечтаем найти того, кто захочет копнуть глубже, увидеть нас такими, какими не видел никто. Захочет узнать по-настоящему, заглянуть в самую душу. Мы мечтаем о человеке, для которого будем важнее работы. Важнее всяких моральных суждений. Важнее какого-то расследования или собственных ожиданий. Мечтаем о том, кто выберет третий вариант ответа, «В». Узнает, что мы натворили, и тем не менее поддержит.

Для Эмми я была важнее. Важнее денег, парней и любых нравственных норм. Я поняла это с самого начала – в тот день, когда она стиснула в руке нож.

Ну и что, если в подполе хранится фото Бетани Джарвиц? Ну и что, Лия? В подобной ситуации Эмми меня не сдала бы.

А, Б или В. Ты знаешь, что бы она выбрала.

Однако затем мелькнула мысль: «Нет, ты ее совсем не знаешь». Все откровения Эмми – выдумки. Я вновь представила день нашего знакомства, взглянула на себя ее глазами: оголенное до костей подобие человека – а лицо-то знакомое… И я увидела Эмми по-новому. Землетрясение и цунами, столкновение миров; тот, в ком ты только что был уверен, вдруг… Начало конца.

Я считала себя прозорливой. Способной учуять историю там, где другие пройдут мимо. Умеющей бережно обнять правду еще до того, как другие ее заметят. Нужно только подойти близко-близко. Погрузиться в чужой мир.

Я знала – у меня слабые границы. Меня тыкали в это вновь и вновь. Профессиональное, личное, я не улавливала различий. Слишком многое пересекалось, и я не понимала, где конец одного и начало другого…

Эмми пустила меня к себе в дом, а я пустила ее к себе в постель, в голову, причем до такой степени, что увидеть прегрешения Эмми означало бы увидеть и свои собственные.

– Как твоя фамилия? – спросила я у нее.

Она улыбнулась, прежде чем ответить.

– Ты правда не знаешь?

Выигранное время, озорной блеск глаз, бутылка водки между нами.

– Грей, – сообщила Эмми, словно в шутку.

Мол – клюну или нет?

– Г-р-е-й или э-й? – спрашивал недавно Донован, и я готова была поспорить, что видела где-то ее фамилию, видела, как она пишется…

Глаза Эмми весело блеснули, когда она назвала фамилию с этикетки на водочной бутылке, – замечу или нет? Я не заметила. Тогда – не заметила. Такая очевидная ложь, такая наигранная… Эмми наверняка решила, будто я все поняла и не придала значения.

Я не та, кем ты меня считаешь.

Я не скажу тебе.

Я никто.

Я закрыла глаза. Мой мир менялся, внутри закипали гнев и отвращение, хотя я не знала, к кому именно – к Кайлу или Эмми.

– Тебе пора, – сказала я ему. – Не то люди неправильно все истолкуют.

Он не ушел. Пристально посмотрел мне в глаза, что-то взвесил. Глянул на часы над раковиной, издал странный звук – будто я его бесконечно огорчила. Наконец сообщил:

– У тебя проведут обыск.

Судя по тону предыдущей беседы, Кайл не собирался об этом предупреждать. Однако предупреждал – то ли ради себя, то ли ради меня, не знаю. Может, чувствовал свою вину и надеялся на второй шанс; может, хотел чего-то взамен. Какая разница?

– Ордер уже запросили. Скоро получат.

– Что будут искать? – спросила я тихо, боясь спугнуть шаткое равновесие.

– Нож, – так же тихо ответил Кайл.

Нож.

– И личные документы. Любую информацию, которая подскажет, с кем мы имеем дело.

Я вновь увидела бутылку водки между нами, услышала смех Эмми. Неужели она смеялась надо мной?

– Обыскивай сейчас. Ты. Вперед. – Я обвела руками кухню.

– Ты даешь согласие?

– Да.

Мне нечего скрывать. Копы не найдут в доме компромата на Эмми – я сама тут все перерыла. Поэтому пусть уже скорее с этим покончат и продолжат расследование в другом месте, а от меня отстанут.

– Я буду искать везде, Лия. Искать нож. Любые документы.

Хорошо, что я перенесла коробку из подпола в машину. Хорошо и для Эмми, и для меня – сначала я сама выясню, в чем тут дело. В коробке не было ни ножа, ни документов, так что расследованию я не помешала.

– Ищи. Приступай.

Кайл поднялся, позвонил, не выходя из кухни. Затем достал из папки бланк, вручил мне для подписи. Согласие на обыск. Я замерла, спина и плечи одеревенели. Кайл привез бумагу с собой. Заранее спланировал?

Ручка дрожала у меня в руках, но я ведь уже дала обещание. Я поднесла ее к бланку, надавила с такой силой, что выступила капля чернил.

– Держи. – Побелевшими пальцами я подвинула бумагу назад, к Кайлу.

Он забрал ее, не глядя мне в глаза.

– Ты можешь уйти или остаться, – сказал, изучая пейзаж сквозь раздвижные двери.

– Я останусь.

Я надеялась, что Кайл видел в стекле мое отражение. Видел, как я стояла, скрестив руки; видел выражение моего лица.

Я оказалась на шаг позади, но больше я такого не допущу.

Кайл вел игру; решал, чем именно со мной делиться, как преподносить информацию. Он был таким же, какой я сама была в прежней жизни. Охотником. На кого охотился? На меня? Я помогала ему приблизиться к Эмми? Отыскать ее, узнать больше? Неужели я лишь выступала в роли источника?

Меня обыграли. В здешней глуши я привыкла жить не спеша, позволила себя опередить. Забыла и расслабилась.

Очнись, Лия. Очнись.

Глава 24

Я полагала, будто мы с Кайлом – союзники в поисках Эмми. Однако тот Кайл, который охотно слушал мои рассказы о ней, исчез. Полицейские уже решили, что Эмми – это еще не вся картина, не настоящая картина. Если бы им потребовались расческа, зубная щетка или одежда Эмми для анализа ДНК, пусть бы попросили. Я бы дала.

Но они хотели разобрать ее жизнь по кусочкам, словно Эмми что-то скрывала.

Часы Джона Хикельмана с моими отпечатками, вспомнила я. Повсюду в доме мои отпечатки. Украденные безделушки, которыми Эмми нас окружала и о происхождении которых я не спрашивала. Коробка с фотографиями…

Я уже обыскивала комнату Эмми, ее шкаф и ящики. Она надежно хранила свои тайны – как хранила мои. И сама была тайной. Возможно, именно поэтому я доверяла Эмми – потому что первое время после нашего знакомства жила словно во сне и воспринимала ее частью этого сна. Или потому что видела в Эмми незнакомку с потрясающими карими глазами, которая через три месяца присоединится к Корпусу мира и уедет за край географии, туда, где нет связи с остальным миром, – этакий сейф, в котором можно запереть свои секреты. Что я и сделала. Подпала под чары Эмми и выложила ей все.

Я явилась к ней с сумками, сгрузила их на бетонный пол, а она оглядела мои пожитки и, кажется, сразу поняла – прежнее жилье я покинула в спешке.

– Твоя комната. – Эмми проводила меня в помещение справа от гостиной. – Скромненькая, знаю. Уж прости.

На полу лежал большой матрас, без белья и покрывала. Низкий потолок, стены без окон. Места для мебели не оставалось.

– Вещи я продаю, а не покупаю: уезжаю в конце лета, брать с собой ничего не могу.

Да, комната выглядела скромненько, но она была моей – в ней имелись дверь и замок. Лучше и не придумаешь.

– Спасибо, – улыбнулась я и втащила свой скарб.

Эмми вышла, я развесила кое-какую одежду на металлических вешалках в стенном шкафчике. Решила – остальное пусть лежит в сумках, ничего страшного.

У меня имелись одежда, зубная щетка, пара коробок с вещами из колледжа, их я у Пейдж не распаковывала. Не хватало лишь постельного белья, а без прочего вполне можно было прожить.

Когда я выглянула из комнаты, Эмми открывала-закрывала кухонные шкафчики, что-то искала. Она достала из холодильника водку, нашла пластиковые стаканы с грязным ободком, ополоснула и наполнила почти до краев, хотя еще стоял белый день. Впрочем, под землей могла быть и ночь. Могло быть любое время.

Эмми проигнорировала оранжевый диван, пыльный и местами покрытый пятнами, устроилась на полу. Рассказала, что работает в баре и уезжает через несколько месяцев. Я поведала про свой диплом журналиста и стажировку. Эмми сообщила, что она одинока, что на личном фронте сплошная непруха, все знакомства сводятся либо к сослуживцам, либо к клиентам бара, которые предпочитают напиваться за стойкой.

Я описала, как не получила обещанной работы и вынужденно поселилась у своей лучшей подруги Пейдж и ее парня. Как не призналась в этом матери, приехавшей на вручение диплома. Как соврала ей: мол, тружусь на той самой обещанной работе и снимаю вместе с Пейдж квартиру, а не ночую у подруги от безысходности.

Мы выпили половину бутылки. Не помню, как все началось, что именно спросила Эмми, что меня спровоцировало, но я уже вовсю откровенничала – и не могла остановиться. Рассказывала про душ. Как в первую неделю жизни у Пейдж я, стоя под душем, услышала щелчок замка, скрип дверной ручки, ощутила холодное дуновение. Крикнула: «Кто там?» – и выглянула из-за шторки, но увидела лишь пар да приоткрытую дверь.

Пейдж делала карьеру в Финансовом квартале. Аарон получал аспирантскую стипендию, иногда по утрам трудился дома. Успешная молодежь, гордость нации. Так-то вот.

Я рассказала Эмми, как закрыла дверь ванной, заперла и на всякий случай подергала – дверь не поддалась. Как я натянула одежду и с мокрыми волосами подошла к спальне Пейдж и Аарона.

Постучала, услышала: «Входи!»

При моем появлении Аарон вынул из уха наушник-капельку.

– Это ты открыл дверь? – спросила я.

– Какую? – Он сидел перед компьютером за письменным столом, непонимающе смотрел на меня.

– В ванную. – Я прокашлялась. – Тебе от меня что-то нужно?

– Нет. – Голос Аарона удивленно зазвенел. – А тебе от меня?

Я смущенно помотала головой и вышла.

Я продолжала рассказ: о том, как мои вещи начали исчезать, а потом появляться в неожиданных местах. Как мне приходилось спрашивать: «Вы не видели мою зубную щетку; мои противозачаточные таблетки; мой черный бюстгальтер без бретелек», а они вдруг находились в шкафчике в ванной; в гардеробной; в комоде Пейдж. Она, наморщив нос, вручала мне бюстгальтер и удивлялась – какая дорога привела его сюда, чья рука положила? «Ты что-то искала, Лия?»

Я описывала Эмми, как просыпалась ночью от холода: я по привычке лежала на правом боку, а одеяло было с меня стянуто, сброшено на пол – и рядом никого.

Как я не смела признаться Пейдж: «Твой парень меня пугает». Не смела, потому что знала его уже почти год. Потому что зависела от ее великодушия. Не имела доказательств. Просто чувствовала, и все.

Как накануне Аарон и Пейдж собрались на корпоратив в какой-то модный ресторан – фирма Пейдж устраивала банкет с награждением, – и перед уходом Аарон приготовил нам всем по коктейлю. Как со мной что-то произошло. Я сидела на раскладном диване, смотрела телевизор, и вдруг голова закружилась, меня затошнило, я отставила стакан и заметила на дне голубой осадок. Кашицу из мелких гранул. Я побежала в ванную, ничего не соображая с перепугу. Распахнула шкафчик с лекарствами, стала искать что-нибудь от головокружения или тошноты, хоть что-нибудь – и тут заметила пузырек с именем Аарона на этикетке. Таблетки от спины, какой-то мышечный релаксант. Цвет таблеток. Мой напиток. Я хваталась за тумбу, ноги отказывали, а разум был почти, почти ясным…

– Ого, тебе плохо?

Перед глазами плыло, я чувствовала растерянность – от запаха Аарона, который подхватил меня под мышки, от близости его голоса.

– Ты что тут делаешь, Лия?

Я увидела лицо Аарона в зеркале – и меня охватило предчувствие беды. Что происходит? Я обернулась. Он ведь должен был уйти? Но его пальцы давили все сильнее, а я не могла сформулировать ни одной вразумительной мысли, разум отключался.

Аарон накрыл ладонью мой рот, я сжалась.

– Ш-ш, тебе нехорошо…

Рука на моих губах – грубая, чужая. Проломленная граница, обратной дороги нет.

Мои пальцы впились в эту руку, слишком медленно, слишком слабо, ванная комната начала дробиться на кусочки, стены поплыли.

Аарон со смехом придавил меня сильнее.

– Я тебе помогу. Ты пьяна. Сама для себя опасна. Перестань сопротивляться.

Помню мысль: кричать – это так примитивно. Так гибельно, и стыдно, и судьбоносно…

Последнее, что я запомнила отчетливо, на фоне льющейся в ванну воды, самое последнее:

– Тихо, Лия.

Дальше провал.

Утром я проснулась в своей постели, как обычно, резко села, охваченная паникой, судорожно задышала. В легких саднило, ребра болели, кончики волос были чуть влажными, а в голове стучало – незнакомо, странно. В темной квартире стояла тишина. Я сползла с дивана, желудок подскочил к горлу, и я вновь очутилась в ванной – нависла над унитазом и зашлась в безостановочном кашле. Посидела на холодном полу, потом встала, обыскала шкафчик для лекарств – и ничего не нашла. Осмотрела себя – там синяк, тут бледная царапина. Перебрала картинки в голове, изо всех сил попыталась вспомнить и не смогла. Дыра во времени; воспоминание, утраченное навеки.

В последующие месяцы я порой просыпалась от ощущения: вода заполняет легкие, закупоривает горло, а ребра болят от страшного сжатия. Иногда я видела во сне что-то непонятное – и тогда рука Эмми трясла меня за плечо, будила.

Помню, я думала: «С такими, как я, подобного не происходит».

С девочками-домоседками, которые на ночь переодеваются в пижаму и спят на раскладном диване в квартире лучшей подруги.

– Он опоил меня, – сообщила я Эмми. – Он меня опоил, и я ушла.

Единственное, что я знала наверняка; единственное, что я сделала.

…Эмми вновь плеснула водки. Подняла стакан в безмолвном тосте, он мог означать что угодно: скатертью дорога, за новую жизнь, да мало ли, какую бессмыслицу говорят в таких случаях. Однако Эмми ничего не сказала, и водка выжгла тропинку к моему желудку, а Эмми подползла ко мне по полу, в очередной раз наполнила стакан, только теперь села рядом и прислонилась спиной к стене. Первый из множества водочных вечеров, когда мы плавали в легком дурмане и болтали обо всем на свете, – телевизора у нас не было. Сидя плечом к плечу, мы запрокидывали головы, водка согревала желудок, руки, ноги, и в эту минуту я целиком принадлежала Эмми.

Позже, когда наши с ней дороги уже разошлись, меня посетила интересная мысль. Я тогда беседовала с источником, который вынужденно молчал о том, о чем хотел рассказать. Его выдавали выражение лица, сжатые зубы, едва заметное напряжение в плечах. Чтобы разглядеть эти признаки во мне, чтобы распознать недоговоренность, Эмми сама должна была пережить нечто подобное. Выслушав, она лишь поджала губы, коротко кивнула – и все.

Когда через три недели Пейдж забрела к нам в гости, меня убило не то, что Аарон явился с ней. И даже не то, что он вошел в квартиру. Меня убила его улыбка в мой адрес – ни тени раскаяния или смущения. Аарон словно понимал – я буду молчать, мне нечего предъявить, я даже не в курсе, – и улыбался, чувствуя себя победителем.

Не знаю, что именно потрясло меня в Эмми сильнее всего. То, что у нее вдруг оказался нож и она им воспользовалась? Я и сама хотела бы сделать то же самое. Или то, что Эмми не резанула глубже? Меня покорило и то и другое – и порыв, и самообладание.

Невозможно объяснить копам, как хорошо я знала Эмми, чуть ли не досконально. Она едва чиркнула ножом по коже. Боюсь, мне бы самообладания не хватило.

* * *

Согласие на обыск ничего мне не дало. Я не успела убрать из кухонного ящика бостонскую газету. Кайл быстро на нее глянул, отложил в сторону. Узнал или нет? Он видел газету наутро после проведенной здесь ночи. Подсунула ли его услужливая память неожиданное воспоминание? Не успела я спрятать и вещи, украденные Эмми. Оставалось надеяться, что эти безделушки не создадут проблем ни мне, ни ей.

Однако мое сотрудничество давало возможность получить информацию – то, с чем я привыкла работать.

Из разговоров полицейских я узнала, что ищут конкретный нож – с зазубренным лезвием примерно четырех дюймов длиной.

Копы конфисковали все ножи, хоть те и не подходили под описание: и маленькие, и большие, и тупые, и обоюдоострые, и даже набор для разделки мяса. Отсутствие улики ничуть не лучше ее присутствия.

Наконец кухню оставили в покое и разбрелись по дому, начали поднимать диванные подушки, открывать шкафы, заглядывать под мебель. Меня вдруг разобрал смех.

– Что смешного? – полюбопытствовал Кайл.

– Неужели такое бывает? Преступники прячут орудие убийства под диванную подушку?

– Вы не поверите…

– Перефразирую. Неужели преступники несут орудие убийства домой, а не выбрасывают – к примеру, в озеро?

Он отвлекся от кухни, глянул на меня.

– Думаете, нож в озере? – спросил.

Я бы на месте преступника орудие выкинула. В озеро или канализационную трубу. Выкинула бы и умыла руки.

– Ну, в озере, наверное, надежней.

Кайл кивнул и продолжил опечатывать изъятые ножи.

– Вы прочешете дно? – поинтересовалась я, а сама подумала: вряд ли.

У городка на это не хватит ресурсов. К тому же улик в пользу того, что нож в озере, нет.

– Его убили не в машине, – сообщил из гостиной Додж, и остальные замерли.

Наградили его возмущенными взглядами.

– Что? – спросил Додж.

– А где убили? – ухватилась за эту фразу я.

– Неизвестно, – вздохнул из-за дивана Кларк Эган. – Не в машине, не дома и не на работе. И, похоже, не здесь. – Он указал на кухню и гостиную.

– Похоже?! – Голос у меня зазвенел.

– Полы пыльные, – ответил Кайл, сосредоточенно изучая ножи. – Чтобы избавиться от крови, пришлось бы делать основательную уборку. С хлоркой.

Я уставилась ему в затылок. Значит, в прошлый визит копы не просто осматривали дом, а искали подтверждение тому, что Джеймса Финли убили здесь! Они нашли под крыльцом контейнер, в нем – моющее средство с хлоркой; у них возникли подозрения. История стремительно раскручивалась, затягивая меня внутрь, а я от нее отставала, причем на много шагов. Как же мне хотелось остановить обыск! Порвать подписанную бумагу. Но подобная выходка с моей стороны лишь укрепила бы подозрения «гостей».

Я решила сосредоточиться на фактах. Джеймс Финли умер не в машине Эмми. Его тело усадили в машину и вкатили в озеро, где оно пробыло неизвестно сколько.

Неужели, по мнению копов, Финли истекал кровью у меня на кухне, а Эмми за этим наблюдала? Аффект? Самозащита? Хорошо бы понять, какую версию отрабатывали полицейские, и опровергнуть ее.

– Машину Финли нашли? – спросила я.

Я ее помнила: бежевая краска с пятнами ржавчины, запах – его я, наверное, представила, когда Финли прикурил сигарету.

– Нет, – отозвался Кайл. – Финли жил в мотеле с мая. Работал в конторе, особо не напрягался. Прямо скажем, исчезновение Финли никого не удивило. И машину его никто не видел. В мотеле решили, что он просто уехал.

Бродяга, который в мотеле не только работал, но и жил. Такие на одном месте долго не задерживаются.

Машина Финли пропала. Если его убила Эмми – а копы, видимо, считали именно так, – то у нее была фора в неделю, не меньше. Они хотели знать, кто такая Эмми, чтобы понимать, куда она могла поехать.

– Эмми правша? – спросил Эган.

Я задумалась. Вспомнила, как она держала бутылку с водкой, пыльный стакан. Как прицеливалась дротиком в центр мишени, прищурив один глаз.

– Вроде бы. А что?

– На Джеймса Финли напали сзади, преступник был правшой, а Финли не сопротивлялся – судя по повреждениям.

Внезапное нападение. Кто-то подкрался к Джеймсу Финли со спины с зазубренным ножом на изготовку и молниеносно приставил его к горлу, Финли не успел даже дернуться. Никакая это не самозащита.

Полицейские продолжили обыск. Перешли в коридор, к спальням, заглянули и в мою.

– Подождите! – возмутилась я.

– Я предупреждал, Лия, – сказал Кайл, но сказал тихо.

Лицо у него окаменело. Во взгляде читалось: «Пожалуйста. Не надо, Лия, прошу. Давай спокойно, пожалуйста». То есть я должна забыть, что половина вещей в доме принадлежит мне? Пусть копы и дальше не делают различий?

Я впилась ногтями в ладони. Хотелось закричать, сильно, во все горло, захлебнуться криком. Я мысленно увидела другую себя – вот она становится рядом, открывает рот и дает волю чувствам. Стало немного легче.

Я вернулась с Доджем и Эганом в переднюю часть дома. Додж поднял гнома, заглянул под него, опустил на столешницу – тяжело, со стуком и не по центру. Пальцы зазудели от желания поправить гнома, вернуть все на место.

Я подавила этот порыв, вышла на крыльцо – глотнуть свежего воздуха, прочистить голову. И увидела в конце дороги небольшую толпу.

Люди наблюдали за обыском. Глазели. Они, наверное, явились из леса. Припарковали машины неподалеку.

Кто-то узнал про обыск и передал информацию дальше, она поползла по округе, от человека к человеку – призыв к действию. Волна слухов, набирающая силу.

Глава 25

Полицейские заканчивали работу. Все улики были упакованы и подписаны, бумаги разложены на кухонном столе. Гора ножей в полиэтиленовых пакетах, стопка чеков из кухонных ящиков. Одинокая клейкая записка, залетевшая под диван, на ней моим почерком выведено: «ПОЗВОНИ ДЖИМУ».

– Зачем вам чеки? – спросила я.

Кайл распростер над ними руки, словно над музейными экспонатами.

– Вот что нам известно, Лия. Слушайте. Незадолго до смерти Джеймса Финли он сам или кто-то другой звонил сюда несколько раз из мотеля. Отсюда тоже были звонки туда. Здесь нет ножа, похожего на орудие убийства, и, судя по всему, в этом доме не было совершено никаких преступлений. Теперь о том, что нам не известно. Кто такая Эмми? Ни в одном мотеле нет сведений о такой сотруднице. Твои соседи не могут ее описать, хотя машину Эмми они видели. Некий мужчина утверждает, будто встречал ее за рулем.

Сердце затрепетало: частичка Эмми, еще один человек, способный вызвать ее к жизни.

Кайл продолжал:

– В доме нет документов на имя Эмми. – Он постучал по бумагам на столе. – Я сфотографировал ваши документы, на машину и прочее, чтобы их исключить. В общем, квитанции и чеки – пока единственная наша зацепка. Если тут есть чеки Эмми, мы обратимся в магазин, где она делала покупки, и запросим данные видеонаблюдения. Время посещения указано в чеке.

Я посмотрела на стопку. Неприятно, что Кайл сфотографировал мои документы, но на каком основании возражать? Чеки наверняка тоже мои. Вряд ли Эмми что-то хранила. Она, скорее всего, выбрасывала чеки при выходе из магазина – если вообще забирала на кассе.

– Ваша задача, – сообщил Кайл, – разобрать чеки вместе с патрульным Доджем и рассортировать на свои и Эммины. Справитесь?

– Да, – кивнула я.

Посмотрела на ножи. Вновь на Кайла. Его лицо смягчилось.

– Я знаю, вы считаете Эмми жертвой, но доказать это трудно. Трудно, Лия.

Взгляд Кайла уже блуждал по кухне. У меня внутри все сжалось. Неужели он и сейчас ведет игру? Привез с собой бланк, получил мое согласие, провел обыск – все, как задумал. Чего еще желать?

– Вы действительно считаете, что Эмми замешана в убийстве?

– Ну, это тоже доказать трудно.

Я заметила, как внимательно наблюдает за Кайлом Эган, и встревожилась. Вдруг Эган догадался? Вдруг Кайл обычно не делится информацией, не ведет себя со свидетелями так дружелюбно – или так нежно?

Я села за стол, опустила глаза и стала ждать ухода копов.

– Мы хотим одного и того же, – произнес Кайл. – Найти Эмми. Узнать, все ли с ней хорошо. И выяснить, что произошло.

Я обычно понимаю, когда мне врут. Начало стандартное: подготовка, изложение мотивов и устремлений.

Именно на этом построены новостные репортажи, они эксплуатируют желание, свойственное всем людям без исключения. Мы любим сюжетные повороты. Дайте нам преамбулу, и мы станем нетерпеливо ждать развязки.

Именно это заставляет читателей возвращаться к газете. Поиск информации, подробностей: были ли арест, суд, развязка? Несправедливость, предшествующая неизбежной справедливости.

Мы требуем замкнуть круг.

Иногда требуемого не получаем. И начинаем сами дирижировать историей, подгонять кусочки головоломки.

Передо мной лежала груда чеков, за окнами в отдалении собиралась толпа, у стола стоял полицейский, а я понимала, что все мы с нетерпением ждем одного и того же, – поставить точку в этой истории. И сделать это могла только я.

* * *

Кельвин Додж сел за стол. Я заметила грязь у него под ногтями, уловила запах холодной земли и поняла, что Додж вновь побывал под домом. Вовремя я убрала коробку.

