Джордж Сондерс

Десятое декабря (сборник)

George Saunders

Tenth of december

Copyright © 2013 by George Saunders

© Крылов Г., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Пэту Пачино посвящается

Торжество победителя

За три дня до своего пятнадцатилетия Алисон Поуп остановилась на вершине лестницы.

Скажем, лестница была мраморная. Скажем, она спускалась, и все головы поворачивались к ней. Где тут был он {ее особенный}? Приблизившись и чуть поклонившись, он воскликнул: Как столько изящества может умещаться в такой маленькой упаковке? Опа. Он сказал в «маленькой упаковке»? И просто стоял там? Принц с широким лицом, лишенным всякого выражения? Бедняга! Нет уж, в помойку, он явно не {ее особенный}.

А тот, другой, за мистером Маленькая Упаковка, что стоит у домашнего кинотеатра? С толстой фермерской шеей, но при этом с пухлыми нежными губами, он обнимает ее за поясницу и шепчет: Очень сожалею, что вам пришлось только что выслушать слова о маленькой упаковке. Пойдем постоим на луне. Или, ммм, под луной. В лунном свете.

Он сказал «Пойдем постоим на луне?» Если так, то ей придется типа {брови вспорхнули}. А если не последует ироническое подтверждение, то тогда типа. Ах, я не одета для стояния на луне, там же, насколько мне известно, суперхолодно?

Ну, давайте, ребята, не может же она мысленно вечно спускаться по этой мраморной лестнице, да так грациозно! Этот старый седоволосый милашка в тиаре уже готов типа Почему эти так называемые принцы заставляют такую очаровательную девушку до отвращения шагать по лестнице? К тому же у нее сегодня репетиция, и ей еще нужно успеть взять колготки с сушилки.

Проклятие! Чтобы вот столько времени стоять наверху лестницы!

Сделай это там, где, стоя лицом к верху лестницы и держась рукой за перила, ты прыгала вниз через ступеньку, что в последнее время становилось гораздо труднее, потому что ноги кое у кого с каждым днем, кажется, становились все длиннее.

Pas de chat, pas de chat.

Changement, changement[1].

Перепрыгнуть через тонкую металлическую фиговину, отделяющую плитку холла от ковра гостиной.

Книксен самой себе в зеркале при входе.

Давай же, мама, иди сюда. Мы не хотим, чтобы миз Кэллоу снова жучила нас за кулисами.

Вообще-то она любила миз К. Такая строгая! И еще любила других девочек в классе. И девочек в школе. Любила их. Все были такие милые. А еще мальчиков из школы. И учителей. Все они старались, как могли. На самом деле она весь городок любила. Милейшего бакалейщика, сбрызгивающего салат! Пастор Кэрол и ее здоровенную уютную пятую точку! Щекастого почтальона, размахивающего пухлыми конвертами! Когда-то здесь был фабричный городок. Не смешно ли? Да что это вообще значило – фабричный городок?

Еще она любила свой дом. За речушкой стояла русская церковь. Такая экзотика! Купол-луковица смотрел в ее окно, еще когда она под стол пешком ходила. И любила Глэдсонг-драйв. Все дома на Глэдсонг были типовые, как в городке Корона-дель-Мар. Это было поразительно! Если у тебя есть друг на Глэдсонг, ты заранее знаешь, где у него все внутри дома.

Jeté, jeté, rond de jambe.

Pas de bourrée[2].

По беззаботному капризу сделать кувырок вперед, вскочить на ноги, поцеловать фотографию мамы и папы, снятую в «Пенниз»[3] тысячу лет назад, в каменном веке, когда ты была такая хорошенькая малявка {поцелуй} с бантом таких размеров, что в дверь не проходил.

Иногда, чувствуя себя такой же счастливой, как теперь, она представляла себе олененка, дрожащего в лесу.

Где твоя мама, маленький?

Не знаю, сказал олененок голосом Бекки, младшей сестренки Хедер.

Тебе страшно? спросила она олененка. Есть хочешь? Хочешь я тебя возьму на ручки?

Хочу, – ответил олененок.

И тут появился охотник: он тащил за рога выпотрошенную мать олененка. Господи Иисусе, ничего себе! Она закрыла олененку глаза и сразу такая Неужели у тебя нет занятия получше, мерзкий охотник, чем убивать маму этого малыша? Ты с виду вроде добрый.

Мою маму убили? сказал олененок голосом Бекки.

Нет-нет, сказала она. – Этот джентльмен уже уходит.

Охотник, пораженный ее красотой, снял канотье или канапе и, опустившись на колено, сказал Если бы я мог вдохнуть жизнь в эту олениху, я бы сделал это в надежде, что ты удостоишь наш старый лоб нежного поцелуя.

Иди, сказала она. Только в наказание тебе не ешь ее. Положи на клеверное поле, разбросай вокруг розы. И поручи хору тихо спеть о ее ужасном конце.

Кого положить? сказал олененок.

Никого, сказала она. Не бери в голову. И перестань задавать столько вопросов.

Pas de chat, pas de chat.

Changement, changement.

Она надеялась, что {ее особенный} окликнет ее откуда-нибудь издалека. Местные мальчики были то, что называется je ne sais quoi[4], она по этому поводу не испытывала très[5] радости, чего уж радоваться, если они обзывали друг друга чокнутыми. Она сама слышала! И стремилась работать на электростанции округа, потому что там выдавали классные форменные рубашки, причем бесплатно.

Так что забить на местных мальчишек. И вдвойне забить на Мэтта Дрея, у которого самый большой рот в округе. Поцеловать его вчера вечером на собрании болельщиков было все равно что поцеловать подземный переход. Жуть! Целоваться с Мэттом – типа на тебя наваливается корова в свитере, которая не знает ответа «нет», и его громадная коровья голова накачана химией, отчего у Мэтта пропадают последние остатки здравого смысла, которого прежде он вовсе не был лишен.

Ей нравилось, что она сама себе голова. Ее тело, ее ум принадлежат ей. Ее мысли, ее карьера, ее будущее.

Ей это нравилось.

Пусть же оно так и будет.

Мы можем немного перекусить.

Un petit repas[6].

Она была особенной? Считала себя особенной? Ах, черт, она не знала. В мировой истории многие были особеннее. Хелен Келлер была феноменальная; мать Тереза была удивительная; миссис Рузвельт была вполне себе ничего, даже несмотря на мужа-инвалида, к тому же она была лесбиянкой с большими старыми зубами еще в те стародавние времена, когда никто и слыхом не слыхивал слов «лесбиянка» и «первая леди». Она, Алисон, была далеко не в той весовой категории, в которой выступали эти дамы. По крайней мере, пока.

Она еще так много не знала! Например, как заменить масло в машине. Или хотя бы проверить его уровень. Как открыть капот. Как испечь брауни. Так неловко быть девушкой и все такое. А что такое ипотека? Ее получают с домом? А когда кормишь грудью, нужно типа выжимать из нее молоко?

Черт побери. Что это за хилая фигура видна через окно в гостиной – бежит рысцой по Глэдстонг-драйв? Кайл Бут – самый бледный мальчишка на земле? Все еще одет в спортивную форму?

Бедняга. Он похож на скелет с прической из восьмидесятых. Его беговые трусы, похоже, времен «Ангелов Чарли» или quoi?[7] Как у него получается так хорошо бегать, когда на теле, похоже, буквально нет мускулов? Каждый день он бежал домой вот так – раздетый по пояс с рюкзаком на спине, а потом нажимал кнопку на пульте от дверей соседнего с их дома и, не тормозя, вбегал в гараж.

Приходилось чуть ли не восхищаться несчастным обалдуем.

Они, маленькие латиносы, выросли вместе, в общей песочнице вниз по речке. Разве они не заходили вместе в воду пописать или для прочих глупостей? Она надеялась, что это никогда не всплывет. Потому что с точки зрения дружбы Кайл опустился практически до уровня Федди Славко, который ходил, откинувшись назад, и постоянно выковыривал что-нибудь из зубов, а достав, нарекал это греческим именем и тут же совал обратно в рот. Мама и папа Кайла ни фига ему не разрешали. Если в кино на уроке «Мировой культуры» показывали голые сиськи, он должен был звонить домой. Все, что ему давали на завтрак в школе, было подписано.

Pas de bourrée[8].

И реверанс.

«Чиз Дудлз»[9] низкого качества в старомодном пластиковом контейнере.

Спасибо, мама, спасибо, папа. Еда просто высший класс.

Потрясти пластиковый контейнер, словно промываешь золото, потом предложить воображаемому сборищу несчастных.

Ешьте на здоровье. Могу ли я вам еще чем-нибудь помочь?

Ты уже и без того достаточно сделала, Элисон, снизойдя до разговора с нами.

Но это же неправда! Неужели вы не понимаете: все люди заслуживают уважения? Каждый из нас – радуга.

Да ладно? А ты посмотри на эту большую открытую язву на моем бедном сморщенном боку.

Позвольте, я принесу вам немного вазелина.

Это будет очень кстати. Страшное дело – эта штука.

А что касается идеи про радугу? Она в нее верила. Люди удивительные. Мама супер, папа супер, ее учителя работают не покладая рук, и у них есть свои дети, а некоторые даже разводятся, как, например, миссис Диз, но всегда находят время для своих учеников. Она узнала о миссис Диз такое, что ей особенно понравилось: хотя мистер Диз ставил миссис Диз рога с дамой, которая владеет кегельбаном, миссис Диз по-прежнему лучше всех преподавала этику, поднимала такие вопросы, как Может ли добро победить? всегда ли хороших людей обманывают, потому что плохие более дерзкие? Последним вопросом миссис Диз, похоже, намекал на тетку из кегельбана. Но серьезно! Жизнь – это здорово или ужасно? Люди – они плохие или хорошие? С одной стороны, тот клип, на котором теснят худых бледных людей, а жирные немецкие тетки смотрят, чавкая жевательной резинкой. С другой стороны, иногда сельские жители, даже если их фермы расположены на холмах, задерживаются допоздна, чтобы наполнить мешки с песком.

На неофициальном опросе, который у них проводился, она голосовала за то, что люди хорошие, а жизнь веселая, и миссис Диз сочувственно посмотрела на нее и продекларировала свои взгляды: Чтобы делать добро, вы должны решить для себя, что будете добрыми. Вы должны быть смелыми. Должны защищать справедливость. Сказав последнее, миссис Диз издала что-то вроде стона. Ну и прекрасно. Интересно, миссис Диз пережила много горя, и ей все еще интересно? Она явно находила в жизни что-то веселое и видела добро в людях, потому что иначе зачем она задерживалась допоздна, читая их сочинения, а на следующий день приходила измотанная, в блузке, надетой задом наперед – перепутала в утренней темноте, дорогая бедняжка с закомпостированными мозгами?

В дверь стучат. В заднюю дверь. Ин-те-рес-но. Кто бы это мог быть? Отец Дмитрий через дорогу? Ю-Пи-Эс? «ФедЭкс»[10]? С un petit чеком pour папа[11].

Jeté, jeté, rond de jambe.

Pas de bourrée.

Открыть дверь и…

Вот те на – человек, которого я не знаю. Здоровенный парень в жилетке, какие носят люди, считывающие показания со счетчиков.

Что-то говорило ей, что нужно отойти и захлопнуть дверь. Но это показалось ей грубым.

И она замерла, улыбнулась, сделала {брови вверх}, как бы спрашивая: Чем могу вам помочь?

* * *

Кайл Бут промчался через гараж в дом, где большой, похожий на часы индикатор был поставлен на НИКОГО НЕТ. Другие варианты включали: МАМЫ И ПАПЫ НЕТ; МАМЫ НЕТ; ПАПЫ НЕТ; КАЙЛА НЕТ; МАМЫ И КАЙЛА НЕТ; ПАПЫ И КАЙЛА НЕТ и, наконец: ВСЕ ДОМА.

А зачем им вообще понадобилось ВСЕ ДОМА? Если все дома, то разве им это неизвестно? Может, спросить папу? Который в своей превосходной, абсолютно бесшумной столярке внизу сначала нарисовал, а потом и сделал этот самый Индикатор состояния семьи?

Ха.

Ха-ха.

На кухонном островке лежало Рабочее задание.

Скаут: Новая жеода[12] на столе. Размести во дворе, как показано на приложенном рисунке. И никаких отговорок. Сначала граблями пройдись, положи пластик, как я тебе показывал. Потом белую породу. ЭТА ЖЕОДА СТОИТ БОЛЬШИХ ДЕНЕГ. Пжлст, отнесись серьезно. Не вижу причин, по которым это могло бы быть не сделано к моему возвращению домой. Это = пяти (5) рабочим очкам.

Ха, па, ты и вправду считаешь справедливым, что я буду дотемна вкалывать во дворе после тяжелой тренировки на местности, включавшей шестнадцать по 440[13], восемь по 880, милю на время, триллиард рывков Дрейка с места и пятимильную индейскую эстафету?

Разуйся, мистер.

Опаньки, опоздал. Он уже подходил к телевизору. И оставил инкриминирующий след в виде микрокомочков. Запрещено. Можно ли собрать микрокомочки вручную? Хотя проблема: если он вернется, чтобы собрать их вручную, то оставит другой инкриминирующий след микрокомочков.

Он снял обувь и постоял, мысленно репетируя маленькое шоу, которое ему нравилось называть А ЧТО, ЕСЛИ ПРЯМО СЕЙЧАС?..

А ЧТО, ЕСЛИ ПРЯМО СЕЙЧАС они вернутся домой?

Забавная история, папа! Вошел, просто ни о чем не думая! И только потом понял, что сделал! Я догадываюсь, когда начинаю размышлять, что меня в этом радует? А радует меня то, как я быстро исправился! Причина, по которой я вошел не думая, в том, что я хотел сразу же приступить к делу. По твоей записке, пап!

Он в носках понесся в гараж, бросил туда обувь, побежал за пылесосом, пропылесосил комнату, потом понял: рань небесная, он же бросил свою обувь в гараж, а не поставил на специальную обувную подставку как полагается: носками от дверей, чтобы легче было потом надеть.

Он побежал в гараж, поставил свою обувь на подставку, вернулся в дом.

Скаут, услышал он голос отца в голове, тебе кто-нибудь говорил, что и в самом ухоженном гараже на полу бывает масло, растеклось там по плетеному коврику и теперь впиталось в твои носки?

Ну, молодец, тебе конец.

Но нет, вот и на твоей улице праздник: на коврике нет ни капли масла.

Он стянул с себя носки. Ему категорически запрещалось находиться в главном жилом помещении босиком. Если мама с папой вернутся домой и увидят, что он тут тарзанит, как какая-нибудь белая шваль, это будет хер знает что…

Мысленно выругался? – спросил папа в голове. Не прячься, скаут, будь мужчиной. Если хочешь выругаться, ругайся вслух.

Я не хочу ругаться вслух.

Тогда не ругайся в голове.

Мама и папа упали бы в обморок, если бы услышали, как он иногда ругается у себя в голове: пиздосрань говнодерьмо хер-те-в-ухо спермобойня. Ну почему он никак не может прекратить? Они были о нем такого высокого мнения, каждую неделю посылали хвастливые имейлы двум комплектам бабушек-дедушек, вот например: У Кайла ни минутки свободной: и отметки нужно держать, и бегать всякие разные кроссы, хотя он пока еще десятиклассник, если к тому же забыть то немногое время, которое он уделяет каждый день такой фигне, как изготовление пиздососа тыльной ебли…

Да что с ним такое? Почему он не может испытывать благодарность за все, что сделали для него мама и папа, вместо того…

Прочистка ушного пиздосборника.

Замелкодрючить бледные остатки остроконечным доколенным долбуном.

Мозги всегда можно очистить, если больно себя ущипнуть за скромную рукоятку любви.

Опа.

Э, сегодня же вторник, день Большой Раздачи. Еще пять (5) рабочих очков за размещение жеоды, плюс два (2) уже имеющихся рабочих очка, в сумме семь (7) рабочих очков, а если сложить их с его восемью (8) накопленными очками за ежедневную работу, то получим пятнадцать (15) общих очков раздачи, а это значит, что он может получить Большую Раздачу (например, две горсти изюма в йогурте) плюс двадцать минут любой телепередачи по его выбору, хотя о каждом конкретном шоу нужно договариваться с папой во время материализации очков.

Единственное, что ты не будешь смотреть, скаут, это «Самые смелые на язык американские байкеры-внедорожники».

Как скажешь.

Как скажешь, па.

Правда, скаут? «Как скажешь»? И если я заберу у тебя все твои очки и заставлю отказаться от бега по пересеченной местности, как уже тебе обещал, если не увижу более бодрого повиновения, тогда тоже будет «как скажешь»?

Нет-нет-нет. Я не хочу бросать это, па. Пожалуйста. У меня неплохо получается. Ты сам увидишь, на первых же соревнованиях. Даже Мэтт Дрей сказал…

Кто такой Мэтт Дрей? Какая-то обезьяна из футбольной команды?

Да.

Его слово закон?

Нет.

Что он сказал?

А этот говнючок ничего бегает.

Хороший разговор, скаут. Обезьяний. В любом случае ты, может, и не дотянешь до первых соревнований. Твое эго, кажется, выходит из берегов. А почему? Потому что ты умеешь бегать? Бегать умеет каждый. Звери дикие и те умеют.

Я не брошу бег! Дрын анальный говно птичье фашист тыльный! Пожалуйста, я тебя прошу, это единственное, что я более-менее умею! Ма, если он заставит меня бросить, я клянусь…

Драма тебе не идет, мой хороший.

Если ты хочешь иметь привилегию участвовать в командном спорте, скаут, покажи нам, что ты можешь жить в рамках нашей абсолютно разумной системы инструкций, специально разработанной для твоего блага.

Привет.

На парковку святого Михаила только что заехал фургон.

Кайл управляемой благовоспитанной походкой подошел к кухонному столу. Там лежал Журнал трафика Кайла, который служил двум целям: 1) подкрепить аргумент папы, что отцу Дмитрию надлежит построить звуконепроницаемую стену, и 2) собрать данные для предполагаемого проекта к Научной ярмарке для него, Кайла, озаглавленного (папой) «Корреляция заполняемости церковной парковки в зависимости от дня недели со вспомогательным исследованием заполняемости по воскресеньям в течение всего года».

Душевно улыбаясь, словно он получал удовольствие от заполнения журнала, Кайл разборчивым почерком написал:

Тип машины: ФУРГОН.

Цвет: СЕРЫЙ.

Марка: ШЕВИ.

Год выпуска: НЕИЗВЕСТЕН.

Из фургона вышел человек. Один из обычных русо. Словечко «русо» принадлежало к разрешенному сленгу. Наравне с «шорт побери». Наравне с «рань небесная». Наравне с «высерок». На русо была джинсовая жилетка поверх толстовки, и Кайл из опыта знал, что такая одежда для церкви среди русо считается обычной, они вообще иногда приходили из «Джиффи Луб»[14] прямо в рабочей одежде.

В графе «Водитель» он написал ВЕРОЯТНО, ПРИХОЖАНИН.

Отврат. Вернее, мерзота. Поскольку этот тип не местный, он, Кайл, теперь должен оставаться внутри, пока тот не покинет окрестности. А это полностью исключало размещение жеоды. Русо проторчит в церкви до полуночи. Какой убыток!

Мужик надел светоотражающую жилетку. Ага, парень считывает показания со счетчиков.

Мужик посмотрел налево, потом направо, перепрыгнул через речушку, вышел на задний двор Поупов, прошел мимо сетки футбольного поля и вырытого бассейна, постучал в дверь Поупов.

Хороший прыжок, Борис.

Дверь открылась.

Алисон.

Сердце Кайла запело. Он всегда думал, что это всего лишь фигура речи. Алисон была как национальное достояние. В словаре в статье «Красавица» нужно поместить ее фотографию в короткой юбке. Хотя в последнее время ее отношение к нему будто испортилось.

Теперь она перешагнула через порог, чтобы считыватель мог ей что-то показать. Что-то электрическое вышло из строя на крыше? Этот тип, казалось, хочет что-то ей показать. Он даже ухватил ее запястье. И типа тащит.

Это необычно. Правда же? Тут ничего необычного никогда не происходило. Так что, может, оно и нормально. Может, этот парень – какой-то действительно новый считыватель счетчиков?

Но Кайл почему-то счел нужным выйти на террасу. Парень замер. У Алисон были глаза испуганной лошади. Парень откашлялся, чуть повернулся, чтобы Кайл кое-что увидел.

Нож.

У считывателя показаний нож.

Значит, слушай меня внимательно, сказал парень. Будешь стоять там, пока мы не уйдем. Шевельнешься – и нож у нее в сердце. Клянусь господом. Понял?

Во рту у Кайла пересохло, и он только и смог что придать своим губам форму, которую они принимали, когда он говорил «да».

Они пересекли двор. Алисон бросилась на землю. Парень поднял ее. Она опять упала. Он ее поднял. Дико было видеть, как Алисон тащат словно тряпичную куклу из идеального двора, сделанного для нее отцом. Она бросилась на землю.

Парень что-то прошипел, и она поднялась, став вдруг покорной.

В груди Кайла билось множество инструкций, Важных и Маловажных, которые он сейчас нарушал. Он стоял на крыльце без обуви, на крыльце без рубашки, стоял не в доме, когда рядом находился незнакомый человек.

На прошлой неделе Шон Болл приволок в школу парик, чтобы точнее подражать красотке Бев Миррен, которая жует свои волосы, когда нервничает. Кайл тогда несколько минут размышлял, не вмешаться ли ему. На Вечернем заседании тогда мама сказала, что считает решение Кайла не вмешиваться благоразумным. Папа сказал, Это не твое дело. Ты мог получить серьезную травму. Мама тогда сказала, Ты подумай, сколько средств мы в тебя вложили, мой хороший. Папа сказал, Я знаю, тебе иногда кажется, что мы с тобой строги, но ты – в буквальном смысле – единственное, что у нас есть.

Они теперь находились у сетки футбольного поля, парень заломил Алисон руку за спину. Она тихо непрерывно издавала звук несогласия, словно пытаясь изобрести шум, который адекватно передаст ее отношение к осенившему ее знанию о том, что произойдет дальше.

Он был всего лишь мальчишкой. Ничего не мог сделать. Он почувствовал, как резко упало давление в груди, так всегда происходило, когда он подчинялся инструкции. У его ног лежала жеода. Он должен смотреть на нее, пока они не уйдут. Большая жеода. Может, больше и не бывает. Кристаллы в вырезе сверкали на солнце. Она будет хорошо смотреться во дворе. Когда он ее уложит. Он это сделает, когда они уйдут. На папу произведет впечатление то, что даже после всего случившегося он не забыл про жеоду.

Заслужил, скаут.

Мы очень довольны, мой хороший.

Супер, скаут.

Рань небесная. Все по плану. Она шла покорно, как актриса, так она и должна была себя вести в его расчетах. Она не выходила из его головы со времени крещения этого… как его. Ребенка Сергея. В русской церкви. Она стояла в своем дворе, ее папаня или типа того, ее фотографировал.

А он такой, «привет, красавица».

А Кенни такой, «Она еще малолетка, братишка».

А он ему такой, «Для тебя, дедуля».

Если изучаешь историю, историю культуры, то понимаешь, что тебе в твое время, время, в котором ты живешь, типа вечно чего-то недодают. Существовали разные теории согласия. В библейские времена царь мог скакать по полю и тыкать пальцем: Вот эту. И ее к нему приводили. Их, как полагается, обручали, а если она рожала сына, супер, выносите знамена, она его хранитель. А в первую ночь она что, ничего не чухала? Может, и нет. Может, дрожала, как лист на ветру? Не имело значения. Имело значение только потомство, продолжение рода. Плюс восторг царя, который способствовал легитимности царской власти.

Вот и речушка.

Он перевел ее через поток.

В матрице решения остались следующие невыполненные пункты: подойти к боковой двери фургона, затолкнуть, влезть следом, обмотать скотчем запястья/рот, пристегнуть к цепочке, произнести речь. Речь он выучил наизусть. Повторял ее в уме и на диктофон. Успокойся, дорогая, я знаю, ты испугана, потому что еще не знаешь меня и не ждала ничего такого сегодня, но дай мне шанс, и ты увидишь, мы высоко взлетим. Смотри, я кладу нож сюда и даже не собираюсь его использовать, видишь?

Если она не захочет идти к фургону, ударить посильнее в живот. Потом поднять, поднести к боковой двери, забросить внутрь, скотчем запястья, рот, пристегнуть к цепочке, произнести речь и так далее, и так далее.

Стой, подожди, сказал он.

Девчонка остановилась.

Ептвою. Боковая дверь фургона была заперта. В предварительной матрице задания четко было указано: дверь не должна быть заперта. Перед его мысленным взором появился Мелвин. На лице Мелвина застыло выражение искреннего разочарования, которое всегда предшествовало надиранию задницы, которое всегда предшествовало кое-чему другому. Подними руки, говорил Мелвин. Защищайся.

Справедливо, справедливо. Ошибочка. Нужно было два раза проверить предварительную матрицу задания.

Да ерунда.

Радость не страх.

Мелвин мертв вот уже пятнадцать лет. Мама – двенадцать.

Теперь эта сучка повернулась, посмотрела на дом. Такое своеволие – ни в какие ворота. Пресечь в зародыше. Не забыть наказать ее с самого начала, установить правила игры.

Ну-ка повернись, блядь, сказал он.

Она повернулась.

Он отпер дверь, распахнул. Момент истины. Если она войдет, позволит ему завязать себя скотчем, то дело сделано. Он нашел место в Саккете, кукурузное поле одного денежного мешка, туда ведет грунтовка. Если все, наперекор закону бутерброда, пройдет хорошо, то оттуда они выедут на хайвей. Практически, это угон фургона. Это фургон Кенни. Он позаимствовал его на день. В жопу Кенни. Кенни как-то раз назвал его дураком. Ай, как плохо, Кенни, это замечание стоило тебе фургона. Если все пойдет херово, не в ту степь, если она его не возбудит, как полагается, то он бросит нахер все попытки, посечет как капусту, выбросит то, что останется. Вычистит, как полагается, фургон, купит кукурузы, вернет Кенни машину, скажет, Эй, братишка, тут до хера кукурузы, я бы столько в моей машине не смог увезти. Потом заляжет на дно, почитает, что пишут в газетах о том, как он там поступил с рыжей лахудрой, на которую даже не стои́т…

Девчонка посмотрела на него умоляющим взглядом, типа, Пожалуйста, не надо.

Может, сейчас подходящий момент? Зафигачить ей в живот, чтобы не задавалась?

Подходящий.

Он и зафигачил.

Жеода была великолепна. Какая великолепная жеода. Что делало ее великолепной? Каковы главные характеристики великолепной жеоды? Ну-ка, подумай. Сосредоточься.

Она со временем придет в себя, мой хороший.

Это нас не касается, скаут.

Нас поразила твоя рассудительность, мой хороший.

Он как в тумане отметил, что Алисон получила удар. Глаза уставились на жеоду, и он услышал тихое «ой».

При мысли о том, чему он никак не препятствует, сердце его упало. Крекеры-рыбки у них были взамен монеток. Они строили мостики из камней. Вниз по речушке. Давным-давно. Господи Иисусе. Не нужно ему было выходить. Когда они исчезнут, он войдет в дом и сделает вид, что вообще никуда не выходил, будет строить из конструктора город, когда мама с папой приедут, так и будет строить. А когда ему кто-нибудь скажет об этом? Ну, тут он сделает известное лицо. Он уже чувствовал то лицо, которое сделает, на своем нынешнем, типа «Что? Алисон? Изнасиловали? Убили? Боже мой. Изнасиловали и убили, пока я тут строил игрушечный город, сидел на полу, скрестив ноги и не подозревая, что маленькую девочку…»

Нет. Нет-нет-нет. Они сейчас уедут. Тогда он сможет войти в дом. Позвонить 911. Хотя тогда все узнают, что он и пальцем не пошевелил. Вся его будущая жизнь будет изгажена. Он навсегда останется парнем, который ничего не сделал. И потом, от звонка не будет никакого толку. Они уже давно исчезнут. Автострада по другую сторону Физерстона, там типа миллион дорог, и развязок, и всяких ответвлений. Значит, решено. Он входит в дом. Как только они свалят. Вали, вали, вали, чтобы я мог войти в дом, забыть, будто ничего и…

И тут он побежал. По лужайке. О господи! Что он делает, что он делает? Черт, срань, сколько инструкций он нарушает! Бежит по двору (плохо для газона); переносит жеоду без защитной упаковки; перепрыгивает через ограду (нагрузка на ограду, которая обошлась в хорошие деньги); выбегает со двора; выбегает со двора босиком; без разрешения входит во Вторичную зону; потом босиком в воду (битое стекло, опасные микроорганизмы), и не только это; боже мой, он вдруг понял, что надумала эта его взбалмошная часть, – нарушение инструкции настолько серьезное, что это уже даже была и не инструкция, поскольку и инструкции не нужно, чтобы знать, насколько категорически запрещается делать…

Он выбежал из речушки – парень так к нему еще и не повернулся – и запустил жеодой в его голову, из которой брызнула странная тонкая струйка крови, казалось, даже еще до того, как череп проломился и парень сел на жопу.

Да! Гол! Развлекуха! Лучше развлекухи для взрослого нет ничего! Развлекуха с невероятной скоростью, еще не известной в истории человечества – на бесшумных газельих ногах преодолеть пространство и уделать этого неуклюжего качка, который иначе, прямо сейчас мог бы…

Что было бы, если бы он не решился?

Господи, что было бы, если бы не решился?

Он представил, как этот тип складывает Алисон пополам, словно светлый мешок для хранения одежды, тащит за волосы, пихает, а он, Кайл, трусливо и покорно сидит, строит крохотный железнодорожный виадук на свой идиотский детский…

Ё-моё, он промахнулся и шандарахнул жеодой о лобовое стекло фургона, и оно взорвалось, рассыпалось осколками, произвело звук тысяч крохотных бамбуковых музык ветра.

Он вскарабкался на капот фургона, поднял жеоду.

Правда? Правда? Ты собирался погубить ее жизнь, мою жизнь, ты животное, поносный членосос-дыркострадалец? И кто тут теперь кем командует? Дрочила поносная, говноеб…

Он никогда еще не чувствовал себя таким сильным/злым/бешеным. Кто ты такой? Кто твой папа? Что еще он должен сделать? Сделать так, чтобы это животное никому больше не принесло вреда? Ты еще шевелишься, дебил? План у тебя был, мастурбант херов? Хочешь поверх твоего пролома в черепушке еще один – побольше, верзила? Думаешь, я не смогу? Думаешь…

Спокойнее, скаут, ты потерял контроль над собой.

Сбавь обороты, мой хороший.

Спокойно. Я сам себе хозяин.

БЛЯ!

Какого черта? Что он делает на земле? Он что, упал? Кто-то ебнул его по башке? Дерево упало? Черт побери. Он потрогал голову. Посмотрел – рука в крови.

Длинноногий мальчонка наклоняется. Подбирает что-то. Камень. Он почему сошел с веранды? Где нож?

Где девчонка?

Боком, ползком к речушке.

Перелететь через двор.

В ее дом.

В жопу, все пошло в жопу. Лучше линять. С чем – с его красивыми глазами? У него всего, если поскрести, восемь долларов.

Господи боже! Парнишка расхерачил лобовое! Камнем! Кенни это очень не понравится.

Он попытался подняться, но не смог. Кровь текла с него ручьем. В тюрьму он больше не пойдет. Ни за что. Вскроет себе вены. Где его нож? Он себя заколет. В этом было благородство. Тогда люди будут знать его имя. У кого из них хватит духу засамураить себя ударом ножа в грудь?

Ни у кого.

Кишка тонка.

Давай, красавец. Сделай это.

Нет. Король не забирает собственную жизнь. Тот, кто возвышается над другими, молча принимает бессмысленный укор толпы. Ждет, когда поднимется в небеса и снова полетит. И потом, он понятия не имел, куда делся нож. Хотя нож ему и не нужен. Он уползет в лес, убьет какого-нибудь зверя голыми руками. Или изготовит капкан из какой-нибудь травы. Гггг. Что это, он блюет? Ну да. Прямо себе на колени.

Да ты и самое простое дело просрешь, сказал Мелвин.

Мелвин, поимей совесть, ты видишь, как у меня кровь хлещет из башки?

И это сделал мальчишка. Ты пустышка. Тебя паренек отмудохал.

О, сирены, отлично.

Да, для копов это печальный день. Он сразится с ними врукопашную. Он будет сидеть до последней секунды, произнося беззвучно смертельную мантру, которая сосредоточит всю его силу в кулаках, будет смотреть, как они приближаются.

Он задумался о своих кулаках. Это были громадные гранитные валуны. Каждый из них почище, чем дуб инка. Он попытался встать. Ноги почему-то не слушались его. Он надеялся, что копы вот-вот появятся. Голова у него сильно болела. Когда он потрогал, там что-то двигалось. У него на голове словно была шапка из костных осколков. Сколько там швов понадобится? Он надеялся, что будет не слишком больно. Хотя, наверно, будет.

Где этот длинноногий мальчишка?

Ага, вот он.

Наклоняется над ним, загораживает солнце, камень в высоко поднятой руке, кричит что-то, но не разобрать что, потому что в ушах звон.

Потом он увидел, что мальчишка собирается шарахнуть его камнем. Он закрыл глаза и стал ждать, но вовсе не успокоился, наоборот, чувствовал, как внутри разбухает жуткий страх, и если он и дальше будет так же разбухать, осенило его, то есть место, в котором он окажется, и называется оно Ад.

Алисон стояла в кухне у окна. Она описалась. Но это ничего. С людьми такое случается. Когда им суперстрашно. Она отметила это, набирая номер. Руки у нее тогда тряслись. Они и сейчас дрожат. Одна нога как у зайца Топотуна из «Бемби». Господи Иисусе, чего он ей там наговорил. Ударил. Ущипнул. На руке у нее огромный синяк. Как Кайл до сих пор может там торчать? Но вот ведь торчит, в этих своих смешных шортиках, настолько уверенный в себе, что шатается там, сцепил руки на затылке, словно боксер из альтернативной вселенной, где такой тощий парнишка и в самом деле может победить чувака с ножом.

Постой.

Он не сцепил руки. Держит камень, кричит что-то этому чуваку, а тот стоит на коленях, словно заключенный с повязкой на глазах из видео, что они смотрели на истории, и мужик в шлеме сейчас снесет ему голову мечом.

Кайл, не надо, прошептала она.

Несколько месяцев потом ее по ночам мучил кошмар, в котором Кайл опускал камень. Она стояла на террасе, пыталась крикнуть, но ничего не получалось. Он с силой опускал камень. И тогда чувак лишался головы. От удара его голова в буквальном смысле растворялась. Потом тело падало, и Кайл поворачивался к ней с лицом мрачнее тучи: моя жизнь кончена. Я убил этого чувака.

Она иногда спрашивала себя, почему во сне мы не можем сделать самых простых вещей? Типа щенок скулит на битом стекле, ты хочешь его поднять, стряхнуть осколки с лапок, но не можешь, потому что балансируешь на шаре в собственной голове. Или ведешь машину, и тут старик на костылях, и ты вроде как спрашиваешь у мистера Фидера, инструктора по вождению, Мне сворачивать? И он типа кивает, Ну, наверное. А потом ты слышишь глухой удар, и мистер Фидер ставит тебе плохую отметку в журнале.

Иногда она просыпалась в слезах: ей снился Кайл. В последний раз во сне уже появились мама и папа, вроде говорили, Все было не так. Помнишь, Алли? Как это случилось? Скажи. Скажи вслух. Алли, ты можешь сказать маме и папе, как оно случилось на самом деле?

Я выбежала, ответила она. Я кричала.

Верно, сказал папа. Ты кричала. Кричала как резаная.

А что сделал Кайл? спросила мама.

Опустил камень, ответила она.

Плохое дело с вами случилось, ребятки, сказал папа. Но могло кончиться и хуже.

Гораздо хуже, сказала мама. Но из-за вас, ребятки, оно не случилось как хуже. Ты вела себя здорово, сказала мама.

Замечательно себя вела, сказал папа.

Палочки

Каждый вечер в День благодарения мы шли за папой, который тащил костюм Санта-Клауса к дороге и надевал его на что-то вроде распятия, которое он соорудил из металлического шеста на дворе. В неделю розыгрыша Суперкубка на шесте был свитер и шлем Рода, и Роду приходилось спрашивать разрешения у папы, если он хотел снять шлем. Четвертого июля шест превращался в дядю Сэма, в День ветерана – в солдата, на Хэллоуин – в призрака. Шест был единственной уступкой радости, какую делал папа. Нам позволялось брать по одной крайоле из коробочки. На Рождество папа накричал на Кимми за то, что она выкинула яблочную дольку. Когда мы наливали кетчуп, он вился над нами, говорил Хватит хватит хватит. На дни рождения у нас были кексы, но без мороженого. Когда я в первый раз пришел с девушкой, она сказала А что такое с твоим отцом и этим шестом? Я сидел и моргал.

Мы оставили дом, поженились, у нас родились дети, и мы и в себе нашли семена скаредности, которые стали давать пышные всходы. Папа начал облачать шест в более сложные одеяния, используя менее понятную логику. В День сурка он обматывал шест каким-то мехом и вытаскивал прожектор, чтобы была тень. Когда в Чили случилось землетрясение, он положил шест на землю и краской из баллончика нарисовал на земле трещину. Умерла мама, и он облачил шест в костюм Смерти, а на поперечине повесил фотографии мамы в детстве. Мы подходили и видели сложенные вокруг основания старые талисманы из его юности: армейские медали, театральные билеты, старые футболки, тюбики от маминой косметики. Как-то осенью он выкрасил шест в ярко-желтый цвет. А той зимой утеплил шест, обклеив кусками ваты, и добавил приплод, забив в землю по всему двору шесть палочек с перекладинами. Он натянул между шестом и палочками бечевки, привязал к ним письма с извинениями, признаниями ошибок, мольбами о понимании – все это было написано прыгающим почерком на каталожных карточках. Он нарисовал табличку со словом «ЛЮБОВЬ» и повесил ее на шест и еще одну со словом «ПРОЩЕНИЕ?», а потом он умер в коридоре с включенным радио, и мы продали дом молодой паре, которая вытащила шест из земли и в день вывоза мусора оставила его у дороги.

Щенок

Мари уже два раза обращала внимание на сверкание осеннего солнца над идеальным кукурузным полем, потому что сверкание осеннего солнца над идеальным кукурузным полем наводило ее на мысль о доме с привидениями – не о доме с привидениями, который видела на самом деле, а о мифическом, который иногда приходил ей в голову (с кладбищем по соседству и котом на заборе), если она видела сверкание осеннего солнца над идеальным и т. д., и т. д.; и она хотела выяснить, не приходил ли детям в голову такой же мифический дом с привидениями, который приходил им в голову каждый раз, когда они видели сверкание и т. д., и т. д., а если приходил, то он появится и теперь, и они смогут все вместе увидеть его как друзья, как друзья по колледжу, путешествующие без травки, ха-ха-ха!

Но нет. Когда она в третий раз сказала: «Ну-ка, ребятки, проверьте», Эбби сказала «Хорошо, ма, мы видим, это кукуруза», а Джош сказал: «Не сейчас, ма, я завожу тесто для хлеба», что ее вполне устроило; с этим у нее никаких проблем не возникало, «Благородный пекарь» был предпочтительнее «Наполнителя для бюстгальтера» – игры, которую он просил.

Ну кто мог сказать? Может быть, у них в головах и нет никаких мифологических сцен. А может быть, мифологические сцены в их головах совершенно не похожи на те, что в голове у нее. В этом-то и была красота, потому что в конечном счете они были самостоятельным маленьким народцем! А ты всего лишь прислугой. Они не обязаны чувствовать то же, что и ты; нужно поддерживать чувства, которые испытывают они.

Все-таки это кукурузное поле было ого какой классикой.

– Каждый раз, когда я вижу такое поле, – сказала она, – мне в голову почему-то приходит дом с привидениями!

– Нож-ломтерезка! Нож-ломтерезка! – прокричал Джош. – Ты, компьютер-нимрод[15]! Я выбираю это!

Заговорив о Хэллоуине, она вспомнила прошлый год, когда их тележка для покупок наехала на кукурузный стебель и перевернулась. Боже мой, как они над этим смеялись. Семейный смех – чистое золото; у нее в детстве ничего такого не случалось, папа был такой мрачный, а мама стыдливая. Если бы у мамы с папой перевернулась тележка, папа в отчаянии пнул бы тележку, а мама поспешила бы куда подальше, чтобы поправить губную помаду, дистанцировалась бы от папы, а она, Мари, нервно засунула бы в рот своего жуткого пластикового солдатика, которого называла Брейди.

Ну, в этой-то семье смех поощрялся! Вчера вечером, когда Джош дразнил ее своим геймбоем, она выстрелила из тюбика зубной пастой на зеркало, и они чуть не померли от смеха, катались по полу с Гучи, а Джош сказал с такой тоской в голосе: «Ма, помнишь, когда Гучи был щенком?» И вот тогда Эбби расплакалась: ей всего пять, и она не помнит, когда Гучи был щенком.

Отсюда эта Семейная Миссия. А что Роберт? Боже, благослови Роберта! Вот человек. У него бы с этой Семейной Миссией никаких проблем не возникло. Ей нравилось, как он говорил «Хо ХО!» каждый раз, когда она приносила домой что-нибудь новое и неожиданное.

«Хо ХО!» – сказал Роберт, когда, вернувшись домой, увидел игуану. «Хо ХО! – сказал он, когда, вернувшись домой, увидел хорька, который пытался проникнуть в клетку к игуане. – Кажется, мы становимся счастливыми владельцами зоопарка!»

Она любила его за игривость – ты могла привести в дом бегемота, купленного по кредитке (и хорька, и игуану она купила на кредитку), а он бы только сказал: «Хо ХО!» и спросил, что ест этот зверек, и в какие часы спит, и как они, черт побери, наконец, назовут этого кроху.

Джош на заднем сиденье произвел привычный звук «гит-гит-гит», а это означало, что его Пекарь пребывает в Пекарском режиме и пытается затолкать хлеба в духовку, одновременно отбиваясь от разных Голодных Граждан, таких как Лис со вспученным животом и шальной Дрозд, который невероятным образом уносит буханку, нанизав ее на клюв каждый раз, когда ему удается уронить Тюкающий Камень на Пекаря, – все это Мари узнала за лето изучения инструкции «Благородного пекаря», пока Джош спал.

И ей это помогло, правда, помогло. Джош в последнее время не настолько замыкался в себе, и теперь, если она подходила к нему, когда он играл, и говорила что-нибудь вроде: «Опа, детка, я не знала, что ты умеешь печь Ржаной хлеб», или: «Милый, попробуй Ножом-пилкой, он режет быстрее. Да, и попробуй одновременно Закрыть окно», то он свободной рукой тянулся назад и ласково ее гладил; а вчера они так хорошо вместе смеялись, когда он случайно опрокинул ее стаканы.

Так что ее мать могла бы, исполнившись чувством собственной правоты, заявить, что она балует детей. Эти дети не были избалованы. Эти дети были любимы. По крайней мере, она никого из них не оставляла на улице на два часа после школьных танцев. Никогда в пьяном виде никому из них не отвешивала пощечин («Я считаю, что ты неподходящий материал для колледжа»). По крайней мере, никогда не запирала никого из них в стенной шкаф (шкаф!), пока сама в гостиной ублажала настоящего канавокопателя.

О боже, как прекрасен этот мир! Осенние краски, сверкающая река, свинцовые тучи, указующие вниз, словно круглые стрелы, на этот частично перестроенный «Макдоналдс», стоящий над 90-й федеральной трассой, словно за́мок.

В этот раз все будет по-другому, она не сомневалась. Дети сами будут заботиться о животном, потому что у щенка не было чешуи и он не кусался («Хо ХО! – сказал Роберт, когда игуана укусила его в первый раз. – Я вижу, у тебя есть мнение по этому вопросу!»).

Спасибо, господи, думала она, когда «лексус» летел по кукурузному полю. Ты столько мне дал: трудности и силы для их преодоления, милосердие и новые шансы каждый день, чтобы делиться своим милосердием. И душа ее пела, как пела иногда и сама она, когда чувствовала, что мир хорош и она наконец обрела свое место в нем: «Хо ХО, хо ХО!».

Келли опустила шторку.

Да. Великолепно. Все было решено совершенно идеально.

У него найдется много дел. Двор может быть целым миром. Ведь в детстве двор для нее был целым миром. Сквозь три дыры в заборе она видела «Эксон» (Первая дыра), аварийный перекресток (Вторая дыра), а Третья дыра на самом деле была двумя дырами, и если встать перед ними правильно, то глаза так забавно скашивались, что можно было изобразить Ах, боже мой, я такая пьяная, отвалив в сторону со скошенными глазами типа «Мир вам, мир».

Когда Бо будет постарше, все изменится. Тогда ему будет нужна свобода. Но пока ему нужно было одно: остаться в живых. Один раз они нашли его уже на Тестамент. Аж за 90-й. Как он пересек федеральную трассу? Она знала как. Рывком. Так он пересекал улицы. Один раз им позвонил совершенно посторонний человек с Хайтаун-плаза. Даже доктор Брайл сказал: «Келли, если вы его не обуздаете, мальчик будет на том свете. Он принимает лекарства, что я прописал?»

Он и принимал, и не принимал. От лекарств он начинал скрежетать зубами, а его кулак неожиданно резко опускался. Он так перебил не одну тарелку, а один раз грохнул стеклянную столешницу, и пришлось наложить четыре шва на запястье.

Сегодня Бо лекарства не требовались, потому что он находился в безопасности во дворе, потому что она так идеально все придумала.

Он никуда не пытался уйти, потому что тренировался в броске, набивая свой шлем «Янки» камушками и швыряя их в дерево.

Он поднял глаза, увидел ее и как бы изобразил воздушный поцелуй.

Такой сладкий мальчонка.

Теперь у нее осталась одна забота – щенок. Она надеялась, что звонившая дама все же придет. Щенок был чудный. Белый, с коричневым обводом вокруг одного глаза. Милашка. Если дама появится, наверняка возьмет. А если заберет, то Джимми вздохнет с облегчением. Он и с котятами-то это сделал тогда скрепя сердце. Но если щенка никто не возьмет, он это сделает. Придется. Потому что он считал так: если ты говоришь, что что-то сделаешь, но не делаешь, то от этого дети уходят в наркотики. К тому же он вырос на ферме, или рядом с фермой, а любой, кто вырос на ферме, знает, что, когда речь идет о больных или лишних животных, ты должен делать что должен, – щенок был не больным, а лишним.

Тогда, с котятами, Брайанна и Джесси назвали его убийцей, а Бо стал сам не свой, и Джимми кричал: «Слушайте, дети, я вырос на ферме, а там люди должны делать что должны!» Потом он плакал в кровати, говорил о том, как котята мяукали в мешке всю дорогу до пруда, и он жалел, что вырос на ферме, и она чуть не сказала: «Ты имеешь в виду рядом с фермой» (его отец владел автомойкой близ Кортланда), но иногда, если она слишком умничала, он больно щипал ее за руку, кружась с ней по спальне, словно то место, за которое он щипал, было ее рукояткой, и приговаривал: «Не уверен, до конца ли услышал, что ты сейчас сказала».

И в тот раз после котят она сказала только:

– Ах, дорогой, ты сделал то, что должен был.

А он ответил:

– Пожалуй, но я точно тебе скажу: правильно воспитывать детей – нелегкая задача.

А потом, поскольку она не усложнила его жизнь умничаньем, они принялись строить планы, например, почему бы не продать этот дом и не переехать в Аризону и не купить там автомойку, почему бы не купить детям «Влюбленные в фонетику», почему бы не посадить томаты; а потом они принялись возиться, и (она понятия не имела, почему это вспомнила) он, прижав ее к себе, проделал эту свою штуку: то ли разразился неожиданным приступом смеха, то ли фыркнул с отчаяния ей в волосы, будто чихнул или заплакать собирался.

И она почувствовала себя особенной, если он доверяет ей такое.

Так что бы она хотела сегодня? Продать щенка, рано уложить детей, а потом, когда Джимми увидит, что она все уладила со щенком, они могут немного повозиться, а потом лежать и составлять планы, а он сможет снова рассмеяться или фыркнуть ей в волосы.

Почему этот смех/фырканье так много для нее значили, она не имела ни малейшего чертова представления. Просто такова была одна из странностей того Чуда, Которое Называлась Она, ха-ха-ха.

Бо во дворе вскочил на ноги, внезапно чем-то заинтересовавшись; а, дело в том (вот вам и пожалуйста), что подъехала звонившая по телефону дама?

Опа, а машинка-то ничего, значит, она некстати вставила словечко «дешево» в объявление.

* * *

Эбби завизжала: «Ой, какой хорошенький, я его хочу!»; щенок тусклым глазом поглядывал из коробки для обуви, а хозяйка дома потащилась прочь и – раз-два-три-четыре – подобрала четыре собачьи какашки с ковра.

Опа, а какое полезное практическое занятие для детей, подумала Мари, ха-ха (грязь, запах плесени, сухой аквариум с однотомной энциклопедией внутри, кастрюлька с макаронами на книжной полке, из которой торчит надувная карамельная палочка, оказавшаяся там необъяснимым образом), и хотя у кого-то все это и могло вызвать отвращение (и запасная покрышка на обеденном столе в столовой, и мрачная мама-собака – предполагаемая виновница появления какашек в доме, – которая с выражением идиотского наслаждения на морде села, раздвинув задние ноги, и проехалась задницей по груде одежды в углу), Мари поняла (подавляя в себе желание броситься к раковине и вымыть руки – отчасти еще и потому, что в раковине лежал баскетбольный мяч), что на самом деле все это очень, очень грустно.

Пожалуйста, ничего не трогайте, пожалуйста, не трогайте, сказала она Джошу и Эбби, но сказала только в уме, потому что хотела дать детям шанс увидеть ее демократичность и толерантность, а потом они все смогут помыть руки в частично перестроенном «Макдоналдсе», если только они, пожалуйста, пожалуйста, не будут совать руки в рот и, упаси бог, тереть глаза.

Зазвонил телефон, и хозяйка дома тяжелыми шагами направилась в кухню, где положила на стол завернутые в бумажное полотенце какашки, которые до этого изящно держала в руке.

– Мама, я его хочу, – сказала Эбби.

– Я обещаю его выгуливать типа два раза в день, – сказал Джош.

– Не говори «типа», – сказала Мари.

– Я обещаю его выгуливать два раза в день, – сказал Джош.

О’кей, хорошо, значит, тогда они возьмут в дом собаку белой швали. Ха-ха. Они могут назвать его Зик, купить ему трубку из кукурузного початка и соломенную шляпу. Она представила себе щенка, нагадившего на ковер, вот он смотрит на нее типа «Никак не мок удержаца». Да ладно. Разве она такая уж аристократка? Все может изменяться. Она представила себе выросшего щенка, говорящего с британским прононсом, развлекающего друзей речами вроде: Происхождение моей семьи было, гммм, скорее не было, скажем так, благородных корней…

Ха-ха, ух ты, что за удивительная голова, всегда выдавала на-гора такие…

Мари подошла к окну и, с антропологическим интересом отодвинув жалюзи, была потрясена, настолько потрясена, что отпустила жалюзи и потрясла головой, словно пытаясь проснуться; ее потрясло то, что она увидела: мальчика, на несколько лет младше Джоша, привязанного веревками и цепочкой к дереву с помощью какой-то хрени, которой… она снова отвела жалюзи, уверенная, что не могла видеть то, что видела…

Когда мальчик бросался бежать, цепь вытягивалась. Сейчас он как раз бежал, смотрел на нее, демонстрировал. Когда он выбрал цепь полностью, та резко дернулась, и мальчик упал, будто его пристрелили.

Он сел, подтянулся за цепь, покрутил ею туда-сюда, подполз к миске с водой и, поднеся к губам, сделал глоток – глоток из собачьей миски.

Джош подошел к окну.

Она позволила ему смотреть.

Он должен знать, что жизнь – это не сплошные уроки, игуаны и «Нинтендо». Жизнь – это еще и вот такой мальчик из простых, весь в грязи, привязанный, как животное.

Она вспомнила, как вышла из кладовки и увидела разбросанное нижнее белье матери и металлическую вешалку канавокопателя, увешанную оранжевыми флажками. Она вспомнила, как в одном из старших классов стояла перед школой на жутком морозе, снег усиливался, а она снова и снова считала до двухсот, каждый раз обещая себе, что, досчитав до двухсот, отправится в долгий путь домой…

Господи боже, она на все была готова, лишь бы появился какой-нибудь праведный взрослый, подошел к ее матери, встряхнул хорошенько и сказал: «Ты, идиотка, это же твой ребенок, твой ребенок, которого ты…»

– Так как вы думали его назвать? – спросила женщина, выходя из кухни.

Ее жирное лицо с тоненьким мазком помады излучало жестокость и невежество.

– Боюсь, что мы его в конце концов не возьмем, – холодно сказала Мари.

Какой вой подняла Эбби! Но Джош – ей придется потом похвалить его, может быть, купить ему Пакет расширения для «Итальянского хлеба» – прошипел что-то сестре, после чего они пошли прочь из захламленной кухни (мимо чего-то вроде коленчатого вала на противне, мимо сушеного красного перца, плавающего в жестянке с зеленой краской), а хозяйка дома трусила следом, говоря, постойте, постойте, можете взять его бесплатно, пожалуйста, возьмите – она и в самом деле хотела, чтобы они его взяли.

Но Мари сказала нет, они не смогут взять его сейчас, она чувствовала, что человек не должен что-то иметь, если он не может обеспечить своей собственности надлежащий уход.

– Ох, – сказала женщина, вся обмякнув в дверях; за одно ее плечо цеплялся щенок.

Сев в «лексус», Эбби тихонько заплакала, повторяя:

– Нет, правда, для меня это был идеальный щенок.

Щенок и в самом деле был хорошенький, но Мари ничуть не собиралась потакать дочери в такой ситуации.

Нет – и все.

Мальчик подошел к забору. Если бы только она одним взглядом могла сказать ему, «Жизнь не обязательно будет всегда такой. Твоя жизнь, может быть, расцветет во что-нибудь замечательное. Это может случиться. Это случилось со мной».

Но тайные взгляды, взгляды, которые передавали целый мир смыслов своим тонким бла-бла-бла, – все это была полная ерунда. Не ерундой был звонок в Агентство защиты детей, где у нее была знакомая, Линда Берлинг, такая дама церемоний разводить не станет, увезет этого несчастного малыша с такой скоростью, что тупая голова жирной мамаши завертится, как юла.

– Бо, через секунду вернусь! – прокричала Келли и, разводя кукурузные стебли вовсе не щенячьей рукой, шла и шла, пока не осталось ничего, кроме кукурузы и неба.

Он был такой маленький, когда она поставила его на землю, не шевельнулся, только принюхался и упал.

Да какая разница – утонуть в пакете или умереть от голода среди кукурузы? Тогда Джимми не придется это делать. У него и так забот по горло. Мальчишка с волосами до пояса, с которым она когда-то познакомилась, превратился в старика, сморщенного от забот. Что касается денег, то у нее припрятано шестьдесят. Двадцатку из этих шестидесяти она даст ему и наплетет типа «Люди, которые купили щенка, были очень симпатичные».

Не оглядывайся, не оглядывайся, мысленно повторяла она, несясь по полю.

Потом она прошла по Тилбэк-роуд, словно спортивной ходьбой, как леди, которая ходит каждый вечер, чтобы быть стройной, только ей до стройности как до луны, она знала, а еще она знала, что при спортивной ходьбе не носят джинсы и незашнурованные ботинки. Ха-ха. Она была не какая-то там дурочка. Просто неправильно выбирала. Она помнила слова сестры Линетт: «Келли, ты достаточно умна, но ты склонна к таким вещам, которые не приносят тебе пользы». «Ну, да, сестра, это точно», – сказала она в уме монахине. Но какого черта. Какого дьявола. Когда с деньгами выправится, она купит себе приличные кроссовки, займется ходьбой и станет стройной. И пойдет в вечернюю школу. Похудеет. Может, с помощью медицинских технологий. По-настоящему стройной она никогда не будет. Но Джимми она нравилась такая, какая есть. И он ей нравился таким, каким есть. Видно, это и есть любовь: тебе нравится человек таким, какой он есть, и ты делаешь, что можешь, чтобы он стал еще лучше.

Вот как теперь: она помогала Джимми, облегчала его жизнь, убивая что-то, чтобы он… нет. Она делает одно: она уходит, уходит от…

Что там она только что сказала? Так здорово у нее получилось. Любовь – это когда тебе нравится человек таким, какой он есть, и ты делаешь, что можешь, чтобы он стал еще лучше.

Вот Бо далеко не идеален, но она любит его таким, какой он есть, и пытается помочь ему стать лучше. Если им удастся его сохранить, может, он с годами выправится. Если выправится, может, он когда-нибудь заведет семью. Вот же он сидит сейчас во дворе, сидит себе тихонько, смотрит на цветочки. Довольный, постукивает своей битой. Он поднял голову, помахал ей битой, улыбнулся своей улыбкой. Вчера, когда его заперли в доме, он был совсем несчастный. Закончил день ревом в кровати, так его выбило из колеи. А кто придумал это дело, благодаря которому сегодня было лучше, чем вчера? Кто любил его так сильно, что до этого додумался? Кто любил так, как никто другой в мире не любил?

Она.

Она его так любила.

Бегство из головогруди

I

– Лактаж? – сказал Абнести по громкой.

– А что там? – сказал я.

– Красава, – сказал он.

– Подтверждаю, – сказал я.

Абнести воспользовался своим пультом. Мой МобиПакТМ зажужжал. Вскоре Внутренний Сад стал действительно хорош. Все казалось суперчистым.

Как и полагалось, я сказал вслух, что чувствую.

– Прекрасный сад, – сказал я. – Суперчистый.

Абнести сказал:

– Джефф, что, если мы взбодрим твои языковые центры?

– Конечно, – сказал я.

– Лактаж? – сказал он.

– Подтверждаю, – сказал я.

Он добавил в лактаж немного ВербалистаТМ, и вскоре я, чувствуя все то же самое, говорить стал лучше. Сад по-прежнему был прекрасен. Словно кусты были такие плотные, а солнце все высвечивало. Словно в любой момент могли появиться викторианцы с чаем. Сад словно стал воплощением мечты о доме, всегда свойственной человеческому сознанию. Я вдруг разглядел в этой временно́й виньетке древние рассуждения, которым, вероятно, предавались Платон и некоторые его современники; иными словами, в эфемерном я чувствовал вечное.

Я сидел, погрузившись в эти мысли, пока действие ВербалистаТМ не начало проходить. В этот момент сад снова стал прекрасен. Там что-то было про кусты и что-то такое? Отчего возникало желание лечь там, ловить солнечные лучи и думать счастливые мысли. Если вы меня понимаете.

Потом все остальное, что было в лактаже, улетучилось, и я уже ничего особого не чувствовал по отношению к саду. Только во рту сухость и в желудке – обычное пост-ВербалистскоеТМ ощущение.

– А в этом что будет прикольного? – сказал Абнести. – Вот, скажем, парень поздним вечером охраняет периметр. Или в школе ждет своего ребенка, и его одолевает скука. Но есть же поблизости какая-то природа? Или, скажем, парковому рейнджеру приходится работать в две смены?

– Это будет круто, – сказал я.

– Это ЭД763, – сказал он. – Мы думаем назвать его Пейзажист. Или, может, Услада Глаз.

– И то и то хорошо, – сказал я.

– Спасибо за помощь, Джефф, – сказал он.

Он это всегда говорил.

– Всего только еще миллион лет, – сказал я.

А это я всегда говорил.

Тогда он сказал:

– Теперь выходи во внутренний сад, Джефф, и направляйся в Малую лабораторию № 2.

II

В Малую лабораторию № 2 прислали и бледную высокую девушку.

– Что ты думаешь? – сказал Абнести по громкой связи.

– Я? – сказал я. – Или она?

– Оба, – сказал Абнести.

– Очень неплоха.

– Знаешь, отличный, – сказала она. – Нормальный.

Абнести попросил нас дать друг другу количественную оценку по таким параметрам, как красота, сексуальность.

Выяснилось, что в количественных показателях мы нравились друг другу в среднем, то есть ни особого влечения, ни особого отвращения.

Абнести сказал:

– Джефф, лактаж?

– Подтверждаю, – сказал я.

– Хизер, лактаж, – сказал он.

– Подтверждаю, – сказала Хизер.

Потом мы посмотрели друг на друга, типа, ну, что теперь?

А теперь случилось вот что: Хизер стала суперкрасавицей. И можно сказать, она думала то же обо мне. Это случилось так неожиданно, мы типа рассмеялись. Как же мы не замечали раньше, насколько оба привлекательны? К нашей радости, в Лаборатории была кушетка. Ощущение было такое, что в наш лактаж, в дополнение к тому, что они там испытывали, добавили немного ЭД556, которая понижает уровень стыдливости ну типа до нуля. Потому что вскоре на этой кушетке мы пустились во все тяжкие. Между нами такое началось – суперстрастное. И не просто как если ты сексуально озабочен. Страстно, да, но еще и по-настоящему. Как если ты всю жизнь мечтал о какой-то девушке – и вот она, рядом с тобой в одной Лаборатории.

– Джефф, – сказал Абнести. – Мне нужно твое разрешение на стимуляцию твоих языковых центров.

– Давай, – сказал я, лежа в этот момент под ней.

– Лактаж? – сказал он.

– Подтверждаю, – сказал я.

– Мне тоже? – сказала Хизер.

– И тебе, – со смехом сказал Абнести. – Лактаж?

– Подтверждаю, – сказала она, и дыхание у нее перехватило.

Вскоре, ощущая преимущества присутствия ВербалистаТМ в наших лактажах, мы уже не только трахались вовсю, но и очень красиво говорили. Типа вместо всяких сексуальных словечек, которые мы говорили прежде (например: «вау», и «о боже», и «о да» и так далее), стали фристайлить о наших ощущениях и мыслях в возвышенной манере, увеличив на восемьдесят процентов словарный запас, и наши ясно выраженные мысли записывались для последующего анализа.

Что касается меня, то я чувствовал приблизительно так: удивление при осознании того, что эта женщина творится в реальном времени прямо из моего разума в соответствии с моими потаенными желаниями. Наконец, по прошествии всех этих лет (думал я) я нашел идеальное соотношение тело/лицо/ум, которое персонифицирует все мечты. Вкус ее рта, вид ореола светлых волос вокруг ее ангельского и в то же время проказливого лица (она теперь была подо мной, ноги подняты), даже (не сочтите за грубость или бесчестье возвышенных чувств, которые я переживал) ощущения, которые вызывала ее вагина по всей длине моего входящего пениса, были те самые, которых я всегда жаждал, хотя прежде, до этого мгновения, я не понимал, что так страстно их жажду.

Иными словами: возникает желание и одновременно удовлетворение этого желания. Так, будто я а) жаждал некоего определенного (до того неиспробованного) вкуса, пока б) названная жажда не стала почти невыносимой, во время чего в) я обнаружил, что кусок пищи с точно таким вкусом, который я ощущал во рту, идеально отвечает моей жажде.

Каждое слово, каждое изменение позы говорили об одном: мы всегда знали друг друга, были родственными душами, встречались и любили друг друга в многочисленных прежних жизнях и будем встречать и влюбляться в многочисленных будущих и всегда с теми же трансцендентно оглупляющими результатами.

Потом наступило трудноописуемое, но вполне реальное погружение в серию последовательных воспоминаний, которые лучше всего описать как тип ненарративного мысленного сценария, т. е. ряд туманных воображаемых мест, в которых я никогда не бывал (долина в высоких белых горах, заросшая соснами; дом типа шале в тупике, двор при котором зарос чахлыми раскидистыми сказочными деревьями), каждое из которых пробуждало глубокое сентиментальное томление, томления, которые сливались в – а вскоре сводились к одному центральному томлению, т. е. страстному томлению по Хизер, и одной только Хизер.

Этот мысленный сценарий достиг апогея во время нашего третьей (!) вспышки любовной горячки. (Абнести явно включил в мой лактаж некоторое количество ЖивитиваТМ.)

После чего наши заверения в любви стали изливаться одновременно, лингвистически сложные, метафорически богатые: позволю себе сказать, мы стали поэтами. Нам позволили пролежать там почти час, и мы лежали, сплетясь конечностями. И это были идеальные ощущения. Невозможная вещь: счастье, которое не вянет, чтобы дать свободу тонким побегам нового желания, возникающего внутри него.

Мы обнимались со страстью/сосредоточенностью, которые соперничали с той страстью/сосредоточенностью, с которыми мы трахались. Я хочу сказать, что в объятиях по сравнению с траханием не было никакой ущербности. Мы сливались воедино на супердружелюбный манер, словно два щенка или супруга, встретившиеся в первый раз после того, как один из них заглянул в глаза смерти. Все казалось влажным, проницаемым, произносимым.

Потом что-то в лактаже стало пропадать. Я думаю, Абнести отключил ВербалистТМ? А еще стыдопонизитель? Практически все начало идти на убыль. Мы начали процесс (всегда неловкий после ВербалистаТМ) попыток разговора.

И все же по ее глазам я видел, что она все еще влюблена в меня.

И я определенно все еще чувствовал любовь к ней.

А почему бы и нет? Мы только что три раза оттрахались! Почему, по-вашему, говорят «творите любовь, а не войну»? Вот мы ее и сотворили, целых три раза: любовь.

Потом Абнести сказал:

– Лактаж?

Мы вроде как даже забыли, что он присутствовал за своим односторонним зеркалом.

Я сказал:

– Это обязательно? Нам действительно нравится то, что сейчас.

– Мы хотим попытаться вернуть вас к исходной отметке, – сказал он. – У нас еще сегодня много дел.

– Черт, – сказал я.

– Тьфу, – сказала она.

– Лактаж? – сказал он.

– Подтверждаю, – сказали мы.

Вскоре что-то начало меняться. Я что говорю: она оставалась в порядке. Красивая бледная девушка. Но ничего особенного. И, насколько я видел, она чувствует то же самое касательно меня: И чего это мы вдруг так разгорячились?

Почему мы голые? Мы за секунды оделись.

Вроде как неловко.

Любил ли я ее? Любила ли она меня?

Ха.

Нет.

Потом ей пришло время уходить. Мы пожали друг другу руки.

Она ушла.

Подали ланч. На подносе. Спагетти с кусочками курицы.

Ох как я проголодался.

Весь ланч я думал: чудно́ это было. Я помнил, что трахал Хизер, помнил, что чувствовал то, что чувствовал к ней, помнил, что говорил ей слова, которые говорил. У меня даже горло саднило от того, сколько слов я наговорил и как быстро приходилось говорить. Но что касается чувств? У меня в принципе никаких чувств не осталось, ничегошеньки.

Только раскрасневшееся лицо и некоторое чувство стыда, что я три раза трахнулся на глазах Абнести.

III

После ланча появилась другая девушка.

Примерно такая же, обычная. Темные волосы. Среднее сложение. Как и в Хизер при первом появлении, в ней тоже не было ничего особенного.

– Это Рейчел, – сказал Абнести по громкой связи. – Это Джефф.

– Привет, Рейчел, – сказал я.

– Привет, Джефф, – сказала она.

– Лактаж? – сказал Абнести.

Мы подтвердили. В том, что я почувствовал, было что-то очень знакомое. Рейчел вдруг превратилась в суперкрасавицу. Абнести запросил разрешения взбодрить наши языковые центры с помощью ВербалистаТМ. Мы подтвердили. И вскоре мы и с ней трахались как кролики. Вскоре мы тоже говорили касательно нашей любви, как маньяки, умеющие ясно излагать свои мысли. И опять определенные ощущения возникали в ответ на одновременно появляющуюся отчаянную жажду этих ощущений. Вскоре воспоминание об идеальном вкусе рта Хизер было стерто текущим вкусом рта Рейчел, гораздо более похожим на вкус, которого я жаждал теперь. Мною овладели беспрецедентные эмоции, хотя эти беспрецедентные эмоции были (в глубине сознания я это осознавал) точно теми же эмоциями, что я чувствовал прежде по отношению к этому кажущемуся теперь недостойным сосуду по имени Хизер. Рейчел была – и я серьезно – тем, что надо, ее жадные рот/руки/лоно – все они были тем, что надо.

Я так любил Рейчел.

Затем появились те же географические воспоминания (смотри выше): те же заросли сосен в долине, тот же дом, похожий на шале, воспоминания, сопровождаемые тем же томлением-по-месту, переходящим в томление (на сей раз) по Рейчел. Продолжая демонстрировать уровень сексуального усердия, который вызывал то, что я бы описал как постепенно затягивающаяся на груди сладостная резиновая лента, одновременно соединявшая нас и побуждавшая двигаться дальше, мы страстно (точно, поэтически) шептали о том, как давно, кажется, мы знаем друг друга, т. е. вечность.

И опять общее число раз наших занятий любовью составило три.

Потом, как и прежде, эмоции начали ослабевать. Наш разговор стал менее возвышенным. Число слов уменьшилось, предложения стали короче. Но я по-прежнему любил ее. Любил Рейчел. Все в ней казалось идеальным: родинка на щеке, черные волосы, легкое подрагивание изредка ягодицами, которым она словно говорила: мммм-ммм, это было высший класс?

– Лактаж? – сказал Абнести. – Мы собираемся попытаться вернуть вас к исходной отметке.

– Подтверждаю, – сказала она.

– Погоди-ка, – сказал я.

– Джефф, – раздраженно сказал Абнести, словно чтобы напомнить мне, что я здесь не по собственному выбору, а из-за совершенного мной преступления и сейчас отбываю срок.

– Подтверждаю, – сказал я.

И окинул Рейчел прощальным взглядом любви, зная (чего пока не знала она), что это последний взгляд любви, которым я смотрю на нее.

Вскоре она стала для меня всего лишь ничем, и я стал для нее всего лишь ничем. Она, как и Хизер, казалась смущенной, как бы: и что это было такое? Чего это меня понесло с таким мистером Посредственность?

Любил ли я ее? Или она меня?

Нет.

Когда ей настало время уходить, мы пожали друг другу руки. То место, где МобиПакТМ был хирургически имплантирован мне в поясницу, побаливало после всех опробованных позиций. К тому же я был абсолютно без сил. К тому же я был в печали. Почему в печали? Разве я не самец? Разве я не оттрахал двух разных девиц шесть раз за день?

И все же, если откровенно, я чувствовал себя печальнее печального.

Наверное, я был печален оттого, что любовь оказалась ненастоящей. Или не вполне настоящей? Я думаю, я был в печали оттого, что любовь могла казаться такой настоящей, а в следующую минуту исчезнуть. И все из-за манипуляций Абнести.

IV

После перекуса Абнести вызвал меня в диспетчерскую. Диспетчерская – это что-то типа головы паука. А его многочисленные ноги – это наши лаборатории. Иногда нас вызывали работать рядом с Абнести в голову паука. Или, как мы это называли, Головогрудь.

– Сядь, – сказал он. – Посмотри в Большую лабораторию № 1.

В Большой лаборатории № 1 я увидел Хизер и Рейчел, сидевших бок о бок.

– Узнаешь? – сказал он.

– Ха, – сказал я.

– Так вот, – сказал Абнести. – Я хочу дать тебе возможность сделать выбор, Джефф. Вот во что мы здесь играем. Видишь этот пульт? Скажем так, ты нажимаешь эту кнопку, и Рейчел получает некоторое количество ЖутковертиТМ. Или ты нажимаешь эту кнопку, и тогда ЖутковертьТМ получает Хизер. Понятно? Выбирай.

– У них есть ЖутковертьТМ в МобиПакахТМ? – сказал я.

– У вас у всех есть ЖутковертьТМ в МобиПакахТМ, дурачок, – дружески сказал Абнести. – Верлен добавил ее туда в среду. В преддверии этого эксперимента.

Услышав это, я занервничал.

Представьте себе свои самые неприятные ощущения, усиленные в десять раз. Это и близко не опишет кошмарное ощущение при приеме ЖутковертиТМ. Когда нам на короткое время в демонстрационных целях давали при его Ориентации, мы получили треть дозы, которая стояла теперь у Абнести на пульте. Я никогда не чувствовал себя так плохо. Все мы такие стонали, опустив головы, как мы вообще могли когда-то думать, что жизнь стоит того, чтобы ее жить?

Даже вспоминать об этом не хочу.

– Так что ты решил, Джефф? – сказал Абнести. – Кто получит ЖутковертьТМ? Рейчел или Хизер?

– Не могу сказать, – сказал я.

– Ты должен, – сказал он.

– Не могу, – сказал я. – Это будет случайный выбор.

– Ты чувствуешь, что твое решение будет случайным, – сказал он.

– Да, – сказал я.

И это отвечало действительности. Мне было все равно. Как если бы я поместил вас в Головогрудь и дал вам право выбора: Кого из этих двух не знакомых вам людей вы бы хотели отправить в тени долины смерти?

– Десять секунд, – сказал Абнести. – Мы проверяем тебя на остаточную привязанность.

Не то чтобы обе они мне нравились. Честно говорю, мое отношение к обеим были совершенно нейтральным. Я словно никогда не видел – я уж не говорю «не трахал» – ни одну из них. (Им и в самом деле удалось вернуть меня к исходной отметке.)

Но получив раз дозу ЖутковертиТМ, я не хотел прикладывать руки к тому, чтобы такую дозу получил кто-то другой. Даже если бы мне сильно не нравился этот человек, даже если бы я его ненавидел, все равно бы не хотел.

– Пять секунд, – сказал Абнести.

– Не могу решить, – сказал я. – Случайный выбор.

– Правда случайный? – сказал он. – Окей, даю ЖутковертьТМ Хизер.

Я сидел молча.

– Вообще-то нет, – сказал он. – Я даю ее Рейчел.

Я по-прежнему сидел молча.

– Джефф, – сказал он. – Ты меня убедил. Для тебя выбор был бы случайным. У тебя и в самом деле нет предпочтений. Понимаю. А потому я могу не делать этого. Понимаешь, что мы сейчас сделали? С твоей помощью? В первый раз. Посредством комбинации ЭД289/290? Которые мы испытывали сегодня? Ты должен признать: ты был влюблен. Дважды. Верно?

– Да, – сказал я.

– Сильно влюблен, – сказал он. – Два раза.

– Я сказал да, – сказал я.

– Но ты только что продемонстрировал отсутствие предпочтений, – сказал он. – Следовательно, у тебя не осталось и следа от двух великих любовей. Ты полностью очистился. Мы высоко подняли тебя, низко опустили, а теперь ты сидишь здесь, испытываешь такие же эмоции, что и до начала нашего эксперимента. Это мощно, это бомба. Мы разгадали вечную тайну. Это все абсолютно меняет! Скажем, кто-то не может любить? А теперь он или она сможет. Мы сможем его заставить. Или, скажем, кто-то влюблен по уши? Или любит кого-то, кого его или ее опекун считает неподходящим? Мы можем сразу поубавить его пыл. Или кто-то тоскует, потому что ему не отвечают взаимностью? Мы вмешиваемся или вмешивается его или ее опекун – тоски как ни бывало. Мы уже больше не корабли на воле волн в том, что касается контроля над эмоциями. И никто больше не отдан на волю волн. Мы видим дрейфующий корабль, поднимаемся на палубу, устанавливаем руль. Направляем его/ее к любви. Или от любви. Вы говорите: «Все, что вам нужно, это любовь»? Пожалуйста, прошу ЭД289/290. Можем ли мы остановить войну? В наших силах безусловно ее замедлить! Солдаты с обеих сторон неожиданно начинают трахаться. Или, при низкой дозировке, становятся супернежными. Или, скажем, имеются два соперничающих диктатора, люто ненавидящие друг друга. Исходя из предположения, что ЭД289/290 позитивно действует в форме таблеток, позвольте мне подсунуть каждому из них по таблеточке. Скоро они начинают облизывать друг друга, а на их эполеты гадят голубки мира. Или, в зависимости от дозировки, они могут начать обниматься. И кто помог нам все это сделать? Ты помог.

Все это время Рейчел и Хизер сидели там, в Большой лаборатории № 1.

– Все, девочки, спасибо, – сказал Абнести в микрофон.

И они ушли, и ни одна из них не знала, как обе они были близки к получению дозы ЖутковертиТМ после их верчения задницами.

Верлен вывел их через задний ход, то есть не через Головогрудь, а через Проулок, который и не проулок вовсе, а коридор с ковром, ведущий назад в наш Садок. – Ты представь себе, Джефф, – сказал Абнести. – Представь себе, если бы в ту роковую ночь у тебя были преимущества ЭД289/290.

По правде говоря, он мне осточертел: все время говорил про мою роковую ночь.

Я сожалел о той ночи с самого начала, потом стал сожалеть еще сильнее, а теперь так сожалел, что, сколько бы он ни совал мне эту ночь в морду, я уже не мог сожалеть сильнее, а просто думал, что он хер моржовый, и все.

– Могу я теперь лечь? – сказал я.

– Нет еще, – сказал Абнести. – Тебе до сна еще несколько часов.

И отправил меня в Малую лабораторию № 3, где сидел какой-то незнакомый мне тип.

V

– Роган, – сказал тип.

– Джефф, – сказал я.

– Как оно? – сказал он.

– Потянет, – сказал я.

Долгое время мы сидели в напряженном молчании.

Я все время ждал, что вот сейчас вдруг почувствую желание отпялить Рогана.

Но нет.

Минут десять, может, прошло.

У нас появился неадекватный клиент. Я увидел, что у Рогана на шее – татуировка крысы, крысы, которую пырнули ножом, и она плачет. Но и сквозь слезы крыса пронзала ножом крысу поменьше, которая смотрела удивленным взглядом.

Наконец по громкой раздался голос Абнези.

– Хорошо, ребята, спасибо, – сказал он.

– Что это за херня сейчас была? – сказал Роган.

Хороший вопрос, Роган, подумал я. Почему нам позволили сидеть вот так? Точно так же, как позволили сидеть Хизер и Рейчел? И тут меня осенило. Чтобы проверить мое прозрение, я стремглав бросился в Головогрудь. Абнести всегда давал ясно понять, что он не запирает дверь, чтобы показать, как он мне доверяет и не боится нас.

Догадайтесь, кого я там увидел?

– Привет, Джефф, – сказала Хизер.

– Джефф, выйди, – сказал Абнести.

– Хизер, скажи, мистер Абнести просил тебя решить, кому из нас – мне или Рогану – дать немного ЖутковертиТМ?

– Да, – сказала Хизер.

Она, вероятно, получила дозу ПравдоСловаТМ, потому что говорила правду, несмотря на попытки Абнести испепелить ее взглядом, призывающим к молчанию.

– Ты недавно трахалась с Роганом? – сказал я. – В дополнение ко мне? И тоже влюбилась в него, как влюбилась в меня?

– Да, – сказала она.

– Хизер, я тебе серьезно говорю, – сказал Абнести. – Заткни пасть.

Хизер оглянулась в поисках затычки: на ПравдоСловеТМ все воспринимается буквально.

Вернувшись к себе, я произвел подсчеты: Хизер трахалась со мной три раза. Вероятно, Хизер трахалась еще три раза и с Роганом, поскольку ради чистоты эксперимента Абнести должен был дать мне и Рогану одинаковые дозы ЖивитиваТМ.

И все же, если говорить о чистоте эксперимента, то до конца было еще далеко; насколько я знал Абнести, он всегда был поборником точной симметрии, а в данном случае это требовало, чтобы Абнести потребовал у Рейчел решить, кому дать ЖутковертьТМ – мне или Рогану.

После короткой паузы мои подозрения подтвердились: я оказался с Роганом в Малой лаборатории № 3!

И опять мы долго сидели молча. Он в основном почесывал меньшую крысу, а я старался смотреть на него так, чтобы он не видел.

Потом, как и в прошлый раз, по громкой раздался голос Абнести, который сказал:

– Все, ребята, спасибо.

– Дай-ка угадаю, – сказал я. – Там с тобой Рейчел.

– Джефф, если ты не перестанешь это делать, мало не покажется, – сказал Абнести.

– И она отказалась дать ЖутковертьТМ и мне, и Рогану? – сказал я.

– Привет, Джефф! – сказала Рейчел. – Привет, Роган!

– Роган, – сказал я. – Ты сегодня, случайно, не трахал Рейчел?

– Хорошо потрахал, – сказал Роган.

Мои мысли типа заметались. Рейчел трахалась со мной и с Роганом? Хизер трахалась со мной и с Роганом? А тот, кто кого-либо трахал, тот в него и влюблялся, а потом разлюблялся?

Что это за шизанутая такая рабочая группа?

Я что, говорю, я в свое время состоял в разных шизанутых Рабочих группах, в таких, например, в которых лактаж содержал что-то такое, отчего слушание музыки становилось особенным, а потому, когда включали какого-нибудь Шостаковича, вокруг меня словно летали настоящие летучие мыши, или такое, отчего ноги совершенно немели ниже поясницы, и все же я обнаружил, что могу простоять неподвижно пятнадцать часов подряд у липового кассового аппарата, чудесным образом обретя способность производить в уме трудные многозначные расчеты.

Но из всех моих шизанутых Рабочих групп эта была самая шизанутая.

Я не мог не спрашивать себя, что будет завтра.

VI

Вот только пока и сегодня еще не кончилось.

Меня опять послали в Малую лабораторию № 3. Я сидел там, когда зашел этот незнакомый парень.

– Меня зовут Кит, – сказал он и поспешил ко мне, чтобы пожать руку.

Он был высоченным южанином, одни зубы и курчавые волосы.

– Джефф, – сказал я.

– Очень рад познакомиться! – сказал он.

Потом мы сидели и молчали. Стоило мне посмотреть на Кита, как он сверкал зубами и недовольно качал головой, словно говоря: «Странная работенка, правда?»

– Кит, – сказал я. – Ты случайно не знаешь двух таких курочек – Рейчел и Хизер?

– Еще бы не знать, – сказал Кит. И его зубы внезапно приобрели какой-то зловещий вид.

– У тебя, случайно, сегодня не было с ними обеими секса, по три раза с каждой? – сказал я.

– Мужик, ты, что ль, телепат? – сказал Кит. – Потрясно ваще!

– Джефф, ты засрал нам к херам всю чистоту эксперимента, – сказал Абнести.

– Значит, либо Рейчел, либо Хизер сейчас сидят в Головогруди, – сказал я. – И пытаются решить.

– Решить что? – сказал Кит.

– Кого из нас жутковертитьТМ, – сказал я.

– Опа, – сказал Кит, и его зубы засверкали испуганно.

– Не волнуйся, – сказал я. – Она этого не сделает.

– Кто не сделает? – сказал Кит.

– Та, кто там сидит, – сказал я.

– Все, ребята, спасибо, – сказал Абнести.

Потом, после короткого перерыва, мы с Китом снова оказались в Малой лаборатории № 3, где снова сидели и ждали, когда то ли Рейчел, то ли Хизер откажется нас жутковертитьТМ.

Вернувшись в свое Пространство, я составил таблицу, кто кого трахал. Вот что у меня получилось:

Вошел Абнести.

– Несмотря на все твои фортели, – сказал он, – у Рогана и Кита точно такие же реакции, как и у тебя. И как и у Рейчел и Хизер. Никто из вас в критический момент не смог решить, кому дать ЖутковертьТМ. А это супер. Что это значит? Почему супер? Это означает, что ЭД289/290 – настоящая вещь. Она может приносить любовь и забирать любовь. Я почти готов к тому, чтобы начать процесс именования.

– Девушки сделали это сегодня по девять раз? – сказал я.

– МирВсем, – сказал он. – ЛюбвеОбил. Ты, кажется, что-то не в себе. Неважно себя чувствуешь?

– Ну, немного задроченный, – сказал я.

– Ты такой задроченный, потому что еще испытываешь любовь к одной из девушек? – сказал он. – Это нужно отметить. Злость? Чувство собственности? Остаточные сексуальные желания?

– Нет, – сказал я.

– Только честно: ты не оскорблен тем, что девушку, к которой ты чувствовал любовь, отпялили два других парня, и не только это: она потом испытывала то же качество/количество любви к этим парням, как и к тебе, или, как в случае с Рейчел, почти чувствовала к тебе в то время, когда ее отпяливал Роган? Кажется, это был Роган. Возможно, сначала она трахалась с Китом. Потом с тобой, предпоследним. Не помню точный порядок операций. Могу проверить. Но подумай об этом хорошенько.

Я хорошенько задумался.

– Не оскорблен.

– Тут есть много чего анализировать, – сказал он. – К счастью, уже вечер. Рабочий день закончен. Хочешь еще о чем-то поговорить? Что-нибудь еще чувствуешь?

– У меня пенис саднит, – сказал я.

– Ну, ничего удивительного, – сказал он. – Представь, что сейчас должны чувствовать девушки. Я пришлю Верлена с каким-нибудь кремом.

Скоро пришел Верлен с кремом.

– Привет, Верлен, – сказал я.

– Привет, Джефф, – сказал он. – Сам намажешь или помочь?

– Сам, – сказал я.

– Класс, – сказал он.

И я видел, он и в самом деле так думает.

– Видно, что болит, – сказал он.

– Болит, – сказал я.

– Но тогда-то, видать, было неплохо? – сказал он.

Судя по его словам, он мне завидовал, но по его глазам, смотревшим на мой пенис, я видел, что он совсем не завидует.

А потом я уснул мертвым сном.

Как говорят.

VII

На следующее утро я еще спал, когда по громкой раздался голос Абнести.

– Помнишь вчерашнее? – сказал он.

– Да, – сказал я.

– Когда я спрашивал, какую из девушек ты бы хотел видеть под ЖутковертьюТМ? – сказал он. – А ты сказал никакую?

– Да, – сказал я.

– Меня это вполне устроило, – сказал он. – Но Протокольный комитет возражает. Возражают Три всадника Заднепроходности. Зайди сюда. Начнем – нам понадобится провести что-то вроде Процесса подтверждения. Ох, это такая гадость!

Я вошел в Головогрудь.

В Малой лаборатории № 2 сидела Хизер.

– На этот раз, – сказал Абнести, – согласно требованию Протокольного комитета, я не буду спрашивать у тебя, какой из девушек дать ЖутковертьТМ, Протком считает это слишком субъективным. Мы дадим этой девушке ЖутковертьТМ независимо от того, что скажешь ты. Потом посмотрим, что ты скажешь. Как и вчера, ты получишь лактаж в виде… Верлен? Верлен? Где ты? Ты здесь? Как это называется, еще раз? У тебя есть проектное задание?

– ВербалистТМ, ПравдоСловТМ, ЛегкоТокТМ, – сказал по громкой Верлен.

– Верно, – сказал Абнести. – А ты не обновил его МобиПакТМ? Количества достаточны?

– Я сам готовил, – сказал Верлен. – Пока он спал. Плюс, я тебе уже говорил, что уже это сделал.

– А с ней что? – сказал Абнести. – Ее МобиПакТМ ты обновлял? Количества нормальные?

– Ты стоял рядом и смотрел, Рей, – сказал Верлен.

– Джефф, извини, – сказал мне Абнести. – У нас тут немного небольшое напряжение. Впереди трудный день.

– Я не хочу жутковертитьТМ Хизер, – сказал я.

– Интересно, – сказал он. – Потому что ты ее любишь?

– Нет, – сказал я. – Я не хочу, чтобы ты никого ЖутковертилТМ.

– Я тебя понимаю, – сказал он. – Это очень мило. Но еще раз: ты считаешь, этот Процесс подтверждения – о том, что тебе нужно? Даже не так. Этот процесс – фиксация того, что ты скажешь, видя, как Хизер ведет себя под ЖутковертьюТМ. В течение пяти минут. Пятиминутное испытание. Начали. Лактаж?

Я не сказал «Подтверждаю».

– Ты должен чувствовать себя польщенным. Мы разве выбрали Рогана? Кита? Нет. Мы сочли, что твой уровень речи более совместим с нашей потребностью в данных.

Я не сказал «Подтверждаю».

– Почему ты так благосклонен к Хизер? – сказал Абнести. – Можно даже подумать, что ты в нее влюблен.

– Нет, – сказал я.

– Ты хоть знаешь ее историю? – сказал он. – Не знаешь. Законным путем ты и не можешь узнать. Есть ли в ее истории виски, банды, детоубийство? Я тебе не могу сказать. Могу ли я намекнуть, несколько косвенным образом, что ее прошлое, полное насилия и мерзостей, не вполне включало собаку по кличке Лесси и долгие домашние разговоры о Библии, пока бабушка плела макраме, меняя позу, потому что старинный очаг давал слишком много жара? Могу ли я предположить, что если бы ты знал о прошлом Хизер то, что знаю я, и мельком увидел Хизер унылой, отвратительной и/или впавшей в ужас, то это могло бы показаться не самой плохой идеей? Нет, не могу.

– Хорошо, хорошо, – сказал я.

– Ты меня знаешь, – сказал он. – Сколько у меня детей?

– Пятеро, – сказал я.

– Как их зовут? – сказал он.

– Мик, Тодд, Карен, Лиза, Фиби, – сказал я.

– Я монстр? – сказал он. – Я помню дни рождения всех здесь? Когда некая личность получила сильный удар ногой в пах в воскресенье, разве другая личность не поехала в «Рексолл»[16] и не привезла мазь, заплатив за нее собственные деньги?

Он тогда поступил порядочно, но мне казалось, что поднимать сейчас эту тему непрофессионально.