Я разбирала чеки и старалась не смотреть на руки Доджа. Передавала ему бумажки, одну за другой, говорила: «Мое». Он их просматривал, складывал в стопку. Несколько чеков за топливо я не смогла вспомнить, о чем и сообщила. Эти Додж забрал, предварительно переписав данные.

Он напрягался и ерзал, но молчал. Его, видимо, оставили здесь как самого младшего по званию. Я надеялась, что это сыграет мне на руку. В силу юного возраста Додж, наверное, еще не пресытился реалиями работы, им по-прежнему двигали адреналин и мечты.

– Мое, – прокомментировала я очередную квитанцию и сидя покрутилась вправо-влево, разминая спину. – Можно сделать перерыв?

– Конечно.

Я налила себе воды, предложила и Доджу.

– Есть еще газировка. И пиво.

– Я буду газировку, – сказал он.

Я вскрыла банку, перелила содержимое в стакан, вслушиваясь в шипение пузырьков.

– Спасибо, – поблагодарил Додж.

Я осталась стоять у кухонной тумбы, медленно сделала глоток и спросила:

– Почему все думают, будто исчезновение Эмми имеет какое-то отношение к делу Кобба? Не пойму, где тут связь.

Додж, держа одной рукой стакан, откинулся на стуле.

– Не знаю. Следователи рассматривают разные версии.

– Я слышала, Кобб использовал камень – таких много на берегу озера.

– Да. Камень, правда, пока не нашли.

– Но кто-то ведь позвонил в полицию, да? Сообщил про Кобба. Поэтому его и арестовали?

Додж отпил, пожал плечами.

– Звонок был анонимным. Дама сказала, что видела Кобба у озера в ту ночь. Достаточно для допроса и временного задержания, но недостаточно для обвинения.

Я тихонько вздохнула, обдумывая информацию. Анонимный источник – почему? Почему? Для анонимности есть причина. Всегда есть.

– Вы не знаете, кто звонил?

Додж открыл рот, закрыл, подвигал стакан по столу вперед-назад.

– Нет, – ответил.

Солгал. Полицейские могут отследить, откуда был сделан звонок. У них есть запись голоса. Обязательно есть хоть что-нибудь.

Я оглядела дом, пытаясь понять. Спросила:

– А какая рабочая версия по делу Эмми? – и припала к стакану, чтобы скрыть свой напряженный интерес.

Додж задумчиво посмотрел на меня. С сомнением облизнул губы. В прошлом сомневающийся собеседник обычно принимал решение в мою пользу. И откровенничал не потому, что попадался на уловку, а потому, что наши с ним желания совпадали.

– Рабочая версия – та, которую рассказали вы. Это самая крепкая наша ниточка.

Я не поверила.

– Серьезно? Зачем же тогда обыск?

Додж поиграл желваками.

– Если вашу подругу похитили из дома, как вы предполагаете, тогда отсюда могли взять и оружие. Схватили первое попавшееся. Возможно, Эмми и Джеймс Финли были здесь вместе. И тут на них напали. Возможно, он или она попробовали защититься ножом, но его использовали против них.

Целая вереница предположений, и везде Эмми – жертва.

– Если бы вы на самом деле так думали, – возразила я, – то забрали бы ее зубную щетку или расческу на анализ ДНК. Сняли бы отпечатки пальцев. Еще раз допросили бы меня. И вы…

Слова застряли в горле – меня вдруг осенило, чту именно они бы сделали. Что обязаны были бы сделать.

Попросили бы меня подробно описать Эмми. Прислали бы художника, который по этому описанию составил бы портрет.

Иногда отсутствующая деталь и есть ответ. Иногда она и есть история. Отсутствующий нож. Фраза «без комментариев», требование пригласить адвоката. Иногда то, чего не делают или не говорят, и есть единственное необходимое доказательство.

Полицейские не пригласили ко мне художника. Может, они чего-то ждали; может, художника у них в штате не было. Однако имелось и другое объяснение. Оно-то и вынудило Доджа перевести глаза на квитанции, нетерпеливо шелестевшие от ветра.

Я громко выдохнула:

– Давайте продолжим. – И села на место.

* * *

В конце концов мы отобрали несколько сомнительных чеков, оплаченных наличными. Топливо для машины; доллар-другой в ближайшем супермаркете. Впрочем, эти покупки могла сделать и я. Хотя попробовать стоило.

Ведь, несмотря на заверения Доджа, я была уверена, что полиция разрабатывает разные версии.

Первая – беда произошла с обоими, и с Эмми, и с Джеймсом Финли.

Вторая – Эмми убила Джеймса Финли и сбежала.

Была и третья версия – та, на которую Кайл когда-то намекнул, но я его разубедила. То есть подумала, что разубедила. Никто пока не говорил прямо, но версия уже начинала проклевываться из-под земли весенним росточком. Это ощущалось по тому, как осторожно копы ходят вокруг да около, какие улики они изымают или не изымают. По тому, чего не спешат делать и о чем меня не спрашивают.

Третья версия, конечно, такова – Эмми Грей не существует. Не только имени, но и самой девушки.

Ее нет и никогда не было.

Глава 26

Я наконец осталась одна. Было уже за полночь. Толпа за окном растаяла в сумерках, разбрелась по машинам или исчезла в лесу – вернулась туда, откуда пришла. В доме царил беспорядок, я расставляла все по местам, и руки у меня дрожали.

Столовые приборы перещупали, перепутали и кинули на место. Я швырнула их в раковину, мне повсюду мерещились микробы и грязь. Полицейские совали руки под наши матрасы, комкали простыни. Под раковиной в ванной рассматривали мои тампоны, лосьоны и бруски мыла. Пинцет и тюбик зубной пасты, почти пустой и с корочкой вокруг ободка. Копы узнали, каким дезодорантом я пользуюсь, увидели бритву в душевой кабине, нашли распечатанную упаковку презервативов в моей прикроватной тумбе.

Пусть из дома забрали лишь ножи и бумаги – на самом деле незваные гости унесли с собой гораздо больше. Представление о сокровенных сторонах нашей жизни.

Интересно, Кайл тоже смотрел? Открывал упаковку с презервативами? Пересчитывал?

Я присела в углу ванной – беззащитная, грязная, злая. Услышала собственное дыхание, как у зверя в клетке. Встала, плеснула водой в лицо, навалилась на тумбу и уставилась на отражение в зеркале.

Возьми себя в руки, Лия.

Взгляд дикий, глаза красные, лицо осунулось. В тусклом свете я почти разглядела рядом ее. Ссутулившись, она ощупывала свое лицо и удивлялась его чертам.

Господи, Эмми, что ты натворила?!

Я промчалась по коридору, выключила везде свет, чтобы снаружи ничего не было видно. Затем раздвинула двери и прислушалась к темноте. Закрыла глаза, выровняла и замедлила дыхание и стала мысленно перечислять знакомые звуки: сверчки, далекие шорохи в лесу, шепот ночного ветра.

Не открывая глаз, я заскользила рукой по перилам. Если темноты не видно, то и ничего страшного в ней не таится.

Я спустилась с крыльца и уверенно прошествовала к темному пятну на подъездной дорожке. Меня звало, манило неведомое. Я достигла машины; пискнул брелок, мигнули тормозные огни, вспороли ночь. Я тихо-тихо открыла багажник, вынула коробку – почти пустую и невесомую.

Свет включила лишь тогда, когда оказалась в комнате Эмми – за запертыми дверями и плотно задернутыми шторами. Рассекречивать коробку было опасно, очень опасно нести ее сюда сразу после обыска. И держать в доме фотографии, которые могли связать Эмми с делом Дейвиса Кобба, тоже. Я аккуратно, по очереди, доставала все из коробки – брала через рукав, чтобы не оставлять отпечатков, – и фотографировала телефоном.

Эту коробку Эмми оставила в Бостоне, вещи наверняка еще тех времен, восьмилетней давности. Была квартира в подвале. Были какие-то знакомые, которые видели Эмми, видели нас, и я найду доказательства.

Я вновь разглядывала фото девушки, поразительно похожей на меня, крутила его по-всякому, пока от бликов света на глянцевой поверхности не запекло в глазах. Я несла коробку назад в машину и видела в темноте лишь черные пятна – там, где раньше был свет.

* * *

Я рано собралась на работу. Со звонком пришлось подождать: нужный мне человек еще не проснулся. Когда настало время душа, я погасила в доме огни и стала наблюдать за лесом. Кто оттуда выйдет? Если, конечно, за мной и правда кто-то подсматривал. Если знал мои привычки.

Я успела убрать в кухне после завтрака, а никто так и не появился. Возможно, я ошиблась. Возможно, все придумала. Я напрягла память, попробовала вновь услышать загадочные шаги. Проверила себя.

В последний раз посмотрела на часы – тот, кому я хотела позвонить, уже встал и наверняка собрался уходить. Я набрала номер.

– Уитман, – услышала в трубке.

– Привет, Ной, – сказала я. – Мне нужна помощь.

Молчание. Потом прозвучал голос – тише и как будто ближе.

– Надо же, Лия! Рад тебя слышать. Помощь, значит? Я думал, поезд уже ушел.

Меня передернуло. Раньше мы постоянно использовали идиомы в шутку. Была в этом некая ирония. По крайней мере для меня. Хотя… Может, я просто фантазировала и считала Ноя умнее, чем он есть на самом деле.

– За тобой должок, Ной. Сам понимаешь.

– Чокнулась?

– Я в курсе. В курсе, на какую сделку ты пошел, – иначе черта с два получил бы повышение, ты его не заслужил! Думаешь, я не заговорю? Думаешь, не назову твое имя? Хорошая тебя ждет карьера, если правда всплывет; ведь ты помог все замять.

– О боже, Лия, – произнес Ной, и я поняла, что выиграла. – Не знаю, какой в Пенсильвании воздух, что за дрянь в него впрыскивают, но она явно повлияла на твои мозги. Ты все видишь не в том свете.

Меня словно под дых ударили – не сильно, но ощутимо. Ною известно, где я! Он искал меня? Вспоминал? Что это значит?

Я совершила огромную ошибку, доверившись Ною. Шесть месяцев вместе, до того – дружба, а он без сожалений променял все это на карьеру: сдал меня шефу в качестве эксклюзива, использовал как рычаг для подъема на следующую ступеньку. Ноем двигали вовсе не чистые помыслы, хотя он и утверждал обратное.

Возможно, когда-то Ной и был порядочным. Возможно, до сих пор считал себя таковым. Верил в правильность принятого решения – мол, цель оправдывает средства. Однако факт оставался фактом: Ной извлекал выгоду там, где другие терпели крах.

Газете пришлось предпринять кое-какие шаги. Бизнес – на первом месте. Даже после откровений Ноя шеф не мог повесить все на меня. Мог лишь купить время и понадеяться на то, что историю забудут.

– Увольняйся, – сказал он.

Я так и поступила.

Газетное начальство ничего не пустило на самотек. Даже Ноя втянуло. Молчание в обмен на повышение. Ной согласился и стал соучастником.

Впрочем, мы, наверное, все были соучастниками, если судить по нашему окружению.

Возможно, потому и произошли события восьмилетней давности, когда я делила квартиру площадью четыреста квадратных футов с двумя друзьями. Я вошла в их жизнь, такую благоустроенную, и не подумала возводить стены. Позже поехала сюда следом за Эмми – женщиной, о которой я действительно знала очень мало.

– Тебе не поверят, Лия. – Ной уже взял себя в руки, заговорил отчетливей, стал яснее формулировать мысли. – Ты известная лгунья.

Однако я его зацепила. За свое доброе имя мы были готовы жизнь отдать. Правду я говорила или нет, Ной наверняка хотел понять, чем ему это грозит.

– Все рано или поздно проигрывают, Ной. Все.

– Послушай. – В его тоне прозвучало нечто новое, какая-то снисходительность. – Слушаешь? Ты хоть когда-нибудь слушаешь? Начни для разнообразия, Лия. Остынь и вникни в то, что я скажу. Нет ни малейшего намека на гражданский иск, ясно? Ни звука. Не буди лиха.

Как я могла влюбиться в человека, который говорит такими примитивными идиомами? Все в нем меня раздражало.

– Небольшая услуга, Ной. Просто имя. Ты передо мной в долгу. Сам знаешь, что в долгу.

В трубке молчали, и я ухватилась за это молчание.

– Бетани Джарвиц. Мне нужна полная информация по Бетани Джарвиц. Д-Ж-А-Р-В-И-Ц. Прошлое, ближайшие родственники, партнеры и любовники, все. Дата рождения, места работы, места жительства…

– Вчера вечером мне позвонили. Сначала я подумал, что тебе понадобилась рекомендация с прежнего места работы и ты дала мой номер. Я удивился – смело даже для тебя. Оказалось, этого человека направила ко мне не ты, а Кэссиди. Его коллега из Западной Пенсильвании интересовался Лией Стивенс, которая раньше жила в Бостоне, ездила по твоему водительскому удостоверению и все такое. Учительница, Лия?! Серьезно?

Так вот откуда Ной узнал, где я. Ему кто-то позвонил. Это начало. Карточный домик вот-вот рухнет.

– Кто это был? – спросила я.

Ной рассмеялся. Понял, что обыграл меня.

– Что ты ему сказал?

– Ничего.

– Без шуток.

– Без шуток. Короче говоря, я уверен, совершенно уверен – ни черта я тебе не должен.

– Не ври. Ты точно что-нибудь сказал!

– Держи карман шире. Сказал только: «Лия Стивенс? Очень славная девушка. Очень. Славная». – Он растягивал слова, добавляя в них скрытый подтекст. – «Работа ее доконала», – сообщил я ему. Единственное, что сообщил.

Работа меня доконала. Кто мог звонить Ною? Столкновение двух моих миров. Бостонское прошлое стало ближе, словно я призвала его сюда.

– Лия, ты меня слышала? Этого человека направил Кэссиди! Не дошло?

Кэссиди, наш любимый источник в полицейском управлении; он знал о моих близких отношениях с Ноем.

– Кэссиди, – повторила я.

– Вот-вот. В общем, на здоровье. Давай сойдемся на ничьей, ладно? Представляю, в какое дерьмо ты влипла на этот раз, если уже начали звонить сюда.

Я крепче стиснула трубку и процедила:

– Я расскажу о тебе, Ной. Богом клянусь, расскажу!

Думаю, он уловил в моем голосе неуверенность. Я плохая лгунья.

– Ты ведь сама все понимаешь. Если поднимешь шум, кто-нибудь начнет задавать вопросы. Пейдж Хэмптон даст делу ход, не сомневайся. Ты проиграешь, Лия. Мы оба знаем, что никакого источника не существует. Никто не выступит в твою защиту. – Ной повесил трубку.

Козел! Проклятья распирали меня изнутри, я с силой сжимала телефон. Козел-козел-козел!

Интересно, есть ли у газеты план на такой случай? Некая пошаговая инструкция – что делать, когда Лия Стивенс пойдет ко дну?

Да, я влипла; пора отмываться. От Эмми. Нужно узнать о ее прошлом, пока копы не узнали о моем.

Старые друзья Эмми… Кто они? Память хранила лишь какие-то бары, быстро сменяющиеся лица – ничего постоянного. Джон Хикельман? Людей с таким именем, наверное, сотни. Представляю, как я буду обзванивать всех Джонов Хикельманов из телефонного справочника и задавать вопросы: «У вас есть зеркальный потолок? Вы, случайно, не спали с девушкой по имени Эмми? У вас не пропадали часы?»

Я вдруг вспомнила. Женщина, жившая в полуподвальной квартире до нас. Кайл успел рассказать мне о ней до того, как все встало с ног на голову. Женщина, на чье имя был оформлен арендный договор. Теперь она обитала в Нью-Гемпшире. Это мне по плечу.

* * *

Чтобы найти нужную Амелию Кент, понадобилось всего три звонка; я сделала их из класса за двадцать минут до начала первого урока. Однако пришлось звонить ей на работу – номер мобильного я не знала, а домашнего у Амелии, похоже, не было. Незамысловатый запрос в интернете вывел меня на ее профессиональную страничку в соцсетях. Амелия Кент работала бухгалтером в «Бергер и компания», семейной консультационно-ревизорской фирме в Уайт-Маунтинс.

Я попросила соединить меня с Амелией, и она ответила после первого же гудка; голос прозвучал удивительно бодро для раннего утра. Я сказала, что звоню в связи с полицейским расследованием, что разыскиваю женщину, которая недолго проживала по адресу Амелии; что мы сумели проследить жизнь женщины до того времени, а дальше след потерялся.

– Увы, я ничем не могу помочь, – ответила Амелия. – Я съехала за несколько месяцев до окончания срока аренды. Я думала, что мой бывший переоформил договор на себя, хотя не знала наверняка. Залоговый депозит мне не вернули. При заселении я оплатила первый и последний месяцы проживания. Скорее всего, хозяева спокойно положили деньги себе в карман и решили, что мы в расчете.

– То есть вы не возвращались в Калифорнию? Не жили вместе с девушкой?

– Нет, никаких девушек не было. Я говорила об этом детективу, который звонил – Кайл?..

– Донован, – подсказала я. Теперь Амелия поверит в мою легенду, раз я знаю детектива. – Он, кажется, упоминал некоего Винса.

Она впервые запнулась.

– Да. Мы встречались с Винсом два года. В январе вместе сняли ту квартиру, а в мае я застала его с девушкой. – Амелия горько рассмеялась. – Уж не знаю, давно ли у них это началось.

– С кем? – спросила я. Имя девушки, назови имя!

– Не знаю. Я не стала ждать официального представления. Такое нельзя объяснить, хотя Винс пытался.

– Как пытался?

– Отрицал, понятное дело. Только она была в нашей постели, боже! – Воспоминания до сих пор вызывали у Амелии гнев, учащали дыхание.

– Назовете фамилию Винса, Амелия? Пожалуйста, это важно. Он – единственная моя зацепка.

Молчание, затем:

– Мендельсон. Только прошу, не ссылайтесь на меня. Не говорите, что это я вас к нему направила.

Удивительно, как такие давние события могут быть столь свежи. Они выплывают из ниоткуда, преследуют: безобидный телефонный звонок – и на другом конце провода оживает прошлое.

Глава 27

Найти Винса Мендельсона оказалось труднее. В обеденный перерыв я сделала несколько звонков и, кажется, наконец напала на след, но тут заметила в дверях класса Кейт.

– Привет, не хотела тебе мешать, – сказала она.

Я положила телефон на стол экраном вниз. Долго ли Кейт там стояла?

– Как дела? – поинтересовалась она.

Теперь я играла в новую игру: «Что именно известно людям?», «Что они думают?» и «Почему об этом спрашивают?».

– Хорошо, – ответила я и не покривила душой.

После разговора с Амелией я действительно чувствовала себя хорошо. Словно в старые добрые времена: одна ниточка приведет ко второй, потом к третьей, я что-нибудь раскопаю, выясню детали и очищу свое имя.

Пока мои поиски в разгаре, но скоро они подойдут к концу. Копай, пока не доберешься до правды.

– Ты уже знаешь про Кобба?

Я застыла, постаралась изобразить на лице безразличие.

– Что именно?

Кейт подошла ближе.

– Он вернулся. – Я, наверное, выкатила глаза, потому что она поспешно добавила: – То есть сейчас его в школе нет, но я слышала, что днем Кобб проведет тренировку. С него сняли подозрения.

Сняли подозрения. Значит, теперь в полиции отрабатывают какую-то другую версию.

– Спасибо, что предупредила. Больше никто не удосужился.

Митч не поймал меня на входе, не припер к стене в коридоре, не вызвал по громкоговорителю.

Звонок возвестил об окончании обеденного перерыва, в коридорах зазвучали голоса – один, второй, третий. Они множились, гудели пчелиным роем и уходили в фоновый режим, становясь белым шумом.

* * *

Уроки закончились. Я решила продолжить обзвон, но увидела в своей школьной электронной почте новое письмо. Оно пришло с адреса TeacherLeahStevens – впервые после задержания Дейвиса Кобба. Без темы. Я судорожно втянула воздух и открыла сообщение.

В нем было всего две строчки.

Женщина в красном однажды жила,

Она незнакомца в постель позвала.

Пальцы дрожали над клавиатурой, с монитора смотрело мое отражение. Бледное лицо. Красный свитер. Колючий. Я опустила взгляд. Совпадение? Или автор видел меня перед тем, как писал?

Я представила, как у моего дома стоит человек, вглядывается внутрь сквозь стеклянные двери. Лампа мягко освещает гостиную и кухню янтарным светом. Человек рассматривает коридор, открытую дверь спальни, черноту за ее порогом. Видит две пары небрежно сброшенных туфель. Темные джинсы Кайла.

Я представила Дейвиса Кобба под своим окном, как он наблюдает за нами.

Наглость.

Кобб вел себя слишком нагло. Лезет на рожон даже сейчас.

Я переслала сообщение Кайлу, сделала приписку:

Ты хотел почитать письма. Вот, пожалуйста. Первое пришло. Кстати, говорят, Кобб возвращается в школу.

Я не стала комментировать письмо, содержащийся в нем намек. Пусть Кайл делает выводы сам.

Кобб наблюдал за моим домом.

Мысль была пугающей до дрожи, хотя… Что еще известно Коббу? Например, кто такая Эмми? Видел ли он ее? Я переслала письмо на свою личную почту и впервые подумала – может, ответить?

Митч перехватил меня у выхода, кивком позвал к себе в кабинет.

– Закрой двери, – попросил с меланхоличным видом.

– Я уже в курсе, – сообщила я, и лицо у Митча вытянулось.

Однако он тут же вновь стал привычно спокоен.

– Хорошо, я рад. Ты справишься? Если чего-нибудь хочешь – поговорить, например, или…

– Я тебе обязательно скажу, если что, – заверила я.

Митч смотрел мне вслед с легким разочарованием. Словно уже видел, как я неуклонно двигаюсь к собственной гибели.

* * *

Телефон зазвонил, едва я подъехала к дому. На экране высветилось имя сестры. Я нахмурилась – что-то с мамой? Мы не разговаривали с воскресенья.

– Алло? – Я поднялась на крыльцо с ключами в руках.

– Ты устраиваешься на новую работу, Лия?

– На новую… Что? Нет. – Я вошла в дом, заперла за собой раздвижные двери.

– Мама тоже так сказала, но я решила сама у тебя узнать.

– Почему?

Ответ я уже знала.

– Мне на электронную почту пришел запрос насчет тебя. Я дико удивилась – с какой стати ко мне обращаются за рекомендацией?! – Но там такие вопросы, не характерные при устройстве на работу. Это скорее… уточнение информации. Знаешь, когда тщательно изучают кандидата? Проверяют все факты из его резюме… – Ребекка помолчала, потом добавила: – В чем дело? Это законно?

– Законно. – Я оставила сумку у дверей.

– Лия, так кому ты понадобилась, черт возьми?!

Я провела пальцами по шее сзади, ощутила холодный пот, заставила себя сесть, успокоиться.

– Не знаю. Полиции, видимо.

Или кому-то, нанятому полицией. Проверка всех моих данных.

– Кому?!

– Заполни форму и отошли, ладно? – Я облокотилась о кухонный стол, уткнула голову в ладони, вдохнула запах дерева и полироли. – Все хорошо. Просто заполни. Они хотят убедиться, что я – действительно я, что говорю о себе правду.

– А кем ты еще можешь быть, господи?! – Ребекка, наверное, считала меня незаметной серой мышкой, на которой никто не задерживает взгляда.

– Долго рассказывать. Помнишь Эмми? Я тебе о ней говорила?

– Нет. По словам мамы, ты сейчас снимаешь дом вместе с этой Эмми. Какая-то знакомая со времен колледжа? Да?

– Да. После колледжа я недолго жила у нее, и теперь мы тоже вместе. Только она, блин, пропала, и о ней нет сведений ни в одном документе! Ни в одном.

Ребекка молчала. Я мысленно видела, как она перекладывает телефон из одной руки в другую, как перебрасывает через плечо волосы, смотрит на ожидающего больного, поднимает палец – мол, минуточку.

– Не понимаю, при чем тут полиция и ты, Лия.

Я застонала.

– Ну… В общем, я сообщила об исчезновении Эмми, а ее парня – с которым она, по моим словам, встречалась, – вдруг нашли мертвым. В ее машине. То есть в какой-то машине. – Я издала смешок, получилось карканье. Кашлянула. – В машине, на которой Эмми ездила, но которая ни на кого не зарегистрирована.

Ребекка понизила голос:

– У тебя неприятности, Лия?

– Нет. – Я подумала. – Не знаю. Не говори маме. Только не говори маме. Пожалуйста, Ребекка. Заполни форму, ладно? Ответь на вопросы, и все будет хорошо.

Я нажала «отбой», не дожидаясь возражений. Она перезвонила, но я не ответила. Сработала голосовая почта.

* * *

Его довольно скорое появление меня не удивило. Я уже знала, что он позвонил Кэссиди из бостонской полиции, поговорил с Ноем, добрался до Ребекки. Удивило другое: Кайл приехал один. Видимо, мое электронное письмо повлияло. Он оглядел меня с ног до головы, задержался глазами на красном свитере. Я вновь увидела слова: «Женщина в красном однажды жила»…

Я распахнула двери, театрально поклонилась, приглашая гостя войти.

– Ну что? – спросила, когда он застыл посреди комнаты и уставился на меня. – Все выпытали?

Кайл нахмурился.

– Спрошу по-другому. Выпытали ли вы, детектив, нужные сведения у моей сестры и моих прежних коллег?

Он снял пиджак; сел с видом глубоко уязвленного человека. Сказал, тщательно выбирая слова:

– Ты не говорила, что была журналистом. – Посмотрел так, словно увидел меня впервые.

Вот и началось. Он вдруг понял, что совсем не знает стоящую перед ним девушку.

– Я больше не журналист. А чем занимался до переезда сюда ты? Я и не подозревала, что наши отношения зашли так далеко.

Кайл покачал головой:

– Ты это скрывала.

– Хотела начать все с нуля, – сказала я. Не соврала.

– Тебя вынудили.

Правда, которая стала оружием.

Я стояла в другом конце комнаты. Кайл поднял глаза, посмотрел на меня. Во взгляде читалось: «Ну что же ты, опровергни!»

Я стиснула зубы. Не опровергла.

– Кто тебе сказал?

Ной меня не выдал бы, иначе утопил бы и себя, и газету. Кэссиди толком ничего не знал. Знал лишь, что были какие-то слухи о клевете, но они затихли. Университет хотел похоронить эту историю не меньше, чем мы.

– Никто, я сам умею читать между строк. Коллега говорит – работа тебя доконала; полицейский припоминает какой-то скандал из-за статьи о самоубийствах в студенческом городке. Мол, шептали о «клевете или еще о чем-то таком». И вот ты здесь – забралась как можно дальше, в профессиональном плане. Я прочел статью, Лия. У тебя ведь тоже есть экземпляр, правда? Во время обыска я видел старую бостонскую газету. Что ты натворила, Лия?

– Ничего я не натворила, Кайл. – Я глубоко вдохнула, медленно выдохнула и выдала правду, которую отчаянно старалась оставить в прошлом. – В газете считают, что я выдумала источник. Считают, что мои обвинения беспочвенны, но это не так.

Он молча переваривал информацию.

– Ты выдумала человека, – повторил Кайл первую часть моего заявления, опустив остальное.

– Не человека.

Это уже перебор, но почему все верят?!

– Один черт.

Не один. Нет. Кайл не понимал.

– О каком источнике речь? – спросил он, когда я села в кресло напротив. – Надеюсь, не о том, который сообщил о таблетках и профессоре?

Я не ответила. Кайл побелел, поведение его резко изменилось.

– Знаешь, что думает мой шеф? Что ты кормишь нас сказками. Что ты умнее нас всех, вместе взятых. – Он вновь оглядел меня с головы до ног и добавил, понизив голос: – Что никто в этом доме с тобой не жил.

Все мои страхи материализовались.

– Я подозреваемая? – Мой голос срывался, невозмутимость таяла на глазах, жизнь выходила из-под контроля. В который раз. – Ты меня подозреваешь?

Кайл вскинул руки.

– Я защищал тебя, Лия. Защищал. Твердил – вы ошибаетесь, есть другое объяснение. И вдруг я узнаю вот это. Что прикажешь думать? Ты уже так поступала.

Нет, не поступала, не поступала!

Однако субъективное восприятие – штука упрямая. Как защищаться, когда мой противник – сама история?

– Я потеряла все. Думаешь, не усвоила урок?

– Не знаю. – Кайл откинулся на спинку дивана. – Правда, я ни в чем не уверен. Может, ты мастер обмана. Может, и сейчас водишь меня за нос.

Я подалась вперед.

– Это не я вожу за нос! Ты хотел обыскать дом – и обыскал. Это тебе нельзя доверять!

– Ты солгала ради истории.

– То, что я сделала… – Не солгала, не совсем так! – …я сделала ради правды.

Лицо Кайла исказилось. Я представила, что именно он прочел, что узнал по полицейским каналам или выяснил своими силами. Сопоставил причину и следствие, восстановил череду событий, которые привели меня сюда.

– Только добилась ты совсем другого, – услышала я. – Если ты искренне веришь, будто ничего страшного не произошло…

– То что тогда? Ты во мне ошибся? Но ты же меня в лгуньи записал! Так, может, и хорошо, что ошибся? Ты уж определись со своими ценностями, Кайл.

Он зло фыркнул:

– Вот, значит, как ты обсуждаешь проблемы? Блещешь остроумием? Давишь речевыми оборотами?

Я отпрянула:

– А ты, Кайл? Разве ты сам не делаешь того же ради работы? Не говоришь нужных фраз, чтобы добиться признания?

Он помотал головой:

– Моя работа – вести расследование, держать преступников взаперти и тем самым охранять остальных людей. Я могу добиться этого только одним способом – выяснить правду.

– Не такие уж мы с тобой и разные. – Я вновь подалась вперед. – Просто ты не попадался.

Я тут же подумала о письме, которое переслала Кайлу. Он, интересно, тоже?

Кайл поерзал, уперся локтями в колени. Спросил:

– Хочешь сказать, ты бы поступила так еще раз?

Я внимательно на него посмотрела и заговорила очень тихо, ему пришлось придвинуться ко мне чуть ли не вплотную:

– Когда отдел собственной безопасности получит анонимное заявление о том, что ты провел ночь в доме подозреваемой – ведь я теперь подозреваемая, верно? – так вот, как ты станешь тогда оправдываться?

Кайл оцепенел, но меня это не остановило.

– Ты скажешь: «Сэр, я действовал по плану, добивался от нее признания»? Или: «Цель оправдывает средства»? Или скажешь: «Я совершил ошибку» – и станешь ждать наказания, смиришься с понижением в должности, возьмешь отпуск за свой счет, будешь сидеть дома и думать: «Я загубил свою карьеру ни за что ни про что»?

Кайл не сводил с меня глаз, слушал жадно. Тоже прокручивал в голове варианты.

– Или ты будешь думать: «Я положил свою карьеру на алтарь правды и ради этого с радостью пожертвовал своей профессиональной честью»?

Кайл откинулся назад, подальше – лицо каменное, тема закрыта.

Я продолжала, не в силах сдерживать злость:

– Какой ответ ты выберешь? Он ведь зависит от последствий. Зависит от всего, что ты пережил, что привело тебя сюда. От твоей готовности действовать и принимать; от того, жив ли еще в тебе идеалист. Или его безжалостно зарезали во сне, когда ты расследовал свое очередное дело? Так каким же будет ответ, детектив Донован? Объяснитесь.

Меня трясло от ярости.

Он встал, схватил пиджак и направился к выходу.

– Выбор делать уже поздно, Кайл.

Он помедлил в дверях, оглянулся на меня. Процедил:

– Одно я знаю точно. Я никогда не стану оправдывать себя, если из-за моей лжи кто-то покончит жизнь самоубийством.

Кайл ждал, пригвоздив меня глазами к креслу.

Держи рот на замке, Лия. Гневом спора не выиграешь. Разбитой вазой решения не найдешь. Орать – не цивилизованно.

Я наблюдала за его уходом молча. Но внутри бушевал гнев – раскаленный, словно потревоженные угли. Бушевал, как тогда.

* * *

Я не называла в статье имя Аарона Хэмптона, но понять, о ком речь, было нетрудно.

Я полагала, что об остальном позаботится университет. Затеет проверку, привлечет Аарона к ответственности. Думала, статья заставит полицию возобновить расследование.

Аарон наверняка увидел для себя удобную возможность. Использовал волну самоубийств, о которых все говорили, и добавил еще одно. Оставил в ванной возле утопленного тела Бриджет пузырек с таблетками, словно это она их купила. Подготовил декорации. Ее широкая улыбка навеки застыла на фотографии, в череде таких же лиц.

Пусть я не могла доказать причастность Аарона к смерти Бриджет, но могла хотя бы проучить его. Я хотела, чтобы об этом узнали в университете, – и карьере Аарона пришел бы конец. Хотела, чтобы узнала Пейдж.

Чтобы Аарон раскрыл газету и прочел – я знала, он прочтет. Хотела, чтобы он увидел под статьей мою подпись – и понял, кто его погубил.

Я предвкушала. Отправляя статью в редакцию, я ощущала нервный трепет; он рождался в позвоночнике и перетекал в руки, ноги.

На следующий день после публикации Аарон выразил свою позицию убедительно и просто. Деревянная балка, прочная веревка, мастерский узел – плюс седативное, чтобы все прошло гладко, чтобы нервы не подвели.

Формально самоубийство профессора Аарона Хэмптона стало очередной сенсацией в череде негативных публикаций, посвященных колледжу в том семестре. Оно положило начало грандиозным проверкам в службах психологической помощи, спровоцировало всестороннее обсуждение проблемы. Хэмптона возвели в ранг жертвы, наряду с несчастными девушками, и за это я его возненавидела.

В результате меня изгнали из собственной жизни. Будто я собственноручно набросила петлю на шею Аарона и затянула ее.

Глава 28

После ухода Кайла я дала себе несколько минут на то, чтобы остыть и успокоиться.

Затем открыла личную электронную почту. Я созрела написать ответ на адрес TeacherLeahStevens. Поговорить с автором писем, как он говорил со мной – через разделяющий нас экран монитора. Я могла быть кем угодно, мой собеседник – тоже.

Однако, введя пароль, я обнаружила другое, новое письмо. От Ноя. Тема: Запрошенная информация. Сообщения внутри не было, только вложения.

Ной все-таки решил помочь. Признал, что он передо мной в долгу, признал свою вину.

Я быстро поняла, почему сама смогла узнать так мало. Бетани Энн Джарвиц провела довольно долгое время в государственном исправительном учреждении Пенсильвании.

Я жадно приникла к экрану.

Бетани Энн Джарвиц была дочерью Джессики Джарвиц, матери-одиночки, которая скончалась около десяти лет назад, предположительно от передозировки наркотиков. Отцом никто не значился. Череда адресов, все – съемные квартиры, разбросанные по трем ближайшим штатам. Адреса менялись каждый год, вплоть до тюремного заключения Бетани. Ее послужной список оказался очень коротким, потому что в двадцатилетнем возрасте ее признали виновной в поджоге и непредумышленном убийстве. Ближайшей родственницей, указанной в старой социальной страховке, числилась кузина по имени Мелисса Келлерман. Сведений об образовании не было – значит, старшую школу Бетани, скорее всего, не окончила.

Ее история стала еще туманней. Бетани не относилась к тем, ради кого люди готовы объединяться, организовывать сбор средств, развешивать плакаты с призывами о поддержке и молитвах. Нет, эта девушка сама по себе.

Я вспомнила слова Марты – в больнице до сих пор ждут родственников Бетани. Я поискала в интернете Мелиссу Келлерман, но ничего толком не нашла. Очень уж распространенное имя, как мое собственное. Я не знала ни города, где она живет, ни ее возраста. Сотрудники больницы вряд ли добились большего успеха.

Я изучила подробности дела, закончившегося для Бетани тюрьмой. Возможно, кто-то счел приговор слишком мягким и решил отомстить Бетани Джарвиц – осуществить справедливость своими руками? В первоначальной заметке упоминалось лишь имя жертвы, по нему я отыскала начало истории: пожар, предполагаемый умышленный поджог, который унес жизнь тридцатидвухлетнего мужчины. Камера видеонаблюдения в магазине напротив сгоревшего дома зафиксировала Бетани вместе с кем-то еще, однако идентифицировать этого человека по видеозаписи было невозможно. Лицом к камере стояла только Бетани, и ее фотографию – увеличенную, зернистую – опубликовали с призывом к населению делиться любой информацией.

Бетани арестовали, когда она гостила у друзей. Очевидно, кто-то ее предал, сообщил полиции. Второго человека, насколько я поняла, так и не опознали.

Я уже собралась написать Ною, поблагодарить, как вдруг поняла – вот и все, это было мое последнее выходное пособие. Отныне я сама по себе.

* * *

В тот же вечер я нашла Винса Мендельсона. Правда, сначала пообщалась с его женой, Тиффани. Ее не обрадовали ни мой звонок, ни его причина, поэтому от Винса я ожидала такой же реакции. И была удивлена, когда в десять часов вечера он перезвонил мне сам.

– Это Винс Мендельсон, – услышала я в трубке грубоватый голос. – Вы разговаривали с моей женой, интересовались какой-то девушкой.

«Какой-то девушкой» прозвучало так, что я поняла – за этим кроется история. Иначе Винс не позвонил бы. Он словно ждал моего появления много лет.

– Да, спасибо, что перезвонили. Речь о квартире, в которой вы жили восемь лет назад в Олстоне. В договоре аренды ваше имя не значилось, но я слышала, что вы занимали эту квартиру последним.

Амелия попросила ее не упоминать, и я честно попыталась – хотя Винс наверняка понял, как я на него вышла.

Он вздохнул и перешел к делу:

– Вы с ней говорили?

– Да.

Между нами повисло молчание. Несмотря на прошедшие годы, в этой истории так и не была поставлена точка.

– По мнению Амелии, вы жили в квартире до конца срока аренды.

– Не жил. Я съехал сразу после Амми, после нашего расставания…

– Погодите! – перебила я. – Как вы ее назвали?

– Амелия, простите. Она больше любила уменьшительное имя. Амми.

Как похоже прозвучало… Неужели я просто услышала по-другому? Неужели я сама создала Эмми? Вдруг то ли ветер, то ли ее голос, то ли мое не совсем вменяемое состояние исказили слова, поменяли буквы, и я услышала «Эмми», а на самом деле она представилась «Амми» – совсем другим именем?! Когда же я обратилась к ней, назвала Эмми, начала писать именно так, – она просто смирилась. Получается, я искала того, кого сама же и создала.

– Амелия упоминала какую-то девушку. Из-за которой вы расстались.

«Какая-то девушка» – с этих слов он начал разговор, и вот мы к ним вернулись.

– Да. Старая школьная знакомая. Я столкнулся с ней возле бара, случайно. Мы пили, много пили, и она рассказывала про свои беды – парень ее выгнал, идти некуда, можно разочек переночевать у меня? Ну и что я мог сказать? Мы очень много выпили… Потом только помню, как я уже дома, а над нами стоит Амми, орет… Как, откуда?.. Я вроде не… Короче говоря, давно это было. Она ничего не пожелала слушать, не дала мне оправдаться, а через неделю ушла. Я еще пару дней похандрил, да и переехал к приятелю по колледжу. Я не занимался квартирой. Думал, Амми все уладила.

Возле бара. Парень выгнал. Идти некуда. Знакомый профиль в людном баре, случайная встреча. Я окликаю: «Эмми!», когда она проскакивает мимо…

– Кто эта девушка? Школьная знакомая. Девушка в вашей постели.

Ирония судьбы, дорожки вновь пересеклись.

– Ее звали… – Он еще не успел договорить, а я уже услышала; шепот в голове: —…Мелисса.

* * *

Винс сообщил год выпуска и название своей школы, входившей в крупную образовательную сеть на севере штата Нью-Йорк. Я отыскала контактную информацию школы, у которой оказался довольно простенький сайт. Я хотела увидеть фото Эмми, убедиться в том, что это она.

И понять, кто для нее Бетани. Выяснить, что произошло, почему Эмми исчезла, почему мы вообще здесь. Одно я знала точно: она втянула меня в свое прошлое, как когда-то я втянула ее в свое.

Я вновь мысленно увидела Эмми в баре, потом у себя: как она ела прямо из пакета, когда не замечала на себе моего взгляда, – голодала.

Существовал ли жених на самом деле? Или он тоже был ложью? Выдумкой, которая меня проймет.

Человек без имени многого не может. Со многим не способен справиться в одиночку. Арендовать или купить квартиру, дом, машину. Жениться. Найти хорошую работу. Если такой человек задержится на одном месте надолго, то рано или поздно он проявится на чьих-нибудь фотографиях, в чьей-нибудь жизни.

Не потому ли Эмми позвала меня с собой, не потому ли так обрадовалась? Видимо, это был не акт помощи бесприютной подруге – просто Эмми не могла уехать без компаньона.

* * *

На следующее утро я решила еще покопаться в прошлом Бетани. Однако сначала нужно было пережить рабочий день. Я обновила электронную почту в надежде на ответ из старшей школы Винса – пусто. От экрана меня отвлек легкий стук в дверь.

Иззи выглядела, как всегда, безупречно и респектабельно, правда, губы ее сжимались в тонкую линию, а глаза суетливо бегали.

– Да, Иззи?

Она переступала порог, будто сама себе удивляясь. В руке сжимала лист бумаги – сжимала так, что пальцы побелели.

– Я нашла вот это, – сказала Иззи, хотя бумагу мне не подала.

– Хорошо, – медленно произнесла я. – Дашь взглянуть?

Иззи протянула листок, свернутый в маленький прямоугольник, потрепанный на сгибах и краях.

– Я не знала, показывать вам или нет. Не знала.

Я разгладила листок на столе и едва не вскрикнула.

Передо мной лежал рисунок в карандаше, сделанный в этой самой комнате. Грубый набросок: в углу стол, за ним женщина; судя по деталям – прическа, подбородок, форма носа – я. Между женщиной и наблюдателем пустые стулья. Рисовали с того места, где во время своего наказания сидел Тео. Сначала он изобразил озеро, потом выкинул «пейзаж» так, чтобы я нашла. Над этим же наброском Тео, видимо, работал перед уходом. Но зачем Иззи показала мне это художество, где она его нашла и что оно, по ее мнению, означало?

– Откуда у тебя рисунок? – спросила я.

Иззи помотала головой. Дернула плечом.

– Из библиотеки, – сообщила, будто только что вспомнила.

Она явно что-то знала – и ждала от меня вопроса, однако тут над головой прозвенел звонок. Иззи моргнула. Сделала шаг к выходу, но я схватила ее за рукав.

– Иззи, подожди.

Она попятилась к дверям.

– Мне перед уроком нужно к шкафчику.

Я потеряла ее. Иззи ускользнула, закрылась.

Как же я проглядела? Проглядела девочку у себя перед носом, которая тянула руку, говорила мне: «Это сделал не Кобб».

Через минуту второй звонок возвестил о начале урока, и Иззи вернулась в море лиц, со всеми. Она сидела на своем месте рядом с Тео и держалась очень ровно, словно помнила, что за ней постоянно наблюдают, что она – Иззи Марон, которая пишет в тетради, – и одновременно Иззи Марон, за которой наблюдают, как она пишет в тетради.

Я не говорила с Иззи после урока, не просила задержаться – не хотела ни вспугнуть ее, ни выдать. Она пришла ко мне конфиденциально, я ведь просила об этом ребят. Иззи услышала мой призыв и нашла способ до меня достучаться. Впрочем, я по-прежнему не понимала, что именно она хотела сказать: что виновен не Кобб, а Тео? Тогда почему бы не сообщить кому-нибудь? Да и само предположение нелепо. Какое отношение имел Тео к найденной у озера двадцативосьмилетней женщине?

Я привыкла быть сторонним наблюдателем. С небольшого расстояния и под определенным углом видны все ходы на шахматной доске, заметны причинно-следственные связи.

Но сейчас… Сейчас я была сбита с толку. Что-то происходило вокруг меня, со мной, из-за меня.

Когда человек прирастает к одному месту, он перестает видеть дальше собственного носа.

Глава 29

Я тут же решила: как только раздобуду нечто существенное – не какие-нибудь крохи с барского стола, не кучку гипотез, отдающих безысходностью, – сразу представлю доказательства Кайлу, преподнесу ему готовую историю. Как только узнаю, что произошло. Тогда я буду вне подозрений. Тогда Кайл увидит все нюансы, все причины и следствия, всю логику событий. И ему останется только одно – поверить мне. И пересказать историю начальству, которое ему поверит.

Однако, чтобы раздобыть доказательства, чтобы проследить связь между Эмми, Бетани и мной, нужно было заглянуть в жизнь Бетани. Я выяснила адрес в управлении «Хилл-Крест» и въехала на стоянку еще до того, как работающие с девяти до пяти граждане начали стекаться домой.

Жилой комплекс выглядел именно так, как я и представляла: квартиры с отдельным входом, в стиле таунхауса. Кое-где отделку еще не завершили. Провода для уличного освещения провели, но лампы не установили.

Чуть ли не у каждого второго крыльца стояла машина, хотя рабочий день еще не закончился. Двери походили одна на другую – не отличишь, за некоторыми громко работал телевизор.

Квартира Бетани располагалась на третьем этаже. Я поискала запасной ключ во всех положенных местах: над дверью, под цветочными горшками (которых не было), под дверным ковриком (тоже отсутствовал). Изучила лестничную клетку на предмет укромных ниш, но ничего не нашла.

Внизу на лестнице послышались шаги. Я оперлась о перила, поднесла к уху телефон и напустила на себя деловой вид.

Шаги принадлежали кому-то быстрому и на каблуках. Возле меня их стук зазвучал медленнее – и замер.

Туфли на низком каблуке оказались черными, они прилагались к голым ногам, черным шортам и заправленной в них белой блузке – униформа официантки, надо полагать. Женщина была примерно моей ровесницей – возможно, моложе, – с темной помадой на бледном лице и выбеленными прядями в волосах.

– Вы сестра Бетани? – услышала я.

В кои-то веки меня порадовало наше с Бетани сходство. При желании в ней можно было увидеть мои черты, а во мне – ее.

– Вы знаете Бетани? – Я отлипла от перил.

– Да, конечно, мы соседки. – Незнакомка ткнула себя в грудь. – Я Зои. – Когда я не ответила, она спросила: – У вас есть ключ? – Я покачала головой, Зои широко улыбнулась. – Никуда не уходите.

Она толкнула двери своей квартиры, вернулась через несколько секунд с висящим на руке пакетом и большой связкой ключей. Металл громко звякал, пока Зои их перебирала.

– Вот. – Она показала ключ с ленточкой, на которой синей ручкой была написана буква «Б». – Я местная хранительница запасных ключей.

Человек, которому все доверяют, с которым делятся секретами. Я тоже была таким человеком.

Зои повернула ключ в замке.

– Полицейские явились на следующий день после того, как нашли Бетани, но ничего не взяли. Я их впустила и проконтролировала, чтобы они не заглядывали, куда не положено. По-моему, они ждали вас – ближайшую родственницу, по их словам, – чтобы провести тщательный осмотр. С тех пор сюда никто не входил. Есть новости? Бетани лучше? – Зои вновь прижала руку к груди. – Я собиралась заехать в больницу, но у нас с Риком со второго этажа одна машина на двоих… график напряженный, – пояснила извиняющимся тоном.

– Все по-прежнему, – ответила я.

Действительно ли по-прежнему? Нужно будет узнать в больнице – и у той женщины, Марты.

– Ну вот, прошу. – Зои распахнула двери. – Вы остановитесь здесь?

– Нет. Я просто за вещами для Бетани.

Я стояла на пороге, не сводя с Зои глаз. Наконец она поняла, что внутрь ее не приглашают.

– Ну, в общем, я буду по соседству. – Зои вручила мне пакет. – Почта Бетани. Я забирала. Не знаю, куда это девать. То есть там наверняка счета и прочее…

– Спасибо. – Я повесила пакет на ручку с внутренней стороны двери.

– Скажите, когда закончите, и я запру квартиру.

Квартира Бетани начиналась узким коридором с гардеробной. Его содержимое: один непромокаемый плащ; один шерстяной пиджак; зонтик в дальнем углу, паутина на ручке изнутри. Коридор открывался в застеленную ковром гостиную, за которой сразу шла кухня с ламинированным полом; вдоль задней стены выстроились шкафчики, холодильник, плита и раковина. В раковине стояла посуда: два стакана, две тарелки. Все застыло во времени.

В гостиной на этажерке под дерево красовались телевизор и кабельная приставка. Распахнутая дверь сбоку вела в ванную, где имелась еще одна дверь, закрытая – в спальню, надо полагать.

На первый взгляд ничто не наводило на мысли об Эмми. Однако в декоре – точнее, в его отсутствии – имелось определенное сходство. Кое-чего не хватало. Не было фотографий на стенах и тумбах. В спальне это ощущение усиливалось. В шкафу – простой набор одежды. На комоде – маленькая коричневая шкатулка для украшений, и больше ничего. Кругом чистота.

В ванной – белая занавеска для душа и одинокая зубная щетка. Очень лаконично. Женщина, которая долгое время провела в тюремной камере, вдруг очутилась в большом мире. Отсюда и отсутствие пожитков, каких-то милых сердцу вещей. Бетани начинала жизнь заново на пустом месте.

Кухня тоже была чистой, если не считать посуды в раковине. Замерев на ламинате, я уловила слабый запах моющего средства. Похоже, Бетани поддерживала порядок, вытирала кухонные поверхности после каждой еды.

Я заглянула в холодильник. Молоко не мешало бы выбросить. Больше там ничего не оказалось. В кладовке для продуктов – тоже. Я решила хотя бы мусор вынести. Открыла тумбу под раковиной, увидела запасы чистящих средств, за ними – коричневый бумажный пакет. Внутри, вопреки ожиданиям, я обнаружила не мусор, а распечатанные конверты, стянутые толстой резинкой.

Все письма адресовались Бетани Джарвиц, в государственное исправительное учреждение. Обратные адреса отличались не только штатами, но и именами, письма от одного и того же отправителя то иссякали, то шли потоком. Я опустилась на пол, стала перебирать конверты. Вот он, мой ключик к Бетани Джарвиц!

Письма были сложены в обратном порядке: на последних значилась дата за несколько месяцев до освобождения Бетани, на первых – начало ее заключения.

Единственная связь Бетани с внешним миром. Монологи, отмечающие ход времени за восемь лет. Только эти послания и принадлежали ей по-настоящему.

Среди них встречались письма, которые отсылала сама Бетани, но которые так и не были доставлены. Возвращено отправителю. Запечатанные конверты – грязные, истрепанные, со смазанными чернилами. Адреса – разные, и нигде нет имени: Бетани словно гонялась за призраками, искала кого-то. Все нераспечатанные послания датировались первым годом ее заключения.

Я вскрыла конверт, прочла записку. От нее ощутимо веяло гневом, косые буквы выглядели злыми.