– Джефф, – сказал Абнести. – Что ты хочешь, чтобы я сказал? Хочешь, чтобы я сказал, что твои пятницы под угрозой? Я это легко могу сказать.

Это уже было подло. Пятницы для меня много значили, и он это знал. По пятницам я по Скайпу разговаривал с мамой.

– Сколько мы тебе даем? – сказал Абнести.

– Пять минут, – сказал я.

– Как бы ты отнесся к увеличению этого времени до десяти минут?

Мама всегда так расстраивалась, когда наше время подходило к концу. Мой арест чуть не убил ее. Процесс ее чуть не убил. Она потратила сэкономленные деньги, чтобы из настоящей тюрьмы перевести меня сюда. Когда я был маленьким, ее длинные каштановые волосы ниспадали до талии. Во время процесса она их обрезала. Потом они поседели. Теперь остался белый пушок размером с шапочку.

– Лактаж? – сказал Абнести.

– Подтверждаю, – сказал я.

– Не возражаешь, если мы взбодрим твои языковые центры? – сказал он.

– Отлично, – сказал я.

– Хизер, привет, – сказал он.

– Доброе утро, – сказала Хизер.

– Лактаж? – сказал он.

– Подтверждаю, – сказала Хизер.

Абнести воспользовался пультом.

ЖутковертьТМ пошла. Вскоре Хизер уже плакала. Потом встала и принялась ходить туда-сюда. Потом неровно рыдала. Даже немного истерически.

– Мне это не нравится, – сказала она дрожащим голосом.

Потом ее вырвало в корзинку для мусора.

– Говори, Джефф, – сказал мне Абнести. – Много говори. Подробно. Давай сделаем из этого что-нибудь полезное, а?

С моим лактажом все воспринималось как Первый сорт. Я вдруг разразился тирадой. Разразился тирадой о том, что делает Хизер, тирадой о моих чувствах в связи с тем, что делает Хизер. По сути чувства сводились вот к чему. Каждый человек рождается мужчиной или женщиной. Каждый человек при рождении или любим, или имеет все шансы быть любимым его/ее матерью/отцом. Таким образом, каждый человек достоин любви. Я смотрел, как мучается Хизер, и огромная нежность переполняла мое тело, нежность, которую трудно отличить от громадной экзистенциальной тошноты; а именно: почему такие прекрасные возлюбленные сосуды становятся рабами такой сильной боли? Хизер представлялась в виде пучка рецепторов боли. Разум Хизер был неустойчив, он мог быть уничтожен (болью, печалью). Почему? Почему она создана такой? Почему такой хрупкой?

Бедное дитя, думал я, бедная девочка. Кто любил тебя? Кто тебя любит?

– Остановись, Джефф, – сказал Абнести. – Верлен! Что скажешь? Есть какой-нибудь остаток романтической любви в Вербальном комментарии Джеффа?

– Я бы сказал нет, – сказал Верлен по громкой. – Все это базовые человеческие чувства.

– Отлично, – сказал Абнести. – Оставшееся время?

– Две минуты, – сказал Верлен.

То, что случилось дальше, видеть мне было тяжело. Кроме того, под влиянием ВербалистаТМ, ПравдоСловаТМ и ЛегкоТокаТМ я не мог молчать.

В каждой лаборатории имелись койка, письменный стол, стул, все это конструктивно было неразборным. Теперь Хизер начала разбирать неразборный стул. Ее лицо превратилось в маску ярости. Она ударилась головой о стену. Хизер, кем-то любимая, словно разгневанный гений, сумела в своей великой ярости, подпитываемой тоской, разобрать стул, не переставая биться головой о стену.

– Господи Иисусе, – сказал Верлен.

– Верлен, взбодрись, – сказал Абнести. – Джефф, прекрати плакать. В слезах совсем немного информации, хотя ты, вероятно, и считаешь иначе. Используй слова. Не упусти такую возможность.

Я использовал слова. Я наговорил целые тома, был точен. Я описывал и снова описывал то, что чувствую, глядя на Хизер, на то, что она теперь ножкой стула делала (целенаправленно, чуть ли не красиво) со своими лицом/головой.

В защиту Абнести скажу, что он и сам пребывал не в лучшем состоянии: тяжело дышал, щеки покраснели, он безостановочно постукивал по экрану своего аймака ручкой – в стрессовом состоянии он всегда так делал.

– Время, – сказал он наконец и отключил ЖутковертьТМ своим пультом. – Бля. Иди туда, Верлен. Поспеши.

Верлен поспешил в Малую лабораторию № 2.

– Поговори со мной, Сэмми, – сказал Абнести.

Верлен пощупал пульс Хизер, поднял руки ладонями вверх, отчего стал похож на Иисуса, только потрясенного, а не божественного, к тому же он сдвинул очки на макушку.

– Ты издеваешься? – сказал Абнести.

– Что теперь? – сказал Верлен. – Что мне…

– Ты, сука, издеваешься, да? – сказал Абнести.

Абнести вскочил со стула, оттолкнул меня в сторону и по коридору понесся в Малую лабораторию № 2.

VIII

Я вернулся в свое Пространство.

В три по громкой раздался голос Верлена.

– Джефф, – сказал он. – Пожалуйста, вернись в Головогрудь.

Я вернулся в Головогрудь.

– Нам очень жаль, что тебе пришлось видеть это, Джефф, – сказал Абнести.

– Это случилось неожиданно, – сказал Верлен.

– Неожиданно плюс злополучно, – сказал Абнести. – Извини, что я тебя оттолкнул.

– Она умерла? – сказал я.

– Она, скажем так, не в лучшем виде, – сказал Верлен.

– Слушай, Джефф, такие вещи случаются, – сказал Абнести. – Это наука. В науке мы исследуем неизвестное. Никто не знал, что пять минут ЖутковертиТМ могут сделать с Хизер. Теперь мы это знаем. Мы знаем и еще кое-что: согласно оценке, которую дал Верлен твоему комментарию, у тебя и в самом деле наверняка не осталось никаких романтических чувств к Хизер. Это немало, Джефф. Маяк надежды в печальное время для всех. Даже когда Хизер погружалась, так сказать, на дно моря в своем корабле, ты оставался абсолютно неколебим в том смысле, что продолжал не питать к ней никакой романтической любви. Я предполагаю, что Протком выскажется типа: «Вау, Ютика и в самом деле бьет все рекорды в смысле обеспечения потрясающих новых данных по ЭД289/290».

В Головогруди воцарилась тишина.

– Верлен, давай, – сказал Абнести. – Сделай свою часть работы. Подготовь все.

Верлен вышел.

– Ты думаешь, мне это нравилось? – сказал Абнести.

– У меня не создалось такого впечатления, – сказал я.

– Мне не нравилось, – сказал Абнести. – У меня это вызывало оторопь. Я же человек. У меня есть чувства. И все же, если забыть про личные чувства, это было хорошо. Ты отлично поработал. Мы все отлично поработали. Я это ценю. Давай… давай доведем все до конца, ладно? Давай завершим следующую часть Процесса подтверждения.

В Малую лабораторию № 4 вошла Рейчел.

IX

– Мы сейчас собираемся жутковертитьТМ Рейчел? – сказал я.

– Подумай, Джефф, – сказал Абнести. – Как мы можем знать наверняка, что ты не любишь ни Рейчел, ни Хизер, если у нас есть данные только касательно твоей реакции на то, что случилось с Хизер? Ты подумай своей головой. Ты не ученый, но, господь свидетель, ты целыми днями работаешь рука об руку с учеными. Лактаж?

Я не сказал «Подтверждаю».

– В чем дело, Джефф? – сказал Абнести.

– Я не хочу убивать Рейчел, – сказал я.

– А кто хочет? – сказал Абнести. – Я? Ты разве хочешь, Верлен?

– Нет, – сказал Верлен по громкой.

– Джефф, может, ты преувеличиваешь? – сказал Абнести. – Может ли ЖутковертьТМ убить Рейчел? Конечно. У нас есть прецедент Хизер. С другой стороны, Рейчел может оказаться сильнее. Она выглядит чуть крупнее.

– Вообще-то, она чуть меньше, – сказал Верлен.

– Но, может, она крепче, – сказал Абнести.

– Мы собираемся скорректировать дозу, – сказал Верлен. – Так.

– Спасибо, Верлен, – сказал Абнести. – Спасибо, что прояснил.

– Может, показать ему досье? – сказал Верлен.

Абнести протянул мне досье Рейчел.

Вернулся Верлен.

– Прочти и прослезись, – сказал он.

Согласно досье Рейчел украла драгоценности матери, машину отца, наличные сестры, статуи из их церкви. Ее посадили в тюрьму за наркотики, потом отправили в реабилитационный центр лечиться от наркомании, потом в реабилитационный центр для проституток, потом в то, что у них называется восстановительный реабилитационный центр для тех, кто столько раз побывал в реабилитационных центрах, что практически выработал против них иммунитет. Но она, видимо, выработала иммунитет и к восстановительному реабилитационному центру, потому что после этого она пошла на крупняк: тройное убийство – дилера, сестры дилера и бойфренда сестры дилера.

Когда я читал это, мною владело какое-то странное чувство, потому что я ее трахал и любил.

И все же я не хотел ее убивать.

– Джефф, – сказал Абнести. – Я знаю, ты проделал большую работу по этой теме с миссис Лейси. По убийствам и всякому такому. Но это не ты. Это мы.

– И даже не мы, – сказал Верлен. – Наука.

– Требования науки, – сказал Абнести. – Плюс предписания.

– Иногда наука оказывается не на высоте, – сказал Верлен.

– С другой стороны, Джефф, – сказал Абнести, – несколько минут неприятных ощущений для Хизер…

– Рейчел, – сказал Верлен.

– Несколько минут неприятных ощущений для Рейчел, – сказал Абнести, – это годы облегчения – и я не преувеличиваю – для десятков тысяч людей, страдающих от недостатка любви или от ее избытка.

– Ты прикинь, Джефф, – сказал Верлен.

– Быть добрым в мелочах легко, – сказал Абнести. – А нести в мир громаду добра – это уже труднее.

– Лактаж? – сказал Верлен. – Джефф?

Я не сказал «Подтверждаю».

– В жопу. Хватит, – сказал Абнести. – Верлен, как называется эта штука? При которой я отдаю ему приказы, а он подчиняется?

– ПокорномилияТМ, – сказал Верлен.

– В его МобиПакеТМ присутствует ПокорномилияТМ? – сказал Абнести.

– ПокорномилияТМ присутствует в каждом МобиПакеТМ, – сказал Верлен.

– Ему нужно будет говорить «Подтверждаю»? – сказал Абнести.

– ПокорномилияТМ относится к классу С, так что… – сказал Верлен.

– Видишь ли, это за пределами моего понимания, – сказал Абнести. – Какая польза от средства покорности, если нам требуется разрешение применить его?

– Нам нужно только разрешение нарушить регламент, – сказал Верлен.

– И сколько времени уйдет на всю эту хрень? – сказал Абнести.

– Мы отправим факс в Олбани, Олбани отправит нам, – сказал Верлен.

– Давай, давай, поскорее, – сказал Абнести, и они вышли, оставив меня одного в Головогруди.

X

Это было грустно. Мне стало грустно, мною овладело пораженческое настроение при мысли, что скоро они вернутся, упокорномилятТМ меня, и я скажу «Подтверждаю», согласно улыбаясь так, как улыбаются люди на ПокорномилииТМ, а потом в Рейчел потечет ЖутковертьТМ, а я начну быстро, механически (как говорят люди на ВербалистеТМ/ПравдоСловеТМ/ЛегкоТокеТМ) описывать то, что будет в это время делать с собой Рейчел.

Типа все, что мне требовалось сделать, чтобы снова стать убийцей, это сидеть и ждать.

Трудно было проглотить такую пилюлю после моей работы с миссис Лейси.

– Насилие закончилось, больше никакой ярости, – заставляла она меня повторять снова и снова.

И потом заставила меня сделать Подробную Ретроспективу роковой для меня ночи.

Мне было девятнадцать. Майку Аппелу – семнадцать. Мы оба поднажрались. Он всю ночь капал мне на мозги. Он меньше, младше, менее популярный. Потом мы оказались перед Фриззи, катались по земле. Он был ловкий. Злой как собака. Я проигрывал. Я не верил своим глазам. Я был крупнее, старше и при этом проигрывал? Вокруг нас стояли в основном все те, кого мы знали. Потом он уложил меня на спину. Кто-то рассмеялся. Кто-то сказал: «Черт, бедняга Джефф». Я увидел рядом кирпич. Я его схватил и отполировал им Майку голову. А потом запрыгнул на него.

Майк прогнулся. То есть, лежа на спине с окровавленной башкой, он прогнулся, посмотрев на меня определенным взглядом типа: Парень, брось, мы же это не всерьез, правда?

Но мы были настроены серьезно.

Я был настроен серьезно.

Я даже не знаю, почему это сделал.

Это было как если бы я, пьющий, еще мальчишка, и уже почти проигрывавший, получил лактаж типа ВспышкаГнева или как-то так.

ЯростьМигом.

ЖизнеГубитель.

– Эй, ребята, привет! – сказала Рейчел. – Что у нас сегодня?

Я видел ее хрупкую голову, неповрежденное лицо, одна рука поднимает другую, чтобы почесать щеку, ноги нервно подергиваются, красивая юбка тоже, онемевшие ноги скрещены ниже кромки юбки.

Скоро все это превратится в комок на полу.

Я должен подумать.

Почему они собирались отжутковертитьТМ Рейчел? Чтобы услышать, как я это описываю. Если бы меня здесь не было, то они не стали бы это делать. Как сделать так, чтобы меня здесь не было? Я мог бы уйти. Как я мог бы уйти? Из Головогруди был только один выход: дверь эта запиралась автоматически, а по другую сторону находился либо Барри, либо Ханс с электрической волшебной палочкой под названием ТанцеЛомТМ. Могу ли я дождаться возвращения Абнести, оглушить его, попытаться пройти через Барри или Ханса, прорваться к Главной двери?

Есть ли в Головогруди какое-нибудь оружие? Нет. Только кружка Абнести, подаренная ему на день рождения, пара кроссовок, коробочка мятных карамелек, его пульт.

Пульт?

Вот идиот. Пульт все время должен был находиться у него на поясе. Иначе любой из нас мог угоститься тем, что найдет в Инвентарном справочнике наших МобиПаковТМ: немного БонвиваТМ, может, немного БлагоВремаТМ, немного ВзбодриЕеТМ.

Немного ЖутковертиТМ.

Господи. Это же единственный способ побега.

Хотя страшновато.

И тут в Малой лаборатории № 4 Рейчел, решив, видать, что Головогрудь пуста, встала и протанцевала этакий небольшой радостный шафл, будто она этакая веселенькая курочка с фермы, которая просто вышла из дома и увидела, что парень, в которого она влюблена, идет по дороге, держа под мышкой окорок или что-то в этом роде.

С чего это она заплясала? Да без всякой причины.

Просто радовалась тому, что жива, думаю.

Времени было в обрез.

Пульт имел разборчивую маркировку.

Добрый старый Верлен.

Я воспользовался им, потом сбросил в шахту теплопровода, чтобы не передумать, потом встал типа не в силах поверить в то, что сделал.

Мой МобиПакТМ зажужжал.

Пошла ЖутковертьТМ.

Потом наступил ужас – хуже, чем я мог себе представить. Скоро я чуть не на милю сунул руку в шахту теплопровода. Потом принялся ходить по Головогруди в поисках чего-нибудь, чего-нибудь. А к концу стало совсем невмоготу: я воспользовался углом стола.

На что похожа смерть?

Короткое время твои возможности неограниченны.

Я выплыл наружу через крышу.

Парил наверху, смотрел вниз. Увидел Рогана – он рассматривал свою татуировку в зеркале. А вот Кит в трусах – отжимается с приседаниями. А вот Нед Райли, а вот Б. Тропер, а вот Нил Орли, Стефан Девитт, все убийцы, все дрянь, наверное, хотя в тот момент я смотрел на это иначе. При рождении Господь определил им вырасти в полных мудаков. Разве они сами это выбрали? Разве это была их вина, когда они появлялись из материнского чрева? Разве они, покрытые плацентной кровью, желали вырасти в убийц, в темные силы, в губителей жизней? Неужели в первое святое мгновение дыхания/осознания (когда крохотные ручки сжимались в кулачки и разжимались) их самой страстной надеждой было ввергнуть (с помощью пистолета, ножа или кирпича) в скорбь какое-нибудь невинное семейство? Нет; и все же их кривые судьбы уже тогда лежали спящими внутри них, семена, которые ждали воды и света, чтобы распустились самые жестокие, самые ядовитые цветы, эти свет/вода на самом деле являли собой потребную комбинацию нейрологической наклонности и внешней активации, которые преобразовывали их (преобразовывали нас!) в отбросы земли, убийц, пятнали окончательным, несмываемым прегрешением.

Вау, подумал я, не было ли в этом лактаже ВербалистаТМ или еще чего?

Но нет.

Это все было чисто мое.

Я зацепился, прилип к выемке в крыше, присел там, словно летучая горгулья. Я находился там, но одновременно и где-то еще. Я видел все: кучку листьев в выемке под моей прозрачной ногой; маму, бедную маму дома в Рочестере, она драит душевую кабину и пытается взбодриться, напевая себе под нос тоненьким голосом, исполненным надежды; оленя у мусорного бака, внезапно обнаружившего мое призрачное присутствие; мать Майка Эппеля, тоже в Рочестере, костлявую встревоженную фигуру в виде галочки, занимающую тонкую полоску на кровати Майка; Рейчел внизу в Малой лаборатории № 4 – звук моей смерти привлек ее к одностороннему зеркалу; Абнести и Верлена, бегущих в Головогрудь; Верлена на коленях, готовящегося начать искусственное дыхание.

Приближался вечер. Пели птицы. Мне пришло в голову сказать, что птицы разыгрывали праздничное действо, посвященное окончанию дня. Они являли себя в виде ярких, красочных нервных окончаний земли, заход солнца вызвал их активность, заполнил каждую в отдельности нектаром жизни, чтобы потом передать в мир этот нектар – из каждого клюва в форме отличительной песни каждой конкретной птицы, которая, в свою очередь, являла собой своеобразие клюва, формы горла, конфигурации грудки, химии мозга: некоторые птицы наделялись благодатью голоса, другие проклятьем; одни громко жаловались, другие восхищенно щебетали.

Откуда-то что-то доброе спросило, «Хочешь вернуться? Это только тебе решать. Твое тело вполне возвращаемо».

Нет, подумал я, нет, спасибо, с меня достаточно.

Только маму жалко. Я надеялся, когда-нибудь, в каком-нибудь месте получше, у меня будет возможность ей объяснить, и, может быть, после всех этих лет она в последний раз будет мною гордиться.

В лесу напротив птицы, словно сговорившись, вспорхнули с деревьев и взлетели. Я присоединился к ним, я летел среди них, и они не признавали во мне чужака, и я испытал счастье, удивительное счастье, потому что впервые за долгие годы и навсегда я не убил и больше не убью никогда.

Увещевание

Памятка

Дата: 6 апреля

Кому: Сотрудникам

От: Тодда Бирни, директора подразделения

Тема: Статистические показатели за март

Мне бы не хотелось называть это просьбой, хотя оно и может таковой показаться (!). Дело в том, что у нас есть работа, которую мы должны выполнять, которую мы безоговорочно согласились выполнять (вы обналичили свой последний чек, я-то знаю – я свой обналичил, ха-ха-ха). Мы также – если мы сделаем в наших рассуждениях еще один шаг вперед – должны выполнять нашу работу хорошо. Теперь мы все знаем: один из способов сделать работу плохо – это проникнуться к ней отрицательным отношением. Скажем, нам нужно очистить антресоли. Воспользуемся этим примером. Если перед очисткой антресолей мы час обсуждаем процесс очистки антресолей, сетуем, опасаемся, исследуем нравственные тонкости очистки антресолей и все такое, то в этом случае происходит следующее: мы делаем процесс очистки антресолей более затруднительным, чем он есть на самом деле. Мы все прекрасно знаем, что «антресоли» будут очищены с учетом сложившихся обстоятельств либо вами, либо теми, кто вас заменит и получит ваш чек, так что вопрос сводится к следующему: Хочу ли я очистить антресоли с радостью или хочу их очистить с грустью? Что будет способствовать моей цели с большей эффективностью? Я очищаю антресоли хорошо и очищаю быстро. И какое умственное состояние помогает мне очистить эти антресоли хорошо и быстро? Ответ на этот вопрос «негативное»? Негативное умственное состояние? Вы прекрасно знаете, что нет. Таким образом, суть этой памятки – позитивность. Позитивное умственное состояние позволит вам очистить антресоли хорошо и быстро, таким образом, вы достигните своей цели и получите деньги.

О чем я говорю? Я говорю, насвистывайте во время работы? Может, и говорю. Представим, что мы поднимаем тяжелую тушу, скажем, кита. (Простите это сопоставление антресоли/кит, мы только что вернулись из нашего дома на Рестон-Айленд, где было 1) много грязных антресолей и 2) да, хотите верьте, хотите нет, настоящая разлагающаяся китовая туша, и мы – Тимми, Вэнс и я – участвовали в уборке.) И вот, скажем, вам – вам и вашим коллегам – поручили поднять тяжелую тушу на платформу. Теперь мы все знаем, как это тяжело. А вот что будет еще тяжелее: делать это при негативном отношении. Мы – Тимми, Вэнс и я – обнаружили, что даже при нейтральном отношении вы берете на себя очень тяжелую задачу. Мы – Тимми, Вэнс и я вместе с десятком других людей – пытались поднять эту тушу, относясь к задаче нейтрально, и ничего не получилось, мы не могли сдвинуть кита с места, пока вдруг один парень, бывший морской пехотинец, не сказал, что нам нужно это обдумать, потом он собрал нас в кружок, и мы вроде как немного попели. Мы «подзарядились». Если продолжить приведенную выше аналогию, мы знали, что нам нужно сделать работу, и типа возбудились по этому поводу и решили проделать ее при позитивном настрое, и я должен вам сказать, в этом что-то было, это было забавно, забавно, когда с нашей помощью кит оказался в воздухе и с помощью толстых ремней, которые нашлись в фургоне у морпеха, и я должен сказать, что поднятие дохлого гнилого кита на платформу совместно с группой совершенно незнакомых людей было высшей точкой нашей поездки.

Так что я говорю? Я говорю (и говорю с воодушевлением, потому что это важно): Давайте попробуем, если сможем, минимизировать брюзжание и неуверенность в себе относительно тех заданий, которые нам иногда приходится здесь выполнять и которые, может быть, не кажутся, на первый взгляд, особенно привлекательными. Я говорю, давайте не будем пытаться рассматривать каждую маленькую работу, которую мы выполняем, с точки зрения высшего добра/зла/безразличия, с точки зрения морали. Время подобных оценок давно прошло. Надеюсь, что каждый из нас имел подобный разговор с самим собой почти год назад, когда все это только начиналось. Мы встали на этот путь, а если уж мы встали на этот путь с самыми благими намерениями (как мы решили год назад), разве не будет в некотором роде самоубийственным действием допустить, чтобы наше продвижение по этому пути замедлилось невротическими сомнениями в его правильности? Кто-нибудь из вас когда-нибудь работал кувалдой? Я знаю, что кое-кто работал. Я знаю, что некоторые из вас делали это, когда мы разрушали патио Рика. Разве не здорово, когда вы не сдерживаетесь, а колотите и колотите, позволяя гравитации помогать вам? Друзья, я говорю: позвольте гравитации помочь вам и здесь, в нашей рабочей ситуации. Бейте, отдайтесь природному чувству – а я видел, как время от времени оно генерирует огромную энергию во многих из вас с точки зрения выполнения данной задачи с рвением и без сомнений в правильности пути и невротических мыслей. Помните неделю побития рекордов у Энди в октябре, когда он удвоил свое обычное число единиц? Забывая в тот момент обо всем остальном, не предаваясь слюнтяйским мыслям о добре/зле и т. д., и т. п.; разве это не было что-то? Само по себе? Я думаю, если каждый из нас заглянет себе в душу, то никто не сможет сказать, что он немного не завидовал? Господи боже, Энди действительно вкалывал изо всех сил, и каждый раз, когда он проносился мимо, чтобы взять дополнительные полотенца для чистки, на его лице читалась энергетическая радость. А мы там просто стояли, типа вау, Энди, что это с тобой случилось такое? И с его показателями не поспоришь. А они там, в нашей комнате отдыха, можно посмотреть: выше всех других показателей, и хотя Энди не удалось их умножить за время, прошедшее с октября, 1) никто не винит его в этом, потому что те показатели были и в самом деле очень высоки, и 2) я считаю, что, даже если Энди никогда не сможет превзойти свои показатели, он, вероятно, в глубине души тайно лелеет воспоминание о той чудесной энергии, которая переполняла его в тот достопамятный октябрь. Скажу откровенно, я не думаю, что у Энди мог бы случиться такой октябрь, если бы он был неженкой, или предавался сомнительным невротическим мыслям, или был склонен сомневаться в правильности избранного пути. Вы думаете? Я вот нет. Энди был абсолютно сосредоточен, не думал о себе – вы сами видели это по его лицу. Может быть, из-за нового ребенка? (Если так, то Джанис следует рожать нового каждую неделю, ха-ха.)

Как бы то ни было, но в том октябре Энди де-факто вошел – по крайней мере для меня – в некий Зал славы, и с тех пор он, по сути, выведен из-под тщательного мониторинга его показателей, по крайней мере, я этого не делаю. В какое бы уныние он ни погружался, как бы ни уходил в себя (а я думаю, мы все заметили, что он пребывает в сильном унынии и уходе в себя после октября), вы можете заметить, что я не веду тщательный мониторинг его показателей; хотя за других и не могу поручиться, другие, возможно, мониторят и встревожены падением показателей Энди, хотя вообще-то я думаю, они этого не делают, это было бы несправедливо; и поверьте мне, если я что узнаю об этом, то определенно сообщу Энди, а если его депрессия не позволит ему выслушать меня, то я сообщу Джанис.

Что касается того, почему Энди пребывает в таком унынии, мое предположение состоит в том, что у него нервный срыв, он начал сомневаться в правильности своих действий в октябре – и, вау, разве это не было бы позором, безнадежным проигрышем, если Энди, завершив тот рекордный октябрь, принялся бы рыдать по этому поводу? Разве рыдания могут что-нибудь изменить? Разве действия, совершенные Энди в смысле выполнения им порученного ему мною задания в Комнате 6, можно изменить рыданиями, разве показатели на стене в Комнате отдыха могут от этого чудесным образом упасть, разве люди, выходящие из Комнаты 6, снова прекрасно себя чувствуют? Мы отлично знаем: нет, не чувствуют. Никто не выходит из комнаты 6, чувствуя себя превосходно. Даже вы, друзья, вы, кто делает в Комнате 6 то, что необходимо делать, не выходите оттуда в суперпревосходном самочувствии; я это знаю, я-то точно делал в Комнате 6 вещи, которые не приводили меня в восторг, поверьте, никто не пытается отрицать, что Комната 6 бывает отвратительной, наша работа очень нелегка. Но вышестоящее начальство, те, кто спускает нам предписания, видимо, считает, что работа, которую мы ведем в Комнате 6, не только тяжелая, но и важная, и я подозреваю, именно поэтому они стали вести тщательное наблюдение за нашими показателями. И поверьте, если вы хотите, чтобы Комната 6 стала еще более отвратительной, то переживайте по этому поводу до, после и во время работы, – и тогда она в самом деле превратится в черт знает что, плюс ко всем вашим переживаниям показатели упадут еще ниже, и догадайтесь, к чему это приведет: Это просто исключается. Мне недвусмысленно заявили на Секционном заседании: наши показатели больше не должны падать. Я сказал (а для этого потребовалось известное мужество с учетом атмосферы на Секционных заседаниях): Послушайте, мои люди устали, мы заняты тяжелым – как физически, так и психологически – трудом. И поверьте мне, в тот момент на заседании воцарилась мертвая тишина. В буквальном смысле мертвая. И взгляды, которыми меня мерили, не были доброжелательными. И мне недвусмысленно напомнили – сделал это сам Хью Бланчерт, – что наши показатели не должны падать. И попросили напомнить вам – напомнить нам, всем нам, включая и меня, – что если мы не сможем очистить назначенные нам «антресоли», то не только для очистки этих «антресолей» будет привлечен кто-то другой, но и мы сами можем оказаться на этих «антресолях», стать этими «антресолями», а кто-то другой навалится на всех нас со всей хорошей положительной энергией. И в это время я думаю, вы можете себе представить, какое сожаление вы будете испытывать; на ваших лицах будет написано то самое сожаление, которое мы иногда видим в Комнате 6, это сожаление на лицах «антресолей», когда их вычищают; и потому прямо и резко прошу вас делать все возможное, чтобы не оказаться «антресолями», которые нам, вашим бывшим коллегам, придется очищать очищать очищать, не оглядываясь, используя всю нашу положительную энергию в Комнате 6.

Мне это ясно дали понять на Секционном заседании, и теперь я пытаюсь донести это до вас.

Я вас убеждал и убеждал, но прошу вас, все, у кого есть сомнения, сомнения в том, что мы делаем, приходите в мой кабинет, и я покажу вам фотографии этого невероятного кита, которого мы с сыновьями подняли, используя нашу хорошую положительную энергию. И, конечно, информация о том, что вас одолевают сомнения и вы приходили ко мне в кабинет, не выйдет за стены моего кабинета, хотя я уверен, мне даже не нужно это говорить кому-либо из вас, ведь вы знаете меня все эти долгие годы.

Все будет хорошо и все будет хорошо и т. д., и т. п.

Тодд

Ал Рустен

Ал Рустен стоял в ожидании за бумажным экраном. Нервничал ли он? Да, немного нервничал. Хотя, вероятно, не так сильно, как нервничало бы большинство людей. Большинство людей, вероятно, к этому моменту намочило бы штаны от страха. Намочил ли он штаны? Пока нет. Хотя, черт побери, он вполне мог бы понять, если бы кто-либо и в самом деле…

– Взбодримся! – прокричала конферансье, блондинка-чирлидер, староватая для косичек, которыми она размахивала, изображая зачем-то ходьбу на месте. – Мы здесь сегодня боремся с наркотиками или что? Боремся! Разве мы, деловые люди, одобряем наркотики для наших детей? Ни в коем разе, не одобряем, мы категорически против наркотиков! А сами мы потребляем наркотики? Ребята, те из вас, кто сегодня присутствует здесь, верьте мне, когда я говорю: не употребляем. И никогда не употребляли! Потому что я как человек, который зарабатывает на жизнь фэншуй, не смогла бы продавать фэншуй, одурев от кокаина, потому что мое дело – различать энергетические поля, а если вы сидите на кокаине или марихуане или даже если вы пьете слишком много кофе, энергетические поля теряют четкость, поверьте мне, я знаю, я раньше курила!

Шел дневной аукцион местных знаменитостей, а местной знаменитостью становился любой простачок, настолько глупый, что говорил «да», когда к нему обращалась Коммерческая палата.

– Вот почему мы здесь собираем деньги для «КрэкуНет» и их антинаркотических клоунов! – кричала блондинка. – Таких, например, как мистер СкорПом, который во время урока рисует такую штуку, которая начинается как трубка для курения кокаина, а заканчивается как гроб. И я считаю, это очень верно!

Ларри Донфри из компании по продаже недвижимости «Ларри Донфри» стоял поблизости в плавках. Донфри был хороший парень. Хороший, но не без изъяна. Не слишком умный. Всегда загорелый. Был ли Донфри привлекателен? Симпатичен? Кто-нибудь счел бы Донфри симпатичнее его, Ала Рустена? Откуда ему знать? Нравились ли ему мужчины? Можно ли было его назвать экспертом по мужской красоте?

Нет, ни теперь и никогда прежде мужчины ему не нравились.

Да, в выпускном классе школы был период, когда его несколько беспокоило, что ему вроде бы нравятся парни, и он постоянно проигрывал в соревнованиях по борьбе, потому что вместо того чтобы концентрироваться на захватах, он всегда мысленно оценивал, болит у него в штанах от того, что у него слабый торчок, или от того, что конец вылез из ширинки; а один раз он почти не сомневался, что у него слабый торчок, поскольку его лицо было прижато к напряженным мышцам Тома Рида, которые пахли кокосовыми орехами, но после занятий, поразмыслив об этом в лесу, он понял, что иногда у него случался слабый торчок, когда у него на коленях, греясь в солнечных лучах, сидел кот; это доказывало, что у него не было никаких сексуальных чувств к Тому Риду, потому что он наверняка знал, что не испытывал никаких сексуальных чувств к коту, поскольку даже и не слышал никогда, чтобы где-то говорилось о такой возможности. И с того дня каждый раз, когда он ловил себя на том, что размышляет, нравятся ли ему парни, всегда вспоминал, как тогда, после очистительного осознания, что парни привлекают его не больше, чем коты, восторженно шел по лесу, сшибая шляпки грибов и испытывая громадное облегчение.

Зазвучала музыка, состоящая из ряда громких, глухих ударов под обрывочные женские стоны, и что-то, похожее на скрип двери, и Ларри Донфри поспешил вниз по мосткам навстречу неожиданным аплодисментам и выкрикам.

Какого дьявола, подумал Рустен. Вопли? Аплодисменты? А ему будут аплодисменты? Вопли? Он сомневался. Кто станет вопить и аплодировать лысому пузану, вырядившемуся в костюм гондольера? Будь он женщиной, он бы аплодировал и вопил при виде Донфри, парня с компактной задницей и загорелыми руками с мощными мышцами.

Блондинка, маршируя на месте, показала на Рустена пальцем.

Боже мой боже мой.

Рустен настороженно вышел из-за бумажного экрана. Никто не завопил. Он пошел вниз по мосткам. Никаких аплодисментов. Зал производил звуки, которые производит зал, когда пытается сдержать смех. Он попытался сексуально улыбнуться, но во рту у него была Сахара. Вероятно, он обнажил свои желтые зубы и то место, где десна просела.

Замерший в резком свете прожектора, он казался таким безумным, старым, одиноким и в то же время сохранившим остатки самонадеянности, что в зале воцарилось крайне неловкое молчание, неловкость, которая, не будь сбор благотворительным, могла привести к оскорбительным репликам или швырянию какими-нибудь предметами, но в данной ситуации вызвала что-то вроде жалостливого «мать моя» от ближайшей стойки шведского стола.

Рустен оживился и с облегчением в полруки махнул в направлении «мать моя», и неловкость этого его жеста – то, как он против воли выдал собственный ужас, – поспособствовала тому, что толпа прониклась к нему сочувствием, хотя за секунду до этого готова была над ним издеваться. Кто-то еще издал жалостливый «ох», и Рустен улыбнулся широкой ошеломленной улыбкой, которая вызвала волну великодушных аплодисментов.

Рустен не слышал во всем этом милосердия. Какой суперский уровень криков и аплодисментов. Он должен поклониться. Он поклонится. Он поклонился. Уровень криков и аплодисментов вырос, и теперь, на его слух, стал равен по громкости тому, что получил Донфри. Плюс Донфри был практически голый. А технически это означало, что он победил Донфри, поскольку Донфри потребовалось раздеться, чтобы добиться такого же результата, что есть у него, Ала Рустена.

Ха-ха, бедняга Донфри! Бегает в трусиках и майке, а все без толку.

Блондинка надела на голову Рустена сачок, и он присоединился к Донфри в картонной тюрьме.

Теперь, когда он умыл Донфри, на Рустена нахлынула волна любви к нему. Старый добрый Донфри. Он и Донфри были двумя братскими столпами местного бизнес-сообщества. Он не очень хорошо знал Донфри. Так, восхищался им издалека. Как-то раз весь клан Донфри зашел в магазин Рустена «Блеск былого». Жена у Донфри была красивая: хорошие ноги, стройная спина, длинные волосы. Смотришь на нее и глаз не можешь оторвать. Детишки у Донфри тоже выглядели классно, два эльфоподобных андрогина, вежливо спорили о чем-то может, об истории Верховного суда?

У каждой знаменитости имелось свое зарешеченное окно в картонной тюрьме. И теперь Донфри отошел от своего и приблизился к окну Рустена. Как благородно. Настоящий принц. Они сейчас немного поболтают. Толпа будет ревниво размышлять, о чем это приватно беседуют братские столпы. Но, просим прощения, нет: это останется между столпами. Отребье может отдыхать.

Донфри что-то говорил, но музыка звучала так громко, что Рустен частично оглох.

Рустен подался к нему.

– Я сказал, не переживайте об этом, Эд, – прокричал Донфри. – Вы молодцом. Правда. Без вранья. Пройдет неделя – никто и вспоминать об этом не будет.

Что? Какого черта? Что это Донфри несет? Он плохо выглядел? Опозорился? Перед всем городом? Нет уж. Он всех умыл. Может, Донфри был на какой-то другой планете? И что это – Донфри назвал его Эдом?

Донфри может поцеловать его в задницу. Это ничтожество. Этот сноб. Он об этом забыл. Он забыл, что Донфри – ничтожество и сноб. В тот раз когда Донфри заходили в «Блеск былого», они сразу же вышли, словно старинные коллекционные вещи Рустена были слишком пыльные и не годились для их дома, настоящего особняка на холме. И жена Донфри была ничуть не красивая, вдруг честно признал Рустен, бледная. Бледная, высокомерная, худая. А что до детей Донфри – кто сказал, что это его дети? Он их слегка отскреб. А попробуй-ка их теперь из эльфов вернуть в нормальное состояние. Кто они – девочки? Мальчики? Он правда не мог понять.

Своих детей у него не было. Он холостякует всю жизнь. Но мальчики у него есть. Его племянники. И никакие не эльфы. Au contraire[17]. Они представляли собой нечто противоположное эльфам. Походили на троллей? На увальней? Нет, ребята были высший класс. Настоящие мальчишки. И в какой мере? Возможно, что и с избытком. Он понятия не имел, почему его сестра Маг решила непременно направить их в школу НизкоБюдж, ведь они там стали похожи на три нескладные копии таких же странных тевтонских круглоголовых со стриженными в кружок волосами[18]. Каждый вечер в подвале его дома происходили трехсторонние бои по кряхтенью/борьбе; мальчики обзывали друг друга Немытиками или Грязножопами, пока кто-то из них не ударился круглой головой обо что-то металлическое, и тогда они притащили ушибленного наверх, а по растянутым борьбой щекам этой тройки, похожей на неожиданно раскаявшихся нацистов, бежали слезы…

Не нацисты. Господи боже. Германцы. Полные сил германские ребята предвоенного приплода. Молодые здоровые Бетховены. Впрочем, что касается Бетховена, он сомневался, что этот Бетховен когда-либо голыми руками срывал подставку под молитвенник со скамьи на спор с другим Бетховеном, пока третий Бетховен гордо демонстрировал четыре плотно скатанных козявки на псалтыре, которые он только что…

Виной всему был развод. После развода дети одичали. Он сочувствовал Мэг. В средней школе Ал был популярным борцом, а Мэг – девицей, подвинутой на курсе «Жизнь Христа» и в Христа влюбленной без памяти. Они жили на родительской ферме. Но в конечном счете только Мэг связала свою жизнь с фермерством. В выпускном классе она начала встречаться с Кеном Гленном, таким же аграрием с ушами размером с тарелку. В то время ходили шутки о свадебном одеянии Мэг и Кена – комбинезонах. Ходили шутки и о венчании Мэг и Кена в церкви, набитой животными со скотного двора. Если можно было себе представить неразрывный брак, то вот он: два скромных богобоязненных фермера. Но нет, Кен оставил Мэг ради другой фермерской…

Мэг не была скромницей. Она была простой и имела простой, земной…

Она была красива. Красивая женщина. Она… все у нее было на месте. Она умела себя держать. Кроме разве тех случаев, когда орала на парней. Тогда ее лицо превращалось в красную перекошенную маску. Бросалась в глаза ее удрученность тем, что она единственная разведенка в чрезвычайно строгой церкви, ее смущение от того, что пришлось переехать к брату, ее беспокойство перед возможной потерей им магазина (теперь сомнений в том, что он потеряет магазин, почти на оставалось), ведь в этом случае ей придется оставить школу и искать третью работу. Прошлым вечером он нашел ее за кухонным столом после смены в «Костко», она спала без задних ног, уронив голову на свое сочинение для местного колледжа, посвященное работе медсестры. Медсестра в сорок пять. Смех один. Ему это казалось смешным. Хотя ему это и не казалось смешным. Ему это казалось достойным восхищения. Сноб вроде Донфри мог счесть это смешным. Сноб вроде Донфри посмотрел бы раз на Мэг в ее мешковатом сестринском одеянии и поспешил бы со своими избалованными эльфами в свой великолепный особняк, фотографии которого недавно появились в разделе «Образ жизни» журнала…

Ох уж этот особняк-шмособняк. У дома Ганди был самый большой батут в округе, граничащем с тремя штатами? У Иисуса были дистанционно управляемые трамвайные линии на площади два акра с горами и маленькой деревней, освещавшейся ночью?

В его Библии об этом ни слова.

Ха. Картонная тюрьма теперь была заполнена знаменитостями. Как это случилось? Он явно пропустил выходы Макса из «Автомобили Макса», Эда Бердена из «Стейк-н-Ролл» и пугающе тощих хиппи братьев-близнецов, владельцев «Кофелюба».

Блондинка теперь молчала, стояла, опустив голову, словно ждала, когда ее многоопытная глубокомысленность преобразуется в прочувствованную сногсшибательную речь, которая раз и навсегда утвердит ее самой большой страдалицей в городе.

– Друзья, мы подошли к самой важной части, – тихо сказала она. – А это наш аукцион. О котором ни слова. Без вас, друзья, вы знаете что? «КрэкуНет» – это всего лишь несколько ребят, проникнутых категорическим неприятием наркотиков, несколько ребят в странных одеяниях, сидящих в собственных домах. Запишите вашу ставку, кто-нибудь к вам подойдет. Позднее, если выигрыш достанется вам, знаменитость, на которую вы ставили, пригласит вас на обед.

Что, уже закончилось?

Вроде бы закончилось.

Можно ли ему ускользнуть?

Можно, если низко пригнуться.

Если он низко пригнется, то, наверное, получится. Он пригнулся и сделал ноги, а блондинка продолжала болтать.

В раздевалке он увидел одежду Донфри, сваленную на стул: дорогие брюки со стрелками, прекрасная шелковая рубашка. На полу – ключи и бумажник Донфри.

Очень похоже на Донфри – мусорить в абсолютно приличной раздевалке.

Ну, а что злиться на Донфри? Донфри ему ничего плохого не сделал. Он, пытаясь быть вежливым, просто прокомментировал ситуацию. Пытался проявить милосердие. К человеку, который ниже его.

Рустен шагнул вперед и пнул бумажник. Вау как он заскользил. Прямо под штабель труб. Словно хоккейная шайба. Остались ключи, одинокие теперь, они лишь подчеркивали отсутствие бумажника. Опаньки. Он может сказать, что случайно задел бумажник ногой. Что отчасти было правдой. Он не собирался делать ничего такого. Просто захотелось пнуть, он и пнул. Он был человеком импульсивным. Это было его положительной стороной. Так он и магазин купил, который не приносил прибыли. Он пнул связку. Какого дьявола? Зачем он это сделал? Ключи заскользили еще лучше бумажника. Теперь бумажник и ключи были глубоко под трубами.

Боже, плохо-то как. Плохо, что он их туда случайно загнал.

В раздевалке шумно появился Донфри; он громко говорил по сотовому уверенным голосом.

Она в порядке, орал Донфри. Нервничает, но вся в нетерпении. Храбрится. Держит хвост пистолетом. Малышка – чистое золото. Никогда не отлынивала: белье в стирку вниз приносила в свой день, мусор на улицу таскала. Всю неделю не спала. Перевозбужденная. Чего ей больше всего хочется? Бегать вместе с классом в физкультурном зале. Представь: ты всю жизнь хромаешь, потому что у тебя искривленная нога. Наконец врачи находят способ ее вылечить. Да, было страшновато, господи Иисусе, стяжка в буквальном смысле сломалась и искривила ногу. Бедняжка, она столько ждала. Им нужно было пошевеливаться, заехать за ней, отвезти на место. Они опаздывали, аукцион все никак не заканчивался. Наверное, следовало пропустить этот аукцион, но дело уж больно важное.

Рустен быстро закончил переодеваться и вышел из раздевалки.

Фигасе, о чем это было? Одна из эльфов явно оказалась вовсе не такой совершенной, как можно было…

Одна из эльфов хромала? Он что-то не помнил.

Как это печально – болезни детей; ведь дети наше будущее. Он бы что угодно сделал, чтобы помочь такому ребенку. Если бы у кого-нибудь из мальчиков была кривая нога, он бы горы свернул, чтобы ее выправили. Банк бы ограбил. А если мальчик – девочка, то дело еще хуже. Кто пригласит косолапую, или кривоногую, или еще какую на танец? Вон сидела твоя дочь с костылем, вся такая нарядная, но не танцевала.