Хочешь бросить меня здесь? Ты заплатишь. Это была твоя идея. ТВОЯ ИДЕЯ. Тебе от меня так просто не отделаться.

Я распечатала еще одно послание и еще – все были похожи. Обвинения в адрес безымянного человека.

Я могу рассказать в любую минуту. Могу. Помни об этом, где бы тебя ни носило.

Нашло ли хоть одно такое письмо своего адресата? Знал ли он?

В конце пачки – начало тюремного заключения Бетани – обнаружилось письмо без обратного адреса. Судя по штампу, отправлено в июле, восемь лет назад, из Бостона. Внутри – несколько слов без подписи.

Я буду ждать твоего освобождения. Я помогу. Обещаю.

Эмми? Должно быть, да. Дата и время совпадали. Эмми сдержала обещание. Мои пальцы впились в листок. Она приехала сюда вовсе не из-за каприза судьбы, а из-за Бетани. Знала ли Эмми про злые письма, которые летали за ней по белу свету и возвращались ни с чем? Ничто не доходило до нее – по крайней мере, пока она была Амми – в тот полуподвал. Догадывалась ли она о гневе, об обвинениях в свой адрес? Неужели совсем не ощущала угрозы? Господи, Эмми, во что же ты ввязалась?

Я принесла из коридора пакет, который получила от Зои, и высыпала почту Бетани на кухонную тумбу. Зои оказалась права – сплошные счета. Извещение об арендной плате, квитанция за электричество. Как и в случае с Эмми, телефонных счетов не оказалось. В квартире телефонный аппарат тоже отсутствовал. В нескольких конвертах я нащупала новые кредитные карты. Пролистала их, бездумно считывая информацию об отправителе, – и приросла к месту.

Пролистала назад, вновь посмотрела на конверт, на имя и адрес в прозрачном окошке. Письмо было отправлено по этому адресу, внутри явно лежала кредитка. Получателем значилась Лия Стивенс.

Я уронила конверт на тумбу.

В голове застучало – в такт ударам сердца, быстрее, быстрее. Я уставилась на закрытые входные двери. Горячей волной накатила дурнота. Призрак Бетани здесь, в этой квартире. Все не так, как я думала…

Я начала перерывать ее вещи – доведенная до отчаяния, злая. Не только на Бетани, но и на Эмми – за то, что она вообще меня сюда привезла. За то, что поступила так со мной. Со мной! Я открывала и закрывала ящики комода, кухонные шкафчики; искала неизвестно что. Под кроватью, под матрасом, в ванной – в зеркале мелькнуло мое безумное лицо, и я поспешно отвела взгляд.

Я стояла в спальне, тяжело дыша. Шкатулка для украшений на комоде, больше ничего. Я просунула палец под защелку, открыла крышку. Кое-какая бижутерия, на дне – два ряда пенопласта для хранения колец. Однако все кольца Бетани лежали в одном ряду, правом.

Я ковырнула пенопласт слева, и тот легко поддался.

Под ним: два клочка бумаги, вдавленные в дерево. Моя карта социального страхования. И ксерокопия моих водительских прав. С обратной стороны проступали чернила, список фактов: девичья фамилия моей матери; подпись – очень, очень похожая на мою собственную, и все же неуловимо отличающаяся.

Нет. Нет-нет-нет…

Я смяла копии, сунула в задний карман штанов. Руки дрожали. Конверты с моим именем спрятала в сумочку и обыскала каждый угол квартиры еще раз.

Убедилась, что ничего больше не пропустила, и лишь тогда постучала к Зои.

– Вы знаете друзей Бетани? – спросила я, когда двери открылись. – С кем я могла бы поговорить?

– Лиам из квартиры 1В, хотя я больше не назвала бы их друзьями. Но в начале года они с Бетани регулярно встречались. Скорее всего, друзья у нее были с работы. Бетани мало с кем общалась, разве что с Лиамом. Я живу здесь дольше всех. Остальные приходят и уходят. Еще девушка иногда заезжала. Я не следила за Бетани, не подумайте, просто трудно не заметить происходящего по соседству. – Зои улыбнулась, вновь с извиняющимся видом.

Я встречала таких, как она: людей, которым важно знать все обо всех. У Зои можно разжиться сведениями. Из нее вышел бы великолепный источник.

– Может, Лиаму известно больше, – добавила она.

– Спасибо. Я закончила.

Зои окинула меня внимательным взглядом и наверняка отметила, что я не прихватила из квартиры никакой одежды для Бетани. Ну и пусть.

Я сбежала на первый этаж, нашла квартиру с буквой «В» и постучала. Внутри играла музыка, и стук пришлось повторить.

Двери открыл мужчина с воспаленными глазами, с нечесаной – и, кажется, немытой – шевелюрой. В глубине квартиры на диване сидел еще один мужчина. Музыка оказалась сопровождением к видеоигре.

– Да? – спросил лохматый.

– Вы Лиам?

Он вновь меня оглядел, прищурился. Неужели тоже заметил сходство? Или его видел лишь тот, кто искал?

– Да.

– Зои посоветовала поговорить с вами – возможно, вы расскажете мне о Бетани.

Лиам помотал головой, закрывая двери, но я успела вставить ногу в просвет.

– Я все рассказал полиции. Я давно не встречал Бетани. Месяца четыре, наверное. Не я видел ее последним. Не я общался.

– Вы знаете ее подругу? Девушку, которая иногда гостила у Бетани?

Лиам засмеялся.

– Нет, друзей ее я не знаю. Я ничего о ней не знаю. Она меня даже к себе не пускала. Вечно говорила – дома не убрано или еще что-нибудь. Я понятия не имел, где она работала, – знал только, что ходила на работу, никогда не оставалась ночевать и не любила тусоваться. – Он посмотрел в глубь квартиры, затем вновь на меня. – Не могу я быть вашей единственной зацепкой. – У него это словно в голове не укладывалось, слишком большая ответственность.

– Я предупреждал, – крикнул приятель Лиама, не отрываясь от экрана. Потом взглянул на меня, остановил игру и посмотрел мне в глаза. – Я предупреждал, а он не слушал. Подозрительная девица. Ненормальная.

* * *

Я ехала домой и вспоминала, когда последний раз слышала эти слова – причем в свой адрес…

Пейдж говорила: «Ты ненормальная». Ведь это было самым простым объяснением. Оно избавляло ее от встречи с правдой, от осознания – ее, Пейдж, водили за нос.

Статья уже готовилась к печати. Я предупреждала Пейдж. Не одну неделю предупреждала.

Первым делом я позвонила и рассказала правду.

– Я расследую подозрительную смерть. Всплыло его имя. Ты должна знать.

– От тебя столько лет не было ни слуху ни духу, – ответила Пейдж. – Захотела наконец поговорить? Ты ушла, исчезла с горизонта, а теперь решила вести расследование против моего мужа?

– Нужно было тебе рассказать, – признала я. – Рассказать еще тогда. В ночь перед моим уходом…

– Мне рассказал Аарон, – перебила она. – Ты напилась, он вернулся за лекарствами, и ты начала к нему приставать. Я давно все знаю.

– Нет. Он…

А что он? Перекладывал мои вещи, открывал двери, морочил мне голову… Даже по прошествии времени я не знала точно. Я предполагала, но не имела доказательств. Он пытался меня убить. Вот в это я верила, всем сердцем. Я проснулась с ощущением воды в легких. С влажным запахом плесени на подушке. Я прочла подробности смерти девушки из колледжа, Бриджет Лакоста, – передозировка, утопление, – и моя вера окрепла. Видимо, я была первой попыткой Аарона, и что-то у него не заладилось. Он наверняка составил идеальный план и постарался все обставить соответственно, заготовил историю: «Мы ушли в ресторан, она выпила, ее не приняли на работу, и Лия была вынуждена ночевать у нас на диване. Она не привыкла проигрывать. Мы не замечали тревожных признаков». И вот я нашла таблетки Аарона, проглотила их, легла в ванну и ушла под воду.

Он потерпел неудачу. Скормил мне маленькую дозу. Или я дала отпор и испортила сцену. Что-то не сложилось. Я проснулась в своей постели, целая и невредимая, а вот другая девушка – нет. Сколько их было между нами? Наивно думать, будто Аарон провел эти годы в бездействии. Будто он не делал попыток.

– Он опоил меня, Пейдж, – я умоляла ее поверить и в остальное.

– Не звони больше, – сказала она.

Я ее не послушала. Не смогла.

– Статью напечатают, – предупредила в другой раз. – Правда выплывет наружу. Я не называю имени, но кто-нибудь догадается.

Когда мне вручили судебный запрет на приближение, я едва не рассмеялась.

А потом статья вышла. На следующий вечер я явилась к их дому, сгорая от любопытства. Запах крови, моя неминуемая гибель. В курсе ли уже Аарон? Знает ли, что это написала я?

Я встала на цыпочки. В занавесках была щель, только туда и получилось заглянуть. Горел приглушенный свет. Играла классическая музыка – фоном, где-то в невидимой с моего места комнате. Музыка умолкала. Запускалась сначала. Будто пластинку заело.

На столе стоял бокал. Красное вино – его оставалось чуть-чуть, на дне.

В глубине дома было какое-то движение, легкое покачивание. Что-то вертелось. Я прижала лицо к окну, от моего дыхания стекло запотело. Сначала я увидела туфли Аарона. Черные. Начищенные. В нескольких футах над полом. Туфли медленно болтались туда-сюда, свисали сверху.

Я ахнула. Вскрикнула? Попятилась, побежала, решительно расталкивая бредущих с работы людей. Остановилась лишь на станции, упала на скамейку и пропустила три поезда, прежде чем смогла поехать домой.

По сообщению полиции, Аарона обнаружила Пейдж. В панике обрезала веревку кухонным ножом, бросив ребенка в коляске посреди гостиной. Пейдж с малышом только вернулись домой – в такое время она всегда отсутствовала, я это знала из наблюдений за ней. После работы Пейдж забирала пятимесячного сына из яслей и отправлялась с ним в супермаркет, или торговый центр, или на прогулку вокруг пруда в парке, или по бульвару Сторроу-Драйв вдоль реки Чарльз.

Потому-то я и выбрала это время, чтобы посмотреть. Потому-то, видимо, Аарон и выбрал это время, чтобы все сделать.

Даже тогда я решила, что он проявил жестокость. Предоставил Пейдж обнаружить тело.

Глава 30

Связующее звено – я. Не Эмми. Не Бетани. Я.

Я и Дейвис Кобб. Я и Эмми. Мои документы в квартире Бетани – похоже, она хотела выдать себя за меня, присвоить мою личность.

Я и Тео. Я и газета, доставленная к моему порогу. Я и Аарон с Пейдж.

Понятно, почему копы решили ко мне присмотреться. И сомнения Кайла тоже понятны. Ведь что я ему предлагала? Неотслеживаемый адрес электронной почты, откуда я получала подозрительные письма; мужчину, звонившего мне среди ночи; женщину с моим лицом; девушку, существование которой я не могла доказать. Труп, который я опознала авансом. Привычку выдумывать людей в прошлом – как будто я заранее готовила себе оправдание.

Идеальная мишень.

Я была идеальной мишенью тогда – и оставалась ею сейчас. Верная до безобразия. Охотница за историями. Ухо, натренированное улавливать любопытные сюжеты. «Ты сумела обратить свои слабости в силу», – сказала мама. Я испытывала нездоровую тягу к ужасному, к полицейским машинам у обочины, к следам крови в траве. В любое дело ныряла с головой, отдавалась ему полностью – пока не достигала желаемого результата. Чтобы все понять, я обязательно выстраивала историю в логической последовательности – начало, середина, конец.

Как же я раньше не сознавала, что сила может обернуться слабостью? Охотница за историями подходит слишком близко и никогда не возводит стен. Натренированному уху легко скормить какой угодно любопытный сюжет. Игра на моих чувствах, обращение к самому сокровенному. Я радостно впустила Эмми в свою жизнь, в свою голову, не выстроив ни единой границы. Я думала, мы защищаем друг друга. С самого начала считала нас союзницами.

* * *

Я увидела его за стеклянной стеной канцелярии, едва вошла утром в школу. Дейвис Кобб, склонив голову, улыбался секретарю. В руках держал какие-то бумаги. Я представила его за другой стеной другой комнаты; потом – по другую сторону экрана: лицо раскраснелось, толстые пальцы набирают на клавиатуре стишок про меня и про мужчину, которого я к себе позвала.

Что еще известно Коббу?

Я ждала у заднего входа в канцелярию, рядом с учебным крылом; ждала, пока распахнется дверь и он выйдет, – хотела застать его врасплох. Дверь распахнулась, и вот он уже навис надо мной, глядя куда-то вдаль.

– Нужно поговорить. – Я преградила ему дорогу.

Глаза у Дейвиса расширились. Я забыла, что они голубые. Забыла все мелочи, которые делали его реальным – реальным человеком, реальной угрозой. Он попятился, беззащитно вскинул руки, словно мы поменялись ролями. Глаза забегали по сторонам, по пустому коридору.

– Нет, – произнес Кобб.

Я подошла ближе.

– Ты ее видел. Мою соседку по дому. Ты видел. Просто скажи. – Я говорила с надрывом и отчаянием, но уже не владела собой. – Ты подсматривал.

Если никто не подтвердит ее существования, тогда крайней вновь сделают меня.

– Я за тобой не подсматриваю. – Кобб еще отступил и уперся спиной в дверь канцелярии. Дернул ручку, но замок уже захлопнулся. – Не подсматриваю. И не подсматривал никогда. Я говорил копам.

Я мысленно слышала его тихий шепот, дыхание в телефонной трубке. Намеки.

– Но в электронных письмах…

– Мне нельзя с тобой разговаривать, – помотал он головой. – Адвокат так сказал.

Ручку повернули изнутри, и дверь распахнулась. Кобб нырнул назад в канцелярию, мимо Кейт.

Та посмотрела ему вслед и бросила на меня вопросительный взгляд, проходя мимо. Я встряхнулась, поспешила вдогонку.

– Я смотрю, ты сегодня, как и я, вся в бегах. – Кейт сделала вид, будто ничего не заметила.

– Угу, – кивнула я.

– Да здравствует пятница. Не хочешь опять прогуляться вечерком?

– Хочу, но сегодня не могу.

Слишком многое было пока неясно, слишком многого я не понимала.

Кейт замедлила шаг.

– Ты меня избегаешь? Дружбе конец? Ничего, я переживу. Я уже большая девочка. Просто не хочу навязываться, если тебе со мной не интересно.

– Мне интересно! – Я схватила ее за руку, остановила посреди коридора. – У меня выдалась кошмарная неделя, – пояснила я и добавила, чтобы растрогать Кейт: – Я разрешила полиции обыскать свой дом.

– Ой. Ого. Как все прошло?

– Ее пока не нашли.

– Сочувствую, Лия. – Кейт сжала мне руку у локтя.

Мы разошлись по кабинетам – прозвенел звонок, и коридоры начали заполняться школьниками.

* * *

Иззи уже сидела в классе, и у меня внутри все опустилось: она, наверное, ждала меня, хотела что-то рассказать, а я опоздала. Следом за мной в кабинет вошли Молли и Тео, и поговорить с Иззи не удалось.

Я старалась не смотреть на нее, чтобы не смущать. Мечтала о пустом классе, о пожарных учениях, о поводе оттащить Иззи в сторону и сказать: «Я слушаю».

События не происходят сами по себе; судьба не пляшет ни под чью дудку. Не было ни водки, ни дротика, ни карты на стене. Была лишь незнакомка, за которой я последовала неизвестно куда – и непонятно зачем.

После урока я хотела задержать Иззи, но та вышла в числе первых и даже не глянула в мою сторону.

Я нашла в компьютере расписание: на четвертой паре у Иззи была история искусств, а у меня – окно. Нужно постараться, нужно сделать первый шаг. Показать Иззи, что я заметила ее ранний приход в класс. Что я готова слушать.

После звонка на последний урок меня поймал в вестибюле Митч – я спешила в историческое крыло.

– Привет, – окликнул он. – Ты ведь не убегаешь раньше времени, правда? – И улыбнулся, желая обратить все в шутку.

– Нет, сэр. – Я выделила слово «сэр», тоже в шутку. – Иду записывать учеников на самостоятельную работу в медиацентре.

Это объяснение пришло мне в голову первым, поскольку мы как раз стояли перед входом в библиотеку.

Митч подошел ближе, оглянулся – нет ли кого поблизости. Наши голоса далеко разносились по пустому вестибюлю.

– Сегодня тренер Кобб принес разрешение на работу.

– Знаю, я видела.

– Он возвращается в школу. Я шел тебя предупредить. Не хотел, чтобы ты вдруг наткнулась на него в коридоре. – Митч вновь понизил голос. – Кобб тебя не тронет.

Слова Митча напоминали толстую липкую паутину, сразу возникло желание выпутаться.

– Спасибо, Митч. Не переживай за меня.

– Мне было бы спокойней, если бы я сам провожал тебя куда нужно. В библиотеку, например. В следующий раз звони мне из класса, и я приду. Давай так, пока все не утрясется.

– Я не боюсь Кобба, – заверила я. – К тому же в коридорах есть видеокамеры.

Митч склонил голову:

– В коридорах нет камер. Это датчики движения, они включают свет. Мы просто ученикам про камеры говорим, Лия.

– О, – сказала я. Вот так поворот! – Послушай, спасибо за предложение, но я не хочу вокруг себя ажиотажа. По крайней мере, еще большего ажиотажа. Зачем создавать у всех впечатление, будто я нуждаюсь в охране? Мне и без того непросто – ученики не воспринимают меня всерьез.

Митч улыбнулся:

– Дело не в тебе лично, а в репутации. Просто у тебя ее пока нет. Все придет.

Прямо как на прошлой работе. Репутация – это главное, повсюду.

Я подождала у входа в библиотеку и, как только Митч исчез за углом, поспешила в другую сторону, в историческое крыло, где двери были открыты, а по коридору разносились голоса учителей. Я заглядывала в классы, пока не нашла Иззи. Она сидела у окна и смотрела на улицу.

Я встала у двери так, чтобы не попасть в поле зрения других учеников, и кашлянула. Иззи повернулась, увидела меня, моргнула, лицо окаменело, словно ее застали за чем-то предосудительным.

Я не сводила с Иззи глаз. Наконец она отвернулась и подняла руку.

– В туалет, – сообщила учителю и повесила на плечо сумку.

Я слышала за спиной шаги Иззи, пока шествовала по коридору. Вот и женский туалет.

Я быстро проверила кабинки, распахнув все двери. Я была одна. А через мгновение – уже не одна. У входа стояла Иззи – очень напряженная, неподвижная, – а я не представляла, что сказать, о чем спросить. Ее приход – уже доказательство.

– Я хочу услышать то, что ты пытаешься мне сообщить, – прошептала я. К черту правила этикета.

Иззи посмотрела испуганно, точно загнанный в угол зверек.

– Это не должно исходить от меня.

– Что не должно от тебя исходить? – Я зажмурилась. – Иззи, пожалуйста.

Ее глаза бегали по туалету, следили за нашим отражением в кривых зеркалах.

– Мисс Стивенс, прошу вас. Прошу, не выдавайте меня. Не выдадите, правда? Вы обязаны защищать источник, да? Я читала ваши статьи, вы писали «анонимный источник». Можете и со мной так?

Я замерла, переосмысливая происходящее. Газета у меня на крыльце. Вопрос. Можно я буду, как девушка из статьи? Мне тоже есть что сказать.

Иззи наблюдала за мной? Изучала, можно ли мне доверять? Потому что хотела чем-то поделиться, но не знала наверняка?

– Да, Иззи. Я тебя не выдам.

Однако ее это, похоже, не убедило. Чтобы получать, нужно отдавать.

– Знаешь, почему я здесь, Иззи? Почему больше не работаю журналистом? Потому что я защитила источник. Не выдала имени. Та девушка была ненамного старше тебя. Ты ведь прочла об этом в газете, которую принесла ко мне на крыльцо, верно?

Ладошка Иззи метнулась ко рту, в глазах блеснули слезы.

– Ничего страшного, не переживай, – успокоила я.

Вот тут она заговорила, громким шепотом:

– Мы иногда вместе ездим в школу, потому что живем по соседству. Бывает, мне нужно в школу пораньше, чтобы доделать уроки. Тогда мы сидим в библиотеке за компьютерами. Как-то я увидела на экране письмо. Прочла его только из-за имени. Там стояло «TeacherLeahStevens», и я подумала, что у вас, ну, типа роман… – Иззи глянула в сторону, в зеркало. – Я так думала.

Она думала, я путаюсь с учеником. Потому и транслировала вечно в мой адрес – я тебя переиграла. Потому и изводила – мол, попробуй только слово мне сказать. Иззи полагала, что она имеет надо мной власть.

Послания, автором которых я считала Кобба… Теперь я видела их совсем в другом свете. Видела, как Тео сидит за библиотечным компьютером, тяжело дышит на экран. Печатает рьяно и со знанием дела, ждет моей реакции.

– Все думают, будто вас преследует тренер Кобб, да? Поэтому полиция и вызвала вас тогда в канцелярию? Поэтому его арестовали? Только это не он!

«ЭТО СДЕЛАЛ НЕ КОББ».

Электронные письма с упоминанием моих нарядов. Телефонные звонки, тихий шепот. Предоплаченный номер, который наверняка был куплен без удостоверения личности. Я винила Дейвиса Кобба – воображала, что это его вздохи звучат в телефонной трубке, с его губ слетают едва слышные слова, его глаза заглядывают ко мне в окна. Неужели фантазировала? К горлу подступила тошнота, в голове поплыло, я словно отделилась от собственного тела.

– Расскажи кому-нибудь, – выпалила я.

И тут же поняла, что именно это Иззи и делает. Рассказывает – мне. Как же объяснить, что я теперь не самый надежный источник? Что лучше обратиться не ко мне, а в канцелярию – к Митчу Шелдону, Кейт Тернер?

– Я не хочу, чтобы он узнал. Прошу вас. Мы соседи. Если он способен на такое с вами, то… – Иззи не договорила, а я попыталась собраться с мыслями. – Мисс Стивенс? – позвала она.

Девочка ждала моего решения – что я предприму, сдержу ли слово?

– Я все сделаю, Иззи. Обещаю.

Я ее отпустила. Позволила исчезнуть за порогом женского туалета, а сама осталась ждать, пока кусочки мозаики у меня в голове не сложатся в новую картинку.

* * *

Я отыскала в телефоне номер, который столько раз игнорировала, нажала вызов и поднесла трубку к уху. Один гудок – и сразу сообщение о том, что номер не обслуживается. Его отключили, когда полиция арестовала Дейвиса Кобба. Тогда же прекратились и электронные письма – последнее пришло уже после освобождения Дейвиса. Меня вызывали в канцелярию, и Тео об этом знал. Еще он впитывал слухи. Про то, как Дейвис Кобб меня преследовал. Как Дейвис Кобб напал на женщину у озера. Неужели преступник – кто-то другой?

Звонок возвестил об окончании урока. Я стояла в вестибюле, а меня обтекала толпа. Я закрыла глаза, представила: я теряюсь в ней, в этих голосах, – растворяюсь, вот сейчас, сейчас…

Сколько народу, все толкают, шум!

– А Шарлотта говорит…

– Ты видел, как она?..

– Ни фига подобного, я не…

– Уроков до чертиков, он вообще уже…

– Мисс Стивенс? – Ледяной голос над ухом. Я открыла глаза, повернулась и увидела рядом Тео. – Что с вами? Мисс Стивенс?

Я уставилась на него. Увидела в новом свете. В худшем. Письма, которые я удалила, были присланы вон оттуда, из школьной библиотеки.

Тео все знает. Тео все видит.

Я открыла рот, закрыла. Вспомнила глаза Иззи, ее лицо, испуганный голос.

– Все хорошо, спасибо, – ответила я и пошла в класс.

Я ощущала на затылке взгляд Тео, изо всех сил стараясь не выдавать своего смятения.

Глава 31

Был вечер пятницы, а я сидела дома в одиночестве и ждала катастрофы. Куда двигаться дальше? Я понятия не имела. Не видела правильного выхода, не доверяла себе до конца – вдруг я опять все путаю? Я набрала номер Кайла.

– Алло, – ответил он.

– Письма слал не Дейвис Кобб, – сообщила я. – Другой человек, мой ученик. Возможно, и звонил тоже он.

Тишина. Я мысленно услышала все, чего Кайл не произнес.

– Разве ты с ним не разговаривала? С тем, кто звонил?

– Он всегда шептал. Или громко дышал. Но говорил такое… Это были просто мои подозрения, вполне логичные.

Ты одна дома, Лия? Не интересно, кто на тебя сейчас смотрит?

Меня передернуло при воспоминании о том, первом, звонке. Он раздался после непрошеного визита Кобба, и слова из трубки словно намекали…

– Короче говоря, письма точно от ученика.

– Откуда такая уверенность? – Голос Кайла стал глубже и почему-то ближе.

– Мне рассказал другой ученик.

– Кто? Лия, нам нужно имя.

– Того, кто сообщил мне, я не назову. А вот письма слал Тео Бертон. У меня есть его рисунок озера. И еще один – там я. И еще в сочинении… – Я откопала тетрадь Тео в сумке и зачитала Кайлу: – «Мальчик видит ее и знает, что она сделала. Мальчик представляет обмякшие конечности и цвет – красный».

Повисло молчание.

– Черт, – произнес Кайл. – Он несовершеннолетний?

– Да.