Ветер носил сотни фрагментов сухих листьев по парковке «ФлэпДжеккерс». Птица, сидевшая на отбойнике, взлетела, когда листья понесло к ней. Глупые листья – им никогда не поймать эту птицу.

Если только он не убьет ее камнем и не оставит лежать там. Они будут так ему благодарны, объявят Королем листьев.

Ха-ха.

Он злобно пнул горку листьев.

Черт. Ему захотелось плакать. Почему? Что случилось? Отчего он так загрустил?

Он поехал по городу, в котором прожил всю жизнь. Вода в реке стояла высоко. У начальной школы появилась новая велосипедная стойка. Когда он проезжал мимо «Псарни Флэннери», миллионы собак, как обычно, прыгали на сеточную ограду.

Рядом с псарней находилась «Греческая кухня Майка». Как-то раз, когда он учился в своем жутком седьмом классе, мама повела его к Майку выпить колы.

– Что у тебя за проблемы, Ал? – спросила мама.

– Все меня обзывают жирным, – сказал он. – А еще говорят, что я хитрожопый и люблю командовать.

– Ну, что ж, Ал, – сказала она. – Ты любишь командовать, и ты жирный. И я думаю, ты довольно хитрожопый. Но знаешь, что еще про тебя можно сказать? У тебя есть то, что называется нравственная храбрость. Если ты знаешь, что поступаешь правильно, то ты так и будешь поступать, чего бы это ни стоило.

Мама иногда могла нести околесицу. Один раз она сказала, что по тому, как он бежит по лестнице, она уверена, из него получится выдающийся альпинист. Один раз, когда он получил В с минусом по математике, она сказала, что ему следует стать астрономом.

Добрая старая мама. Она всегда находила способ сказать что-нибудь такое, чтобы он почувствовал себя особенным.

Его вдруг бросило в жар. Он почувствовал, что мама смотрит на него с небес, строго, но не без насмешки, как, бывало, смотрела на него, словно говоря: Привет, мы, случайно, ничего не забыли?

Ну да, так получилось. Он случайно, ни о чем таком не думая, сдвинул что-то с места, на котором оно лежало. Ногой. Потому что пнул по ошибке.

Мама прищурилась на небесах.

Они поступали со мной подло, сказал он.

Мама на небесах топнула ногой.

Что он должен теперь делать? Мчаться назад, показать им, где ключи? Тогда они поймут, что это его рук дело. К тому же Донфри, наверное, давно ушел. Может, у жены Донфри есть запасные ключи. Впрочем, ее там не было. Ну, кто-нибудь может довезти Донфри до дома. После того как он какое-то время проведет в бесплодных поисках. А потому опоздает, и им придется менять распорядок у детей…

Черт.

Да ничего страшного – переживут. От этого никто не умирал. Девочка подождет еще месяц-другой…

Рустен съехал на проезд, выложенный белым камнем. Нужно подумать. К забору подбежал йоркширский терьер и формально его облаял. Потом подошла курица. Ха. Курица и терьер живут в одном дворе. Стоят рядышком, смотрят на Рустена.

Эврика.

Он понял, как это сделать.

Он украдкой проскользнет назад, словно и не уезжал никуда. Все вокруг будут искать бумажник и ключи. Некоторое время он посмотрит на них со стороны. Когда они будут готовы сдаться, он скажет: Я думаю, вы уже искали под теми трубами?

Нет, не искали, скажет Донфри.

Может, стоит попробовать, предложит Рустен.

Они позовут кого-нибудь, перенесут трубы и увидят там бумажник и ключи.

Вау, скажет Донфри. Ты удивительный.

Вот так осенило. Просто я умственно исключил все другие возможные варианты.

Наверное, я тебя недооценивал, скажет Донфри. Мы должны как можно скорее пригласить тебя домой.

В особняк? спросит Рустен.

И еще, Ал, скажет Донфри. Извини за тот случай, когда я ушел из твоего магазина. Это было грубовато. И еще, Ал. Извини, что прежде назвал тебя Эдом.

Назвал? скажет Рустен. А я как-то даже и не заметил.

Обед в особняке пройдет хорошо. Вскоре он станет практически членом семьи. Он будет заходить, когда его душе угодно. Это будет прелестно. Прелестно ошиваться в особняке. Иногда, может, и мальчики смогут заглянуть. Хотя им нужно будет сказать, чтобы ничего не разбили. Борьбой пусть занимаются на улице. Уж чего-чего, а чтобы что-то разбили в доме его друзей – нет, он этого не допустит. Он представил себе красавицу-жену Донфри, расстроенную побоищем, учиненным мальчиками. Представил, как она падает в кресло и рыдает.

Спасибо, ребята, огромное вам за это спасибо. Идите на улицу. Идите на улицу и сидите там тихо.

А вот полная луна висит за большим окном, а они с Донфри в смокингах, а жена Донфри в чем-то с глубоким декольте и золотом.

Обед великолепен, говорит он. У вас все обеды великолепны.

Это тот минимум, которым мы тебе обязаны. Ты просто спас нас тогда, когда я так по-идиотски потерял ключи.

Ха-ха, да ну, ты все еще помнишь? говорит Рустен.

И рассказывает, как было дело: как у него все это случайно и незаметно для него получилось, а потом его осенило, и он понесся назад, чтобы помочь.

Ничего себе, говорит Донфри.

Для этого нужно иметь немалое мужество, говорит жена Донфри. Чтобы вот так вернуться.

Я бы сказал, для этого требуется нравственная храбрость, говорит Донфри.

Твоя честность заставляет нас лишь больше восхищаться тобой, говорит жена Донфри.

И Мэг там тоже была. Она что там делала? Ну, ладно, пришла – пусть остается. Мэг была молодчина. И поговорить умела. Донфри оценят ее хорошие качества. Так же, как они оценят его хорошие качества. И разве маме не понравится, что ее дети наконец получают то, что заслуживают от умудренных людей в красивом особняке?

Странный нечаянный удовлетворенный звук вывел Рустена из его забытья.

Ха.

Какого черта. Где это он?

Терьерчик нюхал курицу. Курица, казалось, не возражала. Или не обращала внимания. Курица навела на него, на Ала Рустена, лазерный луч своего взгляда.

Да, верно. Только ничего такого и не было. И он не несся стремглав назад. Ведь они же его мигом раскусят. Да еще задницу надерут. Люди всегда его мигом раскусывали и надирали ему задницу. Когда он украл солнцезащитные козырьки к очкам у Кирка Деснера, ребята из команды тут же его раскусили и надрали ему задницу. А когда он изменил Сил, Сил тут же его раскусила, разорвала их помолвку и изменила ему с Чарльзом, и то было самое сильное надирание задницы, из всех предыдущих, за всю жизнь, которая, как казалось ему совсем недавно, состояла просто из серии все усиливающихся надираний задницы.

Он, как всегда, обратился мыслями к маме в поисках поддержки.

Неужели этот придурок Донфри никогда в жизни не совершал ошибок? сказала мама. Неужели он никогда ненароком не поучаствовал в чем-то плохом, что, к прискорбию, случилось? А теперь хочет заклеймить тебя хером моржовым, подонком, незрелым человеком из-за одной маленькой ошибки? И это кажется справедливым? Ты не думаешь, что ему, вероятно, иногда в жизни требовалось прощение?

Может быть, сказал Рустен.

Ах, наверняка, сказала мама. Я знала тебя всю твою жизнь, Ал, ты не мелкая душонка. Ты Ал Рустен. Не забывай об этом. Иногда ты думаешь, будто с тобой что-то не так, но каждый раз выясняется, что нет, все в порядке. Зачем мучить себя мыслями об этом и тем самым упускать прелесть текущего мгновения?

Мамин голос в его голове приободрил Ала.

Он вырулил из проезда. Мама права. Мир прекрасен. Рядом находилось кладбище пионеров Запада с покосившимися, пожелтевшими камнями. А вот – очень оживленная станция «Джиффи Луб». Плотный шар птиц вытянулся в линию, а затем они расселись на ветвях расколотого молнией дерева. Он знал, что на самом деле в его голове не мама. Он просто представляет себе, что сказала бы мама. Кто может знать, что сказала бы мама? Она ближе к концу стала свихнувшейся старухой. Но ему ее явно не хватало.

Он снова подумал о девочке-калеке. Они не успели в назначенное время, и им придется ждать нового назначения. До единственного имеющегося окна оставалось еще несколько месяцев. В темноте ночи она сгибалась к своей кривой ноге и стонала. Она уже была совсем рядом, в двух шагах от…

Это был полный бред. Это был негатив. Ты должен позволить начаться исцелению. Это все знали. Ты должен любить себя. Что было позитивного? Магазин: придумать способы его улучшить, сделать хоть чуть-чуть поприличнее, вернуть к жизни. Он оборудует там кофе-бар. Выбросит старый заляпанный ковер. Вот, он уже чувствует себя лучше. Нужно иметь повод для радости. Радость дает тебе силы. Когда он сделает магазин рентабельным, он пойдет дальше, сделает его супер. К его приезду у магазина каждое утро будут выстраиваться очереди. Он представил себе, как протискивается через толпу и, кажется, все спрашивают у него с улыбками и похлопыванием по спине, не хочет ли он баллотироваться в мэры? Не хочет ли он сделать для города то, что сделал для «Блеска былого»? Ха-ха, вот будет развлекуха – баллотироваться в мэры. Какого цвета будут его знамена? Какой у него лозунг?

АЛЛО, АЛ РУСТЕН ПРИВЕТСТВУЕТ ВАС, ДРУЗЬЯ.

Неплохо.

АЛ РУСТЕН, ЛУЧШИЙ ИЗ НАС.

Немного тщеславно.

АЛ РУСТЕН: ТАКОЙ ЖЕ, КАК ВЫ, ТОЛЬКО ЛУЧШЕ.

Ха-ха.

Вот тебе твой магазин. Никто не стоит в очереди. Со свалки принесло грязный кусок брезента и прилепило к окну. За свалкой располагался виадук, где ошивались бродяги. Эти бродяги уничтожали его…

Кажется, они предпочитали, чтобы их называли «бездомные». Где-то он об этом читал? «Бродяга» – это пренебрежительно? Господи боже, для этого железные нервы нужны. Человек ни дня в жизни не проработал, шляется по городу, ворует пироги с подоконников, а потом начинает кричать о своих правах? Он хотел подойти к бездомному и назвать его бродягой. И он это сделает, непременно, схватит этого чертова бродягу за шкирку и скажет, Слышь, бродяга, ты уничтожаешь мой бизнес. Я уже два месяца не могу заплатить аренду. Возвращайся в чужеземную страну, из которой ты, вероятно…

Нет, он правда ненавидел этих побирушек, которые ходят мимо его магазина с незатейливыми самодельными плакатиками. Писать хотя бы правильно они могут научиться? Вчера тут ходил один с таким плакатиком, на котором было написано ПОМОГИТЕ ПОЖАЛУЙСТА БИЗДОМНОМУ. Ему орать во все горло хотелось: Эй, мне жаль, что ты остался биз дома!» Они под этим виадуком столько времени торчат – могли хотя бы ошибки друг у друга исправлять…

Когда он припарковал машину, у него в голове странным образом не осталось никаких мыслей. Где он? Магазин. Угу. Где его ключи? На том же старом уродливом шнурке, который никак не вытащить из кармана.

Господи, ему невыносимо думать, что нужно зайти внутрь.

Он просидит там в одиночестве целый день. Зачем ему это нужно? Ради чего? Ради кого?

Мэг. Мэг и мальчики на него рассчитывают.

Он посидел минуту, глубоко дыша.

По улице шел старик в грязной одежде, тащил за собой кусок картона, на котором наверняка спал. Зубы гнилые, глаза слезятся и красные. Рустен представил, как он выпрыгивает из машины, кулаком сбивает человека на землю, а потом пинает, пинает его, учит, преподает ценный урок правильного поведения.

Человек чуть улыбнулся Рустену, и Рустен слабо улыбнулся ему в ответ.

Дневник времен девушек Семплики

(3 сентября)

Перевалив за сорок лет, я принял решение взяться за грандиозный проект: каждый день делать записи в этой новой тетради с черной обложкой, которую я купил в «ОффисМакс». Как подумаю, что через год по странице в день будут заполнены 365 страниц, а какая картина жизни и времени будет для детей и внуков, даже правнуков, всем добро пожаловать, не жалко (!): смотрите, какой была жизнь на самом деле, какая она есть. Ведь что нам на самом деле известно о прошлом? Как пахла одежда, как скрипели экипажи? Будут ли люди будущего знать, например, о звуке аэропланов, пролетающих в небе по ночам, ведь аэропланы к тому времени будут passé[19]? Будут ли люди будущего знать, что коты по ночам иногда дрались? Потому что к тому времени изобретут какую-нибудь химию, чтобы коты не дрались. Прошлой ночью мне снились два демона, которые занимались сексом, а потом оказалось, что это всего лишь два кота, которые дрались за окном. Будут ли люди будущего иметь представление о самом понятии «демоны»? Не сочтут ли они нашу веру в «демонов» эксцентричной? Да и вообще, будут ли в то время существовать «окна»? Интересно ли будущим поколениям, что даже такой продвинутый выпускник колледжа, как я, иногда просыпался в холодном поту от страха перед демонами и не исключал, что один из них находится у меня под кроватью? А вообще, черт побери, я не собираюсь писать энциклопедию, и, если кто-то из будущего это читает, если ему хочется узнать, что такое «демон», пусть поищет в чем-нибудь под названием «энциклопедия», если у вас еще остались такие вещи!

Отвлекаюсь от темы, потому что устал, потому что коты дерутся.

Буду делать записи по двадцать минут каждый день вечером, как бы ни устал.

Так что доброй ночи всем будущим поколениям. Пожалуйста, знайте, я был такой же человек, как и вы, тоже дышал воздухом и напрягал ноги, когда пытался уснуть, а когда писал карандашом, иногда подносил его к носу – нюхал. Хотя кто знает, может, вы, будущие люди, будете писать лазерными перьями? Но, может, и у них будет какой-то запах? Нюхают ли люди будущего свои (лазерные) перья? Ладно, уже поздно, а меня в этих философических размышлениях унесло куда-то далеко. Но настоящим я выражаю свою решимость писать в этой тетради по меньшей мере двадцать минут каждый вечер. (Если вас это не воодушевляет, подумайте, сколько всего будет зафиксировано для потомства за один лишь год!)

(5 сентября)

Опа. Пропустил день. Слишком много всего. Итоги дня вчерашнего. Всего в нескольких словах. Вчера, когда забирал детей из школы, от «парк-авеню» отвалился бампер. Для будущих поколений: «парк-авеню» = модель машины. Нашей, не новой. Нашей, старенькой. Поржавевшей. Ева села, спросила, что означает слово «старьехлам». В этот момент бампер и отвалился. Мистер Ренн, учитель истории, был очень любезен, поднял бампер (заметка на память: написать благодарственное письмо директору) и сказал, что у него один раз тоже отвалился бампер, когда он учился в колледже и был бедным. Ева меня заверила, что ничего страшного – отвалился и отвалился. Я ответил, конечно, ничего страшного, да и чего там может быть страшного, просто случилось что-то такое, чему я определенно не был причиной. В памяти сохранилась картинка: трое маленьких детишек на заднем сиденье, – горе горькое, смиренно держат бампер на коленях. Один конец бампера вынужденно торчал из окна Евы, и сегодня она сопливится, а на руке – небольшая царапинка от острой части бампера. Мистер Ренн прикрепил носовой платок к концу бампера, торчавшему из окна. Когда Ева забеспокоилась, что мы можем забыть вернуть платок («Мы такие забывчивые, папуля»), я сказал, что не считаю нас забывчивыми. А потом, конечно, по пути домой ветер этот платок сорвал.

Лилли, как всегда, поместила случившееся в широкий контекст, сказав, кого волнует какой-то дурацкий бампер, если мы все равно скоро, когда разбогатеем, купим новую машину, верно? Приехали домой, я сунул бампер в гараж. В гараже лежала большая дохлая мышь или маленькая белка, а по ней ползали личинки. С помощью лопаты переместил бо́льшую часть белки/мыши в мусорный пакет «Хефти». На полу гаража остается развод или пятно, похожее на масляное, с торчащими из него кисточками шкурки.

Постоял, грустно глядя на дом. Подумал: почему грустно? Не грусти. Грустишь ты – грустят все вокруг. Войди в дом веселым, не упоминай про бампер, про пятно от белки/мыши, про личинки, дай Еве добавки мороженого за то, что строго с ней говорил.

Она прелестнейшее дитя. Громаднейшее сердце. Раз, еще крошкой, нашла мертвую птицу во дворе и положила на детскую горку, чтобы птица «могла считать себя частью семьи». Она плакала, когда мы выкидывали старое кресло-качалку, кричала: кресло, мол, ей говорило, что хочет провести остаток дней в подвале.

Нужно пересилить себя! Быть добрее. Начни прямо сейчас. Скоро они вырастут, и как будет горько, если от тебя останется воспоминание как о раздраженном, замученном типе в разваливающейся машине.

Список того, что нужно сделать в первую очередь: проверить сальдо чековой книжки. Получить талон техосмотра на «парк авеню» и приклеить на стекло. Заменить бампер. (Заметка на память: узнать, выдадут ли талон без бампера.) Смыть пятно, оставшееся от белки/мыши в гараже, чтобы дети могли там играть летом.

Список того, что нужно сделать во вторую очередь: сделать уборку в подвале (после недавних дождей там небольшой потоп, который уничтожил коробки/упаковочные материалы, заготовленные к Рождеству. К тому же клетка для морской свинки, кажется, плавала. Переставлена на стиральную машину. Теперь, когда будет стирка, должен временно переставить клетку в воду.).

Когда у меня будет достаточно досуга/средств, чтобы сидеть на тюке сена и смотреть на луну, пока семья спит в роскошном особняке? Вот тогда и будет возможность хорошенько подумать о смысле жизни и т. д., и т. п. У меня такое чувство – и всегда было такое чувство, – что это и всякие другие хорошие вещи непременно с нами случатся!

(6 сент.)

Сегодня – очень тягостный день рождения в доме Лесли Торрини, подружки Лилли.

Дом этот – особняк, в котором как-то раз останавливался Лафайетт. Торрини показали нам комнату Лафайетта, теперь это «комната для игр». Плазменный телевизор, пинбол, массажер для ног. Тридцать акров, шесть дополнительных построек (они так их называют – «постройки»): одна для «феррари» (три штуки), одна для «порше» (две, плюс еще одна, которую он сейчас тюнингует), одна для старинной карусели, которую они реставрируют как семья (!). Через ручей, кишащий форелью, переброшен красный восточный мост, привезенный из Китая. Показали нам отпечаток копыта времен какой-то династии. В гостиной рядом со «Стейнвеем» – гипсовый слепок копыта еще более ранней династии, сделанный с бревна другого моста. Автограф Пикассо, автограф Диснея, платье, которое надевала Грета Гарбо, – все это выставлено в большом застекленном шкафу красного дерева.

Огород, за которым ухаживает парень по имени Карл.

Лилли: «Вау, этот сад типа раз в десять больше, чем весь наш двор».

Цветник, за которым ухаживает другой парень, которого, как ни странно, тоже зовут Карл.

Лилли: Ты бы не хотел тут жить?

Я: Лилли, ха-ха, не…

Пэм (моя жена, моя радость, любовь моей жизни!): Знаешь, что в ее вопросе неправильно? Это «ты бы не»? Нужно, Ты бы хотел здесь жить? Я знаю, я бы хотела.

Перед домом, на просторном газоне – крупнейшая композиция ДС из всех, что я видел: все в белом, белые мантии, колышутся на ветру.

Лилли говорит: Можно подойти поближе?

Лесли, ее подруга: Можно, но мы обычно не подходим.

Мать Лесли в индонезийском саронге: Мы не подходим, потому что делали это много раз, детка, но, если тебе хочется? Наверное, для тебя все это что-то очень новое и волнительное?

Лилли, застенчиво: Да.

Мама Лесли: Пожалуйста, иди, порадуйся.

Лилли стремглав убегает.

Мама Лесли Еве: А ты, детка?

Ева жмется застенчиво к моей ноге, отрицательно качает головой: нет.

Тут появляется отец (Эмметт), держит свежераскрашенную ногу от карусельной лошадки, говорит, пора обедать, надеется, что нам понравится блюдо из свежей рыбы парусник, доставленной из Гватемалы, приготовленной с редкой приправой, которую привозят из одного-единственного небольшого района в Бирме и которую приходится вывозить за большие взятки, а еще ему пришлось сконструировать и построить специальный контейнер, позволяющий сохранять свежесть парусника.

Дети могут поесть позднее в домике на дереве, говорит мама Лесли. Мы купили специальную сервировку для стола. Та, которая была там раньше, была русской. Мы ее привезли из России, когда уехали оттуда. Очень неплохая, но немного облезла. И подсвечники были старинные. Я имею в виду старинные в смысле романовские.

И на прошлой неделе мы наконец доделали там электропроводку, говорит Эмметт.

Он показывает на домик на дереве, выкрашенный под викторианский, с двускатной крышей, торчащим изнутри телескопом и чем-то вроде небольшой солнечной панели.

Томас: «Вау, этот дом на дереве типа раза в два больше нашего настоящего дома».

Пэм (шепотом): Не говори «типа».

Я: Ох-ах-ах, пусть говорит, как ему нравится, давай не будем…

Томас: Этот дом на дереве раза в два больше нашего настоящего дома.

(Томас, как обычно, преувеличивал: домик на дереве не в два раза больше нашего дома. Скорее, наш дом в три раза больше дома на дереве. Но, конечно, да: дом на дереве большой.)

Наш подарок не самый кошмарный. Хотя, вероятно, самый дешевый (кто-то купил маленький DVD – плеер, кто-то принес клочок волос настоящей мумии (!)), но, на мой взгляд, самый душевный. Потому что Лесли (которую явно расстроил клок волос мумии, о чем она и сказала, поскольку у нее уже был один (!) тронула простота нашего комплекта для изготовления бумажной куклы. И хотя, покупая подарок, мы не смотрели на него как на китч, когда мама Лесли сказала, Лес, посмотри-ка, кич или что, тебе ведь нравится, правда? Я подумал: да, может, и китч, может, мы так и выбирали. В любом случае, это самортизировало удар, когда следующим подарком оказался билет на «Прикнесс»[20] (!), поскольку Лесли недавно заинтересовалась лошадьми и стала рано вставать, чтобы кормить девять принадлежащих им лошадей, тогда как прежде она категорически отказывалась кормить шесть лам.

Мама Лесли: Догадайтесь, кому в конечном счете пришлось кормить лам?

Лесли (резко): Ма, ты разве не помнишь, я тогда все время отдавала йоге?

Мама Лесли: Хотите знать, как было на самом деле, по-честному? Это было благодатью, мне представился шанс заново открыть, какие они удивительные животные. После школы, в те дни, когда Лес занималась йогой.

Лесли: А я занималась йогой типа каждый день?

Мама Лесли: Я думаю, мы просто должны доверять нашим детям, доверять, что их глубинные интересы в жизни в конечном счете возьмут верх, вы так не считаете? Именно это и происходит сейчас с Лес и лошадьми. Как же она их любит.

Лесли: Они замечательные.

Пэм: А наши дети – мы их даже не можем заставить убрать то, что оставляет Фербер у нас на переднем дворе.

Мама Лесли: А Фербер – это?

Я: Собака.

Мама Лесли: Ха-ха, да все какают, верно?

Да, верно, мы не можем содержать двор в чистоте, даже несмотря на то что недавно попытались составить расписание, но чтобы Пэм делилась этим со всем миром – мне это не нравилось, будто наши дети не только одеты хуже, чем Лесли, но и менее ответственны, словно собака не так идеально хороша, как лама, лошадь, попугай (попугай наверху в коридоре говорит «Bonne nuit!»[21], когда я прохожу пописать), и т. д., и т. п.

После обеда прогулялись с Эмметтом, который работает хирургом, два раза в неделю что-то делает с мозговыми вставками, маленькими электронными приборами. Или, возможно, биотроникой? Они очень маленькие. Сотни могут уместиться на булавочной головке? Или на монетке в десять центов? Не понял толком. Спросил про мою работу, я ответил. Он сказал, так, хм-м, удивительно, наша цивилизация требует от некоторых делать такие странные, мудреные вещи, оскорбительные вещи, вещи, которые не приносят никому никакой ощутимой пользы, и как при этом можно ожидать, что люди будут ходить с высоко поднятой головой?

Мне никакого ответа не пришло в голову. (Заметка на память: придумать ответ, послать открытку, завязать таким образом дружбу с Эмметтом?)

Вернулись в дом, когда на небе появились звезды, посидели на специальной платформе для наблюдения. Наши дети смотрели на звезды как зачарованные, словно в нашем районе их нет. Что, сказал я, в нашем районе нет звезд? Никакой реакции. Ни от кого. Вообще-то звезды там казались ярче. На платформе было много выпивки, и вдруг все, о чем я думал, показалось глупым. Так что я замолк, словно в ступоре.

Пэм вела машину, я, угрюмый и пьяный, сидел на пассажирском сиденье «парк-авеню». Дети, особенно Лилли, щебетали, какой был замечательный праздник. Томас без остановки пережевывал скучные факты о ламах со слов Эмметта.

Лилли: Не могу дождаться своего дня рождения. У меня ведь через две недели, да?

Пэм: Что ты хочешь устроить на свой день рождения, детка?

Долгое молчание в машине.

Наконец Лилли с грустью: Ой, я не знаю. Ничего, наверное.

Подъехали к дому. Снова молчание, смотрим на наш унылый пустой двор. То есть в основном сорняки и никакого красного восточного мостика с древними отпечатками копыт, никаких наружных построек, ни единой ДС, только Фербер, о котором вроде как забыли и который, как обычно, ходил и ходил вокруг дерева, пока почти не удушил себя до смерти своей постепенно укорачивающейся привязью, просто припечатал себя к земле, а сам оказался на спине и смотрел на нас умоляющими глазами, в которых к отчаянию примешивалось что-то вроде легко закипающей ярости.

Отстегнул привязь, Фербер посмотрел на меня враждебным взглядом и наложил кучу в опасной близости к веранде.

Посмотрел, не проявят ли дети инициативу – не уберут ли какашки. Но нет. Дети только прошли мимо, волоча ноги, и в изнеможении остановились у входной двери. И тогда я понял, что инициативу придется проявить мне и убрать кучу. Но я устал и знал, что мне еще нужно будет сделать запись в этой дурацкой тетради.

Вообще-то, не люблю богатых людей, из-за них мы, бедняки, чувствуем себя глупыми и неадекватными. Не то чтобы мы бедняки. Я бы сказал, мы средний класс. Нам очень, очень повезло. Я знаю. И все же нехорошо, что из-за богатых мы, середняки, чувствуем себя глупыми и неадекватными.

Пишу это все еще пьяным, уже поздно, а завтра понедельник – и, значит, работа.

Работа работа работа. Дурацкая работа. Так устал от работы.

Спокойной ночи.

(7 сент.)

Перечитал предыдущую запись и должен кое-что прояснить.

От работы не устал. Работа – благо. Я не ненавижу богатых. Я сам хочу стать богатым. А когда у нас наконец появится собственный мост, форели, домик на дереве, ДС и проч., по крайней мере, буду знать, мы сами все заработали, в отличие от тех же Торрини, у которых, как я чувствую, денежки-то семейные.

Сегодня на работе во время ланча был Осенний Толчок. Все, около тысячи человек, спустились во двор. Играло маленькое трио. Кто-то раздал маленькие оранжевые и желтые флажки с буквами ОТ, которые вскоре усеяли почти всю землю. По двору проходит канал, и много идиотов побросало в нее маленькие флажки. Фильтрующее устройство с одной стороны скоро оказалось забито флажками, дворник, у которого из заднего кармана торчало несколько флажков, сердито ходил вокруг фильтра, пытаясь вытолкать из него флажки линейкой.

Как всегда, подавали маленькие плоские сухие сэндвичи. Когда наша группа спустилась во двор, много сэндвичей уже валялись, втоптанные в землю вокруг сервировочного стола.

Присели на бермудскую травку, второпях поели.

Сидел, думал о Еве. Такая она прелесть. Вчера после вечеринки сидела грустила в своей комнате. Спросил, что случилось. Сказала ничего. Но в этюднике цветным карандашом зарисовка – ряд грустных ДС. Видно, что специально рисовала грустных, по морщинам на лице, как у Фу Манчу[22], по которым стекали фонтаны слез, а там, где слезы падали на землю, расцветали цветы. (Заметка на память: поговорить с ней, объяснить, что ничего в этом плохого нет, они вовсе не грустят, на самом деле, учитывая их прежнюю жизнь, они счастливы: они сделали выбор, они довольны и пр.)

Очень трогательная передача на НОР[23] про бангладешскую ДС, отправляющую деньги домой, – теперь ее родители смогли построить хижину. (Заметка на память: найти в сети, загрузить, показать Еве. Сначала сделать апгрейд компьютеру. Он супермедленный. Мало памяти? Может, удалить «Цирковой неудачник»? Акробаты дергаются из-за нехватки памяти + слоны не прыгают = не увлекает.)

Уже почти час, как мы вернулись к работе. В лифте некоторые еще держали в руках маленькие сухие сэндвичи, все мы стояли красномордые, в галстуках, шутили насчет Осеннего Толчка: Мы ходили на Толчок, посетил нас там торчок и т. д., и т. п. Потом смущенное молчание – про себя повторяем то, что сейчас наболтали с таким энтузиазмом, словно претендовали на приз «Самое глупое изречение».

Короткий период, в течение которого все мы исподтишка поднимали глаза к зеркальному потолку кабины, чтобы обозреть свои лысины и т. д., и т. п., посмотреть, как мы выглядели «сверху».

Андерс сказал: Наверное, птицам я кажусь очень странным.

Никто не рассмеялся, все издали звук, как бы заменяющий смех, чтобы Андерс не обиделся: у него недавно умерла мать.

(8 сент.)

Только что вернулся из долгой прогулки по Вудклиффу.

Там повсюду мужчины моего возраста читают, сидя в больших креслах под яркими оранжевыми светильниками. А где мое большое кресло? Оранжевый светильник? Ни тебе большого кресла, ни ярких светильников, ни комнаты, уставленной книгами. Почему репродукции на наших стенах такие жалкие? У нас только одна, со старинными машинами, куплена в «Таргет» и другая – типичный пляж с колесом обозрения «Феррис», купленная на гаражной распродаже. Что мы делаем не так? Где наши дорогие картины в рамах, подписанные художниками? (Заметка на память: подружиться с молодым художником. В дом приходит молодой художник, семья производит на него сильное впечатление, он пишет семейные портреты бесплатно? И все равно – рамы штука дорогая. Может, семейство произвело такое впечатление на художника, что он сам делает рамы, т. е. рама = часть подарка?) В Вудклиффе все роскошно. Красивые клумбы, ночные запахи кедрового грунта, глиссеры на газонах в лунном свете. За большим домом с башнями на углу Лонгфелло + Перди-Вей двор простирается вниз склоном в двести ярдов идеального газона. Там в темноте пятнадцать (я пересчитал) ДС, висят себе безмолвно в белых мантиях в лунном свете. Дух захватывает. Их чуть наклонил ветерок, мантии и волосы (длинные, текучие, черные) – под одинаковым углом. Невероятные цветы (тюльпаны, розы, что-то ярко-оранжевое, что-то на длинных стеблях, собранное в белые гроздья) подрагивают на ветру, издавая бумажный шорох. Изнутри доносятся звуки флейты. Наводит на мысли о древности, о богатых людях тех времен, вот они разбивают великолепные сады, бродят по ним, рассуждают о философии, об изобилии земли, предназначенной для удовольствий, и т. д., и т. п.

Ветер прекращается, все возвращается в вертикальное положение. За газоном – тихие вздохи, неразборчивый гул иностранных слов. Может быть, пожелания спокойной ночи? Может быть, на своем языке говорят: бог ты мой, это называется сильный ветер?

Чуть не подошел поближе, чтобы посмотреть, может, поговорить, но в последнюю минуту остановился: Стой, чужая собственность, плохая идея.

Постоял немного, смотрел, думал, молился: Господи, дай нам больше. Дай нам в достатке. Помоги нам не отстать от ровесников. Ради детей. Не хочу, чтобы их травмировало наше отставание.

Большего не прошу.

Залаяла собака, пробежала между двумя СД, одна из них вскрикнула. Но собака на привязи. Вернулась назад.

Из дома: Фу, Брауни, фу! Успокойся!

Слышал это, стоя в тени дерева, поспешил прочь.

(12 сент.)

Девять дней до д. р. Лилли. Побаиваюсь слегка. Слишком сильно давит. Не хочу, чтобы плохо получилось. А откуда волнение? Может, собственное тринадцатилетие с гостями? Катались на лошади, Кен Дризняк упал и чуть не остался парализованным. К тому же черствый пирог. На Кейт Фресслен шипела змея. Папа убил змею мотыгой, ее кусочки разлетелись, запачкали платье Кейт. А может, стресс в связи с этим д. р. дело вполне нормальное, все родители его испытывают?

Попросил Лилли составить список предложений по подаркам на д. р. Сегодня приехал домой, нашел конверт с надписью СПИСОК ВОЗМОЖНЫХ ПОДАРКОВ. Внутри вырезки из какого-то каталога. «Отдыхающая лютость». Два очень детально изображенных лютых фарфоровых хищника семейства кошачьих укрощены (по крайней мере, пока!) на декоративных подушках детальнейшей проработки, но их дикость не стоит недооценивать. Смотрящий влево гепард: $350. Смотрящий вправо тигр: $325. Потом на клейкой бумажке: ПА, ВТОРОЙ ВАРИАНТ. Фигурка «Девушка, читающая сестренке»: эта сценка из детства невадского художника Дани напомнит в фарфоре радости «времени сказки» и нежные мгновения, знакомые каждому. Девушка и маленькая девочка читают на полированном камне: $280.

У меня руки опустились. Потому что 1) с какой стати двенадцатилетняя девочка просит подарок, подходящий старушке, и 2) с чего двенадцатилетняя девочка взяла, что $300 = адекватная стоимость подарка на д. р.? Нам дарили одну рубашку, одну рубашку, которую мы не хотели, обычно самосшитую. Один раз получил баскетбольный мяч, но ужасно прыгучий типа какими играют в АБА[24], красно-бело-синий с нарисованным на нем по непонятным причинам клоуном. Отскакивая от земли, мяч подлетал фута на два выше, чем нормальный мяч. Друзья называли меня «попрыгунчик». Что говорить, трех сотен он не стоил. Думаю, мама купила его на скидочные купоны. Вручила мне завернутым в самосшитую рубашку, один длинный рукав которой свисал. Потом заставила меня облачиться в эту рубашку с длинными рукавами, сказала, иди похвастайся. Сфотографировала: я пытаюсь вести прыгучий мяч, а мой приятель Ал держит длинный рукав рубашки, словно говорит: Вау, какой длинный рукав. На фотографии мяч выскочил из кадра. Нижний сегмент мяча виден, словно полумесяц, и Крис М., задрав голову, смотрит на мяч/луну удивленно/испуганно.

Но не хочу разбивать сердце Лилли или грубо напоминать ей о наших ограниченных возможностях. Бог свидетель, ей и без того слишком часто и грубо напоминают о наших ограниченных возможностях. Для школьного проекта «Мой двор» Лесли Торрини принесла фотки Восточного моста плюс на заднем фоне информация по ДС (место рождения, возраст и пр.), «все остальные дети» тоже что-то принесли, а Лилли принесла коробку от презервативов 1940-х, найденную в прошлом году, когда мы предприняли неудачную попытку завести огород. Возможно, дурная мысль дать ей коробку от презервативов? Я думал, что исторический подход приветствуется, к тому же многие и не поймут, что это коробка от презервативов. Но учительница заметила, сказала об этом, дети громко заулюлюкали, а учительница получила повод для разговора о безопасном сексе, что было хорошо для класса, но, наверное, не так хорошо для Лилли.

Что касается гостей, то Лилли сказала, лучше никого не приглашать. Я сказал, почему, детка. Она сказала, так, нипочему. Я сказал, может, из-за нашего двора, нашего дома? Потому что ты боишься, что из-за нашего пустого двора и маленького дома праздник может получиться скучным и неловким?

В ответ она расплакалась и сказала, Ах, папа.

Вообще-то, может, одна фигурка будет не слишком? А скорее стоит не скупиться на «слишком», потакая ее желанию, потому что я помню грусть на ее лице, когда она вернулась из школы в день «Мой двор» и со вздохом уронила коробку из-под презервативов на стол.

Может, «Девушку, читающую сестренке» – как самую дешевую? Вот только самый дешевый подарок может послать плохой сигнал? Сигнал экономии даже при попытке быть расточительным? Может, лучше расщедриться? Остановиться на «Отдыхающей лютости»?

Куплю «визой» ягуара, надеюсь, для нее это станет сюрпризом.

(14 сент.)

Наблюдал сегодня Мела Реддена. У него все в порядке. У меня все в порядке. Он совершил несколько небольших ошибок. Я словил их все. Он совершил одну ресайклинговую ошибку: бросил банку от диетической колы не в тот бачок. Когда он бросил банку не в тот бачок, он совершил эргономическую ошибку, потому что бросил издалека и промахнулся, а поэтому ему пришлось подойти, поднять ее и бросить еще раз. Тут он совершил еще одну эргономическую ошибку: не присел, когда поднимал банку, чтобы ее перебросить, а согнулся в пояснице, увеличив, таким образом, опасность повреждения спины. Мел одобрил мои наблюдения, а потом попросил пересмотреть их. Очень умно. Тогда не совершай ошибок. Не бросай банок в бачок. Не совершай эргономических ошибок, а сиди, не двигаясь, за рабочим столом. Так удалось прикрепить это к его послужному списку. Расстались друзьями и т. д., и т. п.

Неделя до дня рождения Л.

Заметка на память: заказать гепарда.

Однако не все так просто. Некоторые новые проблемы с «визой». Гарантия полного платежа. Нет гарантии полного платежа. Выяснилось в «ТвоейИтальянскойКухне», когда по «визе» был отклонен платеж. Оставил там Пэм с детишками, быстро вышел с натянутой улыбкой во весь рот, поехал к банкомату. Пугающее мгновение, когда банкомат денег не выдал. Тут какой-то алкаш сказал, что банкомат сломан, объяснил, где ближайший. Проезжая, поблагодарил алкаша взмахом руки. Он выставил мне средний палец. Второй банкомат, слава богу работал, выдал деньги.

Запыхавшийся вернулся в «ТвоюИтальянскуюКухню», нашел там Пэм с третьей чашкой кофе, а дети сползли со стульев, постукивали монетками по стенкам аквариума, официанты недовольно косились. Заплатил наличными, добавил крупные чаевые в качестве извинения. Подумал, не отобрать ли мелочь у детей (!). Но в целом приятный вечер. Здорово. Дети продемонстрировали хорошее поведение, если не считать эпизода с аквариумом. Но проблема остается: «виза»: Гарантия полного платежа. И «амерэкспр»: Гарантия полного платежа, и «дискавер»: неполная Гарантия полного платежа. Позвонил в «дискавер»: в моем распоряжении $200. Если мы переведем $200 с зарплатного счета (когда придет жалованье), у нас в распоряжении на «дискавер» будет $400, и я смогу купить гепарда. Хотя успею ли – вопрос. В настоящее время на зарплатном счете нуль. Должно прийти жалованье, нужно попросить, чтобы его обработали в ускоренном порядке, надеюсь, быстро разблокируют. А потом, делая платежные поручения, отобрать из них на общую сумму в $200 и обозначить как отсроченный платеж.

Откладывать теперь стало нелегко.

Для будущих поколений. В наше время существуют кредитные карточки. Компания дает деньги взаймы, а ты возвращаешь с высокими процентами. Это хорошо, когда у тебя не хватает денег на что-нибудь нужное (например, на покупку нелепого ягуара). Вы в вашем безопасном будущем можете сказать: А не лучше ли просто не покупать того, что тебе не по карману? Легко вам говорить! Вас нет здесь, в нашем мире, с детишками, любимыми детишками, когда другие родители делают подарки своим детям, например, покупают туристическую путевку в Ниццу по программе «Культурное наследие», если ты из семейства Манчини, или трехнедельное путешествие с погружением к затонувшим судам на Багамах, если ты Гэри Голд и его сынок, загорелый пижон Байрон.

Ограничения так разочаровывают.

Я столько всего хочу сделать, пережить и дать детям. Время летит так быстро, дети растут со страшной скоростью. Если не сейчас, то когда? Когда мы передадим им великодушие и ощущение щедрости? Никогда не были на Гавайях, никогда не занимались парасейлингом, никогда не обедали в кафе на берегу океана, сидя в мягких соломенных шляпах, купленных из прихоти. И вот меня беспокоит: если они вырастут в нищете, то не станут ли чрезмерно бережливыми? Хотя они и не растут в нищете. И все же есть вещи, которые мы хотим, но не можем себе позволить. Если детей из-за нищеты воспитывать в атмосфере чрезмерной бережливости, то не пережует ли их мир, чтобы потом выплюнуть? Хочу купить большой ящик, украсить, как спрятанный сундучок с сокровищами, зарыть, изготовить карту и как бы случайно навести на нее детей. А потом, когда они принесут карту, сказать: «Смешно, не предавайтесь несбыточным мечтаниям, будьте осторожны, будьте умеренны, мир жесток». А когда они будут настаивать и в самом деле найдут сокровище, это будет отличный урок: побеждает тот, кто не отступает. Но как это сделать? Где достать ящик? Что туда положить, чтобы не очень дорогое? Как вырыть такую большую яму? И когда? На уик-энды я всегда занят. Было бы больше денег, нанял бы горничную, садовника, они бы освободили меня от хозяйства, и я бы нашел ящик, заполнил его, закопал. Или попросил бы садовника закопать, когда я заполню. Или попросил бы горничную заполнить. Но денег нет ни на садовника, ни на горничную, на сундук с сокровищами тоже, да нет даже денег, чтобы купить набор, с помощью которого можно состарить карту.

И все же нужно сражаться до конца! Вспомни об отце. Когда мама ушла от отца, отец продолжал работать. Когда его уволили, стал разносить газеты. Когда и оттуда уволили, стал разносить второстепенные газеты. Со временем вернулся к первостепенным. Когда он умер, работа у него была ничуть не хуже, чем та первая, которую он потерял. И отец вернул почти все долги, которые набрал после перехода на второстепенные газеты.

Заметка на память: съездить на могилу отца. Привезти цветы. Попросить у отца прощение за то, что я ему наговорил, когда он разносил газеты, потому что не мог позволить себе взять смокинг напрокат на выпускной вечер, а был вынужден надеть старый отцовский не моего размера. И все же для грубости нет оправданий. Не вина отца, что он был на добрый фут выше меня, а потому штанины волочились по земле, скрывая туфли, взятые у отца, которые жали, потому что у отца, хотя и высокого, размер ноги был небольшой.

Отец был хороший парень. Всегда работал из последних сил ради нас, никогда нас не оставлял и всегда приносил домой конфеты, даже в те нелегкие дни, когда продавал второстепенные газеты.

(15 сент.)

Черт побери. Все коту под хвост. Не получается вовремя перевести жалованье в «дискавер». Им нужно время для разблокировки.

Так что без ягуара.

Нужно подумать о каком-нибудь другом подарке для Лилли, чтобы устроить для нее маленький исключительно семейный праздник на кухне. А может, придется сделать так, как иногда делала моя мама: если не можешь подарить то, что хочешь, то возьми фотографию этой вещи, красиво заверни вместе с запиской с обещанием подарить саму вещь попозже. Но заметка на память: Не делай при этом того, что делала мама, а именно, когда ребенок пытается потребовать обещанное, закатывать глаза, беситься и спрашивать, не думает ли он, что доллары растут на дереве.

Нет. Когда Лилли придет ко мне с купоном просить подарок, удивить ее щедростью – угостить шикарным ланчем в лучшем ресторане города, а там выйдет хозяин, торжественно одетый, и скажет с французским акцентом: «О, я вижу у кого-то сегодня особый день», а Лилли покроется румянцем (заметка на память: выучить, как будет по-французски «Да, да, это ее день рождения»), после чего мы отправимся искать фигурки, и я, к ее удивлению, куплю ей не одну, а две фигурки и даже лучше, дороже, чем дешевка из каталога.

Заметка на память: Найти рекламу с фотографией ягуара для купона МОЙ ДОЛГ. Лежала на маленьком столике, но я там не нашел. Может ее использовали, чтобы записать телефонное сообщение? А может, чтобы подбирать маленькие штучки, которые выплевывает кот?

Заметка на память: Узнать, какой ресторан – лучший в городе.

Бедняжка Лилли. Помню ее в короне из «Бургер Кинга» с прелестным, исполненным надежды личиком, когда она была крошкой, а теперь что? Она не знала, что ее ждет: не принцесса, а девочка из бедной семьи. Жалкенькая. Третий сорт.