Кайл вздохнул. Понятно почему. С несовершеннолетним Тео так просто не побеседуешь. При разговоре обязаны присутствовать родители и, возможно, адвокат; они устроят целый спектакль. Понадобятся доказательства, причем задокументированные. Копы не смогут нанести удар, пока не будут уверены. Им придется лезть из кожи вон, соблюдать множество предписаний и отчитываться за каждый шаг.

Я же, с другой стороны…

– Ладно. Ты уверена, Лия? А то вчера ты ни капли не сомневалась, что это Кобб.

– Прости. Наверное, тебя такие новости не очень обрадовали.

Захочет ли Кайл мне поверить? Ведь тогда его версия развалится прямо у него на глазах. Он останется ни с чем – лишь с каким-то анонимным свидетелем в активе. И хотя Кайл этого еще не знал, но давнее знакомство Эмми и Бетани, похоже, снимало с Дейвиса Кобба подозрение в причастности к смерти дружка Эмми.

– Ладно, – повторил Кайл и повесил трубку.

Мы оба понимали: надо начинать заново.

Я загрузила электронную почту. Открыла новое письмо, в строку «Получатель» ввела «TeacherLeahStevens» и стала набирать текст.

Жил-был мальчик, который позабыл о существовании IP-адресов и видеокамер в библиотеке.

* * *

После ужина стемнело, а из-за дождя тьма и вовсе стала непроглядной, поэтому я и не подозревала о приезде гостей, пока не раздался быстрый стук в стеклянные двери. Я включила свет на улице и увидела Кайла Донована: он стоял в джинсах и пиджаке, с волос ручьем бежала вода, под ногами уже натекла лужа. Наши взгляды встретились через стекло.

– Впустишь? – спросил Кайл.

Я раздвинула двери, отступила от порога.

– Не боишься, что кто-нибудь увидит? Или ты с официальным визитом?

– Нет, – сказал Кайл. Провел руками по волосам вперед-назад, стряхнул капли. – Не с официальным. – Бросил пиджак на спинку стула, вода потекла на поцарапанный деревянный пол. – Как ты верно заметила, я уже и так напортачил.

Кайл вел себя необычно – прятал лицо, был возбужден, – и тело мое тихонько загудело, словно готовясь к бою.

– Я временами думаю, что тебя прислали сюда в качестве моего испытания. Чтобы глянуть, из чего я сделан, – заявил он и наконец повернулся ко мне.

Я могла бы сказать то же самое. Не знала, доверять ли ему. Вдруг это игра ради получения информации? Что привело его ко мне сейчас?

Я впилась пальцами в спинку стула.

– Ну и? Из чего же ты сделан?

Кайл покачал головой, засмеялся себе под нос.

– Я должен закрыть это дело, Лия. Я на испытательном сроке. Если пройду, меня повысят. Я приехал сюда, чтобы начать все сначала, понимаешь?

Еще бы. Передо мной стоял Кайл, и за плечами брезжило его прошлое, подползало все ближе.

– Как же так вышло? – спросила я.

Он помотал головой, глядя в пол. Почему сюда вообще приезжают? Почему хватают пожитки, срываются с насиженного места и начинают жизнь сначала?

– На прошлой работе… я слишком увлекся одним делом, принял его близко к сердцу. Перешел определенные границы. Знаешь, ты меня раскусила. Я охочусь за правдой. Добиваюсь ее любыми способами. – Кайл посмотрел мне в глаза. – Дело развалилось в суде. Преступник вышел на свободу. Это было невыносимо. До сих пор невыносимо. Я доказал его вину – и все равно проиграл. Ты не представляешь, как это тяжело.

Еще как представляю. Я едва дышала, ожидая продолжения.

– Я не сумел смириться. Не сумел – по крайней мере, там, в родном городке. Попросил о переводе. И вот я здесь, черт, и делаю то же самое, только хуже.

По щеке Кайла бежали дождевые капли, и в этой своей исповеди он выглядел таким… У меня сердце разрывалось от сочувствия.

Еще один урок, которому не учат в школе: иногда нужно довериться внутреннему голосу. Послушать его, рискнуть всем – и с готовностью шагнуть навстречу возможному краху.

– Кажется, Эмми знала Бетани, – прошептала я.

Кайл склонил голову набок, застыл.

– Что ты делаешь? – спросил.

– Помогаю тебе.

Мы поступали так всегда – сотрудничали с копами, работали вместе ради общей цели.

– С чего ты это взяла? – Он скрестил руки на груди.

– Все как-то связано. Я нашла старое фото. По-моему, на нем Бетани.

– Где?

Я покачала головой. Кайл попросил:

– Покажи.

Багажник звал меня на улицу, в темноту, запертая в нем информация манила. Как легко было бы вскрыть ее и вывалить на Кайла. Избавиться от этой ноши. Однако без Эмми все ниточки вели от меня прямо к Бетани.

– Я больше не дам тебе улик, которые можно использовать против меня.

Кайл подергал челюстью, покачал головой. Выдвинул ближайший кухонный ящик, я вздрогнула. Порылся внутри, захлопнул, открыл следующий, потом еще один. Мое сердце подпрыгивало при каждом стуке.

Я бросилась к Кайлу, схватила за руку:

– Перестань! Хватит!

Он резко повернулся ко мне, я ощущала под ладонью его напряженные, подрагивающие мышцы.

– Когда ты нашла фото, Лия?

– Как раз перед обыском.

Кайл стряхнул мою руку.

– А говоришь мне только сейчас?!

Я прильнула к нему, воскликнула с отчаянием:

– Но ведь говорю, Кайл!

Я ведь рискую, неужели ты не понимаешь?

Шестое чувство кричало, что мое признание может быть использовано против меня.

Меня предавали. А я наступала на те же грабли, вновь и вновь, наивно надеялась на другой исход.

– Говоришь, но не показываешь, – упрекнул он, будто только одно это уже меня обличало.

Отдавать Кайлу фото было рано. Сначала требовалось доказать существование Эмми. Иначе все выступало против меня: фотография Бетани, хлорка под крыльцом, Джеймс Финли.

Я нуждалась в доказательствах.

Имелся один человек. Один человек, который поручился бы за Эмми на все сто. Который видел ее во плоти, знал ее под именем Эмми. Наблюдал, как она приставляет вполне реальный нож к руке вполне реального парня…

Если дело зайдет далеко, если мне будет грозить арест, то заступится ли Пейдж за меня? Что она ответит полиции? «Да-да, я знаю, о ком вы. Знаю девушку, которую зовут Эмми»? Или увидит возможность отомстить – и воспользуется ею? «Нет-нет, никаких других девушек не было. Это все Лия. Только Лия». И молча проводит меня взглядом в тюрьму, и испытает легкую радость, когда посмотрит мне в глаза и убедится – я знаю, что это она, Пейдж, отправила меня за решетку.

Хорошо было бы отыскать кого-нибудь еще. Кто тоже знал Эмми, видел ее.

– Я до сих пор не понимаю, играешь ты со мной или нет, – произнес Кайл.

Он не спрашивал, словно не желал знать ответа.

– Я тоже не понимаю, играешь ты со мной или нет, – парировала я. – Являешься среди ночи, и вот я уже выворачиваюсь перед тобой наизнанку, выставляю себя в невыгодном свете. Так кто с кем играет, Кайл?

Он подошел ближе, заговорил мягче:

– Это дело полностью в твоих руках, Лия. Мое дело. Ты ведь в курсе?

– Да, – кивнула я. – В курсе.

– Хорошо. – Кайл тоже кивнул, сначала мне, потом себе, и добавил: – Боюсь, ты меня уничтожишь.

И поцеловал меня. Прямо перед огромными стеклянными дверями, на глазах у всех любопытных – если они имелись. Быстрым движением, через голову, стянул с меня рубашку, царапнул зубами по плечу, подсадил на кухонную тумбу, и я забыла обо всем на свете.

Глава 32

Она возникла без предупреждения – как другие исчезают. Сестра. Однако я узнала ее не сразу. Первой мыслью при виде синей машины в конце дороги было: «Эмми. Вернулась, чтобы попросить прощения, чтобы все прояснить, чтобы узнать, не попала ли я под удар».

Безумная надежда рухнула, когда машина неуверенно притормозила у начала подъездной дорожки. Затем незнакомый автомобиль подполз к моему дому и остановился рядом с машиной Кайла.

Я поняла, что это Ребекка, по тому, как она распахнула водительскую дверцу, – знакомым ловким движением.

– Моя сестра, – сообщила я.

Кайл за спиной выругался. Замер, стиснув зубы и не глядя в мою сторону. Накинул рубашку, пригладил волосы. Побега через окно или черный ход не предвиделось – гостья припарковалась прямо за машиной Кайла и уже с любопытством ее оглядела.

– Она врач, а не журналист, успокойся.

Но успокоиться Кайл не мог. Зато мог предположить начало конца и назвать эту ситуацию отправной точкой.

– Ребекку, наверное, мама прислала. У нас нет привычки наносить друг другу визиты, не такие уж мы близкие подруги.

– Все равно мне лучше уйти, – сказал Кайл.

Ребекка побрела по дорожке, с трудом вытаскивая туфли из грязи. Пригладила волосы, вскинула глаза на дом. Волосы сестры не были светлыми от рождения, но оставались такими с подросткового возраста по сей день. И длину она всегда носила строго до плеч – наверное, каждое утро укорачивала пряди, осмелившиеся посягнуть на ее спину. Неизменно гладкие пряди, аккуратно заправленные за уши.

Ребекка помедлила перед крыльцом, вздохнула.

Я раздвинула двери и встретила ее у порога. Она уронила сумку на нижнюю деревянную ступеньку.

– Сюрприз, – и неуверенно улыбнулась.

– Привет, – сказала я. Затем спустилась с крыльца и подняла сумку. – Что же ты не предупредила о приезде?

Ребекка внимательно меня осмотрела, выдавила из себя улыбку:

– Я тебя разбудила?

Я покосилась за плечо, понизила голос:

– Нет, я не одна.

Сестра вскинула брови, тоже заглянула мне за плечо:

– С утра пораньше в субботу?

Кайл точно по команде шагнул на крыльцо, приветственно вскинул ладонь.

Я не стала его представлять, проигнорировала вопросительный взгляд Ребекки. Кашлянула.

– Ты не могла бы перегнать машину?

Ребекка издала неопределенный звук – то ли засмеялась, то ли раздраженно фыркнула. В случае с ней я не всегда улавливала разницу.

– Не вопрос.

Пока сестра переставляла свой автомобиль в хвост моему, Кайл стоял рядом, ждал. Он, казалось, не знал, что делать, как у нее на глазах попрощаться со мной. Молча клюнул меня в щеку и зашагал к машине. Проходя мимо Ребекки, сказал ей что-то вежливое – «хорошего дня» или «приятных выходных», она ответила привычным движением: легким кивком, любезным и одновременно пренебрежительным.

Мы стояли на крыльце и смотрели вслед отъезжающему Кайлу.

– Очередной? – поинтересовалась сестра, когда его машина исчезла из виду.

Я пожала плечами.

Она рассмеялась.

– Чем он тебе не нравится? – спросила я.

Прозвучало как защита, хотя я планировала нападение.

Ребекка была вечно незамужней, вечно целеустремленной и неутомимо-энергичной.

– Да ничем, просто я не ожидала, что у тебя хватает времени еще и на это. Думала, ты занята разборками с полицией и поисками соседки.

Старшая сестра, мудрая сестра, наставница; она давно привыкла к тому, что вокруг меня все рушится.

– Войти можно?

– Конечно, – кивнула я. – Жаль, не знала о твоем приезде заранее.

Я бы сделала уборку, постаралась; приготовила бы комнату Эмми.

У входа в кухню Ребекка замерла. Я попробовала увидеть дом ее глазами: ветхая обстановка, деревянные полы, скрипящие в такт каждому шагу.

– Видимо, это и есть очаровательная деревенская простота, – подытожила сестра.

В жизни Ребекки все было стерильно. Белый халат, неопреновые перчатки, дезинфицирующий гель, который она использовала в каждой палате на входе и выходе. Я отметила про себя и белые кончики пальцев, и ломкие ногти. Прозрачный лак – не дань моде, а необходимое укрепление.

– Тебя мама прислала? – спросила я.

– Разве я не могу приехать сама? – Ребекка коротко улыбнулась и продолжила осмотр.

Нет, она приехала не просто так.

Представляю их с мамой беседу.

Мама:

– Ты давно общалась с Лией?

– Давно, последний раз она резко свернула разговор.

– Лия не отвечает на звонки. Может, ты выяснишь, в чем дело? Уговоришь ее вернуться. Тебя она послушает.

Ребекка замерла посреди комнаты, повернулась ко мне:

– Что происходит, Лия? – Не дождавшись ответа, копнула глубже: – Чем ты тут занимаешься?

– Ты никогда не задавалась вопросом: неужели наше занятие – это единственный путь? Неужели у нас нет другого предназначения? – Прозвучало почти как признание.

Ребекка помедлила возле дивана, но предпочла кухонный стул. Сказала:

– Знаешь, тебе повезло, что ты не в аспирантуре. Повезло, что не по уши в долгах. Что у тебя вообще есть выбор.

В медицинском университете Ребекка тоже училась лучше всех. И она очень исхудала, решила я. За пределами больницы и города стало заметно, как же сестра вымоталась. Вокруг глаз появились морщинки.

– В общем, так. – Она села на краешек пластикового стула. – По словам мамы, ты вот-вот сломаешься, твоя жизнь дала трещину.

Трещины были повсюду, в стенах, между мебелью, и Эмми ускользала в эти трещины, ускользала…

– Я сломалась лишь раз, – продолжала Ребекка. – В первый год ординатуры. Просветление обычно наступает поздно. Понимаешь? Пока очнешься, пока трезво все оценишь… Поздно. Приплыли.

Это прозвучало с надрывом, словно она говорила не только обо мне, но и о себе. Однако меня зацепило. Я никогда не буду свободна. Ребекка ни за что не догадается, насколько она права.

– Ты вроде бы справилась, – заметила я.

– Ладно. Короче говоря, я к тебе приехала.

Я переживала, что любые мои откровения будут сразу переданы маме. Как же мне не хватало Эмми!

– Ребекка. Я не могу вернуться.

Я надеялась, она услышит тайный смысл, как услышала бы Эмми. Разглядит в моих глазах. Распознает выражение лица, которое сама порой видит в зеркале.

Сестра пристально смотрела на меня; я ждала – сумеет ли она уловить что-нибудь в моих словах?

Ребекка вздохнула и взяла из холодильника минералку. Минералку Эмми.

– Поговори со мной, – предложила.

Откуда начать? Как начать? У Ребекки было обо мне определенное представление, но время шло, и я менялась, и накопилось столько разного, чего она обо мне не знала. Тем не менее я хотела сообщить ей хоть что-нибудь. Ведь она проделала ради меня долгий путь.

– Его зовут Кайл, – сказала я с ухмылкой, которая вызвала у нее смех.

– Как же ты познакомилась с этим Кайлом?

– Он коп, который ищет Эмми.

Ребекка вскинулась, округлила глаза:

– Ты что?!

– А что?

– У тебя нет ни малейшего уважения к границам, Лия. А я-то – примчала на помощь, наивная! Господи, это кончится очень-очень плохо…

Такое простое утверждение – и такое категорическое. Меня ждет бесславный конец: нож между ребер, пока я буду спать, беззащитная и ни о чем не подозревающая.

– Ты отдаешь всю себя, Лия. И окружающие этим пользуются. В жизни нужно брать, а не отдавать, – заявила Ребекка, и я словно маму услышала.

Знакомая песня: Ребекка с мамой – люди стойкие, практичные и независимые, я же никак не обрету твердую почву под ногами.

С их точки зрения, желание раздавать себя по кусочкам и ничего не ждать взамен – самый настоящий грех. Предназначение любой работы – двигать человека вперед. Именно так мама вытащила себя из бедности – и успешно передала этот метод Ребекке. Ребекка уже не могла по-другому. Поэтому я стерпела критику молча – пусть сестра жалит, пусть радуется своему превосходству. Ведь если честно, я не променяла бы свою жизнь на жизнь Ребекки даже сейчас.

– Так. – Она огляделась. – Приступим.

– К чему?

– Ты рассказываешь мне про свои проблемы, а я помогаю тебе их решить.

Я подумала, Ребекка шутит, но нет. Она всерьез считала, будто все можно решить.

– Слушай, если хочешь у меня погостить, милости прошу. Но в эти игры мы играть не будем.

– Почему, Лия?

– Потому что ты ничего не знаешь о моей теперешней жизни!

– Так, может, я и хочу узнать!

Щеки у Ребекки ввалились, и у меня вдруг мелькнуло – интересовался ли кто-нибудь проблемами самой Ребекки? А я? Смогла бы я вот так? Прыгнуть в самолет, арендовать машину, приехать к сестре – и поинтересоваться, как она?

Я вздохнула. Посмотрела на ее багаж. Сосредоточилась на задаче, которая была мне по силам.

– Сколько ты у меня пробудешь?

Ребекка поняла, что я протягиваю ей ветвь мира, и приняла ее. Облокотилась на кухонную тумбу, сказала спокойней:

– Завтра вечером уже уеду.

– Послушай, я тебе рада. Честное слово. Только у меня куча нерешенных дел. Поэтому давай для начала остынем, ладно?

– Остынем, – кивнула Ребекка.

– Позвони маме. Скажи – ты здесь. Скажи – все в порядке. Хочешь помочь? Вот это и будет помощь.

Я же пока подготовила комнату Эмми. Хорошо, что Ребекка наконец приехала, – и неважно почему. Она моя старшая сестра, и очень разумная. С ней переживать тяжелые времена легче, это правда. Ребекка услышит приближающуюся опасность, поймет, реальна та или нет.

Потом я села за компьютер, а Ребекка затеяла уборку. Я не возражала – пускай. Сестра ведь думала, что это мне поможет, так почему было ее не порадовать?

Я работала за кухонным столом, Ребекка слушала радио и временами спрашивала: «Выкинуть или оставить?» – а я отвечала: «Выкинуть».

Звякнуло оповещение электронной почты, и я резко выпрямилась. Новое письмо от TeacherLeahStevens. От Тео. Я открыла послание. Одна-единственная строчка.

Девушка забывает о мужчине в машине.

Шею обдало холодком. Тео не отступил и не струсил. Поначалу мне было тревожно: не слишком ли я на него надавила, как недавно на Аарона? Я даже ждала в глубине души – сейчас Тео прибежит ко мне и станет умолять: «Не выдавайте, это была шутка, просто шутка».

Он не прибежал. Наоборот, повысил ставки. Не поверил в то, что у меня есть против него доказательства? Или решил, что я ими не воспользуюсь? Почему? Потому что у него тоже против меня что-то имелось – я забыла о «мужчине в машине». Надо полагать, Тео намекал на Джеймса Финли, но при чем тут…

– Лия? – Ребекка выжидательно смотрела на меня.

– Прости, что?

Она показала газету. Ту самую, бостонскую.

– Выкинуть или оставить?

Я закрыла глаза.

– Оставить.

Вновь увидела тех девушек. Череда лиц на месте преступления, все сливаются в одно. Девушки из статьи, лица, лица… Я сама чуть не пополнила их ряды.

Вот Аарон погружает мое тело в ванну. Позже объясняет: «Лию не взяли на работу после университета. Бедняжка была вынуждена жить у нас, без денег, спала на диване. Так стыдилась этого, что даже маме не рассказывала. Пила, грустила. Мы не знали»…

Что меня спасло? Чего не хватило Аарону? Одной таблетки? Двух? Или я стала отбиваться, испортила его идеальную инсценировку? Или закричала, и он побоялся, что кто-нибудь услышит?

Я едва не стала фотографией в газете. Легким качанием читательской головы перед просмотром следующей статьи. Чужой историей, основанной на неизвестной правде. Голосом, которого никто не слышит.

Глава 33

Ребекка продолжила убирать в кухонных ящиках, а я стала рыться в школьных тетрадях. Я переосмысливала все, что Тео писал или говорил мне. Слова по телефону, пугающие намеки в электронных письмах. Не интересно, кто на тебя сейчас смотрит?

Что еще я могла толковать неправильно – думая про другого человека, в другом контексте? Я открыла сочинение Тео, написанное еще до происшествия с Бетани. Нашла строки, которые недавно зачитала Кайлу:

Мальчик видит ее и знает, что она сделала.

Мальчик представляет обмякшие конечности и цвет – красный.

Возможно, Тео говорил не о вымышленном персонаже? У меня тогда мелькнула мысль: «Это обо мне, Тео намекает на свою осведомленность о моем прошлом». Мелькнула, потому что я искала намеки. Ждала их. Я вообразила, что дождалась. Что Тео подразумевает тот ужасный поступок, который мне приписывали: ложь в статье, повлекшая за собой смерть Аарона Хэмптона. Хотя, возможно, Тео говорил не об этом?

Возможно, он еще тогда пытался мне что-то рассказать?

Я хотела услышать его объяснения. Он сейчас наверняка был возле компьютера.

Я написала:

Слушаю.

Компьютер звякнул в ответ.

Встретимся там через 30 минут.

Я посмотрела на Ребекку, потом на часы и вновь на монитор.

Где – там?

Я ждала. Ждала. Обновляла входящую почту. Прошло десять минут, ответа не было. Значит, и не будет. Осталось двадцать минут.

Я схватила ключи. Бросила:

– Скоро вернусь.

– Погоди! Ты куда?

Вдруг сестра попросится со мной?

– Один час, Ребекка, – крикнула я уже с порога. – Я вернусь.

Надеюсь, так оно и будет.

Я выскочила из дома, быстро дошла до машины.

Какое место имел в виду Тео? Вариантов много. Я знала, где он живет, и знала, где нашли «мужчину в машине».

Через десять минут я остановилась на пустой парковке у «Приозерной таверны». Свет внутри не горел – для обеденной смены еще рано. Ветер трепал флаг на шесте. Я обогнула таверну сзади, подошла к покрытому гравием склону. Здесь достали из озера машину Эмми.

Я спустилась в грязь. Холодный ветер гнал волны, и я пожалела о забытой куртке. Внизу никого не было. Я посмотрела на часы, остановилась у кромки воды, обвела взглядом деревья вокруг.

– Почти угадали.

Это прозвучало откуда-то от воды, и я шагнула к зарослям. Ухватилась за ближайшую ветку, чтобы не упасть, и увидела его – он сидел на бревне у самой воды, за береговым изгибом. Сидел в коричневой рубашке, темных спортивных штанах и грязных кроссовках. Если бы Тео не заговорил, я могла бы сколько угодно смотреть мимо него – сквозь него.

– Зачем мы здесь, Тео?

Он склонил голову набок.

– Вы не помните? Странно. Я мог бы поклясться, что это были вы…

– Что – я? – Я шагнула к нему, растирая руки до самых плеч.

– Девушка той ночью. Девушка, которая тащила к озеру тело…

Я судорожно вдохнула.

– Ты это видел?!

– Я многое вижу, – ответил Тео.

– И никому не рассказал?

Он встал, и я сразу вспомнила, какой он высокий.

– Нет. Мужчину я не знал. Мало ли, вдруг он сделал девушке что-то плохое? Вдруг заслужил? Не мое дело, короче говоря. Обе девушки казались такими маленькими… – Тео оглядел меня с ног до головы.

– Обе? Не одна девушка?

Меня охватила ужасная надежда, даже на фоне такого рассказа. Эмми. Может, Тео ее видел.

– Не сразу. Сначала была одна.

– Как она выглядела?

– Ну, я уже говорил. Та, которая тащила тело, выглядела в точности как вы.

– Это была не я.

– Уверены? – От улыбки губы его растянулись в узкую полоску.

Черт, черт, черт.

– Когда это произошло, Тео? – Он не ответил, и я добавила: – Тебе не кажется, что я заслуживаю хотя бы нормального объяснения? Ты ведь передо мной в долгу.

Однако я не тешила себя иллюзиями о справедливом устройстве мира.

Тео рассмеялся и заявил:

– Кстати, в библиотеке нет видеокамер. Максимум, что вы могли узнать, это IP-адрес. Но в библиотеке он для всех одинаковый – и для учителей, и для учеников, и для тренера Кобба в том числе.

– Почему ты так решил?

– Боже, вы хоть представляете, что творится в этой библиотеке после уроков? – вновь засмеялся он. – Нет, камер там точно нет.

– У меня есть номер. Предоплаченного телефона. Я знаю, это ты звонил.

Тео склонил голову, лишь чуть-чуть. И не подтверждение, и не отрицание.

– Ничего у вас нет, Лия.

Я пошла прочь. Уж лучше я так ничего и не выясню, чем попрошу Тео Бертона об одолжении.

– Это произошло в понедельник ночью, – крикнул он мне вслед, и я замерла. – Или во вторник утром. Недели две-три назад. Возможно, месяц. Не помню точно. Я возвращался домой от трейлера Джея Ти. Дорога идет мимо вашего дома, кстати. Люблю гулять в лесу. Никто тебя не замечает.

Я повернулась к Тео. Он улыбался. Я слежу за тобой, Лия. Я наблюдаю.

– Ну и вот, в лесу увидел девушку, она держала под мышки мужчину, тащила. Я пошел за ними сюда. Руки-ноги у него были обмякшие, а рубашка спереди красная. Я понял, что он мертв. Уже мертв.

– И ты ничего не сделал?

– Чтобы еще и меня прихлопнули? В общем, она как будто ждала чего-то. Вот тут-то и прикатила машина. – Тео указал на покрытый гравием склон за нашими спинами. – Из нее вышла вторая девушка – и впала в истерику. Нет, честно, просто удивительно, что их никто не слышал. Я был уверен на все сто, что эта вторая позвонит в полицию.

С озера налетел порыв ветра, но кожа у меня словно одеревенела. Наверное, мне уже не могло стать холоднее.

– Как она выглядела, вторая девушка?

– Миниатюрная, коротко стриженная, худая. Но было темно.

– Что она говорила, Тео? Когда была в истерике. Что говорила?

Я хотела в конце концов узнать, права ли полиция насчет Эмми – мол, она не жертва, а преступница. Или Эмми просто слишком близко подошла к опасности, сама о том не подозревая. Злые письма, которые я обнаружила у Бетани; скрытый гнев, который годами не находил адресата и все тлел, тлел… Еще я отчаянно искала подтверждения тому, что Эмми не водила меня за нос.

– Не помню. На нее я не особенно обращал внимание. – Намек на то, что Тео внимательно наблюдал за Бетани. За девушкой, которая могла быть мною. – Ну, истерика… Зато вторая девушка была очень спокойна. Она сказала: «Он явился ко мне домой, потребовал больше. Он должен исчезнуть. Сама понимаешь. По-другому нам никак». – Тео облизнул губы. – Я стал подкрадываться ближе, чтобы лучше разобрать. Но они, наверное, меня услышали – обе замолчали. Я ушел. Не знаю, что было дальше. Хотя предполагаю, что они засунули тело в машину, так?

Тео произносил «они» с многозначительной интонацией, словно и правда вел речь обо мне.

– Ясно, – кивнула я. Не смогла выдавить из себя ни слова благодарности.

– Слушайте, Лия. Только это между нами. – То ли обещание, то ли угроза. Мол, от него полиция ничего не узнает. Мы теперь связаны общей тайной. – Я рассказал вам только потому, что мы похожи, я уверен.

У меня мурашки поползли по коже. Однако слова Тео содержали долю истины. Мы оба оказались втянуты, пусть и по разным причинам. Оба видели лишь кусочек головоломки – и выстраивали вокруг него историю. Мы с Бетани не были близнецами, но в темноте… Тео видел то, что хотел видеть.

У каждого участника имелась своя версия развития событий. Тео подозревал меня. Иззи подозревала Тео. Полиция – мужчину по имени Дейвис Кобб. Я же получила в руки новую ниточку.

Мы подтасовываем кусочки головоломки так, чтобы полученная картина соответствовала нашим убеждениям.

Спросите у свидетелей, и они скажут: «Все произошло так быстро».

Память их подводит.

Они выдергивают отдельные кусочки головоломки, а остальное додумывают. Мы жаждем логики, причин и следствий: начало, середина, конец.

Тео дал мне очередной фрагмент: Бетани Джарвиц, которая тащит по лесу тело Джеймса Финли. Не такая уж невинная жертва. Совсем даже не жертва.

* * *

Злодей, которого наше воображение рисует исключительно в маске и в темном переулке, на самом деле гораздо ближе. Сосед по квартире. Профессор, читающий лекцию. Бывает, даже еще ближе, особенно в юности.

Непривычное возбуждение, огонь, который я видела в Тео… Я попыталась вспомнить себя в его возрасте. Вернуться в то время, когда я впервые столкнулась со злом лоб в лоб. Когда мы заигрывали с опасностью и незнакомцами. Безрассудно испытывали себя на прочность. Проверяли – сумеем ли шагнуть навстречу. Призывали риск, искали его, нарушая границы.

Затем, в большинстве случаев, опасность утрачивала свою притягательность, становилась другой – чужеродной и отталкивающей. Монстром.

Правда, не сразу. Это потом мы классифицировали ее и сдавали в архив, а поначалу не видели в ней ничего отталкивающего. Она вдруг касалась нас и вынуждала принять решение.

Тео смотрел, как женщина, которую он принял за меня, тащит окровавленного мужчину. Смотрел и испытывал желание.

* * *

Я брела к дому в трансе. Факты перетасовались. Бетани притащила мертвого Джеймса Финли через лес к «Приозерной таверне», где девушки избавились от тела – затопили в машине Эмми. А дальше? Дальше Эмми пропала, а Бетани оказалась при смерти.

Раздвигая стеклянные двери, я тяжело дышала; все чувства были обострены. Я вроде бы получила ответы – но что получила на самом деле? Ненадежного свидетеля. Ненадежного свидетеля, который считал преступницей меня. Все вновь указывало на меня.

– Лия?! – Ребекка стиснула мой локоть: видимо, этот оклик был уже не первым. – Что с тобой? – Она подвела меня к стулу. – Садись, – велела и приложила пальцы к жилке у меня на шее, словно проверяя пульс.

Вот бы в ней раствориться – в докторе Ребекке, которая помогает тем, кого можно спасти.

– Ребекка? – Не вопрос, а мольба. Настоящая мольба на этот раз. – Что с тобой стряслось?

Ей можно рассказать. Она моя сестра, и мы одни в лесу, и ее пальцы ищут мой пульс на шее, в очень уязвимой точке.

– Я написала статью. Написала статью про девушку-самоубийцу и обвинила в ее смерти профессора.

Ребекка молча выдвинула стул, села напротив. И я выложила ей все.

– То есть Аарон покончил с собой после статьи, – произнесла она.

Первые слова Ребекки с начала моего рассказа.

– Да.

– Аарон покончил с собой, а в газете поняли, что ты не можешь ничего доказать. Что ты все выдумала. Что нет никакого источника, который бы подтвердил твое заявление.

– Руководство подумало именно так.

– Тебе могут выдвинуть официальное обвинение?

– Вряд ли. Руководство газеты никогда не признбет, что меня уволили из-за статьи, – собственно, оно вообще не признбет, что меня уволили. И потом, между Аароном и погибшей девушкой есть связь, если уж начать копать это дело. Таблетки принадлежали ему. Голову даю на отсечение. Я его знала, Ребекка. Он был нехорошим человеком. Никто не хочет, чтобы та история всплыла.

– Тогда в чем же дело?

– В Пейдж. Дело в Пейдж. Она может подать гражданский иск, обобрать меня до нитки и навеки втоптать в грязь. Необходимости в этом у Пейдж нет, у нее своих денег полно. Однако возможность есть. Пейдж добилась судебного запрета на мое приближение…

– Судебного запрета?!

– Я хотела ее предостеречь. Твердила вновь и вновь. Предупреждала, что все напечатаю, что ей лучше уйти, а она все перекрутила – будто я вербально угрожаю, преследую ее…

Брови Ребекки поползли к переносице.

– Между телефонными звонками и преследованием – большая разница.

– Если Пейдж не отвечала на звонки, я шла к ней домой.

– Господи, Лия…

– Знаю. Знаю. Но это ведь Пейдж!

Пейдж, которая всегда видела в людях хорошее. Которая видела хорошее во мне. Она изменилась – или это я изменилась, уже не понять.

– Ты уверена, что Аарон был виновен? – спросила Ребекка, и я без колебаний ответила «да», как обычно.

Сейчас любые сомнения означали бы смертный приговор. Темную яму, из которой не выбраться.

– Откуда такая уверенность?

Ребекке я этого рассказать не могла, она не Эмми. Ребекку не ожидало путешествие на край света, она не представляла собой тайны. И была связана со многими людьми в моей жизни.

Меня удерживал вовсе не стыд за то, что произошло со мной восемь лет назад. Стыд давно исчез. Я стыдилась не происшествия, а своего последующего бездействия.

Кому принадлежит правда? Тогда я думала, что мне. Мол, я знаю – и хватит. Я не рассказала Пейдж. Слова закипали, а я их давила. Твой парень… Аарон… он…

Я не сообщила полиции, хотя именно так сама бы посоветовала поступить кому-нибудь другому. Я не хотела публичного разоблачения, бесконечных «он сказал», «она сказала». Доказать обвинение крайне сложно, я знала не понаслышке. Он пытался меня убить. Я так и не произнесла этих слов. Оставила Пейдж, не подозревающую об опасности, с ним. Позволила им пожениться, родить ребенка.

Я не сообщила полиции – и на меня легла вина за то, что случилось потом. Не думаю, что Аарон ждал новой возможности целых восемь лет: слишком уж гладко он провернул все с Бриджет. Значит, нас было больше. Вот этого я и стыдилась: моя статья содержала бы на одну фотографию меньше, если бы восемь лет назад я не бездействовала. Я поступила неправильно.

– Я знала его, Ребекка. Знала, какой он. На что способен.

Ребекка, видимо, уловила что-то в моем молчании – тайну, о которой лучше не спрашивать.

– Значит, – решила она увести нас с опасной дорожки, – уехать назад ты не можешь.

– Нет, Ребекка. Никак не могу.

Сестра в который раз оглядела дом, втянула носом пылинки, танцующие в лучах солнца.

– Ну, здесь тоже есть некое очарование. Природа, что ли.

Я рассмеялась – вымученный звук; Ребекка тоже хихикнула. Добавила:

– А за такую просторную жилплощадь я вообще убить готова.

Глава 34

– Это вы – девушка из больницы?

– Алло? – переспросила я, сбитая с толку незнакомым голосом в трубке, незнакомым номером на дисплее телефона и ранним воскресным подъемом.

– Вы приходили в больницу…

Я напрягла мозг, пытаясь выудить из него имя. Седеющие волосы, забрызганные кровью тапки, женщина на неусыпном дежурстве.

– Марта? – осенило меня.

– Врачи отключают аппараты жизнеобеспечения. Мозговой активности нет. Я решила вам сообщить. Вдруг вы захотите присутствовать.

Бетани Джарвиц вот-вот умрет. Хотя это не совсем правда. Бетани умирает с того самого дня, как ее нашли на берегу озера. Просто делает это медленно.

Сообщений в прессе не будет. Заурядная девушка, в заурядном городке, да еще столько времени прошло после происшествия! Она умрет в больнице – под наблюдением, пропитанная лекарствами. Ничего сенсационного. Вот если бы Бетани умерла еще тогда, на берегу озера, истекла кровью…

– Я не могу приехать, – прошептала я.

Мне нельзя стоять у кровати Бетани, в окружении полицейских и врачей. Нельзя в очередной раз наводить их на мысль о связи между нами. После того, что видел Тео… Вдруг он заговорит?

– Никто не может, – сказала Марта и отключилась.

Я разочаровала ее, как и остальные. Она во мне ошиблась. Сидя за пустым кухонным столом, я вознесла тихую молитву за Бетани Джарвиц. Давно я этого не делала – с тех пор, как ушел отец. Я помолилась за всех тех, кого не замечают; за тех, чьи истории никогда не будут услышаны; за тех, кто угасает в одиночестве…

* * *

Ребекка уехала в воскресенье вечером, ей нужно было на работу. На лице сестры читалось сомнение, она обдумывала, стоит ли уезжать вообще. Чувствовала – что-то назревает, бурлит внутри меня, но я от нее скрываю.

– Приедешь домой на праздники? – спросила она.

Мол – успокой меня, пусть до тех пор с тобой ничего не случится.

– Да, – ответила я.

После отъезда сестры я позвонила в школу, отпросилась на больничный и организовала себе замену на следующие два дня.

Я была виновна во многом. Однако не собиралась отбывать срок за то, чего не совершила.

«Все отношения делятся на три категории», – заявила однажды Эмми в водочном тумане, закинув ноги на диван. И пояснила свою мысль на простом, четком примере.

– Возьми любого своего знакомого. Предположим, он кого-то убил. Позвонил тебе и признался. Как ты поступишь? А: сообщишь в полицию. Б: не сделаешь ничего. В: поможешь похоронить труп.

Сейчас я обдумывала тот разговор. Что я ей ответила – сквозь муть в голове, сквозь расплывающуюся перед глазами комнату, в душной полуподвальной квартирке?

– Ну, что ты выберешь, Лия?

– Если позвонишь ты?

– Естественно. – Эмми шлепнула себя по животу.

Проверка, уже тогда.

– Ничего из перечисленного, – ответила я. – От правды не сбежишь. Рано или поздно она тебя найдет.

Я в это верила. Верила, что правда всплывает на поверхность, как пузырьки в кипящей воде. Стремится вверх, подобно стихии, и на поверхности, как положено, громко лопается.

– Не всегда, – возразила Эмми. – Аарона вот не нашла. – Она впервые произнесла его имя.

– Нашла бы, если б я захотела.

Эмми молчала, взгляд ее бегал по моему лицу, словно выискивал что-то неуловимое.

– Ну ладно. Значит, ты выбираешь вариант Б? Ничего не делать?

– Нет, не ничего. – Я перекатилась на живот. – Я не стала бы прятать тело. Я спрятала бы тебя.

– Где, в подвале? Или отправила по фальшивому паспорту в страну без экстрадиции?

– Нет-нет, – сказала я. Что-то зрело у меня в голове. Способ. Вариант Г. – Нет, спрятать так… Стереть тебя с лица земли.

– Это эвфемизм убийства?

– Ха! Нет, лучший способ спрятаться – сделать так, будто тебя вообще никогда не существовало.

Брови Эмми поползли вверх, за ними – кончики губ, и наконец она расхохоталась, не в силах больше сдерживаться. Я сделала то же самое. Ну и фантазии, ну и бред…

Я обвела взглядом наш дом, оформленный лишь на мое имя. Машина Эмми была никак с ней не связана. Я сама слышала свидетелей – никто не видел Эмми. Никто не мог ее описать или вспомнить. Неужели она так и задумывала с самого начала?

Исчезнуть, будто ее никогда не существовало, и возложить всю вину на меня.

* * *

Я затаюсь. Моя поездка не должна оставить следов. Ни выписок по кредитной карте, ни телефонных разговоров, ни свидетельских показаний. В поисках Эмми я буду путешествовать так, как это делала бы она.

Никаких билетов на самолет. Только наличные. Никаких хороших гостиниц, где требуют удостоверение личности и номер кредитки. Чтобы не привлекать внимания, нужно жить на обочине общества. Останавливаться в мотелях для встреч, чьи постояльцы тоже не хотят светиться – по той или иной причине. Нужно добывать наличные любыми способами. Когда полиция начинает интересоваться вашим местонахождением, нельзя рассчитывать даже на друзей. Бетани ведь кто-то выдал, увидев ее фото в газете. Друг, скорее всего. Большинству людей есть что терять. Дети, работа, супруги, репутация. Друзья не станут врать ради вас, если их ложь могут разоблачить…

Я выехала перед рассветом. Решила при необходимости спать в машине и приводить себя в порядок на площадках для отдыха, расположенных вдоль шоссе. В компанию пригласила лишь коробку Эмми – пусть путешествует в багажнике.

Мобильный выключила.

Скорее всего, Эмми – или Мелисса, или кто там она – поступала точно так же. Без водительского удостоверения, без кредитных карт, без имени. Очередное бегство. «В общем, пора снова в путь», – сказала Эмми в тот вечер, когда мы встретились после долгой разлуки. Однако бегству предшествовал визит ко мне.

Наверное, Эмми вернулась за тем, что я везла сейчас в багажнике. За коробкой. Что-то из ее содержимого понадобилось ей через восемь лет. Хотя в конечном итоге она это «что-то» бросила.

Я приехала после обеда – уже начинался час пик. Я ненавидела водить в городе. Ненавидела раньше и сейчас тоже. Сейчас даже еще сильнее: улицы были настолько загружены, что люди двигались быстрее автомобилей. Поэтому я припарковала машину возле парка Фенуэй, заплатила за стоянку наличными и отправилась к ближайшей остановке.

Осенний воздух бодрил, обманчиво чистое небо сияло голубизной. Было холодно, но зима еще не наступила, и люди ходили по улицам в элегантных пальто, без перчаток, шапок и шарфов. Я шагнула в толпу и вдруг захотела зимы.

В Бостоне приезжих не предупреждают о том, какая здесь зима на самом деле. На открытках все заснеженное и красивое, улицы полны людей; облачка морозного пара, пальто на меху и непромокаемые сапоги добавляют картине очарования. Романтика… Никто не скажет вам, что бостонская зима – сплошное мучение. Долгое ожидание автобуса, походы на остановку, упорный сухой кашель, распространяющийся по офису. В туалетах и приемных – каша из снега и воды на полу. Люди медленно оттаивают в кабинетах. Потрескавшиеся губы, красные носы, сухая кожа рук, кусачие свитера. Хочется одного – не выходить из дома. Греться, греться…

И серость. С конца осени небо темнеет и остается таким на долгие недели, готовое в любую минуту разразиться снегом или дождем. Холод клубится туманом, висит над самой землей точно марево. Люди кутаются в горы одежды, белые облачка вылетают изо рта, прохожие расталкивают друг друга.

И никто тебя не замечает. Можно быть кем угодно – под пуховиком и шарфом, закрывающим рот, под шапкой, натянутой до бровей. Волк в овечьей шкуре. Овца – в волчьей. Поэтому, даже если улица запружена народом, найти свидетеля не легче, а наоборот, труднее. Им может быть любой. Любой, кто встал на цыпочки и заглянул в окно.

– Дайте, пожалуйста, описание, – просит полиция.

Куртка. Капюшон. Комплекция, рост? Кто его знает…

Я жаждала анонимности, не могла отделаться от чувства, будто мне нельзя здесь находиться, будто сам город изгнал меня – и он не потерпит моего присутствия. Вдруг сейчас я встречу Ноя, а вон тот коп на углу окажется Кэссиди или любым знакомым, с которым я работала на месте преступления? Они увидят меня, окликнут, кого-нибудь вызовут – вдруг на меня объявлена охота?..

Я приехала в наш бывший квартал и замерла у входа в полуподвальную квартиру, где мы жили восемь лет назад. Она выглядела совсем запущенной и обветшалой – хуже, чем раньше.

В кармане у меня лежал ключ из коробки Эмми, ключ на плетеном зелено-фиолетовом колечке. Из квартиры не доносилось ни звука. Я начала спускаться: чем ниже – тем эже пролет между стенами. Вставила ключ в замочную скважину на обшарпанной черной двери. Он вошел наполовину и застрял, пришлось с силой дернуть, чтобы его высвободить.

Замок могли сменить. Впрочем, судя по виду, этот ключ открывал совсем не такие замки. Я отошла на тротуар, откуда-то из-под земли поднимались клубы дыма. Попробовала представить девушку, которая топала вниз по этим ступеням; девушку, чей приход я всегда слышала.

Магазина спиртных напитков по соседству уже не было. Теперь там продавали сэндвичи. Никто здесь ее не вспомнит – девушку, которая просто не могла остаться незамеченной.

Я последовала за подсказками из коробки. Все, что положила туда Эмми, было для нее ценно и заслуживало хранения. Зеленая зажигалка с наклейкой «Обожаю пляж» – таких полно в любой сувенирной лавке на Восточном побережье. Зато пепельница, магнит – эти ворованные вещицы имели индивидуальность, и я позволила им указывать дорогу. Я заходила в затемненные бары, пропитанные терпким запахом. Рассматривала яркие новые витрины, пришедшие на смену прежним забегаловкам. Я отправилась в Саут-Энд, по адресу на магните, на прежнее место работы Эмми. Бар, куда я ни разу не заглядывала.

Он был темным и до сих пор носил имя с магнита. Наряд официантки составляли джинсы и синяя футболка с названием паба.

– Можно поговорить с управляющим? – спросила я.

– Малкольм! – крикнула официантка, не оборачиваясь.

Мужчина, протиравший барную стойку, подошел ко мне, сунул тряпку в задний карман темных джинсов.

– Слушаю.

– Помогите, пожалуйста. Я разыскиваю девушку, которая работала здесь восемь лет назад.

Мужчине было лет тридцать с небольшим. Он сделал круглые глаза:

– Вряд ли от меня будет толк. Я тут года четыре.

– Мне нужно только имя. Имена барменов того периода.

– Из полиции? – поинтересовался он, хотя сразу понял, что я не коп. – Не похоже. Даже если из полиции, нужно поднимать старые списки.

Посетитель у барной стойки попросил включить другой телевизионный канал, и Малкольм отошел.

– Не хочет помочь? – поинтересовалась официантка. – У него комплекс превосходства – мол, раз у меня диплом колледжа, то я лучше вас. – Она говорила, не глядя на меня. – Все равно в те времена половине девочек платили неофициально. Как ее звали, милая?

– Эмми Грей, – ответила я. – Эмми, под любой фамилией.

Официантка подумала, покачала головой.

– Я здесь десять лет работаю, но такого имени не слышала. Напомните, когда это было?

– Летом восемь лет назад. Моего роста, темноволосая. Возраст – двадцать с хвостиком.

– Мы тут почти все под описание подходим, – усмехнулась девушка.

– Амелия Кент? – попробовала я, и она вновь покачала головой. – Амми?

– Простите, вроде нет. Вы точно знаете, кого ищете? – Официантка уперлась ладонью в бедро, глянула на меня с подозрением.

Ничего удивительного, я ведь даже имени толком назвать не могла.

Я в сотый раз представила девушку, которая хочет исчезнуть из виду. На какое-то время она становится Амелией Кент. Потом отбрасывает ее в сторону, превращается в кого-то другого.

Я тихо произнесла:

– Лия Стивенс?

Глаза официантки вспыхнули.

– Лия. Что-то знакомое. Точно, Лия. Только на одно лето, да?

Я чувствовала, как расширяются у меня глаза, каменеет лицо.

– Я помню. Помню, потому что босс ее любил. Называл дерзкой чертовкой. Хотя не скажу, что хорошо ее знала. Зачем вам Лия? Как она?

Я помотала головой, не в силах нормально дышать.

– Я выяснила, что хотела.

Жужжание в черепе, пронзительный звук – предостережение, слышное только мне.

Кошелек, который я потеряла в баре, давным-давно; был вечер, мы гуляли с Эмми. «Ты-то в порядке, Лия, – утешила она. – Это просто вещь».

Все мои кредитные карты. Водительское удостоверение. Несколько месяцев я бегала по инстанциям, восстанавливала утраченное. А что тем временем Эмми делала с документами? Со мной?

– Спасибо. – Я попятилась к выходу.

Не было никаких случайностей. Никаких неожиданностей, незапланированных последствий.

Даже тогда, Лия. Она использовала тебя даже тогда.

Эмми вернулась совсем не за коробкой. Спустя восемь лет Эмми вернулась за мной.

Я с трудом переступила порог бара, вышла на дневной свет, зажмурилась от солнечных зайчиков, пляшущих в окнах, прислушалась к отдаленному реву грузовиков. Где она? Где была тогда, где сейчас?

По дороге к машине я свернула в библиотеку, села за компьютер и вновь поискала информацию о Бетани Джарвиц. Не все публикации доступны в интернете, особенно такие давние. Я переключилась в архивный раздел. Архивные выпуски всех главных газет. В них я отыскала заметки, которые упустила в прошлый раз. Одна датировалась серединой июня, восемь лет назад, когда мы с Эмми стали соседками в полуподвальной квартире.

Благодаря анонимному заявлению на прошлой неделе была арестована Бетани Джарвиц. Ей предъявили обвинение в поджоге и непредумышленном убийстве Чарльза Сандерсона, 32 лет, жителя пенсильванского города Нью-Брэдфорд. Сегодня утром она признала свою вину в обмен на смягчение приговора. Второй подозреваемый остается неопознанным.

Перед заметкой – тот самый снимок Бетани, по которому ее опознали. Снимок очень зернистый, но цветной и уменьшенный, из-за чего изображение видно полностью. Лицо Бетани с такого расстояния разглядеть трудно, зато в кадр попал и стоящий рядом с ней человек. Он в капюшоне, скрывающем лицо, плечи ссутулены.

В глаза мне бросилось яркое цветное пятнышко. Сочно-зеленое, в ладони Бетани. Я прильнула к экрану, стала увеличивать фотографию – до тех пор, пока пиксели не распались на отдельные цветные квадратики. Неоново-зеленые с вкраплением красного. Зажигалка. Зажигалка из коробки. Красное сердечко, выглядывающее из кулака Бетани. Зажигалка, которая однажды побывала у меня в руках.

Нужно позвонить Кэссиди, пусть пробьет имя: Мелисса Келлерман. Я попросила Ноя проверить не ту девушку. Истратила остатки его расположения ко мне. А Мелисса-Эмми по-прежнему где-то бродила, и я гонялась за ее призраком.

Бетани, конечно, получила бы хорошее послабление, если бы назвала имя соучастницы. Эмми боялась, что Бетани ее выдаст. Вечно была в бегах, на всякий случай.

Затем, верная привычке копать до конца, я ввела в поисковую строку имя сгоревшего мужчины и приготовилась прочесть некролог. Я знала год, город, возраст – отпечатки пальцев и ДНК печатного мира.

В газетах о деле почти не упоминали – и я быстро выяснила причину. Подобная жертва для читателя – не лучшая приманка. За погибшим числились разные правонарушения, угрозы и словесные оскорбления, хотя и без судебных приговоров.

Потом я увидела, откуда он родом. Не город, где произошел поджог, а город, где этот человек родился и, по-видимому, вырос. Знакомое название! Именно там, на севере штата Нью-Йорк, Винс окончил старшую школу. Там познакомился с Эмми – тогда Мелиссой. Жертва, Чарльз, тоже был родом оттуда. Вот оно: видимо, Эмми его знала.

В судебном отчете говорилось, что Чарльз был пьян и погиб в огне, охватившем дом.

Взгляд, которым одарила меня Эмми в ответ на мой откровенный рассказ, – в ту далекую ночь, на полу нашей квартирки. Взгляд, говоривший: «Я понимаю». Отражение в зеркале.

Мы с Эмми похожи, считала я. Тогда и сейчас.

Что-то вынуждало нас бежать.

Что-то вынудило ее вернуться, когда Бетани вышла из тюрьмы.

Эмми считала себя должницей Бетани. Долг измерялся восемью годами жизни. Об этом говорилось в письме: «Я буду ждать твоего освобождения. Я помогу. Обещаю».

Я же последовала за Эмми. И на этот раз дошла до правды.