А если нет семейного праздника на кухне, то и подарок не нужен. А может, и фотография ягуара с купоном МОЙ ДОЛГ не нужна. Ягуара я мог бы нарисовать, но что, если мы потом купим ей верблюда? Или скорее не купим верблюда. Я не лучший из художников. Ха-ха! Не нужно падать духом. Смех лучшее лекарство и т. д., и т. п.

Уверен, настанет день, и все мечты сбудутся. Но когда? Почему не сейчас? Почему?

Ужасная головная боль три дня подряд.

(20 сент.)

Прошу прощения за молчание, но вау!

Был слишком счастлив/занят, чтобы писать!

Пятница – самый невероятный день за всю жизнь! Даже нет нужды записывать – никогда не забуду этот грандиозный день! Но запишу для будущих поколений! Им будет приятно знать, что удача и счастье реальны и возможны! Хочу, чтобы они знали: в Америке моего времени возможно все!

Чудно́ смотреть на предыдущую запись и видеть вопрос «Почему не сейчас?», потому что именно! Именно это и случилось!

Вау-вау-вау – вот все, что я могу сказать! Помните, как – выше – я всегда покупал в обед билетик «Отскреби»? Я об этом говорил? Может, не говорил? Так вот, в пятницу выиграл ДЕСЯТЬ ШТУК! Каждую пятницу, чтобы вознаградить себя за хорошую неделю, заглядываю в магазин около дома, угощаюсь «Баттерфингером»[25] и покупаю билетик «Отскреби». Иногда, после трудной недели – двумя «Баттерфингерами». Но если тремя, то билетика не покупаю. Но в пятницу выиграл ДЕСЯТЬ ШТУК! На билетик «Отскреби». Уронил оба «Баттерфингера», стоял, открыв рот, с десятицентовиком в руке, которым отскребывал наклейку. Пошатнулся, сдвинул с места подставку для журналов. Чувак взял билетик, прочел билетик, сказал: Победитель! Чувак вышел, поправил подставку, пожал мне руку.

Потом сказал, что мы получим чек, чек на ДЕСЯТЬ ШТУК, в течение недели.

Понесся домой бегом, забыл о машине. Понесся назад за машиной. На полпути подумал, какого черта, развернулся, побежал. Выскочила Пэм, спросила, где машина. Показал ей билетик «Отскреби», она, ошарашенная, застыла во дворе.

Мы теперь богачи? сказал Томас, он прибежал, таща Фербера за ошейник.

Не богачи, сказала Пэм.

Стали богаче, сказал я.

Богаче, сказала Пэм. Черт.

Потом мы все принялись плясать во дворе, Фербер смотрел как дебил на неожиданные танцы, потом стал и сам плясать, пытаясь поймать себя за хвост.

Потом, конечно, решали, как поступить. Вечером в кровати Пэм сказала: частично погасить задолженность по кредитам? Я подумал, да, окей, можно. Но меня это не возбудило, и к тому же, казалось, ее тоже вовсе не возбудило.

Пэм: Было бы здорово устроить для Лилли на день рождения что-нибудь особенное.

Я: Я за, именно, да.

Пэм: Она бы порадовалась, а то ходит все время грустная.

Я: Знаешь, давай так и сделаем.

Потому что Лилли у нас старшая, наша любимица, мы к ней неровно дышим, а неровно значит, переживаем за нее.

И мы составили план, тогда и составили.

Такой: поехать в фирму ландшафтного дизайна «Гринвей», заказать им полный новый дизайн двора, включая десять розовых кустов + кедровая дорожка + пруд + маленькая купель + композиция на четыре ДС! Очень важно провести прием, как скоро это можно сделать? Плюс, можно ли это сделать тайно? «Гринвей» сказал, что за хорошие деньги можно и в один день, пока дети в школе. (Заметка на память: написать хвалебное письмо о Мелани из «Гринвей»: суперский организатор.)

Второй шаг состоял в том, чтобы по секрету пригласить гостей – пусть будет праздник-сюрприз в день перестройки двора, то есть завтра, то есть вот почему молчал в тетради прошлую неделю, прошу прощения, прошу прощения, был суперзанят!

Мы с Пэм работали рука об руку, как в прежние времена, так мило, так тесно, полное согласие, вечером того дня, когда все приготовления сделаны, рано легли спать (!!). (Секс от руки, не спрашивайте!)

Виноват, если юмор староват.

Просто я счастлив.

Иногда настолько занят, что не вижу ее / она не видит меня. Но когда мы видим друг друга, то все как в первые дни, например, первое свидание на Мелоди-лейк, когда, войдя в Пещеру спелеолога, мы поцеловались около толпы седобородых аниматроников, окутанные запахом хлорного тумана от ярко-синего водопада неподалеку.

Начало нашей прекрасной истории.

Так счастлив.

Заметка для будущих поколений: Счастье возможно. А когда ты счастлив, все гораздо лучше, чем при противоположности, т. е. когда грустишь. Надеюсь, вы знаете! Я знал, но забыл. Привык к тому, что всегда немного грустный! Немного грустный, что вызвано стрессом, который вызван переживаниями по поводу ограничений. Но сейчас, вау, нет: счастлив!

Завтра большой праздник для Лилли.

(21 сентября! Д. р. Лилли (!)

Есть такие идеальные дни, ты просто чувствуешь: вот она, настоящая жизнь. Состаришься, будешь чувствовать, что жизнь того стоила, потому что у меня был тот идеальный день.

И сегодня такой день.

Наверное, перевозбужден, чтобы обо всем по порядку, плюс устал после долгого замечательного дня. Но попробую.

Утром дети в школу, как всегда. В десять появляется «Гринуэй». Отличные ребята. Здоровенные ребята! Один с ирокезом на голове. В саду работают двое (!). Розовые кусты – готовы, фонтан – готов, дорожка – готова. Грузовичок с ДС приезжает в три. ДС выходят из машины, скромно стоят у забора, пока устанавливают раму. Рама хороша. Остановились на «Лексингтоне» (по ценам – среднего класса): бронзовые стойки с колониальными навершиями, рычаги ЛегкоКрут.

ДС уже в белых мантиях. Микрошнур проведен. ДС держат в руках провисший микрошнур, так альпинисты держат веревку. Только гор здесь нет (!). Одна присела на корточки, другие стоят, вежливые/беспокойные, одна нюхает новые розы. Одна робко машет рукой, другие что-то говорят ей, типа: Эй, мы не должны махать. Но я машу в ответ, типа говорю: В этом доме ничего страшного, можете махать.

Доктор наблюдает за инсталляцией, чтобы все было по закону. Такой молодой. По виду ему бы работать в «Вендис»[26]. Говорит, мы можем наблюдать за подъемом, а можем и не наблюдать. Многозначительно смотрит на меня, скашивает глаза на Пэм, типа: жена слабонервная? Пэм немного слабонервная. Иногда не может разделать сырую курицу. Я говорю, пойдем в дом, поставим свечки на торт.

Вскоре стук в дверь; доктор говорит, подъем завершен.

Я: Значит, мы можем посмотреть?

Он: Безусловно.

Мы выходим. ДС теперь наверху приблизительно в трех футах над землей, чуть покачиваются на легком ветерке. По порядку слева направо: Тами (Лаос), Гвен (Молдова), Лиза (Сомали), Бетти (Филиппины). Эффект поразительный. После того как ты много раз видел подобные композиции в дворах других, более богатых, тебе вдруг и собственный двор кажется более богатым, ты начинаешь по-другому относиться к себе, словно ты наконец догнал ровесников и время, в котором живешь.

Пруд классный. Розы классные. Дорожка, джакузи классные.

Все готово.

Не верится, что мы все это провернули.

Забрал Лилли из школы рано. Лилли выглядит жалко, потому что в ее д. р. ее никто не поздравил, никаких гостей она не ждет, никаких подарков не получила, плюс теперь нужно идти к доктору на укол?

Потому что тут мы придумали одну хитрость.

В машине делаю вид, что заблудился.

Лилли (недоуменно): Папа, как ты можешь заблудиться, когда Ханеке – наш доктор навсегда?

(Пэм подготовила все это заранее, договорилась с медсестрой, которая, когда я наконец «нахожу» кабинет доктора, выходит и говорит, что доктор заболел, так заболел, что укола сделать не может: первый из серии суперсюрпризов для Лилли!)

А тем временем дома: Пэм, Томас, Ева суетятся, украшают. Доставлена еда (БРБКЮ от «Снейкис»). Прибывают друзья. И когда Лилли выходит из машины, она видит совершенно новый двор, наполненный школьными друзьями, которые сидят за новым столом для пикника близ нового гидромассажного бассейна (заметка на память: написать благодарность детям за восхитительную сдержанность/хранение тайны) и новой композиции из четырех ДС. Лилли рыдает от счастья!

Еще больше слез, когда разворачиваются сверкающие розовые пакеты и появляются «Отдыхающая лютость» плюс «Девушка, читающая сестренке». Лилли тронута, что я точно запомнил фигурки. Плюс «Летняя дрема» (бродячий клоун с удочкой ($380), которую она даже не просила (в доказательство щедрости). Еще несколько приступов счастливых рыданий, объятий прямо перед приглашенными, словно благодарность/любовь к нам важнее страха перед критикой друзей.

Гости играли в обычные игры, в «Али-Бабу» и т. п. Каким-то образом игра в новом дворе стала более зажигательной. Дети радовались, благодарили нас за приглашение, некоторые сказали, что двор им понравился. Некоторые родители тоже задержались сказать, как им понравился двор.

И, боже мой, какое выражение на лице Лилли, когда все ушли!

Она на всю жизнь запомнит этот день.

Одна маленькая неприятность: когда все закончилось и мы приступили к уборке, Ева идет прочь, хватает кота, слишком грубо, как иногда она делает это, если бесится. Кот царапает ее, несется на Фербера, вцепляется в него когтями. Фербер бросается наутек, натыкается на стол, со стола на него падают розы, подаренные Лилли.

Мы находим Еву в стенном шкафу.

Пэм: Детка, детка, что случилось?

Ева: Мне не нравится. Это нехорошо.

Томас (прибегает с котом, чтобы показать, что он повелитель котов): Они сами хотят, Ева. Они типа сами предложились.

Пэм: Не говори «типа».

Томас: Они сами предложились.

Пэм: Там, откуда они родом, возможности невелики.

Я: Это помогает им заботиться о людях, которых они любят.

Ева стоит лицом к стене, выпятив нижнюю губу – обычное выражение перед потоком слез.

И тут мне приходит в голову идея: Иду на кухню, листаю личные характеристики. Опа. Хуже, чем я думал: лаоска (Тами) предложилась, потому что две ее сестры уже в борделях. У молдаванки (Гвен) есть двоюродная сестра, считалось, что она в Германии будет мойщицей окон, оказалось, нет – сексуальная рабыня в Кувейте (!). На глазах сомалийки (Лизы) в одной соломенной хижине за один год умерли от СПИДа отец + младшая сестренка. У филиппинки (Бетти) младший брат «очень умелый компьютерщик», но родители не могут отправить его в школу и живут в крошечной хижине с тремя другими семьями, поскольку их собственный домик съехал по склону холма во время землетрясения.

Я выбираю «Бетти», возвращаюсь в стенной шкаф, зачитываю «Бетти» вслух.

Я: Ну, это поможет? Теперь ты понимаешь? Ты представь себе ее младшего брата в хорошей школе благодаря ей, благодаря нам?

Ева: Если мы хотим им помочь, то почему просто не дать денег?

Я: Ах, детка.

Пэм: Пойдем посмотрим. Посмотрим, грустный ли у них вид.

(Вид у них не грустный. На самом деле они мирно болтают в лунном свете.)

У окна Ева успокоилась. Чужая душа – потемки. Такая чувствительная. Даже пока была еще кроха, Ева была такая. Когда наш прежний кот, Сквигги, умирал, Ева спала рядом с ним, давала ему воду из капельницы. Доброе сердце. Но я беспокоюсь, Пэм беспокоится: если ребенок слишком чувствительный, ребенок не соответствует миру, то мир выворачивает его наизнанку, т. е. необходима определенная бесчувственность?

А вот Лилли сегодня в один присест написала всем записочки с благодарностями, подмела кухню, хотя никто ее не просил, потом вышла во двор с фонариком, вычистила от какашек площадку Фербера специальным новым совком, явно ездила на велосипеде купить на свои деньги в «ФасМарт» (!).

(22 сент.)

Белая полоса продолжается.

Все на работе интересуются мои выигрышем в «Отскреби». Принес на работу фотки двора, вывесил у себя в кубикле, народ приходил, восторгался. Стив З. спросил, можно ему заглянуть как-нибудь, посмотреть своими глазами. Впервые: раньше Стив З. ни минуты на меня не желал тратить. Даже поинтересовался у меня: где я купил выигрышный билет, сколько билетов я обычно покупаю, хорошая ли репутация у «Гринуэя»?

Со смущением признаю, какую радость мне доставил этот разговор.

В обед пошел в молл, купил четыре новые рубашки. Непреходящая шутка в отделе по этому поводу: у меня, мол, всего две рубашки. Это не так. Но у меня три одинаковые синие рубашки и две одинаковые желтые – отсюда и путаница. Обычно не покупаю для себя новую одежду. Всегда считал, что важнее купить детям, т. е. не хочу, чтобы другие дети говорили, будто у моих детей всего по одной рубашке. Что касается Пэм, Пэм очень красива, выросла в богатой семье. Не хочу, чтобы прежняя богатая красавица все время носила старую одежду, думала: когда я была молодая, одежды у меня было много, а теперь из-за него (т. е. из-за меня) нет, я плохо одета.

Поправка: Пэм выросла не в богатой семье. Отец Пэм = фермер в небольшом городке. Крупнейшая ферма на краю небольшого городка. Так что по сравнению с девушками с более мелких, более бедных ферм Пэм = богатая девушка. Если такая же ферма близ более крупного города, то это уже только средняя ферма, но и наоборот: городок такой маленький, что скромная ферма = имение.

В любом случае Пэм заслуживает самого лучшего.

По пути домой остановился у магазина, где купил выигрышный билет «Отскреби». Купил «Отскреби» + четыре батончика «Баттерфингер». Вспомнил о тяжелых старых временах, когда в высмеянной старой рубашке чувствовал себя плохо/виноватым, если покупал хотя бы один «Баттерфингер».

Парень за прилавком напомнил мне, сказал: Привет, мистер Отскреби, мистер Крупный Выигрыш!

Все в магазине стали пялиться. Я помахал, держа по два батончика в каждой руке, словно это скипетры, мини-скипетры, вышел, чувствуя себя счастливым.

Почему счастливым?

Приятно побеждать, быть победителем, прослыть победителем.

Приехал домой, обошел дом сбоку, чтобы взглянуть на двор. Двор удивительный: рыбки плавают у листьев лилии, у роз жужжат пчелы, ДС в свежих белых мантиях, на газоне – солнечный столб, пылинки устремляются вверх с сонной усталостью конца лета, команда жизнеобеспечения (т. е. ребята из «Гринуэй», они приходят по трое каждый день, чтобы дать ДС еду, воду, сводить в уборную в задней части их фургона, разобраться с женскими вопросами и т. д., и т. п.) трудится вовсю во дворе.

Девица из «Гринуэй»: Тут у вас просто-таки сказка.

В доме обнаружил у нас в гостях Лесли Торрини (!). Это = колоссально. Лесли прежде никогда не появлялась у нас одна. Говорит, ей нравится, как висят наши ДС рядом с прудом, отражаются в нем. Звонит домой, требует, чтобы сделали пруд. Мать Лесли называет ее избалованной паршивкой, говорит, никакого пруда. Это = очко в пользу Лилли. Не то чтобы мы радовались, когда кто-то другой расстраивается. Но Лесли столько радовалась, когда Лилли расстраивалась, так что, может, и ничего, если Лесли = немного грустна, а Лилли = воспаряет высоко.

Девочки уходят во двор и долго там остаются. Мы с Пэм поглядываем. Девочки сошлись? Сидят, склонив друг к дружке головы в тени деревьев, обмениваются девчоночьими секретами, цементируя статус Лилли как подружки Лесли. Не могу сказать. Девочки смотрят в другую сторону.

Приезжает мама Лесли (на «БМВ»). Лесли и ее мать недолго пререкаются насчет пруда.

Мама Лесли: Лес, детка, у тебя уже есть три ручья.

Лесли (язвительно): Маман, разве пруд и ручей – одно и то же? Лесли с мамой уезжают.

Лилли благодарно клюет меня в щеку, бежит наверх, напевая радостную песенку.

Так счастлив. Чувствую себя везунчиком. Чем мы это заслужили? Отчасти да: везунчик. Выигрыш в «Отскреби» = везение. Но, как говорят, везение = 90 % умения. Или подготовки? Подготовка = 90 % умения. Умение = 90 % удачи? Не помню точно, как там говорят. В любом случае нужно отдать нам должное, мы хорошо распорядились удачей. Не сошли с ума, не купили катер, не купили наркотиков (!), не съехали с катушек, не почувствовали разочарования, не стали искать себе любовников, не стали высокомерными. Только пристально присмотрелись к семье, поняли, что необходимо одному из ее членов (Лилли), тихо, без шума сделали так, чтобы она получила необходимое.

Заметка на память: Попытаться распространить позитивные чувства, связанные с выигрышем в «Отскреби», на все стороны жизни. Стань заметнее на работе. Беги по лестнице (радостно, с улыбкой на лице), получи повышение. Не гоняйся за дешевизной, начни лучше одеваться. Научись играть на гитаре? Поставь себе за правило замечать красоту мира? Почему бы не узнать побольше о птицах, цветах, деревьях, созвездиях, не стать истинным гражданином мира природы, не ходить по окрестностям с детьми, терпеливо заставлять их заучивать названия птиц, цветов и т. д., и т. п.? Почему бы не свозить детей в Европу? Они там никогда не были. Никогда не пили в высокогорном кафе в Альпах горячий шоколад, услужливо поданный хозяином, который находит их такими разумными/дружелюбными по сравнению с обычными чванливыми/богатыми американскими детьми (которые всегда игнорируют его хорошенькую калеку-дочку с косичками), что показывает им тайную туристскую тропу к невероятно красивой поляне; там дети валяют дурака, сидят с хорошенькой девочкой-калекой на траве, потом говорят, что это был лучший день в их жизни, переписываются с девочкой-калекой по электронной почте; мы договариваемся здесь о проведении ей операции; хирург так тронут, что согласен прооперировать ее бесплатно; она на первой странице нашей местной газеты, мы на первой странице их газеты в Альпах?

Ха-ха.

Я просто счастлив.

Отсюда и эти фантастические спекуляции.

(Вообще-то, я и сам никогда не был в Европе. Отец говорил, что там подают слишком маленькие порции. Потом отец потерял работу, стал разносить газеты, размер порций = вопрос спорный.)

Я шел по жизни, как сомнамбула, будущий читатель. Теперь я это понимаю. Выигрышный билет был как звонок, разбудивший меня. В спешке окончить колледж, завоевать Пэм, получить работу, народить детей, продвигаться на работе, забыть прежнее чувство особости, которое было у меня в детстве, когда я сидел в пахнувшем кедром стенном шкафу спальни, смотрел в высокое окно на колышущиеся на ветру деревья и думал, что в один прекрасный день я совершу что-нибудь выдающееся.

Принимаю решение жить по-новому, гораздо энергичнее, начиная с ЭТОГО МОМЕНТА (!)…

(23 сент.)

Ева не дает нам покоя.

Как я, вероятно, уже упоминал, Ева = чувствительная. Мы с Пэм считаем: это хорошо. Это = признак интеллекта. Но Ева, кажется, каким-то образом прониклась мыслью, что чувствительность = эффективный способ привлекать к себе внимание, т. е. развила в себе склонность отделять себя от других, возможно, как способ демонстрировать свою индивидуальность, т. е. изображать, будто лучше, утонченнее других. Раньше отказывалась есть мясо, сидеть на кожаных сиденьях, использовать пластиковые вилки из Китая. Очаровывает, когда ребенок маленький. Но Ева растет, и эту склонность возражать из принципа начинаешь воспринимать как немного манерную + становится насущным вопрос, что она думает о себе.

Семейная жизнь в наше время иногда кажется похожей на игровой автомат «Ошарашь крота», будущий читатель. Будущие поколения все еще играют в это? Появляется пластиковый крот, ты шарахаешь по нему молотком, он умирает, падает, появляется другой, ты шарахаешь, убиваешь? Эта игра может показаться тебе странной/жестокой, будущий читатель? Тебе, чтобы жить, даже не нужно есть? Вы парите целыми днями в воздухе, дружески улыбаетесь друг другу? Иногда кажется, что если один ребенок у тебя счастлив, то тут же тебе как снег на голову неприятности со стороны другого, то есть он выражает недовольство, и тут родитель должен «ошарашить» ребенка, т. е. отреагировать на недовольство.

Теперь явно пришла очередь Евы.

Сегодня учительница Евы миз Росс прислала домой записку. Ева устраивает истерики. Ева вечно недовольна, Ева топает ногой, Ева кинула контейнер с рыбным блюдом в Джона М., когда Джон сказал, что теперь его очередь кормить рыбок. Это не похоже на Еву, говорит миз Р. Ева – самый дружелюбный, самый добрый ребенок в классе.

И еще последние рисунки Евы стали какими-то странными.

Приложен образец рисунка.

Типовой дом. (Могу сказать: по шутливому изображению вишни = розовые завихрения, имеется в виду наш дом.) Во дворе мрачные ДС. Одна («Бетти») думает в облачке над головой: ОЙ-ОЙ! БОЛЬНА-ТО КАК. Вторая («Гвен») показывает длинным костлявым пальцем на дом: СПОСИБО ЛЕДИ. У третьей («Лизы») слезы катятся по щекам: А ЕСЛИ БЫ Я БЫЛА ВАШЕЙ ДОЧЕРЬЮ?

Пэм: Так. Похоже, это не проходит.

Я: Да, не проходит.

Поехал прокатить Еву. Прокатились по Истриджу, Лемон-Хиллз. Показывал на дома с ДС. Заставил Еву считать. Получилось, из приблизительно 50 домов есть в 39.

Ева: Значит, если все так делают, это уже и хорошо.

Это в точку. Ева пародирует меня, Пэм.

На Уэддл-Дак-кроссинг композиция из восьми ДС: ДС держатся за руки, прелестное (бумажные куклы) впечатление. Они все словно поют в один голос. Вокруг рамы носятся три малыша, их преследуют два щенка.

Я: Вау, какое жалкое зрелище.

(Ева проницательная, Ева разбитная. Потому буду часто шутить с Евой.)

Ева молчит.

Зашли в «Мороженое Фрица», заказал себе банановый сплит, Ева взяла «Снежок», мы сидели на большом деревянном крокодиле, смотрели на закат.

Ева: Я даже… даже не понимаю, как они еще до сих пор не умерли.

И тут меня осенило + небольшое облегчение: Ева протестует, потому что не понимает научную основу всего этого. Спросил у Евы, знает ли она, что такое Канал Семплики. Не знает. Нарисовал на салфетке человеческую голову, объяснил: Лоренс Семплика = доктор + умная голова. Нашел способ протаскивать микрошнур через мозг, не причиняя никакого вреда и никакой боли. Для прокладки пилотного маршрута используют лазер. Потом через него с помощью шелковой нити пропускают микрошнур. Микрошнур входит сюда (прикоснулся к виску Евы), выходит отсюда (прикоснулся к другому виску). Все очень аккуратно, без боли, когда это делают, ДС под наркозом.

Потом решил пооткровенничать с Евой.

Объяснил: У Лилли важный поворотный момент в жизни. На следующий год Лилли переходит из начальной в среднюю школу. Мама и папа хотят, чтобы Лилли, поступив туда, могла высоко держать голову, как уверенная в себе молодая женщина, чувствовать, что ее семья не хуже/не беднее других семей, ее двор приблиз. не дешевле дворов сверстников, то есть не та почти помойка, что прежде, т. е. больше не откровенный источник стыда для Лилли.

Разве это так уж много?

Ева молчит.

Вижу, как крутятся колесики.

Ева души не чает в Лилли, ради Лилли встанет перед мчащимся поездом.

Потом поделился с Евой, какая у меня была летняя работа, когда учился в средней школе – в «Сеньоре Вкусно» (мексиканская кухня). Там было жарко, все в жиру, босс злобный, всегда гонял нас щипцами. Когда я возвращался домой, волосы все были в жиру + рубашка воняла жиром. Я бы теперь не смог пойти на такую работу. А тогда? Тогда радовался: заигрывал с буфетчицами, участвовал в розыгрышах с другими работниками (прятал щипцы злобного босса, засовывал журнал под штаны, и, когда злобный босс гонял меня щипцами, мне не было больно, злобный босс = сбитый с толку).

Дело в том, сказал я, что все относительно. Девушки Семплики раньше вели жизнь, совсем не похожую на нашу. Их жизни грубые, жестокие, беспросветные. То, что нам кажется пугающим/неприятным, им вполне может не казаться пугающим/неприятным, т. е. они видели и похуже.

Ева: Ты заигрывал с девушками?

Я: Заигрывал. Маме только не говори.

Это вызвало подобие улыбки.

Кажется, мне удалось достучаться до Евы. Надеюсь. В любом случае рад, что попытался. Когда мать и отец разводились, папа купил мне молочный коктейль в кафе и сообщил новость. Всегда был благодарен отцу за это. Было приятно чувствовать, что он думает обо мне, хотя время для него было грустное + трудное.

У мамы был роман с Тедом Девиттом, они работали вместе. Девитт всегда льстил матери, говорил, какая она красивая, говорил, что она – единственное, что заставляет его вставать по утрам. Мама к такому не была привычна. Папа любил маму. Но отличался лаконичностью. Папа не любил болтать о своей любви. Папа любил на тихий, надежный манер. На десятую годовщину свадьбы папа подарил маме шлифовальную машинку (!). Любимое прозвище папы для мамы = Тянучка. (Мама высокая.) Папа любил пошутить, сказать, что мама похожа на высокого подростка. Иногда заходил на кухню и изображал, что испугался при виде высокого мальчишки у раковины. Мама, очарованная Девиттом, начала тайком уходить из дома, они с Девиттом снимали номер в отеле, и мама влюбилась в Девитта. (Тогда ничего этого не знал. Только много лет спустя папа перед смертью мне все рассказал.)

Когда сестра Долорес пронюхала про развод, она не отпустила класс на переменку и прочла целую лекцию на тему развод = смертный грех, загробная жизнь для тех, кто разводился, совсем не сахар, заставила весь класс молиться за души мамы и папы. Все на меня зло смотрели, типа из-за тебя лишились переменки.

Все это было больно.

И до сих пор.

Отсюда мое стремление к тому, чтобы быть хорошим отцом/мужем, который обеспечивает устойчивую платформу для детей.

Вечером обсудили с Пэм ситуацию с Евой. Пэм, как и обычно, предложила дельный совет: Не торопись, прояви терпение, Ева яркая, Ева умная. Через месяц Ева привыкнет, обо всем забудет, снова станет прежним счастливым ребенком.

Люблю Пэм.

Пэм – моя скала.

(30 сент.)

Прошу прощения за молчание.

На этой неделе случилась безумная вещь.

В понедельник умер Тодд Грассбергер (!).

Будущие читатели знают Тодда? Я его упоминал? Может, и нет. Тодд не из близких друзей. Всего лишь коллега по работе. У нас с Тоддом была дежурная шутка касательно того, что я так и не вернул провод пожарной сигнализации, взятый взаймы. На самом же деле этот провод пожарной сигнализации принадлежал компании, а не ему. Он знал, что я знал, что он знал. Просто такая шутка между нами.

День начался отлично. Прекрасный день, бабье лето. Утром – пожарные учения. Весь комплекс эвакуировался во двор. День такой прекрасный – никто и не возражал. Все расселись на бермудской травке и стали призывать к бдительности. Забавно видеть людей из разных компаний. Словно видишь представителей разных племен. «НаброМакс» = умники рассчитывают температуру, которая нужна, чтобы уничтожить комплекс огнем. «Ооржд» = дизайнерская фирма. Там полно хиппи и красивых девиц. Многие ребята оттуда лежат на спине, смотрят на облака. Один чувак играет на маленькой деревянной флейте.

Когда прозвучал отбой, все недовольно взвыли, выстроились в очередь и грустно потянулись внутрь.

Потом в два часа по офису пронесся слух: Тодд мертв. С ним случился инфаркт у химчистки (!), вот только-только, во время ланча.

Весь день никто не работал. Все ошеломлены, ходят туда-сюда, пытаются осмыслить факт: Тодд = мертв. Под столом Тодда – пара туристских ботинок. У одной стены: трость, которую Тодд брал на прогулки по лесу во время обеденного перерыва.

Необычный грибной дождь около трех часов.

Линда Хертни: словно последнее прости от Тодда. (Линда = чокнутая. Один раз заявила, что ворона на карнизе = реинкарнация ее покойного мужа. Сказала, знает это по тому, как ворона неодобрительно наклоняет голову, видя, сколько она съедает за ланчем.)

Потом дождь прошел, парковка засверкала.

Весь вечер ловил себя на том, что по-новому смотрю на Пэм, на детей. Все вдруг такое дорогое. Помолились перед едой. Обычно перед едой не молимся. Но сегодня взялись за руки, молились. Благодарили за нашу удачу, благодарили друг друга. Молились о том, чтобы не забыть про семейные радости и горести = это всего лишь малые неровности на дороге по сравнению со смертью.

Молились за Тодда, молились за семью Тодда.

Всего несколько дней назад Тодд был у себя дома, делал то, что Тодд обычно делает по вечерам: вытаскивал мелочь из карманов, смеялся с детьми, гладил собаку, размышлял о будущем, кинул грязное белье в корзину.

Где Тодд сейчас (?!).

(1 окт.)

Сегодня панихида по Тодду Грассбергеру в украинской церкви в центре города.

Тодд явно не аристократического происхождения.

Священник = длинноволосый чувак в сутане. Поет/гнусавит в течение всей службы, по-украински, по памяти. Он поет, расхаживает, концы веревки, которой он подпоясан, болтаются. Пугающая внешность. Очень напряжен.

Проповедь: Почему это кого-то удивляет? Вы разве рассчитывали жить вечно? Единственная разница между вами, теми, кто сидит здесь в ожидании продолжения дня, и Тоддом в гробу, отправляющемся в вечный дом в холодной земле, это биение сердца. Чувствуете это, люди? У себя в груди? Это тонкая черта между вами и могилой. Почему же вы живете так, будто вы вечны? Это глупо. Вы глупцы. Это страшно? Нет, не страшно. Это правда, это реальность!

Крики: Нам проснуться? Проснуться?

Все смотрят на священника большими глазами. Кроме прихожан, часто бывающих здесь, они, кажется, слушают все это не в первый раз.

Священник продолжает: Кто из нас умрет сегодня? Не думаем ли мы, что он шутит? Это свидетельствует, что мы глупы. Любой из нас может умереть сегодня, прямо сейчас, неожиданно у него перехватит дыхание, сыграет в ящик прямо на скамейке и глазом не успеет моргнуть, как будет лежать рядом с Тоддом в земле.

Вдруг из кухни внизу: запах ростбифа + звуки крышки о кастрюлю, позвякивание расставляемых тарелок = призывно.

Люди заерзали на скамейках, встревоженные удивительным запахом.

К кафедре подошли два брата Тодда, воздать ему должное.

Старший брат: Тодд милый, Тодд забавный, Тодд – грозная сила при жизни. Мы никогда не забудем того чуда, каким был Тодд. Младший брат: Да, Тодд – суперсильная личность, Тодд = бык. Хотя Тодд был иногда суров, Тодд сыграл важную роль в жизни младшего брата, научил его стоять за себя. Иными словами, в детстве Тодд его вечно гонял, а теперь младшего брата ничто не может напугать, то есть ни один хулиган не сможет сравниться с Тоддом. Но Тодд так велик, Тодд лучший. Тодд так умен, так привлекателен внешне, неудивительно, что мать Тодда + отец всегда относились к нему (младшему брату) как к посредственности. Но Тодд такой заботливый, такой восприимчивый, Тодд понимал это, теперь уже никто не утешит младшего брата, сказав, что он (младший брат) на свой манер был вполне хорош, нередко как раз перед разрывом заключенного между ними пакта касательно того, что вечером в среду его день, он, младший брат, берет машину отца и едет встречаться с девушкой, которую любил по-настоящему, возможно, любовью всей жизни, девушкой, которую у него увел чувак из Селдена, чувак, чей старший брат был явно больше, чем Тодд, склонен, давать младшему брату возможность пользоваться семейной машиной.

У младшего брата Тодда на кафедре перехватывает дыхание. Он, кажется, никак не может остановиться.

Продолжает взахлеб.

Но Тодд велик, Тодд так велик, Тодда наверняка будет не хватать. Тодд преподал всем в семье важный урок: даже если личность сильная, агрессивная, амбициозная, не склонная замечать потребности других, это все же не значит, что он не величайший, не самый удивительный брат, который иногда, словно вопреки себе, мог вдруг всех удивить – сделать что-нибудь вполне разумное.

Младший брат, явно ошеломленный собственным воздаянием памяти старшего, после этого покинул кафедру, метнув свирепый взгляд в старшего, который что-то прошипел ему вполголоса.

К кафедре подошла вдова Тодда. Кажется, говорить не может. За ее юбку цепляются три маленькие девочки. Вдова передает микрофон младшей.

Младшая девочка: До свидания, папочка.

Обед хорош. Больше чем хорош. Панихида такая грустная, обед = божественный. Съел три сэндвича с ростбифом на прощальной бумажной тарелочке. Снаружи желтые деревья трепещут на ветру. Желтый листик попадает внутрь через открытое окно подвала. Смотрю, как его заносит, а потом он падет рядом с моей туфлей.

Думаю: жизнь прекрасна.

Как я рад, что не мертв.

Если/когда я умру, не хочу, чтобы Пэм была одинока. Если только новый муж будет хороший чувак. Мягкий. Религиозный. Очень заботливый + добрый к детям. Но детей не проведешь. Дети предпочитают мертвого папу (т. е. меня) религиозному чуваку. Бледный, скучный религиозный чувак, без обаяния, носит дурацкие свитеры и всегда немного печальный, потому что у него не стои́т из-за физического недомогания.

Ха-ха.

Сегодня чуть не все мои мысли занимает смерть, будущий читатель. Неужели так и будет? Неужели я умру, Пэм и дети умрут? Ужасно. Зачем мы появились здесь, склонные к любви, если конец нашей истории = смерть? Это безжалостно. Жестоко. Не нравится.

Заметка на память: старайся из всех сил во всем, чтобы стать лучше.

Дома собрал вокруг себя детей. Попросил их поддержать меня в новой решимости. Сказал детям: жизнь коротка, мы должны сделать так, чтобы каждый миг был важен, проживать каждый день как последний. Если у них мечта, она должна сбыться. Если у них есть желание что-то попробовать, они должны попробовать. Обещаете? Если я и совершил ошибку в жизни, то она в том, что я был слишком пассивен. Не хочу, чтобы они ее повторили. Должны дерзать, бороться, быть отважными. Что может быть хуже этого? Они будут известны как новаторы, герои, пророки (!). Разве Пол Ревир[27] был робок, Эдисон – осторожен, Иисус – супервежлив? В конце жизни им не придется сожалеть о том, что они сделали, сожалеть они будут только о том, что не смогли сделать.

Потом спать. Время отхода ко сну иногда томительно: Пэм, уставшая после долгого дня с детьми, иногда бывает резка с детьми при малейшем сопротивлении. Дети, уставшие после школы, иногда становятся дерзкими с Пэм при первых признаках того, что Пэм становится резкой. Иногда баю-баюшки-баю = дети наверху лестницы кричат вниз, Пэм внизу лестницы кричит вверх. Иногда мимо Пэм со свистом пролетает книжка или ботинок.

Но сегодня отход ко сну проходит без проблем. Дети, ощущая справедливость моих слов о смерти, тихо уходят наверх. Томас сбегает вниз, чтобы обнять меня, Ева долго (восторженно?) смотрит на меня с площадки.

Такие дорогие детишки.

Одна из радостей родительства, будущий читатель: родитель может положительно влиять на детей, сделать так, чтобы ребенок запомнил это мгновение на всю жизнь, мгновение, которое изменяет его/ее траекторию, открывает его/ее сердце + разум.

(2 окт.)

Черт.

Ёбт.

Семью постигло неожиданное событие.

Сейчас объясню.

Этим утром Томас и Лилли сонные сидят за столом, Ева – все еще в кровати, Пэм готовит яичницу, Фербер – у ее ног в надежде, что перепадет кусочек. Томас, поедая бублик, подходит к окну.

Томас: Вау. Ни фигасе. Па? Подойди-ка сюда.

Подхожу к окну.

ДС нет.

Исчезли.

Выбегаю. Рама пуста. Микрошнура нет. Калитка открыта. Немного не в себе пробегаю квартал – не увижу ли их следов.

Нет.

Несусь назад. Звоню в «Гринуэй», звоню в полицию. Приезжают копы, прочесывают двор. Коп показывает мне след микрошнура в грязи перед калиткой. Говорит, что это хорошая новость: если они все еще на микрошнуре, то их проще будет найти, потому что он ограничивает скорость их передвижения, поскольку, пока они перемещаются группой с головами, соединенными микрошнуром, вынуждены делать мелкие шажки и никто не может ни убежать вперед, ни отстать, поскольку это может привести к рывку микрошнура, а рывок может привести к повреждению мозга.

Другой коп говорит, да, именно так и обстоят дела, если ДС передвигаются на своих двоих. Но бросьте, говорит он, ДС не на своих двоих, ДС в фургоне какого-нибудь активиста где-нибудь смеются до колик.

Я: Активисты.

Первый коп: Ну да. Не=душныеЖенщины, Граждане за экономическое равенство, Семплике гореть в аду.

Второй коп: Четвертый случай за этот месяц.

Первый коп: Эти девушки не сами спустились.

Я: Зачем им это надо? Они сами сюда пришли. Зачем им убегать с каким-нибудь полным…

Копы смеются.

Первый коп: Нанюхались этой американской мечты, детка.

Дети ничуть не испугались. Дети собрались у забора.

Подъезжает школьный автобус, уезжает.

Появляется полевой мастер (Роб). Роб = высокий, худой, сутулый. Похож на лук, если у лука бывает ухо с пирсингом + длинные волосы, как у пирата; на нем короткая кожаная жилетка.

Роб тут же делает сенсационное заявление: он, мол, просит прощения, что ему приходится быть более или менее жестокосердным, когда у нас время испытаний, но закон обязывает его сообщить, что в соответствии с нашим соглашением с «Гринуэй», если ДС не будут обнаружены в течение трех недель, мы к этому времени будем обязаны полностью покрыть дебет возмещения.

Пэм: Стойте – что покрыть?

Согласно словам Роба, дебит возмещения = $100 /месяц за каждую и за каждый оставшийся месяц контракта «Гринуэя», считая от времени потери (!). Бетти (остался 21 месяц) = $2100; Тами (13 месяцев) = $1300; Гвен (18 месяцев) = $1800; Лиза (34 месяца (!) = $3400.

Всего = $2100 + $1300 + $1800 + $3400 = $8600.

Пэм: Ни хера себе.

Роб: Поверьте мне, я знаю, это куча денег. Я ведь в первую очередь исполнитель, верно? Но наши расходы – или, поймите меня правильно, их расходы, расходы «Гринуэй» – состоят в том, что мы – или они – сделали первоначальные вложения. И имейте в виду, это, очевидно, немалые вложения – расходы на визу, билеты на самолет и все остальное.

Пэм: Нам никто об этом ничего не говорил.

Я: Ни слова.

Роб: Хмм. Кто вел с вами переговоры?

Я: Мелани?

Роб: Да, верно, у меня было предчувствие. Мелани. Мелани иногда слишком торопится, чтобы поскорее заключить сделку. В особенности с клиентами из Пакета А, которые жмутся. Ничего личного. В любом случае поэтому она у нас больше не работает. Хотите на нее накричать, идите в «Хоум Депо», она второе лицо в отделе красок, вероятно, вешает лапшу на уши клиентам о том, какой цвет какой.

Чувствую злость, несправедливость: кто-то пришел в наш двор под покровом ночи, пока дети спали совсем рядом, и украл? Украл у нас? Украл $8600 плюс первоначальный взнос за ДС (около $7400)?

Пэм (копу): Как часто вы их находите?

Первый коп: Кого?

Пэм сердито смотрит на копа (Когда нужно защищать семью, Пэм = сама ярость.)

Второй коп: Честно? Я бы сказал, редко.

Первый коп: А точнее – никогда.

Второй коп: Верно. Но всегда что-то случается в первый раз.

Копы уходят.

Пэм (Робу): И что будет, если мы не заплатим?

Я: Не можем заплатить.

Роб чувствует себя неловко, Роб краснеет.

Роб: Ну, это вопрос скорее к юристам.

Пэм: Вы подадите на нас в суд?

Роб: Я – нет. Они подадут. Я что говорю: так они всегда делают. Они в судебном порядке получают… как это словечко? Орден…

Пэм (резко): Ордер на арест имущества.

Роб: Прошу прощения. Мне жаль. Мелани, ух, Мелани, я бы дернул за твою дурацкую косу, чтобы голову оторвать. Шучу, я с ней ни разу в жизни и не говорил. Но тут дело вот в чем: все это прописано в вашем контракте. Вы ведь читали контракт?

Молчание.

Я: Мы, понимаете, торопились. В тот день принимали гостей.

Роб: Да, конечно, я помню тот прием. Хороший был приемчик. Мы с вами его обсуждали.

Роб уходит.

Пэм мертвенно-бледна.

Пэм: Знаешь что? Пошли они в жопу. Пусть подают в суд. Я не собираюсь платить. Это бесстыдство. Пусть забирают этот дурацкий дом.

Лилли: Мы теряем дом?

Я: Мы не теряем…

Пэм: Думаешь, нет? А что, по-твоему, случается, если ты должен кому-то девять штук и не можешь отдать? Я думаю, мы потеряем дом.

Я: Слушай, давай успокоимся. Нет нужды так…

Ева выпятила губу – сейчас заплачет. Подумать: распрекрасно, хороши родители – спорят + бранятся + вызывают призрак потерянного дома перед глубоко уязвленными детьми и без того расстроенными удручающими событиями дня.

Тут слезы у Евы начинают литься ручьями, она принимается бормотать простите-простите-простите.

Пэм: Ах, детка, я глупости наговорила, мы не потеряем дом. Мама и папа никогда не допустят.

И тут у меня в голове вспыхивает свет.

Я: Ева. Это не ты сделала.

Взгляд Евы говорит: Я.

Пэм: Это Ева сделала?

Лилли: Как это Ева могла сделать такое? Ей всего восемь. Я не могла даже…

Ева отводит нас в сторону, показывает, как сделала это: Вытащила стремянку, залезла на стремянку с одной стороны микрошнура, нажала левой рукой рычаг «БезУсилий», микрошнур просел. Тогда Ева перетащила стремянку на другую сторону, отпустила второй рычаг. В этот момент микрошнур совсем освободился. ДС стоят на земле.

ДС коротко совещаются.

И уходят.

Я взбешен. Ева тут устроила черт знает что. Черт знает что не только для нас, да, но и для ДС. Где сейчас ДС? В хорошем месте? Хорошо ли, когда нелегальные беженки в чужой стране, без денег, еды, воды, вынуждены прятаться в лесу, в болотах и прочая, соединенные микрошнуром, словно каторжники, скованные одной цепью? Что касается Томаса и Лилли, они что думают, это классная шутка – провести собственных родителей? Я помню, как Томас подошел к окну, разыграл удивление – ДС исчезли. Томас = вонючка. Что касается Лилли: Мы столько сделали для д. р. Лилли, и вот что получили в благодарность?

Воротничок жмет. Против воли говорю все это вслух.

Дети ошарашены. Дети никогда не видели меня таким взбешенным.

Томас: Папа, мы не знали!

Лилли: Мы честно не знали!

Томас, дергая себя за волосы, выбегает. Лилли заливается слезами, выходит из комнаты, тащит (ошарашенную) Еву за руку.

Ева (удрученно, мне): Но ты сказал, ты сказал эти слова, слова про быть отважными…

Заметка будущим поколениям: иногда в наше время семьи попадают в темные полосы. Семья чувствует: мы – лузеры, что бы мы ни делали, все оборачивается против нас. Родители ругаются, не щадя голосовых связок, обвиняют друг друга в катастрофической ситуации. Отец пинает стену, в стене рядом с холодильником появляется дыра, семья пропускает завтрак. Напряжение для всех слишком велико – они не могут сидеть за одним столом. Это невыносимо. Это заставляет человека (отца) сомневаться в ценности всего начинания, т. е. заставляет отца (меня) задумываться, не лучше ли было бы для людей жить в одиночестве, по отдельности, в лесу, не совать нос в чужие дела, никого не любить.

Сегодня для нас такой день.

Бросился в гараж. Дурацкое пятно от белки/мыши по прошествии стольких недель остается на прежнем месте. Решил раз и навсегда уничтожить это пятно. Воспользовался для уничтожения хлоркой + шлангом. В результате успокоился, сел на тачку, не мог не посмеяться над ситуацией. Выиграл «Отскреби», величайшее везение в жизни, быстро превратил величайшее везение в жизни в величайшее фиаско в жизни.

Смех перешел в слезы.

Мне было так неловко за то, что я наговорил детям.

Пришла Пэм, спросила, не плакал ли я. Я сказал: нет, соринка в глаз попала. Пэм не купилась на мою ложь. Пэм чуть подтолкнула меня в бок + слегка бедром, говоря: Ты плакал, это ничего, трудные времена, я понимаю.

Пэм: Идем в дом. Давай вернем все в нормальное русло. Переживем. Ребята там с ума сходят, им очень плохо.

Пошли в дом.

Дети за кухонным столом.

По глазам детей было видно: они горят желанием простить, быть прощенными. Лилли и Томас не знали. Я сказал, я знал, что они не знали, не знаю сам, почему сказал, что они знали.

Раскрыл объятия, Томас и Лилли бросились ко мне.

Ева осталась сидеть.

У Евы, когда она была совсем маленькой, была целая копна черных кудрей. Она, бывало, стояла на диване, ела овсяные хлопья из кофейной чашки, танцевала под звуки в своей голове, дергала шнурок от жалюзи на окне.

Теперь вот: Ева сидит, обхватив голову руками, словно старушка с разбитым сердцем оплакивает потерю страстного цветка юности, и т. д., и т. п.

Подошел, сгреб Еву в охапку.

Бедняжка дрожит в моих руках.

Ева (шепчет): Я не знала, что мы потеряем дом.

Я: Не потеряем, не потеряем мы дом. Мы с мамой что-нибудь придумаем.

Отправил детей смотреть телевизор.

Пэм: Ну что? Хочешь, чтобы я позвонила папе?

Не хотел, чтобы Пэм звонила отцу Пэм.

Отца Пэм зовут Рич. Он сам себя называет «Фермер Рич». Забавно, потому что он богатый фермер. Фермер Рич = очень богатый[28] + очень строгий. Что касается меня, то меня он не любит. Не раз говорил, что я 1) лодырь, и 2) должен ограничивать себя в смысле веса, и 3) должен ограничивать себя в смысле кредитки.

Фермер Рич в прекрасной форме, кредитками не пользуется.

Фермер Рич не поклонник ДС. На прошлое Рождество прочел всем лекцию: считает, что иметь ДС = «чистый выпендреж». Считает, что всякая развлекуха = «чистый выпендреж». Даже поход в кино = чистый выпендреж. Ездить на автомойку, т. е. не мыть машину самому на подъездной дорожке, = чистый выпендреж. Один раз, приехав в гости, с сомнением посмотрел на меня, когда я сказал, что мне нужно депульпировать зуб. Что, подумал я, депульпировать зуб = чистый выпендреж? Но нет, он не одобрял мой выбор дантиста, потому как, сказал он, видел по телевизору рекламу дантиста и понял, что со стороны дантиста давать рекламу по телевизору = чистый выпендреж.

Поэтому не хотел, чтобы Пэм звонила Фермеру Ричу.

Сказал Пэм, что мы должны приложить максимум усилий, чтобы решить вопрос самостоятельно.

Получил счета, произвел шутливый расчет: Если мы заплатим ипотеку, за отопление, «АмЭкс», плюс $200 за счета, которые мы задержали в прошли раз, то выйду почти в нуль (остаток $12,78). Если мы задержим «АмЭкс» + «Виза», то высвободится $880. Если, кроме того, мы пропустим ипотечный платеж, счет от «НиМо»[29], взнос за полис страхования жизни, то образуются всего жалкие $3100.

Я: Черт.

Пэм: Может, все же я отправлю ему письмо по электронке? Ну, ты же понимаешь. Посмотрим, что он скажет.

Пэм наверху пишет письмо Фермеру Ричу, пишу и я.

(6 окт.)

Пропущу описание работы. Работа сейчас не имеет значения. Когда я вернулся домой, Пэм стояла в дверях с письмом от Фермера Рича.

Фермер Рич = ублюдок.

Цитирую не все:

Давай пока поговорим, что вы собираетесь делать с деньгами, которые ты просишь. Будете откладывать на колледж? Нет. Инвестировать в недвижимость? Нет. Когда ты получила возможность посадить несколько семян, ты эти ценные семена (доллары) просто пустила коту под хвост. И ради чего? Ради того, чтобы выставить напоказ нечто такое, что некоторые считают красивым. А вот я не считаю это красивым. Я вижу, как молодые люди здесь делают то же самое. Пожилые люди тоже. И ни здесь, ни там это не имеет ни малейшего смысла. С каких это пор люди, выставленные напоказ, стали желанным зрелищем? Другие здесь, добрейшие члены нашей церкви, они обвиняют во всем нищету. О’кей, я не против. Но, как выясняется, нищета вскоре воцарится в ваших стенах. И девиз врачу излечи себя сам я часто вспоминаю, когда у меня возникает желание встрять в какое-нибудь благотворительное предприятие. Хотя я не против время от времени завезти окорок в дом для женщин, пострадавших от домашнего насилия. Поэтому мой ответ: нет. Вы зашли слишком далеко и теперь сами должны выбираться, преподать детям (и себе) ценный урок, из которого в долгосрочной перспективе вы и ваши дети извлекут выгоду.

Я: Черт.

Пэм звонила Фермеру Ричу, умоляла Фермера Рича. Фермер Рич изложил ей по телефону свой взгляд на деньги, на всю нашу историю денег, т. е. весь наш подход к жизни = разорительный. Фермер Рич запретил ему звонить. Мы упали в его глазах нашим первоначальным идиотским поступком + последующим отчаянным проявлением заносчивости в попытке исправить первоначальный идиотский поступок на тупоумный манер.

Значит, тут = точка.

Долгое молчание.

Пэм: Господи боже, как это все похоже на нас, правда?

Не знаю, что она имеет в виду. Вернее, знаю, но не согласен. Вернее, согласен, но не хочу, чтобы она это говорила. Зачем говорить? В словах негатив. Мы начинаем хуже к себе относиться.

Я говорю: может, нам лучше признаться в том, что это сделала Ева, в надежде на сочувствие «Гринуэя»?

Пэм говорит: нет, звонила сегодня. Отпустить ДС = тяжкое преступление (!). Не думаю, что они стали бы преследовать восьмилетнюю девочку, но все же. Если мы признаемся, это появится в ее личном деле? Ей потребуется психотерапия? Это будет отражено в ее личном деле? Ева будет чувствовать: я плохой ребенок? Собьется с пути, пойдет по кривой дорожке, будет водиться с плохими ребятами, скептически смотреть на само понятие достижения, не сможет жить в полную силу – и все из-за одной несчастной ошибки, совершенной в детстве?

Нет.

Не могу рисковать.

Мы с Пэм обсуждаем, соглашаемся: должны стать кем-то вроде поедателя грехов, тех, что в древности поедали грехи. Или тела грешников? Нет, ели еду с груди умершего грешника? Не помню точно, что они ели. Но мы с Пэм согласны: станем своего рода поедателями грехов: согрешим ради защиты Евы, любой ценой будем держать копов в неведении, нарушать закон по мере необходимости.

Пэм спрашивает, делаю ли я все еще записи в тетради. Не является ли тетрадь = обвинительным документом? Не написал ли я в тетради о Еве, о роли Евы в этом? Не обличит ли тетрадь нас как преступников, препятствовавших осуществлению правосудия? Не могут ли они потребовать выдачи тетради? Не стоит ли мне перестать делать записи, уничтожить сомнительные страницы? Спрятать тетрадь? Засунуть ее в дыру в стене, которую я проделал на днях? И не лучше ли вообще уничтожить тетрадь?

Говорю Пэм, что мне нравится делать записи, не хочу перестать, не хочу уничтожать тетрадь.

Пэм: Ну, тебе решать. Но если ты спросишь меня, оно того не стоит.

Пэм умна. Пэм превосходно оценивает ситуацию. Обдумываю все снова. (Если тетрадь замолчит, будущий читатель поймет, что я (в очередной раз!) признал: Пэм = права.)

Моя догадка, моя надежда: у копов много похожих случаев, мы мелкая рыбешка, наше дело = низкий приоритет, все скоро сойдет на нет.

(8 окт.)

Ошибка. Опять ошибка. Оно не сходит на нет.

Объясню.

Работал весь день.

День был обычный, наводящий тоску.

Может ли будущий читатель вообразить, как это мучительно – проживать обычный наводящий тоску день, когда хочется одного: нестись домой, обсудить стратегические планы с Пэм касательно ситуации Евы, забрать Еву из школы, крепко обнять Еву, сказать Еве, все будет хорошо, заверить Еву, что, хотя мы и не одобряем то, что она сделала, она всегда будет нашей девочкой, всегда будет для нас зеницей ок(а)?

Но в этой жизни отец должен делать то, что должен.

Весь день на работе.

Потом обычное возвращение домой: район автосалонов с подержанными машинами, длинный ряд выходящих на хайвей ветхих домов с бельем, которое сушится на веревках, относительно пасторальный участок с кладбищем первых поселенцев, бывший молл, рухнувший брюхом вверх.

Потом наш маленький дом + грустный пустой двор.

Какой-то чувак у задней калитки.

Подошел. Поговорил.

Чувак = Джерри. Детектив (!), ведет наше дело. Активисты = приоритет для города, говорит он, мэр намерен послать сильный сигнал (!). Говорит, ему известно, нам крупно не повезло в смысле денег, считает, что кляузники из «Гринуэя» заслуживают того, чтобы их варили в кипящем масле. Говорит, он сам человек невеликого достатка, семейный человек, представляет, как бы он расстроился, если бы оказался в долгу перед безликой крупной корпорацией на $8600. Но волноваться не следует, он держит это под контролем. Не успокоится, пока не найдет активистов. К активистам относится плохо. Активисты думают, они делают благородное дело? Нет. ДС превращаются в нелегальных мигрантов, отбирают места у «коренных американцев». Джерри категорически против. Отец Джерри приплыл из Ирландии на корабле, его рвало всю дорогу, потом он заполнил необходимые бланки. Это = правильный способ, полагает Джерри.

Ха-ха, говорит он.

Улыбается, отирает рот.

Джерри разговорчивый. Перед тем как стать копом, работал учителем. Рад, что больше не нужно преподавать. Его ученики – выродки. И с каждым годом вырождаются все сильнее. В последние несколько лет отбывал номер, ждал, что какой-нибудь выродок пырнет его ножом или пристрелит. Ситуация ухудшается с тех пор как дети начали становиться темнее. Если я его понимаю. Он ничего не имеет против темнокожих, но возражает против темнокожих, которые не хотят работать и учить язык и настаивают на своем праве издеваться над учителями. Когда он был мальчишкой, ему и в голову не приходило сунуть лягушонка в стакан с диетической колой одного из самых уважаемых учителей в школе. Наверняка это сделал темнокожий парень, потому что все его ученики – темнокожие. Лично его ножом не пырнули, но, в конечном счете этим бы наверняка кончилось – тот или иной темнокожий непременно бы пырнул. Потому что, если парню хватает духу подложить лягушонка в питье учителя, границ у него нет, т. е. пырнуть = следующий логический шаг.

Дети – они всегда дети, говорю я.

И да и нет, говорит Джерри. Дети = будущие взрослые. Черного кобеля не отмоешь добела. Как-то видел фильм о львенке, которого никак не ограничивали, и вот он вырос и съел хозяина. Поэтому детям нужна твердая рука.

Джерри в последнее время одинок, говорит он. Жена умерла. Не думал, что она умрет первой. Всегда была здоровая. Теперь он не знает, куда себя девать. Жена стала как облачко, даже в лучшие дни. А к концу ее словно и не было здесь. Он никогда особо не спешит домой. Дома так тихо, с тех пор как она ушла. Внуков нет, потому что детей никогда не было, у жены были проблемы с яичниками.

Поэтому много времени, чтобы заниматься нашим делом.

Тут что-то сомнительное, говорит Джерри. Не похоже на типичную работу активистов. Активисты обычно оставляют визитку: Семплике гореть в аду с красным флагом. Не=душныеЖенщины оставляют манифест + запись ДС с перечислением всего, что делала семья, чтобы оскорбить/досадить ДС, пока та находилась во дворе. В команде активистов часто есть доктор, он извлекает шнур, прежде чем посадить ДС в фургон. Но в нашем случае копы нашли след микрошнура около калитки, значит, ДС ушли своими ногами, все еще с микрошнуром.

Что-то не складывается.

Джерри чует что-то неладное.

Но не беспокойтесь, говорит Джерри: он «здесь надолго».

Пока посидит немного во дворе. Так он обычно начинает: «входит прямо в голову преступника».

Джерри кашляет, бредет в глубь двора.

Вхожу в дом. Рассказываю обо все Пэм.

Мы с Пэм стоим у окна, смотрим на Джерри.

Томас: Кто это?

Я: Так, человек.

Пэм: Не ходи туда. Не говори с ним и вообще ничего такого.

Лилли: Он у нас во дворе, а нам нельзя с ним говорить?

Я: Да. Правильно.

Я пишу почти в полночь. Джерри все еще во дворе (!). Джерри курит, Джерри раз за разом повторяет фразу из четырех нот, действующую на нервы. Слышу его из гостевой комнаты + чую запах его сигареты. Хочется спуститься, прогнать Джерри со двора. Сказать: Джерри, это наш двор. Наши дети спят, если вы разбудите их своей песней, они завтра будут в школе полусонные. И еще, Джерри, мы не разрешаем курить в доме и рядом с ним.

Но не могу.

Не должен ни коим образом враждовать с Джерри.

Боже мой.

Домашнее хозяйство в свободном падении, будущий читатель. Всюду – хаос. Дети, чувствуя напряжение, весь день ссорятся. После обеда Пэм застала детей за просмотром «Я, Гропиус» (запрещено) = шоу, в котором чувак решает, какую из девушек пригласить на свидание, ощупывая их груди через ширму с двумя отверстиями для рук. (Груди на самом деле не показывают. Только выражение на лице чувака при ощупывании и выражение девушки, когда чувак называет рейтинг. Все же: плохое шоу.) Пэм наорала на детей: мы переживаем самый трудный период для семьи, а как они себя ведут?

Когда появились дети, мы с Пэм отказались от всего (юношеские мечты о путешествиях, приключениях и т. д., и т. п.), чтобы быть хорошими родителями. Жизнь была так себе. Настоящая каторга. Вечерами, чтобы закончить все необходимое, не ложились допоздна, в изнеможении заканчивали необходимое. Во многих случаях растрепанные + усталые, на наших рубашках или блузах детское говно и/или рвота, один из нас стоял, улыбаясь устало/сердито в камеру в руках другого, вихрастые, потому что стрижки дороги, дешевые очки на кончике носа, потому что никогда не оставалось времени подтянуть винтики на очках.

И после всего этого посмотрите, к чему мы пришли.

Сейчас пошел по коридору посмотреть, что дети. Томас спит с Фербером. Это не разрешается. Ева – в одной кровати с Лилли. Это не разрешается. Ева, причина всего этого раздрая, спит как младенец.

Хотелось разбудить Еву, сказать Еве: все будет хорошо, у нее доброе сердце, просто молодое + неопытное.

Не стал будить.

Еве нужно отдохнуть.

На столе Лилли постер, над которым она работает ко дню «Мои любимые вещи» в школе. Постер = фотография каждой из ДС, плюс геогр. карта ее страны, плюс истории, которые Лилли явно узнала, беря у каждой из них интервью (!): Гвен (Молдова) = очень жизнестойкая благодаря детству в Молдавии: использовала окровавленные простыни, найденные в мусоре + липкую ленту, чтобы сделать футбольный мяч, потом, после долгих тренировок с мячом из кровавых простыней почти составила олимпийскую команду (!). У Бетти (Филиппины) есть дочь, которая, плавая, иногда катается на спине морской черепахи. Лиза (Сомали) один раз видела льва на крыше «мини-грузовика» ее дяди. У Тами (Лаос) был любимый буйвол, этот буйвол наступил ей на ногу, и теперь Тами носит специальную обувь. «Забавные факты»: их имена (Бетти, Тами и др.) не настоящие. Эти имена дал ДС «Гринуэй» по приезде. «Тами» – Джанука = «радостный луч солнца». «Бетти» = Ненита = «благословенная-ненаглядная». «Гвен» = Евгения. (Не знает, что означает ее имя.) «Лиза» = Айян = «счастливая путешественница».

Я сегодня вечером много думаю о ДС, будущий читатель.

Где они теперь? Почему они ушли?

Просто не понимаю.

Приходит письмо, семья радуется, девушка льет слезы, стоически собирает вещи, думает: надо ехать, я единственная надежда семьи. Делает вид, что все в порядке, обещает вернуться, как только закончится срок действия контракта. Ее мать чувствует, отец чувствует: нельзя ее отпускать. Но отпускают. Должны.

Весь город провожает девушку на вокзал/автобусную станцию/пристань? Группка едет в цветастом фургоне на крохотный местный аэропорт. Новые слезы, новые обещания. Поезд/корабль/самолет трогаются с места, она бросает последний полный любви взгляд на окружающие горы/реку/карьер/лачуги, что угодно, т. е. весь тот мир, который знала, и говорит себе: не бойся, ты вернешься и вернешься победительницей с большой с кучей нескучных подарков и т. д., и т. п.

А теперь?

Ни денег, ни документов. Кто извлечет из нее микрошнур? Кто даст ей работу? Устраиваясь на работу, нужно сделать прическу, чтобы скрыть шрамы от точек ввода. Когда она теперь снова увидит дом + семью? Почему она это сделала? Почему она уничтожила все, оставила наш двор? Могла бы еще долго и приятно проводить у нас время. Чего, черт возьми, она искала? Что ей вдруг так понадобилось, что она пошла на столь отчаянный шаг?

Джерри только что ушел на ночь.

У нас во дворе пустая рама, странно смотрится в лунном свете.

Заметка на память: позвонить в «Гринуэй», пусть заберут это уродство.

Дом

1

Я, как когда-то, вышел из сухого ручья за домом и тихонько постучал в кухонное окно.

– Давай сюда, – сказала ма.

Внутри лежали груды газет на печке и груды журналов на лестнице, большой пучок вешалок торчал из сломанной духовки. Ничего не изменилось. Новое было: мокрое пятно в форме кошачьей головы над холодильником и старый оранжевый ковер, скатанный наполовину.

– Ни одной бип-бипаной горничной так пока и не обзавелась, – сказала ма.

Я недоуменно посмотрел на нее.

– Бип-бипаной? – сказал я.

– Бип тебя, – сказала она. – На работе мною занялись.

Это верно, язык у мамы острый и грязный. И теперь она работала в церкви, так что.

Мы стояли, глядя друг на друга.

Потом раздался топот чьих-то ног на лестнице: какой-то чувак даже старше ма, в трусах, высоких ботинках и зимней шапке, сзади у него свисала длинная косичка.

– Это кто? – сказал он.

– Мой сын, – стыдливо ответила мама. – Майки, это Харрис.

– Что из того, что ты там делал, хуже всего? – сказал Харрис.

– Что случилось с Альберто? – сказал я.

– Альберто свалил, – сказала ма.

– Альберто сделал ноги, – сказал Харрис.

– Ничего не имела против этого бипера, – сказала ма.

– А у меня против этого ебаря до хера всего, – сказал Харрис. – Включая и то, что он мне должен десять баков.

– Харрис ничего не может поделать со своим грязным языком, – сказала ма.

– Она делает это только из-за своей работы, – пояснил Харрис.

– Харрис не работает, – сказала ма.

– А если бы я и работал, то не там, где бы меня учили, как я должен говорить, – сказал Харрис. – Я бы нашел место, где мне бы позволяли говорить так, как мне нравится. Место, где меня принимают таким, какой я есть. Вот в таком месте я готов работать.

– Таких мест нет, – сказала мама.

– Мест, где мне разрешают говорить так, как я хочу? – сказал Харрис. – Или мест, которые принимают меня таким, какой я есть?

– Мест, где ты бы захотел работать, – сказала ма.

– Он здесь надолго? – сказал Харрис.

– Настолько, насколько ему нужно, – сказала ма.

– Мой дом – твой дом, – сказал мне Харрис.

– Это не твой дом, – сказала ма.

– Дай, по крайней мере, парню поесть, – сказал Харрис.

– Поесть я ему дам, но не с твоей подсказки, – сказала ма и прогнала нас с кухни.

– Выдающаяся леди, – сказал Харрис. – Давно на нее глаз положил. А тут Альберто ушел. Вот не понимаю. У тебя выдающаяся леди твоей жизни, она заболевает, и ты делаешь ноги?

– Мама больна? – сказал я.

– Она тебе не говорила? – сказал он.

Он поморщился, сложил пальцы в кулак, притиснул сверху к голове.

– Опухоль, – сказал он. – Но я тебе ничего не говорил.

Мама теперь напевала на кухне.

– Я надеюсь, ты, по крайней мере, готовишь с беконом, – крикнул Харрис. – Парень возвращается домой, он заслуживает немного долбаного бекона.

– Почему бы тебе не перестать совать нос в мои дела? – крикнула в ответ ма. – Ты его впервые видишь.

– Я его люблю как собственного сына, – сказал Харрис.

– Что за чушь, – сказала мама. – Ты и собственного сына ненавидишь.

– Я ненавижу обоих своих сыновей, – сказал Харрис.

– Ты бы и свою дочь возненавидел, если бы она у тебя была, – сказала мама.

Харрис засиял, словно тронутый тем, что мама знает его достаточно хорошо, чтобы знать: он неизбежно возненавидит любого своего ребенка.

Мама пришла с яичницей с беконом на блюдце.

– Там может быть волос, – сказала он. – Я в последнее время типа теряю бип-бипаные волосы.

– Да и бога ради, – сказал Харрис.

– Ты ни бип-бип не делаешь! – сказала ма. – Не бери в долг. Иди в кухню и вымой посуду. Облегчи мне жизнь.

– Я не могу мыть посуду, и ты это знаешь, – сказал Харрис. – У меня сыпь.

– У него сыпь от воды, – говорит ма. – Спроси у него, почему он не может вытирать посуду.

– Потому что у меня спина, – сказал Харрис.

– Он Король Обещаний, – сказала ма. – И никакой не Король Дел.

– Как только он уйдет, я тебе покажу, чего я король.

– Слушай Харрис, это уж слишком, это просто отвратительно, – сказала ма.

Харрис поднял обе руки над головой, такой: все еще победитель и чемпион.

– Мы тебя поселим в твоей старой комнате, – сказала мама.

2

На кровати у меня лежали охотничий лук и алая шапочка на Хэллоуин с прикрепленным лицом призрака.

– Это Харриса бип-бип, – сказала ма.

– Мам, – сказал я. – Харрис мне сказал.

Я сжал кулак, приложил его сверху к голове.

Она посмотрела на меня недоуменным взглядом.

– Может, я его неправильно понял? – сказал я. – Опухоль? Он сказал, у тебя…

– Или, может быть, он большой бип-бипаный врун, – сказала она. – Он постоянно запускает обо мне какую-нибудь бип-бип. У него это типа хобби. Почтальону сказал, что у меня деревянная нога. А Эйлин из гастронома сообщил, что у меня один глаз стеклянный. А парню в скобяной лавке сказал, что у меня обмороки с пеной изо рта, если я начинаю беситься. И теперь этот парень всегда гонит меня оттуда.

Чтобы показать, как она себя прекрасно чувствует, мама подпрыгнула на месте.

Харрис топал наверху.

– Я ему не скажу, что ты сказал мне про опухоль, – сказала мама. – А ты молчи, что я тебе сказала про его вранье.

Ну, вот, все начинало походить на прежние времена.

– Мам, – сказал я, – а где живут Рени и Райан?

– Мммм, – сказала мама.

– У них там прекрасное место, – сказал Харрис. – Катаются как сыр в масле.

– Не думаю, что это хорошая мысль, – сказала мама.

– Твоя мать считает, что Райан побойщик, – сказал Харрис.

– Райан и есть побойщик, – сказала мама. – Я побойщика издалека вижу.

– Побойщик? – сказал я. – Он бьет Рени?

– Я этого не говорила, – сказала мама.

– Я бы ему не советовал бить это дите, – сказал Харрис. – Мартни – просто прелесть. Симпатяшка.

– Но что это за бип-бипаное имя такое? – сказала мама. – Я уж и Рени говорила. Так и сказала.

– Это мужское имя или женское? – сказал Харрис.

– Что за бип-бип ты несешь? – сказала мама. – Сам же видел. На руках держал.

– Вид как у эльфа, – сказал Харрис.

– Но эльфа-мальчика или эльфа-девочки? – сказала ма. – Смотри-ка. Он и в самом деле не знает.

– Одежда была какая-то зеленая, – сказал Харрис. – Так что одежда не подскажет.

– А ты подумай, – сказала мама. – Какой мы подарок купили?

– Ты думаешь, я должен знать, мальчик или девочка? – сказал Харрис. – Ребенок мой клепаный внучатка.

– Никакой он тебе не внучатка, – сказала мама. – А подарили мы лодку.

– Лодку можно подарить и мальчику, и девочке, – сказал Харрис. – Давай без предубеждений. Девочка может любить лодку. А мальчик – куклу. Или бюстгальтер.

– Мы подарили не куклу и не бюстгальтер, – сказала мама. – Мы подарили лодку.

Я спустился по лестнице, взял телефонную книгу. Рени и Райан жили на Линкольн-стрит. Линкольн, 27.

3

Линкольн, 27, – это в престижном районе в центре.

Смотрел на дом и глазам своим не верил. Не верил, глядя на башенки. Задняя калитка была из красного дерева и открывалась так гладко, словно на гидравлических петлях.

Не верил, глядя на двор.

Я присел в кустах близ занавешенной веранды. Внутри слышались голоса. Вроде Рени, Райан, родители Райана. У родителей Райана звучные/уверенные голоса, которые, казалось, выросли из предыдущих менее звучных/уверенных голосов под воздействием неожиданно свалившихся на голову денег.

– Можешь говорить о Лоне Брюстере что угодно, – сказал отец Райана. – Но Лон пришел мне на помощь и вытащил меня из Фелдспара, когда у меня была квартира.

– На этой сумасшедшей адской жаре, – сказала мать Райана.

– И ни одного слова недовольства, – сказал отец Райана. – Совершенно очаровательный человек.

– Почти такой же очаровательный – по крайней мере, ты сам так говорил, – как Флеминги.

– А Флеминги совершенно очаровательны, – сказал он.

– И сколько добрых дел делают! – сказала она. – Привезли сюда целый самолет детишек.

– Русских детишек, – сказал он. – С заячьей губой.

– Как только они прилетели, их разместили по разным операционным по всей стране, – сказала она. – И кто платил?

– Флеминги, – сказал он.

– А разве они не отложили деньги на колледж? – сказала она. – Для этих русских?

– Эти детишки из инвалидов в разрушающейся стране превратились в детей с будущим в величайшей стране мира, – сказал он. – И кто это сделал? Корпорация? Правительство?

– Частные лица, супружеская пара, – сказала она.

– Совершенно немыслимая пара, – сказал он.

Последовала долгая восторженная пауза.

– Хотя, если послушаешь, как резко он говорит с ней, ни за что такого не подумаешь, – сказала она.

– Ну, она с ним тоже бывает очень резка, – сказал он.

– Иногда он резок с ней, и она отвечает ему резкостью, – сказала она.

– Ну, это как что было сначала: курица или яйцо, – сказал он.

– Только тут речь о резкости, – сказала она.

– Как бы то ни было, но не любить Флемингов невозможно, – сказал он.

– Нам нужно к тому же стремиться, – сказала она. – Когда мы в последний раз спасли русского ребенка?

– Мы делаем что можем, – сказал он. – Мы не можем себе позволить привезти сюда группу русских детей, но я думаю, по своим ограниченным возможностям мы тоже немало делаем.

– Мы даже одного русского не можем привезти, – сказала она. – Даже канадский ребенок с заячьей губой – за пределами наших возможностей.

– Мы могли бы поехать туда на машине и взять одного, – сказал он. – Но что потом? За операцию мы не сможем заплатить, колледж нам не по карману. Так что ребенок будет просто сидеть не в Канаде, а здесь с той же губой.

– Дети, мы вам говорили? – сказала она. – Мы открываем пять новых магазинов. Пять магазинов в Трай-Сити[30]. Каждый с фонтаном.

– Это здорово, мама, – сказал Райан.

– Просто замечательно, – сказала Рени.

– И, может быть, если в этих пяти дела пойдут хорошо, мы сможем открыть еще три-четыре магазина и тогда вернуться к вопросу о русской заячьей губе, – сказал отец Райана.

– Вы не устаете удивлять, – сказал Райан.

Рени вышла с ребенком.

– Я выйду с ребенком, – сказала она.

4

Роды не прошли бесследно. Рени казалась располневшей, не такой энергичной, как прежде. И еще она побледнела, словно кто-то прошел обесцвечивающим лучом по ее лицу и волосам.

Ребенок и в самом деле походил на эльфа.

Ребенок-эльф посмотрел на птицу, показал на птицу.

– Птица, – сказала Рени.

Ребенок-эльф посмотрел на их огромный бассейн.

– Для плавания, – сказала Рени. – Но еще рано. Пока рано, верно?

Ребенок-эльф посмотрел на небо.

– Облака, – сказала Рени. – Из облаков идет дождик.

Ребенок словно просил взглядом: Не тяни, расскажи мне, что это все такое, чтобы я мог его освоить, открыть здесь несколько магазинов.

Ребенок посмотрел на меня.

Рени чуть не уронила ребенка.

– Майк, Майки, срань небесная, – сказала она.

Потом словно что-то вспомнила и поспешила назад к двери веранды.

– Рай? – позвала она. – Рай-Царь? Можешь взять Марта-Сердечко?

Райан взял ребенка.

– Я тебя люблю, – услышал я его голос.

– А я тебя еще сильнее, – сказала она.

Потом вернулась без ребенка.

– Я его зову Рай-Царь, – сказала она, покраснев.

– Я слышал, – сказал я.

– Майки, – сказала она. – Ты и правда это сделал?

– Можно войти? – сказал я.

– Не сегодня, – сказала она. – Завтра. Нет, в четверг. Его родители уезжают в среду. Приходи в четверг, мы все это обсудим.

– Что обсудим? – сказал я.

– Можно ли тебе войти, – сказала она.

– Я не думал, что это вопрос, – сказал я.

– Ты это сделал? – спросила она. – Сделал это?

– Райан, похоже, хороший, – сказал я.

– Бог мой, – сказала она. – Он, без преувеличения, самый хороший человек из всех, кого я знаю.

– Когда не бьет, – сказал я.

– Когда что? – сказала она.

– Мама мне сказала, – сказал я.

– Что сказала? – сказала она. – Что Райан бьет? Бьет меня? Это мама так сказала?

– Не говори ей, что я сказал, – сказал я, немного волнуясь, как когда-то.

– Ма помешалась, – сказала она. – Ма съехала со своих долбаных катушек. Она так сказала? Ты знаешь, кого побьют? Ее и побьют. А кто? Я.

– Почему ты мне не написала мне про маму? – сказал я.

– А что я должна была написать? – подозрительно сказала она.

– Она больна? – сказал я.

– Она тебе сказала? – сказала она.

Я собрал пальцы в кулак и приложил его к голове.

– Это что? – сказала она.

– Опухоль? – сказал я.

– У мамы нет опухоли, – сказала она. – У нее сердце херовое. Кто тебе сказал про опухоль?

– Харрис, – сказал я.

– А, Харрис, изумительно, – сказала она.

Из дома донесся детский плач.

– Иди, – сказала Рени. – Поговорим в четверг. Но сначала.

Она взяла мою голову в руки и повернула так, чтобы я видел Райана в окне – тот разогревал бутылку в кухонной раковине.

– Похоже на побойщика? – сказала она.

– Нет, – сказал я.

И правда. Ничуть не было похоже.

– Господи боже, – сказал я. – Тут кто-нибудь говорит правду?

– Я, – сказала она. – Ты.

Я посмотрел на нее, и на мгновение мне показалось, что ей восемь, а мне десять и мы прячемся в собачей будке, а мама, папа и тетушка Тони, пьяные, засирают двор.

– Майки, – сказала она. – Мне нужно знать, ты это сделал?

Я вырвал голову из ее рук, развернулся, пошел.

– Иди, посмотри на собственную жену, придурок! – крикнула она мне вслед. – Посмотри на собственных детей.

5

Мама стояла на газоне перед домом и орала на невысокого жирного чувака. Сзади маячил Харрис: он время от времени что-нибудь ударял или пинал, чтобы показать, какой он страшный, если его вывести из себя.

– Это мой сын! – сказала мама. – Он служил. Только вернулся домой. И вот как вы с нами поступаете.

– Я благодарен за вашу службу, – сказал мне человек.

Харрис пнул металлический бачок для мусора.

– Не могли бы вы ему сказать, чтобы он прекратил? – сказал человек.

– Он не может меня контролировать, когда я взбешен, – сказал Харри. – Никто не может.

– Вы думаете, мне это нравится? – сказал человек. – Она не платила аренду уже четыре месяца.

– Три, – сказала мама.

– Так вы поступаете с семьей героя? – сказал Харрис. – Он там сражается, а вы здесь оскорбляете его мать?

– Дружище, извините, я никого не оскорбляю, – сказал человек. – Это выселение. Если бы она заплатила, а я ее выселял, вот было бы оскорбление.

– А я работаю на бип-бипную церковь! – закричала мама.

Человек, хотя низенький и жирный, оказался невероятно смелым. Он вошел в дом и со скучающим выражением лица вынес телевизор, словно телевизор принадлежал ему и он предпочитал смотреть его во дворе.

– Нет, – сказал я.

– Я ценю вашу службу, – сказал он.

Я ухватил его за рубашку. К тому времени я поднаторел в таких делах: научился хватать людей за рубашки, заглядывать им в глаза, говорить без обиняков.

– Чей это дом? – сказал я.

– Мой, – сказал он.

Я завел ногу за него, толкнул, уронил на траву.

– Ты там повежливее, – сказал Харрис.

– Это и было вежливо, – сказал я и понес телевизор назад в дом.

6

Вечером приехал шериф с грузчиками, которые вынесли все из дома на газон.

Я заметил, как они приехали, и вышел через заднюю дверь, смотрел на это с Хай-стрит, сидел на охотничьем помосте на дереве за Нестонами.

Мама, обхватив голову руками, петляла вокруг своего хлама, сваленного в кучу. Это было одновременно мелодраматично и нет. Я что хочу сказать: когда мама сильно переживает, вот это у нее и получается мелодрама. Отчего, я думаю, происходящее перестает быть мелодрамой?

Со мной в последнее время что-то происходило: какой-нибудь новый план начинал воплощаться, затекая мне прямо в руки и ноги. Когда это случалось, я знал, что должен довериться себе. Лицо у меня начинало гореть, и я чувствовал себя типа давай, давай, давай.

По большей части мне это шло на пользу.

Теперь план, который стекал мне в руки-ноги: схватить маму, затолкать в дом, посадить, загнать в дом Харриса, посадить, поджечь это место или по крайней мере сделать вид, будто поджигаю, привлечь их внимание, пусть ведут себя рационально.

Я бросился вниз по склону, затолкнул маму внутрь, усадил на лестнице, ухватил Харриса за рубашку, дал ему подножку, уронил на пол. Потом поднес спичку к ковру на лестнице и, когда ковер занялся, поднял палец, типа: сидите тихо, по моим жилам струится энергия недавнего дурного опыта.

Они оба так испугались, ни слова не сказали, отчего мне стало стыдно тем стыдом, когда ты знаешь, что излечить извинениями не получится, и единственное, что можно сделать, это разойтись на всю катушку, чтобы стало еще стыднее.

Я затоптал пламя на ковре и отправился на Глисон-стрит, где жили Джой с детьми и Козел.

7

Сюрприз: их дом даже лучше, чем у Рени.

В доме оказалось темно. На подъездной дорожке стояли три машины. А это означало, что все дома и спят.

На секунду я задумался.

Потом пошел назад в центр, в магазин. Я думаю, это был магазин. Хотя и не знаю, чем они торговали. На желтых прилавках, освещенных изнутри, лежали бирки из темно-синего пластика. Я взял одну. На ней было написано «МииВОКСМАКС».

– Что это? – сказал я.

– Я бы скорее сказал, не что, а для чего, – сказал этот парнишка.

– Для чего это? – сказал я.

– Вообще-то, – сказал он, – вот эта подойдет вам больше.

Он протянул мне такую же бирку со словом «МииВОКСМИН».

Появился еще один парнишка с эспрессо и печеньем.

Я положил бирку МииВОКСМИН, взял МииВОКСМАКС.

– Сколько? – сказал я.

– Вы имеете в виду денег? – сказал он.

– Что она делает? – сказал я.

– Ну, если вы спрашиваете, является ли это хранилищем или информационно-иерархическим доменом? – сказал он. – Ответ будет: да и нет.

Они были симпатяги. Ни морщинки на лицах. Когда я говорю, что они парнишки, я тем самым имею в виду, что они приблизительно моего возраста.

– Я долго отсутствовал, – сказал я.

– С возвращением, – сказал первый.

– Где вы были? – сказал второй.

– На войне, – сказал я самым оскорбительным голосом, какой мне удалось изобразить. – Может, вы о ней слышали?

– Я слышал, – уважительно сказал первый. – Спасибо вам за службу.

– На какой? – сказал второй. – Их вроде две?

– Они разве одну не прекратили? – сказал первый.

– У меня там двоюродный брат, – сказал второй. – На одной из них. По крайней мере, я так думаю. Я знаю, он должен был уехать. Мы никогда не были особо близки.

– В любом случае спасибо, – сказал первый и протянул руку. Я ее пожал.

– Я не одобрял войну, – сказал второй. – Но я знаю, это была не ваша война.

– Вообще отчасти моя, – сказал я.

– Ты ее не одобрял или ты ее не одобряешь? – сказал первый второму.

– И то и другое, – сказал второй. – А она все еще продолжается?

– Которая? – сказал первый.

– Та, на которой были вы, еще продолжается? – спросил у меня второй.

– Да, – сказал я.

– И как, по-вашему, дела идут лучше или хуже? – сказал первый. – На ваш взгляд, мы побеждаем? Что же это я делаю? Мне вообще-то все равно, вот что смешно!

– Как бы то ни было, – сказал второй и протянул руку. Я пожал.

Они были такие симпатичные, такие покладистые и доверчивые, – они были настолько за меня, – что я вышел с улыбкой и только почти через квартал понял, что все еще держу в руке МииВОКСМАКС. Я подошел к уличному фонарю и посмотрел. Обычная пластиковая бирка. Типа если тебе нужен МииВОКСМАКС, то ты протягивал эту бирку, и кто-то приносил тебе МииВОКСМАКС, не знаю уж, что это такое.

8

Дверь открыл Козел.

Вообще-то, его звали Эван. Мы вместе в школе учились. У меня осталось туманное воспоминание: он в индейском головном уборе несется по коридору.

– Майк, – сказал он.

– Можно войти? – сказал я.

– Мне, пожалуй, придется сказать «нет», – сказал он.

– Я хочу увидеть детей, – сказал я.

– Среди ночи? – сказал он.

Я прекрасно понимал, что он врет. Разве магазины среди ночи открыты? Впрочем, луна стояла высоко, и в воздухе было что-то влажное и грустное, оно, казалось, говорило, Да, сейчас не рано.

– Завтра? – сказал я.

– Тебя устроит? – сказал он. – После моего возвращения с работы?

Я видел: мы согласились играть адекватно. Один из способов адекватной игры – говорить вопросами.

– Около шести? – сказал я.

– Шесть тебя устроит? – сказал он.

Чудно́ то, что я никогда не видел их вместе. Жена там в его кровати могла быть совершенно другой, кем угодно.

– Я знаю, это нелегко, – сказал он.

– Ты меня наебал, – сказал я.

– При всем уважении не соглашусь, – сказал он.

– Кто бы сомневался, – сказал я.

– Ни я тебя не наебал, ни она, – сказал он. – Для всех ситуация была нелегкая.

– Кое для кого более нелегкая, чем для других, – сказал я. – Уж этого-то ты от меня не отнимешь?

– Мы говорим откровенно? – сказал он. – Или обходим острые углы?

– Откровенно, – сказал я, и на его лице мелькнуло то, что на мгновение заставило меня снова его полюбить.

– Мне было тяжело, потому что я чувствовал себя говном, – сказал он. – Ей было тяжело, потому что она чувствовала себя говном. Нам было тяжело, потому что, хотя мы и чувствовали себя говном, мы еще чувствовали и все остальное, что мы чувствовали, а это, поверь мне, было и есть совершенно реально, настоящая благодать, если так можно сказать.

В этот момент я почувствовал себя как чурбан; меня словно держали с десяток чуваков, так что мог подойти другой чувак и сунуть свой железный кулак мне в задницу и объяснить, что сунуть кулак мне в задницу было далеко не первым его предпочтением и на самом деле у него это вызывает противоречивое чувство.

– В шесть, – сказал я.

– В шесть идеально, – сказал он. – К счастью, у меня свободный график.

– Тебе нет нужды тут присутствовать., – сказал я.

– Если бы ты был на моем месте, ты бы, может, чувствовал, что у тебя есть некоторая нужда находиться здесь? – сказал он.

Одна машина была «сааб», другая – «эскалейд», а третья – более новый «сааб» с двумя детскими креслами и набивным клоуном, с которым я не был знаком.

Три машины для двух взрослых, подумал я. Ну и страна. Ну и парочка эгоистичных говнюков – моя жена и ее новый муж. Я предвидел, что со временем и мои дети медленно превратятся сначала в эгоистичных маленьких говнюков-младенцев, потом в эгоистичных говнюков-малышей, потом в первоклашек, потом в подростков и, наконец, во взрослых, а я все это время буду ошиваться рядом, как поганый подозрительный дядька.

В этой части города было полно за́мков. В одном из них я увидел обнимающуюся пару. В другом у женщины на столе стояло типа девяти миллионов маленьких рождественских домиков, словно она делала им переучет. За рекой замки становились меньше. В нашей части города дома напоминали крестьянские лачуги. Внутри одной крестьянской лачуги на спинке дивана совершенно неподвижно стояли пятеро детей. Потом они одновременно спрыгнули, а их собаки зашлись в лае.

9

Мамин дом был пуст. Мама и Харрис сидели на полу в гостиной, звонили по телефону, пытались найти, куда бы можно отправиться.

– Который час? – сказал я.

Ма посмотрела туда, где прежде висели часы.

– Часы на улице, – сказала она.

Я вышел. Часы были под курткой. Десять часов. Эван меня наебал. Я подумал: не вернуться ли, не потребовать ли встречи с детьми, но, когда я доберусь, будет уже одиннадцать, и у него все равно останется веский аргумент: поздно.

Вошел шериф.

– Не вставайте, – сказал он маме.

Мама встала.

– Встаньте, – сказал он мне.

Я остался сидеть.

– Это вы бросили на землю мистера Клиса? – сказал шериф.

– Он только что вернулся с войны, – сказала мама.

– Спасибо вам за вашу службу, – сказал шериф. – Позвольте вас попросить воздержаться от швыряния людей на землю в будущем.

– Он и меня бросил на землю, – сказал Харрис.

– Дело в том, что я бы не хотел арестовывать ветеранов, – сказал шериф. – Я сам ветеран. Так что, если вы мне поможете – не будете бросать людей на землю, – я вам помогу. Не буду вас арестовывать. Договорились?

– Еще он собирался сжечь дом, – сказала мама.

– Я бы не рекомендовал ничего жечь, – сказал шериф.

– Он не в себе, – сказала мама. – Я что говорю: посмотрите на него.

Раньше шериф никогда меня не видел, но для него было бы профессиональным провалом признать, что у него нет никакой основы для сравнения, потому что он не знал, каким я был раньше.

– Да, вид у него усталый, – сказал шериф.

– Но силен, черт, – сказал Харрис. – Бросил меня на пол – нечего делать.

– Вы куда завтра направитесь? – спросил шериф.

– Предположения? – спросила мама.

– Друг, член семьи? – сказал шериф.

– Рени, – сказал я.

– Если не получится, приют на Фристен? – сказал шериф.

– Вот чего я никогда не сделаю, так это не пойду к Рени, – сказала мама. – Там все слишком возвышенные и великие. Они уже считают, что мы низменные.

– Ну, мы и есть низменные, – сказал Харрис. – По сравнению с ними.