Когда после долгих поисков находишь правду, она не обязательно нравится. Не всегда брезжит, или сияет, или горит, или распирает грудь, или озаряет светом. Все может быть наоборот. Кости выкручивает и ломит, с телом происходит то же самое.

Когда понимаешь, что ты ошибся в людях.

Когда стоишь перед объявлением о сдаче комнаты и считаешь девушку, приютившую тебя, спасением. Видишь ее именно такой, придумываешь такой, живешь ею. Я стояла тогда – с раскалывающимся черепом, с ноющими ребрами, совершенно потерянная. Я была – никто.

А она увидела во мне нечто; нечто знакомое, что можно использовать по своему усмотрению. Лицо с зернистой фотографии, удивительно похожее на мое.

Попавшая в беду подруга, кузина. Способная, кстати, погубить саму Эмми.

Меня затошнило.

«Ты веришь в судьбу?» – однажды спросила Эмми. Она верила. Еще бы. Я возникла перед ней из ниоткуда, восемь лет назад, – просто подарок судьбы.

А, Б или В, спросила Эмми. Поможешь нуждающемуся другу или сдашь его? Я-то всегда считала, что она спрашивает о нас, о наших отношениях, о нашей близости. А Эмми говорила о другом. Сама исповедовалась.

Искала ли она меня в тот вечер, когда я вновь с ней повстречалась? Что привело Эмми в тот бар? Намеренно ли она задела меня, проходя? Чтобы я заметила, чтобы окликнула: «Эмми!..»

Она знала Бетани всю жизнь.

Я же была фигурой посторонней. Фигурой, необходимой Эмми. Ребекка твердила – ты готова себя отдавать, и окружающие этим пользуются. Так и есть. Пользуются.

Встреча с Эмми не была случайной. Ни тогда, ни сейчас.

* * *

Вечером, возвращаясь от библиотеки к машине, я выбрала дорогу через Гавернмент-Центр – свою прежнюю дорогу домой. Прошла чуть дальше. Отклонилась от Коммонвелт-авеню, свернула налево во второй переулок – по привычке.

Коснулась пальцами знакомого кирпичного бортика, холод пробрал до костей. Сквозь шторы сочился свет. Я встала на цыпочки и увидела тень.

* * *

События в жизни повторяются, потому что мы сами их ищем. Вот они и происходят раз за разом – сваливаются на голову, а мы думаем: «Судьба». Эмми столкнулась со мной в баре, потому что она меня искала. Бродила за мной, высчитывала идеальный момент – когда пройти мимо, чтобы я непременно обратила внимание, чтобы окликнула: «Эмми!»

Возможно, она следила за мной и раньше. В ту ночь полгода назад, когда я стояла на этом самом месте.

Стояла на цыпочках, положив руку на бетонный подоконник, в темноте. В темноте: никому не видно, что на улице, зато мне видно, что внутри. Я наблюдала, как Пейдж снимает с высокого стульчика малыша, вытирает ему лицо, усаживает себе на бедро.

Она была в кухне. Напряженно смотрела вверх, на темную лестницу, как смотрела каждый вечер после смерти Аарона. Словно по ступенькам мог кто-то спуститься.

Вот здесь он это сделал. Растворил в вине таблетки, принял их – то ли чтобы притупить страх, то ли чтобы укрепить решимость. В тот вечер я тоже стояла по другую сторону окна. Первым я увидела не повешенного Аарона, а бокал на столе. Одинокий бокал красного вина, почти пустой. Как Аарон все осуществил? Воспользовался стремянкой, теперь задвинутой в угол за холодильник? Или просто шагнул с перил на середине лестницы? Как понял, что перила выдержат?

Пейдж мурлыкала какой-то мотив, укачивала малыша. Однако голос ее звучал издалека, очень приглушенно – нас разделяло стекло. Повинуясь порыву, я достала мобильный, набрала домашний номер Хэмптонов и услышала звонок в квартире. Пейдж застыла. За моей спиной вдруг раздались шаги. Я поспешно отключила телефон и резко обернулась, сканируя темноту, но никого не заметила. Втянула голову в плечи и, держась в тени, юркнула за угол, а оттуда в ближайший бар. Темный и задымленный. Когда я заказывала первую порцию выпивки – успокоить нервы, – руки у меня дрожали.

Возможно, даже тогда Эмми была рядом. Наблюдала.

Возможно, пробовала раньше. Несколько раз в тот день. В метро; когда я расплачивалась за кофе. Или накануне – у стеллажей в продуктовом магазине. Возможно, она пыталась двадцать раз, прежде чем я подняла голову и увидела.

Для достижения идеального результата нельзя полагаться лишь на случай.

Аарон вновь возник в моей жизни, потому что я искала его. Искала всегда.

Вводила запрос в интернете каждый год, каждый месяц: Аарон Хэмптон.

Наблюдала за тем, как он стал доктором наук. Женился на Пейдж. Их улыбающиеся лица в колонке про светскую жизнь, фотография из яхт-клуба, где родные Пейдж состояли членами. Корабли и паруса на фоне мерцающих огоньков.

Я наблюдала за тем, как Аарон начал преподавать. Наблюдала и ждала. Каждый раз, вбивая в поисковую строку его имя, я погружалась в темноту, падала в дыру во времени, где по-прежнему ничего не могла разглядеть, даже через годы.

То было предисловие, а я страстно желала развязки.

И наконец, наконец, я заполучила историю. Отследила связи, ощутила плавный танец фрагментов головоломки, сумела навести на Аарона четкий фокус. История, которая обязательно заинтересует моего шефа, заинтересует читателей.

– Четыре самоубийства за один год, – сообщила я Логану, и глаза у него загорелись.

Источник. Источником была двадцатидвухлетняя девушка, вчерашняя выпускница колледжа, которая жила вместе со своей лучшей подругой и женихом этой самой подруги. Девушку я не выдумала. Лишь изменила кое-какие детали, чтобы никто ее не опознал. И спрятала, чтобы никто не нашел.

Все решили, будто моей целью было погубить невиновного, только они ошиблись.

Моей целью было выступить от имени той безымянной девушки, которую никто не сумел опознать. Я об этом не пожалела.

Правда или просто история – неважно, с чего начинать; главное – двигаться в нужном направлении.

Если конечной целью является правда, то любые способы хороши.

Тем не менее… Временами из-за смерти Аарона я чувствовала себя ограбленной, словно он по-прежнему брал надо мной верх, по-прежнему смеялся, даже из могилы: «Ничего не сможешь доказать!..»

Поэтому меня до сих пор тянет к этому окну, такому знакомому.

Я вижу шевеление занавесок, вентилятор на потолке, тень человека в кухне. Затем дверь со скрипом открывается, вспыхивает наружное освещение – и два наших мира встречаются вновь.

Глава 35

Я вжалась в кирпичи за мусорными баками – даст бог, она меня не заметит. В руках у нее был мешок с мусором, а на поясе что-то потрескивало. Радионяня. Я затаила дыхание, однако меня загнали в угол. Приказали:

– Повернись, или я вызову полицию.

Что мне было делать? Я подняла руки перед собой и повернулась.

Пейдж безмолвно ахнула.

Сильно ли она изменилась за эти годы? Что сказать?

Сильнее, чем я думала, пока Пейдж оставалась лишь тенью за занавесками, пока черты и краски смягчал двойной стеклопакет. Или пока она была лишь силуэтом в толпе, вдалеке, а я не отрывала глаз от рыжего хвоста на голове – заглаженные назад волосы, кудри, которые Пейдж никогда не удавалось толком укротить; со временем она и вовсе махнула на них рукой.

Пейдж во плоти постарела сразу лет на десять. Возможно, это из-за материнства, которое автоматически выдергивает женщину из круга ровесников и переводит в старшее поколение? Или из-за потери мужа, который повесился на лестничных перилах перед возвращением жены с прогулки? Словом, теперь лицо Пейдж посерело, веснушки поблекли и сошли на нет. Может, дело в макияже? Вряд ли: под глазами залегли густые тени, щеки стали впалыми, черты лица заострились. От внешних уголков глаз бежали морщинки, словно Пейдж щурилась. Зато тело налилось – груди, бедра, живот, – чтобы родить ребенка, вскормить его.

На ней было шерстяное пальто, но воротник расстегнут, она наверняка мерзла и мечтала спрятать подбородок от ветра, однако головы не опускала. Розовые губы, чуть приоткрытый рот, зачесанные назад волосы – непослушные, выбившиеся из прически. Карие глаза обычно отливали зеленью, а сейчас выглядели тусклыми, безжизненными. При виде такой Пейдж я оробела и забыла все заготовленные слова.

Она не глядя сунула руку в карман пальто, и у меня мелькнула мысль, что сейчас Пейдж вытащит пистолет – и я ее пойму. Прохожие на улице ничего не заметят, занятые своими делами. Но Пейдж достала телефон.

– Подожди, – попросила я.

Рука с телефоном нерешительно замерла в районе бедра.

– Один звонок, – сказала Пейдж.

Ее голос, которого я давно не слышала, такой знакомый, такой родной… Он сыграл со мной злую шутку: я вдруг вновь поверила, что мы подруги, что еще можно все исправить.

– Одно мое слово, и ты попадешь за решетку.

Пейдж держала телефон перед собой, грудь ее вздымалась и опадала. То, что я изначально приняла за страх, на самом деле оказалось ощущением собственной власти. Моя судьба была в руках Пейдж, и она это знала.

– Я уехала. – Я загораживалась от нее ладонями, словно в грудь мне смотрел не телефон, а пистолет. – Я не живу в Бостоне. Не прихожу сюда. Не звоню. Я переехала и оставила прошлое в прошлом.

– Какая молодец… Оставила прошлое в прошлом? Мне от этого должно полегчать? Тогда какого черта ты тайком бродишь возле моего дома? – Пейдж брезгливо поморщилась. – Заглядываешь в окна?

– Мне нужна твоя помощь, – сказала я.

Пейдж захохотала, поперхнулась смехом, приступ кашля согнул ее пополам.

– Лучше уходи, Лия.

– Минутку. Помнишь девушку, с которой я жила в Олстоне? Вы еще заглядывали к нам в гости?

Пейдж уставилась на меня: похоже, не поверила собственным ушам.

– Ты про тот визит, когда мы с тобой последний раз общались? Когда твоя чокнутая соседка порезала руку моему парню?

Она шагнула ближе, но я ощутила лишь одно – облегчение. Да, Пейдж знала Эмми. Эмми существовала на самом деле, и я смогу это доказать.

– Что она с тобой сделала? – бросила Пейдж. – Как превратила тебя в такую?..

Это заслуга не Эмми – Аарона. Эмми была лишь лекарством, меня тянуло к ней, столь не похожей на мое привычное окружение. Такой уверенной в том, что в наших четырех полуподвальных стенах нет места опасности.

– Расскажи об этом полиции, – попросила я. – Мне нужна твоя помощь. Я позвоню копам, а ты им все расскажешь.

– Ах, тебе помощь нужна? А мне знаешь что нужно? Чтобы ты не печатала вранье про моего мужа, не толкала его на…

– Это не вранье!

– Одно мое слово, и все. Один звонок в прокуратуру…

Впрочем, Пейдж не звонила. Что ее удерживало? Давняя дружба? Вера?

Радионяня вдруг ожила, заиграла тихая музыка.

– Что это? – спросила я.

Очень тихая классическая музыка, однажды я уже слышала ее в доме, когда торчала тут под окнами. Мелодия внезапно оборвалась.

– Игрушка на кроватке. – Пейдж хмуро посмотрела на меня. – Мне пора, малыш проснулся.

Я стояла как зачарованная. Звуки из радионяни… Малыш пробормотал «ма-ма-ма», нажал кнопку, вновь полилась музыка. Меня перенесло в прошлое – в день после публикации статьи, когда я, сгорая от любопытства, заглянула в это самое окно.

– Проваливай, Лия. Увижу тебя еще раз – вызову полицию.

Но я приросла к месту. Ту же музыку я слышала полгода назад – и видела ноги Аарона, болтавшегося в петле. Тогда малыш тоже жал на игрушку в кроватке, раз за разом. Малыш был дома, в кроватке. Пейдж не ходила на обычную прогулку после работы…

Пейдж глянула на меня, потом на дом – она не подозревала о моем присутствии здесь в тот вечер. Не знала, что означают для меня эти звуки.

– Пейдж, – позвала я.

Кажется, я наконец поняла, почему она так и не подала против меня иск.

Требование адвоката. Отказ общаться.

Если Пейдж ненавидела меня так сильно, что добилась официального запрета на мое приближение; если я разрушила ее семью и жизнь, если своим враньем подтолкнула Аарона к смерти – если Пейдж действительно так считала, то почему против меня не возбудили дела?

– Увижу тебя вновь, раздумывать не стану, – бросила она. – Клянусь.

Пейдж поспешила к крыльцу. Вернулась в свой дом, свой мир, к своему проснувшемуся ребенку. Я смотрела, как она поднимается по тем самым ступеням, держится за те самые перила. Смотрела, как она уходит.

* * *

По словам полиции, Пейдж обнаружила тело Аарона, когда пришла с прогулки вместе с малышом. Однако это оказалось ложью – Пейдж находилась в доме, когда я смотрела на Аарона в петле. Все время находилась в доме.

Господи, Пейдж, что ты сделала?

Может, она была в другом конце дома и не подозревала о происходящем. Может, хотела упростить расследование – отсюда и выдуманная история про «после прогулки». Или тут что-то серьезней…

Судебное разбирательство уничтожило бы не только меня, но и Пейдж. Ее образ жизни. Деньги Пейдж, хоть и принадлежали ей, лежали на их общем с Аароном счете. Имена обоих Хэмптонов вываляли бы в грязи.

Или она знала? Подозревала в глубине души? Тоже винила себя за долгий период безнаказанного затишья, когда Аарон пополнял список жертв все новыми девушками? Наконец представился случай – и Пейдж смогла действовать.

Получила судебный запрет на мое приближение – чтобы подкрепить свои заявления.

Присвоила всю полученную от меня информацию. Таблетки, которые я нашла тогда и которые Аарон наверняка принимал до сих пор.

Он подмешал их мне в выпивку, дождался, пока я отключусь. Попробовал инсценировать мое самоубийство…

Я ведь рассказала Пейдж об этом.

Осадок на дне бокала, подмешанные в вино Аарона таблетки – чтобы он ушел легко.

Или.

Чтобы его руки-ноги ослабели, а разум поплыл, не в силах сопротивляться. Мастерски завязанный узел – Пейдж могла бы его затянуть, она каждое лето плавала на семейной яхте.

Я стояла на цыпочках, заглядывала в окно и слышала повторяющийся музыкальный фрагмент – Пейдж была в тот вечер дома.

Малыш лежал в кроватке, а Пейдж была дома, когда Аарон висел, слабо покачиваясь туда-сюда.

* * *

По мнению полиции, я выдумала Эмми, сочинила на ровном месте, наделила ее желаемыми чертами. Однако занавес неожиданно отдернули, и я увидела то, что за сценой, – увидела всех, пока они еще не успели надеть маски.

Я ошибалась во всех действующих лицах. Считала Ноя умным, а Ребекку счастливой. Аарона считала чудовищем, а Пейдж – слепой и наивной женой, которая ничего не желает замечать. Жизнь-спектакль, где я сама распределила роли, подобрала актеров и поверила в то, что они соответствуют моим фантазиям.

Глава 36

Я стояла перед своей машиной на подземной парковке, вокруг царили темнота и тишина. Куда возвращаться? В дом, который мне не принадлежит? В город, где нет ни любимых, ни друзей?

Может, бросить все?

Жизнь, которую я только-только начала строить; горстку людей; начатое расследование.

Нет, я не смогла бы. Даже в таких обстоятельствах.

Я хотела довести дело до конца. Что-то меня не отпускало.

* * *

Я ехала домой, ехала сквозь ночь, останавливалась лишь в населенных пунктах, на хорошо освещенных заправках – бензин, туалет. Я пересекла границу нашего городка на рассвете. Сегодня я еще числилась на больничном.

В мое отсутствие кто-то наведывался к дому. На крыльце стоял небольшой горшок с растением, на котором недавно распустился один-единственный цветок. Фиолетовый. Я занесла его внутрь, водрузила на кухонный стол. Удивительно, как цветок пережил ночные заморозки? И что он означал? Кто его принес?

Не сводя глаз с загадочного растения, я позвонила Кайлу.

– Лия? – спросил он еще до того, как услышал мой голос.

– Привет. Разбудила?

– Где ты была? Я к тебе заезжал. Звонил. Думал, ты все бросила и уехала.

Я вновь посмотрела на цветок. Подарок Кайла?

– Я ездила в Бостон.

– Зачем?

– Искала ее. Хотела выяснить, кто такая Эмми.

– Успешно?

Я помолчала, потом ответила:

– Я выяснила, что она водила меня за нос с самого начала. Выяснила, что мне нечем доказать свою правоту.

– Нужно лишь рассказать правду. Все будет хорошо, если ты…

– Однажды я уже рассказала правду, Кайл. Рассказала, а эта правда разрушила мне жизнь.

– О чем ты го…

– Кайл, давай не будем. Я хочу тебе кое-что сообщить. Встретимся у дома Бетани, ладно? Знаешь, где это?

– Да, знаю. А ты?

– И я знаю.

Тишина. Потом:

– Ну конечно. Конечно, знаешь.

* * *

Он меня ждал. Стоял в джинсах и потертой кожаной куртке, опирался на капот машины – обычной, не служебной.

– Зачем мы сюда приехали? – спросил Кайл.

– Ты ведь хочешь закрыть дело? Дело Финли?

– Конечно, хочу.

Он отошел от машины, выдохнул облачко холодного пара – утренний воздух уже намекал на приближение зимы.

– Это Бетани, – сказала я.

Я хотела сообщить Кайлу лично, чтобы он прочел на моем лице – я говорю правду.

– Что Бетани?

– Она убила Джеймса Финли.

Кайл уставился на меня.

– Откуда ты знаешь?

Тео видел, как женщина тащит тело Финли. Его запихнули в машину Эмми.

Такой ответ не годился: свидетель был ненадежный, он мог указать на меня. А обвиняемая умерла.

Зато я помнила запах в кухне Бетани – там недавно тщательно убрали. И еще разговор между Бетани и Эмми, который пересказал Тео.

– Вы искали в квартире у Бетани?

– Что?

– Ножи. Кровь. Не знаю. Там пахнет хлоркой.

Полиция побывала у Бетани дома еще до того, как в озере обнаружили Джеймса Финли, до того, как установили его личность. Значит, копы ничего такого не искали. Бетани и Джеймса нашли не в том порядке.

Кайл сердито помотал головой:

– Откуда ты знаешь?

– Соседка Бетани сказала. Приняла меня за родственницу. Бетани Джарвиц планировала стать мной, Кайл. Она раздобыла мою карту социального страхования, кредитки на мое имя. Я никогда не встречала Бетани, но она меня знала. Они вдвоем оставили меня тут ни с чем.

Я выложила Кайлу всю информацию – пусть делает с ней, что может. Рассказала, как Эмми приехала сюда ради Бетани. Как использовала меня в качестве прикрытия. Эмми, видимо, заручилась помощью Джеймса Финли – мошенника и взломщика. Он знал, где взять документы на другое имя, имел нужные связи. Финли помог девушкам, и они оказались в его власти. Как он ею распорядился? По словам Бетани, пришел к ней домой и потребовал больше. Поэтому его пришлось убить.

Поверила ли Эмми давней сообщнице? Правду ли сказала Бетани? Или Эмми все поняла? Что именно открылось ей в ту ночь, пока они тащили по лесу мертвого Джеймса Финли? Осознала ли наконец Эмми всю глубину гнева Бетани? На что та способна? На что уже решилась?

– Если я обыщу квартиру, то найду там твои отпечатки? – спросил Кайл.

– Да. Но на посуде в раковине их нет. Перед тем, как на Бетани напали, она с кем-то ужинала: там два набора посуды. И этот кто-то – не я.

– Эмми?

Я пожала плечами, почти готовая произнести имя «Мелисса». И все же… Уверенности не было. В чем состояла роль Эмми? Бетани ее использовала? Или сама Эмми использовала меня?

– Девушка, которая называлась этим именем, – ответила я.

– То есть мы должны поверить тебе на слово. Поверить в существование призрака. Мол, преступление совершил кто-то другой, не ты.

– Выходит, так.

Я подняла на Кайла глаза и мысленно взмолилась – сумей прочесть в них правду. Ведь я наконец – наконец-то! – выложила тебе настоящую историю.

Он прищурился в сторону дома за моей спиной. Спрятал руки в карманы куртки, шагнул ближе и спросил пугающе тихим голосом:

– Кто же тогда ударил Бетани? Кто бросил ее умирать на берегу озера?

– Разве это важно?

Я знала, что важно – должно быть важно, – но думала о другом: будут ли теперь полицейские считать Бетани преступницей, а не жертвой? Станут ли по-прежнему добиваться ответов?

– Да, Лия. Выяснить, что произошло с Бетани Джарвиц, важно.

Перед глазами Кайла, как и перед моими, мелькали безымянные лица, безликие имена – и он тоже считал их истории важными.

Я мысленно вернулась к разговору с Тео. Что он видел? Две женщины тащат тело Джеймса Финли. Одна из них в панике. А копы? За что уцепились они? Почему арестовали Кобба?

– Можно послушать звонок? – спросила я. – В котором сообщили про Дейвиса Кобба?

Кайл покачал головой, едва заметно.

– Пожалуйста, Кайл. Ты не выдашь никакой тайны. Я уже знаю про звонок. Знаю, что он был анонимным.

– Откуда… – Тут его голос совсем упал, и Кайл пробормотал: – Ты вытянула это из патрульного Доджа?

Я кивнула:

– Я не хотела ему неприятностей. Лишь пыталась понять, как все связано. Не злись на него. Он не сказал, откуда звонили.

– Бедный мальчик. То-то он неважно выглядел по возвращении от тебя. Теперь ясно.

– А я думала, на него так вид мертвеца повлиял.

– Мы это предусмотрели. Мертвеца Додж не видел. Это ты его обвела вокруг пальца, перепугала. Дети к такому еще не готовы. – Кайл вздохнул. – Ладно, тут вот в чем дело. Звонок не поможет, даже если раздобыть запись голоса для сравнения. Женщина… задыхалась. Бежала. Или плакала. Опознать невозможно.

Плакала – такое я тоже не опознала бы. Я ни разу не видела Эмми в слезах. Она демонстрировала мне себя не полностью – лишь то, что хотела.

– Что сказала женщина?

Кайл прикрыл глаза, словно читая слова на внутренней стороне век.

– Сказала: «Ночью я видела у озера Дейвиса Кобба. Он ссорился с какой-то женщиной».

– То есть свидетельница позвонила не сразу.

– Нет, не сразу. Сначала нас вызвала Марта Романо. Рано утром. Думаю, свидетельница услышала про суматоху у озера и сложила два плюс два.

Я стиснула пальцы. Значит, Эмми была здесь, наблюдала за тем, как разворачиваются события.

– Откуда, – прошелестела я. Переспросила громче: – Откуда звонили?

Кайл поджал губы, пристально посмотрел на меня. Минута, другая…

– Из школы, – ответил он наконец.

Я затрясла головой, попятилась. Вспомнила тот день в школе, увидела его заново. Вопросы, взгляды. Так вот почему полиция явилась туда, почему стала допрашивать женщин-учителей. Совсем не потому, что копы нашли телефон Дейвиса и узнали о его звонках мне. По другой причине. Из-за дрожащего голоса в телефонной трубке – с моего места работы.

– Вы думали, это я.

Кайл опустил плечи.

– Она сказала: «Он часто пристает к женщинам. По-моему, и к той женщине приставал».

Допрос с целью найти свидетеля.

Это уже слишком.

Неужели Эмми была в школе? Ждала меня? Но я тогда отвлеклась: увидела полицию у озера, спустилась к берегу, стала разглядывать место происшествия.

Или Эмми позвонила из школы специально – чтобы навести копов на меня?

Я пошла прочь.

– Лия! Ты куда? – окликнул Кайл.

– На свежий воздух, – бросила я, хотя мы и так находились на улице, и воздуха было предостаточно.

Я хотела кое в чем разобраться. Проследить путь Бетани в обратном направлении: там, где ее видел Тео, а перед тем Марта. Я остановилась на краю парковки. Подождала, пока Кайл отвернется и начнет звонить, потом исчезла из виду.

В другую сторону, по ответвлению от главной дороги. Именно так, по словам Марты, удобней всего срезать путь – вдоль озера, где нашли Бетани. В домах, мимо которых я шла, горело внешнее освещение, указывало мне путь. Под ногами хрустели листья, сухие, ломкие. Ветер гнал воду, и казалось, в озере есть течение.

Я остановилась возле места, которое рисовал Тео и на котором я ждала в то утро: участок, истоптанный полицейскими, свидетелями, самой Бетани. Я открыла на телефоне карту и проложила дорогу через мелколесье.

А действительно, далеко ли отсюда до моего двора? Я не знала всех углов и закоулков города, но полицейские говорили – Бетани нашли «меньше чем в миле от вашего дома». Как будто считали, что Бетани приняли за меня. Теперь я думала иначе: для них «меньше чем в миле от вашего дома» означало место, откуда все началось. Одна миля – не так уж далеко. Вполне можно дотащить тело. Бетани дотащила Джима от своей квартиры до озера, где ее заметил Тео и нашла Эмми. «Утопим труп в озере», – видимо, предложила Бетани. И Эмми примчалась.

По словам Тео, она паниковала. Эмми была невиновна, не знала о случившемся. Вовсе не Джеймс Финли втянул ее в передрягу, это сделала Бетани. Все произошло в считаные секунды.

Я продолжала рассуждать. Предположим, Бетани ранили в другом месте – и принесли сюда, в лес, специально. Поближе к месту работы Дейвиса Кобба. «Козла Кобба», который, как считала Эмми, изводил меня звонками. А Бетани была настолько похожа на меня, что Эмми планировала официально сделать из нее Лию Стивенс. Анонимный звонок, поступивший гораздо позже, привязал Дейвиса к месту преступления. Звонок из школы – его могла сделать я. А Эмми при этом оставалась в стороне.

Под руководством карты я вышла четко к своему заднему двору.

Цепочка Эмми на заднем крыльце. Место, откуда все началось.

Она подолгу вглядывалась в лес. Вглядывалась и переживала. За Бетани?

Если Бетани убила Джеймса Финли из-за его осведомленности, то я была бы следующей? Ведь никто, кроме меня, не знал о том, что машина в озере принадлежала Эмми. У Бетани имелись мое удостоверение личности, моя подпись, факты биографии. Эмми пообещала Бетани помощь – и через восемь лет объявилась в Бостоне, разыскала меня. Ради моего удостоверения, моей биографии, ради возможности обеспечить Бетани новую жизнь. Я даже поехала за Эмми, прямиком к Бетани. Рассматривала ли Бетани такой вариант? Как с Джеймсом Финли – его исчезновения никто и не заметил.

Цепочка на заднем крыльце; последний привет от Эмми.

Она вглядывается в заросли; последняя наша встреча…

Эмми опасалась незваных гостей? И они пришли?

Я отперла ключом задние двери, проследовала по коридору – ее шаги убаюкивали меня. Постояла на пороге комнаты Эмми, двинулась дальше в гостиную, помедлила у больших окон, шагнула в кухню. Бетани ударили в висок. Я представляла биту. Дубинку. Пока Кайл не сообщил о камне с берега озера. По словам Доджа, орудие преступления пока не нашли.

Внезапно ноги у меня подкосились. Я всем весом налегла на кухонный стол и уставилась на гнома. Плотно сжатые в улыбке губы. Камень. Облезлая краска внизу…

Я схватила гнома за шляпу обеими руками, перевернула и внимательно осмотрела дно. Красная краска, облезлая у основания. Начисто выскобленное дно. Я пробежала пальцами по впадинкам и рытвинкам. Очень слабый, едва уловимый запах хлорки…

Шум среди ночи. Эмми под нашим крыльцом – оттирает кровь с гнома.

Эмми Грей морочила головы всем нам.

Ее никогда не существовало.

Она призрак.

Она исчезла.

Глава 37

Полиция приехала в школу на следующее утро. Мы увидели из окон, как внизу затормозили две машины. По классу поползли шепотки. Громкоговоритель над головой ожил. Я знала, что сейчас услышу.

– Мисс Стивенс, – произнес Митч. – Пришлите, пожалуйста, Тео Бертона в канцелярию.

Тео дернулся, глянул на меня, однако я ничем себя не выдала.

Пока он собирал вещи и шел к двери, я даже не смотрела в сторону Иззи.

– Сюда, сэр, – донеслось из коридора.

Кайл – присматривает за Тео, чтобы тот не сбежал.

Иззи пожирала меня глазами. Хотелось сказать ей: «Я ведь обещала? Я защищаю источник. Всегда защищаю».

* * *

Я предоставила копам следующее: сочинение Тео; рисунок, где Тео изобразил меня; номер, с которого он звонил, – предоплаченный телефон, отследить его было нельзя, но для Тео это стало бы сигналом, что я в курсе; и мое официальное заявление. «Он меня преследует», – сказала я полиции. Я уже могла говорить, и Тео меня бы не остановил, ведь теперь убийцей Джеймса Финли считали Бетани. Я понимала: доказательств против Тео у меня недостаточно, но даже такая малость привлечет к нему внимание системы. Выявит все, что он делал в прошлом, и возможно, убережет от попыток в будущем. Не обозлится ли Тео на меня окончательно? Не ухудшит ли это ситуацию? Что ж, я знала, что с ним делать. Тео стоило меня остерегаться.

* * *

Вечером Кайл стоял у меня дома, в гостиной, откуда я убрала все вещи Эмми. Гнома – конечно же. Разные ворованные мелочи, которыми она нас окружила. Наконец пришла очередь одежды. Кайл застыл среди сваленных в кучу тряпок и вопросительно покосился на меня.

– Не хочу ее здесь видеть. Ни малейшего напоминания.

– Кто она такая?

– Не знаю, – ответила я.

– Ни капли не верю.

Мы смотрели друг другу в глаза, и я мысленно молила: «Не спрашивай больше. Пожалуйста, не спрашивай второй раз».

* * *

Я больше не считала себя вправе решать, кто виновен, а кто нет. Тем не менее хотела верить в то, что Эмми совершила ошибку, а последствия разрослись снежным комом. Эмми и Бетани решили сжечь дом некоего Чарльза – то ли зная о его присутствии внутри, то ли нет. Однако их целью был именно он, по личным причинам. Затем – бегство, надежда ускользнуть от прошлого, отгородиться от него временем и расстоянием. Бетани поймали, Эмми побежала дальше. Надумала подставить меня – в качестве альтернативного подозреваемого, чтобы дать суду повод для обоснованного сомнения. Но почему-то не подставила. Возможно, поняла, что тем самым подвергнет себя риску разоблачения. Возможно, Бетани признала себя виновной раньше, чем Эмми сумела все организовать. А может, дело было во мне.

Словом, Эмми вновь пустилась в бега. По ее же словам, пропустила мамины похороны, и ради чего? Восемь лет скрываться. Восемь лет не приезжать домой из страха. Из страха, что поймают. Вдруг Бетани все же назвала имя сообщницы, вдруг ее по-прежнему ищут…

Потом Бетани вышла. Отбыла срок. Что же получила Эмми? Свободу? Нет, еще нет. Эмми была в долгу перед Бетани. Знала об этом, обещала помочь. И не подозревала о гневе, которым пропитались не нашедшие адресата письма. Эмми шагнула прямиком в огонь. Она приехала всего лишь за моими документами, не собираясь тащить меня следом. Ей и в голову не приходило, что я брошу все и уеду. Эмми просто хотела получить мои кредитки и удостоверение личности – дать Бетани хоть что-нибудь, пусть та начнет новую жизнь.

Больше Эмми не могла дать ничего…

* * *

Внутренний голос умолял меня оставить все как есть. Говорил – правда может мне совсем не понравиться. Однако я не умела не будить лиха.

* * *

На смену осени пришла зима. На мир опустилась пугающая тишина.

Порой мне казалось – если застыть посреди леса и крикнуть: «Эмми!» – то она придет. Не сможет не прийти. Казалось – Эмми просто выжидает, пока мое желание увидеть ее станет нестерпимым.

Я не пробовала.

Не хотела звать. Не хотела смотреть в лицо правде.

Я предпочитала верить, что телефонный звонок в ту ночь – неизвестный номер, дыхание в трубке – был от Эмми. На всякий случай, убедиться в моей целости и сохранности. Впрочем, возможно, я просто наивно искала хорошее в каждом человеке.

* * *

Временами я не понимаю, где правда. В звенящей тишине слышу дыхание Эмми в телефоне. Вижу, как она стоит возле дома на страже, охраняет меня – как уже случилось однажды, с ножом в руках. Думаю, что Эмми совершила ошибку и потащила за собой вниз других, как я когда-то. Я навлекла неприятности на шефа и Ноя. Погубила Аарона, а с ним и Пейдж.

Существует, конечно, и другая возможность. Эмми заманила Бетани к нам домой совсем не для того, чтобы защитить меня. Убила ее там. Избавилась от единственного человека, знавшего о прошлом. Убрала за собой. Принесла Бетани к озеру – с таким умыслом, чтобы обвинить во всем Дейвиса Кобба. Вернулась домой, сорвала с шеи цепочку и бросила ее на заднем крыльце. Бросила все. Потом сделала звонок, который вывел бы полицию на меня. На свидетеля, у которого в кухне красуется орудие убийства.

Возможно, фотография, которую я нашла в коробке под домом, служила для Эмми не сентиментальным напоминанием, а углем, питавшим ее злость, стимулом. Возможно, Эмми искала Бетани, как я искала Аарона. Чтобы покончить с этим. Покончить с Бетани.

А вдруг я ошибаюсь? Хочется верить, что Эмми выбрала меня, – что она защищала меня до самого конца, как умела.

Однако червячок сомнения – он грызет меня. И я не могу все отпустить.

* * *

Кое-что Эмми все же оставила – мне, и только мне, намеренно или нет.

Одна моя половина твердила: если Эмми меня знала, то понимала – я воспользуюсь этими крохами, я смогу ее найти. Другая половина возражала: если Эмми интересовали лишь мои слабости, то ко всему остальному она была слепа. И, вероятно, совсем меня не знала.

И не подозревала, что именно я выясню ее имя. Позвоню в школу, дождусь, пока на мою электронную почту пришлют черно-белую фотографию Эмми с подписью внизу – Мелисса Келлерман. Так что сомнений у меня не осталось.

Видимо, Эмми не догадывалась, что я готова ждать, как ждала она. Что, начав однажды, я буду копать до конца. «Я пропустила мамины похороны…» Еще один обрывок информации. Еще одна пунктирная линия.

Понадобился месяц, чтобы при помощи уговоров раздобыть сведения о семье. Кредитная карта, чтобы прочесть старый некролог. Поиск в окружном архиве, чтобы отыскать недвижимость. Дом в северной части штата Нью-Йорк, на участке земли, принадлежавшем даме по имени Андреа Келлерман. Семейное владение в паре часов езды от городка, где расположена та самая школа. Сведений о дальнейшей продаже этой недвижимости я не нашла.

* * *

Все события со временем повторяются. Но их нужно искать. Нужно готовиться к ним. Рисковать вновь и вновь.

* * *

Были зимние каникулы, на дорогах лежал снег, к шинам липла смесь из соли и песка. Кайл еще спал в отеле – в сонном городке по пути домой на Рождество. Маму ждала первая встреча с Кайлом, Ребекку – вторая. Идея совместной поездки принадлежала Кайлу. Идея отклониться в сторону от маршрута – мне.

– Заеду к старой подруге, – сказала я.

Кайл согласился.

Сначала я проскочила место, указанное системой GPS. Развернулась и припарковала машину за поворотом, в тупике, где ее не видно. Пошла назад по частично мощенной улочке. Если в здешних лесах и обитали звери, вели они себя тихо. На обочине лежал лед, поскрипывал под ногами. Дом темнел чуть вдалеке, за деревьями, но, чтобы рассмотреть его, нужно было приблизиться. Я петляла между деревьями и постоянно ждала нападения в спину. Воображала, как Эмми сейчас вглядывается в заросли.

Она не вглядывалась. Дом предстал передо мной в гордом одиночестве. Одноэтажное строение, обшитое вагонкой, с выгоревшей от непогоды кровлей. Над крыльцом висели китайские колокольчики. Нижнюю ступеньку охранял гном. Дул холодный ветер, тихонько позвякивали колокольчики.

Никаких машин поблизости, окна темные. Дом стоял в стороне от дороги, на собственном участке леса – очень похоже на мое нынешнее жилище.

Однако по некоторым признакам стало понятно, что дом больше не заброшен, и я, приближаясь, едва дышала. Неужели она здесь? Наитие, шестое чувство…

Цветок в горшке над крыльцом. Занавески отдернуты. Я прильнула к боковому окну, прикрывшись ладонями от света, и увидела на тумбочке чашку.

Достала из кармана ключ – на колечке из переплетенных ниток, зеленых и фиолетовых. Детский ключ. Руки у меня дрожали, когда я вставляла его в замок. Щелчок. Поворот ключа.

Дверь открылась – и открыла что-то во мне. Аромат ванили. Непогашенная свеча.

Я стояла на пороге, не входила. Длительные поиски привели меня к черте, которую не стоило пересекать. Я оставалась по другую сторону, щурила глаза, разглядывала фотографии на каминной доске, едва различимые на расстоянии. Лица неясные, так и должно быть.

– Ау! – крикнула я.

Попробовала представить здесь Эмми: как она идет по коридору, сворачивается калачиком на диване перед камином.

Моя ладонь лежала на дверной ручке, когда послышался отдаленный шум, – к дому подъезжала машина. Я порылась в сумочке. Можно было юркнуть в лес, добежать до припаркованной в тупике машины, понаблюдать со стороны – понаблюдать и решить, что делать дальше. Но в душе моей что-то зрело, и это непонятное чувство – к добру или к худу – заставило меня перешагнуть порог и закрыть за собой дверь.

Аромат ванили. Струйка дыма. Поскрипывающие половицы. Тяжелые раздвинутые занавески, покрытые пылью. Призрак Эмми в этом доме, рядом со мной.

Я следила из окна за подъехавшим автомобилем. Он оказался зеленым, но с такого ракурса я не могла рассмотреть водителя. Я затаила дыхание. Ее я увидела лишь в оконном отражении, когда она вышла. Волосы отросли. На ней была теплая синяя куртка и бежевые ботинки. Закрыв глаза, я продолжала отчетливо это видеть.

* * *

Когда я рассказала Кайлу правду, он спросил меня – как я поняла, что виноват Аарон? Как… Кайл уже выслушал все подробности про то, как одно дело связано с другим. Однако спрашивал он не об этом.

Не могла ли Бриджет раздобыть таблетки в другом месте? Не могла ли принять их сама?

Могла, конечно. Крошечные уколы сомнения, которые лучше игнорировать.

Полагаться на память трудно. Особенно спустя время. Факты теряются в том, чту человек хочет помнить, в той интерпретации, которую он создает. Иногда – и по этому пункту мы с прежними коллегами не сходимся – факты не имеют большого значения.

Порой я не могу вспомнить, увидела ли я таблетки в шкафчике с лекарствами перед тем, как упала. Когда текла вода – до или после? Я не помню, пыталась ли я бороться с темнотой, была ли в силах дать отпор, выдавить хоть какой-нибудь звук. Может, и нет. И вот тут все становится смутно и непонятно: если я не делала ничего из перечисленного, то что это означает?

Я ни в чем не уверена.

Правда, я хорошо помню горячий страх, вскипающий гнев, злость, бурлившую во мне восемь лет спустя при упоминании имени Аарона. Его лицо в зеркале – вот самая отчетливая картинка, оставшаяся в моей памяти. Мгновенное ощущение, что я в опасности, еще до слов Аарона.

Вот как я поняла – по его лицу.

* * *

Потому я и стояла у окна. Ради этого мгновения. Ну, конечно, самое время для ее приезда домой. Обычный распорядок: будучи созданием ночи, Эмми всегда возвращалась ранним утром, когда остальные только просыпались. Я услышала ее шаги на крыльце. Услышала, как они замерли. Звук металла о металл – она коснулась дверной ручки. Я мысленно увидела, как браслет из звеньев скользнул Эмми в пальцы. Она сбежала вниз по ступеням, и я наконец смогла хорошо ее рассмотреть. В руках она держала часы Джона Хикельмана и пристально изучала дорогу. Затем Эмми перевела взгляд на лес, на деревья у дома, повернулась в профиль. Вот тут-то я и увидела. И поняла.

Я сфотографировала ее телефоном, пока она озиралась – туда-сюда – и крепко сжимала в кулаке часы. Эмми позвала меня, неуверенно крикнула в сторону леса. Застыла, как изваяние. Ветер играл ее волосами. Мое имя прозвучало незнакомо. С каким-то странным налетом. Похоже на страх.

Она сделала шаг назад, затем другой, по-прежнему вглядываясь в заросли. Нащупала перила и стала медленно пятиться вверх по ступеням, точно мир наступал на нее. Точно Эмми видела надвигающуюся опасность.

И не подозревала, что та уже с нетерпением ждет внутри дома.

Глава 38

Дверь открылась, и я увидела Эмми. Это была та Эмми, которую я знала. А через миг – уже не та. Или она всегда оставалась собой, просто я не замечала?

Я жадно разглядывала ее профиль. И видела Амми, Мелиссу, Лию… Все воплощения, все обличья, которые совсем не хотела видеть. Я впервые видела ее по-настоящему.

Эмми застыла, обнаружив возле окна меня; я вдруг поразилась вместе с ней – что я здесь делаю? Однако она тут же ожила, бедром захлопнула дверь, улыбнулась отработанной улыбкой, будто происходящее было шуткой, будто мы играли роли.

– Лия, – произнесла Эмми.

Мое имя слетело с ее губ с фальшивым восторгом – только что, во дворе, она звала совсем по-другому. Куртка упала в ближайшее кресло, Эмми надела на запястье часы, браслет звякнул. Она встряхнула его еще раз, вызывая музыку. Знакомо – и одновременно незнакомо – рассмеялась.

– Как же я рада, – сказала, словно давно ждала моего приезда. – Ты ведь в курсе, что произошло, да? Я не могла вернуться. – Эмми подошла ближе, покачала головой, отросшие волосы скользнули по плечам. – Но я знала, что ты меня найдешь.

Я хотела верить, только чувствовала в Эмми притворство и отчаяние, видела множество ее лиц.

– Вот я и нашла, – произнесла я и стала ждать.

Куда она повернет разговор? Расскажет ли о случившемся? Или попробует выведать, что известно мне?

Эмми потерла озябшие руки, глянула в окно.

– Ты пешком?

Я не ответила. Протянула ключ от дома, на плетеном детском колечке:

– Ты забыла.

Пальцы, принимавшие ключ, дрожали – я заметила. Она, конечно, догадалась об остальных моих находках из коробки. Но вот поняла ли, что я теперь знаю про оба преступления, прошлое и нынешнее?

– Останешься? – спросила Эмми, словно я была желанным гостем.

– Нет, я в городе проездом, со своим молодым человеком.

Глаза у нее вспыхнули.

– Молодой человек? Ого. И кто же он?

Подбирается ближе, непринужденно обходит острые углы.

– Его зовут Кайл. Он детектив полиции. Я встретила его, когда заявила о твоем исчезновении. Встретила, когда меня сочли причастной к смерти Джеймса Финли. Встретила, потому что Бетани Джарвиц присвоила себе мои документы, которые получила от тебя.

Глаза Эмми расширились от потрясения.

– Лия… – Она вытянула ко мне руку: мол, ты все неправильно поняла. – Бетани Джарвиц убила Джеймса Финли. Я узнала о ее замыслах. И защитила тебя. Поступила так ради тебя.

Воображение услужливо прокрутило кино: Эмми сидит на опушке леса – тогда, с совами, – высматривает Бетани. Защищает меня. То самое воплощение Эмми, о котором я всегда мечтала.

Однако концы с концами не сходились. Слишком много деталей головоломки не укладывалось в эту картину, несмотря на мое отчаянное желание в нее поверить.

– Неужели? – бросила я. – А мне вот кажется по-другому. Ты жила под чужим именем в полуподвальной квартире в Бостоне. Брала с меня деньги. Ты украла мой кошелек и устроилась на работу в бар по моему удостоверению личности. Потом сбежала. И в бегах ты занималась бог знает чем, но только не волонтерством для Корпуса мира.

Меня уже трясло, я едва сдерживала злость. Предательство. Понимание: есть лишь одно объяснение – Эмми использовала меня с самого начала.

Она вздрогнула. Ведь я сумела узнать на удивление много.

Я наседала, хотела показать, что я ее раскусила. Что ей меня больше не одурачить.

– Ты выдавала себя то за одного человека, то за другого – пока из тюрьмы не вышла Бетани. И тогда ты вернулась за мной. Через восемь лет. Через восемь лет, когда услышала о предстоящем освобождении Бетани. Я стала твоим подарком ей. Потом тебе кое-что не понравилось, и ты от нее избавилась. Оставила орудие убийства в моем доме. Позвонила из моей школы. Бросила меня за все отвечать.

– Лия, я все объясню. Ты знаешь меня. Я знаю тебя.

Эмми потихоньку шла ко мне, словно хотела опровергнуть все обвинения одной своей близостью.

Я предупреждающе выставила руку:

– Нет, я знаю другое. Ты убила человека, вместе с Бетани, давным-давно. Теперь она мертва. А ты здесь, и наконец можешь жить под собственным именем. Ты свободна. Разве не этого ты хотела?

– Я того человека не убивала. Это тоже Бетани. Клянусь…

– Он был из твоего родного города, Эмми. Мелисса. Как тебя там… Именно ты знала убитого.

– Уж ты-то должна понять, Лия. Не представляешь, каким он был. Что сделал.

Шрам у нее на ребрах. Испуг в глазах. Обрывки информации, которые я подгоняла по своему разумению. Только я не знала, правду ли говорит Эмми. Не знала, верю ли я ей. Несуществующий жених, наводивший на нее страх; дружок, вышвырнувший ее на улицу, – слишком много историй. Понимала ли сама Эмми, кто она такая?

Возможно, она была больше чем просто историей? И пробелы в ней предстояло устранять нам? Эмми молчала о себе, позволяя мне заполнять эти пробелы собственными фантазиями. Она делала ставку на мою глубокую, базовую потребность – желание отыскать похожего на меня человека, сильного, который со всем справился. Я сочинила Эмми по собственному подобию…

У нее дернулся глаз, взгляд стрельнул в сторону, и я поспешно осмотрела помещение – что могло заинтересовать Эмми? Ножи, подсвечник, поленья у камина. Я знала, что она сделала с Бетани. Я видела, как давным-давно Эмми, даже не поморщившись, приставила нож к запястью Аарона. Если она и не убивала никого восемь лет назад, то как минимум помогала убийце.

И я впервые испугалась стоявшей передо мной женщины.

Пейдж сумела разглядеть червоточину в Эмми. Я же была слепа. Хотела быть такой же, как она. Способной на все. Я подпустила ее слишком близко, это верно, но и она позволила мне приблизиться.

– Кайл уже, наверное, проснулся, – сказала я.

– Значит, тебе пора?

Ликование Эмми буквально витало в воздухе, она вновь ощущала себя хозяйкой положения.

– Нет. – Я покачала головой. – Я оставила ему записку утром, указала этот адрес и твое имя. А пять минут назад отослала фото, где ты выходишь из машины.

Теперь покачала головой Эмми.

– Нет, Лия. Ничего ты не написала и не отослала. – Разве не такую Лию Стивенс она знала?

Я протянула ей телефон, показала сообщения от Кайла. О том, что он звонит местным копам. Его «Чем ты думала» и «Держись, уже еду».

Из горла Эмми вырвался сдавленный звук, глаза забегали по комнате.

– Лия… Что же ты сделала?..

– Дала тебе фору. Думаю, так будет справедливо – учитывая все, что сделала для меня ты.

Этот дом был ее началом и ее концом. Сюда она стремилась вернуться. И попасть сюда могла только так – без Бетани, без Джеймса Финли, без меня. Эмми с тоской оглядела стены, выпятила подбородок. Очередная личина – Эмми, обобранная дочиста.

– Когда уходишь, ничего не бери с собой, – процитировала я ее же собственные давние слова. – Так ведь?

Лишь когда она побежала, я сумела отделить правду от вымысла. Лишь тогда окончательно уверилась – в Эмми, в себе.

Впопыхах она не закрыла двери. Рванула к лесу. Даже пуховик не прихватила.

У Эмми не было шансов.

Вокруг нее уже сжималась сеть, пусть копы пока и не приехали.

Даже если Эмми сегодня ускользнет и начнет жить под чужим именем, ее лицо появится в телевизионных новостях. Вот эти фотографии на каминной доске помогут установить личность. Документальные свидетельства, выставленные напоказ. Эмми перестанет быть призраком.

Я вызвала ее к жизни. Выполнила свое обещание.

* * *

Я понимала: Кайл назовет мое поведение безрассудным и импульсивным. Приехала одна, вошла в дом, встретилась с Эмми лицом к лицу. Надо было понаблюдать из леса, подтвердить свою догадку и сразу вызвать полицию…

Однако Кайл не знал – у меня остался долг перед безымянной девушкой, которую я спрятала много лет назад.

Отчасти мне хотелось испытать, поверю ли я Эмми теперь. Сумею ли разглядеть правду в этой истории?

Если уж начистоту, то мною двигало еще одно желание: пусть Эмми поймет, что это сделала я. Я мечтала увидеть ее лицо, когда до нее дойдет. Я не та Лия Стивенс, которой она меня считала.

Именно я выпустила на свободу правду. Наблюдать за тем, как она неудержимо всплывает на поверхность, – потрясающее удовольствие. Наконец-то.

От автора

Спасибо всем, кто помог превратить этот проект из идеи в завершенную книгу:

Моему агенту, Саре Дейвис, за отзывы, советы и поддержку. Мне повезло, что вы со мной заодно.

Моему редактору, Кэрин Маркус, и всей команде «Саймон и Шустер», в том числе Мэрисью Руччи, Ричарду Рореру, Джонатану Карпу, Аманде Лэнг, Николь Макардл, Мари Флорио и Сидни Моррису. Работать с вами – огромное удовольствие!

Благодарю также Триш Тодд, Сару Найт и Кейтлин Олсон, чьи отзывы на раннем этапе помогли идее обрести форму.

Большое спасибо Меган Шепард, Эшли Элстон, Эль Козимано и Ромили Бернард за комментарии, мозговые штурмы и слова ободрения.

Благодарю свою семью за неустанную поддержку.

Примечания

1

1 миля равна 1,62 км.

2

Сто шестьдесят пять сантиметров. (Здесь и далее прим. перев.)

3

Crate & Barrel – американская компания, выпускающая мебель и предметы домашнего обихода в уютном, «простом» стиле.

Content

Меган Миранда
Идеальная незнакомка

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

От автора

Примечания