– И еще чего я никогда не сделаю – это не пойду в какой-нибудь бип-бипный приют, – сказала мама. – У них в приютах вши.

– Когда мы начали встречаться, у меня были вши из приюта, – с готовностью сказал Харрис.

– Мне жаль, что это происходит, – сказал шериф. – Все меняется к худшему и переворачивается верх дном.

– Я так скажу, – сказала мама. – Я здесь работаю на церковь, и мой сын герой. С Серебряной звездой. Вытащил морпеха за его бип-бипную ногу. Мы письмо получили. И где я теперь? На улице.

Шериф отключился и ждал момента, когда можно будет выйти через дверь и вернуться к тому, что было для него реальной жизнью.

– Найдите себе место для жилья, друзья, – искренне посоветовал он, уходя.

Мы с Харрисом затащили в дом два матраса. На них были простыни, и одеяла, и все. Но на простыне с их матраса по краям остались травяные пятна, и от подушек несло грязью.

А потом мы провели долгую ночь в пустом доме.

10

Утром мама звонила каким-то теткам, которых знала, когда была молодой матерью, но у одной удалили позвоночный диск, у другой был рак, а у третьей были близнецы, у которых диагностировали маниакально-депрессивный психоз.

При свете дня храбрость вернулась к Харрису.

– Значит, этот военный трибунал, – сказал он. – Это было худшее из того, что ты сделал. Или ты делал чего и похуже, просто тебя не поймали?

– Его за это оправдали, – жестко сказала мама.

– Меня в тот раз тоже оправдали за взлом и проникновение в жилище, – сказал Харрис.

– И в любом случае какое отношение это имеет к тебе? – сказала мама.

– Он, может, поговорить хочет, – сказал Харрис. – Впустить туда немного свежего воздуха. Это хорошо для души.

– Ты посмотри на его лицо, Хар! – сказала мама.

Харрис посмотрел на мое лицо.

– Извини, что заговорил об этом, – сказал он.

Потом вернулся шериф. Он заставил нас с Харрисом вытащить матрасы. Мы с веранды смотрели, как он запирает дверь на висячий замок.

– Восемнадцать лет ты был моим милым домом, – сказала мама, возможно, подражая какой-нибудь скво племени сиу из фильма.

– Вам придется найти какой-нибудь фургон, – сказал шериф.

– Мой сын служил на войне, – сказала мама. – И посмотрите, как вы со мной обходитесь.

– Я был у вас вчера, – сказал шериф и по какой-то причине сделал из рук рамку по сторонам лица. – Помните меня? Вы мне это уже говорили. Я уже благодарил его за службу. Вызывайте фургон. Или ваше барахло отправится на свалку.

– Смотрите, как они обходятся с женщиной, которая работает в церкви, – сказала мама.

Мама и Харрис нашли среди кучи всякой дряни чемодан, набили его одеждой.

Потом мы поехали к Рени.

Я чувствовал: вот будет потеха.

11

Хотя и да и нет. Таким было одно из моих чувств.

Другое было: ах, мама, я помню, когда ты была молодой и носила косички, и я бы умер, увидев, как низко ты пала.

Еще одно: ты старая спятившая идиотка, вчера ты на меня настучала. Это еще зачем?

Еще одно: мам, мама, дай я встану перед тобой на колени и скажу, что я, Смелтон и Рики Г. сделали в Аль-Разе, а ты погладишь меня по голове и скажешь, что любой сделал бы то же самое.

Когда мы прошли по мосту Ролл-Крик, я понял, что думает мама: пусть Рени мне откажет, и я поднесу этой маленькой бип ее бип-бипаного бипа разделанным на тарелочке.

Но потом – тра-та-та, – когда мы перешли на другую сторону и ветер с прохладного речного сменился на обычный, ее лицо изменилось: бог мой, если Рени откажет мне в присутствии родителей Райана и они снова сочтут меня швалью, я умру, я просто умру.

12

Рени отказала ей в присутствии родителей Райана, которые смотрели на нее как на шваль.

Но мама не умерла.

Нужно было видеть их лица, когда мы вошли.

У Рени был шокированный вид. У Райана был шокированный вид. Отец и мать Райана так пытались скрыть шок, что роняли вещи. Отец Райана уронил вазу, когда чуть не вслепую пошел вперед, пытаясь напустить на себя жизнерадостный/дружелюбный вид. Мать Райана наткнулась на картину; дело кончилось тем, что она замерла, держа ее в скрещенных руках в красном свитере.

– Это младенец? – сказал я.

Мама снова на меня напустилась.

– А ты что подумал? – сказала она. – Карлик, который не умеет говорить?

– Да, это Мартни, – сказала Рени, протягивая мне ребенка.

Райан откашлялся, стрельнул в Рени взглядом: типа мне казалось, мы это с тобой обсудили, детка.

Рени на ходу изменила движение рук, подняла ребенка, словно если он будет достаточно высоко, то тогда мне не нужно будет брать его, поскольку дите так близко к свету над головой и все такое.

Обидно.

– В жопу, – сказал я. – Что, по-твоему, я собираюсь делать?

– Пожалуйста, не говори «в жопу» в нашем доме, – сказал Райан.

– Ты не говори моему сыну, какую бип-бип он может бип-бип говорить, – сказала мама. – Он воевал, и вообще.

– Спасибо вам за службу, – сказал отец Райана.

– Мы легко можем переехать в отель, – сказала мать Райана.

– Ни в какой отель вы не переедете, ма, – сказал Райан. – В отеле могут пожить и они.

– Мы не пойдем в отель, – сказала мама.

– Ты легко можешь пожить в отеле, мама. Тебе понравится хороший отель, – сказала Рени. – Особенно когда мы платим.

Даже Харрис занервничал.

– Отель, мне кажется, неплохо, – сказал он. – Давненько я не отдыхал в таком приятном месте, как отель.

– Ты хочешь отправить в какой-то клоповник свою мать, которая работает в церкви, вместе с твоим братом, героем Серебряной звезды, только что вернувшимся с войны? – сказала мама.

– Да, – сказала Рени.

– Могу я, по крайней мере, подержать ребенка? – сказал я.

– Нет, я этого не допущу, – сказал Райан.

– Мы с Джейн хотим, чтобы вы знали, что мы всегда были и остаемся сторонниками вашей миссии, – сказал отец Райана.

– Многие люди не знают, сколько школ вы все вместе там построили, – сказала мать Райана.

– Люди склонны сосредоточиваться на негативе, – сказал отец Райана.

– Как эта пословица? – сказала мать Райана. – Для того, чтобы что-то построить, сначала нужно что-то разрушить?

– Я думаю, он может подержать ребенка, – сказала Рени. – Я что говорю – мы ведь стоим рядом.

Райан поморщился, отрицательно покачал головой.

Ребенок корчился, словно тоже верил, что решается его судьба.

Поскольку все эти люди вокруг думали, что я искалечу ребенка, я не мог не представить себе, что калечу ребенка. Если я в своем воображении представлял, что калечу ребенка, не означает ли это, что я и в самом деле покалечу ребенка? Хочу ли я покалечить ребенка? Нет, конечно. Но: означает ли то, что я не хочу покалечить ребенка, что я, если ситуация критически обострится, его не покалечу? Разве в недавнем прошлом со мной не случалось так, что я, не имея ни малейших намерений совершать поступок А, вдруг ловил себя на том, что совершаю поступок А?

– Я не хочу держать ребенка, – сказал я.

– Я благодарен тебе за это, – сказал Райан. – Это классно с твоей стороны.

– Я хочу подержать этот кувшин, – сказал я, взял кувшин, подержал его как ребенка, а лимонад закапал изнутри. Дождавшись, когда лимонад потечет устойчивой струйкой на паркет, я шарахнул кувшином об стол.

– Вы меня сильно обидели! – сказал я.

И вышел из дома, быстро зашагал по дорожке.

13

Потом вернулся в тот магазин.

Увидел там двоих других ребят, моложе прежних. Эти, может, еще и школу не окончили. Я протянул им бирку МииВОКСМАКС.

– О черт, ну и дела! – сказал один. – А мы гадали, куда она делась.

– Мы уже собирались ее отозвать, – сказал второй, принося эспрессо с печеньем.

– Ценная? – сказал я.

– Ха, ну и вопрос, – сказал первый, вытащил из-под прилавка какую-то специальную салфетку, протер бирку и вернул ее на прилавок.

– Что это? – сказал я.

– Я бы скорее сказал, не что, а для чего, – сказал первый.

– Для чего это? – сказал я.

– Вообще-то, – сказал он, – вот эта подойдет вам больше, – сказал он и протянул мне такую же бирку со словом «МииВОКСМИН».

– Я долго отсутствовал, – сказал я.

– Мы тоже, – сказал второй.

– Только что вернулись из армии, – сказал первый.

Потом мы по очереди рассказали о том, где были.

Оказалось, мы с первым парнем были практически в одном месте.

– Постой, так ты был в Аль-Разе? – сказал я.

– Конечно, я был в Аль-Разе, – сказал первый.

– Я в этом сральнике никогда не был, признаю, – сказал второй. – Хотя один раз я переехал пса погрузчиком.

Я спросил первого, не помнит ли он козленка, стену в щербинах, плачущего малыша, темный аркообразный дверной проем, голубей, вдруг выпорхнувших из-под шелушащегося серого свеса.

– Меня там не было, – сказал он. – Я был скорее у реки и перевернутой лодки. Близ немногочисленного семейства, облаченного во все красное; они постоянно торчали перед тобой, куда бы ты ни повернулся?

Я точно понял, где он был. Не сосчитать, сколько раз до и после выпархивающих голубей мне на горизонте попадалась в поле зрения какая-то молящая, или стоящая на коленях, или бегущая фигура в красном.

– А с тем псом классно кончилось, – сказал второй. – Он остался в живых, норм. Перед моим отъездом он типа уже бегал рядом, когда я ехал в автопогрузчике.

Вошло семейство из девяти индейцев, и второй парень принес им эспрессо и печенье.

– Вау, Аль-Раз, – сказал я, забрасывая пробный камень.

– Для меня? – сказал первый. – Аль-Раз был худшим дней из всех.

– Да, и для меня тоже, именно так, – сказал я.

– Я охуеть как облажался в Аль-Разе, – сказал он.

Мне вдруг стало трудно дышать.

– Мой дружок Мелвин, – сказал он. – Ему шрапнель залетела прямо в пах. Из-за меня. Я слишком долго ждал, чтобы по ним шарахнуть. Там что-то типа девичника было совсем рядом. В магазине на перекрестке – человек пятнадцать женщин. И дети с ними. И вот я ждал. Беда для Мелвина. Для его паха.

Теперь он ждал, чтобы я рассказал ему, как облажался я.

Я положил бирку МииВОКСМИН, поднял ее, положил.

– Но с Мелвином все о’кей, – сказал он и постучал тихонько двумя пальцами по собственному паху. – Он вернулся домой, сейчас в аспирантуре. И ебется вовсю.

– Рад слышать, – сказал я. – Может, он даже иногда едет рядом с тобой на автопогрузчике.

– Что-что? – спросил он.

Я посмотрел на часы на стене. На них, похоже, не было стрелок. Просто какой-то подвижный узор из белого и желтого.

– Ты не знаешь, который час? – сказал я.

Парень посмотрел на часы.

– Шесть, – сказал он.

14

На улице я нашел таксофон и позвонил Рени.

– Извини, – сказал я. – Извини за этот кувшин.

– А, да, – сказала своим бесстрастным голосом. – Купишь мне новый.

Я слышал: она пытается закрыть ту ссору.

– Нет, – сказал я. – Я этого не стану делать.

– Ты где, Майки? – сказала она.

– Нигде, – сказал я.

– И куда идешь? – сказала она.

– Домой, – сказал я и повесил трубку.

15

Я шел по Глисон, и тут меня охватило это чувство. Мои ноги и руки не знали точно, чего хотят, но они стремились: прорваться через то/тех, что стоит на пути, войти внутрь, начать громить все, расшвыривать, кричать, что в голову взбредет, посмотреть, что будет.

Я соскальзывал в пропасть стыда. Понимаете, о чем я? В школе еще когда, один чувак заплатил мне, чтобы я очистил его пруд от осадка. Берешь грабли, подцепляешь ими осадок, а потом кидаешь в кучу. В какой-то момент грабли вылетели у меня из рук, и рукоятка вонзилась в набранную кучу. Когда я подошел, чтобы вытащить грабли, то увидел просто миллион головастиков, мертвых и умирающих в том возрасте, когда у них такие распухшие животики, как у беременных женщин. Вот что было общего у мертвых и умирающих: их нежные белые животики разорвались от тяжести осадка, неожиданно падавшей них сверху. А разница вот в чем: это умирающие трепыхались со страшной силой.

Я попытался спасти нескольких, но они были такие нежные, что, беря их руками я лишь усугублял их страдания.

Может быть, кто другой и сказал бы чуваку, который меня нанял: «Нет, я теперь должен остановиться. Мне стыдно, что я убил столько головастиков». Но я не смог. И потому продолжил выгребать осадок из пруда.

С каждым броском я думал, как разрываются все новые животики.

Я продолжил работу и разозлился на лягушек.

Вариантов было два: (А) я отвратительный тип, который намеренно делает эту мерзость снова и снова, или (Б) никакая это на самом деле не мерзость, и доказать, что это нормально, можно, повторяя снова и снова то, что я делаю.

Много лет спустя в Аль-Разе меня охватили сходные чувства.

Вот этот дом.

Вот этот дом, где они готовили, смеялись, еблись. Вот этот дом, где в будущем, когда будет произноситься мое имя, все станут замолкать, и Джой такая как бы: «Хотя Эван и не ваш настоящий папа, мы с папой Эваном считаем, что вам не следует столько времени проводить с папой Майком, потому что я и папа Эван думаем только об одном: как вырастить вас обоих сильными и здоровыми, и иногда мамочкам и папочкам нужная особая атмосфера, в которой это может случиться».

Я ждал, что увижу на подъездной дорожке три машины. Три машины означали: все дома. Нужно ли мне, чтобы все были дома? Нужно. Я хотел, чтобы все, даже дети, видели, участвовали и сожалели о том, что случилось со мной.

Но вместо трех машин на дорожке стояли пять.

Эван, как и ожидалось, находился на веранде. А еще там были Джой плюс двое приезжих. Плюс мама.

Плюс Харрис.

Плюс Райан.

Рени быстрым шагом смущенно шла по дорожке мне навстречу, а за ней – мать Райана, прижимая платок ко лбу, а следом – отец Райана, вздергивая зад из-за хромоты, которую я не заметил прежде.

Вы, подумал я. Вы – шуты гороховые. Вы – ебанутые придурки, это все, что послал бог, чтобы меня остановить. Это бунт. Охуенно смешно. Чем вы меня собираетесь остановить? Вашими ремнями? Вашими добрыми намерениями? Вашими джинсами из «Таргет»? Вашими годами, прожитыми в роскоши? Вашей верой в то, что разговорами, разговорами, бесконечными нудными, многообещающими разговорами можно уладить все что угодно?

Горизонты грядущей катастрофы расширились, они теперь включали в себя смерть всех присутствующих.

Лицо у меня загорелось, и я подумал: Давай, давай, давай.

Мама попыталась подняться с качелей на веранде и не смогла. Райан помог ей подняться – очень вежливо, под локоть.

И вдруг что-то во мне смягчилось, может быть, при виде материнской слабости, я уронил голову и со всей покорностью побрел в эту безмятежную толпу, думая: «Ладно, ладно, вы меня отправили, теперь верните меня. Найдите какой-нибудь способ вернуть меня, недоумки, или вы самая жалкая шайка ублюдков, какую только знал мир».

Мое рыцарское фиаско

И снова была НочьФакельногоСвета.

Около девяти я вышел помочиться. В лесу стояла большая емкость, которая питала нашу фальшивую реку, плюс лежала груда старых лат.

Дон Муррей пронесся мимо, вид у него был потрепанный. Потом я услышал рыдание. Около груды лат я увидел лежавшую на спине Марту с посудомойки, крестьянская юбка на ней была задрана до поясницы.

Марта: Этот тип – мой босс. О, боже мой, боже мой.

Я знал, что Дон Муррей – ее босс, потому что Дон Муррей был и мой босс.

Она вдруг узнала меня.

Тед, никому не говори, – сказала она. – Это ерунда. Нейт не должен знать. Его это убьет.

Потом бросилась со всех ног на парковку, от слез у нее под глазами черные синяки.

Грубый стол в ЗамковойБашнеIV был весь уставлен стряпней: настоящие свиные головы, цельные курицы, кровяная колбаса.

Дон Муррей с мрачным видом стоял у стола, выковыривая что-то из капустного салата.

Он так дружелюбно кивнул мне, как не кивал никогда прежде.

Женщины, сказал он.

Зайди ко мне, просила записка в моем шкафчике на следующее утро.

В кабинете Дона Муррея была Марта.

Значит, Тед, сказал Дон Муррей. Прошлым вечером ты стал свидетелем кое-чего такого, что, если не смотреть на это в правильном свете, может показаться неправильным. Нам с Мартой это кажется забавным. Правда, Мар? Я сейчас дал Марте тысячу долларов. На тот случай, если имело место какое-то недопонимание. Теперь Марта думает, что мы перепихнулись. О чем мы оба, люди семейные, очень сожалеем. Ну, после выпивки плюс романтика НочиФакельногоСвета. Так что случилось, Марта?

Марта: Нас занесло. Перепихнулись.

Дон: Добровольно перепихнулись.

Марта: Добровольно перепихнулись.

Дон: И не только это, Тед. Марта получает повышение. Из судомоек в Актерскую группу. Но подчеркнем: Ты, Марта, получаешь повышение не из-за того, что мы добровольно перепихнулись. Это случайное совпадение. Почему ты получаешь повышение?

Марта: Это случайное совпадение.

Дон: Случайное совпадение плюс ты всегда соблюдала этику вредной работы. Тед, ты тоже получаешь повышение. Из Привратницкой. В Шагающие стражники.

Это было удивительно. Я проработал в Привратницкой шесть лет. Человек моего калибра. У нас с ЭмКью была дежурная шутка.

Эрин бывало звонил и такой говорил: ЭмКью, кто-то наблевал в Роще печали.

А ЭмКью такой: Прислать человека моего калибра?

Или Эрин: Тед, какая-то дама уронила ожерелье в свинарнике и теперь закатывает говноистерику.

А я: Человек моего калибра?

А Эрин как бы: Шевелись. Ничего смешного. Она схватила меня за жабры.

Наши свиньи были муляжом, и наша грязь была муляжом, и наш навоз был муляжом, и все же развлечение было ниже среднего: напялить сапоги и тащить ФильтраБойДелюкс в свинарник, чтобы найти, например, ожерелье этой дамы. Для наилучших результатов с ФильтраБойДелюкс нужно сначала оттащить в одну сторону муляжей свиней. Поскольку свиньи автоматизированные, они будут хрюкать все время, пока ты их тащишь. Может показаться смешным, но если ты держишь такую свинью, это не совсем так.

Какой-нибудь случайный мужик может сказать: Эй, этот тип кормит свинью грудью.

И все будут смеяться.

Поэтому повышение до Шагающего стражника я очень приветствовал.

Я теперь был единственным работником в семье. Мама болела, Бет стеснялась, отец сильно повредил спину, когда на него упала машина, которую он ремонтировал. Кроме того, несколько окон у нас нуждались в замене. Всю зиму Бет ходила кругами, стыдливо пылесося снег. Если кто приходил, когда она пылесосила, то она так стеснялась, что не могла продолжать.

Тем вечером дома папа подсчитал, что мы скоро сможем купить маме медицинскую кровать.

Папа: Если и дальше будешь получать повышения, то со временем мы, не исключено, сможем купить мне корсет.

Я: Безусловно. Я приложу все усилия.

После обеда, когда я поехал в город, чтобы получить по маминому рецепту обезболивающее, по рецепту Бет – против стеснения и еще обезболивающее по рецепту отца, увидел Марту и Нейта.

Я посигналил, высунулся из окна, помахал, остановился, вышел.

Привет, Тед, сказал Нейт.

Что тут у вас? сказал я.

Наш дом просто в жопе, сказал Нейт. Ты посмотри на него. В жопе, верно? Меня просто трясет от бешенства.

Да, их дом никуда не годился. Крыша была залатана синим полотном, их детишки осторожно прыгали с тачки в грязную лужу, тощий пони стоял под качелями и вылизывал себя до крови, словно хотел быть чистым, когда ускачет наконец, к более приемлемой жизненной ситуации.

Я хочу знать, где тут взрослые? сказал Нейт.

Потом он подобрал с земли обертку от «Сопли» и посмотрел, куда бы ее выбросить. Потом просто уронил, и бумажка упала ему на ботинок.

Идеально, сказал он. История моей жизни.

Черт, сказала Марта и сняла обертку.

Только уж ты меня не бросай, сказал Нейт. Кроме тебя, у меня никого нет, детка.

Есть, сказала Марта. У тебя есть дети.

Если еще что добавится, я просто застрелюсь, сказал Нейт.

Я что-то засомневался, что у него хватит на это пороху. Хотя кто может знать?

Так что там происходит на вашей работе? сказал Нейт. Вот эта тут приехала сама не своя. Хотя она и получила повышение.

Я чувствовал на себе взгляд Марты типа: Тед, моя жизнь зависит от тебя.

Я понял: это ее требование. Мой жизненный опыт – а я его не совсем чтобы в парке приобрел – заставляет меня согласиться с идеей: Если что-то не сломано, не чини. И я бы еще и дальше развил: Даже если что и сломано, оставь его в покое, а то и вовсе доломаешь.

Ну, я сказал пару слов, мол, повышения – дело волнительное, вызывают немало стресса.

В благодарность – улыбка от Марты. Она проводила меня до машины, дала три помидора с собственной грядки, которые, по правде говоря, имели какой-то старческий вид: крохотные, робкие, сморщенные.

Спасибо, – прошептала она. – Ты спас мне жизнь.

На следующее утро в моем шкафчике лежала форма Шагающего стражника и стаканчик «Дикси» с желтой таблеточкой внутри.

Ура, подумал я, наконец-то Роль с лекарственной подпиткой.

Вошла миссис Бриджис из «Здоровья и защиты» с паспортом безопасности на таблетку.

Миссис Бриджес: «Значит, здесь мы имеем сто миллиграммов СтиляРыцаря®. Помогает в улучшении. Особенность СтиляРыцаря® в том, что у вас возникает потребность в воде».

Я принял таблетку, пошел в Тронный зал. Предполагалось, что я должен сторожить дверь, за которой, как предполагалось, думает король. Там и в самом деле находился король: Эд Филлипс. Туда посадили короля, потому что один из наших Сценарных штампов гласил: Прибывает Гонец, пробегает мимо Шагающего стражника, распахивает дверь, Король называет Гонца дерзким, Шагающего стражника – безмозглым, Гонец морщится, закрывает дверь, обменивается несколькими словами с Шагающим стражником.

Гости вскоре почти заполнили наш Нескучный уголок. Гонец (он же Кайл Сперлинг) промчался мимо меня, распахнул дверь. Эд назвал Кайла дерзким, назвал меня безмозглым. Кайл поморщился, закрыл дверь.

Кайл: Приношу извинения, если я нарушил протокол.

Я не стал произносить свои слова, а именно: Твоя неосмотрительность свидетельствует о человеческой страстности.

Вместо этого я ему ляпнул: Да нет проблем.

Кайл, истинный профессионал, не промедлил ни секунды.

Кайл (протягивая мне конверт): Прошу тебя вручить это немедленно. Срочное послание.

Я: Его величество пребывает в раздумье.

Кайл: Под бременем многих раздумий.

Я: Верно. Пребывает под бременем многих раздумий.

И тут СтильРыцаря® начал действовать. Во рту у меня стало сухо. Я почувствовал, что со стороны Кайла очень мило не замечать моей лажи. Мне вдруг стало ясно, что Кайл мне по-настоящему нравится. Да я даже люблю его. Как брата. Товарища. Благородного товарища. Я чувствовал, что мы с ним перенесли немало бурь. Мне казалось, например, что в какой-то момент в какой-то далекой земле мы стояли бок о бок у стены замка, сверху лились потоки горячей смолы, а мы горестно смеялись, словно говоря: Жизнь коротка, так давай же поживем. А потом: Эй, вы там! Пошли на приступ. Под хор проклятий взлетели примитивные лестницы, хотя какие именно проклятия звучали, я не помню, как не помню и результата названного Приступа.

Кайл тут же удалился. Я с радостью развлекал гостей, используя Остроумие и всевозможные Колкости, радуясь тому, что я, после многих моих Тягот, достиг такого положения в Жизни, когда могу радовать Весельем Всех и Вся.

Вскоре Приятность Дня, уже и без того Существенная, значительно увеличилась Прибытием моего Благотворителя Дона Муррея.

И сказал Дон Муррей, весело подмигнув: Тед, знаешь, что мы с тобой должны делать время от времени? Ездить куда-нибудь вместе. Например, на рыбалку? Отдохнуть на природе. Что угодно.

Сердце у меня затрепетало от этого Предложения. Порыбачить, поохотиться, разбить палатку вместе с этим благородным Джентльменом! Бродить по широким Полям и зеленым Лесам! Отдохнуть в Конце Дня в каком-нибудь тихом Загородном Доме близ петляющего Ручья и там, под звуки приглушенного Ржания наших Жеребцов, тихо поговорить обо Всем на свете – о Чести; о Любви; об Опасности; о хорошо исполненном Долге!

Ну тут Произошло роковое Событие.

А именно Появление упомянутой выше Марты в облачении Привидения. Привидений было три, чтобы быть точным – с двумя другими Дамочками в Белом (конкретно – Меган и Тиффани). Эти Три Девы улучшали Приманку Весельем: они были призраками, которые взаправду Обитали в Замке, все время Гремели Цепями и Печально Плакали, а наши Гости в Нескучном уголке, огороженном Красными Канатами, реально Глазели, Распахивали Рты и Визжали от этого Зрелища.

При виде Марты – которая, хотя и была Весела, несла След некоего Мрачного Воспоминания (и я хорошо знал какого), – несмотря на недавнее Везение, мне сделалось немного Грустно.

Отметив Перемену в моем Настроении, Марта тихо заговорила со мной, Апарт.

Марта: Все классно, Тед. Я это пережила. Серьезно. Без дураков. Забудь об этом.

О, это женщина Завидной Добродетели, которая так Страдала, но снизошла до разговора со мной на Манер такой Откровенный и Прямой, своими Словами соглашаясь хранить свой Позор в таком суровом Заточении!

Марта: Тед, ты не болен?

На что я дал Ответ: Истинно говорю, я был Нездоров, был Растерян и Невнимателен; но сейчас я Обрел свое прежнее Я и настоящим приношу Многократные Извинения за мое прошлое Небрежение по отношению к Тебе, дорогая Дама.

Марта: Полегче, Тед.

В этот момент Дон Муррей вышел-таки вперед и, протянув руку, положил ее мне на Грудь, словно Ограничивая меня.

Тед, Богом клянусь, молвил он. Кляп из носка засунь в хлебало, иль мигом в канализацию спущу.

И истинно говорю, часть моего Разума теперь давала мне здравый Совет: я должен постараться унять эти Чувства, чтобы не совершить Неосмотрительного Поступка, который превратит мое Везение в Горе.

Но Сердце Человека есть Орган, поведение которого трудно Предсказать и Урезонить который нелегко.

Потому что, когда я смотрел на Дона Муррея, многие Мысли собирались в моей Голове, словно в Грозовую Тучу: Чего стоит Жизнь, если Живой Человек не стоит за Добродетель и не требует Справедливости, ведь Господь дарует ему Власть добиваться этого? Хорошо ли, если Диавол остается Безнаказанным? Неужели Слабые должны вечно топтать эту прекрасную Землю беззащитными? При этих мыслях что-то Честное и Мужественное начало утверждаться во мне, по причине чего – Скрытность не подобает Джентльмену – я вышел в самую Середину Зала и изложил многочисленным собравшимся Гостям Честное Заявление, Серьезное и Громкое, а именно:

– Оный Дон Муррей Грязно воспользовался своим Преимуществом в отношении Марты, вогнав против ее Воли свой Штырь в ее Женскую природу в НочьФакельногоСвета;

– Далее: оный грязный Злодей Купил молчание Марты Разными Подкупами, включая и нынешнее место Работы ея;

– Далее: Оный Дон Муррей сходным образом попытался Купить и мое Молчание; но я более НЕ НАМЕРЕН МОЛЧАТЬ, потому как Человек есть, пусть и ничто ДРУГОЕ, и буду СЛУЖИТЬ Добродетели, НЕВЗИРАЯ на Цену.

Повернувшись к Марте, я попросил, склонив голову, ее Согласия на эти Заявления и Подтверждения Истинности мною Провозглашенного. Но увы! Дева не Подтвердила мои слова. Только опустила Глаза, словно от Стыда, и покинула это Место.

Прибыла служба безопасности, вызванная Доном Мурреем, и, вовсю используя Возможность, хорошо оттопталась на мне, нанеся немало резких ударов по моим Голове и Телу. Они Скрутили меня и вытащили из того Места, а потом Выкинули на Улицу, Накидав грязи на мою Персону и порвав в Клочья на моих Глазах мою карточку Табельного учета, они разбросали клочья под жестокий Смех на мой Счет, в особенности касательно моей Шляпы с Перьями, одно Перо на которой они Согнули Пополам.

Я сидел, окровавленный и в синяках, а затем, собрав остатки Достоинства, направился Домой, к Тем утешениям, которые могут быть Доступны мне там. У меня даже не было средства оплатить билет в Автобусе (мой рюкзак остался в том ГрязномМесте), а посему шел Пешком гораздо более Часа, и Солнце уже стояло низко на своем Пути, и я с печалью Размышлял о том, что ко всему прочему я Потерпел неудачу в Предвидении, поставив таким образом мою Семью в самое угрожающее Положение, по каковой причине наша бедность, и без того позор нашему Благополучию, будет многократно Мультиплицирована.

У отца не будет Корсета, у матери – Медицинской Кровати, и воистину Способ, каковым мы в будущем сможем иметь Средства́ для их многочисленных Необходимых лекарств, есть пока Тайна и причина Досадования.

Вскоре я обнаружил Себя близ «Вендис» на Сентер-бульвар у депрессивной Окраины. Я приходил в себя, и приходил в себя болезненно, осознавая, что вскоре буду стоять перед нашим паршивеньким Телевизором, пытаясь объяснить на моем собственном низменном Языке, что вскоре на нас посыплются Зимние Снега (проникнут даже в наше Жилище, как я ранее и обещал), Понимания я не Встречу: меня Уволили, Уволили и жестоко Опозорили!

А потом последовал Смертельный в своем роде удар, подчеркивающий мою Глупость. Нанесла его сама Марта, которая позвонила мне по Сотовому, сказала с неподдельной Болью в Голосе, который больно задел меня за Живое: Огромное тебе спасибо, Тед, если ты еще не заметил, мы живем в маленьком вонючем городке, Боже мой, Боже мой!

И тут она начала плакать. И по-Настоящему.

Так оно и было: Слухи и Клевета и в самом деле Летают по нашему Городку как Ветер, и, несомненно, они так или иначе достигнут Ушей жалкого идиота Нейта. И, получив такую жестокую информацию о Грязном Оскорблении Марты, Нейт наверняка рехнется.

Боже мой.

Ну и Денек.

Я пошел напрямик через школьную Спортплощадку, где силуэты состязающихся манекенов походили на людей, которые знают цену молчания. Они, казалось смеялись надо мной, а я пытался Успокоить себя, говоря, что поступил Правильно, послужил Истине и продемонстрировал истинное мужество. Но я не находил в этом утешения. В этом было что-то ненормальное. Почему я сделал Это? Я себя чувствовал, как полный Дебил, которому не следовало искать добра от добра и быть Сдержаннее. Вот уж обделался, так обделался. Хотя, с другой Стороны, разве сам Дьявол при случае не выряжался в Одеяние Сдержанности, если это отвечало его Целям? Разве не Спасительно, что События могут развиваться таким образом, чтобы Дон Мюррей был наказан? Хотя, опять же, за кого я себя принимал – за мистера Важную Шишку?

Черт.

Черт побери.

Полная задница.

Ох, нелегко это будет загладить.

Я теперь почти полностью пришел в себя, а это, поверьте, совсем не сахар.

Похоже, я переварил последнюю крошку Таблетки. И это произвело последний краткий, но мощный позыв Вернуться. К тому прежнему Я. Которое, Возвышенное и Самоуверенное до Невозможности, завело меня черт знает куда.

Я отправился на Берега Реки, и некоторое время побродил там, пока заходящее солнце не сравнялось с водой, щедро даря Себя и свои Многообразные Цвета в касательном Великолепии, предшествующем самой замечательной Тишине.

Десятое декабря

Бледный мальчик с челкой несчастного принца Вэлианта[31] по-щенячьи неуклюже пробрался в стенной шкаф в прихожей и реквизировал белую отцовскую куртку. Потом реквизировал ботинки, которые выкрасил в белое аэрозольным баллончиком. Красить в белое пейнтбольное ружье запрещалось. Ружье подарила тетушка Хлоя. Каждый раз, когда она приходила, он должен был предъявлять его, чтобы она могла поднять хай вокруг текстуры древесины.

Сегодняшнее задание: дойти до пруда, убедиться, что бобровая плотина на месте. Вероятно, его задержат. Тот вид, который жил в старой каменной стене. Они были маленькие, но, вылезая из стены, приобретали определенные пропорции. И бросались на тебя. В этом состоял их метод. Его апломб заставал их врасхлоп. Он это знал. И наслаждался результатом. Он поворачивался, поднимал пейнтбольное ружье, произносил нараспев: Знаете ли вы назначение этого человеческого изобретения?

Ба-бах!

Они были обитателями Преисподней. Или Преисподниками. У них была с ним странная связь. Иногда он целыми днями помогал им залечивать раны. Случалось, когда один из них пробегал мимо, он ради шутки стрелял ему в задницу. И тот потом хромал до конца жизни. А это могло продолжаться еще дополнительные девять миллионов лет.

Подстреленный в безопасности каменной стены и там, Ребята, посмотрите, что у меня с задницей.

Они собирались в кружок и принимались рассматривать задницу Гзимона, обмениваясь мрачными взглядами: о да, хромать Гзимону и в самом деле теперь аж девять миллионов лет, бедняга.

Потому что да: Преисподники говорили, как тот парень из «Мэри Поппинс».

А это, естественно, ставило некоторые вопросы касательно их точного происхождения здесь, на земле.

Задержать его Преисподникам было нелегко. Он был коварен. Плюс не влезал в отверстия каменной стены. Когда они его связывали и входили внутрь, чтобы сварганить свое миниатюризирующее варево, – Бам! – он разрывал их допотопную веревку движением из системы боевых искусств его собственного авторства – Той Фой, оно же «Убийственные руки». И закрывал их вход неумолимым камнем удушения, закупоривая их внутри.

Потом, представляя, как они корчатся в предсмертных муках, проникался к ним жалостью, возвращался и убирал камень.

Ай-ай, мог сказать кто-нибудь из них изнутри. Спасибо, хозяин. Ты и впрямь благоравный противник.

Иногда его пытали. Его укладывали на спину, чтобы он видел мчащиеся облака, и мучили его теми способами, которые он без проблем выносил. Они были склонны не трогать его зубы. К счастью. Да они бы вряд ли даже догадались заставить его почистить их. Они были профанами в этом отношении. Они никогда не трогали его петушок и никогда не трогали его ногти. Он сносил все, приводя их в ярость своими отпечатками в снегу, похожими на ангелов. Иногда они думали, что наносят сокрушительный coup de grâce[32], не догадываясь, что он слышал такие вещи со времен незлопамятных от некоторых школьных кретинов; Вау, говорили они ему, а мы даже не знали, что Робин может быть мальчиковым именем[33]. И сдавленно смеялись своим Преисподническим смехом.

Сегодня у него было такое чувство, что Преисподники могут похитить Сюзанну Бледсоу, новую девочку в классе. Она приехала из Монреаля. Ему нравилось, как она говорит. Это явно нравилось и Преисподникам, которые планировали воспользоваться ею, чтобы пополнить свое сократившееся население и заварить всякие штуки, которые они не умели заваривать.

Скафандры надеты, НАСА. Он тяжело повернулся к двери.

Разрешается. У нас есть ваши координаты. Будьте там осторожны, Робин.

Опа, холодища, бррр.

Термометр-уточка показывал десять[34]. И это при безветрии. Но именно это и делало все таким интересным. Таким реальным. Зеленый «нисан» стоит там, где Пул упирался в футбольное поле. Дай бог, чтобы хозяин не оказался каким-нибудь извращенцем, которого ему пришлось бы обдуривать.

Или Преисподником в человеческом обличье.

Яркий, яркий, голубой и холодный. Он пересекал футбольное поле, и под ногами хрустел снег. Почему в такой холод, если ты бежишь, начинает болеть голова? Вероятно, это объяснялось Предобладающей Быстротой Скорости Ветра.

Тропинка в лесу была такая широкая, будто человек протоптал. Видимо, Преисподник и в самом деле похитил Сюзанну Бледсоу. Черт бы его подрал. И его родню. Судя по тому, что след был один, Преисподник, вероятно, ее нес. Грязная скотина. Не стоило бы ему неподобающим образом касаться Сюзанны, пока он ее нес. Если он это делал, то Сюзанна наверняка дала ему неукротимый отпор.

Это его беспокоило, очень беспокоило.

Когда он их догонит, то скажет: Слушай, Сюзанна, я знаю, ты не знаешь, как меня зовут, по ошибке назвала меня Роджером в тот раз, когда просила подвинуться, но все же я должен признаться: я чувствую, между нами что-то есть. Тебе так не кажется?

У Сюзанны удивительные карие глаза. Они теперь были влажны от страха и неожиданной реальности.

Прекрати с ней говорить, приятель, сказал Преисподник.

Не прекращу, сказал он. А, Сюзанна? Даже если ты не чувствуешь, что между нами что-то есть, будь уверена, я прикончу этого типа и верну тебя домой. Где, ты говоришь, твой дом? В Эль-Сирро? У водонапорной башни? Там есть несколько милых домиков.

Да, сказала Сюзанна. У нас и бассейн есть. Ты должен заглянуть летом. Если плыть, не снимая рубашки, это просто класс. И еще – «да» на то, что между нами что-то есть. Ты и правда самый умный мальчик в нашем классе. Даже когда я начинаю вспоминать знакомых мальчишек из Монреаля, я типа: Не с кем сравнивать.

Приятно слышать, сказал он. Спасибо за эти слова. Я знаю, я не самый худой.

А что касается девочек? сказала Сюзанна. Нас больше интересует содержание.

Вы уже перестанете? сказал Преисподник. Потому что пришло время вашей смерти. Ваших смертей.

Да-да, точно, пришло время кое-чьей смерти, сказал Робин.

Плохо было то, что по правде никого спасать и не приходилось. Прошлым летом он видел здесь умирающего енота. Он хотел притащить его домой, чтобы мама вызвала ветеринара. Но вблизи зверь казался очень страшным. Еноты вообще-то крупнее, чем кажутся по мультикам. А у этого был такой вид – того и гляди, укусит. Он побежал домой, чтобы хоть воды ему принести. А когда вернулся, то увидел только место, где у енота явно случились предсмертные судороги. Это было грустно. От грустных вещей у него портилось настроение. У него бывали в лесу случаи заблаговременных рыданий.

Это означает, что у тебя большое сердце, сказала Сюзанна.

Не знаю, скромно сказал он.

А вот и старая покрышка от грузовой машины. Тут тусовались старшеклассники. Внутри покрышки, припорошенные снегом, лежали три банки пива и туго свернутое одеяло.

Вы, наверное, любите потусоваться, сказал Сюзанне надтреснутым голосом Преисподник несколько секунд назад, когда они проходили ровно мимо этого места.

Нет, не люблю, сказала Сюзанна. Я люблю играть. И я люблю обниматься.

Ну и ну, сказал Преисподник. Похоже, скука смертная.

Где-то есть другой человек, который любит играть и обниматься, сказала Сюзанна.

Он вышел из леса, и ему открылся самый красивый вид из всех, какие он знал. Пруд сверкал замерзшей белизной. Ему показалось, в этом есть что-то швейцарское. Когда-нибудь он узнает точно. Когда швейцарцы устроят в его честь парад или что-то в этом роде.

Здесь следы Преисподника сходили с тропинки, он устроил себе минуту созерцания и поглазел на пруд. Может, этот Преисподник был не так уж и плох. Может, у него случился изнурительный приступ совести касательно доблестно сопротивляющейся Сюзанны у него на спине. По крайней мере, создавалось впечатление, что он немного любит природу.

Потом следы вернулись на тропинку, которая огибала пруд и шла дальше, к Лексон-Хилл.

Что это за странный предмет? Куртка? На скамейке? На скамейке, которую Преисподники использовали для принесения человеческих жертв?

Снега на куртку не нанесло. Внутри нее еще тепло.

Стало быть, недавно брошенная куртка Преисподника.

Довольно странный фетиш. Интригующий паралакс, если он когда-либо с такими сталкивался. А он сталкивался. Один раз нашел бюстгальтер на руле велосипеда. А однажды он нашел позади «Фресно» тарелку с целым стейком и гарниром. И его не тронул. Хотя выглядел стейк соблазнительно.

Что-то тут затевалось.

Потом на склоне Лексоу-Хилл, на полпути к вершине, он увидел человека.

Без куртки, лысый. Суперхудой. И в чем-то вроде пижамы. Поднимается с трудом с упорством черепахи, у него голые белые руки, торчащие из пижамных рукавов, как две голые белые ветки. Или из могилы.

Кто же станет оставлять куртку в такой день? Псих, вот кто. А этот тип был похож на психа. Как чувак из Аушвица или грустный, сбитый с толку дедушка.

Отец как-то сказал ему, Доверяй своему разуму, Роб. Если что-то пахнет говном, но на нем написано С днем рождения и воткнута свечка, то что это?

А глазурь сверху есть? сказал он.

Отец тогда проделал со своими глазами то, что он всегда делал, когда ответ не совсем попадал в точку, – скосил их.

Что сейчас говорил ему разум?

Что-то тут не так. Человеку нужна куртка. Даже если этот человек взрослый. Пруд замерз. Термометр-уточка показывал десять. Если человек псих, тем больше оснований прийти ему на помощь, разве не сказал Иисус, Блаженны те, кто помогают тем, кто сам не может себе помочь, потому что слишком психические, плохо соображают или имеют физические недостатки?

Он схватил куртку со скамьи.

Вот оно – спасение. Наконец, настоящее спасение типа того.

Десятью минутами ранее Дон Эбер остановился у пруда, чтобы перевести дыхание.

Он очень устал. Ну и дела. Черт знает что. Когда он тут выгуливал Йети, они шесть раз обходили пруд, трусцой поднимались на холм, касались камня наверху, рысцой бежали вниз.

Ты лучше шевелись, сказал один из двух парней, которые все утро вели дискуссию в его голове.

Конечно, если ты все еще не отказался от идеи камня, – сказал второй.

Которая нам по-прежнему кажется пижонской.

Одним, похоже, был его отец, другим – Кип Флемиш.

Глупые изменщики. Они поменялись женами, бросили поменянных жен, вместе бежали в Калифорнию. Может, они были геями? Или просто свингерами? Геями-свингерами? Отец и Кип в его голове расписались в своих грехах, и все втроем они заключили сделку: он простит их за то, что они, вероятно, геи-свингеры, и за то, что из-за них ему пришлось отправляться на Гонки мыльных ящиков[35] с одной только мамой, а они за это согласны дать ему основательный мужской совет.

Он хочет, чтобы все было аккуратно.

Это теперь отец говорил. Похоже, отец был как бы на его стороне.

Аккуратно? сказал Кип. Я бы использовал другое слово.

По небу пронеслась птица-кардинал.

Это было удивительно. По-настоящему удивительно. Он был молод. Пятьдесят три. И он так и не выступил с обращением к стране о сострадании. А как насчет путешествия по Миссисипи на каноэ? А как насчет того, чтобы пожить в шалаше близ тенистого ручья с двумя девчонками-хиппи, которых он встретил в 1968 году в сувенирной лавке в Озарках, когда Аллен, его отчим, в своих безумных очках-консервах, купил ему пакетик окаменелостей? Одна из девчонок-хиппи сказала, что он, Эбер, станет лисой, когда вырастет, и пусть он, пожалуйста, не забудет тогда ее пригласить. Потом девчонки-хиппи соединили свои золотистые головы и принялись хихикать над его ожидаемыми лисьими повадками. И этого никогда не…

Этого почему-то так никогда и не…

Сестра Вэл сказала, Почему бы тебе не попробовать стать следующим ДжФК? И он выставил свою кандидатуру на выборах президента класса. Аллен купил ему шляпу из пенопласта. Они сидели вместе, расписывали ленту на шляпе фломастерами. «ПОБЕДИ С ЭБЕРОМ!» А сзади: «ОН КЛАССНЫЙ!» Аллен помог ему записать пленку. С маленькой речью. Аллен куда-то унес пленку и вернулся с тридцатью копиями, «чтобы раздать».

– У тебя отличное послание, – сказал Аллен. – И ты невероятно красноречив. Ты сможешь.

И он смог. Победил. Аллен устроил для него победную вечеринку. С пиццей. Пришли все ребята.

Ах, Аллен.

Добрейший человек. Брал его с собой плавать. Учил его декупажу. А как Аллен терпеливо его расчесывал, когда он пришел домой со вшами в волосах. Ни одного грубого слова и т. д., и т. п.

И совсем по-другому, когда зачались страдания. Начались. Черт побери. Все чаще и чаще его слова. Куда-то набекрень. Все чаще и чаще его слова совсем не те, которые хотеть.

Хотел.

Когда начались страдания, Аллен взбесился. Говорил такие вещи, каких никто не должен говорить. Матери, Эберу, парню, который приносил воду. Из застенчивого человека, который всегда одобрительно похлопывал тебя по спине, превратился в высохшую бледную фигуру на кровати, кричащую ПИЗДА!

Только у него получалось с каким-то жутковатым новоанглийским акцентом – ПЕЗДА!

Когда Аллен в первый раз прокричал ПЕЗДА! за этим последовал забавный миг, во время которого они с мамой смотрели друг на друга, пытаясь понять, кого он назвал ПЕЗДА. Но тут Аллен поправился для ясности: ПЁЗДЫ!

Стало ясно, что он имеет в виду обоих. Какое облегчение.

Они от смеха чуть животы не надорвали.

Черт возьми, сколько он тут простоял? День шел на увалень.

Убыль.

Я честно не знал, что делать. Но он все сильно упростил.

Взял все на себя.

Так что ничего новенького?

Вот именно.

А теперь Джоди и Томми.

Привет, ребята.

Сегодня большой день.

Я что говорю, конечно, было бы неплохо иметь возможность попрощаться по-людски.

Но какой ценой?

Вот именно. И смотрите-ка: он ведь знал.

Он был отцом. И поступил как отец.

Отец облегчает бремя тех, кого любит.

Избавляет тех, кого любит, от мучительных сцен прощания, которые могут сниться потом до конца дней.

Вскоре Аллен стал ЭТОТ. И никто никого не собирался винить, если кто-то избегал ЭТОГО. Иногда они с матерью сидели на кухне, опасались вызвать гнев ЭТОГО. Даже ЭТОТ понимал правила игры. Ты приносил стакан воды, ставил его, говорил очень вежливо, Что-нибудь еще, Аллен? И ты видел, ЭТОТ думает, Все эти годы я был так добр с вами, а теперь я стал всего лишь ЭТОТ? Иногда там внутри присутствовал и прежний добрый Аллен, указывая глазами, Слушай, уходи, пожалуйста, уходи, я изо всех сил креплюсь, чтобы не назвать тебя ПЕЗДА!

Тощий, как жердь, ребра торчат.

В члене катетер.

В воздухе запах говна.

Ты не Аллен, и Аллен не ты.

Так ему сказала Молли.

Что касается доктора Спайви, то он не мог сказать. Не хотел. Рисовал маргаритку на бумажке. Потом наконец сказал, Ну, если откровенно? По мере того как эти штуки растут, они могут делать странные вещи. Но необязательно ужасные. Был у меня один пациент. Все время требовал спрайта.

И Эбер тогда подумал, Ты, дорогой доктор/избавитель/спасательный круг, сказал, что тот только все время требовал спрайта?

Вот так ты и попался. Ты думал, может быть, я только и буду что требовать спрайта. А потом ты вдруг – раз, и ты превращаешься в ЭТОГО, начинаешь кричать ПЕЗДА! срать в кровать, лупить по людям, которые пытаются тебя подмыть.

Нет, сэр.

Вот уж хер, любезный сэр.

В среду он снова свалился с медицинской кровати. И там на полу в темноте его осенило: я могу избавить их от этого.

Избавить нас? Или избавить себя?

Отойди от меня.

Отойди от меня, детка[36].

Пару раз откуда-то сверху дохнул ветер, и вниз по прямой полетели снежинки. Красота. Почему мы созданы такими, что многое из того, что происходит каждый день, считаем прекрасным?

Он снял куртку.

Милостивый боже.

Он снял шляпу и перчатки, засунул шляпу и перчатки в рукав куртки, оставил куртку на скамье.

Так они поймут. Найдут машину, пойдут по тропинке, найдут куртку.

Настоящее чудо. Что он добрался до этого места. Он всегда был крепким. Один раз пробежал полумарафон со сломанной ногой. После вазэктомии он очистил гараж, и никаких проблем.

Он лежал на медицинской кровати и ждал, когда Молли уйдет в аптеку. Это была самая трудная часть. Сказать ей пока-пока, будто не навсегда.

Его мысли теперь склонялись к ней, и он дал им укорот, взмолившись: Позволь мне сделать это. Господи, не дай мне просрать этот шанс. Позволь мне не стать причиной бесчестья. Позвонь мне закончить курсивом.

Позволь. Позволь мне закончить курсивом.

Красивый.

Красиво.

Оценочное время на то, чтобы догнать Преисподника и передать ему его куртку? Около девяти минут. Шесть минут на обход пруда по тропинке, еще три минуты, чтобы взбежать вверх по склону, словно призрак-посыльный или ангел милосердия, несущий простой дар в виде куртки.

Это только оценка, НАСА. Я, в общем, взял цифру с потолка.

Мы знаем, Робин. Мы теперь уже прекрасно знаем, как грубо ты работаешь.

Как в тот раз, когда ты пердел на Луне.

Или когда ты обманом вынудил Мела сказать: «Мистер президент, каким приятным сюрпризом было обнаружить астероид на орбите Урана».

Последняя оценка была совсем уж неточной. Преисподник оказался на удивление резвым. А Робин был не тот прострел, который везде поспел. Некоторый объем талии у него был. И отец прогнозировал, что скоро он триумфально обретет лайнбекерский[37] вес. Он так на это надеялся. Потому что пока, кроме цыплячьей груди, ничем похвастаться не мог.

Робин, поторопись, сказала Сюзанна. Я так сочувствую этому несчастному старику.

Он дурак, сказал Робин, потому что Сюзанна была молода и пока не понимала, что если человек глуп, то он создает трудности для других людей, которые поумнее его.

У него мало времени, сказала Сюзанна чуть не истерическим голосом.

Ну-ну, попытался успокоить ее он.

Я так боюсь, сказала она.

И в то же время ему повезло иметь кого-то вроде меня, кто горбатится – тащит ему куртку на этот сраный холм, у которого такой крутой склон, что просто мама не горюй, сказал Робин.

Я полагаю, это определение «героя», сказала Сюзанна.

Пожалуй, сказал он.

Я не хочу и дальше быть навязчивой, сказала она. Но он, кажется, вырывается вперед.

И что ты предлагаешь? сказал он.

При всем моем уважении, сказала она, и поскольку, как мне известно, ты считаешь нас равными, хотя и разными и не отказываешь мне в некотором уме, способности делать открытия и много еще в чем…

Да, да, продолжай, сказал он.

Если подходить чисто математически в рамках простой геометрии…

Он понял, к чему она ведет. И она была абсолютно права. Неудивительно, что он ее любил. Он должен срезать путь через пруд, уменьшив аксиоматический угол и, соответственно, сокращая время догона на драгоценные секунды.

Постой, сказала Сюзанна. Это не опасно?

Нет, сказал он. Я делал это много раз.

Пожалуйста, будь осторожен, взмолилась Сюзанна.

Ну, если ты просишь, сказал он.

Ты всегда так уверен в себе, с сомнением в голосе проговорила Сюзанна.

Вообще-то никогда, сказал он себе под нос, не желая ее тревожить.

Твоя храбрость от запальчивости, сказала Сюзанна.

Он пошел через пруд.

Вообще-то ходить по воде было довольно стремно. Летом здесь плавали каноэ. Если бы мама могла его видеть, у нее случилась бы истерика. Мама относилась к нему как к куску стекла. Из-за безосновательных операций в детстве. Она настораживалась, даже если он брал в руки степлер.

Но мама была молодчина. Надежный советник и твердая направляющая рука. У нее была изюмительная копна серебряных волос и хрипловатый голос, хотя она не курила и даже была веганом. Она никогда не была байкерской чиксой, хотя некоторые из школьных кретинов заявляли, что она довольно похожа.

Вообще-то, он очень любил маму.

Он уже преодолел приблизительно три четверти пруда или, считая иначе, около шестидесяти процентов.

Между ним и берегом виднелось сероватое пятно. Здесь летом тек ручей. Выглядело оно чуток сомнительно. На краю серого пятна он постучал по льду прикладом ружья. Крепкий, как и везде.

Он пошел дальше. Лед под ногами чуть-чуть шевелился. Возможно, он здесь был потоньше. Во всяком случае, он на это надеялся. Черт.

Как дела? с дрожью в голосе сказала Сюзанна.

Бывает и лучше, сказал он.

Может, тебе лучше повернуть назад сказала Сюзанна.

Но разве такое же чувство не переживали все герои на заре жизни? Разве преодоление этого страха не выделяло храбрых из всех остальных?

Назад пути не было.

Или путь все же был? Может, и был. Вообще-то, должен быть.

Лед треснул, и мальчик полетел в воду.

В «Уничижительной степи» тошнота не упоминалась.

Благодатное чувство овладело мной, когда я у основания расщелины соскользнул в сон. Без страха, без неудобства – только туманная печаль при мысли о том, сколько осталось несделанным. Это смерть? подумал я. Ничем другим и быть не может.

Автор, чьего имени не помню, я хочу сказать тебе словечко.

За***нец.

Дрожь безумная. Похоже, тремор. Голова тряслась на шее. Он замер, и его стошнило на снег, бело-желтым на бело-синее.

Ему стало страшно. Теперь уже стало страшно.

Каждый шаг давался ему с трудом. Он должен это запомнить. С каждым шагом он удалялся очень и очень. Отче, отче. Отчим. Какую победу он пытался вырвать. В последнее мановение.

Он почувствовал потребность в глубине горла сказать это правильно.

В последнее мгновение. В последнее мгновение.

Ах, Аллен.

Даже когда ты стал ЭТОТ, для меня ты оставался Алленом.

Прошу тебя, знай об этом.

Падаешь, сказал отец.

Какое-то время он ждал, хотел увидеть, где приземлится и насколько это будет больно. Потом он почувствовал дерево внутри себя. Он обнаружил, что принял форму плода и сложился вокруг этого дерева.

Какого хера.

Ой-ой, ой-ой. Это было слишком. Она не плакал после операций или во время химиотерапии, но теперь ему хотелось заплакать. Это было несправедливо. Предположительно это случалось со всеми, но теперь это происходило с ним. Он ждал какой-то особой милости. Но нет. Что-то/кто-то сильнее его постоянно ему отказывал. Говорили, что кто-то/что-то большое очень любит тебя, но в конечном счете ты понимал, что это не так. Большое что-то/кто-то оставалось нейтральным. Безучастным. А когда оно невинно двигалось, под его ногами гибли люди.

Много лет назад они с Молли в «Освещенном теле» видели срез мозга. На этом срезе коричневела маленькая бляшка размером с десятицентовик. Этой бляшки хватило, чтобы убить человека. У парня, вероятно, были свои мечты и надежды, стенной шкаф, набитый брюками и всем прочим, дорогие сердцу детские воспоминания: мельтешня золотых рыбок в тени и, скажем, в Гейдж-парке, бабушка, ищущая носовой платок в сумке, пахнущей жвачкой «Ригли» – что-то в этом роде. Если бы не коричневая бляшка, парень мог бы вместе с другими обедать в атриуме. Но нет. Теперь он покойник, гниет где-то без мозга в голове.

Глядя на срез мозга, Эбер ощущал собственное превосходство. Бедняга. То, что случилось с ним, – огромное невезение.

Они с Молли поспешили в атриум, поели свежей выпечки, посмотрели, как белки бесятся вокруг пластикового стаканчика.

Эбер, свернувшись в форме плода вокруг дерева, пощупал шрам у себя на голове. Попытался сесть. Без толку. Попытался сесть, опираясь на дерево. Не за что ухватиться. Он обхватил руками ствол, сцепил запястья, подтащил себя, сел, упираясь спиной в дерево.

Ну, как?

Отлично.

Вообще-то, хорошо.

Может, вот оно. Может вот он, конец пути. Он планировал сесть, скрестив ноги, опершись спиной о камень на вершине холма, но в принципе какая разница?

От него теперь требовалось только одно – оставаться на месте. Заставлять себя оставаться на месте теми самыми мыслями, которые подняли его с медицинской кровати, заставили добрести до машины, пройти по футбольному полю и по лесу: МоллиТоммиДжоди толпятся в кухне, наполненные жалостью/отвращением, МоллиТоммиДжоди отшатываются от его жестоких слов, Томми приподнимает его отощавшее тело, чтобы МоллиДжоди могли его подмыть…

Теперь дело сделано. Он упредил все будущие унижения. Все его страхи перед грядущими месяцами должны смокнуть.

Смолкнуть.

Вот оно. Оно? Нет еще. Но уже скоро. Час? Сорок минут? Неужели он решился? На самом деле? Да. Решился? А сможет ли он добраться хотя бы до машины, если передумает? Он думал, нет. Вот он здесь. Здесь он. Вот она – невероятная возможность уйти с достоинством, и она в его руках.

Ему нужно только оставаться на месте.

Больше я уже никогда не буду сопротивляться.

Сосредоточься на красоте пруда, красоте леса, красоте, к которой ты возвращаешься, красоте, которая повсюду, насколько хватает…

Да что же это?

С ума сойти.

Какой-то парнишка на пруду.

Мордастенький мальчишка в белом. С ружьем. С курткой Эбера.

Ты, маленький засранец, положи ты эту куртку, беги скорей домой, занимайся своими…

Черт. Черт побери.

Парнишка постучал по льду прикладом ружья.

Ты же не хочешь, чтобы тебя нашел какой-то паренек. Это может сильно травмировать его. Хотя дети постоянно сталкиваются с какой-нибудь жутью. Он один раз нашел фотографию голых отца и миссис Флемиш. Вот была жуть так жуть. Конечно не такая, как корчащийся мужик со скрещенными ногами…

Парнишка плыл.

Плавать не разрешается. Там ясно написано. ПЛАВАТЬ ЗАПРЕЩЕНО.

Парнишка – плохой пловец. Да какой пловец – бьется как рыба. Своим биением о лед парнишка быстро увеличивает черный бассейн. С каждым ударом он увеличивает площадь черного…

Он уже спешил вниз, прежде чем понял, что тронулся с места. Он морщился, и в его голове бесконечно звучало Парнишка в пруду, парнишка в пруду. Шел от дерева к дереву. Останавливался, тяжело дыша, приходилось поизучать пустоты дерева. На этом три узла: глаз, глаз, нос. А это начиналось как одно дерево, а теперь превратилась в два.

Он вдруг перестал быть просто умирающим, лежащим на медицинской кровати с одной мыслью в голове, Пусть это будет неправдой, пусть это будет неправдой; в нем еще оставался тот мальчишка, что клал бананы в холодильник, потом разбивал их о столешницу, обливал обломки шоколадом, парень, который стоял как-то у окна класса под проливным дождем и смотрел, как Джоди общается с этим рыжим придурком, который ни на минуту не задержался бы с ней в книжном киоске; парень, который раскрашивал кормушки для птиц в колледже, а на уик-энд продавал их в Боулдере; парень, который надевал клоунскую шапку и немного жонглировал, выучившись этому…

Он снова начал падать, но задержался, замер в полусогнутом положении, а потом упал лицом вперед, ударился подбородком о корень.

Ну как тут не рассмеяться?

Тут почти невозможно не рассмеяться.

Он поднялся. Упрямо поднялся. Его правая рука напоминала окровавленную перчатку. Ох, плохо быть крепким орешком. Как-то раз во время футбольного матча ему выбили зуб. Потом, в перерыв в этом же тайме, немного позднее, Эдди Бландик нашел этот зуб. Он взял зуб у Эдди и зашвырнул подальше. И это тоже был он.

А вот и разврат. Теперь уже близко. Разворот.

Что делать? Когда он доберется? Вытащить парнишку из пруда. Заставить двигаться. Заставить пройти по лесу, через футбольное поле в один из домов на Пуле. Если там никого нет, засунуть парнишку в «ниссан», включить обогреватель, поехать в больницу Божьей Матери скорбящей? В «Скорую помощь»?? Какой самый короткий путь к приемную «Скорой»?

Пятьдесят ярдов до начала тропинки.

Двадцать ярдов до начала тропинки.

Спасибо тебе, Господи, за мою силу.

В пруду – одни животные мысли, без слов, без его «я», слепая паника. Он решил бороться до конца. Ухватился за кромку. Кромка обломилась. Он пошел ко дну. Ноги коснулись ила, и он оттолкнулся. Ухватился за кромку. Кромка обломилась. Он пошел вниз. Казалось, что выбраться будет просто. Но у него ничего не получалось. Это было похоже на парк аттракционов. Сбить трех набитых опилками собак с полочки казалось простым делом. И было простым делом. Но, оказалось, не таким уж простым при том количестве шаров, которые тебе давали.

Он хотел на берег. Знал: это самое подходящее для него место. Но пруд продолжал говорить нет.

Потом он сказал может быть.

Ледяная кромка снова обломилась, но, обломав ее, он на какие-то малые доли дюйма приблизился к берегу, а потому, когда пошел вниз, его ноги скорее нащупали дно. К берегу дно поднималось. Вдруг появилась надежда. У него ум зашел за разум. Он совсем рехнулся. И вдруг он оказался на берегу, с него стекала вода, в манжете куртки застрял кусок льда, похожий на крохотный обломок стекла.

Трапециевидный, подумал он.

Пруд в его представлении не был конечным, круглым, не остался позади, напротив, он был бесконечен и повсюду вокруг него.

Он почувствовал, что ему лучше тихо полежать, иначе то, что сейчас пыталось его убить, попробует еще раз. То, что пыталось его убить, находилось не только в пруду, но и здесь, во всем; и не было ни его, ни Сюзанны, ни мамы – ничего, только звук плача какого-то паренька – такой звук издают перепуганные насмерть дети.

Эбер, пошатываясь, вышел из леса и увидел: паренька нет, только черная вода. И зеленая куртка. Его куртка. Его старая куртка на льду. Вода уже успокаивалась.

О черт.

Это ты виноват.

Парнишка оказался там только потому…

На берегу близ перевернутой лодки лежал какой-то идиот. Лицом вниз. Бездельник. Лежит себе лицом вниз на работе. Наверно, так и лежал, пока этот несчастный паренек…

Постой, отмотай назад.

Это же и есть паренек. Слава богу. Лежит лицом вниз, как тело на фотографии Брейди[38]. Ноги еще в пруду. Похоже, он лишился сил, выбираясь на берег. Промок до нитки. Белая куртка посерела от воды.

Эбер вытащил паренька. Потребовалось четыре рывка. Перевернуть его сил не хватило, но, по крайней мере, он повернул его голову, чтоб рот не был в снегу.

Парнишка в беде.

Весь промок, десять градусов.

Судьба.

Эбер опустился на одно колено и сказал парнишке веским, отцовским голосом, сказал, что нужно встать, нужно двигаться, иначе он потеряет ноги, может умереть.

Парнишка посмотрел на Эбера, моргнул, остался лежать.

Он ухватил паренька за куртку, перевернул, грубо посадил. Парня так трясло, что рядом с этим дрожь Эбера казалась детскими игрушками. Парнишка словно работал отбойным молотком. Нужно его согреть. Но как? Обнять? Лечь на него? Ну и будет один брекет мороженого на другом.

Эбер вспомнил о своей куртке на льду, на кромке черной воды.

Брр.

Найди ветку. Нет тут нигде веток. Где, черт возьми, тут была хорошая отломанная ветка, когда ты…

Ладно, ладно, он сделает это без ветки. Он прошел пятьдесят футов вдоль берега, спустился в пруд, описал большой круг по прочному льду, повернул к берегу в сторону черной воды. Колени у него дрожали. Почему? Он боялся провалиться. Ха. Придурок. Лицемер. До куртки оставалось пятнадцать футов. Его ноги сопротивлялись Бунтовали.

Доктор, у меня ноги бунтуют.

Это вы мне рассказываете?

Он делал маленькие шажки. До куртки десять футов. Он опустился на колени, немного продвинулся на четвереньках. Опустился на живот. Вытянул руку.

Пополз на животе.

Еще немного.

Еще немного.

Потом двумя пальцами ухватил за уголок. Подтащил к себе, отполз назад, словно плыл брассом задом-наперед, поднялся на колени, встал, сделал несколько шагов от берега, и теперь уже был в пятнадцати футах от того места и в безопасности.

А потом – как в прежние времена, когда он укладывал спать Томми или Джоди, а они после долгого дня не стояли на ногах. Ты говорил «Руку» – ребенок поднимал руку. Ты говорил «Другую руку» – ребенок поднимал другую руку. Сняв с паренька куртку, Эбер увидел, что рубашка на парне леденеет. Эбер стащил с него рубашку. Вот доходяга. Мальчишка был кожа да кости. На таком холоде малыш долго не протянет. Эбер снял с себя пижамную куртку, надел на мальчишку, просунул его руку в рукав зеленой куртки. В рукаве оказалась шапка Эбера и его перчатки. Он надел на паренька шапку и перчатки, застегнул куртку на молнию.

Брюки на парне превратились в лед. Его ботинки представляли собой ледяную скульптуру ботинок.

Нет, нужно все делать, как полагается. Эбер сел на лодку, снял с себя ботинки и носки, стащил пижамные брюки, посадил парня на лодку, снял с него ботинки. Принялся стаскивать с ребенка штаны и вскоре частично вытащил из брючины одну ногу. Он раздевал мальчишку на десятиградусном морозе. Может быть, этого-то как раз и нельзя было делать. Может, он его убил. Он не знал. Он просто не знал. В отчаянии он принялся стаскивать брюки дальше. Наконец паренек вылез из них.

Эбер надел на него пижамные брюки, потом носки, потом ботинки.

Паренек с закрытыми глазами стоял в одежде Эбера, его покачивало.

Мы теперь прогуляемся, договорились? сказал Эбер.

Ничего.

Эбер подбадривающе похлопал паренька по плечам. Как на футболе.

Мы тебя отведем домой. Ты далеко живешь?

Ничего.

Он похлопал посильнее.

Парнишка ошеломленно смотрел на него.

Хлоп.

Парнишка пошел.

Хлоп-хлоп.

Как спасался бегством.

Эбер погнал паренька перед собой. Как ковбой корову. Поначалу парнишку мотивировал страх перед очередным хлопком, но потом слово взяла старая добрая паника, и он припустил бегом. Эбер за ним не поспевал.

Парнишка у скамьи. Парнишка у начала тропинки.

Молодец, давай домой.

Парнишка исчез в лесу.

Эбер пришел в себя.

Вот так-так. Дела.

Он никогда не мерз. Никогда не уставал.

Он стоял в снегу в исподнем близ перевернутой лодки.

Подошел к ней поближе и сел в снег.

Робин бежал.

Вот скамья, вот лес, вот знакомая тропинка.

Что за фигня? Что за фигня с ним случилась? Он упал в пруд? Его джинсы заледенели? Перестали быть синими джинсами. Стали белыми джинсами. Он посмотрел на ноги – остаются ли его джинсы все еще белыми джинсами?

На нем были пижамные брюки, типичные клоунские, еще и от того, что засунуты в какие-то громадноидные ботинки.

Он что, сейчас плакал?

Я думаю, плакать полезно, сказала Сюзанна. Это означает, что ты в ладу со своими чувствами.

Брр. Хватит уже, это было глупо разговаривать в голове с какой-то девчонкой, которая назвала тебя Роджером.

Ух.

Устал очень.

Здесь был пенек.

Он сел. Хорошо отдохнуть. Нет, ноги он не потеряет. Они у него даже не болят. Он их даже не чувствует. Он не умрет. В своем возрасте он не думал о смерти. Чтобы получше отдохнуть, он прилег. Небо было голубое. Сосны покачивались. Не все в такт. Он поднял руку, увидел, что она дрожит.

Он, пожалуй, закроет глаза ненадолго. Иногда в жизни случаются моменты, когда хочется уйти. И тогда все поймут. Все поймут, что дразниться нехорошо. Иногда дразнились так, что это становилось нестерпеливо. Иногда ему казалось, он не выдержит еще одного такого ланча, когда он безответственно ел, сидя на свернутом борцовском мате в углу кафетерия около сломанных параллельных брусьев. Он мог сидеть и в другом месте. Но предпочитал здесь. Сядь он где-нибудь еще, была вероятность, что кто-нибудь пошутит на его счет. А он потом до конца дня будет размышлять над услышанным. Иногда издевки отпускались по поводу беспорядка в его доме. Спасибо Брюсу, который как-то раз зашел к нему. Иногда его донимали издевками по поводу его манеры говорить. Иногда по поводу его матери – ее неумения себя вести. А она, нужно сказать, была настоящей девочкой восьмидесятых.

Мама.

Ему не нравилось, когда они потешались над его матерью. Мама понятия не имела о его низком статусе в школе. Мама видела его скорее как образец золотой молодежи.

Один раз он в разведывательных целях устроил тайное рандеву записи маминых телефонных разговоров. Разговоры в большинстве были скучные, приземленные и вовсе не о нем.

Кроме одного – с подружкой Лиз.

Я и представить себе не могла, что могу кого-то так любить, сказала мама. Я беспокоюсь, что, наверное, не могу соответствовать ему, если ты меня понимаешь. Он такой добрый, такой благодарный. Этот ребенок… этот ребенок заслуживает всего самого лучшего. Лучшей школы, которую мы не можем себе позволить, путешествий куда-нибудь за границу, но это тоже нам не по карману. Я не хочу обмануть его ожиданий, ты меня понимаешь? Это все, чего я хочу от жизни, ты меня понимаешь? Лиз? В конце жизни понимать, что я сделала для этого чудесного маленького мальчика все, что могла.

В этот момент Лиз, кажется, включила пылесос.

Чудесный маленький мальчик.

Пожалуй, ему надо идти.

Чудесный Маленький Мальчик – словно его индейское имя.

Он поднялся на ноги и, подхватив массивный комок одежды, словно тяжелый шлейф королевской особи, двинулся к дому.

Вот покрышка от грузовика, здесь тропинка ненадолго расширяется, а здесь деревья наверху скрещиваются, словно их тянет друг к другу. Плетеный потолок, говорила мама.

Вот футбольное поле. А за полем стоял его дом, как большое ласковое животное. Удивительно. Он дошел. Он упал в пруд и выжил, чтобы рассказать о том, что с ним случилось. Он немного поплакал, да, но потом просто посмеялся над мгновением своей человеческой слабости и пошел домой с выражением иронического недоумения на лице, получив, это нужно признать, содействие в виде бесценной помощи от какого-то пожилого…

Он вдруг вспомнил старика. Какого черта? Перед мысленным взором возник образ старика – без одежды, весь синий, в трусах в обтяжку, как военнопленный, он стоял, брошенный, у колючей проволоки, потому что в грузовике не осталось места. Или как грустный аист со сломанным крылом, который прощается с птенцом.

Он его бросил. Бросил этого старика. Даже не задумавшись ни на миг.

Чтоб мне пропасть.

Что за ссыкачество такое?

Он должен вернуться. Сейчас же. Помочь старику выбраться. Но он так устал. Он сомневался, что у него хватит сил дойти. Может быть, со стариком все в порядке. Может, у него был какой-то стариковский план.

Но он его бросил. Он не сможет с этим жить. Мозг говорил ему, что единственный способ загладить его поступок – это вернуться, спасти положение. Но его тело говорило что-то совершенно иное: это слишком далеко, ты всего лишь мальчишка, позови маму, мама знает, что нужно делать.

Он стоял, как парализованный, на кромке поля – пугало в раздуваемой ветром одежде не по росту.

Эбер сидел, ссутулившись, у лодки.

Какая перемена погоды. Люди бродили вокруг с зонтиками от солнца, направлялись в открытую часть парка. Там вертелась карусель, стояла беседка, играл оркестр. На спинах некоторых карусельных лошадок жарили еду. А на других сидели дети. Откуда они знали, какие лошадки раскаленные, а какие нет. Потому что еще лежал снег, но снег на этом шаре долго не продержится.

На этой жаре.

Если закроешь глаза, это конец. Ты это знаешь, да?

Забавно.

Аллен.

Точно его голос. А столько лет прошло.

Где это он? Утиный пруд. Он столько раз приходил сюда с детьми. Ему пора. До свидания, утиный пруд. Хотя постой. Он, кажется, не может стоять. К тому же не может оставить здесь двоих детей. Так близко к воде. Им четыре и шесть. Бога ради. И что у него в голове? Оставить дорогих малюток у пруда. Они были хорошие дети, они подождут, но им может стать скучно? И они начнут плавать? Без спасательных жилетов? Он должен остаться. Бедные детишки. Бедные брошенные…

Постой, отмотай обратно.

Его дети отлично плавали.

Его детей никогда никто и не думал бросать.

Его дети выросли.

То́му тридцать. Высоченный вымахал. Так старался узнать все. Но, даже когда он думал, что узнал что-то (о сражениях бумажных змеев, о выращивании кроликов), Тому быстро демонстрировали, чего стоят его знания: милейший, необыкновенно покладистый парень, который знал о сражениях бумажных змеев/выращивании кроликов не больше, чем может узнать средний человек за десять минут поисков в Интернете. И в уме ему нельзя было отказать. Том отличался умом. На лету все хватал. Ах, Том, Томми, Томмисын! Какое сердце у мальчика! Он работал и работал. Из любви к отцу. Ах, мальчик, было это в тебе, есть, Том, Томми, даже сейчас я думаю о тебе, ты в моих мыслях.

А Джоди. Джоди уехала в Санта-Фе. Она сказала, что возьмет работу на дом и прилетит домой. Если будет нужда. Но нужды не было. Он не хотел ни для кого становиться обузой. У детей свои жизни. Джоди-Джод. Малявка с носом в веснушках. Сейчас беременна. Хотя и не замужем. Даже не встречается. Глупый Ларс. Какой же мужчина бросает такую красавицу? Абсолютная радость. Только начинает карьеру. Нельзя все бросать надолго, когда ты только начинаешь.

Мысли о детях привели к тому, что он теперь видел их перед собой как живых. А это… ты же не хочешь пустить с горы этот снежный кон. Джоди носит ребенка. Ком. Он, может, и прожил бы достаточно, чтобы увидеть внука. Оставь ты внука. Да, все грустно. Это жертва, которую ты решил принести. Он сказал об этом в записке. Ведь сказал? Не. Он не оставил записку. Не смог. Не смог по какой-то причине. По какой? Он не сомневался, какая-то причина…

Страховка. Чтобы не возникло подозрений, что он это сделал специально.

Небольшая паника.

Тут небольшая паника.

Он ухандокивает себя. Ухандокивает, втянул в это дело мальчишку. Мальчишка сейчас бродит по лесу в переохлаждении. Ухандокивает за две недели до Рождества. Любимый праздник Молли. Молли клапан поставили, тревожную кнопку, это дело может…

Это был не… Это был не он. Он бы на такое никогда не пошел. Никогда ничего такого не делал. Вот только он… он это сделал. Делал. Еще не закончил. Если он останется сидеть, то… то дело будет сделано. Закончено.

Ныне же ты будешь со мной в царствии…[39]

Он должен бороться.

Но он, казалось, не мог открыть глаза.

Он попытался отправить Молли последнее мысленное послание. Детка, прости меня. Все просрал неудачник. Забудь эту последнюю часть. Забудь, что я закончил вот так. Ты меня знаешь. Ты знаешь, я не хотел, чтобы так.

Он находился в своем доме. Он не находился в своем доме. Он это знал. Но видел малейшие подробности. Вот пустая медицинская кровать, студийный фотопортрет ЕгоМоллиТоммиДжоди – портрет у муляжа ограждения для скота. Вот маленький прикроватный столик. Его лекарства в специальной коробочке. Колокольчик, которым он вызывал Молли. Ну и штука. Какая жестокая штука. Он вдруг ясно понял, какая жестокая. И эгоистичная. Боже мой. Кто он? Распахнулась входная дверь. Молли позвала его по имени. Он спрятался на застекленной террасе. Выпрыгни, удиви ее. Но все как-то переменилось. Их терраса теперь оказалась террасой миссис Кендалл, его учительницы музыки в детстве. Вот дети посмеются, брать уроки музыки в той самой комнате, в которой он…

Хэлло? сказала миссис Кендалл.

На самом деле она говорила: Не умирайте еще. Нас много, кто хотел бы строго судить вас на террасе.

Хэлло, хэлло! прокричала она.

Из-за пруда появилась женщина с серебряными волосами.

Все, что ему оставалось, это окликнуть ее.

Он ее окликнул.

Чтобы не дать ему умереть, она принялась наваливать на него всякое из жизни, вещи, пахнущие домом – куртки, свитера, дождь цветов, шапку, носки, кроссовки, – с удивительной силой подняла на ноги и направила в лабиринт леса, в страну чудес, в страну деревьев, деревьев в сосульках. Он увеличился в размерах из-за одежды. Стал похож на кровать, на которую во время вечеринки гости наваливали груду уличной одежды. Она знала все ответы: куда шагнуть, когда отдохнуть. Она была сильна как бык. Она поддерживала его бедром как ребенка, обхватив обеими руками за талию, она перенесла его через корень.

Казалось, они шли долгие часы. Она пела. Отвлекала его. Она шипела на него, напоминала ему щелчками в лоб (прямо в его лоб), что ее сумасшедший ребенок сейчас дома, превратился в ледышку, так что им нужно шевелиться.

Господи боже, столько всего нужно сделать. Если он останется в живых. Он останется в живых. Эта женщина не позволит ему не остаться в живых. Ему придется постараться, чтобы объяснить Молли – объяснить, почему он сделал это. Я испугался, испугался, Молл. Может быть, Молли согласится не говорить Томми и Джоди. Ему не хотелось, чтобы они знали, что он испугался. Ему не нравилось думать, что они знают о его испуге. Ему не нравилось думать, что они знают, каким он был дураком. К черту все это. Рассказать всем! Он сделал это! Он был доведен до такого состояния, что должен был сделать это, и сделал, и не о чем тут говорить. Это был он. Это было частью того, чем был он. Больше никакой лжи, никакого молчания, теперь будет другая и новая жизнь, если только он…

Они шли по футбольному полю.

Вот его «ниссан».

Первой его мыслью было: Садись за руль, езжай домой.

Нет-нет, никуда вы не поедете, сказала она с тем своим хрипловатым смехом и повела его в дом. Дом в парке. Он видел его миллион раз. А теперь находился внутри. Здесь пахло мужским потом, соусом для спагетти и старыми книгами. Словно в библиотеке, куда потные мужчины зашли приготовить спагетти. Она посадила его перед печкой, принесла коричневое одеяло, пахнущее лекарствами. Она с ним не разговаривала, только давала указания: Выпейте это, дайте я возьму это, завернитесь, как вас зовут, ваш номер соцстрахования?

Ну и дела! Только что умирал в исподнем в снегу – и вот он здесь! Тепло, красочно, на стенах оленьи рога, старинный телефон с вертушкой, какие можно увидеть в немых фильмах. Это было что-то. Каждую секунду он видел что-то. Он не умер в трусах у пруда в снегу. Парнишка был жив. Он никого не убил. Ха! Каким-то образом он все вернул назад. Все теперь было хорошо все было…

Женщина протянула руку, прикоснулась к его шраму.

Вау, сказала она. Вы ведь это не там поцарапались, да?

И тут он вспомнил, что коричневое пятно по-прежнему остается в его голове.

Бог мой, значит, ему придется пройти через все это. Он все еще хочет этого? Все еще хочет жить?

Да, да, господи, да, пожалуйста.

Потому что, о’кей, дело вот в чем – он теперь все это прозревал, начинал прозревать: если какой-то человек в конце перестал быть собой, стал говорит или делать что-то неподобающее или стал беспомощным, стал в довольно значительной степени нуждаться в помощи? И что? Что с того? Почему он не имеет права говорить и делать ненормальные вещи или выглядеть странно и отвратительно? Почему ноги у него не могут быть в говне? Почему те, кого он любил, не могут поднять, посадить, покормить, подмыть его, когда он без проблем сделал бы то же самое для них? Прежде он боялся унижения от того, что его будут поднимать, сажать, кормить и подмывать, и все еще продолжал бояться этого и тем не менее в то же время понимал, что еще может быть много всего – много лекарственных капель душевной щедрости; вот какими словами это пришло ему в голову… много капель счастливой… доброй дружбы впереди, и он не имел, не имеет права отказывался от них.

Отказываться.

Из кухни вышел парнишка, почти потерявшийся в громадной куртке Эбера, пижамных брюках, волочившихся за его ногами теперь без ботинок. Он осторожно взял окровавленную руку Эбера. Сказал, что просит прощения. За то, что был таким недоумком в лесу. За то, что убежал. Он потерял голову. Как бы испугался и все такое.

Слушай, сказал Эбер хриплым голосом. То, что ты сделал, – удивительно. Ты вел себя идеально. Я здесь. И благодаря кому?

Вот. Что-то все же ты мог сделать. Может, парнишка теперь чувствует себя лучше? Он сделал это для парнишки? Вот она, причина. Вот ради этого и стоило остаться. Правда? Ведь если тебя нет, ты никого не можешь утешить. Если ушел, то не можешь присесть?

Когда Аллен был близок к концу, Эбер делал презентацию в школе по ламантину. Получил высший балл от сестры Юстас. А она бывала довольно строгой. У нее не хватало двух пальцев на правой руке – несчастный случай с газонокосилкой, и она иногда это рукой пугала какого-нибудь молчащего малыша.

Он много лет не вспоминал этого.

Она положила руку ему на плечо, но не чтобы испугать, а в своеобразной похвале. Это было необыкновенно. Все должны относиться к заданиям так же серьезно, как наш Дональд. Дональд, я надеюсь, ты пойдешь домой и поделишься этим со своими родителями. Он пришел домой и поделился с матерью. Которая предложила ему поделиться с Алленом. Который в этот день был больше Алленом, чем ЭТИМ. И Аллен…

Ха, вау, Аллен. Вот был человек.

Он сидел у печки, чувствуя слезы на глазах.

Аллен… Аллен сказал, что это здорово. Задал несколько вопросов. Про ламантина. Что, ты говоришь, они ели? Он считает, что они могли результативно общаться друг с другом? Как, вероятно, это было нелегко для него! В его состоянии. Сорок минут о ламантине? Включая стихотворение, написанное Эбером? Сонет? Про ламантина?

Он был так рад, что Аллен вернулся.

Я буду, как он, подумал он. Постараюсь быть таким, как он.

Голос в его голове был нетвердый, глухой, неубедительный.

Потом: сирены.

Каким-то образом: Молли.

Он услышал ее в дверях. Мол, Молли, господи. Первое время после свадьбы они часто ссорились. Говорили самые безумные слова. Потом иногда слезы. Слезы в кровати? А потом они… Молли прижимала свое горячее влажное лицо к его влажному лицу. Они сожалели, что так случилось, говорили телами, что принимают друг друга назад, и это чувство приятия назад снова и снова, чьей-то любви к тебе, которая становится все более и более объемлющей для тех новых недостатков, которые в тебе проявились, вот оно было глубочайшее, самое дорогое из того, что он когда-либо…

Она пришла взвинченная и извиняющаяся, на ее лице проглядывала злость. Он ее смутил. Он это видел. Он ее смутил, сделав нечто, показывающее, что она не в достаточной мере замечала, как нужна ему. Она слишком много времени отдавала заботам о нем и не замечала, как он испуган. Она сердилась на него за эту выходку и стыдилась за то, что сердилась на него в его трудный час, а теперь пыталась оставить стыд и злость позади, чтобы смочь сделать то, что необходимо.

Все это он увидел на ее лице. Он так хорошо ее знал.

И еще тревогу.

Явственнее всего остального на этом дорогом ему лице читалась тревога.

И теперь она подошла к нему, чуть споткнувшись о неровность в полу дома незнакомой женщины.

Благодарности

Я хочу поблагодарить Фонд Макартура, фон Гуггенхейма, Американскую академию искусств и литературы и Сиракузский университет за их щедрую помощь во время написания этой книги.

Еще я хочу поблагодарить:

Эстер Ньюберг за ее неустанное наставничество и дружбу в течение последних шестнадцати лет, когда я получал от нее великий дар: ощущение, что от меня требуется одно: писать наилучшим образом, а об остальном позаботится она; и она заботилась с невероятными интуицией и энергией.

Дебору Трейсман за мастерское редактирование моих произведений в «Нью-Йоркере», за щедрость и любезность, с какими она делает это, и за неизменное положительное воздействие ее мнения на мою работу.

Энди Варда за его дружбу, мудрые советы и веру в меня. И за благотворное влияние его всегда положительного мировосприятия – в Дубае, Непале, Африке, Мексике, Фресно и во время нашей совместной работы над этой книгой.

Кейтлин и Алену: наблюдая за вами все эти годы, я понял, что доброта – не только возможное, но и естественное состояние.

Паулу: твоя доброта, твои советы, твоя неумирающая вера вдохновляли, самозабвенно поддерживали и любяще информировали все мало-мальски стоящее из сделанного мной за последние двадцать пять лет. Спасибо тебе миллион раз. Когда-то в юности или детстве я, вероятно, совершил что-то чертовски хорошее.

Примечания

1

Па-де-ша, шанжман (фр.) – название балетных па.

2

Па-де-ша, шанжман (фр.) – название балетных па.

3

Разговорное название сети американских магазинов «Дей Си Пенни».

4

Здесь: сам не знаю что (фр.).

5

Здесь: большой (фр.).

6

Маленький завтрак (фр.).

7

Что (фр.).

8

Балетный термин (фр.).

9

Название сырных палочек.

10

Ю-Пи-Эс, «ФедЭкс» – курьерские почтовые службы.

11

Un petit – маленький; pour – для (фр.).

12

Жеода – геологическое образование, замкнутая полость, частично или почти целиком заполненная кристаллическим минеральным веществом.

13

440 – американская дистанция в ярдах для бегунов.

14

Сетевая фирма по автоматической замене масла в автомобиле.

15

Нимрод – игровой компьютер для математической игры. Имел режимы как для игры человека с компьютером, так и для игры компьютера с самим собой.

16

Название сети американских аптек.

17

Напротив (фр.).

18

«Круглоголовые» – обозначение сторонников парламента во время Английской революции. Название пришло от короткой стрижки.

19

Здесь: делом прошлого (фр.).

20

«Прикнес» – скачки чистопородных лошадей, проводятся в Балтиморе.

21

Добрый вечер! (фр.)

22

Фу Манчу – литературный персонаж, созданный английским писателем Саксом Ромером. Является воплощением зла, гением преступного мира, вроде профессора Мориарти.

23

Национальное общественное радио, крупнейшая некоммерческая организация, которая собирает и затем распространяет новости с 797 радиостанций США.

24

Американская баскетбольная ассоциация.

25

Название шоколадного батончика.

26

Название сети ресторанов быстрого питания.

27

Пол Ревир (1734–1818) – американский ремесленник, серебряных дел мастер. Один из самых прославленных героев Американской революции.

28

Обыгрывается созвучие английского имени Рич (сокращенное от Ричард) и прилагательного rich («богатый»).

29

Сокращенное название энергетической компании «Ниагара Могавк силовая корпорация» – Niagara Mohawk Power Corporation.

30

Городская агломерация, в которую входят три города.

31

«Принц Вэлиант во времена Короля Артура», или просто «Принц Вэлиант» – персонаж комикса, созданный художником Хэлом Фостером в 1937 году.

32

Смертельный удар (фр.).

33

Robin в переводе «дрозд».

34

Около минус 12 градусов по Цельсию.

35

Гонки мыльных ящиков (англ. The Soap Box Derby) – ежегодные соревнования детей по спуску с горы на самодельных средствах. Первоначально использовались ящики из-под мыла, отсюда и название.

36

Евангельская аллюзия на слова Иисуса, адресованные искушавшему его дьяволу (см. Лука, 4:8): «Отойди от меня, сатана».

37

Лайнбекер – полузащитник в американском футболе.

38

Мэтью Брейди (1822–1896) – один из первых фотографов в истории Америки, более всего известен своими снимками времен Гражданской войны.

39

Несколько искаженная евангельская цитата: «И сказал ему Иисус: Истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мной в раю» (Лука, 23:43).

Content

Джордж Сондерс
Десятое декабря (сборник)

Торжество победителя

Палочки

Щенок

Бегство из головогруди

Увещевание

Ал Рустен

Дневник времен девушек Семплики

Дом

Мое рыцарское фиаско

Десятое декабря

Благодарности

Примечания